Сара Карнаби

Очаровательная плутовка

1

Прошагав метров двести от остановки автобуса по направлению к своей цели в центре Брюсселя, Алина Верниквет с уважением подумала о тех, кто мог постоянно ходить на шпильках. Фотомодели, дамы из общества, проститутки и в последнее время даже мужчины — звезды поп-музыки, еще и танцующие в такой обуви! Всем им Алина охотно бы поклонилась. Однако повстречай она сейчас кого-нибудь из них на этой тихой улице со старыми патрицианскими домами, то ограничилась бы лишь мысленным поклоном, поскольку иначе потеряла бы равновесие. Обычно Алина шаталась по улицам в своих студенческих тапочках или в другой удобной обуви без каблуков.

Довольная улыбка скользнула по ее лицу, когда она, блуждая изучающим взглядом своих изумрудных глаз по фронтонам домов, узнала наконец фасад нужного здания. За месяц до этого появился иллюстрированный материал о ее кумире. Так как он не позволил фотографировать в своем пентхаусе, то здание было показано только снаружи. Без указания адреса, чтобы и без того чрезвычайно популярный Маттей Делагриве не подвергся штурму фанатов. Улыбка Алины стала шире: какое счастье, что она случайно узнала восьмиэтажное здание и сейчас…

— Посмотри-ка, — раздался позади нее детский голосок, — костюм, как диван моей бабушки!

— Мог бы ее спросить, не тебя ли она напрасно ждет, — вторил ему другой, пожалуй, уже юношеский голос с язвительными интонациями.

Алина резко повернулась, чтобы бросить возмущенный взгляд на двух нахальных подростков. Это было ошибкой… Ей почудилось, что кто-то будто приподнял снизу каменную плиту тротуара, и она словно зашаталась. Алина взмахнула руками, описала, качаясь, полукруг и, обретя равновесие, не возмущенно, а скорее, в смущении уставилась на подростков.

Два нахала — двенадцати-тринадцати лет — прыгнули на свои скейтборды и покатили прочь. Причем, стоя на досках, имитировали шатания Алины и взмахи ее рук, пока, горланя, не скрылись за ближайшим углом.

— Бабушкин диван, — пробормотала девушка и погладила свой черный костюм. Все же, почему ребята вспомнили о бабушке? Конечно, черная парча с богатым орнаментом выглядела сногсшибательно, но все же не как материал для обивки, если только эта бабушка не работала в похоронном бюро.

Качая головой, Алина пересекла улицу и, уже протянув руку к входной двери, вдруг отдернула ее. Куда же пропало все ее собранное с таким трудом мужество, чтобы завоевать Маттея Делагриве и осуществить свои планы? Неужели его украли эти двое юнцов на скейтбордах? Ведь все было хорошо, а сейчас Алина представляла собой комок нервов.

Кафе «Мир», правда, не имеющее ничего общего со своим парижским тезкой, находилось как раз напротив и обещало мир и покой, которые могли понадобиться Алине, если она решилась штурмовать крепость Маттея Делагриве. Девушка снова проковыляла на своих высоких каблуках через улицу и остановилась перед окном кафе, чтобы убедиться, глядя в зеркальное стекло, в своем исключительно нарядном внешнем виде. Круглая, в виде срезанного цилиндра шляпка сидела превосходно, черная вуаль изысканно закрывала ее лицо, а сзади соединялась со шляпкой изящным бантом. Серебряные клипсы и серебряное ожерелье не уступали по блеску глазам Алины. А приталенный жакет с длинными рукавами и шелковой плетеной тесьмой по кромке выглядел безукоризненно.

Очевидно, нужно было надеть под жакет кофточку или, по крайней мере, топик, но узкий глубокий V-образный вырез скромно открывал грудь, которая выглядела существенно лучше, чем ее походка на шпильках. А так как Алина еще никогда не прятала свои совершенства, она не сомневалась в том, что сегодня ей нужно выглядеть особенно привлекательно.

Рукой, одетой в черную перчатку, она толкнула дверь кафе. Войдя, поискала место у окна, причем мгновенно почувствовала себя как спустивший паруса и флаг фрегат, который встал на якорь в маленькой рыбацкой гавани. Немногочисленные посетители — пожилые, консервативно одетые мужчины и уставшие домашние хозяйки, решившие по пути домой быстро выпить чашечку кофе, — уставились на Алину, как на существо из другого мира.

— Кофе с молоком, — заказала девушка подошедшей официантке, которая тоже ошарашенно взирала на нее, и прижала к себе черную папку со своими рисунками и эскизами, чтобы преодолеть неуверенность. До сих пор Алина, вчерашняя студентка, никогда не попадала в центр внимания и ни разу не бывала в таких кафе, где встречаются люди, живущие по соседству.

Принесли кофе, и Алина не успела поднести чашку к губам, как услышала рядом с собой женский голос:

— Невероятно! Не может быть!

«Ну, сейчас ты получишь», — подумала Алина. С резким ответом на губах она повернулась и вдруг застыла в изумлении.

— Моника, что ты здесь делаешь? — Перед ней стояла бывшая сокурсница, она не видела ее больше полугода с момента выпускных экзаменов.

Рыжеволосая, с бледно-голубыми глазами и бесчисленными веснушками, Моника без приглашения уселась за стол Алины.

— Я здесь случайно, заскочила на ходу. Ведь, поступая в Академию художеств, я хотела стать карикатуристом…

— Я тоже, — пробормотала Алина.

—… и устроиться в газете…

— Я тоже, — нелюбезно повторила Алина и бросила взгляд на другую сторону улицы. Надо надеяться, что Моника не узнала в иллюстрированном материале дом Маттея Делагриве и шла не к нему. Ведь, в конце концов, этот человек не мог протежировать всему выпуску.

Моника вздохнула:

— А сейчас вот бегаю по редакциям газет и предлагаю свои услуги, будто они только и ждали такого мастера карикатур и комиксов международного класса, как я. — Моника горько улыбнулась. — Результат скрещивания Дика Трейси, Бэтмена и Гарфильда. К сожалению, мне еще ни в одной редакции газеты не поверили, что я могла бы создать такую карикатуру и такой комикс, как они, и поэтому я все еще ношусь в поисках работы. В этом кафе я только хотела сделать небольшой перерыв.

Алина облегченно вздохнула — Моника не сказала ни слова о Маттее Делагриве.

— Понимаю. Мне тоже пришлось обивать пороги многих редакций. Конечно, я сообщила им, что я гений, который смог бы создать новый суперкомикс и нарисовать карикатуры лучше, чем Хиршфельд. — Она поглядела с печальной улыбкой на свой кофе. — Я тоже решила здесь немного передохнуть. Желаю удачи в поисках работы.

Моника кивнула, но не сдвинулась с места и очень внимательно посмотрела на Алину.

— Почему же ты так расфрантилась? Ты ведь всегда бегала в джинсах и в тенниске или свитере. Не ждешь ли чего-нибудь особенного? Какого-либо неповторимого шанса?

— Нет, уверяю тебя! — Алина беззаботно улыбнулась. Голос девушки даже в ее собственных ушах прозвучал фальшиво. — После нескольких безрезультатных попыток, когда я появлялась в редакциях в моих обычных лохмотьях, решила попробовать хоть один раз предстать в образе светской дамы.

Моника покачала головой.

— По тому, как ты выглядишь, может идти речь только о том, что ты добиваешься работы в качестве участника похоронных церемоний, но не сотрудника редакции.

Алина еле сдержала резкий ответ. Ну почему осуждают ее гардероб? Или смотрят на нее, как на марсианку? Искоса оглядевшись, девушка убедилась в том, что любопытство посетителей кафе вроде бы не иссякло. Она окинула взглядом бывшую подругу по Академии, а в настоящий момент конкурентку в поисках желанной работы. Если она не спугнула Монику, то это, возможно, и не привлечет внимания той к ее собственному трюку с Маттеем Делагриве. И, видимо, беспокоиться нечего.

— Ах, Моника! — Алина сделала вид, будто ей только что пришла в голову идея. — Как ты отнесешься к тому, чтобы пойти вместе на твои ближайшие переговоры в газете? Может быть, мы достигнем большего как команда… или, по крайней мере, одна из нас получит работу.

Сработало незамедлительно.

Бросив на Алину испуганный взгляд («Хочешь отбить у меня работу?»), Моника сразу заторопилась и жестом подозвала к столу кельнершу.

— Мне жаль, но я должна срочно бежать. Время! Всего хорошего, Алина!

— Всего хорошего, удачи тебе, — пробормотала Алина и кивнула Монике, которая, хоть и очень спешила, но все же, повернувшись в дверях, махнула рукой. — Все, ушла!

Алина расплатилась и, уже собираясь встать, еще раз окинула взглядом посетителей кафе. В сущности, очень интересные, выразительные типы. Старая женщина с бигуди в волосах и в косынке, старик с таксой на коленях, пожилой джентльмен, играющий сам с собой в шахматы. Алина достала из папки блокнот и стала делать наброски. Это занятие настолько ее увлекло, что, лишь когда у столика внезапно появилась кельнерша и спросила, не хочет ли она еще чего-нибудь, Алина заметила, что прошел уже час. Пробормотав что-то типа «слишком поздно», она собрала свои вещи, вышла из кафе и пересекла улицу так быстро, как только позволили ее шпильки.

Холл в подъезде был выполнен в роскошном современном стиле и очень ухожен. Бдительной консьержки на месте не оказалось. Лифт работал до восьмого этажа. Словом, предзнаменования благоприятные.

«Все остальное сложится так же хорошо, — убеждала себя Алина. — Нет причин для волнения. Я объясню господину Делагриве, о чем идет речь, покажу ему мои работы и возьму его штурмом. Это так просто…»

К сожалению, все оказалось не так просто. Поездка в старом медленном лифте дала Алине достаточно времени для размышлений, а ее волнение росло с каждой секундой. Определенно, такого выдающегося карикатуриста, как Маттей Делагриве, каждый год осаждали выпускники Академии художеств, как будто он обязан был всем им протежировать. Естественно, Делагриве отказывает в просьбах. Следовательно, она должна обрушиться на него таким образом, чтобы не попасть в число отвергнутых.

На пятом этаже Алина решила: как только Маттей Делагриве откроет ей дверь, она ворвется в его пентхаус, выхватит из своей папки эскизы и разбросает их по полу, а Делагриве после первого же взгляда настолько понравятся ее работы, что он сразу решит оказать ей протекцию.

На шестом этаже Алине пришло на ум, что такая выдающаяся личность, как Делагриве, определенно приоткроет сначала дверь только на дверную цепочку, дабы убедиться, что его не ждет нежелательный сюрприз. Жаждущие выдвинуться выпускники Академии художеств наверняка принадлежат к этим самым нежелательным сюрпризам. Значит, Алина должна сделать или сказать что-то такое, после чего он широко распахнет перед ней дверь.

На седьмом этаже девушка мысленно проговорила слова, которые должны были подействовать безотказно: «Как только вы увидите мои работы, господин Делагриве, вы поймете, что я гений…» Нет, это плохо. Фраза чересчур длинная, и хозяин, вероятно, захлопнет дверь после первых трех-четырех слов. Она должна крикнуть: «Я — гений» и вставить ногу в дверь. Очевидно, это нетрудно сделать в прочной спортивной обуви. А в этих изящных лодочках на высоких каблуках Делагриве, захлопывая дверь, может сильно защемить ей ногу, так что потом она будет долго хромать.

Лифт остановился на восьмом этаже, и Алина вышла из него в полном унынии. Ей оставалась только одна возможность, а именно: сразу же, как только откроется дверь пентхауса, распахнуть свой элегантный жакет и показать, что она не носит под ним ничего, кроме кожи. Тогда Маттей Делагриве, вероятно, и не захлопнет дверь. Однако эта возможность была отброшена, так как Алина не хотела строить свою карьеру на сексе. Очевидно, надо положиться на вдохновение, которое обычно приходит в самый последний момент. До сих пор импровизация была ее сильной стороной. Алина бросила по сторонам быстрый взгляд, чтобы сориентироваться. По левую руку находилось несколько дверей, которым, по наитию, она не уделила внимания. По правую сторону коридора имелась только одна дверь, единственная без таблички с фамилией. Алина, подумав, пришла к выводу, что именно за этой дверью находится пентхаус выдающегося Маттея Делагриве, и мысленно похвалила себя за способность дедуктивно мыслить, которой позавидовал бы любой детектив.

Целеустремленно зашагала она к этой единственной двери, позвонила и сразу почувствовала то, что всегда чувствовала, когда безумно волновалась… Ей срочно нужно было в туалет. Даже очень срочно. Алина снова позвонила, на этот раз более настойчиво.

Ну, чудесно! Теперь сценарий будет таким. Господин Делагриве приоткроет дверь, защищенную цепочкой, а Алина крикнет ему: «Пожалуйста, пожалуйста, пустите меня быстрее в туалет!» После этого он снимет дверную цепочку и впустит Алину в дом. Она ринется в туалет, по ходу вручив смущенному хозяину папку со своими работами… Что ж, не совсем безумное начало!

Внутренне дрожа, Алина уставилась на дверь, за которой услышала лишь свой пронзительный звонок — больше ничего. Сохранялась мертвая тишина. Никакого движения… И вместе с осознанием того, что, очевидно, Маттея Делагриве не было дома, в Алине стихал и сигнал ее организма на волнения. Поскольку таковых уже больше не наблюдалось.

Глубоко разочарованная, Алина отошла на пару шагов от двери. Она рассчитывала на все, что угодно, но только не на отсутствие хозяина. Освободившись от иллюзий и чувствуя себя побежденной, девушка уже хотела возвратиться к лифту, как вдруг заметила очень старого лысого, пузатого мужчину. Он стоял в одной из дверей на другом конце коридора и, дружелюбно улыбаясь, манил Алину к себе.

— Вы к господину Делагриве? — спросил он хриплым голосом, который звучал так, словно звук проходил между двумя слоями наждачной бумаги. — К Делагриве, карикатуристу? — Старик оглядывал Алину с головы до ног.

Она кивнула и внимательно рассмотрела мужчину. Он оказался не просто старым, а буквально древним стариком, лет так около девяноста. И излучал такую доброжелательность, что Алина спокойно прошла мимо него в квартиру в ответ на его приглашающий жест.

— Господин Делагриве у вас? — спросила она, пока старик закрывал дверь.

Она встретила удивленный взгляд ясных голубых глаз.

— Нет, само собой.

Алина повернулась в небольшой прихожей.

— Может, вы знаете, где он?

Удивление в глазах старика возросло.

— Нет, как это вам пришло и голову? — Он указал на дверь, которая, по всей видимости, вела в комнату.

Алина не сдвинулась с места.

— Если господина Делагриве нет у вас и вы не знаете, где я его могу найти, зачем же тогда приглашаете меня к себе?

— Чтобы скоротать с вами немного времени. — Голубые глаза лукаво блеснули. — Проходите, мадемуазель, или вы боитесь старика?

— Нет, — проговорила девушка озадаченно и, уже направляясь, в ответ на доброжелательное приглашение, в комнату, подумала о том, что она, собственно, поступает более чем легкомысленно. Как могла она так опрометчиво войти в квартиру незнакомца, хоть он и был древним стариком! — К сожалению, я должна уйти, — поспешно сказала Алина. — У меня нет времени.

— Вздор, конечно, у вас есть время. — Старик закрыл дверь в прихожую и пригласил Алину к креслу, с которого он быстро снял стопку книг, положив ее на столик, и без того перегруженный различной литературой и прессой. Вокруг по стенам, снизу до потолка, книги располагались в стеллажах и шкафах, а некоторые просто лежали на старом потертом ковре. — У вас есть время, потому что в настоящий момент вы хотели говорить с господином Делагриве, а его не оказалось дома. Садитесь! Кофе? Коньяк? — Не дожидаясь ответа Алины, он сразу же пошел в крохотную кухню рядом с комнатой. — Все же, если не секрет, что вы хотели от господина Делагриве? Вы работаете для газеты?

— Я бы с удовольствием стала это делать. — Алина осторожно села в кресло, выглядевшее так, как будто из него не выбивали пыль несколько десятилетий. — И господин Делагриве должен мне помочь найти место карикатуриста.

— Карикатуриста? — Старик высунул голову из кухни в комнату и вздохнул. — Я литературный критик на пенсии. И, когда слышу слово «карикатура», сердце мое сжимается. Только рисунок, выполненный штрихами, и текст в волнистой оболочке, и ничего, что могло радовать сердце литературного критика.

— Не судите так строго. — Алина обратила свой протест к открытой двери в кухню. Хозяин квартиры снова вернулся туда, так как засвистел чайник. — Есть много возможностей, чтобы делать хорошие карикатуры. Прежде всего надо обладать острым взглядом, уметь наблюдать и очень хорошо рисовать.

Слыша только стук посуды, она рассматривала старые, в пятнах, обои и старые бархатные шторы на окнах, и, когда около нее внезапно появился старик с подносом, резко вздрогнула.

— Вы не должны быть такой пугливой, моя дорогая. — Рискованно покачиваясь, старик поставил поднос на две стопки книг. — Не нужно ничего бояться. Между прочим, я Рууд Хуттман. Если бы вы были на пятьдесят лет старше, то наверняка знали бы мое имя. Когда-то я был достаточно известен. Сколько вам лет?

— Двадцать четыре…

— Нет, тогда вы не можете знать мое имя… Разве что вы прочитали его на табличке у кнопки моего звонка. — Голубые глаза старика весело сверкали, когда он наливал кофе и подавал Алине чашку. — А как вас зовут, дитя мое?

— Алина Верниквет.

— Алина Верниквет… красивое имя. — Рууд Хуттман наклонил голову. — Вы красивая юная женщина, знаете об этом? Я люблю блондинок. Может быть, снимете вуаль, или вы в трауре?

Вздохнув, Алина подняла вуаль и сняла черную шляпку.

— Я хотела выглядеть красивой, чтобы произвести впечатление на господина Делагриве, но, кажется, что-то сделала не так. Каждый, кто меня видел сегодня, отрицательно отзывался о моем туалете.

Рууд Хуттман пригубил свой кофе, убрал в сторону одну из бесчисленных стопок книг и достал бутылку коньяка.

— Просто эта одежда не идет вам. — Он долил изрядную порцию коньяка в свой кофе, а Алине протянул полную рюмку. — Следующая попытка закончится успешно, можете быть уверены, но не нужно стремиться выглядеть как мадам!

Алина сделала глоток.

— Я что, выгляжу настолько плохо?

— Не плохо, но без учета своего типа. Я имею право это сказать, потому что по возрасту гожусь вам в прадедушки. — Он опорожнил свою чашку и наполнил ее чистым коньяком. — Откровенность — единственное преимущество, которое я извлек из своих лет. Говорят, старость должна иметь некоторые привилегии… Я, правда, полагаю, что эта идея абсолютно ложна.

Алина допила кофе, пригубила коньяк и поднялась.

— Благодарю за все, господин Хуттман, но сейчас я должна идти.

Он, улыбаясь, поклонился и указал на кресло.

— Садитесь! — И, после того как девушка послушалась, удовлетворенно продолжил: — В некоторых пунктах вы абсолютно не правы, Алина. Во-первых, вы не должны никуда идти, а просто хотите уйти. И я этого не допущу, по меньшей мере, пока не услышу историю вашей жизни. Я очень любопытен и часто встречался с гораздо менее интересными людьми.

— Я неинтересный человек…

— Но не для меня. — Лысина старика блеснула, когда он энергично кивнул. — Кроме того, вы еще не выпили свой коньяк.

— Если я так много выпью, то буду пьяной…

Рууд Хуттман беззаботно рассмеялся:

— Так как все равно вы сейчас не встретитесь с Делагриве, можете напиться. Успокойтесь. Распустите язычок и расскажите мне как можно больше о своей жизни.

— Но мне нечего рассказывать… — Несмотря на свои возражения, Алина взяла рюмку и пригубила.

Литературный критик на пенсии скрестил руки на животе и оглядел свою забитую книгами комнату.

— Смотрите, охотнее всего я читаю исторические романы о людях, которых я не могу выносить… коронованная дура Мария Антуанетта, злобная Лукреция Борджиа, крикун Муссолини и изверг Адольф Гитлер… — Он издал довольное урчание: — Как прекрасно, что все они уже мертвы и горят в аду, куда им и дорога…

— Если вы интересуетесь такими известными персонами мировой истории, то моя жизнь, по сравнению с ними, совсем неинтересна. — Алина снова сделала попытку подняться, но потерпела неудачу из-за умоляющего взгляда Рууда Хуттмана.

— Расскажите что-нибудь, развлеките меня, и я предложу потом награду. Вы не будете жалеть, Алина.

Она мгновенно почувствовала угрызения совести за свое нетерпение. Старый одинокий человек попытался купить несколько минут общения.

— Я охотно останусь еще на некоторое время, но без награды, — сказала она. — Что вы хотите узнать обо мне, господин Хуттман?

— Все. — Он с удовольствием откинулся назад, как бы готовясь слушать чтение большого романа мировой литературы. — Прежде всего, что вы хотели от Делагриве?

— Он должен помочь в моей карьере газетного карикатуриста. Разве я этого еще не сказала? — Алина открыла свою папку. — Я талантлива. Посмотрите сами.

В то время как Хуттман медленно перелистывал ее рисунки, надев предварительно тяжелые очки для чтения, Алина глоток за глотком опорожнила свою рюмку. Алкоголь, атмосфера комнаты, заполненной бесчисленным количеством книг, и главное — этот старый человек действовали на девушку расслабляюще, и ей с каждой минутой становилось все уютней.

— Хорошо, действительно хорошо… — Рууд Хуттман вдруг запнулся. — Вы нарисовали это на той стороне, в кафе «Мир», — воскликнул он. — Я узнаю этих людей. Это Жак, ну, тот, который с таксой. Раньше он был полицейским. Таксу зовут Пауль. Мадам Гранвиль со своими бигуди, они постоянно у нее в волосах, двадцать четыре часа в сутки… и Гастон, шахматист. — Старик вернул ей рисунки. — Вы действительно талантливы.

— Благодарю. — Алина снова уложила листы в папку. — Я посещала здесь, в Брюсселе, Академию художеств и сдала выпускные экзамены. Талант имеется, только нет связей.

— А поскольку Делагриве является известным карикатуристом, то вы прямо из Академии подались к нему и надеетесь, что он с вами вообще будет говорить, а не захлопнет дверь перед носом?

— Ну да, я рассчитывала, что он все же не закроет дверь. — Алина умоляюще посмотрела на Хуттмана. — Вы думаете, он ничего не станет делать?

— Определенно. — Рууд улыбнулся. — Я не имею тесных контактов с господином Делагриве, но знаю: к нему часто многие обращаются, все что-то хотят от него получить, и он реагирует на это далеко нелюбезно. — При этих словах Алина уныло опустила плечи. — Если вы мне еще что-нибудь расскажете о себе, Алина, я дам вам совет, как подступиться к господину Делагриве, не вламываясь в его дверь. Где вы живете? Как живете? Я буду рад любым подробностям.

— Мои родители живут в глухой провинции, в деревне, — начала она. — Сестра моей матери — то есть моя тетя — имеет большую квартиру в Брюсселе, и, когда мне пришло время учиться и мы спросили тетю, могу ли я пожить у нее, ей было трудно отказать. Но она была очень рада, когда не видела и не слышала меня, с моей стороны было то же самое. В данный момент я еще живу у нее, но как только найду работу, то сразу перееду. — Алина опустила голову и умоляюще посмотрела на Рууда Хуттмана. — Но сейчас я уже достаточно рассказала?

Старик еще раз наполнил ее коньячную рюмку и свою кофейную чашку.

— Достаточно! — Он поднял чашку: — За очень приятное знакомство!

Алина послушно взяла рюмку и чокнулась с хозяином, хотя стеллажи с книгами уже начали вращаться перед ее глазами.

— За нашу дружбу, — пробормотала она и выпила. — Получу ли я теперь обещанные указания?

— Делагриве каждый день около десяти часов утра покидает свой пентхаус и делает покупки в ближайших магазинах. При этом вы сможете как бы случайно заговорить с ним.

— Вы ангел, господин Руддман! — радостно воскликнула Алина и от избытка чувств опорожнила рюмку, хотя до этого решила больше не пить ни капли.

— Хуттман, а не Руддман, — поправил он снисходительно. — Рууд Хуттман. Но если вы будете рассказывать мне интересные истории, то можете называть, как хотите.

Они скрепили новую дружбу очередной порцией коньяка. Примерно через час, слегка пошатываясь, Алина села перед домом в автобус и предложила угрюмому водителю сначала дружбу, а затем взглянуть на свои действительно удавшиеся эскизы. Водитель, однако, отказал ей. И в том, и в другом. И, пока автобус катился, у Алины только судорожно подрагивали плечи и она бормотала про себя: «Ну и не надо. Кто не хочет…» И на обратной стороне проездного билета несколькими штрихами набросала лицо угрюмого водителя. Очевидно, в качестве образчика гангстера, если она когда-нибудь будет рисовать криминальные комиксы.

2

Алина даже застонала от нетерпения. Ведь в десять часов, как сказал Рууд Хуттман, Делагриве покидает свой пентхаус, а она до сих пор еще не там! Девушка не учла утренние дорожные пробки, а автобус, который должен был доставить ее от дома тети к обожаемому кумиру, безнадежно застрял на улице с односторонним движением. Где-то впереди произошла вполне безобидная авария, но мимо столкнувшихся автомобилей не могло проехать ни одно транспортное средство. Двинуться назад автобус также не мог, и ко всем прочим неприятностям водитель отказывался открыть двери.

— Здесь нет остановки, — заявил он со спокойствием стоика в ответ на громкие протесты запертых пассажиров. Алина тотчас возненавидела всех водителей автобусов города Брюсселя.

Она зафиксировала лицо упрямца на обороте проездного билета — снова для случая, если оно когда-нибудь понадобится злодею криминального комикса или шпионской истории, — и так сильно нажала на автоматические двери, что они распахнулись.

— Эй, нельзя! — возмущенно крикнул водитель.

— Тогда смотрите, как можно! — бросила Алина в ответ и во главе остальных пассажиров покинула автобус.

Когда же, пробежав по нескольким соседним улицам, стремясь максимально сократить путь, девушка достигла заветной цели, о возможности столкнуться с Маттеем Делагриве в подъезде, в лифте или на улице уже не могло быть и речи. Часы показывали около одиннадцати, Алина стояла перед его дверью и безрезультатно звонила. С унылым видом она повернулась к квартире Рууда Хуттмана, а тот уже, облокотясь о дверной косяк, кивал Алине.

— Вы не очень удивитесь, если я спрошу, как вы бегали. Но выглядите так, как будто за кем-то охотились.

— В вас погиб второй Шерлок Холмс. — Алина уже сама заняла место в единственном кресле, предварительно убрав с него книги.

— Должен признаться, что я всегда глотал романы о Шерлоке Холмсе, хотя и не стал бы упоминать их вместе с произведениями Шекспира. Чем вы все же недовольны?

Алина рассказала о неприятности с автобусом.

— Теперь я определенно не наберусь больше смелости звонить в двери господина Делагриве.

Старик оценил ее сегодняшний внешний вид одобрительным наклоном головы — темно-зеленая юбка, кофточка и косынка сиреневого цвета, а также жакет в шашечку в желтых и зеленых тонах и накидка из того же материала.

— В таком наряде вы можете звонить в любое время и в любую дверь, — уверил он ее. — Очень красиво.

— Я не выгляжу больше, как «мадам»?

— Нет и следа… и все же, — добавил Рууд Хуттман, подмигнув, — есть что-то от «мадам», которая оделась крайне прилично.

— Вы вызываете во мне еще больший страх, когда так говорите, — пожаловалась Алина и взглянула на экран телевизора, который работал без звука, и после нескольких минут узнала фильм, где играли звезды Джулия Эндрюс и Дэнни Массаи.

— Для успокоения нервов. — Рууд Хуттман придвинул девушке рюмку коньяка.

— Если я все чаще стану у вас успокаивать нервы, то скоро буду иметь серьезную проблему с алкоголем… — Она тряхнула головой. — В одиннадцать утра коньяк!

— Во-первых, сейчас уже половина двенадцатого, а во-вторых, вы не каждый день пытаетесь заманить в свои сети знаменитость. — Рууд внимательно посмотрел на нее. — Тем более вы еще не восстановили утраченное мужество.

— Во-первых!.. — Алина попыталась подражать его тону. — Во-первых, я хочу заманить в сети очень большую знаменитость, а во-вторых, теперь нужно еще раз напасть на дверь его квартиры, но не в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь.

Рууд Хуттман удовлетворенно вздохнул, откинулся назад и сложил руки на животе.

— Если дело обстоит таким образом, то мне следовало бы рассказать еще кое-что, чтобы вы не выглядели как испуганный заяц и все же рискнули еще раз подойти к двери Маттея Делагриве. Несколько недель назад меня пригласили в издательство на прием для авторов, книготорговцев и критиков. Один из авторов был так навязчив, что потом мне стало противно, как с похмелья. Но доконала меня одна надоедливая, жаждущая приобщиться к профессиональным тайнам литературная дама. С тех пор у меня желчные колики. Забавная безобидная история.

Алина удивленно пожала плечами.

— Это что, должно меня развеселить? Я считаю печеночные колики какими угодно, но не забавными и безобидными.

— Я тоже! Развеселиться же вы должны потому, что эти колики испытываю я, а не вы. Просто, на мой взгляд, только еще одна попытка может успокоить ваши нервы.

Алина осушила рюмку и, засмеявшись, встала.

— Даже если у вас нет никаких печеночных колик?

Рууд Хуттман проводил ее до двери.

— Знаете, в моем возрасте столько жалоб на здоровье, что я даже не могу определить, откуда приходит чувство боли. — Он дружелюбно похлопал Алину по плечу. — Вперед — и удачи! Я буду ругать вас, чтобы вам повезло!

Алина кивнула, глубоко вздохнула и целеустремленно подошла к заветной двери, подняла руку к кнопке звонка — и снова пала духом, так как от волнения в ее организме пробудился давно знакомый феномен.

Рууд Хуттман удивленно посмотрел на Алину, когда она вернулась к нему.

— Не обманывают ли меня мои старые глаза: вы действительно не позвонили Делагриве?

— Да, не позвонила, — стыдливо ответила девушка. — Могу ли я…

— Еще коньяк? — Старик неодобрительно покачал головой. — Не хотите же вы броситься господину Делагриве в объятия или мертвецки пьяной ввалиться в его пентхаус?

—… воспользоваться вашей ванной? — стыдливо закончила Алина и прошмыгнула мимо лукаво улыбающегося старика.

— Еще раз удачи, — пожелал он, когда она снова покидала его жилище. — И если вы сейчас опять вернетесь, то я заставлю вас выпить целую бутылку коньяка.

— Но тогда я вряд ли буду способна что-нибудь объяснить господину Делагриве…

— Тогда вы уже больше не будете способны пойти на попятную. — Рууд Хуттман подождал, пока Алина не позвонила. Только потом прикрыл свою дверь, оставив небольшую щель, чтобы наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Алина глубоко вздохнула, успокаивая свое бешено стучащее сердце, и уже хотела повторить звонок, как услышала шум за дверью и вслед за этим поворот ключа.

Дверь распахнулась — без дверной цепочки, — и перед ней предстал мужчина чуть выше нее ростом. Это без сомнения был Маттей Делагриве! Алина сразу узнала его по фото в газете, и ее сердце почти остановилось.

— Добрый день, что вы хотите? — спросил он.

Алина понимала: нужно что-то ответить, иначе он захлопнет перед ее носом дверь, и шанс будет упущен. Но ее потрясение было столь велико, что девушка только несколько раз пошевелила губами.

Ему было тридцать лет — это она знала из газет, но нечеткий моментальный снимок не мог передать красоту этого человека. У него были светлые густые волосы, темно-карие глаза, выражение которых было странно отсутствующим и почти мечтательным, красивый нос и чувственно-нежные губы. Еще Алина заметила славную улыбку, широкие плечи, стройную фигуру… Она почувствовала себя ребенком в супермаркете по продаже игрушек. Даже когда ей показалось, что уже все увидено, она открывала для себя что-то новое.

— Так что вы хотите? — в глухом мужественном голосе Маттея Делагриве прозвучало легкое нетерпение.

— Вы… вы… господин Делагриве?

— Нет, я его младшая сестра — раздраженно ответил он.

Алина судорожно сглотнула и разочарованно посмотрела на него.

— Мне жаль. На двери нет фамилии, и я могла…

Он стремительно поднял обе руки. Прекрасные узкие ладони с тонкими гибкими пальцами.

— Мне тоже жаль. Я как раз в этот момент порядочно разозлился, но причина только во мне и к вам это совершенно не относится. Мне действительно жаль. Который час?

— Двенадцать. — Алина, конечно, не имела представления, о чем он сожалеет и почему рассердился, но хотела видеть улыбку.

— Двенадцать часов? — Делагриве внезапно вскрикнул. — Теперь я знаю, кто вы. Входите, мадам…

— Мадемуазель. Алина Верниквет.

— Входите, мадемуазель Верниквет. Я так рад, что вы пришли. Он отступил в сторону и сделал приглашающее движение рукой. — Надеюсь, что вам понравится у меня. Уверен, мы хорошо поймем друг друга. Можете сразу приступать.

Алина была так поражена неожиданным дружеским приемом, что не сразу поняла, что все это означает. Правда, одно ей стало ясно: несмотря на эффект неожиданности, Маттей Делагриве не приветствовал бы ее так радушно, если бы знал, чего она на самом деле хочет от него. Естественно, мелькнула догадка: он принял ее за другую.

— За ванной есть небольшая кладовая со всеми причиндалами для уборки, — сказал он, проходя мимо Алины. Девушке даже пришлось сделать шаг в сторону, так как Делагриве был от нее так близко, что они почти коснулись друг друга. — Вы уже в своей рабочей одежде?

— Рабочей одежде? — Алина помедлила и взглянула на свой жакет. — Собственно, нет…

— А это разве не ваш рабочий халат? — Он указал на накидку, висевшую у нее на руке. — Ну конечно! — Делагриве удовлетворенно кивнул. — В нем определенно вы можете хорошо наводить порядок, мадемуазель Верниквет.

— Рабочий халат? — Она очень дорожила своей элегантной накидкой в шашечку. С растущим смятением Алина посмотрела ему в глаза, и из-за его рассеянного взгляда у нее возникло подозрение.

«Он близорукий, — решила она. — Даже слепой, как крот. Из-за этого и подошел так близко». Алина вздохнула несколько разочарованно. Жалко, ей было бы значительно приятнее, если бы этот фантастически выглядевший мужчина приблизился к ней, но по другой причине.

Делагриве услышал ее вздох.

— Что еще нужно уладить? В агентстве, вероятно, сказали, сколько вы будете получать.

— Нет…

— Хотите чашечку кофе, прежде чем начнете уборку? Кухня там. Вы можете приготовить себе, что угодно.

Только сейчас Алина отвела от Маттея взгляд и огляделась в пентхаусе. Через коридор она вышла в галерею, тянущуюся вдоль всего огромного помещения. Рядом с ней была открыта дверь в ванную. Кроме того, заметив еще одну дверь, в направлении которой указал Делагриве, Алина предположила, что за ней находится кухня.

С галереи по боковой стене лестница вела в основное помещение пентхауса. По размерам оно было больше, чем квартира ее тети, а вся наружная сторона выполнена из стекла, и через нее открывался сказочный вид на центр Брюсселя. Благодаря расположенной перед пентхаусом террасе с бесчисленными пышными зелеными растениями, соседнему двору со старыми деревьями и заросшей плющом стене дома, совершенно терялось впечатление большого города.

— Вы чудесно устроились, господин Делагриве. — Алина хотела подойти к перилам галереи, чтобы оглядеться вокруг, а Маттей сделал шаг к лестнице, ведущей вниз. — Простите, — пробормотала Алина и мгновенно схватила его, прежде чем он потерял равновесие, промахнувшись мимо перил. — Почему вы не носите очки? Они бы вам очень пошли.

Делагриве не попытался убрать ее руку со своего плеча. Он повернулся к ней с ослепительной улыбкой, действовавшей просто неотразимо.

— Итак, вы уже заметили, что я беспомощен без очков. Но неужели вы считаете, что я таким образом забочусь о своей внешности?

Алина медленно сняла свою руку с его крепкого и сильного плеча.

— Я не знаю… У меня была кузина, которая даже за все драгоценности мира не надела бы очки.

— У вас была?..

— Да, она перебегала улицу перед автомобилем…

Он коротко засмеялся и тут же испуганно поднес руку ко рту.

— О, простите. Для смеха нет причин. Но это ирония судьбы, а судьба иногда дает пример черного юмора в таком количестве, что просто представить трудно.

— Ну, только не вам, — быстро вмешалась Алина. — Я подробно разглядывала каждую вашу карикатуру. Просто восхитительно, как вы умеете отражать в своих рисунках детали повседневной жизни.

Он рассеянно кивнул.

— Как насчет того, чтобы надеть рабочую одежду и приступить к уборке? Или все же хотите кофе? Решайте сами, мы не можем долго стоять на галерее без дела.

Алина не ответила, только покачала головой. Прижав к себе папку с эскизами, она стала мучительно соображать, как бы безобидно перейти к истинной цели своего визита.

— Ну прекрасно, тогда я покажу сейчас всю квартиру, и вы начнете работать. — Делагриве взял ее за плечо и слегка подтолкнул к открытой двери ванной. — Ванная с кладовкой.

Алина крепко ухватилась за дверную раму.

— Не хотите ли вы все же надеть свои очки? — пробормотала она и искоса посмотрела на его элегантные пальцы. В этот момент она испытывала только одно желание — чувствовать их на своем плече. Обо всем остальном девушка забыла: о карьере, протекции, о своих многообещающих работах.

Маттей Делагриве вздохнул.

— Поэтому я и был так раздражен. Опять куда-то засунул свои очки. Если вы их случайно увидите, по возможности не наступите и не сядьте на них. Они мне нужны.

— Да, я это уже заметила. — Алина начала расслабляться. Ей было хорошо в его присутствии, хотя и предстоял неприятный момент установления истины. — Ванная и кладовка, ясно, — произнесла она, начав осмотр квартиры. Может быть, в его кабинете ей удастся сказать о том, кто она на самом деле и чего хочет. — А кухня?

— Вы спокойно ее осмотрите сами. — К сожалению, Делагриве отпустил ее плечо. — Тут будет особенно много работы. Я не отношусь к числу аккуратных людей.

Алина с любопытством сунула голову в кухню: штабеля грязных тарелок и чашек, использованная упаковка для продуктов, переполненное мусорное ведро, беспорядочно лежащие кухонные принадлежности. Только очки она не смогла обнаружить в этом бедламе.

— Вы, вероятно, не женаты и у вас нет постоянной подруги, — вырвалось у Алины. Она тут же смутилась, ведь вопрос был очень личный.

— Действительно, это так. Но каким образом вы догадались? — В голосе Маттея смешались удивление и подавленное раздражение.

Алина быстро повернулась и успела заметить, как он водрузил на место стул, стоявший у стены галереи!

— Конечно, это меня не касается, но ни жена, ни подруга определенно не потерпели бы такого.

— Вы ошибаетесь, и вообще это вас, извините, не касается. — Тихий смех Маттея был необыкновенно чарующим. — Вы как раз и будете устранять этот беспорядок. Пойдемте вниз. Может быть, там вам удастся найти мои очки. Тогда я имел бы все основания заплатить деньги, которые я пока трачу лишь на ваше топтание на месте и разговоры.

Алина воздержалась от комментариев, поскольку иначе ей пришлось бы открыть свое истинное лицо. Девушка взглянула на него, и у нее перехватило дыхание, так как в этот момент Маттей Делагриве, близоруко щурясь, достиг лестницы. Сейчас он покатится по ступеням вниз, а возможно, даже полетит кувырком, и тогда окончатся все надежды на протекцию. Уже не говоря о том, что ей было просто жалко такого красивого мужчину.

К облегчению Алины, Делагриве шел вниз по узким, проходящим по спирали ступеням удивительно уверенно и наконец сделал движение рукой, охватывая всю площадь ателье высотой не менее семи метров и полностью застекленное по одной из сторон.

— Так, здесь вы можете действовать. Кроме окон — их моет специальная фирма.

Это было огромное общее помещение без отдельной спальни. Взгляд Алины остановился на кровати. В одно мгновение ее фантазия безумно разыгралась, и она увидела Маттея Делагриве лежащим на простыне. Естественно, голым, а не в своих коричневых брюках и желтой безрукавке. Кто же ложится одетым в кровать… Взгляд девушки метнулся к груди Маттея. Загорелой, со светлыми вьющимися волосами, мужественной и притягивающей…

— Вы, случайно, не видите мои очки, мадемуазель?

Алина смущенно отвела глаза.

— Очки? Ах… нет, простите.

— Тогда поищите их, Божье дитя! — Маттей Делагриве неуверенно двинулся вдоль стеллажа. — Еще раз скажите ваше имя.

— Я…

— Ну, в общем-то все равно, я никогда не запоминаю имен, — прервал он Алину и низко согнулся над уставленным различными безделушками столом. — Для простоты буду звать вас «Тутси»… Поскольку так зовут мойщика окон, то я смогу не перестраиваться.

— Что? Мойщика окон зовут «Тутси»? — удивилась Алина.

— Ну, скажем так, он мог так назваться… мне и тем, с кем имел дела… причем, со мной, естественно, у него ничего не было… Вы действительно нигде не видите мои очки?

Алина тряхнула головой. Что за человек! Слеп, как дождевой червь, и не способен запоминать имена. То, что он не имел никаких дел с мойщиком окон, ее мало утешило. Как и то обстоятельство, что она встретила такой в высшей степени доброжелательный прием лишь потому, что Делагриве увидел в ней новую уборщицу, причем «увидел» — громко сказано. Все крайне усложнялось! Во всяком случае, Алина предчувствовала, что дружелюбность хозяина исчезнет, как только она откровенно расскажет об истинной причине своего появления.

— Я… я… ах…

— Да? — Маттей посмотрел в ее сторону, ориентируясь, скорее, на голос. — Где вы находитесь?

— Здесь! — Алина взмахнула руками.

— Ах так… Я считал, что это торшер… Что вы собирались сказать?

Алина закусила губы.

— Я… я… я не хотела бы, чтобы меня звали, как мойщика окон.

Маттей потер подбородок.

— Очевидно, вы правы… Я буду звать вас «Сокровище»! Вы ничего не имеете против «Сокровища»? Когда-то у меня был хомяк с таким именем. Или против такой клички тоже возражаете?

Алина протестующе подняла руку.

— Нет, нет, теперь все в порядке… А что стало с хомяком?

— После того, как я трижды садился на него, я решил сохранить жизнь «Сокровищу» и подарил его. Новый владелец очков не носил.

— Я так и подумала. — Алина рассматривала ухмыляющееся и слегка неуверенное лицо Маттея, и вдруг ее осенила гениальная идея. Она обнаружила стоявший у окна его стол для рисования, на котором, само собой, царил беспорядок. Поскольку Делагриве плохо видит, она может разложить на столе собственные рисунки. Затем найдет его очки, и в тот самый момент, когда он начнет их надевать, укажет на свои рисунки и гордо заявит, что хотела бы получить его протекцию. Естественно, Делагриве от ее творчества пришел бы в полный восторг, и тогда, надо надеяться, ей был бы обеспечен доступ в редакции крупнейших газет!

Сказано — сделано. Алина открыла свою папку, выудила лучшие рисунки и положила их сверху работ Маттея.

— Вы еще тут? — услышала она его нерешительный голос.

— Да, естественно. — На стол порхнул последний лист.

— Что… что вы там делаете? Очевидно, копаетесь в моих рисунках? Я этого не люблю. Вы никогда не должны убираться на моем рабочем столе.

— Это я вам гарантирую, не беспокойтесь, господин Делагриве. — Алина еще раз с удовлетворением посмотрела на свою композицию рисунков. Превосходно! — Я только распаковала свои вещи.

— Вы что, принесли с собой все, что необходимо для уборки? Очень интересно. Вы как художник, который всегда пользуется определенной кистью.

— Примерно так. — Алина осмотрелась. Сейчас ей обязательно нужно было найти очки Делагриве. Тогда, наверное, они лучше бы поняли друг друга. Только где же они?

Маттей Делагриве кивнул в ее направлении.

— Вы все еще только топчетесь на месте, мадемуазель. Не хотите ли наконец что-нибудь сделать?

— Конечно, я уже начинаю. — Проклятые очки! Алина стала лихорадочно искать, сняла с дивана подушки, сложила несколько разбросанных вокруг газет, посмотрела под стеллажами и до такой степени осмелела, что даже подняла подушки и одеяло на его кровати.

— Эй, стойте! — Делагриве протестующе поднял руку. — Зачем вы роетесь в моих вещах?! Если пытаетесь найти деньги, то вам не повезло. Я никогда не держу дома денег и…

— Я ищу ваши очки, а не деньги! — Алина возмущенно повернулась к нему. — За кого вы меня принимаете?

У Маттея опустились плечи, а лицо стало виноватым и еще более симпатичным.

— Сожалею, мне не стоило этого говорить. Извините меня! Я опять срываю на вас свое скверное настроение. — Он указал на диван. — Взгляните еще раз, могу ли я сюда сесть, нет ли тут очков.

— Садитесь, — пробормотала Алина обескураженно. — Я уже там посмотрела. Вспомните, где вы в последний раз ими пользовались?

Он беспомощно пожал плечами и опустился на диван.

— Ну, здесь, в квартире…

— Я имела в виду, что вы при этом делали.

Маттей еще раз пожал плечами.

— Не имею понятия. Вы знаете, я не обращаю внимания на такие мелочи.

Он не помнит ни имен, ни того, что делал пять минут назад, — такой человек хорош только за чертежной доской или за мольбертом, когда создает свои прославленные на весь мир комиксы и карикатуры. Взгляд Алины, став отрешенным, снова скользнул в сторону кровати. И тут же в голову пришли соответствующие мысли: очевидно, этот человек, кроме изумительного таланта рисовать, имел и другие, заслуживающие внимания способности…

— Забудьте наконец об очках! — Хотя Маттей Делагриве, очевидно, взял себя в руки, в его голосе все же звучали нотки раздражения. — Соберите свои причиндалы и начинайте.

У Алины больше не было возможности продолжать этот маленький фарс и представляться уборщицей. Но еще один шанс остался.

— Я сейчас принесу пару вещей из вашей кладовки, господин Делагриве. И снова вернусь.

Она торопливо поднялась по лестнице в настойчивой решимости осмотреть также такие невероятные места, как ванна, сахарница и холодильник, где могли оказаться его очки. И этого человека она, как и все окружающие, считала таким замечательным!

Алина уже безуспешно обыскала кухню, и стоило ей в отчаянии перейти в ванную, как она услышала внизу грохот. Девушка сразу поняла, что произошло: господин Делагриве снова зацепился за что-то из мебели и упал.

— Вам больно? — крикнула Алина, в растерянности развинчивая и завинчивая тюбик зубной пасты, прежде чем до нее дошло, что очки определенно не могли попасть туда.

— Нет, мне больно по другой причине, — раздался снизу раздраженный голос Маттея. — Когда я представляю себе, сколько я уже должен вам заплатить за то, что вы ничего, даже самую малость, не сделали!

«Хватит», — подумала Алина. Она решительно вышла из ванной комнаты и уже хотела было сбежать вниз по лестнице, как вдруг замерла перед открывшейся ей картиной. Маттей Делагриве стоял низко согнувшись перед своим рабочим столом и водил кончиком носа от одного ее рисунка к другому, пока не перебрал все листы.

— Ну, как вы их находите? — едва могла от волнения выдавить из себя Алина.

— Я ничего не нахожу! — сердито бросил Маттей. — Мне показалось, будто я положил очки на рабочий стол, но здесь их тоже нет.

— Я говорю не об очках, а о рисунках. — Алина медленно спускалась по лестнице вниз. — Посмотрите все же на рисунки.

— Зачем? Я знаю их. Ведь я сам все это нарисовал. — Он хотел ощупью снова вернуться на диван.

— Нет, подождите же! — Алина торопливо сбежала с лестницы. — Пожалуйста, еще раз бросьте взгляд на эти листы с эскизами. Все они нарисованы мной, и я хотела их вам показать! — Наконец, все открылось! Она глубоко вздохнула. — Вы ведь специалист в этих делах!

Маттей Делагриве, вздохнув, вернулся назад к столу, его кончик носа снова стал медленно, как указатель пути, перемещаться над эскизами, затем он выпрямился.

— Славно, — произнес он и недовольным движением руки отстранил Алину от стола. — Несмотря на это, вы все же должны начать убираться. С тряпкой для пыли вы определенно добьетесь больших успехов, чем в поиске пропавших очков… или чем с карандашом, насколько я вижу.

— Ах вот как! — Алина возмущенно подбоченилась. — Сначала вы утверждаете, что практически ничего не видите, а сейчас вдруг обсуждаете качество моих работ!

— Мадемуазель, вы здесь…

— Я здесь, чтобы услышать объективную оценку моих рисунков, и не хочу, чтобы вы сравнивали их с тряпкой для пыли или с мусорным ведром.

— Этого я не делал, но… — Маттей умоляюще поднял руки. — Но не хотите ли вы наконец приступить к работе?

Алина проигнорировала внутренний голос, шептавший ей, что надо уступить. Если нужно, она могла бы ему убрать всю квартиру, вымыть посуду и даже застелить его постель. Главное — остаться в пентхаусе до тех пор, пока откуда-то не вынырнут эти проклятые очки и Маттей Делагриве не узнает, что его гостем был гений рисунка.

Однако в гневе Алина проигнорировала свой внутренний голос.

— Как вы можете так говорить об этих эскизах из кафе. Если бы они были такими плохими, то я лучше бы стала убираться, чем…

— Все, сдаюсь. — Маттей плюхнулся на кушетку и, вздохнув, разлегся на подушках. — Я действительно не видел ваши рисуночки… заметил только неясные линии. Пожалуйста, начните с ванной.

«Начни же наконец с ванной!» — снова крикнул ей внутренний голос, но Алина его не слышала.

— Подойдите сюда, господин Делагриве! — Она стояла у его рабочего стола. — Даже если вы сильно близоруки, нужно только приблизиться поближе, чтобы…

— Я даже не могу приблизиться, ведь я так близорук. — Он резко сел и снова опустил ноги на пол, однако вовсе не собирался направляться к столу. — А если вы не пойдете на свое место в ванную и не начнете убираться…

— Я не пойду в вашу ванную и не буду убираться, господин Делагриве!

—…тогда убирайтесь, вы уволены!

— Ошибка! — Алина глубоко вздохнула. — Вы не можете меня уволить, потому что еще и не приняли на работу!

— Ерунда! Это казуистика! — Его щеки потемнели от досады, а на виске запульсировала жила. Алина часто читала в романах, что если мужчина гневается на женщину, то в этот момент выглядит для нее много привлекательней. Это целиком относилось и к господину Делагриве. Из-за потемневших глаз и решительной складки вокруг рта он прямо-таки излучал возбуждение и энергию очарования. — Ерунда! — повторил он раздраженно и этим вырвал Алину из мира фантазий. — Нанял ли я вас непосредственно или через агента, все равно убирайтесь. В любом случае, вы…

— Никто не нанимал меня в уборщицы, господин Делагриве! — Если бы в эти решающие секунды он был в очках, то Алина, вероятно, чувствовала бы себя значительно увереннее. Как она могла произвести впечатление своими работами, если он даже не смог их увидеть? — Вы ошиблись во мне, ведь я успешно окончила Академию художеств и сейчас стремлюсь к карьере карикатуриста. А рисунки принесла как доказательство того, что я достойна, чтобы вы рекомендовали меня на работу в редакциях газет. — Алина, широко взмахнув рукой, указала на лежащие на столе листы.

Маттей же Делагриве взглянул в противоположную сторону.

— Быстро складывайте свои вещи и убирайтесь из моей квартиры!

Алина уставилась на него с открытым ртом.

— Это… это несерьезно с вашей стороны, — испуганно произнесла она через несколько ужасных секунд.

— Нет, это серьезно! Вон отсюда!

— Я помогу вам найти очки, — умоляюще предложила она. — Если бы вы только могли увидеть мои работы…

— Нет!

— Я охотно оставлю рисунки и приду завтра снова! Ведь когда-нибудь должны же найтись эти идиотские очки и…

— Нет!

Алина глубоко вздохнула.

— Означает ли это, что вы ни в коем случае не хотите оказать мне протекцию?

— Да, это так. Вон!

Разочарованно взглянула она на руку Маттея, которая, несмотря на все недостатки зрения, указывала точно на выход.

— Если бы вы могли хоть что-то увидеть, то не стали бы так обращаться со мной, — пробормотала Алина, собирая свои листы с эскизами.

— Вон!

— Вы делаете большую ошибку. — Прижав папку к себе, Алина поднялась по лестнице, идя за Делагриве.

— Не думаю, — сердито ответил он. — Каждый год выпускники пытаются с моей помощью попасть в какую-либо редакцию. Жаль, но ваш трюк не удался. — Он распахнул настежь входную дверь. — Вон!

— Но… ведь я даже еще не вошла, — пробормотала, запинаясь, стоящая перед дверью пожилая женщина в голубом фартуке поверх серого платья, с ведром для мусора в левой руке и со щеткой на палке в правой. — Я уборщица, которую агентство…

— О нет, не стоит продолжать фокус, дорогая! — Маттей Делагриве вытолкнул Алину в коридор и с осуждением уставился на находящуюся в полном замешательстве уборщицу. — Здесь у вашей предшественницы уже не вышла эта шутка. — Он показал на щетку. — Возьмите свои эскизы и исчезните вместе с мадемуазель. Я не хочу никогда видеть вас у себя.

Дверь захлопнулась, и пожилая уборщица, недоуменно качая головой, зашагала вместе с Алиной к еще стоящему на этаже лифту.

— Боже ты мой, как же я рада, что еще не начала здесь работать, — пробормотала она. — В наши дни эти агентства направляют нас к действительно невыносимым людям. Вы не едете со мной вниз?

Алина отрицательно покачала головой. Ей было необходимо утешиться, а что могло быть лучшим утешением, чем коньяк у Рууда Хуттмана?

— Ого! — сказал Рууд после первого взгляда на лицо Алины. — Вы знаете, где стоит коньяк. Обслужите себя сами!

— Все так хорошо начиналось, — уныло пробормотала Алина, вошла в забитую вещами и книгами комнату и поведала о происшедшем, поглощая бальзам души. — Почему он так не вовремя потерял свои очки? — жалобно закончила девушка.

Рууд Хуттман удобно уселся в любимом кресле и грел коньячную рюмку в морщинистых руках.

— Мой врач рекомендовал мне небольшие экскурсии при хорошей погоде… С тех пор я люблю проливные дожди и ледяные метели.

Алина удивленно подняла брови.

— Что вы хотите этим сказать?

— Никто не хочет того, что уже получил. Всегда желаешь нечто иное. Если бы господин Делагриве уже оказал вам протекцию, то, вероятно, в настоящее время у вас были бы совсем другие цели.

Она обескураженно сделала протестующий жест.

— Как никому неизвестная начинающая художница, я не могла желать для себя ничего большего, чем протекция Маттея Делагриве.

Рууд вздохнул, смакуя аромат нагретого коньяка.

— Хорошо, тогда еще одна история. Я четыре раза вступал в брак, последний раз — в шестьдесят пять лет, и думал, что нет ничего более прекрасного, чем брак с этой женщиной. Но теперь… — Его узкие плечи поникли. — Она принесла мне дорогой развод и двух поздних сыновей, которые получились такими красивыми, что должны были бы стать гомосексуалистами… Но, очевидно, еще станут!

— Эта история тоже не подходит! — Алина, слегка улыбаясь, поднялась. — Хорошо, дорогой развод смог бы меня предупредить, чтобы я не ждала от господина Делагриве ничего хорошего, но все-таки вы имеете от этого брака двух сыновей, которыми, очевидно, гордитесь. — Вздохнув, она пошла к двери. — Кто знал, что я из первого «брака» с Делагриве не смогу получить ничего положительного, кроме развода…

— Подождите! — Старик поправил свои очки, покопался на полке и достал маленький томик И.Б.Зингера. — Возьмите это с собой. Очевидно, сегодня у вас было мало радости. Теперь можно считать, что день не прошел совсем уж напрасно.

Девушка сунула книгу в карман жакета, наклонилась и поцеловала в щеку своего нового друга.

— Благодарю за все, господин Хуттман, и пожелайте мне удачи в будущем.

— Я весь остаток своей жизни буду желать вам только хорошего, — поклялся старик, прежде чем тихо закрыл за Алиной дверь.

3

Тетка заглянула в комнату Алины с таким видом, как будто только что ей сделали более чем безнравственное предложение. Но, если бы такое действительно произошло, она, вероятно, выглядела бы более дружелюбно.

— Тебя к телефону, — крикнула она, и по ее тону было ясно, что она рассматривает как фантастическое бесстыдство то, что живущему в ее квартире могут звонить по телефону.

— Благодарю вас, дорогая тетя, — сладким голоском пропела Алина, знавшая, что подобная дружелюбность меньше понравится ее тете, чем раздраженный ответ. — Кто это?

— Мужчина… — В теткиных устах слово «мужчина» прозвучало, как ругательство. — Старый мужчина… очень старый мужчина.

«Рууд»! — сообразила Алина. Отказавшись от дальнейшей дискуссии с теткой, она проскочила мимо нее и в передней схватила телефонную трубку.

— Алло! Алина у аппарата!

— Ну, наконец-то, — послышался хриплый голос Рууда Хуттмана. — Я уже думал, что не доживу до того момента, когда вы подойдете.

— Вы больны? — обеспокоенно спросила Алина.

— Не больше, чем при вашем последнем посещении, но в моем возрасте не рассчитывают на длительные промежутки. Слушайте, Алина, я, похоже, узнал для вас еще одну возможность проникнуть к господину Делагриве.

— Буду у вас через полчаса, — восторженно воскликнула Алина и бросила бы трубку, если бы не услышала громкое «Стойте!»

— Да, что еще? — спросила она взволнованно.

— Вы не думаете, что Делагриве может вас узнать?

— Определенно нет, ведь он без очков слеп… — Она замялась. — Самое большее, что он может узнать, так это мой голос.

— Нет проблем, Делагриве как-то мне сказал, что он не запоминает голоса.

— Что же вообще в силах запомнить этот человек?

— Приходите как скромная секретарша. Вы уже знаете, что я имею в виду. — Не ответив на ее реплику, Рууд Хуттман положил трубку.

Алина стала лихорадочно соображать, что же из ее вещей соответствует наряду скромной секретарши. Она выбрала костюм из пепиты мышиного цвета в мелкую клетку с накладными карманами и шляпку из такого же материала в форме горшка с полями. Этот туалет, подаренный ее мамой для «важных случаев», Алина никогда не надевала, так как он казался ей слишком скучным.

— Превосходно! — Рууд засиял, увидев Алину перед собой. — Вы выглядите просто ужасно!

— Благодарю! — Она прошла в его комнату и кивнула, когда он указал на бутылку с коньяком. — Моя мать была бы возмущена подобной оценкой. Она достаточно часто внушала мне, что этот костюм очень дорогой.

— Дорогой, но ужасный, по меньшей мере, для такой молодой женщины, как вы. — Рууд подсел к ней и наклонился вперед.

— Иногда выглядишь лучше, если описываешь или рисуешь сам себя. Для меня стало потребностью души и сердца помогать вам. — Старик улыбнулся под ее взглядом. — Не беспокойтесь, мое сердце, вероятно, единственный орган, безупречно работающий в этом старом организме.

— Слава Богу, — вздохнула Алина с искренним облегчением.

— Делагриве спросил меня вчера, не знаю ли я какую-нибудь машинистку, которая могла бы ему помочь в составлении хронологического каталога его прежних работ. — На лице Рууда, с бесчисленными морщинами и складками, появилась озорная улыбка. — И представьте себе, ведь я действительно знаю машинистку — вас!

Алина в восторге подпрыгнула.

— Господин Хуттман, вам нет цены! Вы — клад! Я сразу же бегу…

— Погодите. Садитесь. — Он показал на кресло. — Так быстро бежать не надо. — Пока Алина почти умирала от нетерпения, он взял стопку старых театральных программ, которую, видимо, подготовил перед ее приходом. — Просмотрите их. Пусть это и звучит, как надоевшее древнее выражение, но все равно: раньше все было лучше, в том числе и артистки театра.

Чтобы доставить старику удовольствие, девушка просмотрела вместе с ним программки и выслушала истории об известных в прошлом актерах и актрисах, которых он сам видел на сцене.

— Здесь! — Хуттман поднял программу, которую, видимо, очень часто брали в руки. — Глэдис Купер! На ней я с ходу женился бы. С ходу!

Алина откашлялась.

— Вы не боитесь, что Делагриве за это время найдет другую машинистку?

— Нет, нет, определенно. — Старик, вздохнув, откинулся назад. — Поверьте мне, все деградировало. — Он задумчиво потер лысую голову. — Жива ли еще Кнеф? Вот она как раз была автором от Бога…

— Господин Хуттман! А место машинистки? Почему я должна сидеть и ждать?

— Потому что в качестве вознаграждения за свое посредничество я хотел некоторое время побыть в вашем обществе. — Улыбаясь, он указал на дверь. — Идите к господину Делагриве и скажите, что вас прислал я. И побольше удачи!

— Спасибо! — Алина почувствовала угрызения совести, так как в данный момент не очень хотела общаться со своим старым другом. Однако без долгих рассуждений выскочила за дверь, стремительно пересекла коридор и прижала палец к кнопке звонка. И, когда она подумала, что сейчас от волнения, как всегда… дверь уже открылась. Маттей Делагриве стоял перед ней, и у Алины было только одно желание — чтобы он принял ее на работу.

— Слушаю вас. — Перед ней стоял человек, чье лицо в последние дни почти постоянно мелькало в мыслях Алины. Правда, сейчас оно было несколько изменившимся. На носу сидели очки, через которые он испытующе смотрел на Алину своими темно-карими глазами.

— Господин Делагриве, я… — Алина запнулась, глубоко вздохнула и рискнула, словно прыгая в холодную воду. — Мое имя Алина Верниквет, я — машинистка, меня послал к вам господин Хуттман.

— Хуттман?

— Ваш сосед напротив. — Алина указала на дверь Рууда, понадеявшись на то, что память Делагриве действительно плохая и он не узнал ни ее имени, ни лица, ни голоса.

— Ах да, верно, этот старый господин… Входите, мадемуазель… А…

— Верниквет. — Алина вошла в знакомый пентхаус и осталась стоять на галерее. — Правда, вы можете называть меня Алиной. Очевидно, с вашей плохой памятью на имена и фамилии будет легче запомнить хотя бы мое имя.

— Откуда вы это знаете? — В глазах Маттея мелькнуло удивление.

— Я… а… Ну, об этом нетрудно догадаться. Мне пришлось напоминать свое имя, которое вы услышали за минуту до этого. Более того, вы даже забыли, кто такой господин Хуттман. — Алина с облегчением передохнула и мысленно призвала себя к осторожности. Если уж ей невероятно повезло, что у Делагриве память, как дырявое решето, то она не должна проворонить эту удачу, иначе сама себя поставит в ложное положение. — Вообще, очки исключительно идут вам, господин Делагриве, — быстро сказала девушка, отвлекая его от своей оплошности с фамилиями и именами. — В очках вы выглядите более модным и веселым, чем без них.

В глазах Маттея мелькнуло удивление.

— Вы видели меня без очков, мадемуазель… Алина?

Она была готова заткнуть себе рот.

— Я… ммм… я видела… в газете вашу фотографию без очков.

— Вы, вероятно, имеете в виду эту иллюстрированную информацию обо мне… — Он провел пальцами по своим густым волосам. — Но разве я на фото без очков? Хотя точно этого не помню.

«Слава Богу», — подумала Алина. На фото, конечно, он был в очках.

— Итак, я машинистка… — Надо надеяться, что он подхватит эту реплику и отвлечется от ее непростительных ляпов.

— О да, и вас прислал господин Гоудин…

— Господин Хуттман!

— Это не имеет значения. — Маттей сделал рукой приглашающий жест по направлению к лестнице, ведущей вниз. — Пожалуйста, я следом за вами. Здесь наверху только подсобные помещения…

— Кухня и ванная с кладовкой, — пробормотала Алина и почти споткнулась от испуга.

— Очевидно, вы не только машинистка, но еще и ясновидящая? — раздался позади голос Маттея с ноткой недоверия.

— Я… я… знаю планировку этих старых брюссельских квартир-ателье. Она везде одинаковая.

— Известные архитекторы заверили меня, что моя квартира спроектирована совершенно оригинально.

Алина начала покрываться потом в своем строгом сером костюме.

— Да, проект абсолютно оригинальный! — Она вложила максимум восхищения в интонацию, подтверждая свои слова движением руки, охватывающим помещение ателье с его хаосом. — Но у всех квартир одинаковые кухня и ванная с кладовкой.

Маттей кивнул, улыбаясь, осмотрел Алину от макушки до пяток и указал на один из диванов.

— Пожалуйста, сядьте и расскажите мне, где вы работали раньше.

Алина, последовав приглашению, села. Ей нравилась его вежливая улыбка, как и вообще все в этом человеке. Но от неожиданного вопроса девушка вспотела еще больше.

— Я… ах… главным образом в университетских кругах. За всю свою жизнь она еще никогда не употребляла так часто «ах» при разговоре.

— Главным образом, я работала в Академии художеств.

— Очень интересно. — Его брови приподнялись, а во взгляде появилось что-то орлиное. — Однако надо надеяться, что сами вы не рисуете?

— Я? — На Алину подействовал тон его голоса, как будто он спросил, не ходила ли она случайно совершенно голой по Гранд-плас. — За всю свою жизнь я еще ни разу не прикасалась к карандашу!

— Очень хорошо, — пробормотал Маттей облегченно.

— Я даже в дошкольном возрасте отказывалась рисовать, — настойчиво подчеркнула Алина. — Другие дети рисовали ландшафты и дома, солнце и деревья, а, когда меня пытались уговорить, я плакала.

— Очень интересно.

— Да, я брала тогда в руки карандаш и делала вид, будто пишу… А с первого класса я всегда писала грамотно. Много страниц. Все хвалили меня за ум и говорили, что я когда-нибудь буду хорошей машинисткой.

— Звучит многообещающе. — Делагриве одобрительно кивнул. — Вы действительно производите впечатление именно того человека, который мне нужен.

— Я лучшая машинистка, которую вы смогли бы найти в Брюсселе, господин Делагриве.

— Порядок, Алина, тогда… — Он вдруг изумленно остановился и ослепительно улыбнулся. — Что вы скажете? Я фактически сразу запомнил ваше имя. Это хорошая примета.

— Это лучшая примета, которую можно было бы пожелать, — уверила она. — Итак, вы берете меня на работу, господин Делагриве?

— Разумеется, Алина, но перестаньте называть меня господином Делагриве. Если я обращаюсь к вам по имени, то и вы должны звать меня Маттей. Иначе будет звучать слишком официально, как будто я хочу изобразить из себя шефа.

— Согласна, Маттей. — Имя слетело с ее губ легко и свободно. Оно нравилось ей, как, собственно, и его владелец. Девушка устремила взгляд на мужчину. Сегодня Маттей был одет в ярко разрисованную рубашку с короткими рукавами, три кнопки которой были расстегнуты. Она с восхищением созерцала его мощную грудь, сильные загоревшие руки… Как она желала очутиться в объятиях этого мужчины…

Алина прервала свои мечтания, осознав, что Маттей продолжает говорить и сообщает ей условия работы, а также размер ее заработка.

— Меня все устраивает Маттей, — закивала она. Я хотела бы работать только для вас. Я восхищаюсь вашими рисунками, всеми без исключения.

— Вы что, моя фанатка? — живо спросил он.

— Я большая фанатка… правда, без собственных амбиций по части рисования, — мгновенно добавила Алина.

— Прекрасно, очень хорошо. — Маттей снял очки и, потерев глаза, хотел их снова надеть, но вдруг посмотрел на Алину. — Странно… сейчас мне кажется, будто я вас знаю.

— Нет, это не так, — испуганно произнесла она. — Вы производите впечатление очень близорукого человека.

— Как крот, — подтвердил он.

— Тогда вы не в состоянии меня узнать… Я имею в виду, что вряд ли могу казаться вам знакомой, когда вы без очков.

Он снова нацепил очки на нос и, внимательно посмотрев на Алину, кивнул.

— Вы правы. Я никого без них не узнаю. Вероятно, это была только фантазия, наваждение. Это часто бывает со мной. Послушайте, не выпить ли нам по глотку коньяка за нашу совместную работу?

— Охотно, — пробормотала Алина, а про себя понадеялась, что это постоянное распитие коньяка скоро прекратится, иначе печень напомнит о себе еще до того, как ее первые комиксы или карикатуры появятся в газете.

Ее взгляд следил за Маттеем, когда тот шел к бару-тележке за рюмками и бутылкой. «Прекрасно смотрится, — подумала девушка. — Широкие плечи, узкие бедра, сильные ноги…»

Алина смутилась, заметив, как Маттей, по-прежнему стоя спиной, искоса взглянул на нее. И так как он был в очках, то, естественно, заметил, что она пристально разглядывает его.

— Я люблю коньяк. — Алина нервно рассмеялась. — Я хочу сказать, что охотно бы чокнулась этим коньяком за наши новые отношения… рабочие отношения.

— Я очень рад, что нашел вас, Алина. — Маттей вернулся к дивану и, поставив на стоящий перед ним столик рюмки, разлил коньяк. — Всю свою жизнь я только и делал, что рисовал, поэтому на все остальное не обращаю внимания. Вероятно, я не особенно склонен к порядку…

— Да, я это уже заметила. — Алина взяла свою рюмку и посмотрела на рабочий стол Маттея, заваленный листами с эскизами. Некоторые даже упали на пол и спокойно валялись там вместе с карандашами, ластиками, фломастерами. — У вас в кухне, наверное, всегда стопки грязной посуды?

— Почему всегда? — удивленно спросил он.

У Алины перехватило дыхание. Ей действительно следовало бы заклеить пластырем свой рот с непредсказуемым языком.

— Я полагаю, что, когда человек холост и не имеет постоянной подруги, в его кухне всегда полно грязной посуды.

— Откуда вы знаете, что я принадлежу к числу таких людей? — тут же отреагировал Маттей с недоверием в голосе.

— Я… ах… читала об этом в газете. — Алина уставилась на полную бутылку коньяка. Вероятно, ей срочно нужно выпить всю бутылку. Тогда она будет не в состоянии говорить столько глупостей.

— Вы правы. — На губах Маттея, казавшихся нежными, мягкими и достойными поцелуя, играла солнечная улыбка. — Я действительно холостяк и у меня нет дамы сердца. Кто-то мне недавно сказал, что ни одна женщина не смогла бы жить в таком беспорядке. Если бы я еще мог вспомнить, кто это был!

— Во всяком случае, бестактная личность! — энергично ответила Алина, уводя его от этой опасной темы. — Несмотря на беспорядок, есть одна женщина, которая выдержит все, лишь бы быть с вами… — В смущении она замолчала. Что с ней происходит сегодня? Или она пытается пробудить у Маттея память, чего делать ни в коем случае нельзя, или начала тем самым льстить ему, но это также противоречит ее собственной цели — в подходящий момент показать Делагриве свои работы и попросить его о протекции. Но зачем ей тогда постоянно думать о достойных поцелуя губах? «Только не теряй головы, Алина», — призывала она себя. Однако девушка не могла оторвать взгляд от губ Маттея, зовущих и нежных, они были сейчас прижаты к рюмке и слегка приоткрыты…

Алина притормозила свою разогнавшуюся фантазию. Если ее улыбка, обращенная к Маттею, оказалась такой же глупой, как и весь ее облик, то, вероятно, он воспринимает ее сейчас супердурой.

Тем временем Делагриве очень внимательно рассматривал Алину через стекла своих очков и ни в коей мере не считал, что видит перед собой дуру. Он видел прелестную девушку, правда, одетую в ужасный, отталкивающий серый костюм из пепиты.

— Этот костюм… — Маттей онемел бы от ужаса, если бы знал, что он тем самым коснулся очень личной сферы, которая до сих пор его действительно не интересовала. «Хотя, — размышлял мужчина, — этот костюм, наверное, хорошо бы выглядел на матери Алины, но не на двадцатитрех-двадцатичетырехлетней девушке.

— Костюм? — Алина оглядела себя сверху и кончиками пальцев дотронулась до ткани. — Очень… подходящий, разве не так? Он для меня, машинистки, стал, так сказать, второй кожей…

«Я проявил бы больший интерес к твоей первой коже». Маттей также мгновенно укротил свою фантазию. Он совершенно не мог себе позволить флирта с машинисткой: это была бы афера с женщиной, появившейся в его квартире только потому, что хочет у него работать. Во-первых, она почувствовала бы себя зависимой от сложившегося положения. Во-вторых, основным жизненным принципам Маттея, то есть принципам абсолютного равноправия, противоречило, когда шеф ищет эротических утех у своей подчиненной или даже принуждает ее к этому. И, в-третьих, если бы у него, чего доброго, и начался роман с этой прекрасной Алиной, то она могла бы вдруг уйти из его жизни, как только завершится ее работа.

— Сейчас лето, — Делагриве откашлялся. Как давно не говорил он подобной идиотской пошлости. Алина, вероятно, все же знала, какое нынче время года. — Для жаркого лета этот костюм выглядит… несколько… теплым. — Он попытался бесхитростно улыбнуться. (Только бы она не поняла его превратно.) — Вы можете его снять, если вам очень жарко! — Браво! Более глупо выразиться он, конечно, не мог. — Я хотел сказать…

— Я уже поняла, что вы хотели сказать, — успокоила его Алина, находя очаровательным смущение Маттея из-за неудачного выбора слов.

— Нет, нет, я не это имел в виду! — испуганно воскликнул Маттей.

— Мне нужно надеть для работы что-то более легкое.

— Да, да, я хотел сказать именно это. — Он облегченно вздохнул.

Алина была не только красива, но и воспитанна и не относилась к тому дурацкому типу людей, которые любое слово воспринимают искаженно и из-за этого потом часто обижаются. А какая у нее улыбка! Какие прекрасные нежные губы, наверняка они замечательны при поцелуе и при… Маттей прервал свои мечтания, когда почувствовал под ложечкой странную сосущую боль, угрожающую распространиться и на другие части тела. Да, очевидно, он слишком долго жил один, полностью поглощенный своей работой, и это начало сказываться.

— Когда вы можете начать работу, Алина? — спросил он подчеркнуто сухо.

— В любое время. — Девушка скептически огляделась вокруг: забитые книжные полки, штабеля газет на полу, прислоненные к стенам папки с рисунками, естественно, неубранная, кровать, которая выглядела так, словно Маттей только что вылез из нее. Он лежал там совсем один, хотя, вероятно, с удовольствием прижался бы к женскому телу…

— А если завтра? — спросил Маттей.

— Да, завтра… прижаться… я имею в виду, завтра я могу начать работу, — пролепетала Алина и попыталась подавить тянущую боль в животе, которая не имела ничего общего с чувством голода. Она возникает, когда жаждешь мужских объятий, поцелуев, ласк… «Алина, прекрати!» — мысленно приказала она себе. — С тех пор, как она послала к черту своего любовника, несколько месяцев у нее никого не было. Однако рисковать профессиональной карьерой из-за своего эротически страстного влечения она не могла. Не стоит заходить так далеко. Ну, проявит она к Маттею чувственный интерес, а он возьмет и оттолкнет ее, ведь она ему нужна лишь как машинистка, а не любовница!

— Начнем завтра в первой половине дня. — Маттей предложил еще коньяку и облегченно вздохнул, когда Алина отрицательно покачала головой. — Полгода назад у меня была уборщица, которая каждый раз оставляла после себя еще больший хаос, чем до уборки.

— Такого не бывает, — вырвалось у Алины.

Маттей ничуть не обиделся, лишь весело ухмыльнулся.

— Все же так было, и через месяц я нашел причину. Она каждый раз доставала бутылку из моего бара, засовывала ее в свое ведро для мусора и с ним возвращалась в ванную. Остальное вы можете себе домыслить.

Алина, вздохнув, указала на кучи книг и газет на полу и полках.

— Я это все рассортирую и затем составлю реестр, но потом здесь должен же кто-то поддерживать порядок.

В темных глазах Маттея вспыхнули веселые огоньки.

— Есть несколько возможностей. Я мог бы, например, поискать трудолюбивую надежную уборщицу.

— Это было бы неплохо…

— Но, к сожалению, соответствующее агентство прислало мне двух студенток, которые жаждали показать мне свои работы, чтобы я их пристроил в какую-нибудь газету. — На лбу Делагриве проступила глубокая складка. — С тех пор я больше не отваживаюсь давать подобные объявления.

— Но должны же быть еще какие-то варианты? — торопливо спросила Алина. Она почувствовала себя неуютно, оттого что Маттей задержался на этой теме.

Она снова засмеялась.

— Ну, я мог бы срочно обзавестись женой или любовницей, которые не стали бы мириться с этим беспорядком…

Алина покосилась на неубранную постель и представила себе, как Маттей ложится сюда с женой или любовницей. И этим они бы не ограничились… Всем известно, чем занимаются мужчины и женщины в кровати.

— А нет ли еще какой-либо возможности? — спросила Алина и удивилась напряжению в своем голосе и тому, что неприятно было представить своего нового работодателя с женщиной.

— Вы это сделаете, Алина!

— Я? — Она вздрогнула и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Фактически уже в первый день он предложил ей лечь с ним в постель и заняться…

— Не смотрите на меня с таким выражением. — Он пожал широкими плечами. — Я знаю, это, собственно, не относится к вашим непосредственным обязанностям, но, если захотите навести порядок в этом хаосе, то должны активно ухватиться за мое предложение. Я для этого слишком безалаберный и неловкий.

— Ах так… — Алина не знала, что ей чувствовать после этого разъяснения — облегчение или разочарование. Секунду назад она была возмущена, когда подумала, что Маттей сделал ей весьма нескромное предложение. Сейчас, когда все разъяснилось, она с раздражением подумала, а почему, собственно, он не предложил стать его женой или, на худой конец, любовницей? «Алина, Алина! — вновь предостерег ее внутренний голос. — Приди же в себя!»

— Разумеется, я по возможности, помогу вам в работе, — предложил Маттей. — Итак, вы согласны?

Алина ограничилась легким кивком, чтобы снова не допустить какой-либо ошибки и не сказать что-нибудь опрометчивое.

— Тогда все ясно. — Маттей энергично поднялся и взглянул сверху на ее блестящие светлые волосы, которые наверняка были на ощупь мягкими, как шелк.

— Да, тогда все ясно. — Алина также встала, и Маттей торопливо спрятал руки за спину, чтобы девушка не заметила, как его пальцы двигаются сами по себе, словно гладят и ласкают волосы Алины. — До завтра… — Собственно, она совсем не хотела уходить, но не знала, какой найти предлог, чтобы остаться, не вызывая подозрений.

— Не хотите ли посмотреть мою террасу? — предложил Маттей, который тоже пытался задержать ее. — Это очень красивая терраса. На ней можно загорать полностью… я имею в виду… полностью одетым, или при желании не совсем…

Алина почувствовала, как заполыхали ее щеки.

— Никто из чужих не может заглянуть сюда, разве что пролетая на вертолете.

Девушка кивнула. Теперь уже горели не только щеки, но и вся она, словно попала в костер. Ее фантазия снова сделала резкий скачок и разыграла перед ней сцену, как Маттей Делагриве лежит, потягиваясь, на своей террасе, естественно, не совсем одетый. Солнечные лучи плавают по его коже и… Сильно споткнувшись о порог террасы, Алина вырвалась из мира грез.

— Осторожно, ступенька… — тихо сказал шедший за ней Маттей.

— Да, я заметила, — ответила Алина и уставилась на шезлонг, удобный, широкий и с красивой обивкой. «Итак, здесь он лежал, здесь снимал рубашку, расстегивал пояс своих брюк, затем пуговицу на поясе и молнию…»

Алина вздрогнула, услышав сзади себя треск раскрываемой молнии. Она повернулась и широко раскрытыми глазами уставилась на большую парусиновую сумку, принесенную откуда-то Маттеем. Он поставил ее на стоящий на террасе стол и, вынув пестрое купальное полотенце, расстелил его на шезлонге.

— Такая замечательная погода. — Его улыбка была неотразимой. — Если уж вы пришли, то приглашаю полентяйничать пару часов на природе.

— Прекрасно, — тихо промолвила Алина. — Действительно очень хорошо… — Она отвела взгляд от Маттея и подчеркнуто внимательно стала созерцать открывшийся перед ней вид центра города.

— Когда вы захотите… — Его голос звучал как-то глухо. — Вы можете загорать в любое время. У меня здесь есть второй шезлонг и еще одно банное полотенце.

— Благодарю, не сегодня, — вежливо отказалась девушка. — Я должна еще много сделать дома. — Она поздравила себя с первым разумным ответом за этот день. «Если бы я сейчас осталась и мы оба разлеглись бы на солнце, Маттей, возможно, разделся бы до плавок…» Алина не могла понять, что с ней такое случилось, почему она так чувственно реагирует на этого мужчину. Это было так не похоже на нее! Очевидно, вызвано теплой погодой или какими-то флюидами в воздухе, а может, радостью по поводу работы у своего божества. Во всяком случае, здесь она больше не должна оставаться.

— Жаль… — Делагриве снял очки и потер переносицу. И, когда без очков он посмотрел на Алину тем же нежным туманным взглядом своих темных глаз, ее решимость уйти резко пошатнулась. — Я провожу вас. — Он снова надел очки и указал ей на дверь террасы. Пройдя вперед, Алина снова споткнулась о выступающий порог. — Осторожно, ступенька, — предупредил Маттей и представил себе, как она начинает падать и опрокидывается назад в его предупредительно подставленные руки. Он бы прижал ее к себе и сразу же поцеловал, и пока она была бы в его объятиях вернулся с ней на террасу к широкому шезлонгу, где их не смог бы увидеть никто из посторонних. Алина бы разделась и на ее кожу, которая замурована сейчас под этим кошмаром из пепиты, упали бы яркие солнечные лучи. Но, чтобы девушка не обгорела, он своим телом создаст тень, когда наклонится над ней…

— Здесь выход! — Голос Алины вернул его к действительности.

Маттей в смущении остановился, заморгал и торопливо повернулся к Алине, поднявшейся уже до половины лестницы.

— У вас удивительные способности ориентироваться, Алина! — Он приветственно поднял руку. — Тогда до завтра!

— До завтра! — Она поднялась с последней ступеньки на галерею, посмотрела через перила вниз и улыбнулась стоящему там Маттею. В какой-то момент ей до сумасшествия захотелось, чтобы он вернул ее под каким-либо предлогом и превратил ее тайные фантазии в реальность. Но поскольку Делагриве лишь улыбнулся ей, Алина тихо вышла из пентхауса, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.

Маттей тем временем сбросил с себя одежду, чтобы остыть, а затем принять обещанную Алине солнечную ванну. С улыбкой сожаления он посмотрел в низ живота.

— Ты можешь успокоиться, — бормотал он. — Для тебя нет работы.

Простояв несколько секунд у квартиры Маттея Делагриве, Алина направилась к двери Рууда Хуттмана.

Рууд действительно заслужил, чтобы она сообщила ему о своих успехах. В конце концов, ведь это он устроил ей это место.

Когда старик открыл дверь, то увидел сияющую от счастья Алину.

— Вероятно, дело пошло на лад, верно?

Алина поцеловала старика в щеку.

— Я уже, по меньшей мере, одной ногой в святилище карикатуристов. Ногой машинистки, так сказать.

— Удача! За это нужно выпить! Коньяк?

Алина вздохнула. Лишь только она начнет хитростью полученную работу, ей следует воздерживаться от коньяка.

— Что вы делали все это время? Обнимались с дамами? — Алина опустилась в свое кресло.

— Да, и еще начал читать биографию австрийской императрицы Елизаветы. Тоже прекрасная женщина, не осуществившая своих возможностей. — Рууд наполнил две коньячные рюмки и одну из них протянул Алине. — А как вы, прекрасное дитя, использовали ваши возможности?

— На сто процентов! — Алина сияла. — Маттей Делагриве даже предложил мне позагорать на его террасе… ах… я имею в виду…

Рууд, иронически улыбаясь, пропустил двусмысленно звучащую информацию Алины!

— Раньше я любил ходить в бассейн, чтобы загорать. Теперь я больше не рискую… при виде мини-бикини даже у меня возникают греховные мысли. — Он по-доброму взглянул на девушку своими голубыми глазами. — Собственно, я знаю о вас очень мало. В вашем возрасте вы уже могли бы побывать замужем, развестись или…

— Ах, нет! — Алина, смеясь, отвергла эти предположения и подумала, зависит ли ее хорошее настроение от коньяка или от удачной аферы. — Я слишком много занималась своим образованием.

— То есть карандаш для рисования вместо ночей любви? — Теперь Рууду настала очередь смеяться. — Не нужно краснеть, дитя мое. Видите ли, в мое время мужчинам было очень трудно с девицами, потому что те находились, как тогда говорили, «в полной сохранности». К ним просто нельзя было подступиться, а если все же удавалось, то всегда при этом присутствовала мама или тетя. Между прочим, сегодня мужчины снова испытывают трудности, ведь юные женщины думают только о своей карьере.

— Как можно чего-нибудь достичь, если нет хорошего образования? — рассердилась она. — А когда стремишься к учебе, то нет никакого желания тратить время по пустякам.

— Как это верно! Как верно! — Старик наклонил голову, и его лицо излучало искреннюю доброжелательность. — Вам понравился Делагриве? Разве он не симпатичен и не привлекателен?

— О да! Он очень симпатичный и привлекательный мужчина. Просто безумно симпатичный, если вы меня спрашиваете, и… — Алина споткнулась о дружелюбную улыбку, которая расплылась по лицу Хуттмана, отчего его морщины сделались еще более глубокими. Слишком поздно она увидела ловушку, в которую ее заманил Рууд, и в смущении поднесла свою рюмку к губам, однако пригубила только несколько капель.

Рууд Хуттман усмехнулся.

— Я с удовольствием налил бы вам еще, но боюсь, что тогда вы не доберетесь до дома на своих двоих.

Алина ухватила смысл последней реплики, поднялась и направилась к двери, описывая при этом некую извилистую линию, частично из-за выпитого коньяка, частично из-за лежащих на пути книг.

— Впрочем… — Рууд, следуя за девушкой, успокаивающе положил ей руку на плечо. — В действительности, вам не должно быть стыдно за то, что находите Делагриве привлекательным. Как мне кажется, вы не первая женщина, которая так считает.

— Я вовсе не думала, что господин Делагриве до сих пор жил в полном воздержании, — резко ответила Алина и была шокирована своим воинственным, задиристым тоном, которым она выразила жгучую ревность ко всем женщинам, проявлявшим к Маттею Делагриве более чем мимолетный интерес. — Делагриве — мой шеф и только, но я не считаю недостатком работать у симпатичного и привлекательного шефа. — Она хотела ослабить впечатление от своей резкой реакции, однако по довольной улыбке Рууда поняла, что тот вновь ее проверял. А чем закончилась эта проверка, она и сама знала.

Он открыл девушке дверь квартиры, ощупью нашел Алинину руку и запечатлел на ней нежный поцелуй.

— Когда же вы начинаете работать, Алина?

— Завтра. — Девушка попыталась хотя бы при расставании объяснить, что она вовсе не проявляет интерес к своему новому шефу как к мужчине. — И это будет очень напряженная работа, которая вряд ли оставит мне хоть немного времени позагорать, отдохнуть… А если вы сейчас же не прекратите так язвительно усмехаться, господин Хуттман, я больше к вам никогда не приду!

Он сделал чрезвычайно серьезное лицо, и только искрящиеся веселые глаза выдавали его мысли.

— Все же, надеюсь, мы скоро снова увидимся, — произнес старик перед тем, как тихо закрыть дверь. И Алина могла бы поклясться, что она слышала его смех за дверью…

4

Маттей Делагриве провел неспокойную ночь, ночь снов и решений. Как сны, так и решения были связаны с Алиной. В сновидениях, наполненных эротическими фантазиями, они с Алиной проделывали потрясающие вещи.

Пробуждение подействовало на Делагриве отрезвляюще. Алина — его служащая, она работает у него, и поэтому на нее автоматически распространяется табу.

Маттей, лежа в постели, уставился в стеклянную крышу над головой. Он лениво следил за движением белого облака в голубом летнем небе и пытался прогнать Алину из своих мыслей. Безрезультатно промучившись несколько минут, Маттей почувствовал жар во всем теле. Ведь сегодня она должна начать с ним работать! А он лежит в кровати, потягивается и разглядывает облака, до которых ему нет никакого дела!

Маттей бросил взгляд на будильник. Десять часов. Когда она должна быть здесь? В десять? В одиннадцать? Еще ни разу Маттей не проклинал так свою безалаберную жизнь, как в этот момент. До сих пор он жил беспечно, одним днем, и чувствовал себя прекрасно. С этим будет покончено. Алина могла позвонить в любой момент, и он хотел изобразить холодного, соблюдающего дистанцию шефа, который не испытывает никаких чувств к своей сотруднице… При этом, возможно, он будет только в купальном халате или с обернутым вокруг бедер полотенцем… Да, именно так: холодно и соблюдая дистанцию!

Маттей спрыгнул с кровати и помчался вверх по лестнице в ванную. Он залез под душ и запустил воду на полную мощность, потом выскочил из кабинки и распахнул дверь ванной, чтобы услышать звонок. Снова залез под душ и, охнув, судорожно задышал, поскольку на него обрушился ледяной поток. Видимо, отключился нагреватель.

Итак, надо опять вылезать, чтобы установить нужную температуру, потом обратно под душ. Господи, приходится метаться сразу после пробуждения! Как же Маттей ненавидел такую спешку. Когда он окончательно вылез из-под душа, то взглянул на себя в зеркало. Маттей мог этого и не делать, так как забыл очки на тумбочке у кровати. Однако и без очков он смог нащупать пальцами щетину на лице.

Необходимость мчаться вниз по лестнице, хватать очки, снова скакать наверх и торопливо бриться вызвала у Маттея такой ужас, что он решил отказаться от бритья и остаться с «трехдневной» щетиной. Делагриве зарастал так быстро, что утром выглядел так, будто три дня не брился.

Неуверенно ступая по полу босыми ногами, Маттей вылез из ванны и прошел к двери. Почему он не запомнил, когда придет Алина? Вероятно, все же не в десять, иначе она бы так не опаздывала. Очевидно, в одиннадцать. Значит, у него нет времени спокойно выпить чашку кофе, после чего он обычно одевался. Маттей сбежал по лестнице, надел очки и бросил взгляд на безоблачное небо. В такую погоду в пору ходить в шортах и тенниске, а может, даже в плавках, хотя бы в квартире. Конечно, будь он один, то разгуливал бы по своему ателье вообще голым. Но раз такой возможности нет, Маттей решил надеть светлые льняные брюки и белоснежную рубашку с короткими рукавами, которая, правда, перестала быть белоснежной после первого глотка растворимого кофе. Он отхлебнул его в страшной спешке, обжегся и обрызгал рубашку. Кончиками пальцев Маттей попытался стянуть ее, и… в этот момент раздался звонок.

— Этого просто не могло не случиться, — пробормотал Маттей и. подойдя к двери, открыл ее одной рукой, а другой стаскивал рубашку. Алина пришла именно в этот момент, когда он еще не начал переодеваться. Иначе, предстань Маттей перед ней до пояса обнаженным, девушка никогда бы не поверила отговорке о кофейных пятнах!

— Добрый день, господин Делагриве, я… — Алина умолкла, более пристально взглянув на Маттея. — Нужно ее сразу же выстирать, иначе кофейные пятна останутся на вашей прекрасной рубашке.

— Вопрос в другом — сумею ли я удалить кофейные пятна с моей прекрасной кожи. — «Осторожно, — предостерег себя Маттей, — никаких двусмысленных замечаний». — Входите и приготовьте себе чашечку кофе.

Девушка прошла мимо него до кухни и остановилась в дверях.

— Это здесь я должна готовить кофе? — недоуменно спросила она и оглядела еще больший, чем прежде, бедлам. — В этой кухне вообще ничего нельзя готовить, пока не наведен порядок.

— Я знал, что получу нахлобучку… — Маттей посмотрел на нее со смущенной улыбкой. — Я только натяну на себя что-нибудь сухое, а потом приготовлю вам кофе…

Прекрасная белая рубашка с отвратительными пятнами очутилась в баке для грязного белья, и за неимением другой рубашки, соответствовавшей его представлению о внешнем облике шефа, Маттей схватил одну из свежевыстиранных теннисок, висевших на сушке. Когда он вошел в кухню, уборка была в полном разгаре, и у Алины не было времени любоваться тем, как хорошо сидит на нем тенниска.

— Я хотел приготовить кофе. — Маттей указал на чайник и банку с растворимым кофе, но, заметив слишком пристальный взгляд Алины, вдруг почувствовал себя неодетым.

— Я… убираюсь. — Девушка отвела глаза от его плеч и глубокого выреза тенниски и посмотрела на столешницу. Со своими многочисленными пятнами и разорванными упаковками та выглядела не столь интересно, как загоревшая кожа Маттея.

— Разве вы не хотите кофе, Алина?

— Хочу, но не из этой кухни, где царит такой хаос, что вы и сами, наверное, не сможете отличить растворимый кофе от соли и крысиного яда.

Маттей рассмеялся, и лед растаял.

— Я вообще не держу дома крысиного яда и знаю признаки, по которым могу отличить растворимый кофе от других, так скажем, сыпучих веществ. Но, обещаю, видит Бог, — Делагриве ободряюще кивнул Алине, — уборка кухни — последнее, что вы делаете дополнительно! Я бы не хотел услышать от вас потом жалобы, что, мол, использую вас для работы, не имеющей ничего общего с вашими непосредственными обязанностями машинистки. И еще, я сам хотел приготовить вам кофе. Я не принадлежу к числу тех начальников, которые заставляют своих секретарш что-то делать… готовить кофе, например.

«Так и есть, снова дурацкая оговорка, которую она, будем надеяться, не истолкует как попытку сближения или двусмысленность». Маттей не мог увидеть реакцию Алины на свои слова, так как она повернулась к нему спиной, и предпочел закрыть тему. Он уселся за рабочий стол и начал делать эскизы для своих очередных комиксов, то и дело стирая нарисованное.

Когда Делагриве взглянул на часы, было уже почти половина второго. Он удивленно посмотрел наверх, откуда не слышалось ни звука.

— Алина? — Маттей поднялся по лестнице и замер, пораженный, в дверях кухни. Стойки, стол и стулья, мойка и плита… все блестело безукоризненной чистотой. — Так кухня выглядела только в день моего вселения, — пробормотал Маттей, находясь под сильным впечатлением.

Алина, совершенно выдохшаяся, сидела за кухонным столом с чашкой кофе. Она устало улыбнулась ему.

— И так эта кухня будет выглядеть всегда, пока я работаю у вас машинисткой, господин Делагриве.

Он подсел к ней за стол.

— Я все же не могу требовать от вас ежедневной уборки. Об этом не может быть и речи.

— Верно, господин Делагриве, об этом действительно не может быть и речи. — Алина глубоко вздохнула. — С того самого момента, когда вы начнете укладывать использованные чашки, тарелки в посудомоечную машину и нажимать вот эту кнопочку. Когда станете убирать плиту после готовки и будете ставить упаковки с продуктами обратно в шкаф, а пустые пакеты выбрасывать.

Маттей, онемев, взирал на нее, и в нем рос внутренний протест. Однако, увидев усталость на прекрасном лице Алины и непреклонную волю в ее изумрудных глазах, кивнул.

— Алина, вы знаете, какие у вас прекрасные глаза? — вырвалось у него вдруг. — Я увидел сразу же, естественно, как художник, — поспешно добавил Маттей.

Алина допила кофе, улыбнулась ему и демонстративно вложила использованную чашку в посудомоечную машину.

— Благодарю за комплимент. Сейчас я должна приступить к своим непосредственным обязанностям, но до этого хотела бы немного освежиться. — Она вошла в ванную и остановилась у двери. — О Боже…

Маттей заглянул в ванную и увидел там лежащие и висящие повсюду полотенца и рубашки.

— Мне бы никогда не пришло в голову ожидать, что вы и здесь будете убираться, — смущенно пробормотал он, и его дыхание коснулось щеки Алины. — Оставьте меня на пять минут, и я ликвидирую этот беспорядок.

— Даю вам полчаса. — Она направилась мимо него к входной двери. — Я воспользуюсь своим перерывом на обед.

Рууд Хуттман был у двери секунд через десять после звонка Алины и пригласил ее войти.

— Вам повезло, я только что хотел погрузиться в послеобеденный сон, а как только я засыпаю, то уже ничего не чувствую, может хоть дом обрушиться. Как проходит ваш первый рабочий день?

— Я убрала его кухню, — сообщила Алина и решительно замотала головой, когда Рууд указал на бутылку коньяка. — А сейчас он приводит в порядок свою ванную, чтобы я могла освежиться перед тем, как начну работать в качестве машинистки.

— Да, да, когда женщина поймает мужчину в сети… — Рууд не стал договаривать, что тогда произойдет, но по лукавой улыбке и так было ясно. Он бросил взгляд в сторону практически не выключающегося телевизора, и лицо его мгновенно перекосилось.

Алина наклонилась вперед и посмотрела на экран. Передавали сообщение о воссоединившейся Германии.

— Вы что-то имеете против немцев? — спросила она, заметив изменившееся выражение его лица.

Рууд расслабленно откинулся назад и прислонился к спинке кресла.

— Нет, но… от народа, который очень любит тирольские песни, можно всего ожидать… — Он отвернулся от телевизора и посмотрел на Алину. — Я могу сейчас думать только о цитате Брехта: «Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада…» И при этом я думаю о радикалах во всех странах, которые давят на других. Нужно всегда быть начеку, иначе темные силы могут одержать победу. Ах, я что-то разболтался. Вам же надо возвращаться на работу. Что будете сейчас делать у замечательного Делагриве? Начнете с хронологии: его прежних работ и составления каталога или попытаетесь и дальше его воспитывать?

— У меня даже и в мыслях не было воспитывать Делагриве, — запротестовала Алина. — Почему я вообще должна это делать? Я… — Она умолкла, когда Рууд, дружески похлопав ее по руке, проводил до двери. — Хорошо. Я приду к вам еще, хотя вы коварный старик.

После обеда Маттей начал располагать свои рисунки в хронологическом порядке и диктовать Алине их краткое описание, дату выпуска и название газеты, где они появились.

— Не очень-то далеко мы продвинулись. — В конце рабочего дня Алина указала на записную книжку, в которой было сделано лишь четыре записи. И это при сотнях рисунков, лежащих штабелями под одним только рабочим столом.

— Я представлял себе это несколько проще, — кивнул Маттей.

Алина собрала свои вещи и взяла в руки сумочку.

— Не беспокойтесь, мы быстро втянемся в эту работу. Со временем дело пойдет быстрее.

Придя на следующий день к Делагриве, она первым делом бросила взгляд в кухню и услышала позади себя веселый смех Маттея.

— Вы что думаете, я рискнул бы оставить в кухне хоть одну пылинку? — спросил он, разыгрывая робость.

— Так приятно слышать это, господин Делагриве. Любой шеф должен бояться своей секретарши. — В хорошем настроении Алина подошла к двери ванной. — О нет! — воскликнула девушка, заглянув внутрь.

Маттей стоял позади нее.

— Не хотите ли вы все же отказаться от «господина Делагриве» и называть меня Маттей?

Но Алину больше беспокоил царивший в ванной беспорядок. Вокруг валялось и сушилось белье, полотенца. Картина была удручающей.

— К сожалению, мне пока трудно называть вас Маттеем, господин Делагриве, — произнесла она наконец.

Маттей сжал губы и расстроенно вздохнул.

— Ну хорошо, начнем, господин… начнем, Маттей. Но в этот раз вы мне поможете. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как о наведении здесь чистоты и порядка.

Делагриве молча помогал ей и решил не объяснять, отчего он вздохнул. Ведь причина была в том, что Алина не хотела называть его Маттеем. На кухне он еще мог держать в узде свою фантазию. Да и в его эротических снах кухня никак не фигурировала. Но в ванной Маттей больше не в силах был удержать свое воображение и представил, как он втаскивает Алину под душ или плюхается с ней в ванну… ах нет, там ведь стоит сушка для белья.

— Ну, начали. Вы убираете грязное белье! — нетерпеливо приказала Алина. — Или думаете, что я и это сделаю за вас?

Маттей послушно нагнулся и затолкал все в ящик.

— Посмотрите сюда! — Алина исследовала сушку. — Видите, вы повесили мокрые вещи между уже высохшими и… Ах, разберитесь с этим сами! — торопливо и смущенно добавила она, поняв, что может наткнуться на интимные предметы туалета. — Достаточно того, что я должна буду тут убираться!

Маттей снял уже высохшие вещи со стойки и стал их укладывать, когда сообразил, чем вызвано смущение Алины. Ведь, собственно говоря, его нижнее белье она могла бы увидеть только в том случае, если бы они были любовной парой…

«Срочно нужен отвлекающий маневр», — решил Маттей.

— Алина, я вам уже рассказывал историю о фальшивой уборщице, которая в действительности оказалась выпускницей Академии художеств?

— Да, вы об этом уже рассказывали, — поспешно подтвердила она. «Надо срочно его отвлечь», — подумала Алина. — Дайте мне, пожалуйста, какое-нибудь чистящее средство.

Он выполнил ее просьбу.

— Меня мучают угрызения совести, когда я вижу, что вы так надрываетесь для меня.

— Но с этими угрызениями вы можете преспокойно жить, не так ли? — засмеялась Алина, держа в руках тряпку и флакон со средством.

Изумруды ее глаз горели так близко, что у Маттея перехватило дыхание. В волнении он оперся о бак для белья.

— Я могу преспокойно жить, когда вы рядом… Говорил ли я вам, что у вас очень красивые глаза?

— Да, Маттей, и еще вы говорили, что это вам сразу же бросилось в глаза — как художнику.

— Не только как художнику… — Он осекся, торопливо нагнулся и убрал последние валявшиеся полотенца.

Спустя два дня Алина навестила после работы Рууда.

— Мы должны были сделать невероятно много, — сообщила она для начала, оправдываясь за свое долгое отсутствие. — Сегодня я бы даже выпила коньяку… — Она благодарно кивнула, когда старик налил ей рюмку. — Еще пару дней и ателье будет прекрасно убрано и заблестит чистотой.

Брови Рууда удивленно поднялись.

— Я-то думал, что он пригласил вас в качестве машинистки?

Став осторожней, Алина подумала сначала, не очередная ли это западня, потом решила, что нет.

— Да, конечно, я машинистка, но жилище Делагриве не отвечает моей приверженности к порядку.

— А… — Рууд был само понимание и сама любезность. — Я догадался. Во время работы в этом пентхаусе вы хотите себя чувствовать комфортно. И поэтому стараетесь приучить Делагриве к порядку. Только тогда вам с ним будет хорошо.

Алина улыбнулась.

— Вы снова пытаетесь завлечь меня на скользкий путь. Маттей Делагриве — очень сдержанный и скромный шеф, о таком можно только мечтать.

— Я и не имел в виду ничего дурного. — В голубых глазах старика заискрился смех. Но Алина уже достаточно поумнела, чтобы не принимать вызова, потому что никогда не смогла бы выиграть у Рууда.

— Все же расскажите мне про себя, — попросила она. — Что вы сделали за последнее время?

Морщины на лбу Рууда стали еще глубже.

— В моем возрасте я не затеваю слишком больших дел. Вы это прекрасно понимаете… Неделю тому назад я был в театре. Смотрел пьесу Тенесси Уильямса «Повозка молочника здесь не останавливается», в первой редакции она называлась «Езжайте без остановок», а при экранизации «Бумм!», и с этими измененными названиями пьеса всегда была хуже. И теперь у меня есть желание не умереть до ближайшего посещения театра.

— Как вы можете говорить такое, даже в шутку! — испуганно воскликнула Алина.

Рууд с хитрецой подмигнул.

— Кто вправе мне что-то еще запретить в моем возрасте? Ведь это единственное преимущество, не считая, пожалуй, того, что я могу каждому сказать правду в лицо. — Он проводил Алину до дверей: — Когда в ваших отношениях с Маттеем произойдут изменения, я хочу сразу же быть в курсе.

— В наших отношениях не будет никаких перемен, — поклялась Алина. Однако ее уверенность заметно пошатнулась, когда на следующий день девушка появилась в мастерской.

Даже в утренние часы было необычно душно. По прогнозу метеорологов день обещал стать самым жарким за весь год.

Уже по дороге к центру люди изнывали от зноя, и даже Алине, обычно не такой чувствительной к жаре, больше всего хотелось улечься в тень где-нибудь в парке и забыть о своей работе. Однако чувство долга привело ее к Делагриве, и, когда Маттей открыл ей дверь, девушка увидела, что он, улыбаясь, стоит перед ней в одних шортах.

— Входите, — пригласил он Алину, когда она нерешительно скользнула взглядом по его обнаженному торсу. — Сегодня здесь настоящее пекло. — Он пристально смотрел на ее летнее платье с глубоким вырезом. — Надеюсь, вам не помешает, что я обеспечил себе некоторые удобства в одежде. Иначе не выдержишь.

— Конечно… — пробормотала девушка и, проходя мимо, ощутила исходящий от его тела жар. — Я думаю, конечно, нет… Мне это не помешает. Я хочу сразу же приступить к работе…

— В холодильнике стоит чай со льдом. Возьмите, пожалуйста. Я тоже, пожалуй, выпью стаканчик. — Маттей последовал за ней, уже не столь уверенный, как час назад, что правильно оделся. Вновь сработал установленный им же самим принцип — не флиртовать со своей служащей. Однако от присутствия Алины по всему его телу пробегала горячая волна, и Маттей не мог сдержать свой взгляд, как бы поглаживающий и ласкающий кожу девушки.

И потом ее платье! Маттей вошел за Алиной в кухню и почти задохнулся от переполнявших его чувств. Тонкая шелковистая материя плотно прилегала к телу Алины, почти не оставляя места для фантазии. Ее бедра слегка покачивались при ходьбе, ее талия была узкой и словно созданной для его рук. Когда Алина повернулась к холодильнику, Маттей судорожно сглотнул. Девушка не носила бюстгальтера, и он не мог оторвать взгляда от ее прекрасной круглой и крепкой груди, особенно от выделявшихся сквозь материал сосков. Делагриве быстро сел за стол и попытался подумать о чем-то отвлеченном. При этом спина и грудь тут же покрылись гусиной кожей, но жар внутри не утих.

Алина усердно разливала чай со льдом, готовая заниматься этим хоть несколько часов подряд, лишь бы не поворачиваться к Маттею. Близость мужчины действовала на нее подобно удару электрического тока. Его загорелая кожа почти магически притягивала кончики ее пальцев, а при взгляде на его сильные, густо покрытые волосами ноги она представляла, как сдавливает их между своих бедер, испытывая его напор, и как потом бедра ее расходятся… Алина обхватила руками стеклянную емкость с ледяным чаем, но холод не остудил ее чувств. Томимая желанием, девушка чувствовала, как налилась ее грудь и затвердели соски. А вид напряженно натянувшейся ткани его шортов еще больше возбудил ее.

Зазвонил телефон. Пробормотав «извините», Маттей, как ветер, вылетел из кухни, и Алина, вздохнув, прислонилась к дверце морозилки. День обещал немалые проблемы. Девушка не сомневалась: если бы Маттей только разок прикоснулся к ней и, чего доброго, обнял бы ее, то тогда она смогла бы рассказать Рууду Хуттману очень много…

Тем временем Маттей стоял перед выбором: одеться, несмотря на жару, или же остаться в шортах, испытывая на прочность свои принципы. Но духота была настолько убийственной, что он решил встать на опасный путь. Просто надо так организовать работу, чтобы по возможности меньше находиться рядом с Алиной, а, если такое и случится, просто не смотреть на нее. Лучше бы девушка носила свой ужасный серый костюм из пепиты, в котором была в день их знакомства.

К концу рабочего дня, несмотря на все меры предосторожности, самообладание почти покинуло Маттея.

— Поработайте дальше одна, — сказал он. — Вы ведь за это время стали хорошо ориентироваться.

Он удрал на террасу, упал на шезлонг в тень ширмы и снял очки. Здесь переносить жару было ничуть не легче, но, поскольку без очков Маттей почти ничего не видел, искушение существенно уменьшалось.

Алина в это время пришла к окончательному выводу, что ей в этот день лучше было бы полежать в парке под деревом. Работа шла как никогда плохо, и причина была не столько в духоте, сколько в ней самой. Ее глаза просто отказывались смотреть в газеты, а то и дело обращались на стеклянную стену мастерской. Правда, не на просматривающуюся сквозь стекло панораму центра Брюсселя, а на шезлонг, на котором растянулся Маттей.

«Хорошо бы сейчас тоже лежать в тени ширмы… в этом широком шезлонге — рядом с Маттеем… Естественно, только из-за тени! Она бы дышала свежим воздухом, не таким, как здесь, внутри. И места на шезлонге достаточно. Можно было бы растянуться рядом, даже не касаясь его. Не сдавливая его ноги своими коленками и не прижимаясь к нему бедрами. И даже, когда она повернулась бы на бок, ее грудь наткнулась бы случайно на обнаженную руку Маттея».

Небо уже затягивалось темными грозовыми облаками, что в точности соответствовало прогнозу метеослужбы. Алина решила, что больше нет смысла работать. Еще бокал чая со льдом, и она пойдет домой.

В кухне девушка автоматически наполнила два стакана и вынесла их на террасу.

— Предлагаю вам освежиться. — Она встала рядом с Маттеем и, взглянув на него сверху, онемела: Маттей спал. Его широкая грудь поднималась и опускалась при глубоком расслабленном дыхании. Алина могла теперь беспрепятственно рассмотреть каждую деталь его мускулистой фигуры. Вдруг сердце ее учащенно забилось. Она заметила тоненькую пленку пота на коже Маттея и прикусила губу. Девушка представила, что Маттей, перед тем как заснул, обессиленный, страстно занимался с ней любовью… Она уже протянула было руку, чтобы убрать слегка растрепавшиеся волосы с его лба и коснуться его груди, как Маттей вздохнул и потянулся. Алина стремительно отступила назад.

— Алина, это вы? — прошептал он, подслеповато щурясь, хотя она находилась совсем рядом.

— Я принесла вам чай со льдом, Маттей. — Ее голос прозвучал глухо. Девушка протянула ему стакан, и он неуверенно нащупал его. Его пальцы коснулись ее запястья и погладили руку. По телу Алины пробежала дрожь.

Несколько капель ледяной жидкости упали на его живот, и Маттей издал резкий вопль, прозвучавший отнюдь неэротично. Алина неподвижно наблюдала, как капли пересекли живот и исчезли под поясом его шорт… Если не произойдет чуда, то она за себя не отвечает. Бросится к своему работодателю и сожмет его в объятиях, о чем все время мечтала…

Чудо произошло. Совсем близко за облаками сверкнула громадная молния, и удар грома почти вырвал из рук Алины ее стакан с чаем.

Маттей мгновенно приподнялся.

— Идемте внутрь, — торопливо проговорил он. — Сейчас начнется гроза.

— Я не боюсь грозы, — уверила его Алина и пожалела, что ее возбуждение постепенно исчезает.

— А я не могу этим похвастаться. — Маттей еще некоторое время возился, складывая ширму. При следующем ударе грома он убежал в комнату.

— Останьтесь и подождите, пока не кончится гроза, — предложил он, но Алина отрицательно затрясла головой.

— Это может произойти через несколько часов, — предположила она. — Я поеду домой. На улице все здания хорошо защищены от удара молнии. Вам нечего за меня беспокоиться.

Маттей очень хотел, чтобы она осталась и утешила его во время грозы, но сухой решительный тон Алины не позволил попросить ее об этом.

— Тогда до завтра, — сказал он, разочарованно проследив, как она поднялась по лестнице, кивнула и вышла из квартиры. Маттей остался верен принципу — не флиртовать со своей служащей и, собственно, должен был бы радоваться этому. Но в действительности все почему-то выглядело иначе. Он, правда, наслаждался проникавшим через дверь холодным воздухом и звуком больших дождевых капель, стучавших по террасе, однако вздрагивал при каждой вспышке молнии, затыкал уши, когда ударял гром. Маттею хотелось чувствовать успокаивающую руку Алины на своей руке, правда, в основном не из сексуальных побуждений, а чтобы изгнать глубоко сидящий в нем страх перед грозой.

На следующий день так похолодало, что Алина явилась в черных облегающих эластичных брюках, в черной водолазке и в белом жакете с черным кантом в стиле шанель. И Маттей, одетый в брюки и рубашку с длинными рукавами, был убежден, что сегодня ему с выдержкой повезет больше.

— Ну и гроза была, — промолвила Алина, улыбаясь и развязывая черный бант, пришитый к вороту жакета.

Фантазия Маттея тут же вырвалась, разыгралась. Он представил, как Алина снимает жакет, стягивает через голову водолазку, а брюки соскальзывают вниз по ее длинным прекрасным ногам и…

— Я приготовлю нам кофе, — произнесла Алина.

— Прекрасно, — пробормотал он и вздохнул. Ни один день рядом с Алиной не будет легким до тех пор, пока наконец он не ляжет с этой очаровательной машинисткой в кровать! А как же его принципы… Проклятые принципы!

Мечтательно улыбаясь, Алина разливала кофе… Уже десять дней, как она работала у Маттея, и это были замечательные дни. Ничего не произошло, кроме того, что она убрала его кухню, ванную и частично мастерскую. А свою собственную цель — показать ему свои работы и добиться протекции — почти полностью выкинула из головы. Зато с каждым днем девушка все больше наслаждалась близостью Маттея, и если она и дальше будет у него работать, то рано или поздно произойдет то, что должно произойти.

Почему, собственно, нет закона, запрещающего такому мужчине, как Маттей, распространять мощный эротический заряд?!

Когда Алина в этот вечер позвонила Рууду (это стало ее любимой привычкой — перед дорогой домой заходить к нему), то хотела уже попросить у него совета, что ей делать со своей страстью к Делагриве. Однако, взглянув на трагически утомленное лицо Рууда, она запретила себе обременять старого человека личными проблемами.

— Что случилось, господин Хуттман?

Рууд Хуттман с усилием прогнал тоску из глаз.

— Собственно, ничего необыкновенного для моего возраста… Я только что узнал о смерти хорошего друга… Кребея. Он жил в Брюгге и был всего на несколько лет моложе меня. В последние годы мы уже не виделись, но регулярно переписывались друг с другом…

— Мне очень жаль… — сочувственно произнесла Алина.

Рууд кивнул.

— К счастью, перед смертью он успел получить мое последнее письмо… Я надеюсь, что это письмо заставило его еще раз улыбнуться.

— Вы знали, что он болен? — спросила Алина тихим голосом.

— Да. Свое последнее письмо он закончил цитатой: «Имея договор со смертью… не думаю, что она может задержаться…». — Рууд задумчиво поглядел на лежащую на его руке ладонь Алины. — Старый человек похож на свет, который медленно гаснет. — Он вздохнул, прежде чем добавить с мудрой улыбкой: — Поэтому нужно бурно праздновать свои дни рождения после восьмидесяти лет… Ведь каждый может стать последним. А теперь мы выпьем коньяку за жизнь, мое прекрасное дитя!

Алина кивнула, однако задержала Рууда в его кресле.

— Сидите, я сама принесу.

Рууд наблюдал, как она наполнила две рюмки и снова подошла к нему.

— Кто-то однажды сказал: когда ты стар, радуйся, если старый друг, приглашенный на обед, дожил до десерта… Поэтому приглашать нужно только молодых. — Он взял коньячную рюмку. — За вас, Алина. И чтобы исполнились все ваши желания… и…

Алина ждала, что он скажет дальше, однако пауза затянулась, и девушка вопросительно поглядела на старика.

— И?..

Хуттман сделал большой глоток и после этого спросил:

— Согласны ли вы ради дружбы поужинать со мной сегодня вечером? Я хороший повар.

Алина засмеялась.

— С удовольствием, господин Хуттман… с большим удовольствием!

Когда настало время готовить ужин, Рууд решительно отверг ее помощь.

— Во-первых, гость не должен работать вместе с хозяином, — серьезно заявил он со своим характерным лукавым подмигиванием. — Иначе моя мать и моя бабушка перевернулись бы в своих гробах!

— Я не гость, я подруга, — возразила Алина.

Он обдумал ее замечание и кивнул.

— Хорошо, раз так, то можете помогать, но как мы уместимся вдвоем в этом проходном стенном шкафу, называемом кухней? — Он дал Алине возможность самой в этом убедиться, показав крохотное помещение, в котором едва хватило места для плиты, холодильника и маленького стола с навесным шкафом: — Вот видите, мы только были бы безнадежно зажаты мебелью.

Алина признала себя побежденной и подтащила стул к открытой двери в кухню, чтобы, по крайней мере, иметь возможность поддерживать разговор с Руудом, в то время как он готовил изысканный ужин.

— Как же вы справляетесь в такой крохотной кухне? — спросила она.

— Обычно я не готовлю себе обед. Для одного человека это неинтересно даже тогда, когда этим человеком являешься ты сам. — Старик сердечно улыбнулся ей. — А кроме того, я благодарен вам не только за общество, но также и за то, что вы дали повод применить мое почти забытое поварское искусство.

— Я это сделала с удовольствием, — стала уверять его Алина и заслужила лукавое подмигивание.

— Хотя вы, очевидно, с большей любовью разделили бы эту крошечную кухню с вполне определенным человеком, который существенно моложе и стройнее меня.

— Господин Хуттман! — Разыгрывая оскорбленную невинность, Алина все же опасалась, что Рууд может догадаться о ее фантазиях. Она только что представила, как они с Маттеем в этой кухне стали бы невольно прижиматься друг к другу. — У вас развращенная, порочная фантазия!

— Я вижу по вашему кончику носа, что вы думаете о том же самом, что и я, а может быть, и более порочном. — Приготовив еду, он накрыл стол, который Алина предварительно освободила от книг, зажег свечу и достал из шкафа старинные хрустальные бокалы и тяжелые серебряные столовые приборы. — Сейчас я еще откупорю бутылку прекрасного вина, а затем в обстановке интимного ужина вы мне откроете ваше сердце и выдадите мне тайное желание, касающееся Маттея Делагриве.

— Я надеюсь, что он поможет мне в карьере, и ничего другого, — заверила Алина и вздохнула, когда Рууд уселся напротив и чуть ли не с состраданием пристально посмотрел на нее. — Ну хорошо, он мне нравится! — воскликнула девушка. — Вам этого достаточно?

Рууд поднял свой бокал с вином.

— Конечно, нет, и я вас не за тем пригласил на ужин, чтобы выслушивать то, что я и без того уже давно знаю. Вы должны были продвинуться дальше!

Алина пригубила вино и покорилась судьбе.

— Ладно, о чем вы хотите узнать?

— Такой вы мне нравитесь больше. — Рууд удовлетворенно принялся за еду. — Только сначала подкрепитесь, а дальше будет видно. Вечер обещает быть очень интересным…

5

— Доброе утро, Алина!

— Доброе утро, Маттей! — Девушка вошла в его пентхаус, тут же на галерее сняла плащ, который обычно надевала в холодную дождливую погоду, и украдкой посмотрела на Маттея. Нормально отдохнувший, в хорошем настроении, он был, как обычно, небрежно одет в джинсы и водолазку и, как всегда, привлекателен.

— Мы можем сразу же начать, — сообщил он, и в его голосе также не прозвучало никаких особенных ноток.

— Да, конечно, — тихо ответила Алина и спросила себя, а чего она, собственно, ожидала. — Я готова.

Маттей повернулся и направился к лестнице, а Алина, упершись взглядом в его широкую спину, ощутила раздражение. Очевидно, в этом был виноват Рууд со своим вчерашним ужином, во время которого он ее настойчиво уговаривал признаться в любви Маттею Делагриве.

Объяснение в любви? Нет, это не выход. Да, Алина не скрывала, как ее безумно тянет к Маттею, какой ее охватывает нетерпеливый зуд, когда она чувствует его рядом. Она не вдавалась в детали, но во время вечерней беседы с Руудом ей самой стало ясно, что она не только влюбилась в Маттея, но еще и хочет, чтобы он сам больше не обращался с ней просто как с машинисткой.

— Это называется… — Алина умолкла, когда Делагриве на верхней ступеньке повернулся к ней. — Может быть, кофе…

В следующее мгновение Маттей снова стоял рядом с ней.

— Я должен был позаботиться об этом заранее. Сейчас приготовлю.

— Нет, нет, не утруждайте себя, — возразила Алина. — Теперь я ориентируюсь в вашей кухне лучше, чем у моей тети… Хотя, если быть откровенной, то я еще никогда не готовила у нее в кухне, — сообщила девушка, идя впереди. — Я рассказывала вам, как обрадовалась мне моя тетя и… — Она повернулась, так как почувствовала, что Маттея сзади нет. — Где вы?

Он появился и нерешительно остановился в дверях кухни.

— Я думал, что вы уже все хорошо знаете здесь. Я просто хотел внизу… разобрать газеты… — Его взгляд заскользил по белой шелковой кофточке Алины и облегающим черным брюкам и сразу вернулся к ее лицу. — Кухня, очевидно, слишком мала для двоих…

Вспомнив шутливую реплику Рууда о том, с кем бы она охотно оказалась в его маленькой кухне, Алина придумала гениальное решение.

— Я уверена, что кофе будет более вкусным, если вы поможете мне его приготовить. — Свои слова она сопроводила приглашающей улыбкой, которую Маттей при некоторой фантазии мог бы трактовать как угодно.

— Что вы хотели рассказать мне о вашей тете? — спросил он и нерешительно остановился в центре кухни.

— О моей тете? — Алина вздохнула. Его кухня была значительно больше, чем у Хуттмана. Ну не могла же она, в конце концов, просить Маттея пойти с ней к его соседу, чтобы сварить там кофе! — Моя тетя довольно недружелюбна. Не смогли бы вы достать из шкафа банку с растворимым кофе?

Маттей посмотрел на девушку, затем на шкаф, находящийся приблизительно на уровне ее глаз, и смущенно кивнул.

— Да, конечно. Так что было с вашей тетей и с ее кухней?

— Моя тетя не могла мне прямо запретить готовить кофе на ее кухне. — Алина оказалась совсем рядом с Маттеем, когда он потянулся за банкой. — Тогда она и применила небольшой трюк. Она… — Пальцы Алины, по-видимому, совершенно случайно, накрыли его руку. — Она просто ставила банку на полку повыше, чтобы я не могла достать. — Дабы продемонстрировать, что сделала ее тетя (исключительно с этой целью), Алина затолкнула стакан на верхнюю полку. При этом она случайно прижалась к груди Маттея — ведь он стоял так близко! — и ощутила тепло его груди. — Коварная, не правда ли?

— Кто? — пробормотал Маттей, покрасневшие глаза его блестели.

— Моя тетя…

— Да, ваша тетя… очень коварна! — Резким движением он достал банку из шкафа, поставил ее на стойку и отступил на два шага. Дыхание его участилось, хотя и не пришлось потратить много сил, чтобы достать кофе из низковисящего шкафа.

— Но не только это. — Алина засыпала порошок в две чашки и залила их водой. — Моя тетя всегда выворачивала предохранитель печи, когда я хотела что-нибудь согреть в ней.

Она направилась с чашками в руках к микроволновой печи и, когда Маттей попытался уступить ей дорогу, ловко изменила направление и столкнулась с ним. Он стоял как аршин проглотив, и Алина напрасно ждала, что он ее обнимет.

— Гоп-ля, — буркнула девушка, протиснувшись мимо него, и поставила чашки в печь. — А сахар моя тетя прятала из принципа.

— Я пью кофе без сахара, — буркнул невпопад Маттей, и Алина заметила, как покраснели у него уши.

— Я знаю… Вы и сами сладкий! — Она улыбнулась внешне беззаботно, оглянулась назад, чтобы узнать его реакцию на эту в общем-то плоскую шутку. В этот же момент раздался сигнал микроволновой печи, и, как будто услышав выстрел из стартового пистолета при беге на сто метров, Маттей выскочил из кухни. Алина, покачивая головой, открыла печь и достала дымящиеся чашки, не так уж плохо была воспринята ее шутка!

Маттей, слыша доносившиеся из кухни звуки, затравленно озирался и в конце концов решил усесться в кресло. Диван казался ему слишком рискованным. Алина без всяких дурных мыслей могла бы сесть рядом с ним. Если это случится, то он уже за себя не ручается.

Без всяких дурных мыслей… Это так. Девушка, конечно, не была наивной дурочкой, но она простодушна: даже не понимала, что своим поведением (ну, например, как только что в кухне) окончательно вскружила голову мужчине. Она ведь только хотела показать ему, как подло поступала ее тетка. Но он все еще ощущал прижавшуюся к нему грудью Алину. Маттей хотел даже взять карандаш и обвести на коже то место, куда прикоснулось ее тело. Это место даже горело, не говоря уже о жжении, которое Маттей чувствовал гораздо ниже…

— Так, кофе готов, — раздался радостный голос Алины над его головой, и сразу после этого Маттей услышал ее шаги на лестнице.

— Благодарю, — произнес он и указал на значительно удаленный от него сервировочный столик. — Поставьте его пока там. Я потом возьму.

— Как хотите, — ответила Алина.

Маттей вздохнул, когда девушка прошла мимо него на достаточно безопасном расстоянии. Когда она несколько минут назад нечаянно столкнулась с ним в кухне, он уже готов был (если бы неполные чашки в ее руках) прижать Алину к себе и попытаться ее поцеловать. Безумец! Ведь эта прекрасная юная женщина стала работать у него машинисткой, потому что доверилась ему. Она понадеялась на то, что он не будет ей докучать и уж тем более набрасываться на нее. При этом каждый натянутый нерв Маттея требовал: «Набросься на нее!» А каждый его мускул стонал: «Сделай это сейчас же!» И ему было все труднее выносить непреодолимое желание.

— Что-то я хотела спросить у вас… — Алина подошла к Маттею и, прежде чем он смог отвернуться, оперлась двумя руками о подлокотники кресла и наклонилась к нему. — Что это за оригинальные очки на вас, Маттей?

Маттей внутренне застонал. Он ощутил ее дыхание на своем лице и почувствовал аромат легкой, свежей туалетной воды. Его взгляд погрузился в изумруды ее глаз, и в этот момент он представил, будто она садится к нему на колени, снимает с него очки, и их губы…

— Оригинальные очки, не правда ли? — торопливо спросил он и снял их. Сразу же лицо Алины скрылось за пеленой, но, несмотря на это, Маттею не стало легче. Владеть собой он уже почти не мог.

— Такие разноцветные.

Ее голос обволакивал его, даже без очков он мучительно чувствовал, насколько она прекрасна.

— Эти очки, — начал он, словно читал лекцию, мысленно видя только лицо Алины, — эти очки из прозрачной пластмассы, в которую добавлен шелк. При этом получаются разноцветные очки, но так как эти вставки из ткани вырезаются в разных местах полотна, то нет двух одинаковых очков этой модели. Конечно, они недешевы, но необычны и хороши. Они идут мне, как вы считаете?

Ее тихий смех подействовал на него как шок.

— Я нахожу, что вам очки поразительно идут, Маттей… но и без очков вы очень привлекательный мужчина.

— Благодарю, но… — При всей своей дьявольской близорукости он все же смог различить губы Алины — настолько близко они были. Опасно близко. — Телефон! — воскликнул Маттей.

— Что с телефоном? — пробормотала Алина.

— Звонил! — Он вцепился пальцами в подлокотники кресла, мобилизуя остаток своего самообладания.

— Телефон не звонил, — несколько успокоившись, заявила Алина.

— Нет, я отчетливо слышал, — настаивал Маттей и перевел дух, в то время как она медленно поднималась.

— Уверяю вас, он не звонил.

— Все же телефон звонил, Алина! — Он снова надел очки и постарался придать своему лицу решительный вид. — Пожалуй, вам следовало бы ответить на звонок!

Алина указала на аппарат.

— Вы слышите звонок?

Маттей нащупал один из иллюстрированных журналов, валявшийся на полу около кресла, схватил его и положил на низ живота, маскируя результат губительной близости Алины.

— Это произошло только потому, что вы слишком мешкали. Надеюсь, он позвонит снова. Может быть, кто-то по очень важному делу.

Недоуменно покачивая головой, Алина направилась к его рабочему столу, и Маттей расслабился. Слава Богу, она ничего не заметила! Ему удалось преодолеть очередную критическую ситуацию. Алина просто выяснила кое-что о специальной технологии изготовления его очков, но он-то чуть было… Нет, в будущем нужно нанимать для работы в пентхаусе исключительно мужчин, которые никогда не будут вызывать у него таких эмоций, как Алина.

Соблюдая с девушкой безопасную дистанцию, пережил Маттей и этот рабочий день. И в конце повел себя абсолютно невежливо, чего раньше с ним никогда не было.

— Вы найдете выход сами, — сказал он, когда Алина поднималась по ступенькам. — До свидания.

— До свидания, — ответила она холодно, вышла из пентхауса, пересекла коридор и позвонила в дверь Рууда.

Пока она ждала в коридоре, открылась другая дверь. Алина быстро повернулась в надежде, что Маттей раскаялся в своем поведении и хочет вернуть ее. Но оказалось, что из другой квартиры стремительно выскочил ребенок школьного возраста, причем нельзя было понять, мальчик это или девочка. Он посмотрел на Алину, показал ей язык и помчался, горланя, к лифту, нажал на кнопку вызова и вприпрыжку поскакал обратно к своей квартире. При этом он еще и пританцовывал, стуча подошвами своих кроссовок. Ребенок еще раз взглянул на Алину, снова показал ей язык и с резким криком влетел в квартиру, захлопнув за собой дверь.

Раздался звонок, сообщавший, что лифт прибыл на этаж. А Рууд, который появился в дверях, сказал:

— Этот истеричный, вечно буянящий ребенок мог бы служить предостережением, что людям не стоит размножаться. Добрый вечер, Алина.

При его первых словах она испуганно вздрогнула, так как из-за криков ребенка не слышала, как старик открывал свою дверь.

— Добрый вечер, господин Хуттман. — Алина вошла в маленькую квартиру, при этом внимательно посмотрев на него. — Я хотела бы узнать, почему вам потребовалось столько времени, чтобы подойти к двери. Вы выглядите усталым.

— Я ненадолго прилег. — Он медленно прошел за ней в комнату. — Сегодня после обеда я был на похоронах. — Старик пожал плечами. — В моем возрасте получаешь значительно больше приглашений на похороны, чем на обед. И тут же протестующе поднял руку, когда Алина попыталась возразить: — Нет, нет, мы больше не будем говорить об этом. Глядя на вас, вижу, что вы тоже прожили не особенно удачный день.

Алина замотала головой, когда он взял бутылку с коньяком.

— Во-первых, я еще слишком молода, чтобы становиться алкоголичкой, а во-вторых, я не в настроении. Абсолютно ничего не достигла для карьеры. А ведь мне нужно продвигаться наверх, иметь успех и зарабатывать деньги.

— Правильно. — Рууд наполнил только свою рюмку. — Вы принадлежите к многочисленной группе людей, которые должны сами заботиться о своей карьере и прежде всего самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. — Прикрыв глаза, он сделал небольшой глоток. — Напротив, многим людям легко стать алкоголиками — они имеют слуг, убирающих пустые бутылки, не зависят от денег, полученных за пустые бутылки, и могут по утрам лечить свое похмелье с помощью «Кровавой Мэри».

Смеясь, Алина покачала головой.

— Томатный сок с водкой, солью и перцем я тоже могла бы себе позволить, но все остальное действительно не соответствует уровню моего алкогольного образования. Этот номер не для меня… Так же как и Маттей Делагриве, — резко произнесла она. — А сейчас я все же выпила бы рюмку коньяка!

Рууд указал на бутылку и с огорчением кивнул.

— Я понял. Вы приняли мой совет. Рассказали ему правду о себе, и он вас выгнал?

— Он меня не выгнал, и я ничего не сказала ему. — Девушка выпила для храбрости и сокрушенно взглянула на Рууда. — Я попыталась соблазнить Маттея — безрезультатно!

— Это, конечно, звучит скверно. — Он озабоченно покачал головой.

— Как вы думаете, у него нет тайного влечения к мужчинам? Хотя нет. Это уже как-нибудь проявилось бы… — сама себе возразила Алина, почувствовав, как запылали ее щеки, однако взять обратно свои слова уже не могла. Но, может, Рууд не обратил на них внимания. — Он кажется слишком нерешительным, — добавила Алина.

— Ерунда! Чтобы не было полового влечения? — Рууд внимательно посмотрел на нее. — Если вы бросаетесь на шею здорового, отдохнувшего, интересующегося женщинами мужчины, а он не стискивает вас в объятиях, тут что-то не так. Может быть, он дал какую-нибудь клятву?

Алина расслабленно откинулась на спинку кресла и даже слегка посмеялась над своей неудачей.

— Прошу вас, господин Хуттман! Ведь я не могу спросить у Маттея, брал ли он на себя обет меня не… не наслаждаться мной. Ведь это действительно невозможно.

— Во всяком случае, в такой формулировке, — улыбаясь, ответил он. — Подкрадывайтесь к своей цели окольным путем. Расспросите Маттея о его жизненных привычках, о взглядах на различные проблемы повседневной жизни, в том числе, о сексуальных отношениях между шефом и… Наверняка это так! Во всяком случае, в этом может быть причина! — воскликнул Рууд с воодушевлением.

— Что? — Алина не видела никаких причин для внезапного возбуждения Хуттмана.

— Очевидно, какие-то сдерживающие факторы мешают ему вступать в интимные отношения со своей служащей. Господин Делагриве производит впечатление очень порядочного человека. Насколько я его знаю, он не пристает к женщинам на работе, и все в таком духе.

— Значит, только в том случае, если я потребую от Делагриве увольнения, мне удастся его соблазнить? — с сомнением в голосе поинтересовалась Алина.

— Да, видимо, так. Хотя, может, у него есть другая причина. Но, уволившись, вы не сможете соблазнить его и лишитесь возможности показать ему рисунки и заручиться поддержкой.

Алина удрученно вздохнула.

— Все это звучит не очень оптимистично. Да, видимо, нет рецепта, обеспечивающего стопроцентный успех. Тогда я должна признаться Маттею, кто я и чего хочу от него.

— Девушка скептически покачала головой. — Вероятно, он подумает, что я бросалась ему на шею только ради протекции. В этом тоже нет ничего хорошего.

— Да, это просто скверно, — согласился Рууд. — А что, если просто откровенно признаться ему во всем, а когда он справится с шоком, объяснить, что вы уже давно в него влюблены. Скажите господину Делагриве, что вы за это время все переосмыслили и больше не хотите его рекомендаций для издательства, а только жаждете его любви.

— Но… мне бы хотелось получить от него рекомендации для издательства!

— Об этом вам лучше не упоминать, Алина. Убедитесь сначала, что этот мужчина сильно заинтересован вами. Обо всем другом подумаете позже.

— Вы исключительно умны и чрезвычайно хитры, господин Хуттман. — Ее восхищение и благодарность были искренними.

— Хитрость — это характерная черта моей семьи. — Наконец к нему вернулась его лукавая улыбка. — Вероятно, не раньше девяноста или девяноста пяти лет мы перестаем быть хитрыми и ловко изворачиваться в жизненных обстоятельствах.

— Вам девяносто пять? Я думала…

Рууд отрицательно покачал головой.

— Нет, я не так стар. Но у меня есть брат, которому сейчас девяносто пять.

— И он так же ловко прожил жизнь, как вы?

— О да, просто блестяще! — Несмотря на всю иронию, улыбка Хуттмана выдавала его любовь к брату. — Ему удалили камни в почках, и он переболел пневмонией, а сейчас ожидает очередной операции, связанной с предстательной железой, прежде чем начать лечить свой туберкулез.

Алина вздохнула.

— Вы необычный человек, господин Хуттман, и обладаете удивительным чувством юмора.

— При чем здесь я? — Старик сделал удивленное лицо. — Я ведь не могу похвастаться такими прекрасными качествами. Это мой брат необычный человек. — Он подпер голову рукой. — С год тому назад я решил починить старый радиоприемник. И что мне заявили? Будто для приемника нет запасных частей. Очевидно, это связано с тем, что подобный ремонт больше не окупается, но детали-то, по крайней мере, должны иметься.

До Алины вдруг дошло, что только ради нее он держит себя в руках и старается выглядеть собранным, а в действительности очень устал. Она поднялась раньше, чем планировала.

— Чтобы завтра окончательно завоевать сердце Маттея Делагриве, мне нужно хорошенько выспаться.

— Да, ведь соблазнение может быть таким прекрасно утомительным. — Улыбка Рууда говорила, что и он с удовольствием, имей сейчас возможность, время, и прежде всего молодость, поиграл бы в такие игры.

— Не провожайте. — Алина, как обычно, поцеловала его в щеку, затем тихо вышла из квартиры, вызвала старый скрипящий лифт, бросив перед этим полный страстного ожидания взгляд на дверь Маттея, и сосредоточила все свои мысли на завтрашнем дне.

В квартире тетки Алину ждала бессонная ночь. Прошедший день, полный несбывшихся надежд, вызвал слишком много волнений. Где-то после часа ночи Алина поднялась с кровати и пошла на кухню, чтобы приготовить себе стакан горячего молока с медом, — при бессоннице это всегда ей помогало.

Предохранитель микроволновой печи был вывернут, а мед так надежно спрятан, что Алина нашла его лишь через четверть часа в кухонной скамье среди принадлежностей для чистки обуви. Хотя бы уже из-за тетки она должна как можно быстрее добиться перемен в своей жизни. Прихлебывая согретое на плите молоко, девушка твердо решила на следующее утро во всем сознаться Маттею, попросить у него прощения за свою игру и сказать, что любит его так, что, если он захочет, она больше никогда не возьмет в руки карандаш.

Алина вернулась в свою комнату, встала перед зеркалом и произнесла вслух:

— Доброе утро, Маттей. Я очень сожалею, но до сих пор обманывала вас. Я не машинистка. Я выпускница Академии художеств, которая хотела хитростью заручиться вашей протекцией, но теперь я в тебя горячо и искренне влюбилась и желаю делать карьеру лишь в твоих объятиях… — Алина затаила дыхание. После этого должна была последовать реакция Маттея. Вопрос, правда, в том, какая. Ее изображение в зеркале действительно больше не могло ей помочь. Оно только напряженно молчало, уставившись на нее.

Девушка медленно вздохнула и, погасив свет, скользнула в свою кровать. Несмотря на выпитое молоко, сон не приходил. В связи с предстоящим признанием Алина находилась в сильном возбуждении.

Наконец, уже под утро она погрузилась в тревожный сон, и, когда прозвенел будильник, ей показалось, что она спала не более двух минут.

Пока лифт поднимался на этаж Маттея, девушка попробовала проговорить про себя более короткий вариант признания: «Я не машинистка, а молодая карикатуристка в поисках шанса на успех, и я страшно влюблена!» Это звучало совсем неплохо и действительно честно. Ведь именно это она и хотела сказать.

Алина позвонила. Маттей открыл ей, и она мгновенно почувствовала, что, завтракая, вероятно, не до конца проглотила слишком большой кусок. Он стоял у нее в горле, и она не могла говорить.

— Доброе утро, Алина! — Маттею едва удавалось скрыть страх, который он испытывал. В памяти еще были слишком свежи двусмысленные рискованные ситуации, едва не приведшие к катастрофе.

— Д-д-доброе… — Алина откашлялась, но комок в горле становился все больше.

— Простуда? — Маттей пригласил ее в квартиру. — Не надо было тогда возвращаться при грозе. Наверняка вы тогда и промокли. Нужно было остаться у меня и… переждать. — Он озабоченно повернулся к спускающейся за ним следом по лестнице Алине.

Она с трудом улыбнулась и несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот.

— Вы даже не можете говорить, — заметил Маттей. — Простуда поразила голосовые связки. Не напрягайтесь, если нужно, я буду говорить за двоих.

— Я… должна сделать, — подчеркивая важность слов, Алина ткнула себя в грудь, — признание…

Маттей покачал головой.

— Неважно, в чем вы хотите признаться, отложим это до того времени, когда сможете без труда говорить. — Даже в своем явно отчаянном состоянии девушка выглядела такой очаровательной, что у Маттея больше не оставалось сил сдерживаться: ну и пусть она работает у него машинисткой!

— Я… я должна… признаться сейчас. — Алина опустила глаза, не желая видеть сочувственно улыбающегося лица Маттея. Оно только усиливало в ней угрызения совести и смятение.

— Ну хорошо, как хотите. — Движением руки он пригласил ее сесть на диван, а сам в это время отошел и опустился в кресло. Правда, не было гарантии, что Алина не приблизится к нему, однако в начале разговора все же будет находиться на достаточном расстоянии. — Готов выслушать ваше признание.

Алина плюхнулась на диван и пожалела, что перед этим разговором не зашла к Рууду и не накачалась его волшебным эликсиром. Конечно, она понимала, что коньяк вовсе не являлся целебным средством, но в данный момент он помог бы ей провести тяжелый разговор.

— Я не машинистка! — Самое трудное позади. Алина осознала, что она уже произнесла самые опасные слова. Теперь можно было сразу же перейти к более приятной части ее плана, но, очевидно, Маттей был другого мнения.

— Вы… не… — Маттей в удивлении открыл рот. — Но вы же при мне печатали… Я считаю, что никто не может печатать лучше вас…

— Как и все, я училась печатать в школе, но не оканчивала никаких специальных курсов и никогда не работала машинисткой. Маттей, я… Я восхищаюсь вами…

Когда до него дошло значение ее слов, глаза Маттея расширились. Если Алина не профессиональная машинистка, то она больше не могла у него работать в этом качестве. Правда, она печатала, но, по ее словам, все этому учились в школе. Выходит, Алина больше не является его служащей, а это означает, что на нее не распространяется его жизненный принцип. И тогда, разумеется, при согласии Алины, он мог бы осуществить все свои фантазии…

— Как? Что вы сказали? — смущенно спросил Маттей, осознав то, что очень тихо и нечетко пробормотала Алина.

Девушка перевела дух, приготовившись еле слышно признаться: «Фанатка… уже всегда… рисунки… великолепны…» Этим она хотела сообщить, что всегда была его почитательницей и стремилась — как и он — сделать карьеру карикатуриста. Однако Алина все же поняла, что в данной ситуации ее невнятное высказывание вряд ли что-нибудь прояснит.

Маттей и не особенно старался вникнуть в ее бормотание. Для него было достаточным уже то, что путь к ухаживанию свободен, и он, не мешкая, приступил к делу.

Прежде всего Маттей выскользнул из кресла и уселся на диван рядом с Алиной.

— Значит, вы не машинистка, а просто фанатка? Горячая поклонница моих работ, преданная читательница тех изданий, где появляются мои карикатуры и комиксы! Я так рад это слышать, я так вам благодарен за это… Ах, я хочу!.. Я буду…

— Что вы будете? — прошептала Алина, смущенная не столько недосказанным признанием, сколько внезапной близостью Маттея.

Он приподнял руку со спинки дивана и осторожно обнял девушку за плечи.

— Я буду вас целовать, — прошептал он, и его губы приблизились так, что почти касались ее губ.

Девушка чувствовала его руку на своих плечах, его дыхание у своего рта, и, когда она нащупала очки Маттея и осторожно сняла и положила их на столик, ее пальцы дрожали.

— Маттей, — еле слышно промолвила она.

— Алина! — Ее имя прозвучало как стон, вырвавшийся из горла Маттея, и его рот прижался к ее губам. Он заключил девушку в объятия, и она ощутила тепло его сильной груди и… тоже застонала.

Почувствовав давление языка Маттея, стремящегося проникнуть ей в рот, она поняла, насколько сильно хотела этого мужчину. Охваченная нежностью и страстью, Алина ждала его поцелуя и полностью отдалась ему. Его язык блуждал по ее губам, и в нетерпении давил на зубы. С тихим сладострастным стоном открыла Алина рот, и настойчивый язык Маттея проник в него, как стрела любви, в глубоком поцелуе. Она хотела Маттея, всего его, еще больше, глубже, еще более страстно, ах, как же она хотела его…

Алина обняла его голову, погрузив пальцы в жесткие волосы, а он ласкал ее плечи и все крепче прижимался к ее губам в сладком, пленяющем поцелуе.

Еще… еще… Алина опустилась на подлокотник дивана, пытаясь расстегнуть ворот рубашки Маттея. Она хотела прикоснуться к его загорелой коже с плотными волосами на груди и животе, чтобы ее фантазии стали наконец реальностью.

Рука Маттея гладила ее грудь, и у Алины остановилось дыхание. Безрезультатно пыталась она справиться с рубашкой. Ее пальцы никак не могли проникнуть за узкий ворот…

— Подожди! — Улыбаясь, Маттей выпрямился. — Пока ты меня не задушила… — Он нетерпеливо расстегнул рубашку и сорвал ее с себя, Алина прижала свои руки к его голой груди и, возбуждаясь от игры мускулов под кожей, прошептала его имя. — Ты прекрасна, — сказал Маттей и запнулся, услышав ее смех. — Я что-то не так сказал?

— Ведь ты даже не можешь меня видеть, — воскликнула девушка и, скользнув руками вниз, опустила их на бедра Маттея, зачарованно наблюдая, как он расстегивает брюки.

— Я могу тебя видеть! — Он скатился с дивана, сбросил туфли, стянул носки, брюки и трусы и… Алина снова задохнулась, увидев его член. — Я «вижу» тебя моими руками и губами. — Он встал над ней на колени, и его руки, стремительным скользящим движением стащив с нее водолазку, замерли на ее груди. — Я «вижу» тебя моим языком, — тихо шепнул он и наклонился еще ниже.

Алина обняла его, когда первый поцелуй упругой горячей волной прошел от ее груди по всему телу. Ее руки блуждали по его бедрам и гладили колени, и она испытывала жгучее наслаждение от ласковых прикосновений его языка к своей груди. Нежность его поцелуев, вызывавших в ней все более сильное желание, уничтожила последние сомнения, которые оставались в ее душе.

— Я люблю тебя, Маттей, — промолвила Алина, не осознавая до конца, какой уязвимой стала она после этого признания. Лишь одно желание билось в ней — отдаться Маттею. Она обхватила бедрами его сильное, напряженное тело и вдруг почувствовала, как оно мгновенно окаменело. Не испугало ли его, чего доброго, ее признание в любви? Ведь речь шла не просто о сексуальном желании, а о более глубоком чувстве?

Маттей поднял голову, и уже не имело значения то, что направленный на девушку взгляд темных глаз был немного расплывчатым. Взгляд проник в нее — в самую глубину сердца и души, и Алину как будто ударило током.

— Я люблю тебя, Алина, моя чудесная Алина, — шептал Маттей. Его губы закрыли ей рот. Его руки обнимали и прижимали к себе Алину, передавая ей всю силу желания Маттея.

И вот исполнилось то, о чем Алина так страстно мечтала. Почувствовав на своих ногах упрямое давление сильных коленей Маттея и ощутив на бедрах его набухший член, она, не стыдясь, взяла его в руку и направила в себя. Маттей. медленно вошел в нее, наполнив наслаждением все существо Алины.

Ее пальцы страстно вцепились в его плечи, когда, закрыв глаза, она отдавалась его поцелуям, ощущая каждый клеточкой близость с ним. Ничто не отделяло ее больше от Маттея и ничто не могло остановить их на пути к вершине сладострастия. Алина еще крепче обняла его, почувствовав сильные удары его сердца у своей груди, и начала двигаться под ним.

Маттей страстно застонал, когда первый раз вышел из нее и сразу же снова погрузился в ее лоно, а Алина крепко прижала свои ладони к его ягодицам и с упоением отдалась захватывающему дух ритму любви.

Она хотела сказать Маттею, что ей никогда еще не было настолько чудесно, что она еще ни разу не испытывала такого наслаждения, но не могла вымолвить ни слова, в упоении растворяясь в близости. Еще… и еще… и еще… К тому же Маттей постоянно впивался в ее рот глубоким поцелуем. Алина подняла веки и из-под опущенных ресниц посмотрела на его лицо, на котором выражение нежности постепенно уступало место почти животной страсти. Маттей уже еле сдерживался. Алина осознала, что чем быстрее они достигнут оргазма, тем скорее разрушатся между ними границы. И, когда Маттей поднял голову и судорожно задвигался, готовый вот-вот взорваться. Алина сделала последнее движение, зажав, как в тисках, в своем трепещущем лоно его пульсирующую плоть, Маттей со стоном излился. В ту же секунду Алина достигла оргазма и, почти не дыша, прижалась к Маттею. Но и после того, как они оба достигли вершины наслаждения, Маттей продолжал нежно целовать и ласково обнимать девушку. Потом они лежали на диване, глядя друг на друга в счастливом изумлении, что такое сказочное блаженство возможно.

6

— Доброе утро!

Алина стремительно повернулась, услышав дружелюбное приветствие, и смущенно улыбнулась Рууду.

— Доброе утро, господин Хуттман. — Она остановилась и показала рукой на дверь Маттея.

— Я… уже поздно, мне пора на работу.

Каждая складка на лице Рууда растянулась в улыбке.

— Неудивительно, ведь вы вчера так долго работали сверхурочно.

Алина почувствовала, что краснеет. После их с Маттеем первого страстного объятия они больше и не думали о работе. Весь день влюбленные провели на диване, в кровати, под душем, на паласе и снова на диване. И так до вечерних сумерек. Маттей предложил ей остаться у него на ночь, но Алина решила поехать домой, переодеться и закончить несколько личных дел. Маттей наконец нехотя согласился.

— Я вчера выносил вниз мусорное ведро, — ответил Рууд на ее немой вопрос, — и увидел вас выходящей из дома. — Он кивнул. — Похоже, дела у вас идут блестяще. — Он указал на дверь. — А сейчас я не хочу вас больше отвлекать… от работы.

На любого другого Алина обиделась бы за эту многозначительную паузу перед словом «работа», но не на Рууда. Старик лукаво улыбнулся и скрылся в своей квартире.

Алина позвонила и, как ни старалась, не смогла услышать приближающиеся шаги Маттея. Поэтому была поражена, когда внезапно отворилась дверь и Маттей высунул голову наружу.

— Входи, — пригласил он ее, улыбаясь, и приоткрыл пошире дверь.

И тут Алина обнаружила, что на нем были только коротко обрезанные, обтрепанные джинсы и очки.

— Маттей… — воскликнула Алина, прерывисто дыша, — ведь сегодня не так жарко…

— А ты представляешь, как сейчас будет жарко, — промурлыкал он и протянул к ней руки.

— Маттей! — Она сделала шаг назад и спиной уперлась в стену. Ее сердце бешено заколотилось от его взгляда. — Ведь сейчас утро…

— Где написано, что утром нельзя заниматься любовью? — Его ладони тем временем двигались по ее рукам вверх к плечам, — или перед обедом и в обед, сразу после обеда и спустя, допустим, час и…

— Перестань! — крикнула она, смеясь.

— Все же я начну прямо сейчас, — сказал Маттей и вплотную прижал свое почти голое тело к ней так, что Алина оказалась зажатой между ним и стеной, а его губы уже блуждали по ее шее.

— Маттей… — Его имя одновременно было вздохом и стоном. — Ведь мы должны работать!

— Мы сейчас же начнем очень активно работать, — прошептал он ей в шею и скользнул языком в вырез кофточки. — Ты представляешь, как должен работать мужчина, если он… очень любит… женщину. — Пальцы Маттея с быстротой молнии расстегнули пуговицы кофточки и открыли ее грудь. — Конечно, этого не знает ни одна женщина. — Он ласкал ее соски, и от прикосновений они выпрямились и набухли. — Вам бы только лежать обнаженными и позволять мужчине работать.

— Это… это не так… — задыхаясь, запротестовала Алина.

Его губы сомкнулись вокруг соска правой груди, заставив Алину издать приглушенный стон.

— Я ловлю тебя на слове и доверю тебе большую часть работы, — прошептал Маттей, пока его рот перемещался к левой груди, чтобы побаловать и ее. Тесно прижавшись друг к другу и шатаясь, влюбленные спускались по лестнице, и Алина чувствовала себя парящей в облаках, забывая, что облака в любой момент могут испариться.

В ближайшие две недели о работе практически не могло быть и речи. Лишь от случая к случаю Маттей собирался с силами, чтобы привести в порядок свои старые рисунки и позволить Алине напечатать текст соответствующих каталогов. Единственное, что он делал, когда отсутствовала Алина, были новые рисунки для газеты, поскольку нельзя было нарушать условия договора. В остальное время Маттей постоянно поражал Алину новыми оригинальными предложениями по поводу проведения дней и вечеров. То, что нужно было делать по ночам, обсуждению не подвергалось. Даже если они и не доходили в течение дня до полного изнеможения от занятий любовью, Алина все равно должна была, хотя бы и ближе к ночи, появляться в квартире нелюбимой тетки, чтобы поинтересоваться почтой и взять что-нибудь из одежды.

Однажды после обеда, когда Маттею, к его собственному сожалению, необходимо было «потратить зря время» на многочасовой издательской конференции, Алина решила воспользоваться этим. Ее давно мучили угрызения совести в отношении ее старого друга Рууда.

Он встретил ее так, будто она была у него в последний раз только вчера, а не две недели назад.

— Я давно должна была рассказать вам о своих делах, — заявила Алина, после того как они уселись друг против друга в забитой книгами комнате.

— О долге не может быть и речи. — Рууд понимающе кивнул. — Вы могли бы что-то сообщить при желании, но я был бы последним человеком, если бы стал требовать откровений от влюбленной молодой женщины.

— Откуда вы знаете?..

— Стоит взглянуть на ваше лицо, моя любовь, и сомнений не остается.

Алина беззаботно улыбнулась.

— Я каждый день вижу себя в зеркале и не нахожу, что стала выглядеть как-то иначе.

— Когда наберетесь моего опыта, сможете читать лица людей, как книги или как бульварные газеты.

— В чем же разница, пользуясь терминологией, между лицами-книгами и лицами-бульварными газетами? — удивленно спросила она.

— Книги обычно напечатаны мелким шрифтом, и нужно очень много, очень долго и очень внимательно читать, чтобы ознакомиться с их содержанием. А бульварные газеты подают всю информацию в виде кричащих, сенсационных заголовков. Сразу же ясно, о чем идет речь.

Алина, улыбаясь, протянула ему заранее приготовленную рюмку с коньяком.

— И под какую категорию попадаю я?

— С вашей стороны несерьезно спрашивать об этом. — Рууд сделал порядочный глоток. — Вы представляете собой бульварную газету дурного сорта с крупным, огромным заголовком, занимающим половину первой полосы. Он гласит: Я ВЛЮБЛЕНА!

Алина удовлетворенно улыбнулась и пригубила коньяк.

— Мне нечего возразить.

— Естественно, нечего. — Рууд повертел свою рюмку. — Ведь он обладает всеми качествами, которые должны быть у мужчины вашей мечты: красотой, нежностью, страстностью, чуткостью, интеллигентностью, умом, общительностью.

— Вы так хорошо знаете Маттея? — изумленно спросила Алина.

— Нет, вообще не знаю, но каждая влюбленная женщина именно так описывает мужчину, о котором мечтает.

Она покачала шутливо головой, негодуя.

— Вы снова и снова подавляете меня своим опытом и преимуществом возраста.

— Ничего другого я и не могу предложить, кроме возрастного превосходства.

— А огромное сердце! — Алина взяла руку старика и пожала ее.

— Пожалуйста, прекратите, Алина. Звучит так, как будто у меня увеличен этот орган в результате болезни желудочка сердца, а мне только этого не хватало.

Девушка постаралась не обидеться.

— Во всяком случае, вы описали Маттея абсолютно верно. Он точно такой.

Рууд удовлетворенно кивнул.

— Итак, он для вас самый фантастический, самый прекрасный мужчина на свете.

— Да! — вырвалось у нее. — Я вообще не понимаю, как могут женщины увлекаться какими-то другими мужчинами.

— Радуйтесь, что не все женщины влюблены в вашего Маттея. Иначе возникла бы ужасная толчея.

Алина почти с удовольствием ответила:

— Маттей фантастический мужчина по сравнению со всеми другими. Назовите, кого хотите. К тому же никакие женские чары на него не действуют. Не так, например, как на Уоррена Битти.

Рууд отрицательно взмахнул рукой.

— Он забавный, очень привлекательный, но, вероятно, не так хорош в роли любовника, как говорили о нем.

Алина, подумав, ответила:

— Я не представляю, как женщина, которая была с ним близка хоть раз, могла бы от него уйти.

— От Уоррена Битти?

— Ах, что вы, от Маттея! Ведь от такого мужчины просто нельзя отказаться.

— Таким образом, вы предполагаете выйти за него замуж и так привязать его к себе, чтобы только смерть могла разлучить вас? — Рууд дружески улыбался, но в его голосе звучала ирония.

— Я… — Алина в смущении замолчала, когда до нее дошел смысл только что сказанных ею слов. Нельзя было так откровенничать. — Я не знаю… Я еще об этом не думала!

— Только не вынашивайте никаких планов в начальный, бурный, так сказать, период влюбленности, — предостерег Рууд. — Два раза из моих многочисленных браков я женился именно в этот период. Подожди я хотя бы год, то взял бы ноги в руки и был таков.

— Но все же, почему нужно выждать первый год?

— Потому что по опыту в первый год из-за активного брожения половых гормонов, вызванного взаимным сексуальным влечением, рассудок у людей почти «не работает». И было бы, конечно, неплохо, если бы они теряли разум на более короткое время, достаточное, правда, чтобы узнать друг друга и внять совету родителей: не жениться так быстро.

— Но вы же сами не придерживались этого принципа, господин Хуттман.

— Увы, и мне потом приходилось горько раскаиваться в этом, — ответил он. — Но, с другой стороны, если бы я соблюдал данный принцип, то все время переживал бы, что упустил свое счастье, и тоже бы горько раскаивался. — Он пожал плечами. — Как ни крути, и так, и так плохо. Это, например, также относится и к воспитанию. Если его нет, то, мол, плохо. Но я всегда не доверял хорошему воспитанию. Оно только мешает посвятить себя действительно интересным делам в жизни.

Подперев подбородок рукой, Алина внимательно смотрела на своего старого друга.

— Я могла бы долго-долго слушать вас, — призналась она.

— Едва ли. Самое позднее часа через два-три вы захотели бы снова вернуться к Маттею. — Он поднял бутылку. — Еще один коньяк?

Алина отрицательно покачала головой.

— Нет, я должна научиться сопротивляться вашему искусству обольщения. Знаете, ведь до нашего знакомства я, может быть, всего лишь раз и выпила на всех студенческих праздниках и вечеринках.

— Да, да… — Рууд сделал шутливо-осуждающий жест. — Вечеринки быстро превращают в алкоголика самого устойчивого. В этом случае у меня для вас есть только молоко!

— До чего же у вас милый юмор! — Алина погрозила ему указательным пальцем. Она поднялась, разгладив свои черные легинсы и широкий длинный, до колен, черно-розовый пуловер с откинутым капюшоном (лето вновь обернулось прохладой), и оглянулась на дверь. — Я должна вернуться, Маттей, вероятно, скоро придет, а мне хочется приготовить романтический ужин для двоих.

— В качестве благодарности за две счастливые недели?

Алина кивнула.

— И чтобы успокоить совесть, ведь моя исповедь все еще не состоялась. Хотя она и не должна уж слишком сильно меня мучить — Маттей видит во мне только фанатку, и, в конце концов, я ведь действительно фанатка!

Рууд иронически улыбнулся.

— Значит, вы, между прочим, талантливая и честолюбивая карикатуристка, будете компенсировать это, ублажая Маттея… в том числе, и кулинарным искусством!

Алина еще раз погрозила ему пальцем.

— Ваша фантазия заходит слишком далеко, господин Хуттман!

— Извините, я не должен больше забегать вперед. — Рууд выглядел удрученным. — А вы кстати, умеете готовить?

— Я бы не стала называть это громким словом «готовить», — уточнила Алина и снова села в кресло, на этот раз с достаточно унылым видом.

— И все же?

Алина ответила тихим, смущенным голосом:

— Консервированные супы. — И тут же радостно добавила: — Но, щедрой рукой добавляя приправы, я превращаю их в нечто божественное, я бы сказала, в поэму.

— Выходит, я могу, вероятно, попросить вас хотя бы раз поработать в моей кухне и благодаря вашей щедрой руке превратить что-нибудь в божественную поэму? Однако, осторожности ради, только тогда, когда распрощаюсь с моими последними вкусовыми ощущениями.

— У вас слишком острый язык, господин Хуттман. — Алина поспешно посмотрела на свои часы и успокоилась: Маттея еще не должно быть дома.

— Сожалею, — извинился Рууд, но по его голосу нетрудно было понять, что он ни капельки не сожалеет. — Я думаю, что этот острый язык очень помогал мне как литературному критику.

— Наверное, тогда и у вас были свои ироничные критики? — Алина с интересом наклонилась к нему в надежде как можно больше узнать о прошлом старика.

Однако Рууд не оправдал ее надежд и, сделав пренебрежительное движение рукой, продолжил:

— С определенного момента мне стали безразличны мои оппоненты. Я имел имя, меня приглашали на все важные праздники и приемы, ведь я был авторитетной, значительной личностью, знакомством с которой гордились. А в качестве ответной услуги все ждали, зная мой острый язык, моих едких замечаний. — Его вздох не был ностальгическим, а скорее выражал зрелость суждений, приходящих с возрастом. — В молодости я не шел спокойно по жизни, а мчался с грохотом и треском. И позднее, когда уже приобрел свою репутацию, то обдуманно и решительно поддерживал и защищал ее — репутацию острослова.

Алине пришлось побороть себя, прежде чем она спросила в лоб.

— А вы не задавались тогда вопросом, не оскорбляете ли вы кого-нибудь своими замечаниями и остротами?

Рууд отрицательно покачал головой и так же прямо ответил:

— Нет, мне это было безразлично. Я хотел остаться наверху. Видите ли, жизнь известной личности неизбежно деформирована. Она быстро привыкает к знакам внимания и к окружающей роскоши и забывает обо всем остальном, как о незначительных, нестоящих ее внимания вещах. Просто хочется сохранить все преимущества, ни о ком и ни о чем не размышляя.

Алина в задумчивости посмотрела на него.

— Я не знаю, как бы я повела себя в подобной ситуации, но, во всяком случае, уверена в одном: никогда бы мне не хотелось находиться в положении, в котором я могу оскорбить другого человека или причинить ему боль.

— Если вы хотите стать известной, добившейся успеха карикатуристкой, то ваше имя будут знать, а рисунки печатать, и вы автоматически получите в руки такое оружие, от которого только что отказывались. Художники, а карикатуристы особенно, обладают большой властью и силой и могут своими работами причинять боль, страдание, обиду.

Алина улыбнулась.

— Ну, все это от меня слишком далеко. Ведь до сих пор я не продала ни одного рисунка.

— На вашем месте я бы попытался быстро изменить это положение. — Рууд с наигранной наивностью поднял брови. — Разве вы не с этой целью поступили машинисткой к господину Делагриве?

Алина в нерешительности пожала плечами.

— Правильно, и я вновь должна подумать о своей карьере, но…

— Но в данный момент этот господин Делагриве значительно важнее, чем самая прекрасная карьера. — Рууд указал на дверь. — Ну, хватит, я больше не хочу удерживать вас. Надеюсь на очередной визит, когда произойдет что-то важное.

— Обещаю. — Алина наклонилась и коснулась губами его щеки. — А вы берегите себя.

— Не вздумайте отравиться! — крикнул ей вдогонку Рууд, пока девушка шла к двери. — В конце концов, я хочу знать, что выйдет из этой смеси романтизма и карьеризма, так сказать, любовно-карьерной лихорадки.

Алина пересекла коридор и вошла в пентхаус Маттея. Он уже вернулся и сразу стал рассказывать ей о конференции в издательстве. Алина, выслушав, высказала свое мнение:

— Я вовсе не считаю это скучным, как ты говоришь. Наоборот, это захватывающе интересно.

Расстроенный Маттей возразил:

— Что может быть захватывающего там, где нельзя осуществить мои лучшие проекты, ведь в издательстве никто не осмеливается выпускать что-то новое?

— Но… у тебя всегда такие замечательные идеи! Они должны радоваться их появлению!

Он глубоко вздохнул.

— Однако осторожность прежде всего! Все хлопали меня по плечу и говорили, что у меня действительно безумно интересные проекты, а потом ссылались на тяжелое положение на рынке и на то, что торговля идет не так хорошо, как хотелось бы, и сейчас, дескать, не стоит рисковать, а лучше продолжать работать испытанными приемами. Вот так выглядела эта внешне захватывающая беседа. Благодарю покорно, но я бы обошелся и без нее. Лучше бы остался с тобой или сел за рабочий стол и набросал несколько эскизов.

Услышав слово «рабочий стол», Алина непроизвольно посмотрела на этот предмет, и у нее возникла идея, которая, правда, тотчас же исчезла, стоило Маттею обнять ее и одарить долгим поцелуем. После чего он довольно и расслабленно вздохнул.

— Знаешь, с тобой намного лучше, чем с этими типами в издательстве, — пробормотал он примерно через час, когда они лежали в кровати. — Тебе предлагается нечто новое, и ты не отказываешь.

— А почему бы нет! — Алина чувствовала себя отдохнувшей и бодрой, а Маттей, напротив, выглядел утомленным. — Может быть, я съезжу домой и приведу в порядок кое-какие свои дела? — без нажима, а как бы с сомнением тихо произнесла Алина. И была благодарна ему, что он не спросил, о каких, собственно, делах идет речь.

Войдя в теткиной квартире в свою комнату, Алина достала толстую папку с рисунками, выполненными ею в Академии, и стала отбирать лучшие, внимательно следя, чтобы среди листов не оказались те, которые уже лежали на столе Маттея и он мог их запомнить.

Ее план был так же прост, как и надежен. Девушка хотела подложить свои рисунки под работы Маттея, но так, чтобы он мог наткнуться на них только случайно. Поскольку чаще всего он работал, когда Алины не было рядом (с ней он мог думать только о радостных, захватывающих наслаждениях). Значит, Маттей мог бы спокойно рассмотреть ее рисунки и убедиться в ее таланте. А до очередного свидания справился бы с гневом, который, конечно, мог возникнуть из-за ее розыгрыша.

Единственная сложность плана заключалась в том, как незаметно пронести папку с рисунками в пентхаус. Поскольку у Алины не было ключа, она решила обратиться за помощью к Рууду Хуттману. На следующее утро она оставила у него папку, а когда Маттей вышел по каким-то делам, Алина, быстро выскочив из его квартиры, перенесла рисунки.

В это утро Маттей был занят несвойственным для него делом. Он убирался! Собрав в папку рисунки, в беспорядке лежавшие на его рабочем столе, и аккуратно положив ее в центр стола, Алина сунула восемь своих рисунков под листы с карикатурами Маттея и положила все на то же место. Свою пустую папку Алина отнесла назад к Рууду.

Когда минут через десять Маттей вернулся домой, то, естественно, не заметил следов небольших манипуляций Алины. Она беззаботно болтала на всевозможные темы и заранее радовалась тому, как Маттей, в восхищении от ее работ, скажет о них что-нибудь лестное…

Прошел день, второй. Папка лежала нетронутой на рабочем столе.

— Все же зачем ты так рьяно наводил порядок? — как бы мимоходом бросила Алина. — Я, например, вообще не узнаю твоего стола.

Маттей с гордостью ухмыльнулся.

— Ты — фанатик порядка. Ты даже тюбик с зубной пастой давишь только снизу, а не в середине. Мне казалось, когда я убирался, что этим доставлю тебе немного радости.

— Ты доставил бы мне гораздо больше радости, если бы вынул эти рисунки из папки и просто разложил их так, чтобы их можно было видеть. Они выглядят намного лучше на столе, чем в папке.

— Только не сегодня, потому что…

Алина так и не узнала причины, поскольку зазвонил телефон.

Маттей довольно долго говорил с кем-то из редакции. Потом захотел есть, а насытившись, пришел в игриво-нежное настроение, и Алина, лишь возвращаясь домой, вспомнила о своих тайно вложенных рисунках и о том, что нужно было бы намекнуть о них Маттею. Теперь было слишком поздно. Позвонить и завести разговор об этом? Не стоит, можно вызвать отрицательную реакцию. Нет, теперь нужно дождаться утра. Пережила же она неделю, так что неважно, когда развернутся ожидаемые события, днем раньше или днем позже.

Утро началось с неприятностей, не дающих повода для оптимизма. Когда Алина захотела, как обычно, приготовить кофе, то не нашла ни банки с порошком, ни молока, ни сахара. На что милая тетя ответила: дескать, Алина уже не студентка и могла бы наконец работать и получать деньги, а также снимать собственное жилье. И вообще, мол, в ее кухне посторонние вроде бы ничего не теряли.

Из-за этого нерадостного начала дня у Алины еще больше окрепло желание с помощью Маттея обеспечить себе быструю карьеру. Она извелась от нетерпения, сидя в автобусе, который попал в пробку на той же улице с односторонним движением, где у нее уже был скандал с водителем. Правда, на этот раз водитель оказался дружелюбно настроенным и сразу же по ее просьбе открыл дверь, хотя и в неположенном месте.

Алина появилась у квартиры Маттея на полчаса позже, чем обычно, но не позвонила. На двери висела записка:

ВЕРНУСЬ К ДВЕНАДЦАТИ ЧАСАМ,

СОЖАЛЕЮ, МАТТЕЙ.

Алина нажала звонок на дверях Рууда, но тоже безрезультатно. Встревоженная, она обратилась к соседке, которая ответила, что с господином Хуттманом ничего не случилось и он просто пошел погулять.

В нетерпении сидя у окна в кафе «Мир», Алина ожидала, когда вернется кто-нибудь из мужчин. Ей снова захотелось порисовать — посетителей кафе, прохожих на улице, — но, как назло, у девушки не оказалось с собой ни бумаги, ни карандаша.

Наконец она увидела Маттея. Алина перебежала улицу и догнала его у лифта.

— Куда ты подевался? — запыхавшись, спросила она после приветственного поцелуя. — Признавайся, может быть, ты завел тайную любовницу? Учти, я очень эмоциональная натура и убила бы тебя прямо здесь.

— Я был в редакции. — Они оказались в лифте, и Маттей мог ее свободно обнять. — Ты что, ревнива?

— Бешено…

— Это радует меня, — пробормотал он и прижал ее голову к своей груди. — Значит, если бы ты не дождалась меня, я тоже должен был бы усомниться в твоей любви.

— Ты дал мне повод для ревности, а я докажу тебе свою любовь потрясающе сильными аргументами, — угрожающе тихо произнесла Алина, и Маттею не оставалось ничего иного, как подавить ее угрозу страстным поцелуем. У девушки было такое ощущение, будто лифт то бешено несется вверх, то стремительно падает, а в последний миг снова взмывает…

Вдруг чей-то пронзительный вопль прервал их поцелуй. Алина и Маттей отодвинулись друг от друга и испуганно уставились на соседского ребенка, по виду которого Алина не могла тогда определить, мальчик это или девочка.

— Эй, чертенок! — крикнул Маттей, и ребенок помчался к открытой двери своей квартиры, правда, не забывая по пути пнуть ногой все соседские двери. — Прелестный мальчуган, — пробормотал Маттей, направляясь к квартире. — На, возьми. — Он протянул Алине ключ от своей мастерской. — Он теперь твой!

— Разве это мальчик? — спросила Алина и посмотрела на ключ. — Спасибо!

Маттей поднял брови.

— Да… нет… я не знаю. Думаю, что мальчик…

Алина смотрела на него сияющими от счастья глазами и старалась забыть все неприятности, с которых начался сегодняшний день.

— Главное, чтобы ты знал обо мне, мальчик я или девочка… когда я с этим ключом буду приходить к тебе.

— Да, уж это я знаю наверняка, — промолвил Маттей, стараясь при этом скрыть игривую ухмылку. Когда Алина предложила приготовить кофе, он не возражал. — Утро в редакции было очень напряженным. Я чувствую себя совершенно разбитым.

Взглядом полным любви смотрела Алина с галереи на Маттея, который лежал на диване, задрав ноги на спинку. Взглянув на его рабочий стол, она удивилась: стол был пуст. А главное — исчезла та папка с рисунками.

— Ты опять убирался? — спросила девушка и, встретив его непонимающий взгляд, уточнила: — Папка с рисунками…

Маттей снял очки, положил их рядом с собой на столик, вздохнул и закрыл глаза.

— А, я отнес ее в издательство. Срок давности истек. Они несколько раз мне напоминали.

К счастью, в этот момент, он не мог видеть ее лица, иначе все сразу бы понял по его выражению.

— Я… пойду приготовлю кофе, — запинаясь, проговорила Алина и бросилась в кухню, где в волнении села на стул, не в состоянии что-либо делать.

Что она может сейчас предпринять? Очевидно, Маттей даже не видел ее рисунки. И теперь она не докажет ему свой талант, ведь он отнес ее лучшие работы! А если в редакции поинтересуются, чьи это рисунки они нашли среди его работ?

— Ах, Боже мой! — вздохнула Алина. Все же ей следовало с самого начала вести открытую игру.

Но во всем был виноват Маттей — он и никто другой. Когда она в первый раз попыталась честно рассказать ему, кто она такая и чего хочет от него, Маттей ее выгнал. Ей не оставалось другого выбора, как начать эту комедию с машинисткой. А стоило ей все же попытаться открыть свое истинное лицо, он буквально набросился на нее со своей любовью и сексом, так, что она больше не могла даже слова сказать.

Конечно, в перерыве между страстью Алина все же могла найти время и покончить с этим недоразумением, но Маттей как-то так сумел все устроить, что никогда не возникало удобного повода для серьезного разговора. Во всем этом его вина…

Кофе! Алина подпрыгнула и кинулась к плите. Маттей определенно уже заждался.

Может быть, ей стоит спуститься вниз и все объяснить? Нет, исключено, ведь ей сейчас не убедить Маттея в своем таланте. К тому же в редакции, видимо, не обратили внимания на ее рисунки и не станут ничего сообщать Маттею. Может, кто-то из специалистов удивился, найдя в папке рисунки, решительным образом отличающиеся по стилю и технике от работ Маттея, но они не вызвали у них интереса и никто не стал ему звонить по этому поводу. Нет, определенно, ее рисунки без какой-либо оценки вернутся назад. И тогда у нее еще будет время объясниться по поводу своей маленькой проделки.

Кофе был готов, и Алина понесла вниз две чашки.

— Кофе готов, — начала она и замолчала, увидев спящего Маттея. Он повернулся на бок, и его голова лежала на подушке. Во сне он выглядел очаровательно — нежный, счастливый и беззащитный. Ей не удалось поставить чашки бесшумно, и Маттей проснулся.

— Алина, — пробормотал он и, не открывая глаз, начал шарить руками вокруг себя.

— Я здесь, — шепнула она, юркнула на диван, прижалась к нему, осторожно убрав его волосы со лба, и закрыла глаза.

Маттей удовлетворенно вздохнул, расслабился и… Когда Алина снова открыла глаза, Маттей сидел на диване, с любовью глядя на нее. Увидев, что девушка проснулась, обнял ее.

— Ты проспала два часа, — ласково сказал он и нежно ее побаюкал. — Не спеши вставать. Последние дни, даже недели, очевидно, утомили тебя.

— Больше, чем утомили, — прошептала Алина сонным голосом. — Мой работодатель очень много от меня требует.

— Я переговорю с ним, и он предоставит тебе более легкую работу, — улыбаясь, ответил Маттей, а Алина решила, что сейчас неподходящий момент рассказать ему о своих рисунках, по ошибке попавших в издательство. Да и никто не обратил на них внимания. В этом Алина была уверена.

Спустя два дня пришел почтальон. Алина находилась уже в ателье и увидела, как Маттей надорвал толстый конверт.

— Из издательства, — сказал он больше для себя, чем для Алины, читая сопроводительное письмо. Ознакомившись, в недоумении покачал головой. — Ничего не понимаю. Они хотят купить четыре «Рисунка из кафе» и еще четыре других: «Люди на перекрестке», «Водитель автобуса»… Но я их не рисовал!

Алина сильно поперхнулась кофе и мучительно закашлялась. Ведь это ее рисунки! Все восемь рисунков, тайно засунутых в папку Маттея!

— Я… я… — задыхаясь, хрипло произнесла она в надежде именно сейчас открыть глаза любимому на свою гениальность.

— Ты поперхнулась, бедняжка. — Маттей подошел и постучал ее по спине. — Глубоко подыши.

Алина хотела последовать его совету, но никак не могла глубоко вздохнуть и подавить кашель, а главное, собрать все свое мужество для окончательного и долгооткладываемого признания.

— Эти рисунки нарисовала я, — наконец с трудом произнесла девушка. — Это правда, что я всегда была твоей фанаткой, но я еще и выпускница Академии художеств и вначале только хотела заручиться твоей поддержкой. Для этого тайно положила свои рисунки в твою папку. Надеялась, что они попадутся тебе на глаза, ты их найдешь хорошими и с полным правом сможешь сказать за меня в редакции доброе слово. Я…

— Вон!

— Я действительно очень талантлива и, когда ты увидишь мои рисунки…

— Вон из моей мастерской!

Алина нервно рассмеялась.

— Ведь это несерьезно, Маттей, мое сокровище.

— Это серьезно, мое сокровище! Вон! — Его рука так решительно указывала ей на дверь, что Алина впервые усомнилась в том, что Маттей просто шутит.

— Ты не можешь меня выгнать, я лишь…

— Могу, это моя квартира!

—…я лишь пыталась доказать тебе свой талант.

— Алина, моя маленькая сладкая Алина, ты уже доказала свой талант! — Глаза Маттея яростно блестели за стеклами очков. — Ты обольстила меня и пыталась сделать пешкой в своей игре, ты хотела, чтобы я всюду превозносил твои рисунки.

— Все не так! Это ложь! — отчаянно протестовала Алина. — Я согласилась с местом машинистки только для того…

— Чтобы обольстить меня и сделать марионеткой!

— Прекрати! — крикнула она. — Что за нелепое выражение «сделать марионеткой», в нем нет ни капельки правды…

— Если здесь что-то или кто-то нелеп, так это я! — Маттей резко снял очки. — Я был так глуп, поверив тебе, да, я сейчас прекрасно узнаю в тебе фальшивую уборщицу. Вон!

— Чепуха! — выпалила Алина. — Без очков ты не сможешь отличить розового слона от полосатого кенгуру! Естественно, ты меня не узнал!

— Я не хочу больше тебя знать, ты фальшивая, розовая, полосатая змея! — бросил в ответ Маттей. — Вон из моей мастерской! Вон из моего дома! Вон из моей кровати! Вон из моей жизни!

— Я вообще не была в твоей жизни, ты, индюк надутый! — Алина в спешке собрала свои вещи и ринулась вверх по лестнице. — И никогда не вернусь в твою постель! Без меня теперь можешь делать своим «карандашом» все, что хочешь! Я не хочу больше ничего знать об этом!

— Вон!

— Да, да, да! Я уже поняла! — кричала Алина ему вниз с галереи. — Только никогда не надевай эти очки, иначе увидишь в зеркале самого большого осла во всей мировой истории, только что выгнавшего самую талантливую художницу Бельгии!

В гневе выскочила она в коридор и захлопнула за собой дверь с такой силой, что, казалось, затряслось все здание вместе с фундаментом. Когда страсти Алины несколько поутихли и на смену им пришла ужасная головная боль, она вдруг заметила стоявшего в дверях Рууда, очевидно, потревоженного грохотом. С поникшей головой, не говоря ни слова, Алина прошмыгнула мимо него в комнату и опустилась в ставшее родным кресло.

— Он все обнаружил и обиделся на вас, — сочувственно произнес Хуттман.

Алина кивнула.

— Правда, для этого не надо быть Шерлоком Холмсом, — подавленно пробормотала она. — Помогите мне, господин Хуттман! Постарайтесь подбодрить меня! Скажите мне, что все будет в порядке или что все это было со мной только во сне. Что же мне сейчас делать?

Старик неуверенно пожал плечами.

— Я не знаю… Мне в данный момент приходят на ум только два правила Эрика-Йонга для современных женщин. Во-первых, ты не должна быть слишком толстой или жить только в призрачном мире. И, во-вторых, будь романтичной, но сохрани за собой недвижимость, переведя ее на свое имя.

Алина уставилась на него унылым безнадежным взглядом.

— И это может мне помочь в моем положении?

Вздохнув, Рууд стал что-то искать рядом со своим креслом.

— Я же сказал, что мне на ум в этот момент не пришло ничего другого… поэтому не вернуться ли нам снова к испытанному домашнему средству?

— Коньяк… Боже мой, — простонала Алина и ее передернуло.

— Вы знаете что-то лучшее?

Алина молча протянула ему коньячную рюмку (очевидно, она всегда была наготове у старика), и Рууд наполнил ее щедрой рукой, подумал мгновение и долил рюмку до краев. Девушка не возражала. Если ей когда-нибудь и нужен был коньяк, то именно в данную минуту.

— Сколько этого эликсира у вас в доме? — деловито спросила она.

— Три бутылки…

— Хватит, — пробормотала Алина, взяла рюмку и выпила до дна. — Прежде всего…

7

Пробудиться Алину заставил болезненный стон, и ей потребовалось немало времени, чтобы понять, кто же это так ужасно стонет. Оказалось, стонала она сама…

Не сразу девушка нашла причину этого страшного стона. Сначала в голове был полный сумбур, но постепенно что-то стало проясняться. Во-первых, раскалывался череп, было сухо в горле, а во рту ощущение сырого меха — точные признаки похмелья. Во-вторых, она испытывала жуткую душевную боль.

Прошло еще несколько секунд, пока Алина не осознала причины своего плачевного состояния. Результат ошеломил ее. Похмелье — от коньяка, который они выпили вчера с Руудом Хуттманом, правда, не все три бутылки, имевшиеся в доме, но, очевидно, все же достаточно.

А душевная боль… Маттей! Он грубо выбросил ее из своего ателье, из своей жизни и своей постели. Со скандалом, не дав ей ни малейшего шанса объясниться и не оставив ей никакой возможности продемонстрировать ему свой талант и тем самым успокоить его.

— Так плохо? — спросил чей-то голос, и сон мгновенно оборвался.

Алина приоткрыла глаза и сразу же зажмурила их. Боже мой, как за ночь постарел Маттей! Очевидно, он сильно раскаивался в своем отвратительном поведении…

— Алина, вы проснулись? Или ваш разум пострадал от коньячной оргии?

С тихим стоном выходила Алина из туманных химер своего тяжелого сна и мучительного похмелья. Когда она все же открыла глаза во второй раз, то с грустью поняла, что рядом стоял Рууд, а не постаревший Маттей. Хотя… сейчас она бы искренне пожелала Маттею — в отместку за его поведение — выглядеть таким же старым, как Рууд!!!

— Доброе утро! — В голосе Рууда смешались сочувствие, сожаление и призыв к энергичному пробуждению. Ему хотелось вселить бодрость в Алину и поднять ее с дивана, на котором она спала в его комнате.

— Да, утро едва ли доброе, — пробормотала Алина и со стоном прижала кончики пальцев к вискам. — Так я себя чувствовала только однажды, и было это в старших классах средней школы после двух бокалов земляничного шипучего вина…

— По какому же поводу вы напились тогда? — лукаво спросил Рууд. — Вероятно, празднуя потерю невинности?

Алина с трудом улыбнулась и снова застонала, когда боль острыми молоточками пронзила ей голову.

— Верно, причина была именно в этом! Люк Маскони, суператлет нашего английского курса, в которого были влюблены все наши девушки, после вечеринки отвез меня домой в автомобиле своего отца и поцеловал. Я была твердо убеждена, что при этом потеряла свою девственность. Следующий день был ужасным. Не только из-за выпитого шипучего вина, а в основном из-за того, что моя «лучшая подруга» Салли Маккой объяснила мне, что потребовалось бы значительно больше действий, чтобы покончить с моей невинностью.

— Вы упомянули старшие классы средней школы. Вы разве учились в Америке?

— Один год по программе обмена школьниками…

— Расскажите. — Рууд помог ей сесть и с сожалением покачал головой, услышав жалобный стон Алины.

— Перестаньте, господин Хуттман, — тихо и умоляюще проговорила она. — Конечно, ваша тактика отвлекать хорошо известна, но сейчас она не подействует. Я не забуду ни моего похмелья, ни Маттея…

Не говоря ни слова, старик скрылся в кухне и через пять минут появился со стаканом в руке.

— Выпейте это одним глотком. Тогда вы освободитесь от коньячного похмелья. Что же касается Маттея… об этом позаботимся потом.

Алина закрыла глаза и глотнула обжигающую гадость с чувством полного презрения к смерти. С минуту она не могла перевести дыхания, и вдруг ей стало лучше. К ней сразу же вернулся ее обычный боевой дух.

— Я сейчас же вернусь к Маттею. Или ему уже стало стыдно и он примет меня с распростертыми объятиями, или я смогу убедить его, чтобы он выслушал и извинил меня за мою маленькую хитрость.

Рууд встал перед ней и с сомнением покачал головой.

— Мое любимое дитя, выбросьте это из головы! Когда Маттей откроет дверь и увидит вас в таком состоянии, он отпрянет с криком назад и свалится со своей галереи.

Наморщив лоб, Алина поднялась так быстро, как только позволяло ее пошатнувшееся здоровье, и прошла в ванную, которая оказалась не намного больше кухни. Там она посмотрела на себя в зеркало и со стоном опустилась на бак для белья.

— Ну, что я говорил? — спросил возникший в дверях Рууд. — Поезжайте домой, поспите часика два, примите душ и наведите красоту — и только тогда для верности позвоните Маттею. Думаю, что только завтра вы сможете выглядеть как надо.

— Перестаньте! — резко воскликнула Алина. — Все не так плохо! — Она сразу же расслабилась, услышав его смех, и с благодарностью кивнула. Рууду удалось вырвать ее из летаргического состояния. Увы, он не ошибался, говоря о ее виде. Вид был действительно отвратительный. В зеркале — и не только за счет холодного света лампы — виднелись заплывшие покрасневшие глаза с мешками под ними. Кожа выглядела такой белой, как будто ее засыпало мукой, а о скорбных складках вокруг опущенных вниз губ вообще не приходилось говорить.

— Я вызову вам такси. — Рууд пошел к телефону и добавил: — Мы все же не хотим пугать вашим видом бедных пассажиров городских автобусов.

Алина брызнула на лицо холодной водой, немного приободрилась, но не стала выглядеть лучше, когда вернулась в комнату.

— Мне кажется, господин Хуттман, что в другое время я смогла бы оценить ваш острый язык за чашкой кофе.

— Как же я мог забыть! — Он хлопнул себя по лбу и показал на кухню. — Он давно там стоит. Нужно было только напомнить. Как вы считаете, меня можно извинить? Все-таки мой мозг так же стар, как и мое тело.

Алина с благодарностью взяла большую чашку крепкого кофе и только успела его выпить, как позвонил водитель такси. Конечно, по пути к лифту она с тоской посмотрела на дверь Маттея, но вовремя вспомнила о своем изображении в зеркале и отказалась от мысли появиться перед своим несправедливым и бессердечным любимым.

День продолжался не лучшим образом. Понимающий взгляд водителя такси, мужчины средних лет, внимательно следившего, как Алина неуверенно двигалась к лифту, а затем к машине, был более чем красноречив. Эта девица принадлежала к числу тех, кто ночным распутством губит свое здоровье, а при дневном свете вызывает только жалость. Однако во время поездки шофер даже рта не раскрыл, и Алине тоже пришлось сидеть молча, насупившись.

Тетка же, напротив, не умолкала с того момента, как только вышла навстречу Алине в прихожую.

— Как ты выглядишь! — закричала она, взглянув на измятую одежду девушки. — Ну да, я всегда говорила сестре, твоей несчастной матери, что такая глупая девица, как ты, погибнет от порока в таком большом городе, как Брюссель. Но она не хотела меня слушать. Ну, вот и результат!

Во время монолога тетки Алина мысленно оценивала ситуацию и думала, может, лучше прямо сейчас, на этом месте, убить свою родственницу? Но сидя в тюрьме она вряд ли сможет вернуть Маттея. По этой причине девушка отказалась от убийства и удовлетворилась тем, что, игнорируя тетку, прошла в свою комнату, с силой захлопнув дверь, зная, что ее любимая родственница терпеть этого не может.

Прошел час. Алина несколько ожила после продолжительного душа, но от макияжа ей пришлось отказаться, когда, пытаясь трясущимися пальцами подкрасить брови, она изобразила волнистую линию поперек лба.

Критически взглянув на себя в зеркало, Алина убедилась в правильности совета Рууда — общаться сегодня с Маттеем только по телефону.

— Маттей, прошу тебя, не бросай трубку, — торопливо произнесла Алина, услышав его голос. — Я хотела бы все тебе объяснить.

— Я не знаю ничего, что нужно было бы объяснять, — отвратительно недовольным тоном ответил Маттей. — Ты использовала меня для своей карьеры. Ты обманным путем протиснула свои рисунки в мое издательство, и оно купило эти рисунки. Поздравляю.

— Маттей, все было не так! — умоляюще закричала Алина. — Я…

— Все было именно так, — отрезал он и положил трубку.

Она снова набрала его номер и ждала, пока он не поднял трубку.

— Маттей, я вначале думала только о карьере, но теперь…

— А теперь ты больше не хочешь делать карьеру? — с едкой иронией спросил он.

— Нет, но…

— Ну все! — бросил он и прервал разговор.

Алина снова попыталась дозвониться, но у Маттея были слышны только сигналы «занято». Вероятно, он снял трубку.

Наконец после многократных попыток прошел сигнал вызова. Алина услышала щелчок, затем голос Маттея.

— Алло, Маттей, пожалуйста… — скороговоркой проговорила Алина и тут же замолчала, когда до нее дошли слова: «Автоответчик Маттея Делагриве. После сигнала оставьте, пожалуйста, вашу фамилию и номер телефона, и я позвоню вам, если вы не Алина Верниквет. Если вы Алина Верниквет, то сразу же положите трубку».

Раздался сигнал, и Алина бросила трубку. Сейчас ей было безразлично, как она выглядит. Пусть даже страшнее, чем невеста Франкенштейна, но она выскажет этому типу все, что думает о нем.

Автобус тащился мучительно медленно, а на знакомой улице с односторонним движением, как всегда, остановился. Перед плотной стеной автомобилей столкнулись две машины, слегка помяв бамперы.

— Позвольте мне выйти! — попросила Алина водителя.

Он поднял на нее недовольный взгляд и буркнул: «Здесь нет остановки…», но, увидев глаза Алины, тут же нажал на кнопку, и автоматическая дверь открылась.

Короткий инцидент с водителем и последующая прогулка по городу укрепили в Алине неукротимую решимость не оставить Маттею никаких шансов для отступления или пустых отговорок. Он должен был встретиться с ней, поговорить и выслушать ее объяснения, и тогда, видит Бог, не сможет не помириться с ней!

Через три минуты Алина давила на кнопку звонка пентхауса.

Минуту спустя дверь открылась. Перед ней стоял Маттей, до краев переполненный злобой.

— Маттей, я…

— Что вам угодно, мадемуазель?

Если до этого только костюм Алины был кроваво-красного цвета, то теперь и она сама возжаждала крови.

— Я не обманывала тебя, Маттей, пойми наконец что я, естественно…

Он протестующе поднял руку.

— Меня не проведешь. Мне совершенно ясно, что не подлинное чувство любви, а лишь жажда карьеры потребовала от вас лгать и соблазнять меня. На это же направлены все ваши фальшивые попытки помириться, но это вам не удастся, мадемуазель Верниквет. Я решительно отказываюсь от вас… и захлопываю дверь перед вашим носом!

И он сделал это так энергично, что Алина, стоявшая во время монолога Маттея с открытым ртом, мгновенно закрыла его от страха.

Отойдя от двери на пару шагов, девушка несколько секунд размышляла, стоит ли ей с разбега броситься на дверь и попытаться ее вышибить. Но поскольку при этом была большая вероятность, что она только ушибется и рухнет на пол, как мешок с костями, то Алина в последний момент подчинилась голосу рассудка.

Тот же голос шептал, что нужно обратиться со своей бедой к знающему ответы на все вопросы Рууду. Алина повернулась и направилась в сторону его квартиры. Но в этот момент открылась соседняя дверь и появился тот самый ребенок неопределенного пола — возмутитель спокойствия. При взгляде на Алину он тут же открыл рот для очередного визга.

— Сгинь! — злобно прошипела девушка, и ребенок мгновенно исчез в своей квартире и так быстро и бесшумно закрыл за собой дверь, что Алина не была полностью уверена, видела ли она в действительности этого изверга или это была галлюцинация, порожденная ее яростью.

Она позвонила Рууду, услышала его шаги и затем голос:

— Кто там?

— Я, Алина! — Находясь в состоянии яростного гнева, обращенного на Маттея, она удивилась, что при каждом слове из ее рта не вырываются клубы дыма и языки пламени, как у сказочного дракона. Дверь открылась, и Алина выкрикнула: — Кого же вы ждали, кроме меня?! — И прошла в комнату.

— Ну, кого же еще? — Рууд закрыл дверь и, покачивая головой, пошел за ней следом. — Одно прелестное восемнадцатилетнее существо, преследующее меня уже в течение трех дней и безусловно желающее меня побаловать…

— Но, господин Хуттман, как же так… — Алина запнулась, поняв наконец, что он шутит, и со стоном опустилась в кресло. — Мне жаль, что все получилось не так, как хотелось. Я страшно зла!

— Все же расскажите мне то новое, чего я не знаю. — Он сел напротив и отрицательно покачал головой, когда она посмотрела на рюмки, стоящие наготове. — Ни капли алкоголя! Прежде, чем решить, напоить ли вас коньяком или отправить на дальнейшую борьбу трезвой, я хотел бы выяснить поподробнее обстоятельства дела.

Большая часть гнева Алины как-то утихла в этой успокаивающей, уютной обстановке.

— Как вы думаете, есть ли еще смысл бороться за Маттея? — тихо спросила она. — Он объяснил мне, что я, на его взгляд, проникла к нему только для того, чтобы получить поддержку в начале карьеры.

— Что в общем-то недалеко от истины, — заметил Рууд.

— Да, это так, — неохотно добавила она. — Но он уверен, что моя любовь к нему — розыгрыш и притворство, а вот это уже неверно.

— Тогда вы должны избавить его от этого заблуждения.

— Но как? — Алина беспомощно подняла руки. — Он вообще может не подходить к телефону, включив автоответчик, он даже записал на магнитофонной ленте обращение ко мне.

Рууд попросил дословно повторить это обращение и криво усмехнулся:

— Ужасно злопамятный подлец, этот ваш Маттей!

— Я бы выразилась иначе… — Алина глубоко вздохнула и рассказала, что произошло, когда она появилась перед дверью Маттея. — Что же я должна еще сделать, чтобы убедить его в искренности моих чувств к нему? — с отчаянием в голосе закончила она рассказ. — Ловить его на улице? Но он может пройти мимо, да еще с надменным выражением, а я больше не могу себе позволить быть отвергнутой, как только что у двери его квартиры.

Рууд в задумчивости сцепил пальцы рук.

— В таком случае вы могли бы броситься ему в ноги, обнять их и умолять о прощении…

— Чтобы он меня простил? — вспыхнула Алина. — Но за что же? За то, что я в него влюбилась?

— За то, что вы обманом втерлись к нему в доверие, скрыв истинную цель…

— Господин Хуттман! — Алина вскочила, сжала кулаки и гневно посмотрела на него. — Во-первых, я никого не обманывала, выдавая себя за машинистку, ведь я отлично печатаю, а во-вторых, это предложение исходило от вас!

Старик беспечно рассмеялся.

— Ну и что? Очевидно, по вашему мнению, мне нужно оправдываться перед Маттеем? Но это ведь не я хочу его? Меня всю жизнь интересовали исключительно женщины… — Он взял бутылку с коньяком.

Алина в замешательстве посмотрела на Рууда.

— Зачем сейчас коньяк? Вы что, решили напоить меня?

Рууд плеснул немного коньяку в обе рюмки.

— Только для возбуждения клеток головного мозга, ведь нам нужно найти такой план действий, который безусловно приведет к успеху. — Затем он убрал бутылку и весело улыбнулся. — По правде говоря, я, конечно, знаю единственно верный путь в данной ситуации. Но, во-первых, я хотел бы его сделать менее тернистым, и, во-вторых, прошу извинить за столь ранний прием коньяка. За успех нашего плана!

Алина сделала небольшой глоток и попыталась сдержать свое нетерпение. Рууд в это время только нюхал, смакуя, запах коньяка.

— В чем же заключается этот план? — не выдержав, спросила она.

— Постель! — Он осушил свою рюмку и закрыл глаза от удовольствия.

— Постель? — почти неслышно повторила она. — А дальше? Или это все, что вам пришло на ум?

— Мое любимое дитя! Если бы вы прожили на свете столько лет, сколько я, и к тому же были бы мужчиной, то знали бы, что, в конце концов, все всегда и везде вращается вокруг постели. Не забывайте, что я ровесник этого столетия. Я или сам все изучил, или, по меньшей мере, был рядом в качестве наблюдателя. Правда, со мной ушла эпоха красавиц…

— Я рада, что вы не начали со средних веков!

Рууд усмехнулся, услышав раздражение в ее голосе.

— Но для этого все же нужно было изучить хотя бы французские бордели. Они были лучшим местом, которое мог посещать мужчина и в двадцать и в тридцать лет.

— Господин Хуттман…

— Что бы вышло из Генри Миллера, не найди он парижскую подружку в доме с красным фонарем? Вероятно, стал бы глубокоуважаемым, но абсолютно не читаемым автором.

— Господин Хуттман, мне совершенно безразлично, что бы могло выйти из Генри Миллера. — Алина пальцами впилась в подлокотники кресла. — Мне даже безразлично, что получилось из Генри Миллера. Меня интересует только то, что получится у Маттея Делагриве и Алины Верниквет.

Рууд радостно зааплодировал.

— Вам действительно не нравится, что я так откровенно говорю об этом деле?

— Господин Хуттман!

— Ну хорошо! Я не буду долго пытать вас. Есть ли у вас ключ от пентхауса Маттея?

Алина сначала отрицательно закачала головой, а потом утвердительно кивнула:

— А как же! У меня есть ключ, но я им никогда не пользовалась! Мне это было не нужно, ведь…

— Неважно, — прервал он ее. — Итак, вы подкарауливаете момент, когда Маттея не будет дома, а затем с икрой и шампанским проникаете в мастерскую и ждете его там.

Алина озадаченно уставилась на старика.

— И это должно сработать? Я просто должна прийти к нему с ужином и подождать?

Рууд несколько секунд в упор смотрел на девушку, затем медленно кивнул.

— Неудивительно, что Маттей нашел в себе силы выставить вас за дверь! Милое дитя, вы что, действительно так наивны? Разве я сказал хоть слово о том, что вы должны прийти к нему с ужином?

— Но вы говорили о шампанском, и икре, и…

— Шампанское, а не кока-кола! Икра, а не фри. И вы не просто будете ждать его в ателье, а, когда он войдет, должны лежать в постели в эротически дразнящей позе и соблазнить его своим очарованием, шампанским и икрой. И когда я говорю соблазнять, то это не значит, что при появлении Маттея вы скажете: «Хелло, это я, давай же есть и пить то, что я принесла с собой!»

Алина некоторое время переваривала в голове его слова, затем глубоко вздохнула.

— Это мне не нравится. Я хочу, чтобы Маттей признал свою ошибку и без предубеждения принял меня.

— Это он и должен сделать, — уверил ее Рууд. — После того как вы своей эротической привлекательностью, шампанским, икрой окончательно сведете его с ума и подчините своей власти, Маттей легко и свободно простит вас. — И, так как Алина все еще медлила с ответом, добавил: — Поверьте мне, Маттей был, вероятно, первым мужчиной, выбрасывающим из своей постели очаровательную обнаженную блондинку с изумрудными глазами… тем более что тут же имеются шампанское и икра.

Алина презрительно сморщила нос.

— Вряд ли вы сможете убедить меня, что моей собственной привлекательности будет недостаточно и потребуется помощь шампанского и икры.

Рууд широко улыбнулся.

— Ну, вам не угодить! Ну ладно. На мой взгляд, вашей сексуальной привлекательности хватило бы, чтобы пленить весь караульный батальон королевской лейб-гвардии, но всегда следует позаботиться о небольшой дополнительной страховке. И если у вас нет денег на шампанское и икру, то я охотно одолжу.

— Нет, нет, не нужно, — энергично отказалась Алина. — У меня отложено немного денег на крайний случай, и, хотя сейчас, собственно, вроде и не тот случай…

— Тогда отправляйтесь и купите все необходимое, я же постараюсь выяснить, когда нашей жертвы не будет в пентхаусе.

Алина ушла. Через полчаса она вернулась с покупками.

— Делагриве еще дома. Я убедился. — Заговорщик Рууд Хуттман хитро подмигнул ей. — Вы правы насчет автоответчика. Сам он все еще не подходит к телефону и не хочет говорить с некоей Алиной Верниквет…

— Вот дерьмо! — тихо, но ожесточенно произнесла девушка.

— Я был у него, позвонил и одолжил немного сахара. — Беззвучный смех сотрясал тело Рууда. — Весь, до кончиков волос, он был пунцовым от гнева. В бешенстве Маттей уронил и рассыпал по кухне целый пакет сахара. Слышали бы вы его проклятия! Чистое наслаждение! Пару выражений мне вообще были незнакомы.

— Прекрасные напиток и закуска! — Алина с недоверием рассматривала принесенные бутылку шампанского и банку икры. — Вероятно, я еще не должна мириться с Маттеем.

Рууд пропустил мимо ушей ее замечание, сказанное вполголоса.

— Я только приоткрою дверь в мою квартиру, чтобы услышать, когда он уйдет, а пока чем-нибудь займемся. Что вы думаете о джине?

— Благодарю, я верна коньяку…

— Я хотел бы предложить поиграть в карты. Вы согласны?

Алина кивнула, и Рууд, открыв в прихожей какую-то дверцу, появился с картами.

— А коньяк вы тоже не получите, — сообщил он. — Мы ведь не хотим, чтобы Маттей обнаружил в своей постели мертвецки пьяное существо?

Алина была рада, что есть человек, который хочет ей помочь, и, хотя не особенно любила карты, села играть. Рууд, казалось, не обращал ни на что внимания. Он наслаждался игрой, достаточно произвольно вводил новые правила, чтобы во всех случаях выигрывать. Через час Алине казалось, что она участница недельного карточного марафона, а спустя два часа у нее окончательно пропал интерес к игре. Когда же прошло три часа, девушка просто бросила карты, отказавшись играть дальше.

Не успела она это сделать, как Рууд поднял руку и предостерегающе приложил указательный палец к губам. Вместе с Алиной они осторожно подошли к двери и заглянули в щелку. Маттей стоял в ожидании лифта и, когда тот остановился, вошел в него и поехал вниз.

— Сейчас или никогда! — крикнул Рууд.

Алина быстро распаковала шампанское и икру, положила их в пакет и. шепнув Рууду «спасибо», пулей пролетела по коридору. Перед дверью Маттея, она стала судорожно рыться в сумочке, дрожа от страха и возбуждения.

Где же ключ?

Девушка в отчаянии оглянулась на Рууда и начала еще энергичнее копаться в сумочке. Она отыскала все, что не требовалось в данный момент и что обычно она находила с трудом: губную помаду, ключ от теткиного дома, зажигалку, случайно попавшую к некурящей Алине, письмо к маме, которое уже две недели забывала отправить, половину шоколадки, пакетик жевательной резинки и…

— Быстро, лифт! — приглушенно произнес Рууд, и Алина затравленно уставилась на шахту лифта, в которой медленно поднималась гудящая и скрипучая кабина.

Наконец вот и тот самый ключ! Рука ее дрожала, но все же Алина нашла замок, открыла его и проскользнула внутрь квартиры, без сил прислонившись к двери. У нее больше не оставалось времени для выполнения первоначального плана! И, если именно сейчас придет Маттей, ей нужно будет импровизировать. Может быть, стукнуть его по голове бутылкой шампанского, если он не захочет ее слушать, или…

Кто-то сильно ударил в дверь. Алина чуть ли не кувырком слетела вниз по лестнице и прислушалась. Удары доносились и от других дверей на этаже, и девушка поняла, что снова принялся за свои игры соседский ребенок — это дьявольское отродье.

Страх улетучился, и ей стало необыкновенно легко. Все-таки будем осуществлять оригинальный план! Алина поставила шампанское на прикроватную тумбочку, рядом с ней — банку икры, быстро сняла с себя все и залезла в постель Маттея.

Готово!

Глубоко вздохнув, она взглянула вверх на галерею и попыталась принять соблазнительную позу. Очень хорошо! Маттей мог бы уже и прийти. Но ни шума лифта, ни стука закрывающейся дверцы кабины — тишина. Алина откинулась назад: пока можно расслабиться и отдохнуть.

Время шло, а Маттей все не появлялся. Алина скрестила руки на груди и внимательно посмотрела на тумбочку. Шампанское постепенно нагреется, и, когда Маттей начнет его открывать, пробка определенно вылетит из бутылки. Кроме того, она забыла о бокалах для шампанского. А еще икра! Ни тарелочек, ни ложечек, не говоря уж о хлебе!

Алина прислушалась: лифт не двигался. Вперед! Она выпрыгнула из постели и, не одеваясь — при внезапном возвращении Маттея не будет времени, чтобы раздеться, — помчалась вверх по лестнице на кухню.

Здесь повсюду лежал сахар. На полу, на стульях, на кухонном столе! И, хотя Рууд говорил ей, что Маттей случайно рассыпал сахар, создавалось впечатление, будто он специально его разбрасывал.

— Мог бы и убраться, мой милый, — пробормотала Алина, доставая из шкафа ведерко для шампанского, а из холодильника — лоток с кубиками льда, мужественно не обращая внимания на хруст и уколы кристалликов сахара под незащищенными ступнями. Она также позаботилась и о двух бокалах, тарелочке и ложечке. Затем Алина вернулась к кровати, не забыв по пути на лестнице стряхнуть прилипший к ее ногам сахар.

Шампанское поставлено в ведерко со льдом, икра — на кусочки льда, бокалы и тарелочка готовы. Только Маттей все не приходил.

Обнаженная Алина залезла в постель и стала думать, как скоротать время. Боже, одежда! В спешке она все просто побросала на пол. Снова спустившись с кровати, девушка аккуратно сложила свои вещи на банкетке и бросилась в постель, в очередной раз приняв еще более соблазнительную позу.

Лифт! Алина застыла в своей возбуждающей позе — соблазнительная улыбка на лице, грудь выставлена вперед, голова откинута — и уставилась вверх на дверь. Она лежала до тех пор, пока не услышала, как закрылась дверь квартиры соседей.

Алина сделала глубокий выдох и тут же почувствовала судорогу в правой ноге от напряженной позы. Она снова спрыгнула с кровати, прошлепала босыми ногами по ателье и поднялась по лестнице на галерею. Еще лежа в постели, девушка подумала, что было бы неплохо убрать этот проклятый сахар.

Отказавшись от купального халата — ведь при внезапном появлении Маттея нужно быть готовой, — Алина достала пылесос и вычистила им всю кухню. Затем убрала пылесос и, заметно раздосадованная, не спеша зашагала по лестнице вниз.

Смеркалось. Лед в ведерке для шампанского уже растаял. Баночка с икрой тоже плавала в воде. Алина с глубоким вздохом бросилась на кровать и натянула на себя одеяло. Может быть, Маттея несколько дней не будет дома? Или он решил пройтись по пивным, а возможно, зашел к кому-нибудь из знакомых…

Пристально глядя через стеклянную стену в небо, Алина заметила самолет, проследила за ним, пока тот не исчез в облаках, и ей показалось, что и ее как будто засасывает это облако… «Не спать!» — приказывал ей внутренний голос, но, увы, было слишком поздно. Теплое, мягкое облако окутало Алину, и, с удовлетворением вздохнув, она повернулась на бок…

Маттей сидел в кресле рядом с кроватью и был освещен светом неяркого ночника. Снаружи, за стеклянной стеной, висел черный бархатный занавес ночи. А Маттей, смакуя, запихивал ложечкой в рот икру и потягивал шампанское.

Алина уставилась на это видение, думая, что грезит, но все же обозлилась на этого парня…

— Пошел прочь и убери руки от шампанского, — пробормотала она. — Я принесла его для Маттея.

— Отличное шампанское! — ответило видение, и Алина рывком приподнялась, отчего одеяло сползло до талии.

— Ты… ты… ты… это действительно ты! — вне себя крикнула она. — Как же ты смеешь пить шампанское? И есть икру?

— Потому что они здесь стояли, — спокойно заявил Маттей и стряхнул икринку с губы. — Не мог удержаться, все выглядело так аппетитно.

— Но… все должно было быть не так! — Алина мельком оглядела себя. — Я, собственно, хотела тебя ждать обнаженной, приняв соблазнительную позу…

Маттей равнодушно пожал плечами.

— Ты спала. Ведь я не знал, что должен разбудить тебя, чтобы ты смогла принять очаровательно-соблазнительную позу. Не хотелось тебя беспокоить.

— Ах, какой ты деликатный! — фыркнула девушка. — Тебе не хотелось меня беспокоить, поэтому ты в одиночку пил шампанское и ел икру!

Он кивнул.

— Да, и очень всем доволен. Ты, конечно, можешь еще ниже опустить одеяло, но, собственно, я мог бы сейчас отказаться от тебя. Ведь я и так получил достаточно наслаждений.

Одеяло птицей взмыло в воздух, но Алина при этом вовсе не думала о своей соблазнительной позе.

— Что ты себе позволяешь, ты, напыщенный, высокомерный дурак?! — завопила она, стоя на кровати и воинственно подбоченясь. — Тебе недостаточно, что ты не смог оценить мой талант художника, ты к тому же слишком глуп, чтобы понять мои истинные чувства к тебе!

Его глаза бесцеремонно блуждали по ее дрожащей от ярости груди.

— Что это за чувства? — спросил Маттей, насмешливо улыбаясь и иронически подняв бровь.

— Мою любовь к тебе, ты, идиот! — закричала Алина. — Ты испытываешь такой страх, что кто-то мог бы использовать твою выдающуюся славу карикатуриста и создателя комиксов, что и любовь никогда не узнаешь, даже если она свалится на тебя, как цветочный горшок на голову!

— Сегодня я видел в редакции твои рисунки, купленные издательством, — спокойно произнес Маттей.

— Ты вышвырнул меня из своей квартиры! — Алина больше не могла сдержать свой гнев и кричала, не слыша его слова: — Со своим автоответчиком ты сделал меня всеобщим посмешищем! А когда я стояла перед твоей дверью, ты отшил меня, утверждая, что я для тебя только выпускница Академии художеств, обманом пытавшаяся заручиться твоей протекцией!

— Но ведь ты действительно выпускница Академии художеств и на самом деле хотела получить мою протекцию.

— Не возражай мне! — Она снова была готова взорваться от ярости, сделала на кровати шаг к нему, чуть было не потеряв равновесие на мягком матрасе, и взмахнула руками, чтобы удержаться и не упасть. — Я знаю, кто я, но ты-то не знаешь, что я тебя люблю и уже давно не думаю ни о моих рисунках, ни о карьере.

— Рисунки на самом деле прекрасны.

— Остановись, Маттей, твои отговорки сейчас не помогут! — Алина подняла в обвинительном жесте руку. — Разве я мало делала для тебя: убирала ванную, кухню… впрочем, с разбросанным сахаром она снова стала похожа на свинарник! Терпела во время работы твой раздевающий взгляд, хотя…

— Да, насчет сахара я сожалею, — сумел вклиниться в ее монолог Маттей. — И о недоразумении по поводу твоей карьеры тоже. Я очень хвалил тебя в издательстве.

— Не уходи от разговора! Я… — Алина остановилась. — Что ты сейчас сказал?

Он разлил остатки шампанского в два бокала и выскреб оставшуюся икру из банки на тарелку.

— Я сказал, что ошибся, не признавая твою любовь. Что я тоже тебя люблю, что я тебя лучше узнал по рисункам в издательстве и признаю — ты талантлива. Что я давно простил тебе твое коварство, когда ты вначале появилась здесь в качестве псевдоуборщицы, а затем заманила меня в свои сети, как мнимая машинистка. И еще я сказал, что хотел бы в будущем вместе с тобой рисовать карикатуры и комиксы, чтобы мы таким образом профессионально сработались. И что ты должна переехать ко мне, чтобы мы жили вместе. А сейчас ты можешь снова улечься. — Он стянул с себя рубашку и расстегнул брюки. — Примешь ли ты соблазнительную позу или нет, я все равно буду тебя… любить, ведь я уже разделся.

— Маттей… — Потрясенная Алина опустилась на простыню и взглянула на него огромными сияющими от счастья изумрудными глазами. — Маттей, это чудесно! Мне нужно сейчас же рассказать об этом господину Хуттману! Он мне все время помогал и…

Маттей встал, отрицательно покачал головой и стянул брюки.

— Уже слишком поздно, — решительно заявил он, когда Алина попыталась взять телефонную трубку. — С разговором можно подождать до завтра. — Он упал на кровать. — Гарантирую, что сейчас ты не сможешь говорить по телефону. — Маттей крепко поцеловал Алину. — Ты лишь сумеешь ответить мне, что согласна с моими планами на наше будущее.

В восторге обняв его, она хотела произнести «согласна», но не успела. Маттей снова закрыл ее рот долгим поцелуем, и все то, что они желали сказать друг другу, выразил язык движений их молодых прекрасных тел. И это был более чем откровенный разговор…

Content

Сара Карнаби
Очаровательная плутовка

1

2

3

4

5

6

7