Райт Лариса

Плач льва

Лариса Райт. Плач льва

Какая нищета ума сказать,

что животные — машины, лишенные

понимания и чувств.

Вольтер

Быть счастливым —

значит не наслаждаться,

а не страдать.

Дж. Аддисон

1

Волны бывают разными: маленькими, большими, огромными. Одни похожи на миролюбивых, безобидных овечек, монотонно наплывающих кудрявой пеной на кромку берега. Другие напоминают идущее в атаку войско, раздразненное скучнейшей безмятежностью пейзажа. Третьи будто призваны неизвестной дьявольской силой исключительно для того, чтобы изменить этот пейзаж до неузнаваемости. Обыватели называют волну обычным валом, что образуется на поверхности колеблющейся жидкости. Почитатели естественных наук воспринимают ее как одну из разновидностей форм переноса энергии. Романтики считают ее морским настроением. Женя была согласна со всеми и могла поспорить с каждым. Волна не способна стать обычным словарным определением, хотя и является таковым. Она не должна выполнять функции, понятные физикам, хотя и несет свою службу добросовестно и непрерывно. Волна — вовсе не отражение изменчивого нрава водной стихии. Волна — это целый мир, способный творить и разрушать, покорять и покоряться, дарить жизнь и посылать смерть.

Женя считала каждую волну особенной. Эту она ждала три года и встретила тогда, когда наконец перестала искать. Ей нужна была именно такая: страшная, но дружелюбная; захватывающая дух, но позволяющая набрать полную грудь дурманящей океанской свежести; неприступная, величавая, но способная склонить голову. Сколько волн сильных и смелых уже перепробовала Женя на прочность! Вернее, это волны испытывали ее: сталкивали с доски, кружили в водовороте, прижимали удушливой массой ко дну, царапали и били о камни, выкидывали на берег, как жалкую, ничем не примечательную щепку, и заставляли ждать, ждать, ждать. И она ждала, и пыталась найти, и высматривала и во вьетнамском Вунг Тау, что близ Сайгона, и во французском Оссегоре — столице европейского серфинга, и в доминиканской «La Preciosa»[1], а обнаружила здесь: на Золотом берегу в Австралии.

Ничто не предвещало этой бесценной находки. Не было ни привычного волнения, ни беспокойства, ни даже надежды. Женя просто механически, отработанными движениями сделала то, что делает каждый, кто хоть раз пробовал победить волну. Она всмотрелась в темно-синюю даль, ощутив все же мимолетный приступ паники где-то под ложечкой. Конечно, здесь серфингистов стараются оградить от неприятностей. Последний случай нападения касатки на спортсмена произошел, кажется, лет сорок назад. И все же лучше удостовериться в отсутствии непрошеных гостей. Женя внимательно вгляделась в океанскую бесконечность и, не заметив ничего, кроме неба, солнца, лазури и Майка, уже скользящего на своем серфе к берегу, опустила доску в прохладную воду, легла на нее и, отталкиваясь широкими, уверенными гребками, поплыла на глубину. Раньше в такие моменты девушка всегда чувствовала себя охотником, вышедшим навстречу добыче. Дичь ускользала и насмехалась над ней, но это лишь подстегивало Женин азарт, заставляло непрерывно следить за метеосводками, тщательнее выбирать территорию «гона» и думать только о равновесии, не позволяя другим мыслям испортить настрой. Но сегодня она как никогда далека от своей несбыточной мечты о волне. Женя вспоминала о гораздо более важном приобретении, которое обнаружила утром в ванной. Она хотела сразу же рассказать Майку, но он опередил ее:

— Пойдем покатаемся!

— Пойдем, — она откликнулась, не раздумывая, интуитивно чувствуя, что, скажи ему сейчас, и серфинг придется отложить на долгий срок.

Откладывать пока не хотелось. И вот теперь она прижималась животом к скользкой доске, опускала гибкие кисти в воду, щурилась от солнца и улыбалась новым, незнакомым, полностью захватившим ее ощущениям. Женя видела зарождающуюся вдали волну. Взгляд у девушки был мимолетный, не сфокусированный, не заостренный. Она пока не понимала, что это та самая, долгожданная, единственная. Та волна, встречи с которой она так долго искала. Женя не понимала, потому что ничто не намекало на приближение этой минуты, ничто не говорило об опьяняющем чувстве восторга, возбуждения, эйфории и победы над собой, что захватит ее через какие-то мгновения. Интуиция молчала об этих надвигающихся тяжеленной массой секундах так же, как скрывала она и грядущую неотвратимо беду.

— Евгения Николаевна! — В дверь просовывается голова Шурочки. Обеспокоенный голос девушки возвращает Женю в настоящее:

— Да?

— Там рыбу привезли, а половина, кажется, уже испорчена.

— Так не принимайте!

— Я хотела завернуть, а водитель говорит: «Акты подписаны, ничего не знаю».

— А ты что же, сначала подписала, а потом проверила?

— Да я как-то… — Лицо и шея девушки покрываются красными пятнами.

— Ладно, пойдем, разберемся. — Женя выходит из кабинета и решительно направляется на улицу. Шура семенит за ней, спрашивает огорченно:

— А если не заберет, Евгения Николаевна, то тогда беда?

Женя останавливается, оборачивается, пристально смотрит на девушку, качает головой и медленно, как-то уж слишком горько произносит:

— Нет, Шура, нет. Какая же это беда?

2

Постоянно счастливыми могут быть только дураки. Эта отнюдь не глупая мысль была совсем не чужда Юленьке Севастьяновой, и сейчас казалась ей даже мудрее, чем прежде, ибо ощущала она себя той самой перманентно счастливой дурочкой, о которой, видимо, и идет речь в этом утверждении. Юленька молода, весьма миловидна и доброжелательна. Ее можно назвать умной, если бы не одно изрядно мешающее этому обстоятельство: Юленька влюблена. Можно ли именовать всех влюбленных глупыми? Почему бы и нет? Любовь, как известно, слепа и, не прилагая никаких усилий, плотно прикрывает веки своим пленникам, зачастую не позволяя разглядеть в бурлящем котле пламенных чувств и эмоций те очевидные вещи, что могли бы если не потушить пожар, то, по крайней мере, слегка остудить кипение страстей. Так, охваченные чувством люди почтенно называют явную скупость своего спутника полезной бережливостью, а расточительность гордо именуют щедростью натуры и широтой души. Радикальные взгляды, агрессивность и частое цитирование в компаниях произведений Гитлера они легко объясняют завидным патриотизмом, а постоянное ношение кипы — исключительно следованием древним традициям древнего народа, а не стремлением скрыть от чужих глаз наметившуюся лысину. Блуд они выдают за любвеобильность, упрямство — за твердость характера; трепачей ласково называют выдумщиками, а трусов — осторожными. Любовь не подвластна логике, она существует по своим, только ей ведомым законам, неизвестно для чего превращая лучшие умы человечества в безнадежных глупцов.

Юленька была не глупее многих, и история ее со стороны казалась скорее обыденной, чем странной, и удивления не вызывала. Что может быть естественней студентки третьего курса — двадцатилетней, едва распустившейся свежести, — влюбленной в своего еще совсем не старого, а для профессора даже и молодого, преподавателя? Заурядным в этом романе было все: и робкие взгляды на лекциях из-под дрожащих ресниц, и тайная переписка, и поцелуи, утопающие в запахе попкорна и звуках «Dolby surround», и признания с обещаниями, и пустующие квартиры подруг, и обнаружившаяся (конечно же, внезапно и неожиданно) несвобода профессора. Незаурядным, необычным и удивительным оказалось другое: Юлькино легкое отношение к данному факту. Она не чувствовала себя ни уязвленной, ни ущемленной, ни оскорбленной — только счастливой. Ощущение бесконечного полета не покидало ее ни на секунду, и даже наличие жены у любовника сумела она превратить для себя в еще один повод для радости.

— Я, честно говоря, даже подумывала, что должно быть в нем что-то странное, — говорила она подругам. — Ведь это же противоестественно для сорокалетнего мужчины — быть одиноким. А теперь я наконец успокоилась. Слава богу, с ним все в порядке!

— Дура ты, Юль!

— А вот и нет.

Юленька не считала себя ни обделенной интеллектом, ни наивной, ни витающей в облаках, и мнение это было совершенно не предвзятым. Школьная золотая медаль, свидетельство об окончании с отличием школы музыкальной, многочисленные кубки и грамоты, полученные за победы в соревнованиях по художественной гимнастике, милые акварели, которыми друзья и их родители не стеснялись украшать стены своих домов, — все это позволяло Юленьке мнить себя если и не выдающейся личностью, то человеком весьма одаренным. И среди прочих ее талантов способность любить занимала особое место. Юленька любила искренне, бескорыстно и как-то одномоментно. Не было в ней склонности к построению воздушных замков, розовым мечтам и разговорам с подушкой. Не было прежде, нет теперь, не будет и в дальнейшем. Это пустое времяпрепровождение, возможно, кому-то может облегчить душу, кого-то заставляет поверить в грядущие перемены к лучшему, Юленьке же оно проку бы не принесло. На душе у нее и без того не скребли никакие кошки, а вера в светлое будущее у хронической отличницы всегда оставалась непоколебимой. Именно поэтому известие об узах, связывающих профессора, не восприняла она ни как досадное недоразумение, ни тем более как трагедию. Юленька упивалась своим счастьем, и ничто не могло его омрачить. Особенно теперь, когда это счастье вдруг начало переливаться через край и оказалось таким многогранным, живым, полноценным.

— Есть одно местечко на завтра, а послезавтра вся вторая половина дня свободна, — тускло объявляет ей врач, равнодушно бросая инструмент в контейнер.

— Зачем? — не понимает Юленька. Тоненькие ниточки бровей изгибаются и взлетают, пока их обладательница спрыгивает с кресла.

— Ты аборт делать собираешься или нет?

— Нет! — Девушка не скрывает возмущения.

Врач ничего не отвечает, смотрит на пациентку не то одобрительно, не то сочувствующе, но Юленьке почему-то кажется, что взгляд этот выражает пресловутое: «Дура ты, Юль!»

— А вот и нет, — бурчит она себе под нос, одеваясь за ширмой.

В начале двадцать первого века Юленька еще слишком юна для того, чтобы до конца понимать, что в советское время означало слово «пятилетка» и насколько масштабным было утверждение пятилетнего плана огромной страны и его последующее воплощение в жизнь. При этом ее личные планы, как ни странно, тоже составлялись именно на этот срок, но образовывались быстро и утверждались в едином порыве без обсуждений и голосований. Лозунг «выполним и перевыполним» Юленьке был незнаком. Она требовала от себя простого осуществления намеченного, но задумывала всегда по максимуму. Роль Снегурочки на утреннике в детском саду, затем должность редактора школьной газеты и председателя отряда в летнем лагере никогда не являлись глобальными целями, а всего лишь средствами в достижении основного, загаданного на очередные пять лет. Каждый раз, записывая на листе бумаги достижения, которых предстояло добиться, Юленька думала о том, насколько теперь ее желания отличаются от тех, что переполняли ее всего лишь несколько лет назад. Она бы удивилась, если бы любой мало-мальски соображающий человек, взглянув на список ее притязаний, сказал, что за всеми этими бесконечными «получить, победить, выиграть, добиться, узнать и окончить» стоит постоянная, настойчивая необходимость быть самой-самой. Оттого ли, что Юленька наделена множеством талантов или, может, оттого, что цели ставила большие, но не великие, добилась она к двадцати годам именно того, чего хотела. Она мечтала играть на фортепиано, развить свой художественный вкус, научившись прилично рисовать, стать первой на областных соревнованиях по гимнастике и получить медаль, которая даст преимущества, необходимые для девочки из приличной, но не слишком обеспеченной и к тому же не московской семьи, при поступлении в вуз. Ей не нужна слава Рихтера, Глазунова или Алины Кабаевой, поэтому по окончании школы на дежурном листке планирования появились всего три короткие записи: красный диплом, семья, работа. Очередность значения не имела. Сообщение врача означало для Юленьки только одно: семьей она обзаведется чуть раньше, чем работой, и только. В свои цветущие двадцать лет она нисколько не сомневалась в том, что миром правит исключительно любовь, и верила в то, что маленькая жизнь, зародившаяся внутри, есть не что иное, как одно из весьма эффективных средств управления планетой. «Ребенок — это награда, ребенок — это радость, ребенок — это удовольствие, благодать, праздник» — так думала Юленька, летая по улицам Москвы с блаженной улыбкой.

— Ребенок — это, знаешь ли, ответственность, — услышала она, притормозив возле профессора.

— А ты боишься ответственности? — Девушка скорее подначивает, чем беспокоится всерьез.

— Конечно, нет! — Мужчина слишком горяч и поспешен. — Просто, видишь ли, дело такое не простое. Тут надо подумать.

— О чем? — Юленька недоумевает. Она не верит своему секундному предположению, но все же спрашивает: — Ты что, не хочешь ребенка?

— Естественно, хочу! — Восклицание получается особенно быстрым. Профессор старательно отводит глаза в сторону, но говорит обиженно, с укором, старается пристыдить: — Дура ты, Юль!

— Дура, — с облегчением соглашается Юленька, уткнувшись в гладко выбритую, пахнущую дорогим, конечно же, купленным женой парфюмом щеку. — Дура, — повторяет она с придыханием, прижимаясь к мужчине сильнее, словно старается раздавить настойчивый внутренний голос, тревожно повторяющий разумное, как никогда: «А вот и нет!»

3

— Нет, нет, нет, даже не думай! Не гляди на меня так — не разжалобишь! Спускайся! — Артем смотрит вверх, где упрямая Марта, надменно отвернувшись, не собирается не только слушаться его, но категорически отказывается удостоить хотя бы взглядом. Марте тринадцать. Она уже не маленькая и не желает подчиняться. Артем, однако, сдаваться не собирается:

— Марта! Ну давай же, девочка! Семь этажей — это не так уж и много.

Марта и не думает шевелиться.

— Ну как тебе не стыдно! — Артем пытается ее разжалобить. — Я на работу опоздаю. Каждый день одно и то же: пятнадцать минут на уговоры трачу. Знаешь же, что все равно будет по-моему.

Марта и ухом не ведет. Притворяется, что не слышит, а на самом деле красноречиво демонстрирует, что ничего она не знает и знать не желает, а хочет лишь одного: прокатиться на лифте.

— Мартушка, — Артем даже делает несколько шагов вверх, — я бы и сам с удовольствием воспользовался этим замечательным средством перемещения в пространстве, но врач сказал: как можно больше двигаться, а врачей надо слушаться.

Уговоры не действуют. Марта по-прежнему настаивает на том, что в столь почтенном возрасте собакам не пристало прыгать по лестнице целых двенадцать пролетов.

— Мы не будем торопиться, — мужчина уже стоит рядом с упрямицей, — на четвертом постоим, отдохнем, если захочешь. — Это обычная уловка. Артем прекрасно знает, что, как только собака начнет спускаться, медленными и неспешными будут лишь первые шаги, а потом она помчится вперед так, что хозяин едва поспеет за ней.

Овчарка наконец оборачивается и смотрит вызывающе, словно спрашивает: значит, не поедем?

— Нет, — мотает головой Артем, пристегивая поводок к ошейнику и дергая за него. Неповоротливые и очень недовольные тридцать пять килограммов сдвигаются с места и как ни в чем не бывало трусят вниз, набирая скорость с каждой новой ступенькой.

— Стой, Марта! Не так быстро, — Артему снова и снова приходится дергать за поводок, — я же тоже не мальчик!

Собака на окрики не обращает никакого внимания, останавливается лишь у закрытой двери подъезда. Ждет хозяина, в нетерпении виляет хвостом, смотрит на запыхавшегося мужчину лукаво, будто хочет сказать ехидное «так тебе и надо».

— Вредина! — Артем показывает овчарке язык и, ласково потрепав ее за ухом, выпускает из подъезда.

Марта тут же трусит к машине, садится у задней двери и, склонив набок голову, вопросительно смотрит на хозяина.

— Нет, Марта, нет. Ты же знаешь, уже давно «нет», а продолжаешь просить. Пойдем! — Мужчина отстегивает поводок и кивком головы приглашает собаку следовать за ним. Она неохотно подчиняется, трусит рядом с Артемом, то и дело останавливаясь и с тоской оборачиваясь к машине.

Артем перестал брать Марту с собой на работу два года назад. Наступающая старость тогда, конечно, еще не подкосила овчарку так, как это случается с другими собаками в одиннадцатилетнем возрасте, но все же давала о себе знать. Мирный и дружелюбный характер начал портиться, и если людям по-прежнему опасаться было нечего, то задиристые и своенравные собаки могли пострадать. Артем, несомненно, никогда не позволил бы ситуации выйти из-под контроля. Он всегда умел безошибочно определить то роковое мгновение, после которого будет невозможно предотвратить схватку. Он бы никогда не пропустил ту секунду, в которую потребовалось бы остановить Марту и не допустить кровопролития, но Артем ходил на работу не для того, чтобы тратить время на наблюдение за своей собакой и ее усмирение. Он должен дрессировать других. Ревнивая агрессия Марты сбивала и его самого, и его подопечных, поэтому пришлось Артему перевести свою собаку на домашний режим, и хотя она по-прежнему пыталась протестовать, он, памятуя об обязательствах, вынужден был оставаться непреклонным к ее молчаливым мольбам. Конечно, не слишком сведущие в дрессуре друзья неоднократно удивлялись его решению, недоумевали, почему умной и прекрасно обученной собаке отказано в многолетнем удовольствии присутствовать на тренировках. Все они знали Марту исключительно с лучшей стороны и были уверены в том, что овчарка, получившая команду «сидеть», не двинется с места ни при каких обстоятельствах. Друзья Артема — люди образованные, эрудированные, интересующиеся, и в животных разбирались неплохо благодаря многолетнему общению с ним. Но дрессировщиками они не были, а Артем Порошин был, и поэтому считал аксиомой фразу: «Никогда не говори никогда».

Практика давно доказала ему, что поведение животных мало чем отличается от повадок двуногих особей. Если человек каждый день выполняет какое-то действие с удовольствием, это вовсе не означает, что через какое-то время он не захочет изменить своим привычкам. Так как же можно не опасаться того, что собака в один прекрасный день также решит поступить по-другому? Опытные психологи, легко проникающие в сознание пациентов, а на самом деле с блеском исследующие самый призрачный из человеческих органов, именуемый душой, все равно не могут со стопроцентной точностью предсказать поведение каждого индивидуума в конкретной ситуации. Можно предугадывать один, а получить другой, совершенно противоположный результат, и потом долго выстраивать и искать причинно-следственные связи, в конечном итоге спровоцировавшие данный поступок. Если от человека нельзя ожидать схематичного, подчиняющегося определенным законам и рамкам поведения, то и от животных невозможно требовать того же. Многолетнее отсутствие реакции на раздражители вовсе не означает того, что эта реакция будет отсутствовать вечно. И если зрителям на площадке лежащая в стороне овчарка, спокойно наблюдающая, как ее хозяин терпеливо обучает юного кане корсо команде «Рядом!», казалась совершенно безобидной, то от внимания Артема не могли ускользнуть ни обманчивое равнодушие, будто специально нарисованное на морде, ни настороженно шевелящиеся уши, ни замерший на земле хвост. Все эти детали вместе и каждая в отдельности кричали дрессировщику об одном: никогда не вступавшая в бой Марта готова в любую секунду изменить своим привычкам, чтобы показать всем этим четверолапым невеждам, кому на самом деле принадлежат этот прыгающий вокруг них человек и то лакомство, которое он постоянно достает из карманов.

Конечно, Артем мог бы посадить Марту на привязь, и тогда никакая агрессия не позволила бы ей достать «обидчика», но гарантировать, что не до конца обученный молодой и наглый щенок сможет отказать себе в удовольствии ответить на выпад овчарки, дрессировщик не мог. Приходилось опасаться и за безопасность Марты, и за собственное здоровье. Вошедшие в раж бойцовые собаки ничего не видят и не слышат, не чувствуют боли и кусают все, что попадется на зуб, будь это горло противника или рука хозяина, который пытается разнять дерущихся.

Кроме того, посаженная на привязь овчарка лишилась бы свободы передвижения, и если лежание на зеленой травке весной и летом могло оказаться даже полезным, то холодные лужи и промерзшая земля вряд ли оказали бы хорошее воздействие на организм стареющей собаки. Таким образом, непростое решение было единственно правильным. Марту посадили под домашний арест, а практически постоянное пребывание на свежем воздухе заменили двумя часовыми прогулками утром и вечером. И, несмотря на то, что произошло все это два года назад, собака до сих пор не привыкла. Продолжала не понимать, обижаться и не желала принимать изменений. Да и вести себя стала по-другому, словно решила доказать, что, раз ее сочли старой, она будет соответствовать этому образу: Марта перестала играть, не желала подниматься с места, когда Артем приходил с работы, неохотно реагировала на любимую раньше команду «апорт» и за палочкой все больше ходила, а не бегала. Малоподвижный образ жизни не мог не дать о себе знать: собака начала набирать лишний вес, конечности быстро затекали, мышцы слабели, сердечко пошаливало.

— Старайтесь больше ходить, — посоветовал ветеринар.

И Артем старался: теребил собаку, подгонял ее, заставлял бегать за мячиком, играл с ней в салочки, принуждал спускаться и подниматься по лестнице. Марта сопротивлялась каждый раз, но Артем ни разу не позволил себе уступить, ни разу не дал слабины. И знал, что не даст никогда. Здесь сакраментальное «никогда не говори никогда» не работало. Он должен спасти Марту, и он спасал. Спасал, потому что обязан расплачиваться до последнего, обязан спасти ее так же, как десять лет назад эта овчарка спасла его.

4

Рыба, конечно, оказалась несвежей. Но водитель торжествующе размахивает подписанными актами и не желает дискутировать о совести и благородстве. Только обещание совершенно измотанной Жени позвонить в СЭС и пригласить инспектора принять участие в разбирательстве заставило его утихомириться и отправиться-таки восвояси с некачественным товаром.

— Людям, понимаешь, продаем, и ничего, а рыба, видите ли, жрать не будет! — раздраженно выкрикивает он, захлопывая дверь кабины.

— Да где ты у нас рыбу-то нашел? — со слезами в голосе вопит Шурочка вслед отъезжающему грузовику.

Женя брезгливо морщится. Она не выносит пустой ругани и фамильярности. Конечно, нечистоплотный водила до Лотмана не дотягивает, но он годится возмущенной Шурочке в отцы, поэтому тыкать ему девушка права не имеет. Кроме того, брошенные в пустоту экспрессия и негодование просто рассыпались на мелкие кусочки, ни один из которых не достиг цели. Если человек к пятидесяти годам пребывает в уверенности, что дельфины, моржи и тюлени являются разновидностью рыб, нет никакой необходимости его в этом разубеждать.

— Не кричи, Шура! Только воздух сотрясаешь!

Шурочка испуганно замолкает, наверняка думает о том, что директор злится из-за подписанных актов, поэтому и придирается. У Жени нет никакого желания продолжать разговор. Она возвращается в дельфинарий, медленно бредет вдоль загонов, и лишь остановившись у клетки своей любимицы Сары, огорченно спрашивает у моржихи:

— Разве я придираюсь?

— Ты придираешься! — весело кричала двенадцатилетняя Женька отцу. — Я же еду. Еду, смотри!

— Смотрю. И как ты думаешь, что я вижу?

— Меня.

— Если бы… Я вижу какую-то скрючившуюся каракатицу, которая шатается, качается и дрожит, и упадет, кстати, на первой же кочке.

Словно в подтверждение его слов, скейт слегка подпрыгнул на случайном камушке, и не успевшая ойкнуть девочка уже сидела на асфальте, озадаченно разглядывая расцарапанный локоть и разодранную до крови коленку.

— Как ты? Не ушиблась? Дай посмотрю! Эх, Женя, Женя, Женюля… Каждый раз одно и то же. Не слушаешь меня — и вот, пожалуйста.

— Я слушаю, — Женька, поморщившись, поднялась.

— Что-то не похоже, — отец озадаченно смотрел на дочь.

— Нет, пап, слушаю. Просто у меня не получается.

— Ладно, — папа снова поставил перед ней доску, взял Женю за руку, — давай еще раз. Ставь ногу. Да не эту, Женечка, левую. Да. Вот так. А правой отталкивайся, сильнее, еще сильнее, — он уже бежит рядом со скейтом, — разверни корпус, спина прямая, балансируй, держи равновесие, вытяни руки. Нет, Женя, не вперед, по сторонам. Так. Теперь правее. Правее, говорю. Дави пятками назад, отклоняйся. Слишком сильно, Женя! Что ты делаешь?!

Женька не знала, что она делает не так: то ли давит слишком сильно, то ли наклоняется чрезмерно, то ли отвлекается на пробегающую мимо симпатичную дворнягу, которую она вчера тайком подкормила сосиской, то ли неожиданно вспоминает о том, что договаривалась с девчонками сыграть в вышибалы. В общем, происходило это все одновременно или попеременно, сказать трудно. Очевидно только одно: доска каким-то неведомым образом снова ускользнула из-под ног, а сама скейтбордистка, все еще крепко держащая руку отца, кубарем полетела в траву, увлекая его за собой. Через мгновение расстроенный мужчина пытался расправить безнадежно испорченные зеленью светлые брюки, не переставая гладить по голове отчаянно ревущую дочь:

— Ничего, Женечка, ничего. Ну, не получится — и не получится. Не всем же дано.

Слезы высохли мгновенно. Девочка вскочила, решительно вытерла мокрый нос, оставляя на щеках грязные разводы, и тихо, но твердо, о чем свидетельствовали и горящие глаза, и вздернутый нос, и горделивая осанка, и торжественное упрямство в голосе, произнесла:

— У меня получится!

Через неделю Женька каталась на скейтборде не хуже юного Стефана Экессона[2]. Она так никогда и не узнала, были ли те слова отца случайными, или он специально решил поддразнить дочь, прекрасно зная ее амбициозный характер и желание в любом деле непременно оказаться впереди планеты всей. Подобным образом Женя уже преуспела во многом. Сомнения бабушки заставили ее научиться печь шоколадный торт, недоверие мамы — вызубрить дюжину стихотворений Пушкина, насмешки одноклассников — похудеть на два размера. Нет, Женька никому не завидовала и никому не старалась утереть нос, у нее никогда не возникало изначального маниакального желания приобрести какие-то умения или освоить что-либо лучше другого, чтобы задрать свой и без того немного вздернутый нос. Она достаточно легко могла отказаться от упорного стремления достичь того, что не получалось сразу, если окружающие не обращали внимания на эти попытки, но стоило кому-то произнести: «Брось! Все равно не получится», как девочка тут же с удвоенной энергией бросалась доказывать обратное. И не останавливалась до тех пор, пока результат ее усилий не начинал превосходить все ожидания сомневающихся. Не удалось Женьке преуспеть лишь на музыкальном поприще. Творческое начало вообще не являлось определяющим в ее личности. Девочка больше дружила с логикой, точным расчетом и математическими формулами. Но если живое воображение развивалось под воздействием книг, которые Женя глотала запоем; если некоторые способности к рисованию все же обнаружились после того, как преподаватель кружка, в который девочку записали за компанию с подружкой, поведал ученикам о значении пропорций, то песни и танцы оставались для Женьки миром практически неизведанным. Сколько ни пыталась она повторить понравившуюся мелодию — получалось в основном какое-то монотонное мычание. Сколько ни старалась воспроизвести плавные, уже женственные движения танцующих сверстниц — все поползновения оборачивались неуклюжими перемещениями в пространстве, сочувствующими взглядами, а бывало, и обидным, откровенным хохотом окружающих. Сколько ни билась девочка над струнами чудом выпрошенной у родителей гитары — единственным достижением оказался с трудом угадываемый в неуверенном бренчании «Чижик-пыжик». Музыкальный слух и чувство ритма оставались неподвластными Жениной настойчивости до тех пор, пока…

— Пока с рыбой разбиралась, Данилу, естественно, как ветром сдуло, — жалуется незаметно подошедшая Шурочка.

Женя мельком смотрит на часы: ничего удивительного, в девятом часу вечера в дельфинарии уже может не быть не только звукорежиссера представлений, но и ее самой. Постоянно контролировать работу тренеров и неусыпно следить за строгим соответствием количества желающих поплавать с дельфинами количеству проданных билетов Женя не собирается. Кушать хотят не только звери, но и их дрессировщики. Она это понимает и позволяет себе закрывать глаза на некоторые вольности персонала. Конечно, ей не мешало бы чаще демонстрировать характер. Проявляй она хотя бы иногда излишнюю строгость, Данила не позволил бы себе уйти, даже не предупредив и не продемонстрировав, какую запись смонтировал для нового номера с афалинами. Привык к тому, что директор не слишком доверяет своему музыкальному вкусу, часто полагается на его мнение, редко спорит, — вот и зазнался. Решил, наверное, что она в любом случае одобрит каждую его работу, поэтому тратить время на предварительную демонстрацию не имеет смысла. Нахал, конечно. Молодой и дерзкий. Придется поставить его на место.

— Пойдем в монтажную, — приглашает директор помощницу.

В беспорядочном царстве мелодий и звуков они с трудом находят диск с подписью «Новые афалины», еще какое-то время тратят на то, чтобы музыка наконец зазвучала из динамиков, с удовольствием слушают незатейливую аранжировку Штрауса, живо представляя вальсирующих в воде дельфинов.

— Хорошо получилось, — воодушевленно сообщает Шурочка.

— Хорошо, — соглашается Женя, — но я сделаю лучше.

Шурочка смотрит на начальницу так, будто та сошла с ума. Девушка изумлена и не скрывает этого:

— Вы??? Вы же не…

— Не умею? Умею.

Через два часа директор дельфинария кладет в коробочку с диском болванку с новой записью. Пришлось изрядно повозиться, прежде чем она сумела разобраться во всех многочисленных кнопках, выключателях, усилителях и переходниках аппаратной, но время не было потрачено впустую. Женя почти смеется, запирая дверь в вотчину звукорежиссера и представляя себе его лицо, когда завтра во время представления вместо увертюры к «Летучей мыши» неожиданно зазвучит «Жизнь артиста». За реакцию животных на смену аккомпанемента можно не волноваться: дельфины настроены на игру с человеком, на взаимодействие с тренером: они ждут не конкретного музыкального сопровождения, а следят за командами дрессировщика.

Женю больше беспокоила публика. Она привыкла уважать своего зрителя и заранее считала его искушенным и сведущим. Толкать ширпотреб в массы с безразличной уверенностью в том, что «все равно все проглотят», считала непростительным и никогда не позволяла себе закрыть глаза на то, в чем хотя бы один человек, по ее мнению, мог усмотреть недоработку и халатность. Конечно, она готова согласиться с тем, что практически любая мелодия младшего Штрауса идеальна для вальсирующих афалин с точки зрения соответствия мелодии и движений. Но Женя мыслила широко и всеобъемлюще. Если она с первых аккордов определила, какое именно произведение зазвучало, никак нельзя исключать того, что и люди в зале его узнают. Женя не была категорична, она умела закрывать глаза на какие-то вещи и оставлять без внимания непринципиальные огрехи в работе своих подчиненных, но позволить им даже невольно сравнить кружащегося в воде дельфина с летучей мышью решительно не могла. Композиция, в названии которой речь идет об артистах, соответствовала случаю гораздо больше, нежели та, что прославляет ночную рукокрылую особь. Понимая это, Женя поступила так, как привыкла. Она поступила по-своему. Дело было сделано, миссия — выполнена. Директор не собиралась в дальнейшем вести разъяснительные беседы со звукорежиссером, доказывать свою позицию, ругать его или извиняться за то, что не предупредила об изменении аккомпанемента. Зачем? Ведь она уже добилась того, чего хотела: представление станет действительно безукоризненным, а Данила больше никогда не позволит себе уйти прежде, чем получит полное и окончательное одобрение своей работы руководством.

— Все. Я домой, — обращается Женя к склонившейся над бассейном Шурочке. — А ты дежуришь?

— Да.

— Ну ладно, счастливо, — Женя направляется к выходу.

— Евгения Николаевна!

— Да?

— Я хотела спросить…

«Понятно. Значит, смотрит не просто, а со значением. Вернее, с ожиданием», — про себя усмехается Женя.

— …где вы научились?

— Чему?

— Ну, аранжировка, и все такое.

— Далеко, Шура, далеко.

— А как?

— Как? Да просто учителя хорошие были.

— Какие?

— Разные. Спокойной ночи.

Учитель был один. Майк. Майк, который доказал всем на свете и самой Жене, что с музыкальными способностями она простилась раньше времени. Майк, который терпеливо объяснял ей, чем постановка «Спящей красавицы» в Мариинке отличается от спектакля Датского королевского балета. Майк, который заставлял ее бесконечное количество раз прослушивать произведения до тех пор, пока она не называла безошибочно все инструменты, звучащие в оркестре. Майк, который ласково разминал ей кисти рук и нежно направлял непослушные пальцы к клавишам синтезатора. Майк, который открыл миру новую Женю и который с легкостью этот мир от нее закрыл. Майк, которого она совершенно не хотела вспоминать и о котором помнила каждое мгновение своей жизни.

5

Смерть никогда не казалась Юленьке частью земного существования. Эта страшная старуха с косой не могла быть благом и началом пути в какое-то иное измерение. Она олицетворяла собой тупик, конец, безысходность и пустоту. Уверенность в совершенной неоспоримости своих убеждений позволила девушке с чистой совестью пропустить очередную лекцию по «Библии и культуре». Нет, она ничего не имела против самого предмета. Знание истории религий необходимо каждому образованному человеку, но Юленька предпочла бы изучать предмет под руководством того, кто не обладает какими бы то ни было предпочтениями в этой области. Но лектор оказался не только историком, но и по совместительству протоиереем, поэтому все слова и события, о которых шла речь в Священном Писании, он преподносил исключительно с точки зрения православной церкви. Юленька с таким подходом была решительно не согласна. Ей всегда импонировала светскость протестантов, редчайшая покорность своему божеству иудеев, безмятежность буддистов, отсутствие представлений о первородном грехе у мусульман, милосердие христиан и уверенность Высоцкого в том, что «удобную религию придумали индусы». Она не желала ограничиваться определенным догматом, не хотела загонять себя в определенные рамки и предпочитала верить в то, что соответствовало ее представлениям об идеальном мире, а не в то, к чему призывали сторонники той или иной конфессии. Каждую из религий находила Юленька по-своему привлекательной и в каждой видела целый ряд недостатков, с которыми никогда не смогла бы примириться, поэтому, несмотря на ставшее весьма популярным в последнее время всеобщее обращение к церкви, предпочитала оставаться в стороне от религии. Однако свой протест не демонстрировала, старалась с уважением относиться к чувствам других людей, никогда не высказывалась нелицеприятно об обычаях и традициях и о стремлениях верующих соблюдать определенные обряды. Таким образом, она считала возможным требовать и к себе соответствующего отношения. Она не хотела, чтобы ей навязывали свою точку зрения как единственно правильную, а именно этим и занимался на занятиях служитель православной церкви. Юленька прогуливала редко. Ей — прирожденной отличнице — всякий раз было стыдно за подобное поведение. Кроме того, в исписанном детским круглым почерком ежедневнике записей о намеченном пропуске не встречалось, а все, что так или иначе не соответствовало разработанному графику, вызывало у девушки беспокойство и недовольство собой. «Библия и культура» никогда не была любимым предметом в иерархии предпочтений Юленьки, но все же и эту дисциплину она старалась посещать аккуратно. Узнав же на прошлом занятии, что тема следующей лекции звучит как «Смерть — истинное благо», она заранее решила, что в ее положении слушать подобные трактовки не слишком полезно ни ей самой, ни будущему ребенку. Сейчас, когда девушка была самим воплощением жизни, ее сосудом, ее величайшим таинством, ей совершенно не хотелось ни внимать рассуждениям о смерти, ни тем более размышлять о ней. Юленька боялась, что изрядный запал оптимизма, которым был наполнен ее организм в последнее время, может пострадать от случайного, неосторожного слова, точного рассуждения или даже какой-нибудь невольной мысли, которую вызовет обсуждение бренности земного существования. Наверное, неистовое стремление оградить свой разум от каких-либо даже самых безобидных потрясений со стороны могло показаться чрезмерным и в какой-то степени нелепым, но Юленька окунулась в свою беременность с тем свойственным только ей пылом, с которым бросалась на штурм своих предыдущих устремлений. Правильное питание, режим, прогулки на свежем воздухе — все то немногое, что могла она обеспечить для здорового роста будущего малыша, Юленька выполняла легко и совершенно непринужденно. Скорее она сама принуждала всех окружающих следовать своему обновленному расписанию и согласовывать общие планы с собственным графиком.

— В Музее кино сегодня Эйзенштейн, — важно сообщает Наташа — соседка по комнате, — надо бы сходить.

— А что именно? — В другое время Юленька бы даже не поинтересовалась. Наташа — авторитет. Наташа — это энциклопедические знания и высоко развитый интеллект. Наташа — это эрудированное мышление и потрясающий пример для подражания. Ее мнение неоспоримо и обсуждению не подлежит. Всегда, но не теперь.

— Кажется, «Старое и новое», а что? — Наташа недоуменно вскидывает брови. Название ленты, конечно же, не имеет никакого значения. Это же Эйзенштейн!

— А во сколько?

— В семь. Да что с тобой?

— Ничего. Знаешь, Наташ, в семь не могу.

— У тебя занятия, что ли?

— Что ли занятия.

В семь у Юленьки ужин: нежирный творожок с фруктами или легкие мюсли, или овсяная каша, — в общем, все то, что вряд ли можно найти в буфете Музея кино.

— Какие планы на выходные? — заглядывает в комнату третьекурсница, хохотушка с Украины Оксана. Она знает, что в Юлином лице всегда сможет найти себе компанию. По субботам и воскресеньям Юленька, конечно же, предоставлена самой себе. Порядочный профессор занят выполнением долга. Иногда девушка ездит домой в Тверь, но чаще остается в Москве. Москва — город больших возможностей, и возможности эти открываются тем, кто использует их на полную катушку. Время, свободное от занятий, тоже не должно пропадать впустую. С пользой необходимо проводить каждое мгновение. Выставки, галереи, вернисажи, спектакли, новинки кинопроката и бестселлеры книжных полок — все это не оставалось без внимания, а впитывалось с той неудержимой неразборчивостью, свойственной молодому, не замыленному тоннами ненужной информации мозгу, который настойчиво стремится обогатить свой фонд любыми новыми поступлениями, чтобы потом с восторгом делиться ощущениями, впечатлениями, соображениями.

— Васильева просто великолепна. Она — чудо! — сообщает Юленька профессору.

— Какая именно, солнышко? — Гений науки снисходительно улыбается, внимая безапелляционным суждениям юношеского максимализма.

— Как какая? Конечно, Вера! Я же тебе говорю: смотрели с Ксанкой «Воительницу» в «Сатире». Ты что, не слушаешь?

— Слушаю, милая. Так что там с «Воительницей»?

Но Юленька уже надула губки, отвернулась, цедит небрежно:

— Ничего.

— Ну, малыш, не обижайся, — уверенные руки собственнически сжимают хрупкие девичьи плечи. — Хочешь, еще раз вместе сходим?

Девушка выворачивается:

— Жену своди!

Юленьке не привыкать заполнять свой досуг в отсутствие профессора. Проблем с этим не возникало никогда. Не переводились ни интересные места, ни новые увлечения, ни желающие составить компанию. Желанием в последнее время не обладала сама Юленька.

— Так какие планы? — настойчиво требует ответа Оксана.

— Не знаю. А какие предложения? — Юленька выглядывает из-за кульмана. — Мне чертеж надо доделать — в понедельник сдавать, а потом я свободна.

— Да ладно, зачем прибедняешься? Тебе наверняка автомат поставят. У тебя же ни одного пропуска. Что-то тут нечисто.

— Оксана! — На чертеже мгновенно вырастает лишняя кривая. Свою личную жизнь Юля не афишировала, а потому любую, даже самую безобидную, шутку воспринимала в штыки. Конечно, Оксана не могла знать об ее отношениях с профессором, но все же на мгновение Юле стало не по себе.

— Ну, извини, я не хотела. Значит, так, что мы имеем? Меню для ума очень даже разнообразное: передвижники в Доме художника, в «Современнике» — «Мурлин Мурло», в «Ленкоме» — «Юнона». Ты видела? Говорят, это фантастика.

— Я видела. Сходи с кем-нибудь другим. Сейчас билеты легко достать.

— Да я хотела с тобой провести время. Знаешь, еще в Политехе новая экспозиция. Не помню точно названия, но что-то с архитектурой связанное, так что нам прямо показано ее посетить.

— Угу… — Юля задумчиво смотрит на лист ватмана, не вникая в болтовню подруги.

— Для души тоже богатый выбор, — продолжает тараторить Оксана. — В «Алмазе» новая романтическая комедия с Камерон Диаз. Наши ходили. Вроде понравилась. Или, может, по магазинчикам? Мне родители деньжат прислали. Шикуем?

— М-м-м…

— Для тела есть тоже варианты: в Graffit сегодня латиноамериканская вечеринка, а в «Б-2» — джаз. Пойдем?

— Там накурено, — неожиданно резко откликается Юленька.

— И? — Оксана не понимает. Раньше подругу это не смущало.

— И вообще, ты о планах спрашивала. Они у меня уже есть. Доделаю работу и пойду гулять.

— Куда? — подруга спрашивает кокетливо. Наверняка Юля придумала что-нибудь интересное.

— Здесь парк недалеко в нескольких трамвайных остановках, знаешь?

— Рядом с психушкой, что ли?

— Ага.

— Ну? — Оксана ждет продолжения.

— Что «ну»? Это все.

— Как все?

— А что еще может быть? Говорю же, пойду гулять. Пруд, скамеечки, тишина.

— Сумасшедшие неспешно прогуливаются.

— Не дури! Буйных за ограду не выпускают. Я хочу подышать свежим воздухом. И потом, знаешь, сейчас не время посещать все эти массовые мероприятия, места скопления народа.

— Почему?

— Грипп. А у школьников осенние каникулы.

— Не думала, что ты такая осторожная.

— Я тоже не думала.

Но Юленька осторожничает, перестраховывается во всем, старается защитить себя и от болезней, и от ненужных волнений, и от негативных эмоций. Лекция о пользе смерти тоже внесена в список нежелательных впечатлений. Конечно, знания по истории религии полезны любому человеку, претендующему на звание образованного, будь то студент философского факультета или будущий архитектор. С этим Юленька спорить не собирается, не в ее правилах критиковать утвержденные учебные планы и размышлять о пользе того или иного предмета, но в ее компетенции их немного подкорректировать в частном порядке. Что она и делает. Бредет по Рождественке в сторону метро, аккуратно вдыхая небезопасную сутолоку центра столицы. Она бы с удовольствием побродила по улицам, разглядывая и мысленно перестраивая дома старой Москвы, но у первого вагона в сторону «Планерной» ее уже ждут.

— Привет, — нежно улыбается Юленька и заходит в поезд, который понесет ее к незнакомой станции, на которой находится временная, по словам профессора, квартира, в которой Юленьке предстоит задержаться на долгие годы.

— По-моему, из общежития тебе лучше уехать уже сейчас. Пойдут кривотолки, — сказал он озабоченно на очередном свидании.

— Ты думаешь? — Юленьке этого в голову не приходило. — А мне кажется, нет ничего более естественного в моем возрасте, чем беременность.

— Как бы то ни было, тебе нужен комфорт, и я об этом позабочусь: сниму для тебя квартиру. Договорились?

— Договорились. — Конечно, девушка предпочла бы услышать, что квартиру он снимет не для нее, а для них двоих, точнее, почти троих, но пока она готова ходить по предложенным ей клеточкам игрового поля. А потом все изменится. Юленька с ее бескорыстной, неиспорченной верой в могущество любви не могла и представить, что может быть как-то иначе. Семья в ее планах обозначалась минимум трехчленом, и папа приходящий или отсутствующий в них не значился.

Исполнением договора стала малюсенькая однокомнатная квартира на окраине Москвы, которую профессор предложил с видом короля, осыпающего своих подданных неисчислимыми благодеяниями.

— Здесь как-то… — не удержалась было Юленька.

— Как?

Юленька едва не сказала «тесно», но вовремя спохватилась, вспомнила: это же временно, ненадолго, а по сравнению с комнатушкой в общежитии эта однушка — просто хоромы. «Какая же ты, Юлька, неблагодарная!» — искренне осудила она себя и привычно повисла на шее у профессора.

— Так я не понял, берете? — прервал сцену нежности агент. — Все, как просили: метро близко, сквер имеется.

— Берем, берем! — тут же откликнулась Юленька.

— От центра, конечно, далековато, — профессор привычно набивал себе очки.

— Ничего. Зато по прямой, — перебила Юленька. — И, ты знаешь, здесь ведь и платформа железнодорожная рядом. Можно теперь к родителям не с вокзала ездить.

— Ну, ладно, — согласился профессор так снисходительно, что Юленька моментально забыла о том, что минуту назад именно он расхваливал эту клетушку, убеждая Юленьку во всех мыслимых и немыслимых достоинствах жилища.

— Отлично, — воскликнул агент, достав бумаги. — Вы не пожалеете. Тем более что и хозяева здесь отличные: доставать не будут, с проверками не заглянут. Платите только исправно.

— Где расписаться? — деловито осведомился профессор, и риелтор услужливо протянул ручку. Мужчины пожали друг другу руки. За агентом закрылась дверь, на покосившейся тумбочке в прихожей остался лежать контракт на Юленькино будущее.

6

— Подпишите здесь и здесь. Все. Теперь можем начинать, — Артем откладывает документы.

— Хорошо, — с энтузиазмом кивает молоденькая блондинка. — Что надо делать?

— Вам? Пока ничего.

— То есть как?

— Так, — Артем пожимает плечами, продолжая как ни в чем не бывало натягивать спецодежду.

— Извольте объяснить! — кипятится девушка. — Сначала вы, вместо того чтобы начать занятия, за которые вам, кстати, платят деньги, и весьма, надо сказать, неплохие, читаете мне лекции о каких-то нелепых правилах безопасности, потом заставляете подписывать какую-то ерунду…

— Это не ерунда! — буркает Артем. — Пойдем, Дзен, — дергает он за поводок восьмимесячного фила бразилейро, не обращая больше никакого внимания на раздраженные выкрики хозяйки собаки, что раздаются за его спиной.

Артем ужасно устал. Устал от человеческой глупости и недальновидности. Устал от повсеместного отношения к животным как к развлечению, устал от того, что люди считают возможным лезть туда, куда не надо, и давать советы в тех областях, в которых не смыслят ровным счетом ничего. Интересно, что бы сказала эта цаца, если бы он попросил ее…То есть он бы, конечно, ни за что и никогда не стал ни о чем просить эту гражданку. Да и в чем она вообще может помочь? А, да ладно, например, может помочь приклеить накладные ногти. Зачем ему ногти? Да не нужны абсолютно. Просто в голову ничего не лезет, кроме этой ерунды. Так как бы она отреагировала, если бы он вздумал возмущаться теми многочисленными манипуляциями, которые, как он слышал, женщины вынуждены производить со своими собственными ногтями, прежде чем прилепить к ним искусственные? Наверняка попросила бы помолчать и не вмешиваться не в свое дело. И он бы понял, что нельзя соваться к профессионалу со своими советами.

К Артему обращались разные люди: банкиры, которым он никогда не рассказывал о том, как вести дела на фондовой бирже; актеры, которым не советовал посмотреть на роль с другой стороны; домохозяйки, с которыми не делился рецептом борща; учителя, которых не проверял на знание преподаваемой дисциплины, и многие другие люди, в рабочий процесс которых он себе вмешиваться не позволял. Зато, в отличие от него, мало кто из клиентов совершенно воздерживался от попыток принять участие в дрессуре, и совершенно точно, что ни один из них так и не понял, зачем так настойчиво тренер просит перед первой тренировкой подписать бумагу об отсутствии последующих претензий. Пускай не понимают, только бы подписывали. Конечно, прецедентов пока не было, но, как говорится, и на старуху бывает проруха, а рисковать Артему не хотелось. Люди заводят собак, совершенно не задумываясь о последствиях. Сколько раз доводилось ему наблюдать на птичьем рынке избитую сцену, когда вызывающий умиление комок приобретается практически мгновенно и забирается без лишних вопросов об особенностях породы, характерных чертах поведения, истинном предназначении собаки. Артем делил любителей друзей человека на три категории. К первой относились те, кто знает, зачем и какую собаку хочет купить. Вторые приобретают животное под давлением бесконечно ноющих детей, но, как правило, предварительно все же изучают литературу и консультируются со специалистами, чтобы, уступая просьбам ребенка, не попасть впросак. Ну, а третьи при покупке руководствуются принципом «просто понравился щенок», и этих Артем остерегался больше всего. Особенно таких, которым «просто понравился щенок» бойцовой породы. Эти люди не отдают себе отчета в том, кого берут в дом, и, приводя собаку на обучение, просят «научить песика чему-нибудь». Артем уже привык ежедневно объяснять, что учить надо не чему-то абстрактному, а весьма конкретному. Но все же недоумение людей, их непонимание того, зачем он так настаивает, чтобы они подписали бумаги об отсутствии со своей стороны претензий к дрессировщику в случае, если когда-нибудь животное выйдет из-под контроля, каждый раз выводило Артема из себя. На процедуру снисходительной выдачи автографа под словом «заказчик» уходило обычно от пяти до пятнадцати минут. Все зависело от степени общительности клиента, или его желания досконально вникнуть в суть вопроса, или от количества безуспешных попыток отговорить занудного дрессировщика от затеи подписания какого-то договора.

— Какой контракт? — не раз слышал Артем удивленные возгласы. — Речь идет всего лишь о собаке.

— О вашей собаке, — всегда отвечал дрессировщик, как правило, располагая к себе людей этой фразой. Он знал, что, добавь он еще одно слово, которое, бесспорно, следовало добавить, — и от этого расположения не осталось бы и следа. Он и не говорил его, но всегда повторял про себя: «О вашей бойцовой собаке».

Сегодня процедура подписания соглашения сторон заняла совсем немного времени. Девушка выслушала Артема со скучающим лицом и поставила автограф, даже не взглянув на содержание документа. Она не только всем своим видом демонстрировала дрессировщику, что именно думает обо всех этих нелепых предосторожностях, но и осмелилась произнести это вслух. «Ерунда», — сказала она, и такого выпада Артем оставить без внимания не смог.

— Рядом, Дзен, рядом! — громко командует он, периодически дергая и без того короткий поводок. Он водит за собой по периметру площадки огромного пса, не забывая раздавать поощрения и не переставая возмущенно бурчать себе под нос.

Ерунда! Фила бразилейро для нее ерунда! Все для них ерунда. И бультерьер, и кане корсо, и доберман, и даже мастино. Так, игрушки забавные больших размеров. Можно подумать, скажи таким собакам: «Пойди сюда! Стой там!» — и все, дело в шляпе. Ты — хозяин, твоя воля — закон, ослушание — невозможно. Чушь! Чушь собачья! Вот именно, что собачья. Чушь какая-то про собак, и больше ничего. Люди думают, что дрессированная собака — это робот, автоматически и беспрекословно выполняющий указания владельца. Они не понимают, что дрессура — это всего лишь умение договориться с животным. Причем собака не визирует контракт своей подписью и не платит неустойку в случае его неисполнения. Захочет иметь с тобой дело — будет слушаться, передумает договариваться — ни за что не заставишь. И откуда может Артем заранее знать, не решит ли однажды по совершенно неведомым причинам какой-нибудь бойцовый четырехлапый оболтус забыть обо всех достигнутых ранее соглашениях и попробовать остроту своих клыков не только на несчастных кошках, задиристых шавках или специальном костюме тренера, но и на теле собственных хозяев. Им это кажется ерундой? Что ж, хозяин, как говорится, барин. Только так кого угодно можно ерундой обозвать. Даже льва.

— Львы? Алексей Николаевич, это несерьезно. Это просто «Укротительница тигров» какая-то получается.

— Ну, не придумывай, — директор цирка недовольно нахмурился. — Ты все же потомственный дрессировщик. Можно сказать, профессионал своего дела, а не ассистентка мотогонщика.

— И все же львы…

— А что львы? Те же кошки.

— Да я с кошками всю жизнь на «вы».

— Что же мне, тебе Куклачева из Москвы в учителя выписывать? Давай, Артем, не трави душу. Если не ты, то никто. Что мне прикажешь делать: Кузнецовых просить или Байарасовых? У одних голуби, у других мартышки. Нет, Тем, кроме тебя, других кандидатур нет. Или бери в нагрузку к пуделям львов, или будем хищников по зоопаркам распределять.

— Как по зоопаркам? Они же еще не старые, их рано с арены списывать. Да и номер такой жалко из программы убирать.

— Так и я о том же.

— Не знаю, Алексей Николаевич, не знаю.

— Послушай, Артем. — Директор встал из-за стола, неторопливо подошел к сидящему напротив молодому человеку, по-отечески положил ему руку на плечо. Имел полное право: Артему было всего двадцать пять, директор знал его с пеленок. — Я тебе не говорил никогда. Мне и сейчас нелегко, но придется сознаться: твой отец ведь просил у меня львов.

— Как просил?

— Как? Как обычно просят. Тогда, десять лет назад, помнишь, когда погиб Багиров?

— Папа хотел взять львов, которые порвали дрессировщика?

— Ну Амура ведь застрелили. Другие были смирные.

— Все равно это не похоже на папу. Зачем ему понадобились львы?

— Мечтал он о них, Тем. Мечтал, понимаешь? А я не позволил. И из-за него не позволил: побоялся за друга. И из-за себя: испугался, что не вытащит номер. Тем более что мне в Госцирке обещали хорошую кандидатуру подобрать.

— Подобрали, — осуждающе вздохнул Артем.

— Да уж, — не стал скрывать чувства вины директор. Дрессировщика действительно прислали. У него был диплом эстрадно-циркового училища, пятнадцатилетний опыт работы с хищниками и отсутствие какого-либо желания прозябать до конца своих дней в провинциальном цирке. Возможность уехать представилась через десять лет, и он не преминул ею воспользоваться, оставив без зазрения совести и труппу, и шикарный номер, и своих царственных артистов. — Ну, его тоже понять можно. Все-таки Питер — это не…

— У нас тут тоже, поди, не тмутаракань.

— Это ты правильно говоришь. Так что, берешь львов? Отец бы тобой гордился, жаль, не дожил до этого дня.

— А мама? Она волноваться будет.

— Ну, на то она и мама, чтобы волноваться. У нее, знаешь ли, Темочка, предназначение такое — о тебе беспокоиться.

— А Лена?

— Лена? А что Лена? Она ведь замужем. Значит, должна за мужем следовать. Если она, конечно, хорошая жена.

Лена была хорошей и понимающей, хоть и не из цирковых. На сообщение Артема о том, что с сегодняшнего дня к пяти пуделям, с которыми ее муж проводил большую часть времени, добавится дюжина львов, она отреагировала на удивление легко. Восторга и энтузиазма не выражала, но и не задавала лишних вопросов, не осуждала и не смотрела испуганными глазами, безмолвно вопрошая: «Что же ты наделал?» Единственной реакцией, которой удалось добиться Артему, стала легкая ухмылка и ласковая просьба:

— Только ты не рычи!

— В каком смысле?

— В том, что с кем поведешься — от того и наберешься. Наговоришься там с хищниками и будешь на нас ворчать.

— Не буду, — Артем с благодарностью посмотрел на жену, потом перевел взгляд на семимесячную Анютку, что-то увлеченно лепечущую в своем манеже. Внезапный порыв чувств резко подхватил не слишком щедрого на нежные признания мужчину: — Я люблю вас!

Лена смешно сморщила вздернутый носик и, для того чтобы вернуть смущенному мужу потерянное душевное равновесие, потрепала его по щеке, беззаботно хохоча:

— Какая ерунда!

— А львы, Дзен, — это, скажу тебе, никакая не ерунда! — Артем предостерегающе натягивает поводок, строгий ошейник начинает впиваться псу в шею, и он останавливается. — Вот так, мальчик. Когда тебе говорят: «Стоять!» — надо стоять, а не тянуть куда-то в сторону. И нечего обижаться, глаза отводить. На правду не обижаются. Давай посмотрим, что ты запомнил.

Артем быстро экзаменует четвероногого ученика, затем, удовлетворенный результатом, с явной неохотой подводит фила бразилейро обратно к хозяйке.

— Основные команды он уже запомнил. Способный пес. На следующем занятии можно попробовать вводить потихоньку вас.

— Может быть, лучше мужа? — неожиданно пугается блондинка.

Артем раздумывает недолго.

— Нет, лучше вас.

— Почему? — Она позволяет себе задать вопрос кокетливо, давая понять, что его давешняя грубость прощена.

«И что я должен ответить? Что фила бразилейро выбирает себе одного хозяина и подчиняется только ему? Что если таким хозяином станет мужчина, то неожиданно взбесившаяся собака набросится именно на женщину, у которой в таком случае останется не слишком много шансов выжить? Все-таки в схватке с бойцовым псом у мужчины теплится хотя бы надежда на чудо, а женщине ждать чудес не следует ни при каких обстоятельствах. Вряд ли эта информация придется ей по душе».

— Потому.

— И все же? — Эта бестолковая девица продолжает строить глазки.

— Потому что я так сказал, — откровенно хамит Артем. Он смотрит на собаку почти сочувствующе. «Бедняга, ну и хозяйка тебе досталась!»

Несколько секунд блондинка растерянно хлопает ресницами, потом возмущенно шипит:

— Вы со всеми так разговариваете или только с женщинами? Я бы не стала завидовать вашей жене.

Артем резко бросает ей поводок и цедит сквозь зубы:

— Нет у меня никакой жены. Нет! — повторяет он чуть громче, а потом кричит, не отрывая взгляда от расширенных от ужаса глаз клиентки: — Нет! Нет! Вы слышите меня? Нет!

7

Обычно Женя никогда не берет выходной в воскресенье. Это самый напряженный день в дельфинарии: три представления, а между ними — беспрерывные сеансы для желающих поплавать с животными. Директор непосредственного участия не принимает ни в том, ни в другом, но в кабинет то и дело заглядывают озабоченные чем-то сотрудники. Все время доносится: «Спросите у Евгении Николаевны. Пусть Евгения Николаевна решает. А где директор? Это не ко мне, это к Жене. Если только Евгения Николаевна разрешит».

И она разрешает, и запрещает, и решает, и отвечает, и хвалит, и ругает, и выясняет, и советует, и еще много бесконечных, разнообразных «и», которые выполняет только она и в которых она незаменима.

«Плохо, конечно, — ругает себя Женя, — все вокруг плохо, и директор из меня никудышный. Другой бы давно так поставил дело, что и в его отсутствие все шестеренки двигались бы без сучка, без задоринки. А я то ли застращала своих, то ли избаловала так, что без меня они ни одного мало-мальски важного решения принять не могут. Куда это годится? Конечно, музыку к представлению со мной необходимо согласовывать. В случае со звукорежиссером я палку не перегнула, это точно. Но почему врач бежит меня спрашивать, сколько рыбы давать приболевшему моржу; тренер жалуется на непослушных афалин, как будто я могу на них повлиять, фотограф интересуется, можно ли вместо одной белухи выводить на съемки другую, если первая рожает (неужели есть другой вариант?!), а продавец из сувенирного киоска робко просит позволить приостанавливать торговлю во время представления на пять минут для технического перерыва. Кто я: жуткий монстр или никчемная, мягкотелая амеба, на шею которой забрались все подчиненные вместе со своим зверьем? Пора что-то менять. Иначе я скоро сама начну выступать вместо дельфинов, и зарплату буду получать банками рыбьего жира». Обо всем этом Женя успела подумать вчера, пока ехала домой, а добравшись до квартиры, тут же, боясь передумать, схватила телефон и выпалила в трубку уже сонной Шуре:

— Я завтра не приду.

— Как?

— Так.

Вот так. На часах уже десять утра, а она только проснулась и даже не думает подниматься. Знай лежит себе под одеялом, сладко потягиваясь и не пытаясь приоткрыть глаза. Когда такое было в последний раз? Последний раз… Когда? Где? В девяносто третьем под Сан-Себастьяном, где вопреки ожиданиям всю неделю не было волн, и единственным развлечением оказались прогулки по местным панадериям — кондитерским, в которых Женька бесстыдно объедалась пасхальными бунюэлос — малюсенькими пирожными, наполненными кремом и обжаренными в масле? Нет. Потом было, кажется, летнее путешествие в Рим — сорокаградусная жара и палящее солнце, укрыться от которого удавалось только за непроницаемыми жалюзи гостиничного номера. Да, именно там она наотрез отказывалась выползать в объятия Вечного города и ныла из-под подушки, что не желает расплавиться на этих улицах, даже если по ним сам Гай Юлий Цезарь водил свою Клеопатру. А может быть, это случилось как раз на Гавайях? В девяносто пятом Женя уже считала себя опытным серфером и практиковала ночные заплывы, поэтому могла позволить себе утром, после подобных поздних вылазок, немного притворно поворчать и поканючить, прежде чем опять устремиться на войну с волнами. Воспроизвести в памяти эту сцену у нее всегда получалось легко, получилось и сейчас.

— Давай, лежебока, вставай! — Майк пытался стащить с нее одеяло.

— Еще пять минут. — Женька упиралась изо всех сил, стараясь спрятать даже голову в теплое пуховое облако.

— Ты уже три раза просила.

— Ну, в последний раз.

— У тебя каждый раз последний!

Это правда. История вытряхивания Жени из постели повторялась тогда с завидной периодичностью. В любой точке мира, куда бы ни привез ее Майк, она пыталась использовать любую возможность, чтобы как можно дольше понежиться на мягкой перине. Нет, Женя никогда не была лентяйкой, просто она физически чувствовала, что после десяти утра кровь в ее теле бежит как будто быстрее, мысли, приходящие в голову, становятся интереснее, а усталость проходит, появляется жизненная сила.

— Ты как в школу ходила? — много раз недоумевал Майк.

— Во вторую смену, — отмахивалась Женька. Именно поэтому ранние подъемы давались ей, совершенно к ним не привыкшей, непросто, и если предоставлялась возможность их избежать, она такого случая не упускала. Раньше не упускала. Раньше. В другой жизни.

А сейчас? А что сейчас? Теперь и возможностей таких нет, и случаев подходящих она не ищет. Даже сегодня это получилось спонтанно, а потому как-то особенно хорошо. В конце концов, разве не может она хотя бы раз в сто лет полежать и помечтать об изысках баскской кулинарии или вспомнить солнечных зайчиков, пляшущих в воде у берегов Гонолулу?

Стоп! Хватит! Женя резко откидывает одеяло, скатывается с кровати и устремляется в ванную. Несколько пригоршней ледяной воды позволяют ей смыть с глаз наметившуюся красноту и приказать своему отражению железным тоном:

— Пирожные и пляжи — это сплошные уловки. Думаешь, я не понимаю? Решила, что меня можно провести? Я запретила тебе это делать. Ладно, — Женя слегка наклоняет голову вправо и вздыхает, — запретила себе. И вето распространяется не только на него самого, но и на все, что с ним связано. Тебе ясно? — строго спрашивает она, и тут же покорно кивает: — Ясно. Все. Выходной есть выходной, и начинать его со слезливой жалости к самой себе совершенно не входит в мои планы.

Планы у Жени все-таки более радужные. Сколько времени она уже не была в Бирюлево? Стыдно признаться: почти год. Да, точно, приезжала на прошлый мамин день рождения, а сейчас уже и следующий через месяц. Ну, конечно, папин они потом отмечали в ресторане, еще несколько раз встречались у Дины. Эти свидания Женя никогда не пропускает, зная, насколько трепетно сестра относится к соблюдению семейных традиций. Отсутствие на торжестве крестной ее ненаглядных сыновей и по совместительству родной сестры может стать причиной серьезной обиды, а близких Женя старается по мере возможности не расстраивать, хотя и подозревает, что, несмотря на все усилия с ее стороны, они все равно не перестают на нее сердиться. Сколько раз слышала она упреки и видела поджатые губы:

— Такое впечатление, что Сокольники от нас дальше Австралии.

Женя уже привыкла не реагировать на подобные высказывания. Мама всегда недовольна абсолютно всем. Сначала она не хотела принимать Жениного отъезда, теперь до сих пор не может смириться с тем, что дочь вернулась. Может быть, именно из-за этого постоянного, то открытого, то молчаливого осуждения Женя неосознанно старается сократить встречи с родителями, хотя поездка на другой конец Москвы — действительно фантастическая роскошь в ее напряженном рабочем графике. Теперь она надеется, что неожиданное окно в расписании поможет растопить образовавшийся холодок в застуженных ее постоянной занятостью сердцах.

Между тем, хотя Женя и настроилась на благодушный лад, дорога не располагает к положительным эмоциям. Почему путешествие в Бирюлево скорее раздражает, чем вызывает ностальгию? Обычно нормальный человек или радуется, или слегка грустит на свидании с детством: жадно разглядывает уже не совсем знакомую местность, пытаясь найти в ней то неизменное, что особенно дорого лично ему, или всматривается в лица прохожих, надеясь и страшась встретить бывших одноклассников, соседей или еще каких-то персонажей из своего ставшего далеким прошлого. Женя ни о чем таком не думает, людей не разглядывает, окрестности не изучает. Единственное, что никак не может ускользнуть от ее внимания, — перестройка Царицынского парка. Все вокруг умиляются чудесам ландшафтного дизайна и мастерству архитекторов, наслаждаются волшебной музыкой поющего фонтана и экспозициями открывшего свои двери музея. Спортсмены восторгаются волейбольными площадками и словно специально проложенными для бегунов аккуратными дорожками, молодые мамочки ежедневно приводят своих чад дышать чистым воздухом, влюбленные декламируют Шекспира, бродя по тенистым аллеям или качаясь в лодке посередине Верхнего пруда. Ничего не осталось от темного беспорядочного леса, от илистых, заросших бурьяном берегов, от старых, заброшенных развалин, в которых Женя пряталась, играя в казаки-разбойники. Из запущенной, никому не нужной усадьбы Царицыно в кратчайший срок превратилось в место коллективного паломничества молодоженов с кавалькадой гостей и фотографов, студентов художественных училищ с мольбертами и прочих москвичей и гостей столицы, жаждущих приобщиться к культурной жизни города. Теперь в выходные движение в районе музея-заповедника останавливается, а транспортные пробки на Липецкой улице ничем не отличаются от тех, что заполняют улицу в будни. Местные жители, на протяжении двадцати лет чувствовавшие себя обитателями едва ли не конца света, куда добраться можно если не на собственном автомобиле, то исключительно на автобусе или электричке, теперь ощущают Бирюлево эпицентром вселенной, где жаждет побывать вся Москва.

Район очень сильно изменился, он не будоражит Женину память, не вызывает сладких грез о временах беспечной юности. Фасады домов отшлифовали, здание школы перекрасил новый директор, заброшенный пустырь украсила детская площадка. Нет, Жене эти изменения вовсе не кажутся плохими. Она не консерватор. Просто они уже чужие и ей не принадлежат. Если бы она по-прежнему каждый вечер возвращалась сюда, то считала бы все это неотъемлемой частью своей жизни, но теперь в ее жизни иные части и совершенно другие составляющие. А здесь? Здесь от прошлого остался только сосед-алкоголик. Вернее, сосед уже другой, пристрастия те же. Даже родная квартира, полностью переделанная родителями несколько лет назад, стала неузнаваемой. Не осталось ни игрушек, ни рисунков, ни тетрадей дочерей, ни дверей с зарубками роста, ни следов на обоях от приделанных к ним плакатов с изображениями модных рок-групп. Теперь новые стены и изящные тумбы украшены художествами внуков. Все правильно. Так и должно быть. Время утекает.

— Как бежит время, — мама пристально разглядывает вошедшую Женю. — Женюра, неужели тебе вот-вот стукнет сорок?

— Нам обязательно говорить об этом? — Женя быстро скидывает куртку и обувь и устремляется в глубь квартиры: — Папа! Пап! — По крайней мере, отец не станет рассуждать о ее возрасте.

— Его нет. В магазин пошел, — откликается не отстающая мама.

«Отослала?» — едва не слетает с Жениных губ, но она все же сдерживается:

— О! Новая? — быстро показывает она на картину. — Красивая. Когда купили?

— Два года назад. И ты уже спрашивала это несколько раз.

«Черт! Надо же было так опростоволоситься!»

— Евгения!

«Начинается…»

— Нам надо серьезно поговорить!

«Уже началось…»

— А без этого никак нельзя? — Женя почти умоляюще смотрит на мать. Но не тут-то было. Миниатюрная, ухоженная, с вкрадчивым, почти елейным голосом, эта женщина производит впечатление милой, домашней кошечки, но те, кому не удалось ограничиться шапочным знакомством, знают, что единственная дочь генерала Советской армии — настоящий кремень.

— Нельзя! — решение окончательное и обжалованию не подлежит.

— Ладно. О чем? — Терпение и покорность — все, на что остается уповать Жене в данной ситуации. Тем более что тема обсуждения заранее известна. Она неизменна уже несколько лет: «Работа не может отнимать столько времени. Жизнь проходит мимо тебя. Оглянись вокруг, у всех давным-давно семьи, а у многих и не первые. Вот у тети Иры, Зои, Маши, Глаши… есть сын, племянник, знакомый… Так вот, он хочет, жаждет, мечтает… увидеть, лицезреть, познакомиться… и, конечно же, отказывать просто невежливо. Ведь речь идет о родственнике самой Даши, Саши, Вени, Фени». В общем, Жене заранее хочется взвыть от скуки. Тем более что мама, елейно улыбаясь, заговорщицки сообщает:

— Не о чем, а о ком! — Она садится на кожаный белоснежный диван.

Женя невзлюбила этот образец современного минимализма при первой же встрече — то ли оттого, что своим цветом он почему-то напоминал ей больничную обстановку, то ли оттого, что она заранее почувствовала, что именно на этом диване мама станет вести все серьезные разговоры. Этот не исключение. Жестом Женю приглашают присесть рядом. Она опускается на холодную кожу и безразлично спрашивает:

— Так о ком же?

— О дельфинах! — следует торжественное объявление, и Женя чуть не вскакивает от неожиданности.

— О дельфинах? А что, собственно, ты можешь о них…

— Что я могу о них сказать? Ты права, дорогая, ровным счетом ничего. Я хотела бы спросить.

— Да? — Женя не верит свои ушам и не скрывает заинтересованности так же, как до этой секунды не пыталась скрыть безразличие.

— Кто такие дельфины? — вопрос странный и неконкретный, но Женя мечтательно улыбается.

— Кто такие дельфины? — ожил в памяти голос профессора Вяземского. Под торопливый скрип шариковых ручек он, признанный светило и гроза всей кафедры общей психологии, из конца в конец мерил аудиторию беспрерывными шаркающими шагами. — Ученые нашей лаборатории считают, что дельфины — это… — Но Жене не было никакого дела ни до дельфинов, ни до Вяземского, ни до предстоящего экзамена по зоопсихологии. Лекции можно списать, к экзамену подготовиться, на дельфинов посмотреть в зоопарке. В каком зоопарке? В Дижоне его, возможно, и нет, а в московский у нее теперь точно не будет времени заглянуть. А вдруг будет? А если не отпустят? Женька нервно сжала в кармане изрядно потрепанный листок. Уже неделю она не решалась показать его родителям. Пока они ничего не знают, она вольна мечтать о будущем сколько угодно, но стоит рассказать — и почти схваченная за пестрый хвост птица удачи может снова ускользнуть в неведомые дали. В конце концов, железный занавес рухнул не так уж давно, чтобы ее выросшие в Советском Союзе и пропитанные его духом родители могли бы спокойно отпустить дочь во Францию. Что делать? Как сообщить? Оставить письмо на видном месте? Не вариант — родители по-французски не понимают. Сейчас, кажется, идет Каннский фестиваль. Сказать, что в следующем году она, если захочет, сможет постоять возле красной дорожки? Решат, что это очередная глупая шутка их маленькой Женюры. Они почему-то до сих пор называют Женьку маленькой, хотя Дина на восемь лет младше. Да, если Женька уедет, нелегко придется сестренке. Уж ее-то ни за что никуда не отпустят.

Так как же преподнести новость? А может, не стоит изобретать велосипед? Да, так будет проще:

— Мое предложение по изучению психологии бриаров как отдельной породы заинтересовало одну лабораторию.

— Да ну?! — Отец обрадованно хлопнул в ладоши. Он всегда радовался успехам детей, особенно профессиональным.

— Неужели? Не думала, что кому-то это покажется заманчивым, — мама, как обычно, не могла удержаться от сарказма, но даже ирония получилась у нее на сей раз веселой.

— И что же это за лаборатория? — в нетерпении спросил папа.

— Ну… Она не в Москве.

— Конечно, не в Москве, — с энтузиазмом откликнулась мама. — Не тяни! Признавайся сразу! В Петропавловске-Камчатском? В Магадане? В Якутске? Имей в виду, ты туда не поедешь! И думать забудь!

— В Дижоне, — еле слышно произнесла Женя.

— Где? — хором переспросили родители, и отец тут же добавил: — Это тот Дижон, о котором я думаю?

— Да, французский.

— Но почему, собственно… — растерянно начала мама.

— Бриар — французская овчарка, — с готовностью пояснила Женя. Она говорила об этом уже десятки тысяч раз и каждый раз обижалась, почему никто в семье не может понять и разделить ее увлеченность этими великолепными собаками. Но сегодня она готова повторять это снова и снова, только бы ее наконец услышали, только бы поняли, только бы отпустили.

И они отпустили. Впоследствии Женя оценила этот поступок родителей, она всегда была благодарным ребенком и сумела понять, чего стоило маме, всегда считавшей увлеченность дочери животными вообще и собаками в частности чрезмерной и непонятной, согласиться на эту авантюру. Но в тот самый момент, когда Женя услышала сокровенное «поезжай», она не почувствовала ничего, кроме эйфории, безумного счастья и огромного облегчения. Желаемое на глазах воплощалось в действительное, и она была не в состоянии думать ни о чем, кроме предстоящей поездки.

По прошествии времени Женя так и не смогла вспомнить ни госэкзаменов, ни защиты диплома, ни того, что же говорил о дельфинах почтенный профессор Вяземский. Она просто подгоняла время, оставшееся до получения вожделенной корочки, и жила постоянным ожиданием отъезда в университет Дижона, который подарил ей грант на научную работу, посвященную бриарам. Женя бредила этими собаками, а дельфины в то время ее совершенно не интересовали. Какая разница, что из себя представляют эти холодные, скользкие, совершенно мокрые существа, если место в ее голове и сердце давно прочно заняли те, мокрым у которых является только нос? Женя могла бы часами рассуждать о том, кто такие бриары, а кто…

— Кто такие дельфины? Странно, что ты спрашиваешь, — говорит она матери, все же вставая с бездушного дивана.

— Женя, ответь мне!

— Тебе этот вопрос кажется простым?

— Более чем, — мама недоуменно вскидывает брови.

— Ну… Похожие на рыбу млекопитающие. Дышат воздухом, всплывая на поверхность, кровь у них горячая и алая, живут дельфины около сорока лет…

— Рассказ ученицы средней школы, а не директора дельфинария.

— «Стремясь сквозь зеленые воды, символизируя радость, вы прыгаете из глубин, чтобы прикоснуться к небу, разбрасывая брызги, как горсти драгоценностей…»[3]

— Это ты не сама придумала, а меня интересует твое мнение.

— Мама, что ты хочешь?

— Хочу понять, что в них есть такого замечательного, чего нет в людях.

— А-а-а… — Женя разочарована. Она-то думала, что наконец что-то новенькое, а оказывается — все то же самое, просто заход выполнен с неожиданно правильной стороны. Мама еще сдержалась и сказала «в людях», хотя подразумевала, естественно, исключительно мужчин. О! Женя с удовольствием рассказала бы о тех качествах дельфинов, которым могли бы позавидовать многие двуногие особи. Мало с кем рядом можно испытывать такие благодать и спокойствие, которые чувствуешь около дельфина. Редко кто одним своим видом способен мгновенно поднять настроение. В общем, в общем… — Дельфины гораздо лучше нас, мамуль.

— Господи! Ты меня в могилу сведешь. Ну, почему? Почему все время находится кто-то, кто заменяет тебе нормальные человеческие отношения? Собаки, кошки, дельфины!

— При чем здесь кошки? — не понимает Женя.

— Кошки, возможно, и ни при чем, но я устала повторять тебе, что прошло уже больше десяти лет, а ты… — Женя предостерегающе поднимает руку, загораживает лицо, будто хочет закрыться от разговоров о прошлом, но мама завершает тираду совершенно невообразимым пассажем: — Ты продолжаешь заниматься ерундой!

— Ерундой?! — Женя уже не сдерживает гнева. — По-твоему, миллионы детских улыбок — это ерунда?

Мама мягко дотрагивается до ее руки:

— Я хочу, чтобы улыбалась ты, Женюра!

8

Юленька завтракала, когда раздался тот памятный звонок в дверь. Она вскочила из-за стола и с той скоростью, с которой ей позволяли это сделать двадцать шесть недель беременности, поспешила к двери. «Приехал! Приехал!» — радостно трепетало сердце. Но на пороге вместо долгожданного профессора она увидела незнакомого мужчину средних лет. Девушка всегда с трудом определяла возраст. Да и возможно ли определить, кто перед тобой: обычный человек сорока с небольшим или подтянутый, следящий за собой и прекрасно выглядящий мужчина, которому перевалило за пятьдесят? Невероятно сложно. Ведь когда тебе немногим за двадцать, даже цифра тридцать кажется страшной, а уж те, кому исполнилось сорок, представляются совершеннейшими стариками. Юленька, конечно, так не считала. Она собиралась прожить жизнь с уже не юным человеком, но все же собственный возраст не позволял ей назвать стоящего перед ней мужчину молодым. Он был… Он был пожившим. Об этом свидетельствовали глубокие тропинки морщин, пересекающие лоб, и изрядная седина в густых волосах. Некоторая сутулость скорее была результатом высокого роста, а не гнета проблем, свалившихся на плечи, а усталый взгляд, напротив, кричал о том, что проблем у мужчины хватает.

Юленька и сама не знала, почему она продолжала стоять и разглядывать незнакомца, вместо того чтобы просто закрыть дверь. Ясно ведь: человек ошибся. Он почему-то тоже молчал, хотя должен был бы спросить, не знает ли она, где живет тот, кто ему на самом деле нужен.

— Извините, — наконец пролепетала девушка, намереваясь исчезнуть в квартире, но незнакомец опередил ее, с неожиданной быстротой поставив ногу на порог.

— Это вы меня простите за вторжение, — вежливо проговорил он, — но, видите ли, понимаете, тут такое дело: мне нужны деньги.

— Ой! — Юленька испугалась. Какой-то сумасшедший ходит по квартирам и просит милостыню, а она совершенно одна. А если не милостыню? Если он бандит? Если просто спокойно сообщил ей, зачем пришел, а как только окончательно ворвется в квартиру и захлопнет дверь, набросится на нее и станет требовать сказать, где тайник? А вдруг не поверит, что никакого тайника у нее нет? Надо обязательно показать ему зачетку и паспорт. Должны ведь даже грабители понимать, что у студентки, да к тому же и не москвички, не может быть никаких золотых запасов. А если он рассердится, что у нее ничего нет, и тогда… «Боже мой! Только не это!» Юленька инстинктивно на мгновение загородила свой живот, потом начала дрожащими руками вынимать из ушей маленькие золотые колечки, суетливо приговаривая: — Сейчас, сейчас. Одну секундочку. Вы только не сердитесь, хорошо? Сейчас я все отдам, все отдам…

Девушка настолько уверилась в собственных предположениях, что даже не заметила замешательства, с которым мужчина наблюдал за ее действиями. И только когда из ее глаз градом полились слезы, он наконец разобрался в ситуации.

— Простите, я… Вы не о том подумали… Да успокойтесь же! — Он протиснулся в квартиру, схватил Юленьку за руки, тряханул за плечи, положил на тумбочку всунутые ему сережки. — Я не вор, слышите?

— А к-к-кто? — шмыгнула носом девушка.

— Я — хозяин квартиры.

— Хозяин квартиры?

— Да. И я никогда не позволил бы себе врываться к вам без приглашения, если бы получил ежемесячную оплату. Я звонил несколько раз, но…

— Я обычно отключаю телефон после девяти вечера…

— А-а-а…

— Мне нужен здоровый сон.

— Понятно-понятно, это не претензия, я просто пытаюсь объяснить, почему явился, не предупредив. Обычно вы аккуратно платили, и я подумал, не случилось ли чего?

— Случилось. То есть нет, не случилось. Просто муж уехал в командировку и, наверное, забыл сделать перевод. Он скоро вернется и сразу же вышлет деньги.

— Скоро?

Юленька чувствовала себя героиней любимого фильма «Карнавал». Хоть бы этот человек не сделал ее заложницей и не стал бы дожидаться в квартире приезда хозяина! Тем более, о конкретной дате его возвращения Юленька не имела ни малейшего понятия.

— Да-да. Буквально через несколько дней, — девушка искренне улыбнулась, и незваный гость, коротко кивнув, вышел из квартиры, жестом отклонив предложение выпить чаю. — Через несколько дней, — зачем-то повторила самой себе Юленька, — через несколько дней. — Он ведь сказал, что его не будет пару недель, а прошло уже, наверное, дней двенадцать. Да зачем лукавить? При чем тут «наверное», если она совершенно точно знает, что с момента отъезда профессора в отпуск прошло ровно двенадцать дней: не больше и не меньше, она же считает.

— Поеду в дом отдыха, — сказал он ей. — Потом родится ребенок, и будет не выбраться.

— Возьми меня с собой.

— Тебе учиться надо. Диплом на носу.

— Думаешь, меня станут заваливать?

— Я думал, ты не из тех, кто пользуется своим положением.

— Не из тех, не из тех. Поезжай!

И он поехал, пообещав вернуться примерно через пару недель.

Когда же вместо двух недель на исходе оказалась третья, Юленька, вздрагивающая от каждого шороха и ежесекундно ожидающая требовательного звонка в дверь, набралась храбрости и все же поинтересовалась на кафедре, где числился профессор, скоро ли он вернется из отпуска.

— Ой, Севастьянова, — бойко откликнулась лаборантка, — скажешь тоже, зачем ему возвращаться?

После непродолжительной паузы и нескольких наводящих вопросов Юленька узнала, что интересующий ее преподаватель ни в какой отпуск не уезжал, а отбыл по двухлетнему контракту на работу в университет Массачусетса.

— Все. Будет теперь американцев учить, как правильно дома строить, а то они из-за своих небоскребов все азы, наверное, позабывали, — торжественно заключила лаборантка. — А ты чего нос повесила? У тебя хвост какой? Так пересдашь кому-нибудь другому. Мало у нас профессоров, что ли?

Юленька лишь неопределенно качнула головой и выдавила из себя еле различимый вопрос:

— Может быть, здесь какая-нибудь ошибка?

— Да нет, — недоуменно пожала плечами собеседница. — Откуда здесь взяться ошибке? Разве нормальный человек откажется от такого предложения? Там месячная зарплата такая, которую у нас за десять лет не заработаешь. И собственный дом арендовать можно, и автомобиль нормальный приобрести, и детишек в частную школу определить.

— Каких детишек? — Юленька почувствовала, как бойкие, маленькие пятки начали беспокойно колотить ее по ребрам.

— Так сынишек своих. У него старшему двенадцать, а младшему, кажется, восемь. То ли Петя с Колей, то ли Саша с Сережей. Нет, не вспомню.

— Сережей, — эхом повторила Юленька, прислоняясь лбом к дверному косяку.

— Ну да. В общем, я ради своих деточек уж постаралась бы, чтобы мой контракт продлили, а потом бы еще продлили, и еще, и… Ой, Севастьянова, что с тобой? — Женщина испуганно бросилась к практически съехавшей на пол девушке. — Ты что это удумала? Ну-ка давай, садись! Пей большими глотками, пей, говорю! — Она настойчиво протягивала Юленьке стакан воды. — Что случилось? Ты зачем вообще ходишь? Тебе уже дома сидеть пора. Ты академ взяла?

Девушка сделала несколько глотков и с трудом разлепила губы:

— Нет.

— Нет?

— Еще время есть. Да и защита у меня через пару месяцев, я думала успеть. — Юленька отчаянно пыталась взять себя в руки, но слезы продолжали непроизвольно катиться из глаз, голос неуверенно дрожал, ладони, сжимающие стакан, тряслись, проливая воду на стол, заваленный чьими-то конспектами.

Лаборантка осторожно забрала у девушки стакан.

— Ты чего испереживалась-то? Он — твой научный, что ли? — Женщина решила, что молчание Юленьки подтвердило правильность ее предположения, и продолжила спокойно увещевать: — Так ты не переживай, тебе нового дадут, ничем не хуже. Странно, конечно, что он тебе не сказал, но, знаешь ли, наверное, выполнение отцовского долга для него гораздо важнее, чем преподавательского. И за это, как женщины, — она многозначительно взглянула на живот девушки, — мы с тобой его осуждать не будем.

Если бы Юленька могла, она бы сказала, что как раз соблюдение отцовского долга этого мужчину (если, конечно, его можно теперь называть этим словом) не волнует абсолютно. Но она не решилась, покорно кивнула и шепнула:

— Не будем.

— Вот и славненько. Как ты? Отпустило? Идти сможешь или тебя проводить?

Получив отрицательный ответ, лаборантка с облегчением принялась выпроваживать девушку:

— Ступай домой и ни о чем не беспокойся. Ты вообще не об учебе сейчас должна думать, понятно? — И глядя вслед уже медленно удаляющейся Юленьке, неожиданно добавила: — И мужу своему скажи, чтобы не позволял тебе расстраиваться по пустякам, слышишь?

— Скажу, — из последних сил обернулась девушка. У нее даже получилось выдавить на прощание некое подобие улыбки, хоть и заметно кривой, и совсем невеселой. Юленька больше не плакала. От сильной боли, бывает, рыдают раненые, а убитые молчат — им не больно и не страшно. Их нет. И это невыносимо.

— Это невыносимо! — решила пожаловаться на судьбу пожилая гардеробщица. Кивнула на очередь из жаждущих сдать и забрать верхнюю одежду и спросила, в отчаянии закатывая глаза: — Когда это закончится?

Юленька не понимала, о чем с ней разговаривают. Мертвые непонятливы. Смерть — понятие необратимое. Но она все же ответила. Ответила себе:

— Никогда.

— Почему никогда? Летом, — удивленно продолжила разговор гардеробщица.

Но Юленька не реагировала. Реакции — привилегия живых организмов. Пальцы девушки больше не дрожали, плечи не сутулились. Она надела пальто и впервые за последние месяцы посмотрела не на отражение своего живота, а на выражение лица. Спокойное лицо, только бледное. Что ж, обычное состояние для тех, кто отмучился. О чем еще она могла подумать? Что еще ей стоило сказать? Ничего. Разве что только… И в зеркало полетело холодное, равнодушное обвинение:

— Дура ты, Юль!

9

Марта лежит на спине, извернувшись самым немыслимым образом. Задние лапы то и дело рефлекторно вздрагивают и вытягиваются, передние согнуты и прижаты к груди. Закинутая назад морда непроизвольно скалится, глаза закрыты, нос хрюкает и сопит — собака сладко храпит, развалившись посередине комнаты и занимая собой все свободное пространство. Конечно, однокомнатная и совсем негабаритная квартира Артема категорически не предназначена для содержания восточно-европейской овчарки, но раньше Марта в этих «хоромах» проводила не так уж много времени, а для ночлега хорошему псу и конура сгодится. Но теперь… Теперь Артем с тоской наблюдает, как лапы ежесекундно постукивают по дверце шкафа, а довольно ворчащий нос практически упирается в ножку дивана, стоящего с противоположной стороны. Отложив газету и свесившись с кушетки, Артем, как обычно, делится с собакой невеселыми мыслями:

— Маловата у тебя территория, дружок. Что верно, то верно.

Мгновенно проснувшийся хвост отбивает быстрый, громкий ритм по ламинату.

— Сегодня, Марта, лучше не стучи! Ругаться будут.

Ругаться Артему совсем не хочется. От одной мысли о возможной встрече с соседкой снизу и без того плохое настроение портится окончательно. Друзья неоднократно советовали ему обзавестись ковром, чтобы усмирить гнев весьма нервной особы, постоянно вызывающей участкового потому, что «из-за этой ужасной собаки у нее качается люстра, сыплется штукатурка, болит голова, дети не могут делать уроки, а муж скоро начнет заикаться. Ведь он — несчастный — вздрагивает каждый раз, когда слышит этот ужасный лай». Артем прекрасно понимает, что люстра качается из-за того, что дети носятся по квартире, как сумасшедшие, штукатурка сыплется потому, что потолок давно требует побелки, уроки не выполняются из-за обыкновенной лени, а муж вздрагивает не по причине добродушного лая (кстати, даже не Марты, а спаниеля, живущего двумя этажами ниже), а исключительно из-за недовольных воплей собственной постоянно раздраженной жены. Он все это осознает, но не имеет никакого желания вступать в дискуссии, доказывать невиновность своей собаки и разражаться в ответ на бесконечные претензии соседки ни гневными тирадами, ни жалкими оправданиями. Единственное, в чем он не может себе отказать, — это в теплящемся где-то в глубине души, вполне объяснимом, хоть и не слишком добродетельном человеческом желании все же чем-нибудь досадить этой женщине, частенько отравляющей его существование своими визитами в компании наряда милиции. Конечно, громогласные заявления о постоянном, непереносимом шуме, мешающем ей жить, стражи порядка не расценивают всерьез, но и не реагировать на звонки права не имеют. Поэтому и приходят, и проверяют, и берут под козырек, и произносят примирительным, даже извиняющимся тоном:

— Вы уж потише, гражданин, постарайтесь!

А Артем не способен совладать с зовом души. Оттого и не старается, просто живет своей жизнью: ковров не покупает, извинений за их отсутствие не приносит и собаку в выражении эмоций сдерживать не пытается.

Марта и не сдерживается: продолжает барабанить длинным хвостом по полу, вслушиваясь в негромкий голос любимого хозяина. Через несколько секунд снизу раздается оглушительный грохот: на сей раз в качестве оружия против Артема выбраны гаечный ключ и труба. Марта тут же вскакивает, скалится, предостерегающе рычит, сообщая странному, раскатистому звуку свою готовность защищаться, и, не услышав изменений «в поведении» противника, коротко и грозно лает. В ответ раздается надрывный, истерический вопль:

— Ишь, рычит, гадина! Ты бы еще льва здесь завел!

— Это лев? — Трехлетняя Анютка осторожно заглянула в одеяло, которое Артем приоткрыл, опустившись со своей ношей перед дочкой на корточки.

— Да. Львенок.

— Почему он в одеялке? Сейчас жарко.

— Он маленький, ему холодно.

— Ты его принес насовсем?

— Я его принес пока.

— Он у нас поживет?

— Поживет.

— Мама, папа принес льва! — Довольная Анютка понеслась в сторону кухни.

Лена выглянула оттуда с озабоченным видом, но произнесла, как всегда, иронично и спокойно:

— Мне казалось, обычно львы носят тебя, а не наоборот.

— Этот пока еще слишком маленький. — Артем позволил ей заглянуть в сверток, откуда уже высовывался настороженный нос и два еще подслеповатых желтых глаза.

— Прелесть! — заключила жена и тут же встревоженно спросила: — Отказалась?

— Да. Ты понимаешь, я…

— Я понимаю, понимаю. — Она погладила его по щеке, в очередной раз доказывая, что Артему фантастически повезло со спутницей жизни. Она помнила, как полтора года назад львица Эльвира родила трех котят и отказалась от потомства. Артем еще плохо знал львов, хотя работал уже только с ними. Пудели, несмотря на протесты дрессировщика, отправились в другой город. Там им предстояло стать звездами шоу «Собаки на роликах», а Артему оставалось лишь утешаться воспоминаниями о милых его сердцу собаках и усердно искать общий язык с пока еще не слишком знакомыми хищниками. Неопытность не могла не привести к ошибке, которую должен совершить каждый ученик, чтобы превратиться в мастера. Не избежал этого и Артем. Тогда, после рождения львят, он все ждал, что их мать опомнится, потому и не забрал детенышей сразу же, как только заметил отчуждение. Закончилось это плачевно: на вторые сутки львица съела всех своих котят, и Артем до сих пор корил себя за случившееся. Теперь, когда вновь родившая самка опять проявила холодность к ребенку, он ждать не имел права.

— Один? — кивнула Лена на сверток. Жена дрессировщика обязана знать, что львы обычно приносят несколько детенышей.

— Второй родился мертвым.

Женщина бросила на мужа обеспокоенный взгляд: не переживает ли, не винит ли себя? Кажется, нет. Все в порядке, и она уже весело спросила:

— Куда мы его определим?

— Кого? — вышла в коридор мама Артема.

— Папа принес льва, — объявила и ей Анютка.

— С ума сошел! — схватилась за сердце пожилая женщина. — Тоже мне, Вера Чаплина![4] Ты о семье подумал? Как мы жить будем?

— Так же, как раньше, только вместе с львенком. Кстати, Чаплина держала свою Кинули в коммуналке, и никто из жильцов не возражал, а тут родная мать…

— Я не возражаю, Темочка, — тут же пошла на попятную мама, — я беспокоюсь. Ты же помнишь эту историю с Берберовыми?[5]

— Помню. К счастью, никому больше не приходило в голову держать в квартире взрослого льва. И я тоже не собираюсь. Договорились?

— Договорились, — обреченно вздохнула мама.

Согласие домашних было получено, и малышка Диана (так Артем решил назвать львенка) осталась в квартире на попечении женщин. У Артема репетиции, представления, постановки и ежедневная борьба за жизнь еще двенадцати хищников. В девяносто третьем году запасов мяса в стране не хватало для людей, и обеспечивать необходимым ежедневным рационом всех своих зверей Госцирк возможности не имел. Коллеги из конно-спортивного клуба нашли выход: катали детей на лошадях, хоть как-то животных подкармливали. Лев прокатиться на себе мог позволить только Артему, да и не всякий лев, только самый покладистый. Цирковые зазывали зрителей сфотографироваться с кроликами, обезьянами, медведями, но лев — не кролик и даже не медведь: его на поводке не удержишь. В общем, забот у Артема хватало. Двенадцать пар голодных глаз ежедневно взирали на него из клеток. Говорят, артист должен быть голодным, тогда драматическая игра получается надрывнее и достовернее. Лев — артист развлекательного жанра, а для того, чтобы заставить публику смеяться и восторгаться, неплохо самому быть довольным жизнью. Артем старался сделать эту жизнь приятной: несколько раз в неделю подрабатывал ночами охранником в продуктовом магазине, а зарплату получал мясом. Последствия этого — чуть более сытые звери и несколько внушительных шрамов на ногах дрессировщика: после бессонных ночей реакция заторможена, не всегда удавалось увернуться от чем-то недовольного хищника.

Дома Артем появлялся редко. В основном лишь для того, чтобы поспать. Но и перед тем, как провалиться в глубокий сон, он всегда успевал заметить, что худенькое тельце маленькой Дианы обложено бутылочками с теплой водой, а на губах сладко сопящего львенка видны еще не засохшие капли свежего молока. Это все, на что он способен был тогда в отношении принесенного в дом питомца. Артем даже не просыпался, когда дважды за ночь звонил будильник и полусонная жена что-то бубнила себе под нос, вставляя львенку в рот очередную бутылочку с питанием.

Лена кормила, Лена ухаживала, Лена согревала, Лена покупала соски и бегала за постоянно кончающимся молоком, Лена даже пела колыбельные своей мохнатой дочурке и никак не могла понять, почему же эта едва научившаяся ходить, неблагодарная кошка тянулась к постоянно отсутствующему Артему больше, чем к ней.

— Я спасла ей жизнь, а она… — сокрушалась она, глядя, как львенок ластится к едва переступившему порог мужчине.

— Не грусти, Ленка, ты просто не была первой, кто это сделал. — Артем почесывал плюшевое ухо в такт доверчивому мурлыканью, что вырывалось из груди довольной кошки.

— Подумаешь, ты ее домой притащил! Как бы она выжила без еды, интересно?!

— Лен, она — зверь. Она запах помнит, понимаешь? Мой запах. Она помнит, что это я ее, как ты выражаешься, «притащил» туда, где ей тепло, сытно и хорошо. По факту все это обеспечиваешь ты, а по ее понятиям — я. Я ее выбрал, я — хозяин, она так решила, а волю свободного зверя ничем не сломишь. Так что придется тебе смириться с этой несправедливостью.

— Все ясно. Даже лев, который, я думала, будет принадлежать мне, все равно оказался твоим.

— Ну, я же все-таки дрессировщик!

— И где ты ее дрессировал? — засмеялась жена. — Во сне?

Артем смутился. Лена была права. Он ничем не заслужил преданности Дианы, но разве кто-нибудь когда-нибудь откажется добровольно от дружелюбного проявления внимания и бескорыстной любви к собственной персоне? Тем более, если чувства эти проявляет такая симпатичная молодая особа, в которую уже начал превращаться маленький львенок. Благодаря неустанной, каждодневной заботе Диана действительно быстро расцвела и из несчастного, брошенного, едва дышавшего заморыша преобразилась в ухоженную, красивую пусть пока еще не королеву, но уже точно принцессу зверей. Шерсть у львенка была мягкой, густой и почему-то напоминала Артему тот пушистый ковер, на котором он любил валяться в детстве в доме своей бабушки. Волосяной покров других питомцев таких ассоциаций не вызывал, хотя не отличался ни структурой, ни окрасом. Диана вообще казалась Артему непохожей на других львов, и не потому, что была еще маленькой и росла в его доме, и не из-за того, что обладала исключительной внешностью (изумрудные глаза, стройные, мягкие лапы, любознательный взгляд, горделивая стойка и грациозная, почти женская походка). Нет, красота львенка не являлась определяющей в ее отличии от собратьев. Да и не существует, наверное, такого льва, которого можно назвать хоть сколько-нибудь несимпатичным. Уж слишком элегантны, изящны и вместе с тем невероятно внушительны все представители этого семейства. Диана представлялась Артему совершенно особенной скорее из-за того, что в характере ее, как ни старался, не мог он обнаружить ни одной действительно отрицательной черты. Да, она не терпела фривольного обращения и не подпускала к себе посторонних, но кто же назовет это недостатком и кому понравится, когда его теребят, чешут, гладят, тормошат и куда-то тащат, не спросив разрешения? Да, Диана была бойкой и шумной, любила похулиганить и испортила уже не одну штору, но такие непосредственные, в меру шалящие дети всегда вызывают больше умиления и улыбок, чем тихони, вечно сидящие в углу и что-то нечленораздельно мычащие в ответ на обращенный к ним вопрос. Да, львенок не позволял уделять больше внимания Анютке: играть непременно следовало с обеими, в противном случае Диана начинала оттеснять девочку, загораживать ее и протягивать в руки взрослых только свои мячики. Но ни одному человеку, мало-мальски знакомому с основами психологии, такое поведение не могло показаться ни странным, ни удивительным, — обычная ревность, встречающаяся в каждой нормальной семье, где растут двое малышей. При этом, несмотря на то что Диана старалась привлечь внимание всех членов семьи исключительно к своей персоне, она никому не позволяла обижать Анюту. Стоило кому-то начать ругать девочку, объяснять ей что-то недовольным или повышенным тоном, львенок подходил ближе, садился и внимательно слушал, склоняя голову набок, будто старался оценить происходящее и досконально разобраться в возникшей проблеме. Через мгновение Диана поднималась и неторопливо перемещалась в сторону ребенка, садилась возле Анюты и смотрела на, с ее точки зрения, обидчика девочки с таким презрением и чувством собственного превосходства, что взрослые сразу же забывали все, что собирались растолковать провинившейся крохе. Так что, даже несмотря на маниакальную ревность по отношению к «сестричке», Диана оставалась великолепным другом, Диана своих не бросала. Таким образом, все особенности поведения маленькой львицы, которые можно было бы признать недостатками, с другой стороны, относились к ее неоспоримым достоинствам. Но не было в ней того, что с избытком находил Артем в других львах: той единственной, негативной черты, превалирующей над всеми остальными и, в конечном счете, определяющей характер.

Так, Артур был хитрым задирой: постоянно исподтишка подначивал других львов на драку, стараясь делать это незаметно для дрессировщика, чтобы потом досталось ответившему на вызов, а вовсе не заводиле. Кора слыла образцом мстительности: не спускала ни грубого слова, ни строгого взгляда никому из людей: всегда отвечала злобным рыком и норовила сделать какую-нибудь гадость (порвать забытую на манеже вещь или, хуже того, справить на нее свои естественные потребности), никогда не прощала она и злобного выпада в свой адрес со стороны других львов: не оставляла попыток укусить, ударить лапой и продемонстрировать, кто главней. Вулкан, несмотря на кличку, был трусишкой и подхалимом. За лишний кусок мяса готов унижаться до последнего, а чуть более, чем обычно, повышенный голос дрессировщика может заставить эту двухсоткилограммовую тушу дрожать. Полет был равнодушным: ничем не интересовался. Ни командами Артема, ни выступлениями, ни даже львицами. Его выводили на манеж для того, чтобы не пустовала тумба, на которой он спокойно сидел, всем своим видом показывая, что единственное, чего он хочет, это чтобы его наконец все оставили в покое: и люди, и звери. Артему предлагали отдать бездарного льва в зоопарк, но сначала дрессировщик не хотел верить в полное отсутствие у Полета интереса к выступлениям, потом — в то, что не в силах обнаружить в себе способность разбудить в звере хоть какой-нибудь талант, а теперь, когда он уже готов согласиться и с тем, и с другим, ни один зоопарк не желает принимать на свой баланс лишний, да еще такой немаленький рот.

В Диане Артем не видел ни подлости, ни мстительности, ни трусости, ни подобострастия, ни тем более равнодушия. Не видел ничего из того, что могло бы хоть как-то испортить его особенно высокое мнение об этой представительнице семейства кошачьих. Артему она казалась настолько совершенной, что иногда он даже начинал размышлять, не является ли тем самым слепым родителем, который упрямо не желает замечать явных огрехов собственного чада. Когда же в очередной раз убеждал себя в абсолютной добродетельности воспитанницы, не переставал беспокоиться, что все изменится, как только Диана из дома переберется в цирк.

Но этого не случилось. Львенок и здесь проявил себя с наилучшей стороны: в загоне не скулил, репетировал с явным удовольствием, с другими львами вступать в контакт пока остерегался, но смотрел на них без настороженности, скорее с вежливым, настойчивым интересом. Переезд Дианы из квартиры оказался более болезненным для домашних Артема, чем для самой львицы. Если раньше жена и дочка не баловали Артема частыми визитами, справедливо полагая, что не следует отвлекать человека от работы и пользоваться своим положением, чтобы лишний раз взглянуть на мартышек и попугайчиков, то теперь уже не заботились о том, как отнесутся цирковые к незваным гостям. Они приходили почти каждый день и часами просиживали у вольера, разговаривая со своей любимицей. То ли оттого, что благодаря этим частым свиданиям Диана не чувствовала себя брошенной, а может быть, из-за того, что была от природы необычайно любознательна и в меру покладиста, но ко всем произошедшим в ее жизни переменам отнеслась она вполне благосклонно. К манежу привыкла довольно быстро, без опаски выходила на него и с удовольствием отдавалась предложенным забавам: играла, резвилась, валялась на арене, общалась с теми, кто не боялся подойти к уже очень большой, пусть и дружелюбной, кошке.

Гораздо сложнее оказалось приучить Диану спокойно сидеть на тумбе и не спрыгивать с нее без команды. Эта наука в принципе не дается легко ни одному хищнику. Конечно, в природе лев способен на какое-то время притаиться в кустах в ожидании добычи, но тумбу для охоты он не использует. Нежелание львенка оставаться на месте не удивляло Артема. Он потратил несколько месяцев, и в конце концов Диана позволила ему свободно разгуливать по манежу одному, в то время как она продолжала со скучающим видом сидеть на постаменте, определенно, по ее мнению, не подобающем ее царственной особе.

Довольный, Артем решил, что Диана готова репетировать вместе с другими львами. И неожиданно начались проблемы. Львица была еще слишком мала, чтобы участвовать в представлениях. Диана лишь начинала путь артистки, но уже сейчас, когда она едва приступила к учебе, можно было смело предположить, что карьера этой юной циркачки сложится великолепно. Она — единственная из всех львов — постоянно хотела выполнять трюки. Как только Артем поднимал хлыст, намереваясь ударить по манежу и выкрикнуть чью-то кличку, Диана спрыгивала со своей тумбы и торопилась выбежать на середину арены, чтобы исполнить то немногое, что уже успела освоить: кульбиты — львица укладывалась на спину и перекатывалась с одного бока на другой — и «офф» — присаживалась на задние лапы, а передние поднимала высоко вверх. Сначала дрессировщик объяснял такое поведение зверя обычной ревностью к другим животным, которая, вероятно, должна заменить в сознании Дианы постоянное соперничество с Анюткой. Это казалось естественной причиной, побуждающей львенка проявлять усердие и ежеминутно привлекать к себе внимание Артема. Еще одним поводом для этих внеочередных экзерсисов могло стать желание хитрюги получить большую порцию лакомства. Умный львенок быстро смекнул, что поощрения за выполнение команд дрессировщика бывают съедобными. Артем считал, что других причин внезапного непослушания Дианы не существует, и старался не обращать особого внимания на плутовство любимицы. Он всякий раз терпеливо возвращал ее на место, приказывая сидеть на тумбе и ждать. Львица безропотно подчинялась, но через какое-то время все повторялось.

Дрессировщик уже начал подумывать о том, что, видимо, придется применить к Диане более строгие методы воспитания: пристегивать к тумбе, чтобы она не могла шелохнуться без позволения, или уводить с арены, как провинившуюся. Но однажды, совершенно неожиданно, ему открылись истинные мотивы такого поведения артистки. Диана, как обычно, выбежала на середину манежа без приглашения и выполнила несколько пока далеких от совершенства кульбитов.

— Иди на место, Ди! — устало сказал Артем, которому уже порядком надоела эта ежедневная церемония.

Но львица, вопреки обыкновению, не послушалась. Она потерянно стояла на арене и с каким-то несчастным, разочарованным видом озиралась по сторонам.

— Диана! Иди, я сказал! — Артем даже повысил голос, демонстрируя крайнюю степень недовольства.

Маленькая упрямица продолжала стоять на месте, даже не поворачивая головы в сторону дрессировщика.

— Что? Опять балует? — окликнул Артема вышедший из-за кулис шпрехшталмейстер.

— Опять.

— Ну, молодец, Диана! Ну, артистка будет! — восхищенно проговорил ведущий представлений и захлопал в ладоши.

Львица немедленно повернулась к нему, внимательно посмотрела и не спеша направилась к своей тумбе. И в это мгновение Артем сообразил, что отнюдь не ревность и вовсе даже не желание получить дополнительное лакомство подстегивали Диану к постоянной демонстрации своих способностей. В цирке всегда находились желающие понаблюдать за репетицией хищников. Артисты, как правило, стараются поддерживать друг друга, а появление нового коллеги, тем более такого дружелюбного, общительного и симпатичного, как Диана, обычно вызывало всеобщее оживление и интерес. Работники цирка с удовольствием приходили посмотреть на первые успехи своей любимицы и неизменно награждали ее аплодисментами. Каждый раз после нескольких очень простых прыжков и кувырков раздавались довольные возгласы и хлопки восторженных почитателей еще не до конца раскрытого таланта юной циркачки. Именно этих знаков внимания и ждала Диана, ни за что не желая покидать арену, не получив свою порцию славы. Артем легко проверил догадку, попросив товарищей на какое-то время воздержаться от аплодисментов. Уже через неделю Диана не только перестала слезать со своей тумбы вне очереди, но и покидала ее даже по команде дрессировщика весьма неохотно. Как только Артем разрешил поклонникам львицы снова проявлять эмоции в полную силу, все тут же вернулось на круги своя.

Теперь стало совершенно очевидно: среди питомцев Артема появилась настоящая актриса, которая, как человек, нуждается во взаимодействии со зрительным залом и мечтает о признании своего таланта. Диана все еще была мала и не совсем готова к настоящей работе с публикой, но Артем часто приходил к ней, отыграв номер, и видел, как она беспокоится, когда слышит громкий гул аплодисментов, предназначенных вовсе не ей. Диана хотела выступать. Диана мечтала о славе. Она будто понимала, что для достижения своей цели нужно много работать. Она отличалась от других львов, ленивых по своей природе, с удовольствием выполняла команды и никогда не огрызалась, если Артем просил ее повторять какое-то движение много раз подряд.

За два года, что львица провела в репетициях, она научилась многому: кульбиты отточены, кувырки можно демонстрировать на соревнованиях по спортивной гимнастике. Диана начала выполнять и взрослые трюки: грациозно вальсировала в обнимку с Артемом, прыгала с тумбы на тумбу, легко ориентировалась в командах «ко мне», «сидеть» и «лежать». Львица изменилась и внешне: из маленькой, симпатичной озорницы превратилась в юную, грациозную барышню, знающую себе цену. Артем с волнением ожидал первого выхода на манеж своей воспитанницы. Он знал, что все, что от нее потребуется в первый раз: выйти, немного посидеть на тумбе и удалиться (приучать к работе с большим залом тоже необходимо постепенно). Дрессировщик знал, что Диана не подведет, и все равно не мог оставаться спокойным. И вот тот памятный день настал…

— Настанет в этом доме когда-нибудь покой или нет? — яростно барабанит в дверь Артема соседка, и тот впервые жалеет о том, что вместо льва теперь с ним живет уже старая, великолепно воспитанная собака, которая никогда не позволит себе броситься на беззащитного человека.

— А знаешь, Марта, — делится он своими мыслями, — иногда не мешало бы и отступать от своих принципов. У всякого правила есть исключения, и одно из них сейчас портит нам жизнь.

10

Женя возвращалась домой от родителей, механически вращая руль и выполняя маневры. Ей с трудом удавалось концентрировать хотя бы крупицы внимания на дороге. На самом деле она была далека и от Каширского шоссе, и от Москвы, и вообще от России, и даже от своего дельфинария, в который впервые за несколько лет даже не удосужилась позвонить, чтобы поинтересоваться состоянием дел вообще и прошедшими представлениями в частности. Женя размышляла о том, почему ей — как-никак дипломированному психологу — редко удается выстраивать такие отношения с людьми, которые удовлетворяли бы, в первую очередь, ее саму.

Может быть, мама права, и ей не стоило углубляться в зоопсихологию? Во всяком случае, до тех пор, пока она не разобралась до конца, что из себя представляют интересующие ее homo sapiens? Нет, это не так. Каждый человек должен заниматься своим делом, а животные — ее настоящее призвание. И неприятие этого, непонимание — это не Женина проблема, а проблема того, кто не может понять. Но если это соответствует истинному положению вещей, тогда почему Женю так беспокоит чужая проблема? Может быть, потому, что этим чужим является родная мать? Может быть, оттого, что хорошие родители в ее понимании всегда и во всем поддерживают начинания собственного ребенка и хотят, чтобы он получал удовлетворение от своей профессии? Но Женя никогда не считала маму ни плохой, ни тем более чужой. Скорее наоборот, та слишком близко принимала к сердцу все происходящее со своими детьми. И ей постоянно казалось, что, свернув с пути, нарисованного ею для них в воображении, они непременно испортят себе жизнь.

Упорной, одаренной и, конечно же, очень умненькой Жене (все-таки попасть на психологический факультет МГУ, не обладая большим количеством связей и денег, способен далеко не каждый) прочились великолепные перспективы. Блестящим будущим в представлении мамы было последовательное написание нескольких научных трудов, получение степеней и престижной работы в ведущих клиниках. Если бы в конце восьмидесятых она знала заранее о переменах, грядущих в государстве, о наступлении на страну эры рыночной экономики и больших возможностей, она бы наверняка начала мечтать об отдельном кабинете, а еще лучше — о настоящей частной консультации с персоналом в белых халатах, которые бы идеально соответствовали общему антуражу клиники, и в особенности тем роскошным диванам, которые в своих фантазиях она бы расставила по коридорам учреждения. Женя почему-то не сомневалась, что диваны эти должны быть абсолютной копией того кричащего ужаса, что стоит сейчас в гостиной родителей.

К тому моменту, когда Женя стала студенткой университета, мама расписала ее жизнь на годы вперед. Повышенная стипендия, зачетка, пестревшая исключительно записями «отлично», дифирамбы научного руководителя и увлеченность самой девушки — все это позволяло надеяться на то, что ничто не помешает исполнению радужных планов. Однако Женя была не просто примерной, амбициозной девочкой — она была личностью, амбиции которой, в первую очередь, распространялись на те цели, которых хотела добиться она. Нет, научные степени и престижная работа вовсе не казались ей непривлекательными, она и сама стремилась именно к такому конечному результату, который бы оправдал те силы, что она вкладывала в образование. Будущее виделось вполне определенным и обыденно, ужасающе неотвратимым: диплом, карьера, работа, какая-то неожиданная встреча, любовь-морковь, пара симпатичных ребятишек от любимого мужа и бриар, лежащий в коридоре на коврике у двери небольшой уютной квартирки. Перспективы представлялись достаточно продуманными, и в переменах не нуждались до тех пор, пока на четвертом курсе она не набрела на лабораторию зоопсихологии и не обнаружила, что собака, один вид которой в Атласе пород собак произвел на нее когда-то неизгладимое впечатление, может не просто стать членом ее семьи в каком-то необозримом будущем, но и великолепным материалом для исследований в весьма осязаемом настоящем. Женя и сама не могла объяснить, почему то, что творится в черепной коробке собак, заинтересовало ее гораздо больше, чем особенности головного мозга человека, но с момента смены специализации она уже не представляла себя сидящей в кабинете с фонендоскопом на шее и ожидающей очередного пациента, которого придется спасать от галлюцинаций, депрессии, навязчивых идей или, того хуже, — маниакального психоза.

У родителей увлеченность дочери психологией животных вообще и собак в частности сначала протестов не вызывала. В конце концов, не так уж много людей посвящают свою жизнь доскональному изучению той проблемы, что являлась когда-то предметом научных исследований в дипломной работе. Конечно, Женя училась на отделении общей психологии, и для того чтобы стать впоследствии практикующим врачом или хотя бы работать в лечебном учреждении, необходимо изрядно потрудиться. Но, с другой стороны, если для студентов клинического отделения дорога была одна, то перед Женей открывалось множество путей профессионального развития, и ее детская страсть к собакам вовсе не означала, что свою дальнейшую судьбу она решит связать исключительно с животными. Так считала ее мама. Но она ошибалась. И ошибается до сих пор, потому что так и не хочет признать, что выбор, сделанный Женей, — правильный.

— Хорошо, — говорила мама, когда решение о поездке в Дижон стало окончательным, — поедешь, поучишься. В конце концов, получишь степень там, да и язык выйдет на другой уровень, — и непонятно, кого она хотела убедить в оправданности этой поездки: Женю, которая не нуждалась в убеждениях, или все-таки саму себя.

Тогда маме пришлось смириться с тем, что «Поведение бриара как породистой племенной собаки: интерпретация стандарта» — тема, интересующая не только ее дочь, но и еще нескольких «ненормальных» ученых из далекого Дижонского университета. Женя была настолько окрылена предстоящей поездкой и так привыкла к тому, что ее увлечение мама воспринимает исключительно как временную глупость, что не стала переубеждать ее, что таких «ненормальных» на свете гораздо больше, чем несколько. А между тем она могла бы рассказать о существовании настоящего «Евробриарсоюза», членами которого являются не просто заводчики или клубы, а целые государства. Но кому это было интересно тогда? Наверное, тем, кто ждал ее в Дижоне. А кому это интересно сейчас? О бриарах уже начала забывать и сама Женя. Теперь эта пастушья собака представляется ей так же, как на первых курсах университета: лежащей на коврике у двери. В реальности все атрибуты для этого есть: маленькая, уютная квартира, дверь и даже коврик возле нее. Нет только собаки. Женя слишком ответственна для того, чтобы сделать какого-нибудь щенка несчастным и одиноким, заставив его скулить и страдать в бесконечном ожидании чрезмерно занятой хозяйки.

Это раньше, лежа в комнате французского общежития, она могла грезить о том, что когда-нибудь будет встречаться с бриарами не только в собаководческих клубах, специализированных питомниках или на выставках, но и в собственном доме. Как давно это было. Кажется, в другой жизни. Тогда, в девяносто втором, Жене казалось, что Дижон — прекрасная ступенька к достижению всего, о чем она мечтала. В реальности этот город действительно стал частью той лестницы, что называется человеческой судьбой, только ступенька, на которой он стоял, вела вовсе не вверх, а вниз.

Дижон… Женя по-прежнему любила его. Если и существует на свете любовь с первого взгляда — то это чувство определенно похоже на то, что испытала она тогда, сойдя на перрон с парижского поезда. Ей понравилось все и сразу: и провинциальная, неспешная суета вокзала, совершенно не похожая на столичную толчею, и упоительный запах круассанов, моментально взволновавший вкусовые рецепторы, и таксист, подхвативший ее чемодан и пробормотавший скороговоркой ласкающее ухо: «Bon jour, mademoiselle!», и большие площади, и маленькие, узкие улочки, по которым петляла машина, и аккуратные домики с черепичными крышами, и милая, хрупкая француженка, распахнувшая перед ней дверь в комнату общежития и провозгласившая с доброжелательной улыбкой: «Voila!», и вид из окна. Впоследствии панорама уютного зеленого, цветущего дворика с каменным фонтаном и резными скамейками часто помогала Жене найти нужное решение, когда начинало казаться, что ее труды зашли в тупик, что в исследовании отсутствует логика, да и сам материал в действительности не волнует никого, кроме нее. Естественно, она была не права. Эти волнения неудивительны и рано или поздно настигают всех увлеченных людей, но тогда слишком молодая девушка еще не понимала этого. Она просто смотрела на бегущие струи фонтана, на дижонцев — пожилых, чинно сидящих с газетами на лавочках, и молодых, развалившихся на траве с книжками в руках. Она наблюдала за гоняющими голубей детьми, за их мамашами, что-то кричащими непослушным чадам, — и сумбурные мысли сами собой неожиданно выстраивались в правильном порядке, и удовлетворение работой, покинувшее ее на какие-то мгновения, вновь возвращалось.

Женя любила не только этот уютный дворик, соседствующий с общежитием университета, она прониклась волшебной аурой всего города. Не было для нее лучшего развлечения, чем прогулка по старой улице Форж с ее многочисленными жилыми домами, построенными еще в семнадцатом веке. По воскресеньям Женя часто бродила по узким, петляющим улочкам, заходила на Соборную площадь, ждала, когда человеческая фигурка на колокольных часах чугунным молоточком отобьет очередной час, и шла дальше к блошиному рынку, напоминающему китайскую барахолку, к причудливому дому с оригинальными каменными зонтиками, выступающими из фасада, чтобы загородить от солнца пентхаус, к известному собору Сен-Бенинь, к впечатляющей стене древнего бенедиктинского монастыря. Девушке нравилось все: и музеи, и церкви, и ресторанчики с упоительными запахами, и оживленные улицы, и тихие уголки неприметных дворов, и бургундское вино, что наливали в традиционном кафе «У ветряной мельницы», и карусель на площади Франсуа Рюда, и, конечно, университет.

Университет… Начиная с большого каменного постамента у входа на главную аллею, на котором по-французски выбита надпись «Университет Бургундии», и заканчивая самым обычным стулом в аудитории, — все здесь пришлось Жене по вкусу. Самыми главными были, конечно, люди. Девушка с удовольствием наблюдала, как учатся французские студенты. После пяти лет, проведенных в московском университете, где в конце концов заработав репутацию и сдав несколько первых сессий, можно было позволить себе и прогул, и пивко теплым весенним денечком у памятника Ломоносову, что возле ИСААФ, усердие, с которым относились французы к занятиям, не могло не поразить. Здесь, в Дижоне, оказалось невозможно семестр предаваться безделью, а потом, просидев пару недель в читальном зале, сдать сессию. Французские студенты постоянно писали какие-то работы, делали доклады и готовились к семинарам. Никто из них не пришел в университет с целью обзавестись друзьями. Обучение проходило в условиях постоянной, жесткой конкуренции. Если в России всегда можно было рассчитывать на подсказки и шпаргалки товарищей, опасаясь страшного вопроса экзаменатора, то во Франции преподавателей не боялись. Самыми строгими судьями слыли сами студенты, всегда стремящиеся задать друг другу вопросы посложнее и непременно «завалить» какого-нибудь особо одаренного коллегу. Впоследствии Женя осознала, что пребывать в условиях равенства и братства не так уж плохо, а жизнь в условиях, где каждый сам за себя, больше похожа на выживание.

Произвели впечатление на Женю и профессора: они никогда не заставляли своих подопечных учиться. Они воспринимали возможность получать знания как высшую из всех существующих благодатей. Человека, желающего от нее отказаться, считали заблудшей овцой, но не пытались переубедить и вернуть на путь истинный. Учеба — дело добровольное, но требующее усилий, и если ты не проявил должного рвения, не посещал занятий и не подготовился к экзаменам, никто не будет натягивать тебе оценок и давать вторых шансов, тем более никто не станет учить тебя уму-разуму, тратить свои нервы и напрягать голосовые связки, чтобы показать, как ты не прав. Жене такое отношение наставников казалось странным, диковинным, а оттого и интересным, и заслуживающим положительной оценки. Тогда такой подход к лентяям и халтурщикам казался ей единственно правильным. «Возможно, они занимают чье-то место», — считала она и была не так уж не права. Но все же потом Женя осознала, что существовать там, где за тебя ратуют и переживают, гораздо приятнее, вольготнее и, наверное, намного легче, чем там, где никому, в сущности, нет до тебя никакого дела.

Но это все будет потом, через много лет, когда на смену жадному юношескому пылу постигать и безоглядно принимать все неожиданное и неизвестное придут умеренный консерватизм и понимание того, что подчас старые, уже изрядно надоевшие привычки, обстоятельства, люди оказываются гораздо милее, чем новые. А в свои двадцать три года только что выпущенная из-под родительского крыла Женя упивалась свободой, которую щедро дарил ей Дижон. Впервые никто не рисовал ей никаких планов, не говорил, куда идти, что делать, чем любоваться, и не указывал, с кем общаться, а кого игнорировать.

Может быть, именно из-за того, что теперь не требовалось материнского одобрения для того, чтобы проводить время с симпатичными ей людьми, компания, ставшая ее ближайшим французским окружением, оказалась весьма разношерстной. В лаборатории, где Женя проводила основное время, работая над собранным материалом для своих исследований, трудились такие же одержимые своими идеями ученые, как она. И если вдруг девушка забывалась и начинала превозносить при коллегах своих обожаемых бриаров, ее, как правило, перебивали и принимались торопливо восхвалять бульдогов, кротов, муравьев или морских свинок — в общем, ту самую живность, что занимала умы остальных членов коллектива. Кроме того, все эти люди были гораздо старше Жени и если и не являлись коренными дижонцами, то жили здесь настолько давно, что успели обрасти кто супругами, кто еще и потомством, а кто — такими способами проведения досуга, которые Женю совершенно не привлекали. У нее не было никакого желания вступать в ряды местных любителей бисероплетения, посещать кружок современного бального танца или тратить выходные на мучительное преодоление горных перевалов, волоча за плечами тридцатикилограммовый рюкзак. В общем, с коллегами девушка могла только обменяться любезностями, выпить чашку кофе в перерыве между опытами и поспорить на тему актуальности изучаемой проблемы, но не более того.

А Жене хотелось близости, родства душ, общих интересов и той милой, легкой бесшабашности, что свойственна преимущественно молодости. Ей необходимы были ровесники, с которыми можно разделить то ощущение восторга и упоения, что переполняло ее от жизни в Дижоне. Она любила бесцельно бродить и по буднично оживленному, и по притихшему, будто вымершему на выходные городу, и на таких прогулках ее всегда с удовольствием сопровождала пара аспирантов из Германии. Эти симпатичные ребята — Клаус и Эрик — со свойственной большинству немцев дотошностью и пунктуальностью каждый раз предлагали Жене новые интересные маршруты для променадов, а поскольку были они будущими архитекторами, такое времяпрепровождение оборачивалось для их спутницы не только увлекательным приключением, но и весьма познавательным мероприятием.

Женя обожала заглядывать в недорогие магазинчики одежды, чтобы перемерить все понравившиеся платья и выйти оттуда через несколько часов окрыленной, прижимая к груди вожделенную маечку, наконец-то уцененную с двадцати до пятнадцати франков. Верной спутницей Жени в этих набегах стала веселая темнокожая бразильянка Кора. Чем конкретно занималась она в университете, казалось совершенно недоступным для понимания. Из обрывков ее незатейливых воспоминаний можно было сделать вывод о том, что жизнь ее в этом храме науки оказалась весьма насыщенной, занимательной и разнообразной. Когда-то она приехала в Дижон, намереваясь посвятить свое будущее дизайну, и целый семестр потратила на изучение текстиля, потом два года числилась на философском факультете, не имея при этом ни малейшего представления о том, чем материализм отличается от экзистенциализма. Какое-то время Кора провела в академическом отпуске, путешествуя по Европе с отцом одного из своих однокурсников, а затем в течение года изучала искусствоведение и теперь умела отличать полотна Пикассо от работ остальных не менее великих художников. Чем занималась бразильянка сейчас, кроме того что делила постель с долговязым соседом Жени по этажу, датчанином Ульриком, оставалось для самой Жени совершенно непостижимым, но она и не старалась понять. Профессиональные пристрастия Коры не несли в себе никакой важности, значительным представлялось только то, что никто другой, кроме нее, не мог так же открыто, от души порадоваться только что приобретенной грошовой вещице, лишнему съеденному куску восхитительного жирного шоколадного торта, ухоженной, благоухающей ароматами весны и любви клумбе на площади Дарси и очаровательному, умиротворяющему виду из окна Жениной комнаты.

Жене нравилось проводить время с Корой, ее датчанином и парой немцев в бестолковой, пустой, ни к чему не обязывающей болтовне. С ними она отдыхала, с ними время летело быстро, с ними дом не казался таким далеким, а Дижон представлялся бесконечно родным. Но Женя приехала во Францию вовсе не для того, чтобы развлекаться. Девушка много трудилась, и ей, как воздух, необходим был кто-то, кто мог оценить ее работу, подтвердить ее исключительную ценность, новизну и важность для современного общества и будущих поколений.

Таким человеком оказалась энергичная тридцатилетняя француженка Сессиль — председатель местного — дижонского — клуба собаководов. Она, следуя просьбе, изложенной в письме из университета, которое Женя принесла с собой на их первую встречу, не только выполнила свои прямые обязанности: снабдила девушку адресами бургундских заводчиков бриаров и позвонила каждому из них, чтобы договориться об интервью и убедить их уделить внимание русской девушке, подробно отвечая на все ее вопросы, — но и сама прониклась к новой знакомой неподдельной симпатией и уважением. Сессиль стала той самой отдушиной, которая помогала Жене не лишиться уверенности в том, что изучение поведенческих характеристик бриаров — именно тот необходимый человечеству научный опыт, который ей предназначено привнести в этот мир. Юркая, быстрая, энергичная француженка, всегда озабоченная целым ворохом проблем, умела неожиданно остановиться, замереть и бесконечно долго слушать, не торопя и не перебивая, вникая во все детали, Женины рассуждения о пользе поведенческих тестов для бриар-клубов, об общих и частных оценочных критериях, о популяризации породы среди заводчиков. Но самым главным было то, что Сессиль полностью поддерживала мнение Жени о том, что ее обожаемые бриары — лучшие создания на земле.

Владельцы питомников, с которыми председатель клуба познакомила девушку, бесспорно, любили своих собак, но вовсе не смотрели на них сквозь розовые очки.

— Вот этот дурень — форменный брак. Толку от него никакого, — показал Жене один из заводчиков на симпатягу, который громко залаял и поджал хвост, как только они зашли в загон.

— Почему? — Девушке пес показался очень милым, несмотря на проявленную агрессивность.

— Трус, — коротко констатировал француз. — Бриар должен быть респектабельным, храбрым, совершенно не пугливым. А это что? Теперь даже и не повязать. Ну какие гены он передаст потомству? И что с ним теперь делать?

— Отдайте тем, кто не собирается заниматься разведением.

— Да кому он нужен — двухлетний остолоп?! Я все пытался характер воспитывать, но без толку. Собаки — они ведь как люди: каждая рождается с какой-то своей особенностью, которую можно, конечно, слегка подкорректировать, но так, чтобы полностью искоренить — увы, — мужчина беспомощно развел руками, а Жене почему-то стало жалко этого трусливого пса, поневоле разочаровавшего хозяина.

Девушка пытливо изучала стандарт породы и кропотливо исследовала все недостатки, которые не позволяли тому или иному представителю бриаров заслужить оценку «отлично». Но то, что кропотливо собирал и изучал ее ум, вовсе не мешало сердцу проникаться симпатией ко всем без исключения французским овчаркам. И эту поразительную увлеченность Жени полностью разделяла Сессиль. Именно поэтому, когда с момента пребывания Жени в Дижоне прошло девять месяцев и она собиралась отправиться на каникулы в Москву, предложение Сессиль поехать вместе в Бьяриц, потому что там проводится очередная конференция членов Евробриарсоюза, пенится океан и светит солнце, заставило Женю задержаться во Франции.

Через несколько дней после приезда на побережье Атлантики Женя стала воспринимать это приглашение подруги как подарок судьбы, а через несколько лет переименовала его не во что иное, как в злой рок. Но тогда, в самое первое утро двухнедельного отдыха, она просто валялась на лежаке под зонтиком и рассуждала о том, что жизнь была бы еще прекраснее, если бы тот долговязый детина, стоящий у кромки воды, наконец сдвинулся с места и позволил ей снова любоваться парой чаек, застывших на валуне в сотне метров от пляжа.

— Эй, — в конце концов недовольно окликнула она его, — не могли бы вы отойти немного вправо или влево?

Молодой человек даже не соизволил повернуть голову.

«Хам!» — подумала Женя и решительно поднялась с места. Подойдя вплотную к обидчику, она, пытаясь сохранить вежливость, повторила вопрос. Теперь мужчина удивленно посмотрел на нее и огорченно развел руками:

— Sorry?

«Вот оно что. Иностранец». В отличие от незнакомца, у Жени проблем с языками не было. Конечно, после месяцев, проведенных в Дижоне, французский стал на порядок выше английского, но все же знание языка Шекспира позволяли ей объясняться на бытовом уровне без видимых трудностей. Она мысленно подобрала слова и составила безобидную фразу, что заставила бы молодого человека отойти на несколько метров, и даже подняла руку, намереваясь указать на чаек, но неожиданно передумала. Глядя, как он растерянно и вместе с тем внимательно смотрит на нее, она протянула свою поднятую кисть ему и сказала:

— Джейн.

Он не удивился, скорее обрадовался, сжал ее руку своими ладонями и приветливо ответил:

— Майк.

— Байк! Мой байк! — вопит Жене в приоткрытое окно автомобиля какой-то мальчишка лет пятнадцати. — Ты че, тетя, белены объелась?! Совсем не соображаешь, куда едешь?!

Женя потерянно смотрит в лобовое стекло. Так и есть. Она настолько удалилась от реальности, что, паркуясь, задела велосипед бедолаги. Профессиональным взглядом начальника она мгновенно оценивает нанесенный ущерб: разбитый фонарь, слегка погнутая передняя рама, испорченная камера. Женя быстро достает из кошелька несколько банкнот, отдает возмущенному юноше:

— Этого хватит?

Гнев вспылившего велосипедиста тут же гаснет:

— Ладно. Чего там, тут и на моральный ущерб с лихвой. Нет проблем.

— Если бы нет, — вздыхает женщина, глядя, как юноша увозит свое изувеченное сокровище, — если бы нет, — повторяет она и, прежде чем выйти из машины, еще долго сидит, глядя в пустоту потухшими, словно неживыми глазами.

11

Несмотря на то что у нее внутри созревала и расцветала новая жизнь, Юленьке казалось, что она умерла. По крайней мере, все ощущения полностью соответствовали ее представлениям о смерти. Все сколько-нибудь значимое осталось в прошлом, отошло в небытие. Впереди только пустота, мрак, безысходность. Юленька не могла даже самой себе объяснить, что уязвило ее больше: предательство любимого мужчины или последствия этого предательства, которые одним махом перечеркнули все ее тщательно составленные и выверенные планы. Она — современная, в меру начитанная девушка, воспринимавшая, как и большинство представителей ее поколения, Татьяну Ларину, Наташу Ростову, мадам Бовари какими-то недалекими, совершенно потерянными и абсолютно непрактичными созданиями, неожиданно осознала, что она мало чем отличается от этих героинь литературы девятнадцатого века. Любовь сделала ее безрассудной, мгновенно превратила из твердо стоящей на земле, знающей себе цену и верящей исключительно в светлое будущее девушки в несчастную, опустошенную и наказанную жизнью за свое безрассудное чувство толстовскую барышню. Юленька была настолько шокирована произошедшим, что, как ни старалась, не могла составить ни одного хоть сколько-нибудь приличного плана дальнейших действий.

Сначала она просто заливалась бесполезными слезами, ни на что не надеясь и ни о чем не думая, кроме как о своей никчемной участи. Конечно, рыдания не произвели никаких глобальных изменений в ее судьбе, но все же помогли хотя бы немного успокоиться и поверить, пусть и на короткое время, в то, что все еще можно исправить. Однако никакие размышления не позволили ни на миллиметр приблизиться к хоть сколько-нибудь приемлемому ответу на извечные вопросы «как быть» и «что делать». Она не хотела открыто признаваться в этом даже самой себе, но все же где-то в глубине души лелеяла надежду на то, что блудный профессор одумается. Девушка пыталась убедить себя в том, что он не рассказывал ей об отъезде лишь потому, что не хотел волновать и страдать понапрасну. Казалось, что вот сейчас, вот в эту самую секунду прозвенит звонок и на пороге появится он и скажет, что приехал за ней, и… Но вокруг стояла гнетущая тишина: молчал звонок, молчали телефоны, и только автоматический голос на другом конце трубки время от времени с сожалением сообщал Юленьке о том, что «абонент в сети не зарегистрирован». Идеалисткой девушка не была. Или уже не была? Неважно! В этих пустых мечтаниях она провела не более нескольких суток, по прошествии которых на смену гнетущему унынию, абсолютной растерянности и душераздирающей жалости к самой себе пришло наконец осознание того, что необходимо срочно что-то предпринимать.

Юленька думала о возможности возвращения в общежитие. Пока она является студенткой, то имеет право жить там, но через два месяца она должна превратиться в дипломированного архитектора, и полученная корочка о высшем образовании навсегда закроет перед ней двери комнаты, в которой прожито без малого четыре с лишним года. Наверное, можно попытаться договориться с администрацией и снимать там хоть какой-нибудь угол, но на какие средства этот угол оплачивать, Юленька не имела ни малейшего представления. Она пробовала искать работу, что в ее положении оказалось занятием совершенно бесперспективным. Если в отдельных, отнюдь не многочисленных компаниях работники отделов кадров были настолько хорошо воспитаны, что проводили с ней обычное интервью и вежливо говорили свою коронную фразу: «Мы вам перезвоним», то в большинстве относились с нескрываемым удивлением и чуть пальцем у виска не крутили, глядя на ее характерно выпирающий живот. Все, чего Юленьке удалось добиться за несколько дней хождения по архитектурным бюро, строительным и дизайнерским конторам, — это разовая подработка в виде распространения у ближайшего метро листовок с рекламой одной из студий по оформлению интерьеров. На полученные деньги можно было вполне комфортно просуществовать целый огромный, длинный один день.

Из приобретенного опыта девушка сделала единственный вывод: другого выхода, кроме как вернуться с повинной головой к родителям, просто нет. Щекотливая ситуация усугублялась тем, что они до сих пор ничего не знали о ее беременности. Последний раз Юленька ездила домой на Новый год, когда положение ее еще не было так очевидно. Сколько раз представляла она себе, как приедет в родительский дом со своим жутко умным и образованным профессором, как сообщит маме и папе о скором появлении внука, как пригласит их на свадьбу и как они с нескрываемой гордостью станут рассказывать соседям о том, что их ненаглядная, образцовая дочь сорвала в столице настоящий куш. Мама непременно будет промокать платочком глаза, а папа, конечно же, вставит свое излюбленное: «Фортуна любит целеустремленных».

Представив все это в очередной раз, Юленька немедленно отправилась на почту и отбила родителям телеграмму о том, что сразу после защиты ее отправляют стажироваться на объект помощником архитектора. Она извинилась за то, что не может приехать, обещала навестить семью сразу же после окончания практики, намочила бланк телеграммы несколькими слезинками и решительно отсекла возможность появления в отчем доме без обручального кольца, но с последствиями несостоявшейся регистрации брака. Уж слишком хорошо запомнился ей разговор матери с подругой, когда пришедшая к ним в гости женщина взволнованно сообщила, что дочь какой-то их общей знакомой вот-вот родит, а появления отца у ребенка в ближайшем будущем даже не предвидится. Мама тогда прижимала руки к груди и, округлив глаза, шептала с придыханием: «Какой позор! Нет, лучше умереть! Юля, даже не вздумай!» А отец лишь засмеялся, ободряюще потрепал по плечу шестнадцатилетнюю дочь и обратился к жене с укором:

«Ну ты скажешь тоже! Юленька — умница и никогда не позволит себе такого, правда, дочка?»

Девушка горячо закивала в ответ. Она и сейчас кивала, стоя у почтового окошка и думая о том, что никогда не позволит себе стать причиной несмываемого родительского позора, лучше которого сама смерть.

Таким образом, положение Юленьки было совершенно и безнадежно безвыходным. Она понуро плелась к дому, не разбирая дороги, наступая легкими кожаными ботиночками в чавкающую мартовскую жижу и не обращая внимания, что она хлюпает не только под тонкими подошвами, но уже и внутри обуви. Девушка не смогла придумать ничего более или менее стоящего для разрешения своей щекотливой ситуации. Ей отчаянно нужна была помощь и план дальнейших действий. Но пока в ежедневнике значился только один пункт: собрать вещи и переехать в общежитие. Там, по крайней мере, можно спокойно существовать и каждый раз, выходя на улицу, не надо осторожно оглядываться, чтобы проверить, не поджидает ли ее ненароком хозяин квартиры. Пока Юленька пребывала в тягостных раздумьях о своей дальнейшей неопределенной судьбе, мужчина несколько раз звонил, довольствуясь сбивчивыми оправданиями и горячими заверениями, что «непременно, вот-вот, скорее всего завтра» и т. д. Однажды он даже приходил. Вернее, Юленька думала, что это был он. Подойти к двери и посмотреть в глазок она так и не решилась, а хозяин квартиры, в свою очередь, оказался настолько деликатен, что не позволил себе войти в дом без приглашения. Хотя комплект ключей у него, конечно же, имелся. Девушка не была настолько глупа, чтобы не подумать об этом. И она думала. Думала о том, что наступит день, когда терпение мужчины лопнет и он нагрянет к ней средь бела дня, а того хуже — и ночи, да не один, а в сопровождении наряда милиции. Бесконечно испытывать удачу Юленька не считала возможным, поэтому тянуть с переездом не собиралась. «Сейчас же начну складывать коробки», — уговаривала она себя, механически переставляя замерзшие ноги.

Однако чему быть, того не миновать. Мужчина ждал ее у подъезда, и, когда Юленька его заметила, разворачиваться и уходить в обратном направлении было неумолимо поздно. Осторожно, но твердо он подхватил девушку под локоть и не отпускал все то время, что они ехали в лифте. В квартире он усадил мертвенно-бледную, не сводящую с него испуганных глаз, до боли закусившую губу квартирантку в кресло. Сел напротив и решительно приказал:

— Выкладывайте!

И Юленька выложила. Рассказ получился довольно длинным, то и дело прерываемым слезами, сморканиями и питьем воды. Хозяин квартиры ее не торопил, не перебивал и не задавал вопросов. Слушал молча, внимательно и, хоть ничем и не демонстрировал сочувствия, как-то неуловимо давал понять, что он априори на ее стороне. Он слушал именно так, как Юленька хотела, чтобы ее слушали: вдумчиво сопереживал, играл бровями — то недоуменно вскидывал вверх, то сводил к переносице, и только этой почти неуловимой мимикой выражал свое отношение.

Когда Юленька наконец замолчала, она почувствовала одновременно и огромное облегчение, которое ощущаешь всякий раз, раскрывая душу перед случайным попутчиком, и какой-то вязкий, намертво прилипший стыд из-за того, что позволила себе распустить нюни перед совершенно, по сути, посторонним человеком. Девушка постаралась взять себя в руки и уже спокойно, без всякого надрыва произнесла:

— Извините. Простите меня. Зачем вам мои откровения? Я сейчас уйду. Только соберусь и уйду. Вы скажите, сколько я вам должна. Я отдам, когда смогу.

Мужчина молчал, смотрел куда-то в сторону. Размышлял он о чем-то своем, но Юленька расценила его молчание как совершенно оправданное недоверие. Разве может здравомыслящий человек после всего услышанного рассчитывать на то, что сидящая перед ним глупая, беременная мышка в ближайшем будущем расплатится? Нет, девушка никогда не считала себя несимпатичной. Напротив, она казалась себе довольно интересной, и уверенность эта подкреплялась былыми заинтересованными взглядами молодых людей. Ладненькая, подтянутая фигура, не слишком густые, но блестящие, слегка вьющиеся светлые волосы, задорные голубые глаза, вздернутый нос и веселые детские ямочки на щеках — все это привлекало внимание и притягивало кавалеров. Но сейчас вконец измотанные нервы и забирающий последние силы ребенок вместо фигуры оставили Юленьке обтянутый кожей скелет с нелепо смотрящимся, словно приклеенным к нему животом. Глаза теперь не блестели, давно не мытые волосы потускнели, ямочки на щеках напоминали скорее горестные морщины, и даже нос, казалось, перестал стремиться вверх и как-то поник. И цветом своим, и поведением девушка напоминала себе мышь, которую с большей долей вероятности следует прихлопнуть, а не пожалеть. Она и не рассчитывала на жалость, поднялась из кресла, собираясь приступить к сбору своих пожитков.

— Сидите!

От этого резкого, неожиданного окрика Юленька как подкошенная повалилась обратно.

— Я правда отдам, — залепетала она неуверенно, сама себя презирая за то, как жалко и унизительно выглядят ее сбивчивые обещания.

— Да-да, хорошо. Отдадите. Я понял, — мужчина сам вскочил со стула и зашагал по комнате из угла в угол. Он ходил и бормотал какие-то незнакомые Юленьке фамилии. «Знакомых в органах вспоминает», — решила девушка и вжалась в кресло еще сильнее.

— Булатников. Нет, не пойдет. Может быть, Корнеев? — продолжал вести этот нелепый диалог с самим собой хозяин квартиры. — Нет, Корнееву подавай громкие имена. Тогда кто? Шепелев? Нет. Хорько? Не вариант. А если Ставицкий? Да, Ставицкий. Почему бы и нет? Можно попробовать, — он достал мобильный и, отыскав в списке нужный контакт, быстро набрал номер. — Сергей? Да. Это я. Надо же, узнали… Спасибо, спасибо, своим чередом. Видите ли, нужна ваша помощь. Вопрос щекотливый. Да, смогу. Да, подъеду. Хорошо, договорились, через час.

«Я пропала, — поняла Юленька. — Меня посадят».

— Никуда не уходите! — приказал еще раз мужчина и направился к двери. Но прежде чем выйти из комнаты, обернулся и посмотрел на Юленьку с каким-то мучительным сомнением, будто размышляя о чем-то и взвешивая все «за» и «против».

— Правильно, что сомневаешься, — проговорила девушка, как только за мужчиной захлопнулась дверь.

К ней тут же вернулось утраченное равновесие. Дожидаться возвращения хозяина квартиры она не собиралась. Покидав на скорую руку в сумку все самое необходимое, Юленька как раз намеревалась распахнуть дверь и удалиться по-английски, когда обнаружила, что ее заперли снаружи на замок, открыть который изнутри невозможно. Так просто сдаваться девушка не хотела. В ее жизни слишком много неприятностей, чтобы она могла позволить им усугубиться. Недолго думая, она вызвала службу спасения, объяснив, что ее запер муж, который уехал на несколько дней в командировку. Дверь была взломана, Юленька вызволена и настолько счастлива этим новым ощущением свободы, с которой уже успела попрощаться, что не заметила, как за спинами ее спасителей возник хозяин квартиры.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил он.

— Ой! — испуганно пискнула мгновенно потерявшая всякую храбрость Юленька.

— А вы кто? — в свою очередь обратился с вопросом главный спасатель.

— Я здесь живу.

— А… Стало быть, муж вернулся. Что же вы, гражданочка, раньше времени панику поднимаете? Зря только дверь испортили.

— Какой муж? Что вы устроили? Вы вообще в своем уме? — накинулся мужчина на Юленьку, как только сотрудники службы спасения отбыли восвояси.

Девушка ничего не могла ответить. Она только смотрела на него широко раскрытыми глазами и видела, что вернулся он, как ни странно, один, а вместо наряда милиции с ним приехала какая-то большая коробка, маркированная логотипом фирмы — крупнейшего поставщика офисной техники. «Что это? Хочет скрутить меня и спрятать в картонную упаковку? Вынести из квартиры, чтобы никто не заметил? Ну да, отвезет сейчас, наверное, к своему… как же его… вот, вспомнила: Ставицкому. У того, наверное, офис какой-нибудь тихий или склад. Будут там держать меня в заложниках, пока кто-нибудь деньги не принесет. Я же сказала, что у меня родители есть, и девчонки в общежитии хорошие. Прекрасно. Вот и будет тебе урок, Юля. Плохо тебе? Ну и что же. А ты все равно не болтай. Да еще первому встречному. Нашла, кому душу выплескивать. Или забыла, в каком мире живешь? Решила, что тебя пожалеют? Да кому ты нужна?! Каждый давно сам за себя, а на других наплевать. Интересно, как он собирается меня в эту коробку засовывать? Не такая уж она и большая, и вообще, там, кажется, что-то есть. Иначе зачем было так упаковывать? Он уже минут десять со скотчем возится. Может, предложить ему нож? Ну да, правильно, Юль, тогда и веревку заодно, и ту тяжелую статуэтку из прихожей (она будто специально создана для ударов по голове). А может, у тебя еще и пистолет где завалялся случайно? Так ты предложи ему, не стесняйся!»

— Принесите мне, пожалуйста, нож!

— Что? — Вместо того чтобы отправиться выполнять просьбу, Юленька медленно осела в кресло.

— Ладно. Я сам, — мужчина вышел из комнаты и через минуту вернулся с маленьким ножиком-пилочкой. Он или не замечал странного поведения девушки, или списывал ее испуг и растерянность на переживания, или априори считал всех беременных заторможенными и неспособными адекватно реагировать на ситуацию. Хозяин квартиры молча возился с коробкой и удостоил Юленьку очередного вопроса лишь тогда, когда ему удалось наконец вскрыть картон:

— Куда поставить?

— Что?

Мужчина взглянул на девушку с кривой ухмылкой, которая, видимо, была призвана спросить: «Ну что ты заладила — «что, что»?»

— Вот это, — он кивнул на нечто, лежащее внутри коробки.

Юленька вытянула шею, но не увидела ничего, кроме кусков пенопласта. Зрелище, однако, ее немного успокоило. Пенопласт, «поставить»… По крайней мере, запихивать ее в коробку пока вроде бы никто не собирается. Хозяин квартиры тем временем окончательно распаковал принесенное добро, и на полу перед девушкой появилось чудо техники, именуемое принтер, сканер и ксерокс в одном флаконе.

— Я думаю, вот здесь будет удобно? — Мужчина показал на письменный стол.

Юленька медленно кивнула. «Он собрался переезжать? Будет сторожить меня, пока я не заплачу?»

— Ладно. Тогда надо освободить место, — он решительно направился к столу.

— Стойте! — Юленька неожиданно проявила решительность. Не хватало еще, чтобы из-за него что-то случилось с ее дипломом. Не дай бог потеряются какие-то статьи или разорвется чертеж! Ей и так уже тяжело было стоять перед кульманом, а если еще и придется переделывать уже выполненную работу, так вообще никаких сил не хватит! Девушка неторопливо сложила листы бумаги в аккуратные стопки, разгладила ватманы и прикрепила к чертежной доске.

— Что это? — заинтересованно спросил мужчина.

— Проект жилого комплекса класса люкс. Моя дипломная работа.

— Позволите? — он некоторое время разглядывал чертеж. — Это фонтан?

Юля кивнула.

— А это?

— Парковые аллеи.

— А здесь?

— Детская площадка.

— Что ж, любопытно. Весьма интересно, скажу я вам.

Юленька равнодушно пожала плечами. Она не была уверена в том, что его положительная оценка должна ее радовать. Кто он такой? Может быть, Баженов? Или Казаков? Или, ненароком, сам Стоун?[6] Она продолжала методично расставлять учебники по полкам, убирать карандаши в стаканы и ластики в ящик стола. Даже отнесла на кухню грязные чашки. В одной из них уже заплесневели остатки жидкости. Неудивительно: последний раз она садилась за работу полторы недели назад. Девушка протерла тряпкой убранный стол и сообщила понуро:

— Располагайтесь.

Мужчина ловко водрузил аппарат на стол, вышел в прихожую, чем-то громыхнул в шкафу, вернулся с удлинителем и подключил технику к розетке.

— Готово. По-моему, нормально смотрится?

— Да. Неплохо, — девушка была холодна и сдержанна. Но ей не оставалось ничего другого, как сохранять подчеркнутую вежливость. Обижать хозяина квартиры не в ее интересах.

— Чудесно. Тогда завтра я принесу компьютер и факс, и вы сможете приступить к работе.

— Я? Приступить? К чему?

— К работе.

— К какой?!

— Честно говоря, к не слишком интересной и довольно хлопотной. Представляете себе работу туристических агентств?

— Не слишком.

— Ну, хотя бы то, что, для того чтобы куда-нибудь отправиться, необходимо приобрести билет, для вас, надеюсь, не новость?

Девушка осторожно покачала головой.

— Уже хорошо. Мой знакомый — владелец агентства. Ему нужен человек, который будет заниматься бронированием билетов. Завтра он вам позвонит и пришлет девушку, которая покажет, как пользоваться специальными программами, и введет в курс дела. Зарплата, конечно, не бог весть какая, но голодать не будете.

— А как же…

— Учеба? Ребенок? Думаю, вы прекрасно справитесь. Чем хорошо бронирование билетов: все можно делать через Интернет, независимо от времени суток. Главное, не забывать перезванивать клиентам, если по какой-то причине не смогли с ними пообщаться.

— Нет-нет, я не об этом. Как же я буду платить вам?

— Ах, вот вы о чем. Когда будете строить такие комплексы, — мужчина небрежно кивнул на кульман, — тогда и сочтемся.

— Но я…

— У вас есть какие-то другие предложения? Мне кажется, вы в подробностях описали мне свое безвыходное положение.

— Да, но…

— Тогда какие могут быть «но»? Бросьте, Юля! Не нужно отказываться, когда вам предлагают помощь. Я не бедствую. Эта квартира до вас какое-то время пустовала. Я буду считать, что и сейчас в ней никто не живет.

Юленька молчала. Она все еще колебалась. Она жила в современном мире и твердо знала: просто так можно получить только букет цветов в одноименном мультфильме. Да и мультфильм, насколько помнится, снимали еще в советские времена.

— Зачем вы это делаете? — наконец выпалила она и почувствовала, как щеки покрылись стыдливым румянцем.

— Не волнуйтесь. Уж точно не из-за ваших прекрасных глаз. Из-за него, — мужчина красноречиво посмотрел на живот девушки. — Ребенок не должен страдать из-за глупости матери и непорядочности отца. Всего хорошего, и не плачьте больше: вам вредно. Да, и еще, — он достал из кармана бумажник, вынул деньги, положил их на стол, — купите дверной замок.

Хозяин квартиры ушел, оставив Юленьку стоять посреди комнаты с открытым ртом. Она застыла и ждала, когда же измученный, растерянный организм сам примет решение, что должно делать его владелице: рыдать или смеяться. Несмотря на предупреждение мужчины, она чувствовала, что слезы все же снова пересилят смех. Девушка поддалась настроению и тихо заплакала, сама не понимая отчего: то ли от облегчения, то ли от радости, то ли от обиды на то, что истинным мотивом благородства спасителя стали вовсе не ее «прекрасные глаза».

12

Глаза собаки — прекрасная компенсация за отсутствие способности говорить. Виляющий хвост — это всего лишь один из способов выражения эмоций, исключительно радостных и приятных. Им машет веселая, благодарная, довольная жизнью собака. А если ей грустно, больно, тоскливо? Если у нее просто плохое настроение или она голодна? Если пес обижен, испуган, расстроен чем-то? Всегда ли он будет поджимать хвост? Отнюдь. Некоторым сделать этого не позволит характер, гордый и независимый, другим — обыкновенные инструменты ветеринара, полностью лишившие собаку этого органа из-за принятых кем-то когда-то необъяснимых стандартов породы. Но даже не имеющая хвоста псина никогда не скрывает своих чувств, их легко можно прочитать во взгляде. Собака желает играть — и в глазах загораются озорные искорки. Она провинилась, и вы ругаете хулиганку, — а она старается не смотреть на вас, косится в сторону, опускает веки: демонстрирует признание вашей правоты, сознается в том, что чувствует себя виноватой. Собака замечает противника и замирает как вкопанная. Она считает, что только боевая стойка и уже заметно вздыбившаяся шерсть на спине скажут врагу о том, что она в любой момент готова вступить в схватку. Но она ошибается. Собака могла бы не стоять так прямо и не задействовать свой волосяной покров для проявления агрессии, ей достаточно просто смотреть на приближающуюся опасность так, как она это делает: настороженно, предостерегающе, не отводя взора. Ваша любимица готова пройти через любые унижения, чтобы выпросить лишний кусочек лакомства? Ей вовсе не обязательно ныть и канючить, выводя звучные, рычащие рулады, ей не нужно требовательно лаять, привлекая к себе внимание, она может себе позволить не елозить нервно по полу и не теребить вас настойчиво лапами. Многие собаки прекрасно осведомлены о том, что достаточно сесть неподалеку, смешать во взгляде вожделение, страстную мольбу и немой укор, и хозяин, встретившись глазами с этим беспроигрышным коктейлем, ни за что не устоит. Вы собираетесь уходить — и пес пытается демонстрировать равнодушие, удобно устраиваясь на своем месте и делая вид, что не обращает на вас никакого внимания. Но стоит его окликнуть, как он тут же поднимет морду, и на ней сверкнут два лучика надежды, которые мгновенно погаснут и наполнятся неимоверной тоской, как только он поймет, что позвали вы его лишь для того, чтобы сказать совершенно ненужное «до свидания».

Марта поступала так же: отходила от двери, сворачивалась в стороне огромным калачом, отворачивалась от Артема, у которого каждый раз разрывалось сердце, когда он видел, с каким тайным ожиданием шевелятся уши его любимицы, мечтающей о том, что хозяин одумается и все же позовет ее с собой. «Прости, Мартушка, не сегодня», — сообщал он ей теперь ежедневно.

Поэтому сейчас, когда Артем, одевшись, снимает с крючка во внеурочное время ее поводок и говорит: «Пойдем!», — собака даже не сразу поднимается, словно не верит в происходящее.

— Пойдем, пойдем! — повторяет он, пристегивая карабин к ошейнику. — Знаешь, я думаю, все-таки стоит попробовать. Как ты считаешь?

Артем, как обычно, беседует с Мартой. Она давно уже для него незаменимый и единственный собеседник. Они идут по улице, и мужчина продолжает говорить так, будто рядом с ним тот, кто может подтвердить или опровергнуть правильность принятого им решения.

— Я думаю, Марта, должен быть какой-нибудь выход. Подумаешь, что врачи говорят. Знаем мы этих врачей, правда? Наслушались! Про меня они тоже болтали: «Не жилец», — а ничего, бегаю. Так что надо пытаться, Марточка, надо что-то делать. Почему бы не начать с тебя? В Интернете, конечно, много всякой ерунды пишут, но, мне кажется, терапия животными — штука дельная. Вы же не просто боль снимаете или там раны дезинфицируете — вы же душу в секунду отогреть можете. И как это у вас получается, а? Молчишь? Правильно, молчи! Секретов не открывай. Только ты уж постарайся, ладно, моя хорошая?

Артем открывает тяжелую дверь подъезда, пропускает собаку вперед.

— Нам третий этаж. Давай пешком? Хочешь на лифте, лентяйка? Ладно, имей в виду: дома заставлю на седьмой идти.

Марта тут же подходит к ступенькам и начинает демонстративно медленно переставлять лапы.

— Иди-иди, старушка. Какие наши годы? — подталкивает ленивицу хозяин.

Поднявшись на несколько пролетов, собака останавливается возле нужной двери.

— Умница, — от души хвалит ее Артем. За всю жизнь он так и не смог до конца привыкнуть к поразительной, необъяснимой человеку тайне собачьего обоняния. В том, что Марта остановилась возле квартиры, в которой до этого никогда не была, нет ничего удивительного. Сюда иногда приходил ее хозяин, а его запах она не узнать не может. Но каким образом она способна уловить этот свойственный конкретному человеку дух среди целого букета ароматов и зловоний, смешавшихся в подъезде? На лестничной площадке пахнет французскими духами, жареной картошкой, краской и мусоропроводом. Вот все, что может вычленить нос Артема из того обилия душков и благоуханий, которые здесь скопились.

— Если бы я мог так определять запахи, как это делаешь ты, у меня бы просто лопнула голова, — говорит мужчина, нажимая кнопку звонка. — Как тебе удается не сойти с ума от такой беспрерывной атаки на мозг?

Дверь открывается. На пороге молодая, миловидная женщина.

— Слава богу, тебе удалось выбраться, — произносит она, увидев Артема, и тут же осекается, заметив собаку: — А…?

— А это Марта. Она со мной.

— Но…

— Но мне тоже ее не с кем оставить.

— А как же?..

— Вот и посмотрим как. Кажется, ты собиралась куда-то идти?

— Да… я…

— Вот и иди. Мы тут сами разберемся, — Артем снимает с крючков сумку и куртку, протягивает женщине.

— Да подожди, я же должна проследить!

— Следить буду я, — он практически силой выставляет женщину из квартиры и, отдав команду «Стоять здесь!» жадно втягивающей носом незнакомый воздух Марте, направляется в комнату. — Привет, — тут же доносится оттуда его голос, — как дела? — Ответом Артему, как всегда, служит равнодушное молчание. Но мужчина и не ждет реакции собеседника, он продолжает говорить легко и беззаботно, стараясь ничем не выдать своего волнения. — Знаешь, на улице довольно холодно. Бабье лето точно закончилось безвозвратно. Теперь, мой друг, не успеем оглянуться, и примчится зима. Тебя, правда, это не должно огорчать. Санки, ледянки, ведра, лопатки — сплошная красота, и никаких забот. А ты дом строишь? Замок? Здорово получается. Красивые у тебя кубики: разноцветные.

Мужчина ненадолго замолкает, проходит в комнату, садится на краешек дивана и смотрит на играющего на ковре малыша. Светловолосый пятилетний мальчуган сидит к нему спиной и складывает башню, совершенно не реагируя ни на слова взрослого человека, ни на него самого. Он слегка раскачивается, будто танцует в такт какой-то одному ему известной мелодии, звучащей в его голове, и раз за разом, без конца повторяет одни и те же действия. Красный, желтый, синий, зеленый, красный, желтый, синий, зеленый. Несколько секунд без движения, и кубики опускаются в обратном порядке, а потом снова взмывают, и опять вниз, и в который раз вверх.

— Знаешь, — Артем опускается на корточки рядом с ребенком, — можно еще построить ворота, — он берет несколько кубиков, которые ребенок только что снял, и ставит их по-новому, комментируя свои действия: — Видишь, справа два красных, слева два синих, зеленые сверху, а желтые будут планкой. Настоящие ворота! Здесь могут и машинки ездить. Давай-ка найдем автомобильчик! — Мужчина отворачивается в поисках подходящей игрушки. Он в недоумении: мальчик сегодня на удивление покладист, задумка Артема может окончиться ничем. Но опасения напрасны. Стоило Артему подумать о несостоявшемся эксперименте, как ребенок издает какой-то странный надрывный хрип, бьет по кубикам с такой силой, что они разлетаются по противоположным углам комнаты, и заходится в оглушительном, протяжном, надрывном крике.

— Марта, ко мне! — тут же зовет собаку Артем.

Она появляется на пороге, подходит к хозяину и, не получив очередной команды, стоит и не знает, что делать дальше. Переводит растерянный взгляд с Артема на безутешно плачущего мальчика, потом все же останавливает взор на мужчине, будто хочет спросить его о чем-то. Но Артем прекрасно понимает: собака не хочет спросить, собака спрашивает. Собака спрашивает разрешения, и хозяин благосклонно кивает головой:

— Можно, Марта. Для этого я тебя и привел.

Овчарка тут же наклоняется над ребенком и осторожно облизывает мальчику щеку. Крик моментально прекращается. Артему кажется, что в глазах малыша успевает на секунду промелькнуть едва заметный интерес, прежде чем он вновь отворачивается и возвращается к отработанной схеме действий: красный, желтый, синий, зеленый…

— Сидеть, Марта, — тихо говорит мужчина, и собака садится рядом с ребенком.

Через две минуты Артем снова окликает собаку:

— Ко мне!

Но едва овчарка отходит со своего места, мальчик беспокойно оглядывается. Налицо признаки крайнего волнения и снова охватывающей его агрессии.

— Вернись, Марта, — разрешает Артем.

Собака выполняет команду, и внимание ребенка мгновенно переключается на кубики. Но теперь он строит башню одной рукой. Вторая крепко сжимает стоящую на ковре собачью лапу. Артем не верит свои глазам: впервые за много месяцев он видит, как этот ребенок, не терпящий никаких физических проявлений ласки, испытывающий раздражение от любого, самого невинного прикосновения, сам, по собственному желанию дотрагивается до кого-то живого. Мужчина не сводит глаз с маленькой ручки, и с удивлением наблюдает за тем, как проворные пальчики начинают неторопливо перебирать шерсть овчарки, ощупывать ее когти, поглаживать лапы.

Нет, Артем совершенно не был удивлен самим происходящим, он поразился только скорости, с которой ребенок впустил собаку — довольно большую, способную вызвать у многих неподдельный испуг, — в свой чрезвычайно узкий круг доверия. Артем догадывался о том, что это случится. Собственно, именно на это он и рассчитывал, для того и привел Марту. Уже довольно долго он обдумывал прочитанную в газете статью о том, как животные становятся для психически нездоровых людей своеобразным мостиком для связи с окружающим миром. Информация, собранная какой-то явно молоденькой, судя по слезливому тексту, журналисткой, поразила Артема. Уж кто-кто, а он-то прекрасно знает, что звери лучше всяких медикаментов залечивают душевные раны, не заканчивая университетов, не имея дипломов профессиональных психологов и даже не умея говорить. Звери спасают, спасают психически нормальных людей. В этом Артем с лихвой убедился на собственном опыте, но не мог себе объяснить, почему же никогда раньше не задумывался о том, что животные способны оказывать благотворное влияние на очевидное, болезненное расстройство головного мозга. Как только он прочитал статью, сразу же подумал об этом мальчике, на котором врачи обычной детской поликлиники поставили крест. Конечно, существуют специальные центры, программы помощи, виды особой терапии, но все это требует как значительных финансовых затрат, так и полного погружения в беспрерывные занятия с ребенком. Таких ресурсов нет ни у матери малыша, ни у Артема. Возможно, он мог бы найти некоторые денежные средства — свободное время в расписании обнаружить было значительно труднее. Пока еще не начались беспросветные осенние дожди и не наступили зимние холода, добропорядочные собаководы вознамерились обучить своих питомцев основам поведения и рвали тренера буквально на части. Запланировав визит к ребенку еще несколько недель назад, Артем только сегодня смог осуществить задуманное, да и то лишь потому, что мама мальчика накануне позвонила и сказала, что ей нужно уехать, а ребенка оставить не с кем, и Артем вызвался помочь.

Теперь он с удовольствием отмечал, что сделал это не зря. Артем достиг своей цели: мальчик действительно преобразился. Он уже поглаживал Марту всей ладошкой и ощупывал не только лапы, но и бока, живот, пытался дотянуться до морды. Овчарка отворачивалась, но терпела.

— Умница, Марта, — похвалил собаку Артем. Он сел на диван поглубже и прикрыл глаза. «Звери спасают душу, сказал он себе. Хотя почему только душу? Ты же знаешь, Артем, и тело, и жизнь… И жизнь…»

Жизнь артистки Дианы должна была начаться в тот день, когда она впервые принимала участие в представлении. Волновались все: и Артем, и его семья, и цирковые, которые трепетно относились к юной, талантливой особе, и даже сама львица. Диана не могла не почувствовать всеобщего оживления, какого-то особого внимания к собственной персоне, не могла не заметить лишнего куска мяса, любовно положенного ей в миску после репетиции, не могла не забеспокоиться оттого, что вечером к ней вопреки обыкновению не заглянула Анютка. Вместо этого ее почему-то повели на манеж. Повели туда, откуда доносились громкие звуки музыки, к которым до этого она лишь с интересом прислушивалась из своего вольера; туда, откуда уже слышался повелительный голос ее дрессировщика; туда, где раздавались такие знакомые и желанные для нее аплодисменты. Те, кто видел, как Диана шла к кулисам, потом божились, что она улыбалась. Артем всегда скептически относился к подобным заявлениям, но в этих утверждениях коллег ему почему-то совершенно не хотелось сомневаться. Он и сам, стоя на манеже и отдавая команды питомцам, не мог сосредоточиться (непростительно для дрессировщика хищников!) и все представлял, как в эти самые секунды его любимица направляется к своему первому выходу. И ему тоже казалось, что она обязательно, всенепременно должна улыбаться.

Красавец Амур как раз закончил выполнять трюк, когда Артем краем глаза отметил: вышла, села на тумбу, выглядит слегка растерянной, щурится от софитов, увидела его, но продолжает вертеть головой во все стороны, наконец, остановила на ком-то взгляд, успокоилась — все, можно продолжать представление. Львы в тот вечер работали хорошо: не вредничали и не сердились. Если кто и порыкивал, то скорее не от недовольства, а так, для порядка. И даже если огрызался немного, то номер свой выполнял на совесть и не заставлял дрессировщика долго себя упрашивать. Артем решил, что даст Диане посмотреть, как Эрик пройдет по наклонному канату, а Стела и Стар перепрыгнут через обруч, и потом отправит начинающую артистку за кулисы. Для первого выхода простого пятиминутного присутствия на манеже более чем достаточно. Львы отработали, чинно расселись по местам, и в тот момент, когда публика еще не угомонилась и продолжала от души благодарить талантливых зверей, дрессировщик чуть приблизился к тумбе Дианы и скомандовал ей, показывая на кулисы: «Вольер, Ди!» Он не знал наверняка, как поведет себя строптивая кошка. Но она поддалась общему благостному настроению прайда: спрыгнула с места и спокойно засеменила к огороженному железными прутьями загону, через который хищники попадают на арену и покидают ее.

Все, что случилось потом, запечатлелось в памяти Артема какой-то мгновенной сменой кадров из фильма ужасов. Вот он еще не видит того, что происходит, но ему кажется, что в гуле аплодисментов он неожиданно различает звонкий голосок дочери: «Ди!» Вот слышит, как неожиданно испуганно охнул и мгновенно затих зал. Вот смотрит, как Диана остановилась и обернулась. Вот, наконец, он и сам оборачивается и чувствует, как с оглушительной скоростью начинают выпадать пазлы из его собственноручно созданной, целостной до неприличия картины мира. Его пятилетняя Анютка не просто окликнула свою любимицу, она вскочила со своего места в первом ряду и просунула голову сквозь прутья решетки, расстояние между которыми оказалось слишком широким для того, чтобы девочка смогла вставить туда свое лицо, и чрезвычайно узким для того, чтобы она сумела его оттуда вытащить. Дальше все произошло одновременно: нечеловеческий вопль жены, отчаянно пытающейся вызволить дочь из капкана, поздний выстрел ассистента, который уже не мог остановить сорвавшегося с места грозного и сильного Урана, спешащего к неожиданной добыче, и стремительный прыжок Дианы, и ее предостерегающий рык. Львица загородила собой девочку, опередив хищника на какую-то долю секунды, и тот стушевался, затормозил, рявкнул было на «малолетнюю выскочку», но, почувствовав, видимо, ее решимость, отступил.

Львов увели с арены. Железную решетку разобрали. Но зрители еще долго не давали продолжить представление: рукоплескали отважной Диане и требовали вывести ее на поклон. Но на арену ее не вернули. И не из-за осторожности, не из-за принципиальности, не из-за того, что другие артисты ждали своей очереди, а только потому, что не смогли оторвать от нее дрессировщика. Так же, как Лена судорожно прижимала к себе и не могла отпустить уже совершенно спокойную, мирно спящую на диванчике в гримерной дочь, Артем еще долго лежал в вольере, уткнувшись лицом в плюшевую морду львицы, гладил ее голову, холку, влажные от его слез лапы. То вдруг останавливался, замирал, словно проваливался куда-то, вспоминая в который раз все детали произошедшего, а потом, подгоняемый той самой леденящей сердце волной ужаса от внезапного осознания того, что могло бы случиться, снова порывисто обнимал зверя и проникновенно шептал:

— Спасибо, девочка! Спасибо, родная моя!

Артем был уверен: если бы в эту секунду его попросили сказать, кто — Анютка или Диана — для него дороже, он бы думал бесконечно и, скорее всего, так и не сумел определиться с однозначным ответом.

Вопрос застает Артем врасплох. Женский голос — требовательный и весьма обеспокоенный — звучит откуда-то издалека, требуя объяснений:

— Что здесь происходит?

«От кого требует?»

— Я тебя спрашиваю, чем ты занимаешься? — мягкие, но очень цепкие пальцы сильно трясут Артема за плечи.

«От меня требуют?» Мужчина приоткрывает один глаз и, увидев перед собой обеспокоенное лицо мамы малыша, мгновенно садится на диване.

— Я уснул? Как же так вышло?

— Мне бы тоже хотелось это узнать, — едва ли молодая женщина старается скрыть укор, но если и пытается, то получается это плохо, точнее, не получается совсем.

— Извини. Сам не знаю, что произошло. Как-то провалился, и все.

— Надеюсь, сновидение было приятным…

Артем морщится.

— Не помню.

Девушка бросает взгляд на диванную подушку, брови ползут вверх в немом изумлении:

— Ты что, плакал?

Представить себе этого решительного мужчину, у которого всегда и для всего найдется выход, беспомощно проливающим слезы, решительно невозможно.

— Я? Плакал? — Артем и сам удивленно смотрит на странные следы, ощущает какое-то пощипывание в глазах, чувствует корочки, образовавшиеся в их уголках, и внезапно вспоминает: цирк, Диана, тот самый день… — Ничего я не плакал. Что за чушь! Где мальчик?

Женщина отступает, и мужчине открывается картина происходящего за ее спиной. Ребенок забыл о кубиках. Он сидит на ковре по-турецки и раскачивается из стороны в сторону, ухватив руками передние лапы лежащей напротив овчарки. Вроде бы обычное монотонное действие, пришедшее на смену другому, такому же однообразному и ничего не значащему для окружающих. Но Артем торжествующе смотрит на маму малыша. Она улыбается в ответ. Мальчик, который до этого умел только громко и надрывно кричать, выражая панику, страх и неприятие окружающей действительности, сейчас пытается лепетать что-то добродушное, тихое, абсолютно непонятное, но от этого не менее значительное. Не менее значительное и чрезвычайно важное для двух взрослых, для которых в эту секунду совершенно безнадежная ситуация и тягостный диагноз неожиданно перестают быть таковыми.

Артем уже набирает в грудь воздуха, чтобы рассказать — о том, как он прочитал статью, как сразу подумал о Марте; о том, как он рад, что собака не подвела; о том, что теперь для ребенка, очевидно, придется купить своего пса и, скорее всего, овчарку, потому что, приняв эту породу, он может теперь отвергнуть все остальные; о том, что он — Артем — безусловно, поможет и найдет специально обученного щенка для работы с такими детьми и вообще поможет во всем и… Но он не успевает произнести и звука.

— Томатис подействовал, — восторженно объявляет молодая женщина. Она опускается рядом с ребенком и осторожно гладит его по голове. Мальчик не дергается и не отстраняется, продолжает качаться и усердно вокализировать:

— А-а-а… Оу-уо… Э-э-я…

— Что? Какой Томатис? Вам выписали новое лекарство? Ты сменила очередного врача? — Артем ничего не понимает. Ему кажется совершенно очевидным, что единственной причиной произошедших с ребенком перемен является его знакомство с собакой.

— Нет. К черту лекарства! От них никакого толка. Вот, послушай, — женщина протягивает Артему подключенные к магнитофону наушники и, как только он надевает их, включает запись.

Через некоторое время мужчина в недоумении спрашивает:

— И что?

— Это я у тебя должна спросить, — собеседница кивает на наушники, — что там?

— Моцарт. Только какой-то странный, — пожимает плечами Артем.

Его ответ, судя по всему, доставляет женщине непередаваемое удовольствие. Ее лицо расплывается в лукавой торжествующей улыбке:

— Правильно, странный. Сначала ты слышишь музыку без высокочастотных звуков, потом без низкочастотных. Они вырезаны, и поэтому мышцы твоего уха — молоточек и стремечко — в это время тренируются: то расслабляются, то напрягаются, а диапазон твоего слухового восприятия расширяется, понятно?

— Ничего не понятно. И при чем тут Томатис?

— Альфред Томатис — французский отоларинголог, придумавший этот метод развития слухового восприятия. С помощью специального аппарата, его называют «электронное ухо», звуки видоизменяют таким образом, что уши человека слышат и воспринимают те звуки, которые не воспринимались раньше. Мозг начинает работать активнее и перерабатывает различную информацию. Переработанные звуки усиливают желание услышать и, как следствие, развивают потребность в коммуникации. Представляешь, он изобрел свое «ухо» еще в середине прошлого века, а мне только пару недель назад посоветовали попробовать, и уже заметны результаты. Кстати, необязательно иметь проблемы с речью для того, чтобы слушать подобные записи. Говорят, они развивают музыкальный слух и способности к изучению иностранных языков. Но до иностранных, конечно, нам еще далеко. Нам бы как-нибудь с русским, да, малыш? — Она снова гладит ребенка по голове и мечтательно добавляет: — Хотя, кто знает…

— А почему Моцарт? — спрашивает Артем не из любопытства, а потому, что больше ему сказать нечего. Его теория терапии рассыпалась, как карточный домик. Метод Артема Порошина оказался никуда не годным фантомом.

— Музыка Моцарта способна вносить гармонию в человеческую душу. Это тоже мнение Томатиса, но его-то, я надеюсь, ты оспаривать не собираешься?

— А я, кажется, пока еще ни с чем не спорил.

— Да. Но скептицизм, написанный на твоем лице, красноречивее любых слов.

— Да нет. Не в этом дело. Просто, понимаешь, — Артем снова загорается идеей рассказать женщине о том, как ребенок отреагировал на появление собаки, но теперь уже он видит скуку, появившуюся в глазах женщины, и только отмахивается: — А впрочем, неважно! Пойдем, Марта!

Собака осторожно забирает свои лапы из рук мальчика и выходит из комнаты вслед за хозяином. Артем знает: это нехорошо, эгоистично, даже как-то по-детски, но он не может заставить себя не надеяться и не ждать того, что ребенок начнет волноваться и переживать из-за отсутствия Марты. Но малыш никак не реагирует на ее уход, продолжая беспрерывно издавать веселые звуки. Он уже нашел себе новое занятие: накручивает на пальчик светлый локон сидящей рядом матери и отпускает его с коротким смешком. Артем выходит из квартиры, осторожно прикрывая дверь, чтобы не спугнуть резким звуком щебетание ребенка.

— Один — ноль в пользу Томатиса, — говорит он собаке. — Никому мы с тобой не нужны.

13

Женя никогда не сомневалась в том, что расхожие слова «незаменимых нет» срабатывают практически в любой жизненной ситуации. Поэтому незаменимой она себя не считала, но лишний раз почувствовать себя нужной, вновь осознать, что занимаешь в жизни именно свое, а не чье-то место, было необычайно приятно и, что греха таить, льстило ее самолюбию. Еще вчера она сокрушалась о неспособности подчиненных принять собственное решение, проявить инициативу и взять на себя хоть какую-нибудь ответственность, а сегодня уже улыбалась тому граду вопросов и проблем, что обрушились на нее, как только она переступила порог дельфинария. Нет, ничего экстраординарного за время ее отсутствия не произошло ни с людьми, ни с животными, но было заметно, что буквально все: и продавщица киоска Люся, и Шурочка, и дрессировщики, и их питомцы — испытывают неимоверное облегчение оттого, что директор снова в строю. Конечно, все могут теперь вернуться к исполнению исключительно собственных обязанностей и не испытывать напряжения из-за того, что неожиданно может что-то случиться, и придется действовать, и проявлять характер, и брать в руки лидерство, и отвечать за свои поступки, и не прятаться под крылышко умеющей все уладить Евгении Николаевны.

— Доброе утро, Женечка, — салютует ей пожилой охранник. Он стоял здесь на посту еще в те времена, когда Женя работала простым тренером, и имел право забывать об отчестве, обращаясь к ней.

— Доброе, — она пытается проскользнуть мимо как можно быстрее. Нет, Женя не всегда так делает. Часто останавливается, справляется о здоровье, о детях и внуках, о колебаниях курса валют, за которыми почему-то пристально следит сторож, но сейчас она торопится. Сегодня первая тренировка молодого тюленя Сэнди, и хочется присутствовать, чтобы понять, стоило ли предпринимать столько усилий и ходить по инстанциям, умоляя, чтобы подписали бумаги и обязали зоопарк передать дельфинарию одного из родившихся и уже подросших там тюленят. Женя спешит, но ей не удается сделать и двух шагов, как расстроенный голос охранника заставляет ее остановиться.

— Такое дело, Женечка…

— Да?

— Замок на воротах заедать стал. Вчера минут пятнадцать мучились, так и не смогли открыть. Пришлось коробки с сувенирами в киоск через главный вход таскать. Водитель ругался сильно, машина-то на улице осталась, там из-за этого пробка, все гудят, сигналят, кроют его на чем свет стоит, ну а он, естественно, нас. А то как же? Они разве, ироды, в долгу останутся? Им слово, они тебе десять. Я вот помню, давеча…

— Так что с замком? — Женя нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

— А бес его знает. Заел, и все тут. А сегодня рыбу привезут. Ее-то через главный вход не потащишь.

— Не потащишь, — задумчиво соглашается Женя. — Менять надо.

— Так и я о чем. Надо менять. Старый распилить, новый купить и повесить.

— И за чем дело стало?

— За бухгалтерией. Они без вашего согласия даже чихнуть боятся. А тут такие траты: пятьсот рублей все-таки. — По его интонации невозможно понять, считает он сомнения бухгалтера по поводу самоличной выдачи данной суммы пустяковыми или, наоборот, совершенно оправданными.

Женя прикидывает: спуститься в бухгалтерию, договориться о деньгах, подписать документы — минут десять, пятнадцать. Она быстро вынимает из кошелька пятьсот рублей, протягивает сторожу:

— Голубчик, сходите, купите на свое усмотрение и поменяйте, ладно? Потом сочтемся. — Директор устремляется дальше по коридору, стараясь максимально быстро справляться с появлением очередных препятствий на ее пути:

— Кофемашина гудит как-то странно, и лампочки мигают, будто случилось что-то, — возникает на дороге буфетчица Оксана.

— Попроси ребят-звукорежиссеров глянуть. Не справятся — вызывай мастера, — скороговоркой отвечает Женя.

— Какого? — кричит вслед Оксана.

— Любого. Сервисного, — так же кричит Женя на ходу.

— Из ста дельфинов пятнадцать разбиты, ну куда это годится. Неужели нельзя получше упаковать? — продавец сувенирного киоска наглядно демонстрирует пробегающей мимо Жене остатки стеклянных фигурок.

— Спишите.

— Я-то спишу, ясное дело, только деньги в трубу вылетают.

— Ваши?

— Нет, дельфинария.

— Значит, проверяйте все поштучно при водителе, составляйте акт, пишите претензию. Если не будете этого делать, в следующий раз удержу стоимость осколков с вас, чтобы деньги дельфинария не вылетали в трубу.

— Но…

Женя протестующе поднимает руку. Она закончила разговор. Хотят, чтобы она во всем разбиралась. Так пожалуйста: она разберется. Мало не покажется.

— Холодно уже. Гардероб пора открывать, — выскакивает навстречу Жене уборщица.

— Откроем на следующей неделе.

— Надо бы на этой.

— Мы всегда в октябре открываем.

— А людям это как объяснить?

— А ничего объяснять не надо. — Женя кивает на бумажку, висящую под табличкой с надписью «Гардероб». — Там все указано: с октября по апрель.

— Но холодно ведь.

— Объясни это не мне, а государству. Ставка гардеробщика работает с октября по апрель. Ты хочешь работать бесплатно?

— …

— Вот и другие не хотят.

Женя продолжает свой бег. Ступенька, еще ступенька. Навстречу ей из дверей выходит Шурочка и говорит с довольной улыбкой:

— Ой, зря вы вчера не пришли, Евгения Николаевна! Представление — просто сказка. А звукорежиссер — ой, умора! Я специально напротив рубки села, чтобы его физиономию видеть. Он вообще не понял, что случилось, и…

— Потом, Шура, потом, — Женя останавливает болтовню помощницы. Директор как раз надеялась, что звукорежиссер поймет, что и как именно случилось. Но если мальчик оказался совсем не проницательным, то придется потратить несколько минут на его просвещение. Но только не теперь, позже. А сейчас — тренировка. Женя приветственно машет рукой дрессировщику, который при виде директора прерывает свое общение с тюленем, и делает ему знак продолжать, не обращая на нее внимания.

Женя всегда любила наблюдать за работой дрессировщиков. Собственно, сначала ей нравилось именно смотреть, а потом уже судьба дала шанс попробовать собственные силы в этом нелегком искусстве.

— Как вам это удалось? — восхищенно спрашивала юная Женя у школьной подруги. Ее мама только что открыла на кухне дверь холодильника, а в комнате, услышав этот звук, две морские свинки мгновенно встали на задние лапки и восторженно запищали.

— Ой, Женечка, мы ничего не делали, — мама подруги вернулась, неся в руках сочные листья зеленого салата. — Просто животные гораздо умнее, чем кажутся. Они четко знают, что вслед за скрипом холодильника им принесут еду. Если изобразить некий подобный звук, они встанут на задние лапки.

— Да, — согласилась девочка, но тут же засомневалась, — но если им ничего не давать после этого, то через какое-то время они перестанут так реагировать. Значит, подкрепление необходимо всегда. И если мы не можем привлечь животных чем-то съедобным, надо найти другие способы.

— Не уверена, что такие способы можно найти для мотивации морских свинок, но, в общем, ты, наверное, права.

Конечно, права. Спустя несколько лет Женя наблюдала, как житель Бургундии — бриар Люка ходил на передних лапах, держал на голове миску с горящим пламенем, ловил головой пластмассовые кольца, будто жонглер, и, одетый в сарафан, шел на задних лапах, перебирая ими с такой скоростью, что Жене казалось: перед ней не кто иной, как солистка ансамбля «Березка». И все это не за кусочек печенья и не за лакомую мозговую косточку, а за мимолетную улыбку хозяина, его чуть наклоненную в сторону голову и проникновенное, искреннее:

— Merci, Luc?!

Потом Женя и сама поощряла своих питомцев в океанариуме Сиднея не только свежей рыбой, но и ласковым словом. «Доброе слово и кошке приятно», — часто говорила ей в детстве мама, и это было чуть ли не единственное ее утверждение, с которым Жене совершенно не хотелось спорить. Афалины, моржи, белухи выполняли команды и частенько довольствовались исключительно аплодисментами, подтверждая свое звание настоящих артистов.

Лежащий на кафеле маленький тюлень пока не ведает об этих премудростях работы в дельфинарии. К нему еще не выстраивается очередь из детей и их родителей, жаждущих запечатлеть своих чад в объятиях морского зверя. Ради него не просиживают часами в монтажной, выбирая из тысяч музыкальных аранжировок ту, которая наилучшим образом подойдет к его характеру. Восторженный свист трибун и благодарность довольной публики ему пока неизвестна, как неизвестна и эта женщина, сидящая неподалеку и не сводящая с него пристального взгляда. Сэнди не знает, что она-то его видела раньше. Видела еще совсем маленьким. Это она определила его судьбу, решив, что он способен на нечто большее, чем пустое плавание из стороны в сторону в ожидании очередной порции корма. С чего она это взяла? Какие особенности в поведении этого маленького зверя заставили Женю практически мгновенно понять, что дельфинарию необходим именно этот тюлень и никакой другой? Сама Женя может объяснить это только профессиональным чутьем, интуицией, которая позволяет ей безошибочно определять заложенный в животных потенциал. С людьми значительно сложнее, но в них Женя уже не боится разочароваться. К чему страшиться того, что уже случалось, и не один раз? А вот звери ее пока не подводили. Неужели время пришло?

Женя видит: все, что занимает Сэнди в данный момент, — это небольшое пластиковое ведро, болтающееся в руке человека, которого все вокруг называют тренером. Она неотрывно наблюдает за тюленем и вынуждена с сожалением признать, что ничего, кроме рыбы в ведре, Сэнди пока не интересует. Он не замечает ни новой обстановки (его в первый раз вывели к бассейну), ни зазвучавшей громкой музыки, ни голоса дрессировщика. «Неужели все зря?» — не успевает подумать Женя, как тренер, достав небольшой мяч, демонстрирует его тюленю. Сэнди не реагирует. Дрессировщик слегка подбрасывает мяч, и тюлень чуть заметно поворачивает голову. Мужчина подбрасывает сильнее, и зверь задирает морду вверх, следя за полетом игрушки. Тренер ловит мяч и спокойно держит его правой рукой, а в левой тем временем по-прежнему находится ведро с рыбой. Но тюлень уже не обращает на только что вожделенную пищу никакого внимания, он забыл о еде, его внимание целиком поглощено странным летающим предметом, в пищу, судя по всему, непригодным, но весьма притягательным.

Женя чувствует, как по спине побежали мурашки приятного возбуждения. Так бывало всегда, когда она понимала, что снова попала в десятку, в очередной раз угадала и может опять удостовериться в том, что делает в жизни именно то, что должна делать. Она молча хвалит себя, заерзав в предвкушении того, что сейчас увидит. Сценарий ей известен заранее. И вовсе не потому, что она неоднократно видела, как происходит превращение тюленей в артистов, а из-за того, что профессионал может предугадать механизм любой, тем более не слишком сложной тренировки. Мужчина будет стоять неподвижно еще какое-то время, для того чтобы зверь как можно лучше сконцентрировался на том предмете, что держит в руке дрессировщик. А потом он кинет мяч, а тюлень отобьет. Отобьет не потому, что захочет отбить, а оттого, что пока еще не умеет удерживать на морде мяч. Но с этой минуты животное начнет стремиться именно к этому: к продолжительной балансировке. И лишь после того, когда она покажется тренеру достаточно долгой для первого раза, он наградит своего подопечного тем, что держит в левой руке.

Жене не терпится увидеть, каких успехов достигнет Сэнди в свой самый первый учебный день. Она настолько сконцентрирована на процессе работы дрессировщика, что не слышит, как к ней подбегает обеспокоенная Шурочка:

— Беда, Евгения Николаевна!

— Ну, что еще? — грубовато откликается Женя. Она ведь ясно дала понять, что все проблемы будет решать после этой тренировки. Тем более что бедой помощница именует любую проблему: начиная с нескольких килограмм несвежей рыбы и заканчивая банальным насморком у одного из фотографов.

— Ой, беда, Евгения Николаевна, — горестно сокрушается Шурочка и, видя сведенные к переносице брови начальницы, спохватывается и объявляет так, будто падает со скалы в пропасть: одним вздохом, тихим криком:

— Сара!

— Что с ней? — мгновенно вскакивает Женя и опрометью кидается с трибун к вольерам. Помощница едва поспевает за ней, пытаясь сбивчиво объяснить, что конкретно произошло с любимой Жениной моржихой:

— Не ест ничего, лежит грустная, на дрессировщиков не реагирует, тошнит ее, уже вся клетка загажена.

— А врач?

— А что врач? Сами же взяли девочку только-только из академии. Она напугана, говорит, промывание надо сделать или клизму, но ей одной не справиться. Да и вдвоем-то, Евгения Николаевна, это же морж, а не попугайчик.

— Вызывай другого.

— Какого?

— Любого, Шура. Опытного. Ищи, где хочешь: в цирке, в театре Дурова, где угодно, ясно?

— Ясно, — понуро отвечает девушка и, моментально развернувшись, убегает в противоположную сторону, в кабинет к телефону.

Она будет просить, ругаться, унижаться, требовать и умолять, умолять, умолять. Этим как раз должна бы заняться сама Женя, у директора все-таки больше шансов получить необходимую помощь, но она не может заставить себя отойти от клетки. Она сидит на коленях, вцепившись в прутья решетки, смотрит, как недвижимо лежит огромная туша, слушает, как тяжело, хрипло она дышит, чувствует страдания зверя и лихорадочно повторяет:

— Только не умирай, только не умирай!

— Только не умирай! — Майк склонился над лежащей в кровати Женей. Вид у него немного обеспокоенный, но, несмотря на серьезность ситуации, он пытается шутить, и эта не слишком удачная просьба призвана хоть немного развеселить подругу, третий день страдающую от лихорадки.

— Прекрати! — Женя включила резервные силы, чтобы выдавить подобие улыбки. — Не дождешься!

— Вот я о чем и говорю. Обидно будет. Едва познакомились. Можно сказать, самое начало истории, и сразу конец.

Жене было больно смеяться, но сдерживаться еще больнее. Она захохотала в голос, прерывая смех надрывным, лающим кашлем.

— Прекрати, — устало попросила она, когда приступ наконец прекратился.

Майк снял полотенце с ее головы, ушел и через несколько секунд вернулся с ним, вновь намоченным, заботливо положил влажную махру на лоб девушки, посмотрел сочувственно и сделал движение рукой, демонстрирующее, как он закрывает свой рот на молнию. Жене пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не улыбнуться снова. Теперь ей даже стыдно вспоминать, что их знакомство началось с ее жуткого раздражения. Сложно представить, что этот человек мог чем-то вызвать ее недовольство. Майк словно создан для того, чтобы делать счастливыми всех окружающих. Хотя до окружающих Жене, честно говоря, не было никакого дела. Достаточно того, что он создавал эту ауру бесконечного дружелюбия, внутренней легкости и искрометного юмора вокруг нее одной. С ним было интересно и свободно общаться. С ним хорошо было говорить: не возникало необходимости подбирать слова. Не приходилось напряженно думать, что бы такое сказать, чтобы нарушить затянувшееся молчание: с ним было хорошо молчать. С ним вообще было хорошо.

Проще говоря, если на свете существует любовь с первого взгляда, то определенно должна существовать и любовь с первого рукопожатия. Ведь именно это случилось с двумя людьми, протянувшими друг другу ладони на пляже Бьярица. Женя, которую странным образом судьба уберегла от страстей юношеской, подростковой влюбленности, теперь уже не была незрелой и считала, что то самое чувство, которое станет полным и всеобъемлющим, должно будет непременно долго зарождаться и, прежде чем зацвести пышным цветом, какое-то время расти, тщательно оберегаемое, лелеемое заботой и терпеливыми ухаживаниями мужчины. Она никак не могла вообразить, что вся эта агрономическая культивация ее любви ограничится всего лишь смущенной улыбкой и коротким, чуть хрипловатым словом «Майк». Какие химические процессы руководят взаимосвязью людей и почему одни встречи оставляют нас равнодушными, а другие заставляют сердца колотиться с бешеной скоростью — эти вопросы занимают ученых всего мира уже не первое столетие. Наука желает знать почему и пытается найти ответ на этот вопрос, а любовь ей противоречит, ибо появляется только тогда, когда ее хозяин или раб (кому как повезет) не знает ответа. Не знала и Женя, из-за каких неуловимых, невидимых глазу флюидов она пропала сразу и навсегда, какой жест, какой взгляд этого долговязого парня заставили ее забыть и даже ни разу не вспомнить о правилах поведения приличной девушки, которые еще накануне она считала незыблемыми. Возможно, если бы они встретились где-то в другом месте и неотвратимая близость расставания не висела угрожающе над ними с первой минуты, Женя подумала бы о том, что необходимо держать дистанцию хоть несколько дней. Но она если и способна была адекватно размышлять хоть о чем-то, то об одном: она — всего лишь русская аспирантка, волей случая оказавшаяся в университете Дижона и, скорее всего, в первый и последний раз попавшая в Бьяриц; он — австралиец, студент-медик, намеревающийся связать свое будущее исключительно с родной страной, а следовательно, вынужденный получать образование только там.

— Здесь я буду работать, — показал он Жене открытку с видом Центральной больницы Сиднея.

— Здорово, — охотно откликнулась она, чувствуя, как сжимается сердце, и осознавая только одно: если между ними ничего не произойдет, кроме прогулок по берегу, чтения Байрона, поедания улиток и беззаботного, ни к чему не обязывающего трепа ни о чем, ее сердце так и не разожмется.

Поставив Сессиль в известность о том, что она жива, Женя не расставалась с Майком несколько суток. Неизвестно, подцепила ли она какой-то вирус во время ночных купаний, или организм окончательно подкосила гнетущая тоска предстоящего расставания, но накануне отъезда девушка свалилась с высокой температурой. И хотя даже в бреду она продолжала говорить о том, что ей надо вернуться в свою гостиницу и собрать чемодан, Майк предпочел не услышать этих слов или приписать их лихорадочному состоянию больной. Он сдал ее билет, а через несколько дней — и свой.

— Ты просто решил бесплатно попрактиковаться, — подтрунивала Женя, когда он вливал в нее микстуры, обтирал полотенцем и заставлял пить собственноручно приготовленный морс. — У тебя здорово получается. Ты будешь хорошим врачом.

— Я буду хирургом, а у тебя обычный грипп, — притворно оскорблялся ее доктор. — Его кто угодно вылечит.

Внезапная болезнь Жени сблизила их еще больше и превратила горечь от неминуемого расставания в какую-то щемящую, бесконечную тоску.

— Поедем в Сидней, — говорил Майк, — у тебя все равно каникулы.

— Мне нужно увидеть родителей, — коротко отвечала Женя.

— Тогда приеду я, — обещал он.

Она кивала, не слишком веря в реальность его намерений.

Но он приехал. Возник на пороге их московской квартиры: этакий неуклюжий верзила с большими руками, густыми светлыми волосами до плеч, искренней улыбкой и теми смущенными голубыми глазами, что втянули Женю во всю эту историю.

— Как вы здесь оказались? — перевела счастливая Женька австралийцу строгий вопрос отца.

— Ваша дочь дала мне адрес.

— Нет, в России.

— Я купил тур, остановился в «Балчуге». Ты ведь придешь ко мне? — последнее предложение уже не для перевода.

Он еще спрашивал. Она не пришла, она прибежала, и бегала все две недели, что он провел в Москве. На прощание получила билет с открытой датой Дижон — Бьяриц.

— Я приезжал туда осмотреть местность.

— И? — Женя недоуменно вскинула брови.

— Подходящая.

— Для чего?

— Для серфинга. Ты умеешь кататься?

Женя тогда не только не умела кататься, она и понятия не имела о том, что такое серфинг.

— Ты меня научишь, — уверенно ответила она.

— Встретимся осенью?

— Осенью?

— Да. Будет сезон для волн, устриц и любви.

До осени оставалось еще полтора месяца, и если Женя старательно подгоняла время, оставшееся до отъезда из Москвы, и все время говорила, но уже не о своей научной работе, не о бриарах и не о дижонских друзьях, а преимущественно об австралийском враче-серфингисте, то ее родители все больше напряженно молчали. Мама боялась того, что все сложится, и их дочка, оставившая их всего на два года, оставит их навсегда. Отец боялся того, что не сложится, и его обожаемая Женька будет страдать и плакать.

— А что, если все это блажь, Женюра?

— Да нет же, папуль!

— А если несерьезно?

— Серьезно!

— А если какая-то ошибка?

— Что ж, — Женя на секунду задумалась, потом лишь плечами пожала, — на ошибках учатся.

— Что ж, — пожимает плечами явившийся из Театра зверей опытный ветеринар, — у животных, конечно, такое бывает не так часто, как у людей, но статистика существует.

— Она выживет, доктор? — беспокоится Женя.

— Не вижу никаких признаков приближающейся смерти, а вот роды… Роды — да, думаю, не заставят себя ждать через недельку-другую.

— Роды?

— А вы что же, не знали, что ваша моржиха ждет потомство?

— Нет, — теряется Женя. — Она у нас только год.

— А… Ну, значит, поступила уже с детенышем.

— Но как же об этом не сообщили при передаче?

— Это меня как раз не удивляет. У нас до людей-то подчас никому никакого дела нет. А вы хотите, чтобы пеклись о животных.

— Нет, я лишь хочу, чтобы те, кто работает со зверями, профессионально выполняли свои обязанности.

— Да? Тогда на вашем месте я, в первую очередь, заменил бы ветеринара в дельфинарии. По-моему, определить беременность — не такая уж архисложная задача.

«Ветеринара. Директора надо в дельфинарии сменить, а не врача. Ладно, эта девочка только-только из-за парты, но я-то куда смотрела? А еще говорила: «Сара поправляется. Уменьшите рацион». А тренеры? Говорили же, что она стала тяжелее двигаться, вялая какая-то и выступает с неохотой. Решили, что возраст или авитаминоз. Вот вам и возраст. И никто даже не думал о беременности. Конечно, никто не предполагал. А надо было бы предположить. Ну что это за дрессировщики, которые не могут определить, что происходит с их питомцем? Могли бы и посчитать, и я могла бы, да просто была обязана подумать о том, что моржиха поступила к нам одиннадцать месяцев назад, а беременность может длиться пятнадцать — шестнадцать».

— Прости, девочка! — сокрушается Женя. — А я еще и недокармливать тебя велела.

И эта беда обернулась скорее приятным сюрпризом.

Женя возвращается в кабинет.

— Можно? — робко заглядывает в дверь ветеринар дельфинария.

— Пожалуйста.

Девушка заходит, присаживается на кончик стула, нервно теребит пальцами край халата и наконец решается спросить:

— Мне писать заявление?

— Какое?

— Ну… об уходе.

Женя знает: если увольнять сотрудницу, то сначала надо уволить себя. Она лишь пожимает плечами и произносит фразу, которая почему-то кажется ей ужасно избитой, навязшей в зубах и знакомой до боли:

— На ошибках учатся.

14

Учиться Юленьке было сложно. И не потому, что давали о себе знать последние месяцы беременности, не потому, что работа оставляла мало времени на завершение дипломного проекта, а из-за того, что, приходя в институт, склоняясь над кульманом или размышляя над очередным предложением заключительной теоретической части, она все время отвлекалась и уносилась в далекий, совершенно незнакомый ей Массачусетс. Пыталась представить себе жизнь профессора в этом штате. И если образы его жены и детей по-прежнему оставались для нее абсолютно мифическими, то места, где он бывал, куда ходил и которыми любовался, она могла увидеть легко. Юленька забиралась во Всемирную паутину и, словно попавшая в сеть муха, трепыхалась там и часами бесцельно разглядывала фотографии Бостона. Ей почему-то казалось, что профессор поселился именно в столице. Тихие городки одноэтажной Америки представлялись недостойными масштаба его личности, а в Бостоне его талант непременно должен был найти себе применение. Девушка смотрела на изображения Бостонской общественной библиотеки, собора Святого Креста, Олд-стейт-Хауса, моста имени Лонгфелло и думала о том, что одаренному архитектору непременно следует жить в окружении великих сооружений. Она подходила к окну, всматривалась в похожие друг на друга коробки пятиэтажек, заржавевшую пару качелей, именуемую детской площадкой, и разбитую хоккейную коробку и понимала, что этот вид никак не может вдохновить на создание шедевра. Юленька как-то вдруг забыла о том, что ее профессор читал теоретические курсы, а его участие в масштабных проектах ограничивалось упоминанием фамилии на титульном листе. Она рассматривала картинку особняка Пола Ревира[7], отмечала покосившиеся деревянные ставни и уже поблекшие витражи и отчего-то была уверена, что заботящиеся о своей истории американцы непременно обратятся к профессору из России с просьбой подготовить проект реставрации знаменитого дома.

Юленька не ограничивалась в своих фантазиях исключительно рабочими буднями профессора. О нет! Вот она любуется фотографией ухоженных газонов и цветущих клумб Бостонского публичного парка и видит, как профессор кормит белок, неспешно прогуливается по Тропе Свободы и катает на лодке то ли Петю с Колей, то ли Сашу с Сережей. Вот разглядывает снимки Квинси Маркет — небольшой площади, напоминающей Арбат, и представляет, как профессорская жена, внешность которой Юленька, сколько ни старалась, так и не смогла нарисовать, покупает всякую всячину в разнообразных торговых павильончиках. Вот перед ней изображение Музея изящных искусств, и она слышит, как профессор легко и непринужденно рассказывает жене, а, возможно (кто знает?), и очередной неопытной молоденькой дурочке о висящем перед ними шедевре Джона Грэхема.

После таких, часто затягивающихся на несколько часов виртуальных путешествий Юленька чувствовала полнейшее бессилие и желание уступить, спасовать перед судьбой: уехать к родителям, оставить работу, бросить учебу, убежать от ставшей ненавистной чертежной доски, корпеть за которой с каждым днем становилось все труднее. Она хотела лишь одного: улететь в бесконечность, унестись в пропасть, устремиться в неведомые дали, чтобы только избавиться от этого призрака, что никак не хочет отпустить ее и с завидной регулярностью захаживает в гости тошнотворным, омерзительным наваждением.

При всей своей эмоциональности и абсолютной истощенности нервной системы девушка прекрасно отдавала себе отчет в том, что прекратить свои истязания может только она сама. Кто же еще в состоянии избавить нас от пыток, если не сам палач? Юленька могла поклясться: она, несомненно, сумела бы стать прекрасным представителем этой не слишком привлекательной профессии. Уж слишком изощренными, невероятно унизительными и до предела опустошающими были те мучения, на которые она себя обрекала снова и снова. Неоднократно давала она себе обещания никогда и ни за что не набирать в поисковых системах слов «Бостон», «Массачусетс» и «технологический университет», но, как только оказывалась за компьютером, сердце начинало трепетать, уговаривать свою владелицу, божиться ей о сто первом последнем разе, и разум отступал снова.

Единственное, что как-то отвлекало Юленьку и не позволяло ей окончательно погрязнуть в болоте тоскливой жалости к самой себе, была работа. Работа механическая, не требующая глубоких знаний и большого опыта, но заставляющая концентрировать внимание на выполняемых операциях. Звонили клиенты, и новоявленному сотруднику туристического агентства приходилось возвращаться в реальность, чтобы, быстро проскользнув пальцами по клавиатуре и сверившись с информацией на сайтах авиакомпаний, щелкнуть указательным пальчиком правой руки, подведя курсор к кнопке подтверждения заказа с надписью «забронировать».

Она испытывала огромную благодарность к человеку, который так кстати и настолько бескорыстно протянул ей руку помощи, и одновременно ощущала непомерный стыд из-за того, что вынуждена эту помощь принимать. Наверное, ей стало бы легче, имей она возможность хоть как-то выразить признательность своему спасителю, но он ее этой возможности лишил, не оставив ни телефона, ни адреса. Юленька не была ни удивлена, ни обижена, ни рассержена. Ей это казалось даже естественным. Наверное, она тоже поостереглась бы снабжать своими координатами первую встречную истеричку, которой и помочь-то, оказывается, никто не может, кроме тебя одного. Так раз поможешь, два поможешь, а потом сам не заметишь, как тебе сядут на шею и спасибо забудут сказать за все твои благодеяния. А посмеешь возмутиться или попытаешься скинуть хомут, так еще и виноватым окажешься в том, что однажды решил посочувствовать чужому горю. Так что к осторожности хозяина квартиры девушка относилась с пониманием, но не могла не думать о том, что ей было бы легче и даже как-то спокойнее, если бы он хотя бы раз позвонил и поинтересовался ее делами. Но он предпочитал ограничиваться ничего не значащими, а скорее всего, даже и не существующими на самом деле приветами, которые передавал девушке вместе с зарплатой вежливый новый начальник. А еще Юленьке хотелось, чтобы он позвонил, потому что больше звонков ждать было не от кого. Нет, телефон не умолкал в течение всего дня. Девушку одолевали просьбами посмотреть, заказать, найти, обеспечить, отложить и перенести. Но людям нужны были билеты, а не она сама. Кроме клиентов и работников туристического агентства, ее телефон знали только хозяин квартиры и будущий реставратор особняка Пола Ривера. Последний, если и мог вспомнить о Юленьке, то лишь мучимый угрызениями совести в ночных кошмарах, а первый, по всей видимости, даже и не думал вспоминать.

Считается, что беременных женщин мало что интересует, кроме своего состояния. Они увлечены исключительно собственными ощущениями, живут ожиданием предстоящего события и не могут сфокусировать внимание на проблемах, не относящихся к продолжению рода. Они создают собственный мир, в котором живут только они сами и их будущие дети, они сутками беседуют с растущим животом и считают странными тех, кто не считает вопрос грудного вскармливания проблемой мирового масштаба. Юленьке, живи она в окружении любящей семьи, встречайся с подругами и проводи время на сайтах, посвященных беременности и родам, а не работникам Массачусетского технологического университета, наверное, тоже удалось бы с головой погрузиться в предстоящее событие. Но она была занята совершенно другими вещами. В свободное от самоистязаний и бесконечных разговоров с путешественниками время она все-таки отчаянно пыталась собрать по кусочкам дипломный проект и навести на лице и голове тот порядок, который позволит скрыть от подруг и преподавателей то незавидное положение, в котором она оказалась. Педагогов она уверяла в своем прекрасном самочувствии и просила ни под каким видом не делать скидку на ее особое положение. Диплом с отличием должен быть вручен за прекрасные знания, а не за подвиги на материнском поприще. Девочкам в общежитии Юленька рассказывала о том, что живет с родителями и младшей сестрой мужа, извинялась, что не может пока пригласить в гости, сокрушалась, что не отметила свадьбу, так как все сбережения молодой семье сейчас приходится откладывать на ребенка. Она говорила то, во что ей хотелось поверить самой, и слова ее звучали так правдоподобно, что никому и в голову не приходило усомниться в ее искренности. Она встречала в глазах приятельниц понимание и даже зависть. Отхватила москвича — заботливого, бережливого, и ребеночка завести успела: теперь ее просто так из квартиры не попросишь.

— Если тебя еще не прописали, то малыша точно пропишут. Ты уж не прогадай, Юль, не продешеви! — ухмыляясь, посоветовала ей хваткая и уж больно охочая до денег девочка из Донецка.

— Постараюсь, — презрительно согласилась Юленька, чувствуя, как к горлу подбирается обнажившая свои когти торжествующая паника. Если по медицинскому полису, студенческому билету и обменной карте, выданной в поликлинике института, ее обязаны по «Скорой» принять в любом московском роддоме, то вопрос с пропиской ребенка оставался совершенно неясным.

— Как пропишут, так и выпишут, если захотят, — вступила в разговор рассудительная москвичка Лена.

— Это как это? — подбоченилась украинка.

— Да проще простого, — огрызнулась москвичка, а Юленька лишь вертела головой из стороны в сторону, стараясь не упустить из этой внезапной пикировки самого главного для себя.

— Нет, ты уж объясни конкретно, — потребовала отчета девушка из Донецка.

— Ну что ты прицепилась? Будто не знаешь, что все возможно, лишь бы деньги были.

— Большие? — Юленька нервно сглотнула.

— Не слишком. По телику недавно говорили, что одна старушка умудрилась к себе на пятнадцать метров человек десять гастарбайтеров прописать, а с них много не возьмешь. Так что если прописать можно, так и выписать.

— Но незаконно ведь, — не сдавалась украинка.

— А про законность никто и не говорил.

— Ты хочешь сказать, что за относительно приемлемую сумму я могу найти желающего прописать меня в Москве? — решилась уточнить Юленька.

— В Москве, конечно, вряд ли за приемлемую, а в Подмосковье наверняка найдется какой-нибудь страждущий огненной воды, что тебя не только пропишет, но и женится на тебе, и гражданство организует, — москвичка не сводит пристального взгляда с украинки, потом оборачивается к Юленьке: — А тебе-то зачем? У тебя все в порядке.

— В порядке, — эхом откликнулась девушка.

В общежитии Юленька стала редкой гостьей. Вовсе не ходить не могла: слишком остро чувствовалось одиночество, и желание услышать обычную человеческую речь порой оказывалось таким же сильным, какой была когда-то жажда спрятаться от всего мира и никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Часто же посещать бывших соседок не позволяла гордость: уж слишком заметна их практически ничем не прикрытая зависть (знали бы они, кому завидуют!), подчас вызывающее пренебрежение, тихое шушуканье и взгляды украдкой, призванные наглядно продемонстрировать Юленьке ее абсолютную и безвозвратную удаленность от них. Даже Оксана — самая образованная, самая эрудированная, самая дружелюбная и чуждая всяких сплетен и кривотолков, больше не предлагала Юленьке ни совместных экскурсий по московским памятникам архитектуры, ни вылазок в картинные галереи, ни просмотров высокоинтеллектуального кино. Несколько раз девушка упоминала об услышанной где-то теории воспитания красотой и гармонией, убеждала подругу в необходимости смотреть на шедевры живописи, слушать классическую музыку и читать исключительно признанные произведения мировой литературы. Но Юленька сначала свято следовала собственному плану по вынашиванию здорового ребенка, потом не могла ни смотреть, ни читать, ни слушать. А за то время, что она пребывала в состоянии полнейшей беспомощности и совершенной дезориентации, Оксана успела обзавестись приятельницами, которые охотно составляли ей компанию, не требуя ни предварительных уговоров, ни усиленной агитации. Возможно, теперь, когда беременность подходила к концу, Юленька с удовольствием пошла бы куда угодно и с кем угодно просто для того, чтобы не быть одной. Но навязываться не хотелось, а девушкам и в голову не приходило позвать куда-то подругу, великолепно опекаемую мужем и его семьей.

Юленька практически все время проводила одна. Клиенты туристической фирмы, обрывающие телефон, отвлекали от грустных мыслей и прибавляли хлопот, но не избавляли от снедающего девичью душу страха перед предстоящими родами. Нередко в жизни случается именно то, чего боишься больше всего. Оттого ли, что мысли действительно способны материализоваться, а может быть, потому, что человек, беспрерывно накапливающий внутри себя отрицательные эмоции, в конце концов притягивает к себе весь тот негатив, которого страшится. Не избежала этого и Юленька.

Экзамены были сданы, диплом получен, и в голове между навязчивыми размышлениями о жизни в Массачусетсе и постоянной озабоченностью бронированием, покупкой и оформлением билетов неожиданно появилось свободное место, требующее немедленного заполнения. Зона билетов всегда была перегружена, а та часть мозга, что не желала отказаться от виртуальных прогулок по Бостону, к счастью, уже оказалась способна ограничить время своей работы. Вакантную территорию захватили совершенно неудивительные, даже вполне очевидные и понятные страхи, овладевающие каждой женщиной все больше и больше по мере приближения того самого заветного часа, когда ребенок должен появиться на свет. Все без исключения, кто в меньшей, кто в большей степени боятся оказаться в этот момент не в том месте и не в то время, страшатся остаться без какой-либо помощи и без надежды на удачное завершение беременности. Страхи Юленьки оправдались лишь частично. Глупо бояться ситуации, в которой находишься практически постоянно, но девушка, сколько ни пыталась отогнать прочь навязчивые мысли, не смогла в этом преуспеть. Часто набирала номер «Скорой» и уточняла, сколько времени потребуется бригаде, чтобы приехать, если внезапно начнутся роды, постоянно перечитывала рассказы уже опытных рожениц о том, как, когда и каким образом у кого это происходило, что не только не успокаивало ее, но заставляло нервничать еще больше. Просыпаясь каждую ночь, первым делом она лихорадочно ощупывала простыни: не намокли ли, потом долго лежала, прислушиваясь к себе: то ей казалось, что там что-то кольнуло, то вдруг ощущалось, что здесь что-то сжалось.

Юленька постоянно ждала того самого момента, но наступил он, как это часто случается, совершенно неожиданно. По ее представлениям, произошло именно то, чего она так страшилась: она оказалась совершенно не в том месте, когда начались роды. Но и покупатели, и персонал продуктового магазина, в котором девушка стояла у прилавка, делая нелегкий выбор между сыром и вареной колбасой как раз тогда, когда из нее хлынул литр прозрачной жидкости, не позволили ей умереть от ужаса те бесконечные сорок минут, что добиралась специальная «Скорая помощь». Действительно, окажись Юленька один на один со своим состоянием в стенах пустой квартиры, и кто знает, какие баллы по шкале Апгар[8] получила бы девочка, рожденная ею пятнадцатого июня две тысячи четвертого года. Малышка оказалась совершенно здоровой и тут же была названа Вероникой в честь единственной бабушки.

15

— Дедушка? Ты хочешь сказать «дедушка»? — спрашивает Артем у мальчугана, который указывает на него пальчиком и повторяет, как заезженная пластинка:

— Де-е-е, де-е-е, де-е-е.

— Нет, дедушка — это на полке, видишь, стоит фотография? — Если бы на месте этого мальчика был другой ребенок, Артем, не задумываясь, подхватил бы его на руки, чтобы поднести поближе к снимку. Но сейчас он лишь усердно машет рукой в сторону фото, стараясь заострить внимание маленького собеседника на том, что он говорит: — Ну, посмотри! Вот здесь твой дедушка вместе с бабушкой. Посмотри же, поверни голову!

— Де-е-е, де-е-е, — талдычит свое ребенок, подходя ближе к Артему.

— Да нет же, малыш, я просто Артем. Лучше скажи «а-а-а», — мужчина ласково смотрит на пятилетнего ребенка, дергающего его за штанину.

— Де-е-е, де-е-е, — интонации мальчика повышаются, становятся визгливыми, в звуках проскальзывают плаксивые нотки.

— Хорошо, давай я буду дедушкой. Если хочешь, называй меня так. Ты, пожалуйста, только не нервничай. Мама услышит и расстроится. Мы же не хотим расстраивать маму, правда?

Ребенок как будто немного успокаивается, кричать перестает, но по-прежнему стоит, крепко вцепившись в брючину Артема, и жалобно поскуливает:

— Де-е-е, де-е-е.

— Никит, ну прекращай, братец! Договорились ведь уже. Твоя взяла. Дед — значит, дед. Ты же молодец. Мне мама все рассказала о твоих успехах.

За те несколько недель, что Артем не приходил к ним, мальчик действительно немного изменился. Прогресс слишком небольшой, чтобы вызывать эйфорию, но он все же появился, и это не может не внушать оптимизма. Метод Томатиса и бесконечные усилия матери приносят свои плоды. Конечно, невозможно с уверенностью утверждать, что этот ребенок когда-нибудь заговорит, но теперь, когда он вдруг начал произносить членораздельные, определенно значимые, несущие смысловую нагрузку звуки, в это, по крайней мере, очень хочется верить.

Артем пытался жить своей жизнью и не уделять слишком много внимания чужим проблемам. То ли из-за того, что проблем у него и самого хватало, то ли из-за внушительного объема работы, то ли потому, что на самом деле не мог перешагнуть через разочарование, которое испытал во время последней встречи с этим ребенком. Артем ни за что бы не признался, но все же где-то в самых отдаленных уголках сознания понимал, насколько сильно ему хочется, чтобы помог мальчугану не какой-то там Томатис, а именно Марта. Нет, Артем не ставил под сомнения возможности современной медицины. Он всегда с интересом читал о новых открытиях и с большим уважением относился к людям, эти открытия совершившим. Но если сведения о каких-либо препаратах или своеобразных, сугубо врачебных практиках и методах он мог лишь принимать или не принимать на веру, то все, что касалось взаимоотношений животного и человека, уже многократно пропустил через себя самого и мог подтвердить эффективность такого общения под какой угодно, самой строгой присягой. Но каким бы сильным ни было разочарование и огорчение Артема оттого, что собака не оказала на малыша того влияния, о котором мечтал ее хозяин, он, конечно, осознавал, что самым главным и самым ценным стала та положительная динамика, которая неожиданно наметилась в развитии ребенка после стольких лет абсолютной безысходности. И, конечно же, по большому счету, совершенно все равно, при помощи какого метода — Альфреда Томатиса или Артема Порошина — она достигнута. Именно поэтому, когда мама мальчика позвонила ему накануне, чтобы поделиться радостью, он не стал откладывать визит в долгий ящик и уже на следующий день отправился посмотреть на то, что же из себя представляет внезапно появившаяся у ребенка речь. И хотя до этой минуты он так и не услышал ничего, кроме настойчивого пресловутого «де-е-е», Артем прекрасно понимал и разделял то женское ликование, которое услышал вчера в телефонной трубке.

— Ты видишь? Видишь? — гордо спрашивает женщина, заходя в комнату.

— Да. Он говорит что-то еще?

— До твоего прихода все время повторял ма-ма-ма и ни-ни-ни.

— Ни — это, наверное, Никита?

— Я тоже так думаю. В, конце концов, свое имя он слышит чаще любого другого слова.

— Значит «де-е-е» — это все-таки дедушка. — Артем даже не старается сдержать вздох. В его возрасте, конечно, уже вполне вероятно физиологически оказаться дедушкой, но морально смириться с этим превращением довольно трудно.

— Скорей всего. Хотя, знаешь, родители приезжают довольно часто. И мне кажется, он должен понимать, кто его дедушка. Никитка, это не дедушка. — Женщина приседает на корточки перед сыном. — Ты перепутал, малыш? Ничего страшного.

— Де-е-е, де-е-е, — звуки снова становятся громче и раздражительнее, ребенок все сильнее и резче дергает Артема. — Де-е-е…

— По-моему, это вопрос. — Мама мальчика неуверенно смотрит на Артема.

— Вопрос?

— Тебе не кажется, что его интонации похожи на вопросительные?

Артем вслушивается в монотонное, гудящее «де-е-е», кивает утвердительно:

— Ты права.

— Никит, — женщина осторожно дотрагивается до руки малыша, — ты говоришь «где»?

— Де-е-е, — повторяет ребенок с явно выраженным облегчением.

— Где? — недоумевает мать. — Но что именно «где»? — Она озадаченно смотрит на Артема. Но чем он может помочь? Мужчина лишь пожимает плечами. Он все-таки не психолог и не логопед, и уж тем более не ясновидящий, чтобы определить, что именно так настойчиво пытается втолковать им мальчуган. Но это лишь первая мысль, пришедшая в голову Артему. Вторая — гораздо более обнадеживающая, хотя и кажется мужчине невероятной.

— Где? — переспрашивает он Никиту и говорит, старательно пытаясь превозмочь невольно закравшуюся в голос нервозность: — Ты спрашиваешь, где собака, да? Ты хочешь, чтобы я ее привел?

Мальчик тут же замолкает, отпускает брюки Артема и, отойдя чуть в сторону, опускается на ковер, углубляясь в какую-то только ему понятную игру по методичной перестановке с места на место лежащих на полу предметов. Слева направо: мяч, книга, тарелка, и справа налево в обратном порядке, — только так и никак иначе.

Мужчина и женщина переглядываются.

— Я сейчас, — наконец говорит Артем, направляясь к выходу. И уже от двери кричит: — Я быстро!

Не проходит и получаса, как он возвращается вместе с Мартой. Их уже ждут, встречают на пороге. Как только собака заходит в квартиру, ребенок вырывается из рук матери и бросается к овчарке, утыкаясь в шею и бормоча что-то нечленораздельное.

— Что, Никиточка, что? Повтори, сынок! — просит женщина.

Мальчик приподнимает от шерсти сияющее счастьем лицо и уже четко и внятно произносит:

— Ма-ма-ма.

— Ма — это Марта? — разочарованно спрашивает его мать.

— Как видишь. — Что еще может ответить Артем? Ему ужасно стыдно, но он не способен сдержать улыбку. Так и есть. Рот растягивается от уха до уха, хотя стоящая перед ним женщина готова вот-вот расплакаться.

— Но я думала…

— Не переживай! — спохватывается Артем. — Вчера это наверняка было «мама».

— Ты думаешь? — с надеждой.

— Конечно! — со всей уверенностью, на какую только способен.

Поверила она в это или нет, значения не имело. Даже если в тот самый первый день, когда ребенок произнес «ма-ма-ма», он обращался именно к матери, то с этой минуты эти слоги относились исключительно к собаке. «Ма-ма-ма» могло быть требовательным и выражало желание увидеть овчарку как можно скорее. Оно могло быть ласковым, нежным, пронзительным от радости долгожданной встречи. Могло быть тихим, жалобным, прошептанным Марте на ухо и выражало крайнюю степень доверия и непреодолимое желание делиться своими горестями с четвероногим другом. Бывало, «ма-ма-ма» раздавалось тогда, когда Артем не имел никакой возможности привести собаку, и женщине стоило неимоверных усилий отвлечь ребенка от стремления мгновенно увидеть Марту, удержать от криков и истерик. Однако это не всегда удавалось. После нескольких случаев многочасового плача мама мальчика приняла, как показалось тогда и ей, и Артему, единственно возможное и, естественно, очевидное решение: она купила щенка овчарки. Через пару недель Артем был вынужден пристроить бедолагу через знакомых собаководов в новую семью: мальчик не обращал на щенка никакого внимания и по-прежнему требовал общения исключительно с Мартой. Артему пришлось перекроить свой график и отказаться от поздних тренировок, чтобы Никита имел возможность каждый день встречаться с овчаркой. Это не было пустой блажью и хождением на поводу у больного и капризного ребенка. Близость с собакой оказывала на мальчика именно то воздействие, которое требовалось для того, чтобы признать: возможно, на адаптации этого ребенка в окружающем мире доктора и докторишки слишком рано поставили крест.

Марта словно чувствовала состояние нервной системы ребенка. С удивлением Артем наблюдал, как его собака, обычно демонстрирующая различные стили поведения — от дружелюбия до недовольства, в зависимости от ситуации, — теперь вела себя ровно и показывала неведомую раньше любовь к ритуалам, как только переступала порог квартиры своего маленького пациента. Чуть вильнув хвостом, приветствуя открывшую дверь женщину, она тут же трусила в комнату, осторожно садилась перед Никитой, слегка наклоняла голову и замирала в ожидании. Мальчик немедленно подходил, обнимал овчарку за шею и начинал что-то торопливо лопотать ей на ухо. Артем подозревал, что тесные объятия ребенка душат Марту, его жаркий шепот неприятно бьет по ее барабанным перепонкам, а ножки в сандалиях то и дело наступают на передние лапы, но овчарка ни разу не позволила себе не только выразить недовольство такой фамильярностью, но даже отодвинуться от малыша, высвободиться, избежать слишком назойливого контакта. Она терпеливо ждала конца церемонии приветствия и, как только ребенок разжимал кольцо рук, ложилась у его ног и смотрела на него неотрывно, помахивая хвостом, будто спрашивая, какие развлечения он предложит ей на этот раз.

А развлечений было немало. Больше всего нравилось Никите мериться с собакой силой. Он клал игрушку перед мордой овчарки, дожидался, когда она возьмет ее, и тут же начинал тянуть в свою сторону. Марта, которая частенько демонстрировала Артему, на что способна в такой игре, теперь и не думала показывать свой пыл. Она, конечно, сопротивлялась, но делала это настолько спокойно, настолько плавно и безэмоционально, что становилось совершенно понятно: собака прекрасно осознает, что с противоположного конца в потрепанного зайца вцепилась хрустальная ваза, которую ни под каким видом нельзя уронить. Надо ли говорить, что в таких схватках мальчик всегда выходил победителем, хотя Артем совершенно не сомневался в том, что, несмотря на почтенный возраст, при желании Марта вырвала бы победу в считаные секунды, но она предпочитала поднимать белый флаг. И когда вожделенный заяц оказывался в руках мальчугана и его радостный клич эхом разносился по всей квартире, Артем мог поклясться, что оставшаяся ни с чем и чуть запыхавшаяся, свесившая язык Марта вовсе не для того приоткрывала пасть, чтобы вдоволь надышаться. Нет! Она улыбалась.

Другим доставлявшим ребенку немалую радость занятием были прогулки с собакой. Никита приносил поводок, и Марта с готовностью позволяла ему пристегнуть карабин к ошейнику. Мальчик с гордым видом выводил овчарку на площадку, Артем шел рядом. Сначала он сопровождал эту пару из соображений безопасности, потом из любопытства. Казалось, что в непредвиденной ситуации Никита не сможет удержать контроль над собакой, которая привыкла подчиняться голосовым командам, но через какое-то время стало понятно: мальчишка общался с Мартой на том языке, который она прекрасно понимала. Он стучал себя по ноге, и собака моментально оказывалась рядом, вытягивал руку вперед — она садилась, прикасался пальцами к земле — ложилась, дергал кистью руки вверх — лаяла, собирал пальцы в горсть — служила. Овчарка откликалась на любую просьбу и выполняла задания бессчетное количество раз, несмотря на старые кости, боль в суставах и отсутствие съедобного поощрения. Старалась она ради нескольких минут беззаботного смеха, ради того, чтобы хотя бы на мгновение с лица ребенка исчезло выражение вечной настороженности и отрешенности, не покидающее его годами, и еще — Артем смел надеяться — для того, чтобы, вернувшись наконец домой и растянувшись поперек комнаты, почувствовать на своем животе теплую руку хозяина и услышать вожделенное: «Молодец, Марта!»

Похвала была абсолютно заслуженной. Собаке удалось сделать то, над чем до этого несколько лет безуспешно бились многочисленные врачи. Если бы Артем обладал полномочиями, он бы немедленно выдал своей овчарке диплом терапевта, но Марта уже слишком стара для того, чтобы записываться в студенты.

— Ты мог бы открыть свой центр помощи детям. От посетителей бы отбою не было, — говорила мать мальчика.

— Такие центры уже существуют. И я с одной тринадцатилетней овчаркой им не конкурент.

— Почему?

— Да потому что тесты на готовность щенка работать терапевтом проводятся собакам практически с младенческого возраста. С ними начинают работать с пяти-шести недель, а когда они достигают шести месяцев, переходят к серьезному обучению.

— Значит, этот метод не ты придумал?

— Нет, что ты! — Артем вспомнил прочитанную статью. — Считается, что родоначальником анималотерапии стал американский врач Борис Левинсон, практиковавший в середине прошлого века. Как-то к нему на прием пришла женщина с ребенком, который страдал серьезным психическим заболеванием. К удивлению врача и женщины, обычно мрачный и замкнутый мальчик сразу же обратил внимание на жившую у Левинсона дворнягу Джилгс. Он начал обнимать и гладить собаку, играть с ней. Врач не стал лишать ребенка этого удовольствия, разрешал общаться с собакой столько, сколько тот того хотел, и в результате мальчик выздоровел. После этого случая Левинсон стал использовать общение с животными не только для лечения детей, но и взрослых, и общение это служило панацеей не только от нервных расстройств, но и от весьма серьезных диагнозов. Вот такая теория. Хотя на самом деле я слышал, что еще в восемнадцатом веке при английской психиатрической больнице «Йорк Ретрит» содержали целый «штат» собак, кошек, кроликов и даже птиц, потому что главный врач этого малоприятного заведения считал, что, ухаживая за животными, его пациенты получают заряд положительной энергии. И был, кстати, совершенно прав. Между прочим, действительно, лечение с помощью зверей не ограничивается исключительно канистерапией[9]. Существует и рейтертерапия[10], и дельфинотерапия, и даже тюленетерапия.

— Но собаки же лучше, правда?

— Возможно. Вот увидишь: он у нас еще заговорит.

И Никита заговорил.

Артем как раз наблюдает, как мальчик забавляется с Мартой еще одной своей излюбленной игрой: он — дрессировщик, а овчарка — артистка цирка. Собака проползает змейкой между его ногами, кружится на задних лапах, прыгает через обруч. Никита держит первый хула-хуп на небольшой высоте, Артем — второй. Один прыжок, другой, и вот уже ребенок порывисто обнимает Марту и тихо, но внятно говорит: «Со-ба-ка Ма-та. Со-ба-ка хо-ло-сая».

— Иди сюда! — потрясенно кричит Артем. Он зовет маму Никиты посмотреть на чудо. Но чудес не случилось ни для мальчика, ни для собаки. Они продолжают играть как ни в чем не бывало. Облаченная в юбку, с бумажной короной на голове, Марта сидит на диване. Ребенок стоит перед ней. Вот он делает чуть заметное движение рукой, и собака приподнимается: передние лапы согнуты и прижаты к груди, морда вытянута вперед, уши не шелохнутся. Женщина не слышала того, что прозвучало несколько секунд назад, она видит только то, что происходит на ее глазах. Она с нежностью смотрит на собаку, она улыбается, она хочет сказать Артему что-нибудь очень приятное, и она говорит:

— Словно лев, правда?

Артем уже не наблюдает за Мартой. Перед его взором кружащаяся на манеже Диана. Вот она перепрыгивает с тумбы на тумбу, вот забирается по лестнице на десятиметровую высоту и катится вниз, крепко обхватив лапами шест, будто она маленькая кошка, а не стодвадцатикилограммовая львица. Вот она летит через горящее кольцо, вот прячется в ящик, чтобы через мгновение вылезти из другого. Вот изящно отряхивается после душа, и от блестящей шерстки в Артема летят холодные брызги. Вот она ест угощение, откусывая маленькими кусочками, тщательно пережевывая, демонстрируя с хитрой ленцой, что царственным особам не пристало куда-либо торопиться. Вот она трется о ноги Артема, превращая черные брюки в светлые шерстяные рейтузы, вот спокойно прохаживается по вольеру, вот стремительно бросается к решетке, опьяненная радостью от прихода любимых людей. Воспоминания проносятся в мыслях Артема какой-то бесконечной сменой ярких, незабываемых кадров. Что может ответить он женщине? Разве что только одно:

— Неправда…

16

По-настоящему хорошим руководителем может быть только человек, умеющий решать всякие, даже абсолютно неожиданные проблемы. Неожиданностей в дельфинарии хватало всегда, но все они меркли по сравнению с новостью о беременности лучшей артистки труппы. Многие посетители приходили в дельфинарий исключительно для того, чтобы еще раз увидеть номер, в котором блистала талантливая моржиха. Она танцевала танго, изображала игру на саксофоне, умела отвечать забавными жестами на вопросы тренера. Сара так добродушно обнимала детей своими ластами во время фотосессий, что ни у кого не возникало сомнений: через какое-то время эти попавшие под обаяние зверя ребята обязательно попросят родителей снова сводить их в дельфинарий. Как только моржиха начала принимать участие в представлениях, трибуны перестали пустовать, а у Жени пропал повод беспокоиться о количестве проданных билетов. Но теперь грядущее не казалось таким уж радужным. Сара уже отказывалась выходить к зрителям. Ее и не заставляли. Она стала тяжелой, неповоротливой и вряд ли смогла бы доставить публике былое наслаждение. Пугало другое: никто не мог точно сказать, пройдет ли такое настроение сразу после родов или потребуется не один месяц, а может, и целый год, прежде чем она решится оставить малыша.

Необходимо срочно найти моржихе адекватную, равноценную замену. Придумать хоть какой-нибудь выход из положения. Женя ломала голову днем и ночью, но не могла остановиться ни на одном из более или менее возможных вариантов. То ей хотелось поскорее вывести к посетителям дельфинария молодого тюленя. Так зверь мог быстрее освоиться, а дети получили бы удовольствие, если бы их посвятили в хитрости процесса обучения. То вдруг она начинала сомневаться в успехе этой затеи. Дети, возможно, и испытают восторг, но поручиться за всех взрослых нельзя. Наверняка найдется какой-нибудь борец за правду, который начнет рассказывать на всех углах о том, что в дельфинарии теперь вместо замечательно выдрессированных животных показывают бог знает что, умеющее только подбрасывать мячик и хлопать ластами, да и то не по команде, а исключительно по собственному желанию.

Иногда ей казалось, что единственным правильным решением в данной ситуации будет снова забыть о гордости и начать собирать подписи, обивать пороги и ходить по инстанциям, добиваясь выделения дельфинарию средств на покупку очередного уже обученного «квартиранта», желательно со своим тренером. Но затем она вспоминала, через что ей пришлось пройти совсем недавно, чтобы приобрести наконец тюленя, и руки сами собой опускались, даже не успев подняться. Порой посещала ее и совершенно шальная мысль: уехать в отпуск и вообще пустить все на самотек, но такое, конечно, приходило в голову нечасто и совсем ненадолго и напоминало больше не здравые рассуждения, а форменное издевательство над собственной персоной.

Сколько Женя ни старалась, она так и не смогла придумать, где же взять, откуда и, главное, на какие средства привезти новую звезду. Ни один из вариантов не был безупречным, требовал либо больших эмоциональных затрат, либо немаленьких финансовых вливаний, либо заставлял идти на не слишком оправданный риск. Женя предпочла бы обойтись и без первого, и без второго, и без третьего. Хорошее представление — вот все, что ей нужно. Раньше безупречный десерт в виде танцующего моржа мог скрасить любые недоработки и огрехи закуски и основного блюда. Но теперь они и сами должны стать безукоризненными: такими, чтобы у вдоволь наевшегося зрителя не осталось ни сил, ни желания вкусить еще чего-нибудь сладенького.

— Что будем делать, Евгения Николаевна? — решается один из дрессировщиков задать на летучке вопрос, не дающий покоя всему персоналу.

— Переделывать представление.

— Переделывать? — удивленный хор голосов.

Больше двадцати пар глаз не сводят с директора изумленного взгляда.

— Но как? — наконец решается подать голос Шурочка. — Это же невозможно.

Женя мгновенно испытывает и радость, и грусть одновременно. Радость оттого, что наивная, молоденькая девочка ошибается, а грусть потому, что Женя знает наверняка: когда-нибудь ее юной помощнице придется понять, что в этой жизни, в этой жизни…

— …Возможно все.

— Возможно все! — Майк говорил горячо, но смотрел на Женю как-то разочарованно. — Ты же сама мне это доказала, встав все-таки на доску. Поверь, что удержаться на волне гораздо сложнее, чем отличить одну мелодию от другой.

— Кому что, — Женя равнодушно пожала плечами. Уж у нее-то нет никаких причин сомневаться в своей правоте. Дверь в музыкальную вселенную для нее давно и прочно закрыта.

Это была их четвертая встреча. Осенью в Бьярице он отчаянно пытался приобщить Женю к серфингу, но после нескольких дней постоянных падений и ушибов сдался. Подарил девушке очередной билет теперь уже на Гавайи и сказал, что будет счастлив и от того, что она просто станет ждать его на берегу. Майк тогда еще слишком плохо знал Женю, но, сам того не желая, произнес те самые единственные слова, которые могли заставить и заставили-таки девушку, вернувшись в Дижон, найти человека, который за полтора месяца научил ее довольно сносно держаться на доске. Жене намекнули — нет, даже не намекнули, а в очередной раз сказали, что у нее ничего не получится.

Получилось. Тихий океан не собирался оправдывать своего названия, и у берегов Гонолулу предоставил Жене прекрасную возможность продемонстрировать свои способности. Майк был поражен и совершенно, как-то идиотически счастлив. И, конечно, теперь он отказывался понимать, почему Женя так категорично заявляла об отсутствии музыкального слуха.

Он затащил девушку в магазин дисков, надел наушники и стал быстро открывать коробку за коробкой. Мелодии сменялись одна другой, и ни одну Женя не могла угадать до тех пор, пока, конечно же, не начинал петь знакомый исполнитель. Майк и не думал обижать Женю. Он просто хотел таким способом рассказать ей о своих музыкальных пристрастиях. Но она и не думала обижаться. Она-то прекрасно знала о своей патологической неспособности угадывать любые, даже самые известные произведения. Ей не было грустно. Ей было смешно глядеть на его изумленное лицо, видеть, как он расстраивался, но не желал отступать, не сдавался, включал все новые и новые мелодии и спрашивал с надеждой:

— А эта?

Женя отрицательно качала головой.

— Но как же так?

В уши проникали первые строки: «No more champagne…»

— Ой, «Абба». Ну, надо же, я угадала с первой строчки.

— А надо с первого аккорда. Послушай вот это. Ну, что скажешь?

— Понятия не имею, что за музыка.

— Ты издеваешься? — он даже засомневался в ее серьезности.

— Да нет же. Я правда не знаю.

«What I gonna do to make you love me…»[11]

— Элтон Джон! — радовалась Женя.

— Ну, а теперь? — Майк снова поменял диск.

Женя изображает полное непонимание.

— Это же снова «Абба», та же самая песня! — Майк смотрел на девушку, как на инопланетянку.

— Вот видишь! Я же тебе говорю. Я — полный ноль в музыке. Совершенно безнадежна. — Женя сняла наушники.

— Нет, так не бывает.

— Еще как бывает. Знаешь поговорку «Медведь на ухо наступил»?

— Да.

— Так вот, мне наступил самый тяжелый медведь на свете, причем на оба уха. И не просто наступил, а до сих пор там стоит.

— Знаешь что? — Майк смотрел на нее без тени лукавства, как-то уж очень решительно.

— Что?

— Я заставлю его отойти.

— Это невозможно.

— Возможно все!

— Возможно все, — энергично повторяет Женя и обводит взглядом аудиторию. — Конечно, придется потрудиться, но другого выхода я просто не вижу. Я не хочу, чтобы наш дельфинарий повторил историю театров, в которых весь репертуар держался на одной приме, — она делает многозначительную паузу и слышит робкий вопрос девочки — ученицы одного из тренеров:

— А что с ними случилось?

— Ничего особенного. Примы уходили, а театры исчезали.

— Ой!

— Вот именно для того, чтобы не было «ой!», я и предлагаю полностью поменять концепцию наших представлений. Теперь уже никого не удивишь несколькими прыжками афалин и игрой, причем не слишком уверенной, тюленя в мяч. И поэтому…

— Афалины не только прыгают, — оскорбляется за своих питомцев один из дрессировщиков. — Они ведь и играют тоже прекрасно, и на спине катают, и танцуют….

— И аплодировать умеют, и кланяться, — подхватывает Шурочка.

— Да и тюленя подучить немного, и…

— Я знаю, — мягко одергивает Женя подчиненных. — Я все это знаю. Я не говорю, что без Сары у нас будут плохие представления. Нет, совсем нет. Хорошие. Даже очень хорошие. Но незапоминающиеся. Банальные, понимаете? Все эти кувырки, прыжки и катания предлагает каждый уважающий себя дельфинарий, а я хочу, чтобы мы сделали шаг вперед, ушли от обыденности.

Женя снова останавливается. Она чувствует: что-то изменилось в поведении слушателей. Скепсис улетучился. У некоторых все еще сохраняется в глазах сомнение, но основную массу уже вовсю захватила заинтересованность. Женя берет со стола пачку брошюр, раздает коллегам.

— Что это? — Первые любопытные уже листают полученную программку.

— Так называемый генеральный план.

— Что это? — Женя попыталась взять из рук Майка картонную коробку, но не смогла. Коробка была слишком объемной и оказалась гораздо тяжелее, чем сначала показалось девушке. Уж слишком легко держал ее Майк в своих длинных вытянутых руках. Коробка была завернута в подарочную бумагу и перевязана широкой красной лентой. Жене не терпелось ее открыть. Она путалась в узлах, сдирала вместе со скотчем лак на ногтях и, наконец, после пяти минут мучений ее взору открылась целая кипа каких-то листов, перемешанных с музыкальными дисками.

— Что это? — озадаченно спросила она.

Майк удовлетворенно хохотнул:

— Так называемый генеральный план по развитию у тебя музыкального слуха.

Теперь хохотала Женя:

— Ты считаешь, что если подаришь мне миллион разных мелодий, то я сразу же начну отличать одну от другой?

Майк, однако, не выглядел ни огорченным, ни обескураженным.

— Я так не думаю. Для генерального плана это было бы слишком примитивно.

— Да? — Женя нагнулась над коробкой. Ей уже становилось интересно, что такое особенное заключается в лежащих там дисках и бумажках? Почему обладание этими сокровищами должно непременно помочь ей сдвинуть с мертвой точки ее взаимоотношения с музыкой?

— Смотри, на каждом диске записана только одна мелодия. Здесь «Yesterday», Кайли, «Лунная соната», «Турецкий марш», «Besame mucho» и еще много всего интересного. Жанры самые разные — от классики до практически тяжелого рока в исполнении «Rammstein».

— Боже! А они-то мне зачем? Они мне совсем не нравятся.

— Тем более! Надо уметь определять то, что тебе не нравится, с первых же аккордов, чтобы быстрее переключить радиостанцию, — Майк беззаботно улыбался.

— Я все равно не понимаю, — Женя вынимала из коробки один диск за другим, — зачем все это.

— Мой план совершенно замечателен, — загадочно начал Майк. — Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что он прост до безобразия.

— ???

— Ты начинаешь с одного диска. Слушаешь песню несколько раз в день, в любую свободную минуту, слушаешь только ее дня три-четыре. Потом берешь следующий диск и делаешь то же самое. Затем просишь кого-нибудь поставить тебе одну из этих мелодий. Только так, чтобы ты не видела какую. Я уверен, ты легко сумеешь определить, что именно тебе включили.

— Допустим, я научусь различать два произведения. Ну и что?

— Это только первый шаг. Посмотри, сколько здесь дисков. Сначала две мелодии, потом три, потом пять, потом все.

— Ты с ума сошел! Я должна буду потратить на это уйму времени, которого у меня нет. Я же не отдыхаю в Дижоне! Давай я предложу тебе вместо лекций по общей хирургии штудировать стихи, чтобы научиться с первого слова отличать классицизм от романтизма или символизма.

— А ты умеешь это делать?

— Не издевайся! Ты же знаешь, что бриары…

— Женя! Твои бриары совершенно не пострадают. Ты каждый день ходишь в университет и обратно, ездишь к заводчикам, гуляешь по городу. Что мешает тебе это делать с плеером в ушах?

— Ничего, — недовольно бухтит Женя.

— Правильно. Умница! Ты даже не представляешь, насколько эффективным окажется мой метод. У тебя разовьется музыкальная память, и тогда…

— Ладно-ладно, посмотрим. Ну, а с этим-то мне что прикажешь делать? — Женя показала на оставшуюся в коробке пачку листов.

— Ах, это? Это ноты.

— Зачем мне ноты? Я в них не разбираюсь.

— Разберешься. Здесь есть самоучитель. Я отправил тебе в Дижон синтезатор, так что, как только получишь, сможешь начать осваивать.

— Майк! Ты серьезно? Ты, наверное, не в себе. Я — зоопсихолог, а не музыкант. — Женя кипела от возмущения, но молодой человек ничем не показывал, что замечает ее состояние.

— А я — хирург, а не серфер, но это не мешает моим стараниям профессионально стоять на доске.

Жене очень хотелось достать всю эту совершенно бесполезную, с ее точки зрения, нотную грамоту из коробки и разорвать в клочки, но она все же сдержалась — и правильно сделала.

Уже через мгновение Майк хитро улыбнулся, обнял ее и сказал:

— Ну, прости, милая. Я пошутил. Ноты мои. И синтезатор тоже для меня.

— Зачем же ты отправил его в Дижон?

— А на чем же я сыграю тебе «All you need is love»[12], когда приеду в Дижон?

— Ты приедешь в Дижон?

— А как прикажешь проверить твои успехи на музыкальном поприще?

— А как же учеба? Или ты говоришь о каникулах? — Женя погрустнела: до каникул оставалось еще несколько месяцев.

— Нет. Каникул ждать слишком долго. Я прилечу через пару недель на выходные.

— На выходные? Из Австралии? Ты не шутишь?

— Нет. Но с тебя пять выученных мелодий.

Женя выучила десять. Сделать это оказалось гораздо легче, чем она предполагала. Нет, сначала все происходило именно так, как и должно было. Точнее, не происходило ничего: мелодии вылетали из головы и из памяти, не задерживаясь ни на секунду. Через четыре дня маниакальных прослушиваний популярных мелодий девушка так и не научилась различать хотя бы три их них. Женя с тоской поглядывала на доставленный синтезатор, занявший почетное место в ее небольшой комнатке, и не переставала думать о том, какое разочарование ждет его обладателя. Ее не покидало желание опустить руки и перестать тратить драгоценное время на совершенно бесполезное занятие, но данное обещание не позволяло сделать это с былой легкостью и заставляло снова и снова надевать наушники в любой удобный момент.

Зрительские трибуны на ежегодной выставке лучших собак Франции были заполнены до отказа. И впервые Женя радовалась тому, что может слушать музыку, а не лай, вой и рев собак, их хозяев и болельщиков. Она практически не думала о том, что за звуки доносятся из плеера, уже не пыталась разобраться и угадать — просто выполняла свой долг, очищала совесть. Гораздо больше ее интересовали претенденты на медали, бегающие стройным кругом по площадке, встающие в стойку, выполняющие команды.

Ожидающий своего выхода рыжий пинчер нетерпеливо прыгал из стороны в сторону. Заметившая беспокойного пса Женя сначала лишь наблюдала с улыбкой за его метаниями, а потом неожиданно заметила, что резковатые, высокие скачки собаки удивительным образом совпадают с мелодией, которая в ту минуту доносилась из наушников. «Имре Кальман, «Марица», — прочитала она и снова взглянула на уже переставшего прыгать и закрутившегося в погоне за собственным хвостом пса. Веселый, энергичный опереточный канкан удивительно подходил к его беспокойным, неутомимым движениям. Женя не тратила время на раздумья, достала ручку и оставила на коробке от диска размашистую подпись «пинчер».

Следующая мелодия, которую она вставила в плеер, оказалась такой же быстрой, порывистой и дерзкой, но Женя уже отчетливо понимала, что с пинчером она не имеет ничего общего. Это была… это была… это дергала зубами поводок нервная, пушистая болонка. Собака упиралась всеми четырьмя лапами, трясла головой и, крепко вцепившись в кожаный ремешок, настойчиво приглашала хозяина пройти наконец на площадку. Женя не успела прочитать название композиции, Челентано уже начал петь, и она, узнав мелодию, удовлетворенно ухмыльнулась, а когда певец дошел до припева и девушка услышала знаменитое «…Tutta la gente si gira[13]…», то расхохоталась в голос, не обращая внимания на осуждающие взгляды окружающих. Она живо представила, как собака сейчас выйдет на площадку и зрители, сраженные белыми кудряшками и красным бантиком, начнут оборачиваться, смотреть на нее и восхищенно перешептываться. Таким образом, знаменитый итальянец был назван болонкой без малейших угрызений совести.

Через несколько минут Билли Джоел, пробирающий до мурашек своей пронзительной композицией «Ноnesty», получил вполне благородное прозвище «канарский дог», а Стиви Уандер, нашептывающий Жене почему-то голосом Майка проникновенное «I just called to say I love you»[14], был превращен в ньюфаундленда, и вовсе не из-за расовой принадлежности, а исключительно из-за длинной, густой шерсти, практически полностью закрывающей глаза[15] того величавого красавца, на которого сразу же обратила внимание Женя, услышав голос американского соул-певца.

Этим нехитрым способом девушка успела переименовать десять мелодий. Сделала она это скорее для развлечения, чем из каких-либо практических соображений. Но, когда на следующий день она вставила в плеер первый диск, то с первых же аккордов смогла определить, что звучащая музыка — это та колли, что обнимала хозяина за плечи и переминалась с лапы на лапу, будто пританцовывала. Штраус, вальс «Голубой Дунай», мгновенно вспомнила потрясенная Женя. То же самое произошло с пинчером, догом, болонкой, английским сеттером, русским спаниелем и, конечно же, бриаром, который занял в музыкальной коллекции почетное место известнейшего произведения великого Бетховена «К Элизе». Занял из-за своего чарующего, легкого, практически неуловимого волнения, которое можно угадать лишь по иногда вздрагивающему, чуть шевелящемуся из стороны в сторону хвосту собаки, спокойно лежащей у ног владельца. С этого момента единственным, что Жене необходимо было сделать для того, чтобы запомнить музыкальную композицию, это отыскать ту единственную собаку, образ которой мог возникнуть в ее памяти с первыми же аккордами мелодии.

Любой, даже самый придирчивый экзаменатор остался бы доволен успехами студентки, на которую первоначально собирался махнуть рукой. Майк придирчивым не был, но по его удивленному, даже недоверчивому виду Женя поняла, что он и сам не слишком верил в положительный результат своей затеи. А этот результат, между тем, превзошел всего его самые смелые ожидания. Когда Майк, усталый и бледный после многочасового перелета, сел за синтезатор, Женя, как могла, старалась изобразить полнейшее отсутствие какого-либо прогресса в своих потугах приблизиться хоть на йоту к миру музыки, говорила о том, что еще не готова, просила подождать, но молодой человек был неумолим. За что и поплатился. Девушка, хоть и отвлекалась на мгновения от своей основной задачи, начинала любоваться музыкантом (а играл Майк великолепно), слушать мелодию, а не вслушиваться в нее, думать об исполнителе, а не о произведении, но все же, несмотря на это, безошибочно угадала те десять композиций, что значились первыми в списке ее австралийца. Майк был изумлен, ошарашен и страшно горд. Гордился он не только Женей, но и, безусловно, собой. Ведь кому, как не ему, пришла в голову такая замечательная идея с прослушиванием дисков. Женя не собиралась его разочаровывать, но он так сильно задирал нос и так часто просил повторять бесконечные похвалы, что, когда все же спросил: «Как тебе это удалось?», — Женя не удержалась и кивнула на закрепленную на стене комнаты картонную таблицу. Она состояла из двух колонок. В первой значилось название песни, во второй — порода собаки.

— Что это? — Майк, конечно же, ничего не понял. Да и не надо. Зачем? В этом случае, бесспорно, важен результат, а не процесс. И в конце концов, если бы не его настойчивая просьба, Женя бы никогда не осмелилась ступить на неведомую ей доселе, но чрезвычайно привлекательную музыкальную планету.

— Так, ничего, пустяки, — небрежно ответила она.

— И все же? — Майк смотрел пристально, хотел разобраться.

Женя лишь лукаво взглянула на него и хитро подмигнула:

— Это мой так называемый генеральный план.

— Генеральный план. Звучит как-то уж слишком напыщенно и серьезно, — хмурится Шурочка. Женя знает, чем недовольна девушка. Директор разработала целую стратегию, приготовила печатную информацию, а она — помощница — ни о чем не знает. Что ж. Директор на то и директор, чтобы докладывать подчиненным лишь то, что сочтет необходимым.

— А мы разве здесь в игрушки играем? — Женя возмущается. Настроение обсуждать стратегию дальнейших действий по выводу дельфинария на новый качественный уровень неожиданно пропадает. Хотя никто и не осмеливается поддержать выступление Шурочки, но уж слишком недоверчивы лица персонала, слишком неохотно пролистывают сотрудники предложенные материалы, слишком красноречиво пожимают плечами, молча разговаривая о том, что «Евгении Николаевне делать больше нечего, кроме как планы писать». Женя словно слышит этот безмолвный ропот и гул множества голосов, впивающихся в нее ядовитыми стрелами.

— Конечно, нечего. Ни мужа, ни детей. Сиди себе и пиши. Переделывай представления хоть с утра до ночи и наоборот, — ворчит одна дрессировщица.

— Кроме пеленок и распашонок, полно других занятий. Может, у нее друзья есть или друг? Почему сразу делать нечего? — бархатисто, интимно шепчет другая.

— Девочки, какая разница! Все равно выполнять придется, — обреченно подхватывает третий.

— Вот еще! Пусть сама выполняет, если ей надо! — Дружный хор.

Женя мотает головой, чтобы избавиться от наваждения. Что на нее нашло? Лица, конечно, не переполнены энтузиазмом, но и не равнодушны, вдумчивы. Люди готовы слушать, а ей какая-то ерунда лезет в голову. Нервы совсем расшатались: обычная история после разговоров с мамой. «Женя, Женя, — укоряет она себя, — вот-вот стукнет сорок, а ты все еще ребенок, неспособный избавиться от влияния родителей. Вот скажи честно: что, дельфинарий разорится, если какое-то время Сара не будет выступать? Или, может быть, его закроют? Или перестанут выделять средства? Нет, трудности, безусловно, возникнут, но не катастрофические. Тогда зачем все это нужно? Эта кутерьма с переделкой представления, с дополнительными тренировками, с новыми трюками? Не для того ли, чтобы в очередной раз доказать, что ты делаешь нечто стоящее? Но кому доказать? Себе? Разве ты сама этого не знаешь? Ты не уверена? Уверена. Тогда в чем дело? Хочешь доказать маме? Тогда легче разместить объявление на сайте знакомств и прийти к ней с более или менее достойным кандидатом, чтобы все мамины бесконечные претензии к твоей работе были сняты хотя бы на какое-то время. Тогда для чего, Женя? Зачем ты из кожи вон лезешь? К чему стремишься? К тому, чтобы твой дельфинарий стал лучшим на Земле? Ну, вряд ли это возможно в ближайшее время. До тех пор, пока государство не решило нескончаемый ворох людских проблем, вряд ли оно заинтересуется проблемами дельфинов. Тогда чего же ты хочешь? Просто удовлетворяешь свои амбиции? Или надеешься, что твои афалины разучат такие трюки, что вести о них донесутся до самой Австралии?»

— Австралия? А при чем тут Австралия? — недоуменно спрашивает Шурочка.

— Австралия? — Женя не сразу понимает, что произнесла последнее слово вслух. — Нет, нет, я говорю: «А завтра». Возьмите материалы домой, прочитайте, подумайте, а завтра мы все обсудим.

— Мы все обсудим, не переживай! — Майк нежно обнял Женю за плечи. — Ты чего трясешься, как муравьишка?

— Я и есть маленький, испуганный муравьишка. — Женя чуть не плакала.

— Но ты же сама хотела!

— Конечно, хотела! Мечтала побывать в Австралии, поглазеть на кенгуру, испугаться тарантула и посмотреть, как ты живешь. Ты живешь. — Она сделала многозначительное ударение на первом слове, набрала побольше воздуха и проговорила в каком-то безграничном отчаянии: — Но знакомиться с родителями!..

— Ну и что? — Майк развернул ее лицом к себе. — Я же знаком с твоими.

Женя кисло кивнула. Лучше бы этого не случалось. Теперь, когда она говорила родителям, что провела выходные в Риме, Афинах, Пекине, мама недовольно вздыхала в телефонную трубку, а папа многозначительно напоминал о бриарах, которые, конечно же, пострадают, если Женя будет заниматься ими только пять дней в неделю.

— Это вышло случайно.

— Да, ты права. Надо будет повторить церемонию.

— Прекрати! — Женя сердилась, но все же не могла удержаться: улыбнулась, заметив в глазах молодого человека веселые искорки.

— В конце концов, это просто нечестно. Я же был в Москве. — Майк изобразил напыщенное оскорбление.

— Я не отказываюсь от Сиднея. Я обязательно приеду летом, как мы и договаривались, но знакомиться с родителями…

— Во-первых, ты приедешь зимой…

— Не время обращать внимание на мелочи, я прекрасно помню о том, что мы из разных полушарий, и это, видимо, дает о себе знать. Ты никак не можешь понять!

— Да, не могу. Не могу понять, почему я не должен знакомить с родителями девушку, на которой собираюсь жениться. — Майк произнес это совершенно невозмутимым тоном, а Женя буквально остолбенела.

— Что ты собираешься сделать?

— Жениться. Конечно, предложение вышло не слишком романтичным, но я обещаю исправиться.

— Я… Боже мой… Все это так… — От волнения девушка не могла подобрать ни одного верного слова и говорила совсем не то, о чем думала на самом деле: — А как же бриары?

— Ты неисправима! Даже в этот момент думаешь о своих французских овчарках! Никуда они не денутся! Тебе остался год. Допишешь работу, а потом…

— Что потом?

— Потом бриаров на тебя и в Австралии хватит.

— А почему тогда встречу с родителями тоже нельзя отложить на потом?

— Я не понимаю тебя! — Майк уже расстроился всерьез. — Я думал, тебе будет интересно.

— Мне интересно. Просто страшно, понимаешь?

— Не бойся, милая. Они не похожи на истинных австралийских аборигенов: в одежде не ограничивают себя исключительно набедренными повязками, не держат в своем бассейне акул, умеют читать, и не только по-английски, и даже жалеют бедолагу Кука, так что его участь тебе не грозит.

— Опять смеешься! А мне действительно не по себе.

— Не переживай! — Майк подвел Женю к окну. — Красиво, правда? — Шпиль Эйфелевой башни почти вонзался в пролетающее над солнечным весенним Парижем облако.

— Очень.

— Пойдем, сделаем все по правилам: заглянем в ювелирный, опустошим мою кредитку, поднимемся на красавицу, и там я упаду на колени и…

Женя залилась счастливым смехом:

— И все мои страхи тут же развеются?

— Непременно. В конце концов, до вашего европейского лета еще полтора месяца, так что бояться рано.

— А потом?

— Потом мы что-нибудь придумаем, обещаю.

— Что?

— Грандиозное представление.

— Представление?

— Да. Твое представление моим родителям получится грандиозным. Я тебе обещаю!

Сотрудники дельфинария покидают кабинет неторопливой вереницей. Кто-то уже пытается что-то обсуждать, кто-то задумчиво молчит. Молчит и Женя, глядя вслед подчиненным и никого не замечая. И лишь резкий хлопок кем-то не придержанной двери заставляет ее опомниться и громко, даже слишком громко произнести:

— Новое представление будет грандиозным.

Женя произносит еще одну фразу. Гораздо тише и намного тверже. К кому она обращается? В пустоту? К кому-то неизвестному или, наоборот, очень близко знакомому, но далекому? Нет-нет. Эти слова адресованы только ей, ей одной:

— Я тебе обещаю!

17

— Я тебе обещаю, — не уставала шептать своей маленькой дочурке Юленька, напевая постоянно крутящуюся в голове слезливую композицию популярной певицы: «…Спи, цветочек аленький, я с тобою рядом. Будет все у нас хорошо!»

Впадать в отчаяние действительно было не из-за чего. У Юленьки имелись не только средства к существованию и крыша над головой, но и под этой крышей нашла она, вернувшись из роддома, все необходимое для новорожденной. Она тут же бросилась благодарить забравшего ее из роддома начальника, но тот лишь отмахнулся:

— Да о чем ты? Мы только коляску купили.

— А это все откуда? — Кухонный стол оказался завален бутылочками, сосками, погремушками и слюнявчиками. Блестел новенькой пластмассой стерилизатор известной марки, на полу высилась целая армия из пачек с подгузниками, а в комнате стояла собранная кроватка, над которой был аккуратно прикручен радующий глаз мобиле.

— Тебе виднее, — только и буркнул начальник и поспешил удалиться, пробормотав что-то про двухнедельный отпуск, «но не более, так как сезон в разгаре, и даже наличие младенца не может оправдать…».

— Я поняла, — только и сказала ему вдогонку Юленька. Она поняла, что на свете существует только один человек, который мог скупить для ее ребенка половину «Детского мира», при этом ни разу не позвонив ей и даже не поздравив со знаменательным событием. Конечно, она бы предпочла, чтобы таким волшебником оказался исчезнувший в аудиториях Массачусетского университета профессор, но время, когда Юленька способна была предаваться иллюзиям, прошло безвозвратно. Теперь она старалась полагаться на логику, которая подсказывала единственный вариант: хозяин квартиры продолжал играть роль бескорыстного благодетеля, упрямо не желая открывать истинных мотивов своих поступков. Нельзя сказать, чтобы Юленька совсем уж разуверилась в человеческой добродетели, вовсе нет, но в жизни не доводилось ей еще сталкиваться с людьми, особенно с мужчинами, проявляющими столько великодушия по отношению к женщине, не испытывая к ней при этом никаких возвышенных чувств.

Человек часто верит в то, во что хочет верить. Найдя какое-то одно объяснение поведению знакомого, другого не ищет. Люди живут в мире штампов и оценивают других, сравнивая с собой. Если кто-то в какой-то ситуации поведет себя отлично от тебя самого, то сразу же покажется по меньшей мере странным. Иногда не в силах объяснить логику собственных поступков, мы кропотливо пытаемся найти ее в действиях других, а не найдя, приклеиваем человеку ярлык ненормального, даже не догадываясь о том, что с его точки зрения именно мы являемся самыми настоящими сумасшедшими.

Юленька совершенно не хотела записывать хозяина квартиры в повредившегося умом человека. В ее представлении не страдающий шизофренией мужчина стал бы помогать все же нравящейся ему женщине, и она предпочитала думать об этом, в сущности совершенно незнакомом человеке как о не имеющем каких-либо психических отклонений. Если бы он ей позволил, она бы нашла способ проверить свои догадки. Но хозяин квартиры предпочитал оставаться инкогнито. Он не звонил, не приходил и даже вежливые приветы передавать перестал. Обычно представители сильного пола не ведут себя так с интересующей их женщиной, особенно с такой, которая вполне могла бы оказаться легкой добычей. Обиженные и униженные девушки обычно с благодарностью относятся к тем, кто в трудную минуту подставляет плечо, и Юленька не стала бы исключением, если бы только ей предоставили такую возможность. Но он, казалось, вовсе забыл о ее существовании, а она, вместо того чтобы поступить точно так же, начала искать новые объяснения такого странного равнодушия. И нашла, и поверила, и даже обрадовалась своей догадке: просто он женат, этот загадочный хозяин квартиры, и только поэтому предпочитает не общаться с Юленькой. Чтобы не искушать судьбу. Такое толкование его поведения девушку устроило во всех отношениях. Во-первых, оно помогло ей снова повысить самооценку, изрядно пошатнувшуюся после отвратительного бегства профессора, а во-вторых, позволило с чистой совестью принять благодеяния этого человека и не мучиться из-за невозможности выразить ему свою признательность: с кем, с кем, а с женатыми мужчинами Юленька решительно не хотела иметь больше ничего общего.

Трудно сказать, почему Юленька перестала думать о хозяине квартиры. То ли действительно оттого, что полностью уверилась в мысли о его несвободе, то ли потому, что хлопоты, связанные с младенцем, не позволяли ей не только вспоминать о каком-то чужом мужчине, но и не оставляли времени на бессмысленные виртуальные прогулки по Бостону. Компьютер теперь существовал исключительно для покупки билетов и переписки с центральным офисом туристического агентства, а раздумья молодой мамы были направлены исключительно на очередность кормлений, сна и прогулок. Юленька полностью растворилась в заботах о маленькой дочке, поэтому, услышав однажды в телефонной трубке вместо дежурного: «Здравствуйте, девушка, мне бы хотелось забронировать…» — слова: «Добрый день, Юля! Как у вас дела?», она растерялась.

— Юля, вы меня слышите?

— …

— Вы, наверное, меня не узнали…

— Узнала-узнала, — торопливо спохватилась она и тут же замолчала. От неожиданности Юленька никак не могла взять себя в руки. Она не составила никакого плана на случай его звонка и теперь совершенно не знала, как себя вести и что говорить. Но в этом и не было нужды. Хозяин квартиры прекрасно знал, зачем звонит, и говорил коротко, внятно и доходчиво.

— У меня к вам деловое предложение.

— Да?

— Вы можете сейчас подойти к окну?

— Да, конечно.

«Он там во дворе с букетом цветов? Сейчас будет серенада?»

Двор уныл и пустынен. Пара ребятишек раскачивает ржавые качели, их матери прислонились к дереву, укрываясь под его кроной от летней жары. «Скамейку бы туда поставить. Было бы неплохо». Больше Юленька никого не заметила.

— Я подошла.

— Вам нравится то, что вы видите?

— То есть?

— Ну, какое ваше профессиональное впечатление? — Вопрос был странный, но она уже включила воображение. Впечатление могло бы быть, будь от чего впечатлиться. «Если бы вытащить те две ржавые трубы, на которых когда-то были натянуты бельевые веревки, а на их месте поставить пластиковую горку, а возле нее карусели. Если бы убрать скрипучие, старые качели и привезти новые. Да, и скамейки обязательно, и урны, и еще какие-нибудь спортивные снаряды. И для песочницы места хватило бы. Только кому это надо?»

— За окном — полное отсутствие какого-либо профессионализма.

— Это правильно. Это хорошо.

— Что же в этом хорошего?

— Хорошо, что вы так думаете. Правильные мысли — это уже полдела, а дело в следующем: у меня появился хороший знакомый в управе. При наличии привлекательного и, не скрою, пока все-таки малобюджетного проекта, он возьмется помочь, и у вас во дворе появится приличная детская площадка.

— Здорово. — Юленька не понимала, зачем он ей все это рассказывает.

— Будет еще лучше, если вы этот проект нарисуете.

— Я?

— Ну, не я же. Архитектор — вы. Или вы беретесь только за комплексы класса люкс?

— …

— Не обижайтесь, Юля! Шутка злая и неуместная. В общем, сделайте эскизы, расчеты, чертежи, а я покажу проект. Думаю, дело выгорит.

— Зачем? — Юленька чувствовала, что голос задрожал помимо воли.

— Что «зачем»?

— Зачем вы это делаете?

— Я просто считаю, что детям нужны развлечения.

— И все? — Юленька рискнула добавить в голос нотку кокетства.

— Нет, не все. Еще я думаю, что архитектор должен работать архитектором, а не туроператором. Каждый должен заниматься своим делом. Если проект будет удачным, за ним последуют другие. Теперь все. — Сказано железным, безапелляционным, не допускающим последующих расспросов тоном.

Юленька положила трубку, подбежала к детской кроватке, подхватила на руки сонную Веронику, закружила по комнате:

— «…Будет все у нас хорошо».

Для того чтобы стало хорошо, необходимо было трудиться, и немало. Настоящий архитектурный проект, пусть небольшой, пусть незначительный, но все же проект должен быть выполнен по всем правилам, которых насчитывается великое множество. Юленьке было страшно… страшно интересно. Сейчас, как никогда, помогали ей практические советы профессора. Все же не зря, видно, пригласили его застраивать Америку. Хоть и оказался он гаденьким человеком, в умении строить ему нельзя отказать.

— Что диплом, Юленька? — любил повторять он пафосным тоном. — Сплошная теория: нарисовали, прикинули какие-то параметры и защитили. Заметь, без комиссий, без согласований, без анализа местности, без учета проблем с канализацией, электричеством, газом. Вот возьми поэтажный план. Ты как помещения рисуешь, как стены располагаешь?

— Ну, не знаю. Стараюсь эффектно, так, чтобы впечатление произвести.

— Правильно стараешься. Для того чтобы стать архитектором, надо суметь произвести впечатление, а для того чтобы быть им, надо думать совсем о другом.

— О чем?

— О несущих конструкциях, о технике безопасности.

И Юленька думала. Десятки раз перепроверяла расчеты, переделывала архитектурно-строительные чертежи, переставляла на них сооружения и конструкции так, чтобы не к чему было придраться. Тщательно готовила девушка и конструктивный раздел: рынок материалов изучила досконально, полную спецификацию необходимых изделий, начиная от самих составляющих и заканчивая их стоимостью, проверила самым тщательным образом и только потом перенесла на бумагу. Не упустила Юленька из внимания и расположение подземных коммуникаций, рассмотрела и возможность подведения к площадке особого освещения. В общем, сделала работу так, как привыкла: на твердую пятерку. И когда передавала во дворе дома огромную папку с готовым проектом, по изумленному лицу мужчины поняла: она не только оправдала его ожидания, но и превзошла их. Однако, кроме мгновенно взметнувшихся и тут же вернувшихся на место бровей, он ничем больше не выдал своего удивления. Коротко бросил:

— Вы молодец. Я позвоню. — И быстро ушел, не оглядываясь, не поинтересовавшись больше ничем и даже не попытавшись взглянуть на посапывающую в коляске Веронику. Юленьке было это и обидно, и странно, а в целом неважно по сравнению с теми ожиданиями, которые завладели ею, как только фигура мужчины скрылась из виду. Теперь волнующее чувство всеобъемлющего нетерпения полностью захватило ее, не давало отвлечься и направить мысли снова исключительно на количество грудного молока и чистых пеленок. В любую свободную минуту теперь подходила она к окну и представляла, где и что будет стоять, как повиснет на кольцах гуттаперчевый малыш из соседнего подъезда, о чем будут сплетничать до вечера сидящие на новых лавочках старушки, а о чем горланить по ночам разместившиеся там же подростки с гитарами. Ей казалось теперь, что она ждет очередного телефонного звонка даже больше, чем появления Вероники. Наверное, это было не так. Просто новые ощущения пришли на смену старым. Если бы душа была способна хранить все свои переживания, она бы разрывалась задолго до того, как люди достигали хотя бы зрелости.

Юленька по-прежнему отправляла клиентов туристического агентства в разные точки земного шара и занималась ребенком, не переставая думать лишь об одном: о судьбе своего проекта. Она ждала звонка, и все-таки он стал неожиданным.

— Утвердили, — только и услышала она на другом конце трубки, и в ту же секунду почувствовала, как шаткий, неопределенный мир, в котором она находилась последнее время, медленно повернулся и снова встал с головы на ноги.

— Юля, где вы? Язык проглотили?

— Нет, я здесь.

— Хорошо, потому что это еще не все.

— Не все? А что, что еще?

— Еще предложение спроектировать такие же площадки по всему району.

— Нет!

— Да! Да, только при одном условии.

— При каком? Это как-то связано с оплатой? Мне все равно. Даже если она непростительно занижена, я все равно буду делать. Я хочу этим заниматься, я…

— Юля-Юля, не частите! И позвольте дружеский совет: в любом случае надо держать марку и знать себе цену. Но это так, отступление. Речь вовсе не о вашем заработке. Поверьте, он будет достойным. Условие, при котором вы получите данный заказ, лично мое, и оно, как бы это получше выразиться, носит личный характер.

— Личный? — Девушка почувствовала, что покраснела. — Что за условие?

— Вы поедете к родителям и расскажете о существовании внучки.

— Нет!

— Да, Юля! Ребенок — это не игрушка. Вы лишаете ее общения с родными людьми, нарушаете и ее, и их права. К тому же вашей малышке уже три месяца, ее давно пора зарегистрировать, а значит, и прописать. Вы об этом не думали?

Юленька думала. Она никогда не забывала о разговоре с девочками в общежитии, и была уверена в том, что теперь, когда у нее появятся лишние деньги, она легко сможет найти желающего за некоторую мзду оформить все необходимые документы.

— Я думала и, кстати, давно все придумала. И еще: вам не кажется, что это вообще не ваше дело?

— А вам не кажется, что все, чем я занимаюсь последние полгода, — не мое дело?

Юленька мгновенно устыдилась своей грубости.

— Простите. Но я действительно не могу рассказать родителям.

— Юля, это не блажь! Работа архитектора — это не просто стояние над чертежами, это и присутствие на объекте, и…

— Меня этому учили пять лет!

— Плохо учили. Иначе вы бы задумались, куда денете ребенка, когда станете сутками пропадать на стройках.

Юленька растерялась на мгновение, но тут же нашлась:

— Можно нанять няню.

— Конечно, чужой человек гораздо надежнее родной бабушки.

— …

— Юля, поверьте моему опыту: не теряйте близких людей добровольно. — Он некоторое время помолчал и с горечью добавил: — Судьба и так слишком часто отбирает их у нас по своей непонятной жестокой прихоти. Не лишайте себя того счастья, которое у вас есть. И дочку свою не лишайте. А впрочем, знаете, решайте сами: хотите — поезжайте, нет — так нет. Что я вас, как маленькую, уговариваю? Это ваша жизнь.

— Моя. — В голосе девушки слышался вызов.

— Вот и распоряжайтесь ею самостоятельно. В следующий четверг вас ждет префект, вам позвонят, я позволил себе оставить в управе все ваши телефоны, ничего?

— Да-да, конечно.

— Тогда до свидания.

Он положил трубку до того, как Юленька смогла что-либо произнести. Она не успела ни поблагодарить, ни попрощаться. Она не знала, когда в следующий раз и по какой причине этот волшебник снова ворвется в ее жизнь, не знала, случится ли это вообще когда-нибудь. Она знала только одно, еще до того, как услышала короткие гудки телефона: она выполнит его просьбу, она поедет.

Юленька так и сделает: все расскажет, покажет, покается, попросит о помощи, поплачет в обнимку с матерью, вытерпит молчаливые упреки отца и сама не заметит, как чудесным образом наконец превратится в Юлию.

18

Новое дело полностью захватило не только Артема, но и Марту. Теперь овчарка уже не лежит спокойно на своем месте, когда он возвращается с работы. Собака встречает его у двери, крутится, мешая раздеться, заглядывает в глаза, спрашивая: «А сегодня пойдем?»

— Пойдем, пойдем, только перекушу, — Артем направляется в кухню, Марта неотступно следует за ним. Садится рядом и следит за каждым движением, и тут же вскакивает, как только ей кажется, что хозяин наконец встает.

Но сегодня Артем никуда не торопится, он ждет гостей и немного волнуется. Его нервозность передается и собаке: она никак не может определиться, где встать, как сесть и куда лечь. Как только овчарка наконец вытягивается вдоль дивана, раздается звонок. Она трусит к двери, опережая хозяина, и, мгновенно определив, кто сейчас окажется на пороге, начинает нетерпеливо поскуливать и даже подпрыгивать, отрывая от пола передние лапы.

Ее маленький друг в сопровождении мамы осторожно заходит в квартиру. Растерянный, недоверчивый взгляд исподлобья тут же сменяется веселым и беззаботным, как только он замечает овчарку. Его больше не волнуют ни незнакомая обстановка, ни отсутствие привычных игрушек, ни то, что Артем уже несколько раз дотронулся до него, помогая развязать шарф и снять сапоги. Все мысли ребенка заняты предстоящим общением с овчаркой. Артем доволен: очередной эксперимент сразу же оказался удачным — собака в сознании Никиты является орудием, способным оградить его от любых неприятностей, защитить от всяческих невзгод. Рядом с ней он готов воспринимать окружающий мир и впускать, пусть медленно и неохотно, части этого мира в свой круг доверия. Мальчика не интересует, где именно он оказался, быт Артема его нисколько не занимает.

Но о его матери этого сказать нельзя. Удостоверившись в том, что ребенок не собирается закатывать истерик, она начинает с любопытством оглядываться по сторонам. Они довольно давно знакомы с Артемом, но общаются от случая к случаю, и в его доме она в первый раз. Много ли времени необходимо женщине, чтобы, оказавшись в квартире мужчины, заметить там следы пребывания другой представительницы прекрасного пола? Отнюдь. В жилище Артема подобных следов найти невозможно, зато обращают на себя внимание вещи, кричащие об обратном: если женщины и заглядывали сюда когда-либо, то надолго наверняка не задерживались. Нет, в комнате — ни ужасающего беспорядка, ни разбросанных по полу носков, ни кучи неглаженого белья. Пыль вытерта, пол вымыт, а с кухни доносится призывный свист кипящего чайника, но нет того, что в одно мгновение выдает незримое присутствие женщины: ни одной сколько-нибудь бессмысленной безделушки на полочке, ни одной статуэтки, ни одной вазочки для цветов, ни одной фотографии.

— Так ты живешь один? — спрашивает она скорее машинально, нежели для того, чтобы удостовериться в собственном предположении.

— Почему один? С Мартой. Я пойду, чай накрою. Ты пока осмотрись.

Она осматривается: ее внимание привлекают книги. Названия одних вполне оправданны в квартире Артема: «Атлас пород собак», множество справочников по воспитанию друзей человека, «Дрессировка служебных собак», «Дрессировка бойцовых собак» и еще великое множество всевозможных дрессировок самых разных псин. В этом нет ничего загадочного, но обложки тех книг, что выстроились на нижней полке, вызывают, мягко говоря, удивление. «Дрессура крупных хищников», «Особенности дрессировки льва», «Лев — ручная кошка или дикий зверь?», «Как правильно вести себя со львами». От слов «лев» и «дрессировка» у женщины рябит в глазах. Она торопится на кухню, спрашивает с нескрываемым любопытством:

— А зачем тебе столько львов?

Артем оборачивается, смотрит куда-то мимо нее, будто не видит.

— А зачем тебе столько львов? — Лена глядела непонимающе и как-то неодобрительно, с укором. Этого следовало ожидать. Те тринадцать львов, которыми Артем занимался, и без того не позволяли ему уделять семье достаточно времени. Так что сообщение мужа о намерении добиться приобретения еще нескольких животных никак не могло вызвать у жены бурю положительных эмоций. Но Артем знал: она верный союзник. Позлится, поворчит и примет любое его решение.

— Я хочу сделать уникальный номер.

— По-моему, для того чтобы сделать уникальный номер, достаточно одной Дианы.

— Тут ты права, я не спорю. Но Диана — это упор на качество, а я хочу качество совместить с количеством.

— ???

— Представляешь, пятнадцать львов одновременно на манеже.

— Нет. Это же очень опасно. Просто невероятно. Как можно справиться сразу с пятнадцатью?

— Брось, Лен. Трудно с одним, с двумя, а после определенной цифры количество перестает иметь решающее значение.

— Вот видишь, ты и сам так считаешь. Тогда зачем столько львов?

— Лен, да ведь этого никто еще в мире не делал. Если мне удастся, то я попаду в Книгу рекордов Гиннесса.

— Ты для меня и так рекордсмен.

— Я не сомневаюсь, милая. Но с таким номером можно будет не только в Урюпинск на гастроли ездить. Тогда любой цирк в мире сочтет за честь заполучить меня, понимаешь?

— Понимаю, — в глазах действительно появилось понимание. Они уже не блестели таким решительным упорством и желанием отговорить мужа во что бы то ни стало. Теперь на весах, одна чаша которых была переполнена опасностью, другая, доселе пустая, стала наполняться гирями Парижа, Лондона, Берлина, Пекина, грузами славы, известности и богатства. И пусть эта вторая чаша так и не смогла перевесить первую, но все же они оказались примерно на одном уровне.

Львов Артему достали. Он уже не считался начинающим дрессировщиком. Напротив, его имя в качестве автора и исполнителя гарантировало успех любому будущему проекту. В него верили и чиновники, и зрители. Первые не требовали бесчисленных справок и документов ради подписи на очередной разрешительной бумажке, вторые осаждали кассы цирка вопросами о начале нового сезона, заранее предвкушая то удовольствие, что получат от разрекламированного на афишах аттракциона с пятнадцатью хищниками.

Управляться с таким количеством животных действительно оказалось не намного сложнее. Тем более что канву своих представлений Артем существенно не менял. Каждый зверь по-прежнему должен был продемонстрировать на манеже то, что умел делать лучше всего. Учиться пришлось дрессировщику, потому что именно себе поставил Артем задачу приобрести те навыки, которыми он доселе не обладал. Апофеозом выступления львов должен был стать необычный номер. Все питомцы Артема по очереди выбирали себе из большой коробки музыкальный инструмент и рассаживались по своим местам. Сам же дрессировщик поворачивался к опасному оркестру спиной и исполнял популярную песню. Сложность заключалась не только в жутком, по-настоящему смертельном риске, но и в отсутствии у Артема сильного, поставленного голоса. Посему приходилось ему заниматься не только с учениками, но и с учителями, которые по нескольку часов в день заставляли его подражать хрипловатому, но звонкому голосу известного артиста и громко произносить, не щадя голосовых связок, вконец осточертевшее словечко «ап!». Наверное, можно было бы не затрачивать столько усилий и воспользоваться фонограммой, не вызвав ни малейшего осуждения у зрительного зала. В конце концов, в цирк публика приходила смотреть на артиста Порошина, а не слушать актера Боярского. Смелость Артема заключалась в том, что он находился в одной клетке с огромным количеством львов и долго, очень долго стоял к ним спиной, а не в красивом исполнении милой сердцам мелодии. Но дрессировщик во всем решил оказаться на высоте. Он не делал поблажки своим питомцам, потому и не имел никакого права позволять халтурить себе. Артем преуспел и на этом поприще. Конечно, его бы не пригласили ни в Ла Скала, ни в Ковент Гарден, ни даже на сцену саратовской филармонии, но его приятный, густой тенор мог сделать именно то, чего дрессировщик и добивался: зацепить душу зрителя и заставить его поверить в то, что представление, которое разыгрывается перед его глазами, является вовсе не плодом многомесячных каждодневных изнурительных тренировок, а результатом сиюминутных эмоций и только что испытанных чувств.

Номер получился. Он цеплял и запоминался. Его ждали и о нем говорили, его приходили смотреть снова и снова, и Артем догадывался почему. Несмотря на то что раз за разом повторялось, казалось бы, одно и то же: каждый лев брал свой, именно ему отведенный инструмент, усаживался на строго определенную тумбу и замирал в красивой позе; несмотря на то что во время проигрыша Диана спрыгивала со своего места, подходила к Артему, и они вальяжно вальсировали из стороны в сторону, никогда не отступая от ритуала и не изменяя движений, — несмотря на все это люди восхищались представлением, видя его и в первый, и во второй, и в десятый раз. И во многом происходило это оттого, что пел Артем всегда вживую, а значит, — искренне, по-настоящему, не пытаясь играть и обманывать.

Отдача от затраченных усилий тоже стала ощутимой. И дело было не только в том, что имя Артема занесли в знаменитую книгу рекордов, не в том, что его любимая жена щеголяла в вещах, привезенных из Милана, Нью-Йорка и Лондона, а дочь одолевала бесконечными просьбами доставить оттуда очередную Барби. Его известность сделала то, что должна была сделать. О нем заговорили в Москве.

— Уедешь, — уже не спрашивал, а утверждал директор цирка, да и Артем уже не отнекивался, а все больше молчал. И нет в этом случае ничего красноречивее молчания. Если о преждевременной кончине отца Артем продолжал сожалеть всякий раз, выводя на манеж своих артистов, то теперь, как никогда раньше, ощутил он острую нехватку матери, ушедшей два года назад. Это она обожала русскую литературу и декларировала единственно возможный способ достижения успеха известным чеховским: «В Москву! В Москву!»

Столица теперь не просто манила и завораживала, она привлекала вполне конкретным предложением: стабильной работой, хорошим помещением, собственным аттракционом, удобным гастрольным графиком и конкуренцией. Если в провинции Артем был признанным королем, то в Москве его снова ожидала невидимая, неосязаемая, но ощутимая борьба за место под солнцем. А стремление достичь чего-то нового всегда означает движение вперед. Так говорил Артему отец, в этом был убежден и он сам, не догадываясь, что подчас решение, которое кажется естественным и наилучшим, ибо предполагает открытие новых граней таланта, становится первой ступенькой лестницы, ведущей к событиям, впоследствии роковым в чьей-то судьбе.

Чему быть, того не миновать. Львы погружены в клетки, чемоданы сложены. Ветер перемен подхватил дрессировщика и его семью и понес к новой жизни. И казался тот ветер легким бризом, сулящим долгое, умиротворенное счастье. И не ведали люди, что это безмятежное дуновение хранит в себе зловещие порывы будущего разрушительного урагана.

— Так зачем столько львов? — Женщина не сводит с Артема пристального взгляда, и он не выдерживает, отводит глаза, бурчит что-то недовольно себе под нос, но она не отступает, не сдается, переспрашивает:

— Что-что?

«Решила, что раз я наконец соизволил пригласить в свое жилище, то и в душу непременно должен отомкнуть дверь?»

— Ничего. Просто книги, говорю.

— Да, но почему именно львы? Они тебя интересуют?

— Нет, — теперь Артем говорит абсолютную правду. Уже много лет львы его совершенно не интересуют.

19

Женя очень надеялась, что ее задумка придется по душе подчиненным, но и помыслить не могла, что они настолько проникнутся этой затеей. Утром следующего дня от посетителей нет отбоя. Дверь кабинета беспрерывно открывается, и чья-нибудь голова спешит осчастливить директора очередным сногсшибательным предложением.

— «Садко»? — с придыханием спрашивает Шурочка.

— «Синдбад-мореход»? — предлагает один из опытных тренеров.

— Может быть, «Старик и море»? — глубокомысленно замечает другой.

К середине дня поток бессмысленных и совершенно иррациональных суждений не только не сокращается, но и грозит увеличиться со скоростью геометрической прогрессии. Неиссякаемую энергию персонала необходимо направить в нужное русло, и Женя понимает: нового собрания не избежать.

Пропустив мимо ушей порцию «только что придуманных, просто потрясающих идей», она начинает говорить мягко, но твердо:

— Спасибо большое за ваш энтузиазм. Все предложения меня очень порадовали. Они мне по-настоящему понравились. Ведь они говорят о том, насколько сильно и преданно вы любите свою работу. Вы настолько цените дельфинарий, настолько тепло относитесь к своим питомцам, что, боюсь, немного переоцениваете их возможности. Я хочу сказать, что в данном случае розовые очки могут сыграть злую шутку, понимаете?

Нет, не понимают. На лицах сплошная растерянность и обида.

— Хорошо, — кивает Женя скорее самой себе, нежели другим. — Тогда коротко и ясно: нам не потянуть ни былин, ни персидских сказок, ни повести Хемингуэя. В основу представления должна лечь простая история, понимаете? Захватывающая как взрослых, так и детей самого раннего возраста. Какой-нибудь обычный сюжет борьбы добра и зла, дарующий надежду, рождающий желание жить. Предлагая из не связанных друг с другом номеров создать представление, скрепленное единой историей, я вовсе не ожидала такой реакции, я лишь хотела услышать отзывы, получить одобрение или, возможно, протест. Теперь, когда я вижу вашу поддержку и чувствую решимость действовать, я предлагаю поступить так, как действительно следует поступить.

Женщина переводит дыхание. Она полностью завладела вниманием аудитории, в которой больше не замечает ни расстроенных, ни рассерженных лиц. Женя готова продолжать. Тем более она знает, что и как надо сказать:

— Делать профессиональное шоу должна команда профессионалов. Надеюсь, с этим утверждением согласятся все?

Молчаливое одобрение, несколько уверенных кивков, благодушное перешептывание.

— Как вы отреагируете, если завтра я разрешу людям с улицы присутствовать на тренировках и указывать вам, как нужно дрессировать афалин и китов?

Женя выдерживает паузу, обводит окружающих долгим взглядом. Они снова насторожились, не знают, чего ждать от директора.

— Я думаю, вы не просто будете недовольны, вы будете возмущены.

И снова те же кивки и одобрительное согласие.

— Тогда почему вы решили, что нам с вами — тренерам и дрессировщикам — режиссерам, если хотите, так уж необходимо самим выполнять работу сценаристов? — Женя снова останавливается. Теперь в кабинете не слышно ни звука, все внимают только ей одной. — Я считаю, что правильнее будет пригласить несколько человек, пишущих для детей, имеющих какой-то опыт в этой области, а потом уже из нескольких готовых сценариев выбрать лучший. Или я не права?

«Разве кто-то скажет, что я не права?»

— Есть и другое предложение, — тихо доносится из дальнего угла.

Женя в недоумении оборачивается. Несмотря на видимость демократии, она не привыкла, что ее решения кто-либо оспаривает. Еще больше она удивляется, когда понимает, что голос принадлежит той самой девочке-ветеринару, которая после истории с Сарой всячески старалась избегать не только разговоров с директором, но и даже мимоходом сталкиваться с ней побаивалась. Сейчас, однако, в голосе молодого врача хоть и недостает твердости, но страх отсутствует, а это значит, что Женя ни за что не станет игнорировать ее слова, ибо только уверенный в разумности своих мыслей человек может в данный момент рискнуть и высказать их директору.

— Какое предложение? — спокойно интересуется Женя.

— Возможно, это покажется глупым и неинтересным, но все-таки стоит, по-моему, попытаться…

— Ты уже пытаешься.

— Да. Мне кажется, что представление можно сделать не только развлекательным, но и социально направленным.

— То есть?

Поняв, что ее действительно слушают, девушка оживляется, выбирается из своего угла, начинает говорить быстрее, громче, напористее:

— Никакого замысловатого сюжета не требуется. Просто жил человек, допустим, ребенок, ни с кем не общался, никого не хотел видеть, не воспринимал окружающий мир, но встретились на его пути животные, и стали его проводниками, и открыли для него жизнь, и показали доброту, и научили существовать среди людей и радоваться каждому дню.

— О чем ты говоришь?

— Об аутизме. Сделав такой спектакль, мы не только расскажем зрителям о том, что наши животные являются самыми лучшими лекарями, но и привлечем их внимание к действительно серьезной проблеме.

— Какое дело трехлетним малышам до аутизма? Да и десятилетние ничего в этом не понимают, — неопределенно пожимает плечами Шурочка.

— Поймут их родители, а детям достаточно будет увидеть и осознать то, что, общаясь с животным, человек становится лучше.

Кто-то задумчиво молчит, кто-то качает головой, кто-то довольно резко высказывается:

— Ерунда!

— Грузилово!

— Народ приходит за весельем и радостью, а не за ворохом чужих проблем.

Женя молчит. Она не думает о том, что создать представление с такой сюжетной линией действительно значительно проще, чем любое другое. Она даже видит уже некоторые возможные сцены, слышит музыкальный аккомпанемент, придумывает движения афалин. Женя не пытается оценить ту безусловную выгоду, что получит дельфинарий, сделав такое шоу: со значимой социальной программой гораздо легче приобрести поддержку государственных структур, а значит, рыба всегда будет свежей, замки перестанут ломаться, а воду станут менять по первому требованию, а не после сбора многочисленных прошений и ходатайств. Она не размышляет о возможности не тратить время и средства на поиски хорошего сценария. Нет. Она думает совершенно о другом: именно это представление сможет окончательно разрушить все ее сомнения в целесообразности собственного жизненного предназначения и поставить жирную точку в сомнениях окружающих. Ведь никто не рискнет говорить о том, что время, направленное на исцеление страждущих, потрачено впустую. Женя еще ничего не сказала, ничем не выдала своей радости, но она уже чувствует, наконец-то чувствует, что пошатнувшееся удовлетворение от своей работы вновь начинает крепко и глубоко уходить корнями в землю.

— Нужен артист, — наконец говорит она.

Слова звучат так неожиданно, что в кабинете тут же снова воцаряется тишина. Большинство просто не понимает, о чем толкует директор. Но ветеринар уже радостно улыбается и отвечает просто, легко и надежно:

— Найдем.

И они приступают к поискам. В назначенный день у кабинета Жени образуется очередь из юных талантов. Учащиеся театральных студий, солисты детских ансамблей, победители конкурсов и просто симпатичные ребята, порекомендованные знакомыми, давно привыкли к кастингам и просмотрам и терпеливо ждут своего часа.

— Ну, давай знакомиться, — обращается Женя к первому кандидату.

— Ну, давай знакомиться, — в аэропорту Канберры отец Майка с радушной улыбкой протянул ей руку. Следом из толпы встречающих выскользнула Женина будущая свекровь и, так же одарив ее сверканием белоснежных зубов, произнесла абсолютно нечленораздельный набор звуков:

— Owyergoinmateorright?

— Pardon? — вежливо переспросила Женя. Услышав в ответ абсолютно идентичную белиберду, она растерялась. Майк не предупреждал о том, что у его мамы какие-то проблемы с речью. Переспрашивать снова Женя не решалась. Это могло показаться невежливым, особенно, если человек действительно страдает неким неизвестным недугом. Девушка не знала, как реагировать, поэтому продолжала сохранять неловкое молчание.

Когда же замысловатый вопрос прозвучал в третий раз, тихонько прыснувший Майк наконец соизволил перевести Жене:

— Нow’re you going mate, alright? — прошептал он ей на ухо, и Женя наконец поняла, что его мать разговаривает совершенно нормально. На обычном и единственно правильным с ее точки зрения австралийском английском.

— Почему твои родители говорят так… так… по-разному? — преодолев неловкость, все же тихонько спросила Женя у Майка, в то время как они шли по парковке к машине и ее будущая свекровь продолжала беспрерывно сыпать словами, ни одно из которых Женя по-прежнему не могла идентифицировать.

— Отец много путешествует, так что в английском поднаторел, а мама… Ты не обращай внимания, у нее не так много возможностей поболтать. Обычно она молчаливая и серьезная, и ограничивается короткими приказаниями вроде: «Скальпель! Зажим! Тампон!»

Женя понимающе улыбнулась. Она уже знала, что мама Майка — Линда — один из лучших хирургов Австралии, и именно ее пример вдохновил молодого человека на выбор профессии. Он всегда много и охотно рассказывал о ней, и в его голосе неизменно звучали и почтительность, и восхищение, и безграничное уважение. Расспросов же об отце Майк, напротив, будто бы старался избегать. Всегда ограничивался размытыми фразами и неопределенными ответами: «…Гордон много путешествует, редко бывает дома, не балует своим присутствием, занятой человек, вот познакомишься с ним и узнаешь, таинственная персона…»

Женя с любопытством вглядывалась в мощную, прямую спину седовласого австралийца, легко катящего перед собой тележку с чемоданами. Он производил впечатление уверенного в себе, довольного жизнью господина, но на первый взгляд не обнаруживал ни во внешности своей, ни в поведении ничего хоть сколько-нибудь загадочного и непонятного. В секундных паузах, все же проскальзывающих в монологе жены, он оборачивался и, лукаво подмигивая, награждал Женю одним из дежурных вопросов о ее впечатлениях об Австралии, и девушка сразу же почувствовала к нему глубокую признательность за то, что избавил ее от необходимости постоянно произносить в неловком замешательстве: «Pardon?» и «Sorry?».

— А вот и наша красавица, — объявил Гордон, останавливаясь у спортивного серебристого кабриолета, которые до этого девушке доводилось видеть только в известных фильмах об агенте ее величества.

— Grammytachment, — с гордостью произнесла Линда. А Женя, несмотря на то, что на сей раз быстро расшифровала фразу как «приложение к Грэмми», не обнаружила ничего общего между хирургией и американской музыкальной премией, а потому ограничилась лишь невразумительным взмахом головы, который никоим образом не мог продемонстрировать, какие противоречивые чувства на самом деле вызвал в ней этот шикарный автомобиль.

Вопреки ожиданиям девушки, кабриолет понесся в противоположную от города сторону. Гордон вел автомобиль и хранил молчание. Линда сидела рядом с водителем и, постоянно оборачиваясь, старалась перекричать ветер и льющуюся из динамиков громкую музыку. Апеллировала она теперь в основном к сыну, которого давно не видела, Майк что-то отвечал матери, а предоставленная самой себе Женя получила возможность насладиться пейзажем.

До прибытия в столицу Австралии Женя провела с Майком несколько дней в Сиднее. Ей пришлись по вкусу и викторианские кварталы, и казармы Гайд-парка, и королевский ботанический сад, и известный мост Харбор, соединяющий берега дивного залива, и, конечно же, знаменитая Опера, напоминающая одновременно и парусник, застывший на воде, и сказочные морские раковины необъятных размеров. Но ни одно из архитектурных чудес не поразило Женю так, как невиданная ею доселе красота природы. Голубые горы, отвесной стеной спускающиеся к воде, восхищали своей монументальностью и почему-то сразу одарили девушку ощущением небывалой надежности. Женя вдруг почувствовала, что именно здесь, как нигде в мире, человек может быть защищен от невзгод и напастей. Если бы знала она, что именно под сенью этих скал подстерегает ее та самая, большая, огромная жизненная беда.

«Если бы…» — наклонение условное, а потому бесполезное. Единственный смысл подобных фраз в сокрушениях и сожалениях. А кому нужны они — эти нелепые, унылые сослагательные предложения, которые ничего не могут изменить в ходе сценария?

Женя смотрела в окно и старалась направить мысли исключительно на то, что открывалось ее глазам. Теперь она получила возможность увидеть не просто мегаполис, в котором исторические достопримечательности соседствуют с небоскребами, уютные, тихие парки — с многолюдными шумными улицами, а многочисленные музеи — с шикарными магазинами. Сейчас ей открылся доступ к той «живой» Австралии, которая до этого момента лишь намекнула о своем существовании дымчатыми вершинами, возвышающимися над сиднейскими бухтами, а теперь наконец раскрылась во всем великолепии. Представления Жени об этом далеком континенте совпадали с представлениями большинства европейцев. Ей казалось, что ее должна ожидать бесконечная пустыня с многочисленными отрядами прыгающих кенгуру. Каково же было удивление, когда она обнаружила, что окружающий пейзаж меняется: на гористой, пустынной местности неожиданно открывался вид на практически альпийский луг, сквозь забор, ограждающий дорогу от поползновений животных, удавалось углядеть то любопытную ехидну, то миролюбивого утконоса, в ветвях деревьев не слишком усердно прятались дружелюбные коала, а на столбах электропередач, словно обычные голуби, горделиво восседали пеликаны.

Женя настолько увлеклась беззастенчивой близостью природы, что не заметила, как автомобиль свернул на аллею из традиционных сандаловых деревьев, прокатил еще несколько сот метров и остановился. Девушка так хорошо запомнила обещание Майка провести вечер в милой, уютной квартирке в компании нескольких ближайших родственников, что странно разборчивое сообщение Линды «Мы приехали» не вызвало никакого беспокойства, а лишь заставило наконец отвлечься от созерцания флоры и фауны, чтобы перейти к знакомству с апартаментами родителей Майка. Женя повернула голову и поняла, что расхожая фраза «улыбка медленно сползла с ее лица» сейчас как нельзя лучше описала бы то, что произошло с ее физиономией. Ее глаза расширились, подбородок опустился, уши заалели, а в горле застрял какой-то перехватывающий дыхание ком, который, казалось, был заметен невооруженным глазом. То, что Майк мимоходом назвал «небольшой, уютной квартиркой», на деле оказалось не домиком и даже не домом, а огромным, совершенно невероятным домищем, абсолютно не похожим на те аккуратные деревянные ранчо, которые попадались на пути во время поездки. Перед Женей возвышался каменный дворец, напоминающий фасадом те чудеса европейской архитектуры семнадцатого и восемнадцатого века, в которых обычно не жили, а правили и царствовали.

— Tsouse, — произнесла Линда.

— It’s our house[16], — тут же перевел Майк, а Женя отчетливо ощутила, что невероятное произношение его матери — лишь наименьшая из тех проблем, с которыми ей еще предстоит столкнуться.

— Так с чем нам предстоит столкнуться? — надменно спрашивает Женю мама одного из юных артистов.

За последние три часа Женя уже десятки раз повторяет идею нового спектакля и слышит в ответ самые разные высказывания: от непосредственного и малозначительного «Вау!» или равнодушного пожатия плечами до открытого непонимания и даже враждебного, практически хамского:

— Мой ребенок должен изображать припадочного? Что вы себе позволяете?!

Услышав такое первые несколько раз, Женя еще пытается спорить, что-то доказывать и объяснять, стараясь донести до каждого глубокий смысл будущего представления, говорит совершенно несвойственные ей высокие слова о чрезвычайной социальной и моральной значимости таких мероприятий, в которых всегда почетно принимать участие. А потом или устает, или осознает, что подобные вещи люди должны понимать сразу, понимать и принимать, а уж если не дано, так и стараться не надо. Потому что раз души нет, то, сколько разговоры ни разговаривай, она и не появится.

Теперь Женя не хочет ни спорить, ни тратить впустую время, которого и так не хватает. Женщине, смотрящей на нее свысока и демонстративно дающей понять, что определяет возможность будущего сотрудничества в данном случае отнюдь не директор дельфинария, а юная звезда, заполучить которую в свою программу жаждут все лучшие если не мировые, то уж московские шоу точно, — этой женщине Женя может ответить только одно:

— Боюсь, вам ни с чем не придется сталкиваться. Спасибо, что пришли. Извините за ожидание.

Женя выдерживает и злобные взгляды, и словесные выпады, и даже угрозы. Она готова вытерпеть все, лишь бы найти того единственного ребенка, на которого можно будет положиться. Но дни, отведенные для кастинга, убывают, ряды кандидатов неуклонно редеют, а среди самых разных действительно талантливых и неординарных ребят Женя так и не встречает ни одного хоть сколько-нибудь подходящего на роль аутиста. Из всех юных дарований жизнь бьет таким бешеным, неудержимым ключом, что женщина не может вообразить, какую такую чудодейственную силу должна возыметь над ними система Станиславского, чтобы заставить огонь потухнуть, движение — замереть, а голос — замолчать. Позади у Жени — неделя изнуряющей работы, а результат по-прежнему нулевой. Впереди — один-единственный день отбора, а в настоящем — ощущение полной бесперспективности и отчаяния, засасывающих с головой.

— Почему я не могу никого найти? — задает она вопрос самой себе и тут же спрашивает опять: — А кого, собственно, я ищу?

Ответ готов:

— Я не знаю.

Жене едва ли много известно об этой болезни, может быть, сейчас чуть больше, чем кому-то другому, кто никогда с ней не сталкивался. Теперь она лицо заинтересованное: заглянула в медицинскую энциклопедию, просмотрела несколько сайтов, но и только. А актер, воплощающий образ, должен иметь четкое представление о том, что именно хочет донести до зрителя, он обязан досконально владеть предметом, знать историю, которую рассказывает. И как только Женя это осознает, она мгновенно понимает, куда идти и что делать.

Женщина стоит на широких ступенях, вглядывается в табличку «Детский психоневрологический центр» и уговаривает себя сделать последний шаг, чтобы открыть дверь. Как всякий здоровый человек, Женя боится сталкиваться с болезнью. И хотя никто не заставлял ее приходить сюда, она сама приняла такое решение, сейчас она чувствует, что сомнения в его правильности начинают одолевать со всех сторон. Она уже готова отступить и дезертировать еще до начала боя, она уже разворачивается и заносит ногу, чтобы сделать шаг назад, но в этот самый момент какой-то молодой человек обгоняет ее, распахивает дверь и задает невинный вопрос:

— Вы заходите?

— Ты заходишь? — Майк, которого Женя была готова убить, строил из себя ангела и делал вид, что не произошло ничего неординарного. Замок вместо домика, двести гостей на званом обеде взамен нескольких самых близких родственников и звезда мировой оперы в качестве отца — вот и все пустяковые сюрпризы, что он приготовил для девушки.

— Я никуда не пойду. С меня хватит! — Женя имела полное право не доверять ему. За этой услужливо распахнутой дверью вместо обещанной тишины и покоя вполне мог оказаться какой-нибудь джаз-бэнд или, того хуже, лужайка для игры в крокет, на которую Женю тотчас попытались бы затащить многочисленные друзья дома.

— Ты мне не веришь? — Майк с притворной обидой надул щеки.

— Ты еще издеваешься!

— Да-а-а, — он довольно захохотал. — Признайся, шутка удалась!

— Какая из? — взбеленилась Женя.

— Да зайди же! Клянусь, там никого нет. Можно спокойно поговорить. Согласись, лучше четвертовать меня наедине, чем в присутствии нескольких сотен, что будут готовы вступиться.

— С удовольствием высекла бы тебя прилюдно, — процедила девушка и наконец решилась зайти в комнату.

Майк не обманул: там действительно никого не было. Там не было и ничего: ни стола, ни стула, никакой другой мебели, тряпки, бумажки. Голые стены, пол, потолок. Но там оказалось нечто. Все пространство было заполнено красными воздушными сердечками, на каждом из которых начертано: «Прости меня!»

— Зачем? — Женя чувствовала, что ярость притупляется, но не хотела сдаваться слишком быстро.

— А разве можно было по-другому?

— Конечно! Лучше бы ты все рассказал! К чему эти секреты, тайны, недоверие?! Неужели так сложно сказать о том, кто твой отец?!

— Ты уверена, что я должен был это сделать?

— Обязан!

— Ты должна была заранее узнать, что мой папа — известнейший оперный певец, обладатель нескольких премий Грэмми, богатейший человек Австралии, не воспринимающий людей, лишенных музыкального слуха, и экзаменующий всех на его наличие?

— Непременно!

— Ну-ну… И тогда ты, конечно, стала бы осваивать всю эту методику с заучиванием мелодий!

— А может, и стала бы!

— И отрывала бы на это время от своих бриаров.

— Почему бы и нет?

— И согласилась бы приехать сюда?

— Конечно!

— Конечно?!

— Конечно, нет!

— Тогда ты не можешь меня ни в чем обвинять.

— То есть?

— Я настолько хорошо тебя знаю, что нашел единственный возможный способ привезти тебя.

— Ложь?

— Лгать и молчать — разные вещи, Джейн.

— …

— Мне был настолько важен твой приезд, что если бы потребовалось сказать, что я сирота, то я сделал бы это, не задумываясь.

— Не задумываясь?

— Ну, может, и подумал бы немного. Совсем чуть-чуть.

Женя не знала, радоваться тому, что чувства Майка, вопреки ее ожиданиям, оказались настолько глубоки и серьезны, или огорчаться оттого, что собственные желания он, как выяснилось, ставил превыше многого, а для достижения своей цели избрал наиболее легкий способ, пренебрегая долгими доверительными разговорами, настойчивыми просьбами и кропотливыми убеждениями. Кроме того, Женю не оставляло беспокойство, появившееся после осознания того, что Майк не просто хотел познакомить ее с родителями, — ему было чрезвычайно важно, чтобы его избранница пришлась им по душе. Конечно, всякий человек желает того, чтобы его любимый был оценен близкими исключительно с положительной стороны, но часто ли случаются катастрофы из-за того, что их мнение не совпадает с его собственным? Отнюдь. Если Монтекки и Капулетти и не остались в безвозвратном прошлом, то все же их количество в современном мире заметно поуменьшилось. Нормальные родители стараются по мере возможности принять выбор детей и не навязывать им собственных суждений. Такая странная зависимость молодого человека от мнения мамы и папы, такое стремление угодить их вкусам не могло не настораживать. Сегодняшнюю сорокалетнюю женщину это обстоятельство обязательно заставило бы, по крайней мере, серьезно задуматься, а двадцатипятилетняя девчонка, которой только что подарили целую комнату пылающих сердец, заставила замолчать в себе тревожные звоночки за какие-то несколько минут. Майк был безоговорочно прощен и реабилитирован.

В конце концов волноваться оказалось не о чем. Непринужденный музыкальный экзамен Женя выдержала с честью: легко отличила «Травиату» от «Набукко», разобралась в нескольких хитах знаменитой «Аббы», похвалила потрясающий дуэт Монсеррат Кабалье и солиста известнейшей группы и даже залихватски исполнила вместе с австралийским тенором неповторимую «Ob-la-di. Ob-la-da»[17]. В общем, вызвала всеобщее умиление, одобрение и понимание того, почему их «обожаемый Майки» капитулировал перед этой иностранкой. И теперь вместо злости она испытывала эйфорию оттого, что все закончилось и все уже случилось. «Встреча на Эльбе» произошла. Родители Майка оказались приветливыми и дружелюбными, не пытались уличить Женю в корысти и неискренности и еще ни разу не вспомнили о том, что она из России, хотя обычно темы гражданства и происхождения всплывали максимум через пять минут после знакомства Жени с представителями другой страны. Здесь ее национальность, казалось, не волновала никого. Гораздо больше занимал будущих родственников ее социальный статус. С одной из многочисленных тетушек Майка едва не случился сердечный приступ, когда Женя сказала ей, чем занимается. Старушка затрясла головой, воззрилась на племянника с чувством оскорбленного достоинства и переспросила, скрипуче заикаясь:

— Она… собаковод? — это прозвучало с нескрываемым пренебрежением.

— Собаковед, тетя, — Майк быстро растолковал пожилой женщине суть Жениных занятий.

— Бриары? — тетушка непонимающе повела плечами. — Никогда не слышала о подобной породе.

— Ой, я вам сейчас покажу, — Женя практически не расставалась с набором открыток, изображающих французских овчарок самых разных мастей. — У меня в сумочке есть фотографии. Я только поднимусь в комнату и сразу же…

— Боюсь, вам придется переориентироваться на динго.

— Что?

— Я говорю, что если вы намереваетесь жить в Австралии, то вам следует подумать о смене сферы своих научных интересов, потому что у вас возникнут трудности с наглядным материалом.

— Но я… — Женя чуть не сказала, что не собирается жить в Австралии, но промолчала. А где, собственно, жить? Либо в Австралии с Майком, либо… Об этом ей думать не хотелось.

— Тетенька, поверь, мы найдем выход, когда придет время, — почтительно произнес Майк, и Жене сразу же стало легче. В конце концов, он прав: время еще действительно не пришло. Сложный вопрос будущего самоопределения можно отложить хотя бы на год: до тех пор, пока она не закончила работу, не получила степени и родительского благословения. Возможно, переезд в Австралию на какое-то время, а может, и навсегда, кто знает, лишит Женю удовольствия и дальше заниматься исключительно изучением повадок бриаров, но в одном девушка была уверена: закрыв одну дверь, эта страна откроет перед ней множество других. Женя не знала, что закрытая дверь не будет иметь ничего общего с миром французских овчарок, а замок, повешенный на нее зеленым континентом, окажется непоправимо крепким, и сбить его не смогут никакие силы. Но тогда ей казалось, что не существует непреодолимых препятствий и неразрешимых проблем. Одни вершины покорялись сразу же, иные требовали времени, третьи — огромных усилий, но Женя не собиралась уступать ни одной из них: будь это ускользающие из памяти ноты, привередливые австралийские тетушки или непокорные океанские волны. Она была уверена, что справится и с каждой в отдельности, и со всеми вместе. Мелодии угаданы, пожилая женщина отправлена восвояси, а удаленный от заливов замок под Канберрой вновь уступил место сиднейским апартаментам, с балкона которых открывался чудесный вид на песчаную кромку пляжей.

— Покатаемся? — предлагал Майк, и Женя охотно ложилась в холодную воду, и гребла, и смотрела вдаль, и ждала своей встречи, своего часа, своей минуты, не жалея и не разочаровываясь в том, что он до сих пор не наступил. Каждая новая неудача лишь добавляла сил и укрепляла веру в то, что когда-нибудь ее день настанет, когда-нибудь вода покорится ей. И если не в Сиднее, то…

— Слетаем в Доминикану? — Майк не изменял своим сногсшибательным предложениям.

— Слетаем.

И они летали, и вставали, и плыли. И в Атлантике, и в Тихом океане, и в Индийском. И Жене казалось, что так будет всегда: у нее — здоровые французские собаки, у него — больные австралийские люди, а вместе у них — целый мир на гладком, как отшлифованный камень, серфе. Земля представлялась ей маленькой, будто глобус в магазине, до тех пор, пока однажды:

— Так ты выйдешь за меня?

— Я… Мне… У меня… Да!

— Я… Мне… У меня…

Миловидная девушка в регистратуре психоневрологического центра обладает ангельским терпением. Она доброжелательно смотрит на Женю широко распахнутыми глазами и вежливо, без малейшего раздражения переспрашивает уже не в первый раз:

— У вас?

— У меня… у меня не совсем стандартная просьба, — наконец решается Женя.

— Какая? — никакого любопытства, лишь подчеркнуто любезный интерес.

Женя заговаривает, и теперь уже ничто не сможет ее остановить. Она излагает быстро, явно стараясь призвать на помощь весь запас красноречия, чтобы заставить девушку выполнить ее просьбу. Искренняя убежденность в своей правоте, добрые слова и шоколадка с орешками возымели нужное действие: визит в центр оказался не напрасным. Уже через пять минут Женя выходит оттуда, сжимая в руках вожделенную бумажку с несколькими адресами и телефонами. И странное чувство владеет ею. Кажется, что держит она в ладони не успех представления, не чудесное будущее дельфинария, не кропотливую работу, а свою собственную судьбу.

20

На судьбу Юля прекратила пенять, как только покинула кабинет префекта, унося с собой толстую папку чертежей, пестрящих печатями и размашистыми, весомыми надписями «Утвердить». Эта кипа листов заключала в себе огромное количество интересной работы и зрелую уверенность в том, что первая ступень на пути к успеху не станет последней. Юля не ошиблась: детские качели и горки, резные скамьи под тенистыми деревьями, ухоженные дворовые территории нашли одобрение и у чиновников, и у рядовых граждан. Последние с удовольствием писали благодарственные письма, первые с не меньшей прытью загружали Юлю новыми проектами (и не только городскими, но и личными). Оформление квартир, дач, офисов — предложения сыпались на Юлю градом. К ней стояли в очереди, ей обрывали телефон, ее разрывали на части, задавая одни и те же вопросы: «Когда будет готово, сдано, утверждено? Сколько еще ждать, терпеть, надеяться?» Всех интересовали Юлины мозги, Юлина хватка, Юлин профессионализм, и никому не нужна была душа. Да у нее и самой на душу эту не оставалось времени. Да и хотела ли она, чтобы оно оставалось? Работа давала девушке ощущение свободы. Свободы не материальной, хотя, конечно, полнейшую безысходность и мысли о неминуемой голодной смерти она помнила достаточно хорошо и радовалась, что в ближайшее время почва под ее ногами должна сохранять устойчивость. Но все же, все же свобода от воспоминаний, которую она наконец получила, доставляла несказанную эйфорию и одновременно внушала острый страх перед своим возможным исчезновением. Поэтому Юля и гнала ежесекундно вперед, и не отказывалась ни от каких новых предложений, и не пыталась остановиться, и не хотела делать передышку, словно боялась, что в момент первого, лишенного уже привычной озабоченности профессиональными вопросами вдоха исчезнувшая было призрачная тень профессора вновь обретет четкие очертания и поманит девушку в уже неоднократно пройденные ею дебри виртуального Массачусетса. До тех пор, пока каждое мгновение было расписано и сил хватало лишь на то, чтобы чмокнуть младенца и рухнуть в кровать, сказав несколько теплых слов маме, приехавшей к Юле и взвалившей на себя все заботы о маленькой Веронике, — до этого момента девушка могла не волноваться о том, что память снова обретет свою власть и завладеет утраченным преимуществом.

Люди, мечтающие об уютных домах с грамотно проведенной канализацией, исправной проводкой и не протекающей крышей, передавали архитектора друг другу, как переходящее знамя, снабжая Юлю наилучшими рекомендациями и изрядными суммами бумажных купюр. Правда, для того, чтобы все это получить, приходилось тратить немало сил и нервов. Получая солидные гонорары, девушка могла себе позволить раздумывать об открытии собственного бюро, и единственным, что удерживало ее от последнего шага, было осознание того, что вместе с расширением деятельности круг проблем, что взвалила она на свои плечи, увеличится многократно. Она понимала, что, с одной стороны, часть работы можно будет переложить на подчиненных, но ответственность за их действия тем не менее предстоит нести самой. Юля не умела и не хотела устраивать головомойки, требовать и скандалить, а потому и отвечать за чужие огрехи не имела никакого желания. Она готова была получить справедливый нагоняй за несвоевременно сданную работу и винить в этом только себя саму, а спрашивать с других не хотела. Потому и оставалась вольным художником. Отсутствие сотрудников и помощников, конечно же, заставляло трудиться не покладая рук, добавляло усталости и плохого настроения, но избавляло от внушительных трат на содержание персонала.

Теперь Юлиных заработков хватало не только на самое необходимое: она могла позволить себе приобретать ребенку фирменную одежду, покупать продукты не на оптовом рынке, а в элитном супермаркете, ездить не на метро, а на автомобиле не самой последней иностранной марки. Но девушка ничего этого не делала. Она копила средства и, наконец, спустя два года после рождения дочери позволила себе набрать телефонный номер, давно раздобытый в управе, и произнести будничным голосом:

— Здравствуйте. Я бы хотела купить вашу квартиру.

— …

— Вы меня не узнали? Это Юля.

— Конечно, узнал, что за глупость, — буркнул он недовольно и тут же, спохватившись, поинтересовался: — Как Ника? Как мама?

— Спасибо. Здоровы.

— Хорошо.

Дежурный вопрос, дежурный ответ. Этими фразами они обменивались раз в месяц, с тех пор как Юля встала на ноги и выразила непреклонное желание вернуть хозяину квартиры долг и оплачивать съемное жилье так, как этого требовал договор. Он звонил, они назначали встречу (всегда на нейтральной территории — к себе он не приглашал, к Юле подниматься отказывался, а она, после нескольких неудачных и довольно унизительных попыток уговорить его, просить перестала), она отдавала конверт, он передавал привет ребенку и пожилой женщине, которых ни разу не видел, коротко спрашивал о работе и уходил, чтобы ровно через тридцать дней повторить ритуал. Юля подозревала, что, возможно, он бы даже предпочел по-прежнему пользоваться услугами агентства для решения финансовых взаимоотношений с жиличкой, но, по-видимому, учитывая все случившееся, посчитал довольно глупым возвращаться к полному отсутствию каких-либо личных контактов. Хотя в ее понимании такое слово, как контакт, ни в коей мере не подходило к этим убогим пятиминутным встречам. Сначала она пыталась его понять, чувствовала некое уязвление от его невнимания, хотела потешить женское самолюбие и хоть немного удовлетворить любопытство (она не имела ни малейшего представления о том, чем он занимается, где работает и что делает). А потом это желание если и не пропало, то, во всяком случае, потеряло свою остроту, а возможность потратить на одно из необходимых ежемесячных дел не больше пяти минут у вечно спешащей и загруженной работой девушки вместо недоумения стало вызывать чувство облегчения и даже благодарности к человеку, не обременяющему ее ни долгими расспросами, ни лишней информацией. Но теперь, хотел он того или нет, Юля готова была вынудить его уделить ей гораздо больше времени, чем то, на которое он привык рассчитывать.

— Я хотела бы купить вашу квартиру, — решительно повторила она.

— Кажется, я не давал объявления о продаже, — после небольшой паузы и в некотором недоумении ответил он.

— Это правда. — Женя догадывалась, что он может это сказать, и заранее продумала ответ. — Но это не означает, что вы откажетесь.

— Не означает. Но тем не менее я откажусь. — Это прозвучало вежливо, но категорично.

Юля готовилась к бою, ей почему-то именно так и казалось: его придется уговаривать и убеждать, но она была уверена в успехе своей затеи, а потому ретиво принялась за дело:

— Я предложу хорошую цену. Вы сможете приобрести квартиру подешевле и сдавать, и еще деньги останутся и…

— Кажется, я не говорил, что нуждаюсь.

— Конечно, нет! Просто хочу, чтобы вы поняли. Я предлагаю выгодную сделку.

— Для кого?

— Для вас.

— Юля, я, кажется, не давал тебе никакого повода думать обо мне. И знаешь, что я тебе скажу? Собираясь потратить чертову уйму денег, думай прежде всего о себе!

От этого неожиданного взрыва, от этой странной эмоциональности, от этого внезапного «ты» девушка совершенно растерялась, но все же через какое-то время обрела дар речи. «Что ж, «ты» так «ты», — подумала она и устремилась в новую атаку.

— Поверь, я и не думала забывать о себе! Если и идет речь о том, кто получит от сделки наибольшую выгоду, это, конечно же, буду я.

— Ты? Это просто смешно!

— Но почему? Почему?

— Потому!

— Ты не понимаешь очевидных вещей: я привыкла к этой квартире. Она… Она мой дом, и я хочу им распоряжаться. Это же естественно.

— Естественно хотеть жить в хорошем доме, а стремление ютиться в однокомнатной квартире вместе с мамой и дочкой, имея возможность приобрести нечто более удобное, ценное и вместительное, мягко говоря, отнюдь не похвально.

— Да откуда ты знаешь, что для меня хорошо, а что нет? Сколько можно распоряжаться моей жизнью?!

— Я сделал что-то, что отрицательно сказалось на твоей жизни?

— Нет! Но…

— И дальше этого делать не собираюсь. Поэтому и квартиру не продам. А если у тебя не хватает денег на приобретение лучшего жилья, а купить хочешь, я могу одолжить.

— Да с чего ты взял, что мне нужно другое жилье?

— С того, что я живу на этом свете дольше тебя и понимаю, к счастью, а может, и к сожалению, больше.

— И что же ты понимаешь?

— Понимаю, что пожилому человеку рано или поздно станет некомфортно делить комнату с ребенком, и ребенку, кстати, тоже понадобится личное пространство. Такое же пространство, кстати, необходимо и молодой женщине. Так что, по моим расчетам, тебе необходимы минимум три комнаты.

— Ошибаешься! — Юленька чувствовала, что голос распирает от торжествующего ликования. — Я собираюсь отдать Вероничку в детский сад, и мама скоро уедет. Не забывай, что у нас под Тверью папа остался.

— Что тебе мешает перевезти их сюда?

— Они не вещи, чтобы их перевозить, — отрезала Юля, и он сразу же понял, что развивать тему не стоит. Девушка неоднократно заговаривала с родителями о возможности переезда, но те категорически отказывались. Папа и слышать не хотел о Москве, а дочь чувствовала, что, продолжай она настаивать и поддайся он ее уговорам, это может закончиться плачевно. Часто бывает, что пожилые люди, потеряв работу или увлечение, которым жили всю жизнь, не могут обрести себя, подобрать занятие по душе и от этого чахнут, болеют, умирают. И если за маму Юля была спокойна — она уже нашла себя в Веронике, то поручиться за то, что отец, обрубив корни, не обрубит вместе с ними часть самого себя, она не могла. Конечно, она переживала, но уже смирилась с этими переживаниями. Это ее боль, ее страдания, и никто не смеет упрекнуть ее в том, что она — плохая, неблагодарная дочь. — В общем, одной комнаты мне и Веронике вполне достаточно, — резюмировала она после недолгого молчания.

— Вам двоим — возможно.

— Значит, вопрос решен?

— Отнюдь.

— Почему же?

— Юль, сколько тебе лет?

— Мне? — от неожиданности она едва не забыла свой возраст. — Двадцать пять.

— И ты всерьез полагаешь, что количество членов твоей семьи навсегда останется неизменным?

— То есть? Что ты имеешь в виду? Что я когда-нибудь выйду замуж? Допустим. Но неужели я должна заботиться о жилплощади для будущего мужа?

— Конечно, нет! Ты должна заботиться о жилплощади для будущего ребенка. А если учесть, что дети могут быть разнополые, вопрос отдельной комнаты для каждого становится особенно…

— Это просто смешно!

— Что именно?

— Смешно думать о каком-то ребенке, которого нет даже в планах и который в ближайшее время может в них появиться с микроскопической долей вероятности.

— Знаешь что, Юля, на самом деле смешно?

— Что же?

— Смешно не думать о будущем. А вкладывая деньги в покупку малогабаритной двушки в не самом замечательном районе Москвы, ты не приобретаешь ничего, кроме головной боли и перспективы в самое ближайшее время снова вернуться к решению квартирного вопроса.

— Ничего, мне не привыкать. Я только и занимаюсь тем, что постоянно решаю квартирные вопросы.

— Чужие, а не свои.

— Вот именно! А тебе не приходило в голову, что в этом случае можно наконец позволить решить мне свой собственный так, как я этого хочу?

— Можно. Но нужно, чтобы ты его решила так, как ты того заслуживаешь.

— Значит, я не заслуживаю того, чего хочу?

— Научись хотеть большего!

И Юля попробовала научиться. Она вдруг вспомнила о том, что план следующей пятилетки до сих пор не составлен, а план предыдущей реализован не до конца. Образование было прекрасным, карьера — успешной, ребенок — золотым, и лишь поиски мужа не только не увенчались успехом, но и отодвинулись не на второй и даже не на пятый, а на какой-то двадцать пятый план. Девушка достала листок бумаги и ручку, но вместо привычного «надо» в верхнем левом углу появилось такое же незамысловатое, но вместе с тем совершенно иное слово: «хочу». «Хочу» — написала Юля и надолго задумалась. В голове то выстраивался целый список несбыточных мечтаний и романтических грез, то вдруг появлялись стройные, циничные ряды практических, прагматичных устремлений. И все же новый жизненный план молодой женщины не отличался ни длиной, ни витиеватостью, ни описанием определенной последовательности действий. К краткому, лаконичному «хочу» она добавила только одно слово. Четким, чертежным профессиональным почерком Юля вывела в пяти аккуратных клетках завершение предложения, которое гласило теперь: «Хочу любви».

Особенность доверять бумаге свои помыслы, конечно же, не была чертой, свойственной исключительно этой девушке. Даже людям, далеким от ведения дневников, блогов или журналов, опытные психологи часто советуют облечь в письменную форму весь клубок чувств, давно покрывшийся в недрах памяти нафталином. Обращенные в слова ощущения тянутся длинной нитью, неторопливо расплетая груз накопившихся в душе переживаний, обнаруживая скрытые пороки и добродетели и обращая размытые мечты в конкретные желания. До тех пор, пока мысль не озвучена, не изложена или не обращена в набор звуков и букв, она принадлежит только своему владельцу. Но как только он выпускает ее на свободу, она становится собственностью целого мира. Отныне Юлино «хочу» приобрело четкие формы и требовало исполнения своей воли. Раскрыв клетчатому листочку свои планы, девушка тут же почувствовала острую необходимость их воплощения в жизнь, а возможности для этого не заставили себя ждать.

Кому-то может показаться странным, что девушка не испытывала проблем в области знакомств. Люди жалуются, что в современном мире все сложнее становится вступать в новые контакты и устанавливать связи. Компьютер заменяет нам живое общение, телефонному звонку мы предпочитаем эсэмэс, а реальный мир все чаще познаем посредством виртуального. Однако человек по-прежнему остается хозяином своей судьбы, и открытого новым встречам индивида они, как правило, не обходят стороной. Зачастую давно и удачно вышедших замуж девушек удивляет, каким образом их свободные подруги умудряются менять кавалеров и без особых сложностей находить очередных спутников. Удивляются потому, что к ним редко испытывают назойливый интерес, пытаясь заполучить номер телефона или договориться о встрече. Нет, выйдя замуж, они не стали менее красивыми, менее желанными или менее привлекательными. Но они сами сняли свою кандидатуру с рынка, перестав искать, перестав встречаться с мужчинами глазами, перестав оценивающе смотреть, перестав посылать те флюиды, которые призваны прокричать представителям противоположного пола о заинтересованности в отношениях. Как только женщина встряхнется от спячки и объявит об этом миру, к ней, вполне возможно, в кратчайшие сроки выстроится целая очередь восхищенных кавалеров.

Так и Юля, почувствовав себя готовой если не окунуться в море страстей с головой, то хотя бы намочить в нем краешки ступней, очень быстро ощутила действие этой своей решимости. Первым мужчиной, внезапно начавшим оказывать ей знаки внимания, стал один из новых клиентов, с которым пришлось не без сожаления проститься. Заказчик был перспективный: намеревался оформлять загородный дом и большой пятнадцатиэтажный офис, но его мужская настойчивость настолько напугала Юлю, что она предпочла потерять выгодный контракт, нежели обороняться весь долгий срок его выполнения. К тому же девушка опасалась, что устоять перед молодым, достаточно обаятельным и не обделенным умом мужчиной окажется нелегко, а сделать это следовало во что бы то ни стало: заказчик был женат, а вход в эту реку у Юли хватило ума закрыть для себя раз и навсегда. Но не успела она посетовать на то, что наверняка большинство представляющих интерес мужчин уже разобраны, как на нее один за другим стали сыпаться шансы убедиться в своей неправоте.

Один шанс работал в известном архитектурном бюро, подавал надежды и выпал Юле на строительной выставке в качестве соседа на одной из презентаций. За обменом любезностями последовало несколько дружеских встреч с явными намеками с его стороны на желание нечто большего. Но вместо того чтобы привлечь его в свою постель, Юля привлекла его в несколько проектов, о чем впоследствии ни разу не пожалела. Архитектор действительно оказался талантливым, проекты вышли удачными, а Юля получила прекрасную возможность убедиться в том, что двум строителям под одной крышей ужиться будет непросто.

— Перила должны быть из нержавейки, — твердил он, стоя перед макетом лестницы одного из проектируемых домов.

— Нет, здесь нужны кованые, — протестовала Юля.

— Говорю тебе, нержавейка — оптимальный вариант!

— Но клиенту нравится классика. Да и весь стиль дома…

— За нержавейкой ухаживать легче!

— Кованые красивее!

— Нержавейка!

— Ковка!

— А я говорю: нержавейка!

— Все равно ковка!

— Упрямая, как осел.

— От осла слышу!

— Спросим у заказчика?

— Точно. Пускай решает.

После нескольких подобных стычек, заканчивавшихся всегда одним и тем же решением поинтересоваться предпочтениями клиента, Юля неожиданно ясно представила, что первый же ремонт в их собственном доме неминуемо закончится разводом, потому что ходить за советом будет просто не к кому. Разводиться ей, конечно же, не хотелось, а потому и желание начинать то, что по всем признакам обязательно должно прийти к завершению, совершенно пропало. Архитектор был возвращен в бюро и там оставлен с надеждами на исключительно деловое сотрудничество.

Второй из шансов жил в соседнем доме и часто оставлял свою машину рядом с Юлиным маленьким «Nissan note», который она недавно купила. До того как девушка сбросила с себя старую кожу никому не нужной и всеми забытой матери-одиночки, они даже не здоровались, но туфельки на каблучках в комплекте с аккуратной прической, приветливой улыбкой и выразительным кокетством в глазах сделали свое дело:

— Кажется, вам пора переобуваться.

— Простите? — Юля недоуменно переводила взгляд с мужчины на свои новенькие бежевые замшевые туфли, надетые в честь окончательного исчезновения с улиц весенних ручьев.

— Да нет, — он рассмеялся, — про себя-то вы не забыли. Все по погоде, а вот она, — он кивнул на машину.

— Ой, действительно пора менять резину. Совсем вылетело из головы.

— Если не возражаете, я мог бы помочь. Только скажите, когда будет удобно. Все-таки не женское это дело — колеса таскать.

— Помогите.

И он помог. Сначала разобрался с шинами, потом со скрипящей входной дверью, затем с неработающей кофеваркой и двумя негорящими лампочками на люстре. Выпил предложенный чай, заметив, что заваривать его надо непременно пять минут и никак не меньше, а пирожные, любезно поставленные на стол Юлиной мамой, необходимо покупать только в универсаме на углу, потому что в остальных магазинах перебивают даты изготовления товаров. Вежливо поблагодарил за гостеприимство, расшаркался и ушел, не преминув рассказать о том, что обувь в прихожей следует убирать в шкаф — «она пылится», телефонную трубку — возвращать на базу («она разряжается»), а Веронику лишить шоколадки («она слишком громко себя ведет»). И никакие подмигивания мамы и последующие многочисленные намеки, просьбы, увещевания, да и прямые высказывания о том, что «мужчина хоть и занудный, но очень работящий», не смогли заставить Юлю отказаться от мысли поскорее найти для своей машины какое-нибудь новое место.

Она ничуть не жалела. Тем более что и третий шанс не заставил себя ждать. Сев за руль автомобиля, девушка считала, что навсегда избавила себя от знакомств в транспорте, но оказалось, что в этом смысле и в собственной машине может повезти ничуть не меньше, чем в автобусе или в трамвае. Пробки на московских улицах отнюдь не редкость, и симпатичных барышень, пытающихся скоротать убегающее впустую время за поправкой макияжа, чтением журнала или прослушиванием аудиокниги, тоже можно встретить часто. А вот возможность лицезреть в одной из скопившихся малолитражек девушку, разложившую по всему салону чертежи и что-то бормочущую, склонившись над ними, торопливо работающую карандашом и ластиком, выпадает далеко не каждый день. Поэтому упускать случай познакомиться с женщиной, демонстрирующей далеко не стандартную схему поведения в пробке, не захочется никому. Не возникло такого желания и у сорокалетнего разведенного владельца крупной телекоммуникационной компании. Крупной была, как выяснилось, не только компания, но и он сам, и размеры его состояния, дома, яхты и требований к будущей супруге. Ухаживал он также по-крупному, чем все-таки не смог не привлечь первоначально Юлино внимание. Какая женщина, насмотревшись фильмов Гэри Маршалла[18], откажется от путешествий в итальянскую оперу на личном самолете, от изделий ювелирного дома Chopard и от мыслей о Гарварде для своих детей? Не устояла и Юля. Однако ее падение длилось недолго и закончилось в ту же секунду, когда он задал вопрос, который многие состоятельные мужчины любят адресовать своим «любимым» женщинам:

— Когда ты уйдешь с работы и выйдешь за меня?

Нет, Юля все же подумала несколько секунд. Но размышляла отнюдь не над ответом, а над тем, сколько же вопросов ей на самом деле задали: два или один. Но принципиальность в этом случае была неуместна. Независимо от количества вопросов, ответ мог быть одним-единственным:

— Никогда…

Понял ли этот крупный во всех отношениях мужчина причину отказа, осталось Юле неведомым, да и углубляться в размышления на эту тему просто не имелось времени, тем более что на горизонте уже появился очередной кандидат, жаждущий ее внимания. Этот шанс был действительно достойным, и Юля могла бы голову дать на отсечение, что тысячи одиноких девушек сделали бы все возможное, а некоторые — определенно и невозможное для того, чтобы его не упустить. Игорь оказался другом одного из Юлиных заказчиков. Их представили друг другу на фуршете, устроенном по случаю завершения строительства, и девушка с первым же рукопожатием почувствовала то спокойствие и надежность, которые исходили от этого мужчины. Поняла она и то, что его симпатия определенно искренняя и по всем признакам не должна испариться после первой же ночи. Игорь ни в чем не подвел. Он был хорошим собеседником, хорошим другом, хорошим любовником. Он был… он был просто хорошим. Таким хорошим, что Юле иногда хотелось забиться в уголок и, пока никто не видит, быстро, тихонько поскулить от скуки.

— Чего тебе не хватает? С жиру бесишься! — справедливо укоряла мама, когда кавалер с расстроенным видом убирался восвояси, получив в ответ на очередное предложение руки и сердца просьбу подождать еще какое-то время.

— Чего ждать, Юля? О чем думать? — негодовала пожилая женщина. — Чего ты хочешь?

То, что жаждала получить ее дочь, было аккуратно написано на клетчатом тетрадном листе.

— Хочу любви, мама!

— Так люби, Юленька. Не понимаю, что тебе мешает на этот раз? И я не желаю слышать избитых фраз вроде «сердцу не прикажешь»!

Юля и вовсе не собиралась отвечать. Она задумалась, пыталась разобраться в том, что же действительно не позволяет ей проникнуться чувствами к достойному мужчине. Ничего конкретного в голову не приходило, но у девушки был старый, много раз проверенный и весьма действенный способ. Через несколько минут перед ее глазами красовался собственноручно созданный список положительных качеств Игоря. Юля перечитывала его вслух, как заклинание, будто пыталась таким нехитрым способом оказать влияние на свое непослушное сердце:

— Он не глуп, не скуп, не зануда, не тиран, не простак, не эгоист, не…

Список был длинным и убедительным. Вторая половина страницы оставалась пустой. На ней девушка предполагала написать хотя бы несколько отрицательных черт, свойственных молодому человеку, но все усилия были тщетны. Бумага сияла белизной, словно упрекая Юлю своей девственной неприкосновенностью.

— Ну уж нет! — девушка решительно взялась за ручку и быстро нацарапала на пустой стороне: «Он не». Ручка застыла в воздухе на мгновение, а потом безвольно опустилась на стол. Юля вдруг поняла: каким бы хорошим ни был встреченный ею мужчина, он никогда не станет тем, кто так ненавязчиво склеил ее разрушенную жизнь и ни разу не позволил оступиться. Пусть он упрямо не желал строить более тесные отношения, но продолжал оставаться ее ангелом-хранителем, и не в его власти было заставить девушку отказаться от желаний, которые он сам же внушил своей бескорыстной заботой. Юля снова взяла ручку и опять опустила. К чему продолжать? Зачем писать имя? Она уже сделала самое главное: призналась в собственных чувствах самой себе. А мир? Ну, что такое мир и какое этому миру дело до одной, пока не слишком устроенной женской судьбы? Судьбу необходимо было устраивать, а начертанных планов Юля менять не привыкла:

— Здравствуйте. Знаете, вы были правы. Я передумала.

Трубка долго молчит, потом произносит устало:

— Помнится, мы на «ты» с прошлого раза.

— Ты был прав. Я передумала.

— Не помогло. Я ничего не понял.

— Я передумала покупать квартиру.

— А… Рад слышать.

«Рад слышать? И все? Даже не поинтересуется почему? Чем вызваны такие перемены? Ему нет никакого дела до моих настроений. Ничего. Я все исправлю. Я молодая, красивая, а он — всего лишь одинокий мужчина средних лет». То, что он одинок, Юле теперь было известно наверняка. «Невинная» фраза, «нечаянно» брошенная ею в разговоре с директором туристического агентства, тут же дала свои всходы. На ее замечание о том, что их знакомый практически всегда при встречах одет в одно и то же («Ах, за ним не слишком ухаживает жена»), мужчина тут же ответил: «Он, кажется, не женат». Эти слова развязывали руки и давали право действовать. И сейчас даже его настойчивое молчание не могло испортить Юле решительного настроения.

— Ты не поинтересуешься почему?

— Что почему?

— Почему я передумала покупать.

«Ах, это. Я уж думал, надо поинтересоваться, почему она мне звонит. А почему… звонит?»

— И почему же?

— Я решила, что твои аргументы весьма убедительны. Я молода, красива, и у меня действительно еще могут быть дети, а всех этих бесконечных хлопот с куплей-продажей и последующим ремонтом с лихвой хватает на работе.

— Рад слышать.

«Да что он заладил, как попугай?! «Рад, рад»… Да и не похоже что-то, чтобы он был сильно обрадован. Воплощение равнодушия во всей красе, и ничего больше!»

— Кстати, я хотела тебя попросить. Если это не затруднит, конечно…

«Чего она хочет? Еще одна бредовая идея сродни покупке квартиры?»

— Я слушаю.

— Помнишь, я говорила, что собираюсь устроить Веронику в детский сад?

— Да?

— Ты не мог бы сходить со мной? Понимаешь, я подобрала хороший вариант: платный, конечно, но зато всего восемь человек в группе. Ее возьмут — вопрос решенный, но мне бы не хотелось, чтобы знали о том, что у нее неполная семья. То есть я понимаю, конечно, что со свидетельством о рождении ничего не скроешь, но если ты придешь и дашь понять, что относишься к ней, как к дочери…

— Она не моя дочь! — горько и гневно.

«Что это с ним?»

— Конечно, нет. Я и не имела в виду… Я только хотела…

— Юля, я не знаю, о чем ты думала и чего хотела. Да и, честно говоря, знать не хочу. Зато я отлично знаю, чего хочу я, точнее, чего не хочу. Я не хочу, запомни раз и навсегда, не хочу ничего слышать о твоей дочери! Совершенно ничего! И если ты не собираешься менять место жительства, я не советую тебе впредь заводить со мной разговоры о ней.

Юля даже самой себе не смогла бы объяснить, почему она не бросила трубку. Что заставило ее, подавленную и униженную, выдавить довольно нелепый и совершенно необъяснимый вопрос:

— А если бы у меня был сын?

Трубку повесил он, но перед тем как короткие гудки окончательно похоронили Юлины надежды, она смогла расслышать, что на другом конце сдавленный мужской голос еле различимо произнес:

— Возможно, с сыном все сложилось бы иначе…

21

Мысли о том, предначертано ли все происходящее судьбой или каким-то другим невидимым и неосязаемым руководителем времени и пространства, не давали Артему покоя многие годы. Когда-то он был одной из тех ярких, устремленных вперед личностей, твердо верящих в то, что каждый сам несет ответственность за все перемены в своей жизни, сам принимает решения и в случае их ошибочности винит, соответственно, только себя. Он видел, куда идет, зачем и с какой целью, и предполагал, что способен предугадать все последствия своих порывов. Личный риск казался ему единственным отрицательным фактором в новом номере в частности и в профессии дрессировщика вообще. Хотя даже эта каждодневная угроза жизни заключала в себе и положительные моменты: адреналина Артему в избытке хватало на работе, поэтому приключений в семейной жизни он не искал. Он любил своих домашних, и если бы его спросили, ради чего затевает он изменения в представлении, зачем разучивает новые трюки, для чего увеличивает количество хищников и почему каждый день выходит на арену, он не стал бы рассказывать о том, что старается поддерживать заинтересованность зрителя, улучшать программу, профессионально расти и утирать нос конкурентам. Нет, все это были веские причины для очередных ярких свершений и громких творческих побед. Артем не стал бы лукавить: безусловно, его напор, его успех, его талант подогревались всеми этими мотивами вместе и каждым в отдельности. Но все же дрессировщик был твердо уверен в одном: он каждый день входил в клетку со львами не для того, чтобы что-то доказать самому себе, и не потому, что жизни не мыслил без своих питомцев (в конце концов, работая с собаками, ни о ком другом он не мечтал), а ради единственной цели: он хотел, чтобы его близкие были счастливы. Он радовался тому, что дочь будет учиться в московской школе, что жена сможет сколь угодно часто посещать любимые ею театры и вернисажи, и гордился тем, что обеспечил им такую жизнь именно он — Артем Порошин — когда-то никому не известный провинциальный дрессировщик безобидных песиков, а ныне признанный во всем мире укротитель хищников. Это желание добиться для своих родных всего самого лучшего толкало Артема на очередные подвиги, рождало бесконечные идеи и заставляло с легкостью подписывать новые контракты и отправляться на гастроли в самые разные уголки земного шара.

Тридцатилетний мужчина все еще полон не только сил, но и желаний. В этом возрасте зачастую хочется всего и сразу. Сложно сказать, мечты ли приводят к достижениям или наоборот: какие-то свершения провоцируют человека на очередные фантазии. Артем уже обосновался в Москве, ему нравилась его квартира, из окон которой открывался чудесный вид на Серебряный Бор, ему доставляло удовольствие садиться за руль иномарки и быть единоличным хозяином собственного аттракциона. Все это, с одной стороны, приносило чувство удовлетворения, но не устраивало полностью. Мечтал он ни больше ни меньше — о собственном доме в сосновом лесу, о дорогом внедорожнике и о том, чтобы у его второго ребенка, который должен появиться на свет через несколько месяцев, была именно та детская, которую они хотели купить, а не та, которую могли себе позволить. Эти мечты (пусть и не о высоком) не отпускали Артема с гастролей. Каждые две недели слушал он рукоплескания очередного зала, а вечерами — довольный щебет жены. Она с восторгом описывала ему уютные подмосковные домики, которые ей удалось посмотреть и в которые можно переехать хоть завтра, если бы не «слишком высокая цена», «слишком перегруженное транспортом направление», «слишком большая удаленность от города» и еще целый перечень разнообразных, непреодолимых «слишком». И вот наконец:

— Я, кажется, нашла, Артем. Он замечательный: аккуратный, деревянный, без всякого кича. И участок — просто загляденье: с одной стороны — деревья, много тени и даже искусственный пруд выкопан, а с другой стороны — большая лужайка. Я на ней два белых нашла, представляешь?

— Далеко от Москвы?

— Всего двадцать километров по Новорижскому шоссе.

— Отлично!

— Да, Анютке, наверное, и школу менять не придется. Конечно, вставать гораздо раньше, но все-таки старые друзья, знакомые учителя. Она только освоилась в Москве, и опять ее дергать…

— А стоимость?

— Мне кажется, подходящая. И вообще, Темочка, ты понимаешь, я, как только вошла туда, сразу почувствовала: это наш дом. Я хочу там жить, и ни в каком другом месте. Я все вижу буквально перед глазами: как мы сидим за тем круглым дубовым столом на кухне, как принимаем гостей (летом на террасе, а осенью и зимой у камина в столовой), как валяемся на медвежьих шкурах в гостиной…

— Об этом даже не думай!

— Ой, извини, на искусственных шкурах. Я даже знаешь, что себе представила?

— Что?

— Как гуляю с маленьким по дорожкам. Там такие красивые выложенные камнем тропинки, будто специально придуманные для детских ножек.

— Ты бы сначала лучше посмотрела, удобно ли гулять вокруг с коляской.

— Удобно. Дороги в хорошем состоянии, так что даже в дождливую погоду не должно быть проблем.

— И..?

— Что «и»?

— Это все?

— Нет! Что ты! Там еще столько всего замечательного. Я теперь могу говорить об этом домике часами. Он — наш, наш, понимаешь? Я вернулась оттуда и об одном только думаю: а вдруг его купят?

— Леночка, я не об этом спрашиваю.

— А о чем?

— Неужели у тебя нигде не завалялось ни одного, пускай даже самого захудалого «слишком»?

Жена ненадолго замолчала, потом согласилась неохотно:

— Есть одно. Охраны пока нет в поселке. Обещают поставить через три месяца.

— Ну, это не беда. Ты оформляй, если хочешь. Я вернусь, и мы переедем, а потом уж, пока охрану не поставят, я с места не двинусь.

— Обещаешь?

— Обещаю, Лен. Устал уже. А тут и повод отдохнуть: и вас охранять, и малыш как раз родится, а потом уже и московские представления начнутся.

Дом был благополучно куплен. Через месяц Артем перевез семью за город. Лена не уставала радоваться каждому кусочку участка. Она с упоением рассказывала мужу, где посадит маргаритки, куда поставит беседку, обязательно увитую бордовыми розами, каких рыб запустит в пруд и как засияет новый сад пестрыми, свежими, весенними красками. И сама она в такие моменты казалась Артему спустившейся на землю цветущей, журчащей теплом и нежностью весной.

Дочь тоже разделяла восторги матери, взахлеб делилась впечатлениями:

— До озера, представляете, всего минут двадцать идти, а если на велике (пап, ты мне купишь?), то всего пять. А в лесу, ребята говорят, землянику летом можно корзинами собирать.

— А кто говорит?

— Димка, Юлька и Петька.

— Быстро ты освоилась, — Артем с улыбкой смотрел на дочь. Несмотря на то что все психологи кричат, будто период адаптации, привыкания к новой обстановке занимает иногда довольно продолжительное время, он не замечал, чтобы у его ребенка возникли какие-то сложности из-за смены места жительства. Дети в отличие от взрослых доверчивы и открыты миру, поэтому не пытаются тут же найти изъян в каждом встреченном человеке, не осматривают его придирчиво, не отпускают циничных замечаний и не сплетничают за его спиной. Они легко вступают в новые отношения и с удовольствием общаются друг с другом. Возможно, эта «неразборчивость» оправдана как раз тем, что дети не стараются вести себя так, чтобы понравиться друг другу, преподнести себя так, чтобы у другого осталось приятное впечатление и желание встретиться еще раз. Они даже нисколько не задумываются, случится ли когда-нибудь эта следующая встреча. Им хорошо здесь и сейчас. Они дружат «взасос» год, месяц, пять минут и не расстраиваются, если такой дружбе наступает конец. Это взрослые, переехав, могут потратить уйму времени на размышления о том, как лучше свести знакомство с соседями, чтобы не показаться невежливыми, невоспитанными, глупыми, странными, в общем, чтобы не показаться. А детям казаться не надо, они такие, какие есть. Артем может месяц кругами ходить вокруг соседних домов и раздумывать над тем, кто скрывается за тем синим забором или за этим желтым, а у дочери уже через день уйма приятелей, с которыми не нужны церемонии. Артем будет гадать, что, кому и когда рассказывать о себе, а у детей вся информация содержится в коротких, лаконичных «Анька» и «Петька».

— И кто они — твои новые друзья?

— Да просто мальчики и девочки. Я же сказала: Димка, Юлька и Петька, еще через два дома Наташка живет, а на соседней улице — Степка: он ваще классный парень!

— Ну-ну. — «Давай дружить», и к черту подробности! Что остается делать взрослым? Завидовать легкости бытия. — И сколько лет твоему классному парню?

— Восемь, как мне, — объявила торжественно, с гордостью.

Артем не выдержал: расхохотался. «Пока можно не волноваться».

— Значит, у тебя новые друзья, игры, веселье, и ты всем довольна?

— Ага. Да, пап, все замечательно. Слушай, а ты еще как-нибудь льва принесешь? Клево было бы! Все бы обалдели!

— Так ты льва хочешь или похвастаться? — поддел дочку Артем.

Последовало секундное замешательство, затем:

— Ну, если честно, похвастаться, я, конечно, не против, но и самих львов не хватает.

«Львов не хватает», — подумал Артем. Это было именно то, что с ним происходило, что не давало наслаждаться жизнью и так же упоенно, как остальные члены семьи, восторгаться каждым мгновением, проведенным дома. Да, он по-прежнему навещал своих хищников каждый день, репетировал по несколько часов, но с наступлением сумерек приходила пора возвращаться домой, и времени на то, чтобы пожурить забияку Кору, попенять задире Артуру и приласкать любимицу Диану, катастрофически не хватало. Он держал обещание и старался не оставлять жену и дочку одних в темноте в неохраняемом поселке. Он знал, что по-другому поступать не имеет права, и не считал, что может распорядиться этим временем иначе.

— Как же здорово, что ты дома, правда? — спрашивала Лена, прижимаясь к нему, прикладывая его руку к маленьким пяточкам, что приветствовали его ритмичными ударами через кожу ее живота.

— Правда, — отвечал Артем. Отвечал слишком быстро и ненавидел сам себя за те чувства, которые испытывал. Он не мог понять, почему в такое замечательное мгновение, которое обычно жаждут и не могут остановить, ему хотелось не стоять в уютной прихожей, обнимая любимую жену, а сидеть на холодном полу, просунув руку сквозь железные прутья решетки, и почесывать брюхо развалившейся на спине и ворчащей от умиления Диане. Артем ел себя поедом и тихо тосковал.

— Что с тобой? — заглядывала в глаза Лена.

— Со мной? Все прекрасно.

— Я же вижу, что нет.

— Все хорошо, — торопился Артем успокоить жену и продолжал мучиться. И мучился он больше не от тоски по животным, а оттого, что эту тоску испытывал. Он всегда считал домашних обделенными своим вниманием, он устал от гастролей и мечтал об отдыхе, он считал дни до своего возвращения и представлял, как будет вечерами вместо бесконечных «туше!» и «алле!» спокойно сидеть у камина, читать романы и наслаждаться обществом жены. Но, как ни старался почувствовать упоение от исполнения этой мечты, сделать с собой ничего не мог: скучал, изводил себя упреками и злился от непонимания природы своих ощущений. «Как же так, — сокрушался он про себя, — я всегда считал семью самым важным в жизни, а теперь, когда наконец могу позволить себе проводить дома чуть больше времени, недоволен? Что происходит? Я плохой муж? Никчемный отец? Может, я попросту ненормальный?»

Артем был хорошим мужем, замечательным отцом и абсолютно нормальным человеком, а еще… еще счастливым, хотя и не был способен это осознать. Да-да, долгое время он оставался одним из тех счастливцев, которые по утрам с удовольствием торопятся на работу, а по вечерам спешат домой. А теперь приходилось бросать незаконченные дела, оставлять львов на попечение помощников и волноваться о том, насколько четко и безукоризненно будут исполнены его поручения по кормлению и уходу за животными. Раньше он так же переживал, что дома все проблемы решаются в основном без его участия, но он всегда целиком и полностью доверял жене, знал, что она привыкла к такой жизни и никогда не упрекнет ни словом, ни взглядом. Артем понимал, как ей тяжело, и от того, с какой легкостью несла она бремя жены дрессировщика, только больше ценил и любил ее. Он верил: эта женщина гораздо сильнее отряда хищников, которых он ежедневно оставляет заботам персонала. И почему-то казалось, что бросает он беспомощных зверей на произвол судьбы, хотя ни разу львы не остались голодными, неумытыми или обиженными. Состояние Артема объяснялось всего лишь одной причиной: он резко отказался от того образа жизни, который его полностью устраивал, изменил привычное расписание, перестал каждый вечер выходить на арену. И хотя он продолжал репетировать и ждал начала нового московского сезона, тоска по кочевой жизни и по каждодневным встречам со зрителями не отпускала. Артем не был глупым человеком, он бы, безусловно, разобрался со всеми чувствами, которые его обуревали, а, возможно, с началом очередных представлений все волнения развеялись бы сами собой. А пока… пока он ругал себя на чем свет стоит: «Дурень! Тебе бы жить да радоваться. И работа любимая, и семья хорошая, и ребенок маленький скоро родится, а тебя все крутит и вертит!»

И крутило, и вертело, и засасывало, и не давало покоя. До тех пор, пока однажды:

…Уважаемый г-н Порошин,

приглашаем Вас принять участие в международном конкурсе артистов цирка в Будапеште. Конкурс состоится…

«Как? Уже через месяц? А почему же только сейчас?»

— Ната! — бросился тогда Артем к помощнице. — Когда это пришло?

— Это? — девушка повертела конверт в руках. — Судя по штемпелю, месяца три назад.

— А почему я раньше не видел?

— Да у вас на столе черт голову сломит. Неудивительно!

— Да как же… Ну, что же, — начал было сокрушаться Артем, а потом вдруг осекся, притих, сник: «Какая разница, все равно не смог бы поехать. Не давши слова, крепись, а давши — держись».

Но зерно сомнения было посеяно. Червячок надежды ползал внутри, портил настроение, отмерял дни: тридцать дней до конкурса, двадцать девять дней, двадцать восемь…

— Что случилось?

— Ничего.

— Артем! — Лена смотрела пристально, давая понять, что на сей раз не отступит, пока не вытащит наружу все обуревающие мужа чувства, и он уступил, обмяк, переложил груз решения на нее.

Она прочитала, долго молчала, отвернувшись. Потом:

— Поезжай!

— Но…

— Я себе не прощу, если ты не поедешь. И ты мне не простишь. В конце концов, Темочка, если ты волнуешься, можно нанять кого-то из охранного агентства. Мы оба будем спокойны, а до родов ты успеешь вернуться.

— Обещаешь дождаться?

— Да-да! Оформляй документы.

Документы оформлять Артем не стал, этим, как обычно, занимались знающие люди, которые знали многое, но, к сожалению, не все. Они не могли предугадать, что как раз тогда, когда львы дрессировщика будут подъезжать к границе, таможенное ведомство другого государства введет новые требования по провозу зверей. Хищники застрянут на терминале. Фуры окажутся задержаны. Артем, который должен был вылетать из Москвы прямо в Будапешт, бросился на помощь. Он просил, умолял, грозил, но официальные чины остались непреклонны ни перед чем: их не прельстили деньги, не испугали крики и не смутили слезы. Они остались глухи к любым просьбам и не согласились ни разрешить цирковым артистам отправиться восвояси, ни даже на несколько минут выпустить животных глотнуть свежего воздуха. Артем не мог сосчитать, сколько раз за проведенную на границе неделю слышал он сухое и холодное:

— Вот придут документы, тогда…

Он уже не искал объяснения этой душевной черствости, он устал объяснять степень риска, он не хотел знать, почему ему не идут навстречу: из-за внутренних ли проверок в ведомстве, из-за желания выслужиться или из-за осложнившихся отношений России с этой страной, из-за каких-то дурацких санкций, введенных против этого государства или еще из-за чего другого. Все это было не важно. Главным оставалось то, что в таких структурах бумажка всегда важнее человека. О животных можно даже не вспоминать.

— Мне плевать на ваши запреты. Я пойду и выпущу зверей!

— Откроешь замок — сядешь!

— Сволочи!!!

Необходимые документы пришли через восемь дней. Когда Артему позволили наконец приблизиться к грузовикам, в которых заключалась вся его жизнь, его уже заранее мутило. Он чувствовал, что жизнь эта растоптана, уничтожена, убита. Он не ошибся. Из пятнадцати львов дышала одна Диана. Дыхание было прерывистым, редким, чуть слышным.

— Ветеринара, суки! Ветеринара!

У Артема не было времени оплакивать остальных, следовало спасти ту единственную крупицу жизни, что еще не успела покинуть его. Мокрые тряпки, вода, ласковые слова, а потом капельницы, уколы, и снова ласка, нежность, просьбы. И все это в комнатушке небольшой районной ветклиники. Транспортировка львицы на большое расстояние могла оказаться смертельной.

— Как она?

— Плохо, Лен. Без динамики. Не встает.

— Ты только держись!

— Да-да.

— Что сегодня?

— Все по-прежнему. Как ты?

— Нормально. Не переживай! Я знаю, ты сейчас ей нужнее, чем мне.

— Спасибо. — Ком в горле.

— Артем, ты ее вытащишь, слышишь?!

Артем вытаскивал: глюкоза, еще глюкоза, снова глюкоза и: «Пожалуйста, девочка, я прошу тебя, милая», а потом опять глюкоза. И так день за днем, практически без сна и покоя. И вот наконец:

— Приподнялась, Лен, приподнялась. Она выкарабкается. Она — молодчина. Она знала, что не может так со мной поступить.

— Слава богу!

— Если и есть на свете счастье, то вот оно, понимаешь?

— Тем, — жена нерешительно замолчала.

— Да?

— Теперь когда опасность миновала может быть ты вернешься просто уже скоро и мне как-то не по себе я прошу тебя, — все предложения Лена произнесла очень быстро, без точек и запятых, словно торопилась услышать отказ, будто знала, что по-другому быть не могло.

— Я не могу ее оставить сейчас.

— Ясно.

Артем знал, о чем думала жена: «А меня ты можешь оставить? Я пытаюсь понять, Артем, но всему есть предел. Мне тоже нужны тепло и внимание».

— Лен, просто у меня такое ощущение, что, если я уеду, может что-то случиться. Я понимаю, это, наверное, паника после всего произошедшего, но мне так легче.

«А как легче мне, Артем?»

— Знаешь, Тем, люди тоже умирают. И иногда от тоски.

Жена положила трубку. Артем знал: она права, но он не мог заставить себя оторваться от единственного зверя, который у него остался. Ему надо было видеть, как она открывает глаза, как шевелит ушами, как неторопливо, осторожно ест предложенную пищу, как переворачивается, как пытается встать на разъезжающихся, словно у котенка, лапах.

В тот день Диана окончательно поднялась и даже сделала несколько неуверенных шагов. «Пора возвращаться», — решил Артем. Он уже потянулся, чтобы набрать номер, сказать Лене, что прилетит завтра, попросить прощения, поблагодарить за терпение, и еще столько всего теплого, нежного, мягкого, но трубка его опередила:

— Господин Порошин? — Голос глухой, сиплый, будто созданный для дурных вестей.

— Да, это я.

— Майор Соловьев. В принадлежащем вам доме ночью случился пожар. По всей видимости, короткое замыкание. Обнаружено четыре тела: беременная женщина, ребенок и двое мужчин.

«Охранники» — это была первая мысль Артема, а вторая, третья, десятая, бесконечная — о том, что жизнь заканчивается отнюдь не тогда, когда задыхаются львы.

Артем сидел на полу, лежащая рядом трубка сочувственным официальным тоном рассказывала, куда и когда должен он будет явиться на опознание. Он ничего не слышал. Он не кричал и не плакал. Не мог. Он смотрел, во все глаза неотрывно смотрел на лежащую напротив Диану и понимал: в одно мгновение она из того, в чем хранилась вся жизнь, превратилась в то, в чем таилась смерть. Артем не подумал о том, что если бы он не остался с львицей, то, скорее всего, сгорел бы вместе с семьей. Он считал, как многие в подобных ситуациях, что, окажись он там, ничего не случилось бы. Но его там не было. Он был здесь. Со львом. Это его любовь к Диане убила жену и дочь. Артем смотрел, и смотрел, и смотрел на львицу — и не мог, не хотел ее больше видеть. Ни за что! Никогда! В две минуты подписав дарственную московскому зоопарку, он уехал: вернулся на пепелище. Куда вернулся? Зачем? Незачем и некуда было ему возвращаться.

— Нам пора возвращаться, — зовет Артем мальчика. — Марта устала. Смотри, ей уже тяжело стоять. Видишь, то и дело присесть норовит.

— Ви-жу, — откликается Никита. Маленькая рука просовывается в ладонь Артема. — Пой-дем.

Они каждый вечер гуляют с собакой вместе. Иногда Артем приглашает Никиту к себе. Обычно старается намекнуть на то, чтобы его привели и оставили. Так можно заниматься с ребенком, а не общением с его матерью. Артем знает: мальчика по-прежнему водят в реабилитационный центр, где специалисты работают с ним, используя вкупе с «Томатисом» огромное количество давно утвержденных, признанных методик и пока еще экспериментальных программ. Артем не работает. Он общается, доставляет удовольствие и ребенку, и себе, и собаке.

Вот только собака… Марта стала сдавать. Артем хотел бы не замечать дряблых мышц, старческой худобы, отсутствия интереса к игрушкам и постоянного желания свернуться клубком в каком-нибудь теплом месте, и чтобы никто не трогал, не тормошил, не заставлял вставать, шевелиться, куда-то идти. Но своему маленькому другу Марта пока еще радуется, будто осознает свою великую миссию, будто понимает, что должна цепляться за жизнь хотя бы ради него. И Артем старается не пропускать встреч с ребенком, потому что понимает: этот мальчик нужен собаке не меньше, чем она нужна ему. Овчарка преображается сразу же, едва завидев малыша. Походка приобретает былую уверенность, взгляд из отрешенного вновь становится настороженным, опущенный хвост поднимается и виляет мелкой, счастливой дрожью. Она чувствует себя нужной, ее забота кому-то необходима, а ведь это именно то, что придает силы многим людям и заставляет их держаться на этом свете. Держится и собака. Иногда Артему кажется, что из последних сил, а порой, наоборот, в своей безудержной радости от встречи с Никитой она напоминает щенка. Вот и сейчас Марта почти бежит впереди, и никто не мог бы подумать, что обычно ей требуется несколько минут, чтобы просто встать на все четыре лапы, и потом еще какое-то время, чтобы перестать хромать и спотыкаться.

— Вот, — торжественно объявляет Никита.

— Да, дружок, мы пришли.

— Мама до-ма.

— Верно, уже ждет тебя. Загулялись мы сегодня с вами. Ну, ничего, правда? Погода хорошая. Тепло. Здорово, что зима кончилась, верно? Ну, давай, беги! — Артем открывает перед ребенком дверь подъезда. Сейчас мы тебя в лифт посадим и тоже домой пойдем, да, Марта?

Мальчик хватает Артема за край джинсов, тянет за собой.

— Стой! Никита, что ты делаешь?

— Со мной!

— Зачем? Там тебя мама ждет. Отпусти, карман порвешь.

— Со мной! — Никита упрямо тащит Артема в лифт. Собака уже зашла в кабину и следит за развитием событий, с интересом склонив голову набок.

— Хорошо-хорошо. С тобой. Только успокойся, ладно?

На этаже их уже ждут.

— Как погуляли? — спрашивает мама Никиту.

— Хо-ро-шо, — он не убирает рук от Артема, словно боится, что мужчина сбежит.

— Как-то странно: я не хотел подниматься, а он уперся и ни в какую, тянет куда-то, будто что-то показать хочет, — объясняет Артем женщине.

— Кого-то, — тихо отвечает она, и прежде чем он успевает понять смысл этих слов, ребенок уже втягивает его на порог. Навстречу из глубины квартиры к ним бежит девочка лет девяти: светленькая, голубоглазая, хорошенькая — такая же, как мама. Заметно, что она спешила к Никите, но, увидев незнакомого человека, смутилась, затормозила:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — Артем сам себя не услышал. «Да. Все верно. Весенние каникулы. Она вернулась. Как я мог забыть?!»

Мельком взглянув на девочку, он старается больше не смотреть на нее, она же, напротив, не сводит с гостя любопытного взгляда. Вежливость и воспитанность, как это часто бывает, все же уступают место детской непосредственности, и через мгновение Артем уже слышит:

— А вы кто?

Никита наконец отпускает мужчину. Артем свободен.

— Никто, — буркает он и, круто развернувшись, едва не оттолкнув стоящую на пороге женщину, выбегает из квартиры, прокричав напоследок: — Марта, домой!

Он забудет о том, что овчарка едва поспевает за ним, что его темп непозволителен для ее преклонных лет, что она отстает и тяжело дышит. Он будет торопиться домой, чтобы там, укрывшись от мира и налив себе до краев стакан виски, коньяка, водки, спирта («Без разницы!»), в который раз думать о том, что у кого-то есть вот такие хорошенькие, маленькие, замечательные дочки, а у него от своей не осталось даже фотографии. Ни одного снимка, ни одной вещи из прошлого, кроме нескольких совершенно ненужных книг по дрессуре львов. Ничего не осталось. Только память, память, память. Не желающая умолкнуть и отравляющая существование память. И он будет лежать на диване, много выпивший и абсолютно трезвый, и вспоминать, вспоминать, вспоминать до тех пор, пока мокрый нос не уткнется ему в шею, гладкий язык не вылижет слезы, а преданные собачьи глаза не заставят вернуться в настоящее.

22

Первая эйфория от приобретения нужной информации сменилась у Жени сомнениями, свойственными всем импульсивным натурам. Мысль, казавшуюся верной, старалась она воплотить в жизнь с молниеносной скоростью, а получив желаемое, начинала размышлять о пользе результата. Вот и теперь пыталась понять, какие права предоставляет ей обладание чудесной бумажкой с несколькими адресами: право идти без приглашения в чужой дом, право делать шоу, используя трагедию других людей, право просто разговаривать с ними на больную тему, расспрашивать об их проблемах и нуждах, просить поделиться психологическими особенностями их необычных детей, заставлять снова переживать то, с чем, возможно, они уже сумели смириться. Нет, Женя не собиралась отступать от своей идеи, она прекрасно осознавала как социальную значимость спектакля, так и его необычный, занимательный сюжет, который никого не оставит равнодушным. Но все же она понимала, что нужно слегка придержать коней и не бросаться в организацию этого мероприятия так, как она начала это делать: бегом, скачками, с места в карьер. Необходимо остыть, подумать, подготовиться. Нельзя являться к людям для того, чтобы проникнуть в их души, будучи совершенным дилетантом в вопросе, который их волнует. Что можно узнать о болезни, прочитав несколько статей и пролистав пару книг? Получить общее представление, выучить какое-то количество медицинских препаратов, запомнить самые очевидные симптомы и методы лечения — вот и все. Достаточно для обывателя, но катастрофически мало для истинного понимания людей, которым пришлось столкнуться с недугом не понаслышке. Конечно, телевизионная передача или газетный очерк может заставить посочувствовать, ощутить боль, горе, скорбь, но никогда не позволит в полной мере понять переживания других людей, если тебе, благодаря судьбе, не приходилось испытывать точно такие же. Женя не хотела бы оказаться на месте родителей больного ребенка, поэтому не ставила себе задачи полностью раствориться, пропустить через себя и впитать их горе. Нет. Она заранее представляла, как это больно, страшно, непоправимо, невыносимо. Но она должна каким-то образом попытаться приблизиться к их насущным проблемам, должна это сделать хотя бы для того, чтобы они согласились с ней разговаривать. Она обязана доказать своей глубокой осведомленностью, что ее желание создать подобный спектакль вызвано не только жаждой хлеба и намерением усладить народ зрелищем, но и другими, гораздо более гуманными и понятными этим людям причинами. Осведомленность может быть достигнута простым получением информации, глубокое проникновение в суть вопроса подразумевает нечто большее: если не прямое общение, то хотя бы визуальный контакт, наблюдение, присутствие. Как только Женя смогла договориться сама с собой и определить, что именно необходимо сделать для того, чтобы заполучить в представление того главного героя, которого она хочет, она вернулась в регистратуру психоневрологического центра. Ее вопрос не вызвал ни недоумения, ни интереса. Будничным голосом та же миловидная девушка ответила:

— Конечно, есть специальные центры. Наше учреждение сугубо медицинское, и вас, конечно, не пустят на прием. А там, думаю, можно поговорить с начальством, договориться. Хотя, как правило, таких детей настораживает присутствие посторонних. Но если соберется группа, где степень аутизма невысока, то, возможно, проблем не будет. Сейчас, — девушка быстро перебирает лежащие пред ней бумаги, — одну минутку, у меня где-то было записано. Да, вот, держите, — она протягивает Жене листок. — Этот центр считается очень хорошим, там программы современные, очередь стоит, чтобы туда попасть. Далековато, правда, ехать.

— А где это? — Женя изучает адрес. Название улицы ей незнакомо.

— На «Планерной».

— Да уж. Неблизко.

— Но зато там заведующая отличная. Она вам наверняка поможет.

— Я вам помогу. — Немолодая женщина с интересом разглядывает Женю поверх очков. — Вы меня тронули. Идея хорошая. И люди должны узнать о проблеме, о том, что существуют иные, отличные от них, которые ничем не хуже. Просто они другие, и им нужна помощь.

— Спасибо большое, спасибо. — Женя уже думает о той коробке конфет, что лежит у нее дома и которую обязательно надо занести той девушке в регистратуре медицинского центра, которая посоветовала ей сюда обратиться.

— Подождите благодарить. Я не сказала, что эта помощь будет бескорыстной.

— Да. — Женя краснеет и открывает сумочку, достает кошелек. — Да, конечно. — Она поднимает на собеседницу вопросительный взгляд.

Глаза у сидящей напротив женщины становятся удивленными, брови ползут вверх, а через мгновение она уже заливисто хохочет и машет на Женю руками:

— Убе… убе… уберите. Ну, вы даете, Евгения! — В следующий момент она уже серьезна и говорит без тени улыбки: — Вам повезло, что здесь сижу я, а не кто-нибудь пообидчивее и по… как это сказать — горже или гордее? Летели бы сейчас отсюда, и весь сказ. Да… хорошее же впечатление я, оказывается, произвожу на людей: прохвостка и взяточница!

— Простите, я не хотела вас обидеть. — Женя готова провалиться сквозь землю.

— Верю! — Снова легко, задорно, с озорством. — Ладно, пойдемте, я покажу вам свое детище. Сначала надо клиента хорошенько — что?

— Что?

— Заинтересовать, а потом уж обработать. Так что я вам сначала покажу, за что с вас выкуп потребую, а уж потом расскажу, чего хочу. Так будет справедливо. А то вы еще ничего не видели, а я уже торгуюсь. Ну что, договорились?

— Договорились. — Женя тепло улыбается в ответ. Женщина ей очень нравится. Она такая же, как ее речь: быстрая, юркая, немного кокетливая, не лишенная самоиронии. Если бы Женя закрыла глаза и только слушала, как та говорит и двигается, она бы дала ей не больше тридцати лет. Но испещренное дорожками морщинок лицо, уже заметно дрябловатая шея, которую призван скрывать не справляющийся со своей задачей мило завязанный шелковый шарфик, вздувшиеся вены на руках и деформировавшиеся костяшки на суставах пальцев не дают забыть о том, что их обладательнице, скорее всего, уже давно перевалило за шестьдесят.

— Пойдемте. Сейчас хорошее время для первого посещения: занятий нет, так что мы никому не помешаем.

Женя едва поспевает за стремительно летящей по коридору заведующей реабилитационным центром для детей, страдающих аутизмом.

— Вот, взгляните. — Женщина распахивает дверь. — Правда, удивительно?

Женя не замечает ничего необычного. Перед ней стандартная игровая с плюшевыми медвежатами, куклами, машинками, колясками, мини-парикмахерской, мини-кухней и традиционной горкой, заканчивающейся бассейном с пластиковыми шарами.

— Я… я не понимаю.

— Нет? — В глазах крайнее изумление. — Ладно, я объясню. Иногда посетителям нашего центра требуется не один год, чтобы попасть в эту комнату, но попадают, в конце концов, практически все. Теперь понимаете?

— Кажется, да. — Женя действительно начинает осознавать, что имеет в виду заведующая: посещая их центр, занимаясь по специальным программам, ребенок-аутист становится похожим на своих сверстников, не имеющих проблем с общением. Он начинает играть в те игрушки, которые раньше его не интересовали, принимает участие в совместных играх, запоминает правила, которые до этого усвоить не мог. А главное, судя по наличию в этой комнате кухни и парикмахерской, вступает в контакт со сверстниками.

— Прекрасно. — Заведующая удовлетворенно кивает. — Итак, вы видели конец пути. Теперь давайте пройдем к его началу.

Женя не торопится идти за заведующей. Смотреть, как функционируют медицинские приборы, в работе которых она совершенно не разбирается, особого желания не возникает. К тому же она подозревает, что даже подробные объяснения не помогут ей понять, каким образом магнитные волны или рефлексотерапия способны оказывать влияние на мозг человека.

— Не отставайте! Конечно, помещение у нас небольшое, заблудиться сложно, но лучше в коридорах не задерживаться. Те маленькие посетители, которые все еще здесь, могут испугаться.

— Посетители?

— Да. Мы здесь не любим слова «пациент». Среди аутистов достаточное количество людей без каких-либо нарушений функций головного мозга. Так кто же дал нам право решать, что эти дети ненормальные? Нет, границы этого определения весьма размыты, я бы даже сказала, призрачны.

— Но вы же лечите детей?

— Лечим? Я бы не была так непреклонна. Скорее адаптируем к жизни в социуме, а уж кто больше нуждается в лечении — мы или они, я порой и сама не знаю. Знаете, несмотря на наличие в названии нашего центра слова «реабилитационный», здесь нет ничего напоминающего медицинское учреждение.

— Да? — Женя недоверчиво оглядывает белоснежные стены.

— Ну, разве что этот больничный цвет, — поддевает ее женщина. — Поверьте, Женя, здесь вы не найдете ни медицинской аппаратуры, ни стеллажей с лекарствами. У нас свой путь, и не менее успешный, чем традиционный.

Женя не может сдержать скептической ухмылки. Все народные целители, экстрасенсы и ясновидящие издавна кажутся ей шарлатанами, и способы лечения болезней, отличные от лекарственных, она всерьез не воспринимает. Благодарность к девушке, направившей ее сюда, которую она испытывала еще несколько минут назад, сменяется раздражением и унынием. Связываться с паранормальным миром она никогда не хотела ни добровольно, ни принудительно. Не уловить изменений в Женином настроении невозможно, но заведующая, кажется, перестает обращать какое-либо внимание на выражение лица своей спутницы. Она просто говорит то, что собиралась сказать.

— Если разобраться, то для того, чтобы побороть аутизм, необходимо стимулировать зоны головного мозга, которые находятся в неактивном состоянии. Обычно имеются в виду лобные доли — зоны активного мышления, инициативы и социальных навыков — и речевые зоны — понимание речи, словарный запас и навыки говорения. Для того чтобы это сделать, поверьте, совсем необязательно использовать барокамеры, стимуляторы и магнитно-резонансную терапию. Конечно, я не умаляю достоинств медицины. Без врачебной практики вряд ли мы смогли бы продвинуться далеко вперед…

Женя чувствует, как угасший было интерес к разговору просыпается вновь.

— …но и медицина без нас не достигла бы того прогресса и никогда не получила бы тех знаний об аутизме, которыми она наделена сейчас. Подумайте, Женя, что нужно делать с человеком, отрешенным от мира, отстраненным, задумчивым? Неужто его необходимо лечить?

— А разве нет?

— Я полагаю, его необходимо обучать общению. Так что, боюсь вас разочаровать, дорогая моя, но, если вы шли в больницу, вы ошиблись дверью. Вы пришли в совершенно другое учреждение. Мне нравится называть наш центр образовательным учреждением, если хотите, школой. И добро пожаловать в первый класс! — она распахивает дверь, перед которой остановилась за минуту до этого.

Женя заглядывает в помещение: там нет ни столов, ни стульев, ни какой-либо другой мебели. Только ковролин на полу и несколько небольших подушек оранжевого цвета.

— Это основа основ, наша азбука жизни, если угодно. Что нужно сделать для того, чтобы ребенок слышал команды и выполнял просьбы?

— Не знаю. У меня нет детей.

Женщина пытливо смотрит на Женю:

— Вы же сказали, что заведуете дельфинарием.

— Здесь есть какая-то связь?

— Животные — те же дети, разве нет? Что должен сделать дрессировщик для того, чтобы животное работало, выполняло задание?

— Он должен научить его понимать их.

— Браво! В этом святилище происходит обучение пониманию. Мебели нет потому, что наши детки склонны выбирать себе постоянное место. Знаете, если бы здесь были стулья, парты, то любая смена декораций, каждая, пусть даже самая незначительная перестановка могла бы привести детей в самом лучшем случае в некоторое замешательство, а в худшем — мы вполне могли бы тратить все занятия на преодоление бесконечных, связанных с этим истерик. А так: подумаешь, метр вправо, метр влево. Подобные перемещения их пугают меньше. Порой они и сами не замечают, что оказались практически в другом углу комнаты, перестают обращать внимание на то, где именно расположились, кто находится рядом, и занятия становятся более продуктивными.

— А чем здесь занимаются?

— Физкультурой.

— ???

— Ну да, физкультурой. Любой ребенок начинает двигаться гораздо раньше, чем говорить, разве нет?

— …

— Тут мы обучаем их пониманию и движению. Преподаватель дает малышу какое-нибудь задание, например: «Подними руку!» Если ребенок сразу же понимает и выполняет, что бывает нечасто, то немедленно получает похвалу. Если нет, то учитель помогает ученику справиться с заданием и повторяет материал до тех пор, пока не получит положительный результат. Конечно, я привела самый примитивный пример, но можете не сомневаться: эту комнату дети покидают только тогда, когда у педагогов не остается ни малейших сомнений в том, что их воспитанники готовы воспринимать абсолютно всю направленную на них информацию. Я бы на вашем месте обязательно посетила именно эти уроки. Понимаю, они могут показаться нудными и неинтересными, но именно в этот класс маленькие посетители, как правило, приходят с родителями. Хорошая возможность для вас познакомиться с людьми и найти среди них именно того, кто вам нужен.

— Вы же обещали порекомендовать.

— Я не отказываюсь. Но, знаете, мое мнение — это мое мнение. Возможно, сами вы сумеете более точно определить, с какой семьей будет удобнее работать. Я могу сколько угодно долго говорить вам о том, что ни в коем случае не надо брать в ваш спектакль Дениса — брата Артема Тангиева, потому что у ребят слишком тревожные родители, вникающие во все процессы до такой степени, что вам придется оговаривать с ними чуть ли не каждое слово, которое вы или ваши сотрудники собираетесь произнести на репетиции. Но это будет всего лишь совет. А следовать ему или нет — воля ваша. Возможно, вы, напротив, решите, что Денис — именно тот мальчик, который вам нужен, и никакие предостережения вас не остановят. Я, конечно, назову фамилии, но решение ведь все равно остается за вами.

— Да, конечно.

— Я напишу записку. Вам выдадут в канцелярии телефоны нескольких семей, где у детишек-аутистов есть старшие брат или сестра, но на вашем месте, прежде чем знакомиться, я бы сначала просто понаблюдала за ними. Порой взгляд со стороны может о многом рассказать.

— Согласна.

— Прекрасно. Пойдемте дальше.

Следующее помещение напоминает обычный класс общеобразовательной школы: парты, стулья, доска, учебные пособия на стенах.

— Здесь дети общаются с логопедом.

— Я думала, такие занятия обычно проводятся индивидуально.

— Да, общительному ребенку специалист исправляет речь в индивидуальном порядке, но наших малышей необходимо стимулировать и развивать в них не только речевые навыки, но и умение работать в коллективе.

Женя чувствует, что ослабевшая на какое-то время симпатия к этой женщине вспыхивает с новой силой. Эта нежность и гордость в голосе, эта теплота, с которой она то и дело произносит «наши малыши», «наши посетители», «ребята», не может оставить равнодушной. Женя тянется к ней, ощущает родственную душу. Она точно так же болеет за своих питомцев, переживает за них, радуется их успехам и расстраивается из-за неудач. То, что казалось ей какие-то минуты назад шарлатанством и надувательством, теперь превратилось в тяжелый, кропотливый, благородный и замечательный труд, который невозможно ни переоценить, ни измерить.

— Вы занимаетесь таким чудесным делом, — не сдерживает Женя эмоций.

— Ну, это просто жизнь, милочка. Из нас двоих вы наделены гораздо большим волшебством. Я, например, совершенно не умею договариваться ни с дельфинами, ни с моржами.

— С людьми подчас договориться сложнее.

— Что верно, то верно. — Заведующая подмигивает Жене и жестом приглашает продолжить путешествие. — Следующий кабинет вам наверняка понравится. Не сомневаюсь, туда вы заглянете еще не раз. — Она распахивает очередную дверь. Большое помещение, напоминающее актовый зал, не кажется ни особенным, ни примечательным.

— А здесь что делают? Поют? Танцуют?

— Бывает, поют, бывает, танцуют, но все больше просто общаются с друзьями.

— Разве с друзьями нельзя встретиться в каком-нибудь другом месте?

— О! Конечно, можно. Но у наших подопечных друзья не простые.

— ???

— Четвероногие.

— Вы хотите сказать?..

— Собаки. Причем самые разные. От традиционных, служащих человеку пород — овчарок, лабрадоров, — до обыкновенных дворняг, у которых тренеры заметили способности к общению с нашими детишками.

— То есть получается, что дельфины не единственные, кто способен оказать…

— Благотворное влияние на аутиста? Конечно, нет. Собаки здесь могут дать фору водоплавающим, вы уж не обижайтесь. Эти занятия вам обязательно надо посетить. Во всяком случае, здесь вы найдете помощь и поддержку, если коллеги из других дельфинариев не захотят поделиться с вами своими наработками.

— О чем вы?

— Я о своем условии, Женя. — Шутливый тон мгновенно становится серьезным. — Я помогу вам, чем смогу, но и от вас потребую максимальной помощи. Вы сделаете шоу, и я не сомневаюсь, что оно будет иметь успех. Да, возможно, вы привлечете внимание общественности к проблеме аутизма, но за всплеском интереса всегда наступает спад, а нам нужна постоянная помощь, перманентное содействие. Не буду ходить вокруг да около: я прекрасно знаю, что в дельфинариях существуют сеансы плавания с животными, и примерно представляю, сколько они стоят. Практически никому из наших посетителей регулярные посещения таких сеансов просто недоступны. Я хочу, чтобы вы организовали в своем дельфинарии бесплатные часы общения наших деток с дельфинами. И не думайте, Женя, сейчас о том, как вы будете это организовывать и чем мотивируете людей. Думайте о том, что вы сделаете благородное дело.

Женщины возвращаются в кабинет. Заведующая чувствует внутреннее напряжение гостьи, видит ее колебания и продолжает уговаривать:

— Вы не переживайте, кто-нибудь из наших «собачников» обязательно возьмет над вами шефство. Я сейчас посмотрю, кого именно порекомендовать. Да и детей у нас, в общей сложности, не так уж много. Все разделены на группы: кто-то ходит к психологу, кто-то к логопеду, кто-то на анималотерапию. Так что больше десяти человек в неделю к дельфинам не придет.

— Десять человек? — Женя быстро прикидывает в уме. — Но ведь каждому в неделю нужно минимум два занятия. Иначе воздействие потеряет силу, станет неэффективным.

Заведующая отрывает взгляд от бумаг, в которых ищет для Жени информацию о сотрудниках центра, смотрит на собеседницу с прищуром:

— Вы мне нравитесь, быстро соображаете. Да, минимум два, а лучше даже три занятия. Но если выделить на каждого ребенка по тридцать минут, тренер будет занят лишние полтора часа, не больше. Неужели у вас не найдутся люди, готовые подарить это время детям безвозмездно?

— Найдутся. Наверное… — Женя слышит, как неуверенно звучит ее голос, и не понимает происхождения этих сомнений. Ведь мысленно она уже перебрала всех работников дельфинария и решила, что наверняка среди ее ребят обнаружатся и добрые, и благородные, и лишенные меркантильности. Чего бояться? Зачем пугаться? Кого страшиться? Женя уже не переживает. Если и осталась какая-то толика сомнений, то связана она теперь вовсе не с конкретной поставленной задачей. Любое неизведанное дело должно вызывать легкое волнение. В противном случае его выполняли бы роботы, а не люди. Все. Долой страхи и прочь сомнения.

— Точно найдутся, — твердо обещает Женя.

— Славно! — В тоне заведующей прослеживается явное облегчение, а в глазах снова загораются задорные искорки. — Боитесь? Всегда страшно начинать что-то новое.

— Боишься? Всегда страшно начинать что-то новое. — Сессиль так тщательно размешивала сахар в чашке кофе, будто пыталась растворить в ней всю свою грусть от предстоящего расставания. Они сидели с Женей в аэропорту Парижа. До рейса на Сидней оставалось всего полтора часа, а девушки все еще не могли поверить в то, что одна из них действительно войдет в самолет.

— Боюсь. — Жене не к чему хорохориться перед подругой.

— Не переживай! Бриары, афалины — какая разница.

— Я не из-за этого волнуюсь.

— А из-за чего?

— Из-за тебя, из-за Дижона, из-за родителей. Работа — лишь один из пунктов, который придется сменить.

— Может быть, у тебя такая карма.

— Какая?

— Круто менять свою жизнь раз в три года.

— Не знаю. Я же не собиралась этого делать, не планировала заранее.

— Но ведь жить с Майком ты собиралась?

— Ага.

— И как ты, интересно, себе это представляла?

— Не знаю. Он ведь так горячо уверял меня в том, что в Австралии найдутся бриары…

— Вот ты и проговорилась! Значит, все-таки дело в дельфинах. Именно это тебя и пугает.

— Да нет же, Сессиль, я просто…

— Ты просто влюблена и хочешь жить со своим избранником. Только бриары к нему не прилагаются, Жени.

— Я знаю.

— Ты сделала правильный выбор. И не думай, что я сержусь. В конце концов, это вообще не мое дело.

— Ты все-таки сердишься.

— Мне просто жаль, что твой труд пропадет зря.

— Как это зря? Я получила степень, без нее меня вряд ли взяли бы в океанариум Сиднея. А французские собаководы, между прочим, и ты в том числе, приобрели пособие по психологии бриаров.

— Ну да, у австралийских океанологов, наверное, нет руководства по поведению дельфинов.

— Ошибаешься. Там работала знаменитая Карен Прайор, у нее куча книг по психологии и дрессуре.

— О-ля-ля… Значит, у тебя будет сплошная практика, и прощай, наука!

— Сессиль, ты же понимаешь, что я бы все равно уехала.

— Понимаю.

— Тогда нужно радоваться, что я нашла работу, смогу применять свои знания и одновременно изучать что-то новое, а не просто глазеть на океан в тоскливом ожидании, когда же муж-хирург заглянет наконец домой между дежурствами.

— Я радуюсь, Жени, радуюсь. Я все понимаю.

— Нет, не все! Ты не понимаешь, что теперь, когда он из студента превратился в ординатора, у него нет никакой возможности срываться с места и лететь на другой конец земного шара так часто, как он это делал раньше.

— Но когда он летал к тебе, он не бросал при этом свое дело, а ты вынуждена поступить именно так.

— Да, вынуждена. Но я не жалею. Чувствуешь разницу?

Объявили посадку, прощание не получилось таким теплым, каким должно было быть. Женя не думала, что объяснение с подругой станет настолько тяжелым. Она ожидала больших сложностей в разговоре с родителями, которые приезжали к ней в Дижон на защиту. Но когда Женя объявила о том, что не только не собирается теперь возвращаться в Москву, а намерена уехать еще дальше, она готовилась услышать все, что угодно, за исключением того, что услышала на самом деле.

— Ты надеялась нас удивить этой новостью? — с улыбкой спросила мама. Папа был скорее грустным, но все же и в его глазах отчетливо читалось одобрение.

— Я… — Женя опешила. — Нет… да.

— Что же может быть странного в том, что ты собралась замуж за человека, с которым встречаешься уже третий год?

— Мы пока не женимся, просто будем жить вместе.

— Это не имеет значения.

— Нет? — Сказать, что Женя была поражена — ничего не сказать. Ее мама, которая скорее гордилась своим ханжеством, чем стеснялась его, спокойно смирилась, а вернее, была даже довольна тем, что ее ненаглядная старшая дочь уезжает так далеко и, по всей видимости, навсегда. — Я буду работать с дельфинами, — зачем-то добавила девушка, будто хотела проверить, вызовет ли какой-то протест хотя бы эта информация.

— Прекрасно!

— Прекрасно? И ты говоришь это без тени ехидства, без всякой колкости, без каких-либо замечаний типа «сменила шило на мыло, сухопутных на водоплавающих, лапы на плавники»?

— Мне кажется, Женечка, теперь не имеет никакого значения, что ты будешь делать какое-то время, будь то бриары, белухи или прочая живность.

— Какое-то время?

— Ну, до тех пор, пока не родишь ребенка и не станешь наконец заниматься тем, чем должна заниматься женщина.

— Мамочка, сейчас большинство прекрасно совмещает семью и карьеру. Вот Линда…

— Я прекрасно знаю, кем является мама Майка. Но знаешь, что я тебе скажу? Если бы она не была таким распрекрасным хирургом, твой молодой человек имел бы очень неплохие шансы стать известным музыкантом.

— Мам, Майк никогда не хотел идти по стопам отца.

— Потому и не хотел, что перед глазами все время был другой пример.

— Мамуль, ну, какая разница: певец он или врач?

— На самом деле никакой, Женюра. Самое главное, что ты выйдешь замуж за достойного человека.

Женя не стала продолжать разговор. Она подозревала, что мама имела в виду отнюдь не добродетели Майка, а его социальное и материальное положение, и хотя отчасти понимала, что обеспеченность ее будущих родственников не могла не повлиять на благосклонное отношение родителей к ее браку с иностранцем, она все же предпочитала лишь догадываться об этом, а не обсуждать открыто. Ей почему-то было стыдно, как будто и в ее собственных чувствах могли углядеть какой-то расчет. И то обстоятельство, что она не имела ни малейшего представления о происхождении Майка до своего визита в Австралию, отчего-то не могло помочь ей избавиться от неприятного ощущения всеобщей подозрительности окружающих.

Поэтому и в прощальном разговоре с Сессиль не получалось отделаться от чувства какой-то вины, недосказанности и от молчаливого упрека со стороны подруги. И хотя Женя была уверена в том, что, если бы ей снова предложили возможность выбирать, она поступила бы так же: оставила бриаров ради любви, — поведение француженки заставляло ее снова и снова сомневаться в правильности выбора. Нет, она не подвергала ни малейшим сомнениям глубину своих чувств к Майку, но и любовь к бриарам не хотела ее отпускать. Мысль о том, что придется заниматься психологией дельфинов, ее и страшила, и будоражила одновременно. И оттого, что где-то в душе все же трепетал неподдельный интерес к афалинам, моржам и белухам, она действительно ощущала себя в какой-то степени предательницей, но никак не по отношению к Европе, Дижону или той же Сессиль, и даже не по отношению к научной работе и годам, отданным ей. Только один момент настораживал ее и не давал без оглядки смотреть в будущее. Самолет уже летел над океаном, а Женя все еще не могла решить, какие чувства испытывает оттого, что на смену лучшим друзьям человека в ее жизнь ворвутся неведомые водоплавающие существа.

Но прошло совсем немного времени, и сомнения оставили ее, а на многочисленные вопросы о том, как работается на новом месте, она стала отвечать именно тем словом, которое и должно возникать у каждого счастливого человека, который сумел обрести себя в профессии.

— Интересно, — говорила Женя.

Ей было интересно все: бежать с утра в океанариум, следить за поведением животных, пытаться систематизировать свои наблюдения в какую-то научную форму, пробовать себя в роли тренера и радоваться первым успехам своих питомцев, а вечером возвращаться домой, заниматься хозяйством, ждать Майка, чтобы потом вместе, взявшись за руки, бежать в обнимку с серфами навстречу океанским волнам. Ей было интересно жить. Будущее казалось определенным, счастливым и радужным. Москва, Дижон, бриары стали добрыми призраками прошлого, что привели ее к настоящему, которое не хотела бы она менять ни на какое другое.

— Боитесь менять свое настоящее на какое-то другое? — Заведующая центром будто испытывает Женю на прочность.

— Нет. Уже нет. А вам было страшно открывать центр? Как вы на это решились?

— Мне, Женечка, нужно было открывать центр, нужно. — Искры из глаз пропадают, голос становится глухим и серьезным, плечи округляются, и вся женщина становится вдруг еще меньше, кажется потерянной и беззащитной. — Мой сын болел самой тяжелой формой аутизма. К сожалению, ему нельзя было помочь, да и ни медицина, ни государство тогда не уделяли практически никакого внимания проблемам таких детей. Возможно, если бы тогда существовали центры, подобные нашему, человек даже с его патологией мог бы прожить дольше.

— Сколько… сколько ему было?

— Пятнадцать. Теперь его уже пятнадцать лет как нет. Знаете, Женя, у меня есть дочь и внуки, но если бы не было этого центра, я считала бы, что живу зря. Я не смогла бы понять, зачем Господь послал мне такое испытание, обрек на годы безрезультатной, никчемной борьбы, а сейчас я уверена, что прошла этот путь для того, чтобы давать шанс другим. Есть, правда, во мне слабость, которую не могу преодолеть до сих пор. Она, наверное, ужасна и непростительна, но я считаю, что заслужила окружать себя только надеждой, а не безысходным страданием. Я отказываю в помощи больным со смертельным диагнозом. Это может показаться кощунственным, ведь сама я сражалась каждый день за каждый год, каждый день, каждую минуту. Я, как никто другой, могу понять, что чувствуют, о чем думают эти женщины, детям которых суждено прожить очень недолго, но и никто, кроме меня, не поймет всю опустошающую бесперспективность любых усилий. Я, Женя, не могу давать надежду, заранее зная, что в конечном итоге она превратится в прах. Мне важно видеть в конце пути жизнь, а не смерть, поэтому здесь вы не встретите детей с необратимыми изменениями мозга. Что ж, — она резко хлопает по столу и снова становится прежней — уверенной в себе деловой женщиной, — тем легче будет вашим дельфинам расшевелить наших «зайчиков». Сейчас я найду для вас, что обещала. — Она быстро перебирает папки, пролистывает кипу бумаг. — Здесь у меня информация о сотрудниках. Адреса детишек, у которых есть братья и сестры, как договаривались, вам дадут в канцелярии. А мы сейчас подберем вам дрессировщика, который сможет быть полезным. В принципе, никто из них не откажется оказать посильную помощь. Я сейчас расскажу о каждом, и вы тогда…

Женя решается перебить:

— Лучше один раз увидеть. Я приду на занятия.

23

Если жизнь Юли и отличалась разнообразием, то касалось оно лишь тех мест, в которых ей предлагалось бывать по работе. В остальном существование катилось по проторенной многолетней колее: ребенок, детский сад, поездки к родителям на выходные, редкие внезапные знакомства и неожиданные свидания, ничем серьезным не заканчивающиеся, и тщательно планируемые ежемесячные короткие встречи с мужчиной, который все еще казался Юле особенным и желанным, хотя не давал ей ни малейшего повода на что-то надеяться. Вся жизнь казалась девушке запрограммированной: детский сад, рабочий день, детский сад, дом, ужин, кровать — и так сутки за сутками, за исключением выходных, сценарий которых тоже казался срежиссированным на годы вперед: поезд, объятия мамы и папы, суета, разговоры, сборы, снова объятия и опять поезд. И даже разговор, который выдерживала она раз в месяц, казалось, имел свой сценарий, от которого невозможно было отступить.

— Здравствуй, вот. — Она протягивала конверт.

— Спасибо. — Деньги убирались в карман пиджака или куртки, в зависимости от времени года. — Как дела? Работа?

— В порядке. Как у тебя?

— Как обычно.

Юля много бы отдала за то, чтобы узнать, что из себя представляет это «обычно», но никто ей такой возможности не давал. Все заканчивалось, как всегда, не начавшись.

— Ладно, мне нужно идти — и больше ни одного вопроса: ни о личной жизни, ни о дочери, ни об увиденном фильме, ни о прочитанной книге.

— Пока. — И для девушки наступал очередной месяц ожидания этого быстрого прощания.

Вся жизнь — сплошной ритуал, и только на работе городской сквер сменялся площадью, магазин — рынком, а небольшая квартира — загородным коттеджем. Больше всего нравилось Юле строить подмосковные особняки, и не потому, что эта работа отлично оплачивалась, а оттого, что здесь можно было дать волю своей фантазии. Работа на государство всегда загоняла вдохновение в определенные рамки утвержденных планов реконструкции города, энтузиазм и свежий взгляд молодого специалиста, конечно, поддерживались в определенной мере, но страх неодобрения со стороны высших чинов не позволял ответственным людям слишком увлекаться Юлиными новаторскими идеями. Зато в домах богатых клиентов она могла позволить воображению развернуться сколь угодно широко и не ограничивать себя в количестве архитектурных предложений, среди которых были и слишком смелые, и абсолютно нелепые, и трудновыполнимые, но казавшиеся от этого клиентам еще более желанными. Нравилось девушке творить для конкретных людей и потому, что такие проекты придавали ей особую уверенность в том, что все ее замыслы реализованы, и реализованы правильно. Люди живут, пользуются, радуются — значит, труд проделан не зря, значит, старания архитектора оправдались, а ее многочасовые размышления о том, что будет хорошо для каждого из членов той или иной семьи, не напрасны. Кроме того, работа для частных лиц практически никогда не заканчивалась в одночасье, обычно и после завершения проекта оставались нерешенными какие-то вопросы, будь то выбор штор в гостиную или покупка цветов для зимнего сада. Юлю, как правило, приглашали принять участие, и она делала это с нескрываемым удовольствием, ей не просто льстило то, что ее мнение имеет такое значение для клиентов. Девушкой скорее руководил интерес к тому, как люди живут в созданных ею интерьерах. Все же только что отделанная квартира или дом напоминает скорее картинку в журнале, а не уютное жилое помещение, и в первые дни, даже месяцы после ремонта невозможно определить, удастся ли новым хозяевам придать ему некий особенный, свойственный только им вкус, избавить его от пресного отпечатка дизайнерской руки. Художник по интерьерам обычно продумывает каждую деталь, обыгрывает любую мелочь, но не имеет возможности проверить, насколько удачно подошли все эти детали и мелочи к стилю жизни людей, для которых он все это сотворил. Поэтому, когда Юле предоставлялась возможность вновь посетить дом, который она создавала какое-то время назад, она никогда не отказывалась, а всегда с радостью принимала подобные приглашения.

В тот день она приехала к старым клиентам в великолепном расположении духа. Архитектору предстояло выполнить ответственное поручение: переоборудовать одну из гостевых комнат под детскую, и ей не терпелось узнать, для кого именно: мальчика или девочки, внука или внучки хозяев, у которых была довольно взрослая дочь, которая за время, прошедшее с Юлиной последней встречи с этими людьми, вполне могла успеть выйти замуж и готовиться к появлению на свет ребенка.

Но, как оказалось, ребенок уже существовал.

— Знакомься, это наш Ники, — пропела хозяйка дома, приглашая Юлю полюбоваться, как в центре персидского ковра в огромной гостиной двухлетний мальчуган строит башню. Ребенок не обратил никакого внимания на вошедших, не проронил ни звука, не повернул головы. — Просто чудо, а не малыш, — восхищенно добавила женщина, — ну, никаких хлопот. Знай себе играет, не плачет, не дергает, на руки не просится.

— Чудеса какие-то, — согласилась Юля, которой на самом деле было очень любопытно, что делает здесь этот незнакомый мальчик, о котором год назад, закончив работу с этими людьми, она ровным счетом ничего не знала.

— Ники, солнышко, ты испачкался. — Женщина подошла к ребенку, чтобы вытереть подбородок. Мальчик неловко дернулся и скривился в беззвучном плаче. — Скажите пожалуйста, маме и дотронуться нельзя!

«Маме?» — только и смогла удивленно подумать Юля. Возраст клиентки приближался к пятидесяти, и, хотя возможности современной медицины практически безграничны, Юля никогда не взяла бы на себя смелость предположить, что эта холеная, весьма дородная и, безусловно, самовлюбленная дама могла быть биологической матерью малыша.

Как выяснилось позже в доверительном разговоре, она ею и не была. Собрав вокруг ребенка нескольких нянечек, высказав им недовольство по поводу его неопрятного вида и странного, дикого поведения, женщина пригласила Юлю в кабинет, где и поведала историю появления в доме Ники. Усыновленный мальчик являлся орудием для удержания мужа, всегда мечтавшего о сыне и так его и не дождавшегося. Муж был богат, интересен и вполне способен к деторождению, а вокруг — слишком много барышень, готовых польститься на все эти прекрасные качества. Появление в его жизни одной особенно ретивой молодой особы не осталось незамеченным, и в ход незамедлительно было пущено оружие, призванное лишить соперницу самого главного и веского аргумента в виде возможной беременности. Расчет оказался верным: блудный муж загорелся идеей усыновления и осуществил ее благодаря своим связям и деньгам достаточно быстро. В доме появился наследник, а в душе женщины вновь воцарился покой. А зачем ей было беспокоиться: вечером муж теперь исправно возвращался в лоно семьи, чтобы до бесконечности строить пластмассовые башни, а днем за двухлетним строителем неотступно следили нянечки, гувернантки и воспитатели. Так о чем переживать новоиспеченной мамаше? Разве что о подобающей комнате для сына, что она и делала, засыпая Юлю предложениями, начиная с кровати в форме «феррари» и заканчивая светильниками-светлячками, виденными ею когда-то лет десять назад в одном из модных домов Милана. «Точно не помню в каком, но помню, что они были очень дорогие и чрезвычайно шикарные. В общем, как раз то, что нужно». Юля записала все пожелания, а когда покидала дом и снова проходила через гостиную, не удержалась, остановилась возле ребенка и задумчиво произнесла, покачав головой:

— Как ты здесь оказался? Совсем не дорогой и отнюдь не шикарный.

Мальчик ничего не ответил. Он уже оставил кубики и просто раскачивался из стороны в сторону, словно аккомпанируя какому-то только одному ему известному музыкальному произведению. Он только поднял на Юлю глаза, которые ни на секунду не сфокусировались, лишь дотронулись, полоснули бессмысленным взглядом и побежали дальше, но и за это молниеносное мгновение показалось девушке, что сумела она разглядеть в них такое же непонимание и неприятие всего происходящего с ним.

С этой минуты Юле постоянно представлялось, будто между ними установилась невидимая, одной ей известная связь, и догадкам своим вскоре начала она получать некоторые подтверждения. Ребенок продолжал вести себя спокойно при ее появлении в доме, никогда не бежал навстречу и не делал попытки поздороваться, что на самом деле не удивляло: говорить он не умел, ходил достаточно неуверенно, эмоции привык скрывать, что свойственно большинству маленьких воспитанников детских домов. Юля все ждала, когда же жизнь в новой обстановке изменит его, но ничего не происходило. Ребенок был тих и незаметен, играл со своими кубиками или солдатиками и ни на что, казалось, не обращал внимания. Но один раз он подал Юле игрушечную пушку, и она поставила ее туда, куда он показал; в другой случайно дотронулся до ее ноги, когда она проходила мимо, и тут же испугался, скривился, зашелся в неслышном крике, едва она остановилась. Девушка протянула руку и погладила малыша по голове, а он не отпрянул, не отдернулся, как, бывало, отшатывался от матери, а, наоборот, вдруг успокоился и приблизился.

Юле доставляло удовольствие задерживаться возле ребенка и наблюдать за ним, иногда она пыталась принять участие в игре, но не настаивала, видя, что ее действия, нарушающие привычную и понятную мальчику расстановку игрушек, вызывают у него неподдельное беспокойство. Он был довольно странный, этот малыш: слишком недоверчивый, слишком настороженный, слишком тихий и избегающий общения, но Юля, как и все в том особняке, объясняла эти особенности жизнью в детском доме. В конце концов, никогда до этого не видела она воспитанников подобных учреждений, и откуда ей было знать, что дети там самые разные, и встречаются среди них и сколько угодно улыбчивые, и общительные, и наивные. И на самом деле практически каждый из них, еще не вышедший из детского возраста, станет искать в любой встреченной женщине маму, пытливо заглядывать в глаза и надеяться, надеяться, надеяться: а вдруг? И уж, конечно, в том случае, если мама нашлась, ни один из этих детей не станет избегать общения с ней. Однако обитателей дома скорее радовало, чем настораживало такое поведение малыша: что может быть лучше, чем тихий, не капризный и не доставляющий хлопот ребенок? Лучше может быть только ребенок здоровый, а то, что Ники таким не оказался, выяснилось совершенно неожиданно, когда у домашних еще не возникало и тени подозрения о том, что его поведение может быть вызвано какими-то глобальными изменениями в функциях головного мозга.

Просто дружеская вечеринка, просто кто-то из знакомых привел с собой приятеля. Приятель этот владел то ли фармацевтической компанией, то ли сетью аптек. Это не имело значения. Важным было, чтобы чем-то владел. Без заводов и пароходов в этот круг не принимали. Сегодняшний обладатель «лекарственного» бизнеса когда-то, в общем, не так уж и давно, заканчивал медицинский. Он-то и обратил внимание на странную замкнутость ребенка и деликатно намекнул хозяйке дома, что мальчика следовало бы показать специалистам. Женщина, привыкшая обычно пропускать мимо ушей советы «доброжелателей», в данном случае решила все же не рисковать. Но не хотелось ей рисковать не здоровьем малыша, а всего лишь собственным спокойствием и благополучием. Она не собиралась вовремя и как можно раньше поставить диагноз, чтобы помочь, спасти, вылечить, она только хотела узнать, не поспешила ли она с выбором, сделанным в детском доме. Мучиться в долгом ожидании не пришлось, мнения лучших психиатров, приглашенных к ребенку, сошлись окончательно и бесповоротно. Аутизм — таков был их вердикт — конечно, неутешительный, но не убийственный, в отличие от приговора, моментально вынесенного той, что столько времени притворялась матерью этого мальчика. Притворялась, потому что матерью так и не стала.

— Такой наследник нам не нужен, — сказала она и стала готовить документы, необходимые для официального отказа от ребенка.

Можно ли осуждать? Нужно ли? Правильно ли называть жестокостью и дикостью? Наверное. Но если бы люди интересовались статистикой, то узнали бы, что зафиксированное количество случаев отказов от усыновления говорит только об одном: никакой редкости, ничего вопиющего, скорее норма — вот что это такое. Люди относятся к брошенным детям как к вещам. Выбор ребенка напоминает копание в корзинах в «секонд-хэндах»: порылся, вытащил, примерил, не понравилось — бросил обратно, и никаких угрызений совести. Да, общество лучше и чище, да, общество не приемлет и презирает, но общество знает лишь о тех случаях, которые становятся достоянием гласности из-за международного резонанса, или из-за журналистского интереса, или еще по каким-то причинам, по которым подобная информация неожиданно доводится до сведения благородных граждан. А о скольких случаях мы не знаем и не узнаем никогда, сколько детей на свете, искалеченных и преданных не только настоящими родителями, но и приемными! А государство кричит о деградации общества, будто не догадываясь, что деградация эта происходит не от жестокости, а от нелюбви. От нелюбви человека к человеку. Выражение «человек человеку — волк» становится правдой жизни, а не присказкой матерых уголовников. Детей не любят и обижают, делают из них озлобленных волчат. А из волчат, как известно, кролики не вырастают. Но кто об этом думает, заботясь исключительно о себе?

О себе заботилась и богатая дама, желающая избавить и себя, и зарабатывающего несметные богатства мужа от проблем, связанных с нездоровьем ребенка. Она была женщиной обстоятельной: освобождая шкаф от ненужных вещей, часто заканчивала дело сменой самого шкафа. Поэтому, удаляя из дома ребенка, она не преминула уничтожить все следы пребывания в нем этого мальчика. Экспериментировать дальше ей не хотелось: «Кто их знает теперь, этих детдомовских, дадут снова какого-нибудь косого, хромого, немого, потом опять писаниной заниматься — отказы писать!» Муж вроде тоже попритих. Грустил, конечно, одобрения ее решению не высказывал, но и не протестовал. Да и на сторону смотреть отучился, а если опять ему какая вожжа под хвост случится, так и на эту вожжу она управу найдет. Не вышло с ребенком — заведет песика: и мороки меньше, и с головой у собак проблемы, наверное, реже случаются.

В общем, мальчик должен был вскоре покинуть «отчий» дом, а вместе с ним предстояло исчезнуть и буквально только что законченной детской. Для очередной переделки снова пригласили Юлю, которой не постеснялись преподнести все случившееся в качестве досадного недоразумения. Клиентка возбужденно жестикулировала и, нисколько не смущаясь, не понижая голоса, возмущенно вопрошала, показывая на сидящего, как обычно, на ковре ребенка:

— Ну, как такое может быть? Мы же приличные люди. Как можно нам — тако-о-ое, — рука направлялась на мальчика обличающим сразу во всех грехах перстом, и Юле казалось, что малыш под этим сверлящим его издалека пальцем делался еще меньше, тише и незаметнее, — тако-о-ое подсовывать? Ну разве это наследник?! Смех один, а не наследник.

Смешного Юля в этом ничего не находила. Ей хотелось плакать, кричать, рвать и метать. А еще лучше — схватить эту стоящую рядом с ней… (она не знала, кого хватать, потому что женщиной эту особу теперь не могла назвать даже в мыслях) и трясти до тех пор, пока не покинут ее последние остатки спеси, корысти и эгоизма. С наследником ей, видите ли, не угодили! Вот Юле наследник не нужен, ей просто нужен сын, а еще ей очень нужно поверить в собственную необходимость и незаменимость для окружающих людей, ей так хочется испытать это чувство, которое у нее каждый месяц отбирает один знакомый мужчина. Конечно, у нее есть Вероника, но у дочери существуют еще бабушка и дедушка, которые души не чают во внучке и готовы по первому зову либо мчаться к ней из Тверской области, либо забирать «свою кровиночку» туда. Юля вдруг отчетливо осознала, что в жизни маленького мальчика таких людей не было и, возможно, никогда не будет, если она не найдет в себе сил произнести те слова, что уже вертятся на языке. Она поколебалась еще мгновение и наконец решилась:

— Я все сделаю, перестрою детскую в кабинет. Могу даже сделать это бесплатно. Но только при одном условии.

— Условии? — Брови дамы, которая моментально из холеной, дородной барыни превратилась для Юли в противную, обрюзгшую гадину, взлетели в недовольном изумлении. Условий ей не ставили очень давно.

— Да. Отдайте мне Ники. Я знаю, ваш муж сможет сделать так, чтобы все формальности прошли без сучка без задоринки.

— Я… я не понимаю?

— Ну, формальности с государством, с органами опеки. Матери-одиночке, насколько я знаю, надо пройти все круги ада, чтобы добиться положительного решения. Ваш муж ведь может посодействовать. Вы ведь, наверное, будете рады, если у мальчика все-таки появится мать.

— Мне, честно говоря, все равно, — верх цинизма, — но я все-таки не понимаю зачем?

— Что — «зачем»?

Собеседница рассматривала Юлю с искренним, неподдельным удивлением, рассматривала, как глупенькую, несчастную, ненормальную, которой, наверное, надо бы помочь, но неохота тратить на непутевую время. Женщина вот так глядела, глядела, а потом только и спросила по-свойски:

— И зачем только тебе все это надо?

Юля и сама хотела бы узнать точный ответ на этот вопрос, но она лишь уточнила:

— Так отдаете ребенка?

— Да забирай! Какая мне теперь разница? Мне не жалко. Хочешь повесить себе хомут на шею — вешай.

И Юля повесила: подошла к мальчику, взяла на руки и направилась к выходу. Бросила через плечо:

— Я пришлю надежного человека. Вам все сделают: поменяют и обои, и мебель, и все, что хотите.

— Как скажешь. — Хозяйка дома лишь пожала плечами и только спросила, будто у самой себя поинтересовалась: — И что это было?

Что это было? Юля тоже хотела бы это узнать. Каким образом она, пишущая планы и неукоснительно их соблюдающая, могла вдруг поддаться сиюминутному порыву и принять решение, влекущее за собой целый воз невероятных проблем, о сути которых она пока могла только догадываться. Была ли это всепоглощающая жалость к ребенку, преданному жизнью в очередной раз, было ли это желание проверить то ощущение невидимой связи, установившейся между ними? Или, может быть, где-то глубоко внутри невольные воспоминания вновь и вновь прокручивали фразу, которую она так и не смогла забыть.

— Возможно, с сыном все было бы иначе, — сказал ей однажды лучший мужчина на земле, и теперь никакая сила не смогла бы заставить Юлю отказаться от мальчика. Ребенок не может связать двух людей, как бы этого ни хотелось одному их них. Но Юля тогда еще ничего об этом не знала. Истинное значение своего импульсивного поступка она уяснит лишь через несколько лет, когда поймет, зачем на самом деле в ее жизни появился этот малыш, а пока она стояла на крыльце дома, дверь в который им с ребенком предстояло захлопнуть навсегда, и задавала свой последний неожиданно пришедший на ум вопрос:

— А Ники — это Николай?

Холеная дама брезгливо сморщила губы, предлагая Юле самой догадаться, что не в ее правилах называть детей простыми, с ее точки зрения, именами, и только потом процедила:

— Никита.

Юля ничего не ответила, спустилась с крыльца, натянула ребенку капюшон курточки и понесла его к машине, оставив за высоким забором все свои сомнения вместе с претенциозным, вычурным «Ники».

24

Из подавленного, разбитого, полубольного состояния Артем по собственной воле не выходил бы еще очень долго: слишком привычным, удобным и понятным было ему это чувство жалости и сострадания к самому себе. Ему казалось, что бесконечные мучения памяти должны оставаться естественной и неотъемлемой частью существования, он никогда не пытался избавиться от навязчивых видений, никогда не расценивал их как предмет, угнетающий настоящее и предопределяющий скучное, никчемное и безрадостное будущее. Ему было комфортно жить в этом практически амебном состоянии, он считал, что выбрал именно тот путь, который станет самым легким и пусть и не слишком приятным, но единственным приемлемым способом пребывания на земле после гибели семьи. Сложно сказать, приносила ли выбранная стратегия поведения Артему истинное облегчение или был это неосознанный, но весьма изощренный способ наказания самого себя за то, что не уберег, не спас, не сохранил, — об этом он никогда не задумывался. Просто переходил изо дня в день, перемещался из месяца в месяц, перетекал из года в год, следуя инстинктивно выбранным и молниеносно выработанным правилам. Артем больше не хотел страдать, не желал терять и не мог расставаться. Было ли чувство к ушедшим жене и дочери слишком сильным или желание защитить себя от всех возможных невзгод стало самым мощным из всех остальных, которые мужчина каким-то чудом еще не растерял, — важно не это. Значение имело только одно: Артем Порошин твердо знал, что у него никогда больше не будет семьи, и всеми силами старался поддерживать эту веру и в окружающих, и в самом себе.

Трудностей такая позиция у мужчины не вызывала: сначала было слишком больно, потом стало привычным, затем удобным. Он настолько вжился в литературный образ волка-одиночки, что сопротивлялся всякий раз, когда жизнь пыталась протянуть ему руку помощи и заставить-таки своего героя перевернуть страницу и начать если не новый роман, то хотя бы рассказ с сюжетом, отличным от тех, которые обычно составляли его будни. До трагедии он не успел обрасти друзьями в Москве, да и не был юным, чтобы хотеть и пытаться с кем-то сблизиться. Это дети могут подружиться за пять минут с ощущением, что каждое знакомство — важнейшее событие в их жизни, а взрослые способны годами сидеть за соседними столами в офисах и не знать друг о друге ровным счетом ничего, кроме имени. И их это не будет ни тяготить, ни нервировать, ни заботить. Новыми друзьями Артем не обзавелся, а старые связи восстановить не пытался. И хотя многие, услышав о трагедии, звонили с соболезнованиями, предлагали помощь и даже приезжали, встречи эти не убедили Артема ни в чем, кроме одного: общение с людьми из прошлой жизни для него непереносимо. Никто не мог гарантировать того, что он избежит ситуации, когда кто-нибудь из друзей вдруг скажет такое понятное и настолько часто звучащее в разговорах давно знакомых людей: «А помнишь?» Кто-то произнесет, а Артему придется вспомнить, снова почувствовать, вновь пережить. Ведь в прошлом были не только эти люди, которые продолжали улыбаться, хлопать его по спине, пожимать руки, будто ничего не случилось, но там были и те, для воспоминаний о которых Артем не нуждался в пресловутом дружеском «а помнишь?».

Конечно, знакомых у мужчины было много, круг клиентов-собачников постоянно расширялся, и, несмотря на то что Артем помнил не только кличку, но и особенности характера каждой собаки, с которой работал в данное время, или в прошлом месяце, или семь лет назад, информация о хозяевах в его голове занимала немного места, а если и задерживалась там, то только потому, что какой-нибудь человек сам неоднократно докладывал о том, кто он, что он, где и когда. В большинстве случаев с такими людьми отношения у Артема не прерывались и после того, как их собаки заканчивали курс обучения. Нет, Артем не стремился поддерживать связь, это они не давали ей разрушиться: звонили, интересовались, спрашивали совета. Бывало, и сам Артем оттаивал и обращался к ним за помощью, но всегда за деловой: с праздниками никого не поздравлял, семейным положением не интересовался, чаев не распивал. Было ли это ограничение душевной близости осознанным, или какие-то глубокие внутренние установки не позволяли Артему снова открыться миру, разобраться в этом он не пытался. Его устраивало то количество общения, которое он получал, а отдавать, кроме знаний и опыта, ему было нечего: души не стало, она заплесневела и превратилась в пыль, и всеми силами старался Артем отгородиться от всего на свете, что могло склеить осколки этой души. Поэтому и не стремился вернуть себе равновесие, потерянное при встрече с Вероникой, поэтому и отменял занятия, поэтому и не назначал свиданий, которые случались время от времени (телесные раны всегда заживают быстрее), поэтому и не приходил к Никите, поэтому и не реагировал на призывы его матери:

— Мальчик соскучился. Может, придешь?

— А девочка?

— Ника? При чем тут она?

— Она уехала?

— Артем, она больше не уедет.

— …

— Пойми, с Никитой стало гораздо легче. Кроме того, он тянется к сестре, они прекрасно ладят. Она даже водит его на занятия и…

— И я не понимаю, зачем ему в таком случае мои визиты.

— Если тебе настолько неприятна моя дочь, хотя я не имею ни малейшего представления почему, хотя бы позови его к себе в гости. Что должен чувствовать ребенок? Что его оставили, предали? Опять предали, уже в который раз.

— Брось! Дети, конечно, переживают, и, возможно, не меньше взрослых, но новые впечатления делают эти переживания кратковременными. А с Никитой теперь все время сестра.

— Для аутистов животные подчас важнее людей, ты же знаешь.

— Так речь не обо мне, а о Марте? С этого и надо было начинать. Послушай, это не проблема, в центре, куда ты его водишь на Томатиса, или как там его, есть канисотерапия. И с собаками там к тому же работают психологи, а не дрессировщики. Так что эффект должен быть хорошим.

— Ты ошибаешься.

— Проверь.

— Уже. Он не играет с другими собаками, даже не подходит к ним. Последний раз даже пришлось выйти из класса. Он ничего не делает, только озирается и бубнит все время: «Марта! Марта!» У тебя есть хоть капля сострадания? Ты же дрессировщик! Кому, как не тебе, следовать установкам Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приручили? Или я не права?

— Права. Но я действительно ничем не могу тебе помочь.

Артем действительно сейчас не мог помочь — ни этой женщине, ни ее сыну, ни себе самому, ни самое главное, — Марте, которая в очередной раз заставила Артема вернуться к более или менее нормальной жизни. Но, к сожалению, подняла она хозяина с кровати и отвлекла от спиртного вовсе не привычным жизнелюбием и не желанием поиграть или пообщаться, обратить на себя внимание. Собака заболела. И хотя Артем еще не ходил к ветеринару, не узнавал суть проблемы, не выслушивал рекомендаций и не спрашивал, когда Марта поправится, как-то мгновенно пронзила его молниеносная догадка: овчарка не поправится никогда.

— Неделя. Может быть, несколько недель, — сказал врач. Сказал обыденно, как умеют сообщать такие вещи только врачи, которые способны отстраниться и не пропустить через себя чужое горе, что встречается на их пути каждый день. Артем отстраниться не мог и не пытался и, хотя знал, что все предписанные манипуляции если и могут отсрочить неизбежное, то лишь на какие-то жалкие пару дней, не отказывался ни от уколов, ни от таблеток, ни от капельниц. Не из-за Марты не отказывался. Из-за себя. Бесконечные манипуляции отвлекали от горьких мыслей и не позволяли распуститься раньше времени. Артем даже думать не хотел о том, что произойдет с ним, когда Марты не станет, и пытался и для себя отодвинуть этот момент полной безысходности и отчаяния.

Артем не был психологом, но прекрасно знал о том, как тяжело бывает взрослым людям проститься со своими питомцами, как часто, пережив одну подобную потерю, не хотят они снова испытывать страдания, не берут в дом животное, потому что не чувствуют в себе запаса душевных сил, потому что устали любить и терять. Артем устал и потерял силы задолго до появления Марты, да и не заводил он собаку. Но разве есть разница в том, что было раньше? Нет. Значение имеет лишь то, что происходит здесь и сейчас. И важным станет то, что произойдет. И если не мог Артем избавить себя от горя предстоящей вечной разлуки, в его власти уберечь от грусти тех, кто в этом нуждается. Мужчина не знал, правильно ли его решение не допустить прощания Никиты с собакой, но он в это верил, а еще хотел, чтобы запомнил мальчик свою подругу такой, какой видел в последний раз: сильной, красивой, ловкой, с шелковой шерстью, с умными глазами, а немощь, старость, боль, залысины и пустой, почти невидящий взгляд должны достаться только Артему. Должны достаться только ему и потому, что не хотел он делить ни с кем то последнее, что в течение десяти лет не позволяло его душе остыть, то последнее, что заставляло идти вперед, то последнее, что заставляло жить и дышать, то последнее, что повернуло наконец жизнь в правильную сторону: в сторону людей, в сторону конкретного человека, в сторону маленького мальчика. И когда пришла пора Артему отпустить Марту и закрыть погасшие собачьи глаза, боль утраты не показалась ему такой невыносимой, какой могла бы стать, ибо были уже на свете люди, которым он может позвонить и сказать:

— Я хочу к вам прийти.

— Наконец-то! Я уже отчаялась уговорить тебя. Никита будет просто счастлив, он совершенно не воспринимает собак, что приводят в центр. Марта, она…

— Марта не придет.

И оттого, как глухо, сквозь стиснутые до скрипа зубы, через сдавивший горло ком из крика и слез, произнес Артем эти слова, женщина больше ничего не сказала, только спросила сочувственно:

— Когда?

— Только что.

— …

— Знаешь, если ты думаешь, что без собаки не стоит, что будет только хуже, то…

— То ты останешься один и будешь топить свое горе в бутылке?

— …

— Знаешь, Артем, нужно смело смотреть в будущее и ничего не бояться. И как ни дико это звучит в данный момент, надо помнить, что жизнь продолжается.

— Я помню.

— Надо помнить, что жизнь продолжается.

— А я забыл. — Артем говорил без вызова, без надрыва, без эмоций, он вообще еле говорил. Последние силы отнимало все: и размыкание губ, и вялое трепыхание языка, и его шарканье по иссохшему небу, и глотки, и вдохи, и звуки, которые каким-то неведомым образом все же складывались в слова и достигали сознания собеседника.

— Ты хоть себя-то не хорони! — Чиновник из Росгосцирка пытался проявлять сочувствие, но от Артема, даже в его опустошенном, ничем не интересующемся состоянии, все равно не мог ускользнуть еле различимый в речи собеседника нажим и отчаянная жажда добиться желаемого любым путем. Не душевное состояние дрессировщика волновало его, не шок, не трагедия, которую пришлось пережить человеку, а пропавший аттракцион мирового уровня, который необходимо восстановить во что бы то ни стало, и сейчас это было возможно провернуть на весьма выгодных условиях для государственной организации. Артем все это понимал, знал заранее, как его будут уговаривать, чем заманивать, что сулить и какие блага обещать. Понимание цинизма ситуации его нисколько не возмущало. И не потому, что он пытался войти в положение людей и оценить происходящее с точки зрения руководителя большой организации, задача которого — в любых обстоятельствах не допустить остановки колеса своей империи. Не потому, что размышлял над тем, где проходит зыбкая граница между человечностью и необходимостью этой человечностью поступиться. Артем не желал разбираться в гуманности режиссеров, убирающих из репертуара своих театров спектакли, в которых блистали ушедшие из жизни великие актеры, и не собирался бросать камни в тех руководителей, что выводят на сцену вторые составы, едва аплодисменты благодарных зрителей проводят почившего в последний путь. Если бы он начал копаться в себе, то, скорее всего, пришел бы к выводу, что в душе поддерживает вторых. Возможно, сравнение нелепо, но простительно для дрессировщика: списанный в тираж лев всегда уступал место следующему, и никому не приходило в голову убирать из программы особо эффектные номера. Конечно, плох тот художественный руководитель, который не радеет за своих сотрудников, но тот начальник, что не ставит превыше всех остальных фактов выгоду вверенного ему детища, скорее всего, ничего не добьется. Поэтому тщательно скрываемое желание собеседника удержать любыми способами талантливого артиста и не дать пропасть перспективному аттракциону было скорее понятным, чем вызывающим осуждение. Но Артем не испытывал никаких эмоций, он чувствовал, что ему все равно, и знал, что с такими ощущениями в клетку нельзя входить ни за что и никогда. И не из-за возможной опасности, а лишь оттого, что, будучи равнодушным и отстраненным, не добьешься никакого результата ни от людей, ни от животных, ни от жизни вообще. А Артему теперь гонка за результатами не нужна, он уже получил от жизни потрясение, и на пепелище остались все его мечты, желания и даже любые мысли о будущем. Впереди была пустота, в которую брать с собой Артем не собирался ни львов, ни коллег, ни друзей, ни Росгосцирк, ни сидящего напротив участливо лебезящего мужчинку.

— Работа — это сейчас твое спасение, понимаешь?

— …

— Зверь, он же будто пилюля: действие вроде неосязаемое, но ощутимое.

— …

— А со львами мы поможем, поможем со львами. Тут, знаешь, выбирай, варианты есть, много вариантов. Хочешь, кредит возьми: своих покупай, а мы и поспособствуем, и поручимся. А хочешь, под крылышко государства возвращайся, тогда вообще проблем с животными не возникнет. Для тебя точно артистов найдем. Так что? Как?

— Не ищите.

Артем вышел из кабинета, куда его заставило прийти то уважение, которое он испытывал к любому словосочетанию, в котором встречалось слово «цирк», и впервые за последние два месяца, прошедшие с момента трагедии, задумался о том, куда направить не только свои ноги, но и все последующее существование. Безрезультатная встреча все же подействовала отрезвляюще. Возвращаться в насквозь пропахшую перегаром квартиру, снятую сразу же после трагедии кем-то из сочувствующих, и снова прикладываться к спиртному, заставляющему хотя бы на время утихнуть невыносимую боль, почему-то, вопреки обыкновению, не хотелось. Он стоял на Пушечной возле Росгосцирка и растерянно озирался по сторонам. За шестьдесят дней, проведенных практически в полном беспамятстве, Артем передвигался исключительно по одному и тому же маршруту: кровать — винный магазин — кровать. Не замечал ни наступившей осени, ни дождя, ни слякоти, ни своего отражения в зеркале. Если бы вдруг задержался, замер у какого-нибудь стекла, витрины, то удивился бы, стал оглядываться, искать, что за нелепое, опустившееся создание оттеснило своим видом его — Артема Порошина. Теперь же он недоуменно вглядывался в заплывшее, одутловатое, почти старческое лицо, смотревшее на него сквозь прозрачное стекло автобусной остановки, и никак не мог сообразить, где же находится этот странный, оборванный, нелепый человек, и каким образом ему удается полностью закрывать собой Артема. Возраст мужчины с размытым взглядом Порошин определить бы не смог: сорок, пятьдесят, шестьдесят, но никак не меньше. У тех, кто поживее и помоложе, не должно быть таких дрожащих рук, таких потухших глаз, такого количества седых волос и такой длинной, неухоженной, всклокоченной бороды. Артем поднес руки к лицу. Не должно быть. Но она была: вырастала неотесанной лопатой из его подбородка и загибалась вверх, будто издеваясь, поддразнивая, приглашая своего обладателя полюбоваться тем, в кого он превратился. Мужчина, которому едва исполнилось тридцать пять, походил на древнего, сгорбленного, усталого и потрепанного жизнью, вконец опустившегося пропойцу: одежда висела грязными лохмотьями, одутловатое, отекшее лицо существовало будто отдельно от исхудавшего тела и казалось приклеенным к голове, едва державшейся на тонкой шее. Теперь, когда Артем осознал, что всем увиденным — этим неопрятным и неприятным человеком — является он сам, ему захотелось как можно быстрее отвести взгляд. Захотелось исчезнуть, убежать, ускользнуть и от этого дома, и с этой улицы, и из этого города, а лучше — сразу из этой никчемной и теперь совершенно обесценившейся жизни. Но он все стоял, и продолжал смотреть, и сверлил себя взглядом, будто пытался испепелить, сжечь свое отражение, скрыть его от людских глаз. А глаз было немало: центр столицы, в двух шагах — Лубянская площадь, туристы, школьники, администрация президента: город бурлит, проносясь мимо. И то и дело кто-нибудь из спешащих по своим делам бросает взгляд на застывшего у остановки человека: взгляд равнодушный, взгляд любопытный, но чаще брезгливый, осуждающий, придирчивый, неприязненный. Вообще-то Артему плевать на их неприязнь. Да кто они все такие, чтобы осуждать, брезговать, придираться? Так, случайные прохожие, любители антиквариата и экслибриса. Идите, глазейте на старину, поглощайте искусство, обогащайтесь духовно, а я не экспонат в музее, и незачем меня рассматривать, да и сокровищ в ваши души подобное созерцание не принесет.

Артем доволен: ловко он отделал всех этих воротящих от него носы, заносчивых и высокомерных гордецов, обходящих его стороной, оборачивающихся и качающих головами. Он бы раньше тоже отпустил какой-нибудь неуловимый жест в сторону того юнца со слипшимися дредами до пояса или в адрес девицы, ковыляющей, будто колода, на двенадцатисантиметровых шпильках, или покосился бы на двух достопочтенных дам в одинаково безликих серых пальто. Женщины аккуратно обошли его, и одна из них, едва глянув в сторону Артема, стала что-то быстро-быстро и очень сокрушенно шептать на ухо спутнице. Вот они остановились у соседнего здания, в последний раз обернулись, опять пошушукались и исчезли в подъезде.

«Подумаешь, барыни! У самих ни кожи, ни рожи, ни модной одежды, ни лоска, ни шарма, а туда же: посплетничать, поехидничать, покривляться. И чего привязались? Шли по своим делам, и шли бы дальше. А куда, кстати, они направились?» Артем злился. И то ли от этой неожиданно охватившей его необъяснимой ярости, то ли просто вдогонку своим мыслям он оторвался наконец от стекла и подошел к двери, за которой минуту назад скрылись его «обидчицы». «Дом учителя» — прочитал он на скромной табличке и устыдился: краска залила лицо, пульс участился, глаза потупились. «Да, увидели бы тебя сейчас, друг мой, твои педагоги. Они бы еще не так посмотрели. Что? Осуждают тебя? А ведь правильно делают. Посмотри на себя: жалкое отребье, никчемный алкаш, и больше никто. Да как только с тобой разговаривать стали в «Росгосцирке». А еще ведь и уговаривали, и просили, и привилегиями завлекали. Смешно, ей-богу! Они что там все, с ума посходили?! Глаз у них нет, что ли? Кому они собираются львов покупать? Неужели не понимают, не видят, что нет больше Артема Порошина? Был, да весь вышел, вытек без остатка, растворился. Они думают, что я заспиртован, забальзамирован, заморожен, что несколько нехитрых манипуляций (салон, солярий, санаторий) вернут былой лоск? Ну, лоск, может быть, и вернут, а в чувства не приведут, нет. В чувства можно привести того, у которого они есть, а у меня что? Так, капелька злости, щепотка стыда и бочка горечи, а другого ничего нет, все вытекло одним бешеным напором, не оставив ни одного живительного глотка».

Артем был абсолютно трезвым, но шел, пошатываясь, уже не обращая ни на кого внимания, не интересуясь реакцией окружающих на свой неопрятный вид. Мысли путались, танцевали свою бешеную лезгинку, и Артему удавалось зацепиться, выхватить лишь некоторые из них: «Какое сегодня число? Вчера, когда позвонили с Пушечной, сказали, что надо приехать завтра. Не хотел, но поехал. Вышел из дома, поймал машину и приехал. А какое сегодня число? Сентябрь сейчас. Точно сентябрь. Холодный какой-то, люди в пальто. Наверное, уже конец месяца». Мужчина остановился у киоска «Печать», выхватил из обилия обложек заголовки газет, пытаясь рассмотреть дату. Увидел наконец: восьмое октября. «Значит, прошло уже больше двух месяцев. Где я иду? Что за переулок? Там, внизу, должна быть Петровка. Поймать машину или спуститься в метро? А меня пустят в метро?»

Пустили. Артем сам не понимал, зачем спустился под землю. Наверное, для того, чтобы, зайдя в вагон, остановиться и тщательно изучать названия станций на Таганско-Краснопресненской линии, блуждать по ним взглядом, чтобы, отыскав наконец нужную, продолжать перечитывать ее название снова и снова, будто она могла наконец исчезнуть совсем. Но она никуда не исчезла. Поезд на «Баррикадной», от которой рукой подать до зоопарка. словно специально стоял особенно долго, словно пытался дать Артему шанс опомниться, выйти, выбежать, подняться наверх, купить билет, зайти, отыскать клетку и произнести: «Иди ко мне, Ди, моя девочка!»

— Иди ко мне, Ди, моя девочка, — шептал Артем, когда поезд мчал его в туннеле к следующей станции. Она бы наверняка пошла к нему, побежала, помчалась. Это он к ней идти не мог, не находил в себе сил взглянуть на львицу. Она была олицетворением прошлой жизни, о которой он больше вспоминать не хотел. Не хотел страдать, переживать и мучиться. Решил идти вперед и продолжать существовать, плыть по течению, которое должно рано или поздно куда-нибудь его прибить.

Течение действительно прибивает к берегу, но иногда для выбора направления необходимо сделать хотя бы несколько гребков. Свои телодвижения Артем не считал мощными порывами навстречу к чему-то новому и неизведанному, скорее они походили на интуитивно выбранный маршрут, понятный и удобный в его нынешнем все же бесцельном, созерцательном состоянии. Он получил страховку за дом, съехал со съемной квартиры, купил две другие, в одной поселился, другую решил сдавать. Денег осталось не так уж и много, надо было искать работу. А где? Как? Какую? Ответы на эти вопросы давались Артему с трудом, он находил только те, которым предшествовала частица «не»: не в цирке, не у цирковых, не цирковую. А какую?

«Любую», — решил он в конце концов и оказался в будке охранника на стоянке одного из торговых центров, оккупировавших столицу с невероятной скоростью. Функции Артема заключались лишь в наблюдении за исправной работой шлагбаума. Современная техника все-таки работала с перебоями, иногда подводила, но не часто, а потому времени для расширения собственного кругозора Артему хватало в избытке. На рабочем месте он упоенно читал, глотал классику и модные новинки, а дома с удовольствием привинчивал к стенам новой квартиры очередные книжные полки. И то ли сюжет произведения однажды оказался слишком захватывающим, то ли на стоянке в воскресенье было слишком шумно, но Артем почему-то не сразу обратил внимание на какой-то странный, будто доносящийся из-под земли гул.

Что случилось? Как? Почему? В этом потом долго разбиралась правительственная комиссия, а люди только почувствовали, что построенный, видимо, наспех и без соблюдения норм огромный магазин неожиданно начал разрушаться и рассыпался за какие-то мгновения, как карточный домик. Артем услышал крики, потом его подкинуло, завертело, ударило, потащило куда-то. Он провалился, полетел через пыль, барабанные перепонки грозили лопнуть от нескончаемого гомона и гвалта, а затем разом наступили тишина, темень и боль в застрявшей между какими-то плитами ноге. «Живой», — только и подумал Артем и почувствовал, что обрадовался этой мысли, а потом обрадовался еще больше этой своей радости. Но ликование тут же сменилось паникой: «А надолго ли? А найдут ли? А если нет? Тогда лучше сразу убило бы. Нет, спокойно, не паниковать. Найдут. А если все-таки нет?» Артем царапал по окружавшим его плитам, но не сильно — боялся пошевелиться: «Что, если громада сдвинется, придавит окончательно?» Он не кричал, не стонал, скулил тихонько, чувствовал, что из раненой ноги течет кровь и боялся, что вытечет вся, без остатка. Он долго прислушивался к гнетущей тишине, стараясь уловить хоть какой-то звук, хоть малейшую надежду на приближающееся спасение. Артем ничего не слышал, он только чувствовал, как силы покидают его с каждой новой потерянной каплей. Он не помнил потом, был ли в сознании или уже успел отключиться, когда вслед за ослепляющей полоской света почувствовал на своей щеке прикосновение холодного собачьего носа.

Артем провалялся в больнице больше месяца: потеря крови, открытый перелом большой берцовой кости, сотрясение мозга. Но организм теперь хотел жить и мобилизовал силы на восстановление. Едва выписавшись, мужчина отправился в районное отделение МЧС, где, как ему пообещали, должен был он найти свою спасительницу. В загонах сидело несколько овчарок, но Артем сразу почувствовал: вон той, самой стройной и беспокойной, кружащей по клетке, обязан он жизнью. Он подошел к решетке, поставил возле нее мешок с собачьими лакомствами, улыбнулся, сказал:

— Спасибо, собака!

— За что спасибо-то? — окликнули его сзади. Артем обернулся. К нему подходил одетый в форму спасатель.

— За жизнь. Она меня в торговом центре нашла. Помните, который рухнул месяц назад.

— Как же не помнить? И центр помню, и тебя помню. Это, кстати, я тебя спас, а Марта здесь ни при чем.

— Как?

— Да вот так. Уже сколько раз на задания выезжала, толку, что с козла молока. Тебя нашли быстро только потому, что нога из-под плиты торчала. Я когда увидел, собака вообще в другом месте была. Я позвал просто, все научить пытался, показать, зачем она здесь. Вот такие дела, брат. А за гостинцы спасибо, конечно. Я передам вместе с ней новым хозяевам.

— Новым хозяевам?

— Ну да. Подбираем сейчас. Ей — хорошую семью, а мне — нормального напарника. Непрофессионалов тут держать накладно получается, да и ни к чему.

Артем снова вспомнил слепящую полоску света и то мгновенное ощущение бескрайнего облегчения, что почувствовал он в момент появления возле него, едва дышащего, собаки. Артем даже не колебался, просто спросил:

— А можно мне взять?

— А чего же нельзя? Можно. Только учти, звезд она с неба не хватает. Обычная трехлетняя собака, не поддающаяся дрессировке. Я обычно не ошибаюсь, всегда удачных щенков выбираю, но, знаешь, как говорится, и на старуху бывает проруха. Так что давай, забирай, пока я добрый. Многого от нее не требуй, просто люби.

Артем уже любил, а требовать сначала и не собирался, но каждый раз, встречаясь глазами с овчаркой, не мог поверить, что интеллект, струящийся из ее глубоких глаз, обманчив. И почему-то обидно было, что тот милый, приветливый спасатель так и будет считать Марту ни на что не способной собакой. Конечно, не мог Артем сделать то, чего не удалось добиться за три года профессионалам из МЧС, но научить даже трехлетнее животное нескольким трюкам вполне был способен.

Уже через несколько месяцев стояли они с Мартой у Центра спасения, готовые продемонстрировать свои достижения. Артем попросил у спасателей немного наркотического вещества, на которое натаскивали они «талантливых» собак — не таких, как его никчемная любимица. Каково же было их удивление, когда через несколько минут Марта села именно возле той из пяти сумок, в которой его спрятали. И незачем им знать, этим благородным людям, что нюх у овчарки вовсе не улучшился. Зато слух у нее был великолепным и вполне мог уловить тот едва различимый щелчок пальцами, который издавал Артем, когда она оказывалась возле нужного места. Ловкость рук и ушей — и никакого мошенничества. Разрешите откланяться — наша взяла. Собака получила одобрение и аплодисменты, хозяин сорвал восхищенные пожимания рук и приглашение на работу.

— Нет, ребят, спасибо, конечно, но не по мне это. Вы все-таки люди военные, подневольные значит, а я свободу люблю.

— А ты где работаешь? — спросил Артема бывший напарник Марты.

— Да сейчас особо нигде.

— Слушай, у меня знакомые лабрадора взяли. Щен бестолковый до жути. Может, возьмешься дрессировать? У тебя же классно получается.

— Давай попробуем.

С тех пор Артем пробовал уже десять лет. Пробовал по-разному и с переменным успехом. Какие-то собаки ускользали из памяти, как только заканчивали обучение, иные оставались в ней навсегда, но ни одну из них не позволил себе Артем впустить в свою душу. Она была полностью занята Мартой. Только овчарке разрешал он вмешиваться в свое внутреннее далеко не всегда блестящее состояние и исключительно ей доверял поднятие своего подчас угнетенного, тоскливого настроения. Нет, Артем не был подвластен постоянной хандре и скорби, он заново научился улыбаться, шутить, даже звонко и почти беззаботно хохотать, только вот грусть из глаз никуда не исчезла. Да и могла ли исчезнуть? Человек может найти в себе силы на продолжение какой-то деятельности, на развитие активной позиции, на поиски новых свершений, но способы пережить и навсегда забыть трагедию ему неизвестны.

Не ведал о них и Артем, а потому, несмотря на искреннюю увлеченность дрессировкой собак, несмотря на тотальную занятость и отсутствие времени предаваться тягостным раздумьям, несмотря на существование в жизни определенных встреч с представительницами прекрасного пола, то и дело в случайно ли брошенной кем-то фразе, в невольно обращенном внимании на чужого ребенка, в чрезмерном ли, докучливом стороннем любопытстве получал он вдруг резкий, болезненный удар по своей не затянувшейся ране. Мало кто из нормальных людей находит удовольствие в страдании. Бывает, несчастные получают некую выгоду от своих мучений, но вряд ли кто-то из них радуется подобному приобретению. Человек разумный скорее откажется от благ, только бы избежать продолжения своих терзаний. Артем не был исключением. Он постарался, как мог, оградить себя от любых напоминаний, но окончательно избежать столкновения с миром, в котором живешь, невозможно, как ни пытайся. Не мог Артем бывать только на тех улицам, где не ходят за ручку с мамами маленькие девочки, не мог не замечать беременных женщин, не мог не обращать внимания на счастливые семьи, приходящие к нему на тренировку со своими собаками.

Нет, он не был параноиком и не зацикливался на своем горе, но все же иногда чужое благополучие вызывало гнетущую зависть и невольную злость, заставляло задавать вечный и всегда безответный вопрос: «Почему это случилось со мной?» — и предлагало искать ответ на него там, где ищут ответ на неразрешимые вопросы многие, многие люди, — в забытьи. Артем выбрал самый популярный и отнюдь не новый способ ухода от реальности: в самые тяжелые минуты пытался по-прежнему найти облегчение в спиртном, но опьянеть до конца уже то ли не мог, то ли не позволяла этого сделать ответственность перед собакой. Ум оставался ясным, а следовательно, желаемого избавления от воспоминаний не случалось. И оттого способом этим, как оружием для восстановления душевного равновесия, пользоваться Артем в последнее время практически перестал, но окончательно избавиться от дурной привычки пока так и не сумел, как не удалось ему и освободиться от ее следов на своем лице. Он по-прежнему выглядел заметно старше своих лет, и хотя давно уже не был обрюзгшим и одутловатым, угадывалась в его облике то ли болезненность, то ли усталость, то ли надломленность. Если бы окружающие его люди доподлинно узнали, сколько ему лет, они бы, возможно, были удивлены и даже ошарашены, но затем присмотрелись бы и увидели, что и походка у него все еще решительная, и взгляд не тусклый, и плечи расправлены, и кожа не слишком морщинистая, и энергия если и не бьет ключом, то все же уверенным, быстрым ручейком. И хотя моложавым при всем желании Артема уже никто никогда бы не назвал, но и странным его облик для мужчины слегка за сорок считать перестали бы.

Нельзя сказать, что он сам никогда не задумывался над тем, какое впечатление производит. Артем прекрасно сознавал, что, скорее всего, будет у него больше и работы, и удовольствий, сбрей он бороду и избавься от седины, но то ли хватало ему и того, и другого, то ли большого значения облику своему он не придавал, то ли не считал возможным искоренять в себе оставленные жизнью отпечатки. К сединам своим не относился он как к благородным, понимал, что нажиты они не опытом и не мудростью, а потому и украшать, видимо, не могут.

Не украсит его и та боль, что испытывает он от потери собаки, не избавит от грусти в глазах, от пепла на волосах, от тоски в душе. От утраты его уберечь не мог никто, но человеческое тепло, сострадание, ласка могли если не избавить от страданий, то хотя бы смягчить их. И Артем, потерянный и разбитый, так жаждал получить хоть какое-то облегчение, хотя бы крупинку жалости, понимания и сочувствия, что поспешил в тот дом, где его ждали, так, как никогда не спешил, и впервые забыл подумать о том, кто именно будет ждать его в этом доме и с кем ему придется столкнуться.

— Здравствуйте, — произносит девочка, открывшая дверь. Она похожа на маму: светленькая, худенькая, симпатичная, волосы длинные, глаза голубые, взгляд немного озабоченный и по-детски любопытный. — А вы к нам уже приходили, я вас видела. А меня Вероника зовут.

Еще вчера Артем сразу же отшатнулся бы от нее, как от прокаженной, но теперь, прежде, чем уйти, он все же находит в себе силы произнести едва слышно:

— Я знаю.

А потом? Потом известная схема: бег по улице, мокрые от слез ресницы, сорванное от рыданий горло, батарея пустых бутылок возле дивана… Казалось бы, все то же самое и все совершенно другое, ибо нет больше той ответственности, тех преданных глаз, того мокрого носа, что способен был вывести Артема из подобного состояния.

25

Женя нашла. Ей хотелось так думать. Ей казалось. Нет, она уверена: ребенок, на поиски которого она потратила столько усилий, наконец найден. На первый взгляд он ничем не отличался от других таких же, приводящих в центр своих братиков и сестричек, но Женя чувствовала — это то, что нужно. Осталось только посмотреть, как будет вести себя почти утвержденный актер на уроке канисотерапии, и можно приступать к переговорам с родителями.

Директор дельфинария жутко соскучилась по своей работе. Ей ужасно хотелось вернуться к животным. Она безумно устала от людей, от их тщательно скрываемых и неудачно скрытых пороков и явных, остро выраженных недостатков. За последние дни это преследующее ее чувство скорого разрешения проблемы уже столько раз достигало апогея и столько же раз обрывалось унылым и вконец изматывающим разочарованием.

— Прекрасное предложение, — вежливо улыбаясь, сказала Жене мама первого выбранного ребенка, — думаю, мой сын справится с поставленной задачей.

— Да, сложностей возникнуть не должно. Ребенок наверняка получит удовольствие от игры с дельфином и…

— Но что он получит, кроме удовольствия?

— То есть?

— Я спрашиваю, что он получит, кроме удовольствия?

— Он просто поможет своему брату, привлечет внимание общественности к проблемам детей-аутистов.

— Мне нет никакого дела до других детей. Меня волнуют мои. Труд ребенка не может быть использован. Это, между прочим, в законе прописано. А в нашей стране всем известно: уж если закон нарушаешь, будь добр понести за это финансовое наказание. Так что хотелось бы узнать размер гонорара.

— Понимаете, у нас, к сожалению, не театр. Ставку тренера никто под ребенка не даст. Но зато ваш мальчик, наоборот, будет бесплатно общаться с дельфинами. Кстати, ваш… не совсем здоровый малыш тоже сможет это делать.

— Моему не совсем здоровому малышу вполне хватает собак, спасибо. Да и здоровый не нуждается в общении с рыбами. Потеряет еще здоровье-то в вашем грязном бассейне.

Женя проглотила все: и рыб, и грязный бассейн. Как-то не получилось у нее ни осудить, ни обвинить в чем-то эту обиженную судьбой женщину. Жизнь и так ее уже наказала сполна. За что? Может быть, как раз за отсутствие бескорыстия. Ох, если бы всех она наказывала за что-то…

Женя искренне надеялась, что подобных разговоров больше не повторится. Они и не повторялись. Все были разные, но с одинаковым результатом.

— Нет, нет и нет. Я этого не одобряю, и предложение ваше считаю неприемлемым, — отрубил ей с порога степенный родитель другого выбранного таланта.

— Но почему? — все же успела вставить Женя, прежде чем перед ней захлопнули дверь.

— Я считаю, что наш ребенок тратит достаточное количество времени на свою больную сестру, и я бы хотел, чтобы те часы, которые у него остаются для собственного досуга, были потрачены на нечто, с аутизмом никак не связанное. Я понятно выражаюсь?

— Вполне.

В третьем случае все, напротив, осталось запутанным и непонятным:

— Наверное, можно было бы попробовать… — Молодая женщина смотрела на Женю обреченно и испуганно, будто та ей предлагала какой-то новаторский способ лечения ее больного сына, а не просила отпустить сыграть в спектакле здоровую дочь.

— Пробовать не можно, а нужно.

— Да-да, вы правы. А когда надо приступать?

— Чем раньше, тем лучше. Может быть, завтра?

— Ой, нет, завтра у Даши пение, она у нас в хоре поет. Дашенька, возьми верхнюю «ля». Вы слышите, какой чистый звук?

То ли от силы «чистого» звука, то ли от ощущения, что снова придется остаться ни с чем, у Жени зазвенело в ушах.

— Тогда послезавтра.

— Да, давайте. — Энтузиазм вспыхнул и тут же угас. — А послезавтра у нас среда? Нет, в среду никак нельзя. В среду Даша танцует. Знаете, в местном ДК такая чудесная студия бального танца. Дашенька просто светится, когда ходит на уроки. Дашенька, покажи ча-ча-ча!

— Четверг?

— Да-да, четверг точно подойдет!

— Прекрасно! Тогда…

— Ой, нет, я совсем забыла, в четверг же соревнования по шахматам. Дашенька, она же не из тех, у кого все мозги в ноги ушли. Она у меня умненькая: соображает великолепно, кубки выигрывает.

Женя огляделась по сторонам в поисках шахматной доски. Должны же Дашеньке сейчас предложить продемонстрировать тете какую-нибудь умопомрачительную комбинацию с не менее поразительным заключительным тактическим ударом. Предлагать, однако, не стали, и Женя поинтересовалась уже без всякого энтузиазма:

— Пятница?

— В пятницу точно не получится, у Даши французский. А в выходные мы на дачу всегда уезжаем, — весело сообщила женщина. — Пете там, по-моему, лучше дышится, и игры у него там как-то разнообразнее становятся. Ой, а может быть, Даше с вашим дельфином по-французски начать разговаривать? Ну, понимаете, нечто вроде аллегории, что аутизмом страдают дети не только в России, а во всем мире?

— Понимаю, — ответила Женя, и понимала она не только эту аллегорию, но и то, что замечательная во всех отношениях Даша не будет разговаривать с дельфинами не только по-французски, но и по-русски.

Каждое новое препятствие перестало подзадоривать Женю, энтузиазм и желание обрести искомое не прибавлялись, а утекали, заставляя ее смотреть на очередного кандидата с неимоверной тоской, заранее предвкушая поражение в виде неудачного разговора с родителями. Думать о том, какой окажется мама девочки, за которой директор дельфинария наблюдала третий день, означало испортить себе настроение и окончательно потерять веру в успех предприятия. Женя решила в этот раз не торопиться, не ходить в гости и не проводить душещипательных бесед со взрослыми, она сосредоточила свое внимание на детях.

Эта девочка лет восьми-девяти ей понравилась сразу. Ее младшего брата она уже видела в центре, раньше он всегда приходил с матерью, и, судя по миловидному, опрятному и спокойному облику этой женщины, Женя могла рассчитывать на то, что сумеет с ней договориться. Но сначала она решила объясниться с детьми. Возможно, это был неправильный и даже в какой-то степени непедагогичный ход: заинтересовывать детей в том, в чем они, возможно, не встретят поддержки у взрослых, но Женя рискнула. Дети нарушили ее намерение оценить их игру с животными.

Группа выходит из класса логопеда и направляется в зал, где ребят ждут собаки. Все пошли, а девочка с братом остались. Женя тоже не спешит уходить. Дети делают несколько шагов в противоположную от зала сторону и останавливаются.

Девочка осторожно дергает братишку за руку и кивает в сторону собак:

— Может, пойдем?

— Нет. Мама приедет.

— Ничего, она подождет. Знаешь, как мама обрадуется, если ты пойдешь к собакам?

— Не пойду!

— Ну, почему, Никитка?! Пойдем!

— Нет! Не хочу!

Женя быстро подходит и с интересом спрашивает:

— А к дельфинам хочешь?

В ответ — настороженное молчание с обеих сторон. Женщина переводит взгляд с одного ребенка на другого. Девочка смотрит спокойно, без тени испуга, во взгляде сквозит скорее действительное, чем просто вежливое любопытство. Глаза ее брата бегают из стороны в сторону, заметны волнение и напряженность, но не видит в них Женя затравленности и агрессивности, столь характерных для аутистов в отношении посторонних людей. И как ни далека директор дельфинария от медицины, она делает правильный вывод: дела этого ребенка явно идут на поправку. Женя повторяет свой вопрос, а девочка снова дергает брата за руку:

— Никит, тебя спрашивают!

— Я и тебя спрашиваю, — говорит Женя.

— Меня? — Голубые глаза широко распахиваются, уверенность куда-то исчезает. Видимо, девочка привыкла, что на здоровых детей здесь мало кто обращает внимание.

— Да. Ты хочешь к дельфинам?

Девочка, немного подумав:

— Хочу. Но без него, — она кивает на мальчика, — не пойду.

«Начинается…» — Женя, никак не ожидавшая такого подвоха, все же кивает, соглашаясь:

— Ладно, придете вместе.

— А куда? — Теперь девочка, растерявшись, начинает оглядываться по сторонам, озираться в поисках взрослых. Видимо, беседы о вреде разговоров с незнакомыми людьми не прошли для нее даром.

— В дельфинарий, — быстро говорит Женя. — Я директор дельфинария. Ты умеешь читать?

— Да, конечно, — малышка обиженно надувает губы.

— Читай. — Женя протягивает визитку.

— Что мне с ней делать?

— Отдать маме. — Женя устала приходить к кому-то. Пускай теперь придут к ней. Возможно, в этом случае что-нибудь да получится.

— Здесь телефон. Мама должна вам позвонить?

— Если захочет. Если ты… вы захотите прийти к дельфинам.

— И если мама позвонит, мы придем?

Женя мысленно себя хвалит. Раньше надо было начинать разговаривать с детьми, а не с родителями. Конечно, старшие вольны запрещать и указывать младшим, но все же остро жаждущий чего-то ребенок — верный союзник в достижении цели. Даже если родители изначально не настроены выполнять его просьбу, зачастую нытье, бесконечные упрашивания и умоляющие взгляды могут (и довольно быстро) изменить их точку зрения.

— Придете, — с улыбкой обнадеживает Женя малышку. — Придете, познакомитесь с дельфинами.

— Придешь, познакомишься с дельфинами, приобщишься к процессу. Давай, Джейн, не дрейфь! — старший тренер сиднейского океанариума ласково потрепала Женю по плечу.

— Вообще-то я с ними знакома.

— Наблюдение — это одно, а дрессура — совсем другое. Неужели ты не хочешь попробовать?

— Хочу, — ответила она после недолгих колебаний. — Да, хочу, — произнесла уже увереннее.

— Вот и прекрасно. Сама подумай: какой смысл кому-то со стороны занимать освободившееся тренерское место, если есть свой проверенный человек? Ты уже больше года здесь работаешь, животные к тебе привыкли, а психология лишь облегчит твою задачу. Да ты станешь самым лучшим тренером, я даже не сомневаюсь.

Женя криво улыбнулась. Ее согласие, по всей видимости, воспримется родственниками Майка как очередной «финт ушами». Если Линда уже смирилась как с выбором сына, так и с родом занятий будущей невестки, и изловчилась с гордостью сообщать новым знакомым о том, что Женя — великолепный психолог, забывая уточнить детали ее специализации, то переход подруги Майка в стан тренеров грозил явиться новым сокрушительным ударом для членов достопочтенного семейства. Женя не знала наверняка, но предполагала, что отчасти из-за этого негласного неодобрения ее кандидатуры на высокое звание миссис Майк Каннингем она и через год после переезда в Австралию все еще оставалась в ранге невесты. Женя, в общем, никогда не была склонна торопить события. Это она всегда уговаривала Майка подождать, убеждала его в том, что не стоит спешить, и объясняла, что у них полно времени впереди. Женя опасалась неведомой страны, непознанных обычаев, другого менталитета и богатых, не лишенных снобизма родных будущего мужа. И если сначала Майка обижала ее позиция, то теперь он все реже заговаривал о свадьбе, а если и затрагивал этот вопрос, то говорил о регистрации отношений как о чем-то само собой разумеющемся, что непременно свершится в обозримом, но пока неопределенном будущем. Женя не расстраивалась и не заостряла внимания на этом вопросе. Ее вполне устраивала та жизнь, которая у нее была. В конце концов, если суждено им с Майком провести всю жизнь вместе, значит, так оно и случится, а если нет, то какая, в сущности, разница, женаты они сейчас или нет? Годом раньше, годом позже — значения не имеет. Женю действительно не волновало то, что разговоры о церемонии утихли, но причина, по которой, как она считала, это могло произойти, совершено не беспокоить ее все же не могла. Внешне Линда никак не проявляла своего неприятия девушки из России, всегда была любезна, обходительна и даже старалась говорить медленнее в присутствии Жени, хотя та уже поднаторела в специфическом австралийском английском. Но тем не менее за лучезарной улыбкой, за вежливостью, за проявляемым интересом мерещилась Жене какая-то фальшь. И в те минуты, когда Линда хитро подмигивала ей и приглашала объединиться против мужчин, провозглашая во всеуслышание: «Мы — союзники», казалось девушке, что смотрит на нее вовсе не член Антанты, а непримиримый, затаившийся до поры до времени враг.

И теперь не знала Женя, что руководило ее таким быстрым и достаточно неосмотрительным согласием сменить уже привычное место штатного психолога на дрессировщика сиднейского океанариума. Конечно, если бы не чувствовала она интереса к этой работе, если бы не была уверена в своих силах, не стала бы взваливать на свои плечи эту нелегкую ношу, тем более что отказ ей ничем не грозил. Но она догадывалась и корила себя за то, что таилось где-то в подсознании настойчивое желание как-то задеть, ущемить, даже расстроить будущую свекровь своим, безусловно, с ее точки зрения, неосмотрительным, наиглупейшим и из ряда вон выходящим поступком. Женя часто думала о том, как отреагировала бы Линда, если бы ее сын выбрал какую-нибудь другую профессию. Майк рассказывал, что мама много сил отдала тому, чтобы сделать из него второго отца, это она прививала любовь к музыке, заставляла разучивать гаммы и водила к педагогам по вокалу и не скрывала своего сожаления, когда юноша объявил о нежелании заниматься певческой карьерой и вознамерился посвятить себя медицине. Линда переживала, но смирилась с выбором сына достаточно легко, но что-то подсказывало Жене, что смирение не было бы таким легким, если бы выбрал Майк путь финансиста, или переводчика, или военного, или художника, — да кого угодно, только не врача. Стремление сына стать медиком и во всем походить на мать не могло не льстить Линде, поэтому решение его она приняла. В этом случае Жене было все понятно, но ей бы очень хотелось знать, с какими оговорками удалось Линде принять другое его решение — жениться на Жене, и не случится ли так, что дрессировщица дельфинов окажется неприемлемой в роли невестки самих Каннингемов, в отличие от талантливого психолога.

Размышлять об этом можно было сколько угодно, это ничего не изменило бы: Женя не собиралась отказываться от своего выбора — что сделано, то сделано. Ее немного беспокоило то, что она не посоветовалась с Майком. Но она хорошо помнила, как несколько месяцев назад ее жених, мечтавший специализироваться в кардиохирургии, неожиданно сказал, что его включили в группу к известному мастеру по пластике человеческого тела, а на Женины недоуменные вопросы о кардиологии отреагировал довольно резко:

— Ты что, не понимаешь, насколько популярна сейчас пластическая хирургия? В этой области гораздо легче сделать себе и деньги, и имя.

— Разве только это имеет значение? — Женя даже почувствовала какое-то разочарование.

— Нет, конечно, нет, — слишком быстро согласился Майк. — Просто попасть в ученики к этому профессору практически невозможно. И если уж представился такой шанс, его нельзя упускать.

— А как? Как представился такой шанс?

— Мама устроила, — легко сознался молодой человек.

— Твоя мама может устроить все, что угодно.

— Почти, — согласился Майк. И, судя по тому, как нежно он обнял девушку, как неожиданно грустно посмотрел на нее, Женя почувствовала, что догадки ее не так уж беспочвенны. Видно, было у Линды желание устроить, точнее, расстроить кое-что еще, что пока ей сделать не удавалось.

«Я машу красной тряпкой перед быком, — думала Женя, возвращаясь домой с работы. — Не дельфинов мне надо дрессировать, а рогатых, необузданных торо. Хотя я бы и с ними справилась. Я бы договорилась с любыми животными. Проблемы у меня возникают только с людьми. С животными проще оттого, что их повадки и намерения известны заранее, а вот то, чего хочет и чего добивается какой-нибудь человек, остается зачастую тайной за семью печатями. Я даже не знаю, чего, собственно, добиваюсь я сама этим согласием тренировать афалин. Чего мне больше хочется: неизвестно зачем утереть нос Линде или получить какую-нибудь награду за постановку лучшего шоу. Боюсь ошибиться, но что-то подсказывает, что это вполне может оказаться первый вариант».

Женя топталась перед дверью их сиднейской квартиры. Впервые, зная о том, что Майк дома, она не спешила войти: стояла, думала, собиралась с духом. Наконец вытащила ключи, повернула замок, прокричала слишком громко:

— Ты здесь?

— А где мне быть? Ты чего так кричишь? — Майк вышел в коридор. — Не раздевайся. Мы сейчас кое-куда поедем.

— Куда?

— Сюрприз, — загадочно сообщил мужчина.

Женя натянуто улыбнулась и скороговоркой пробормотала:

— У меня для тебя тоже сюрприз.

— Подожди! Не говори! Я должен быть первым. Пойдем, пойдем!

Через пятнадцать минут они стояли возле просторного бунгало на берегу океана. Табличка «For sale»[19], мимо которой каждые выходные ездили они на пляж, теперь отсутствовала.

— Смотри: его кто-то купил, — просто сказала ни о чем не догадывающаяся девушка.

— Кто-то… — поддразнил ее Майк.

— Ну да, кто-то. А что, собственно, тебя… Постой! Это ты? Ты? Ты его купил? Этот дом теперь твой?

— Не мой. Наш.

— Я… Я не могу поверить. Это просто сказка какая-то. Невероятно. Но зачем, зачем нам сейчас дом? Он, конечно, прекрасен, но расходы…

— Жень, конечно, в квартире удобно: центр города, работа в шаговой доступности, но ты должна была понимать: это временно. Семья — это не только я и ты. Когда-нибудь нас станет больше, и тогда в ней будет тесно. Лучше обо всем позаботиться заранее.

— Ты меня удивляешь. Обычно женщины первыми заводят такие разговоры.

— Ну, а если мне попалась женщина, которая их не заводит, приходится все брать в свои руки. Красивый дом?

— Очень. Очень красивый. Только детей у нас нет даже в проекте.

— Кстати, я еще не показал тебе спальню. Пойдем рисовать чертеж?

Чуть позже, стоя на увитой диким виноградом веранде и глядя на океан, Женя призналась:

— Я больше не изучаю настроения дельфинов.

— Нет? А что ты делаешь?

— Кажется, теперь я буду с ними выступать.

— О!

— Это все, что ты скажешь? Просто «о»?

— Не просто «о», а «О!». Чувствуешь разницу? Теперь, когда окажусь с друзьями на шоу, смогу не просто хвастаться, что моя жена знает, почему этот дельфин сделал это, а вон тот морж — вот то, но и умеет с ними обращаться.

— Ты все шутишь. А я хочу понять, ты рад за меня или нет?

— Я рад, если ты рада.

— Нет, я хочу знать, что ты об этом думаешь на самом деле.

— На самом деле, дорогая, я думаю, что не имеет никакого значения, чем именно ты будешь заниматься. В конце концов, предназначение женщины вовсе не в этом. Когда у нас появится ребенок, все твоя живность, хочешь — не хочешь, отойдет на второй план.

— Ты говоришь, как моя мама.

— И как моя тоже.

— Твоя мама хочет, чтобы у нас родился ребенок? — Женя была потрясена.

— Да, она жаждет появления наследника. Собирается сделать из него второго известного на весь мир Каннингема.

— То есть?

— Ты разве не знаешь, что гены часто передаются через поколение?

— Допустим. Многие ученые так считают.

— Значит, у нашего ребенка есть все шансы родится с великолепным голосом и продолжать прославлять Австралию ариями Альфредо[20].

— Шутишь, — улыбнулась Женя.

— Нет, я серьезно, — откликнулся Майк, и девушке почему-то стало не по себе. «Раз Линда хочет получить внука, она его получит…»

Женя не могла запретить матери Майка мечтать о том, о чем та пожелает, но в данном случае она вольна воплощать ее чаяния в жизнь или повременить с этим. Женя себя в роли Старика Хоттабыча, выполняющего волю просителя за несколько секунд, не видела, а потому с претворением в жизнь проекта под кодовым названием «Наследник» решила повременить.

Она была с головой поглощена другими проектами, которые не имели названий, зато располагали кличками. Боб, Марла и Дикси — три молодые афалины — были ее воспитанниками, и от их успехов теперь зависело все: настроение Жени, ее душевное состояние, направление мыслей и желание что-либо делать. Дельфинам удавалось освоить новый трюк — и у тренера открывалось второе дыхание: она летела домой, как на крыльях, колдовала на кухне, а потом с удовольствием хватала серф и спешила за Майком на поиски той волны, что должна была ей в конце концов покориться. Дельфины вредничали и не желали слушаться — и у Жени все валилось из рук, пища подгорала, а Майк бороздил просторы океана в одиночестве. Женя привыкла добиваться поставленной цели, тем более что подспудно ей почему-то казалось, будто Майк не слишком верит в ее педагогические способности. А чьи-либо сомнения в том, что ей удастся достигнуть поставленной цели, по-прежнему оставались для Жени наилучшим стимулом в непрерывном движении. Не прошло и полугода, как старший тренер океанариума сказала ей:

— Мне кажется, ты готова. Твоих дельфинов можно выпускать.

— Может быть, еще немного потренируемся? Мне как-то не по себе.

— Не волнуйся! Тебя ждет успех.

— Не волнуйся! Тебя ждет успех, — мягко подбадривала Женя юную актрису. Девочка робко приблизилась к выпрыгнувшему из воды дельфину, остановилась, оглянулась на мать.

— Иди, иди, Ника, — подхватила женщина с трибуны и ободряюще кивнула Жене.

Директор дельфинария почувствовала, как кровь наполнила вены, сосуды, сосудики и малюсенькие капилляры долгожданным и наконец обретенным спокойствием. Зачатки уверенности появились у нее еще накануне, когда незнакомый, но твердый и приятный женский голос произнес в трубку слова приветствия и сообщил о полученной от дочери визитке Жени. Выслушав объяснения, женщина задала несколько вопросов относительно графика тренировок, а потом только и спросила, когда и куда приехать. Она привезла дочь, не опоздав ни на минуту, отклонила предложение Жени сесть ближе к воде, ушла с сыном на трибуну и после единственного оклика, предполагающего внушить девочке уверенность, больше не вмешивалась в процесс тренировки.

За несколько недель, что провела директор дельфинария в центре реабилитации, она успела усвоить многие особенности поведения детей-аутистов и теперь хорошо представляла и рисунок самого представления, и то, какой должна быть игра героини, какими должны стать ее движения, что выражать глаза для того, чтобы зрители с первых секунд шоу увидели, что перед ними не обычный ребенок. Женя терпеливо объясняла Веронике, как смотреть, где стоять и что делать. Девочка все схватывала на лету, и Женя почти сразу убедилась в том, что действительно не ошиблась в своем выборе. Эта девочка, которая с первого взгляда показалась ей очень чистой и искренней, на самом деле была не обделена талантом и могла тронуть публику. Первая тренировка прошла без сучка без задоринки. За ней последовала вторая, третья, десятая. Дело двигалось, и если и оставались у Жени поводы для беспокойства, то относились они вовсе не к юной актрисе, а к ее брату, который теперь сидел на трибуне в одиночестве. Он уже привык наблюдать издалека, как сестра возится с дельфином, и мать легко оставляла его, отлучаясь на время репетиции по своим рабочим делам. Зачем женщина водит его сюда? К чему стремится? Женя не знала наверняка, но догадывалась, что та хочет развить у малыша интерес к афалинам, заставить его приблизиться к животным, войти с ними в контакт. Но шли дни, а мальчик с места не двигался, сидел на трибуне отрешенно и даже, когда все же следил за ходом тренировки, всякий раз, когда Женя пыталась заострить на нем свое внимание, поспешно отводил взгляд. Сестра уже вовсю плескалась с афалинами в воде, каталась на них и даже делала попытки удержаться на скользкой спине дельфина, стоя на ногах, а брат все еще не соглашался даже подойти к животным.

— Может быть, не стоит его сюда приводить? — робко предположила Женя, когда женщина приехала за детьми после очередной репетиции.

— Почему вы так думаете? — изумленно поинтересовалась та.

— Никита здесь уже месяц, а никакого прогресса я не вижу.

— Всего месяц, — с нажимом произнесла женщина. — Терпение и труд… Скоро к вам других детей начнут водить. Думаете, с ними легче будет?

Женя не призналась, но она действительно так думала. И оказалась права. С остальными посетителями, которых начали приводить на сеансы плавания к дельфинам, на самом деле не возникало больших проблем. Директор реабилитационного центра порекомендовала Жене хороших психологов, которые помогали своим подопечным плавно перейти от общения с собаками к работе с дельфинами. Да, заметного прогресса в состоянии детей Женя пока не наблюдала, но каждый ребенок — а степень аутизма некоторых значительно выше, чем у брата Вероники, — охотно шел на контакт с животными и получал очевидное удовольствие от общения с ними. Мальчик же по-прежнему оставался безучастным к происходящему и, как ни старалась сестра вовлечь его в процесс, — сопротивлялся: выдергивал руку, отворачивался, пересаживался повыше и подальше.

Женю такое положение вещей не устраивает: ни как хорошего человека, ни как чувствительную женщину, ни как руководителя нового проекта. Она видит, что ее актриса, на игре которой держится все будущее представление, переживает за брата. Женя не может позволить девочке нервничать и срывать шоу, она сама подходит к одиноко сидящему в отдалении ребенку, решительно протягивает руку:

— Пойдем, Никита! Поплаваешь с сестрой.

Мальчик мотает головой.

— Смотри, все детки довольны. Тебе тоже понравится.

— Нет. — Голос у ребенка твердый, твердый и взгляд.

— Почему ты не хочешь? Здесь же все условия для того, чтобы здорово проводить время.

— Нет.

— Как же нет? Ты только посмотри! — Женя оглядывается и обводит рукой бассейн. В отдельном загоне из стороны в сторону беспокойно плавает белуха, у воды Вероника под руководством тренера учится правильно бросать мяч тюленю, а в воде вместе с мамой плавает с афалиной пятилетний Дениска. Мама надеется, что сеансы помогут сыну заговорить. Женя же сейчас мечтает о том, что маленький упрямец сдвинется наконец с места.

— Разве здесь чего-то не хватает? — ласково спрашивает она.

— Не хватает.

«Так. Это уже кое-что».

— Чего же?

— Артема, — говорит мальчик и отводит глаза, а Женя почему-то удивляется тому, как раскатисто и громко произносит он в этом имени букву «р».

Она отходит от ребенка. Это сражение она проиграла, но всю битву отдавать не собирается, поэтому и забывает о тактичности, поэтому и не думает об условностях, когда вечером того же дня спрашивает у симпатичной белокурой женщины:

— А кто такой Артем?

26

Людям нередко приходится сожалеть об импульсивных поступках. Необдуманные решения часто влекут за собой непредвиденные и не самые благоприятные последствия. Изменения, произошедшие в Юлиной жизни, после того как из успешной, деловой, обаятельной женщины — матери очаровательной, смышленой девочки, она превратилась в человека, обремененного заботами о больном ребенке, благоприятными назвать было сложно. Но и жалости к себе Юля не испытывала никакой. Жалость чувствовала она только к мальчику, которого судьба не просто заставила пережить уже не единственное предательство взрослых, но и «наградила» недугом, с которым им теперь предстояло бороться вместе. Иногда, несмотря на все прочитанное об аутизме, Юле казалось, что ребенок не родился с этой болезнью, а приобрел ее специально для того, чтобы оправдать свое желание отгородиться от мира, который обошелся с ним так жестоко. Конечно, она была не права. Врачи (все, как один) утверждали, что так не бывает, и приходилось им верить, но все же, сталкиваясь с очередным проявлением агрессии, с нежеланием идти на контакт, с настойчивым упрямством в совершении одних и тех же действий, видела Юля скрытую месть затравленного, обиженного и испуганного зверька. Иногда преодолеть животный страх не удается, но, к счастью, в большинстве случаев это возможно. Юля обошла десятки специалистов, посетила множество консультаций и показала мальчика самым лучшим врачам. И все же, несмотря на все рекомендации и прогнозы (иной раз вовсе не радужные, другой — куда более оптимистичные), верила она, что помимо пилюль, терапии и упражнений существует и еще одно средство, зачастую оказывающее самое благотворное влияние на больного: материнская любовь и человеческое тепло. «Доброе слово и кошке приятно», а кошка, по мнению Юли, соображает гораздо меньше человека, пусть даже и со своеобразной психикой.

Решение, принятое девушкой, оказалось, безусловно, спонтанным, но все действия, последовавшие за ним, были уже хорошо продуманы и спланированы. Юле пришлось пожертвовать несколькими рабочими проектами, тем немногим свободным временем, которым она еще располагала, и даже общением с Вероникой. И сначала эта последняя жертва воспринималась родителями девушки неоднозначно. Не могли они принять и понять поступок дочери и осознать мотивы, которые подвигли ее возложить на свои хрупкие плечи такую тяжелую, практически непосильную ношу. Тяжело им было отрешиться от мысли, что довесок в виде ребенка, к сожалению, может стать препятствием к обретению личного счастья, а уж дополнение из двух ребят, один из которых еще и требует особого обращения, казалось непреодолимой преградой между Юлей и мужчиной, которого она могла однажды встретить. Не хотели родители смириться и с тем, что их любимица-внучка, и так лишенная достаточного внимания матери из-за ее постоянной занятости, теперь и вовсе оказалась отодвинута на второй план не просто на неделю, на две, на месяц, а на длительный и совершенно неопределенный срок. В семьях больной ребенок всегда получает большую порцию заботы и любви, но недуги эти временные, да и болеют дети попеременно. В данном же случае никто не гарантировал, что Юле удастся справиться с особенностями этого мальчика, которого ей вздумалось усыновить. Родители девушки вовсе не были черствыми, циничными или лишенными душевности людьми. Скорее наоборот, они очень любили и дочку свою, и внучку, и очень жалели обеих. Но по прошествии времени, наблюдая за тем, как трудится Юля, не покладая рук, как отчаянно хочет помочь несчастному ребенку, они приняли ее решение и постарались помочь. Помощь эта заключалась в предложении, от которого Юля сначала отказалась. Они хотели забрать к себе на какое-то время Веронику, чтобы дочь перестала метаться между двумя детьми и, возможно, таким образом смогла бы быстрее поставить на ноги Никиту.

Юле казалось неправильным, нелепым отпускать от себя дочь, которая хоть и была здоровой, но все же еще маленькой, несмышленой и отчаянно нуждающейся в материнской любви. Но, каким бы тяжелым, странным и даже аморальным ни представлялся ей такой способ решения своих проблем, пришлось им воспользоваться: слишком сложно стало совмещать заботы о двух малышах с работой, количество которой хоть и пришлось сократить ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы не испытывать нужду, но совсем вырывать эту страницу из своей жизни она не могла и не хотела. И если Юля имела возможность избавить себя от ежедневного посещения объектов и большую часть времени работать, не выходя из дома, а на встречи с клиентами приезжать с одним ребенком, то таскать с собой двоих детей было бы по меньшей мере некорректно. В конце концов она приняла вынужденное решение и позволила родителям увезти Веронику, пообещав и себе, и дочери, что мера эта временная. Она заверила малышку, что заберет ее при первой же возможности, заранее зная, что возможность эта представится не так скоро, как хотелось бы. Но с этого момента в расписании Юли на выходные никогда не вносились изменения. Каждую пятницу они с Никитой садились в машину и ехали под Тверь, и понемногу Вероника, сначала обиженная, не воспринявшая материнского поступка, оттаяла и, насколько позволял возраст, поняла, что она не брошена, не забыта и не оставлена. Ревность, что испытывала она поначалу к этому чужому, непонятному, неизвестно откуда свалившемуся на ее голову мальчишке, которого почему-то все сразу стали считать ее братом, сменилась сочувствием и искренним желанием сделать что-нибудь для того, чтобы он поправился. Жизнь вдали от мамы и стала тем ежедневным трудом, который совершала маленькая девочка.

А у взрослой женщины было гораздо больше отнюдь не праздных и совсем не легких дел. Трудно определить, что является подлинным героизмом: секундный жертвенный поступок или сознательная постоянная работа, которой не видно конца и края. Скорее всего, и то, и другое заслуживает почестей и похвалы, но все же основная масса людей способна именно на одномоментное действие. Сознание того, что для достижения какого-то результата потребуются, возможно, годы упорного труда, зачастую лишает всякого желания продолжать тянуть уже ставшую непосильной лямку. Большинство ломается, сходит с дистанции, не выдерживает отсутствия передышки и видимого финиша. Но тот, кто все же ясно представляет себе цель и причину нынешних тягот, тот, кто не размышляет о своем бедственном положении и не тратит время на пустые сетования на судьбу, а просто делает то, что должен делать, тот рано или поздно, по капельке, по крупинке, по зернышку вырывает у жизни сначала просто веру и надежду, затем — первые признаки казавшейся нереальной победы и, наконец, получает-таки долгожданный выигрыш в борьбе за свершение своих устремлений.

Юле до победы было еще очень далеко. Но она твердо знала, куда и зачем идет. В сущности, ничего не изменилось в ее характере и привычках: она по-прежнему следовала намеченным планам и пыталась их осуществить. Конечно, жизнь закаляет и учит, а Юля оказалась ученицей благодарной, помнящей наставления. Все, что уже произошло в ее пока еще не сложившейся до конца судьбе, явилось не чем иным, как уроком, наглядным пособием, демонстрацией того, что никогда, ни при каких обстоятельствах не стоит падать духом и опускать руки, ибо под лежачий камень, как известно, вода не течет. А Юле необходим был настоящий прорыв плотины. Ей предстояло пробудить у ребенка-аутиста интерес к общению с окружающим миром. И оттого, что советчиков в том, как это сделать, оказалось невероятное количество, задача отнюдь не облегчилась, а, наоборот, осложнилась. К какому врачу обратиться и чье мнение считать единственно правильным — ответы на эти вопросы дались Юле тяжело. После ряда консультаций она знала только одно — нет более загадочного, не поддающегося внятным и четким объяснениям предмета на земле, чем человеческий мозг, и нет на свете более неточной науки, чем медицина.

Одно горе — психоневрологи сразу ставили на ребенке крест и, не стесняясь, советовали ей вернуть его туда, откуда взяла.

— Он там никому не нужен, — как-то не выдержала Юля, а врач лишь пожал плечами. Что оставалось делать женщине? Только добавить: — И здесь тоже.

Да, это не ново и не удивительно. Судить об обществе следует по его отношению к инвалидам. Социум, которому нужны только здоровые люди, — это больной социум, где зреет настоящий абсцесс, готовый в любую минуту прорваться и затопить своим смрадом все лживое благополучие государства, в котором лишают возможности нормальной жизни и без того обиженных судьбой людей. Закрыть глаза и махнуть рукой гораздо легче, чем совершить что-нибудь полезное. С какой стати невропатологу тратить время на то, чтобы научить разговаривать ребенка с отклонениями в психическом развитии? Может быть, с той, что он невропатолог и обязан заниматься различными патологиями? Нет, это только так кажется. Куда как приятнее ставить в картах печати «Развитие по возрасту» и писать отчеты об отсутствии на твоем участке «странных» детей.

В клиниках же, где слово «аутизм» никому не казалось странным, диагноз не представлялся страшным и непонятным, а дети, им страдающие, вызывали научный интерес, а не брезгливость, были гораздо более любезны и если на самом деле и не пытались, то хотя бы всячески демонстрировали неподдельное желание помочь. Но путь от желаемого до действительного нередко так и остается или непройденным, или вовсе нехоженным. Да и понять, какую дорогу следует выбрать для того, чтобы она не привела в тупик, было невероятно сложно. Одни светила современной медицины направляли на бесконечное количество процедур и анализов для того, чтобы, получив результаты и поразмышляв над ними какое-то время с глубокомысленным видом, выписать ребенку те же таблетки, что и врач районной поликлиники, которой если и было что известно об аутизме, то, возможно, одно лишь название. Другие, напротив, поражали исключительными знаниями о разновидностях этой болезни и способах ее лечения, но не могли указать панацею, которая непременно окажет благоприятное воздействие на Юлиного ребенка. «Можно попробовать такую терапию, можно сякую», — говорили они, а Юля пробовала, пыталась, отчаивалась и снова пробовала.

В хождениях по клиникам и центрам и в поисках единственно правильного пути молодая женщина провела целый год, а воз по-прежнему оставался там, где был на старте. Единственное, чего удалось добиться Юле, — изменения отношения мальчика к ней и к ее родным. Им он легко позволял дотрагиваться до себя, реагировал на их слова и даже иногда улыбался, если к нему обращались. Но эти проявления живого человеческого начала объяснялись вовсе не успехами какого-то очередного рекомендованного специалиста, а каждодневной работой матери, которая любит своего ребенка и дает ему это почувствовать.

«Что делать дальше?» — этот вопрос волновал Юлю с каждым днем все больше и больше. Пункт жизненного плана, в котором значилась адаптация Никиты к нормальной жизни, до сих пор оставался невыполненным, а неиспользованных подпунктов — собственно способов реализации этого плана — практически не осталось.

— Что делать? — спрашивала Юля у одного врача, у другого, у третьего.

— Искать подход, — дружно говорили они. — Терапия может быть похожей, а подход к каждому ребенку, тем более к аутисту должен быть индивидуальным.

«Вы врачи, вы и ищите», — хотелось кричать Юле, но она молчала. Молчала потому, что видела — ищут. Ищут и не находят. А когда найдут? Завтра? Через месяц? Через год? Через два? Никогда?

Ей порекомендовали заниматься дома: развивать речь ребенка с помощью картинок. И она занималась. Методично показывала Никите изображенные на карточках предметы и называла их, называла, называла. Ей даже во сне снился собственный голос, бесконечно повторяющий бессвязный набор слов: собака, кошка, машина, кастрюля — и так далее, и тому подобное, и снова, и опять, и в который раз. Юле предлагали воспользоваться специальными витаминами, усиливающими кровоток мозга, — она пользовалась, советовали пройти сеансы специальной барокамеры, питающей мозг кислородом, — она проходила, рассказывали о чудодейственных гомеопатических шариках — и она механически каждый час в течение трех месяцев пичкала ими Никиту. Но прогресс не наступал. То ли шарики были ненастоящие, то ли сама гомеопатия — это девушке так и осталось неведомым.

Неизвестным и непонятным осталось для нее и то, почему неожиданно изменил своим принципам мужчина, которого она когда-то хотела сделать своим. Правда, с течением лет и бременем забот желание это как-то поблекло и уже не вспыхивало с той силой, которая бурлила в Юле в те мгновения, когда она писала на бумаге: «Хочу любви!» Но если бы он дал ей надежду, она бы ухватилась за нее, как за соломинку. Надежды не было. Лишь спокойные пятиминутные ежемесячные встречи на улице.

— Вот. — Юля протягивала конверт с деньгами.

— Спасибо. — Он убирал его в карман.

— Ну, пока.

— Пока.

Вот и все. И никакого продолжения, никаких вопросов и никаких ответов. Но однажды она пришла не одна, и вопрос все же прозвучал:

— Кто это? — без любопытства, ради приличия.

— Мой сын, — без пафоса и без кокетства.

Удивление, непонимание, какие-то математические, умственные подсчеты…

— Приемный, — добавила Юля.

Удивление сменилось уважением. Он присел на корточки перед ребенком:

— Привет, меня зовут Артем.

— …

— Не хочешь здороваться? Стесняешься? Да не дрейфь! Ты же мужик!

— …

— Он аутист, — неожиданно резко одернула Юля.

— Кто? — обычная реакция человека, никогда не сталкивавшегося ни с чем подобным.

— Аутист. У него особое состояние психики. — Юля всегда говорила только так. Никогда не употребляла слов «нарушение, отклонение, расстройство».

— А-а-а… — Он не знал, что сказать. А кто в такой ситуации знает? Потом решился: — Вот видишь, я был прав.

— В чем?

— Не нужна тебе моя квартира. Теперь двое детей, тем более разнополых. Надо трешку покупать.

— Ника живет с моими родителями, а купить я сейчас не могу ни трешку, ни двушку. Проектов мало. Беру только те, которые дома можно делать. Выезжаю по минимуму. Никиту тяжело часто с собой возить, а кроме меня, он ни с кем дома не остается.

— Прости, — искренне извинился Артем. Юля не ждала продолжения, уже собиралась сказать дежурное «пока», но он продолжил: — А если со мной?

— Что с тобой?

— Со мной останется?

— Н-н-не знаю, нет, наверное…

Но Никита остался. Нет, он не проявлял никакого особого интереса к мужчине, не пытался наладить с ним какой-то контакт и вовлечь в свои странные игры, но и не возражал против присутствия Артема, реагировал на его слова и движения, а если и оставался внешне безучастным, взрослый человек все же не мог не замечать, что ребенок слышит то, что ему говорят, пропускает происходящее через свое сознание. Мужчина вовсе не пропадал сутками в квартире Юли, заходил от случая к случаю: чаще по поводу, чем без оного. Сначала он сам находил причину для визита: забрать очередную арендную плату, снять показания счетчиков, проверить состояние проводки… Эти неожиданные посещения воодушевляли Юлю, снова внушали надежду, опять заставляли ждать какого-то поступка, возможного продолжения, сдвига в отношениях. Но встречи оставались нечастыми. Юля гадала, почему, стараясь, как каждая влюбленная женщина, придумать различные оправдания поведению дорогого сердцу человека. А оправдания эти, конечно же, не имели ничего общего с реальностью: у Артема была работа, у Артема была собака, у Артема были другие случайные, ни к чему не обязывающие встречи и знакомства. Постепенно Юлина эйфория сменилась пониманием: если мужчина и интересуется кем-то в ее доме, то, совершенно точно, не ею самой. Было все: и обида, и злость, и новая волна уже подзабытого отчаяния, но затем наступила полоса какого-то благостного спокойствия. Никите явно приносило пользу это общение, и Юля уже в который раз наступила на горло собственным чувствам в угоду гораздо более важным, с ее точки зрения, целям. Хотя цель была одна — здоровье мальчика, и ради этого женщина поступилась собственной гордостью: стала звонить Артему сама, приглашать в гости без повода, просила остаться с Никитой, иногда придумывая себе причины для отсутствия лишь для того, чтобы эти двое смогли упрочить пока еще не слишком крепкую, почти невидимую, но уже такую значимую для обоих связь. Юля видела, что не только мужчина влияет на мальчика, ребенок тоже действует на Артема магическим образом: тот стал чаще улыбаться, с лица исчезла печать обычной скорби, из движений — настороженность, а из души — ожесточенность и отстраненность от мира. Впервые за столько лет Юля наконец узнала, чем он занимается. Правда, сведениями о работе тренером породистых собак мужчина исчерпал всю личную информацию, но даже это скупое признание уже было невероятным достижением. Так шаг за шагом в успехах своих (появлении членораздельных звуков, отсутствии боязни перед новыми людьми и помещениями, умении фокусировать внимание на обычных игрушках) продвигался не только Никита, но и взрослый, идущий с ним по этой тяжелой дистанции.

А потом… потом достигнутое было движение снова остановилось. И Юля опять засуетилась, забегала, начала искать. Врачи, уже более оптимистично настроенные, в один голос говорили, что надежда есть: надо только заниматься, не опускать рук. Женщина и не собиралась этого делать: она обратилась в реабилитационный центр, она восторженно ухватилась за предложенный ей метод Томатиса, она решила, что нашла наконец то, что спасет ребенка, — а Артем просто привел собаку, и этого оказалось достаточно. Конечно, положительная динамика, скорее всего, зависела от всех мер, предпринятых для помощи ребенку, но общение с животным, безусловно, сыграло в этом ключевую роль. Идея принадлежала Артему, в Юлиных глазах он снова явился спасителем — тем, кто избавил ее от непосильного груза проблем, исправил ее снова накренившуюся жизнь, и если бы теперь она знала, каким способом вытащить его самого из депрессии, она бы это сделала. Но как помочь тому, кто отказывается от протянутой руки, как осчастливить помимо воли, как заставить человека поверить в то, что жизнь прекрасна, если эта самая жизнь постоянно поворачивается к нему своей отнюдь не радостной стороной? Юля не была ни магом, ни экстрасенсом, ни телепатом. Она не умела проникать в закрытые глубины сознания. Она не знала, как разрушить воздвигнутую мужчиной стену, и, конечно, не предполагала, что первым вытащенным из нее камешком может стать простой ответ на вопрос: «А кто такой Артем?»

27

С той минуты, как женщина, представившаяся Женей, ушла, Артема не покидало ощущение какой-то беззащитности, внезапной обнаженности. Если бы она была случайной попутчицей — незнакомкой, которую не рискуешь увидеть еще хотя бы раз, он бы не переживал и не досадовал на самого себя за слабость и бесхарактерность, допущенную во время разговора. Но эта женщина не собиралась исчезать из его жизни. Она оставила визитку, которую Артем и сейчас, спустя час после ее визита, продолжал держать в руках, как какую-то неожиданно упавшую с неба путеводную звезду. Он сидел на диване, мял карточку напряженными пальцами и в который раз повторял про себя все детали этого, так взволновавшего его, похожего на дуэль диалога.

— Вы Артем? — Женщина, возникшая на пороге его квартиры, была миловидна. Нельзя назвать красавицей: глаза могли быть чуть больше, нос — немного короче, а губы — слегка пухлее, но эти мелкие огрехи природы или наследственности не делали ее менее привлекательной, а скорее придавали образу неповторимый шарм и индивидуальность. В облике ее бросалась в глаза некоторая небрежность: вылезший из прически и торопливо заправленный за ухо завиток русых волос, сползшая с плеча сумочка, чуть вытертая у одного края губ помада, и даже тон, которым задала она свой вопрос, был отнюдь не официальный. Это сразу подкупило Артема: громких приветствий и церемоний он не любил, и хотя гостей обычно не жаловал, никакой неприязни к незнакомке не почувствовал. Скорее наоборот, женщина ему сразу понравилась: она была заметно напряжена и слегка смущена, но держалась естественно, не старалась скрыть волнение и пустить пыль в глаза, не кокетничала, не строила глазки: говорила спокойно, по-деловому, кратко и убедительно, и Артем в какой-то момент поймал себя на мысли, что уже не слушает, что она говорит, а лишь наблюдает за тем, как она это делает: живо, напористо, не сводя с него взгляда: взгляда внимательного, изучающего и, самое главное, — умного.

— Вы меня не слышите? — Она чуть сощурилась, брови изогнулись, в глазах появилось удивление, отнюдь не притворное, словно она и предположить не могла, что, общаясь с ней, мужчина мог на какое-то время потерять нить разговора.

— Нет, почему же? — Артем растерялся. Гостья уже десять минут сидела на его кухне, и все это время беспрерывно говорила, а он настолько увлекся ее изучением, что не разобрал ни единого слова. — Я… Извините, я немного отвлекся, вы правы. У вас ко мне какое-то предложение?

Женя не сдержалась: фыркнула. «Что он себе позволяет? «Какое-то предложение!» Еще какое предложение. Очень даже интересное. Не каждый день такие поступают, а он даже простой вежливости не мог проявить и выслушать как полагается!»

— Учить детей, — коротко бросила она, чувствуя подступающую обиду.

— Не понял, — Артем озадаченно улыбнулся. — Вы меня ни с кем не путаете? Я как-то больше по собакам специализируюсь.

— А мне говорили, что это не так.

— Кто говорил?

— Это имеет значение?

«Что это с ней? В голосе появился вызов. Значит, визит совсем не внезапный. Значит, готовилась. А сейчас сказала то, что не должна была говорить, и испугалась, что упустит результат, испортит момент».

— В общем, наверное, нет. — Артем пожал плечами.

— Хорошо. — Она мгновенно успокоилась. — Так вы согласны?

— С чем?

— С моим предложением. — Она начала раздражаться, а его это, очевидно, забавляло.

— С каким?

— Учить детей.

— Чему учить?

— Общению с животными.

— Зачем? Они не могут научиться сами?

— Нет.

— Почему?

— Они — аутисты.

Теперь Артем знал, откуда дует ветер, но это не принесло ни облегчения, ни понимания.

— Аутистов нужно учить общению с людьми, а не с животными. С животными они сами находят контакт.

В глазах женщины появилось замешательство.

— Возможно, я неправильно выразилась. Не придирайтесь к словам.

— Я не придираюсь. Просто говорю, что думаю.

«Это хорошо. Сработаемся», — неожиданно пронеслось в голове у Жени, хотя никакого согласия она пока не получила, но она готова бороться. И она терпеливо повторяет все, что успела рассказать, пока Артем занимался изучением ее внешности, рассказывает про спектакль, про сеансы плавания для детей, про их интерес к дельфинам и, наконец, про Никиту, который отказывается заниматься без Артема.

— Это временно, — спокойно ответил мужчина. — Мальчик привыкнет к моему отсутствию и в конце концов справится со своими желаниями. Поверьте, у него появится интерес и к афалинам, и к моржам, и к любой другой живности. Время лечит.

— Неужели? — испытующе произнесла Женя, и Артем не выдержал: отвел взгляд.

— Так что вы ответите на мое предложение?

— Отвечу предложением: хотите кофе?

— Хочу. — А еще Жене отчаянно хотелось пройти в комнату и проверить ту свою догадку, из-за которой она и позволила себе явиться без приглашения в дом к незнакомому человеку. Как только Юля назвала его фамилию и рассказала о том, какую помощь оказала ее сыну великолепно выдрессированная собака Артема, Женя почему-то решила, что он должен быть именно тем знаменитым Порошиным, которого она когда-то видела в цирке. Сейчас она смотрела на него и не могла с уверенностью сказать, что этот человек — тот самый укротитель хищников: то ли годы сделали свое дело, то ли она все же ошиблась. Жене нужны были доказательства. На кухне она не нашла никаких оправданий своим предположениям, но, поскольку устраивать ей экскурсию по квартире никто не собирался, пришлось прибегнуть к небольшой хитрости:

— У вас удобный шкаф в комнате, я из коридора заметила. Я давно хочу приобрести нечто подобное.

Он попался:

— Да, шкаф хороший: на одну книгу. Узкий, поэтому и не громоздкий. Если хотите, сходите, посмотрите поближе.

Женя не заставила себя упрашивать: пошла и быстро вернулась, удивляясь, что интересовавшее ее подтверждение чудесным образом обнаружилось в этом самом шкафу. Кто еще, если не профессионал, станет читать книги по дрессуре львов.

Мужчина поставил перед ней чашку с дымящимся кофе, но она даже не отхлебнула, повторила свой вопрос:

— Что вы ответите на мое предложение?

— Честно говоря, оно мне кажется абсурдным.

— Почему?

— Потому что я не врач и не психолог, да и занимаюсь-то просто собаками, а не канисотерапией.

— Ладно, — просто согласилась Женя. Ей только и нужен был его отказ для того, чтобы раскрыть карты. — Хорошо. Не хотите работать с детьми — попробуйте поработать с животными.

— Я уже работаю.

— Я имею в виду дельфинов.

— Но я никогда не пробовал дрессировать дельфинов.

— У вас получится.

— Почему вы так уверены?

Женя даже на секунду зажмурилась. Ей казалось, что она стоит у края обрыва и готовится прыгнуть вниз. И через мгновение уже летит в пропасть, произнося:

— Со львами же получилось.

В его лице столько боли, горечи, отчаяния, что она тут же пожалела о своей откровенности, смутилась, прошептала едва слышно:

— Извините.

— Откуда? Откуда вы…

— Я была когда-то на вашем представлении. И у меня хорошая память на имена и фамилии. — Больше Женя ничего не сказала. А зачем говорить, что потом читала в прессе о его беде и что тогда, больше десяти лет назад, даже успокаивала себя: то, что случилось в жизни известного дрессировщика, — это трагедия, а ее потери не могут с ней сравниться. И посему нельзя расклеиваться, вешать нос, изводить себя страданиями. «Надо идти вперед», — решила она не потому, что оправилась от собственного горя, не потому, что прошло достаточное количество времени, а лишь от осознания того, что кому-то на этом свете значительно тяжелее, чем ей. Рассказать ему об этом? Может быть. Когда-нибудь. Но не сейчас. Кто она ему, чтобы лезть в душу, ворошить прошлое, бередить рану воспоминаниями? Молчание что-то затянулось. Он когда-нибудь что-нибудь скажет?

— Я сильно изменился с тех пор.

«Сейчас начнет лукавить: «Что вы, что вы! Кто вам сказал? Ни капельки!»

— Да, это правда.

«Зачем отрицать очевидное? Мне жизнь как-то тоже не убавила ни морщин, ни седых волос».

— И не только внешне.

— Все мы меняемся.

«Или это жизнь нас меняет, чувства, эмоции, обстоятельства?»

— Женя, — он немного помедлил, будто попробовав ее имя на вкус, теперь хотел ощутить все ингредиенты, — Женя, я должен подумать.

— Что ж, думайте. — Она с готовностью кивнула, достала визитку, положила перед ним. — Позвоните, если надумаете. Не буду больше вас уговаривать, хотя и не понимаю, что вас смущает. С дельфинами договориться гораздо легче, чем с любыми другими животными.

Она поднялась и прошла к двери. Он последовал за ней.

— Меня не смущают звери, меня люди смущают.

— Люди? — она остановилась на пороге квартиры. — У нас отличные тренеры. Тем более, я понимаю, у вас свое дело. Я просто предлагаю вам попробовать, прошу о помощи, если хотите.

— Вы не поняли. Меня не пугают работники дельфинария.

— Тогда кто же?

— Да «пугают» — вообще не то слово. Настораживают меня, заставляют волноваться, смущают, если хотите, дети.

— Дети?

— Да. Аутисты. Я привык к Никите, но это другое. Понимаете, он уже родной, а остальные… Я как-то не думал, что придется общаться с большим количеством таких ребят. Я не уверен, что хочу этого, понимаете?

— Нет.

— Почему?

— Не понимаю, как можно не хотеть общаться с себе подобными.

— С себе подобными?

— Именно. Не вижу никакой разницы между вами и этими детишками. А вы? Вы ничего общего не находите?

— …

— До свидания, — вежливо попрощалась она и начала спускаться по лестнице, не стала ждать лифт, а может быть, не захотела ждать ответных слов.

Артем, если бы даже и появилось у него такое желание, не смог бы, наверное, и рта раскрыть. Горло моментально перехватил удушающий спазм, не позволяющий ни разомкнуть губ, ни произнести ни слова. Он молча прошел в комнату, сел на диван и замер в немом потрясении. Так и сидел уже больше часа, пораженный прямотой своей нежданной гостьи. Сидел, ничего не делал, только вертел в руках оставленную визитную карточку. Он не обижался. Зачем? Известно ведь: на правду не обижаются, а в том, что женщина высказала безусловную истину, Артем совершенно не сомневался. Не сомневался не потому, что Женя была резка и убедительна, не потому, что она неожиданно пролила свет на давно мучивший его вопрос, а исключительно из-за того, что произнесла вслух то, что было ему и без того понятно. Он — Артем Порошин — ничем не отличается от страдающих аутизмом людей. Он избегает социума, все время изо дня в день совершает повторяющиеся действия, не любит новых помещений и пространств, не сближается с людьми и не терпит вторжений в свое личное пространство. Зачем отвергать очевидное? Ведь именно это и привлекло когда-то Артема в Никите. Он увидел в маленьком, отрешенном от мира человечке свое отражение, свою маленькую копию, которая отчаянно сопротивлялась любым знакам расположения, посылаемым из внешнего мира. Конечно, мужчина не был настолько несведущ в медицине, чтобы причислить себя к действительно страдающим аутизмом. Он знал, что это состояние психики является исключительно врожденным. Приобретенных случаев не бывает. Но кто знает, возможно, их не было до сих пор? Энциклопедисты определяют аутизм как некое особенное нарушение в развитии мозга, проявляющееся в возрасте до трех лет. Но существуют и родственные состояния с более мягкими признаками и симптомами, которые ученые относят к расстройствам аутистического спектра, а Артем относил к своим собственным расстройствам. Он был человеком думающим, человеком мыслящим, человеком интересующимся. Если какая-то информация вызывала вопросы, он искал на них ответы, и очень быстро во время своих поисков обнаружил, что даже само слово «аутизм» великолепно характеризует его как личность. Этимологические словари говорили, что термин происходит от греческого «autos» — сам, а аутистов определяли как людей самих по себе. А кто такой Артем? Он и есть человек сам по себе. И это все о нем сказано, для него написано, с него срисовано. Да, его жизнь сделала таким. Она не спрашивала у него разрешения на изменение судьбы, не просила о подписи под договором, не ждала снисхождения и не испытывала чувства вины, несмотря на то что не проходило и дня, чтобы Артем не пытался допроситься у кого-то неведомого ответа на вопросы «почему, зачем и за что». Он просто получил удар, хотя ничем не заслужил страданий. И это в сознании мужчины тоже роднило его с теми, кто волей необъяснимого случая был еще до рождения обречен испытывать те или иные муки. К своим переживаниям Артем уже привык, они стали частью его повседневной рутины, неотъемлемой явью существования. Но у него хотя бы оставались воспоминания о другой реальности, о минутах радости и счастья, у него сохранялось понимание того, что жизнь, если ей это угодно, может быть прекрасна и удивительна. И потому странным и несправедливым представлялось то, что кого-то заведомо лишают подобного познания.

— Она неправа, — неожиданно произнес вслух Артем и встал с дивана, зашагал беспокойно по комнате. — Неправа! Есть разница. Есть!

Да, теперь он видел свое отличие от подлинных аутистов: две трети своей жизни Артем смотрел на мир с улыбкой, широко открытыми глазами и не имел никакого желания от этого мира отгораживаться. Его решение было следствием, у его решения были причины. А маленькие детишки не имели ни того ни другого: одну только запрограммированную кем-то модель повторяющегося поведения, необоснованного страха перед людьми и обстоятельствами и нежелания взаимодействовать с окружающим временем и пространством. Артем сам изолировал себя от социума настолько, насколько это оказалось возможно, у детей же никто на это разрешения не спрашивал. Они появились на свет такими и заранее были лишены возможности этот свет познать. Артему представился шанс попытаться подарить им такую возможность. Неужели он позволит этому шансу исчезнуть в бездне собственных сомнений, колебаний и нерешительности?

— Нет, — резко прерывает он свои мучительные раздумья, хватает телефонную трубку и уже через несколько секунд спокойно говорит в нее: — Я согласен.

— Вы уверены?

— Более чем.

— Хорошо, очень хорошо, даже замечательно! Впрочем, я чувствовала, что вы согласитесь.

У женщины на другом конце провода настолько уверенный голос, что Артем не отказывает себе в удовольствии слегка поддеть ту, которая не скрывает своей радости от того, что добилась желаемого.

— Что, звери заждались? — спрашивает он.

— Вовсе не звери.

— А кто? — он не скрывает кокетства, но она игру не поддерживает, отвечает серьезно:

— Придете — увидите. Жду вас завтра в десять, и постарайтесь не опаздывать.

Артем несколько секунд слушает короткие гудки и испытывает острое желание перезвонить и отказаться от встречи: женщина, так понравившаяся ему несколько часов назад, теперь кажется неприятной. Уж слишком командирским стал ее голос, излишне напористым и чрезвычайно требовательным. «Эта спуску не даст и по головке просто так не погладит», — думает он и тут же ощущает, что одновременно с этой мыслью в нем зарождается неподдельное уважение к Жене. Она — человек дела. Такая же, как и он. Не женщина — просто человек, больше того — директор, и забывать об этом не следует.

28

Забывать, конечно, не следовало, но Артема то и дело подмывало именно так и поступить. Впервые за долгое время он снова просыпался с улыбкой, впервые чего-то ждал, впервые на что-то надеялся, впервые будущее казалось ему неопределенным, таинственным и одновременно притягательным. Да, она была резковата. Да, не прощала лени, халтуры и равнодушия. Но разве не таким должен быть стоящий руководитель? Да, она слишком близко к сердцу принимала любые неудачи своих питомцев, остро переживала каждое недомогание животных, и худшим на свете злом казалась ей просроченная рыба. Но мог ли судить ее тот, кто сам когда-то баюкал на руках и выкармливал из бутылочки львенка? Да, она все время отдавала работе. Да, не интересовалась ничем, кроме предстоящей премьеры. Да, делала вид, что не страдает от этого. Но не является ли подобное притворство именно таким, от которого человека хочется избавить больше всего?

Артему нравилось новое дело. Ему поручили двух молодых дельфинов, и за два месяца работы они из абсолютно ничего не умеющей живности превратились в артистов, подающих большие надежды. Кроме работы с этими воспитанниками, участвовал Артем и в сеансах с детьми-аутистами. Ему было невообразимо сложно преодолеть себя. Сначала он по-прежнему ограничивался общением с тем, кто его на самом деле ждал и кому действительно необходима именно его помощь. Артем занимался с Никитой: мальчик снова преобразился и ожил до такой степени, что несведущие люди никогда бы не подумали, что какое-то время назад этот ребенок проводил все время в молчании и настороженности. Такие перемены не могли не замечать окружающие, и Артема стали засыпать просьбами родители других детей: попробовать, уделить несколько минут, позаниматься хотя бы раз в неделю, провести эксперимент. Артем не знал, над кем, собственно, он проводил эксперимент, когда согласился в первый раз: над ребенком или над самим собой. Преодолеть себя — было задачей непередаваемо трудной. Как заставить себя подступиться к детям, одно существование которых на земле напоминало Артему о дочери? Но он сделал первый шаг, второй, третий, потом заметил, что каждое новое занятие дается легче и проще, а вскоре и вовсе обнаружил, что далеко не каждый раз при взгляде на ребенка становится грустно, что воспоминания не накатывают удушливой волной каждый раз, когда он дотрагивается до детских рук и ног, а ласковое воркование счастливой мамаши со своим чадом вызывает улыбку, а не зависть и раздражение. И как только это случилось, позволил себе Артем сделать и последний шаг, на который так давно не мог решиться.

— Послушай, — как-то обратился он к девочке, проходя мимо и изо всех сил стараясь придать голосу нарочитую беспечность.

— Да?

— Ты неправильно стоишь.

— Почему неправильно?

— Только в цирке артисты вынуждены работать к части зрителей спиной. Да и то время от времени. Они постоянно поворачиваются, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. Но там сцена круглая, а здесь вовсе нет. Поэтому ты должна поворачиваться к публике спиной в исключительных случаях, и всего на несколько мгновений.

— Но он же там. — Девочка показала на дельфина, выплывшего к самой стене и оказавшегося за спиной у главной героини шоу. — Как же мне с ним разговаривать?

— Ника, здесь нет никаких премудростей: просто стой вполоборота, договорились?

— Попробую.

С тех пор Артем часто приходил на репетиции. Садился на трибуну рядом с Никитой, наблюдал с интересом за происходящим, часто давал весьма ценные советы: подсказывал, с какой стороны Веронике лучше подходить к дельфину, как незаметнее для зрителей отдавать команды, куда смотреть, когда животное в воде. Его действительно интересовал давно забытый процесс подготовки спектакля, но, кроме этого, у него была еще одна веская причина не пропускать этих часов в дельфинарии: их не пропускала она.

Женя всегда выходила из кабинета за несколько минут до начала, садилась у воды и сосредоточенно наблюдала за последними приготовлениями: за суетой режиссера, за возней звукооператора, за обстоятельными наставлениями тренера и послушными кивками Вероники, за неторопливым плаванием артистов — афалин, которые вырисовывали по воде круги так медленно и тщательно, будто настраивались, как настраивает себя пианист, наигрывая перед выступлением скучные гаммы. Женя осматривала всех и вся, как добросовестный хозяин оглядывает свои угодья, а Артем в такие моменты не сводил глаз с Жени.

Сегодня он тоже ждет ее выхода, и как только она появляется в дверях бассейна, его взгляд сопровождает ее повсюду. Вот она улыбнулась, глядя, как белуха Маня сделала двойной переворот. Вот подозвала ее к себе коротким свистом, погладила по носу. Вот подошла к Веронике, обняла девочку, сказала что-то тихо и ласково. Откуда он знает, что ласково? С трибуны не слышно. Зато видно. С таким выражением глаз не отчитывают, только хвалят. Вот повернулась к тренеру, показала на реквизит, попросила переставить скамейку чуть дальше. Правильное решение: животные могут зацепиться и опрокинуть ее и на себя, и на ребенка. Вот повернулась к звукооператору и произнесла уже не слишком любезным тоном:

— Звук снова фонит.

— Так я слышу, Евгения Николаевна. Я и так пробую колонки поставить, и этак, не получается пока.

— Может быть, мне самой попробовать?

Артем усмехается на своей трибуне: «Ну и самоуверенность!» Он даже не замечает, что говорит вслух:

— Будто сможет. — И тут же удивленно оглядывается, услышав реакцию присевшей сзади Шурочки. Девушка говорит быстро и четко, делая значимое ударение на первое слово:

— Она сможет.

— Пожалуй, — вынужден согласиться Артем. А почему бы и нет? За недолгое время совместной работы он имел возможность убедиться, что эта женщина может если не все, то многое. Целыми днями она решает бесконечные вопросы и проблемы, и решает их грамотно, без нытья, по-мужски, — так, что ни у кого не может возникнуть сомнения в том, что, доверив ей бразды правления дельфинарием, его владельцы не прогадали.

Артему нравится наблюдать за Женей. Нравится ему и то, что она замечает его интерес, реагирует на него, то и дело бросает взгляды в его сторону. Но дальше взглядов дело пока не заходило. А куда оно может зайти, если она поглощена работой, а он инициативы не проявляет? Нет, они, конечно, общаются по рабочим вопросам, они даже перешли на «ты», и кроме дельфинов могут обсудить погоду, вышедший на экраны фильм, родившегося у Сары моржонка и вкусные пирожки, которые продаются в буфете. А в остальном? В остальном они взрослые дети, научившиеся решать внешние проблемы и не умеющие справляться с внутренними.

Артем не знает, чью именно проблему — его или свою — Женя вознамерилась все-таки решить, когда, поговорив о чем-то с Вероникой и тренером, направилась в сторону трибуны. Остановилась перед зрителями, подмигнула Никите, попросила Шурочку что-то принести из кабинета. «Отослала просто», — понимает Артем, когда до него доходит смысл вопроса, который Женя задает ему, как только помощница отходит на приличное расстояние.

— Почему ты на меня все время смотришь? — спрашивает она без обиняков.

Ему бы отбросить сомнения, ему бы сказать ей прямо, но он отступает, не решается, не берет протянутую руку, не пользуется предоставленным шансом, — говорит неопределенно:

— Думаю.

— О чем? — настаивает она не без кокетства.

— О том, как ты здесь оказалась такая… — Ему бы произнести «милая, нежная, красивая, прекрасная», но нет… всего лишь странное и довольно пустое: —…такая деловая?

Женя хочет усмехнуться, но усмешка выходит кривой и жалостливой. Надо что-то ответить. А что? Отчего бы не сказать правду? И она выдыхает:

— Волной принесло.

— Расскажешь?

«Рассказать — не рассказать?» — эта мысль тут же полностью овладела Жениным сознанием. Она стояла в ванной сиднейского бунгало, вертела в руках полоску бумаги и счастливо улыбалась. «Да, теперь определенно все будет так, как пророчил Майк и его родственники: семья на первом месте, работа — на десятом, потому что места со второго по девятое надолго оккупируют соски, подгузники, бутылочки, пеленки, распашонки. Распашонки… Интересно, розовые или голубые? Линда наверняка начнет теперь торопить со свадьбой. Разве может ее внук появиться на свет, если родители не зарегистрировали свои отношения? А что скажут друзья? Как отреагирует свет? Как посмотрят на это поклонники обладателя Грэмми? Даже не стоит и пытаться доказывать ей, что публика, собирающаяся на концертах, чтобы услышать голос маэстро Каннингема, гораздо в большей степени интересуется певческим талантом исполнителя, а не деталями личной жизни членов его семьи. О! Линда определенно будет разочарована. Она, конечно же, не позволит будущей невестке идти к алтарю с выпирающим из-под девственно белого платья животом, но и за тот небольшой период времени, который еще остается до момента, когда интересное положение возможно скрыть от добропорядочных членов австралийского общества, вряд ли успеет организовать праздник, достойный по своим масштабам свадьбы ее единственного сына».

— Жени, ты чего закрылась? — Майк дернул дверную ручку.

— Иду. — Женя спрятала бумажную полоску под полотенце и отперла замок. Молодой человек тут же появился на пороге, заметил и таинственную улыбку, и легкий румянец, и странное смущение.

— Ты чего такая?

— Какая?

— Не знаю. Странная, на себя не похожая.

«Сказать — не сказать?»

— Да нет, нормальная. Просто мне нравится, когда ты говоришь Жени. Это так… это так…

— По-французски?

— Именно.

— Соскучилась?

— Да. Не знаю даже, куда хочу попасть больше: во Францию или в Россию.

— Решено: в отпуск слетаем и туда, и туда. Согласна?

«Слетаем в отпуск… Это когда же? Месяцев через пять-шесть? Боюсь, меня не пустят в самолет. Сказать — не сказать?»

— Я… Я не знаю…

— Опять думаешь об очередном представлении? Не решаешься оставить своих дельфинов? Отпуск, дорогая, необходим. И не думай, что только тебе надо отдохнуть от животных. Поверь, им тоже не помешает пару недель пожить спокойно без твоих вечных сигналов: плавай, прыгай, танцуй, кружись, кланяйся.

«Все. Надо говорить. А то Майк с таким настроем уже сегодня побежит покупать билеты на самолет. Решено. Сообщаю».

— Я знаю. Животным нужен перерыв так же, как и людям. Ты прав. Просто до отпуска еще так далеко, и вряд ли у нас получится, потому что…

— Знаешь что? — Майк торопливо перебил ее. — До отпуска действительно еще дожить надо. Чего загадывать? Лучше давай пока ограничимся планами на сегодняшнее воскресенье. У тебя есть предложения?

«Что предложить: съездить в торговый центр и присмотреть детскую кроватку или сходить в книжный и купить справочник имен? А может быть, сразу провести рейд по частным школам или ворваться в редакцию «The Daily Telegraph»[21] с требованием разместить на первой полосе объявление о поиске няни?»

— Если предложений нет, то, может, покатаемся? Похоже, сегодня будут неплохие волны. Ты как?

— Согласна.

«Признание придется отложить. Я только прокачусь в последний раз, прежде чем меня на долгие месяцы снимут с серфа. Да я и не буду сопротивляться. Зачем рисковать? Да и сейчас — почему я согласилась так быстро?»

Через час Женя уже знала точный ответ на этот вопрос. Он выплывал из-за горизонта, к которому она пыталась приблизиться, направляя доску в глубину океана широкими, уверенными гребками. Она видела, как поймал волну Майк и помчался на ней к берегу, выкрикивая что-то нечленораздельное, неразличимое за шумом прибоя. Скорее всего, он исполнял ритуальный победный клич, призванный известить немногочисленных гуляющих по берегу очевидцев о своей очередной грандиозной победе над стихией.

— Bad! Bad![22] — слышалось Жене, и она знала, что таким традиционным способом он желает заработать еще больше очков в глазах окружающих. Когда он доплывет до берега, они уже соберутся в кучку и будут приветствовать его, наперебой уверяя в том, что его проход вовсе никакой не «bad», а самый что ни на есть «excellent»[23].

Женя была далеко, она следила за приближающейся волной, она не вслушивалась в то, что продолжал громко и как-то отчаянно кричать Майк. Женя еще лежала на доске. Она не могла видеть того, что открывалось во всем своем угрожающем величии взору стоящего на серфе мужчины. А он видел. Ему пора бы уже отвернуться, смотреть вперед: приближался берег. Но он никак не мог отвести взгляда и оглушительно кричал, стараясь в безнадежном усилии донести до Жени подлинное значение издаваемых звуков, лихорадочно повторяя снова и снова:

— Back! Back![24]

Женя еще улыбалась, когда поднималась на серф, расправляла плечи, вдыхала полной грудью будоражащий глубиной, пронизывающий насквозь океанский воздух. Она чувствовала приближающуюся волну и знала, что наконец справится с ней. Она бы непременно сделала это, если бы за этой — Жениной, мирной, совсем не воинственной, скорее ласковой, готовой подчиниться, не накатывала другая — мощная, высокая, яростная и безжалостная, которую девушка не могла заметить, пока лежала на доске.

Кому подчиняются океанские воды? Кто собирает их в волны? Кто направляет их к берегу и наделяет той силой, что сметает все на своем пути? Об этом Женя тогда подумать не успела. Она только зажмурилась и совершенно безотчетно фиксировала все происходящее: толчок, бросок, полет, удар и смерть — смерть одного и всех сразу ее будущих детей.

Волна, выбросившая Женю на валуны, была гораздо меньше цунами. Но так же, как и эти разрушительные следствия подводных землетрясений до неузнаваемости изменяют сушу, так и подхватившая девушку и выбросившая ее на камни толща океанской воды расколола весь ее мир на две совершенно противоположные части, на два абсолютно не похожих друг на друга мира. Первый был солнечный, яркий и красочный, в нем было много людей и событий. Второй — серый, пустой и однообразный, в нем существовала одна Женя, все остальные остались на другом берегу, и та обычная круговерть сменяющих друг друга происшествий, явлений и случаев казалась теперь ей, лежащей в больничной палате, бесконечно далекой, недоступной, недосягаемой.

Впрочем, пресловутая фраза «время лечит» оправдывает себя практически всегда. Человеку волей-неволей приходится смиряться с тем, что он не в состоянии изменить, искать и внутри себя, и в своем окружении, и во внешнем мире те обстоятельства, те стороны жизни, тех людей, эту жизнь наполняющих, что смогут протянуть руку помощи и сделают существование если не безоблачно прекрасным, то хотя бы сносным. Жене не надо было тратить время на поиски, озираться по сторонам и пытаться нащупать под ногами ускользающую почву, она прекрасно знала, на кого может рассчитывать. Коллеги забрасывали ее палату открытками с добрыми пожеланиями и вопросами, когда же она вернется к скучающим без нее питомцам, телефон у кровати разрывался от междугородних звонков (мама, сестра, Сессиль — все, не сговариваясь, щебетали в ухо какие-то ничего не значащие глупости, ни единой ноткой в голосе не выдавая сочувствия, не проявляя жалости, а лишь уверяя своей беззаботной интонацией, что последствия катастрофы обязательно окажутся преодолеваемыми). Дельфины, моржи, подруги и родственники, казалось, окружили Женю плотным кольцом своей помощи, но для нее значение имело только одно — среди бесконечной вереницы протянутых рук была его рука, из ряда сочувствующих глаз можно было выхватить его глаза, которые без слов подтверждали ставшие теперь очевидными слова: «И в горе, и в радости».

Поведение Майка действительно оказалось безукоризненным. Настолько безупречным, что впоследствии, когда Женя снова и снова возвращалась в памяти в те жуткие дни, его старания поднять ей настроение, его утешения, его боль, горе и скорбь казались ей какими-то неестественными, придуманными, наигранными. Она даже предполагала, что в предложенных судьбой обстоятельствах член австралийского высшего общества вел себя так, как следовало в этом обществе, дабы не стать объектом осуждения и порицания со стороны себе подобных. Однако догадки и размышления так и не превратились в уверенность, да и всегда ли важно знать об истинных причинах, что приводят к тем или иным последствиям? Тогда Майк находился рядом, и ни словом, ни взглядом не позволил Жене усомниться в искренности проявляемых чувств. Но каковыми на самом деле были эти чувства, стояло ли что-нибудь еще за жалостью, сочувствием и желанием помочь, она не знала до сих пор. Теперь не знала, а в те дни не сомневалась в том, что рядом с ней не просто любимый человек, жених, надежное плечо, верный соратник, а самый лучший и преданный друг, который никогда не оставит, не бросит и не предаст. Он бы, наверное, никогда и не решился этого сделать, если бы из них двоих Женя не оказалась более любящей и более искренней и если бы она смогла довольствоваться этой своей любовью.

— Возможно, мне не следует все это тебе говорить сейчас. Ты вправе считать меня жестокой и даже бездушной. Но, по-моему, тебе следует знать: Майк очень подавлен. — Линда только что закончила выкладывать на прикроватную тумбочку лакомства, призванные поднять Жене не только дух, но и гемоглобин, и перешла наконец к изъятию из душевных закромов истинных составляющих своего визита.

— Мой сын переживает, — сказала она тоном, в котором безошибочно угадывались обвинительные интонации.

— Да, — откликнулась Женя, мечтая утонуть в белоснежных, пахнущих лавандой больничных подушках, — он очень мне сочувствует.

— Тебе… — будущая свекровь побарабанила аккуратными ногтями по тумбочке, — тебе… Да, сейчас все тебе сочувствуют.

Жене хотелось произнести: «Извините!», но вместо этого она спокойно и как-то холодно сказала:

— Спасибо и вам, что приехали.

— Что ты! Не за что. Разве можно иначе?

Иначе было нужно. Нужно было обнимать Женю, успокаивать, плакать вместе с ней и обещать, что жизнь не закончилась вместе с этой потерей. Но ничего этого не происходило. Как раз наоборот: Линда говорила, что думала, не щадя ни чувств, ни мыслей лежащей перед ней девушки.

— Джейн, как это ни печально, ты не должна слепо тешить себя иллюзиями. В твоем случае диагноз окончателен, и «никогда» означает именно «никогда», а не «возможно», «вероятно» или «все бывает». Конечно, я могла бы умалчивать об этом, как женщина, но как врач я просто не имею права.

— Я не тешу. — Женя чуть слышно пошевелила губами.

— Тебе следует понимать: это не только твое горе. Мне тоже тяжело смириться с мыслью, что я никогда не стану бабушкой.

«Что мне делать? Просить прощения?»

— Я думаю, мы с Майком сможем усыновить ребенка.

— Да-да, наслышана о ваших планах.

«Звучит отнюдь не обнадеживающе».

— А тебе не кажется, девочка, что фамилию Каннингем должен носить кто-то гораздо более достойный, чем плод неизвестно чьей любви?

«Итак, маски сброшены. Цель визита ясна. Что ж, мне тоже ни к чему притворяться».

— Мне кажется, — Женя даже приподнялась на подушках, — это не ваше дело.

— Мой сын — не мое дело? Вот это новости!

— Наша личная жизнь вас не касается.

— Ваша — нет. А вот его даже очень. Если бы это могло относиться к тебе, я бы непременно сказала, что, когда ты станешь матерью, поймешь, но, к сожалению, ты не сможешь понять никогда, что мать не может спокойно смотреть на то, как ее ребенок рушит свою жизнь.

— Майк рушит свою жизнь?

— Конечно! — Линда даже всплеснула руками и уставилась на Женю такими удивленными глазами, как будто пыталась и не могла смириться с мыслью, что в собеседницы ей досталась форменная идиотка, которая ничего не смыслит в жизни и которой нужно все разжевывать и излагать в деталях и подробностях вместо принятых в приличном обществе намеков и полутонов.

— Я не понимаю.

— Хорошо. Если ты настаиваешь, не буду лукавить. Оставаясь с тобой, мой сын делает себя несчастным.

— Я этого не замечаю, — Женя говорила категорично, старалась прибавить голосу уверенности, а взгляду — достоинства.

— Пока нет, Джейн. Но рано или поздно это станет очевидным. И если не для тебя, то для него. Его станут мучить эти узы, взятые на себя обязательства, от которых невозможно отказаться. Ты ведь понимаешь, развод в приличном обществе — страшный скандал.

— Развод в приличном обществе — юридический акт, совершенный по волеизъявлению двух взрослых людей. И, честно говоря, я совершенно не понимаю, почему мы обсуждаем расторжение брака, который еще не состоялся.

— Вот именно, Джейн. Наконец-то ты меня понимаешь!

Женя не понимала ровным счетом ничего, но объяснения не заставили себя ждать:

— Для того чтобы не разводиться, этот брак не стоит и заключать.

— Вы хотите сказать, что…

— Что тебе не стоит выходить замуж за моего сына. Подумай о нем. Ты же любишь его. Разве должен он расплачиваться за то, что случилось, вместе с тобой?

Женя не знала, откуда взялись у нее силы, чтобы не закричать, не сорваться, не вцепиться в это исполненное фальшивым сочувствием холеное лицо, не оттолкнуть эту лживо-ласковую, положенную на ее плечо руку. Как смогла она держать удар и отвечать спокойно, ничем не выдавая охвативших ее одновременно брезгливости, ненависти и отчаяния?

— Мне кажется, Майк сам должен решать.

— Что ты! — Линда снова всплеснула руками и даже улыбнулась краешком рта, демонстрируя таким образом всю несуразность Жениного высказывания. — Это просто нелепо! Неужели ты можешь предположить, что мой сын способен оттолкнуть человека, с которым случилось несчастье? Он не так воспитан.

«Сложно представить, что его воспитали вы», — девушка с трудом удержалась от того, чтобы не произнести этого вслух.

— Джейн, если ты любишь его, ты дашь ему свободу! — Вызов был сделан, и Женя с готовностью подняла перчатку:

— Но если он меня любит, он не позволит мне этого сделать. — Она говорила зло, гордо и, хотя продолжала лежать на кровати, была уверена, что возвышается над собеседницей.

Линда поднялась, прошла к двери, обернулась и бросила на Женю последний, теперь уже вполне искренне сочувствующий взгляд.

— Если любит, — произнесла она на прощание и захлопнула дверь.

Миссис Каннингем удалилась непобежденной. Она добилась того, чего хотела: посеяла сомнения, заставила думать, обращать внимание на мелочи, искать доказательства. И хотя жизнь после выписки из больницы постепенно вернулась в обычную колею, Женя никак не могла заставить себя забыть то короткое, но так много значащее и столь многое объясняющее «если». Девушка пыталась убедить себя в беспочвенности подозрений, но старания были безуспешными. Ей просто необходима оказалась возможность проверить истинные чувства молодого человека, который вновь вернулся к разговорам о свадьбе, предлагал назначить точную дату, составить список гостей и выбрать имя ребенку, которого они усыновят, как только поженятся. И было во всем этом столько поспешности, будто он действительно пытался отрезать себе пути к отступлению.

Женя присматривалась к деталям, анализировала слова и поступки, но делать ничего не делала. И, наверное, так ничего и не предприняла бы: вышла бы замуж и со временем все же сумела выкинуть из головы все свои сомнения, если бы не…

— Отличный номер с афалинами, — полетело вслед Жене, когда она мчалась по коридору океанариума. Девушка резко остановилась. Конечно, русская речь в Австралии не такая уж редкость, но все же услышать ее на работе было полнейшей неожиданностью.

— Спасибо?

— Я — Дмитрий. Ищу номера для своего дельфинария.

— Для своего дельфинария? Где?

— В Москве. Поедете?

— Разве что на гастроли.

— Там видно будет.

И Женя поехала, решив, что вынужденная разлука — самый лучший способ разрешить все сомнения. Майк возражал, протестовал, заглядывал в глаза и в отчаянии повторял:

— Я без тебя не справлюсь.

Женя верила и чувствовала радость, спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. По ней заранее скучали, с ней не хотели расставаться, ее боялись отпускать. Но, как оказалось, Майк боялся не справиться вовсе не с грустью из-за невозможности видеть любимую женщину, он был заранее напуган тем, что, получив глоток свободы, не сможет ею не воспользоваться и изменит тем благородным помыслам, которые руководили его поступками в последнее время. Так и случилось. Уже через месяц одна из сиднейских приятельниц обеспокоенно сообщила Жене в телефонном разговоре, что Линда прислала на стажировку в больницу Майка свою аспирантку и, конечно же, не преминула попросить сына оказать молоденькой, симпатичной и «ах, такой одинокой в Сиднее» девушке должное гостеприимство. Резюме приятельницы было коротким:

— Возвращайся в Австралию немедленно!

Женя и не думала медлить. Уже через несколько минут она отменила бронь обратного билета, заручилась согласием владельца московского дельфинария включить ее номер в постоянную программу и отправила в Сидней уведомление о своем увольнении.

— За любовь надо бороться! — отчаянно убеждала ее мама, которая теперь никак не могла смириться с тем, что ее дочь так и не станет миссис Каннингем, не будет жить на берегу океана и вращаться в обществе мировой музыкальной элиты. Что могла ответить ей Женя? Какие аргументы привести? Чем успокоить? Только одним:

— За любовь, мама, за любовь…

Почему люди могут любить на протяжении двадцати лет, а перестают любить неожиданно, например, в четверг на прошлой неделе? Никто не знает ответа на вопрос, откуда приходит и куда исчезает это чувство. Не знала и Женя. Сколько ни пыталась, не могла осознать, когда, как, почему тот узел, который привязывал к ней Майка и заставлял бессчетное количество раз пересекать мир, стал слабеть и в конце концов развязался вовсе. Майк пытался снова затянуть его и заранее знал, что без Жениной помощи ему не справиться. А Женя помогать не хотела, не желала строить зыбкие замки из песка, которые в любой момент могут рассыпаться. Она не хотела бороться за то, что ушло у него, а в ней осталось. Это он не мог справиться без нее, а она вынуждена была без него справляться. Без него снова привыкать к жизни в уже ставшей чужой Москве, без него слушать радио, угадывая с первых аккордов разрывающие душу его любимые мелодии, без него сосуществовать с мыслью о том, что у нее никогда не будет детей, без него придумывать новые номера, расти, подниматься, становиться старшим тренером, заместителем директора и, наконец, директором дельфинария. Женя ни разу не пожалела о мгновенно принятом решении остаться в Москве. Уже через год после возвращения она знала, что молодая, симпатичная австралийская аспирантка ждет ребенка, и это событие казалось ей логичным и правильным. В ней не было злости. Она простила и отпустила и Майка, и его мать, и тем более его ни в чем не повинное будущее дитя.

«Время лечит», — снова говорили все вокруг. И оно действительно исцеляло: поило живительной микстурой в виде профессиональных успехов, кормило таблетками смеха, улыбок, внимания появившихся на свет племянников, выбрасывало дозами целебного спрея возникающие периодически потоки мужского внимания. Женя лечилась. Она старалась не вспоминать ни о Майке, ни об Австралии, ни обо всей истории ее так и не состоявшегося семейного счастья. И только одно не могла она забыть, только одно при всем желании не могла простить, только одного не могла принять: появления на горизонте той самой безразличной ко всему волны. Она появлялась снова и снова: приходила в снах, возникала в памяти, рождалась в вопросах людей.

Вот и сейчас мужчина пытливо смотрит на нее и мягко, но вместе с тем требовательно повторяет:

— Расскажешь?

Женя знает, что она обязательно это сделает: расскажет, и непременно ему. Но сегодня она еще не готова. Не готова принять, поверить, впустить. Не готова мучить своими воспоминаниями человека, которому хватает своих скелетов в шкафу, пылящихся на полках в многолетнем ожидании того, что от них наконец пожелают избавиться. Она ничего не говорит, просто мотает головой:

— Как-нибудь в другой раз, ладно?

Артем пожимает плечами: ему обидно, его не хотят подпускать ближе, он бросает с горечью:

— Надо давать людям шанс.

Женя пристально, задумчиво смотрит на него, будто решает: сказать — не сказать? И все-таки говорит:

— И не только людям.

Артем мгновенно понимает, что она имеет в виду. Если она читала о нем, помнила о том, что произошло с его семьей, то должна знать и о том, как он поступил с Дианой. Можно ли чем-то ответить на предъявленное обвинение? Нужно ли? Разве слова имеют значение тогда, когда необходимы поступки? Не имеют. Поэтому Артем молчит, поэтому не собирается ничего говорить. Он намерен действовать, и действовать сейчас же, немедленно, не откладывая больше того, к чему так долго готовился, ни на день, ни на час, ни на минуту.

Он сам не свой, он беспокоится, переживает, волнуется. Все чувства, все муки и страдания — на его лице. Артем не скрывает своего состояния, но и не объясняет его. Он лишь подталкивает Никиту и Веронику, которых привел с репетиции, к матери, и пытается тут же исчезнуть, но Юлин растерянный вопрос все же догоняет его:

— Ты куда?

За последние недели она привыкла к тому, что Артем позволял себе задержаться в ее доме, охотно пил чай, рассказывал о новой работе, о репетициях, о животных. Юля обрадовалась. Она, как голодная собака, которой неожиданно бросили кость, снова приободрилась, встряхнулась, расправила крылья, обрела надежду, которую потеряла сразу же, как только обратила внимание на то, что в рассказах Артема постоянно присутствует другая женщина. «Женя предложила такой интересный трюк, Женя разрешила Никите поплавать лишних полчаса, Женя хочет вызвать врача, потому что моржонок Сары медленно прибавляет в весе».

Никогда еще Юлин план по достижению любви не был так далек от реализации, как сейчас. Он снова разваливается, расклеивается, оказывается невыполнимым. Это не удивляет и даже не угнетает. Юля смирилась с таким положением вещей. Если необходимо вписаться в подобный жизненный поворот, она это сделает, даже не поцарапав бортов своего автомобиля. Ей не привыкать отступать, отходить на второй план, скрывать свои чувства. Только одно ее действительно беспокоит, только одно заставляет страдать, только одно настораживает: чувства Артема, его состояние лихорадочного волнения, какого-то необъяснимого возбуждения, которое не видела она за все годы знакомства.

Потому и забывает Юля о тактичности, потому и выбегает на лестницу, потому и кричит ему вслед: «Ты куда?» — но, услышав ответ, лишь удивленно пожимает плечами и уходит обратно в квартиру, чтобы слушать трескотню детей, отвечать на телефонные звонки заказчиков, готовить еду и рисовать очередные проекты — и пытаться найти объяснение этому странному и совершенно нелепому ответу:

— В зоопарк.

29

Вольер огромный и пустой. Артем ожидал увидеть ряд клеток, через прутья которых можно едва ли не потрогать животных. Таким представал зоологический сад в его сознании, такими были его детские воспоминания о зоопарке. Конечно, в московском и клетки должны быть побольше, и звери поухоженнее, но такого размаха Артем не ожидал. В собственном загоне резвятся пингвины, белые медведи наслаждаются искусственным снегом и выпрашивают подачки у непритязательной публики, верблюды подходят к самому краю ограждения и в обмен на угощение позволяют дотрагиваться до себя тем отчаянным, кто не боится в случае недоразумения испачкать одежду. Внутри каменных джунглей сидят гориллы, в просторном бассейне играют моржи, в пруду чинно стоят фламинго, не спеша плавают утки, лебеди, пеликаны и огромные карпы. Все что-то делают, чем-то занимаются, куда-то направляются, и только в том отсеке, над которым висит табличка с надписью о том, что известная компания — производитель газировки опекает африканскую львицу, никого нет.

Артем останавливается у пустого вольера. Мимо проходят люди, недоуменно оглядываясь, будто стараясь угадать, зачем мужчина неотрывно смотрит в загон, в котором нет ничего интересного. Некоторые замирают рядом на несколько секунд, вытягивают шеи, вертят головой, пытаясь все же отыскать зверя, но тут же недоуменно пожимают плечами, спешат дальше к оленям, жирафам, медведям. Артем не замечает ни движения людей, ни его отсутствия: мир перестал существовать, а точнее, сократился до размеров того черного прямоугольника, из которого рано или поздно должна все-таки появиться она. Она — та, которую он столько лет не хотел видеть и встречи с которой жаждал сейчас больше всего на свете. «Какая она? Наверное, постарела. Двадцать лет — солидный возраст. Конечно, в неволе львы живут и больше тридцати, но кто знает, как могли сказаться на здоровье последствия того дикого случая? А кисточка на хвосте все такая же пушистая? Как она гонялась за ней, когда была котенком… Бывало, скрючится вся и вертится волчком, пока не упадет. Какая она теперь? Гордая или покладистая? Ласковая или злющая? По-прежнему любопытная или уже равнодушная? Интересно, а команды помнит? А цирк? А представления? А аплодисменты? А меня? А то, что я сделал? А простила ли?»

Артем не чувствует времени. Он не мог бы сказать, сколько минут провел в ожидании, неустанно придумывая для себя все новые и новые «а…». Оказалось, не час и не два: гораздо дольше. И вопросы себе повторяет он не один десяток раз, и прерваться его заставляет неожиданное обращение:

— Вам следует пройти к выходу.

— …

— Гражданин, вы слышите? Зоопарк закрывается.

— Да? Но я… Мне надо… Понимаете, это важно…

— Все важное теперь только завтра с десяти до девятнадцати.

— Но…

— Никаких «но»! Идите! Идите! Ладно бы еще на животных глядел, а то стоит неизвестно зачем перед пустым вольером. Топай! Топай! Нечего тут высматривать!

Артем уже убирает руки с поручня и практически поворачивается спиной к загону, но все же улавливает краешком глаза легкое мелькание в, казалось бы, непроглядной темени пещеры. Очень медленно, будто боясь спугнуть мираж, стряхнуть наваждение, он снова смотрит в вольер. Он не ошибся. В черном проеме горят два кошачьих глаза. Еще мгновение, и появляются очертания льва. Еще полсекунды, и на свет показывается лапа, потом другая, и вот уже вся львица выходит из пещеры и садится рядом со входом. Садится так, как сидела обычно на цирковой тумбе: склонив голову вправо, чуть выставив вперед левую лапу, шевеля ушами, стараясь не пропустить ничего из происходящего вокруг. Она слушает, и Артем дает ей услышать.

— Диана! — шепчет он, раздраженно стряхивая с себя руку назойливого служителя, что уже силой пытается оттащить его от загона.

Уши замерли, глаза сузились, мышцы напряглись.

— Диана! — повторяет Артем чуть громче.

— Ты знаешь, как зовут нашу кошку? — удивленный работник зоопарка от неожиданности даже отпускает Артема, но тот ничего не отвечает. Он неотрывно смотрит на ту, что уже поднялась и теперь не отрывает от него взгляда.

— Диана!

Она делает шаг.

— Диана!

Другой.

— Диана! Диана! Диана! Иди сюда, Ди, моя девочка!

Но она не идет. Она бросается с такой скоростью, что Артем пугается: она не успеет затормозить перед глубоким рвом, что отделяет опасного хищника от посетителей. Успевает. Останавливается и тут же начинает метаться из стороны в сторону, кричать, плакать, просить. Артем не мечется и не кричит. Он плачет беззвучно до тех пор, пока не находит в себе силы прошептать:

— Помнит!

Потом повторяет чуть громче, затем в полную силу, и так повторяет и повторяет, пока не бросается в безудержной радости на шею служителю, не начинает тормошить незнакомого человека и повторять в приступе безудержного счастья:

— Она помнит меня! Помнит! Помнит, понимаешь?

— Да кто ты есть-то?

— Я — Порошин. Порошин. Ну, дрессировщик. Я ее отдал сюда, понимаешь?

— Ах, отдал…

— Знаю. Подлец. Она не простила, наверное.

Работник зоопарка лишь молча пожимает плечами, выражая тем самым свое полное согласие с ходом мыслей Артема.

— А что делать-то? Как прощения просить? Чего говорить-то?

— Это ты у нее спрашивай.

— Диана, я… — начинает Артем, но львица вдруг замирает, разворачивается скачком и кидается обратно в пещеру.

— Не хочет она тебя слушать, однако. Видно, и у зверя есть память сердца.

Может ли Артем сказать что-то в свое оправдание? Не может. Нет у него оправданий. И прощения ему, видно, не будет.

— Гляди-ка! А это что? — Служитель показывает на вход в пещеру.

Артем вглядывается в темноту. Оттуда за ним наблюдает не одна пара глаз. Слышится недовольный, повелительный рык, и в вольере один за другим появляются три львенка, а за ними — торжествующая мать.

— Ишь ты! В первый раз показала! А ты — везунчик, похоже. Простила она тебя, парень, простила.

Артем любуется малышами, щурящимися от яркого света, испуганными, жмущимися к матери, втягивающими незнакомый воздух любопытными ноздрями, потом переводит взгляд на Диану. И мерещится ему, что видит он через ров, через разделяющие их метры, годы и целую вечность гордую, довольную и всепрощающую улыбку льва.

Служитель давно уже отправился восвояси, львята крепко спят в недрах глубокой пещеры, а их мать все еще лежит у края рва, положив морду на лапы и слушая, как человек у вольера торопливо говорит, стараясь рассказать все и сразу. Артем несколько раз порывается уйти, но едва только делает несколько шагов в сторону, как львица поднимает голову и начинает протяжно выть. И так снова и снова. Попытка за попыткой. До самого утра. До тех пор, пока Артем не говорит:

— А у меня репетиция сегодня, Ди. Я совсем не посплю и сорву представление. Вот это будет номер, представляешь?

Сложно сказать, поняла ли она его. Наверное, нет. Скорее всего, просто пришло время кормить котят, поэтому Диана наконец поднимается и, негромко рыкнув на прощание, исчезает в пещере. Но Артему хочется верить в другое. Кажется, она знает и чувствует: следующей встречи им уже не придется ждать так долго. А еще эта львица, эта артистка, как никакая другая, понимает: нельзя срывать представление.

30

Представление в самом разгаре. И хотя спектакль еще не закончился, можно уже с уверенностью утверждать: шоу получилось. Зрители, затаив дыхание, следят за движениями афалин и за игрой Вероники. Такая неуверенная, потерянная, чужая в этом мире в самом начале спектакля, ее героиня начинает потихоньку оттаивать, произносить звуки, впускать в свой внутренний мир животных, а вместе с ними — и все многообразие планеты. Публика сочувствует, сопереживает, не может оторваться от происходящего в воде. И только взгляд Юли то и дело устремляется на противоположный бортик бассейна. Там сидят двое. Он и она. Плечо к плечу. Рука к руке. Они не разговаривают, следят за представлением, но Юле кажется, что и через добрый десяток метров способна она разглядеть ту невидимую искру, что горит между ними. Она ее видит, чувствует, ощущает — и не испытывает ни боли, ни злости, ни разочарования. Отчего? Почему? Как объяснить то, что ее совершенно не расстраивает тот факт, что битва за мужчину, которую она вела долгие годы и которую при определенном стечении обстоятельств могла бы выиграть, теперь, очевидно, будет проиграна окончательно и бесповоротно? Каким образом договориться с самой собой о полном крахе в исполнении планов?

А так ли это? А был ли крах? А побеждена ли она? И не является ли эта маленькая детская ручка, что сжимает она своей ладонью, тем самым исполнением ее генерального плана? «Хочу любви», — написала Юля на клочке бумаги несколько лет назад. Она мечтала о любви, и она ее получила. И пусть не встретился еще в ее жизни мужчина, способный оценить, понять и принять все ее надежды, мечты и желания, она обрела едва ли не большее: теплую, мягкую ладошку, голову, нежно прислоненную к ее плечу, и ласковый голос, требовательно спрашивающий:

— Мам, правда, Ника — молодец?

Юля стряхивает с себя сонм одолевающих мыслей. Она улетела так далеко, что пропустила конец представления. Дочь обнимает дельфина и поет песню о дружбе, зал рукоплещет, а сын ждет ответа.

— Конечно, сынок.

— А что мы теперь будем делать? — Никита спрашивает о ближайших планах. Мама обещала кино и мороженое, и он хочет быть уверенным в том, что она свое обещание сдержит. Но мамин ответ какой-то странный и совсем непонятный.

— Менять квартиру, — говорит она.

— Зачем? — Мальчик от неожиданности на мгновение забывает и про мороженое, и про кино.

— Для того, чтобы у нас был свой большой, красивый дом.

— А где мы его возьмем?

— Построим.

— А я буду тебе помогать?

Юля прижимает к себе ребенка и, неотрывно глядя на противоположную сторону бассейна, где, улыбаясь друг другу, о чем-то тихо переговариваются двое людей, уверенно отвечает:

— Конечно, милый! Я без тебя не справлюсь.

31

— Справишься! — говорит Женя Артему. После премьеры прошло несколько часов, и теперь они наблюдают, как дети плавают в бассейне с дельфинами. — Здесь нет ничего сложного, ты же знаешь. Конечно, я понимаю, ты привык дрессировать животных. С ними легче, чем с людьми. Но ведь с Никитой у тебя получилось. И с другими получается отлично. Я уже заведующей центром сказала, что помощь ее тренеров мне не нужна. У меня есть свой — умный, добрый, талантливый. В конце концов, я ведь смогла из психолога переквалифицироваться в тренера, почему бы тебе не попробовать в обратную сторону? Подумай сам, зачем нам задействовать других людей, если уже сейчас все наперебой жаждут попасть к тебе? Мне кажется, тебе все же стоит подумать о том, чтобы полностью сосредоточиться на работе с людьми. Или ты не можешь оставить собак? Но я не думаю, что тебе придется так поступать: на них тоже времени хватит.

— Я без тебя не справлюсь, — снова говорит Артем, и кажется Жене, что хочет он донести до ее сознания нечто большее, чем просто то беспокойство, что вызвала в нем ее просьба вести все сеансы плавания для детей-аутистов.

— Справишься, не волнуйся! Если что, тебе весь дельфинарий поможет.

— Мне не нужны все. — Голос звучит глухо и напряженно. — Я без тебя не справлюсь!

И в это мгновение она понимает: не о страхе своем говорит с ней сейчас этот так нравящийся ей мужчина, не о боязни начинать новое дело, не об опасениях не выполнить поставленную задачу. Если и боится он еще чего-нибудь в этой жизни, то действительно не справиться без нее, и не справиться не с дрессурой дельфинов и не с обучением аутистов, а не справиться со своим затерявшимся где-то счастьем, которое наконец отыскало едва различимые следы, что способны вывести усталого путника на дорогу домой.

Должна ли Женя услышать его? Может ли позволить ему свернуть на эту тропинку? Может. Но только при одном условии: она хочет верить в то, что он знает, на что идет, и не собирается с этой тропинки сворачивать:

— У меня не может быть детей… — Она отворачивается: не хочет, чтобы он видел ее слезы. За долгие годы она не только не привыкла произносить эту фразу, но даже сама мысль по-прежнему кажется нелепой, кощунственной насмешкой, которая никак не может оказаться правдой.

Он осторожно дотрагивается до ее подбородка, заставляет повернуть голову, показывает вниз на бассейн, в котором резвятся счастливые малыши: люди и звери.

— Посмотри, сколько их! Все — наши.

— Разве тебе этого достаточно? — Женя спрашивает недоверчиво, боится услышать ответ. Но правды бояться не стоит, Артем и не собирается скрывать от нее то, чего ему не хватает на самом деле:

— Нет, недостаточно, — спокойно отвечает он и, не давая ей вставить слова, которое может все испортить, добавляет: — Кроме твоих водоплавающих, мне нужна собака.

Женя инстинктивно хватает его за руку, стискивает ее, лихорадочно шепчет:

— Мне тоже!

— И какой же у нас будет пес?

Женя принимает и его губы у самого уха, и недвусмысленное местоимение «нас», и сбившееся дыхание. Она чувствует, как сковывавшая ее больше десяти лет ледяная корка, начавшая таять с момента первой встречи с Артемом, наконец трескается в одно мгновение. Она поворачивает голову, смотрит в его глаза и счастливо произносит:

— Бриар.

— Бриар? Ладно, договорились. В следующие выходные покупаем щенка. Согласна?

Женя осторожно кивает, будто боится спугнуть его решимость.

— А почему бриар? Расскажешь? — живо интересуется Артем.

Жене кажется, что она может буквально пощупать нахлынувшее на нее счастье. Она наконец-то верит, что теперь у нее будет все: и любовь, и семья, и тот самый настоящий дом, на пороге которого тебя всегда встречает виляющая хвостом, повизгивающая от избытка чувств собака. Этот день обязательно наступит. И, скорее всего, очень скоро. Может быть, прямо сегодня, или завтра, или через неделю. Да, через неделю. Он же сказал: «В следующие выходные». Она так долго ждала, что эти сроки кажутся ей неощутимой, невидимой песчинкой в бесконечном времени. Женя готова подождать еще чуть-чуть. Она уже ждет, а для того чтобы не проводить время в пустом ожидании, снова кивает и наконец отвечает Артему:

— Расскажу.

И будто боясь передумать, испугаться самой себя, снова закрыться, замкнуться, захлопнуть едва приоткрытую им дверь, она продолжает, не медля:

— Волны бывают разными…

Примечания

1

Школа серфинга в Доминиканской Республике.

2

Стефан Лиллис Экессон — чемпион мира по скейтборду.

3

Отрывок из поэмы Хорейса Добса — ученого, терапевта, специалиста по лечению дельфинов.

4

Вера Ивановна Чаплина работала в Московском зоопарке, часто брала питомцев домой, написала ряд книг о животных.

5

Берберовы — бакинская семья, державшая в начале 1980-х годов в квартире льва и пуму. Увлечение дикими животными закончилось трагически: лев, что-то не поделивший с пумой, по неосторожности лапой убил сына хозяев, бросившегося разнимать животных.

6

Эдвард Дюрелл Стоун — известный американский архитектор.

7

Пол Ревир (1734–1818) — один из самых известных героев американской революции.

8

Вирджиния Апгар — неонатолог, предложившая в 1952 г. шкалу для быстрой оценки состояния новорожденного.

9

Терапия общением с собакой.

10

Терапия общением с лошадьми.

11

Что мне сделать, чтобы заставить тебя полюбить меня… (англ.)

12

Все, что вам нужно, — это любовь (англ.).

13

Все люди оборачивались (ит.).

14

Я позвонил просто для того, чтобы сказать, что люблю тебя (англ.).

15

Стиви Уандер — слепой от рождения.

16

Это наш дом (англ.).

17

Хит группы «Beatles».

18

Режиссер известного голливудского фильма «Красотка».

19

Продается (англ.).

20

Герой оперы Дж. Верди «Травиата».

21

Австралийская ежедневная газета, главный офис которой находится в Сиднее.

22

Плохо (англ.).

23

Отлично (англ.).

24

Назад! (англ.)

Content

Райт Лариса Плач льва

Лариса Райт. Плач льва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания