Наталья Павлищева

Даниил Галицкий. Первый русский король

ИЗ ПЕСНИ СЛОВА НЕ ВЫКИНЕШЬ…

Даниилу Галицкому выпало жить в очень трудное время – самое начало ордынского ига и наиболее тяжелые его годы. От поведения князя и принятых им решений часто зависели судьбы не только отдельных людей, но и целых княжеств, а выбор ему приходилось делать очень трудный. Даниил Романович Галицкий перешел в латинскую веру и принял королевскую корону, став первым на Руси королем среди князей.

Князь славился боевым нравом, даже ордынский военачальник Куремса сказал: «Даниил страшен!» Воинская доблесть князя Даниила несомненна, современные отзывы о нем только положительные и даже восторженные. Единственный «не подчинившийся» Батыю, вставший против ига в самое трудное для Руси время… Но так ли все?

Из песни действительно слова не выкинешь, будет заметно. И факты из биографии тоже. Правда, одни можно слегка замять, не упомянуть, подзабыть, как-то перевернуть. А другие, наоборот, выпятить, подчеркнуть, преувеличить. Все зависит от того, какой должна выглядеть эта биография.

Даниилу Галицкому в этом отношении очень повезло. Сначала его много лет превозносили как самого рьяного на Руси борца с монголо-татарским игом (Александр Невский в это время звался борцом с западными захватчиками, каждому, получалось, свое). А в последние годы, когда в этом самом иге как-то засомневались, Галицкий превратился в знамя объединения с Западом (в противовес Невскому, который получался вообще предателем русских интересов, потому как договаривался с монголами).

А если попытаться взглянуть на факты?

Получается занимательная и не столь героическая картина, при которой портреты доблестных русских князей несколько… тускнеют. Посудите сами.

Когда читаешь в летописях о событиях XIII века, просто оторопь берет. И не из-за страстей Батыева нашествия, на Руси и без татар хватало мерзости. Конечно, каждая летопись рассказывает по-своему, выпячивая события, «выгодные» заказчику. И вот от этой «выгоды» очень хочется согласиться, что Батыево нашествие было Господней карой русским княжествам. Можно возразить, что виноваты князья, а страдали простые люди. Но те, кто читал летописи, согласятся: от собственных или соседских князей они страдали не меньше, если не больше, чем от татаро-монгольского нашествия! Князья так же сжигали дотла непокорные города, разоряли земли, уводили в плен… Почему? Видимо, считали это особой доблестью.

И Даниил Романович Галицкий не исключение. Согласно Галицко-Волынской летописи, сообщающей о князе только в восторженных тонах, у него десятки разоренных и сожженных городов! Некоторые не по одному разу. Эти города не воевали с Галицким сами, они просто не желали подчиняться князю! И только об одном городе, его любимом Холме, написано про строительство! Еще о Львове, но это больше город его сына Льва. Нам трудно представить, что доблестный русский князь способен благодарить Бога за то, что сумел разорить и сжечь чешскую землю! А до чешской еще польскую и даже часть немецких земель, не говоря уже о соседях литовцах и особенно русских! «Мы уже разорили всю землю», – с удовольствием констатировали два короля, вкладывая мечи в ножны. Это фраза из летописи. Какова доблесть?!

Так что за «герой» Даниил Галицкий?

Самые страшные времена, когда Батыевы воины сжигали города на Галичине и Волыни, князь героически пересидел вместе с семьей в польском Поморье («Нехорошо нам оставаться здесь, близко от воюющих против нас иноплеменников»). Что и говорить, геройское поведение! Князь оставался там до тех пор, пока татары не ушли с его земель, а потом вернулся с требованием подчинения. И всякий раз, как только становилось опасно, он поспешно уносил ноги подальше и возвращался, когда опасность миновала.

Главной заслугой Даниила Романовича считается открытое сопротивление Орде, война с Куремсой. Но!..

Куремса – это не Орда, это всего лишь один из довольно слабых наместников уже постаревшего Батыя на территории части Киевского княжества. И ни единого личного столкновения с Куремсой у Галицкого даже очень расположенная к князю Галицко-Волынская летопись не называет! Если он и воевал, то только разоряя и сжигая дотла не тронутые татарами русские болоховские города, платившие Орде дань зерном и кормами. Когда Куремса подошел к Владимиру-Волынскому, отпор его отрядам дали сами горожане, а не князь, и знаменитую фразу о том, что «Даниил страшен», татары сказали князю Изяславу, не желая давать тому помощь для похода на Галич: мол, противник больно лют для него.

Куремса был ставленником умиравшего Батыя, и его даже не поражение, а простой неуспех, несомненно, выгоден новому хану Берке. Но стоило Берке заменить неудачника Куремсу Бурундаем, а тому повысить голос, как доблестные единоборцы с татарами братья Романовичи послушно снесли все недавно выстроенные укрепления девяти городов и отправили войска помогать татарам разорять своих союзников-литовцев. До такого не догадался ни один другой русский князь или европейский король! А «героический» князь Даниил Романович вовремя походов снова мужественно отсиживался в Венгрии.

А в православие он вернулся, за что заслужил порицание от папы римского.

Все цитаты в романе даны по Галицко-Волынской летописи, которая почему-то (в отличие от Жития Даниила Галицкого) не ведает о митрополите Кирилле. Двойные стандарты были всегда.

* * *

Жизнь подходила к концу, и не только из-за слабости тела, но и от усталости духа. Долгими вечерами галицкий король Даниил Романович пытался понять, что сделал не так, почему он, еще физически не умерший человек, точно умер духовно. Почему уже столько лет даже не младший брат Василько Романович, а сыновья и племянник делали все по-своему, часто забывая советоваться с отцом? Как случилось, что при жизни оказался ненужным?

Глядя на языки пламени в очаге, Даниил невесело усмехнулся. Когда-то его бывший печатник Кирилл, им же поставленный митрополитом, вздумал учить, говорил, мол, главное не то, что ты делаешь сейчас, а то, что останется после тебя следующим на этой земле живущим. Тогда князь даже разозлился, а теперь пытался понять, что же такое оставил.

Многие годы боролся за Галич и победил, есть Галицко-Волынское даже не княжество, а королевство, потому как он сам – король! От Райгорода до Коломыи, от Перемышльских земель до Болоховских. Большое, сильное… А что вокруг? На юго-западе угры, на западе ляхи, на севере тевтонские рыцари и Литва, на востоке Болоховские земли, Смоленское и Киевское княжества. И везде враги, даже там, где русские земли, болоховские не простят многократного разорения, киевляне и на дух не переносят…

Как получилось, что Русь, она где-то там отдельно, а его земли снова во враждебном окружении? Когда Кирилл, став митрополитом, уехал в Северо-Восточную Русь да там у Ярославичей и остался, Даниил посчитал его предателем. Во многом именно обида подтолкнула его к принятию короны от папы. Теперь король вдруг осознал, что своими руками отрезал Галичину и Волынь от Руси. Русь, она за Киевом в Чернигове, Владимире, Суздале, Рязани, Твери, даже Новгороде и Пскове, даже в маленькой Москве, а вокруг Данилова Холма снова недружелюбные соседи, готовые растащить его Галицко-Волынское королевство по частям. И растащат, стоит почувствовать малейшую слабину.

Потому и прогнулись с Васильком перед ордынским Бурундаем, понимали, что без поддержки татар западные соседи начнут по кускам рвать.

Галичина никогда не жила спокойно, но неужели и его сыновьям судьба за свою отчину всю жизнь биться? Мелькнула страшная мысль: только бы меж собой не сцепились! Или с Владимиром, сыном брата Василька.

Крепко сжало слева в груди, стало не хватать дыхания. Князь тяжело поднялся и подошел к окну, там дышалось легче.

На улице при полном безветрии на землю ложился мягкий пушистый снег…

НАРОД НЕЗНАЕМЫЙ…

Давно купцы приносили дурные вести – с востока движется огромная рать, осилить которую просто невозможно. Русские князья отмахивались: это далеко, где-то там за половцами. А раз за половцами, то они и станут биться. Уж о ком у князей душа не болела, так это о проклятых степняках-половцах!

К Великому князю Владимирскому приехал купец. Сам купец новгородский, но сначала решил говорить с Юрием Всеволодовичем. Князь, не слишком любивший купцов, потому как толку от них дружине никакой, недовольно поморщился:

– О чем говорить станет? О лучших условиях для новгородцев? Надоели уже! И так всюду пролезли, везде торгуют.

Но купец уж очень просился, твердил, что важные новости у него для князя, пришлось принять. Кроме того, проситель утверждал, что сейчас не из Новгорода, а из дальних стран пришел. У Юрия Всеволодовича уж бояре за столом сидели, облизывались в ожидании, когда к трапезе приступить можно будет. Ушное стыло, да пироги, что лучше с пылу с жару, да мало ли что, а тут этот купец!

– Ладно, зови, – поморщился Юрий Всеволодович. – Только сразу скажи, что долго с ним говорить не могу, обед стынет.

Но говорить пришлось долго, очень долго. Причем задержал не купец, а сам князь, потом даже позвал к боярам, чтобы послушали. Посадил пусть не рядом, но недалече, чтоб ему не пришлось кричать через весь стол, а самому князю прислушиваться. Махнул рукой, чтоб меду налили да севрюжину ближе подвинули, надеялся, что еда да питье заставят помолчать, но купец попался настырный, принялся-таки и за столом рассказывать. Разговоры постепенно стихли, бояре вытягивали шеи, чтобы лучше слышать, даже жевали потише и кости об стол не выколачивали.

Купец действительно был из дальних стран, его путь лежал за половецкие степи, хотел во владения Хорезмшаха сходить, знатных товаров набрать, какие только арабы и возят, да еле ноги унес. Совсем без товаров вернулся, потому как земля Хорезмшаха разорена, города лежат в руинах, люди погублены или уведены в полон. Самому купцу чудом удалось избежать встречи с набежниками, вот и торопился предупредить Великого князя о беде, которая на пороге.

– Что за напасть? – нахмурился Юрий Всеволодович. Ох как не хотелось Великому князю даже слышать о новой опасности!

– С востока рать движется неисчислимая, кто монголами зовет, кто татарами.

– Так уж и неисчислимая? – поморщился князь.

Купец махнул рукой:

– Да не только во множестве сила. Жестокие больно. Все у них на одном построено, за малейшее нарушение – смерть!

– Ну и хорошо, значит, скоро перебьют друг друга и ослабеют.

Новгородец, уже понявший, что его просто не хотят слушать, вздохнул:

– На нас хватит. Зря, княже, не веришь. Я своими глазами видел, что стало с городами, какие сопротивлялись.

Дальше он рассказывал о монголах подробно, больше князь не перебивал и слушал с каждым словом все внимательней. Купец говорил об организации войска Чингисхана, о наказаниях, которые ждут всех, независимо от их положения, о необычайной жестокости монголов…

В их войске небывалая дисциплина, за одного отвечает жизнями весь десяток, за десяток – сотня. Не выполнить приказ, ослушаться, струсить, не помочь даже ценой своей жизни товарищу означало смерть. Причем виноватому просто вырывал сердце тот, который потом занимал его место в строю.

Князь содрогнулся:

– Неужто так и есть? Придумал небось, чтоб страшнее было?

Купец размашисто побожился:

– Вот те крест, князь, не вру! Сам не видел, но слишком много людей рассказывали, чтобы не верить.

– Откуда ж те люди, если они никого в живых не оставляют?

Снова вздыхал купец: эх, князь, зря не верит, когда до Руси дойдут, как бы поздно не оказалось!

– Ладно, – смилостивился Юрий Всеволодович, – что там еще, рассказывай.

Новгородцу уже не хотелось рассказывать ничего, но слушал не один князь, многие бояре пораскрывали рты. В одном сомневался купец Дорожило Ермилович – что слушают не ради простого любопытства, что рассказ толк иметь будет. Понимал, что нет, потому и комкал слова, спешил скорее отдохнуть, жалел, что к князю напросился, надо было крюк во Владимир не делать, в Новгород спешить.

И все же говорил о том, что смертью карается все – убийство, кража, грабеж, скупка краденого, превышение власти, неверно переданные слова правителя Чингисхана… Даже простая ссора из-за мелочи между воинами каралась страшной карой без разбора на правого и виноватого: на ноги и грудь накидывали волосяные арканы и, медленно стягивая, ломали позвоночник.

Нашелся боярин, который хмыкнул при таких словах, мол, вот где порядок! Так и надо, чтоб меж собой не ярились, зато послушание полное. Но Дорожило сказал, что казнят и тех, кто подавится пищей, наступит на порог ханской юрты, помочится в его ставке, искупается или постирает одежду в реке и даже убьет скотину не по правилам…

Не успел произнести, как кто-то поперхнулся куском пирога, вокруг натужно рассмеялись. У многих по спине пробежал холодок, кое-кто даже осторожно оглянулся на князя Юрия Всеволодовича. Тот постепенно терял хорошее расположение духа, все больше злился на не к сроку подоспевшего купца. Великий князь не мог придумать, как поскорее закончить неприятный разговор. Может, потом… когда-нибудь… после… он попросит рассказать подробней, но не сейчас. Вздохнув, задал вопрос:

– Сколько этих ратников-то?

– Говорили, что вышли три тумена, сейчас осталось только два, остальные погибли либо были казнены за проступки.

Несколько мгновений князь недоуменно смотрел на Дорожило, потом с сомнением переспросил:

– Тумен – это сколько?

– Наша тьма… – сказал и замер, увидев, как округляются глаза у князя, открывается его рот.

– Ха-ха… ха-ха-ха… – сначала как-то глухо и медленно, а потом все громче захохотал Юрий Всеволодович.

Бояре смотрели на своего князя и неуверенно принялись подхихикивать. Постепенно разошлись все, хохот потряс стены княжеского терема.

– Ой, уйди! – махнул рукой купцу Великий князь. – Уйди, не то помру со смеху!

Он вытирал слезы со щек и бороды, бояре поддерживали своего князя, даже те, кто не понял, почему смеется Юрий Всеволодович, тоже хватались за бока и едва не катались по полу. Вслед уходившему Дорожиле донеслись княжьи слова вперемежку со смехом:

– Я-то… думал… а их… всего… две тьмы… Шапками закидать…

Выходя из трапезной, где князь все еще хохотал со своими боярами, Дорожило Ермилович ругал себя на чем свет стоит. К чему было все это рассказывать владимирскому князю? Для него и его бояр это все так далеко; сказал же боярин Тетеря, что татары сначала пойдут на половцев, вот пусть они и воюют. Купец торопил сам себя: скорее в Новгород, нужно предупредить, чтобы никто из новгородских купцов по Волге не отправлялся, не то попадут прямо в лапы этим татарам. Вот о чем надо было думать, а не о том, чтобы рассказывать о набежниках владимирскому князю и его боярам. В Новгороде сидит сейчас брат Великого князя Ярослав Всеволодович, но едва ли и ему стоит говорить о близкой беде. Для русичей хорошо все, что худо для половцев.

Следом за купцом на крыльцо выскочил племянник Великого князя Василько. Молод совсем, горяч, но уже княжит в Ростове.

– Постой! Ты небось домой? Сегодня-то никуда не пойдешь, поздно. Заночуй у меня, поговорим. А поутру я тебя сам провожу. – Видя, что Дорожило сомневается, вдруг попросил: – Христом-Богом прошу, останься до завтра. А что князь не послушал, так не он один на свете. Мне расскажешь?

Пришлось согласиться: и впрямь уже вечер, куда поедешь в ночь? Василько тут же кликнул своего гридя:

– Отведи купца в мои хоромы, накормите, отдохнуть устройте.

Сам ростовский князь пришел скоро, видно, не стал задерживаться у дяди с боярами. Едва успел Дорожило похлебать горячего да растянуться на лежанке, сняв сапоги, как Василько тут как тут. Рукой махнул купцу, чтоб не обувался, посмеялся:

– Чуть поговорим, да в баньку пойдешь, я велел истопить.

Сел, упершись руками в колени, чуть подергал щекой, покусал губу, вздохнув спросил:

– Ты сам сожженные города видел?

– Видел, – кивнул Дорожило. – Конечно, видел, князь. А татар, конечно, нет, не то не сидел бы здесь, но слышал о них много.

– А может, со страху так говорят? У страха глаза велики…

– А убитые? А целые города вырезанные, так что хоронить некому?

Снова задумался молодой ростовский князь.

– Но ведь они степняки, им же степи нужнее наших лесов? Может, откупиться?

Дорожило вздохнул:

– Может, и откупиться лучше, кто же ведает?

– А ну расскажи еще раз, – попросил Василько, и купец рассказывал, пока не позвали в баню.

А на следующий день рано поутру уехал в Новгород, князь Василько задерживать не стал. Да и к чему, снова рассказы слушать? Что он мог, этот совсем юный ростовский князь против своего могущественного дяди? Только яриться да просить выступить против неведомого врага. Но Великий князь Юрий Всеволодович уже вчера посмеялся, мол, напугал купец Василька, тот готов сегодня же выступить на врага, которого никто пока и не видел. А уж как силен этот враг! Целых две тьмы войска наскреб по сусекам! Василько нутром чуял, что действительно идет сильный враг, но доказать никому ничего не мог. Дядя отмахнулся, бояре посмеялись, молод еще ростовский князь, ой как молод… Не его волей живет Русь, да и будет ли его?

Кто же мог знать, что и дядя Великий князь Юрий Всеволодович Владимирский, и его племянник Василько Ростовский, и еще многие и многие через пятнадцать лет погибнут от рук того самого «врага незнаемого», выступить против которого вместе с половцами надменно отказались!

В Киеве, что в Новгороде, князья меняются, как погода весенним днем. Только Новгород, тот сам себе князей выбирает и почти сразу гонит, бывает, что одного и того же по три раза то зовут, то путь указывают. А Киев захватывают брат у брата, дядя у племянника… Киянам уже все равно, кто бы ни сидел на киевском столе, простому люду одинаково, а бояре пусть себе сами головы ломают, к кому в рот заглядывать да перед кем зубы скалить и бородами пол мести.

От галицкого князя Мстислава Мстиславича Удатного к киевскому тезке Мстиславу Романовичу примчался забрызганный дорожной грязью до самых волос гонец. Спешил, видно, сильно, бока лошади ходуном ходили, с губ срывались хлопья пены, сам прямо от седла, не глядя на едва живую кобылу, другие обиходят, бросился к теремному крыльцу. Князь обедал вместе с семьей в малой трапезной, но за столом сидели и трое бояр, оказавшиеся по делу в обеденное время рядом с Мстиславом Романовичем. Ключник Коротан, и впрямь маленький, толстенький, точно обрубок, но с умными цепкими глазками, подошел к хозяину бочком, что-то зашептал почти в ухо. Князь, чуть нахмурившись, прислушался, досадливо поморщился, переспросил, но все же кивнул:

– Пусть войдет.

В трапезную вошел тот самый гонец, низко склонил голову перед киевским князем, приветствуя. Мстислав недовольно поинтересовался:

– Ну, чего там стряслось у Мстислава Удатного? Говори, здесь все свои, – видя, что гонец замялся, добавил князь. Не хватает еще вместо обеда куда-то уходить с гонцом.

Тот подумал, что не стоило бы вот так при всех говорить, но не его воля, сказал:

– Князь Галицкий Мстислав Удатный челом бьет, помощи всех русских князей просит.

– Чего? – Мстислав Мстиславич украдкой даже вздохнул. И чего им всем не сидится спокойно? У Мстислава Галицкого точно еж в штанах, сам покоя не знает и другим не дает. Уж сколько княжеств поменял… Опять небось с кем-то поссорился, ярится, потому и помощи просит.

– Для своего тестя, половецкого хана Котяна, против силы неведомой, что из степей пришла.

– Че-его?! – рты раскрылись не только у князя, но и у бояр, слышавших такую речь. Княгиня мелко закрестилась, шепча заслонную молитву.

Гонец едва заметно усмехнулся, верно говорил ему галицкий князь Мстислав Удатный, раскроют рты киевляне на такой зов. Потому просил быстро сказать что нужно, чтобы не успели прогнать.

– Хан Котян помочь просит против татар, которые сначала алан побили, а теперь вот половцев.

Сидевшим трудно было сдержать довольную ухмылку. С половцами издревле война, то бьются с ними, то мирятся и даже женятся, как вон Мстислав Удатный, но кто же против, если давнего врага побьют? Неужто и на половцев нашлась такая силища, что хан Котян справиться не может? А гонец продолжил:

– Половцев уничтожат, следом Русь.

Вот это уже был другой разговор, ухмылка медленно сползла с лица киевского князя, он взял протянутый гонцом свиток, со вздохом развернул и принялся читать. За его лицом внимательно наблюдали бояре. По мере того как хмурилось чело князя, хмурились и лица сидевших. Мстислав поднял голову, махнул Коротану:

– Обустрой гонца. Пусть отдохнет, обратно поедет.

Тот кивнул, дело свое знал хорошо. Мстислав Романович посмотрел на бояр:

– Беда рядом с Русью. Неведомый враг пришел из южных степей. Биты аланы, теперь вон половцы, и впрямь до нас недалеко. Против Степи подниматься всем надо. Потому буду приглашать князей на съезд в Киев. И сами готовиться выступать будем. Мстислав Удатный прав – подомнут под себя половцев, за нас примутся. Лучше Котяну сейчас помочь, чем потом одним отбиваться. Да еще если половцев под себя поставят и супротив нас повернут…

Княгиня снова зашептала молитву, закрестилась.

С тяжелыми сердцами расходились из трапезной бояре, но такова жизнь – в какой день и напляшешься, и наплачешься. Старый человек и года спокойного припомнить не сможет.

Боярин Смага перед самым выходом осторожно поинтересовался у князя:

– Юрию Всеволодовичу во Владимир гонцов слать станешь?

Мстислав поморщился:

– Послать-то пошлю, да только, думаю, не пойдет он. Великому князю Владимирскому сесть рядом с Мстиславом Удатным в одной палате и то в отвращение, а уж вместе в поход выступить…

Верно рассудил киевский князь, отношения между Мстиславом Удатным и Всеволодовичами совсем недружественные, несмотря что брат Великого князя Ярослав зятем Мстиславу Удатному приходится, на его дочери Феодосии женат.

Когда умирал Всеволод Большое Гнездо, то собрал собор и назначил преемником не старшего сына – Константина, а второго – Юрия. Константин пытался поставить Ростов над Владимиром, допустить этого Всеволод Юрьевич не мог, потому и отлучил старшего сына от власти. Но ростовский князь Константин Всеволодович отказываться от власти не собирался, а потому сразу после смерти отца пошел на брата Юрия войной. Помог ему князь Мстислав Удатный. На сторону Юрия Всеволодовича встал младший брат Ярослав Всеволодович. В битве при Липице младшие братья проиграли, Константин стал Великим князем. Но прокняжил недолго, умер. Великим князем Владимирским стал Юрий Всеволодович, и, конечно, он не забыл помощи Мстислава Удатного своему брату-противнику. Просить его помочь галицкому князю, да еще и половецкому хану Котяну, что против ветра плевать – тебе же в лицо и вернется. Видно, потому Мстислав Удатный отправил посла в Киев, а не во Владимир.

Уже через час гонцы отправились из Киева, разнося тревожную весть о подходе силы, невесть откуда взявшейся.

Мстислав Киевский был прав, Юрий Всеволодович, услышав о зове в помощь Удатному, только фыркнул:

– Было бы кому помогать! Удатному без склоки сидеть, что спеленутому быть, ему помогать – значит со всеми перессориться.

Боярин Микула напомнил про купца, который вести про силу незнаемую принес, может, и сейчас про ту самую твердят? Великий князь задумался, потом снова усмехнулся не без удовольствия:

– А и то нам в помощь… Половцев перебьют да Киев с Галичем потреплют, Владимиру и Суздалю от этого хуже не будет. Пусть воюют меж собой.

Честно говоря, боярину стало чуть не по себе. До чего на Руси дошло: чужаки нападают на своих же, а князь не против… Попробовал сказать, что супротив Степи всегда вместе поднимались, только тем и выжили, но, глянув в лицо Юрия, понял, что не усовестит, а только наживет врага. Вздохнул:

– Беда на Руси…

В Киеве столпотворение, сюда собрались князья со своими малыми дружинами. Пусть не все Всеволодовичи, Великого князя нет, обещал прислать вместо себя племянника Василька Ростовского, но и тех, что есть, немало. Экая силища! Дружины при оружии, в доспехах, кони откормлены хорошим зерном, сотники покрикивают. Где уж тут устоять врагу? Побьют его в первом же бою, чтоб неповадно было даже на половецкие земли налезать, не то что на Русь!

Но внимательный взгляд видел и другое: дружины старались держаться врозь, друг перед другом вели себя гордо, независимо. Даже пререкались меж собой недобрыми словами. Подальше, где меньше догляда сотников, и тем более княжьего, даже до кулачков доходило. Неприязнь между князьями передавалась и простым воинам. Умные люди, завидев такое, только головами качали:

– До чего докатились! Будто чужие русичи друг другу…

Им возражали, мол, ничего, пойдут на рать против общего врага, там забудут все обиды да розни.

– Ох, если бы… А то ведь с такой неприязнью могут и на помощь один другому не прийти…

Если б только знал качавший белой как лунь головой старик, насколько окажется прав!

А дружинники все высмеивали друг дружку, выискивая недостатки и давая обидные прозвища. Даже Даниил Романович, проезжая мимо, не стерпел, прикрикнул. Уж очень ему стало не по себе из-за этих мелких стычек. Казалось, еще немного, и словесная перепалка перерастет во всеобщую драку. Кое-где подальше от княжьего двора да от глаз сотников так и случалось. Не весь день дружинники стояли на солнцепеке в строю, выпадало и им свободное время, шли на Торг либо просто прогуляться. Вот там и сталкивались меж собой. Если бы не обещание князей наказывать без разбора и виноватых и правых, не миновать беды.

Среди князей не было Великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Мстислав Мстиславич Удатный, князь Галицкий, даже посмеялся, мол, конечно, вместе с ним Юрий Всеволодович даже на медведя вместе не пойдет, не то что на татар. Но киевский князь Мстислав Романович все же отправил посла во Владимир к Юрию Всеволодовичу. Конечно, Удатный оказался прав, Русь окончательно поделилась на Южную и Северную. А Великий князь Владимирский словно в насмешку прислал вместо себя племянника, князя Василька Константиновича Ростовского, совсем мальчишку, горячего, смотревшего на всех блестящими от возбуждения глазами, готового кинуться в бой против неведомого врага хоть сейчас с малой дружиной. Малая дружина не в счет, отправили обратно за большей или чтоб под своей рукой помощь от дяди привел. Это промедление и спасло жизнь Васильку Ростовскому, правда, чтобы позже погибнуть от рук татар, уже в 1237 году.

Хан Котян прислал богатые дары, многое обещал, видно, чуял огромную опасность для своих родов, а у князей настроение было вроде Юрия Владимирского: шапками закидаем! И то, силища собиралась огромная, если неведомых татей всего-то две тьмы, то русских уже набиралось поболе семи, да еще подойдут. Семерым супротив одного-то, голыми руками взять… Поход представлялся прогулкой по половецким степям, втайне русские князья именно на это и рассчитывали, чтобы окончательно подчинить себе беспокойных степняков.

Собирались долго, но еще дольше шли споры, как выступать. Ни один князь под другого со своими дружинами вставать не желал. Самыми сильными оказались три Мстислава – Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский и Мстислав Мстиславич Галицкий по прозвищу Удатный. С Удатным его молодой зять Даниил Романович со своей волынской дружиной. Будь в Киеве Великий князь, молча встали бы под него, а так все равны, кому в бой полки вести? С трудом договорились идти правым берегом Днепра, кто как сможет, а там у Заруба встретиться. Что будет дальше, никто не ведал.

На Страстной неделе первыми, словно не выдержав ожидания, отправились Мстислав Удатный с зятем Даниилом Романовичем. Удатный никогда не умел долго собираться, ждать или думать.

Мстислав Киевский отпраздновал Пасху и вышел только на следующий день, 24 апреля, с достоинством, провожаемый напутствиями и радостными криками киян.

Большая сила выходила из Киева, да только недружная, шли быстро, словно один князь другого обогнать спешил, а ведь там земли половецкие, степняки коварны, вдруг это просто придумка такая – выманить в степь поодиночке, а там и побить? Эта мысль все чаще посещала горячие княжеские головы. С чего бы Котяну двух туменов бояться? И не таких бил… А тут едва не трясется от ужаса. Поверили, только когда заметили на другой стороне конные разъезды врага. И все равно пока не видно ничего страшного.

Долго двигались правым берегом, держа на виду большой отряд татар, шедший по левому берегу. Так продолжалось до самого Заруба, где назначен общий сбор.

На правом берегу Днепра, напротив устья Трубежа Заруб, охраняющий Зарубский брод. Несколько дней полки стояли, поджидая отставших и тех, кто шел морем и по Днепру поднялся.

Сюда и пришли первые послы монголов.

На послов стоило посмотреть. Лица широкие, плоские, глаза узкие, словно все время прищурены, одеты в расписные яркие халаты, оружием обвешаны…

Всем своим видом послы демонстрировали совершенно противоположные чувства. С одной стороны, они выглядели важными, надменными, даром что малы ростом, глядели свысока. С другой – глазами зыркали в стороны, что твои разведчики, и слова произносили вроде мирные, уговаривали…

Толмач переводил:

– Мы с Русью войны не хотим, вашей земли тоже. А воюем с половцами, которые всегда были вам врагами. Если они к вам прибежали, то их побейте, а добро себе возьмите. Мы поддержим.

Князь Мстислав Киевский по праву старшего возрастом хмыкнул:

– Да ведь половцы наши друзья! Вы того не ведали?

– Какие друзья? – хитро прищурил и без того узкие глаза посол. – Сколько лет воевали, а теперь друзья?

– Это наши предки с предками половцев воевали, а ныне мы сродственники. А вы, тати, в свои степи не вернетесь, потому как все в нашей земле сгинете! Взять их!

Дружинники уже скрутили изумленным послам руки (невиданное дело послов обижать!), когда их старший вдруг сказал по-русски, хотя и коверкая:

– Злой конь обуздывается уздой, а быстрый гнев удерживается умом. Остановись, коназ!

– Ах ты ж! – рассвирепел Мстислав. – Он еще и по-русски знает! Лазутчик, а не посол. Казнить!

Послов убили, хотя и на Руси так тоже не поступали. Теперь война с незнаемым народом неизбежна, но это не пугало русских князей. Настроение было не просто боевое, а даже веселое.

Молодой князь Даниил Романович то и дело с восторгом оглядывался. Как любой житель Руси, привыкший больше к лесу, он не слишком любил степь, но только потому что из нее грозила беда. Теперь князь увидел степь другой. Здесь гуляли шальные ветры, глазу было вольно, куда ни посмотри, и простор манил к себе настолько, что становилось тесно в груди, хотелось кричать, широко раскинув руки. И уж совсем не думалось об опасности, скорее поход казался легкой прогулкой.

Через несколько дней отправились дальше, конники двигались берегом, пехота плыла ладьями, так до самых порогов. Оттуда до Хортицы (Варяжского острова) уже без ладей, не тащить же их на себе. Посередь Днепра огромный остров, слава о котором не меркнет в веках, – Хортица. Издревле это остров вольницы, всякий раб, сюда попавший, мог считать себя свободным. Хортица была последней остановкой перед трудным путем купеческих (и не только) ладей к Русскому морю. Впереди грозные пороги, неизвестность, но и удача тоже.

Неладно в русском войске, так и держались одни полки перед другими похваляясь, следили не столько за вражинами на левом берегу, а больше друг за дружкой. Все ждали, как бы кто не опередил. Самый старший из князей Мстислав Киевский, да только где ему горячие головы других князей охлаждать да всех под своей рукой держать? Его самого вон старым добрым князюшкой зовут. Мстиславу передать бы командование, он и не против, только кому? Оба других Мстислава одинаково горячи, поднимешь одного, второй того и гляди войной пойдет вместо вражины на своих. Так и ползли все 90 верст до Протолчьего брода вроде и рядом, а врозь.

Уже у самого брода снова пришли послы, держались твердо и не пугливо, хотя о первых казненных знали. Укорили их гибелью, напомнили, что это везде карается, объявили войну. Князья даже обрадовались, война так война!

Стояла совсем летняя погода, несмотря на то что только май. Днем жарко, травы быстро поднялись в рост, встали коням по колено. Дружинники, не ожидая ниоткуда нападения, все же на правом берегу только свои, разболокались, оружие и доспехи везли сначала на ладьях, потом на конях, лениво отдыхали в ожидании рати. Костры и те горели словно вполсилы.

Мстислав Удатный кликнул зятя поговорить вроде и ни о чем, а так… Но по тому, как отвел чуть подальше от чужих ушей, Даниил понял, что разговор важный. Так и случилось:

– Послов первых убили зря. Кто бы они ни были, а убивать не след…

Что мог ответить младший князь? Что неправду сотворили? Это и так ясно, но Мстислав явно не по убиенным послам вздыхал, хотя сразу после того заменил Котяна на своего воеводу Яруна Васильковича, точно не доверял своему тестю Котяну. Молчал младший князь, ожидая, что еще скажет тесть.

– Мыслю, теперь столкновения не избежать. Мои люди через брод ходили, весть принесли, что там немного степняков, зато скот есть. Отбить можно, но, если всем сразу переправиться, и скота не хватит, и, пока толкаться станем, они в степь уйдут.

И снова промолчал Даниил, хотя прекрасно понимал, к чему клонит беспокойный Мстислав Удатный.

– С рассветом переправимся с тобой на тот берег с тысячей и нападем, а там как бог даст.

– А остальные?

– Остальные подтянутся, куда им деться? Не сидеть же подле брода пришли! Нельзя долго ждать, воины со скуки помрут, биться не с кем будет.

Даниил усмехнулся на шутку тестя, только все же спросил:

– Какую тысячу брать станем?

– А вот мою малую дружину и возьмем, да своих посмотри кого из толковых. Половцев брать не хочу, мало ли что. Хотя Котян мне и тесть, а все лучше обезопасить себя.

Теперь Даниил понял, почему Мстислав ушел чуть пораньше да двигался торопко, он встал ближе других к броду, пока остальные затылки чесать будут поутру, они переправиться успеют. Верно рассудил князь, вся добыча им достанется, недаром Мстислава Удатным зовут. Даниил гордился тестем и мечтал быть на него похожим.

Утром, действительно, не успело солнышко землю пригреть, как тысяча, составленная из Мстиславовых и Данииловых полков, спешно двинулась к броду. Пока остальные разбирались, кто да что, они уже выскочили на другой берег и бросились вдогонку дозору степняков. Быстро сообразил только Котян, его всадники не замешкались и переправились следом.

Даниил почувствовал вкус бешеной гонки и пролитой крови. Лошади русов бежали быстрее низкорослых монгольских. Это в долгой погоне невысокие выносливые лошадки степняков незаменимы, они способны двигаться с рассвета до заката, а в скорости проигрывали. Дозор догнали быстро, побили всех, а потом нашли еще и припрятанного в яме их нойона Гемябека. Монголы закидали раненого ветками и травой, чтобы не заметили, но русские нашли и отдали половцам. Отбили скот.

Такое начало очень понравилось всем, казалось, столь же легко будет и дальше. Вернувшиеся на свой берег гордились своей удалью, посмеивались, обвиняя остальных в трусости. Такая легкая победа сразу ставила Мстислава Удатного и его дружину выше остальных, что очень не понравилось другому Мстиславу – Киевскому. И без того не всегда мирные, они стали посматривать друг на дружку недовольно. Глупое соперничество к добру не привело.

Опытный ратник Юрий Домаречич из галицких выгонцев, несмотря на свое недоброжелательное отношение к Мстиславу Удатному, пришел к нему с возражением:

– Зря, князь, с врагом не считаешься, чую, силен он и хитер весьма. Как бы беды не было.

Тот хохотнул:

– Это с чего ты взял, что силен? Вон как бегает!

– Хитрость это! – стоял на своем Юрий. – Степнякам в лесу нашем боя нет, они нас в степь выманивают. А нам туда нельзя. По стрелам вижу – опытные стрелки и хитрые воины.

– Чего ты хочешь?

– Сам в степь не ходи и Мстислава Киевского не пускай.

– В Олешье, что ли, сидеть?

– А хотя бы и в Олешье. Крепость сильная, в случае чего выдержит. А вражина потопчется и уйдет.

– Я сюда пришел не пережидать, пока вражина уйдет, а бить их! Уже ноне бил и еще буду! А боишься, так иди позади войска, быстрее удрать сможешь. Или совсем вернись.

Старый ратник побелел от гнева:

– Я, князь, от врага никогда не бегал и не побегу! И в трусости меня еще никто не упрекал! Ежели бы сейчас не такой час, быть бы тебе моим мечом проткнутым! А кто бежать станет, это мы еще поглядим!

Глядя ему вслед, Мстислав презрительно передернул плечами:

– Трусов развелось…

– Он не трус, – угрюмо возразил Мстислав Немой. Князь в действительности не был немым, а прозвище имел, потому что разговаривал крайне редко, иногда за день и слова из его уст не услышишь. Если уж Немой сказал, значит, задело.

Даниил задумался: прав ли тесть? Но показалось – прав, ведь враги и впрямь, стоило приблизиться, спину показали, трусят, значит. А что стрелки хорошие, так мало ли… Даниил потряс светлой кудрявой головой, он очень верил тестю, казалось, смелей Мстислава Удатного никого на Руси нет. И сила ратная у русов вон какая, за кострами и шатрами берега не видно. Где уж тут двум тьмам степняков выстоять!

В почти летнем безветрии дым над юртой лениво вился столбиком. Субедей безмолвно глядел, как на небольшое озерцо неподалеку опускалась пара селезней. Весна – прекрасное время для степи, как и везде. Из нежной, еще не пожухшей от солнца зелени травы выглядывали белые, голубые, желтые, синие цветы, словно споря друг с дружкой в яркости. Здешняя степь тоже хороша, хотя в ней мало привычных цветов и трав, нет того удивительного запаха, какой бывает только дома. Казалось, и полынь здесь пахнет иначе, и конские кизяки в кострах тоже. А все потому, что степь не была сплошной, по ее краю все равно вставали леса, и чем ближе к большой реке, за которой жили урусы, тем гуще. Полководцу совсем не хотелось приближаться к этой темной полосе на горизонте, казалось, что оттуда всегда может грозить опасность. Как любой человек, проведший большую часть жизни на коне с копьем и луком со стрелами в руках, он не боялся опасности, но не любил неизвестности. Ему не привыкать брать хорошо укрепленные города, побеждать чужие войска в поле, но леса он побаивался именно из-за неизвестности. В лесу почти бесполезны конь и лук – то, что составляет основную силу монгольских туменов.

Половцы, убедившись, что их союзники аланы разбиты, спешно бежали к своим давнишним врагам урусам. Там, за большой рекой, как рассказывали лазутчики, есть богатые города, где даже купола церквей из золота! Там много красивых светловолосых женщин, сильные мужчины и много разных умельцев. Хорошо бы, но Субедей не собирался воевать эти города, не для того шел. Приказ Потрясателя вселенной догнать и уничтожить Мухаммеда, куда бы тот ни удрал, Субедей уже выполнил, оставалось только вернуться обратно. Но взыграло ретивое, и он совершил, возможно, то, чего не следовало делать, – бросился догонять бегущих кипчаков.

Кипчаки поспешили за помощью к урусам, с которыми, как утверждал старый шакал Тегак, толмач Субедея, кипчаки – враги. Лгуна уже казнили за ложь, но дела это не меняло. Тегак, несколько лет живший среди кипчаков, говорил, что урусы воюют со Степью столько, сколько вообще существуют. Может, это и было так, но все в мире изменчиво, теперь вчерашние враги принялись помогать кипчакам. Отправленных с предложением союза послов глупые урусы перебили, нарушив один из незыблемых законов Степи, и теперь Субедей был просто вынужден наказать их за такое преступление. Отправленные дозоры доносили, что урусы собрали огромное войско, к броду на Большой реке подошло примерно восемь туменов. Это было в четыре раза больше, чем имел сам Субедей, но полководца волновало не численное превосходство врага, ему страшно хотелось успеть домой до осени, чтобы вдохнуть запах трав родной степи, пока те не ушли под снег. Субедей пережил в своей жизни много трав, видел много красивых и даже очень красивых мест, но его всегда тянуло домой, и чем старше становился, тем сильнее.

Сейчас жизнь требовала осилить нового врага, который не пожелал принять предложенную дружбу, и Субедей и Джебе должны были придумать, как это сделать с наименьшими потерями, возвращаться неизвестными землями с малым числом воинов опасно. Полководец лукавил сам с собой, он не собирался дружить с глупыми урусами. Во всяком случае, пока не собирался, ему было нужно, чтобы те выдали либо просто истребили бежавших к ним кипчаков, а очередь самих урусов придет позже. Если у них богатые города с золочеными куполами домов бога, красивые женщины и много сильных воинов, то они должны быть покорены, как все остальные. Но не сейчас, не в это лето и не такими силами. Двух туменов недостаточно для такой большой земли.

Как бы ни были смелы и опытны воины урусов, они уже допустили первую ошибку, даже две – убили послов и вышли против Субедея. Оставалось заставить их сделать следующие – перейти большую реку вброд и принять бой в степи. Это леса Субедей слегка побаивался, а в степи он чувствовал себя хозяином.

Подошел и молча сел рядом на пятки Джебе, тоже посидел, разглядывая круживших птиц.

– Отправь еще одну сотню, чтобы выманили урусов на этот берег всех. И еще воинов на восток, чтобы присмотрели подходящее место для боя.

Джебе кивнул:

– Уже сделал. Кипчаки Гемябека убили.

Субедей пожевал губами, но ничего не ответил: удивительно ли, что нойон погиб в бою?

На следующее утро еще одна сотня отправилась к Протолчьему броду дразнить русских князей, а основное войско монголов принялось отступать в поисках подходящего места для сражения.

Ничего не ведавшие князья попались на уловку. Монголы стреляли через брод с низкого левого на высокий правый берег, стрелы на излете никого даже ранить не могли, но возбужденных воинов было уже не остановить, первыми снова рванулись всадники Мстислава и Даниила, сотню отогнали и охраняли брод, пока переправлялись остальные. Когда большинство были уже на левом берегу, снова началась погоня. Монголы боя не принимали, только сыпали стрелами и бросались врассыпную.

И все же русские сообразили остановиться и подождать остальных. Два дня стояли без дела, почувствовавшие вкус крови и добычи русы рвались в степь следом за монголами. Но просто стоять было нелепо, и князья все же приняли решение выступить. Это было огромной ошибкой, потому что теперь тактику навязывал Субедей.

Русские полки день за днем преследовали бегущих монголов. Никак не удавалось не только догнать, но и вообще увидеть врага, только его заслонные небольшие отряды. Дружинники смеялись: мол, кого половцы боятся? Эти незнаемые вражины трусы, удирают так, что не догнать. Половцы пытались напомнить, что татары побили сначала считавшегося непобедимым Мухаммеда, потом грузин, а потом аланов, да и самим половцам досталось. Но теперь уже никого не могли испугать эти предостережения. Чувствуя себя отчасти виноватыми в том, что заставили такую массу людей двинуться с места и уже второй месяц гоняться по степи за неуловимым врагом, половцы торопились догнать татар раньше русов, а потому мчались впереди. Но и им удавалось только наблюдать костры спешно уходивших на восток татар. Может, и правда татары испугались и вернулись в свои земли? Тогда позор…

Одно радовало – бегущие враги бросали скот, который становился добычей русских дружинников, половцы даже добычу не брали, они всеми силами стремились опередить русов.

Не только половцы были равнодушны к легкой добыче, идущие впереди дружины Мстислава Удатного и его зятя Даниила тоже больше спешили за врагом. Вообще же дружины растянулись на многие версты, кто-то основательно отстал. Враг больше не пугал, по слухам, он многочисленный, но уж больно трусливый. Цель оставалась одна – догнать!

На коротком ночном привале к Мстиславу Удатному подошел воевода Ярун, вид он имел весьма озабоченный. Шел восьмой день преследования, врага не удавалось даже увидеть, казалось бы, впереди только победа, чем же озабочен воевода?

– Князь, следы странные…

– Чьи следы?

Ярун как-то нервно дернул головой:

– Впереди вроде не больше сотни всадников, а трава вытоптана, словно прошли две тьмы и скот прогнали…

Удатный задумался, но потом махнул рукой:

– Может, они просто удирают тем же путем, каким сюда шли, возвращаются по своим следам, чтоб не плутать?

– Почему тогда с остановками, словно нас дожидаются?

Князь вздохнул:

– Мыслишь, их много больше? Надо быстрее догонять, другого выхода нет. Догоним, увидим.

– А если их так много, как Котян твердит?

– Нас все равно больше. Догонишь, в бой не вступай, вернись, остальных подождем.

Гнались уже 12 дней, в самом конце мая вышли вслед за удиравшими всадниками к берегу небольшой речки. Кто-то название сказал: «Калка». Берега невысокие, каменистые. Чуть подождали остальных. В последние дни не торопились, чтобы успели подтянуться и задние, потому к речке подошли с небольшой растяжкой. Честно говоря, странное поведение врага беспокоило уже многих, всадники на невысоких лошадках действительно словно дожидались русских, чуть уходили вперед и останавливались. Стало ясно, что куда-то заманивают. Но отступать поздно, не показывать же неведомому врагу спину, чтоб в нее ударил! Меж собой, хоть и скрепя зубы, договорились: еще пару дней– и остановиться.

Дружины встали врозь, как делали в последнее время, причем на значительном расстоянии, раскинулись на целых шесть верст. Киевляне вдруг принялись… огораживаться! Удатный в сопровождении Даниила поехал посмотреть и поговорить с Мстиславом Киевским. А на деле, чтобы посмеяться. Киевская дружина активно городилась повозками, вбивала, где можно, большие колья в землю.

– Князь, не нас ли боишься? От кого городишься, если врагов не видно? Да и раньше наши полки бой примут, мы тебе кое-кого оставим, если, конечно, попросишь.

Мстислав Киевский поморщился, ишь какой, удаль все свою кажет! Побил в спешке удиравшую сотню татар и доволен. Он не стал говорить, что прибившиеся к ним бродники рассказали, что татары уже неподалеку и их много, так много, что за шатрами степи не видно. Что там себе думал Мстислав Киевский? Действительно хотел отсидеться за повозками или надеялся договориться с врагом? Бог весть, чужая душа потемки, а был уже немолод и вовсе не жаждал показывать удаль, как вон молодой, безусый еще зять галичанина Даниил Романович. Пусть себе воюют, если так свербит, а он лучше посидит и со стороны посмотрит.

Поморщился и третий Мстислав – Всеволодович. Ему было жарко, душно, тошно и очень хотелось вернуться обратно, потому как сечи не было, врага не видно, а таскаться по степи страшно надоело. Правда, как вернуться, не знаешь, смеху будет, скажут, мол, собралось пол-Руси, бегали за сотней каких-то татар, никого не нашли и вернулись, перед братьями Всеволодовичами стыдно будет. Только это и удерживало от желания повернуть коня обратно.

Не обращая внимания на насмешки, Мстислав Киевский огородился с твердым намерением пока никуда не трогаться. Удатный разозлился: что ж, теперь сидеть будем?! И решил отправить Яруна с его половцами на разведку на тот берег. Если честно, то в воздухе словно висело какое-то напряжение, как перед грозой. Это чувствовали все, было тревожно, Мстислав подозвал зятя:

– Данила, будь рядом, не полагайся на этих домоседов.

Ярун вернулся обратно быстро, был встревожен:

– На том берегу враг!

Спешно собрали совет, у Мстислава Удатного разговор был один: бить! Другие более осторожны: как бить, не зная численности врага и того, как он стоит? Киевский князь усмехнулся:

– Вот и выходит, что не зря мы городились.

Удатный дернул головой, вскочил:

– Я за оградой сидеть не стану, не для того сюда пришел и меч в руки взял! Не пойдете на врага, сам побью, а вам стыдно будет!

Он и слушать больше никого не стал, развернулся, птицей взлетел в седло со словами:

– Кто со мной, поторопиться!

С ним, конечно, поспешил зять Даниил Романович, половцы во главе с Яруном, смоленские полки, новгородское ополчение, Мстислав Немой со своей луцкой дружиной, Олег Курский…

Но вечером ввязываться в бой нелепо, решено подождать до утра. Даниил робко высказал надежду, что остальные князья одумаются и тоже утром решатся на бой. Тесть кивнул:

– Начнем, а они не смогут не присоединиться.

Попытались в ночи разведать, сколько врагов и как стоят, но ничего не вышло, прав был Юрий Домаречич, стрелками вражины оказались отменными, били на подходе. Это уже совсем не понравилось, но отступать некуда, да и сидеть в ожидании непонятно чего не хотелось. Мстислав распределил роли на сражение: впереди пойдут волыняне с Даниилом, за ними галичане, половцы по краям, чтоб сбоку не напали. Олег Луцкий и Мстислав Немой пока оставались в лагере, но готовыми к бою в любую минуту. Все же верилось, что врагов не так много, иначе давно бы уже напали сами.

Мстислав Немой сходил в лагерь к Киевскому, те стояли повыше, попытался рассмотреть что-то на другой стороне реки, но было темно, вернулся без результата. Удатный махнул рукой:

– Чего уж теперь, никогда врагов не боялся и теперь не буду! Наши мечи острее, а руки сильнее!

Субедей был доволен, глупые урусы попали в подготовленную ловушку. Они так старательно шли по указанному им пути… Неужели ни разу не мелькнула мысль, что все подстроено? Сам он никогда бы не поверил в столь позорное бегство врага, какое показывали урусам назначенные для этого сотни татар. Но противник поверил, пришел, куда его привели, встал в ожидании. Военачальнику доложили, что часть урусов принялась огораживаться. Что за глупость? Словно на этих камнях за день можно выстроить крепость! И все же Субедей распорядился: если урусы сами не вступят завтра в бой, атаковать! Главное, не дать им закрепиться или договориться. И о том, что между князьями урусов разлад, Субедей тоже знал, недаром подле Мстислава Киевского ошивались бродники…

Его собственные воины стояли, готовые двинуться вперед или отразить любую атаку в любой момент. Притихли кони, не горели костры, стрелы лежали на тугих луках… Завтра бой, и победа будет принадлежать только одной из сторон, той, что лучше подготовилась, что сумеет поразить неожиданностью, сразу выбить противника из седла. Субедей считал, что это будет он, потому что урусам так и не удалось разглядеть, сколько у него войска, в этом полководец был уверен, иначе они окопались бы все, а не одна пугливая дружина.

Впереди в качестве приманки снова была выставлена сотня, она встретит урусов первой и постарается заманить к основным силам. Это хорошо, что часть урусов перешла на их берег, а основная осталась на том, труднее будет прийти на помощь первым полкам. Сначала, когда доложили, что урусы поделились, не договорившись, Субедей не мог поверить своим ушам. Глупее ничего не придумаешь – выходить на решающую битву врозь! Урусы сами себя приговорили к смерти. Ему стало даже жаль отчаянного коназа, который вышел вперед, махнув рукой на своих неповоротливых товарищей. Что ж, у врагов тоже бывают достойные воины. Таких татары берут в свои тумены, даже позволяют их возглавлять, пусть не тумены, но сотни точно…

Долго не спал в ту ночь старый Субедей, он даже забыл о своей мечте поскорее вернуться домой, вернее, не забыл, а старался не думать, воин должен быть собран, и никакие мысли о доме отвлекать не могут. Если это произойдет, бой будет проигран, а проигрывать Субедею никак нельзя, он со своим войском слишком далеко от дома, чтобы ослабнуть, он должен оставаться сильным. И хитрым. И разумным. Таким, каким был много лет, пока водил сначала сотню, потому тумен, а теперь вот целое войско для Потрясателя вселенной.

Не спал и Мстислав Удатный, что-то беспокоило князя. Не нравилось разъединение дружин в решающий час, но он все же был уверен, что, как ни заносчив Мстислав Киевский, стоит ввязаться в бой, на помощь придет. Хотя бы уже из желания урвать и свой кусок добычи. Мстислав со вздохом посмотрел на сладко спавшего зятя. Светловолосому крепкому Даниилу снилось что-то хорошее, во сне улыбался… Надо приглядывать за молодым князем, он еще слишком неопытен и лезет в драку очертя голову. Не осиротить бы дочь-то… Мстислав тихонько вздохнул: сколько сиротинушек останется после завтрашнего боя? Но таков удел ратника, никто не ведает, вернется ли домой или сгинет в дальней земле. Главное, чтоб не опозорил род, свое имя и память о себе…

На рассвете, едва взошло солнышко, разбрасывая вокруг свою благодать, в стане русских заиграли трубы, Мстислав дал сигнал к бою. Даниил прислушался, ожидая оживления и у остальных князей, но ничего не услышал. Дольше размышлять некогда, половцы, ведомые Яруном, пошли первыми.

– Вперед! – Даниил птицей взлетел в седло. Руки чесались пустить в дело скучавший в ножнах меч.

Он не заметил, как Мстислав кивнул Немому, чтоб приглядывал за его зятем.

В бой вступили не сразу, чего-то ждавшие татары привычно бросились отступать. Русским бы задуматься: почему враги этого не сделали до рассвета, зачем ждали, пока их заметят и погонятся? Но Даниил так рвался в бой, что ни о чем не думал, главное, добраться до врага и сносить головы одному за другим! Догоняя удиравших всадников, они так и делали, меч Даниила заходил налево-направо, разя и разя противника.

Татар было немного, казалось, их вот-вот сомнут и уничтожат, как вдруг… Даниил не поверил своим глазам, удиравшие враги просто заманили русских и половцев в ловушку! Из оврагов, лощин, из зарослей появлялись все новые и новые всадники, мелькнула мысль: «Их действительно тьмы!» Причем они не нападали все сразу, в атаку пошла только часть, остальные ждали. Но и тех было достаточно, первыми, получив сильнейший удар, дрогнули по бокам половцы. Не просто дрогнули, а побежали!

Это оголило фланги волынских и галицких полков, а главное, удиравшие со всех ног половцы смели лагерь оставшихся на том берегу лужан и новгородцев! Увидевшие, что на них несется волна всадников, и еще не слишком понимая, что происходит, дружинники даже не успели толком вооружиться. Выставленные вперед заслоном восемь десятков богатырей, среди которых был Александр Попович, сам натиск бы выдержали, да были попросту расстреляны татарами из луков на подходе. Каленые стрелы не отобьешь палицей или мечом, бездоспешные дружинники гибли один за другим.

А дружины Даниила и Мстислава Удатного бились не на жизнь, а на смерть. Приди им на помощь вовремя Мстиславы Киевский и Черниговский, кто знает, как повернуло бы, но те предпочли отсидеться. Мстислав Киевский видел неравный бой между дружинниками Удатного и наступавшими татарами, его воеводы даже требовали выйти из укрепления и помочь галичанам и волынянам, но князь только морщился:

– Пусть немного потеребят. Когда чуть поучат уму-разуму, чтоб не задирался супротив старших, тогда и пойдем на помощь.

А на левом берегу Калки и в воде брода сеча шла не на жизнь, а на смерть. Даниил, который успел и меч затупить, в какой-то миг почувствовал сильный удар в грудь, но на коне удержался, от второго удара увернулся и сам снес сильного татарина, который ловко действовал копьем.

Отбивал одну за другой нападки и Мстислав Удатный, он, видно, и впрямь был удачлив: ни одной раны! Крутя головой, старший князь пытался разглядеть, где его зять. Немой, видно, понял, показал на левый берег, где татары плотно окружили остатки волынян. И так же молча бросился на выручку. С левого берега послышалась небывалая ругань, это Мстислав Немой показал наконец, как умеет кричать. Ярость, с которой он напал на татар вокруг Даниила, а еще небывалая сила, с какой попросту расшвыривал тех вместе с конями, на какое-то время даже обезоружили врага.

– Держись, князь!

Даниил крикнул в ответ:

– Спасибо!

Разговаривать было некогда, враг наседал плотным строем, оба князя снова оказались в окружении. Теперь биться предстояло только до собственной смерти, надежды вырваться из этого страшного кольца не оставалось. Но ни Мстислав Немой, ни Даниил об этом не думали, главное, убить как можно больше татар, чтоб их меньше осталось на остальных дружинников. Даниила брало зло: да где же полки Мстиславов Киевского и Черниговского?! Чего они ждут, чтобы волыняне и галичане все головы сложили в неравном бою?!

Все было так и немного не так. Полки Мстислава Черниговского вступили в бой с опозданием и тут же были опрокинуты сначала бегущими половцами, а потом волной всадников на невысоких лошадках. Запели тугие луки, затенькали тетивы, засвистели стрелы, и сотни русов полегли, даже не успев поднять свои мечи и вскочить на коней.

А Мстислав Киевский, видя, что бой проигран и проигран так быстро, поспешил запереться внутри своего укрепления, надеясь переждать, пока татары промчатся за удирающими половцами, а потом выскочить и ударить в спину. Это показалось хорошим выходом, так можно и собственную дружину спасти, и остальным помочь.

Субедей издали с холма наблюдал битву. Он усмехнулся, увидев, как первые полки урусов снова поддались на обман, рванули вперед, вернее, вперед рванулись кипчаки, быстро не выдержали удара и бросились обратно, сметая своей охваченной паникой волной урусские ряды.

– Хорошо… хорошо!..

Рука полководца сжала рукоятку плети. Все получалось даже лучше, чем они с Джебе придумали, а помогли татарам сами урусы. Разделиться перед решающей битвой, полезть невесть куда без толковой разведки (он не сомневался, что разведки не было, иначе не было бы и столь глупого поведения)…

Привычные к степным просторам глаза Субедея (один он потеряет позже) легко различали происходившее вдали. Ход боя полководцу очень нравился. Вдруг Субедей обратил внимание на двух урусов, по одежде не последних нойонов, видно, коназей, как называли. Один явно молодой, второй постарше, эти двое бились, словно барсы. Субедей вздохнул: даже жаль, если убьют. Надо сказать, чтоб взяли в плен. Полководец сделал знак одному из нукеров приблизиться, показал рукой с плетью на двух крепких урусов:

– Видишь тех двоих? Не убивать! – И вдруг неожиданно для себя добавил: – Дайте им уйти.

Нукер исчез и почти сразу показался внизу, спеша в гущу боя. Прокричать приказ Субедея успел, но тут же сам упал, сраженный чьей-то рукой.

Даниил с Мстиславом Немым с удивлением почувствовали, что им стало чуть легче, не так уж наседали проклятые. Но раздумывать оказалось некогда, Даниил с ужасом увидел, что татары просто затоптали лагерь на другом берегу и не успевшую изготовиться к бою дружину Мстислава Черниговского. Оставалась надежда на Киевского князя, но Немой прокричал, показывая на ограждение, что киевляне поставили в предыдущий день:

– Спрятались, надеются укрыться.

От злости захотелось самому наброситься на трусов, но тут подскочил дружинник Мстислава Удатного:

– Князь велел к нему отходить! Быстрее!

Даниил скомандовал остаткам своего полка уходить, но кто-то из дружинников помотал головой, стараясь перекричать шум боя:

– Уходи, князь! Мы прикроем! Уходи!

Остатки волынян действительно встали стеной, защищая своего молодого князя от нападок татар, не подозревая, что те и так не станут его бить. Видевший это со своего холма Субедей усмехнулся: видно, не он один ценил молодого уруса.

Даниилу и Мстиславу Немому удалось уйти, причем молодой князь даже догнал своего тестя.

– Все кончено, Данила, нужно уходить! За мной!

Позорно бежать с поля боя, но просто сложить головы, не надеясь ни на что, тоже глупо. Даниил пришпорил коня…

Сколько раз он потом клял себя за это бегство! Казалось, если бы не повернул прочь, не поддался, смог бы переломить ход боя в свою пользу, не усидел бы Мстислав Киевский за своей оградой, выскочил в помощь. Но сзади свистели стрелы, а впереди неслись десятки таких же, как он, воинов. Молодой князь держался сзади коня своего тестя, уговаривая себя, что если уж Удатный повернул прочь, значит, дело и впрямь плохо.

Не единожды по ночам он будет вскакивать от свиста стрел в ушах, от криков на непонятном языке, от воплей ужаса и боли, сколько раз после не сможет заснуть до самого утра и будет скрежетать зубами в бессильной ярости на самого себя, что не сложил голову вместе с теми, кто бился с врагом. Его никто никогда не упрекнул за это бегство, но только он знал, как упрекал и корил себя сам, сколько седых волос добавилось из-за тяжелых раздумий после той битвы.

Они никогда не говорили с тестем о позорном бегстве, но оно всегда стояло незримой стеной, отравляя всю оставшуюся жизнь. Позже, чувствуя себя виноватым в произошедшем и в вине своего зятя, Мстислав Удатный поверил наветчикам, что Даниил замышляет на него плохое, но потом опомнился.

А тогда они долго гнали коней, торопясь уйти как можно дальше. Шум боя, а вернее, уже и не боя, а просто погрома становился все глуше. У какой-то речушки остановились, Даниил наклонился зачерпнуть горстью, чтобы напиться, и вдруг увидел, как в текущую воду капает кровь! Только теперь он понял, что ранен, тот сильный толчок, видно, был ударом копья. Грудь пробита, пришлось приложить спешно нарванных трав, но дольше задерживаться некогда, погоня близка.

Вокруг них собрались несколько успевших бежать дружинников, увидев, что молодой князь ранен, стали просить уезжать быстрее:

– Мы задержим. Спеши, князь.

Мстислав с Даниилом снова метнулись на коней:

– Помощь приведу из Олешья или Чернигова!

На слова Мстислава дружинник только махнул рукой. Чего уж тут, какая помощь? До Олешья сколько верст!

Мстислав торопил и торопил зятя, видно, прекрасно понимая, что татары не отстанут:

– Данила, пока на коне держишься, скачи! Нам до Днепра добраться нужно, там не тронут.

Запасных коней взяли в одном из сел, но своих не бросили, так и шли одвуконь. Услышавшие о беде жители деревень и сел на их пути торопились выйти навстречу вражинам с крестами и дарами, но не зря спешил князь Мстислав, подгоняя зятя, татары не оставляли живых у себя за спиной: опасно. Правило Степи: побежденные не могут быть друзьями победителей, смерть первых нужна для безопасности вторых.

А у Калки татары уже третий день забрасывали стрелами укрепления Мстислава Киевского. Нойоны Цыгыркан и Тешукан были вне себя, большая часть войска ушла догонять бежавших, а они вынуждены топтаться подле этих противных урусов! Но и взять поставленное ограждение с лету не удавалось. Наконец был придуман хитрый ход.

Тешукан приказал позвать старшего из воевавших в его тысяче бродников, Плоскиню. Тот явился не слишком довольный, избивать русов, пусть и тех, с кем он не знался, как-то не слишком хотелось. Татарин хитро прищурил глаза:

– Тебя кто заставляет убивать? Вымани их, заставь выйти, чтобы мои люди тоже могли вперед отправиться.

– Как же я их выманю?

– Глупый урус! – прошипел Тешукан. – Скажи, что я их крови не пролью, пусть выкупит себя и своих воинов. Иди!

Плоскиня прекрасно понимал, что лжет поганый, что в его словах кроется какой-то обман, слишком довольно блеснули узкие глаза. Но что он мог поделать? Пришлось действительно отправиться к Мстиславу Киевскому. Перед тем заставил татарина еще раз повторить свое обещание – не проливать русской крови, если выйдут из-за ограды добром.

– Не пролью!

Плоскиню внутрь ограды не пустили, долго разговаривали через нее, князь и его дружинники боялись, что за разговорами вместе с бродником внутрь проникнут и татары. Плоскиня убеждал, что Тешукан обещал не проливать крови, если князь выкупит себя и дружину. Долго не верили. Предыдущие три дня они невольно слышали крики раненых, которых на поле добивали татары, а потом дышали смрадом горевших в погребальных кострах убитых врагов. Неужто простят их самих? Но Мстислав понимал и другое: татары снаружи, у них вода, у них еда, а у русских в их ограде ничего. Татары могут сидеть у ограды хоть до холодов, а они сами? Еще чуть, и на солнце сходить с ума без воды начнут лошади, а потом и люди.

Помощь вряд ли придет, видели же, как избивали волынские и галицкие полки, как бежали половцы, легли под стрелами татар куряне, лужская дружина… Оставался где-то далеко не успевший к общему отправлению Василько Ростовский, но как можно надеяться на пятнадцатилетнего мальчишку, если умудренные боями мужи так глупо попались?

Теперь Мстислав Романович Киевский прекрасно видел, что вместе с остальными русскими князьями оказался в старательно подготовленной ловушке. Эти татары заранее спланировали, заманили русские полки туда, где все готово для боя, потому и побили так легко. Что было гнаться за едва плетущимися сотнями врагов или ловить их скот? А уж переправляться через речку, не разведав, сколько там врагов, как это сделал Мстислав Удатный, и вовсе глупо. Киевский князь со своего холма видел, что Мстислав с зятем ушел от татар, только далеко ли? Вон их сколько в погоню бросились.

Но Мстислава Романовича теперь интересовала судьба не князя Галицкого, а своя собственная и тех, кто оказался рядом взаперти. А это оба зятя – Андрей и Александр. Пробилась слабая мысль: может, и правда, если откупиться, так отпустят? Для степняков данное слово что ветер, сказал – и дальше понесло, но Плоскиня все же христианин, поди?

– Побожись!

Бродник честно глянул, широко перекрестился:

– Нойон Тешукан слово дал, что не прольет русской крови ни твоей, ни твоих людей, если выкупишь себя и всех.

– Слово твой нойон держит?

Плоскиня пожал плечами:

– Перед своими держит, а дальше не ведаю. Только мыслю, князь, у тебя выхода нет, ни воды, ни еды тебе никто не принесет. Остальные князья либо убиты, либо бежали, только их и видели. Если даже кто и спасется, то, пока подмогу приведет, от вас одни скелеты останутся. Да и кому помогать-то? Владимирский князь только рад будет, а у остальных и сил нет…

Этот змей подколодный был прав, и от понимания его правоты становилось еще тошнее.

– Скажи нойону, я подумаю.

– Думай, князь, только недолго, больно сердиты татары, могут совсем разозлиться, тогда и выходить будет некому.

– А что они сделают, коли не выйдем?

– Стрелами с огнем закидают. У вас небось воды-то немного, чтоб тушить?

Это была настоящая угроза, еще подумав, Мстислав решил, что другого выхода, кроме как обещать большой выкуп, у него нет.

Услышав, что урусы решили выйти, Тешукан усмехнулся:

– А я другого не ждал! Пусть идут, хорошо повеселимся.

Плоскиня почувствовал себя совсем дрянно, возмутился:

– Тешукан, ты слово давал, что крови не прольешь!

– Не пролью, клянусь! Я их по-другому уморю, бескровно!

Его хохот слышали и русские, правда, было поздно, они освободили проход, и теперь оставалось только выйти или лечь под татарскими стрелами.

Нойон слово сдержал отчасти, он не пролил крови князей, приказав зарубить остальных. А Мстислава и его зятьев связали, бросили на землю, сверху навалили доски и уселись пировать за победу! До самой ночи между взрывами хохота и довольными криками татар из-под досок можно было услышать стоны умиравших в мучениях Мстислава Романовича Киевского и князей Андрея и Александра. Остатки русского войска были уничтожены. Битва на Калке завершилась.

В это время бегущие с поля боя князья и их дружинники, которых становилось все меньше, достигли Олешья, где оставались на плаву ладьи и плоты, на которых переправлялись. Первыми на берег выскочили, конечно, Мстислав Удатный и Даниил Романович. Старший князь уже занес ногу в ладью, как вдруг резво прыгнул обратно.

– Что? – испугался Данила. Он тревожно вглядывался в другой берег реки, неужели и там увидел поганых? В этом месте Днепр как нигде узок, и ста саженей не наберется, переплыть недолго. Но правый берег был пуст. Неужели Удатный решил подождать остальных бегущих и все же хоть здесь дать бой догоняющим татарам? Данила почувствовал даже облегчение, то, что бежал, оставляя позади своих дружинников, заставляло сердце болеть сильнее раны.

Но Мстислав Удатный принялся… рубить мечом ладьи и лодки на берегу!

– Зачем?!

– Чтоб за нами следом татары не переправились!

– Да ведь и наших дружинников много бежит!

– Нет, – замотал головой князь, – то мы с тобой, дурни, сюда бежали, к броду, о котором все знают. Остальные небось поумней, в лес ушли, и вся недолга. Татары в леса искать не кинутся. Руби!

Подчиняясь его приказу, еще трое подоспевших дружинников принялись рубить лодки. Но мечи не для того кованы, чтобы днища ладейные прорубать, сначала у одного, потом у другого, а потом и у самого Мстислава от клинков оказались одни обрубки. Тогда он принялся отталкивать лодки от берега. Наконец осталась всего одна, в которую и прыгнули.

Гребли быстро, ведь на том берегу нужно было успеть уйти, чтобы не поняли, куда делись. А там, откуда прибежали, уже слышался шум. Погоня?

Стоило отплыть подальше, как Даниил увидел страшную картину: на берег выскочили еще дружинники, не успевшие сразу за князьями. Они кидались за ладьями, пытаясь удержать хоть одну, но, измученным многодневной бешеной скачкой, оголодавшим, им было не под силу. Уже с другого берега князья увидели и вовсе то, что Даниил до конца дней своих забыть не мог. Теперь на берегу показались татары. Видно, заслышав погоню и понимая, что теперь не спастись, русские встали полукругом, защищая переправу и своих удиравших князей.

Мстислав потянул зятя за руку:

– Пойдем! Помочь не поможешь, а смотреть ни к чему.

Татары не стали преследовать беглецов на правом берегу Днепра, не стоили два князя таких стараний.

Когда стало понятно, что они спасены, Даниил упал ничком в траву и долго лежал без движения и слов. Мстислав Удатный сидел на берегу, обхватив колени руками и немигающим взглядом уставившись на текущую воду.

Давно ли ярились, спешили, красовались друг перед дружкой! Давно ли был на коне и в первом ряду в бою? А вот теперь тоже первый, только в бегстве. Мстислав Удатный повернул коня… в такое никто не поверит, если услышат. Вспоминать оставшихся на берегу без ладей и возможности переправиться дружинников вообще не хотелось.

Солнце клонилось к закату, утки стая за стаей опускались в береговые камыши, слышался легкий плеск, над ухом противно звенел комар. Тучи таких же роились над водой в небольшом затончике, где вода почти не двигалась. Мирная картина, и никаких татар, звона мечей, криков боли. Где-то далеко-далеко осталась Калка с погибшими русскими дружинами, татарское войско, ужас разгрома и позор бегства. Вернее, позор никуда не делся, теперь навечно будет с ними.

Вдруг мелькнула опасливая мысль, что татары могут передумать и все же переправиться на правый берег Днепра. Но сколько ни прислушивался, ничего не услышал. Солнце дробилось на волнах Днепра, кое-где к берегу волной прибило обломки сокрушенных им самим ладей. Но ни врагов, ни своих не было видно…

Снова накатили невеселые мысли. Каково теперь в глаза людям смотреть… И зятю Даниилу тоже, ведь всегда был для него примером. Мстислав вспомнил, что Даниил ранен, пока мчались, не разбирая дороги, только бы подальше от ужаса боя, молодой князь не вспоминал о ране, теперь надо бы посмотреть…

Дружинники, успевшие переправиться вместе с князьями, не бросили их и теперь. Они тоже сидели, угрюмо уставившись в никуда. Такого позора Русь еще не видывала, в поход уходили семнадцать князей со своими дружинами, да сколько еще по пути присоединилось… А возвращались? Князья погибли почти все, что будет с оставшимися киянами за ограждением, тоже неведомо… Хотя, чего уж тут гадать, татары их добром не выпустят, либо пересидят до погибели, либо перебьют. И чья в том вина?

Как ни мыслили, ни крутили, все выходило, что княжья. Друг перед дружкой все красовались, гордились, никто никого не слушал, каждый важничал. И в бой-то вступили врозь, где уж тут вражину одолеть? Верно говорят, гуртом и батьку бить веселей, а коли ладу нет, так и с дитем не справишься. Маются теперь вон два князя, а сделанного не вернешь, сколько людей погибло, сколько позора на их головы ляжет. А что дальше с Русью будет? Дружины княжеские побиты, теперь вражине прямой путь на остальные земли. От таких мыслей становилось страшно, тем более видели, что князья и сами не знают, как быть. Ладно бы Даниил Волынский, тот молод совсем, молоко на губах не обсохло, но и Мстислав Удатный, которого до сих пор судьба не обижала, сколько ни воевал, тоже беспомощно мается. И от этой неуверенности было еще тяжелее…

А Даниил все лежал, не произнося ни звука, Мстислав даже забеспокоился, ведь тот потерял много крови, вдруг ему плохо? Но стоило тронуть за плечо, как вскинулся:

– Что?!

– Ничего, лежи. Хотя нет, вставай, добираться до людей пора, не бродить же по лесу до конца жизни…

На правом берегу Днепра их никто не преследовал. Из русских спаслись только те, кто сумел, как Мстислав и Даниил, переправиться или укрыться в лесах. Дружинников на берегу уничтожали безо всякой жалости, в плен было приказано никого не брать. Спаслись и те, кто добрался до Чернигова. Близ города стояла дружина Василька Ростовского, не успевшего вместе с остальными и не рискнувшего отправляться следом. Это спасло Васильку жизнь на четырнадцать лет.

Чернигов укрыл всех, кто сумел до него добраться. Татары не стали ни воевать город, ни вообще больше гоняться за остатками русских дружин. Нельзя размазываться по такой территории, можно и самим попасть в тяжелое положение. Кроме того, в планах Субедея не было осады далеких городов, для этого требовалось совсем другое – осадные орудия, куда больше людей и точная разведка, где и что находится. Одно татары поняли хорошо – Русь земля богатая, а значит, сюда надо возвращаться.

Еще когда только спешили к Днепру, Субедей поинтересовался у сотника Борте, оказавшегося рядом:

– Во время боя с урусами я приказал позволить уйти молодому урусскому коназу. Он сумел?

Немного погодя сотник докладывал:

– Он ушел, вместе еще с одним коназем ушел за большую реку.

Субедей кивнул. Он и сам не знал, почему озабочен судьбой молодого уруса, к чему ему этот коназ, словно чувствовал, что когда-то придется еще раз встретиться.

К Субедею примчался гонец от Потрясателя вселенной. Весть была не самой хорошей – на отправленный караван с помощью и провизией посмели напасть какие-то булгары. Теперь требовалось срочно их наказать. И вообще, пора домой, в родные степи.

Субедей-багатур приказал собрать остатки туменов на берегу большой реки, но при этом зорко следить, не рискнут ли урусы переправиться, чтобы напасть. Урусы не рискнули.

Прихрамывая (все же возраст), Субедей подошел к коню, но вот в седло взлетел птицей. Проехал вдоль стоящих всадников. Из родных степей уводил три тумена, до встречи с урусами у него оставалось два, теперь куда меньше. Хотя в последнем бою потери были небольшими, но они были. Нет, несомненно, пора домой, иначе скоро некому будет возвращаться.

Вскинул голову, заговорил громко, чтобы слышали хотя бы передние (передадут остальным):

– Вы на берегу далекой большой реки. Выпейте из нее воды и запомните этот вкус. Мы возвращаемся домой, но, как только вы начнете вкус этой воды забывать, мы вернемся сюда, и снова будут бои, вы возьмете богатые города и много-много добычи. Вы – воины великого Потрясателя вселенной!

Ответом ему был рев тысяч глоток, татары приветствовали своего любимого предводителя – Свирепого пса Потрясателя вселенной, как называл Субедея сам Чингисхан.

Татарские кони повернули морды на восток. Правда, им предстояла еще очень трудная битва с булгарами, которые не стали, как русские князья, красоваться друг перед дружкой, напротив, объединили свои силы и дали решительный отпор незваным набежникам. В бою с булгарами погибли Джебе и старший брат самого Субедея Джеме. Субедей-багатур тоже пострадал, он лишился одного глаза и едва не потерял правую руку, которая после того перестала полностью разгибаться. Из-за этого Субедей получил прозвище Барс с Разрубленной Лапой.

РАЗЛАД

Между Даниилом и его тестем Мстиславом Удатным словно что-то сломалось: раньше не отходил, чуть не в рот заглядывал, глазами блестел, а теперь, как вернулся с Калки, уехал в свою Волынь и глаз в Галич не казал. Мстислав не напоминал зятю о себе. Оба чувствовали друг перед дружкой и стыд, и злость, словно другой был виновен в позоре.

Худо то, что Даниил не мог смотреть на жену Анну, дочь Мстислава. Понимал, что уж у нее вины никакой, а не мог, и от этого маялся еще сильнее. Анна обиделась. Она была вправе делать это, ведь ждала мужа, радовалась возвращению, ни словом, ни взглядом не укорила за неудачу, ничего не спросила, но почему-то именно это понимание и злило больше всего. Их отношения уже никогда больше не стали прежними, долго жили вместе, родили еще сыновей и дочерей, но всю жизнь Даниил чувствовал вину перед Анной. Винился перед ней за всех женщин Руси, которых осиротили своей поспешностью, за то, что бежал вместе с ее отцом, за то, что был несправедлив… Но все это лишь мысленно, а жить рядом с тем, перед кем чувствуешь свою вину, очень тяжело.

Наконец, не выдержав, Даниил бросился к матери в монастырь.

Княгиня Анна приняла постриг лет пять назад. Это не было неожиданным, но все равно больно ударило. Даниил и Василько привыкли, что мать всегда рядом, в нужную минуту придет на помощь, а теперь как? В обитель часто не наездишься, да и как станешь просить помощи у черницы, которая и от людских дел-то далеко? Верно сказала она тогда:

– Теперь уж вы сами, все сами…

И словно осиротели. А ведь сиротами были давно, отец сколько лет как в сырой земле, но его заменила мать. Умная, властная и хитрая, она словно с воздухом Царьграда впитала в себя умение вывернуться из любой беды, сыновья во всем полагались на ее разум. Теперь придется на свой.

Когда-то, оставляя Даниила совсем несмышленышем и не будучи уверенной, что выживет сама и встретится с ним, Анна успела шепнуть:

– С Мстиславом Удатным о его дочери для тебя говорила. Запомни про то, обещал Анну отдать, когда время придет.

Верно рассчитала мать, Мстислав хоть и беспокоен не в меру, ни единой возможности за кого-то вступиться, даже если не просят, не упустит, все время с кем-то за кого-то воюет, но ведь воюет крепко, его боятся и уважают. Стать зятем Мстислава – значит и самому снискать славу ратную. А там, глядишь, тесть поможет Галич взять и держать, его бояре не в пример остальным боятся.

Анна Исааковна очень жалела, что не смогла удержать своего неосмотрительного мужа и теперь очень желала бы вознести старшего сына Данилу. Она страшно раздражала бояр и, чтобы не давать им повода к осуждению, ушла в монастырь. Но отказываться от советов сыновьям не собиралась, монастырская жизнь не убила в ней цепкости мысли и желания вмешиваться в дела мирские. Даниил достаточно силен, чтобы быть князем Галицким, значит, будет! Пусть после тестя Мстислава Удатного, но будет. Если уж она сумела уберечь сыновей в страшную годину разладов и неурядиц, когда жизнь на волоске висела, то теперь, когда стали взрослыми (в опасные времена дети взрослеют рано), своими разумными советами не оставит. Монашья схима тому не помеха.

И сначала сыновья оправдывали материнские надежды. Старший Даниил действительно женился на Анне Мстиславовне, детки у них пошли… При опытном тесте ратному делу учился, стал и младшего брата Василька за собой подтягивать. Знала мать, к кому своих детей приставить, за сильным Мстиславом Удатным не страшно, к тому же зятю помогал, сколько мог. У Мстислава старший сын в бою погиб, а дочь Анна вон за Даниилом. Есть, правда, еще одна дочь Елена, Марией крещенная, та постарше, но замуж не выдана. И все равно Анна Исааковна надеялась, что Галич Мстислав за собой ее сыну Даниилу оставит, тот духом ближе остальных, и город – отцовская вотчина как-никак.

Все было хорошо до проклятого похода.

Весть о разгроме принес младший из сыновей, Василько, который в поход не ходил. Мать метнулась навстречу, только увидев понурого и мрачного сына:

– Что?!

Ответил только одно:

– Живой…

Сердце сразу отпустило, главное, что жив, а если и есть раны, то молодое, сильное тело сдюжит, затянет. Тяжело присев на край скамьи, осторожно поинтересовалась:

– Как?

Василько помрачнел окончательно.

– Биты, да так, что из князей почти никого не осталось… Даниил с Мстиславом Удатным утекли, да еще вон Мстислав Немой, остальные все там лежать остались.

– О, Господи!

Анна от ужаса и слова больше вымолвить не смогла. Долго сидела молча мать, приложив руку к окаменевшему сердцу. Ее сын утек, пусть вместе с тестем, под его рукой, но все равно, ее сын вернулся тогда, когда другие погибли, но вернулся не с победой, а с поражением! Утек… Теперь любой сможет укорить, плюнуть в его сторону. Отец погиб пусть и по глупости, но с мечом в руке, а сын бежал… Даниил… Это не укладывалось в голове, никогда Данила не был трусом, всегда за оружие хватался первым и в бой рвался тоже. Что же за сила такая встретилась, что ее смелый Даниил струсил?!

Тот же вопрос Анна задала неожиданно приехавшему к ней Мстиславу Удатному. Князь и без ее вопроса почернел весь, глядеть в глаза тем, чьи мужья и сыновья остались там, было тяжело. Дернул головой:

– Сила незнаемая, им и числа несть. Ровно двоятся, троятся. Думали, две тьмы, а показалось, десять. Но страшно не то. Даниил да половцы с Яруном впереди оказались, я со своими полками сзади, и больше никого. Понимаешь, Анна, никого! Супротив этакой силищи.

– А остальные где ж были?

– Остальные… – горько усмехнулся Мстислав, – кияне вон со своим князем за огородкой сидели да со стороны смотрели, как наших бьют. А Мстислав Черниговский только бока после сна почесывал. Половцы побежали, наши полки смяли, а потом и лагерь, а уж всей толпой смяли и черниговцев. А Мстислав Киевский так и не вышел спасать!

– Сказывают, и их убили?

– За дело! Приняли бы бой все вместе, могли одолеть силушку проклятую, а врозь… – князь развел руками. – Чего уж теперь винить. Ты, Анна, сына не виновать, что побежал, он сам себя так виноватит, что смотреть тошно.

– Я и слова не сказала против.

– Он и мне в глаза не смотрит, слова за все время, пока возвращались, не сказал. Даниил бился храбро, сильно, то любой, кто выжил, подтвердит.

– Василько говорил, что Мстислав Немой рассказывал, мол, Даниила едва из боя вытащили, не могли остановить.

– Его вроде даже татары берегли, со стороны заметно стало, что не спешат убивать. Может, в плен взять хотели? Так то честь страшная, вот и поспешил вытащить его прочь.

– А как же удалось?

– Там такая страсть была, Анна, что не одного князя можно было умыкнуть.

– Что ж теперь будет? Разорят землю Русскую?

– Нет, к себе в степи ушли. Дошли до Днепра и вернулись.

– Как мыслишь, еще придут?

Мстислав вздохнул:

– Придут…

Сам Даниил приехал некоторое время спустя. Анна все уж знала, и что людей дичится, и что жены бежит…

Сын упал перед ней на колени, как в детстве зарылся лицом в руки, она почувствовала злые мужские слезы на своих ладонях. Ее сын, ее сильный сын плакал от невозможности что-то изменить в произошедшем, и никто в целом мире не мог помочь. Анна ничего не сказала, только гладила и гладила светлые волосы, как раньше, когда совсем маленьким встречался с ней после долгой разлуки и страшных дней неизвестности. Ему нужно было выплакаться, где, перед кем еще он мог излить эти слезы? Разве перед женой, тоже Анной, но Анна дочь Мстислава, с которым вместе свершили то, в чем каялся. Говорить о вине ей значит винить ее отца, а Данила никого не хотел винить. Только самого себя.

Долго ли так сидели, и сами не знали. Почувствовав, что сын успокоился, мать принялась уговаривать:

– Данила, жизнь не закончилась…

– Не могу я теперь жить-то… Как людям в глаза смотреть?

– А ты в монастырь уйди.

– Как это?

– Постригись или вовсе в скиту живи. – Сказала и ужаснулась, потому что глаза сына вдруг заблестели надеждой. – А твои земли в то время еще кто захватит. – Анна резко поднялась, сын так и остался стоять на коленях, глядя на нее снизу вверх, голос матери загремел: – Ты князь! Под твоей рукой пусть не Галичина, так Волынь! И эти земли потерять хочешь? Иди, иди в обитель, в скит, прячься! За тебя Василько останется, у него сил побольше.

Даниил тоже вскочил, теперь глаза блестели гневом, если б перед ним была не мать, ответил бы резко, а так лишь сверкал очами.

– Вот-вот, поярься на меня-то, поярься, если больше ничего не можешь! – Говорила, а у самой сердце кровью обливалось, ведь понимала, что сын за помощью пришел, за утешением. Но понимала и другое – утешать нельзя, Даниила встряхнуть нужно, потому и была резкой, почти злой. Он позже поймет и простит.

Молодой князь ходил по ее каморке из угла в угол широкими шагами – два шага в одну сторону, два в другую, больше не умещалось. Мать поморщилась:

– Сядь, голова кружится. Данила, что случилось, то случилось. Не всегда лишь победы бывают. – Жестом остановила его протест. – Про то, как ты с врагами бился, на Руси уж известно. – Усмехнулась, заметив легкую растерянность сына. – Кто жив остался, рассказали, что от тебя даже татары отступили. И что бежал, в том никто не винит. Все, кто смог, бежали. Забудь об этом. Не сможешь забыть, хоть спрячь в уголок сердца и не трави душу ежедневно, ежеминутно. Из любой беды нужно искать выход, из любого поражения получать уроки, не сможешь этого, жизнь будет состоять из одних поражений. Хорошо подумай, почему проиграл. А еще задумайся, почему Господь тебе жизнь оставил, а другим нет. Жизнь, сын, тоже надо ценить. И если выбирать между гибелью, но без толка, и возможностью выжить, лучше живи. Уметь отступать, когда не можешь победить, тоже искусство.

Не один раз в жизни Даниил Романович вспомнит материнский совет: умей отступить, если не надеешься победить. Ему придется и голову склонять, и отступать тоже, для того чтобы в конце концов остаться в памяти потомков доблестным воином, достойным сыном Руси. И не его бегство с поля боя на Калке запомнили русы, а то, как бился молодой князь, так что даже татары зауважали…

Долго они еще разговаривали, постепенно Даниил перестал зубами скрипеть, взгляд из просто яростного или горестного стал разумным. Мать вернула сына к жизни.

Ей не понравилось только одно: о жене Анне Данила говорил все так же отчужденно…

Мать долго стояла на монастырской стене, глядя вслед коню, уносившему ее любимца, ее надежду, смысл ее жизни – старшего сына Даниила. Анна ни на минуту не обвинила сына в поражении и бегстве, она слишком хорошо знала, что жизнь состоит не из одних лишь побед и что тот, кто не сможет учиться на поражениях, самих побед знать не будет. Даниил мог, он будет сильным и успешным князем. Не зря именно его сделал своим зятем Мстислав Удатный.

Хотя временами именно об этом мать жалела. У Удатного две дочери, у нее два сына. Решив, что сыну родство с таким князем будет на пользу, Анна перед постригом дважды вела беседы с Мстиславом, поручая ему своих сыновей и договариваясь о женитьбе Даниила на одной из дочерей. Ей больше глянулась Анна, потому об этой и твердила. Все получилось, как мать хотела. Даниил женился на Анне Мстиславовне, у них даже сынок родился – Иракли.

Казалось бы, о чем плач ныне? Но человек предполагает, а сердце его не всегда слушает. Сама Анна Мстиславовна легла сердцем к младшему из братьев – Васильку, причем взаимно. У матери сердце упало, как осознала это, она прекрасно понимала, что женщина может стать такой причиной для вражды, какую больше и не сыщешь! И тогда гибель всему, два брата, разъединенные любовью к одной, – что может быть страшней? А если еще и сама Анна любит младшего, будучи женой старшего?!

Страшно боялась вражды братьев бывшая княгиня, а теперь инокиня Анна. Но дружба братьев оказалась сильней! Они не только не поссорились, но и остались лучшими друзьями до конца своих дней, и никогда младший не позавидовал старшему, не укорил мать.

А ведь Василько мог, еще до женитьбы Даниила он покаялся Анне Исааковне в своей сердечной привязанности, ей бы развязать этот узел, но уж все было сговорено, и Анна не решилась, помня строптивый горячий нрав будущего свата – Мстислава Удатного. А ну как вообще передумает? Тогда Даниилу не то что Галича, и Волыни не видеть!

На счастье матери, сердце самого Даниила пока спало, он ни в кого не был влюблен. Но и Анну не полюбил тоже, относился хорошо, как к супруге, но не больше. И с братом не поссорился, правда, была в том заслуга самого Василька, младший из сыновей оказался едва не разумней старшего.

Теперь Анна Исааковна замыслила поскорей женить младшего, причем, если можно, подальше от дома. Невеста нашлась у Великого князя Владимирского, тот согласился отдать за Василька дочь Добраву. Но вот тут уж рассчитывать на наследство тестя нечего, у Великого князя Юрия Всеволодовича своих сыновей достаточно, чтобы еще и зятьев, причем младших, во власть вводить. Отдал Добраву и думать забыл…

ВСЕ ПРОТИВ ВСЕХ

С тех пор прошло немало лет. Трудно оживал Даниил после такой неудачи, уже зарубцевалась рана, постепенно стало забываться старое, веселей глядели глаза, на устах чаще появлялась улыбка.

Но у тестя с зятем отношения никак не налаживались. Своенравные галицкие бояре и самого Мстислава-то терпели, сцепив зубы, а о его зяте Данииле слышать не желали вовсе. Еще до Калки Мстислав Удатный выдал свою дочь Марию за Андрея, сына венгерского короля, а теперь передал Галич ему, оставив себе Понизь. Это было ударом и для Даниила, и для его матери Анны. Хотелось крикнуть: за что?! Отцовскую вотчину да иноплеменнику! Даниил вопрошал у матери:

– Неужто и вовсе не будет за мной отеческий престол?

Что могла ответить ему Анна? Бейся до конца? Но бояре галицкие и на дух не желали Романова отпрыска себе, а она лучше других знала это непреклонное боярское упрямство, на смерть стоять будут, не истреблять же их под корень? Так и сказала, сын должен сам выбор делать.

– Но ведь есть и те, кто за меня!

– Есть, но пока их много меньше, будут заговоры, будет война непрестанная.

Возможно, тогда у Даниила родилась мысль поставить свой город, чтобы никто на него претендовать не мог, чтобы его передать своим сыновьям. Он и место помнил – на высоком холме, откуда округа хорошо видна, значит, защищать легче станет, и землица там добрая. Мать поддержала, она тоже устала от постоянной угрозы своим сыновьям.

Даниил встал, собираясь уходить, глаза сверкнули, рука сжалась в кулак:

– А Галич все равно возьму! Мой будет! Кому отдам, о том после подумаю. Отцовской вотчине за уграми не бывать!

Анна пожалела, что этот кулак приходится против своих же в дело пускать.

Легко сказать, а сделать трудно. Год за годом шла настоящая война за Галич, обливалась слезами жена Даниила Анна, все же воевали два дорогих для нее мужчины – отец и муж. И каждый приводил с собой чужих, Мстислав Удатный, помимо русских князей Владимира Киевского и Александра Белзского, звал угров и половцев, а Даниилу помогали ляхи. Молодой князь сжимал кулаки, вспоминая хана Котяна, ведь вместе против татар на Калке воевали, а ныне супротив него в угоду Александру Белзскому идет! Жена Анна, обиженно поджимая губы, напоминала, что Котян бился и рядом с ее отцом Мстиславом. Она считала, что Даниила против тестя настраивает мать, потому очень не любила, когда князь ездил в обитель советоваться. Почему не оставить Галич в покое, хотя бы пока там сидит Мстислав Удатный?

Княгиня Анна Мстиславовна лила слезы, Даниил не понимал почему, и отношения между ними становились все суше, а сама Анна теряла былую красоту.

Тесть с зятем и вовсе рассорились за год до смерти старшего, Мстислав даже завещал Галич Андрею, а сам удалился в Торческ. Это было совсем обидно, тесть поверил наветам боярина Судислава, твердившего, что зять корит тестя за то, что занимает Галичский стол без права на то. Разобрался Мстислав Удатный перед самой смертью, заочно просил у зятя прощенья, да было поздно.

А вот после его смерти в Торческе против Даниила и вовсе сложился сильный союз, еще чуть, и быть ему изгоем, даже осадили в Каменце, но князь и без материнского совета вспомнил, что с половцами можно договориться. Хан Котян не забыл Калку и то, что Даниил вместе с ним вышел против татар, а потому перешел на сторону бывшего товарища по походу, и союз против Даниила развалился.

Сам Даниил жил в городе, который строился по его воле и нраву. Именно в том месте, что когда-то приглядел между Владимиром-Волынским и Берестьем, на высоком холме, и город такой же поставил – Холм. Особенно князь гордился церковью Иоанна Златоуста в четыре придела, золотыми куполами и богатой отделкой внутри. Вставал город, как и мыслил Даниил, приезжали туда люди со всех концов земли Русской жить, потянулись купцы из самых разных стран и сторон. И не было в Холме противных его воле бояр.

Жить бы Даниилу своей жизнью, но обида за Галич не давала покоя. Тем более через год после смерти Мстислава Удатного не забывшие Даниила бояре позвали его в Галич снова. Их было меньше, чем противников или просто равнодушных, но не откликнуться на зов Даниил не смог, душа встрепенулась, потянуло снова на отчие места. Пусть Галич, словно мед мух, притягивал самых разных врагов, это был его город, и князь не собирался отдавать его никому чужому, даже если не имел мысли жить там сам. «Лучше Василька посажу!» – ярился Даниил, но брат благоразумно отказывался.

А еще Даниил частенько бывал во Владимире-Волынском, и звала его туда сердечная привязанность…

Вот и теперь он выбрал денечек, чтобы навестить свою любушку.

Бывают дома, в которых с первого взгляда увидишь, что нет хозяйки, все вроде и чисто, и прибрано, а уютом и не пахнет. Почему-то у женщины даже каша в печи иначе пахнет! Не говоря уж о хлебах и всем остальном.

Но есть и другие, где хозяина нет. Настоящий хозяин не просто ворота приладит, а со смыслом, может только ему самому и понятным, но все же. И крыльцо чуть иначе, чем у других, и конек у крыши, и забор… Нанятые, может, и лучше сделают, да безлико, потому как не для себя.

Вообще, любой дом, любая семья четырьмя столпами держится, как стол на четырех ногах, – муж, жена, старые да малые, вот тогда и крепко…

Дом, к которому спешил князь Даниил, держался на двух опорах – хозяйке Злате и помощи князя Даниила. Впервые Злату он увидел, когда ее мужа в лесу деревом придавило. Произошло это все на глазах у князя, он и привез в дом погибшего тяжкую весть. Совсем юная вдова осталась одна. Конечно, вокруг засуетились многие, потому как была Злата хороша собой – стройная, гибкая, с глазами, как весеннее небо, бровями вразлет и нежным румянцем во всю щеку. Но досталась красавица князю, тот стал помогать, как положено, вдове своего дружинника, а потом и привязался окончательно.

Злата себя блюла, никого, кроме князя, у нее не бывало, потому дурных слов про вдову не говорили, все понимали, что выйти замуж за Романовича ей не суждено, а сердце ведь не спрашивает, в кого влюбляться, ему что князь, что простой смерд.

Прошла пара лет, пока переступил черту молодой князь. Впервые Даниил пришел к вдове не с одной лишь помощью в какой-то из дней, когда стало невмоготу от постоянных драчек и трудных воспоминаний. Злата то ли поняла его тоску, то ли просто истосковалась по-бабьи, но ничего не спросила, не укорила, оставила у себя, потом проводила, тоже не спросив, вернется ли. Но сердцем чуяла, что вернется.

Снег сыпал крупными хлопьями, он укрыл все вокруг белой пеленой, сгладив очертания речных берегов, накрыл деревья белыми шапками. Мальчишки, визжа, скатывались с крутого берега на лед. Это опасно, больших морозов не было, потому можно и провалиться, но кто в детстве раздумывает над опасностями, если можно скатиться, весело вскрикивая на каждой ухабине. Матери ругались, гнали мальчишек в дом, но неслухи не шли, барахтались в снегу, визжали, кидались снежками. Дети всегда рады снежной зиме, неважно, с морозом она или нет. Ребячий визг разносился по округе.

Бросив поводья сопровождавшему его Мишуку, Даниил поспешил на крыльцо, отряхиваясь. Собака, начавшая лаять при их появлении у ворот, быстро притихла, завиляла хвостом: видно, хорошо помнила гостей. Мишук потрепал пса по загривку, вытащил из-за пазухи краюшку и бросил ему. Тот вежливо отнес хлеб под крыльцо, но есть не стал.

– Ишь ты, не голодный…

Злата заметила гостей, появилась в двери, Даниил и стукнуть толком не успел. Он поскорее увлек ее в сени, чтоб не мерзла на крыльце, но больше для того чтобы крепче прижать к себе в темноте, почувствовать ее горячее тело. Прижал, почувствовал, что не только горячо желанна, но и сама полыхает таким же нетерпением. Там же, в сенях, поцеловал лебединую шею, рукой забрался под сарафан, но не более. Слуги видели, что князь приехал, хотя их и немного, и не болтливы, но не стоит так уж всем показывать свое нетерпение…

Удивительное дело, на Руси с князя в целомудрии спрос куда строже, чем с других. Такого нигде нет, повсюду наоборот, кто во главе, тот во всем прав, волен хоть гаремы себе заводить, а русский князь, если приласкает какую любушку, так потом сам с себя сто раз спросит.

Если дружинник затащит какую лихую бабенку на сеновал или сотник прижмет молодку в углу, так никто и вспоминать не будет, ведь по столько дней в походе, а своя баба далеко… С воеводы спрос иной, а уж с князя и вовсе строгий. Не в том забота, что таиться приходится и грех отмолят, за него отмолить найдется кому, но ведь сам пред Господом и перед собой виниться будет.

И вот этот спрос защищал княгинь от мужниного блуда лучше любых запретов и строгостей. И хотя у всякого бывала любушка, не без того, ведь княгини тоже подолгу в тягости ходили, но князья старались держаться.

Эта строгость с князя Владимира пошла, что Русь крестил. У того до крещения целых четыре жены были да три гарема всего числом в восемь сотен, но как принял для себя Христову веру, так словно отрезало! С женкой сначала одной, а после ее смерти с другой, жил и деток плодил, а вот других больше не знал.

С тех пор пошло – жена у князя одна, а уж если совсем не люба или еще что, то и любушка тоже одна, а так, чтоб сотенные гаремы держать, – ни-ни. Если княгиня поумней, то, будучи в тягости и не желая упускать мужа, сама ему подсовывала девок покрепче да поладней, но всякий раз другую, чтобы сердце не привыкло, не тянуло потом от родной жены к дворовой любушке. А если девка тоже в тяжести от князя оказывалась, то ни ее, ни дитя больше при княжьем дворе не видели.

Умные родители сыновей пораньше женили, чтобы на блуд не тянуло, а умные свекровушки и любушек подбирали, пока молодая княгиня сама в разум не входила.

Здесь некому было глядеть, матушка княгини Анны далече, свекровь Анна тоже в обители, оставалось самой княгине с мужниной неверностью справляться. Только как, если она в тяжести то и дело, а муж давным-давно с другой знался, и другая эта пригожая да ласковая? Анна тоже старалась ластиться, как могла, но сказывался норов половецкий, от матери полученный, взбрыкивала внучка Котяна, точно норовистая кобылка, принужденная к седлу, потом опоминалась и убеждалась, что муж нашел ласку у соперницы…

Вот и ныне после размолвки заехал Даниил отдыхать душой к ласковой вдове. Раньше бывал часто, а теперь стал заезжать редко, уж больно обижалась Анна за такие поездки.

Злата действительно любила беспокойного князя, она не вмешивалась ни в какие его дела (да и как могла бы?), встречала всегда с радостью, безо всяких укоров за долгое отсутствие, понимала, что не одна она в его жизни. Просто радовалась тому, что приехал, что не забыл, радовалась его ласке и любви. Радовалась и мелким подаркам, привозимым князем, потому что во время его отсутствия это были напоминания о Даниле…

Служанка Златы дело свое знала, и сама она засуетилась, накрывая на стол. Только тут Данила вдруг почувствовал, что и правда проголодался! Но куда больше яств его порадовал мальчонка, появившийся в двери. Он был в одной коротенькой рубашонке, с голой попкой, босыми ножками и всклоченными со сна волосиками.

– Ух ты какой!

Даниил даже замер, настолько мальчонка был похож на маленького Льва!

– Иди ко мне.

Мальчишка постоял, цепляясь за дверную притолоку, подумал и вдруг уверенно шагнул к протянутым рукам князя. Его босые ножки шлепали по полу еще очень неуверенно, видно, только что научился ходить. Даниил подхватил сына на руки, прижал к себе. И тут… мальчик вдруг разревелся! То ли испугался, то ли князь с мороза еще был холодным. Мать бросилась успокаивать:

– Ну что ты, что ты?

Она завернула малыша в свой плат, прижала к груди, стала убаюкивать. Данила смутился, с грустью глядя на эту картину. Вот так вырастет сын и признавать не будет…

– Ты не серчай на него, он со сна такой пугливый, так-то он ко всем идет без крика. А ходить только третьего дня научился.

Даниил подсел ближе, стал гладить светлую детскую головку, видно, его ласка сделала свое дело, мальчик поглядывал уже спокойней, а потом и вовсе потянулся к отцовским рукам. Только теперь князь держал ребенка уже прямо в материнском платке и осторожно.

И ничего он не сможет дать этому ребенку, даже любви вдоволь, потому что уже нашлись доброхоты, донесли Анне о красивой вдове, что жила на дальнем дворе во Владимире-Волынском. Княгиня обиделась, и примирило их только горе из-за смерти старшего сына Иракли. Даниил ничего не обещал жене, ничего не объяснял, но долго не бывал у Златы, сынишка и родился, и вон пошел без него…

– Как крестила?

– Романом…

С печи за ними наблюдала маленькая девочка, такая же светленькая, как мать, и обещавшая стать такой же красавицей. Плохо, если ты рождена не в семье, пусть даже от князя, но еще хуже, если девочка.

Но Даниил вспомнил про подарки, передав сынишку Злате, он протянул ей что-то завернутое в большой красивый плат:

– Посмотри, что там.

Малыша забрала служанка Златы Арина, а сама женщина, блестя глазами, развернула плат. Она радовалась не столько дарам, сколько тому, что Даниил не забыл их. Конечно, им все время помогал князь Василько, говорил, что по просьбе Даниила, но это одно, а вот видеть, что любый помнит…

В плате оказался еще один плат, поменьше, а в нем сверточек.

– Меньшее Аннушке.

Злата совсем зарделась: и про дочь не забыл…

В свертке оказались два набора украшений – колты, серьги, перстни, браслеты… Причем у одного из украшений в основе трезубец, княжий знак Рюриковичей! Злата удивленно вскинула глаза на Даниила. Тот спокойно, как об обычном деле объяснил:

– Это Аннушке на приданое. В ней кровь Рюрикова, пусть помнит о том.

И Злата не могла понять, рада она такому дару или нет. Кровь Рюрикова… а как она с этой кровью жить-то будет? Кажется, женщина впервые задумалась о будущем своих детей. За кого сможет выдать свою дочь скромная вдова, пусть и с деньгами? Злата радовалась, что деньги остались и от мужа тоже, не все на княжьей шее сидит, но это мало что меняло. Замуж снова ни за кого не шла, хотя нашлись бы желающие. Ей никто не выговаривал, жила тихо, на глаза горожанам не лезла, ни о ком не злословила, и о ней дурного тоже не говорили, но что дальше-то? Ни вдова, ни мужнина жена, так, никто…

Свидание получилось и радостным, и грустным…

Уже к утру, перебирая ласковыми пальчиками волосы Даниила, Злата вдруг пообещала:

– Дар твой сохраню, вдруг время придет, и ты по нему Аннушку узнать сможешь?

Князь нервно рассмеялся, а женщина добавила:

– Да, увидишь прекрасную королевну, от которой все глаз отвести не смогут, а на пальчике у нее перстень свой с трезубцем Рюриковым, и скажешь всем: «Эта королевна моя дочь!»

Едва не спросил, с чего это Аннушка королевной станет, но Даниле не хотелось огорчать любимую, привлек к себе, крепко поцеловал:

– Так и будет!

Знать бы ему, как он через много лет узнает свою дочь по этому трезубцу!

Но князь над своими днями не волен, проведал и умчался, а Злата осталась растить детей и тосковать до следующей встречи. С тех пор она много раз перебирала дорогие подарки Даниила, но ни колты, ни что другое надеть ни разу не решилась. А уж Аннушке ее подарки и вовсе не давала, ни к чему девочке знать о Рюриковой крови. Потом… когда-нибудь потом… когда постарше станет…

Мать не успеет рассказать, и через много лет Аннушка, на свою беду, наденет эти украшения с Рюриковым трезубцем…

Когда княгине Анне донесли о рождении у соперницы сына, она была вне себя. Хотя у самой уже были сыновья и дочери, взыграла обида, выговорила князю все, обещала детям рассказать, а то и вовсе уехать с детьми к их деду Котяну! Даниил долго винился, обещал больше не бывать у Златы и долго обещание выдерживал, появился, когда сын уже сделал первые шаги.

И снова Анне донесли, нашептали. Снова была вне себя княгиня, только в этот раз решила не унижаться, ничего не выговаривать, не требовать, а прибегнуть… к ворожее, чтоб колдовством отвадить мужа от этой вдовы! Ее ближняя девка Марфа нашептала, что знает такую, ловкую да надежную, все сделает и никому про то слова не скажет. Княгиня – дочь половецкой царевны, но рядом не было никого материного, потому доверилась чужой.

Пришедшая баба оказалась действительно ловкой, она пришла, когда князя, как всегда, не было в городе, по покоям ходила, словно колобком каталась, глазки-бусинки цеплялись за все, все примечали. Анна поторопила:

– Делай, зачем пришла.

Ворожея показала, что не зря приглядывалась, тут же велела занавесить все иконки большие и малые, убрать крест нательный, потому как грех ворожить при кресте-то…

Княгине было не по себе, но потом вспомнила о сопернице и перетерпела, выполнила все, что требовала ворожея. Та сказала, что не по наговору князь привязан к той женщине, что дурного она ничего не мыслила, а потому, коли не желает княгиня на себя большой грех брать, то ничего дурного сопернице делать не станет. И на самого князя порчу наводить тоже не посоветовала.

– И что тогда делать, коли ни его, ни ее нельзя трогать?

– А могу я, голуба моя, сделать так, чтобы соперница твоя сама князя от себя отворотила.

Анна обиделась:

– Вот еще! Грех на душу брать, ворожить, чтобы моему мужу от ворот поворот дали?!

– То самый меньший грех, который совершить можешь. Она князя больше принимать не станет, он к тебе и вернется.

Анна хотела сказать, что он ей теперь не нужен, и вдруг подумала, что это будет хорошим наказанием Даниилу, если ему от ворот поворот дадут, и согласилась:

– Делай!

Баба что-то шептала, ниточки завязывала, песочком посыпала, дула, снова шептала, потом заставила и Анну дунуть.

– Не станет больше полюбовница твоего мужа у себя принимать!

Получив серебро и замотав его в грязную тряпицу, она успокоила Анну:

– А про детишек ее забудь, они и знать не будут, что княжьи.

Ворожея торопилась со двора, когда ее догнал рослый детина, кивнул:

– Туда пойдем, там возок стоит.

На соседней улице действительно ждал крепкий крытый возок, женщина уселась внутрь, закуталась в волчью полость и прикрыла глаза, слушая, как скрипит снег под полозьями и щелкает кнутом, торопя коней, тот самый детина.

От Холма до Владимира-Волынского не так далеко, кони домчали уже к вечеру, причем прямо к княжьему крыльцу. Там, видно, ждали, ворожею провели к княгине Добраве.

И княгиня ждала, встала навстречу:

– Ну?

– Поворожила, – усмехнулась, сбрасывая нелепый наряд, женщина. – Теперь к Злате надо идти. Обещала Анне, что она более не пустит князя к себе.

– А вдруг не согласится?

– Тогда найдем способ убрать ее из Владимира вообще. Места на Руси много… Теперь про твоего князя думать надо, а то ведь Данила к своей Анне в спаленку ходить станет, а Василько все так же будет по ней маяться душой? Хочешь, настоящую ворожею найду?

– Будет ли добро-то от этого?

– Будет! Деток вам надо, без деток что за семья? И поскорее все сделать, потому как мне к своему боярину возвращаться пора, не могу я у тебя долго гостить, подруга.

В тот же вечер у Златы появилась странная гостья, от кого – не сказала, но вдова и так поняла. Долго объяснять, что к чему, тоже не стала, просто поставила условие: хочет остаться во Владимире жить и вообще видеть князя хоть издали, скажет ему, чтоб не ходил больше, мол, люди пальцем кажут, позорят всяко. Негоже бедной вдове у себя такого гостя принимать…

Злата усмехнулась:

– Вестимо, негоже! Да только князь таких речей и слушать не станет, а про насмешников допытываться будет, кто да что.

– Знаешь, голуба, то твое дело, как князя отвадить от себя! Если не хочешь беды для себя и детей, то отвадишь. Не шути.

– Хорошо, – кивнула Злата. Она и сама прекрасно понимала, что не на свое замахнулась. Сердце кровью обливалось, а лицо заливали слезы, но женщина обещала непонятной гостье, что перестанет ходить к ней князь Данила.

– Смотри, я не грожу, но предупреждаю. Знай свой шесток. Может, тебе замуж выйти? Хочешь боярина найду доброго?

– Благодарствую, но я как-нибудь сама.

Злате не пришлось ничего говорить, за нее сделал Василько. Давно любивший Анну и видевший, как мается та из-за соперницы, младший брат решил поговорить со старшим. Сначала Даниил взъярился:

– Не ты ли по Анне сохнешь, а она по тебе?!

– То в прошлом, Данила. И Анна давно все забыла, и я тоже. Анна тебе верная жена, не обижай. Ведь у вас же дети…

Данила злился, но возражать было нечего, долго говорили братья, старший пытался объяснить, как душой отдыхает в простой избе Златы, что ничем княгине это не грозит, никаких прав дети Златы иметь не будут… Василько качал головой:

– Ты об обиде жениной подумай, как мыслишь, легко ей знать, что у тебя двое детей там? Хочешь, я помогать буду, чтоб знали, что не забыл, но только сам не ходи, не то до добра не доведет.

Злата действительно нужды ни в чем не знала, но по ночам выла в подушку от одиночества и тоски. Встреча с князем сломала ей жизнь, и все же женщина ни единой минуточки не пожалела об этой встрече! Зато у нее остались двое детишек – дочка Аннушка и сынок Роман.

А сам князь и впрямь больше во Владимир не рвался, Анна поверила в силу ворожбы. Правда, ворожея та исчезла куда-то, словно ее и не было. Марфа на вопрос о ней ответила, что была она владимирская, не здешняя. Но во Владимире тоже никто ее не знал. А княгине теперь хотелось, чтобы муж не только перестал ходить к сопернице, но еще и к ней хаживал чаще. Всерьез задумала найти другую ворожею. Не успела.

Галич и галичские земли каждый считал своими: Романовичи – отчинными землями, отнятыми у них угорским королевичем Андрашем, а Михаил Всеволодович Черниговский и за ним сын Ростислав – своими. Галичские бояре крутили то туда, то сюда, но тех, кто за Романовичей, все же было всегда меньше. Просто остальные понимали, что Даниил будет держать город твердой рукой, к чему боярам такой князь? Вовсе ни к чему, им чем слабее, тем лучше. Потому и приходилось Даниилу бороться не только с Михаилом и Ростиславом, но и с боярами и епископом Артемием. У Даниила руки чесались придавить их всех единым махом, но пока не получалось. Но даже после гибели Андраша во время очередного штурма города мало что изменилось, бояре не желали видеть своим князем Романовича.

Мало того, даже если отбивал Галич, то стоило уйти из него, городом тут же завладевал другой. Хоть за ворота никуда не выходи! И тогда Даниил решил переступить через себя и попросить помощи у нового угорского короля Белы IV, на коронацию которого был зван. Бела принял его покорность с удовольствием, во время коронации позволил вести своего коня под уздцы, но… дальше ничего. Даниил зубами скрипел от злости, мысленно обещая когда-нибудь отплатить Беле тем же! Ничего удивительного, король и не мыслил что-то делать против своего союзника Михаила Всеволодовича для слабого пока Даниила.

– Сами справимся! – твердил тот брату Васильку. – Но уж тогда я всех бояр в бараний рог согну и тому же Ростиславу так наподдам, чтоб и близко у моей вотчины не появлялся!

Василько только вздыхал: одним не сладить, но если не Бела, то мало ли других, кто мог бы помочь? И не лучше ли попытаться договориться с самими галичскими боярами?

Знать бы им, сколь долгой и тяжелой будет еще борьба за отцовский стол и каких сил потребует!

В очередной раз удалось: и бояр разогнал, и к твердой руке их вроде приучил. Только надолго ли? Бояре против слова не говорили, все слушали, кивали, не всегда в глаза глядя, а тайно свое черное дело делали. Не сидеть же постоянно в Галиче, ножа в спину ожидая. Привезти туда семью и вовсе не мыслил, Анна с детьми – пятью сыновьями и двумя дочками – жила в Холме, виделись нечасто.

Галичане так привыкли к переходу власти в городе из рук в руки, что вовсе перестали кого-то поддерживать.

Русским князьям объединяться бы, а они все искали поводы, чтобы повоевать и разорить земли соседа. Следующая беда пришла на Волынь со стороны крестоносцев. К Ливонскому ордену, что уже хозяйничал на землях Литвы, добавился еще один – Тевтонский. Вспомнив о том, что ее народы еще не крещены, рыцари принялись действовать весьма активно, кроме некрещеных жителей прибалтийских земель, они решили охватить верой и христиан Руси. Но русские менять веру и подчиняться рыцарям орденов не собирались. Первым их разбил Ярослав Всеволодович (его маневр очень успешно через восемь лет повторил старший сын Александр Ярославич на Чудском озере). Затем литовцы под Шяуляем.

Но гидра оказалась многоголовой, остатки недобитых меченосцев поспешили объединиться с Тевтонским орденом и местом своей резиденции выбрали волынский Дрогичин. Даниил возмутился, на его землях какие-то рыцари вознамерились хозяйничать в свое удовольствие! И князь принялся готовить войско к наступлению на Дрогичин, правда, почти тайно, не говоря, куда пойдут. Никто не дивился, война стала привычным делом, чаще бывали с мечом в руке, чем с ложкой за обедом. Правда, подготовка была чуть странной, кузнецы в огромных количествах ковали насадки для топоров, и топорища к ним делались длинные, больше обычных…

Опытные ковали, хотя и не ведали, к чему князю такие топоры, но быстро сообразили, что по железу, а не по дереву бить собирается, покумекали и так и этак и решили обух и лезвие утолстить, чтоб перерубало, а само не ломалось и не зазубривалось после первого же удара. Потом придумали и обушок чуть изогнуть, получался хороший крюк, таким легко с коня человека снять.

Одного не могли понять ни дружинники, ни ковали, к чему князь так спешит, ведь весна на носу, весной до сухих дней никто в походы не ходит, ноги из грязи не вытащишь? А по последнему морозцу далеко не уйти. Сказано, что идут на ятвягов, те небось уже смеются себе в кулаки и бороды, поджидают русских в своих болотах к весне. Что это на Даниила нашло?

Как ни просился старший из княжичей, Лев, отец категорически отказался его взять с собой:

– Не на прогулку иду и не на охоту, рано еще.

И никому не сознавался, что сам боится не вернуться. Только самые доверенные знали, что идут против рыцарей, один закованный вид которых мог испугать кого угодно. Но Даниил понимал, что если не побьет рыцарей в Дрогичине весной, то они разорят его земли уже летом, тогда будет куда тяжелее. Потому и торопился.

Крюк давали приличный, дружинники ворчали, что не ко времени поход затеян, вот-вот оттепель развезет все, и до ятвягов дойти не успеют. А уж когда и вовсе в сторону Дрогичина повернули, тысяцкие метнулись к самому Даниилу:

– Не туда идем, князь!

– Туда! На Дрогичин идем с рыцарями биться!

Только тут словно из темноты на свет вышли, стало ясно, для чего и топоры покрепче обычных понадобились, и топорища у них непривычные длинные, и пешцев много в поход отправилось. Одно неясно: почему же в оттепель-то?

– Вы врага в оттепель не ждете? И он нас тоже. Сидят себе рыцари в Дрогичине и в ус не дуют, а мы им как снег на голову упадем.

Перед самым городом Даниил разделил войско, отправив воеводу Дмитра вокруг города. Наказывал строго: пройти словно при облаве на зверя, чтобы сучок не треснул, ворона лишний раз не каркнула, подобраться тихо и незаметно и встать в лесу у городских ворот, дожидаясь, пока основные силы не прибудут и не вступят в бой.

Дмитр смог сделать все как надо, ужами проползли вокруг города, засев в засаде, которая ой как пригодилась…

Тамплиеры (меченосцы) чувствовали себя в Дрогичине и округе хозяевами. Вернее, по округе ездить не рисковали, потому что вне крепостных стен рыцарь без тяжелого вооружения не появлялся, а наступившая распутица превращала любую поездку в опасное приключение. Но на весну (когда все подсохнет) у магистра ордена Бруно, что сидел в Дрогичине, была намечена занимательная прогулка. Бруно решил покорить города Волыни и Галичины! Эти глупые русские князья дерутся меж собой, но они никогда не видели по-настоящему вооруженного человека. Все их мечи и луки ничто по сравнению с тем, что имеют рыцари ордена. Магистр не сомневался, что русских дружинников даже убивать не придется, при одном появлении рогатых, закованных в броню рыцарей на таких же закованных конях разбегутся сами.

А пока следовало хорошенько отдохнуть, все же ездить в полном рыцарском облачении дело нелегкое. И рыцари отдыхали. В Дрогичине не осталось ни одного неразоренного двора, ни одной неизнасилованной женщины или девушки (даже если они некрасивы, в лицо можно не заглядывать). Только огромная сила собравшихся в небольшом городке рыцарей заставляла горожан терпеть этот ужас да еще робкая надежда, что те по весне уйдут.

И вдруг… Бруно не поверил своим ушам:

– Что?!

Ему донесли, что почти у самого города появились отряды русских. Якобы их привел волынский князь Даниил! В первый миг магистр даже поперхнулся вином, которое пил. Именно к Даниилу в его новый город Холм и собрался наведаться Бруно, чтобы основательно пощипать, а потом уже потрясти остальных. Откуда взялся в распутицу у самого Дрогичина этот князь?! Как сумел пройти незамеченным?! Почему жители окрестных весей не донесли раньше?!

Но раздумывать было некогда, рыцари в полном боевом облачении хороши только в поле, которое еще и найти нужно, чтобы не раскисло грязью по колено. Удалось не сразу, магистр так злился, что его левый и без того изуродованный глаз закрылся вовсе. Но это сейчас беспокоило Бруно меньше всего, не в гости к красавице собрался. Он сам бросился по округе разыскивать подходящее если не поле, то хотя бы большую поляну.

Конечно, полностью незамеченными подобраться к Дрогичину не удалось, но Даниил на это и не рассчитывал, понимал, что не против затерянной в лесу веси идет, а против опытного врага. И все же своего добился, рыцарям пришлось выбирать из того, что осталось, князь радовался, видя очень удобные именно для тяжелой конницы поляны, которые русские дружины спешно пересекали. На каждой такой довольно хмыкал: вот еще одна подходящая вражине не досталась!

Ехали медленно, все же пешцы не могут двигаться споро, вернее, могут, но устанут. И вот очередная уходившая вперед разведка сообщила, что враг близко. Даниил распорядился сотникам еще раз напомнить то, о чем говорили на привалах в последние дни. Рыцарей не бить прямо, стараться от их удара увильнуть, а самим либо зацепить, либо рубить сбоку и в спину. А еще лучше лошадей. Закованные в латы, рыцари становятся очень неповоротливыми, хотя и сильными. Если упадет или будет оглушен, то сам не поднимется, слишком тяжел. Потому бояться их не стоит, нужно только драться умеючи и крепко. Простой удар мечом не поможет, топоры надежней. Через несколько лет другой князь – Александр Невский – будет так же обучать своих дружинников бить рыцарей другого ордена перед сражением на Чудском озере.

Когда вышли на большую поляну, где остановились меченосцы, порадовались, что не с простыми луками и мечами против врагов биться будут. Рыцари стояли плотной стеной, страшные в своей броне, на таких же страшных конях. У всадников на головах рогатые ведра, в руках длинные копья и большущие мечи, кони в попонах, так что только прорези для глаз, не лошади, а чудища! А на плащах огромные красные кресты… Русы замерли в растерянности. И вдруг раздался чей-то смех:

– А ежели по такому ведру топором задеть, то оглохнет, небось!

Конечно, мелькнула мысль, что попробуй дотянись еще до ведра-то, но от этой насмешки стало легче. В ответ раздались еще смешки, мол, гулко, поди, в этаком облачении и видно плохо, и длиннющее копье небось за все цепляется…

Но смешки быстро стихли, потому что рыцари стали медленно подвигаться к дружине Даниила. Теперь главное не испугаться, не забыть то, чему учили и о чем говорилось. Ведь одно дело знать как, и совсем другое не побояться этой безжалостной горы железа, надвигающейся на тебя. Кто-то из молодых невольно прошептал: «Ой, мама…» Ему ответил старший:

– Мама не поможет, бери-ка лучше топорик в руку, он верней будет.

Даниил показал на самый раскрашенный плащ и флаг над ним:

– Бруно. Его брать живым!

И так уверенно было сказано, что выходило, будто все сюда на охоту за этим самым Бруно прибыли, оставалось только не упустить. И сразу не такими страшными стали рыцари в железе и их закованные кони. У многих мелькнула мысль: одолеем…

Бой был тяжелый, но одолели.

Данииловы полки подтянулись, встали плотней, подождали, пока встанут и пешцы. Рыцари тоже не торопились, они нависали над поляной своей массой, высились на крупных конях, огромные рогатые шлемы добавляли роста, а широкие плащи с огромными красными крестами, укрывавшие мощные латы, делали их много шире. Но волынцы не испугались и выстояли.

На поляне, пусть и широкой, тяжелая конница Бруно потеряла большую часть своего преимущества, им не разогнаться тараном и не развернуться, а малейшая кочка или ямка могла привести к тому, что тяжелогруженая лошадь спотыкалась и всадник терял равновесие. Когда это сообразили русские, они принялись бить коней по ногам, а потом добивать упавших рыцарей уже на земле.

Грохот сшибающегося железа, звон мечей, крики боли и злости, конское ржание, чьи-то команды и ругань… все перемешалось. Рыцарям не удалось использовать свое преимущество – мощь закованных в железо людей и коней, их окружила и закрутила почти на месте людская масса пеших и конных полков Даниила. И пусть было этих воинов немногим больше грозных рыцарей, они смогли справиться.

Падать нельзя, поляна слишком мала для широкого боя, потому число погибших быстро увеличивалось. Выбитые из седла, раненые быстро прощались с жизнью под копытами бешено гарцующих коней. Крики, ругань, лязг сталкивающегося железа, ржание раненных лошадей, всхрапы… Поляна всхолмилась трупами погибших лошадей, о которые спотыкались еще живые, падая или вставая на дыбы, всадники летели наземь, чтобы так и остаться лежать, закончив жизнь под трупом собственной лошади, или дожидаться судьбы после окончания битвы.

К Бруно с его стягом все же сумели пробиться несколько русских, теперь главным было быстро подрубить древко стяга. И снова помогли длинные рукояти топоров и крепкие руки, привыкшие не только к мечу, но и к обычному плотницкому орудию. Увидев, что знамя ордена упало, рыцари бросились обратно к городским стенам, и тут Даниил порадовался своей предусмотрительности. Под стенами их поджидали воины Дмитра, успевшие обойти город и до поры засесть в засаде.

Теперь тяжеловооруженные рыцари представляли собой плачевное зрелище. В город не попасть, потому что перед его воротами встал полк Дмитра, а со стен поддержали горожане, успевшие перебить небольшое число оставленных внутри крепостных стен тамплиеров и теперь с успехом метавшие стрелы в пытавшихся вернуться их товарищей. Удирать прочь через лес на лошади в тяжелых доспехах невозможно, да и куда? Любая кочка, любой ручеек, которыми изобиловали окрестности, могли оказаться последними на пути, ни перескочить, ни объехать. Рыцарская конница хороша на открытых пространствах, когда возможна атака в лоб с подавлением. Но как только они сталкивались с вот такими условиями, когда вокруг тесно и топко, все преимущество тяжелого вооружения пропадало.

Мало кому удалось уйти, оставшиеся в живых позже присоединились к Тевтонскому ордену, потому что от тамплиеров Бруно уже почти никого не осталось. Этот орден еще скажет свое слово во Франции, но среди французских тамплиеров едва ли будут потомки тех, кто воевал у стен Дрогичина.

Когда затихли последние очаги сопротивления, Даниил увидел Дмитра, стоявшего, уперев руки в бока, и по-хозяйски оглядывавшего поле боя. И столько было в этой позе уверенности, словно хозяин подсчитывал прибыль или убыль на собственном дворе. Кто-то прокричал: что делать с пленными рыцарями? Дмитр махнул рукой:

– Тащите в крепость, там разберемся!

– Да тяжелые они, заразы! – крепко выругался какой-то дружинник.

– А вы их разденьте, не в железе же тащить!

Вечером дружинники Даниила хохотали, с удовольствием пересказывая друг дружке, как неуклюже выглядели сброшенные со своих лошадей рыцари, как были беспомощны… Ойкнувший перед самым боем молодой дружинник краснел, когда его хвалили за смекалку. Ему удалось запрыгнуть на коня позади одного из рыцарей и с усилием провернуть его рогатый шлем, полностью лишив того возможности что-то видеть.

Но особенно громкий смех раздавался там, где стояли эти самые пленные. Даниила заинтересовало, чего это так веселятся дружинники. Выйдя на площадь, окруженную множеством народа, он и сам не смог сдержать улыбку. Вытащенные из лат рыцари выглядели жалко, они стояли, прикрывшись сложенными руками и со страхом озираясь вокруг. Дело в том, что дружинники пошалили. Сказано раздеть – раздели. Догола, сняв не только латы, но и все остальное.

Правда, двум рыцарям, обладавшим особо разукрашенными шлемами, их на головы все же вернули, связав при этом руки за спиной, чтоб не смогли снять свою гордость. Так и стояли те голышом, но с огромными ведрами на головах, увенчанными одно рогами, а другое каким-то флажком.

Даниилу стало даже жаль покрытых синей в пупырышках кожей, перетаптывавшихся на холодном весеннем ветру вояк, он махнул рукой:

– Отведите уж в тепло, замерзнут же.

– Пусть! – хохотал какой-то дюжий детина. – Если и отморозят то, чем детей делают, так не беда, меньше дураков на земле будет!

Но пленных все же пожалели: и одежонку дали, и под крышу увели, и даже накормили. Русский народ отходчив, если его разозлить, то бьет сильно, но когда злость пройдет, то даже бывшего врага пожалеть способен.

Конечно, немало пострадало и дружинников Даниила, все же не против детей дрались, а против обученных и вооруженных жестоких воинов. Но сейчас говорить о ранах и ушибах не хотелось совсем, помянули только погибших, похоронили с честью и снова принялись хохотать над разными случаями с железным войском.

Они хороши, только когда воюют в чистом поле и по своим правилам!

Если б знали дружинники, насколько они правы. Правда, через несколько лет нашелся русский князь, который и в чистом поле, вернее на льду, позволив им воевать по собственным правилам, сумел победить непобедимых.

И нестрашным казался любой враг, а жизнь впереди только хорошей и мирной. Если уж таких чужаков прогнали, то кого бояться? Но бояться было кого…

А на востоке росла новая грозовая туча…

Русские князья ничего не поняли из трагедии на Калке, возможно, потому, что ее участники почти все погибли, а оставшимся это было даже на руку. Страшные времена на Руси продолжались. Вместо того чтобы договориться и сообща противостоять внешним врагам, князья по-прежнему воевали друг с дружкой, уничтожая собственный народ и разоряя свои же земли. Предупреждению не вняли…

Все казалось, что побитые половцы теперь неопасны, значит, и ждать беды неоткуда. Не обеспокоились даже тогда, когда во Владимирскую Русь потоком хлынули беженцы из Волжской Булгарии. Великому князю Юрию Всеволодовичу задуматься бы, от кого бегут да почему, но он привычно махнул рукой и расселил беженцев по городам. Это позже сыграло злую шутку, ведь, по степным обычаям, это давало монголам повод истреблять булгар и в русских городах тоже, а значит, брать их штурмом. Но Русь жила по своим законам, нимало не задумываясь над чужими.

Зарево страшных лет уже загоралось на востоке, и беспечность прежде всего Великого князя Владимирского была преступной. Русь не ждала беды и от нее не оборонялась. За эту беспечность и хлебнула лиха сполна…

БАТЫЙ

За стеной юрты ветер нес темные тяжелые тучи, срывал с деревьев последние желтые листья, временами словно горстью швырял водяные брызги, не то снег, не то дождь, не поймешь. Зябко, муторно, просвета не видно который день. Такой погоды не бывает в степи, там дождь так дождь, ветер так ветер. Скорей бы уж наступила настоящая зима!

Батый сидел сложив ноги и, постукивая по колену рукоятью плети, слушал своего наставника Субедей-багатура. Его великий дед Потрясатель вселенной Чингисхан не зря приставил к любимому внуку этого старого и опытного полководца. Субедей одноглаз, стал таким в прошлый набег на земли урусов, правда, ранен был не урусами, а их соседями булгарами, правая рука багатура не разгибается, нога хромает, да и стар уже учитель, но его мысли и опыт не заменит и сотня молодых. И почему мудрость обычно приходит только к старости? Однажды Батый еще мальчишкой попробовал спросить об этом у деда, тот посмеялся:

– Если ты задаешь такой вопрос, то она придет к тебе раньше.

И приставил к нему Субедея. Багатур долго болел после похода, все боялись, что ангел смерти Ульгень заберет его с собой, но не случилось, видно, Свирепый Пес Чингисхана был еще для чего-то нужен на этом свете.

И вот теперь он наставлял внука Потрясателя вселенной перед новым походом.

У Субедея и второй глаз едва виден, тяжелое веко опустилось, оставив лишь крошечную щелку, но это не мешало полководцу знать обо всем происходящем и предвидеть будущее. Голос его глух, а речь медлительна. Бату уже привык, что старый багатур говорил медленно и загадками, разгадывая которые хан учился править сам.

– Мудрый властелин отличается от глупого тем, что подчиняет своей власти, не уничтожая. Если вырезать или убить всех людей на завоеванных территориях, останется пустая земля. Она не даст тебе ничего, кроме забот. Даровав жизнь, ты получишь куда больше…

Слова падали на благодатную почву, все же Бату был сыном старшего из чингизидов, Джучи. Старший сын Чингиса Джучи вообще не любил войну, чем очень раздражал отца. Потрясатель вселенной иногда даже горевал – тот, кто должен бы держать эту вселенную следом за самим Чингисханом, оказывался слишком миролюбив и мягок. Разве можно мягкую лапку сжать в твердый кулак? Он сам себе отвечал, что можно, если в этой лапке спрятаны острые когти барса. Но когтей у Джучи не было, старший сын не желал править, вернее, желал, но каким-нибудь маленьким улусом и подальше от грозного отца.

Сначала Чингисхан так и поступил, отправил слюнтяя Джучи далеко на запад, вовсе не предполагая, что там можно еще что-то завоевать. Но после похода Субедея и Джебе, когда стало ясно, что на западе богатейшие земли (даже если не до конца верить рассказам о крытых золотом домах Бога), где много умельцев, способных создавать ценности для монголов, где красивые женщины и сильные мужчины, Потрясатель бросил взор и на запад. Но бесценный Джебе погиб в столкновении с какими-то булгарами, а Субедей-багатур остался калекой!

Через год Чингисхан решил поделить земли между сыновьями, рожденными старшей женой Борте-хатун. Все четверо получили свои улусы, самым большим из которых оказался улус Джучи: «до пределов, куда доходили копыта монгольских коней». Но копыта туменов Субедея и Джебе побывали на берегу Днепра, потому, сами того не ведая, половцы оказались в пределах улуса старшего сына Чингисхана. К тому же коней можно направить и дальше, а значит, и улус расширить. Другому бы радоваться и броситься завоевывать себе еще и еще земли, а Джучи принялся… восстанавливать города северного Хорезма, Ургенча… Разве с таким подходом можно дальше «потрясать вселенную»?!

Кто нажаловался отцу на «непутевого» сына, неизвестно, но тот рассердился и приказал Джучи:

«Иди в земли, где побывали Субедей-багатур и Джебе-нойон, займи там все зимовья и летовья! Виновных булгар и половцев истреби!»

Булгары и половцы пережили тот год, потому что у Джучи не хватало воинов, чтобы попросту держать в повиновении земли огромного улуса от Иртыша до Волги, не говоря уж о Днепре. Что произошло в ставке старшего сына Чингисхана, не знает никто…

Джучи ничего не ответил отцу, вместо этого Потрясателю вселенной принесли весть о смерти старшего сына. Не считая Джучи настоящим наследником, Чингисхан все же очень горевал. Сыновья не должны умирать раньше своих отцов, разве что погибать во славе во время боя. Джучи умер, но у него был свой сын Бату. Одного боялся Чингисхан: считая, что мягкости Джучи добавляла его жена-христианка, дед не желал, чтобы и Бату воспитали так же. Он не был против христиан, монголы вообще относились к любой вере спокойно, стараясь уважать чужих богов, не забывая своих собственных. Но только пока это не мешало главному – расширению империи.

Бату был удивительно похож на деда, у него такие же синие глаза, но главное, при всей мягкости он не был слабым. Но этот внук оказался в Каракоруме почти чужим, сыном сына-изгоя. И дед, как никто, понимал, что его ждет, Чингисхан знал, что монголы не позволят Бату встать над собой, даже завещай он сам этому мальчику власть. И тогда Чингис выбрал другое: Бату будет властвовать над теми землями, которые для себя завоюет! Пусть эти земли на западе, Субедей и другие твердили, что там тоже много отличных пастбищ, а для самого мальчика жизнь в тех степях уже привычна. Воспротивиться такому правлению не мог никто, земли всегда доставались тому, кто их завоевал.

Чингисхан надеялся, что Бату будет достаточно мягким, чтобы не стать бессмысленно жестоким, но достаточно твердым, чтобы править, ничего не выпуская из рук. Получилось, Бату-хан правил в Дешт-и-Кыпчаке твердой рукой. Он сумел расширить границы своего и без того огромного улуса, назвав его Золотой Ордой.

А Субедей до конца своих дней стал для молодого хана учителем.

Великий Потрясатель вселенной ненадолго пережил своего старшего сына, никто из множества лекарей, знахарей, самых разных колдунов не смог продлить жизнь Чингисхана навечно, таковым осталось только его имя. Прошло положенное время, и новым ханом был избран Угедей. Субедей, придя в себя после болезни, решил, что пора действовать. Он набрал новое войско, «обкатал» его на востоке и предложил новый поход на запад, туда, где однажды уже бывал.

Войска стягивались в междуречье Жайыка (Урала) и Итиля (Волги). По Волжской Булгарии поползли слухи один другого страшней: у хана Бату неисчислимое войско, командует которым Субедей-багатур, тот самый «Барс с Разрубленной Лапой». Было ясно, что своей обиды Субедей не простил и явился, чтобы жестоко наказать…

Войска монголов разделились, тумены Мунке отправились бить отряды хана Котяна, который больше уже не звал на помощь русские дружины, а Субедей повел своих воинов на Волжскую Булгарию. Булгары сопротивлялись долго, почти год они выдерживали натиск монгольских отрядов, численность которых все росла, пока не пала столица – город Булгар. Многочисленные беженцы устремились из Булгарии прочь, селяне в основном направились в половецкие степи, а горожане во Владимирскую Русь, прося помощи у Великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Князь расселил их по городам, но при этом совсем не задумался о собственной защите. Все тот же русский «авось», впереди зима, а кочевники, как известно, нападают по весне, до весны далеко, успеется…

Теперь у Субедея было достаточно сил, а у его нойонов опыта, чтобы броситься вперед на русские города. Кочевники напали поздней осенью, когда русские болота и речки уже подмерзли. Наступил страшный для Руси 1237 год…

– Бату-хан, перед тобой лежит огромная, богатая земля, которую ты можешь победить. – Субедей знал, о чем говорил, он не зря несколько лет топтался в междуречье Жайыка (Урала) и Итиля (Волги), не только войска собирал хитрый Барс, но и сведения. К нему приходили и купцы, и бродники, все еще живущие вне любых границ, и те же булгары… Они рассказывали и рассказывали. О городах, о богатствах, о русских князьях и их разладе, о том, кто кому кем приходится и чем славен. Все запоминал старый Субедей, все мотал на свой седой ус, зная, что пригодится. Земли нужно не только завоевывать, ими еще и править придется, если не хочешь тут же потерять.

– Завоюю, – усмехнулся Бату. – С таким багатуром как не завоевать?

– Хан, завоевать мало, что потом делать? – Субедей усмехнулся в непонимающие глаза Бату (глаза-то, точно как у деда, синие-синие! Такие у урусов). Бату понимал, что не ради ответа спросил опытный полководец, а потому молчал. – Я могу назвать на Руси всех коназей, на которых ты можешь рассчитывать.

– Они готовы предать? – поморщился Бату.

– Нет, они будут драться, как барсы.

Теперь Бату уже ничего не понимал.

– Как я могу на них положиться?

– Бату, – единственный глаз Субедея впился в лицо хана, – слушай меня внимательно, я буду говорить не только как твой верный пес, но и как человек, много проживший и много что видевший. Я бывал рядом вместе с твоим дедом, потому он поручил тебя мне, и я хочу, чтобы твой улус превратился в сильнейший, а имя Бату-хана гремело не меньше имени Потрясателя вселенной. Внук должен быть достоин славы деда.

Бату прошептал слова, возвеличивающие память Потрясателя вселенной, делал он это искренне, Бату действительно любил Чингиса, и не только потому, что это его дед.

Дождавшись, когда губы хана перестанут двигаться, Субедей продолжил:

– В этой земле у урусов есть разные коназы, как и везде. Есть умные и глупые, смелые и трусливые, есть те, кто будут биться до конца и без толку сложат свои головы в бою, но есть и те, кто, поняв, что ты сильнее, будут верно служить…

Бату не смог сдержать своего презрения:

– Мне не нужны те, кто приползет на коленях.

– Таких я тоже не люблю, они недостойны внимания. Тебе нужны те, кто умом поймет силу и сумеет себя сдержать, чтобы не навредить своим землям.

– Все равно не люблю.

Субедей помолчал, чуть пожевал губами, потом продолжил:

– Когда мы сражались с урусами, в первых рядах был молодой уруский нойон. Он бился как лев, но когда стало ясно, что им не удержаться, этот нойон поспешил прочь с места боя вместе с самыми разумными… Он не труслив, но умеет не губить свою жизнь зря. Тебе нужны такие. Полководец должен быть не только храбр и умен, но и расчетлив, если он не сумеет правильно оценить положение, в которое попал, он погибнет. Красиво, храбро, но зря. Тебе нужны такие, которые храбро бьются, хорошо думают, прежде чем вступить в бой, но умеют отступить, если видят слишком большую угрозу. Зря жертвовать своей жизнью, только чтобы остаться в памяти людей, бессмысленно, часто нужно уметь хитрить, тогда победа может показаться не такой красивой, но будет надежной. Подумай над этим. Когда поймешь, я скажу, что надо делать в земле урусов.

Действительно, прошло несколько дней, прежде чем Бату-хан попросил продолжения беседы. Он хорошо подумал над словами своего наставника и понял, что мерки, с которыми багатур подходит к монголам, не применимы к побежденным народам, об этом твердил и Потрясатель вселенной. Значит, Субедей прав, от побежденных надо ждать выгоду, причем многолетнюю. Как этого добиться?

Субедей, выслушав своего подопечного, довольно кивнул:

– Ты правильно понял мои слова, я могу говорить с тобой дальше. Пока мы столкнулись с булгарами, они крепки, но не столь многочисленны. Теперь предстоит завоевать урусов. Я видел этих воинов в бою, могу сказать, что они сильны, очень сильны.

Субедей замолчал, словно позволяя хану возразить. Тот так и сделал.

– Но ты побил этих сильных!

– Побил, потому что они не были едины и не имели никого во главе. А еще они дрались на чужой земле и за половцев. Теперь они будут биться за свои города и за свои земли, это будут другие урусы, поверь мне. И каждый город придется брать с боем, эти не сдадутся.

– Возьмем и разрушим.

Субедей снова молча пожевал несуществующую травинку, чуть крякнул:

– Разрушить и убить легко, кто дань платить станет?

– Ты советуешь не трогать этих урусов? – Бату не понимал своего наставника.

– Нет, обязательно захватить и разрушить, огнем выжечь. Только не всех. Булгары бежали от нас к урусам? Мы вправе потребовать их выдачи и десятой доли во всем у приютивших их городов. Если не дадут, а они не дадут, уничтожим так, чтобы другие содрогнулись. Но булгары не во всех городах, остальные не тронем, только пусть придут с дарами и повинной.

– А если не придут?

– Я не зря рассказал о молодом урусском коназе. Не думаю, чтобы он один был столь разумен. Немало найдется. Кроме того, у тебя есть хороший помощник на Руси.

– Кто?

– Не кто, а что – их разлад. Единой сильной руки у урусов нет, коназы меж собой спорят и воюют. Вот пока не договорились, они скорее к тебе за помощью обратятся, чем друг дружке помогут. Поддержи одного против другого, и ты победишь их с их же помощью.

Бату-хан смотрел на Субедея с восхищением, сколь же разумен и хитер багатур! Он не только один из лучших полководцев, он еще и один из самых хитрых и разумных людей! Как повезло Бату, что дед именно к нему приставил Субедей-багатура!

Субедей тоже был доволен, он видел, что хан понял все, что нужно понять, что разумные слова не уйдут, как вода в песок, не растают, словно снег по весне, и не убегут из памяти, как весенний ручей. Он заложил хорошую основу в этого хана, и тот сможет хитро править и сам, когда наступит день и Ульгень все же заберет старого Субедея с собой туда, где его давно дожидается Потрясатель вселенной. Субедей надеялся, что попадет туда же, ведь он всегда храбро бился, не нарушал законов Степи и выполнял поручение Чингисхана, как только мог. А если пока не время уходить в верхний мир, значит, не все еще сделал для внука Потрясателя. Он должен помочь Бату-хану утвердить свою власть над огромными просторами Руси и двинуться как можно дальше на заход солнца. И только когда это произойдет или сам Субедей поймет, что Бату уже понял все, что нужно, тогда и будет окончен земной путь Свирепого Пса Чингисхана.

Тумены монголов выступили тремя лавинами, одна из них на первые из урусских городов Пронск и Рязань.

Зимняя стужа загнала под крышу всех, кто такую имел. В городах шустрые воробьи жались к теплу, появлялись только в середине дня, чтобы схватить перепавшую крошку и юркнуть обратно под стреху. Зима еще только началась, а метели переметали за ночь все так, что и езженой дороги поутру не найти, не то что следов… Волки выли на луну голодными голосами…

Но монголы не волновались, их вели опытные проводники, знавшие каждую даже занесенную снегом ложбинку, каждый куст, каждое дерево в лесу. Субедей не зря сидел у булгар целый год, он не спешил не потому, что не мог осилить Булгарию, а потому, что готовился. Хитрый и опытный полководец, прекрасно понимающий, что легче всего бить тех, кто сам помогает бить соседа или брата, Субедей договаривался с русскими князьями, выбирая, кому из них прийти на помощь против другого. Нашел, поэтому впереди войска шли местные охотники, точно выводившие монгольские тумены к нужному месту.

Ночная вьюга противно завывала в трубах, клонила к земле дым, засыпала снегом тропинки, норовила забраться в любую щель, проникнуть под одежду, выстудить все. Куда легче, когда просто мороз без ветра, даже сильный не так студен. Городские стражи мерзли на ветру, прятались в тулупах, окликались редко и нехотя. Да и кого бояться? Степняки ходят летом, волки в город не идут, ворота закрыты, если какой путник объявится, так пусть ждет до утра, добрые люди не ездят по ночам. А если вдруг гонец срочный, так пошумит. Потому и вслушивались в завывания вьюги вполуха, скорее по привычке, чем от служебного старания.

И вдруг ухо одного из стражей уловило какой-то шум снаружи. Прислушался и даже перекрестился. Несомненно, за городскими стенами с той стороны было множество людей и лошадей! Страж перекрестился еще раз, выглянул сначала из своего тулупа, потом и из-за невысокого зубца стены и обомлел. Чтобы легче вовремя заметить подход степняков, лес вокруг города давно сведен, и посадские избы, хоть их и немного, видны как на ладони. Именно среди них вдруг замелькали всадники с горящими факелами в руках.

Страж метнулся к старшему, заголосил:

– Беда! Степняки!

Над Пронском зазвучал набат. Люди выскакивали из домов в исподнем, пугаясь пожара, крутили головами, пытаясь понять, где горит. А за стеной уже пылал посад, клубы дыма и отблески пламени охватывали небо вокруг городских стен.

Выбежавшие первыми поспешили, одеваясь на ходу, к воротам, помочь погасить пламя посадским, чтобы не перекинулось на город. Их с трудом удалось удержать, оставив ворота закрытыми. Кого-то из дружинников даже прибили в запале. Не сразу городские поняли, а вернее, поверили, что посад подожгли степняки, все кричали, что померещилось, что не может быть. Но когда через городскую стену полетели стрелы с огнем, народ встряхнулся, ночное забытье слетело со всех разом. Конечно, дивились, никогда степняки не нападали зимой, чем коней-то кормить? Что их заставило нарушить свои привычки?

Посад погиб, оставалось только пересидеть нападение за крепкими стенами, дожидаясь, пока декабрьские метели и стужа сделают свое дело. К князю в Рязань спешно отправлен гонец с жалобой на набег. Оплакали погибших в посаде, разобрали оружие из закромов и принялись сторожить стену уже всерьез.

– Слышь, Тетерь, а это не половцы… – кивнул за стену тот самый стражник, что первым услышал татей. – Откель эти взялись-то?

– Мыслю, это те самые татары, от которых беженцы от булгар через нас шли.

– Тогда худо, Рагдай сказывал, тех много и жестокие очень.

– Ништо… постоят, померзнут, а там и князь с подмогой подойдет…

– Мыслишь, подойдет?

Если честно, то Тетерь чуть сомневался, он и не помнил, чтобы один князь другому помогал, разве что прогонять, но не чужих, а своих. Но другого выхода не оставалось, сидевших за воротами было много, и уходить они не собирались. Если князь подмогу не пришлет, то самим такую ораву не отогнать…

Конечно, в Пронске не стали ни открывать ворота, ни подносить подарки, горожане принялись даже легкомысленно дразнить осаждавших со стен, видно, надеясь, что холод заставить их снять осаду и убраться восвояси. Но не тут-то было! Веселье горожан быстро сошло на нет, когда стало понятно, что это не половецкий набег, а наступающих так много, что никакими силами их под стенами города не удержать…

Субедей не стал останавливаться под Пронском, оставил отряд для осады, приказав никого не жалеть, и двинулся дальше на Рязань. Бату-хану объяснил:

– Продвижение должно быть очень быстрым, а расправа над сопротивляющимися очень жестокой.

– Почему?

– Первое потому, что не должны успеть подготовиться и договориться меж собой. А второе, чтобы остальные содрогнулись. Страх должен бежать впереди наших туменов. Для этого приказано позволять некоторым урусам убегать, чтобы разносили слухи по остальным городам.

И снова Бату дивился хитрости своего наставника.

На Рязань их вывели точно и быстро.

Русские полки встретили монголов на подходе. Рязанский князь Юрий призвал всех, кого смог, но, когда увидел монгольские шатры, понял, что своими силами не справится, больно много набежников. Их не испугала зима впереди, бескормица и стужа. Почему так уверены? К князю Юрию Рязанскому подошел давний советчик и наставник его сына Федора:

– Их кто-то из наших ведет, княже.

Юрий вздрогнул, сам понимал, что это так, но все же переспросил:

– С чего взял-то?

– Суди сам, ты вокруг Рязани каждый куст знаешь, потому как охотился часто и ездил тоже. А под Новгородом или Киевом? И двадцати верст без подсказки не проедешь. А тут с целым войском да так уверенно, не боясь ни стужи, ни болот.

Князь задумался, конечно, прав Ополоница. Выбора не оставалось – либо головы сложить в бою, либо откупиться. Степняки все дары любят…

Но раздумывать некогда, еще чуть, и Батый со своими воинами будет у городских стен. И к Бату-хану отправился большой обоз с подарками, который повел сын князя Федор.

Отец смотрел на Федора и чувствовал, что это в последний раз, но кого он мог отправить, кому доверить, если и среди его ближних единства нет? Об одном просил: осторожней быть.

– Задержи, сколько сможешь. К Великому князю поклон тоже отправлен, помощь пришлет, должен прислать…

Говорил Юрий Рязанский и сам в это не верил. Но надежда у человека умирает последней, потому и хватался за последнюю надежду отвести от своего города страшную беду.

Федора приняли у хана хорошо, поили-кормили и дары взяли. А дары действительно богатые, тут и несчетное число сороков рухляди (пушнины), и кони не такие, как у монголов, тонконогие красавцы, выращенные в половецких степях и не натруженные в снегах, золота и серебра много… Вести себя русские послы старались вежливо, набежниками монголов не называли, просили принять дары и отступиться с честью. Казалось, все шло благоприятно, но…

Сам Бату, может, и готов был бы отступиться от Рязани, пройти мимо, но Субедей даже единственный глаз раскрыл, услышав такие слова:

– Отступиться?! Хан, ты поход только начал, если сразу мимо пойдешь, то далеко не уйдешь. Сегодня мы Рязань оставим, а завтра от них же в спину удар получим. Не за дарами ты пришел, а за покорностью!

– Но они покорны, если дары прислали.

– Нет, они откупаются, золотом и дарами откупаются. Это не покорность, а покупка. Потребуй десятую долю всего, что имеют. Вот если дадут, значит, покорились. А если нет…

И все равно Бату усомнился:

– Дадут, если столько золота и мехов прислали, значит, еще дадут.

– Золото дадут, а ты от всего десятую часть потребуй, и от людей тоже. Но главное – от их женщин и детей! Человек может дорого заплатить и остаться врагом, а вот если своих женщин и детей отдаст, значит, покорился. У молодого князя жена-красавица, возьми к себе в шатер.

– У меня своих много.

– Не бери в жены, просто возьми в шатер, если не враг тебе, отдаст… Вот тогда и увидишь, только ли откупиться решили или под твою руку навсегда встали.

Жена Федора Евпраксия действительно отличалась красотой неописуемой, красавица из красавиц. И расцвела после рождения сыночка на диво, хотя, казалось бы, уж куда лучше.

Князь Федор помнил наказ отца, терпел сколько мог, все требования выполнял, кланялся и тянул время как мог в надежде, что пришлет Великий князь в помощь Рязани свои полки. А нет, так хоть горожане получше подготовиться успеют. Ценой своей жизни покупал это время, хотя надежда вернуться все же оставалась, хан был милостив и дары принял.

И все же наступил день, когда Бату потребовал последнее:

– Клянись за своего отца и Рязань, что отдадите десятину во всем, – Федор уже согласно кивнул, но хан продолжил, – не только в богатстве, но и в людях, как дают все покорные мне страны.

– В каких людях, хан?

Синие глаза Бату прищурились:

– А во всех. У тебя, князь, жена-красавица, я слышал. Дай ее мне в шатер, хочу посмотреть на урусскую красоту…

Лицо молодого князя стало каменным и побелело. Вот, значит, какую хитрость придумал злой хан! Вся его ласка – один обман, не хотел он никаких договоров, пришел разорить Русскую землю, и не о чем было разговаривать!

– И сына своего дай, я из него хорошего полководца выращу…

Федор не выдержал, даже представить не мог, как нежная красавица Евпраксия с маленьким княжичем вдруг окажется в этих шатрах! Глаза молодого князя метали молнии:

– Убьете нас, тогда и будет все ваше! А доколе мы живы, не видать вам ни наших жен, ни наших детей, ни наших городов!

Бросившегося на хана Федора зарубили, но хоронить не стали, выбросили вон. Тело подобрал верный воспитатель, сумел дотащить до стен Рязани, он и сообщил о гибели князя Федора.

Монголы подступили к Рязани… Их стенобитные орудия бухали и бухали, разбивая и без того не слишком крепкие стены. Защитники выбивались из сил, ведь их никто не мог заменить, а враги у орудий меняли друг дружку. От недосыпания, усталости и голода ослабели, иногда было непонятно, что это дрожит, стена под ударами огромных камней или собственные ноги. Но рязанцы все равно все были на стенах, забрасывали в ответ стрелами, камнями, лили кипяток и горячую смолу…

И все же наступил страшный день, когда камни разрушили стены в нескольких местах. Словно бурная вода в половодье, только очень грязная, хлынули по улицам Рязани монголы. Отовсюду раздавались предсмертные крики мужчин, вопли и визг женщин, призывы о помощи, на которые некому было отвечать… довольный хохот врагов. Рязань гибла под смех победителей.

Едва успели дойти до Рязани, как догнало известие о взятии Пронска. Рязань сопротивлялась целых семь дней. И была уничтожена. На сей раз Субедей даже не заботился о распространении страшных слухов, понимая, что в большом городе найдутся те, кто сможет бежать и рассказать о творимых зверствах. Заикающиеся от ужаса, потерянные рязанцы – лучший способ испугать тех, кто еще только должен будет защищать свои города.

Но молва народная разнесла еще одно: княгиня Евпраксия, услышав о гибели мужа и требованиях жестокого хана, поднялась на самый верх собора, куда смогла, и бросилась вниз с дитем на руках! Красавица Евпраксия осталась в народной памяти как пример верности и любви…

А помощи Рязань ни от кого не дождалась… В Чернигов отправился за подмогой боярин Евпатий Львович Коловрат, но, когда он вернулся, приведя всего три сотни воинов (больше не дали, боясь оголить свой город), Рязань уже пала. Коловрат и его воины увидели страшную картину разорения и гибели, но не испугались, напротив, собрав разбежавшихся по лесам русских воинов, Евпатий принялся наносить удары по тылам монгольского войска!

Когда Батыю впервые донесли об этом, он взъярился:

– Эти урусы что, как трава после выпаса, снова поднимаются?! Мне твердили, что Рязани больше нет, что урусов сзади больше нет, а они убивают моих воинов!

Пришлось отправить против досаждавшего Евпатия Коловрата с его небольшим войском для начала багатура Хостоврула, знаменитого богатыря, шурина самого хана. Хостоврул похвалялся:

– Я приведу этого червяка к тебе на аркане, он будет ползать у твоих ног, хан, вымаливая себе быструю смерть!

Злой на неожиданное нападение Бату презрительно кривил рот:

– Нет! Он будет мучиться долго-долго, по часу за каждого погибшего по его вине моего воина. Приведи!

В одной из стычек монголам удалось взять в плен пятерых русских, которые под пытками назвали верное число воинов Коловрата и подсказали, где находится сам отряд. Встреча Хостоврула и Коловрата состоялась, но монгольскому багатуру не только не удалось привести русского боярина на аркане к своему хану, но даже ранить Евпатия. Они сошлись в поединке, и, прежде чем монгол успел взмахнуть своей саблей, оказался разрубленным пополам до самого седла. Остальные монголы в ужасе не смогли сдержать натиск русских и были биты.

Вот теперь Бату уже не просто злился, он был вне себя. Какой-то боярин, даже не полководец, смеет сопротивляться тогда, когда князья урусов бегут?! Их можно только уничтожать!

Против отряда Евпатия Коловрата было послано куда более мощное войско. Легенда гласит, что Евпатия Коловрата попросту… расстреляли из камнеметных орудий! Возможно, они действительно были окружены и именно так убиты. Одно несомненно – Батый потребовал, чтобы тело несдавшегося боярина доставили к нему в ставку, и долго разглядывал даже мертвого врага, качая головой:

– Таких удальцов не видали.

Батый разрешил оставшимся в живых воинам из отряда Коловрата похоронить своего предводителя с честью.

Но это не остановило монгольское нашествие, страшная волна покатилась по Руси, оставляя за собой уничтоженные города, горы непогребенных трупов, стон, плач, сея смерть и разрушения. Даже если монголы действовали не без помощи, а может, и по приглашению кого-то из русских князей, их жестокости по отношению к жителям городов и весей оправдания нет. Разве может человек, любящий свой дом, свою землю, не сопротивляться набежнику? А за сопротивление у монголов следовала смерть.

Пали Москва и Коломна. В сражении за Коломну чудом остался жив сын Великого князя Юрия Всеволод, примчавшийся к отцу с сообщением о продвижении монголов. Вот теперь Великий князь забеспокоился по-настоящему. Это уже не походило на обычный набег степняков, которые разоряли южные окраины и поскорее уходили обратно, чтобы не быть битыми. Но когда князь собрался на Волгу собирать новые войска, воспротивились владимирцы: князь нас бросает! Пришлось оставить в городе княгиню Агафью Всеволодовну и младших сыновей Всеволода и Мстислава, это успокоило горожан, за семьей князь вернется. Не смог, великая княгиня и ее дети погибли вместе с остальными горожанами в соборе, когда монголы, взяв город, подожгли его.

И Великому князю собрать большое войско тоже не удалось, то, что он поставил под свои знамена, не шло ни в какое сравнение с размерами вражеского войска.

Но известие о сборе рати быстро донесли Батыю.

– Урусы собираются с нами воевать не малыми отрядами, как этот погибший барс, а большой силой. Нельзя дать им объединиться. Ты пойдешь вперед. – Бату вскинул глаза на одного из своих любимых полководцев, Гази-Бараджа Бурундая. Субедей-багатур едва заметно усмехнулся, ученик прав, именно Бурундай способен уничтожить даже большое войско урусов. И время выбрано верное, еще немного, и они все могут договориться или получить подмогу. – Ты разобьешь их и принесешь мне головы самых сильных коназей.

– Дозволь и мне сказать, хан? – голос Субедея глух, но его прекрасно слышно.

Бату кивнул:

– Говори, Субедей-багатур. Я всегда готов тебя выслушать, как слушал мой дед Чингисхан Потрясатель вселенной.

Присутствующие выкрикнули слова памяти великому хану.

Субедей тоже пошевелил губами, изображая такие же слова, к чему их кричать вслух? Темуджин и без того всегда в его сердце и памяти, иначе сейчас он бы грел свои старые кости возле очага в родной степи, а не мерз в этом далеком урусском лесу, помогая его внуку. Но говорить об этом собравшимся ни к чему.

– Прикажи, Великий хан, – все промолчали на такую явную лесть со стороны Субедея, ведь Бату пока не Великий, у него нет своего улуса, своей орды, он всего лишь делит власть со старшим братом, – не убивать молодых и смелых урусских князей, пусть их сначала попытаются убедить служить тебе. Вот если это не удастся, тогда можно убить.

Мало кто заметил, как поморщился Бурундай, уже испытавший на себе силу и стойкость русских, разве таких уговоришь? Но Батый согласно кивнул, следом был вынужден кивнуть и сам Бурундай:

– Я сделаю, как ты велишь, Великий хан.

В единственном глазу Субедея мелькнула усмешка, которую он быстро спрятал: вот тебя и называют Великим, Бату, и заслуга в этом моя…

Бурундай собрал свой тумен, вышел навстречу, монголам уже донесли о том, что войско собирается на реке Сить. Следом уходили тумен за туменом.

Разведка уводила татар в сторону, нужно было не только самим уйти, но и завести проклятых туда, откуда и выхода нет, да чтоб не сразу поняли, что впереди русского нет. Для того разделились, трое пошли в одну сторону, и только Путятич ужом скользнул куда надо потаенной тропой к спрятанному коню. Ерема просил:

– Не рискуй, дойди, князь знать должен, что увидели.

Парень покивал и исчез между деревьями так, словно и не было его в этом лесу вовсе. Остальные пошумели, вроде и нечаянно, дождались, пока татары их след взяли, и рванули в другую сторону. За собой сначала не очень, а потом все щедрее кидали чеснок – железных ежей, которые, как ни брось, все вверх шипами лягут. Те шипы для коней смерть, наступив, враз на колени валятся, а седок, если коня торопил, через голову летит.

По голосам сзади поняли, что первые уж налетели на чеснок, заругались, заголосили по-своему. Для татарина конь первое дело, без него и воин не воин. Русичи переглянулись между собой, снова тронули вперед, теперь вытянулись цепочкой. Все местные, округу хорошо знали, исчезнуть могли посреди леса вместе с лошадьми без следа, потому как лошади тоже с древних лет приучены затихать в каком-нибудь овраге до поры без звука. И в разведку ездили на кобылах, кобыла не конь, зря ржать не станет, на зов жеребца не отзовется.

Скакали и скакали, оставляя за собой рассыпанную лошадиную погибель (самим бы после не забыть да не проехать по тем же тропинкам). Выбросив весь припасенный чеснок, метнулся в кусты и исчез Степан, ехавший последним. За него принялся кидать железяки на тропу Петрич. Они вдвоем с Радоком еще долго манили за собой татар, пока не остался на тропе один Радок. Но тому уж ни к чему было гнать, отстали татары, видно, загубили своих лошадей.

Теперь оставалось разыскать князя, и как можно скорее, мало ли что случилось с Путятичем. Радок тоже исчез с тропы, словно его и не было. Последний татарин, гнавшийся за русской разведкой, еще потоптался на месте, пытаясь понять по оставленным следам, куда направился русский, но вынужден был повернуть обратно, потому как и его конь наступил на чесночок. «Последний», – с удовольствием подумал притаившийся Радок. В этот момент конь татарина, почуяв кобылку русского, вдруг заржал. Татарин напрягся, он не хуже Радока понимал, что конь почуял кобылу, даже рана не остановила. Прячась за деревьями, принялся оглядываться. Радоку, наблюдавшему из-за большой кочки, было смешно, снять татарина стрелой даже в лесу не составляло труда, слишком тот на виду. И вдруг мелькнула шальная мысль: привести с собой татя!

Коснувшись лошадиной шеи, чтоб молчала и не поднималась, он ужом скользнул в сторону, почти не задев кустов. Но татарин попался опытный, видно, был отличным охотником, он успел заметить движение и, не задумываясь, выпустил туда две стрелы. Если б Радок чуть замедлил, быть простреленному. Не выдержав, чуть дернулась кобыла, ее-то и увидел татарин, снова замер, рус воспользовался его вниманием к лошади, успел неслышно переместиться еще дальше. Татарин, видно, решил взять лошадь, ведь своя-то пострадала, подломив ногу. Радоку стоило труда не выскочить на него, когда принялся поднимать кобылу плетью. Но он все стерпел, не время себя обнаруживать. Татарин уже сел в седло, когда со стороны оврага вдруг послышался какой-то легкий пересвист, птица не птица, только лошадь вдруг встала как вкопанная, пока соображал, задницу обожгла стрела, а следом и правое плечо, заставив выпустить поднятый лук.

Спешно заталкивая в рот татю мох, чтоб не орал благим матом, Радок бросил его поперек седла и рванул по тропинке дальше, щедро рассыпав чеснок для тех, кто попытается догнать. Железяки хорошо ранили не только коней, они и людям мешали. Вовремя, потому что спешившиеся раньше уже бежали на шум и вскрик товарища. Пришлось еще и свернуть прямо в лес, где стрелы уже не могли так достать, а потом съехать в большой овраг, где внизу тек ручей. Оставив кобылу вместе с пленником лежать, Радок чуть высунулся наверх, долго наблюдал, пока не убедился, что татары отстали окончательно, и только после этого вернулся к своему татарину.

Татарина в стан он привез едва живого, первая стрела пробила задницу, потому он ни сидеть, ни лежать не мог, из плеча тоже сильно кровило. Оказалось, не зря тащил татя и сам добирался к князю, Путятич куда-то подевался, в конце концов вернулись все, кроме него. А татарин оказался ценным, получив совершенно неприличную рану, он умолял убить его, только не отправлять обратно. Вообще-то он не был татарином, был бродником, прибился к войску по пути, стал даже пусть небольшим, но начальником. Видно, зная, что его ждет, если попадет к своим, он готов был сказать все, что ни спросят, только бы убили.

Но зря русы проводили разведку, не успели даже толком расспросить пленника, как из-за леса вдруг показались… татарские всадники! Это подошел со своими туменами Бурундай…

Битва состоялась 4 марта 1238 года и стала для многих русских князей последней. Кровавая сеча продолжалась с утра до самого вечера. Один за другим падали княжеские стяги, сам Великий князь Юрий Всеволодович был убит монгольским воином Нарыком. Монгол не просто убил князя, он отсек голову и насадил ее на навершие своего знамени. Больший удар по русским войскам трудно было нанести.

Помня о приказе по возможности брать князей в плен, монголы очень старались, но удалось это сделать только с Васильком Константиновичем Ростовским. Князь, пятнадцать лет назад не успевший к битве на Калке, встретил свою смерть теперь. Он не склонил головы и не поддался на уговоры монголов служить им. Князь Василько Ростовский был замучен врагами в ответ на отказ перейти на их сторону.

Батый не сдержался и напомнил Субедею о его намерении уговаривать урусских князей. Полководец едва заметно улыбнулся:

– Неразумные сложили головы, хан, остались разумные. Они будут договариваться.

Вообще Бату не всегда понимал своего наставника сразу, хотя безусловно доверял его опыту. После Торжка до большого богатого Новгорода оставалось совсем немного, еще один бросок, и они осадят и этот город. Но Субедей… вдруг остановил наступление! Никто не понял почему. Распутица? Нет, зима стояла морозная, болота еще не начали оттаивать и не скоро начнут. Корма лошадям не хватало? Но в Новгороде есть запасы, стоит только взять его, и урусы выложат не сено, овес!

Не понимал наставника и Бату. Чуть позже Субедей объяснял хану:

– Дойти до Новгорода и осадить его нетрудно, даже разрушить можно. Только к чему? Пусть пока стоит и богатеет.

– И силу набирает?

– Эта сила нам не помеха, а оградой будет хорошей. Возьмешь Новгород, что с ним делать станешь? Держать его трудно, надо оставлять два тумена, не меньше, если меньше, то перебьют. Эти два тумена и проедят все, что соберут с разоренного города. И врага будешь на севере иметь все время, который со своими соседями против тебя сговорится и оставленные тумены перебьет.

Бату уже понял хитрый замысел Субедея, хмыкнул:

– Договориться с ними можно?

– Да, хан. В Новгороде молодой, но сильный коназ Александер. Его отца в Володимере посадишь, а сына в Новгороде, и будут они с тобой дружить и тебя охранять. А сами земли их нам зачем? Мокро, холодно, степи нет. Только как защита от запада нужны.

– Кто его отец?

– Князь Ярослав, он после гибели брата самым старшим остался, без нас Великим князем не стал бы, потому верным тебе будет.

Бату засомневался в верности того, кто против своих же выступать может.

– Да, урусы меж собой бьются хуже, чем с врагами, но это тебе выгодно, воспользуйся, чтобы нужных тебе князей над городами ставить и чтоб понимали твою власть, если против что-то сделают или скажут– погибнут.

– Дань собирать с них?

– Дань? Нет, о дани пока говорить рано. Чтобы дань собирать, нужно в каждом городе своих людей иметь, не то урусы попросту разбегутся по лесам, лови их потом. Нет, пусть пока князья богатые дары шлют и наши тумены кормят. Дань после…

«Что бы я делал без твоих мудрых советов», – со вздохом покосился на Субедея Бату. Старел Свирепый Пес Чингисхана, недолго ему уже осталось, все труднее даже с чьей-то помощью в седло садиться, не то что птицей взлетать, как раньше. Чаще и чаще Субедея возили в кибитке, медленно, бережно, чтобы не растрясти.

В Галич приходили слухи о дальнем нашествии, но повторилось то, что было когда-то во Владимире, тогда Великий князь Юрий Всеволодович даже порадовался, что неведомая рать ослабит половцев и южных князей. Теперь так же сначала отмахнулись на юге. Рязань была далека от Галича!

Батыевы войска направились на север, впереди у них лежали богатые новгородские земли, потому южные князья пока могли не беспокоиться. Но неожиданно татары повернули, не дойдя до Новгорода совсем немного. Что их заставило так поступить и куда пойдут теперь? К ужасу галицких князей, направились к Чернигову.

Первым серьезно забеспокоился Котян со своими сородичами, они поторопились покинуть русские земли, видно, хорошо помнили предыдущую встречу с татарами.

Но по пути татары еще надолго задержались у другого города – Торжка. И крепостица так себе, и биться вроде некому, но город стоял на смерть, отражая накатывавшие, как волны на берег, атаки татар. Держался до тех пор, пока некому стало эти атаки отбивать. Погиб Торжок, полностью погиб.

Таких упорных городов Батыеву войску встретилось на Руси немало.

Уж где не ожидали настоящего сопротивления, так это в маленьком городишке, попавшемся по пути. И назывался он как-то странно: Козельск.

Крепость точно вынырнула из леса на берегу речки Жиздры. Пройти бы мимо, но вот решили взять и отступить уже не смогли. Козельск не просто защищался, он не давал покоя. Субедей вспомнил, что один из тех, кто когда-то убил послов четырнадцать лет назад, был князем и Козельским тоже, это добавило злости. И все равно его бы оставили в покое, но после того, как две недели атак не привели к успеху, Бату уперся и заявил, что не уйдет, пока не возьмет этот город!

Вокруг не было места, чтобы нормально расположиться и поставить стенобитные машины. Да и самих машин тоже не было, их пришлось тащить по весеннему бездорожью. Решились на это не сразу, сначала накатывали раз за разом на крепостные стены и откатывали обратно. Стоило начать наступать, как из леса (и как только удавалось прятаться и вообще скакать по этой непролазной грязи?) вылетала конница русов и нападала в тыл татарским отрядам. Приходилось разворачиваться, отбивать атаку и снова идти к стенам. Это страшно злило, не позволяя напасть нормально.

Батый приказал держать отдельный отряд для отражения атак этих конников. Но и жители города тоже принялись совершать бесконечные вылазки. Потери становились пугающими, сотники докладывали о многих убитых, хан потребовал посчитать в общем (вышло четыре тысячи!) и разозлился окончательно:

– Взять этот злой город и уничтожить всех его жителей!

По стенам начали бить притащенные по реке пороки, во все стороны полетели обломки. Но даже пробив стены и войдя в город, татары продолжали нести страшные потери. В ответ на гибель своих потерянных воинов, среди которых оказались три царевича, войско Батыя утопило маленький городок в крови. По велению хана не оставили ни одного живого.

Когда отдыхали после разрушения города (празднованием это язык не поворачивался назвать), чингизиды перессорились между собой. Два внука Потрясателя вселенной наговорили столько обидных слов, что теперь стало ясно – вместе им на этой земле тесно. Гуюк фыркнул:

– Стадо баранов во главе со львом побеждает стадо львов во главе с бараном! У тебя нет львов, Бату? Уложить четыре тысячи отборных воинов на взятие какого-то городишки!

Только понимание, что Угедей отправит к праотцам обоих, мешало им вцепиться в горло друг дружке. Но все понимали, что еще вцепятся, Бату такого оскорбления не простит. И каждый из сидевших рядом прикидывал, на чьей он будет стороне.

Больше брать русские крепости у Батыя охоты пока не было, ему надоела стена лесов, из которых в любую минуту могла выскочить новая конница или просто посыпаться туча стрел. В степь! Там воевать легче.

Татарское войско спешно выбралось в половецкие степи, где быстро разбило войско хана Котяна. Хану снова пришлось бежать от Субедея, но теперь его не могла защитить Русь, сама лежавшая в развалинах, Котян со своим народом ушел к уграм. Услышав об этом, Субедей пожал плечами:

– Угры живут далеко, но не за краем земли. Хан, придется и нам направить своих коней туда.

– Не сейчас, – поморщился Батый. – Надо отдохнуть.

– Не боишься, что соберут силы?

– Кто? Они дерутся поодиночке и бегут, стоит приблизиться.

– Не все.

– Но многие. Я хочу подышать степным воздухом, терпеть не могу запах леса и прелых листьев! Полынь куда лучше. И потом эта вода вокруг…

Татары действительно взяли Чернигов и остановились до осени.

Не один хан терзался от избытка воды, особенно мучился как раз Субедей-багатур, у старика болели все кости, ныло все, что могло ныть. И как эти русы могут жить в такой сырости? А говорили, что есть люди, которые и вовсе на воде живут. Нет, Субедей не понимал тех, кто видит перед глазами не степной простор, а стену из деревьев или воду. Он слышал рассуждения посланников разных народов, которые твердили, что это красиво, но считал всех их глупцами, хвалившими свои лесные поляны, больше похожие, по мнению багатура, на ямы среди деревьев, просто из вредности или по недомыслию. Хороша только степь!

Этого не дано понять ущербным русам, булгарам, уграм, тем же посланникам далеких стран Европы. Тот, кто родился в степи и сразу увидел необозримый простор, никогда не примирится с торчащими перед глазами стволами деревьев, которые стоят столь плотно, что между ними ничего не видно даже на полполета стрелы.

В общем, Субедей презирал покоренные и еще не покоренные народы за их непонимание прелести степной жизни, а тех, кто понимал, все равно презирал, потому что они не были монголами!

Мучаясь от болей и плохого настроения, Субедей полулежал на толстой кошме и слушал, как мальчик играет на лимбэ (музыкальном инструменте). Мальчишка старательно надувал щеки, чтобы звук лился ровно, без надрыва и перерывов. Закрыв глаза, старый полководец живо представил себе родные просторы… Если бы не воля Потрясателя вселенной, неужели он лежал бы в этой сырости и страдал? Нет, нет, он ни в коем случае не осуждал Потрясателя, если велено завоевать для внука земли до последнего моря, это будет сделано. Но так хотелось, чтоб поскорее.

Этого же желал и Батый. Он пройдет до края вселенной и покорит оставшиеся народы, но потом обязательно вернется в степи, пусть не в родные места. Но в степь, чтобы ночами слышать ветер, гуляющий на просторе, утром, закидывая голову, видеть пронзительную синеву неба и птицу, парящую в вышине, всей душой впитывать запах трав, горечь полыни, чувствовать, как дрожит земля под копытами вольного табуна…

Разрушив его мечтательное настроение, в шатер заглянул племянник, сын Угедея Менухан. Батый подумал, что, когда он станет большим ханом, обязательно заведет порядок, при котором никто не будет вправе вот так грубо нарушать его покой, даже родственники.

– Чего тебе?

Менухан блестел глазами, видно, собирался сообщить что-то хорошее. Но он выдержал, не выпалил сразу, степенно приветствовал хана, присел и только тогда поведал, что ездил на берег большой реки, чтобы посмотреть на город урусов на той стороне.

– Какой город? У этих урусов городов вон сколько.

– Тот, который видел во время прошлого похода Субедей-багатур и куда обещал вернуться.

Батый приподнялся на локте:

– Зачем ты туда ездил?

– Город красивый, очень красивый… Много больших домов, много домов Бога, золотые крыши, сады… Я отправил туда послов, сказать, чтоб сдавались.

– Я тебе это велел?

Менухан даже растерялся. Батый не собирался брать город? На его счастье, настроения ссориться с племянником у Батыя не было. В тот день он простил самовольство Менухана, а на следующий день уже оказалось не до того.

Семага поил коня, намереваясь его еще и искупать, когда вдруг заметил плывущую с той стороны большую лодку. Что это?! Все знали, что татары взяли Чернигов и ожидали поганых у себя. Сердце похолодело, неужто?! Глаза поневоле забегали по водной глади, выглядывая еще и еще лодки и плоты. Днепр-Славутич широк, велик, его просто так с конем не переплывешь, даже если конь сильный, чтобы переправиться, лодки нужны и плоты. Поганых много, потому и лодок будет много, но сколько ни смотрел Семага, пока других не видел.

Постепенно дыхание выровнялось. Он дернул повод, заставляя коня выйти из воды, птицей взлетел в седло и, почему-то пригибаясь, словно стрелы могли достать на таком расстоянии, метнулся в город. Хотелось крикнуть во весь голос: «Татары!», но потом осознал, что это может быть ошибкой и тогда позора не избежать. Сказал только сотнику, тот побледнел, побежал на стену.

Там уже увидели плывущих. Лодка действительно была одна, и самый глазастый Никола рассказывал, что видно.

– Трое их. И лодочник. Лодочник вроде наш, а вот татары нет.

Кто-то засмеялся:

– Как же татары могут быть нашими?!

– Послы, видно.

Это действительно оказались послы. Важные, молчаливые, они и не глядели ни на кого. В город въехали степенно, не глядя по сторонам и не отвечая ни на приветствия, ни на насмешки. Так до самого княжьего двора и двигались.

Михаил Всеволодович на крыльцо вышел, но только что не в исподнем, верхнее лишь на плечи накинуто, это чтобы показать, что невелика честь послов от поганых принимать. Поняли ли послы, неизвестно, только все так же важно процедили князю слова, которые толмач, запинаясь, повторил по-русски: мол, Менухан предлагает город Кыюв добровольно отдать, тогда жителей пощадит и себе возьмет лишь десятую часть всего.

Вокруг зароптали, князь приосанился, Михаил Всеволодович не мог допустить, чтобы сказали, что он испугался. Бровью не повел, не хуже татар, усмехнулся:

– Хан ваш на том берегу сидит и переправиться боится. Чего же нам грозит? Пусть убирается, покуда цел!

Говорил, словно не было только что разрушенного Чернигова. Но уверенность князя заразила остальных, послышались насмешки, на послов принялись показывать пальцем, а какая-то храбрая собачонка, словно поняв настроение хозяев, сначала лаяла, а потом и вовсе вцепилась в край халата одного из них. Тот отмахнулся, вокруг уже откровенно хохотали, никто не собирался отгонять собачонку от незваных гостей. Но когда выведенный из себя посол взмахнул кривым мечом и разрубленный щенок упал, заливая землю кровью, собравшаяся толпа сначала затихла, а потом рванула на послов. Ах ты ж! Их быстро разоружили и попросту забили на смерть!

Оставшийся в лодке третий татарин так и не дождался своих товарищей. Пришедший немного погодя на берег какой-то мужик жестами показал ему, чтобы уплывал поскорее. Движение поперек шеи доходчиво объяснило третьему послу, что произошло с первыми двумя. Несколько минут спустя прибежавшие на берег киевляне увидели удаляющуюся лодку, в которой быстро гребли в четыре руки и лодочник, и оставшийся в живых посол.

Киевляне перебили послов!

Услышав об этом, Субедей даже единственный глаз широко раскрыл, такой глупости он от урусов не ожидал. Неужели они еще не поняли, что послов обижать нельзя?! Теперь город был обречен, не говоря уже о его князе. Но класть множество воинов, пытаясь переправиться на лодках и вплавь, не хотелось. Батый усмехнулся:

– Мы подождем, пока не будет готово достаточно лодок и плотов или не замерзнет река. Я не спешу уничтожать этот город, просто потому, что его больше не существует.

Конечно, сидевший в Киеве князь Михаил Всеволодович об этих разговорах знать не мог, но неужели не помнил о печальной участи князей Калки после убийства послов? Неужели не знал, что за такую обиду ответит целый город? Наверное, знал, потому что поторопился бежать прочь к уграм.

В Киеве быстро объявился его сын Ростислав Михайлович, но оказался столь слаб, что толком подготовить Киев к осаде не смог.

Киевские князья Михаил Всеволодович и Ростислав Михайлович всегда были костью в горле Даниила. С Ростиславом Даниил бился и еще не раз будет биться за Галич, который каждый считал своим, а помимо Галича, за Перемышль, Коломыю, Болоховские земли… Русским князьям перед смертельной опасностью объединиться бы, но они продолжали воевать больше друг с дружкой, чем против Батыевых воинов. И помощь старались искать у соседей-угров или ляхов, но не у сородичей. Батыю оказалось не трудно поодиночке поставить русских князей на колени, сначала разграбив их земли и обратив в пепел города, а потом и в прямом смысле заставив просить у себя ярлыки на правление в их собственных княжествах!

НОВГОРОД

В богатом, но беспокойном Новгороде правил юный Александр Ярославич под бдительным присмотром воевод, а еще бояр и новгородского веча. У города две заботы – торг и защита от западных соседей, которые что ни год, то либо на новгородский пригород Псков налезали, либо самому Новгороду покоя не давали, уж слишком лакомый кусок новгородский торг!

Князья в Новгороде менялись, что погода в весенний день. Новгородское вече в рассуждениях быстро, чуть что не так – князю показывали путь. И Ярославу Всеволодовичу, брату Великого князя Юрия Всеволодовича, на себе недовольство веча испытать пришлось, и его трижды прогоняли. В последний раз он не стал возвращаться, напротив, уехал на княжий стол в Киев, а вместо себя оставил сына, князя Александра Ярославича. Вече Великого Новгорода не было против. При всем честном народе отец вручил шестнадцатилетнему сыну меч – символ княжеского наместника. С тех пор молодой князь Александр правил Новгородом уже сам.

Перед тем у них состоялся долгий разговор. Князь Ярослав прекрасно понимал, какой беспокойный город оставляет сыну, но надеялся, что прошедшие до того годы и испытания научили Александра многому.

– Сын, Саша, Новгород не тот город, какой можно усмирить надолго. Надеюсь, что самые страшные годы для него прошли. Постарайся держать себя с новгородцами по закону, соблюдать Новгородскую Правду. Твоя главная обязанность – защищать Новгород от врагов. В дела хозяйские не суйся, людей не обижай. Я надеюсь, что тебе не придется, как мне, уезжать и возвращаться…

Трудные годы для правления достались юному князю. Сначала дождей не было всю весну и лето, сушь стояла такая, что малейшая искра вызвала пожар. Выгорел почти весь Словенский конец, едва-едва отстояли остальной город. Потом полили дожди, да так, что все, что не сгорело, сопрело и сгнило. Новгород остался без хлеба, надвигалась угроза голода. Не лучше положение было и во Пскове. Многие купцы, почувствовав опасность, поспешили закрыть лавки и уехать. Это вызвало еще большую панику. Добавил ужаса и невесть откуда пришедший мор.

Не справиться бы молодому Ярославичу самому, если бы не помогли Нижние земли, слава богу, в Твери урожай был и хлебушек тоже… Наступил 1237 год…

Казалось, бури прошли, над городом снова светит солнце, город выздоравливал, как тяжелобольной человек. Снова зашумел торг, Волхов покрылся разноцветными парусами купеческих ладей, а на пристани не протолкнуться… О гибели многих людей еще напоминали пустые дворы, где хозяева не пережили голод, но и их быстро заселяли. На месте пожара на Словенском конце уже выросли новые избы, лучше прежних. И мост больше не трещал под напором льдин по весне. Земля точно опомнилась и снова давала богатые урожаи, а дожди шли почти всегда вовремя.

Тиун Якун качал головой:

– Ох, слишком уж гладко! Не было бы беды…

Князь в сердцах даже плюнул на него:

– Тьфу, чего ты загодя беду кличешь?!

И впрямь, в последний месяц лета город и его окрестности содрогнулись сначала от дикого воя собак и ржания лошадей. Обезумевшие животные метались на привязи, а собаки вдруг садились, подняв морды к небу, и выли, выли, выли… И почти сразу небо вдруг стало темнеть! С запада на солнце наползала страшная тень, закрывая его! Тень проползла по солнцу с запада на восток.

Горожане бросились в церкви, всюду зазвонили колокола, слышался крик ужаснувшихся взрослых и плач испуганных детей. Снова и снова служили молебны, просили заступничества у Богородицы. В тот месяц очень многие без напоминания пожертвовали храмам не только десятину, но и много больше.

Князь тоже стоял перед образами в Софии и заказывал молебны, тоже ужасался вместе со всеми. Пополз слух о близком конце света. Пришлось владыке Спиридону выйти к народу и долго убеждать, что хотя это и тяжелое предзнаменование, но все беды посылаются за людские грехи, и люди сами могут избежать напастей. Снова и снова звонили колокола Софии, Новодворищенского собора, Параскевы Пятницы, Ивана на Опоках, всех кончанских церквей и монастырей вокруг Новгорода. Немало дней прошло, пока хоть чуть успокоился город. Но знамение на солнце помнили все.

Кончилось тревожное из-за знамения лето, прошла и осень. На не остывшую еще землю упал первый снег и больше не таял. Это хорошая примета, большие снега защитят посеянное в зиму. Лед на реках встал тоже крепкий, сразу облегчив дороги. Все складывалось очень хорошо, по первопутку поехали купеческие караваны, во многом кормившие Новгород. Жить бы да радоваться, но…

В середине декабря в Городище примчался всадник. На него было страшно смотреть: конь загнан, сам обморожен, глаза слезятся… По тому, что поехал сразу к князю, стало понятно, что беда коснулась прежде всего его. У Александра, хорошо помнившего, что внезапно умереть может и сильный, молодой человек, упало сердце. Он бросился навстречу гонцу, прыгнув прямо с крыльца в снег:

– Что?! Кто?!

Тот выдохнул замерзшими губами:

– Беда, князь! Батый на Русь идет!

Не все сразу поняли, и сам князь тоже. Гонец мотал головой:

– Народ незнаемый с востока страшной силой пришел. Рязань сожгли, людей побили… Никого не щадят, ни старых, ни малых. Тех, кто сопротивляется, уничтожают, города жгут.

– А Владимир? А Киев?

– До них пока не дошли, но недолго осталось…

Над Новгородом тревожно зазвучал вечевой колокол. На сей раз князь не стал, как обычно делал, дожидаться приглашения города на вече, напротив, вышел к горожанам первым. Его голос гремел над толпой:

– Враг пришел на Русскую землю! Сожжена Рязань, побиты многие меньшие города… Этот враг не милует никого, каждого, кто противится его власти, убивает, не смотря, старый или малый!

Народ зашумел: вот оно, знамение!

Александр даже разозлился: до знамения ли сейчас?!

– Надо помощь послать нашим братьям! Прошу, Господин Великий Новгород, собрать ополчение и доверить мне его повести!

На площади разом наступила тишина. Одно дело воевать в своих пятинах или вон во Пскове, совсем другое – отправлять ополчение на юг. В этой тишине раздался голос боярина Глеба Даниловича:

– Да верно ли, что было нападение?

Князь обернулся – они не верят?!

– От Рязани прискакал гонец!

– Вокруг Рязани полно русских городов, им сподручнее помогать, чем нам.

Александру хотелось крикнуть, что в случае необходимости переяславцы всегда поддерживали Новгород, но взгляд наткнулся на насмешливые глаза боярина, и князь понял, что все слова супротив него будут бесполезны. Надо обращаться к горожанам.

– Новгородцы! Этот враг силен, если не поможем сейчас Владимиру, то позже окажемся биты сами!

– А вот это уже твоя забота, князь, крепить город так, чтобы не осилили его враги! – насмешливыми были уже не только глаза боярина, но и его голос.

Вече даже обрадовалось, настолько простым показался такой выход. Слушая рассуждения о том, что враг потеряет силы, пока дойдет до Новгорода, достаточно укрепить город, и все, Александр едва сдерживался, чтобы не бросить в толпу: «Не хочу у вас княжить!» и не уйти к отцу защищать Русь от нового страшного врага. Удержал один-единственный голос. Совершенно седой согбенный старец, невесть как оказавшийся в первых рядах веча, вдруг тихо проговорил:

– Не бросай город, княже…

И этот тихий голос пробился через гам веча, дошел до Александра. Князь замер, пораженный простотой просьбы, склонился к старцу:

– Да что я могу с ними поделать?

Тот сокрушенно покачал головой:

– Сейчас ничего, но твое время еще придет. Дождись своего часа, князь!

Вече так ничего и не решило, вернее, решили пока ничего не делать, просто подготовиться к обороне, рассудив, что Бог милостив, может, и пронесет беду мимо…

Во Владимире у князя много родичей: дядья, двоюродные братья и сестры, да и в Москве их немало. Душа Александра рвалась на помощь родным, но он оставался в Новгороде. Не давали покоя скорбные глаза тихого старца. Князь отправился в Софию к архиепископу Спиридону. Тот приходу Александра обрадовался:

– Давно тебя жду, князь… Что мыслишь делать?

– А что я могу?! – с досадой отозвался Александр.

– А что хочешь?

– Помочь Руси против врага!

Спиридон вздохнул:

– Велик враг, слишком велик. Тут одной твоей помощи мало. Вся Русь должна была щитом встать, но не сумела. Теперь будет бита поодиночке.

– Что ты говоришь, владыка? Разве может Русь погибнуть?!

– Кто говорил о гибели? Но бита будет и в полон попадет надолго. Послушай меня, княже, ты один не осилишь все. Беды Руси в наказание за распри, пока не объединится, будет страдать. На то воля Божья. А тебе скажу так: побереги силы, сынок, это не последний враг у Новгорода. Не бросай город, ты ему еще будешь очень нужен. Без тебя Новгороду не жить.

На мгновение князю показалось, что голос владыки уж очень похож на голос того старца на площади, даже головой затряс, чтобы прогнать наваждение. Да нет, откуда?

– Что мне делать?

– Пока делай, как вече решит. Изменить ты ничего не можешь. И думай, крепко думай.

С того черного дня в Новгород то и дело приходили гонцы, и все с вестями одна другой страшнее. Пали и были сожжены Пронск, Рязань, Коломна, Стародуб, Ярославль, Переяславль, Суздаль, Ростов, Волок Ламский, Кострома, наконец, пала Москва…

Ужас поселился в сердце князя. Услышав, что пал Владимир и что еще страшнее – семья великого князя укрылась в церкви Святой Богородицы и была татарами попросту там сожжена, Александр бессильно стонал и рвал на себе рубаху. Гибла Русь, гибла его семья. Отец с матерью, братьями и сестрами в Киеве, но и до него скоро доберутся проклятые! Великокняжеское войско вышло на битву против татар, но было слишком мало, чтобы победить. Погиб Великий князь Юрий Всеволодович. Остальные сыновья Всеволода Большое Гнездо не пришли на помощь гибнущему Владимиру.

От Владимира хан Батый повернул свои рати на север, к Новгороду. Узнав об этом, Александр подумал:

– Вот и наша очередь пришла.

От Владимирских земель до Новгородских блошиный скок. Новгород начал готовиться к осаде уже серьезно. Посадник лично проверял запасы хлеба в закромах, горожане, кто только мог, уходили подальше в леса. Многие бежали в Псков или Ладогу.

Но на пути Батыевых полчищ оказался совсем небольшой Торжок. Поняв, что татары идут очень удобным для конных Селигерским путем, новгородский пригород Торжок запросил у старшего брата Новгорода помощи.

Снова колокол созывал горожан на площадь. Александру казалось, что уж теперь они должны понять, что беда на пороге. Поняли, да только по-своему, бояре принялись судить-рядить, не предложить ли Батыю откуп от богатого города. Посадник Степан Твердиславич даже возмутился:

– Да они тот откуп возьмут, а потом и все остальное! Чего же им оставлять?

И снова вече ничего не решило, все вязло в боярских разговорах.

Торжок так и не получил помощи от новгородцев. Город выдерживал осаду две недели. Только когда татары притащили много осадных машин и попросту уничтожили стены, за которыми можно было прятаться, они смогли войти в город. Но и на узеньких улочках, среди горящих деревянных домов жители маленького, но вольного Торжка продолжали сражаться.

Все, что мог князь Александр, – то и дело отправлять дальние сторожи для разведки.

Господин Великий Новгород спасло не мужество его защитников, не крепость его стен и даже не удалая сила дружины и ополчения. Его спасла весна. Потеплело неожиданно рано, лежавший огромными пластами снег как-то сразу потемнел и стал таять. Даже верховым сторожам, хорошо знавшим каждую тропу в округе, тяжело ездить по лесам. А татарам, не знавшим и потому боявшимся еще и бесконечных новгородских болот – тем более. Не дойдя всего ста верст до города, Батыева рать вдруг повернула от урочища Игнач-Крест на юг!

Услышав такое донесение от своих конников, князь не поверил своим ушам. Остановиться почти на виду у богатого города и уйти ни с чем?! Наверняка хан знал о том, что Новгород хорошо укреплен, а он потерял в боях перед этим много своих воинов, боялся завязнуть в болотах перед городом, но князю Александру все равно не верилось…

Глядя на новгородцев, от души радующихся, что их город беда все же обошла стороной, он размышлял о том, что на следующий год Батый может оказаться в новгородских лесах и пораньше…

А горожане твердо уверовали в действенность молений своего архиепископа Спиридона, его авторитет сильно вырос. Новгородцы снова понесли щедрые пожертвования в церкви.

Остальная Русь почти вся лежала в пепелищах. Сгорели многие города, были убиты тысячи и тысячи людей, другие бежали в леса, скрываясь от врагов. Князь, думая о том, едва не рыдал, казалось, Русь погибла…

В Новгород снова примчался гонец и снова прямо к князю. Александр уже так боялся дурных вестей, что даже не стал сразу спрашивать, только молча кивнул, зовя за собой в гридницу. Но на сей раз весть не была страшной. Новгородского князя Александра отец звал на великокняжеский съезд. Погиб Великий князь Юрий Владимирович, нужно выбрать нового.

Александр, поставив в известность боярский совет, выехал в сожженный Владимир. От гонцов он знал, что города сожжены и обезлюдели, но то, что увидел по пути, повергло в ужас. Такого не творили на земле даже немецкие рыцари. Казалось, испоганена сама земля!

Князь снова, как в далеком детстве, стоял перед Дмитровским собором Владимира, задрав голову. Как тогда, кружили над его куполами встревоженные чем-то птицы, но не было никакой радости. В городе, казалось, не осталось ни одного целого дома, повсюду трубы сгоревших жилищ, в соборах и церквях полно трупов, стойкий запах смерти витал над всем городом. В светло-синем небе даже облачка казались черными, хотя наверняка были белоснежными.

И вдруг… над собором, над городом поплыл колокольный звон! Подал свой голос чудом уцелевший колокол. Немного погодя к нему присоединились еще два. Этот звон, казалось, очищал погибший город, очищал души его немногих уцелевших жителей. И души собравшихся на съезд князей.

Уже через день Великим князем был назван Ярослав Всеволодович. Своим братьям он отдал: Святославу – Суздаль, Ивану – Стародуб. Александр оставался в Новгороде, но уже не наместником, а князем. Хотя что это меняло… Отец добавил ему еще Тверь и Дмитров.

Князь Ярослав Всеволодович долго беседовал с сыном наедине. Он рассказал то, о чем пока не знал Александр. Еще до Батыева нашествия объединили свои силы Ливонский и Тевтонский ордена. Александр смотрел на отца, не понимая. Вокруг них сожженный Владимир, центр сожженной Руси, а отец говорит про какие-то ордена. Немецкие рыцари в их латах были сейчас так далеки от мыслей молодого князя… Ярослав Всеволодович покачал головой:

– Зря не слушаешь, Саша. Это по твою душу. Объединившись, они стали вдвое сильней и свои нападки на Русь не бросят. Тем более сейчас, когда остальные тебе помочь не могут.

Услышав про помощь, Александр даже поморщился:

– Скажи, отче, что делать? Мы были рядом с Торжком, но боярский совет решил не давать помощи.

Тот положил руку на руку сына:

– Остальные города также. Каждый сам за себя, оттого и бьют нас всех поодиночке. Ты должен сберечь Новгород любой ценой, слышишь? Это единственный город, где еще не бывали враги. Единственный целый и богатый. Жди немцев или шведов, а может, и тех, и других… Будь готов к нападению, чтобы не сидеть вот так среди пепелища. И знай, что тебе никто не поможет, все должен сам. Помни, сын, врага лучше бить далеко от своего дома, обороняться на пороге – последнее дело.

Эти слова князя Ярослава навсегда запали в душу Александра. Он так и будет бить врага – далеко от Великого Новгорода, чтоб не успел тот даже подойти к стенам вольного города.

На улице снова закаркали вороны. Вот уж кому раздолье нынче на Руси – падальщикам. Александр поинтересовался:

– Каменная резьба на Дмитровском соборе цела?

– Не знаю, – удивился вопросу князь. Он забыл, как маленькие Федор и Александр разглядывали собор и изображение отца на стене.

Перед возвращением в Новгород князь Александр снова сходил к собору и нашел Всеволода Большое Гнездо, окруженного своими сыновьями. Почему-то от вида отца и дядьев стало спокойно на душе, точно давний мастер-камнерез выдал ему хорошую тайну.

Отец остался приводить в порядок Владимиро-Суздальскую землю. Немного погодя в восстановленный княжий терем перебралась из Киева и княгиня Феодосия с детьми. Только старшего сына князь посадил в Новгороде самостоятельно, остальные пятеро были пока при нем. Андрей, как всегда, немного завидовал брату, его собственное взросление пришлось на тяжелые времена, отцу было не до воспитания княжича, жизнь бы спасти.

Прошло время. Новгород уже и подзабыл страсти, разгоравшиеся на южных границах. Не видевшие пожарищ и гибели целых городов новгородцы не очень-то хотели знать о бедах Южной Руси. Им и своих дел хватало…

КИЕВ

Батыева орда ушла на юг, но вовсе Русь не покинула. Еще много осталось нетронутых городов, неразоренных весей, не угнанных в рабство людей…

Князь Даниил понимал, что придет и его время, ничто не мешало грозному монгольскому хану двинуться дальше, вот только раны, которые на Руси получил, залижет и снова пойдет. Понимал он и другое: одному не справиться с такой силищей, только вместе можно.

Князь почернел весь, извелся, слушая приносимые страшные вести из Владимирской Руси. Снова каждую ночь снилась Калка, причем он бежал, но убежать не мог, а на большом холме высился всадник, который показывал на него рукой и смеялся. Огромный конь, огромный воин, смех, слышимый на большом расстоянии… и голос: «Я пришел, Данила!» Князь просыпался в холодном поту, снова и снова пытался понять, в чем ошибка была тогда у Калки и как быть теперь. Всегда приходил к одной и той же мысли: врозь были.

А теперь разве не врозь? Только-только Галич у своих же отобрал, но Киев за Ростиславом. Ростислав слаб, сказывают, Киев по сей час едва не в развалинах лежит. Как же от такой страсти защищаться будет?

Если честно, то Даниила Киев интересовал сейчас не сам по себе, а как защита перед Батыевым войском. Пока татары не взяли Киев, они дальше не пойдут, значит, сколько будет стоять мать городов русских, столько и будет времени у Галича и Холма, чтобы подготовиться и помощь от угров и ляхов призвать. Именно поэтому рванулся в Киев Даниил Романович. Он понимал, что то и дело переходивший из рук в руки город едва ли укреплен и вообще силен, потому ничего хорошего не ждал.

Но когда въехал в Киев…

Конечно, он видел разоренный Киев уже не раз, но не представлял, что каждая новая битва меж русскими князьями за него добавляет столько разорения. Златоглавый Киев уже просто не существовал! Жизнь на всегда шумном Торге едва теплилась, только самые отчаянные купцы решались возить свои товары по беспокойным дорогам недружной Руси, а уж строить новые лавки в Киеве, который грабит кто ни попадя, вовсе не находилось желающих. К чему деньги на ветер бросать? Даже восстанавливать старые не слишком спешили…

Большинство домов заброшены, много сгоревших, некогда богатые пристани пустовали. Многие дома богатых торговцев, стоявшие на высоких каменных подклетях, раньше полных товаров, огороженные высокими тесовыми заборами с массивными воротами, ныне были явно пусты, над их крышами не поднимался ни один дымок. Так же на улицах мастеровых – у ковалей, гончаров, камнерезов, кожемяк… Пусто и страшно стало в Киеве. Все, кто мог, бежали от княжьих междоусобиц, увели свои семьи, перевезли свои товары, заперли лавки. По улицам рыскали голодные псы, брошенные своими хозяевами.

Разве только церкви не разрушены, вон они, светло-серая Бориса и Глеба, снежно-белая Богородицы Пирогощей, блестела золотом глава Святой Софии. Нет, Киев жив, пока стоят эти церкви, живет и город! Как только люди поверят в спокойствие внутри городских стен, они вернутся, снова застучат молотки и топоры, снова загалдит на пристани и Торге народ, заснуют разноплеменные купцы, зазвучит многоголосица большого города… Князь Даниил вздохнул: только когда это будет? И стоило ли связываться с этим восстановлением, если на пороге новая беда?

Никто не понял Даниила Романовича, когда тот, позвав лучшего своего воеводу Дмитра с его воинами, вдруг рванулся в Киев. Нашел время свою власть устанавливать! А он бы и рад не устанавливать, да только, когда пал Чернигов и киевский Михаил бежал прочь, ясно стало, что и Киев падет. Поддержать хотел, сказать, что на помощь придет при первом зове, а что вышло? У города только что не дыры в крепостной стене! Едва-едва держался, воины разбежались, ни дружины хорошей, ни готовности к осаде. А ведь скоро осень 1240 года, придет зима, Днепр встанет, тогда ничто не помешает татарам по льду перейти, как же защищаться?!

Но Ростислав и не собирался, он был готов отдать Киев Батыю без боя и сесть под его властью. Разорит? А вдруг нет?

У Даниила потемнело в глазах от ярости. Отдать без боя?! Да ни один город так не поступал! Все горели и гибли, но своих родных и свои дома на разор не отдавали!

Он вышвырнул Ростислава из Киева, как слепого котенка, но если бы этим можно было что-то исправить! Понимал, что Киев долго не выстоит, но и его собственной дружины тоже не хватит защитить нетронутые города Южной Руси.

Князь позвал Дмитра. Воевода смотрел, как вышагивает крупным шагом по гриднице Даниил, и молчал. Что он мог сказать? Что город не выдержит осады, что сил нет противостоять Батыю? Это князь знал и сам. Если позвал, значит, или что-то придумал, или посоветоваться хочет. Дмитр был готов стоять на смерть, но это мало что меняло. Против дубины кулаком не больно повоюешь…

– Из Киева ухожу, тебя здесь оставляю. Верю, поднимешь город, сколько можно, и удержишь хоть на время.

Дмитр молчал, хотя мог бы спросить, к чему это, не лучше ли собрать силы на своей Галичине и держать Галич или Холм. Просто воевода видел, что князь не все сказал. Так и есть. Даниил покусал ус и продолжил:

– К уграм пойду за помощью. – Даниилу и объяснять не надо, о чем Дмитр подумал, сам добавил: – Не может Бела не понять, что они следующие. А чтоб привязать к себе, Льву Констанцию сватать буду. Небось тесть зятя не оставит в беде.

Дмирт вздохнул: ой ли…

– Нет другого выхода, Дмитр. Думаешь, мне хочется перед Белой выю гнуть? А как иначе?

– Поспеши, князь, татарин не сегодня завтра здесь будет.

Только и ответил. Прощались строго и быстро, не до долгих разговоров, каждый день на счету.

Осень уже показала свое приближение, первые желтые листья полетели с берез. Рано в этом году, видно, зима тоже ранняя будет. Хорошо, как снежная, сразу снегом землю, а льдом воду укрепит, а то бывает, что холодно, но слякоть долго стоит, ни в телеге, ни в санях. Но на сей раз киевляне не слишком радовались быстрой зиме, пусть бы, наоборот, прочный лед на Днепре долго не вставал, потому что по льду поганые вмиг реку перейдут. Нелепо, но сейчас защитой Киеву был именно тонкий лед на Днепре, когда ни вплавь перебраться, ни пешим не перейти.

В те годы на Руси было куда холодней, ноябрь считался зимним месяцем, и никого не удивлял твердый наст в начале ноября и лед в его середине. Вот и прикидывали, сколько осталось городу до подхода поганых…

Ветер бросал в лицо мелкие брызги, противная морось хуже дождя, она проникала всюду, пропитывала одежду, забиралась под воротник, в рукава, кажется, в саму душу. Тоскливое, серое, ненастное небо, не лучше в мыслях и на сердце… Четверо всадников погоняли коней, явно торопясь. Завидевшие их мужики и бабы, может, и не признавали во всаднике князя, но по богатству одежды, породистости коней и упряжи понимали, что перед ними кто-то важный, торопливо срывали шапки, кланялись.

Даниил торопился домой, но сначала заехал в обитель. Анна была рада, в обитель нечасто приезжали гости, а уж такие…

– Дай посмотрю… Похудел, невесел… С чего? Снова Ростислав?

– Хуже. Батый развернулся на Киев. Уже взял Чернигов и прислал в Киев послов. Михаил позволил их убить.

– Чего послы требовали?

– Подчинения и десятины во всем.

– Убивать послов было нельзя. За Киевом Болоховские земли, а потом Галичина?

– Да, – совсем помрачнел Даниил.

– Что делать собираешься?

– Я в Киеве Дмитра посадил, может, хоть до весны продержит? Я пока к ляхам и уграм съезжу. Должны же понять, что не помощи в своих неурядицах прошу, а против общего врага!

Анна встала, прошлась по узкому открытому переходу, в котором разговаривали, чтобы не мешать остальным, остановилась у перил, долго смотрела, как легкий ветерок кружит последний лист с ветки, словно не решаясь опустить его на землю. Сын молчал, понимая, что мать торопить не следует.

– Нет, они не помогут. Мог бы только папа римский, но для этого нужно время, которого у тебя больше нет. Время у вас было после того, как эти безбожники впервые появились в половецких степях, но русские князья ничего не поняли, и европейские короли сейчас тоже не поймут.

Бывшая княгиня тяжело вздохнула, села рядом с Даниилом, положила свою руку на его.

– Послушай меня, сын. Я всегда советовала тебе бороться за Галич, за отчинные владения, не бояться никаких противников. Теперь я скажу иначе. Бывает, когда против врага надо стоять на смерть, а бывает, когда надо склонить голову.

– Склонить перед погаными?! Никогда!

– Я так и знала. Я не прошу тебя подчиниться, но обмани, уйди в сторону, отведи беду от своих земель. Если поймешь, что ты один и рядом никто не встает, схитри, хотя бы сделай вид, что покорился.

– Я отступил однажды и почти двадцать лет корю себя за это! Людям в глаза смотреть не могу, стоит вспомнить тогдашнее бегство.

– А лучше было бы, погибни и ты на поле боя? Собой жертвовать надо тогда, когда в этом смысл есть, а просто погибнуть…

– Что сейчас-то делать?

Он уже давно взрослый, сильный князь, но бывали минуты, когда очень хотелось услышать материнский совет.

– Попробуй узнать, чего хочет этот Батый.

– Десятины во всем!

– Дай, больше потеряешь, если по твоим землям Орда пройдет.

– Не могу! Не может русский князь перед поганым голову склонить и добровольно ярмо на шею надеть!

Мать вздохнула:

– Даниил, у тебя пока нет сил сопротивляться, потому постарайся сохранить хотя бы жизнь. Сумеешь выжить и семью спасти, наберешь сил и чтобы против встать. Но если сгинешь без толку, то никому от этого добра не будет. У кого помощи просить станешь?

– У Конрада, у Болеслава, у Белы, у всех!

– И все не дадут. Послушай меня, сын. Все, что я до сих пор слышала о поганых, говорит о том, что Киев они возьмут и твои земли разорят. Договариваться ты не хочешь, твое право. Тогда постарайся укрыть семью и своих людей. Увози всех и все, что сможешь.

– Это бегство!

– Беги, но выживи! Города восстановишь, отстроишь заново, но для этого надо остаться живым! Увези семью, Василька, бояр, тех, кто за тебя, дружину, казну…

Даниил уже стоял с раздувающимися ноздрями, сжав кулаки, только уважение к матери удерживало его от резкого ответа.

– Я поеду к Беле, попрошу у него дочь для Льва, потом родичу не откажет!

– Родичу, говоришь? Феодосия с Анной сестры, а Мстислав со своим зятем Ярославом всю жизнь воевали. И ты с Андреашем тоже. А уж будущему родичу против такой силы помогать?.. Бела не столь глуп, Даниил. Я вижу, тебя не убедить. Постарайся сделать то, что ты задумал, поскорее, чтобы у тебя осталось время выполнить сказанное мной. Только боюсь, не хватит.

Он уже собрался уходить, когда Анна вдруг снова окликнула:

– Данила, постарайся выжить, тогда у тебя будет возможность вернуть себе отчинные земли и оставить их детям. Если выживешь, то скопишь силы, чтобы тягаться с погаными, а пока их нет, берегись.

Тошно, ох как было князю тошно. Умом понимал, что мать права, нет у Руси сил биться против татар, потому что каждый за себя, а поодиночке они всех побьют. Но не мог же русский князь преклонять выю перед поганым?! Понимал, что помощи не получит, что мать права, и Бела дочь за Льва не отдаст. Но нельзя же просто сидеть и ждать?! И бежать, забрав семью и бояр, тоже не мог. Он, Даниил Романович, бежавший всего единожды и не желавший повторения того кошмара!

– Нет, нет, – убеждал себя князь, – Бела согласится, он поймет опасность, поверит, он неглуп и осторожен.

Даниил уже знал, что он сделает: сосватает Льву дочку Белы, убедит его дать войско, поднимет Котяна с половецкой конницей и вместе с такой поддержкой даст бой под Киевом! От этого решения стало вдруг почти легко. Правда, мелькнула опасливая мысль, что Дмитр долго Киев не продержит. Тем более надо торопиться! Ничего, татары зимой не так сильны, как летом, успеет!

Даниил, всем на удивление, действительно поспешил в Беле IV. И снова его не понимал никто. На Руси беда, весь восток и север в пожарищах, столько городов загублено, столько людей сгинуло, а князь вдруг свадебные хлопоты затеял… И возможный жених заартачился, и княгиня Анна тоже.

Но Даниил глянул на своих грозно:

– Не для себя стараюсь. Анна, запомни, как придет известие, что татары Киев осадили, беги к уграм или к ляхам, все одно. Здесь не сиди.

Теперь все почувствовали ледяной ветер опасности. Княгиня прошептала:

– Может, мы сейчас уедем?

– Нет! Боюсь я за вас, Аннушка, очень боюсь, но если все уедем, скажут, что князь бросил город. Ты знаешь, что это…

Да, знала, это значило, что князь добровольно отрекается от власти в городе, что любой может взять, кто посмеет. И хотя Холм Даниил сам оставил, увозя всю семью, словно отказывался бы от него. Анна побледнела, но кивнула:

– Я все сделаю, князь.

Жена редко называла его князем, всегда Даниилом или мужем, если так говорила, значит, поняла важность. Даниил и утра дожидаться не стал, поторопил юного жениха в дорогу. Анну долго держал в объятиях перед отъездом, гладил темные волосы, убеждал:

– Все будет хорошо, я успею, Бела согласится на помощь, вместе побьем татар у Киева, чтоб дальше носа не совали…

Но не было в его голосе звенящей уверенности, и княгиня понимала, что скоро для нее главным будет сберечь детей и свою жизнь. Анна – дочь Мстислава Удатного и внучка хана Котяна, к которому у татар особый счет. Внучка половецкого хана в плен попадать никак не должна. Долго смотрела вслед, махала платом, но слезы лила недолго. В тот же вечер тайно приказала самой доверенной неболтливой девке собрать кое-что особо нужное для детей и быть наготове.

Потянулись трудные дни ожидания беды. Хуже нет ждать да догонять, но вдвойне трудно ждать дурных новостей, каждый всадник у стен города казался плохим вестником. Еще хуже становилось ночью, тогда любой стук или звук заставлял вскакивать, накидывая плат на голову, выбегать и подолгу всматриваться в темноту, пугливо прислушиваясь…

И все равно, как ни были готовы к плохому, а сообщение об осаде Киева в ноябре застало врасплох. Где князь? Что теперь делать, сразу ли бежать к уграм или подождать? Шли день за днем, а ни из Киева, ни от Даниила новостей не было. Сердце Анны изболелось. Она написала свекрови в обитель, чтоб тоже собиралась бежать с ними, но старшая Анна отклонила предложение, только, как и Даниил, просила сберечь детей. И княгиня решилась! Если муж вернется, то сумеет разыскать их, велика земля, но не настолько, чтоб потеряться вовсе.

Только отправились не к уграм, а к ляхам, там родственники оставались и по отцу, и среди половцев от матери. Уже в пути их застала весть о падении Киева. Город сопротивлялся сколько мог, так и не дождавшись ни от кого помощи. И именно это – что Даниил не привел помощь киевлянам – подкосило Анну сильнее всего. Неужели в живых нет?! Будь княгиня одна, давно слегла бы, но вокруг нее дети. Самый старший, Иракл, умер, Лев с отцом, остальные младшие. Она не имела права погибать или просто опускать руки, она должна спасти детей! Анна старалась гнать от себя вторую половину страшной мысли, о том, что мужа нет в живых.

Но сначала женщина отправилась во Владимир-Волынский к брату и единомышленнику Даниила Васильку Романовичу.

Увидев перед собой измученную неизвестностью и страшными мыслями женщину, князь бросился успокаивать:

– Анна, жив он, жив! Только, видно, с Белой договориться не получается, угры, видно, много требуют.

– Да какой договор, татары половину Руси разорили! Чего ему приспичило Льва женить-то?! Другого времени не найдет?! Семью бросил, город бросил, всех бросил…

– И ты не понимаешь, – вздохнул Василько. – Да не ради свадьбы Данила туда поехал, ему Констанция не нужна, а вот конница угорская и половецкая как глоток воздуха необходима! Не справиться самим без помощи, не отстоять Руси. Должен же Бела понять, что разобьют нас, за них примутся!

– Даниил о том говорил… Страшно, Василько, что будет?

– Страшно. Если Киев падет, то дальше татарам удержу совсем не будет. Наши крепости слишком малы, чтобы обороняться, покатят сплошным валом через Карпаты. Гора их не удержит.

– Киев падет. Данила говорил, что там стены крепостные прохудились так, что пороков не выдержат. Куда деваться? Есть ли на земле место, где жить спокойно можно?

– Из Холма зря уехала, там крепость каменная, – сказал просто, чтобы что-нибудь сказать. Понимал, что никакая маленькая каменная крепость не выдержит, пороками разобьют. Это и Анна понимала тоже, потому не ответила.

И такой беспросветной показалась жизнь, что на глаза невольно навернулись слезы. За двадцать два прожитых с князем года и одного спокойного не набралось. Она привыкла провожать мужа в походы, Даниил без конца воевал и воевал, ран на теле не сосчитать. Господь миловал от тяжелых, но от этого не становилось легче. Всякий раз подолгу плакала, разве можно привыкнуть к вот этому ожиданию беды и беспокойству за близкого человека? Но теперь оно было другим, раньше она верила, что место, где можно переждать любую беду, всегда найдется, теперь оказалось, что нет. Не было такого города, чтобы можно было спрятаться и спрятать детей. А сыновья Роман и Шварн, совсем еще мальчишки, тоненькие, словно молоденькие березки, которые еще и ветер клонит, за свои маленькие мечи хватались, в бой рвались. Старшая дочь Переяслава губы кривила на неразумных мальчишек, а матери за нее еще страшней. Скоро заневестится, не приведи господи вражине попасться! И о маленьких Устинье и Мстиславе, и о Сонюшке-крошке сердце болело. А более всего о муже Данииле, Анна понимала, что будет он жив, защитит всех, а если нет, то и остальным спастись трудно.

Из-за тяжких дум все чаще держалась княгиня за левый бок под грудью, все темнее становились круги под глазами, все больше морщинок пересекало чистый доселе лоб, а прекрасные глаза выцветали от слез, пролитых в подушку.

Во Владимире-Волынском было тем более тяжело, что у жены Василька княгини Добравы погибли все – отец Юрий Всеволодович, мать Аграфена, братья… да как погибли! Все страшной смертью, отцу, сказывали, проклятые голову отрубили и на копье нанизали, так и похоронили князя без головы. Старшие братья в бою на Сити полегли, а мать и младшие вместе с остальными владимирцами в соборе сгорели! Вот уж кто все слезоньки выплакал…

Василько решил, что бесконечных женских слез он не вынесет, а потому поторопился увести обе семьи подальше к ляхам, спрятать, чтобы пересидели.

Они уже приготовились уезжать, кое-какое добро погрузили на подводы, усадили в возок детей, когда Доброслава замерла, к кому-то приглядываясь. На улице напротив княжьего терема стояла молодая женщина с девочкой на руках. Даже на таком расстоянии было видно, сколь она красива. Анна беспокойно перевела взгляд с горожанки на княгиню, потом обратно. И по тому, как смутилась Доброслава, догадалась:

– Она?

Та попыталась сделать вид, что не расслышала вопроса, поторопила садиться, но Анна уже пошла к стоявшей Злате.

Две женщины смотрели друг на дружку, не зная, что сказать. Темные глаза княгини уставились в светло-голубые ее соперницы. Злата глаз не отвела, чего теперь ей бояться?

– Поехали с нами…

– Нет, – замотала головой женщина. – Сын недужен…

– Дочку отдай, я сберегу.

При одном взгляде на девочку было ясно, чья это дочь. Малышка повторила князя Даниила куда сильнее, чем даже его любимица Устинья, и была примерно того же возраста.

Злата прижала девочку к себе, та, видно, чувствуя что-то, обхватила ее шею ручками, спряталась в материнское плечо.

– Нет, мы уж вместе… как-нибудь вместе…

– Я велю твоего сына принести, место найдем.

– Нет, княгиня, благодарю на добром слове. Беги, спасай детей и князю передай, что люб был очень… И на меня зла не держи. Коли доля, так выживем, а нет…

Она так и стояла, глядя им вслед, пока возки не скрылись из виду. Доброслава плакала:

– Сколько вот таких жен осталось… Погибнут или в полон пойдут.

Анна заскрипела зубами:

– Я звала с нами, она не захотела!

– И что бы ты детям сказала? У нее сын вылитый Лев обличьем.

Анна залилась слезами. Девочки, не слышавшие разговор, беспокойно смотрели на мать…

Вернуться на Галичину и Волынь они смогли не скоро…

КОРОЛЬ БЕЛА

У короля Белы IV плохое настроение. Оно такое уже давным-давно. А откуда взяться хорошему? Не успел со своими умниками справиться, как объявился Котян с половцами с просьбой позволить жить в пуште. Пушт не самое благодатное место, там степь, от которой мадьяры уже отвыкли. Конечно, они помнили, что их предки… когда-то… Но всей этой памяти осталось только на заносчивость. Бела не доверял своему окружению. Он вообще никому не доверял.

Но когда представил себе сорокатысячное половецкое кочевье с отменными всадниками, понял, что если с ними заключить договор, то можно иметь в руках силу, которой трудно будет возразить. Хан Котян его родственник, поскольку мать Белы кипчакская царевна. Был родственник…

Того, что произошло с половцами на территории его королевства, не ожидал не только Бела, но и все остальные.

Конечно, местные жители не обрадовались появлению на своей территории огромного кочевья, вытоптанным полям, виноградникам, тому, как по-хозяйски располагались беженцы. Но король не собирался обращать внимания на недовольство селян. Он решил женить сына на дочери Котяна, тем самым крепче привязав хана к себе, к тому же предложил войти в состав войска со своими конными отрядами. Казалось, все получалось хорошо…

Но тут объявились эти татары, которые уже хозяйничали на Руси! Сначала не верилось, что Батый двинется куда-то дальше Днепра, Бела, как и остальные европейские короли, надеялся, что хану будет вполне достаточно Руси, что делать кочевникам за Карпатами? И когда Батый прислал наглое требовательное письмо, Бела посмеялся. Письмо гласило:

«Узнал я сверх того, что рабов моих куманов (половцев) ты держишь под своим покровительством, почему приказываю тебе не держать их впредь у себя, чтобы из-за них я не стал против тебя…»

Много еще наглости было в письме, весьма разозлившем Белу, зато оно дало возможность потребовать от Котяна полного подчинения. Полочанин еще раз подтвердил полное повиновение, а что ему оставалось делать? С востока наступал Батый, грозя уничтожить весь его народ, не бежать же еще дальше на запад, где нет степей, а значит, негде пасти коней и нет жизни для половцев.

Сородичи Котяна расселились по пушту.

Король Бела радовался такому пополнению своего войска, чувствуя себя в большей, чем раньше, безопасности.

Но неожиданно против половцев выступили его собственные приближенные. Бела с ужасом вспоминал их обвинения: Котян – лазутчик татар, он нарочно прибыл сюда, чтобы открыть дорогу Батыю, как только Батый подойдет к Венгрии, куманы набросятся на мадьяр!

Это все выкрикивалось прямо в лицо самому Котяну, когда тот предстал перед разгневанными вельможами. Половецкий хан даже не пытался оправдываться, как можно отрицать очевидную глупость?! Беле не удалось спасти своего родственника, Котяна сначала бросили в тюрьму, а когда король предложил все же расследование, чтобы доказать или опровергнуть обвинения, с половецким ханом и его сыновьями расправились прямо в темнице, выбросив отрубленные головы на улицу в доказательство свершившегося. Половцы, готовые верно служить своему новому королю Беле, узнав о гибели любимого хана, снялись с места и ушли из Мадьярского королевства в Добруджу. Конечно, в отместку основательно потрепав земли, которыми проходили. Король Бела лишился сильной конницы в самый неподходящий момент и заработал дополнительное неудовольствие собственного населения.

Казалось бы, у Батыя больше не было повода вторгаться к уграм, куманов выгнали, их хана убили, но татарам уже больше не был нужен повод, они приняли решение… Как только будет взят Киев, морды татарских коней повернут на запад и не остановятся, пока не дойдут до последнего моря!

От Холма много ближе к ляхам, но Даниил Романович отправился к Беле, и не только потому, что у того были дочери-невесты, сколько из понимания, что угры сильны именно тем, чем и татары, – конницей. Князь прибыл в Мадьярское королевство зимой, когда Котяна уже не было в живых, а половцы покинули негостеприимные земли. Но русский князь об этом пока не знал.

Белы в Пеште не оказалось.

– Где король?!

Толстый, вечно сонный советник даже плечами пожал словно нехотя:

– В Эстергоме…

– Когда будет здесь?

Советник подумал, посмотрел в окно на медленно падавшие снежинки, потом еще подумал и, когда князь уже был готов попросту тряхнуть его изо всей силы, выдавил:

– Не знаю…

У угров неспокойно, в воздухе витало что-то недоброе. Большинство знакомых поглядывали как-то странно и быстро отводили глаза. С чего бы? Но в первый же день все прояснилось, так же отводя глаза, боярин Андраш объяснил:

– Нету Котяна… убили его…

– Как это убили?!

– Татарский хан королю требование прислал выдать половцев и не поддерживать их. Бела отказался, Котян со своими всадниками для него хорошей подмогой был, но против воли короля Котяна бросили в тюрьму и там убили.

Данила почувствовал, как внутри все оборвалось. Угры что, совсем с ума посходили?! С востока вон какая сила прет, а они у себя внутри с половцами ссорятся! Да еще и Котяна убили!

– Половцы не простят убийства своего хана!

– Не простили, – вздохнул боярин. – Пограбили земли, где жили, и ушли в Добруджу.

– Мне к Беле надо, он не понимает, что происходит! О чем он думал, когда Котяна убивали?!

– Ты его не вини, не его волей.

– Его, не его! Там такая силища прет, что не время с половцами ссориться, их всадники хорошей помощью бы были!

– Да ведь из-за них Батый недоволен был. А теперь ушли, и слава богу! Теперь беспокоиться нечего.

– О чем вы здесь думаете?! Батыю земли нужны, города, которые грабить можно, а не Котян с его половцами!

– До нас не дойдет, мы за Горой.

– Надеетесь отсидеться? Зря.

Действительно надеялись, никакой толковой подготовки к осаде или чему-то еще Даниил не заметил. Да и какая осада, если у Пешта и замка толком нет! Князь наметанным взглядом оценил выгодность положения холма, вот бы где крепость поставить, никакой враг не возьмет! Но тут же вздохнул: ставить некогда, Батый на пороге. Успеть бы самому домой вернуться до его наступления.

Одна часть его придумки провалилась, Котяна с его конницей больше не было. Оставалось надеяться на Белу, хотя надежда эта таяла, как снег на солнышке.

Даниил рассчитывал, что татары надолго задержатся у Киева, потому что будут ждать, пока застынет Днепр, чтобы переправиться, потом пока переправятся, потом станут осаждать… Он не знал, что Батый переправил первые отряды еще по воде и что Киев уже пал…

Поняв, что король в ближайшие дни в Пеште не появится, князь метнулся в Эстергом. Бела был там, но гостей не ждал, он очень удивился визиту русского князя и тому, что тот примчался в Эстергом. Что ему так срочно понадобилось? Снова между собой передрались и нужна помощь? Как не ко времени… Он только собрался в Секешфехервар, похоже, короля больше занимала казна, хранившаяся в Альба-Регии, ведь, пока есть золото, будут и войска, а без него…

Уж с кем меньше всего хотелось сейчас встречаться Беле, так это с князем Даниилом. Мадьярский король только что пережил кошмар из-за убийства Котяна и держать ответ за своих обезумевших сородичей перед родственником половца не желал. Конечно, Даниил женат на внучке Котяна, но неужели придется еще и ему объяснять, что обезумевшая толпа способна растерзать кого угодно?

И все же встретиться пришлось, Бела сообразил, что Даниил не стал его дожидаться в Пеште и примчался в Эстергом едва ли ради того, чтобы призвать к ответу за убийство родственника. Ведь можно и самому не вернуться, все же в чужой земле…

ОСАДА КИЕВА

«Подошел Батый к Киеву с большой силой, с многим множеством воинов своих, и окружили они город, и обступила сила татарская, и был город в великой осаде».

На левом берегу Днепра стучали и стучали топоры, это согнанные со всей округи мужики рубили большие ладьи и вязали прочные плоты, такие, чтоб выдержали не только людей, но и лошадей. Сначала, понимая, для чего все, пытались работать плохо, но татары быстро сообразили, замучили у всех на виду десяток человек, по своему примеру разделили работающих тоже на десятки, поставили над каждой старшего и предупредили, что если один будет работать плохо, вырежут всю десятку. Люди смирились, перестали портить лодки.

Конечно, можно бы и подождать, пока станет лед на реке, но старики говорили, что в этом году может долго не стать… Батый решил переправить тысячу, потом еще одну, а уж потом остальных.

Хан вместе со своими нойонами ежедневно наблюдал за городом с высоты Песочного городка. Вид на Киев открывался прекрасный. Город в желтом и красном уборе деревьев, пока не сбросивших листву, с блестевшими на солнце золотыми крестами церквей, синими куполами соборов, красными черепичными крышами богатых домов понравился хану. Батый не мог признаться, что стал хуже видеть, а потому делал вид, что все разглядел. Он ткнул плетью в какой-то особо большой купол:

– Что это?

– Это самый большой дом Бога урусов, Сафыя зовут.

Хан запомнил.

А внизу на берегу все возились и возились люди, их фигурки казались подобны муравьям, таскающим свою добычу в муравейник. Батый подумал, что так и есть, только муравейник этот – его улус, где он хозяин, и в его воле даровать жизнь всем этим людям или убить их. Но он решил даровать жизнь… Чтобы работали на него.

Хан подумал о том, что пора и себе ставить большой город, чтобы и у него были дворцы и большие дома, пусть даже чужих богов. Только не здесь и не сейчас. Вот пройдет до последнего моря, вернется в степь и поставит свой большой город на берегу другой большой реки, которую татары зовут Итиль, а урусы смешно – Волга. У урусов вообще глупые, ничего не говорящие названия, например, тот же Кыюв. Что такое Кыюв? Только город, который скоро разрушат по его, Батыя, воле, потому что горожане поспешили убить его послов и оказывают сопротивление его войску. Глупые урусы…

Они огородили свои города крепкими стенами и решили, что татары не смогут эти стены разрушить? К чему вообще городить, если есть стенобитные орудия? У его будущего большого города не будет стен! Он, Батый, не боится никаких нападений, разве есть на свете такой враг, чтобы решился на него напасть? А из неогороженного города всегда можно уйти в степь и биться там.

Еще раз подумав, что урусы глупы, Батый принялся спускаться вниз. Байдар сказал, что лодок уже достаточно, чтобы перевезти его тысячу, завтра она отправится на тот берег и будет охранять переправу, пока не переплывет следующая тысяча, ее поведет нойон Уйдю. За ним последуют Бечак, Менгу, хотя тот рвется в первых рядах, твердя, что это он первым увидел Кыюв. Когда перейдет половина, переправится и сам Батый с Субедеем, потом остальные.

Одно плохо – большие пороки, чтобы бить стены, просто так не переправишь, их надо либо разбирать, а потом собирать, либо дожидаться, когда на большой реке Данапре станет лед. Сколько этого ждать? Местные жители сказали, что зима станет рано, и лед тоже.

Батый был в шатре со своими женами. Сидели только две из них.

По Лядским воротам и стене возле них били и били большие пороки, камни летели, ударяясь и сотрясая стену, падали, откатывались, гора из них росла, образовывая холмик. Дмитр передернул плечами: точно могильный. И тут же порадовался – он помешает самим же татарам, когда на приступ пойдут.

Видно, об этом же подумали и осаждавшие, но проблему решили быстро и по-своему. Когда дружинники выглянули со стены на очередной шум, то увидели непонятную картину. Татары пригнали множество пленных и держали их под прицелами луков, видно, к чему-то готовясь.

– Чего это они?

Сотник дернул плечом, отмахиваясь от дружинника, как от назойливой мухи, хотя был весьма озабочен и сам. Неужто штурм так начнут, погнав пленных впереди?! Как тогда отбиваться?

Но татары поступили иначе, они просто заставили мужиков таскать тяжеленные камни, нападавшие – вокруг стены, держа пленных под прицелом. Конечно, побить бы, но как бить своих? Полдня внизу у стены копошились люди, ни помешать им, ни спасти было невозможно. Татары ближе полета стрелы не подходили, но и работавших держали под прицелом, несколько человек пытались бежать, но упали, пронзенные стрелами. Кому-то все же удалось, но это были единицы. Зато камни от ворот убраны.

Эти же камни снова полетели из пороков в стены многострадального города.

Дмитр кивнул в сторону ворот:

– Как в следующий раз камни собирать начнут, значит, скоро штурм.

Так и случилось. Едва в стене начала образовываться трещина, камни снова собрали. А еще немного погодя в большой пролом попытались прорваться татары. Сеча была страшной, раненых или убитых не убирали, не до того, топтались ногами, только бы устоять. Сначала пролом был небольшим, потому столпившихся у него били довольно легко, но постепенно татары разрушили еще часть стены, и еще, и еще… Дмитру пришлось перебрасывать людей на другие проломы, и ряды защитников слабели. А наступающим, казалось, не будет конца…

Наконец им удалось овладеть стенами Киева, но дальше двинуться не рискнули, все же наступал вечер. Это позволило защитникам отступить к Десятинной. Дмитр, раненный, но не потерявший присутствия духа, распоряжался все так же толково:

– Вокруг церкви успеем возвести тын, сколько да выдержит, еще поганых жизней за собой унесем.

– Воевода, дай хоть рану перевяжу, кровью же изойдешь.

– Не стоит, лучше другими займись, – отвечал Дмитр Якову, пристававшему уже сколько времени. – Полно тебе, к чему и перевязывать, если все одно – погибель.

– А не перевяжу, раньше помрешь и меньше поганых за собой унесешь.

Всю ночь, пока татары сидели на развалинах стены, киевляне возводили новую вокруг Десятинной. Все прекрасно понимали, что слабый тын не спасет от татар, но не сдаваться же проклятым просто так. Никому даже в голову не пришло просить у поганых о пощаде.

Еще раньше, когда татары только переправлялись через Днепр, Дмитр собрал киевлян и попросил всех, кто может уйти в лес, в другую от реки сторону. Бежать, может, удастся уйти от безжалостного врага. Воевода рассказывал о словах пойманного татарина не из самых последних Товрула, по словам которого выходило, что сила двигалась неисчислимая. Если посчитать за каждым названным им нойоном по десятку тысяч, то и впрямь становилось страшно. Но ушли мало кто, правда, в Киеве и без того оставалось немного жителей.

И вот теперь все прятались в Десятинной, ютились, прижимаясь друг к дружке, чтобы согреться, с тоской думали о том, что ждет завтра. Надежда оставалась только на защитников, у которых, кроме затупленных мечей и злости, не было уже ничего. Уповали лишь на чудо, потому всю ночь шла служба…

Татары с изумлением прислушивались к пению, доносившемуся от последнего оплота осажденных. Почему не сдаются, почему продолжают сопротивление?

Батый не стал въезжать в город, пока тот не взят и все жители не уничтожены, из любого окна, из-за любого угла могла вылететь шальная стрела и стать последней для хана. Кроме того, не дело ханов и военачальников вообще самим ввязываться в драку, для того есть те, кто ниже. Хан должен наблюдать, приказывать и принимать побежденных.

К хану пришел Гуюк, он долго отряхивался от снега, который принялся сыпать хлопьями, словно для того чтобы скрыть следы страшного побоища на улицах Киева. Они оба были внуками Потрясателя вселенной, а потому Гуюк считал себя вправе разговаривать с Батыем на равных, хотя и находился у него в подчинении. Хан Гуюк посидел немного, потом принялся рассказывать об упорстве этих шакалов.

– Урусы не сдаются, их загнали уже в одну-единственную постройку, дом их Бога.

– Что они там делают? Может, там подземный ход есть?

– Если есть, то очень далекий, наши воины следят за всей округой, если из-под земли где-то начнут выходить люди, их сразу схватят и тем же путем ворвутся к осажденным.

– У них очень умный нойон, хорошо распоряжается обороной. Скажи, чтобы его взяли живым, хочу посмотреть на храбреца. А к их последнему прибежищу подтащите пороки и попросту разбейте стены, пусть те, кто спрятался, в этом прибежище последний миг и встретят.

За ночь снегом занесло почти все, но он быстро таял, словно плакал вместе с осажденными людьми. Из Десятинной действительно был тайный ход, и уйти им можно, но, на беду киевлян, неподалеку от выхода расположился один из татарских отрядов. Выйти значило показать врагам, где этот ход. Тогда Дмитр распорядился собрать в этом тайнике женщин и детей вместе с сокровищами Десятинной и ждать, когда начнется последний штурм, чтобы под его прикрытием уйти.

Наставляя Евсея, которого поставил старшими над беглецами, Дмитр твердил:

– Запомни, выведи баб с детишками, сокровища можешь оставить, кому они нужны, если людей нет? И не спеши, должен убедиться, что татар нет, чтобы не угодить прямо к ним в лапы.

Никто не знает, что произошло в том тайном ходу и вышли ли люди. Может, они сумели бежать, да так рассеялись по земле, что и не вспомнили о тайнике, а может, все же попали татарам и были уничтожены… И сокровищницу не нашли. Ходят легенды, что она так и лежит в тайном ходу, дожидаясь своего часа.

Утром пороки снова начали бить… по стенам Десятинной! Кто-то из оставшихся баб завизжал. На нее шикнули, даже такая страшная смерть под развалинами Десятинной казалась лучше, чем мучения от рук поганых. А снаружи ратники отбивали приступ за приступом. Татары бросали в бой своих воинов, не задумываясь, что те могут погибнуть под стенами церкви вместе с киевлянами.

А над городом вдруг понесся запах гари, но жгли не татары: чтобы город не достался врагу, его поджигали собственные жители, рассудив, что если выживут, то отстроят новое, а если нет, так хоть врагу навредят.

Последнее, что услышал Дмитр, – грохот рушившихся стен Десятинной! Его еще раз ранило, и глаза застлала кровавая пелена. Сквозь нее еще какое-то время доносились крики, стоны и ругань по-русски и по-татарски, а потом воевода провалился в темноту…

Очнулся Дмитр не скоро, почувствовал, что руки связаны, а под щекой голая земля. Плен… Что может быть хуже для вольного человека и тем более воина? Лучше тяжелая рана, стрела в сердце, гибель на поле брани, но только не плен!

Но татары выполнили приказ хана, Дмитру оставили жизнь. Сказывали, что когда привели пленного воеводу к хану, тот спросил, мол, что будет делать, если ему вернут меч, Дмитр, не задумываясь, ответил:

– Снова подниму его против тебя!

Батый, пораженный разумностью и неустрашимостью русского воеводы, вопреки всем правилам Дмитра не казнил, однако не предложил ему службу у себя, понимал, что не согласится и в ответ на отказ придется убить. Дмитр еще смог сослужить службу своей земле. Поневоле наблюдая за страшным разорением Галицких и Волынских земель, он посоветовал Батыю в них не задерживаться, чтобы угры и ляхи не успели собрать достаточно сил для сопротивления. Говорят, хан послушал совет и поторопился в Венгрию, не став разрушать до основания те крепости, что не удалось взять сразу.

Возможно, благодаря совету Дмитра остались стоять Кременец и Холм…

О судьбе разумного воеводы ничего не известно, то ли все же посоветовал что-то не то, то ли от «злой чести татарской» отказался.

БЕЖЕНЦЫ

«Даниил сказал так: «Нехорошо нам оставаться здесь, близко от воюющих против нас иноплеменников».

Едва успели князь Василько Романович со своей семьей и с семьей брата Даниила унести ноги, как на их землях появились татарские отряды. После полного разорения Киева до галичских земель дошли быстро, потому что болоховские по пути решили не сопротивляться, а лучше договориться добром. Получилось, за обещание давать татарам зерно и корма для коней те не разорили ни одного болоховского города. И селищ не тронули тоже.

А вот галицкие и волынские пограбили и сожгли. По дорогам потянулись беженцы, да разве успеют убежать те, кто пешим бредет, ведя за руку детей и таща нехитрый скарб, от конных? Были закрывшие ворота и выстоявшие города, были поверившие лживым обещаниям и сдавшиеся на милость победителей, не было только договорившихся, как их соседи, и очень мало уцелевших. А заступиться было некому, оба князя у угров и ляхов, бояре бежали, воеводы поспешили унести ноги…

Даниил Романович прибыл к угорскому королю Беле с богатыми дарами, но особо радушного приема не встретил. Королю надоели эти все, кто прибывал с востока! Сначала, убегая от татарского войска, пришел половецкий хан Котян со своими сородичами. Просил земель для жизни, обещал не мешать, а в случае необходимости встать под руку Белы. Половцы прекрасные всадники и меткие стрелки, а необходимость у короля была постоянная, потому Бела разрешил поселиться в Венгрии и выделил земли. Кроме того, они были с ханом Котяном родственниками.

Следом явился опальный князь Михаил Черниговский, хотя какой он Черниговский, если Чернигов давно татары взяли, а из Киева он сам сбежал! Принялся сватать старшую дочь Белы за своего сына Ростислава. Конечно, Анне пора бы замуж, но не за русского же княжича, у отца которого земель больше нет и скоро не предвидится. Дружина у Михаила Всеволодовича никакая, скорее самому помощь нужна, Бела отказал.

Теперь приехал давний противник Даниил Романович. С этим князем было больше боев, чем дружбы. Галичина всегда нравилась угорским королям, а права на нее имели многие. Вот и помогал тот же Бела противникам князя Даниила. Но татары совсем близко от его Галичины, потому небось и приехал. Этому-то чего надо?

Услышав о сватовстве двенадцатилетнего Льва к такой же юной Констанции, Бела изумленно приподнял брови:

– Не рано ли, князь? Пусть еще с куклами поиграет.

И смотрел насмешливо, ожидая, когда гордый Даниил о деле начнет говорить, ведь явно помощи просить приехал! Даниил прекрасно понял эту надменность и с первого взгляда для себя осознал, что никакой помощи не получит.

– Можно обручить, чтобы свадьбу сыграть, когда повзрослеют.

– Хм, а вдруг что переменится? Сердце девичье к другому ляжет? Да и твой сын может другую полюбить…

Когда это ты о таких пустяках, как девичья привязанность, думал? – мысленно усмехнулся Даниил. Но сейчас давать волю своим чувствам он не имел права, приходилось терпеть.

– Почему торопишься?

– Время нынче неспокойное.

– А когда оно спокойным было? Нам ли с тобой, князь, не знать о том?

– Сейчас не то, слышал ведь про татар, что половину Руси захватили.

У Белы массивное крупное лицо, все черты которого словно что-то тянуло вниз, опущены углы губ, глаз, щеки… Выражение всегда недовольное, раздраженное, надменное, взгляд тяжелый. А теперь еще и насмешка прибавилась.

– Самим не справиться, помощь нужна? За помощью приехал?

И Даниил не выдержал:

– Помощь?! Да там такая сила идет, что не только нам одним не справиться, но и вместе с вами тяжело! Всех поднимать надо, всех, понимаешь?!

Выражение лица короля не изменилось, только взгляд потерял насмешку и стал совсем жестким:

– Мы за Карпатами. К чему мне на твою защиту свои силы тратить?

Даниил поднялся, опершись обеими руками на стол, перегнулся к Беле, высказал прямо в лицо:

– Думаешь за Горой отсидеться?! Нас пройдут, за вас возьмутся! Тогда вспомнишь, да поздно будет. Спросил бы Котяна. Он с этой силой встречался и от нее бежал, дважды бежал!

Король тоже встал, губы презрительно дернулись:

– О Котяне молчи, я знаю, как вы с ним воевали татар, и цену им знаю! Помощи хочешь? Встань под мою руку, но не как сват, а просто встань, как вассал. Отдай половину земель, тогда дам войско.

– Что?! – обомлел Даниил. – Ты мне предлагаешь стать твоим вассалом?! Запомни, Бела, я никогда твоим вассалом не был и не буду, а тебе как бы самому свои владения не потерять.

Он круто повернулся и вышел вон. Лев, дожидавшийся отца в соседнем зале, сразу понял, что договор не состоялся, и облегченно вздохнул. Ему совсем не понравилась эта Констанция. Девчонка была тощая, голенастая, с жиденькими волосиками и широким некрасивым лицом. Юный Лев не знал, что это просто возраст такой, Констанция действительно пока была гадким утенком, но из таких часто вырастают прекрасные лебеди, правда, не всегда, кое-кто превращается в клуш.

Девочка тоже прекрасно поняла, что сватовство не состоялось, и тоже была весьма довольна. Она показала неудачливому жениху длинный язык, а тот ловко дернул принцессу за тощую косицу и бросился догонять отца. Следом раздался рев, вряд ли было очень больно, но перенести обиду Констанция не могла. Она попыталась пожаловаться на негодника своему отцу, но тот резким движением отшвырнул дочь, не до глупостей! Правда, и догонять князя Даниила тоже не стал.

Сватовство не состоялось, теперь вставал вопрос, что делать дальше. Пытаться поднять еще кого-то из королей или все же спешить в свое собственное княжество и собирать силы там? Решил делать второе, но сначала где-то пристроить Льва, негоже мальчишке с отцом в такое опасное время ездить.

Лучше места, кроме как в обители Святой Богородицы в Синеволодске, не придумал.

Пока добирались до обители, чело князя так и оставалось хмурым. Он вдруг подозвал к себе печатника Кирилла:

– Кирилл, мыслю тебя вместе с княжичем у монахов оставить. Твои в Холме?

– Нет, князь, в Галиче ныне.

– Доберусь до дома, перевезу в Холм, там надежней под моим присмотром. Но, думаю, и Галич выстоит, это не Киев.

Что мог ответить князю Кирилл? Что душа болит за жену с сынишкой и мать недужную? Но у всех так, у Даниила Романовича Анна с пятью детьми осталась и мать в обители, только Анна княгиня, за ней пригляд будет куда лучше, чем за семьей княжьего печатника. Кирилл перекрестился, как Господь даст, так и будет!

– Только бы Дмитр Киев зиму продержал!

Обитель оказалась невелика, но вполне пригодна для жизни. Там приняли Льва и Кирилла с радостью, обещали отцу сохранить сына и не обижать.

Даниил задерживаться не стал, все же в Холме остальные дети и жена, на прощанье крепко обнял сына:

– Верю, Лев, что ты еще будешь князем Галицким!

Кирилла коротко попросил:

– Сбереги. Тебе оставляю наследника и печать свою, – усмехнулся невесело, – все в твоих руках.

Печатник также коротко кивнул:

– Сберегу, князь.

Кирилл не стал просить позаботиться о своей семье, знал, что, если сможет, Даниил сделает это и без просьбы, а на нет и суда нет.

Даниил постарался не оглядываться даже на монастырь, поторопил коня, за ним – дружина.

Но на следующий день, стоило отъехать от обители, увидели тянувшиеся по дороге подводы, а то и пеших людей. Кто-то из князей воевал рядом лежащие земли? Но кто мог позариться на его владения?! Неужто, пока он у Белы гостил, Ростислав рискнул пойти на Галич или Холм?! А где же Василько?! И где… Даниилу было даже страшно думать о семье…

Даниил с ужасом смотрел на бредущих с пожитками людей, они были измучены, грязны, оборваны, явно шли не первый день. Подъехал к рослому старику, ведущему под уздцы тощую лошадь с телегой, полной ребятишек. За телегу держались бредущие рядом женщины, казалось, отпусти пальцы, любая из них и рухнет в придорожную пыль.

– Откуда вы?!

Старик поднял голову, вгляделся в лицо князя и вдруг усмехнулся:

– Князь Данила Романович? Мы-то с земли своей от татар бежали… А вот ты, князь, почему здесь, когда твою землю поганые топчут?

Даниил слетел с коня, бросился к старику:

– Как от татар?! Татары уже на Волыни?!

Тот опустил голову:

– Нет Волыни, княже. Владимир порушили, всех людей перебили, Галич сожгли…

– А Холм?!

– Холм твой, князь, выстоял. Полили горожане свою гору водой, чтоб обледенела, вот татары и не смогли подобраться…

Хотелось спросить, где княгиня с детьми, но глянул на сиротливо сжавшихся малышей под дерюжкой на телеге и не смог. Даниил метнулся в седло, махнул дружинникам:

– За мной!

Старик посмотрел ему вслед, сокрушенно качая головой:

– С такой-то дружиной да против поганых? Где ж ты раньше, Даниил Романович, был?

Он был прав, Даниилу не хватило сил не только чтобы отбить свои города, но и чтобы вообще пробраться на Русь. Все в один голос твердили, что там слишком большие силы татар, глупо губить людей и погибать самому.

На счастье Даниила, встретился человек, который видел, как княгиню Анну с детьми вместе со своей Добравой князь Василько отвез к ляхам.

– В Бардуеве ищи своих, князь, там они.

Теперь главной задачей стало разыскать семью…

Он метался по Польше, пока действительно не нашел Василько с обеими женщинами и детьми. Обнаружил их в Сандомире.

Встреча была трудной. Увидев мужа, княгиня сначала стала креститься:

– Слава тебе, Господи! Живой!

Но почти сразу ахнула:

– А Лев?!

– В обители оставил, в Синеволодске с Кириллом остался.

Анна залилась слезами.

Дети окружили отца, Роман стоял, сурово сдвинув брови, чтобы казаться старше, Шварн вцепился в руку, тянул к себе, Мстиславу тоже очень хотелось прижаться к отцу, но он оглядывался на брата… Эти трое – погодки, потому и ревнуют ко Льву, с которым отец проводит больше времени как со старшим. А Лев к самому маленькому Шварну тоже заметно ревнует… Только вон девчонки дружно живут, Устиша прижалась к старшей Переяславе.

Не успел погладить по голове Шварна, как подала голос самая маленькая полуторагодовалая Софья на руках у кормилицы. Даниил Романович протянул руки:

– Ну, иди, иди ко мне.

Рев стал сильнее, на руки не шла, наоборот, обхватила шею кормилицы обеими ручонками, зарылась к ней в плечо, спряталась от отца… Князь с тоской подумал, что так часто дома не бывает, что скоро дети узнавать перестанут. Но что он мог поделать? Жизнь такова, что воевать так же привычно, как рожать детей, сеять каждую весну хлеб или охотиться…

Анне просто сказал:

– Льва уберегут, туда татары не пошли. А вот куда нам теперь, подумаю.

Но чуть позже, когда, уложив детей спать, взрослые сидели за трапезой, Даниил Романович сказал, что татары не трогают обителей, в ответ Добрава залилась слезами:

– Как же! А вот во Владимире собор вместе с жителями сожгли!

Стало немного стыдно, как он мог забыть о страшной гибели родных жены Василька во Владимире? Вставила свое слово и Анна:

– А в Киеве, сказывали, Десятинную камнеметами разметали так, что она на горожан, там собравшихся, рухнула.

Даниил разозлился:

– Да что ж ты, словно ворона перед ненастьем, каркаешь?!

Жена не ответила ни слова, они просто удалились вместе с Добравой, не глядя на братьев. Василько покачал головой:

– Зря ты так. Ей нелегко досталось, когда тебя не было, а детей спасать надо.

Даниил мотнул головой:

– Думаешь, мне легко?! По землям поганые гуляют, голову приткнуть некуда, Льва вон где оставил, и никто не желает союзником быть.

– Все одно не след жену обижать…

– Ты еще поучи!

Василько только пожал плечами и встал, явно намереваясь выйти вон.

– Постой. Куда теперь податься?

– К Конраду. Болеслав отдает нам на кормление Вышеград, чтоб пока пожили…

Даниилу бы спросить, откуда это известно, но его заботило другое, сжал руки так, что костяшки побелели, на скулах заходили желваки.

– Чужой милостью жить!

– Ну, не живи!

Он все же остался один, Василько, обиженный резкостью брата, ушел. Даниил долго сидел, обхватив голову руками. В ушах стоял незамысловатый вопрос, заданный Переяславой:

– А почему ты нас бросил, а сам сбежал? Вдруг бы дядька Василько нас не спас?

Мать поспешила увести дочь поскорее, но вопрос-то был задан! Неужели остальные думают так же?! Как он сможет объяснить сыновьям, что отправился искать поддержку у мадьярского короля? Получилось, что Льва спасал, бросив остальных.

А еще Злата с детьми… Их спасать некому и спросить не у кого… Война женщинам достается труднее, чем мужчинам.

Даниил вспомнил, что не расспросил, как Анна с детьми оказалась во Владимире-Волынском. Он много о чем не расспросил… Вдруг стали понятны слова Василька, что ей было очень трудно.

Встал, собравшись идти в отведенную комнату, может, там удастся поговорить, успокоить, приласкать… Но оказалось, что Анна ночует в комнате с девочками, а ему отведено место у сыновей. Даниил вышел во двор и долго-долго смотрел на бесстрастные холодные звезды, которым все равно, что творится на этой земле…

Вдруг сзади, неслышно ступая, подошел Василько, видно, тоже не спалось.

– Беженцы… без крова, без дома…

Брат отозвался, чуть помолчав:

– Я, Данила, стал вот о чем думать, таких, как мы, пол-Руси. И не только Руси, а и у угров, ляхов, ятвягов… кого угодно… Будет ли спокойная жизнь, чтобы люди кров не теряли, а то и сами жизни? За эти дни, что с женщинами и детьми помыкался, многое передумал.

– Василько… там, во Владимире…

– Злата? Осталась она, хотя Анна с нами звала. Сынишка недужен, а дочку не отдала. Может, сумеет в лес уйти или еще куда? Я ей денег предлагал, тоже не взяла.

– Да это у нее есть. Страшно, что под татарами осталась, говорят, они красивых в полон берут.

Василько только руками развел:

– Что я мог, Данила?

Они действительно пересидели в Вышеграде. Там не очень чувствовалась война, Батый не дошел, беженцев почти не было. Но вести приходили одна другой хуже.

Хорошо, что сумели уехать из Сандомира, потому что Батый захватывал один город за другим…

Начал, конечно, с самой Галичины и Волыни. Оставшись без князей и безо всякой защиты, горожане попытались сопротивляться. Город Ладыжин на Буге стоял на смерть, татарам не помогли даже 12 постоянно бьющих по крепостным стенам пороков, тогда Батый пообещал оставить жизнь горожанам в случае добровольной сдачи. Жители поверили – в живых не осталось никого… Об их гибели рассказали сами нападавшие.

Злата вскинулась, в дверь кто-то настойчиво стучал. Поправила на плечах большой плат – подарок князя Даниила, скользнула в сени:

– Кто там?

За ней следом выскочила и единственная оставшаяся в доме девка Арина, беспокойно зашептала:

– Не открывай, добрые люди ночами не ходют…

С крыльца донесся взволнованный голос Любавы, соседки, с которой Злата была дружна:

– Златушка, я это.

Заскочив в дом, Любава взволнованно зашептала:

– Бежать надо, слышь, бежать!

– Куда бежать-то, ночь на дворе!

– К Матюхе родич от Киева пришел, сказывает, больно страшная сила прет! Никого не жалеют, ни старых, ни малых, всех подчистую бьют. Даже в полон не берут, насилуют и убивают. А города жгут. Все дороги ими забиты, ни пройти, ни проехать нельзя!

Они уже вошли в комнату, где на лавке, укрытый множеством одеял, лежал сынишка Златы Роман, он уже который день метался в жару, бредил, и надежды, что выживет, не было никакой.

– Куда ж я с ним-то? Недужен, сама видишь.

– А князь где? Неужто забыл про вас?

– Нет, не забыл, но он у угров. Княгиня тоже уехала с детишками.

– А ты чего осталась, как беда, так и не нужна?

– Не говори так, был бы Даниил Романович здесь, чего придумал бы, и город не отдал, и нас всех спас.

– Э-эх! – махнула рукой Любава. – На князей надежды никакой. Самим выбираться надо. У меня санки большие есть, давай на них детей посадим, укроем хорошо, да и прочь отсюда?

– Ты ж сама сказала, что дороги забиты.

– А мы леском. Ты собирайся, может, и Роману полегчает. Немного погодя эти супостаты здесь будут, тогда всем не спастись.

– Я без него не поеду.

– Да я что, прошу оставить, что ли?! Ты в своем уме?! Укутаем, чтоб и нос не торчал, укроем и повезем!

Но Романа укутывать не пришлось, мальчик к утру умер.

– Отмаялся, сердешный, – перекрестилась Любава.

Похоронив Романа, они спешно собрали вещи и бросились прочь из Владимира. Вовремя, потому что совсем скоро городские стены вздрагивали под ударами камней из пороков, а еще немного погодя город уже полыхал.

Выйдя из города, вдруг задумались: а куда идти-то? Со стороны Киева двигалась сплошная стена беженцев, поднятых со своих мест слухами о зверствах поганых. А им получалось навстречу… Но именно это и спасло жизнь.

Две женщины тащили санки с сидевшими в них девчонками и старой матушкой Любавы, проваливаясь в сугробы и на чем свет стоит кляня проклятых набежников. По дорогам действительно потянулись беженцы. Немногим удалось уйти от страшной напасти, обмороженные, голодные, несчастные, они ждали только одного – смерти. Замерзшие трупы валялись по сторонам дороги, за ночь снег заносил прикорнувших людей, и к утру они превращались в холмики. Холмиков вдоль дорог виднелось великое множество. Такое бывало лишь во времена сильного мора.

Мать Любавы была из Болоховских земель, из Звягеля, туда и пробивались через снега и морозы… Отойдя недалеко от Владимира, два дня отсиживались в лесу, пока татары хозяйничали по дорогам. Видели дым от пожарищ во Владимире, едва не замерзли, но сумели выбраться на дорогу, ведущую к Звягелю. Орина слабым голосом убеждала дочь и ее подругу, что стоит только добраться до Звягеля, а там уже ничего не страшно.

Но сама мать не дошла. В одну из морозных ночей ей приспичило; едва поднявшись на слабые, дрожащие ноги, женщина заботливо укрыла лежавших рядом с ней в санках девочек и стала пробираться за сугроб, чтобы присесть. Ей бы позвать кого, но у костра сидел парень, а будить двух измученных трудной дорогой женщин было жаль. Мать Любавы посмотрела на сладко посапывающих дочь и ее подругу и заковыляла в сторону сама. Лучше бы позвала, потому что слабые ноги не выдержали, упала, покатилась да так и осталась лежать. Утром было на один сугроб больше…

Женщины с трудом разыскали замерзшую старушку, с трудом похоронили, попросту завалив камнями в какой-то ямке, потому что остальные шедшие с ними ждать не желали, страшно да и холодно в лесу… И без того от обоза беженцев отстали, догонять не было сил, временами женщины даже жалели, что вообще сорвались с места, если судьба погибнуть, так хоть дома, в тепле, а не в лесу вот так… Но надежда умирает последней, пока она жива, жив и человек. Как добрались до самого Звягеля, и не помнили.

Дядя Любавы появлению нахлебников не обрадовался, а уж его жена тем более. Заметив заинтересованный взгляд, который бросил Мазур на чуть пришедшую в себя Злату, она и вовсе заявила, что такие нахлебники ей в доме не нужны, и самим места мало! Обиженная Любава подхватила на руки свою дочку и крикнула Злате:

– Пошли отсюда! Чтоб у них дом этот сгорел!

На житье попросились в покосившуюся избенку на окраине города. Правда, хозяйка-старушка развела руками:

– Только вот кормить мне вас нечем, и сама давненько уж хлебца не видела, не обессудьте. И хворосту придется из лесу носить, чтоб хоть чуть печку протопить.

Женщины замахали руками:

– Нам бы крышу над головой, остальное все будет!

Чуть придя в себя, они засучили рукава и принялись приводить в порядок новое жилье. Уже к концу дня избенка была вымыта, вычищена, печь обмазана и жарко натоплена, а из нее вкусно тянуло хлебным духом и варевом. Хозяйка, сидя на печи вместе с дочками Златы и Любавы, глотала слюну, страдая от таких запахов.

– Ну, все готово! Милослава, девчонки, слезайте с печи, есть пора.

Девчонок как ветром сдуло, вмиг уселись за стол, хозяйка сползла, охая и осторожно поглядывая на стол. Там и впрямь стояла снедь! Небогато, но хлебушек и каша, а еще горшок с варевом… В ее доме давно такого не бывало. Как сын ушел в дружину и погиб там, так и перебивалась тем, что добрые люди за работу по дому дадут, а в последнее время и вовсе за просто так. Сил уже не было работать, руки-ноги от холода крутило, а помочь некому…

Ложка в ее руках заметно дрожала, варево все норовило расплескаться, не дойдя до старческого рта. Любава рассмеялась:

– Возьми кусок хлебца побольше, сподручней будет.

– Да как же побольше, не одна я тут…

Она хлебала варево осторожно, стараясь не захватить кусочек, а взять юшку. И это заметила Любава, снова рассмеялась:

– Тебе, Милослава, никак в отдельную миску наливать? Чтоб одну водицу не набирала.

Злата улыбнулась:

– Ты, бабушка, не бойся, у нас на что покупать пока есть, а после и заработаем…

Милослава поняла, что с такими постояльцами не помрет с голоду. А выглядели так совсем простенько и не в дорогих тканях или мехах. Ограбили, что ль, кого?

Видно, почуяв ее сомнения, Любава подмигнула:

– Злата наша с князем любилась, оттого и деньги есть. Только молчи про то, никому.

Вечером Злата долго смотрела на колечко, подаренное Даниилом. Где ты, любый? Смог ли спастись и спасти свою семью? Свидятся ли когда?

У них началась новая жизнь, была эта жизнь не слишком богатой или легкой, но это с чем сравнивать, если с Владимиром-Волынским, то одно дело, если с мучениями по дороге в Звягель, то совсем другое…

Одно хорошо: болоховские города Батый не тронул, их князья договорились поставлять татарам корма. Появилась надежда переждать лихую годину, а там как бог даст… Рассчитывать на то, что удалось унести из Владимира, не стоило, да и было его всего ничего. Потому женщины принялись налаживать немудреное хозяйство.

Поутру забил набатный колокол, созывая горожан Холма на площадь. У многих упало сердце: неужто враг у ворот города?! Собирались быстро, кутаясь в шубы, тулупы, платки, потому что мороз стоял нешуточный. Друг дружке передавали плохие новости: враг взял Киев и теперь повернул на Галичину и Волынь! А князь, как на грех, отправился к уграм! Кто говорил, сына сватать, кто, мол, за подмогой. Только какая подмога?! Пока подойдет, и помогать некому будет.

У Холма ни дружины, ни большого количества оружия, ни большого числа защитников. Стали кричать, что надо добровольно городские ворота открыть, может, оставят в покое? Другие кричали, чтобы в лес уйти подальше… И вдруг вперед вышла бойкая бабенка, вдова кузнеца, погибшего в прошлом году, Олена. Уперла руки в бока, насмешливо оглядела собравшихся, цыкнула на пытавшегося отодвинуть ее в сторону щуплого боярина: «Не мешай!» и крикнула так, что тот же боярин присел:

– Кому ворота открывать собрались?! Добровольно свои головы в полон отдавать?!

– Так ведь князя с дружиной нет.

Олена фыркнула на слова рослого детины:

– А ты сам на что?! Князя нет, биться не можем, но к чему крепостные ворота открывать?!

– А как их защитишь супротив пороков да штурма? У нас и стрел-то столько нет.

– Зато у нас Холм есть! Ныне зима, и коли его водицей полить, так ни одна коняка близко не подъедет, ни одну пороку не подтащат!

На несколько мгновений площадь замолчала, сосредоточенно соображая, а потом со всех сторон взревела сотнями голосов:

– Вот чертова баба!

– Чего удумала!

– А и впрямь, водицей полить ее…

– И то, за ночь на морозе так прихватит…

Теперь поднял руку боярин Крячко:

– Верно говорит. Умна, хотя и баба. Только одно мыслю: поливать надо не прямо со стен, а сначала подальше, чтоб и к стене не подойти, и пороки не подтащить. А потом уж сами стены. Только бы воды в колодцах хватило.

– А чего ее сначала из колодцев-то таскать, сначала нам речная вон поможет, а уж когда не с руки будет, тогда и за колодезную примемся.

Следующие дни холмичи усердно таскали воду и заливали всю округу, работали все, не только мужики и бабы, но и дети. В ход пошла вся посуда, какая нашлась от бочек до плошек. Зато когда Батыева рать все же подошла к Холму, то приблизиться на выстрел не смогла – все подходы и сама гора были превращены горожанами в ледяной каток. Для порядка татары все же попытались подняться, но, поломав ноги нескольким лошадям, отступили, сопровождаемые весьма неприличными жестами со стен.

Удивительно, но сам Батый даже не разозлился, напротив, посмеялся:

– Хитрый народ! Пусть живут. Пока…

Не смогли взять татары и Кременец, тоже стоявший очень удачно, но здесь причина была иная: Батый не желал тратить время на штурм небольшого города, впереди его ждали богатые страны на заход солнца. Уничтожив Каменец, Владимир-Волынский, Галич, татары двинулись к границам угров и второй волной к ляхам.

«ТАРТАРЫ» ИДУТ!

Вот теперь Европа испугалась по-настоящему!

Первым отреагировал отлученный папой римским от церкви император Фридрих II, он разослал призыв вооружиться против страшного врага:

«Время пробудиться ото сна… по всему свету разносится весть о враге, который грозит гибелью всему христианству. Уже давно мы слышали о нем, но считали опасность отдаленною, когда меж ними и нами находилось столько храбрых народов и князей. Но теперь, когда одни из этих князей погибли, а другие обращены в рабство, теперь пришла наша очередь стать оплотом христианству против свирепого неприятеля».

К голосу разумного императора не прислушались, ведь он был отлучен папой римским от церкви! Немецким баронам все еще казалось, что это очень далеко, а зазнаек угров и ляхов не мешало бы проучить. И папа римский презрительно промолчал.

Монголы не заставили себя ждать… В начале 1241 года Бурундай прорвался к Висле, занял Люблин и Завихвост, разорил Сандомир, разгромил польское рыцарство под Турском.

Казалось, спасения от них нет, но нападавшие неожиданно повернули обратно на Русь. Впавшая в панику Европа получила передышку, но воспользоваться ею не смогла… Решив, что Батый испугался или вообще передумал, монархи успокоились, но наступила весна, а с весной возобновилось наступление Батыевых орд.

Перепуганный герцог Силезии отозвал тевтонских рыцарей, выступивших в сторону Пскова: не до русских городов, свои бы сохранить. Не зря боялся, войска Батыя уже стояли под стенами Кракова. Как обычно, убедившись в неприступности городских стен, Батый отправил к полякам послов, и, как обычно, послов убили. Город был обречен… Несколько дней горожане не могли спать, вздрагивая от ударов по воротам и днем и ночью. Татары, подтащив к ним возможно ближе пороки, защищенные специальными щитами, принялись разбивать городские ворота. Спешно был отправлен за помощью гонец к герцогу Силезскому. Когда ворота разлетелись в щепу, по улицам Кракова понесся смерч из татарской конницы, не оставлявшей в живых никого…

Ранним утром 9 апреля 1241 года звуки медной трубы призвали рыцарей из ворот Легницы. Объединенное польско-немецкое войско выступало сражаться с захватчиками. Во главе на белом скакуне гарцевал Генрих Благочестивый. За ним, всем своим видом демонстрируя непобедимость и неустрашимость, ехали рыцари Тевтонского ордена со знаменитым Поппо фон Остерном впереди. За тяжеловооруженными рыцарями следовала легкая конница и только потом пехота.

Решив дать бой по всем правилам, чтобы использовать свое преимущество в виде закованных в тяжелые латы рыцарей с пиками наперевес на таких же закованных лошадях, Генрих Благочестивый бросил вызов Батыю и предложил для боя широкое поле. Татары от сражения в поле никогда не отказывались, а потому вызов приняли. Самого Батыя под Легницей не было, он направился со второй волной в сторону угров, но это не помешало расправиться с рыцарями молодому принцу Бандару, сыну хана Чагатая.

Татары посмеялись над самоуверенными рыцарями, выкопав за ночь перед своими позициями ямы и присыпав их соломой. Бросившиеся в свою знаменитую атаку клином тевтонские рыцари быстро попались в западню, их атака захлебнулась, а при следующей татары, отстреливаясь, попросту заманили тевтонцев в болото, а когда те основательно завязли, перебили! Нечто похожее, только на льду Чудского озера, через год проделает русский князь Александр Невский.

У убитых врагов татары отрезали правые уши и отправили в Каракорум целых девять мешков таких «сувениров»!

После сокрушительного разгрома объединенной польско-немецкой армии тумены Бандара отправились в Чехию.

А в это время Батый со своими туменами прорывался через Русский перевал в Карпатах к уграм. Король Бела вспомнил слова князя Даниила в марте, когда получил известие о подходе татарских войск, а чуть позже и напоминание самого Батыя о давнишнем предупреждении не давать приюта половцам. И хотя хана Котяна уже не было в живых, а его сородичи покинули земли Мадьярского королевства, хан не собирался прощать угров. Войско встало под Пештом, в город были отправлены послы. Послов убили, в ответ начался грохот камнеметов.

К Беле на помощь из Хорватии бросился старший брат Коломан, кажется, европейцы начали понимать, что в одиночку они обречены… Это была не просто серьезная поддержка, вместе с имеющимися у Белы силами объединенное войско составляло шестьдесят пять тысяч всадников!

Батый применил ту же тактику, что и Субедей на Калке: не желая принимать бой на условиях противника, он ложным отступлением выманил венгеро-хорватское войско на равнину к своим главным силам. Беле и Коломану казалось, что столь внушительная сила, какая имелась у них, самим своим появлением заставила татар бежать, а потому оба не задумались над причинами отступления и попались.

Батый кивнул на не успевшую после преследования построиться в боевые порядки армию противника:

– Сбились, точно овцы в загоне. Вперед!

Татар было в несколько раз меньше, но неожиданность, невозможность развернуться и принять боевые порядки, невиданное мужество и презрение к смерти у противника словно парализовали угров и хорват, пятьдесят шесть тысяч из пришедших просто полегли в поле! Погиб и хорватский герцог Коломан. Королю Беле с остатками войска удалось бежать, причем бежал он, бросив на произвол судьбы свое королевство, в Австрию.

День битвы на реке Сайо остался черной датой в истории Венгрии.

Батый вернулся к Пешту. Горожанам стало ясно, что войско одержать победу над страшной напастью не смогло. Было решено воззвать к помощи святых. У ворот Пешта татары увидели вышедшую навстречу странную процессию. Воины остановились, не зная, чего ожидать от этой толпы священнослужителей.

Во главе шел архиепископ, за ним два епископа и еще несколько священников несли мощи святых, иконы и другие церковные реликвии. Все старались, чтобы пение было стройным и голоса не дрожали.

Батый сделал знак остановиться, подозвал к себе толмача:

– Что это?

Тот быстро объяснил, мол, священники вышли встречать с иконами и мощами.

– С чем? Иконы я уже видел, это лица, нарисованные на досках. А что такое мощи?

По тому, как замялся толмач, стало ясно, что ответ не понравится. Батый нахмурился:

– Отвечай!

– Это… останки их почитаемых мертвецов, хан.

– Что?! Они вынесли нам останки своих мертвецов?!

– Но они им молятся, хан.

Лицо Батыя впервые за долгое время выразило хотя бы часть его чувств, такое бывало крайне редко, ведь сильный человек не должен показывать, что у него на душе или в уме. Но для хана услышанное оказалось столь омерзительным, что его все же передернуло. Движение рукоятью плети было недвусмысленным:

– Уничтожить!

Реликвии и люди, их вынесшие, перестали существовать. Как и жители Пешта…

Короля больше не было в Мадьярском королевстве, на его землях полгода хозяйничали страшные воины Батыя, к которым окончательно привязалось их название: «татары». Матвей Парижский писал: «…верно, их назвали «тартарами», ибо так могли поступить только жители Тартара». До самой осени войско Батыя, разбившись на отдельные отряды, разоряло Европу. Конечно, кое-где им давали отпор, король Богемии Вацлав отбросил захватчиков от города Кладно. А под Веной удалось даже захватить одного из татарских военачальников. Правда, тут вышел конфуз, тот почему-то оказался… англичанином на службе у Батыя!

Европе бы объединиться и нанести решительный удар как раз в это время, когда войско Батыя было раздроблено, но не нашлось даже дураков, которые учатся, как известно, только на своем опыте. Ни чужой, ни свой ничему не научили.

Папа римский спешно пытался поднять Европу на борьбу с безбожными чужеземцами, а обиженный на него император Фридрих принялся… договариваться с Батыем!

Король Бела, укрывшийся в Загребе, молился только об одном: чтобы Батый забыл о его существовании! На его беду, у монгольского хана оказалась прекрасная память, уже в ноябре отдохнувшие тумены принца Кадана перешли Дунай и встали под стенами Загреба. Вскоре туда подтянулись и основные силы Батыя. И снова войско Белы было разгромлено, но ему удалось бежать. За неуловимым мадьярским королем принялся гоняться Кадан.

Монгольские войска захватывали город за городом, место встречи было назначено на территории Болгарии, куда каждое крыло шло своим путем. Принц Кадан не смог догнать уж очень резво удиравшего Белу, но до побережья Адриатического моря дошел.

В начале весны 1242 года на территории Сербии в ставку Батыя примчался гонец из Каракорума. Было понятно, что он очень спешил и привез какое-то слишком важное известие. А еще – что это известие не из хороших.

Бату выслушал его наедине, но скрывать не стал: в Каракоруме еще в декабре умер Великий хан Угедей! Своим преемником он назначил внука Ширамуна, а регентшей Туракину, мать хана Гуюка. Батый смог не выдать своих мыслей и чувств, хотя догадаться о них было нетрудно. Уж с кем, а с Туракиной хан не дружил вовсе! Спасало только слишком большое расстояние от Каракорума, даже гонец добирался несколько месяцев.

Над огромным становищем, вольно раскинувшимся в долине, разнеслись звуки кобыза и заунывные голоса шаманов, оплакивающих Великого хана. В небо взметнулись искры огромного костра. День за днем продолжалась траурная церемония. Но это оказался не последний траур, Батыю принесли известие о кончине его любимого учителя, опытнейшего полководца Субедей-багатура.

Пожалуй, второе известие потрясло хана больше первого. Великий хан Угедей давно делал все, чтобы закончить свой земной путь как можно скорее, он беспробудно пьянствовал. Никакое даже здоровое тело не могло вынести столь обильных возлияний, так что его смерть была предрешена. Как, собственно, и смерть старого Субедея, ведь впервые он направил своих коней на запад двадцать лет назад, уже будучи немолодым. Батый давно не видел своего наставника, давно не слышал его мудрых речей, но хорошо знал, что стоит пожелать, и можно посоветоваться с опытным учителем, к тому же так хотелось рассказать Субедею о своих успехах! Не получилось…

Позже оказалось, что весть о смерти Субедея была ложной, кто-то поспешил сообщить о тяжелобольном багатуре как об умершем. Хан наказал виновных и всех, кто подвернулся под руку, и очень радовался второму рождению своего наставника, но это было позже. А тогда он тосковал…

Батый сидел, глядя в темное звездное небо, и размышлял. Смерть двух столь значимых людей говорила о том, что западный поход пора заканчивать. Воины дошли до последнего моря, увидели его волны, пора обратно, это было ясно. Только вот куда обратно? Ясно, что не в Каракорум, его улус – Дешт-и-Кыпчак, только где ставить столицу?

К утру хан понял, к чему лежит его душа, он уже знал, где будет его становище, где будет Сарай-Бату – по ту сторону Итиля, где степь так похожа на родную монгольскую!

Европа могла вздохнуть спокойно, Батый повернул коней на восток…

БЕДА С МОРЯ

Беда не приходит одна, захватчики тоже. Едва почувствовав, что какая-то земля ослабела в борьбе с врагом, на нее, словно воронье на добычу, слетаются желающие поживиться, оторвать и себе кусок.

Еще не зная о наступлении ордынского войска, северо-западные соседи Руси готовили на нее свой поход…

Едва перестали приносить страшные вести с юга о разоренных татарами землях, о сожженных городах, загубленных жизнях, едва только стали возвращаться домой немногие сумевшие избежать смерти русичи, едва в Новгороде снова зашумел Торг, как угроза появилась на сей раз с запада (хотя когда у Новгородских земель ее не было?). Слишком много тех, кому не давал покоя богатый город, кому хотелось прибрать к своим загребущим рукам его Торг и амбары, его пристани и склады, поработить его вольных людей, заставить работать на себя, порушить православные крепости, изгадить землю Новгородскую…

На западе и на северо-западе снова строили свои планы захватчики, собирали рать на вольный город. Потому не было у князя Александра Ярославича свободной минуты, не было возможности долго нежиться под боком у молодой, красивой и ласковой жены.

Зять короля Швеции Эрика Эриксона Биргер в который раз заводил со своим родственником один и тот же разговор, убеждая его, что пора выступать в новый поход. В действительности Швецией давным-давно правит Биргер, король Эрик слишком слаб и нерешителен, по любому поводу советуется с мужем своей сестры Ингеборги. Зять короля – самый богатый землевладелец в Швеции, но ему все мало. Теперь Биргер нацелился на земли Гардарики и уже давно убеждает Эрика, что лучшего времени для выступления не найти. Поддавшись на его уговоры, король два года назад даже объявил ледунг – общий сбор в поход. Это серьезное предприятие, нужно хорошо подготовиться. Ни для кого не секрет, что идут на Гардарику. Но до самого последнего времени рыцари особой прыти почему-то не проявляли. Сегодня Биргер сообщил королю о булле папы Григория, которой тот не просто объявил войну еретику новгородскому князю Александру, но главное – обещал прощение всех грехов тем, кто в походе будет участвовать.

Это большой подарок от папы, грехов у любого накопилось немало, найдется что прощать. И все равно их надо подгонять, чтобы тронулись с места. Епископ Томас вздыхал:

– Что за рыцари в Швеции и Норвегии?! Во Франции и звать не надо, сами рвутся.

Ему хмуро объясняли, что воевать в рыцарском облачении в болотах Гардарики не слишком удобно. Епископ снова всплескивал ручками:

– Не об удобстве думать надо, дети мои, а о Божьей воле!

Иногда, глядя на толстенького, розовощекого епископа, Биргер задумывался, верит ли он сам в то, что твердит другим? Однажды, заметив, как тот прячет подаренную золотую фабулу, понял, что не верит. Но все теплые места рядом с папой уже расхватали, сидеть в крошечном городке с маленьким приходом не хочется, вот и отправился англичанин за тридевять земель уговаривать шведов нести правильную веру далеким жителям Гардарики. А иногда Биргеру казалось, что верит. В такие минуты глаза епископа светились не сальным блеском, как при виде пухленькой красотки, а настоящим огнем, способным зажечь сердца слушателей. Но минута озарения проходила, и епископ снова следил взглядом за крутыми бедрами своей служанки или с вожделением облизывался, держа в руках огромный кусок зажаренного поросенка.

Но епископа Биргер готов был терпеть как неизбежное зло, правда, если тот не приставал к самому Биргеру. К чести Томаса, он быстро понял, что с зятем короля лучше не связываться, здоровее будешь, и при нем больше помалкивал. Сложнее с королем. Эрик не мог решиться сделать последний шаг, просто объявить дату начала похода.

Они сидели в покоях самого Биргера, тот не доверял окружению короля и старался вести серьезные разговоры у себя в замке. Для этого то и дело приглашал Эрика то на охоту, то просто на пирушку «по-семейному». Король слабоват во всем, у него даже детей нет, но в одном почему-то упорствует – не хочет воевать с Русью.

За окном то кружились, то вдруг куда-то летели под порывом ветра снежинки. Метель не утихала уже четвертый день. В такую погоду ни на охоту не выедешь, ни даже просто по окрестности. То есть сам Биргер поехал бы, его вьюга не остановит, но король не желает. Эрик сиднем сидит в замке. В другое время его зять давно вытащил бы брата жены куда-нибудь, но сейчас даже рад невольному затворничеству. Он решил, наконец, дожать и заставить Эрика решиться на последний шаг – объявить начало похода на Гардарику.

Биргер пошевелил дрова в большом камине, перед которым они сидели уже не первый час. Эрик много выпил, но был на удивление трезв. Биргера всегда поражала вот эта способность вялого, слабого здоровьем короля совершенно не пьянеть. Его даже вино и то не берет! Сам хозяин замка пил мало и только сильно разбавленное вино, которое шведы открыто называли пойлом. Сначала Биргер злился, потом перестал обращать на разговоры внимание. Просто жилистый и не жалующийся на здоровье Биргер напивался моментально, терял над собой контроль и после этого уже нес чепуху. Зная такую свою слабость, он не пил.

Эрик что-то пробурчал, потянувшись за большим сосудом с вином, уже почти пустым. Биргер поморщился:

– Может, хватит? Мы же не договорили…

Король помотал головой:

– Не хватит. А ты говори, я слушаю.

Биргер поднялся и зашагал по залу, Эрик следил за зятем, молча цедя очередную порцию кроваво-красного напитка. Все же хорошее вино у Биргера, а у кого покупает, не говорит. Старается напоить его у себя в замке. Пусть, все равно король делает то, что хочет муж его сестры. Ингеборга любимая сестра, она одна видит в Эрике брата, а остальные, и Биргер тоже, только короля. Эрику надоело быть королем, хочется покоя, чтобы не приставали с утра до вечера: «Подпиши… прикажи… дай…» Но еще больше ему надоел сам Биргер. Этот не просит, он приказывает, точно король Биргер, а не Эрик. Рвется в Гардарику? А пусть! – вдруг решил король. Пусть отправляется! Если вернется с победой, то, может, хоть на время отстанет от него и займется своей Гардарикой? А если нет?.. Тогда… тогда останется там навсегда, чем сильно облегчит жизнь бедному королю.

Пока Эрик раздумывал что именно порадует его больше, Биргер пытался снова убедить его в своевременности начала похода:

– Эрик, пойми, Хольмгард сейчас один. Конунгу Александру некому прийти на помощь!

– Почему? – удивился король, он хорошо помнил, что у конунга Александра есть отец, тоже конунг, и много родственников, в том числе братьев.

– Да потому, что их страна сейчас разорвана на куски. С юга города захватили пришельцы из Степи, свое тянут и литовцы, и немцы, все, кому не лень. Ты хочешь упустить свой жирный кусок?

Эрик подумал, что свой жирный кусок боится упустить зять, но промолчал. А Биргер все продолжал:

– Войска татарского хана Батыя не дошли до Новгорода только чуть, зато разорили Киев и многие другие города. Ливонский орден крестоносцев стоит на границе Гардарики. Нападать надо сегодня, завтра будет поздно.

Король попытался свести разговор к шутке:

– Сегодня? Пощади, сегодня уже поздно, вечер на дворе.

Биргер разозлился по-настоящему, навис над королем:

– Эрик, опомнись, ты король, а не тряпка на троне! Объяви начало похода, остальное мы сделаем без тебя.

Скажи это кто-нибудь другой, и не сносить ему головы, но перед вот такими наскоками зятя Эрик просто пасовал. Он согласно кивнул головой:

– Хорошо, назначай срок, я объявлю.

Топая заплетающимися ногами в свои покои, он думал, что чем скорее Биргер отправится в свою Гардарику, тем будет лучше для всех. Ингеборгу тоже замучил. Бедная девочка, она давно стала разменной монетой своего мужа. Король махнул рукой: пусть отправляется! Может, свернет там себе шею? Хорошо бы…

Свежий летний ветер трепал седеющие волосы Биргера. Швед не отрываясь глядел на далекий берег. Скоро, совсем скоро вся эта богатая земля будет принадлежать ему. Поистине его тесть шведский король Эрик Эриксон по прозвищу Картавый глуп донельзя. Объявляя ледунг и отправляя вместе со всеми своего зятя Биргера, этот слюнтяй, не выговаривающий не только «р», но и еще с дюжину звуков, отчего разобрать его речь могли только привыкшие люди, верил, что они плывут ради крещения местных племен! Нет, Биргер не возражал, пусть епископы, которые сидят почти на каждом шнеке, и обращают в истинную веру всех неправедных или некрещеных. Но лично он плывет не столько за этим, а если честно, то и совсем не за этим. Биргеру все равно, спасут ли свои души заблудшие ингерманландцы, гораздо важнее, кому они отдадут свои деньги. Зять короля предпочел бы, чтобы отдавали ему. Лично или через поставленных на то людей, но никак не новгородскому князю Александру. Потому он собирается не крестить тутошний народ, а воевать с ним, особенно с русичами. Воевать ради захвата сначала Альдегьюборга, который те зовут по-своему Ладогой, а потом и Хольмгарда, по местному Новгорода. Хорошо бы все сразу. Но русы не сдадутся добровольно, даже увидев такую армаду шнеков, станут сопротивляться, об этом Биргер уже наслышан. Что ж, значит, придется воевать. Чем тяжелее будет эта война, тем большую дань он назначит городам Гардарики.

Стоявший на носу своего шнека Биргер оглянулся. Его судно идет не первым, но даже не в середине. Так любит ходить богатейший землевладелец Швеции, зять короля и фактически правитель королевства Биргер. Он не так глуп, чтобы рваться вперед под возможные стрелы засады. Пусть этим занимаются другие, вон епископ Томас со своим огромным крестом на переднем шнеке. Хорошая мишень для засады. Епископ много сил положил, чтобы организовать этот поход, но даже объявление королем Швеции ледунга (в чем заслуга самого Биргера, а не епископа) не вдохновила шведов на ратные подвиги в водах Гардарики. И только обещание папы Григория простить участникам все грехи сильно подогрело интерес рыцарей к мероприятию. Самому Биргеру это очень пригодилось бы, за жизнь столько грехов накопил, что впору еще два-три таких похода организовывать.

За шнеком с епископом плывут норвежцы во главе с большим любителем бойни рыцарем Мельнирном. То, что они здесь, – почти чудо. Их конунг Хакон смертельный враг короля Швеции Эрика Картавого. Два правителя с удовольствием вцепились бы друг другу в глотки и при случае прихватили бы земли противника, считается, что непримиримых врагов объединили папская булла и стремление нести свет веры в Гардарику. Биргер усмехнулся, никакого чуда, просто Мельнирн так же падок до чужого добра, как и шведы. Надо смотреть в оба, как бы не пришлось потом воевать с этими головорезами.

Прямо перед Биргером шли шнеки датчан, которых вел Кнут. Швед пытался вспомнить хоть одно сражение, выигранное самим Кнутом, и не мог. Ясно, датский король Вольдемар отправил вместе со всеми абы кого, только чтобы считалось, что он тоже участвовал. Выходит, старый датчанин не верит в успех? Пусть, ему же будет хуже, когда станут делить добычу, Биргер постарается добиться, чтобы датчанам не перепало ничего путного.

Сам Биргер выставил войско, численностью превосходившее все остальные. Больше только у объединенных сил всех остальных шведов под предводительством ярла Ульфа Фаси, который замыкает караван.

Между Биргером и Ульфом Фаси еще идут финны с Або и готландцы. Этих подхватили буквально по пути. Тоже помощь, если, конечно, не станут претендовать на свою часть добычи.

Биргер попробовал посчитать шнеки, получалась сотня. Что ж, прекрасное число! А вооруженных людей получается больше шести тысяч, плюс гребцы, что тоже возьмут в руки оружие, когда дойдет до дела! Он очень надеялся, что большинство либо повернет домой после первых боев, либо останется в Альдегьюборге. Сам непременно пойдет дальше к Хольмгарду и сделает все, чтобы за ним не увязались головорезы Мельнирна.

Зятя короля Швеции отвлекло то, что первые шнеки уже стали втягиваться в устье Невы. Земли Гардарики хорошо расположены; чтобы попасть в тот же Альдегьюборг, надо из моря пройти рекой Невой в озеро, которое местные зовут тоже Нево, а там подняться по небольшой речке с мутной водой. Нева странная река, у нее сильно разветвленное устье. Река впадает в море несколькими рукавами, которые омывают большие острова, покрытые лесом. Кроме того, Нева не течет прямо, у нее множество довольно крутых изгибов, которые вода проложила среди низких заболоченных берегов. Мало того, что здесь пороги, так еще и ветер дует сильный и непредсказуемый. То гонит воду, помогая течению, то, наоборот, поворачивает ее из моря обратно. Говорят, это страшное зрелище, когда вода вдруг начинает течь вспять! Но Биргер такого не боится, да и бывает сие чаще осенью. Тогда и озеро становится бурным, волны ходят хуже, чем на море. Сейчас лето, и вода течет как надо. Потому плыть по реке придется против течения, вот и заволновались на шнеках. Тут один парус не справится, придется брать в руки весла. Но для морских хозяев грести – дело привычное, руки этой работы не боятся, даже работой не считают, так, просто, необходимость.

На шнеке Биргера хороший кормчий, давно распорядился, и в руках у гребцов уже весла. Сам он приналег на руль, устье Невы не такое широкое, идти надо осторожно, чтобы не налететь на те шнеки, на которых умудрятся сплоховать. Почему-то Биргер был уверен, что норвежцы обязательно что-нибудь не успеют или сделают не так. К его разочарованию, шнеки Мельнирна повернулись как надо, не задев не только чужие борта, но и свои тоже. А вот один из его шнеков сделать это умудрился. Биргер закричал, увидев, что судно не вписывается в поворот, но, во-первых, слишком далеко, не услышали, а во-вторых, поздно. Шнек подставил свой борт следующему за ним, а те не успели отвернуть. Все обошлось, но с норвежского судна явно показывали на них пальцами, от души смеясь. Биргер решил, что провинившийся кормчий сегодня же возьмет в руки весло! Но, подумав, понял, что не сделает этого, кормчий Рулоф был слишком опытным, и заменить его будет некому. И как это он оплошал? Главное, так не вовремя!

В остальном все прошло без происшествий, во всяком случае, на шнеках Биргера, остальные его не интересовали. Но бороться со встречным течением полноводной реки оказалось довольно трудно. Проблем добавлял и встречный ветер. Вот уж не думал Биргер, что ходить по рекам Гардарики тяжело! Мешали и постоянные повороты Невы. Скоро гребцы основательно выдохлись. Со шнека Ульфа Фаси, который командовал всем походом, подали сигнал поиска подходящего места для стоянки. Оно нашлось не сразу, ведь нужно было встать большому количеству шнеков. За очередным крутым поворотом в большую реку слева по ходу шнеков впадала меньшая, в свою очередь извиваясь между низких, покрытых лесом берегов. Пройдя эту речку, остановились на относительно ровном участке. Растягиваться на огромное расстояние по реке было просто опасно, потому применили давно испытанный прием – шнеки встали не в ряд вдоль берега, а бортами друг к дружке. Между ними сразу перекинули мостики, а с крайних на берег сбросили большие сходни. И все равно реку запрудили основательно, даже вода поднялась.

Ульф передал, что постоят, пока отдохнут гребцы, и отправятся дальше. Биргер перешел к нему на шнек и заявил, что то и дело перестраиваться то для стоянки, то в походный порядок ни к чему, надо встать здесь на дневку, а дальше двинуться завтра, высылая вперед разведку. Сзади раздался хохот проклятого норвежца:

– Биргер, скажи лучше, что твои люди попросту не умеют с толком править…

В то мгновение Биргер был готов уничтожить и Мельнирна, и собственного кормчего Рулофа, задавив голыми руками! Но стерпел, даже огрызнулся, мол, что взять с Мельнирна, который дальше своего фьорда носа никогда не высовывал, откуда ему знать, что идущим по рекам надо устраивать стоянки. Норвежец в ответ вспылил, и Ульфу с трудом удалось погасить ссору. Помог епископ Томас, который тоже перебрался на главный шнек. Его противный голос привычно затянул на одной ноте благодарение Богу за удачный переход. Послушать, так епископ сама кротость, но Биргер хорошо знал, что за ангельской улыбкой Томаса скрывается звериный оскал. Он вдруг подумал, что если протянуть руку, чтобы отнять у священника его еду, то не просто укусит, а оторвет по локоть. Уходя, он оглянулся и решил: не по локоть, а до самого плеча.

На первой стоянке пробыли действительно целый день. Отправившиеся на разведку на легком шнеке датчане сообщили, что река не сужается, но впереди действительно пороги, пройти которые при встречном ветре будет просто невозможно. Ульф чуть растерянно смотрел на разведчиков. Что же делать? Настоящий ветер с моря будет только осенью, а сейчас разгар лета, перенести, как русы, свои шнеки на катках они тоже не смогут, это равносильно гибели судов. Не ждать же осенней непогоды!

Ульф сам заторопился к Биргеру. Тот сидел на палубе, хмуро глядя вдаль. Ему первому датчане донесли об увиденном, и теперь швед тоже раздумывал, что делать. К моменту появления Ульфа он уже решил, что надо идти до самых порогов, ветер может смениться в любую минуту, все же море рядом, морские ветры непостоянны. Ярл, услышав разумную речь, быстро закивал и снова отправил тех же датчан искать удобное для стоянки место. И его нашли недалеко от порогов, сразу за крутым поворотом реки. Там в Неву впадала какая-то речка, это удобно, с высокого берега хорошо видны и окрестности, и сама Нева до следующего поворота, и эта речка тоже. Незаметно не подойдешь. Разве что через лес, но на земле Гардарики и десяти шагов не сделаешь, чтобы не угодить в болото. Биргер довольно кивнул:

– Встанем там. Завтра и отправимся.

Сказал, точно это он стоял во главе ледунга, а не Ульф. Собственно, так и было.

Вот с этой силой предстояло сразиться молодому новгородскому князю Александру Ярославичу. А был ему всего-то двадцатый год!

Но князь справился. Он не стал дожидаться, пока объединенное войско, задержанное встречным ветром у Невских порогов, доберется до озера Нево (Ладожского) и по Волхову до Ладоги, а потом к Новгороду. Не допустил молодой князь появления врагов на волховских берегах или у пристаней вольного города. Его бросок к Невским порогам был стремительным и… скрытным. Князю удалось привести дружину так, что враг даже не заподозрил, что совсем рядом с огромной поляной, где объединенное войско стояло лагерем, в лесу прячется княжья дружина, готовая к внезапному нападению.

После этой битвы князя Александра назвали Невским, а победа у Невских порогов современникам была известна куда лучше, чем последующее Ледовое побоище на Чудском озере. Все удалось молодому князю с его дружиной: неожиданный наскок, битва, полный разгром в несколько раз превышающего численностью и превосходящего вооружением и выучкой войска. Мало того, в личном поединке именно князь Александр сотворил, кажется, невозможное – попал острием копья в щель забрала главе похода Биргеру, ранив того хотя и не смертельно, но так сильно, что ярл едва выжил.

Им никто не посмел помешать биться один на один. Лицо шведа скрыто под сплошной личиной с узким забралом, за ним мало что видно. На новгородце, напротив, шлем только со стальной полосой-наносницей. В таком глазам ничего не мешает, зато и поранить легче. Шея закрыта бармицей, кольчуга сидит ладно, в руках тяжелое копье, еще есть и меч, и даже засапожный нож… Князь хорошо владел любым оружием, но в этот бой взял не все, нельзя себя отяжелять, ведь нападать пришлось быстро.

Со шведом сошлись копьями. Во многих странах так проходили рыцарские турниры. Биргер был рад, уж он-то на турнирах побеждал не раз. А сейчас против него, опытного рыцаря, бился мальчишка-новгородец! Что из того, что на нем княжий плащ, а на шеломе княжий флажок? Сейчас Биргер разделается с этим щенком, раз и навсегда заставив русичей понять, что против шведов выступать нельзя! Биргер пришпорил свою послушную лошадь, удобней перехватив длинное копье. Скольких соперников оно сбило с коня, ранило и даже лишило жизни!

Александр точно видел все во сне. На него летел с копьем наперевес шведский конунг. Уже по посадке и владению оружием князь понял, что соперник попался очень сильный. Но произошло что-то странное. Звуков не стало слышно, а все вокруг словно куда-то исчезли, оставались только он сам и швед в латах на закованной в броню лошади. Черный всадник из его детского сна! Биргер и двигался словно в несколько раз медленней, чем сам Александр. Князь успел перехватить копье удобней, а тот еще только заносил для удара свое. Наконечник оружия Биргера медленно-медленно приближался к Александру, тот будто нехотя отмахнулся от него, удалось это легко, и выставил вперед свое. И тут увидел узкую щель забрала шведа. Чуть подправив, князь угодил наконечником копья точно в эту щель! В следующее мгновение в мир вернулись и крики, и стоны, и ругань сотен бьющихся на смерть людей. А еще Биргер, едва державшийся на коне, даже сквозь забрало которого было видно заливающую лицо кровь от удара княжьего копья. Александру бы добить, но он на мгновение растерялся от такого перехода к нормальной жизни. А оруженосцы Биргера не растерялись, они собой заслонили хозяина, отбили его и потащили на шнек.

По всему берегу пронесся крик:

– Убит конунг!

Биргер не был убит, но с раной справился довольно трудно, он долго болел у себя дома, шведы и те, кто пришел с ними, сумели уйти. Но Биргер справился со всем, в том числе и с королем. После смерти Эрика новым королем Швеции стал его малолетний сын, а вот регентом при нем, конечно, Биргер. И без того фактически правивший при помощи давления на Эрика организатор похода на Новгород теперь стал править официально.

Именно за это столь успешное и яркое сражение молодой новгородский князь Александр Ярославич получил прозвище Невский и славу сильного полководца.

Участники неудавшегося похода на Русь возвращались каждый сам по себе, не хотелось ни общаться, ни обсуждать столь позорное поражение. Оправдывались тем, что ярл Биргер ранен, немного погодя прошел слух, что не без помощи колдовства.

Шнеки шли обратно в море, пока проходили острова в устье Невы, сильно опасались, чтобы русы еще и там не устроили какую засаду. Произошедшее казалось дурным сном, кошмаром наяву. Какие-то русы побили сильнейшее войско, как младенцев! Биргер ранен их князем! Ульф Фаси метался, не зная, что теперь делать.

Со шнеков датчан прибыл человек от Кнута с заявлением, что те возвращаются домой. Явно тянули в сторону и суда с финнами. Оставались сами шведы и норвежцы. Как поступит Мельнирн?

Биргер лежал, скрипя зубами от сильной боли. Пробитая щека все время кровоточила, если кровь не остановить, то Биргер может попросту умереть, как самый глупый раб! Вокруг него хлопотал лекарь, без конца прикладывая измельченные травы. Немного помогало, но стоило кровотечению затихнуть, как Биргер открывал рот, чтобы что-то сказать, и все начиналось снова.

– Мой конунг, фы должен молчат!.. Кашдый фаш слов будет снова фызыфать кров! – лекарь с перепугу казалось, забыл нормальный язык. Он и так говорил по-шведски с сильным акцентом, а теперь коверкал слова неимоверно. Но все понимали, о чем идет речь. Биргер не давал ране побыть в спокойном состоянии.

Стоявшие рядом конунги мрачно переговаривались, обсуждая происшедшее и ранение Биргера. Все сходились в том, что попасть в узкую прорезь забрала без чародейства невозможно. Бедолага уже обрадовался такому решению, это оправдывало его нелепое ранение от князя русов, но все испортил тот же противный Мельнирн. И чего его принесло на шведский шнек? Биргер подозревал, что явился полюбоваться на мучения соперника. Услышав объяснение ранения не иначе как колдовством, норвежец злорадно усмехнулся:

– Или большим умением князя русов, против которого достойный Биргер не смог устоять!

Это тоже было правдой, уж очень ловко русский князь сначала отбил смертельный удар Биргера, который обычно не оставлял сопернику ни малейшего шанса на выживание. Биргер снова заскрипел зубами, а лекарь кинулся прикладывать очередную порцию снадобья:

– Фы должен молчать! Только молчать, прошу фас!

Он так замахал руками на присутствующих, что конунги поспешно убрались прочь. Надо сказать, с заметным облегчением. Мало кому хотелось стоять, глядя на мучившегося Биргера, и выражать сочувствие человеку, которому обычно завидовали и которого попросту боялись. Немного погодя к Биргеру пришел Ульф Фаси, сел рядом, потом сокрушенно объявил:

– Уходим! Датчане ушли сами, Мельнирн заявил, что с нами больше не пойдет. Мол, мы сначала боимся каждого куста, а потом драпаем так, что ветер не догонит.

Это была неправда, с берега первыми постарались удрать на суда совсем не шведы, а тот же Мельнирн со своими. Они первыми же и отошли на середину реки. Кроме того, если бы прислушались к беспокойству Биргера, то такой беды не случилось бы. Но Биргер не привык жалеть о том, что произошло, сейчас его интересовало одно – не пойдет ли Мельнирн на Гардарику сам? Его беспокойство без слов понял Ульф, в ответ на вопросительный взгляд раненого он отрицательно покачал головой:

– Норвежцы тоже уходят. Может, вернутся потом, но явно не сейчас. Уже поняли, что пороги запросто не пройти, до осени не сунутся.

Биргер все же потерял слишком много крови, он лежал бледный, едва дыша. Лекарь попросил Ульфа:

– Дайте ему отдохнуть, пусть поспит…

Шнеки членов неудавшегося похода на земли Гардарики разворачивались, чтобы взять курс к своим берегам. Огромное войско под шведским флагом уносило ноги от русских берегов, будучи разбитым в прах совсем небольшой дружиной русского князя.

Шнеки шведского войска медленно втягивались в бухту. Их не встречали толпы восторженных соотечественников, не звонили колокола, не были слышны крики прославления… Шведское войско с позором возвращалось домой. Не все ушедшие шнеки были на плаву. Далеко не все ушедшие в поход теперь сошли на берег, а многие из сошедших были ранены.

Биргера вынесли на носилках и сразу же увезли в его замок. Ульф Фаси проследовал мимо любопытствующих, низко опустив голову.

Король Швеции Эрик тоже не вышел встречать своих воинов, побежденных короли не приветствуют.

Ингеборга уже знала о провале похода, раньше шведских шнеков примчался норвежский, высадив на берег несколько израненных рыцарей и их оруженосцев, норвежцы обругали неудачников и отплыли восвояси, сопровождаемые проклятьями тех, кого они привезли. Оказавшийся в это время на пристани народ живо поинтересовался: почему такие страсти и где все остальные? В ответ рыцари, не сговариваясь, живо описали предательство норвежцев, первыми удравших с места боя, ранение Биргера и полный провал всего похода. Эрику тут же доложили, он не сразу и поверил. Биргер мог провалиться? Не может быть! За стойкость своего зятя и его осторожность он мог поручиться хоть перед самим Господом Богом! Но рыцари клялись и божились. Их потрепанный вид подтверждал сказанное.

Сомневались всего лишь день, потом прибыли остальные, и все стало понятно.

Эрик приехал в замок сразу, как только узнал о приходе шнеков. Ингеборга встретила брата со слезами на глазах:

– Эрик, он тяжело ранен! Не знаю, выживет ли?

Этого только не хватало! Русы не только разбили шведское воинство, но и смертельно ранили Биргера? Эрик Картавый почувствовал, что его тоже покидают силы. Совсем недавно он даже мечтал о том, что зять сложит голову в этом походе, а вот тот вернулся раненным, и король в панике? Эрик лукавил сам с собой, если бы Биргер погиб как герой, это было бы весьма кстати. Но он вернулся после полного провала и раненным. Теперь неважно, умрет он или останется калекой. Поражение спишут на него, а значит, и на короля, который доверил поход таким бестолковым людям – Ульфу Фаси и Биргеру. Ну, Ульфу не привыкать, его часто поносят по поводу и без, а что будет с заносчивым Биргером? Этот слова против себя не позволял сказать? Как теперь быть с его поражением?

Король взял себя в руки и отправился выражать сочувствие зятю по поводу тяжелого ранения. Биргер и впрямь лежал с полностью замотанной головой, а вокруг крутился все тот же лекарь, что уговаривал его молчать в первые часы после боя. Лекарь бросился навстречу Эрику:

– Ваше величество… вы не должен сейчас тревожь великий рыцарь! Он очень плохо… очень! Русский витязь ранить рыцарь… это… колдовство…

Сзади отозвалась Ингеборга:

– Конунг этих русов при помощи заклинания ранил Биргера в лицо.

– Какого заклинания? – поразился Эрик. Ни о каком заклинании прибывшие первыми не говорили. – Что за глупость?

Губы сестры обиженно поджались:

– Ты считаешь, что попасть в узкую щель забрала на полном скаку можно без помощи колдовства?

Король едва не повторил то, что несколькими днями раньше заявил ненавистный Биргеру Мельнирн:

«Или с помощью умения…»

Он вовремя остановил себя, мгновенно осознал, что зять прав. Теперь можно списать поражение на колдовство, а беспомощность Биргера на его рану. Собственно, так и было. Шведы не учитывали только одного – князь русичей Александр очень хорошо владел не только копьем.

Позже король поговорил с зятем один на один, но Биргер стоял на своем – он ранен в первые минуты боя, потому возглавить разгром русов не смог, а Ульф оказался болваном. Норвежцы же вообще бежали, датчане простояли просто так… На вопрос Эрика, как получилось, что русы смогли напасть неожиданно, Биргер поморщился, несмотря на боль:

– Если бы эти самоуверенные идиоты послушали меня и были осторожны! Ты тоже виноват в поражении, Эрик!

– Я-то почему? – возмутился король.

– Надо было ставить во главе похода меня, а не этого болвана Ульфа!

– Но ты фактически управлял всеми, они же слушались тебя… – попробовал робко возразить Эрик, отметая свою вину.

– Нет! Я командовал только своими людьми, а те же норвежцы подчинялись Ульфу! И все были против меня, обвиняя в трусости из-за осторожности. Стоило послать людей в лес на разведку, и все тут же начинали кричать о том, что я боюсь.

Вот тут Биргер говорил правду, он действительно опасался возможного нападения, но несколько преувеличивал, ведь сумей он настоять, и Ульф Фаси сделал бы все по приказу зятя короля. Но для Биргера были важны две вещи: во-первых, убедить всех, что его ранение произошло из-за применения колдовства и привело к тому, что зять короля больше не мог руководить боем, а во-вторых, что все провалилось именно из-за того, что его не слушали.

Биргер очень постарался, чтобы шведы как можно скорее забыли этот провал, а если и помнили, то только его ранение и героическое поведение во время похода. И преуспел, он так и остался героем, а позже, после смерти бездетного Эрика Картавого, смог объявить королем своего сына и стать при нем регентом.

Шведы запросили у Великого Новгорода мир. В своем письме король Швеции клялся не приходить на Русь войной. Так князь Александр Невский победой на Неве надолго обеспечил мир хотя бы с одной страной.

С другими мир еще предстояло завоевывать, не все учатся на ошибках соседа, есть такие, что им только радуются. И бьют лбы теми же граблями.

Конечно, Биргер не успокоился, но ни взять Новгород, ни даже часть Новгородских земель ему так и не удалось, князь Александр всегда был начеку. Но именно к Биргеру в Швецию через много лет бежал от Неврюевой рати младший брат Невского князь Андрей Ярославич. Так братья оказались по разные стороны, хотя воевать друг против дружки им все же не пришлось. Немалую роль в этом долгом разладе братьев сыграл Даниил Галицкий, но тогда до самого разлада было еще очень далеко…

ВОЗВРАЩЕНИЕ

«И оставался он там до тех пор, пока не пришла весть, что ушли из Русской земли безбожные».

В Вышеград приходили страшные вести: Бурундай взял Сандомир (вот когда порадовались, что убрались подальше в Поморье!), татары захватили Краков… разбито объединенное войско под Легницей… угры разбиты на реке Сайо, Бела бежал в Загреб и дальше… Батый бросил основные силы следом.

Княгиня Анна в ужасе металась по дому, сжимая руки, там у угров Лев, что будет, если татары разгромят обитель?! Даниил только зубами скрипел, а Василько пытался успокоить, мол, как раз обители они и не трогают. Если, конечно, те не оказывают сопротивления. Кроме того, Батый гоняется за Белой, ему юный княжич ни к чему… И печатник Кирилл при нем.

Но стали приходить и другие вести: галицкие бояре воспользовались бегством князей и поделили земли меж собой! Доброслав Судьич взял под себя Бакоту и все Понизье, Лазарь Домажирич и Ивор Молибожич получили лакомый кусок – солеварни в Коломые, Григорий Васильевич – Перемышль.

Эта весть заставила Даниила сорваться с места в один день, даже о семье не задумался. На робкий вопрос княгини, как же они, резко ответил:

– Поживете пока здесь! Я за вами пришлю!

И снова Василько сглаживал углы, объяснял:

– Там и возвращаться сейчас некуда, рассказывают, что города пожжены. Люди перебиты или разбежались, все порушено. Мы наведем порядок и за вами пришлем вскорости.

Анна обиделась на мужа уже окончательно, столько лет он гоняется за призрачной властью в Галичине и Волыни, столько лет воюет с боярами! Стоит только ослабить хватку, как они тут же либо отворачиваются к другим, либо изгоняют князя. Наступит ли время, когда можно будет думать о доме и семье, а не о том, чтобы удержать власть в непокорном городе. Ну, не хотят его в Галичине, не лучше ли отказаться, собрать небольшое княжество вокруг того же Холма и жить тихонько? Живут же вот они в Вышгороде, пусть небогато, но вполне сносно, даже очень. Стоит ли на борьбу за власть свою жизнь растрачивать?

Даниил и Василько собрались назавтра поутру ехать, дружину брали с собой, оставляя женщин и детей под защитой Болеслава Мазовецкого. Что и сказать, ненадежная защита… Конрадову сыну свои бы земли заслонить, с одной стороны безбожники наседали, с другой рыцари… Да и вокруг неспокойно… Оставалось надеяться только на то, что Господь защитит.

Анна попыталась поплакаться князю, тот разозлился:

– Только о себе думаешь!

– Я думаю о детях, Даниил! А вот ты о власти своей, будь она неладна! Все годы, что с тобой жила, только и слышала про непокорный Галич да бояр. Данила, остановись, к чему тебе это все? Преклонись перед кем-нибудь уж, не ставь себя выше.

Не успела договорить, князь взвился, точно осой укушенный:

– Ты что говоришь?! Потеряю Галичину или Волынь, что я детям оставлю?!

– А если они тебя потеряют, так и Галичина будет не нужна.

– Вот! – указующий перст уперся в Анну. – Вот чем ты от моей матери отлична! Та с малыми детьми в плену была, а о наших отчинных землях не забывала!

– Время ныне другое, Данила.

– Время всегда одно: или ты, или тебя! А сидеть да ждать, так ничего не высидишь.

Анна вдруг расплакалась:

– К ней торопишься?

Князь со всей силы грохнул дверью. Жена задела незаживающую рану – во Владимире остались Злата с детьми. Аннины-то здесь, или вон как Лев, под защитой обители и Кирилла, а Злата вовсе одна, никого из родных нет.

Разговора не вышло, княгиня в опочивальне до утра проплакала от обиды и сердечной тоски, Даниил хмуро выхаживал по горнице, то присаживаясь к столу, то снова поднимаясь. Видно, его шаги услышал Василько, вышел, спросонья потягиваясь, хмуро поинтересовался:

– Чего тебе не спится?

По тому, как брат махнул в сторону опочивальни, понял, что снова ссора с женой, покачал головой:

– Глупые вы, ей-богу. Жизнь такая, что не знаешь, свидишься ли завтра, а вы еще и ссоритесь.

– А ты-то с Добравой как? – вдруг впервые за много лет сообразил Даниил.

– А никак. После того как из Владимира весть пришла о гибели ее родных, точно заснула и не проснется. Как каменная.

– А ты что?

– Я терплю. Что я еще могу? Она-то не виновата, все родные погибли, детей тоже не осталось, каково ей?

– Василько, но жить-то надо? Уступи я сейчас, бояре волю в Галичине, а потом и на Волыни такую возьмут, что потом не переборешь. Как этого не понимает?!

В его голосе снова зазвучали раздражение и даже злость.

– А ты и ее пойми. У Анны пятеро детей на руках. Случись что с тобой, она одна с ними останется.

– Да что со мной случится?!

– Ты ж не в церковь на воскресную службу идешь, а с оружием и в неспокойное время.

Даниил махнул рукой, но все же отправился в опочивальню успокаивать жену. Василько вздохнул, он брату говорил нужные слова и его супругу тоже ободрял, а сам уже порядком устал от собственной княгини. Добрава и раньше особой ласковостью не отличалась, а теперь вовсе словно каменная баба, все молчит и страдает, рядом невольно себя виноватить начинаешь. А потом княгини дивятся, что их мужья себе ласковых красавиц находят вроде Златы, которая никогда не выскажет, словом резким не обидит, ничем не укорит.

Обманывал сам себя Василько, он прекрасно понимал, что потому и не перечит Злата, что видит Даниила лишь изредка, наездами, а от ее слова ничегошеньки не зависит. Другое дело Анна, у которой все деяния мужа на виду и о детях забота немалая.

«Вернулся Данила в свою землю, и пришел к городу Дрогичину, и захотел войти в город, но ему заявили: «Не войдешь ты в город».

Даниил с братом пришли к Берестью и не смогли выйти в поле из-за смрада от множества убитых. Ни единого живого человека не осталось во Владимире, церковь Святой Богородицы была наполнена трупами, другие церкви полны трупов и мертвых тел».

Как бы то ни было, первыми уехали братья. Но ничего хорошего в родных местах не увидели.

Первая неприятность ждала у ворот Дрогичина. Они попросту оказались закрытыми! Решив, что горожане испугались вида вооруженных людей, Даниил прокричал, чтоб открыли, потому как приехал князь. Дружинник на стене засомневался, как-то заерзал, но рядом с ним почти тут же появился боярин из мелких, Даниил даже не узнал снизу, кто это.

– Кня-азь?.. Да нету у нас князьев-то! Удрали наши князья, когда поганые подступать стали.

– Это был наш город и отцов наших, а вы не позволяете мне войти в него?!

Со стены прокричали:

– Не войдешь ты в город, Даниил Романович!

И что делать? Кричать, стучать, требовать или приказать дружине брать штурмом? Все это глупо, потому как их силой города не взять, а топтаться под стенами потомку Рюрика неприлично. Данила повернул коня, прошипев сквозь зубы:

– Войду, да только так, что и города не оставлю! Дай срок.

Дальше ехали молча, на душе было скверно.

Они спешно двинулись на Берестье. Но даже к крепости подъехать не смогли, все поле перед ней было усеяно трупами. Василько схватился за горло от смрада:

– Данила, что это у них?!

Князь, также задерживая дыхание, помотал головой:

– Видно, в городе никого, иначе похоронили бы. Поехали отсюда!

Стольник Яков засомневался:

– Может, мы похороним, князь?

Он поднял с земли камень и запустил в сторону большого ворона, сидевшего подальше в поле, тот тяжело взлетел, хлопая крыльями. Вспугнутые им сородичи тоже поднялись на крыло. От множества черных птиц стало совсем не по себе, воронье кружило, возмущенно каркало, совсем не желая расставаться со своей немалой добычей.

Даниил окинул взглядом поле и махнул рукой:

– Тут месяц просидишь. Торопиться надо! Будет еще где хоронить.

Он оказался прав, хоронить нашлось где и кого. К изумлению дружины, князь отправился не в Холм, а к Владимиру-Волынскому, оставляя свой город по правую руку. Никто не стал задавать вопросов, даже не посмотрели в сторону, где за лесом высилась горушка, на которой стояли стены поставленного Даниилом города. Все понимали, как тяжело ему будет видеть порушенные труды стольких лет.

И все же стольник Яков знаком тихонько подозвал к себе дружинника:

– Иванко, возьми с собой еще двоих, метнитесь к Холму, посмотрите, что там. Догоните нас во Владимире. Только осторожно.

Никто не заметил исчезновения троих дружинников, не до них.

Во Владимире разбитые городские ворота настежь, от большинства домов одни головешки, ни единого живого человека. Да и как жить, если города больше не было. Остались только каменные постройки…

Вдруг кто-то из дружинников заметил старика, выползшего из какой-то щели, половину его лица скрывала грязная тряпица, рука болталась, на ноги, видно, встать не мог…

– Где люди?

В ответ старик только махнул рукой в сторону церкви Богородицы. Василько метнулся туда… В церкви Святой Богородицы двери тоже настежь, а сама она полна трупов. Не лучше и в остальных…

Даниил бросился к знакомому двору. И здесь одни головешки, а в углу несгоревший небольшой крест над чьей-то могилой. Почему могильный холмик не на погосте, а во дворе? Чей?! Князь постоял, растерянно озираясь, потом попытался покричать, позвать, в душе надеясь на чудо, чтобы хоть вот так, как тот старик, выползли… Но ответом было лишь воронье карканье.

Вот кому раздолье в городах русских! Тучи черного воронья кружили над бывшим жильем, лениво взлетая и так же лениво садясь снова.

Князь вернулся к Васильку, тоскливо озиравшему то, что осталось от его хором. Брат хмуро поинтересовался:

– Никого?

– Там могилка чья-то… И все сгорело…

– Может, кто есть в живых, ведь похоронили же?

– Где теперь найдешь? – вздохнул Даниил.

Будучи в Вышеграде, они даже не подозревали, что творится в их собственных городах. Данила вдруг помотал головой:

– В Галич не пойду. Надо здесь порядок навести.

Целый день дружина сносила трупы в вырытые ямы и хоронила, ставя один крест на всех. А на следующий примчался Иванко от Холма с известием, что город татары не взяли и там ждут князя!

Василько смотрел на Даниила, у которого на глазах выступили слезы, и качал головой:

– Туда надо было бы сначала идти.

А Даниил не мог признаться, что боялся именно этого – увидеть любимый Холм, поставленный своей волей, сгоревшим или услышать от уцелевших горожан такие же слова, как в Дрогичине.

– Вернись туда, передай, что похороним владимирцев, тогда прибуду.

– К чему, Данила? Езжай, мы уж во Владимире как-нибудь дальше сами.

Холм действительно остался нетронутым посреди разора и тления. Это было удивительно и страшно. Холмичи князю не противились и не укоряли. Мало того, немного погодя пришло известие, что и Лев во Володаве!

Князь Даниил Романович мог радоваться: вся семья цела и в безопасности, город не разорен, дружина не погибла. Его самого и его семью нашествие поганых словно обошло стороной, разве что земли разорены…

Даниил смотрел на сына и не узнавал, за год тот вытянулся почти в рост с отцом, у него стал пробиваться пушок на подбородке и ломался голос. Стараясь не улыбаться, князь с удовольствием слушал, как из баса вдруг прорывался щенячий визг. Сам Лев страшно такого смущался, даже краснел, и тогда тот самый пушок становился еще заметней.

Не меньше изменился и печатник Кирилл. Данила не сразу даже понял, в чем дело. Нет, он, конечно, не подрос и даже не поседел, но стал каким-то непривычно задумчивым и серьезным. Печатник и без того не был горлохватом или болтуном, однако теперь смотрел на окружающих просветленным взглядом, чаще, чем раньше, крестился и даже при известии о гибели своей семьи не взъярился, как сделал бы раньше.

– Все в воле Господней.

– Чего это он?

Лев улыбнулся уголком губ:

– В обители наслушался, он же чуть в чернецы не постригся.

Оказалось, пребывание в Синеволодской обители Святой Богородицы так сильно повлияло на Кирилла, что только необходимость вернуть сына отцу удержала его от монашеской схимы. Даниил как-то подозрительно долго и внимательно разглядывал нового духом печатника, покусывая ус…

Теперь предстояла новая борьба за собственные земли, лежавшие в полном разоре. Даниилу не привыкать, одно хорошо: у бояр силы заметно поубыли, а у него сохранены. Правда, во многих городах князя принимали не слишком ласково, как в Дрогичине, но Даниил понимал, что это временно. Хотя все в этой жизни временно. Он радовался, откровенно радовался тому, что разор мало коснулся его самого. Сильный Холм быстро встанет над остальными городами.

Но послушание галичских бояр никогда не давалось легко, а почуяв отсутствие князя, они и вовсе взяли верх! Конечно, бояре не дворня, кому захотели, тому и служат, не захотят князя, так и не примут. Тут два выхода – или под себя силой согнуть, так чтоб хребты затрещали, или отступить. Бывало время, когда отступал Даниил, отступал, потому как чувствовал, что бояре сильнее, а вот теперь вдруг понял, что все переменилось, что он готов согнуть в бараний рог недовольных или попросту… выгнать их вон!

Конечно, могут и уйти, если князь не нравится, то легко перейдут к другому, который наверняка приветит. Но кто же не желает служить сильному князю? А ныне Даниил сильный, самый сильный в Южной Руси! И если раньше бояре могли ему дорогу показать, теперь князь боярам. Пришло его время, пора!

Даниил позвал к себе стольника Якова, подвинул большую корчагу меду:

– Испей, славный мед.

Но стольник прекрасно понимал, что не ради потчевания звал к себе князь, и понимал даже зачем, был готов к разговору. Так и есть, Даниил ус покусал, хмыкнул:

– Никогда галицкие бояре мирными не были, а теперь и вовсе делают что хотят. Ехать туда надо, а я сам не могу. Если поеду, так всех передавлю, как вшей надоедливых! Ты поедешь. С собой дружину хорошую дам, чтобы ни у кого желания не появилось что-то супротив сделать. И здесь наготове будем, чуть что не так, дашь знать, поможем.

Яков кивнул:

– Сделаю, как велишь. Только слышал я, что в Галичине и всем Понизье поповский внук Доброслав Судьич верх взял.

– Он всегда заносчив был, а ныне и вовсе стыд потерял. Кабы он один, а то ведь и Григорий, Васильев сын, удумал взять себе землю Перемышльскую. Доброслав земли черниговским боярам по своей воле раздает, те, которые я своим галицким отдать собирался. А Коломыю с солеварнями и вовсе смердам безродным отдал. Поедешь, напомнишь, что князь и ныне я, земли сам раздам тем, кого привечу, а Коломыю себе оставляю, чтобы спора не было.

Яков хмыкнул, Коломыя с ее солеварнями многим лакомая, и впрямь проще ее вовсе никому не давать, и раздора меньше будет, и дохода больше.

– Построже там себя держи, чтоб почуяли, что вину передо мной имеют. И о Дрогичине ни слова, придет время, и этот город накажу, но сейчас надо под себя Понизье взять, чтобы не расползлось.

Яков выслушал все наставления, собрался и с сознанием собственной важности отправился выполнять поручение. К отцу примчался Лев:

– Отче, дозволь и мне со стольником! Я им покажу, как земли Галицкие черниговским боярам раздавать!

Но отец был сдержан:

– Лев, для тебя дело найдется и дома, а с боярами надо сначала словом, пусть Яков строго поговорит.

– Зря ты Якова отправил, он только на словах строжить и умеет!

– А мне это и нужно. Пусть скажет строго, а дружина за его спиной словам весу добавит. Силу в последнюю очередь применять надо, когда уж слово понимать перестанут, иначе только и будешь делать, что с дружиной по округе мотаться и наказывать.

Лев подумал, что сам отец именно так и поступал раньше. Видно, тоже на чужбине кое-чему научился…

Яков ничем, кроме ума, не вышел, ни ростом, ни статью, ни осанистостью. Был моложе, все старался держать себя важно, полагая, что так солидней выглядит. Но однажды нечаянно подглядел, как насмешник слуга показывал его другим, дворня покатывалась со смеху, выглядело действительно смешно. Другой бы шкуру спустил с пересмешника, а Яков задумался. Если и впрямь так нелепо, то к чему надуваться и вышагивать, как гусь? Слуге ничего не сказал, а за собой стал следить.

Но стольник, кроме ума, обладал еще взглядом, мог смотреть, буравя собеседника, и мало кто этот взгляд выдерживал.

Яков отправился в Бакоту в сопровождении действительно солидного отряда дружинников. Уже недалеко от самого городка они вдруг столкнулись с обозом, направлявшимся в сторону Киева. Стольник поднял руку:

– Стой!

Несколько всадников, сопровождавших обоз, беспокойно приглядывались к княжеской дружине. Их руки легли на рукояти мечей. Сидевший в санях человек вроде и не боярского рода, одет попроще… вскочил, закричал:

– Чего встали?! Чего встали?

Теперь уже забеспокоился стольник, не понравилась ему эта встреча. Подъехал ближе:

– Что за обоз, что везете и куда?

– А чего это я тебе ответ давать должен?! Мой обоз, а что везу, то мое дело!

– Я княжий стольник Яков, а потому властью князя велю ответ держать! Ты кто таков?!

Хозяин обоза фыркнул:

– Князя? Какого князя, уж не того ли, что у угров зад просиживал, пока по Галичине Батыево войско хозяйничало?

Яков понял, что разговора не получится, махнул рукой:

– Поворачивай к Бакоте!

– И не помыслю! Обоз мой, куда хочу, туда и еду!

Один из дружинников соскочил с коня и поднял рогожу, прикрывающую сани. Там плотно лежали мешки с солью. Вот оно что, коломыйскую соль везут…

– Поворачивай!

Схватка была короткой, трех всадников, сопровождавших обоз, уложили сразу, еще троих связали, как и самого хозяина. Тот все ярился:

– Я Коломыю волей Доброслава Судьича получил и соль его волей вожу!

– Да ты-то сам кто?

– Лазарь Домажирич!

– Что-то не помню твоего рода.

– Да не боярин он, – усмехнулся один из его охранников.

Лазарь заскрипел зубами:

– А вот потом увидишь, кто здесь хозяин. Быть тебе, Яшка, поротым!

– Чего?! – подскочил к Лазарю стольник. – Мне быть поротым?! Да я тебя самого ныне на этой березе повешу голышом!

– Тю! – испугался хозяин обоза. – Я вон ему грозил.

Несколько мгновений Яков смотрел то на Лазаря, то на его охранника, потом невольно рассмеялся. Немного погодя стоял уже общий хохот. Лазарь, осознав, что беда миновала, винился:

– Ты, боярин, на нас не серчай. И что встретили неласково, и что соль везем без твоего разрешения. Мы люди маленькие, мне Доброслав Судьич на откуп часть солеварен Коломыйских отдал, я и пользуюсь. Другие у Ивора Молибожича, тоже его волей. А что на князя недоброе сказал, так ведь правда. Многие на князя Даниила обиду держат. Защиты от него не видно, а спрос небось вон какой.

Но Яков долго беседовать не собирался, он завернул обоз в Бакоту, привез туда и соль, и самого Лазаря, хотя уже и не связанного, потому как тот поклялся подчиняться, и охрана его приехала свободной. Только своему тезке Яшке стольник посоветовал бежать в Холм или Владимир к кому из князей, потому как Лазарь припомнит противные слова обязательно. Парень согласно кивнул, он был широк в плечах, крепок, но ряб, да князю какая разница, рябой или нет, был бы дружинником хорошим.

Дружина с Яковом во главе и с соляным обозом в качестве добычи въехала в Бакоту при полном молчании хозяев. Воевода Доброслава Тит прикидывал, глядя на стольника и его сопровождающих:

– Сотня наберется ли? Ежели ворота закрыть да всем нежданно напасть, то можно и свалить.

Впереди на добром коне Яков. Это в дороге он ехал одетый так, чтобы удобно да не холодно было, а на последнем привале переоделся. Теперь на нем был малиновый с широким перехватом кафтан, и сапоги узорчатые, и шапка соболья приметная, и меч не абы какой! Всем видом стольник подчеркивал важность порученного дела и свою собственную.

Сходя с помощью дружинника с коня, он важно бросил:

– С коней сойти, но не расседлывать. Будьте наготове, худо примут, так и обратно к князю Даниилу Романовичу повернем. – И так, чтобы слышали многие, добавил: – Слышал я, что тут не всех княжьих людей умеют добром принять…

Такая тирада не смутила воеводу, боярин не вышел встречать гостя, к чему и ему низко кланяться. Но и гость тоже не смутился, гаркнул, чтоб ворота не закрывали!

– В Бакоте распоряжаться хочешь, Яков Дядькович? – недобро хмыкнул Тит.

Яков оглядел его сверху вниз (помогло то, что стоял уже на ступеньке крыльца, а воевода внизу), презрительно скривился:

– Я князем прислан и на княжьей земле распоряжаюсь!

Но войти в дом не успел, навстречу на крыльцо вышел Доброслав Судьич, державший под собой Бакоту по собственному разумению.

Доброслав приезду Данилова стольника, конечно, не обрадовался, а увидев соляной обоз, и вовсе нахмурил брови:

– Ты чего это, Яков Дядькович, самовольничаешь и разор чинишь?

Яков забыл о том, что важничать не стоит, прошелся гусаком, но так глядел на боярина снизу вверх, что показалось, будто сверху вниз!

– Кто это самовольничает?! Я прислан князем Даниилом Романовичем и князем Васильком Романовичем! И дружина сия ими прислана, а нужна будет, так еще одна побольше своего срока дожидается.

Это была правда, и боярин ее оценил, он пошел на попятный:

– Чего ж мы на дворе разговор ведем? Прошу в дом, небось меды уже готовы и снедь найдется…

– Сначала обоз пристрой, чтобы чего не пропало, когда в Холм повезу.

– С чего это?! – взвился Лазарь. – Мою соль и в Холм! – Но, встретившись взглядом с Яковом, сник. – Я сам повезу.

– И то дело, – согласно кивнул тот. – А мы тебя защитим. Ну что ж, боярин, пойдем, поговорим о том, как ты княжьи земли и доходы раздаешь.

Разговор был коротким, Яков, стараясь не растерять запала, передал слова Даниила: черниговских бояр не принимать, земли отдать галицким из тех, что князь укажет. Коломыйскую соль отписать самому князю.

У Доброслава руки чесались скрутить кукиш под нос этому щуплому боярину или вообще придавить, как клопа, об стену, но вспомнил дружину, которую тот привел, а также обещание еще двух, и осекся. Только руками развел:

– Ну что я могу сказать?

По знаку хозяина слуги принялись живо метать на стол всякую всячину, но Яков поморщился:

– С собой дружине что дай, а за столом рассиживаться не буду.

– Что так, Яков Дядькович? Где это видано, чтобы гость только на порог и тут же с порога?

Доброслав поневоле говорил это в спину удалявшемуся Якову. Вышло довольно забавно: рослый Судьич торопливо семенил вслед за важно вышагивавшим щуплым Яковом, почти заглядывая в глаза, а тот и внимания не обращал. Только на крыльце стольник обернулся к хозяину и укоризненно покачал головой:

– Недобро нас тут приняли, оттого и нет желания хлеб-соль испробовать. Прощай, боярин, свидимся в Галиче, может, там приветливей будешь.

Борясь с желанием придавить Якова одним пальцем, Доброслав вымученно изображал улыбку на лице:

– Недобро приехал, Яков Дядькович, недобро и уезжаешь. Не моя в том вина, твоя будет.

– Сделай, как князь велел, коли не хочешь, чтобы вины еще больше было. Прощай.

Обоз вышел вместе с дружиной, сопровождавшей Якова, но, когда отъехали от Бакоты подальше, что-то обеспокоило стольника. Он всегда нутром чуял опасность, так и на этот раз. Ни с того ни с сего вдруг велел остановиться перед леском и выслал вперед догляд. Так и есть, ждали их, если бы не убереглись такой остановкой, то все сразу попали бы в засаду.

Охрана Лазаря билась наравне с дружиной князя, вместе сумели разметать нападавших, но чьи, не дознались. И хотя было ясно, что местные, никого винить не получалось. Яков был зол по-настоящему:

– Доброслав ваш дурень! Ежели теперь князь со всей дружиной придет, то камня на камне не оставит!

Но он недооценил боярина, тот, видно, поняв, что засада провалилась, отправил следом своих людей вроде как для поддержки. Десятник больше по сторонам глазами зыркал, чем о помощи заботился, и Яков погнал такого помощника, мол, сами не слабые, справимся. Дальше ехали уже спокойно, но немного погодя стольник вдруг велел подозвать к себе Лазаря. Тот прибежал, путаясь в длинной шубе, запыхался. Яков показал, чтоб сел в сани рядом, чуть помолчал, чтобы прочувствовать момент, и вздохнул:

– Мыслю я, князю нет выгоды твой обоз гнать в Холм, а потом еще куда. – Лазарь заметно напрягся, пытаясь догадаться, что за этими словами последует. – И ты ему тоже вряд ли надобен…

Стольник почувствовал, как похолодело внутри у нового приятеля, усмехнулся, точно аспид перед жертвой:

– А вот езжай ты, Лазарь Домажирич, куда ехал, продавай эту соль, только половину денег князю завези али перешли с надежными людьми. А ежели схитрить вздумаешь, вот тогда мы тебя на березе-то и вздернем!

Голос был ласковый-ласковый… он так и проникал в душу, слова падали, как камни, и ложились на сердце тяжким грузом.

Лазарь быстро закивал:

– Сделаю, боярин, все сделаю! Не по своей же воле соль возил, с разрешения.

– Ну вот и ладно, считай, на сей раз князь тебе разрешил.

Почувствовав, что у Даниила сил из-за татар не убыло, а, напротив, прибавилось, потому как принял к себе всех дружинников, кто без дела остался, с ним справиться трудно, галицкие бояре побежали один перед другим поскорей выслуживаться. Из Перемышля приехал Григорий Васильевич, стал на Доброслава хулу возводить, мол, это поповский внук всех баламутил, а следом с такими же словами, только против самого Григория, явился Доброслав.

Со вчерашнего небо хмурилось, никак солнышку не пробиться через плотные тучи. Осень раньше времени пришла на землю, и хотя дождя не было, на душе у всех хмуро и неспокойно. Спокойствию браться неоткуда, вокруг еще столько разора, столько трупов, столько беды!

Но на душе у Даниила муторно не только из-за ненастья или галичских бояр, которые теперь друг на дружку хулу возводили.

Угровский епископ Иоасаф, прослышав, что Киев без духовного пастыря стоит, самовольно объявил себя русским митрополитом. Но Михаилу Всеволодовичу не понравилось, и он, вернувшись в Киев, самозванца скинул и поставил митрополитом своего – игумена Спасского монастыря в Берестове Петра Акеровича. Даниил в ответ перевел Угровскую епархию в Холм и поставил епископом Иоанна.

Негоже получалось, князья епископов ставят, годных себе, и даже митрополитов. Совсем безвластье на Руси…

А лаяться с галицкими боярами заочно Даниилу надоело, и князь призвал обоих спорщиков в Галич на суд, куда привез из Холма и Иоанна.

Он стоял у окна, глядя на двор, где красовались друг перед дружкой Доброслав и Григорий. Оба важные, словно и не бояре даже, а князья, разодетые, разнаряженные, у обоих подле стремени пешцы оружием звенели. Особенно выделялся Доброслав, желавший показать Якову, что его блеск в Бакоте ничто по сравнению с боярским. Даниил фыркнул:

– Ты глянь на них! Друг на дружку хулу возводят, мне жалуются, а ослабь я завтра руку свою, меня вместе предадут!

– Никогда, Данила, эти галицкие бояре под тебя добром не встанут!

– Значит, в яму оба пойдут!

Сказал – сделал, оба жалобщика и наветчика попали в яму, иного выхода Даниил просто не видел. Оба виновны, обоим верить нельзя, предатели, а значит, самое место им в яме.

Только сделал-то как! Для начала Даниил не стал звать обоих бояр в дом, так и продержал на дворе. Высиживать на конях было нелепо, получалось, перед кем красовались-то, перед дворней княжеской? Первым слез Доброслав, сделал это важно, поводья бросил своему пешцу, точно король какой… А дальше был конфуз! Дорогу на крыльцо ему заступили дюжие дружинники.

– Чего это? – не понял Доброслав. – Я к князю!

– Сказано, ждать на дворе, князь выйдет, – голос согласно росту и стати в плечах, хотя бы и шепотом сказал, вся округа услышала, а тут загромыхал. Оглянулись и те, кто до сих пор не обращал внимания. Григорий тоже с коня слез и теперь стоял, хмыкая в усы. Унижение соперника всегда удовольствие.

Доброслав зубами заскрипел: ну, Даниил, погоди, покажу тебе еще! Не один ты князь на Руси!

– А где князь-то? Чем занят? – спросил и сам испугался, вдруг ответит гридь что-нибудь непотребное. И вовсе смутишься.

Так и есть, тот хмыкнул:

– Полдничает.

– Какой полдень, вечер скоро?! – возмутился уже Григорий.

– Значит, ужинает, – спокойно пожал плечами страж, а глаза его глядели насмешливо.

Солнце уже клонилось к верхушкам деревьев, когда Даниил вышел на крыльцо. Все те же дюжие дружинники с видимым удовольствием оттеснили боярина с крыльца на двор, даже на нижнюю ступеньку не пустили. Доброслав даже рот открыл, чтобы возмутиться, но князь его опередил:

– Ну и чего вы явились?

– Как?.. Званы же были!

– Сам звал! – подтвердил, подходя ближе к рыльцу, Григорий.

Конечно, это было унижение, да еще какое! Оба боярина стояли перед крыльцом, невольно задрав головы. Точно холопы какие, а Даниил наверху спокойно вел беседу.

– Так ведь я на суд звал, а вы точно на праздник какой явились! Вот я и спрашиваю: чего праздновать явились, у нас радоваться нечему, земля в разоре лежит.

Доброслав едва не поинтересовался, где был сам князь, когда ее разоряли, но встретился взглядом с Даниилом и понял, что себе дороже такое напоминание будет, смолчал. Григорий фыркнул:

– На суд званы, так суди, чего перед крыльцом, точно татей каких, держать?! А как одеты, так наша воля, никто не запрещал красно одеваться!

– Татей, говоришь? А вы и есть тати, коли самовольно правите тем, что вам не принадлежит!

И все же Доброслав не выдержал, поинтересовался:

– А у кого спрашивать было, коли князья все в бегах?

– Даже если князя вовсе нет, кто позволил тебе, вошь старая, не твои земли раздавать?! Свои есть, вот своими и распоряжайся! За свое самовольство в яме посидите, пока в разум не войдете, а за разор, который по вашей воле был, спрошу сполна!

Оба боярина что-то закричали срывающимися голосами, но Даниил только махнул указующе дружинникам и отправился в дом. А сопротивлявшихся бояр потащили в яму ждать своей участи.

Защитников не нашлось, князь объявил, что всех дружинников, кто пожелает к нему идти, примет с радостью, а кто не желает, пусть оружие отдаст и по домам. Вернулись немногие, большинство пополнило дружину Даниила. В Галиче на время установился мир. Даниил вздыхал: надолго ли?

Бояре по дедову еще обычаю имели право переходить к любому князю, и никто не волен возражать. Пусть бы переходили со своими дружинами, да только на местах не мешали, но бояре, стоило почувствовать слабину князя, сговаривались и большинством объявляли неповиновение и на место прежнего князя призывали другого. Приходилось снова и снова завоевывать один и тот же город, одну и ту же землю. Особенно если их считали своими сразу несколько князей, как бывало с Галичем и Галичскими землями.

Теперь предстояло разбираться с делами в Бакоте и Коломые. Князь позвал своего печатника Кирилла.

– Поедешь в Бакоту, разберешься, какое беззаконие натворил там Доброслав, все перепишешь и сюда привезешь. Пусть народ увидит, что князь желает правду знать о беззаконии боярском.

– Добре.

Яков чувствовал себя победителем, решил и сидевшим в яме боярам это дать почувствовать. Даниил Романович только распорядился, чтоб в яму отправили, а остальное уж стольник сам додумал. И удумал он обоих бояр, Доброслава с Григорием, вместе посадить. Сначала, оказавшись рядом, они и смотреть друг на дружку не могли, злость брала, считали, что другой виноват в таком положении. Яков эти сомнения подогрел.

Пользуясь тем, что князь отъехал во Владимир, он явился к опальным боярам. Те смотрели на стольника зверем, особенно Доброслав, злившийся на себя, что не придавил его прямо там, в Бакоте. Яков, позабыв обо всем, прошелся гусем, остановился, покачиваясь с пятки на носок, побуравил одного и второго взглядом и притворно вздохнул:

– По справедливости так вас обоих вздернуть бы надобно.

– Чего?! – в два голоса возмутились бояре.

– Да только князь наш добрый, крови не желает.

– Видели мы его доброту!

– Не видели, – помотал головой Яков. – В Бакоту Кирилл уехал, про ваши самовольства узнавать, а в Перемышль Никиту для разбора отправил. Вот когда они вернутся, тогда доброту и увидите сполна.

– Думаешь, за нас заступиться будет некому? Не один твой князь на Руси! – не выдержал важничанья стольника Доброслав.

– Ты про кого, про Ростислава, что ли? И с ним справимся. Ныне нет на юге князя сильнее Даниила Романовича, умней был бы, сам сообразил. Но теперь уж поздно. Хотя… князь еще посмотрит, кто из вас виновней…

Яков заметил косые взгляды, которыми обменялись бояре, но дальше говорить не стал. Вечером ему донесли, что эти двое едва друг дружку бород не лишили, обвиняя в предательстве и наговорах!

– Надо их рассаживать, Яков Дядькович, изувечат ведь друг дружку.

– Кому от того хуже будет?

Но все же рассадил. И сразу же распорядился привести к себе сначала одного, потом другого. Уж что наговорили бояре, стараясь обелить каждый себя! Когда вернулся из поездки Даниил Романович, довольный Яков порассказал много чего.

Теперь бояр позвали на суд обоих.

Стоило уехать Кириллу, как новая напасть – не сиделось тихо Ростиславу в Киеве, и лакомые куски в виде Понизья его манили, словно мух мед. Ростислав подбил с собой болоховских князей.

Галичина всегда манила Михаила Всеволодовича и его сына Ростислава. Если Даниил пытался создать Галицко-Волынскую Русь с севера на юг, то черниговские князья свою наоборот – с востока на запад. Михаила Всеволодовича всегда необъяснимо тянуло в сторону угров, а Черниговщина за Киевом, Болоховскими землями и Галичиной. Вот и бился черниговский князь год за годом за Галичину, болоховские князья и сами под него встали. Видно, по его замыслу, княжество должно простираться полосой от Брянска до самых Карпат, а если добавить владения, что Ростислав получил бы за дочерью Белы, так совсем раздолье!

Но на пути вставали Романовичи, не желавшие отдавать Понизье ни Михаилу, ни Ростиславу, да еще Киев, который то и дело переходил из рук в руки. Не воспользоваться ослаблением Руси от татар Ростислав никак не мог; вернувшись домой и обнаружив Чернигов полностью разоренным, князь поспешил в Болоховские земли, князья которых всегда поддерживали его против Романовичей.

Во Владимире-Волынском уже много чего успели восстановить, но касалось это княжьих хором, дворы простых горожан пока стояли в головешках, а они сами ютились в землянках. Почистили только соборы да княжий терем. В большой гриднице за столом сидели оба брата, Даниил и Василько, и ближние бояре. Конечно, пока не было, как прежде, множества свечей в бронзовых подсвечников, не было и золотых да серебряных блюд и турьих рогов, серебром же кованных. Это все унесли с собой разорившие город татары, но пусто на столе не было. Большие жбаны и корчаги с медами, на блюдах, пусть и попроще, горы жареного мяса, рыбы, хлеба… Ничего, были бы руки смердов да доходы с Понизья, а серебро да злато прибудет!

Уже полились меды, зазвучали веселые речи, сидевшие бояре со смехом вспоминали своих неудачливых товарищей – Доброслава и Григория, кляли, мол, так им и надо, радовались тому, что сами получат не разоренные татарами земли Понизья. И вдруг в гридницу быстрым шагом вошел дружинник из Даниловых, склонился к княжьему уху, и по тому, как у Даниила изменилось выражение лица, стало ясно, что пир окончен. Василько тревожно обернулся к брату:

– Что?

Тот поднялся, почти отшвырнул свой рог, пролив остатки меда на стол, зло фыркнул:

– Ростислав болоховских князей на Бакоту повел!

– Там Кирилл. Справится ли? – первым отозвался стольник Яков, вспомнив не слишком покорную Бакоту. – Может, мне поспешить, княже?

– Ростислав решил земли, что я у Доброслава и Григория отобрал, по-своему переделить! У Кирилла людей достаточно, только бы тамошние в спину не ударили. – Вдруг глаза князя загорелись. – А мы пока в Болоховские земли пойдем! Они на наши налезли, а мы их пограбим! Сбирайтесь!

Болоховские князья самыми хитрыми оказались, понимая, что противиться огромной Батыевой силе все равно что плевать против ветра, они поторопились договориться с татарами, обещав выращивать для них самих зерно, а для их коней корма. Места хорошие, потому и татарам хватило бы, и самим осталось. Помня о первой зиме, когда от бескормицы едва не лишился большей части коней, Батый согласился на такое и Болоховские земли никто не тронул.

А с самими болоховскими князьями у Даниила давний счет, они никогда не упускали случая, чтобы выступить против этого князя. Настало время со всем посчитаться. Болоховские дружины пошли в Бакоту вместе с Ростиславом? Самое время пограбить их земли!

«Услышав о приходе Ростислава с болоховскими князьями на Бакоту, Даниил внезапно устремился на них, города их предал огню, срыл их оборонительные валы… захватил болоховские города: Деревич, Губин, Кобуд, Кудин, Городец, Бужск, Дядьков…» «После того Даниил, захватив всю землю Болоховскую, пожег ее, ибо те земли не тронули татары, чтобы там для них сеяли пшеницу и просо».

Дружины Даниила и Василька, который сам остался стеречь Волынь от литовцев, но воинов отправил со старшим братом, налетели на ничего не ожидавшие Деревич, Губин, Кобуд, Городец, Бужск вихрем. Заполыхали сначала посады, потом и стены городов. Уцелевшие люди были полонены, все разграблено. Вот и появилась снова на княжьих столах дорогая утварь, а свечи встали в дорогие подсвечники. Если враг отобрал у них, то сами князья тут же отобрали у кого-то другого! Даниил велел срыть оборонительные валы, чтобы не могли больше болоховчане сопротивляться его дружинам.

Оставался Дядьков, но туда подоспел и Кирилл со своими людьми.

Сам печатник столкнулся с Ростиславом и болоховскими боярами у стен Бакоты, и у каждого была надежда убедить противника пока словесно, не вступая в бой. Но сколько ни говорил укоряющих слов Кирилл, сколько ни увещевал Ростислава, тот лишь фыркал в ответ, мол, право сильного, кто возьмет под себя Понизье, того и будет! Кириллу надоело, он рявкнул:

– Тогда биться будем!

И, видно, так у него вышло внушительно, да еще поддержала немалая пешая дружина, что Ростислав отступил, уйдя за Днепр. Кирилл бросился на помощь князю к Дядькову.

Домой вернулись с солидной добычей, болоховские города были богаты. Но стоило уйти, как принесли весть, что, разозлившись, Ростислав снова устремился к Галичу. Больше совестливые уговоры Кирилла его не сдерживали, потому как сам уговорщик грабил не хуже своего князя. У Даниила снова скрипели зубы, а желваки на лице ходили ходуном. Да что ж это такое?! Снова борьба за Галич?! И ведь кто сопротивлялся? Ростислава вместе с частью бояр поддерживал галицкий епископ Артемий. А в Перемышле тамошний епископ.

Даниил отправился на Галич сам, во Владимире оставил Василька (от греха подальше), а на Перемышль отправил дворского Андрея. Толковый боярин этот Андрей, хотя и молод.

Ростислав бежал, прихватив с собой епископа Артемия, сказывали, грозил, что придет и его время… Князь смеялся:

– Долгонько ждать будет!

И Константин из Перемышля бежал, а вот епископа и всех остальных оставил. Андрей с удовольствием пограбил епископское хозяйство, поживиться было чем… Дружинники с воодушевлением раздирали на виду у связанных хозяев их прилобья из волчьего и барсучьего меха, кромсали мечами бобровые колчаны. Вдруг к Андрею подошел какой-то плюгавенький слуга и принялся что-то шептать на ухо. Дворский сначала брезгливо отодвинулся, из-за отсутствия зубов у доносчика изо рта вылетала слюна, но потом все же прислушался:

– Ах, вот как?! Ну и где он?

– А вона! – указал тот грязным пальцем на одного из сидевших в углу.

Дворский поманил человека к себе пальцем, но тот презрительно отвернулся. Андрей кивнул дружинникам:

– А ну-ка поднимите этого сладкоголосого!

Он осматривал поставленного посреди комнаты человека с ног до головы, словно прикидывая, как лучше над ним поизмываться. Голос дворского зазвучал ласково-укоризненно:

– Не захотел ты, Митуса, князю служить, для него песни свои сладкоголосые петь. Может, теперь одумаешься?

Знаменитый певец, а это был действительно он, Митуса стоял оборванный, точно бездомный бродяга, дружинники постарались, все, что было на Митусе ценного, забрали себе, глаз подбит, на скуле след от плети. Но он насмешливо вскинул голову:

– Я князю пел, да только не твоему разбойнику, а достойному! И одумываться мне нечего, я никому не изменял!

Такая отповедь Андрея не смутила, усмехнулся:

– Не будешь, значит, Даниилу Романовичу песни слагать?

– Не буду.

– И петь не будешь?

– И петь не буду!

– Тогда под плетью попоешь, – сокрушенно вздохнул дворский.

– Бей, – пожал плечами в ответ Митуса, – твоя сила. Коли не выдержу, так кричать стану, а совсем забьешь, помру, но петь твоему извергу и тебе не стану.

Пререкаться с певцом глупо, Андрей кивнул дружинникам:

– В кандалы и к князю, там запоет… С огнем под пятками еще какие песни запоет…

Может, разборок было бы и больше, но вдруг принесли весть, что Батый со своим войском повернул обратно и идет от угров.

У Даниила новая забота, но она не связана даже с безбожными татарами. Он придумал невиданное – постричь Кирилла в монахи и поставить митрополитом!

Услышав про задуманное, Василько глаза раскрыл:

– Как тебе такое в голову пришло?

Даниил пожал плечами:

– Кирилл и без того сан имел, осталось лишь монашество принять. Семьи у него больше нет, да и не интересуется. Предложу, поддержу, чем он хуже Петра?

– Да я не о том, чтобы постричься, я о митрополии. Разве это князю решать?

– А кому? Почему Иоасаф сам себя митрополитом назначить мог, Михаил Всеволодович его заменить Петром Акеровым тоже, а я Кирилла не могу?

– Окстись, Иоасаф и Петр хотя бы епископами были, а Кирилл и вовсе не монах!

– Будет, и монахом будет, и митрополитом!

Следующим потрясение испытал холмский епископ Иоанн:

– Дозволь сказать, княже, митрополия не княжья вотчина, и митрополитом не ставят за заслуги перед князем. И Иоасаф, и Петр правило преступили и за то ответ пред Богом держать станут. На митрополию патриархи ставят.

– А где те патриархи? – хитро прищурил глаза Даниил. Он уже знал, что патриарший стол в Никее стоит пустым. – И кого ставят? Кто ныне из греков на Русь доброй волей пойдет? Опасно здесь, а потому своего надо.

– Так ведь выбрать надо, – не сдавался епископ.

– Выбирайте. А кто выбирать будет, если в Киеве и вовсе никого нет, а остальные далеко-далече! – Вдруг его лицо стало даже сумрачным. – Помоги, святой отец, достойного в митрополиты поставить, ведь знаешь Кирилла, он хорошим пастырем будет.

Епископ вздохнул:

– В том ты прав, князь. Только поэтому и не возражаю. Помогу. А ты с Кириллом-то говорил, что он молвит?

– Нет, – признался Даниил со вздохом.

– Вот те раз! Без него его и оженили!

– Поговорю. Сначала хотел понять, что не все против будут.

– Когда это ты, Данила Романович, с противными твоей воле считался?

– Но ведь не в церковных же делах…

– Ой ли? Неужто свою задумку бросил бы, скажи я, что против?

– Нет.

– То-то. А про Кирилла верно мыслишь, если не воспротивится, добрый митрополит может получиться. Я помогу.

Сам Кирилл даже не сразу поверил княжьим словам:

– О постриге давно подумывал, с той поры, как в Синеволодской обители с княжичем жил, но не о сане же, Даниил Романович!

– Ты пойми, Кирилл, сейчас не то важно, чтобы долго в сане епископском бывать, Руси единый пастырь нужен, ой как нужен! Не отдавать же сию заботу северным епископам? Вон ростовский станет митрополитом, думаешь, его наше Понизье волновать будет? Или новгородского? Вот и хочу своего поставить, чтоб не только Северо-Восточную Русь знал, но и нашу, Южную.

Кирилл действительно принял постриг и серьезно задумался над тем, что должен делать, если Даниил и впрямь настоит на поставлении его на митрополию. С Романовича станется, этот если что надумал, то настоит на своем…

Недаром осень иногда зовут золотой, осенние дни иногда бывают лучше летних. Стольник Яков вздохнул полной грудью. Стояло теплое бабье лето, по ветру летели тонкие паутинки, иногда легкий ветерок обрывал совсем пожелтевший листок, но большинство крепко держалось на ветках, превращая деревья в желтое и красное кружево.

Природа словно не спешила сбрасывать свой богатый желто-красный наряд, давая людям налюбоваться на этакую красоту перед колючими зимними ветрами, снегами да морозами.

Но не до любования. Принесли известие, что Батый идет обратно, снова повернул на Русь. Это означало разор и гибель, люди бросились прятаться в леса, смолк стук топоров, тех, кто поднимал сожженное жилье, зато заголосили бабы. А к князю – и того хуже – примчался половчанин Актай, потребовал сразу встречи с Даниилом. И было в его глазах и голосе что-то такое, что заставило стражу пропустить.

Данила, услышав о появлении нежданного половчанина, сам вышел навстречу:

– Что?!

– Батый не просто на Русь идет, он отправил двух багатуров – Манымана и Балая искать тебя! Вскорости у Холма будут, я ненадолго опередил. Через Завихвост идут. Беги, князь.

Даниил замер, пораженный известием. Значит, не закончилось противостояние с Батыем? Но на сей раз он отрезал возможность бежать даже к ляхам или уграм. Уже через несколько минут обсуждали положение с Васильком и Кириллом. Вот когда Даниил порадовался, что, несмотря на все настояния Анны, не забрал с собой семью, только Лев с ним, а остальные дети далеко, в Вышеграде. Там тевтонские рыцари, тоже надежда небольшая, но все же дальше от татар, чем здесь…

– Данила, пойдем ко мне во Владимир, а татарам надобно сказать, что ты к ятвягам утек или вообще куда в Пинск.

– Ну, сейчас отсижусь, а потом как?

– А потом и думать будем. Как Бог даст, – согласился с младшим князем Кирилл.

– А если они во Владимир снова пойдут?

– Они не дурней нас с тобой, Владимир сожжен, там и жить-то негде, а Холм целый стоит, чего бы ты во Владимире сидел-то?

– Татары и Холм сожгут. Ныне гору водой не зальешь.

Кирилл только руками развел:

– Иного, князь, не дано.

Даниил вышел перед народом. Зубы сцеплены так, что едва не трещат, в глазах ярость чуть не звериная и горечь неизбывная. Собравшиеся и без слов поняли, как трудно князю, потому стояли тихо, внимая каждому слову.

– Батый меня ищет, сказывают. Не должно всему городу за князя отвечать.

– Не пустим, княже, поганых в город! Не сомневайся!

– Иначе мыслю. Мы с князем Васильком Романовичем и митрополитом уйдем. Холм заприте, поганым отвечайте, что князья с перепугу удрали, только об их приближении услышав. Ворота городские не открывайте ни на какие уговоры. Даже если меня в их руках связанного увидите, не открывайте. Запомните, поганым веры нет, они все города, которые сначала сопротивлялись, взяв, разорили и перебили! Одна у вас надежда на крепкие стены Холма и то, что у татар пороков с собой не будет.

– А ты-то куда, княже?

– Я? – Всего на мгновение задумался Даниил, но потом голос стал твердым: – Я на Володаву, а после к Пинску. Жив останусь, вернусь, может, свидимся.

Они действительно выехали из города в сторону Володавы, но, едва добравшись до реки, свернули в обратную сторону к Владимиру. Василько был прав, кому придет в голову разыскивать князя в сожженном Владимире, когда есть крепкие стены Холма? Даниил вздыхал: только бы не открыли ворота, иначе и Холм ждет судьба Владимира и других крепостей.

Батый Галичину прошел югом, почти не тронул, разве только побуйствовали те багатуры, что князя Даниила искали… Но и они благодаря княжьей хитрости на север ушли.

Князья бежали вовремя, потому что уже через день под стенами города стояли татарские всадники и кричали горожанам, чтобы те позвали князя Даниила!

– А где мы вам его возьмем?

Татарин в большой меховой шапке злился, не верил:

– Коназа зови!

Вышедший на стену стольник Яков развел руками:

– И… голуба, опоздали вы маленько, удрал наш князюшко.

– Куда?!

– Он давно уж в Володаве, а то и дальше где, в Берестье или Пинске!

Татары не так глупы, чтоб поверить на слово, но им удалось захватить смерда, привозившего в Холм возок с сеном, изрядно замученный, он отвечал то же: князь Даниил решил горожан не защищать, а бежать побыстрее и подальше. Куда? Сказывал, что в Пинск. Бежал только вчера сначала в Володаву. То, что князей в городе нет, подтвердил и пойманный мальчонка, размазывая злые слезы по щекам, он поведал о словах Даниила про Володаву и Пинск.

В следующие дни Володава и округа озер содрогнулась от татарской злости. Зато Холм вздохнул свободней, пороков у Манымана и Балая действительно не оказалось, а без них стены не взять. Татарские багатуры князей Романовичей не нашли, так и вернулись к Батыю ни с чем, основательно разорив земли, по которым проходили.

На обратном пути им попался Звягель. Нет, разорять город Маныман и Балай не стали, но по окрестностям прошлись, взяв корма для коней и еду для себя…

У Любавы и Златы жизнь уже немного наладилась, в первую зиму намерзлись и наголодались, теперь спешили обустроиться. Женщинам без мужских рук плохо, пришлось пустить в дело дары князя, которые Злата сумела унести с собой из Владимира. Пригодились и колты, и серьги, и перстни с ожерельями. Только Аннушкиных не трогала, иногда доставала и любовалась Рюриковым трезубцем, не показывая даже дочери.

Осень стояла теплая, и все спешили запастись на зиму грибами, благо было тех видимо-невидимо! Злата, Любава и Аннушка тоже отправились за такой добычей. Все прекрасно понимали, что каждый высушенный гриб будет означать еще одну ложку вкусного варева, а корзинка – еще несколько дней сытости. Потому и было все завешено связками сушившихся боровичков да красненьких, заполнялись кадушки груздями и рыжиками… А еще вот-вот кисленькая ягодка пойдет… и чернички уже насушили, и малина сладкая есть… Лес, он добрый, прокормит. Только и к нему с добром надо…

Это внушала Злата Аннушке.

В тот день они были снова втроем, у Любавы дочка осталась с Милославой, она ходила плохо, прихрамывая, потому в лес выбиралась редко. Но хватало ловких рук двух женщин и дочки Златы.

Быстро набрали почти по корзине, решили остальное добрать на обратном пути, обратно так и шли вдоль дороги к городу, но только по лесу. У Златы корзина уже была полна, а Любава с Аннушкой еще брали грибы чуть в глубине леса, держа дорогу на виду. Откуда выскочили эти татары, никто и не понял. Любава, услышав конский топот и голоса, а потом крик Златы, побледнела и метнулась к дороге, но почти сразу дернулась обратно, утаскивая за собой и сопротивлявшуюся Аннушку.

Единственное, что успела сообразить Злата, – не звать на помощь подругу и дочь да и просто не кричать сильно, чтобы не поймали и их тоже. Правда, сама сопротивлялась отчаянно; разозлившись, татарин со всей силы перетянул ее плетью, вымоченная узкая полоска кожи оставила кровавый след через все лицо женщины, навсегда его изуродовав. Татарин грязно выругался, он уже успел понять, что женщина красива, и злился, что испортил такой дорогой товар. Злость, конечно, сорвал на ней же.

Любава держала Аннушку, зажав той рот и тихо уговаривая:

– Молчи, только молчи!

Она прекрасно понимала, что вдвоем с девочкой они против пяти вооруженных татар ничего не сделают, а вот попасть в плен вместе со Златой вполне могут. Видно, об этом думала и сама Злата, потому что звать на помощь так и не стала.

Они выбрались из придорожных кустов не скоро… На земле осталась валяться корзина Златы, грибы рассыпались, и около одного из них крутилась, беспокойно блестя глазками-бусинками, белочка. Где-то стрекотала сорока, легонько шевелил листья деревьев ветерок, в небе висели нарядные облачка, ярко светило солнце, но для женщины и девочки все стало черным и тусклым. Аннушка сидела возле брошенной корзины и тихо выла. Мать увезли безвозвратно, никакой надежды узнать, где она, и вызволить не было.

И вдруг Любава сообразила, что татары, возможно, в городе! А ведь там и ее дочь, и Милослава, которая уже стала родной! Да и куда возвращаться, если Звягель разорен?! Но сколько ни смотрела, зарева над городом не видела. И все равно решила до вечера не возвращаться.

Они действительно пришли домой уже в сумерках, страшно перепугав Милославу и Жалю. В доме Милославы поднялся вой, вскоре всполошился и весь Звягель, пронеслось одно слово: татары! Но выехавшие на разведку мужчины успокоили, мол, это просто мимо двигались два отряда, Злата им под руку попалась. Будь у женщины муж или еще кто-то из родственников, может, и попытались хоть выкупить, а так… Любава долго крутила в руках оставленное князем Аннушке богатство, соображая, как поступить. Брать украшения и ехать выкупать Злату? Но где надежда, что она и сама не окажется там же, а дома останутся погибать две девочки и старуха?

Взяла Любава грех на душу, не стала ничего делать. Много лет позже она задавала себе этот вопрос: а может, нужно было попытаться выкупить Злату? И сама же отвечала: нет, пропала бы вместе с подругой, осиротив детей.

Татарин злился на беспокойную пленницу, а потому бил нещадно, словно вымещая на ней собственную неудачу. Но продать Злату все же смог, так женщина стала прислуживать пожилому одноглазому сотнику, став для него не то рабыней, не то просто служанкой. Букас заплатил за пленницу немного, все же лицо у нее было испорчено шрамом, но его давно не интересовали женские лица, да и тела тоже. А новую взял потому, что у старой уже не хватало сил быстро ставить жилище и искать топливо для костра. Да мало ли работы у женщины, помимо ночных утех с мужчиной?

Первый хозяин Златы ударил ее слишком сильно, рана долго не заживала, вернее, этого не хотела сама пленница, стараясь бередить как можно сильнее. Букас, поняв, что пленница может убить себя сама, разозлился, но еще бить не стал, крикнул старой жене, чтобы научила новую всему и объяснила, как должна вести себя настоящая женщина!

Прошло много времени, пока Злата все же пришла в себя, научилась понимать язык и выполнять обычную работу в стойбище. Сначала хотелось одного – умереть, потом, когда стало понятно, что из-за изуродованного лица ей не угрожает близость с мужчиной, появилась робкая надежда бежать. Постепенно эта надежда крепла, и именно она заставила Злату встать и начать что-то делать.

Так бывшая любовь князя Даниила Романовича стала второй женой татарского сотника Букаса, потерявшего глаз еще при битве на Калке. Она выполняла самую тяжелую работу и всегда прятала изуродованное лицо. Изредка сотник все же вспоминал, что он мужчина, а ночью лица не видно, и через год в люльке, прикрепленной к потолку кибитки, снятой с колес и поставленной на большие кошмы, уже пищал мальчишка. Поняв, что тяжела, Злата едва не рвала на себе волосы: вот тебе и сбежала! Даже если бы удалось бежать и из такой дали добраться до Аннушки, как ей объяснить об этом мальчонке? И оставить его тоже нельзя, это все же ее сын, пусть и от ненавистного человека.

Мальчонка долго не прожил, но Злата не сбежала…

БИТВА ПОД ЯРОСЛАВОМ

Бурным выдался год для Даниила Романовича, очень бурным. Еще весной, прослышав о собираемом новым папой Иннокентием IV Вселенском соборе в Лионе, князь задумал тайное – отправить на него своего человека. Зачем? Чтоб рассказал о татарах, что известно. Может, тогда короли и папа поймут, что беда хоть и страшная, но сообща осилить можно?

Кому князь мог сказать о своей задумке? Кого еще мог заинтересовать Вселенский собор? Конечно, митрополита Кирилла. Хорошо, что Кирилл жил не в разоренном Киеве, а в привычном и почти родном Холме, далеко ходить не пришлось, и виделись они с Даниилом часто. Митрополит на предложение князя ответил не сразу, чуть помолчал, потом осторожно проговорил:

– Сам не поеду. Не готова русская церковь к такому разговору, по своему разумению от имени всех говорить не могу, где они все-то? А если свое мнение за общее выдам, тоже не дело будет… А чтобы про татар рассказать, человека толкового найду. К нему вопросов будет меньше, чем ко мне, пусть скажет, что следует, и в споры да договора не вступает.

Даниил понял, чего боится митрополит. Ему обязательно придется говорить с папой об объединении церквей, а он сам решать такой вопрос не имеет права, и даже как митрополит Всея Руси говорить тоже не может, ведь лишь назван, но не рукоположен. Вот когда пожалели, что до сих пор в Никее не побывал. Но в том не их вина, патриарший престол Никеи пустовал, много лет не к кому ехать было.

– Кого отправишь?

– Есть монах один, Петром кличут. Только, мыслю, князь, что никто не должен знать, что он от нас с тобой, пусть имени не называет.

– Боишься, чтоб татарам не выдали?

– У папы среди поганых своих людей много, у ханов в Европе тоже. Не рискуй, до поры скрывать надо.

Так и поступили, в Лион на Лунгдунский Вселенский собор поехал Петр, не назвавший за собой ничьих имен, хотя все понимали, от кого он. Европа, уже испытавшая на себе силу татарских войск, теперь надеялась на хитрость своих послов, а еще на заградительную силу Руси, которую нужно было срочно привести к послушанию латинской церкви. Пока это не слишком получалось, но следовало поторопиться.

Папа Иннокентий IV прекрасно понимал, что такой лакомый кусок, как раздираемая татарами и собственными ссорами Русь, упускать грешно. Не успел закончиться собор, а в путь уже собрался францисканский монах Иоганн Плано-Карпини с весьма обширными поручениями прежде всего к князьям Романовичам – Даниилу и Васильку.

Однако подготовка монаха с вроде бы мирными предложениями вовсе не помешала закрыть глаза на рыцарское наступление угров на Галичину. Еще шел Собор, открывшийся в конце июня, а в начале августа рыцари, ведомые опытнейшим воеводой Фильнием, вместе с польским войском под командованием Флориана Авданца двинулись сначала на Перемышль. С ними шли и отряды Ростислава Черниговского, все-таки ставшего недавно зятем короля Белы.

Легко захватив Перемышль, рыцари направились к Ярославу, стоящему на левом берегу реки Сан. Рыцари считали поход легкой прогулкой. Над Южной Русью нависла страшная опасность. Многие города еще не восстановились после батыева погрома, некоторые только-только поднимались из пепла, но все еще стояли полупустыми. Надежда снова оставалась только на князя, и на сей раз он не подвел.

Даниилу принесли известие о наступлении, когда объединенные войска уже стояли под Ярославом. Город оказался хорошо укреплен, а его жители сдаваться рыцарям не собирались. Это было неожиданностью для Флориана и Ростислава, они могли сколько угодно похваляться найти и уничтожить Даниила и Василька, но уйти, оставив за спиной Ярослав, не рискнули, а брать его было нечем. Пришлось посылать в Перемышль за стенобитными орудиями. Это дало Даниилу время собрать свое войско.

Услышав о нападении Ростислава с объединенным рыцарским войском, он просто позеленел от злости, рука хватила по столу так, что зазвенели стекла в окне.

– В Лионе Собор против татар, а свои же вместо того, чтобы собираться против общего врага, снова друг с дружкой воюют!

Даниил Романович был не прав, никто в Лионе против татар ничего организовывать не собирался. Для красного словца папа Иннокентий, конечно, объявил новый крестовый поход, но только на словах. Татары ушли за Русь в степь, и снова их в Европе не ждали. Если пойдут еще раз, так сначала на пути встанет Даниил Романович. При этом никто не задумывался, что Даниила Романовича не следовало бы ослаблять, у каждого были свои интересы, и отхватить кусок чужой земли или пограбить, если появлялась такая возможность, рад каждый.

Даниил отправил гонцов к Конраду и литовскому Миндовгу. Оба ответили согласием прислать помощь, но не успели.

– Ждать Миндовга будем, князь?

– Нет, – мотнул головой Данило. – Нельзя пускать врага на свою землю. Сами к Ярославу пойдем. Андрей, – повернулся князь к дворскому, – пройдешь со своими осторожно, посмотришь, сколько их, что вокруг творится, округу посмотришь, как подступить лучше. Отправь кого в город, чтоб держались, чтоб знали, что мы идем.

Дворский склонил голову:

– Сделаю, Данила Романович.

– Поспеши.

– Ныне выйду.

Андреев отряд сделал все как надо – и разведал, и сообщение передал, и вокруг все приглядел.

А увидели русские разведчики удивительное. Ожидая подвоза пороков и будучи совершенно уверены, что Даниил и Василько либо запрутся в своих городах, либо вообще сбегут, узнав о пришедшей силе, рыцари… устроили подле города турнир!

Ярославцы с недоумением смотрели со стен, как с криками и грохотом сшибаются меж собой закованные в латы рыцари на таких же обвешанных защитой конях. И хотя турнирное вооружение было куда более легким, чем боевое, грохот стоял неимоверный. Это хороший способ запугать горожан, чтоб заранее поняли силу осаждавших. И если бы не сообщение о подходе войска князя Даниила, кто знает, как повернуло бы… Ярославцы стояли на смерть, швыряя со стен камни и меча стрелы. Рыцари не рисковали подходить к стенам близко, но это их не беспокоило.

Город был прекрасно защищен рекой, глубоким оврагом и густым лесом, но это же защищало от неожиданных неприятностей и само войско осаждавших. Даже если откуда-то и возьмутся рискнувшие напасть на такую силищу, то пройти можно было только глубоким бродом. Но рыцарское войско никого не ожидало, а потому летели в стороны комья земли из-под копыт лошадей, грохотали копья о щиты, кричали люди, ржали кони…

Ростислав сразился с рыцарем Воршем и довольно неудачно, не по правилам турниров убивать или калечить врага, достаточно выбить его из седла, что и сделал Ворш. А вылетев, князь вывихнул себе при падении плечо, пришлось вправлять. Но это досадное недоразумение не испортило ему настроения, турнир продолжился.

17 августа быстрым маршем, везя оружие на телегах, чтобы было легче двигаться, войско Даниила и Василька Романовичей подошло к реке Сан у Ярослава. Примчался Андрей, блестя глазами, рассказывал о том, что творится у города и в городе, как стоят рыцарские полки, где брод.

Быстро нарисовали все прямо на столе углем, князья и воеводы склонились над рисунком. По всему выходило, что подойти можно только бродом, а он глубок.

– Ничего, это август, а не весна, когда половодье, местные помогут найти, где помельче.

Даниил показывал на плане свою задумку:

– Здесь Фильний, здесь Флориан, тут Ростислав со своими. Биться можно только в поле между рекой и оврагом, город в стороне. Если перейдем, рыцари окажутся у нас по правому флангу, а Ростислав слева у леса. Стоит от реки шаг сделать, и нас зажмут, как в клещи. Василько, ты со своими встанешь справа, тебе брать на себя рыцарей Флориана. Ты, Андрей, возьмешь центр. На тебя пойдут Ростислав и остальные.

– А ты, князь?

– А мне надо пройти лесом и напасть на Фильния почти с тыла! Нам их не прогнать надо, а совсем побить, чтоб больше охоты не появилось на нашу землю идти!

Василько усомнился:

– Думаешь, они нам позволят реку так просто перейти?

– Вот и спешу, пока турнир затеяли. Вперед пойдут половецкие отряды, брод разведают и, если что, помогут подержать, пока переправляться будем. Другого выхода нет.

Даниилу Романовичу и его полкам помогли… сами рыцари, они были столь уверены в своей скорой победе, что не выставили охраны у брода, а двух полусонных стражей половцы сняли стрелами, те и пикнуть не успели. По команде князей переправлялись на цыпочках и молча, чтоб ни конь не заржал, ни оружие не брякнуло. В неожиданности была хорошая доля победы, врага надо заставить встать так, как им удобно, и бой принять, как придумано.

Получилось все! Дни стояли жаркие, какие бывают в бабье лето, от быстрого и долгого похода устали все, потому в воду кидались даже с удовольствием, стараясь только не шуметь и не замочить оружие. По пути пытались и напиться, заметив это, Даниил кивнул воеводе:

– Скажи, чтоб не пили много, тяжело биться будет.

Но большинство и без княжьего наказа это поняли, не впервые в боях. Засадные полки сразу уходили в сторону, чтобы не заметили враги. Все были собранными, словно чувствовали огромную ответственность, свою причастность к общему, великому. Одно дело меж своих князей биться, когда русский на русского идет, и другое, если как вот сейчас, – против чужого. Да еще и в латы закованного. В этих железяках рыцари еще более страшными казались, Но это был не страх, сковывающий волю, а тот опасливый страх, что удесятеряет силы и заставляет не жалеть себя, чтобы помочь друзьям. И даже свои русские Ростиславовы теперь казались тоже чужими, потому что были заодно с этими железными… А значит, жалости им тоже не видеть.

Сан перешли достаточно быстро и тихо, когда осаждавшие опомнились, русское войско уже выстраивалось в боевые порядки. В рыцарском лагере тоже забегали, облачаясь к бою и садясь на коней. Для рыцаря это дело нелегкое, никто в летнюю пору в доспехах не ходил, тем более нападения никак не ожидали. Но рыцари выучены многими месяцами, а то и годами тренировок, вставали в боевые порядки быстро.

Глянув в сторону выстроившегося русского войска, Флориан расхохотался:

– И этим князь Даниил собирается с нами воевать?!

Против мощного рыцарского строя стояло войско вполовину меньшее. Кроме того, если с одной стороны хоть конные, то по центру вообще больше пеших.

– Если это все, что есть у князей Романовичей, то я согласен даже помиловать его. Он поистине храбрый воин, если решился с таким войском биться против нас! Если не погибнет в бою, я, пожалуй, оставлю ему жизнь!

Ростислав с Фильнием оставили своих пеших воинов у городских стен, чтобы горожане не напали с тыла, и пошли на противника. Битва начиналась по задумке Даниила. Рыцари сплошной стеной налетели на всадников Василька, но пройти насквозь не смогли, завязли. Звенели мечи, ржали лошади, слышались ругательства на ляшском и русском. Все смешалось в этой круговерти, и разобрать, где свой, а где чужой, можно было только по рыцарским плащам и латам. Тяжелая конница Флориана давила и никак не могла продавить русские полки Василька Романовича. Славяне против славян стояли на смерть и не жалели друг для друга ударов ни копьями, ни тяжелыми мечами. Подавить, втоптать в землю, убить… Какие уж тут татары, если меж собой бились родственники!

В толчее копья оказались почти бесполезными, приходилось биться мечами. Василько примерился, чтобы со всех сил ударить со спины большущего рыцаря, но его конь дернулся, и вместо шелома удар пришелся по плечу, отсекая руку вместе с занесенным над кем-то мечом. Слева и справа от него вовсю рубились мечами, но сладить с тяжеловооруженными рыцарями сложно.

Ростислав со своими надавил на полки Андрея. Воины дворского тоже стояли на смерть, но, как ни сопротивлялись, пришлось немного отступить. Хотя так и было задумано, при этом они открывали тыл спешно пробиравшимся лесом полкам самого Даниила. За шумом боя никто не услышал и не заметил их движения, на что Даниил и рассчитывал.

Лев был с отцом, князь помнил собственную горячность в его возрасте, прекрасно понимал, что юный княжич обязательно полезет в гущу боя, а смотреть за ним будет некогда, и поручил, как часто поступали князья-отцы, своего отпрыска воеводе Шелву. Тот захохотал:

– Уберегу, князь, только не взыщи, повоевать заставлю, не для того столько верст сюда тащили, чтоб в кустах отсиживался.

Сам Лев полыхнул краской досады:

– Я не собираюсь в кустах сидеть!

– Ладно тебе, всем боя хватит. Ну, пора и нам! – Князь со звоном вытащил меч из ножен.

Пока в бой не ввязался лишь Фильний со своими рыцарями. Угры выжидали, чтобы нанести решающий удар, не подозревая, что на них самих сейчас будет нанесен этот удар силами Даниила, пробившегося сквозь лес и зашедшего сбоку.

Лев сидел на коне, кусая губы от нетерпения и почему-то досады. Время, казалось, остановилось. На поляне перед крепостью шел бой, а они все сидели в засаде. Возбуждение всадника передалось коню, тот перебирал ногами, едва сдерживаясь. Воевода потрепал коня княжича по холке, похлопал по шее, успокаивая: негоже в бой рваться обезумевшим. Князь Данила поставил сына чуть позади, не в первом ряду, слишком тот еще молод и неопытен, потому княжичу не все видно и понятно. Вдруг что-то двинулось, но, как ни ожидал Лев этого сладкого мига начала атаки, толкнул своего коня ногами чуть позже нужного мига, едва не сбили задние. Хорошо, все тот же Шелв успел подстегнуть. Дальше Лев уже плохо соображал, но знал одно: он должен победить! Кого и как, не думалось. Он никогда не видел столько рыцарей в латах и шлемах, даже лошади были щедро закрыты железом. Разве на скаку разберешь, где кто, одно ясно – если в таком облачении, значит, чужой, надо бить! И Лев бил. Без раздумий, без разбора, налетая как коршун, крича что-то безумное!

Едва выскочили из леса, как все чуть не обернулось трагедией. Стольник Даниила Яков Маркович ускакал вперед, а воеводу Шелва рядом с Даниилом сбили копьем. Пока помогал выпутаться, едва сам не попал в плен. Вернее, схватили, но Даниилу удалось вырваться и даже пронзить копьем угрина, идущего на помощь Фильнию.

Лев, конечно, несмотря ни на какую опеку, полез в самую гущу, даже подобрался к самому Фильнию и поломал о его щит копье. Если б только Фильний знал, что за мальчишка пытается выбить его из седла, бросил бы всех остальных и занялся им. Но рыцарь только выругался:

– Щенок!

На Фильния теперь шел уже сам князь Даниил, который понимал, что нужно как можно скорее свалить его хоругвь. Удалось, именно Даниил разорвал в клочья знамя угров. Теперь коннице Василька пришлось сражаться с ляхами. Даниил понимал, как трудно брату, и уж не чаял увидеть того живым.

Ободренные успехом русского войска горожане открыли ворота и принялись избивать оставленных для защиты тыла пеших воинов. Если не было стрел, в ход шли обыкновенные камни. Хотя добрых стрелков и в Ярославе хватало.

Никак не ждавшие нападения сразу со всех сторон, дрогнули сначала Ростиславовы воины, вооруженные легче рыцарей. Но отступать некуда, и они просто побежали. Еще немного, и за ними последовали всадники. Теперь рыцарское войско бежало уже все, кто как мог и успевал. Их расстреливали в спины, словно загнанного зверя на охоте. Повсюду метались обезумевшие кони без всадников, добавляя беспорядка и паники.

Битва шла до темноты, разгром был полным, в плен попали все трое предводителей. Обещавший помиловать князя Фильний сидел связанный в ожидании собственной участи.

Князья вместе со своими воеводами обходили пленных. Вдруг Лев, гордо вышагивавший рядом с отцом, заметил Фильния, не выдержав, пнул его ногой:

– У, проклятый! Из-за тебя копья лишился!

– Что?! – изумился Даниил.

– Да вот об него я свое копье поломал, больно латы крепкие оказались.

Князь хохотнул:

– Знаешь, Лев, с кем сразился? Это же бан Фильний!

Фильний, подняв голову, зло выругался на княжича, досадуя, что в бою лишь отмахнулся от мальчишки, а не разрубил пополам.

Василько Романович похлопал племянника по плечу:

– Хорошее боевое крещение принял, княжич.

– Я еще вернусь и утоплю в крови твои города, а твоего щенка повешу на березе! – прошипел Фильний. Он верил, что, по рыцарским законам, его выкупят из плена и снова позволят биться с врагом.

– Нет, ты больше ни против кого меча не поднимешь, мы тебя казним!

– Пленного рыцаря нельзя казнить! – заверещал Фильний.

– Это по каким законам?

– По рыцарским, – приосанился тот.

– А я не рыцарь, я русский князь, мне можно!

Хохот окружающих заглушил отборные ругательства Фильния.

Фильния действительно казнили, а вот Ростислава Черниговского Даниил и Василько пожалели, заставив клясться, что больше не поднимет руку против их земель. Князь поклялся, да верилось в это с трудом.

Лев, чуть остывший после сечи, горделиво прохаживался по полю боя. Князь покосился на сына с опаской, много раненых, еще способных держать оружие. Как бы не пострадал, но потом вздохнул: все в руках Божьих, что будет, то и будет. А бился сын хорошо, можно гордиться…

Княжич рассматривал тех, с кем совсем недавно бился. Теперь они лежали, глядя в небо остановившимися глазами, молодые и пожилые, крепкие и совсем юные, как он сам, у которых подбородок не успел зарасти первой щетиной. Не им убиты, но ведь убиты же. Кто-то остался дома, почти всех ждут, у них могли быть или есть дети… В княжиче боролись два чувства – восторг от победы и ужас от человеческой смерти, пусть даже и вражьей. Он вглядывался в лица рыцарей, с которых стаскивали, срубали латы горожане (железо всегда в хозяйстве пригодится!), не закрытые забралами лица были вполне обычными, не лучше, но и не хуже лиц его воинов.

Даниил заметил эти раздумья, поспешил к сыну. Трудно убивать сначала, потом и рука, и душа пообвыкнут, в противнике будешь видеть только врага, а в первый раз всегда вот так. Но если сейчас у Льва пересилит чувство сострадания, то в следующий раз он не сможет поднять меч на врага.

– Лев, это враг. Безжалостный. В бою никогда нельзя его жалеть, не убьешь ты, убьет он.

– Я не в бою, – вскинул на отца глаза юный княжич.

– И после боя тоже. Тот, кто против тебя меч в бою поднял, поднимет его и в следующий раз, если ты оставишь ему такую возможность.

– Но ведь ты оставил жизнь Ростиславу?

– Думаю, зря, он снова против будет и чужих позовет, но я одно знаю: я сильнее, и сейчас ему не совладать. Он племянник, сестрин сын, кровь моя и твоя тоже, но запомни, Лев, если снова руку поднимет, отсекай эту руку без раздумий!

Княжич только кивнул.

Когда уже все прошло, братья долго беседовали, пытаясь понять, как быть дальше. С востока татарская рать поджимала, с запада угры да ляхи. Русь между двух даже не огней, а гигантских жерновов. Как выстоять, с кем договариваться?

– Князь Александр Ярославич ливонцев побил, но надолго ли? А если снова Батый со своими придет? Как с рыцарями договариваться, если они только о том и мыслят, чтобы тебя самого сокрушить?

Тяжелые мысли не давали покоя князьям, лишали сна, протягивали морщины на их челе.

– Ладно, будет беда, будем и отбиваться, что загодя терзаться! Только города крепить надо, чтоб осаду выдержать могли, вон был укреплен Ярослав, успели на подмогу.

На том и порешили, не знали князья, что совсем скоро Даниилу придется принимать решение. А потом еще и еще раз… И заботиться о том, чтобы выжить, не будучи раздавленным, предстоит ему очень долго, до тех пор, пока не встанет крепкая Русь, правда, уже Московская. Но и на нее будут то и дело наползать вражьи полки, и ее будут пробовать на зуб, выстоит ли, выдюжит? Выстояла и выдюжила.

В ОРДУ

В Холм примчался совсем нежеланный гость. Конечно, он приехал не один, сопровождали трое. Все надменные, на окружающих почти и не смотрели, узкие губы сложены в презрительной ухмылке, узкие глаза – словно угольком кто по лицу чиркнул – не поймешь, на кого направлены, лица бесстрастные, что твоя колода! Один сквозь зубы прошипел, головы не поворачивая, что к князю прибыли послы от Бату-хана.

Послы во все времена и у всех народов люди неприкосновенные и уважаемые. Только чего так кичиться? Слуга бросился за дворским Андреем:

– Андрей Иванович, там послы от поганых прибыли!

Тот уже и сам шел по двору, слуга крикнул громко, Андрею показалось, что татарин понял, глаз зло блеснул. Вот сколько раз матери, едва научив говорить, своим детям твердят: язык твой – враг твой! И понимают люди, вылетают зряшные слова из уст, что птицы, да ведь произнесенного обратно не вернешь. Что было татарина обижать?

Дворский подошел ближе, с достоинством поклонился:

– Милости просим на княжий двор, коли послами прибыли.

Все прибывшие молча слезли со своих невысоких лошадок и направились вслед за Андреем Ивановичем. Впереди вприскачь помчался другой слуга, посланный сообщить князю. А тот, что глупость ляпнул, тут же добавил еще одну:

– А они чего же, Андрей Иванович, немцы, что ли, али глухие?

– Я тебя сейчас плетью-то перетяну, если рот свой не закроешь! Замолчь, сказано!

Холоп бросился прочь от тяжелой руки дворского, понял уже, что не дело языком мелет. Но подальше шепотом все же поинтересовался у дружинника, наблюдавшего за послами:

– А и правда, чего они все молчком? Вроде по-нашему разумеют…

– Им ни с кем не положено говорить, кроме того, к кому прибыли! Прежде как князю не передадут, что велено, рта не раскроют, даже если помирать будут.

– Ух ты… А ежели, к примеру, в проруби тонуть станут, тоже на помощь не позовут? – Глаза парня блестели восхищением от такого предположения.

– Ну и трепло ты, Митрий! Верно дворский плетью погрозил вытянуть!

Послов провели в хоромы, предложили пить. Но в комнаты прошел только один из послов и толмач, двое других остались подле коней. Стерегли, что ли?

– Вашего черного молока не держим, уж простите великодушно. А меда или водицы чистой пожалте, – повел рукой дворский.

Князь пришел быстро, чуть склонил голову в знак приветствия, жестом пригласил садиться, внимательно оглядел. Даниил понимал татарский, но показывать этого не стал, смотрел выжидающе, пусть сами скажут, чего хотят. Послы не заставили себя долго ждать, остановившись посреди комнаты, не садясь и все так же глядя прямо перед собой, один из них протянул князю свернутую трубочкой грамоту. Даниил глянул на печать, запечатано не самим Батыем, но кем-то из его нойонов.

Князь язык понимал и говорить мог, но вот читать нет. Засомневался. Посол, видно, заметил, презрительно что-то произнес, второй рядом с ним, видно, толмач, перевел:

– Там по-урусски. Если коназ читать не умеет…

Не сводя глаз с надменного татарина, Даниил молча вскрыл письмо, посол все так же смотрел в сторону. И как видит, если не глядит?

Князю с трудом удалось не выдать своих мыслей, когда прочел одну-единственную написанную фразу: «Дай Галич!»

И руку, которая едва не скомкала проклятый пергамен, тоже с трудом сдержал. Медленно поднял глаза от листа на лицо посла и встретился-таки с его злым глазом. Но своих не отвел, спокойно усмехнулся:

– То не Батыева печать, от кого прислано?

– Хан Могучей прислал!

И снова впивался глазами проклятый, ждал, что ответит русский князь. Тот пожал плечами:

– Ответа ждать будете?

– Ответа?

Только тут Даниил сообразил, что и посол говорит по-русски! К чему тогда через толмача переговариваться? Взяла злость, снова с трудом сдержался. Но Даниил хорошо помнил, что послов, даже самых надменных, обижать нельзя. Кивнул на Андрея, застывшего у двери, точно чуткий пес при своем хозяине:

– Он вас проводит и устроит. Отдохните с дороги.

– Послание передали, сейчас поедем.

Против своей воли Даниил усмехнулся:

– Галич с собой возьмете? Он не здесь, не в Холме.

Посол снова скривил губы:

– Шутишь, коназ? Я скажу Могучею, что ты согласен.

– Нет! Батый рассудит, ему подчинюсь.

И сам не знал, почему так сказал. Что значит, Батый рассудит? Батый на Волге в Сарае сидит, неужто придется к нему за пайцзой ехать, свои собственные земли у поганого выпрашивать?!

Посол, не отвечая, повернулся и вышел прочь. За ним толмач.

Глядя в окно вслед уезжающим послам, Даниил поинтересовался у вернувшегося в дом Андрея:

– Кто это Могучей? Не слышал такого.

– А черт его поганого знает!

Даниил снова глянул в грамоту и на печать. Запечатано кем-то весьма важным, но имя незнакомое.

– У ентих поганых, княже, столько ханов да принцев, что у нас коней в дружине. Мало ли?

Даниил понимал, что не появление нового царевича или хана страшно, а то, что Батый вспомнил о нем и его землях. Пришла его очередь выбор делать… Рука все-таки сжала, скомкала пергамент, зло бросила на пол!

Дворский сначала виду не подал, но стоило Даниилу выйти прочь, бросился к письму, поспешил припрятать, только вот беда – прочесть не мог, не знал грамоту… Он задумался, к кому подойти. Если князь сам вслух ничего не сказал, значит, не хотел, чтоб знали. Кому можно доверить? Решил, что только князю Васильку, тот грамоту разумеет.

Василько, только глянув на написанное, побледнел.

– Что там?!

Младший князь помрачнел.

– Хан Галич требует.

– Га-алич?!

До самого утра горели свечи в комнате у князя, рассвет застал его вышагивающим из угла в угол. Конечно, Даниил не мог заснуть, он думал и думал. Неважно, чья печать стояла на послании, главное, за Галичину тоже взялись. Он столько лет бился, чтобы иметь право сесть на отцовском столе, столько сил на это положил, так неужели теперь отдавать?!

Даниил горько усмехнулся: победил всех соперников, но далекий татарский хан может запросто все отобрать! Это была уже не просто угроза на время потерять Галич или земли, это была угроза потерять саму жизнь. Батый вставших против него не только не жаловал, а безжалостно преследовал! Котян не смог и у угров спрятаться, а Бела вон на остров уплыл. Что делать?

Татары в Киеве, от них до Галича рукой подать, и удрать не успеет. Однажды смог бежать от Манымана, второй раз так схитрить не дадут. Это была угроза полного краха. Он сумел ни разу не столкнуться с самим Батыем или его нойонами, сумел, когда нужно, сбежать, пересидеть, спастись, но теперь деваться было просто некуда! Отказаться? Тогда его ждет участь Котяна и вечные скитания. Выступить против? Потеряет вообще все вместе с жизнью, его дружине не выстоять, помощников нет. Когда-то мать советовала смириться, перехитрить, чтобы спастись и набрать сил для отпора.

Однажды он схитрил, спасся, получилось, что теперь?

Утром Даниил позвал прежде всего брата Василька. По тому, как смотрел младший князь, старший понял, куда исчез лист пергамена:

– Ну, если ты все знаешь, скажи, что думаешь.

Василько опустил голову:

– Не знаю, что и сказать, Даниил. Всю ночь думал, но ничего не придумал. Слишком велика сила у этих поганых, чтоб нам выстоять, но хуже, что крепости наши еще не достроены, не выдержать нам осаду.

– А я надумал.

– Что?

– В Орду ехать надо к Батыю на поклон.

– Как в Орду?! Такого еще никто не делал!

– Почему же? Князь Ярослав Всеволодович ездил и с Батыем подружился. Меня Батый не зовет, правда.

– Нет, Даниил, если нельзя не ехать, так меня пошли, я поклонюсь поганым.

Князь сокрушенно покачал головой:

– И так предвижу вопросы, что прежде не поклонился. Самому мне надо, заодно и изнутри посмотрю.

Он немного подумал и вдруг усмехнулся:

– Помнишь, когда я в Киев ездил, а потом вдруг к Беле собрался? Я тогда к матери заезжал. Знаешь, что она мне посоветовала? Прежде всего жизнь сохранить себе и всем вам, а потом поклониться силе, которую одолеть не могу, чтобы силы накопить и уверенно ударить. Она говорила и что Бела помощи не даст, и что все биты будут. Не поверил, ярился… А про то, чтобы выю согнуть, и вовсе не помышлял. А теперь думаю, может, она права была? Не зря же Ярослав Всеволодович с ними, говорят, дружбу завел? Владимир его из руин поднимается, и татары не бьют. Может, стоит и выю иногда согнуть? Горько это, невыносимо горько, но лучше согнуть, чем зря жизнь потерять?

Чем больше думал, тем чаще приходила в голову страшная мысль о том, что с Востока и Запада словно в сговоре действуют. Конечно, это для всех привычно, если на противника нападают справа, то поторопятся и слева, но уж больно слаженно все происходило.

Однажды попытался с владыкой об этом поговорить. Уж на что тот от ратных дел ныне далек, сразу понял:

– Прав ты, Данила Романович. Доказательств на то не имею, да только сговор чую.

– Батый Русь со своей стороны терзал, к нам меченосцы в Дрогичин полезли, а тут и Биргер подоспел. Хан на Киев пошел, а ливонцы на Псков и Новгород. А к чему уграм было разговоры про сватовство и помощь вести, если не собирались ни помогать, ни дочь отдавать за Льва? Выманили меня подальше, чтоб я не мешал, а после и придержали… Попался на их посулы, как телок за сеном потянулся! – У Даниила даже кулаки сжались от одного неприятного воспоминания. – Не верю я больше никому! Только как, отче, одному против всех?

– Знаешь, князь, одно мыслю: каково бы ни было, тебе сначала свою землю сберечь должно. Ты не просто меж двух огней, ты меж двух жерновов попал. Может недаром князь Ярослав Всеволодович-то выю перед погаными гнет? Ему не устоять меж ними и напастью с севера. Александр побил шведов, а потом немцев, да ведь не уничтожил. Стоит Батыю новую рать послать, как рыцари духом воспрянут и снова терзать с двух сторон будут. Так и Галичина с Волынью. Ярослав Владимирский не счел зазорным даже ханским женкам низенько поклониться, только бы дали мертвых после разгрома похоронить да города заново отстроить.

– И я поклониться могу, не переломлюсь. Всем могу, ханам, женкам, деткам, воеводам его… Не потому что боюсь, а потому что и впрямь сильны, сильнее нас ныне. Одного не смогу, владыка, идолищам их не поклонюсь и меж огней не пойду для очистки.

Кирилл задумался, потом покачал головой:

– Меж огней-то не страшно, прыгают же вон парубки да дивчины на Ивана Купалу, да не отлучают их от церкви за то. Огонь, он веру не сменит тебе. А про идолища подумаю, как тебе того избежать. Но если и придется, Даниил Романович, я твой грех на себя возьму. Тяжко будет, когда пред Господом предстану, но все равно возьму, потому как не ради себя, своего спасения делать это нужно, а для Руси. – Чуть помолчав, добавил: – На одно уповаю, что Господней волей будем избавлены мы от такого святотатства…

Долго обсуждали и со многими, больше всех дворский Андрей горячился:

– Надо было этих послов на обратном пути придушить-то, а потом сказать, что грамоты не видели и послов тоже.

– Знаешь, кому объяснять стал бы? Самому Батыю и объяснял! Забыл, какой ратью он по Галичине прошел?! Так то лишь прошел, а не повоевал!

Дворский развел руками:

– Да я что, я ничего… Только не могу князя в Орду отпустить!

Вокруг рассмеялись, точно Даниил спрашивал у своего дворского разрешение на поездку. Сам князь усмехнулся:

– Не можешь отпустить? Придется тебе, Андрей, со мной ехать…

– А что? И поеду, посмотрю, как поганые живут! А может, и свое житье покажем!

– Ты покажешь! – хохотали вокруг. – Отучишь поганых кумыс пить или научишь в бане париться?

Неугомонный Андрей умчался готовиться в дальний путь.

– Даниил, а как же ты поедешь, говорят, по всей земле, что под Ордой ныне стоит, пропуск особый нужен, иначе всякий поганый право имеет убить, ежели пожелает.

– Ну, убить меня не у всякого получится, а вот пайцзу думаю у нойона Куремсы получить, не сможет же он отказать князю, везущему подарки для его хана?

Сборы были долгими, ехать решено в зиму, чтобы не тонуть в грязи, но по возможности до весны вернуться.

Стараниями Андрея и самого Даниила приготовили богатые и необычные дары, плотно упаковали множество мехов, которые так ценились в Орде, самые разные замысловатые поделки, постарались косторезы, злато и сребро – кузнецы, было решено не везти тканей (в Орде и без того хватало), не рискнули брать с собой стеклянные безделки, опасаясь разбить в дальней дороге. Отбирали выносливых коней, ковали, обихаживали, надеясь, что дойдут до самого Сарая на своих. Готовили возки, ставили на новые полозья, запасались оружием. Обо всем подумал хозяйственный Андрей, даже о торбах для овса и свечах для княжьего возка в ночи.

Но как ни тянули время, а пришел срок выезжать. Отправились на день святого Дмитрия Солунского, 26 октября, с тем чтобы успеть захватить воду на Днепре и хоть чуть проплыть, а потом на санях и верхом.

Женщины рыдали в голос, в том числе и княгиня Анна. Никто не мог быть уверен, что вернется из Сарая живым, хотя бы уже потому, что туда никто не ездил. Пока только князь Владимирский да его братья с Батыем виделись.

Даниил не знал, что совсем скоро поездки в Орду станут привычными, и многие князья будут ездить с жалобами друг на дружку. Но тогда все было внове, а потому страшно. Только князю ничего бояться не след, он всегда на виду, потому ни один мускул не дрогнул на мужественном лице Даниила Романовича, когда прощался, обещал вернуться поскорее, привезти невиданные же подарки и привет от хана Батыя.

Княгиня Анна с тоской смотрела из окна вслед удалявшемуся поезду своего супруга. Словно чувствовала, что больше не свидятся… Заканчивался 1245 год…

Потянулись трудные дорожные дни. Дорога – это не только версты и версты, не одна трава или пыль под конскими копытами, это прежде всего земли, по которым проезжали. С каждой верстой все мрачнее становился князь Даниил Романович. Чему радоваться, если вокруг сплошь разоренные русские земли. Постепенно галичане поняли, что разора-то еще и не видели. Уже пять лет прошло после Батыева бесчинства, а Русь все лежала в развалинах. Черным смерчем прошлись татары по деревням и городам Руси, чем ближе к Киеву, тем больше обезлюдевших, заброшенных селений. Часто из десятка домов трубы дымили в одной-двух. И люди боялись нос высунуть даже на зов. Иногда, сколько ни стучали, сколько ни звали, никто не откликался.

Даниил понимал одно: он готов сделать что угодно, только бы и его земли вот так не разорили… Не мог представить себе разрушенный и обезлюдевший, сгоревший Холм… Ради того, чтобы спасти Галичину, готов и перед ханом выю согнуть, как бы тяжело ни пришлось.

Сначала решено заехать в Киев. В нем после Батыева погрома правил боярин Великого князя Ярослава Владимирского. Каково там ныне? Все же четыре года прошло, срок немалый, если активно строиться. Князь подъезжал к городу мрачнее тучи, он словно чувствовал свою вину в том, что бросил его перед Батыем на произвол судьбы. Хотя что тогда мог Даниил? А сейчас что может?

Киеву не повезло, плохо, когда город разрушают и сжигают, но еще хуже, когда он после того остается почти без власти. Был город под властью владимирского князя Ярослава Всеволодовича, а управлялся его боярином Дмитром Ейковичем. Только до Киева ли Ярославу? Свой Владимир бы поднять сначала после разрушения. К тому же князя вызвал к себе Батый во второй раз, вернее, из Каракорума вернулся отправленный туда сын владимирского князя Константин Ярославич и привез приказ ехать в столицу спешно. До Киева ли ему было, если пришлось везти в Сарай братьев и племянников на представление Батыю, а потом самому отправляться к ханше Туракине с подарками?

Никто не ведал, чем дело кончится, разве можно на что-то надеяться, если к поганым едешь? Киев тоже лежал в руинах. В шумном, богатом раньше городе едва-едва пара сотен домов уцелела, ветер гонял по улицам клочки разметанного на чьем-то дворе сена, скрипел оторванной, болтавшейся на одной петле дверью, заносил снегом каким-то чудом сохранившиеся ворота… Выла одичавшая собака, человеческих голосов так и вовсе не слышно.

Не было Киева… Ни Торга, где когда-то стоял среброусый Перун и где крестил князь Владимир Русь, ни шумных пристаней Почайны, ни толп веселых, озорных киянок, так любивших наряды, ни множества разноцветных одежд иноземных купцов… ничего не было. Даже звон колоколов едва-едва раздавался.

В Киеве не хотелось никого и ничего видеть, потому Даниил сразу распорядился править в Выдубицкую обитель к старому знакомому архимандриту Михаилу просить, чтоб сотворили молитву о нем. До поздней ночи разговаривал с разумным игуменом. Беседа получилась тяжелой, много выслушал от старого Михаила князь такого, на что другому и возразил бы. Видно, понимал монах, что в последний раз говорит с Даниилом, старался вложить в него свои мысли, наставить, чтобы беды не вышло да польза была.

– Знаю, трудно тебе, князь Данила, было решиться самому на поклон к поганому хану ехать, но за то, что решился, хвалю. Ваша, княжья, вина в беде русской, вам и кланяться!

Даниил вскинул глаза с возмущением, только седина игумена удержала его от резких слов. Михаил понял, усмехнулся:

– Много неприятного скажу, князь, да уж придется потерпеть. Выслушай, в последний раз говорим. Не потому, что ты не вернешься, а потому, что я не доживу, давит в груди, недолго мне осталось. И не перебивай, тяжко мне говорить-то. Выслушай, думать по пути будешь, он у тебя еще долгий впереди, и не только в Сарай, вообще в жизни… Ты Калку не забыл?

Князь вскинулся с горечью:

– Ее забудешь! Чуть не всякую ночь снится!

– Вот это хорошо, только не просто битву помнить нужно, а то, почему все случилось.

– Да помню я!

– И почему? – из-под густых седых бровей блеснули серые чуть с хитринкой глаза. Сам стар уже Михаил, а глаза молодые, так бывает у очень мудрых людей, когда душа мудрости набирается, но молодой остается. Такие люди молодыми и к Господу по смерти уходят.

– Потому что врозь были, один перед другим выхвалялись и опередить старались, а на помощь не пришли! И не только те, кто с татарами бился, но и остальные!

– Верно все понял, князь. На это и надеялся, иначе и разговора бы не завел с тобой. Теперь слушай и на ус мотай.

Семя Рюриково не просто друг перед дружкой давным-давно выхваляется, это бы не так страшно было, но ведь и воюет! Сколько людей загублено в междоусобицах? Не хуже татар безбожных по своим же землям проходились! Разве только после Батыя Киев сожжен бывал? Мало ли его русские князья разрушали? И так всякий город. Не для тебя сие говорить, Галич сколько раз силой брался? А все почему? Потому что князья русские друг перед дружкой выи-то гнуть не желают! Брат перед братом гордится и воюет, племянник с дядей, зять с тестем.

Щеки Даниила заполыхали стыдом без его воли, руки сжались в кулаки, лоб потом покрылся. Все верно говорил старый игумен, разве мало он сам с Мстиславом, тестем своим, воевал? И так вся Русь. А Михаил, чуть насмешливо поглядывая на князя, продолжил:

– А что бы по-христиански не уступить друг дружке? Вот ты бы отдал Галич, если бы попросил тебя Андрей? – Не дожидаясь ответа, протянул: – То-то же… Но ведь не попросил. И ты никого не просил. Не желали и не желают русские князья друг перед дружкой выи гнуть да виниться. Теперь придется это перед вражиной делать! Господь один раз на Русь наказание привел, да не на русских землях биться позволил, на половецких. Поняли? Нет, не поняли, продолжали воевать меж собой. Батыева рать, Даниил Романович, то Господня кара на всех нас. Пока не научитесь меж собой договариваться да кланяться, будете врозь биты и кланяться станете перед погаными!

От этих слов стало совсем не по себе. Какая дружба, если князья и знаться не желают! И про поклоны тоже не нравилось, что ж теперь, поганым сапоги лизать?! Почти застонал:

– Доколе?! Неужто Руси погибать?!

– Нет. Придет время, и сумеете договориться, а пока кланяйтесь Батыю…

Даниил взвился:

– Не буду я кланяться! Он мою землю жжет и конями топчет, а я ему поклоны бить должен?!

– А что ты сделаешь? В глаза плюнешь? Так то, что против ветра плевать, тебе же в бороду и вернется. Ты князь, тебе на миру и смерть красна, а Галичина и Волынь кровью зальются, о том подумал?

– Так что ж теперь, смириться и ждать?

– Не жди, силы копи да с другими договаривайся, но с ханом не ссорься, себе и земле твоей дороже выйдет.

– Но как сделать, чтоб собственные сыновья не прокляли?

– А ты сумей золотую середину найти, чтоб и самому низко не гнуться, и землю свою под разор не подвести, тогда тебе и людское спасибо будет. – Игумен вдруг усмехнулся: – Мне епископ Ростовский Кирилл сказывал, за что Александра Ярославича после шведов особо благодарили. Не столько за то, что врагов побил, то ему как князю положено, на то и зван был, а больше за то, что живым сыновей да мужей домой в Новгород вернул, сумел перехитрить Биргера и людей тем самым сберечь. Молод князь, да разумен.

Вот так и ты, Данила Романович, не только воинскую доблесть свою кажи, но и ум, и мудрость, коих у тебя много. Ведаю, что ты воин храбрейший, а вот ныне более хитрости нужно будет, чем доблести. Сумей, княже, не погуби и себя, и людей своих.

Я с тобой человека знающего отправлю, он и толмач толковый, и хитростей их много знает, и кто кому кем приходится, кому какие дары дарить, кому какие слова говорить…

Даниил не выдержал, возмутился:

– Тьфу ты! Учиться нужно, как поганым в глаза заглядывать и подарки дарить!

Игумен рассмеялся:

– Ничего, Данила Романович, за одного битого двух небитых дают, хитрость доблести не помеха.

Он еще долго рассказывал о порядках в Орде, о людях, о неприятностях, которые могли поджидать. Понимал, что все князь не запомнит, но что-то в мыслях задержится, остальное по пути Хитрован доскажет. А в конце разговора пообещал:

– Даже если придется идолу кланяться, знай, княже, что твой грех я на себя беру. Пусть твоя душа чистой останется.

– Ты уж второй, кто сей грех разделить мыслит.

– Кирилл, что ли, предлагал?

– Он. Тоже уговаривал грешить, чтоб ему было в чем перед Господом каяться. Я постараюсь вам своих грехов не добавлять, сам обойдусь.

Вроде говорить шуткой закончили, а тяжко на душе было, до Сарая еще добраться нужно…

Утром, наблюдая, как Даниил со спутниками усаживаются в ладьи, чтоб хоть часть пути по воде пройти, игумен вдруг окликнул князя:

– Будешь обратно ехать, отправь ко мне Хитрована или еще кого с весточкой, что у тебя все хорошо.

Даниил кивнул:

– Сделаю, отче.

Дворский Андрей ревниво приглядывался к новому княжьему советчику Хитровану. Даниил заметил, отозвал Андрея, объяснил:

– Этого человека игумен не зря с нами отправил, он много порядков ордынских знает, много людей, посему пригодится.

– А не лазутчик?

– Чей?

– А не знаю, хоть бы и ханов!

– У игумена? И чего ж он там разведывал – как пчелы мед носят?

Андрею стало смешно, но он все же решил проследить за этим Хитрованом, такое прозвище зря не дадут…

Прозвище действительно было дано не зря. Хитрован знал все и про всех. Ему удавалось разговорить любого, кто оказывался рядом, человек и сам не замечал, как выкладывал любопытному Хитровану о себе и о своей земле множество сведений. Правда, и сам он рассказать тоже умел, как начнет, заслушаешься! И все так ладно и складно выходило…

– Хитрован, а ты сам откуда?

– Я-то? Отовсюду…

– Родился где?

– А у монголов и родился…

– Чего?! – вытянулось лицо Андрея. Не хватало, чтоб среди них поганый выискался! – А ну крестись, поглядим, каков ты христианин!

– А с чего ты взял, что я христианин? – лукаво заблестел глазами Хитрован, но широко перекрестился.

Дворский внимательно следил за его движениями, потом потребовал:

– А молитву прочти!

– Какую?

– А любую!

– Всю или только начало? По-русски или на греческом? А то ведь я на Афоне два года в монастыре жил, могу и так.

– Ух ты! – не выдержал Андрей. – Как туда-то попал?

Судьба у Хитрована оказалась очень занятной и богатой на события самые разные, помотало его по свету немало, но от этого он только хитрее стал. Родился у русской матери, давным-давно полоненной и купленной купцом, который ходил даже в Китай. Самому купцу девка была не нужна, но сгодилась в услужении. От кого она родила сына, не знала и сама, судя по его внешности, намешано там было всякого… А уж дальше еще мальчонкой Хитрован, который и имя-то свое забыл, с малолетства мотался уже без матери, погибшей в один из набегов. Его крестил монах-несторианец, дав звучное императорское имя Константин, но оно к юркому мальчишке как-то не пристало, зато сразу прилепилось прозвище. С монахом Хитрован и попал на Афон, а потом снова в рабство, бежал, поплавал по морям, помотался по суше, бывал среди всех и везде, потому рассказать ему было что. И в Орде жил тоже три года, в самом Сарае, толмачом был при приходящих купцах. От них ведал, кому какие подарки полагаются, кто больше меха любит, а кто костяные безделки, кто золотом норовит взять, а кому больше почет важен… Ценного провожатого дал игумен Михаил князю.

Андрей подружился с новым помощником и подолгу выспрашивал у того об Орде, о Сарае, хане, его родственниках, учил татарские слова. Учил и Даниил, ему давалось легко, потому что хорошо говорил на языке своей жены Анны, знавшей его от матери – половецкой княжны. Князь и с Котяном разговаривал на его наречии. Вообще с Хитрованом Даниил старался говорить не по-русски, чтобы вспомнить то, что знал сам. От матери он хорошо помнил греческий, знал угорский, язык ляхов, латынь… Языки не раз пригождались, может, и в этот раз сгодятся?

Пригодились уже у Куремсы. Этот наместник должен был дать или не дать, смотря по желанию, пайцзу на дальнейший путь в Сарай. Куремсу нашли в Переяславле, он сразу не понравился ни Андрею, ни самому Даниилу. Дворский потом, когда его никто не слышал, заявил, что этот прохвост может одной рукой пайцзу дать, а другой отправить своих нехристей, чтоб не только охранную грамоту, но и все ценности отняли за первым же леском! Даниил усмехнулся:

– Я не глупей его, все предусмотрел.

– Это как? – прищурился Андрей.

– Между делом сказал, что вторым еду, а с первым посольством, что другой дорогой раньше отправилось, послал дары хану и сообщение о своем приезде. Пусть попробует задержать или какую пакость сделать!

Дворский с удовольствием хлопнул себя по коленкам:

– Ай да князь!

Даниил не стал говорить, что это посоветовал Хитрован, видно, хорошо знал обычаи нехристей.

У князя с Куремсой получился «спор в гляделки», как в детстве с Васильком играли, кто кого переглядит, не моргнув. Побеждал Данила, он умудрялся не моргать долго-долго и глядел притом упорно зверем. Встретившись с темными злыми глазами наместника, Даниил вспомнил детскую забаву и своих глаз не отвел и не опустил. Небось Куремса не вправе заставлять его сто раз кланяться или проходить между огнями? Кроме того, князь вдруг нутром почувствовал, что от этих «гляделок» многое зависит. А еще понял, что когда-то встретится с Куремсой в бою и если победит сейчас, то победит и после. Победил.

Придя от наместника, он развернул выданную подорожную. Читал, усмехаясь, важно написано…

«Силой вечного Неба. Покровительством Великого могущества. Кто не будет относиться к сему указу Бату-хана с уважением и благоговением, потерпит ущерб и умрет!»

– Андрей, ты относишься с благоговением?

– Чего?! – возмутился дворский. – Чего это я должен благоговейно относиться к поганой писанине?

– А вот это ты зря. Вот ты грамоту не разумеешь и без чужой помощи прочесть ничего не можешь. Откуда тебе знать, что там о помощи написано, а не о казни?

Андрей заметно вздрогнул, но стойко промолчал.

– Благоговейно надо относиться к любому писаному слову, потому как люди доброе дело сделали, которые его придумали. Без письма как смогли бы столько разумного передать нам прежде жившие?

– Ну, как-то передавали же раньше, когда писать не умели?

– Передавали, да только много легче стало, когда писать придумали.

Андрей уже хорошо знал все эти разговоры, князь давно пытался заставить его научиться если не писать, то хоть читать, но дворский почему-то упорствовал в своем нежелании. Вот и теперь он поморщился:

– Ты бы, княже, лучше сказал, что там еще пишется.

– А вот и прочел бы, – хитро усмехнулся Даниил. Но дворского просто так не возьмешь:

– Так ведь там по-ихнему, я у нехристей и языка не понимаю, не то буквицы.

– Нет, по-русски тоже. Это же охранная грамотка, от всех охранять должна. Ладно, слушай… Велено этим важным Куремсой, чтобы нам везде и всюду помогали, лошадей давали, сколько спросим, и охрану тоже.

– Ага, – снова возмутился Андрей, – а охрану от той охраны кто даст?!

Но вообще дворский оказался незаменимым человеком, они вдвоем с Хитрованом организовывали всю жизнь в дороге. На каждом привале, каждой ночевке обязательно находился корм для лошадей и ночлег для людей, причем без Куремсы, Андрею казалось зазорным пользоваться покровительством «этого нехристя». Пока получалось, Даниил молчал, чем меньше они потратят по дороге, тем больше останется, ведь сколько там будут, тоже неизвестно, может, дня хватит, а может, и года мало будет. Хитрован рассказывал, что по времени ожидания видно, как хан относится к своему гостю или даннику. Если быстро к себе зовет, значит, уважает и считается, а вот если подолгу не кличет, тут хоть волосы на себе рви, на тебя и остальные смотреть перестанут, словно ты пустое место.

Чтобы хану быстро доложили о приезде, следует нужным людям подарки поднести, договориться, ублажить…

– Как они могут не донести, если я к хану прибыл?

– Так ведь могут сразу сказать, а могут только к весне…

– А я же могу самому хану пожаловаться, что сразу не допустили…

– И вовсе из Орды не уедешь, найдут способ на тот свет отправить.

– Неужто просто убить могут?

– Не просто, а потому что не одарил, не уважил. Хитро травят, даже вон принцев и ханских жен травят, а уж об остальных что говорить?

Слышавший эти речи Андрей перекрестился:

– Да как же там жить-то? Не с собой же всю еду и питье везти?! На месяц не напасешься…

– Нет, еду там покупать будем, к чему-то придется привыкать, правда. Они свинину не едят, кур тоже, будет одна конина да овцы.

– Чего?! Я конину есть не стану, лучше с голоду помирать.

– Успокойся, Андрей. Не в гости едем, да и кто в чужой монастырь со своим уставом лезет? Если приехали, то будем есть, что дадут.

– Ладно, – тоскливо вздохнул дворский, – может, эта конина и ничего…

Такие разговоры велись каждый день. Князь старался, чтобы рассказы Хитрована слышали почти все, лучше, если люди сразу знают, что можно, а чего нельзя. Нельзя было многое. Нельзя наступать на порог жилища, это карается смертью. Нельзя неуважительно отзываться о Потрясателе вселенной Чингисхане. Нельзя мочиться в ставке. Нельзя мыться или мыть руки в реке.

Некоторые «нельзя» вызывали у Андрея бурный протест:

– А где мочиться-то?! Ежели по-большому надобно? Они что, вообще не гадят, что ли?! Если держаться, то за неделю так подопрет, что после не выковыряешь!

– Выйди за пределы и там садись.

– А ежели приспичит?!

– Потерпишь.

– А где мыться, если в реке нельзя, они не моются?

– Вообще-то не часто, но если нужно, то набирают воду в кувшин и поливают на себя. В проточной воде мыться нельзя, это оскорбляет реку.

– Во дураки!

Дураки не дураки, а учитывать привычки хозяев пришлось…

Когда Хитрован показал рукой вдаль на темные силуэты каких-то огромных стогов сена, занесенных снегом: «Сарай», Андрей даже не сразу понял:

– Это чего, скирды такие, что ли?

– Это столица Батыева! Не вздумай там что худое про город сказать, обратно не вернешься.

– А стена крепостная где?

– Нет, не нужна она.

Скирды оказались просто кибитками, снятыми с колес и поставленными на землю.

Стены и впрямь не было. Много чего не было, не было посада, ставка начиналась как-то сразу, только по краю шли кибитки, не слишком новые, часто даже ветхие. Между ними бегали, несмотря на холод, ребятишки, увидев княжий поезд, бросались следом, кричали: «Урус! Урус!», дразнились, натравливали на конных собак. Хитрован сразу предупредил, что собак убивать нельзя, научил как крикнуть, чтоб отстали. Хорошо, что научил, помогало.

Вообще все, о чем рассказывал Хитрован, сбывалось, князь с сопровождавшими быстро поняли, что без такого толкового помощника им было бы туго. Хитрован нашел и место, где можно остановиться. Караван-сарай называлось. На большом дворе не дворе, но внутри загороди стояли верблюды, кони и какие-то маленькие ушастые животные вроде жеребят, только потолще. Ослы, объяснил все тот же Хитрован. Сказал, сколько надо заплатить за постой, причем так твердо, что хозяин, видно, надеявшийся взять куда больше, поскучнел, но, получив шкурку соболя, тут же заверил, что станет охранять еще и сани…

– А что, их могут украсть во дворе-то?

– Пусть попробуют, – фыркнул Хитрован.

В тот же день он привел нескольких странноватого вида мужиков, долго им что-то объяснял, показывая на обозное имущество и загибая пальцы, те покивали, попрятали полученные деньги и важно удалились.

– Ты что, ворам платишь, чтобы не крали?

– У своих они не воруют, а вот у нас запросто могут. Теперь не будут. Лучше заплатить немного и жить спокойно, чем каждый день терять что-то.

– Тьфу ты! – злился Андрей, но он быстро забыл свое возмущение, как только Хитрован взял его с собой на торг и к чиновникам.

Князя пока оставили дома, объяснив, что сначала сами разведают. Разведали, вернувшись, Андрей долго крутил головой, не в силах даже рассказать, как провел день. Хитрован был более собранным:

– Нужным чиновникам взятки дали. О тебе, Даниил Романович, доложат хану уже завтра, ждать долго не придется. Надеемся, что примет в течение месяца. Служанкам ханши Баракчины тоже подарки передали, завтра скажут, что лучше подарить самой хозяйке. Но главное, помощнику их колдуна подарок умудрились передать, чтоб помог к колдуну подойти поговорить.

– Это зачем?! Я колдовству учиться не стану.

Взгляд Хитрована стал твердым:

– Данила Романович, ты желаешь не проходить меж огней и кусту не кланяться? Коли колдун дары примет, то не будешь, и без того хану намекнет, что ты чист, как весенняя капель!

– Правда, что ли?! – ахнул Андрей. – А я думаю, чего это он в глаза колдовскому сподручному заглядывает? Сам едва сдержался, чтоб не плюнуть, потому как мужик весь тряпьем и бирюльками обвешан хуже нашей бабы. Ах ты ж мой дорогой! Дай я тебя за это расцелую!

Хитрован отстранил дворского со смехом:

– Иди вон лучше с половчанкой целуйся, на которую на рынке глаза пялил.

Андрей явно такому замечанию смутился:

– Да не половчанка она, скорее наша, славянка, только загорела сильно, обветрилась. А хорошая девка, худая только, и глаза, что твои сливы, темные, большущие. Бьет ее хозяин, видно, потому как в глазах слезы и грусть…

Даниил с изумлением слушал столь лирическое объяснение из уст своего помощника, а Хитрован хохотал:

– Вот, вот, глаза как черные большущие сливы! Ты где такие у славянок видел? И взгляд томный, словно зовущий…

– Она и на тебя так глядела?! Словно умоляла, да? Жалко девку-то.

Теперь и князь понял, на что попался его дворский:

– Андрей, ты осторожней, эти девки нарочно на продажу выставлены, чтоб людей завлекать, я про такое слышал. Их на ночь берут те, у кого женщины нет.

– Ну да!

Вечером Андрей, зачем-то загибая пальцы, пересказывал, что у «этих безбожных» не так. Получалось много.

Одеты все одинаково, что мужчины, что женщины, сразу не поймешь, кто перед тобой.

– Как же ты понял?

– Ха! У них бабы работают! Нет, правда, все бабы делают, и кибитки ставят, и поклажу грузят, и кизяки таскают, и детей рожают…

– Так детей и у нас тоже бабы.

Андрей махнул рукой, от потрясения, которое испытал в этом необычном городе не городе, было не до смеха.

– А мужики слабые, ежели его с коняки ссадить, так совсем хилый. Занимаются только тем, что воюют, охотятся и коней мучают.

– С чего ты взял, что мучают?

– Ага, жилы им режут и кровь пьют. – Заметив, что многих едва не вывернуло от такого сообщения, он стал рассказывать о другом, да тоже не слишком приятном: – И топят кизяками.

– Чем? – поинтересовался впервые столкнувшийся со степняками Еремей.

– Говном сушеным. Подбирают по степи, сушат и жгут!

– Вонять же будет!

Андрей лишь руками развел, как бы смущаясь, мол, я же говорил…

– Это не город, это пока ставка, город будет после, когда для хана дворец построят. Слышь, Даниил Романович, у них и бабы в седлах сидят не хуже мужиков. Может, потому конница такая большая?

– Я не слышал, чтобы кто-то их в бою видел.

Дворский вздохнул:

– Может, дело не доходит…

Вообще рот у Андрея не закрывался все первые дни, он делился и делился впечатлениями, столь необычной и временами неприемлемой казалась жизнь в Орде.

Уже через день Хитрован, а за ним и сам Даниил знали, что нынче любит ханша Баракчина и ее ближайшие дамы. А на следующий день парень привел закутанного во множество тряпок (видно, сильно мерз бедолага) купца, за которым два рослых совершенно черных человека несли что-то тоже завернутое во множество оберток. Пока Андрей разглядывал необычных помощников купца (и не думал, что на земле такие люди бывают, сказали, не поверил бы, – роста огромного, обличьем точно в саже извозились, даже лица черные, лишь глаза сверкают и зубы, если рот откроет!), сам купец по велению Хитрована раскладывал принесенный товар перед не меньше, чем его дворский, изумленным Даниилом.

Дивиться было чему! Таких украшений Даниил Романович не видел, хотя очень любил дарить всякие безделки своей Анне да и про мать не забывал. Той в обители украшения не нужны, а вот четки брала охотно и оклады к образам тоже любила.

Но у купца переливались и сверкали одни других краше бусы, серьги, перстни… В шкатулке было немыслимое количество драгоценностей, столько, что у князя шевельнулось подозрение, что все это подделка. Успокоил Хитрован:

– Купец со своими людьми у нас пока поживет, если окажется, что это подделка, мы его хану и сдадим, там разберутся.

Купец, когда ему было повторено на каком-то тарабарском языке, замахал руками, залепетал, явно показывая, что все ценное и настоящее. Он протягивал в своих пухленьких ручках одно ожерелье за другим, прикладывал к лицу серьги, тыкал Даниилу большие перстни. Тот не выдержал:

– Да верю я, верю. Только учти, нам для самой ханши нужно, здесь ошибиться нельзя.

Чуть посомневавшись, Хитрован все же перевел. Купец замер, потом решительно замотал головой и полез в какие-то свои закрома еще за одной шкатулкой, поменьше. Такой красоты они не видели никогда. Сама шкатулка была резной из белой кости, вся словно сплетена из тонкой нити, а уж внутри и того краше. Тонюсенькие золотые проволочки непонятно как удерживали, словно капельки воды, прозрачные камни. Когда на них попал свет, по всем углам от камней брызнули лучи! При малейшем движении эти лучи рассыпались, словно солнце на росяной поляне на рассвете.

Запросил купчишка немало, оно того стоило, но Хитрован еще о чем-то поговорил, и цена заметно упала. Когда остались одни, Даниил поинтересовался, о чем шла речь.

– Пообещал сказать ханше, у кого самые красивые драгоценности, чтобы у него и покупала. А еще среди разных послов и купцов слух пустить, что хатун предпочитает его бирюльки.

Ох и хитер этот Хитрован!

Дворского уже не интересовали ни украшения, ни даже продажные женщины, он увлекся другим.

– Данила Романович, может, и нам ихних коняк прикупить, а?

– Зачем, своих мало? Да и не нравятся они мне, низкие, медленные…

Андрей мотал головой, не в силах высказать свое изумление:

– Так ведь какие животины! Эти безбожники своих коняк не кормят!

– Как это? Скотину не корми, она же сдохнет.

– Во-от!.. Это другая сдохнет, а сей конь сам себе еду найдет! Ага, раскапывает под снегом остатки прошлогодней травы. Так это же не все, они своих лошадей доят, а еще… – лицо дворского передернуло, как от огромной мерзости, – кровь у них пьют.

Это князь видел и сам – коня повалили на землю, видно, подрезали жилу, и один за другим приникали к разрезу ртом, когда поднимали головы, вокруг рта было красно от конской крови. Даниила едва не вывернуло, когда понял, что делают, но как осуждать чужие обычаи?

Кони действительно не только не требовали еды и заботы, но и кормили и одевали своих хозяев, конь давал молоко, кровь и мясо, после своей смерти кожу и шерсть, его не требовалось даже ковать, копыта низкорослых лошадок были тверже подков. Вот и крутил головой от восхищения Андрей. Но Даниил отказался покупать лошадей, своих достаточно, напротив, даже нескольких подарили позарившимся татарам.

Щедрые дары и умелая пронырливость Хитрована сделали свое дело, князя Даниила позвали в шатер к Батыю уже через неделю. Хитрован успокоил:

– С колдуном договорился, не будут тебя, князь, искусу подвергать. Только пройти меж огней придется, но это не страшно.

Много занятного увидели русские в Сарае. И сами кое-кому попались на глаза…

Букас пришел домой не в духе, швырнул в неповоротливую старшую жену плеть, завалился на свернутые кошмы, протягивая ноги Злате, чтобы стащила сапоги. То ли сапоги были тесными, то ли ноги у сотника к вечеру отекали, но стащить их бывало очень трудно. По тому, как зло блестел глазами муж, Злата поняла, что сегодня быть битой, но она уже настолько ко всему привыкла, что теперь лелеяла одну мысль: убить мужа и потом себя… Грех, конечно, но разве не грех вот так каждый день мучиться от ненависти?

Сотник о чем-то ворчал, чуть прислушавшись, Злата едва не села на землю: он говорил о том, что теперь придется следить за этим урусским коназем Данылом… а все урусы только и мыслят, как бы убить татар! В другое время, услышав такое, Злата мысленно спрашивала, чего еще можно ожидать, придя на чужую землю? Но сейчас она могла думать только об одном: Данила в Сарае?! Сердце рванулось спросить, где русский князь, бежать к нему, забыв о муже, угрозе быть побитой, даже убитой…

А сотник все ругал Данылу-коназа за доставленное его приездом беспокойство и за то, что именно ему, сотнику Букасу, даров уруса Данылы не перепадет.

Теперь Злата уже не сомневалась, что это действительно Данила Романович. Любый… жив, спасся… вот где довелось встретиться! Она даже руку прижала к губам, чтобы не вскрикнуть, и… пальцы невольно нащупали глубокий шрам, который в свое время старалась сделать как можно страшнее, чтобы не попасть к кому-нибудь на ложе! Шрам пересекал все лицо, раздваивая верхнюю губу и открывая зубы…

Ужас от сознания, что не может в таком виде показаться Даниилу, был не меньше того, который испытала, когда татарин подхватил ее и бросил поперек конской спины! Муж тискал ее все еще крепкую грудь, разгорячившись своим возмущением, насиловал едва не до утра, а она словно была не с ним в кибитке, а где-то там, в давней счастливой жизни… Данила… Он почти рядом, в Сарае, его можно будет увидеть, но самой показываться нельзя.

Еще в Звягеле Злата не раз размышляла над тем, как быть дальше. Если князь вернулся из угров, приехал во Владимир, то видел сожженный дом и крест над могилкой Романа. Но стал ли он возвращаться в истерзанную татарами Волынь? И тем более искать ее дом? Всем не до того… Когда-то она решила, что позже сама сходит в Холм и хоть одним глазком посмотрит на любого, а вот Аннушке ничего говорить не станет. И Любаву просила не говорить…

Сердце очень болело о дочери. Хорошо, если их с Любавой не схватили, кажется, все так и получилось. Как теперь выживет девочка сиротинушкой? Одно успокаивало изболевшуюся душу – Любава не из тех, кто бросает в тяжелую минуту. Злата успела заметить, как подруга утаскивала ее дочку подальше в лес, зажав рот рукой, чтоб не закричала. Правильно поступила, и ее бы не спасли, и сами погибли.

Обычно Злата старалась гнать все эти мысли от себя, иначе становилось так тошно, что хоть волком вой. Но сейчас все нахлынуло снова, и не было сил не думать. Она решила завтра же сходить хоть одним глазком посмотреть на Даниила Романовича, тайно, издали, но убедиться, что это он, что жив, здоров, что ему ничего не угрожает…

Слуги несли большие короба с приготовленными подарками хану. Сам князь был одет парадно, как-никак к самому Батыю шел.

Когда приблизились к Батыевым шатрам, Даниил едва заметно усмехнулся – то были шатры венгерского короля, захваченные при набеге и, видно, так понравившиеся хану, что взял себе. Богато расшитые полотна дополнительно украшены какими-то золотыми вышивками, наверху развевался стяг самого хана. Вокруг центрального шатра неглубокий ров, словно обозначение места, на той стороне стража. Ко входу вела дорожка, вдоль которой по обеим сторонам стояли свирепого вида татары в рысьих шапках. Сразу за ровчиком по обе стороны дорожки в землю воткнуты два больших копья, от одного к другому натянута веревка, получалось вроде ворот. За копьями два костра. Тоже верно, когда-то предки русов верили, что Огонь-Сварожич защитит от дурных намерений, покажет, если кто рядом с недобрыми мыслями.

Пока ничего поганого или колдовского не требовалось, меж костров пройти, что же в том обидного? Сначала по дорожке понесли короба с дарами, стоявшие рядом с кострами женщины, волосы которых заплетены во множество косичек и увешаны всякой всячиной, внимательно следили, чтобы не вспыхнул огонь сильней, показывая недоброе. Нет, горел ровно. Теперь сделали знак и самому князю Даниилу. Остальные стояли в стороне, к хану допускали только одного князя.

Встречавший его чиновник протянул руку за оружием, но Даниил Романович снял с пояса меч и отдал Андрею, показав татарину, что оружия больше нет. Тот кивнул, жестом приглашая следовать за собой. И снова старухи внимательно смотрели на пламя костров. У входа рослые воины сомкнули свои копья, закрывая вход. Юркий чиновник скользнул под ними внутрь, а Даниил Романович остался стоять, держась прямо и гордо. Ни к чему загодя кланяться, да и кому, если самого хана еще не видно?

Внутри большого шатра было темно. Даниил, уже бывавший раньше у венгерского Белы в его шатре, не сразу сообразил почему, потом понял – все стены завешаны толстыми коврами. Такими коврами в ставке покрыто все, даже полы. Это удобно, ковры не пропускали холодный воздух, было тепло и не дуло.

Посреди шатра на троне (как потом узнал Даниил, походном) сидел сам хан. Его лицо было бесстрастно, а узкие глаза смотрели куда-то вдаль, не задерживаясь на лице князя. Даниил мысленно усмехнулся: важничает Батый! Но прибыл с поклоном, пришлось кланяться. Хан повел рукой в сторону, явно указывая, куда сесть. Теперь полагалось расспросить о здоровье, о любимом коне, об охоте и многом другом. Это все говорили Даниилу, наставляя перед походом к Батыю, но кто должен начать спрашивать? Вроде хан, до его позволения и рта раскрывать нельзя. Но Батый пока молчал, Даниил засомневался, начнешь первым, а он и обидится…

Медленно опустился на корточки, потом сел, сложив ноги, как это иногда делал Котян. И успел заметить короткий взгляд Батыя, брошенный в его сторону. Все видел этот узкоглазый хитрец, все примечал!

– Почему раньше не пришел, Даниил? Зачем столько ждал?

Князь спокойно ответил:

– Без зова как идти. Ты занят, я занят…

– Я и сейчас не звал.

Ах ты ж, старая лиса!

– Твой нойон письмо прислал, я решил приехать…

– Он Галич требовал, почему не отдал?

– Так ведь не ты требовал, хан.

Говорил и с ужасом думал, что вот сейчас посмеется, мол, теперь я требую, что тогда? Батый спросил другое:

– Откуда наш язык знаешь?

– Я многие языки знаю.

Батый жестом отправил прочь толмача, косившегося на князя с недовольным видом.

– Если знаешь, без него говорить будем.

Даниил промолчал. Как попросить хана, чтобы не спешил с речью, чтобы не пропустить чего важного. Но тут же понял, что это не грозит, стараясь выглядеть важным, Батый и без того не частил словами. «Пойму», – усмехнулся князь.

– Против меня воевал?

Вопрос не в бровь, а в глаз. Самого Даниила в его земле не было, когда Батый с разором прошелся, но ведь была еще одна встреча, на Калке, которую хоть и не Батый вел, но его войско.

– С тобой, хан, нет, а вот с твоими багатурами да. И бит был… – Даниил опустил голову.

Батый усмехнулся, он прекрасно знал о том сражении, помнил рассказ Субедея о молодом коназе, которого отпустили с поля боя из-за его неистовства.

– Мой Субедей-багатур тоже тебя помнит.

– Кто?

– Тогда вас били воины Субедей-багатура и Джебе-нойона! Крепко били, но Субедей запомнил молодого коназа, который храбро дрался и которому удалось уйти. – Хитро блеснув глазами, добавил: – Позволили уйти. Хорошо, что в этот раз встречаться не стал, второй раз Субедей жизнь не оставляет. Хотя ему самому боги дважды жизнь дали. Весть принесли, что умер Субедей-багатур, а она ложной оказалась! Мы его оплакали, а узнав, радовались второму рождению. У Субедей-багатура вторая жизнь, ее еще на многих врагов хватит!

Даниил сидел словно оглушенный. Неужели тогда его запомнили и позволили бежать?! Князь даже не расслышал, что говорил Батый, хотя это было очень опасно. Хан, видно, понял, снова усмехнулся:

– Галич отнимать у тебя не стану. Я храбрый воин, ты храбрый воин, владей. Только против меня свои полки не веди, пощады не будет!

Это уже была почти угроза. Что отвечать? Даниил вспомнил совет митрополита Кирилла, данный еще в Холме: когда не знаешь, что ответить, лучше промолчи.

Батый неожиданно поинтересовался:

– Наше черное молоко кумыс пьешь?

Стараясь не подавать виду, что от сердца отлегло, Даниил чуть усмехнулся:

– Доселе, хан, не пил, но угостишь, выпью.

Батый сделал знак, и откуда-то из-за ковра словно вынырнул рослый татарин с сосудом и пиалами. Ловко, не пролив ни капли, налил в обе пиалы и с нижайшим поклоном протянул одну хану, а вторую уже безо всяких поклонов Даниилу. Батый свою взял, но пить пока не стал, следил за князем. Это могло означать что угодно. Если в кумысе яд, то хан просто понаблюдает, как станет умирать русский князь. Но как не пить? Поднес к губам, но вдруг замер, словно в сомнении. В ожидании замер и Батый.

– Хан, не знаю, позволительно ли гостю пить вперед хозяина по вашим обычаям?

– Позволительно, – кивнул Батый, все же не поднося к губам свою пиалу.

Даниил почувствовал, как по спине потек холодный пот. Но он не подал виду, о чем думает. Чуть поднял чашу:

– По нашим обычаям, когда гости пьют, они говорят, что это за здравие хозяев. Пью за твое здравие, хан!

Вкус кумыса в чаше ничем не отличался от того, который притащил пробовать любопытный Андрей. Напиток был чуть терпкий, кисловатый, но вполне терпимый. От Даниила не укрылось, что после его первого глотка поднес к губам напиток и Батый. Значит, не травлено, а хан просто его проверял, доверяет ли. Так и есть, усмехнулся:

– Не испугался, что отравлю?

– Зачем? – Князь словно и мысли такой не держал, бровь приподнял с изумлением. – Гостя, с добром пришедшего, травить – последнее дело.

– Куда сейчас пойдешь?

И это знал хитрец. Хитрован с Андреем договорились с ханшей Баракчиной, что после приема у Батыя к ней пойдут.

– К хатун твоей Баракчине. Просил, чтоб приняла.

– Зачем?

– От моей княгини ей приветы передать и подарки, про здоровье ее и детей поинтересоваться.

Хан кивнул:

– Ты хитрый, как волк, и осторожный, как лиса. И ты обязательно станешь воевать против меня, но я люблю сильных противников. Иди!

Даниил замер, не представляя, что теперь делать. Почему-то раньше об этом не подумал, помнил про костры, про то, что на порог ни в коем случае наступать нельзя, про то, что склониться нужно обязательно, а вот как выходить будет, не подумал. До такой степени не надеялся живым выйти?

Повернуться спиной к Батыю нельзя, это обида кровная, отползать задом не просто не хотелось, но и выглядело бы оскорбительно. То ли поняв это, то ли еще почему, но Батый встал сам и отправился прочь через второй выход, который быстро перед ним распахнули. Это позволило Даниилу выйти из шатра по-человечески, а не ползком задом наперед.

Завидев князя, Андрей едва не подпрыгнул на месте. Живой, здоровый и улыбается!

Поспешили к Баракчине, по пути Андрей попытался расспросить, как дело было, но на него шикнули, и пришлось дворскому мучиться, пока подносили дары ханше и возвращались обратно к себе.

К Баракчине пускали даже не всех чиновников, то, что она позволила войти в свою парадную юрту князю Даниилу, означало особое благоволение, видно, понравились небольшие подарки, поднесенные через ближних ее дам с намеком, что в случае приема будут куда более ценные.

Ханша тоже сидела на троне как истукан, глазом не повела в сторону поклонившегося князя. Даниил Романович приветствовал Баракчину низким поклоном и передал на словах привет от своей княгини Анны, своей матери Анны. Уже начав приветствие, он вдруг сообразил, что не знает, можно ли интересоваться здоровьем ханши и ее детей! Вдруг это смертельно опасно? Но князь тут же сообразил и передал от своей супруги выражение уверенности, что у хатун Баракчины и ее детей все прекрасно, потому как иначе и быть не может.

Неизвестно, что именно поразило ханшу больше – умение русского князя говорить на ее языке или столь изысканное выражение. Едва ли ханша когда-нибудь слышала не вопрос, а уверение, что у нее и ее детей иначе как прекрасно и быть не может. Понравилось настолько, что даже глазами в князя стрельнула. Правда, Даниил Романович этого не заметил, он ломал голову над тем, как поднести подарки. Решив не терять времени даром, князь сделал знак служанке ханши, чтоб подняла большой плат, которым на золотом блюде была накрыта шкатулка с украшениями. В следующий миг Даниил в очередной раз возблагодарил Господа и игумена Михаила за такого помощника, как Хитрован!

Женщина и в Сарае женщина, ханша в любви к красивым вещам ничем не отличалась от галицкой княгини, внучки половецкого хана. Ее глаза заблестели, а руки сами собой потянулись к украшениям. Баракчине явно с трудом удалось сдержать себя и выпрямиться с неприступным видом снова. Даниил тоже с трудом скрыл улыбку и поспешил распрощаться. Ханша отпустила его с превеликим удовольствием.

Дело было сделано, и хан, и его хатун остались довольны галицким князем. Позже еще несколько раз князь Даниил бывал приглашен на пиры Батыя, но ему наливали не кумыс, а вино, так велел сам хан, сказав:

– К нашему кумысу не привык, пей вино!

Там же в Сарае Даниил Романович узнал, что его свояк Великий князь Ярослав Всеволодович Владимирский по приказу Великого хана отбыл к нему в Каракорум. Что-то не понравилось Даниилу во взгляде Батыя, когда тот говорил о поездке князя. Галицкий князь никогда не видел Владимирского, хотя они были женаты на сестрах – дочерях Мстислава Удатного. Зато много наслышан о его старшем сыне Александре. Жаль, что не успел встретиться и поговорить с Ярославом Всеволодовичем.

К галичанам пришел митрополит Ростовский Кирилл, бывший в Сарае проездом, радовался, что с Батыем договорено целую епархию в Сарае организовать с епископом и службами непременными. Вот радости-то будет всем христианам! Про владимирского князя Кирилл тоже хмурился, чувствовал недоброе, а про митрополита Кирилла радовался, мол, самое время тому в Никею ехать в сан рукополагаться, чтоб снова был у Руси свой митрополит, русский, а не грек, который при опасности бежал из Киева быстрее ветра. Даниил пробовал возразить, что, может, и не бежал, никто же не знает, но Кирилл Ростовский стоял на своем:

– Цареградец да не бежал? Не поверю! Чего ж не вернулся, когда поганые прошли?

О том, что митрополиту Кириллу и впрямь пора ехать в Никею, князь задумался всерьез. Только как ехать? В Сарае разрешение получать или через угров? И так и сяк опасно, но делать нечего. Согласился:

– Вернемся, сам ему охрану обеспечу и отправлю.

Кирилл много говорил о новгородском князе Александре Ярославиче, но не как о полководце, а как о радетеле церкви. Между прочим обмолвился и об отношениях с папой римским, мол, папа и Ярославу Всеволодовичу объединение предлагал. Этот вопрос очень заинтересовал Даниила:

– Когда предлагал? Что князь ответил?

– Князь веру русскую ни на какую другую не променяет! Мыслю, потому и в Каракорум отправили.

– Чтоб от веры отказался?

– Да нет, не так все просто. – Епископ беспокойно оглянулся, но потом махнул рукой: – Больно много лазутчиков тут. Не ханских, тому про веру слушать безразлично, папских! То и дело то один, то другой вроде мимо проезжает, а потом вдруг остается и все шепчет и шепчет на ухо хану гадости разные про русских.

– Так, может, и впрямь с Римом объединиться, вот вражды бы и не было?

– Что ты, князь?! Русь верой держится, иначе под татарами давно погибла бы вовсе! Пойми, нельзя людям и под ханской пятой, и под папской одновременно быть! И хану отдай, и папе!

– А так разве не дают? Своя-то церковь небось тоже берет?

– Так в своей и остается. Церквям на восстановление идет, обителям… А папе, поди, в Рим отправлять придется.

– Ну, не в Рим… – чуть смутился Даниил.

– К тому же рыцарей разных с крестами да в сутанах, жадных до русского добра, набежит. Я раньше в Пскове служил, знаю. Стоит им на землю своими железными ногами ступить или конем закованным въехать, как русские и не люди вовсе, сразу рабами считают.

– А татары не так?

– Если б рыцари от татар защищали, я молчал бы. Но запомни, князь Даниил Романович, никогда рыцари и папа на твою защиту не встанут, никогда! Ты для них и вся Русь только щит перед Батыем или каким другим ханом.

Даниил вспомнил Дрогичин и вынужден был согласиться. Еще много раз будет сомневаться князь, спорить и даже поссорится с другим Кириллом – митрополитом Киевским, который после ссоры уйдет во Владимир, чтобы крепить единство русской православной церкви. А князь все же выберет союз с папой римским, хотя своей веры не сменит, останется православным.

– Татары тем примечательны, что никакую веру в своих пределах не обижают. Презирать презирают, но не трогают. Говорят, у их Чингисхана завет такой был, чтоб чужих богов не обижать, но чтить только своих. Слышно, в Каракоруме самые разные церкви есть, и христианские, и магометанские, и всякие другие. Батый у себя тоже так хочет.

– Вот и у нас на Руси так надо, чтоб не мешали одни другим!

– Так ведь чтоб не мешали! А папских толстомордых только пусти, вмиг их власть окажется! Нет, Даниил Романович, Русь жива, пока вера наша жива!

Разговор не нравился князю, который и без того сомневался, и он поспешил перевести на другое:

– А все же почему за князя Ярослава Всеволодовича боишься?

– А из-за этих ушлых и боюсь. Он вроде сначала-то и решил им какую волю дать, а потом, когда Ярославич их побил и обещал бить столько, сколько на землю Русскую наползать станут, и отец от договоров отказался. Папа такого не потерпит, чую, оговорили нашего Ярославича перед погаными, они это умеют…

Разговор прервало появление посланника от хана, Батый звал на пир. Пришлось распрощаться с разговорчивым и убежденным в своей правоте ростовчанином Кириллом.

Ростовский епископ не успел рассказать князю о русской женщине из Волыни, которая вчера подошла к нему нежданно и попросила защиты. Лицо ее изуродовано шрамом, но по всему видно, что раньше была красавицей. Ее муж сотник только что помер, и теперь женщине угрожала голодная смерть, как любой другой на ее месте. Никому не нужная некрасивая вторая жена… Кирилл сразу почуял недоброе, она словно заранее просила прощения за грех самоубийства, а потому оставил бедолагу у себя. Никто интересоваться ее судьбой не стал, в Орде достаточно красивых женщин.

Сказал, что как раз в Сарае галицкий князь, что можно вернуться, но та шарахнулась, словно от зачумленного, и епископ решил, что шрам получен не в Орде, а на Волыни. Отвел к своему жилищу, пообещав забрать в Ростов. Кажется, это очень обрадовало женщину. Правда, она упорно пока не называла своего имени, но Кирилл надеялся, что со временем оттает и все расскажет сама.

Галицкий князь не почуял сердцем близость своей давней любви, не заметил, что за ним издали следит женщина, старающаяся скрыть лицо за большим платом, ему было не до того, решалась судьба Галицко-Волынского княжества и его собственная тоже.

Даниил решил на обратном пути поговорить с игуменом Михаилом и по возвращении с митрополитом Кириллом. С епископом Кириллом больше встретиться не довелось, тот уехал уже на следующий день. Скоро отправился домой и сам Даниил. Батый выдал ему грамоту на Галич, позже такие грамоты стали звать ярлыками…

ПЛАНО КАРПИНИ

В пути князь едва не разминулся с другим монахом – посланцем папы римского к Батыю Иоанном Плано Карпини, ехавшим как раз из Владимира-Волынского. Вообще-то толстенького, пыхтящего от малейшей натуги Карпини еще в Мазовии встретил князь Василько Романович. Узнав, что едет к Батыю, очень пожалел, что монах не появился раньше:

– Жаль, нет в Холме Даниила.

Карпини оживился:

– У меня к князю послание от папы Иннокентия есть.

– Ну, это уж ты только в Орде отдать сможешь. К Батыю уехал князь Даниил Романович.

Очень хотелось спросить, о чем речь, но Василько сдерживался. Однако монах принялся рассказывать сам. Такая опасность надвигается на христиан, а они врозь! Князь согласился, как тут не согласиться? Все европейские государи в ужасе от этой напасти, в храмах день и ночь шли молитвы, народ постился, немецкий император призывал собирать всеобщее войско, король Франции острил мечи. Но папа Иннокентий IV желал миром утишить бурю и поспешил отправить к хану Батыю монахов с миролюбивыми письмами.

Князь Василько вспомнил разоренные земли Руси, усмехнулся:

– Хана уговаривать что медведя-шатуна, он послушать-то, может, и послушает, но сделает по-своему.

– Я, сын мой, уповаю на Божью помощь и волю.

– Господь помогает тому, кто помогает себе сам! Чего папа от Руси-то хочет?

Поскучневший было монах оживился:

– Не время христианам пред такой опасностью врозь быть! Папа Иннокентий зовет всех христиан под свою руку встать.

– Крестовый поход против поганых, что ли?

Карпини испугался, почти замахал руками:

– Нет, что ты! Пока нет!

Разговора не получалось, каждый тянул в свою сторону, монах твердил о папской милости и возможности для князя Даниила короны, а Василько пытался выторговать хоть какую-то помощь в борьбе с татарами.

И все же велеречивый монах сумел втереться в доверие, Василько забрал его с собой сначала во Владимир-Волынский, а потом проводил едва ли не до Киева, снабдив на дорогу всем необходимым и большим количеством мехов для подарков хану и его женам. Карпини потирал руки, верно говорили, что в Польше и Руси деньги не считают и могут одарить, если понравишься. Мазовецкие пани во множестве снимали с себя украшения, чтобы было что взять с собой монаху, паны вручали связки мехов, а уж на Руси и вовсе готовы снять последнюю рубаху, если нужно. Поездка получалась совсем недорогой…

В Галиче Карпини развернулся вовсю. Он настоял, чтобы Василько Романович даже в отсутствие князя Даниила собрал епископов для прочтения им грамоты от папы римского. В Галицкой Руси многие склонялись к унии с римской церковью, потому семена падали на благодатную почву. Напористый монах-францисканец подчеркивал, что папа Иннокентий не навязывает свою волю, а отвечает на добрые намерения князя Даниила Романовича, выразившего готовность признать Римскую Церковь матерью всех Церквей. Он напоминал, что и от киевской митрополичьей кафедры на Лионский собор ездил игумен Петр Акерович, и там тоже выказывал интерес к подписанию унии.

Кирилл был в ужасе, Петр вовсе не был митрополитом и в Лионе не имел никакого права ничего обещать от имени всей Руси! Но и он сам тоже митрополит самозваный. Надо срочно ехать в Никею и своими глазами смотреть на то, что там происходит. Неужто совсем пала Греческая Церковь и патриархи согласны подписать унию?

Галицкому епископу Артемию все едино, лишь в пику остальной Руси тот что угодно подпишет. Не лучше и перемышльский… да и большинство остальных. Оставалось ждать Даниила и ехать в Никею.

Плано Карпини отправился в Сарай, а святые отцы снарядили игумена монастыря Святой Горы под Владимиром-Волынским Григория к папе, поторопившись выказать свое рвение. Галицкая Русь желала принять папу своим отцом и господином!

Вот уж встреча так встреча! Кто мог ожидать, что посреди бескрайних степей сойдутся пути двух человек, едущих из Орды и в Орду? На степных просторах могли не только разминуться, но и просто не остановиться. Но словно что толкнуло, завидев едущий навстречу возок в сопровождении малого числа охранников, князь вдруг скомандовал остановиться и подождать.

– Чего это, Данила Романович? Их мало, боишься, нападут? – подскочил к нему тысяцкий Твердислав.

– Не боюсь, но сердце чует, что это кто-то свой. Небось какой князь в Сарай едет.

Внимательно прислушивавшийся к разговору Андрей подумал, мол, пусть бы себе и ехал, нечего на морозе с кем-то любезничать, но княжье слово главное, вздохнул и, не теряя времени, помчался оглядывать обоз, все ли в порядке, нет ли поломок или утери какой. Все было в порядке, все же из Сарая везли куда меньше, чем в сам Сарай. Даниил не хотел забирать ничего обратно, но дворский не мог допустить, чтобы татарам досталось что-то из их скарба, потому все, что было при них, заботливо перевязали и уложили.

– Лучше дома выброшу, а этим собакам не оставлю!

Князь смеялся:

– Делай как знаешь.

Вот и тащил обратно Андрей даже рваные волчьи полости, не говоря уж о прохудившихся тулупах и княжьих одежках.

Сам Даниил чуть выехал вперед навстречу небольшому обозу. Остановились на небольшом расстоянии друг от друга, от встречных вперед выехал рослый всадник в нелепой меховой шапке, грозно закричал:

– Кто есть такие?!

И Даниилу вдруг стало смешно. Их трое, особого оружия не видно, сделать против его молодцев ничего не успеют, разве что стрелу из возка пустят. Стрела, она, конечно, дура, ей все равно, кого пробивать, а кольчуги на князе нет, но в ответ всех троих не просто на куски бы изрубили, но и по степи раскидали, так, что и воронью не найти. Это прекрасно понимали те трое, а грозно кричал передний, видно, со страху.

– Я князь Даниил Романович Галицкий! Еду домой из Орды. А вы кто?

Всадник оглянулся на своих, ответил:

– А мы, наоборот, в Орду… от папы Иннокентия вон монаха везем.

Теперь съехались ближе.

– Какого монаха? Чего ему там делать?

– А вон в возке чуть живой да замерзший притих…

Договорить не успел, из возка показалась замотанная в немыслимое тряпье голова, заоравшая на латыни:

– Кто есть князь Даниил Галицкий?! Я Плано Карпини, у меня поручение от папы Иннокентия к князю Даниилу!

Даниил Романович подъехал ближе к возку. И без объяснений было видно, как промерз в своем нелепом одеянии монах, похоже, у него даже лицо обморожено.

– Я Даниил Романович Галицкий. Какое может быть поручение ко мне?

– Есть, есть! Не сомневайтесь!

Монах, видно, попытался выбраться из кучи наваленного на него тряпья. Было по-настоящему холодно, и Данила забеспокоился, что монах обмерзнет совсем. Позвать в свой возок, но тогда померзнут остальные…

Выручил, как всегда, сноровистый Андрей-дворский, подскочил, показывая в сторону на небольшой перелесок:

– Местный говорит, там есть деревня немалая, может, туда, Данила Романович, чтобы люд не морозить?

– Спешите? – поинтересовался князь у монаха. – Может, правда, лучше свернуть в деревню и поговорить в тепле?

Услышав про тепло, монах закивал головой:

– Да, да, конечно!

Деревня встретила настороженно, все же у Даниила была немалая дружина, но, выслушав объяснения Андрея и получив хорошую плату, староста мигом превратился в радушного хозяина. Князя, самого дворского и монаха разместили в доме старосты, остальным быстро нашли место по разным избам. Деревенские принимали охотно, во-первых, за постой Данила Романович платил, во-вторых, давненько не видели свежих людей, не слышали новостей. Особенно таких – из Сарая!

А сами постояльцы были рады отвести душу в россказнях и небывальщинах!

Дом старосты оказался довольно просторным и, главное, теплым. Монах тут же метнулся к печи, прижался всем телом, протянул к огню руки. Староста Авдей только головой покачал:

– Чего ж вы его морозите-то? В такой одежонке разве ж по русским просторам зимой ездят?

Князь рассмеялся:

– Да я его сам только что встретил. Я из Сарая, он в Сарай.

– Зачем, чего ему там делать? Он же, видать, церковного звания, а там нехристи поганые…

– Там, Авдей, к священникам относятся спокойно, надо только их обычаи блюсти и подарки всем раздавать, тогда не обидят.

– Хм, так нигде не обидят, ежели обычаи блюсти и подарки дарить. Баньку уже затопили, скоро пойдете.

– Вот за это благодарствую от всего сердца!

– Я велел и по дворам тоже истопить, пусть твои дружинники попарятся… – крякнул довольный благодарностью и похвалой староста.

В деревне пришлось задержаться и на следующий день. Хорошо, что у запасливого дворского было с собой сенцо для лошадей, не то пришлось бы им, как монгольским конякам, копытами снег разгребать, в деревне отродясь такого количества лошадей не бывало, потому сена не заготовлено и взять неоткуда. Вернее, отдали бы свое, а самим тогда до весны как?

А задержались потому, что у старосты больно хорош мед оказался, пусть не ставленый, но все равно крепкий. Всей дружиной легко выпили целый бочонок. Сама дружина и князь тоже легко могли бы продолжить путь поутру, а вот монах, согревшись, наевшись и напившись, проспал до полудня. А когда встал, вокруг него уже суетилась старостина свояченица, вдова, жившая в его доме по-родственному.

– Ахти, у него ж лицо-то поморожено! Не намазать, так облезет струпьями! – всплескивала руками Арина.

– Ну так помажь.

– А как с ним разговаривать, он же по-русски не понимает?

– Да он кое-что понимает, а если не поймет, знаками покажи.

Что уж там показала Арина, неизвестно, только монах до вечера сидел, обмазанный чем-то зеленым, и постанывал. Дворский начал злиться:

– Чего ж мы его, будем до весны ждать?

Ждать действительно не годилось, не то чтобы Даниил Романович очень спешил, но скоро коней кормить нечем будет, да и людей тоже, пора домой ехать. Услышав такие вести, Арина ударилась в плач:

– Погубите мужичка-то! Ему бы седмицу в тепле да уходе, а потом куда хошь ехать можно.

– Да пусть живет, если хозяин не против, это нам пора ехать.

К полудню завьюжило, Андрей совсем расстроился: а ну как надолго? Но мужики сказали, что это до завтра.

Вечером у Даниила Романовича с немного очухавшимся монахом состоялся долгий и удивительный разговор. Говорили на латыни, потому опасаться было некого. Монах рассказал, что он действительно от самого папы римского едет к хану Батыю. И что для князя Галицкого у него послание тоже имелось, причем серьезное послание.

– А где оно, потерял, что ли?

– Нет, нет! Оно у вашего брата Василька Романовича во Владимире!

– Как оно во Владимир попало?

– Мы с Васильком Романовичем встретились в Мазовии, с ним я приехал и во Владимир, там имел беседу с вашими епископами.

– О чем?

Плано Карпини рассказал о послании папы Иннокентия, предложении об объединении церквей, о принятии короны, обо всем.

– Все это сказано в булле, которая ждет вас во Владимире. У вас будет время все хорошо обдумать, я вернусь, и на обратном пути мы еще поговорим.

– Дай Бог, – вздохнул Даниил.

К утру метель действительно стихла, правда, успев навалить немалые сугробы. Можно бы и ехать. Князь объяснил Плано Карпини, что отправляется, а ему следует еще задержаться, чтобы подлечить подмороженную кожу. Староста был готов не только подержать у себя постояльца, но и отправить с ним до следующей деревни троих человек:

– Места у нас лихие, мало ли что.

Даниил усмехнулся, за время пути они никого, кроме этого монаха, не встретили, но возражать не стал. Поинтересовался только, как беседовал сам Карпини все это время. Оказалось, что один из его сопровождавших сносно говорил по-русски.

Когда собрались ехать, вдруг выяснилось, что обоз заметно уменьшился – пропало все то, что так упорно тащил с собой Андрей.

– Чего ж дальше тащить, Данила Романович? Я порешил здесь оставить, не бросать же все в степи? – Чуть смутившись, он добавил: – И возки тоже… и лошадей… все одно, их кормить скоро нечем будет! А мы же не поганые, чтобы конину жрать-то?! Пусть люди попользуются.

Даниил с трудом сдержал улыбку, он вспомнил, что обе ночи дворский спал где-то не у старосты, видно, нашлось кому пригреть, ну и у кого добро, пусть и обветшалое, оставить. Наклонился к Андрею, чтобы остальные не слышали:

– Скажи только, чтоб монаха этого одели толково, пусть из наших запасов не поскупятся.

Дворский повеселел:

– Да я давно об этом подумал, Данила Романович! Твоему монаху все приготовлено, и одежка, и обувка, и полость волчья есть. И починили уж, что порвано было! А остальное я вроде как за постой и заботу оставил…

– Ну и как та забота, ласковая?

Глянув в лукавые глаза князя, дворский не удержался и сам, улыбнулся:

– Не без того…

– Ладно, поехали, хватит по Сараям да по чужим дворам мотаться, свой дом ждет не дождется!

Снег знатно хрустел под полозьями, лошадям пришлось туговато, пока выбрались на ровную дорогу и вытянули возки. Скоро дымы гостеприимной деревни скрылись из виду…

В Сарай Карпини прибыл по весне, когда Даниил Романович был уже дома. Арина провожала его со слезами, но с ним не поехала, узнав, что он монах и жениться не сможет, баба вздохнула:

– Не судьба, значит…

Конечно, не судьба, к чему Карпини Арина из переяславской деревни, у него миссия серьезней.

Монах, не чинясь, делал все, что от него потребовали, прошел меж огнями, стоял на коленях, пил кумыс, сидел, где укажут, высоко поднимал ноги, чтобы ненароком не наступить на порог, ждал, когда позволят сказать…

Батый был в хорошем настроении: в Сарай с дарами потянулись представители завоеванных народов, это был добрый знак. Если князья и такие вон, как этот, сами привезли дары, значит, их еще раз воевать не придется. До этого папы Иннокентия копыта коней Батыева войска и близко не дошли. Хан только отправил наглое требование признать его власть. Даже не ожидал того, что произошло, но папа испугался… Если посланника с миром сам шлет, то боится. Это хорошо, что на расстоянии боится. Хан даже глаза прикрыл на мгновение, чтобы не заметили их хищный блеск. Вот она, новая империя Батыя! Он, внук Потрясателя вселенной, оправдал надежду своего деда, улус Джучи расширился до огромных пределов. Если бы не смерть Угедея, он прошел бы тогда до самого последнего моря!

Батый лгал сам себе, тогда он уже устал, и войско требовало пополнения, потому воспользовался сообщением о смерти Великого хана и поспешил обратно в степь. Но он собирался вернуться и дойти до конца, увидеть край земли, чтобы Великая империя действительно протиралась от моря до моря! А задержка эта временная. Неужели этот глупый папа думает, что своими посулами и красивыми словами сможет остановить победное шествие монгольских воинов? Хотя пусть пока так думает, это даст возможность Батыю немного отдохнуть и собрать силы для последнего броска.

Но что делать с болтливым толстяком, который, не умолкая, пытается убедить хана в дружбе своего папы? Батый пока решил ничего не отвечать, пусть толстый служитель бога христиан поживет в ставке, ему полезно, пусть сам увидит, что у Батыя сила несметная.

Вечером он сам пришел к старому учителю Субедею, который уже почти и не вставал, но соображал пока хорошо. Только к женам и учителю Бату ходил сам, остальные приползали к нему на коленях. Бату уже набрал достаточно сил для этого. Выслушав слова приветствия и сказав в ответ свои, хан присел и долго сидел молча.

Субедей не торопил, пусть подумает сам, когда поймет, о чем хочет спросить, спросит. Так и было, рядом с молчавшим старым полководцем думалось особенно хорошо, позже для этого Батый станет уходить далеко в степь на курганы и смотреть вдаль или в небо, словно так советуясь с ушедшими на небо предками.

– Что делать с глупым послом?

– Он неглуп и очень хитер.

– Все равно глуп, если приехал ко мне без зова, я могу его уничтожить, как земляного червя, выползшего после дождя на солнце.

– Ты можешь уничтожить всех, хан, но зачем? Он приехал с поклоном и привез предложение дружбы, значит, его хозяин боится тебя.

– Что делать с этим болтливым червяком? Мне надоела его слащавая улыбка. Почему эти глупцы считают, что растягивать рот от уха до уха – значит выражать радость? Почему думают, что на их гнилые зубы нравится смотреть? – Губы хана дрогнули в презрительной усмешке. – Только настоящие монголы умеют радоваться молча, без суесловия и глупых гримас. Остальным это недоступно.

Субедей хорошо понимал раздражение хана. Действительно, приходившие, особенно с запада, почему-то всячески старались показывать лицом, что им приятно. Восточные больше говорили, за их многословием было трудно уловить смысл сказанного. И те и другие недостойны настоящего монгола, который, действительно, никогда не станет гримасничать или болтать. Если нужно, все скажет древняя мудрость, собранная в поговорках, а зря бить языком зубы значит попросту не уважать ни собеседника, ни самого себя. Достойный немногословен, то, что хан произнес столько фраз, говорило о его возбуждении.

– Отправь его в Каракорум, пусть болтает там. Его согнутая спина поможет ханам понять, как боятся тебя в твоем улусе.

А ведь верно, если монах поедет в Каракорум и не сгинет по дороге, то тем самым поможет и Батыю.

Но Субедей чувствовал, что это не все заботы, решить участь болтливого толстяка хан мог и безо всяких советов. Не о том были его мысли, ох, не о том! Снова помолчали, и снова Батый заговорил точно сам с собой.

– Урусский коназ Ярослав может быть счастлив. Он уехал, есть кому заменить. А меня?

Субедею не нужно было объяснять, он прекрасно понимал, о чем задумался его хан. У Ярослава два достойных сына, особенно старший. Искандер (Александр), несмотря на молодость, уже нагнал достаточно страха на тех, кто приходит на его земли с севера и запада, этот юный полководец достоин, чтобы его так звали! И следующий сын тоже силен, хотя не так хитер. Все, что слышал Батый о коназе Искандере, вызывало уважение.

И вдруг у Батыя из-под опущенных век блеснул какой-то придумкой взгляд:

– Пусть он подружится с Сартаком…

Сартак – старший сын самого Бату-хана – был его бедой. Нет, он не пил горькую, как дядя Угедей, не был трусом, но он и не был полководцем, не стремился быть багатуром. Батый создал свою Орду, мог увеличить ее просторы и еще далеко на запад, только зачем? Кто будет держать эти просторы после него? Кому достанется? Старший сын Сартак предпочитает тихие беседы в шатре бешеной скачке в седле, он мягок и спокоен, куда спокойней даже самого Батыя, а ведь Батыя не раз за глаза называли слишком мягкотелым. Сартак не только не удержит новую Орду, но и не выживет сам. Возможно, молодой сын коназа Ярослава станет хорошим другом и наставником Сартаку?

Субедей едва заметно кивнул:

– Ты хорошо придумал, хан. Это будет полезный друг царевичу. Зови его в Сарай, только не приказом, а приглашением. По приказу такие твердые не дружат…

К францисканскому монаху, который уже не первый день мучился животом из-за непривычной еды, прибыл гонец с повелением хана. Плано не было в шатре, в ставке запрещено испражняться, и он то и дело бегал подальше в степь. Не успевал прибежать и отлежаться, как приходилось отправляться вприпрыжку обратно. Над толстяком, целый день снующим за крайние юрты, уже откровенно смеялись, наконец его пожалел кто-то из татар и дал порошок:

– Запей это водой. И не пей кумыс два дня.

Плано хотел сказать, что не пьет кумыс вовсе, но снова почувствовал требовательные позывы и, подхватив полы халата, в котором расхаживал в Сарае, поспешил по нужным делам. Татарин покачал головой и протянул кожаный мешочек слуге:

– Скажи своему хозяину, чтобы по щепотке брал до еды, а потом не пил кумыса. Завтра он перестанет так бегать. Средство сохрани, пригодится…

Конечно, это могла быть отрава, но измученный монах все равно съел щепотку и запил водой.

Гонец не выразил своего неудовольствия из-за того, что пришлось ждать бегавшего туда-сюда Карпини, степняки вообще не показывали своих мыслей, он передал повеление хана, не моргнув глазом. Татарин презирал этого никчемного толстяка, неспособного жить, как нормальные люди…

Карпини с ужасом выслушал новость, но виду не подал. А что ему оставалось делать? Пытался отговориться из-за денег и подарков, ведь в Польше и на Руси ему дали довольно для Сарая, но не для Каракорума. Батый посмеялся и выделил ему один из обозов с русскими дарами, мол, пользуйся. Решив и эти проблемы, словоохотливый монах поспешил в далекую столицу Империи Потрясателя вселенной. Мешочек со средством он старательно припрятал, потому что помогло. Действительно могло пригодиться…

Даниилу очень хотелось, чтобы с ним в Холм приехал и Хитрован, где еще такого ловкого сыщешь? Но сам Хитрован помотал головой:

– Я, князь, к игумену вернуться должен, обещал. Мало ли кому еще в Орде пригожусь… Да и ты обещал меня к нему отправить.

Пришлось отпустить с почестью, хорошенько одарив. Хитрован усмехнулся:

– К чему мне, князь, злато и серебро? Я в обители жить буду. Да и за что?

– Не ты, так мы куда больше потратили бы. А тебе не нужно, там обители и отдашь.

Даниил еще с дороги отправил за братом Васильком, слишком много увидел и понял, чтобы смолчать. Нужен был совет.

В Холме он долго стоял на коленях перед образами, отмаливая вольные и невольные грехи, совершенные по пути и в самом Сарае. Накопилось немало…

Дома его ждала недобрая весть – не выдержав многих волнений (долго болела еще со времени бегства от татар и мук неизвестности), умерла княгиня Анна, измученное сердце не выдержало. Князь долго сидел подле могилы жены, рядышком стояли, сиротливо прижимаясь друг к дружке, дочери. Сыновья-погодки Лев, Роман и Шварн старались не показывать своего горя на людях, потому держались строго и степенно.

Даниил поднял глаза на детей. Выросли, и не заметил как! Сколько они прожили с Анной? Посчитал, получилось двадцать восемь лет. А пролетели годы в беспокойном мире, как один миг, кажется, и не жили вовсе. Князь всегда на коне, всегда в рати, дома наездами бывал, детей и жену видел только мельком. Но такова участь всех русских князей, да и не только их. Дома живет лишь ратай, что землю обихаживает и в походы не ходит… Анна сама княжья дочь, знала, за кого шла.

Но она и не корила никогда, строго провожала, ласково встречала, ждала верно. Любила ли? Даниил хорош был, светлые кудри, ясные очи, что рост, что стать – всем взял. Он и теперь хорош. И Анна красавица, в княгине русская кровь с половецкой смешалась, оттого кожа чуть смуглее, чем у остальных, глаза немного вытянутые, но это придавало облику княгини особое очарование. Притерпелись, привыкли, жили мирно, Анна после Вышгорода совсем Злату не поминала, видно, ей сказали, что больше нет такой. А дети выросли хорошие, крепкие и разумные…

Если б не поссорил тогда их проклятый поход! Они и не ссорились, просто в Данииле надолго словно что-то сломалось, никого и ничего не хотел. Старший сын Иракл родился еще перед походом, а вот следующий, Лев, только через пять лет…

Теперь уже Льву восемнадцать, совсем взрослый, женить пора. Шесть лет назад Даниил делал попытку обручить его с дочерью угорского короля Белы Констанцией, не ради самого брака, а ради помощи своей земле, но Бела закапризничал. Получил по заслугам, но положения самого Даниила это не изменило. Что теперь?

Князь еще раз оглядел детей. Как ни трудно оставаться вдовцом, у него не только княжество, у него еще и семья, он о детях думать должен. А пристраивать всех пора, только самые младшие Мстислав и Сонюшка не доросли пока, остальные либо вошли в возраст, либо вот-вот войдут. Еще одна забота для отца… И посоветоваться больше не с кем, матери у них нет.

И еще к одной могиле съездил Даниил – во Владимир. И не чаял найти место, где стоял дом Златы, а уж холмик могильный – тем более. Но все осталось, как было, там никто не построился, головешки от сгоревшего дома заросли травой по пояс, двор крапивой, но к могильному холмику протоптана дорожка, и крест стоял пусть старый, но крепко, не покосился. Это означало, что кто-то ходит!

Князь беспомощно оглянулся: как же он за столько лет не сообразил навестить?! Вдруг хоть кто-то остался в живых, вдруг Злата или дети здесь, рядом?!

Владимир-Волынский еще не полностью восстановился, не во все дворы вернулись люди, кое-где вместо домов виднелись лишь крыши землянок. От одной из них спешила женщина. Сердце зашлось, хотя издали видел, что не Злата. Подошла, торопливо кланяясь, кивнула на могильный холмик:

– Это сыночка Златиного Романа могилка, князь.

Роман… вот кто лежит под скромным крестом! Сын… Сразу полыхнуло понимание: не все здесь? Значит, кто-то жив?!

– А остальные?

– Не ведаю про то. Злата вместе с Любавой как раз перед самыми погаными ушла. Сыночка схоронила и ушла.

– А куда?

– У Златы никого не было, а у Любавы вроде в Звягеле родня жила… Может, к ним подались?

– Отчего Роман умер?

– Не ведаю, болел последние дни, никак в лихоманке сгорел…

Даниил метнулся в Холм, позвал к себе Андрея:

– Разыщи! Звягель татары не тронули, может, живы? Злата она, не так велик Звягель, должны знать!

– Сделаю, Данила Романович, не сомневайся, если жива твоя Злата, разыщу!

Разве могли они знать, что совсем недавно видели ее в Сарае, да только не разглядели среди многих женок, вырванных татарами из родных мест, родных домов.

Лес расступился неожиданно, верно сказал мужик в деревне, где заночевали:

– Не, тута не заплутаете, все прямком по дороге, выведет аккурат к воротам…

Он махнул рукой в заросли, мало напоминающие дорогу, но в голосе было столько уверенности, что стало ясно: дорога где-то там. Так и оказалось, кусты боярышника почему-то заслонили именно начало когда-то бывшей хорошо езженной дороги. В самом лесу, стоило через эти заросли продраться, дорога не дорога, но широкая тропа была вполне приметна. Дворский покачал головой:

– Знать бы еще, куда выведет…

Ездили, видно, редко, трава почти не сбита, разве что примята, а кусты по сторонам нависали вплотную. Легче стало, когда пошел сосняк. В бору подлеска нет, но и там опавшими иглами прохожая часть закидана, едва догадаешься, где была эта самая дорога.

К стенам Звягеля подъехали, когда солнышко уж над лесом поднялось, ворота были открыты, а охраны не видно. Андрей усмехнулся:

– Во защита! Хоть голыми руками бери!

Тут же откуда-то раздался недовольный хриплый голос:

– Я те дам, голыми руками! А то я не вижу, что вас трое?

– А если б татары сразу тучей налетели? Ты бы и испугаться не успел.

Выползший непонятно откуда заспанный всклоченный мужик фыркнул:

– Чего татарам у нас делать? У нас с ними сговор, они нас не трогают, мы их.

– Ах вы ж!.. – выругался Андрей. – С погаными сговоры рядить!

– Но-но! Ты пошуми тут, с тремя-то мы справимся!

Дворский и сам уже понял, что зря ссорится, можно и задание не выполнить, и даже обратно не вернуться. Нелепо будет, от татар живым возвратился, а у своих русских по глупости поляжет.

– Ладно, не серчай. Мы по делу.

– Какое такое дело? – теперь страж смотрел уже подозрительно.

– Бабу одну разыскиваем. Она из Владимира-Волынского вроде сюда бежала.

– Сделала чего дурное?

– Да нет, наоборот… – Андрей хотел сказать, что князь ищет, да вовремя осекся. – Родичи ее ищут.

– Слышь, Тетерев, тута бабу какую-то ищут из беженцев. Вроде как у Мазура кто-то был, да?

Из каморки у стены донеслось полусонное ворчание. Потом хриплый голос:

– У Мазура сестра из Владимира была. Да только у него самого дом сгорел.

– Ага, у него дом сгорел, и сам Мазур после того спился совсем, зачах.

– Где их дом? – выслушивать историю спившегося Мазура у Андрея не было никакого желания.

– А они опосля пожара во-он там на краю жить стали. Только Мазура самого нет, а баба его осталась. У нее спросите, скажет, как звали беженку.

– Любава вроде, – откликнулся второй, тоже выползая на свет. – А еще у Степана, что вон в том конце живет, тоже три женщины живут, только те от Киева вроде. Вам молодая, что ль, нужна?

– Не так чтоб совсем.

– Не, эти карги старые, но, может, помнят что?

Андрей поблагодарил и отправился узнавать. Второй детина почесал за ухом и посетовал:

– Еще вроде у Милославы две бабы жили. Это там, где одну татары утащили, помнишь?

– Ладно, – махнул рукой первый, – обратно пойдут, скажем. Или еще кто в городе скажет. Но там с дочками, а он про дочек ничего не говорил.

А Андрей и не знал про дочь Златы, Даниил не сообразил рассказать про это.

Во дворе на самом краю Звягеля лаем зашлась собака, но приехавшие трое крепких хорошо вооруженных людей не испугались, один цыкнул на пса так, что тот поспешил спрятаться, чтобы не быть посеченным. Дверь избушки открылась, наружу высунулась сонная физиономия какой-то бабы:

– Чего надо?! Чего добрым людям спать не даете?!

– Какой сон, на дворе уж утро давно! А ну выходи!

Растрепанная женщина выбралась на небольшое крыльцо, огляделась, поправляя сползший плат, поняла, что солнце действительно уже встало, крепко, точно мужик, ругнулась и снова поинтересовалась:

– Чего надо?

– Не знаешь ли такую Злату, что из Владимира-Волынского к вам от татар бежала?

Баба замерла, постояла, что-то соображая, потом замотала головой:

– Не, у нас таких нет!

Андрею бы насторожиться, уж больно перепугалась вопроса баба, но он решил, что это она вообще испугана, махнул рукой и окликнул своих:

– Поехали, дальше спросим.

У Степана на дворе оказались три старухи, они почти не слышали, но после долгих перекриков все же ответили, что Златы среди них нет. Правда, в этом Андрей не сомневался и сам. Он никогда не видел Даниилову любушку, но не сомневался, что вот такой старухой она быть не может.

Еще две спрошенные девчонки сказали, что Злат в их городе нет вовсе. Оставалось только руками развести, значит, либо не сюда шла, либо не дошла.

– Слышь, Андрей Иванович, нам по пути поспрашивать, может, до самого Звягеля-то и не дошли, где-нибудь остались?

Тот махнул рукой:

– Поехали уж…

На обратном пути они снова встретили ту сонную бабу, она замахала руками:

– Нету в Звягеле Златы!

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, вспомнила! Нету, убили ее татары подле города!

– Убили?! – ужаснулся Андрей.

– Ага!

При выезде из Звягеля дворский поинтересовался у стоявшего дружинника:

– Было такое, чтоб татары бабу подле города убили?

Тот поскреб затылок и согласился:

– Было! Они в лесу встретились.

У ворот стоял совсем другой страж, потому как встреченному утром приспичило по нужде. Никто не сказал Андрею, что о Злате надо спросить у старой Милославы.

– Точно знаешь?

– Да, было. Баба откуда-то оттуда была, – он махнул рукой на заход солнца. – Красивая, вот и убили!

Вот это уже похоже, но дворский все же поинтересовался:

– А как звали, не помнишь?

– Не…

– Не Златой?

– Кажись, так.

На всякий случай они все же объездили окрестности, получили подтверждение, что была в Звягеле такая Злата, и про татар тоже. Правда, люди не могли сказать точно, убили ее или с собой забрали, но что кровищи было на дороге, помнили многие. После того бабы долго боялись в лес ходить.

Возвращались в Холм с тяжелым сердцем. Князь потерял обеих своих женок. Княгиня умерла, полюбовницу татары убили. Дворский решил сказать, что убили, не хотелось вселять в Даниила надежду, что осталась где у татар, вдруг ему придет в голову отправить разыскивать и туда! Желания снова оказаться в Сарае и вообще среди татар у Андрея не было никакого. Знать, судьба у этой Златы такая!

И у князя тоже судьба жену оплакивать…

Но Даниилу Романовичу долго плакать некогда, дела не ждали. Приехал брат Василько Романович, вернулся из поездки по окрестным городам митрополит Кирилл, собрались те, кому мог доверять, знал, что не предадут, не перебегут к врагу.

Трудным был разговор. Одно дело воевать с врагом и видеть лишь часть его, совсем другое посмотреть на него изнутри. В Сарае князь не по слухам, а лично убедился в громадной силе, которую привел Батый, своими глазами увидел организацию, понял, с какой неодолимой силой столкнулась Русь. Весь обратный путь Даниил вспоминал свой разговор с игуменом Михаилом, убеждаясь в правильности его слов. Только как договариваться с русскими князьями, если один на другого и смотреть не желает?

Не порадовала князя и папская булла. Он увидел то, что пропустили остальные. Князю была нужна поддержка против татар, обещание помощи, а таковое пока лишь на словах, причем ни к чему не обязывающих. Зато папа рекомендовал галицкому князю своего легата прусского архиепископа Альберта, уполномоченного принять от правителя, духовных иерархов и магнатов ни много ни мало торжественное отречение от схизмы и принесение присяги в единстве веры с Римской церковью и повиновении ее власти.

– Вы что, на это согласие дали?!

Василько даже перепугался:

– Ни на что мы не давали. Отправили Григория, чтобы папа понял, что мы за унию…

– Письма писали?

– Нет, только на словах…

Даниил вздохнул: что сделано, того не воротишь. Зря они так поспешно кинулись в объятья к папе, надо было сначала гарантии получить, что помогать станет, а то пока только подчинения требует. Правда, получается, что подчинения лишь подчинения галицкой церкви Риму, но это только сначала. К чему было соглашаться, ничего не получив?

В следующий раз к обсуждению этого вопроса вернулись после возвращения из Орды Плано Карпини. А до того времени Кирилл успел уехать в далекую Никею к патриарху Греческой церкви для поставления митрополитом. Это сильно смахивало на двойную игру, потому что Никея еще унии с Римом не подписала, и отправлять Кирилла туда, обещая подчинение папе, было весьма странно. А если добавить Батыя, то игра получалась тройной.

Вообще-то Кирилл настоял уже сам, он хотел иметь право называться митрополитом и на этих правах попытаться объединить остальную Русь.

– Даниил, не рушь своими руками единственное, что объединяет русские земли, – веру. Мы и так отрезанным ломтем в стороне сидим, веру свою на латинянство променяешь, вовсе чужим для остальных станешь!

– А где оно, единство твое? Киев сам по себе, Владимир тоже, Новгород со Псковом и вовсе в стороне. И все под татарами. Я хочу, чтобы Галичина выжила, выжила, понимаешь?!

– Но не любой же ценой, князь!

– Да ведь не к поганым перехожу, не в магометанство! Своя же христианская вера! К чему делиться – латинянство, греческая!..

– Если делиться ни к чему, так чего бы им в нашу не перейти? Данила, им земли твои под себя взять надо, понимаешь? Вдумайся в то, что папа твердит, он же владениями твоими распоряжаться желает! Папа коронами распоряжается, он волен короновать или нет. Ты за Галич столько лет бьешься, потому как отчинными эти земли считаешь, а папа вдруг иначе сочтет?

– Не будет этого! Я что, дурень, такие уговоры подписывать? Только у меня другая сейчас забота, – Даниил показал рукой на восток, – вон там Батый со своим войском, а вон там рыцари, готовые по повелению папы на мои земли двинуться. Думаешь, хан станет меня защищать? А я должен сделать так, чтобы рыцари не двинулись! И могу я их удержать только папской волей, а от того, что просфоры будут не заквашены для службы или еще что такое, нас не убудет.

Глаза у Кирилла стали грустными:

– Думаешь, папа станет тебя от Батыя защищать?

– Попрошу – и пришлет рыцарей.

– Они уже приходили, совсем недавно вместе с Ростиславом под Ярослав. Ты побил, теперь обратно звать станешь?

Вопрос был не в бровь, а в глаз, как звать тех, кого только что сам же побил. Даниил вздыхал:

– Не знаю я, как быть, не знаю… Одно понимаю, что не дело церкви делиться, когда на нас такая напасть.

– В этом ты прав, да ведь только они не объединения желают, а нашего подчинения, понимаешь? А знаешь, Данила, почему Римская церковь правила ныне диктует? Потому что наша Греческая слаба и разрозненна. Будь Русь единой, папе бы в голову не пришло русским князьям свою веру и короны предлагать. Вот где беда, а не в папских буллах. Этим ты, князь, обеспокоен быть должен.

– Моя ли вина, что русские княжества все врозь? – буркнул Даниил.

– А как ты мыслишь, если бы русские князья в сговоре против Батыя даже сейчас вдруг оказались, рискнул бы он на тебя идти, зная, что в спину удар от других получит? Или пошел бы на Переяславль, понимая, что от Галича и Киева сзади выступят?

– Нет.

– Вот где единство крепить надо! А у него одна основа – вера наша. Разобьете эту, другой не будет. Вот тогда Русь по клочкам растащат, Даниил.

Пока говорил Кирилл, все казалось таким ясным и простым, но стоило услышать другие речи, как снова запутывалось. Даниил знал одно: сейчас он хочет не допустить врагов на свои земли. После того как все же получил Галич, не желает никому его отдавать! И ради этого готов договариваться не только с папой Иннокентием. Поняв это, Кирилл вздыхал. Но пока он никто, всего лишь митрополит-самозванец. В Никее уже выбрали патриарха, нужно ехать рукополагаться, тем паче никого другого на это место не заметно, уж больно трудное.

Снова князь говорил своим соратникам об опасности, советовался, как дружбу крепить с соседями, но соседей имел в виду только западных, все тех же угров, ляхов, литовцев. Сколько ни твердил ему Кирилл, что Русь, она на востоке и северо-востоке, Даниила тянуло в обратную сторону.

– Какую дружбу, Данила, если они носы воротят?!

– Не все. Надо выбрать тех, кто способен разумно договариваться.

– А ну как хан про то прознает? – Это Андрей-дворский, видел, что в Сарае творится, понимал, что по головке не погладят.

– А мы не военные союзы крепить станем, а вроде как родственные.

– Не спасло нас родство-то, когда беда пришла.

– Беда схлынула до поры, надо пока другие союзы крепить. Дети мои выросли, стану им невест да женихов далеко от дома искать, и в ляхах, и в уграх, и во Владимирской Руси. Лучше со своими христианами договариваться, чем с Ордой. Мыслю, с Галича новая Русь начнется.

– С Холма?

– Холм – то мой любимый город, а столица Галич все ж родовое гнездо.

Позже они долго сидели с Васильком и митрополитом Кириллом на широком крыльце, щурясь на закатное весеннее солнце, и беседовали… на латыни, чтоб никто не подслушал ненужный. Василько злился: в своем доме каждого куста пугаться!

Даниил махнул рукой:

– Не это сейчас самое страшное. Я ныне все чаще вспоминаю киевского князя Ярослава Владимировича. Не зря он всех дочерей на сторону выдал, а сыновей на стороне женил. Так и мне надобно.

– Бела вон отворотил, даже говорить не стал.

Понимал Василько, что обидные слова говорил, но лучше обидная правда, чем льстивая ложь.

– Это он тогда воротил, а ныне мы с ним в одной силе, к тому же знает уже, как я был прав. Не захотели нам помочь, на себе испытали татарскую злую силу.

– Данила, думаешь, если б помогли, то не прошел бы Батый?

Князь долго молчал, прежде чем ответить со вздохом:

– Прошел бы. Пока силен. Но будет время, и он ослабнет! Вот тогда и станем бить! А к этому времени нужно вместе быть, вместе силу крепить, чтоб не оказаться все же поодиночке! К тому же Бела напоминание прислал, что я за Льва Констанцию сватал.

– Да ну?!

– Да. Мол, не забыл ли я, не передумал ли? – Даниил рассмеялся: – Видишь, как зауважали, когда поняли, что меня Батый на воротах вешать не собирается? Выходит, дружба с татарским ханом пользу принесла. Бела так Батыя боится, что готов со мной породниться, только узнав, что хан от меня подарки принял. Надо женить Льва-то, пока не передумали.

– Поедешь? – чуть усомнился Василько. – А ну как Батый проведает? В следующий раз живьем из Сарая не выпустит.

– Следующего раза не будет! Больше я туда не ездок! Он меня видел, я его, чего же по гостям разъезжать? И к Беле тоже не поеду. Иначе мыслю. – Князь повернулся к митрополиту: – Думаю, владыка, тебе в Никею ехать на митрополию поставляться надо через угров. Может, замолвишь слово обо Льве у Белы?

Митрополит кивнул:

– Отчего же не замолвить? Только каким обрядом венчать сына будешь?

– Жена в мужнину веру испокон веку переходила… Потому тебя и прошу.

Через некоторое время митрополит Кирилл действительно отправился в далекий и опасный путь. Прежний митрополит – грек – из Киева бежал, как только татары подле города показались, и где он, никто не ведал. Михаил Черниговский поспешил своего Петра поставить, да не вышло. А когда князь в уграх был, епископ Угровский Иоасаф самочинно на митрополичью кафедру встал. Вернувшись, Даниил не только погнал его прочь с митрополии, но и епископства не оставил. Кирилла, бывшего игуменом, по настоянию Даниила Романовича выбрали на этот пост через год. Но чтобы зваться митрополитом Всея Руси, нужно было утвердиться у патриарха в Никее, только пост патриарший пустовал целых четыре года. Теперь был избран Мануил II, можно и ехать.

Кирилл действительно поехал и был рукоположен митрополитом, греков, согласных ехать в такую опасную страну, как Русь под татарами, не нашлось. Он был достойным пастырем целых сорок лет, пережив и самого Даниила.

И Констанцию для Льва сосватал, теперь Бела, сам побывавший в положении русских князей, оказался куда сговорчивей…

Вернулся к Даниилу Кирилл только в 1249 году и был потрясен произошедшими изменениями! За это время многое произошло…

«ЗЛАЯ ЧЕСТЬ ТАТАРСКАЯ»

Князья потянулись в Орду, получать согласие Батыя на свои собственные земли…

Татарам такое положение дел очень нравилось: привозились богатые дары, слышались обещания дать еще. Сколь же щедра эта земля, если ее сожгли, разграбили, а князья снова возят и возят?!

А Плано Карпини отправился по следам русского князя Ярослава Всеволодовича в Каракорум. То, что там Ярослав, немного успокаивало, все же князь держал контакты с папой римским, пусть и не слишком тесные, но все же.

Стоило отправить в Каракорум того толстяка из Рима, как в Сарае появился опальный князь Михаил Всеволодович Черниговский. Вот уж кому не позавидуешь. Князь умудрился перессориться со всеми, он то и дело воевал с Даниилом из-за чего-нибудь, бросая собственный Чернигов, мчался в Киев. Но бежал и из Киева тоже, пытался сватать сыну Ростиславу старшую дочь Белы Анну, а когда Ростислав в конце концов женился без помощи отца, поссорился и с сыном, оставшись вовсе без места и без поддержки. Кто надоумил Михаила ехать в смертельно опасную для него Орду? Князь словно сам искал смерти, потому как другого не видел.

Михаил Всеволодович, похоже, разуверился в помощи Запада и принялся искать союза на Востоке. Он понял, что никакого крестового похода против татар не будет, никакие рыцарские отряды освобождать Киев от Батыевых войск не придут, а без Киева и Чернигова никому он – ни Беле, ни Иннокентию – не нужен!

Вместе с ним прибыл и верный боярин Федор, а вот спасительного Хитрована не было. Почему не приехал ловкий и умелый рус, знавший все ходы-выходы и умевший договориться с кем угодно? То ли в живых его уже не было, то сам князь не пожелал.

Михаила Всеволодовича встретили в Сарае совсем иначе, не помогли ни дары (да и были они не столь богатыми, где взять-то?), ни начальное смирение. Неужели не знал Михаил, что виновных в убийстве послов по законам Степи ждет смерть? Или надеялся, что с него не взыщут, потому как не он убивал? А может, просто выхода не было? Опального князя никто не пожелал приютить у себя, киевляне в том числе.

Никто не знает, о чем говорили хан Батый с Михаилом Всеволодовичем, но только, выйдя из ханского шатра, князь отказался проходить меж огней и кланяться, как положено. Его убили, причем именно так, как это сделали с послами в Киеве, – забили ногами до смерти. И боярина Федора тоже убили. А потом обоим отрубили головы и тела выбросили.

Только поздно ночью удалось эти тела разыскать и похоронить.

О трагической судьбе Михаила Всеволодовича и его боярина Федора написано очень много, но все только об отказе проходить меж огней и кланяться кусту. Но чтобы попасть в шатер к хану, невозможно не сделать того и другого, костры попросту горели по обеим сторонам дорожки, ведущей к шатру, а поперек нее на двух копьях растянута веревка вроде ворот, не захочешь, да пройдешь! Разве что отказался колени преклонить перед идолом Чингисхана, хотя не очень ясно, как это выглядело, об остальных князьях упоминания о такой экзекуции не встречается.

Скорее поняв в беседе с Батыем, что именно его ждет (за убийство послов ведь у монголов ответственность была общей, то есть отвечал весь город, и князь в том числе), Михаил Всеволодович решил больше не унижаться. К чему, если погибель неминуема?

Но это оказалась не последняя смерть в страшном сентябре. Через десять дней после Михаила Всеволодовича погиб отец князя Александра Невского Ярослав Всеволодович, отравленный в Каракоруме якобы ханшей Туракиной. Князь, которого в Каракоруме принимали, в общем-то, неплохо, хотя всем было не до него, обратно не вернулся. О том, как его погубили, рассказал все тот же… Плано Карпини. Скользкий, как угорь, монах сумел втереться в доверие к Туракине – регентше, правившей Империей после смерти Угедея до избрания Гуюка. Монах видел, как ханша собственноручно подала еду и питье русскому князю, после чего он слег и через семь дней умер.

То, что Ярослав Всеволодович был отравлен, сомнений не вызывает, его тело посинело и распухло. А вот все остальное вызывает очень большие сомнения. Кому была выгодна эта смерть? Уж Туракине совершенно нет. Провинился чем-то Ярослав Всеволодович? Но таких просто убивали, а не травили тайно, монголы чувствовали себя достаточно уверенно у себя в столице, чтобы наказывать открыто.

Что же произошло там, в Каракоруме, и почему свидетелем тайного убийства оказался только францисканский монах? Не приложил ли к этому руку добродушный толстяк Плано Карпини? Дело в том, что Ярославу Всеволодовичу давно предлагалась дружба с латинской церковью, похоже, что он к таковой склонялся, но крестовые походы на Русь, которые пришлось отбивать и самому князю, и его сыну Александру, заставили Ярослава изменить решение. Кажется, в Каракоруме Ярослав противостоял не ханше Туракине, а скромному францисканскому монаху.

Скажи русский князь хоть слово Туракине или новому Великому князю о попытках Карпини склонить его на союз с папой, монах и до своей кибитки не дошел бы. Похоже, Карпини просто опередил, возможно, руками русского боярина Федора Яруновича, как упоминают летописи. Подбросить ненавидевшему все западное боярину сведения о том, что князь Ярослав после возвращения поставит Русь под руку латинской церкви в противовес собственному сыну Александру Ярославичу, уже не раз бившему рыцарей, не слишком сложно. Убить князя сам боярин, может, и не мог, а вот рассказать обо всем той же служанке Туракины – запросто.

Но как бы то ни было, из Монголии Ярослав Всеволодович не вернулся, вернее, вернулся, но в гробу. Туракина ненадолго пережила русского князя, похоронили ханшу раньше, потому что она была так же цинично отравлена собственным сыном. Ее знаменитую служанку Фатиму, по советам которой и правила Туракина, долго мучили, потом зашили все отверстия в теле (чтобы не вышла наружу душа) и утопили в реке. Собакам собачья смерть, но князя Ярослава это не вернуло.

А к власти в Каракоруме пришел хан Гуюк, ненавидевший Батыя и только ждавший своего срока, чтобы с ним расправиться. Поссорились они еще у угров, никто не знал, с чего ссора началась, но Гуюк поносил Батыя разными словами, грозил бить поленом по толстому животу и груди. Хорош или плох Бату-хан, но он в Западном походе был главным, а потому его слово непререкаемо, все остальные под ним ходили, словно твари бессловесные. Вся татарва.

Плано Карпини присутствовал при провозглашении Гуюка Великим ханом и рассказал об этом Даниилу Романовичу, остановившись на обратном пути в Холме.

Когда князю сообщили, что на подъезде к городу встречен францисканский монах, побывавший в Сарае и даже Каракоруме, Даниил не поверил своим ушам. Карпини все считали погибшим, столь долго он отсутствовал. Но это был он! Василько Романович едва узнал монаха: похудевший вполовину, с обвисшим, обветренным лицом, весь согнутый и мучимый болями в суставах из-за многодневного пребывания на холоде, Карпини все же оставался шустрым и общительным.

Плано Карпини если что и растерял за время поездки, так это свой вес, в остальном был столь же деятелен, легок на подъем и настойчив. Чуть придя в себя, он вспомнил о папской булле и предложении. Кирилла рядом не было, и Даниил легко попал под влияние напористого монаха.

Францисканец говорил и говорил, и выходило, что объединение уерквей – мечта буквально всех русских князей. Если послушать Карпини, так Великий князь Ярослав едва не на коленях его умолял поскорей сие осуществить, принять Русскую церковь в лоно Римской. У Даниила возникли два вопроса: а имел ли право князь вести переговоры о церкви, разве это не митрополита дело?

На мгновение францисканец смутился, но тут же объявил, что на Руси митрополита пока нет, а князь, видно, хорошо знал настроение епископов.

– Митрополит есть, пройдет поставление в Никее, вернется, тогда и решать будем. А вот про епископов я бы не был так уверен, ростовский Кирилл не последний среди них, а от него я совсем другие речи слышал.

– Где это?! – насторожился монах.

– В Сарае, он как раз там был. Сказывал, что северо-восточные княжества и не мыслят с Римской церковью объединяться.

Карпини даже зубами заскрипел, но тут же замотал головой:

– Ты, Даниил Романович, не ростовского Кирилла лучше бы слушал, а своего галицкого Иоанна.

– Ну, что Иоанн скажет, я и без его слов загодя знаю! Тот мне противник во всем, готов хоть с татарами объединяться, лишь бы супротив меня идти.

Монах поспешил перевести разговор на другое:

– Но ведь не зря Ярослав Всеволодович так торопился признать папу единым пастырем духовным над всей Русью…

И вдруг Даниила словно что-то толкнуло, внимательно пригляделся к Карпини:

– Он папе о том писал?

Тот заюлил:

– Писал, что объединения желает.

– О том, что под руку папы встать хочет, писал?

– Нет, только говорил.

– Кому?

– Мне…

– Где?

– В Каракоруме…

– А еще кому?

– Никому.

– Так прямо и твердил, что как вернется, так встанет под руку папы Иннокентия?

– Ну-у…

– А Туракина об этом знала?

Теперь «гляделки» были между Даниилом и монахом. Но Карпини играть не стал, тут же отвел свои глаза, заюлил, пожал плечами, мол, откуда я знаю, что знала и чего не знала ханша…

И галицкий князь все понял, усмехнулся:

– Я сам не решаю за церковь, вернется Кирилл, соберем епископов, и как скажут, так и будет.

– Уже собирали, когда я в предыдущий раз приезжал! – оживился Карпини.

Князю надоело хождение по кругу, помотал головой:

– Кирилл пока не митрополит, не имеет права за всю Русь говорить. Вот вернется, тогда будем обсуждать.

И тут Карпини решился на последнюю приманку:

– Папа Иннокентий готов короновать галицкого князя королем.

– И дать помощь против татар?

Монах заерзал, он был уже сильно зол на несговорчивого Галицкого князя!

– У папы нет своих войск, он может только призвать королей земель, что в его власти.

Глаза Даниила стали насмешливыми:

– Тогда к чему мне эта корона?

– Ты встанешь в один ряд с королями Европы!

– И что мне это даст? Бела король, но это не помешало Батыю загнать его на остров, и что мешает мне воевать земли любого из королей?

И снова ерзал монах, мысленно проклиная этих несговорчивых русских князей, всех вместе взятых!

– Папа Иннокентий может запретить рыцарским орденам воевать мои земли?

Карпини такой подсказке обрадовался:

– Может запретить под страхом отлучения приобретать земли в твоих владениях!

– Фридриха это отлучение ничуть не испугало.

– Но Фридрих король, а не простой рыцарь!

Разговор был долгим и заводил в никуда. Когда Даниилу окончательно надоели скользкие речи монаха, он хлопнул рукой по столу:

– Можешь передать папе Иннокентию мои условия: про объединение не мне решать, это церковь сама будет, а королем согласен стать, только если даст помощь против татар. Реальную помощь, святой отец, а не обещание поддержать духовно. Мне всадники и мечи нужны, а не молитвы в церквях!

С тем и разъехались, но постепенно, размышляя, Карпини приходил к выводу, что князь приманку проглотил. Одно дело себе цену набивать, разговаривая с монахом, и совсем другое получить действительную буллу с предложением короны. Эти русские князья тоже любят друг перед дружкой похваляться, да еще как!

А Даниил сделал для себя еще один вывод, не касающийся короны: монах причастен к гибели в Каракоруме князя Ярослава Всеволодовича, если не сам шепнул Туракине о переговорах с папой, то нашел того, кто шепнул. Такого ханша простить не могла! Сама хитрая и коварная, она не терпела проявления коварства по отношению к себе.

СЫН ЗА ОТЦА…

Но не все князья на Руси покорными оказались…

Если князь Даниил Романович и Михаил Всеволодович сами приехали к Батыю покорность изъявлять, то Александр Ярославич не торопился. Вообще-то у него был повод, он князь, сидящий за отцом, Новгород Батый не брал, а потому считать его подчиненным себе не мог… Но все прекрасно понимали, что Батый с этим не посчитается. И все же Александр не спешил, к чему раньше времени голову в ярмо совать? Тем паче отец его Ярослав Всеволодович в сам Каракорум отправился!

Но поздней осенью 1246 года из Монголии принесли страшную весть: «нужною» смертью Ярослав Всеволодович скончался! Вроде как после пира у Туракины, будучи ею отравленным.

Александр, выслушав это известие, словно окаменел. Отец, уезжая в Каракорум, ничего хорошего не ждал, так и вышло. Отравлен ханшей Туракиной…

Следом прибыл еще один гонец из Каракорума. Приказ Туракины был жестким: прибыть в Каракорум, чтобы получить владения отца! Гонец очень торопился, но от Монголии до Новгорода не близко, пока добрался, стояла уже зима. Ехать туда, где отравлен отец, чтобы последовать за ним? У Александра взыграло ретивое! Почему он должен ехать? Новгород под Батыем не бывал, и его земли татары не топтали, а после отца Великим князем по лествичному праву должен стать не он, а дядя Святослав! Даже если в Каракоруме удастся уцелеть, свои же не признают такого главенства. Противопоставлять себя всей Руси? Ради чего, чтобы ублажить татар?!

И князь не поехал! Открыто не подчиниться приказу из Каракорума не рисковал даже Батый, а тут просто русский князь, даже не Великий?! Александр объявил, что, пока не похоронит убитого отца, никуда вообще не двинется!

Тело привезли во Владимир в апреле. Прекрасно понимая грозившую опасность, князь приехал из Новгорода не просто со своими придворными, а с большой дружиной, словно показывая всем, что у него есть чем защищаться в случае нападения! Он не делал ни единого выпада против Батыя, ничем его вроде не провоцировал, он просто не подчинялся! Вообще-то это было рискованно, потому что большинство князей, включая сильного Даниила Галицкого, в Сарае уже побывали, и подчеркнутое нежелание выполнять приказы становилось опасным. Брат погибшего Ярослава Святослав Всеволодович, ставший новым Великим князем, качал головой:

– С огнем играешь, Александр…

– Как смогу Туракине этой в глаза смотреть?!

Но когда тело отца привезли во Владимир, сопровождавший погибшего Ярослава дружинник Зосима, улучив минутку, шепнул молодому князю:

– Не все так, как говорят. Не сама Туракина его убила, и боярина Федора Яруновича винить станут, не верь. Может, и он ханше что дурное про князя сказал, да только самого боярина на это подбил монах один… Вот кого бояться надо.

– Что за монах?

– Из тех, что и вокруг тебя ходят, к папе склониться уговаривают.

Договорить не удалось, поймав недобрый взгляд какого-то рослого татарина, сопровождавшего тело отца, Александр сделал знак Зосиме, что после поговорит. Но и после тоже не удалось, исчез Зосима, словно и не было его. Сколько ни дознавались, ничего не вызнали. Князю стало не по себе.

Он сидел в отцовских покоях в темноте, чтобы никому не были видны злые мужские слезы. Отец погиб, вокруг темно, откуда и от кого ждать следующего удара – неясно. Но что-то подсказывало Александру, что не от Батыя исходит опасность. Тогда откуда, из Каракорума или?.. Он вспомнил слова Зосимы о монахе. Какое отношение имел монах к отцу?

Из Сарая пришел очередной вызов от Батыя, кажется, хан начал терять терпение. Андрей объявил, что если брат не может, то поедет он!

– Отцовской судьбы боишься? Я поеду!

Сначала Александр согласился, но, когда Андрей уже отправился к Батыю в Сарай, вдруг тоже засобирался. Епископ Спиридон принялся отговаривать:

– Достаточно, князь, и одного твоего брата, к чему обоим рисковать?

– Негоже получается! Словно я за его спиной прячусь. Если с меня спрос, то и отвечать мне. – Александр вздохнул. – А к Батыю все одно ехать придется… Лучше уж сейчас, пока не обозлился окончательно.

Жарко… так жарко, что не хотелось не только ехать куда-то, но и вообще двигаться. Александр вспоминал счастливые детские дни, когда в такую погоду можно было вместе с братом Федором удрать к Волхову и долго плескаться в мутноватой воде, пока не разыщет и примется корить боярин Федор Данилович, смотревший за княжичами. Но братья знали, что ругает боярин беззлобно и только потому, что сам не может вот так же плюхнуться в воду, рассыпая тысячи брызг.

Но в низовьях Волги куда жарче, чем в Новгороде, а Батый от самой реки ушел в степь, его в Сарае не было, пришлось разыскивать, поэтому, пока добрались, не семь, а семь раз по семь потов сошло. В Сарае у Батыя трон и множество бездельников вокруг, на лето он выезжал на пастбище с куда меньшей толпой ненужных людей, потому и чувствовал себя куда лучше и свободней.

Хан не стал выдерживать непокорного князя, наказывая его за непослушание, слишком велик был интерес Батыя к тому, о ком столько наслышан. Мало того, позвал и Субедея посмотреть на Искандера.

После ложного сообщения о смерти багатура, когда долго исполнял погребальный ритуал по своему наставнику, Батый стал ценить Субедея куда сильнее, потому что понял, что людей вокруг слишком много, а тех, кто чего-то стоит, слишком мало. Похоже, урус Искандер был из таких, и отдавать его на расправу Каракоруму совсем не хотелось.

Узнав, что князь все же приехал, Батый сам пришел к Субедею посоветоваться. Туракину, отравившую разумного отца Искандера, уже давно отравили саму, она пережила князя Ярослава на пару месяцев, но в Каракоруме и без Туракины хватало тех, кто способен на убийство. Субедей вздыхал, и правда, раньше убивали прилюдно по приказу и все знали за что, а теперь травят, и хотя все тоже понимают, кто и за что, это выглядит совсем нечестным. Потрясатель вселенной никогда бы так не поступил. Монголы не хитрые подданные Поднебесной, они смело глядят в глаза опасности, и не яд – их сила, а отвага и оружие!

Но Батый хотел не поохать с Субедеем, а посоветоваться, как спасти Искандеру жизнь, если он того стоит. Строптивый хозяин Новгорода наплевал не только на приглашения самого Батыя, но и на вызов из Каракорума, это сулило ему очень большие, если не смертельные неприятности.

– Хан, человека, который так ловко побил врагов и приехал, не боясь твоего гнева, надо спасти. Пусть пока поживет у тебя, мало ли что может произойти за это время в Каракоруме…

– Не просить же мне его об этом! – проворчал Батый.

– Намекни, он поймет.

Батый смотрел на высокого, крепкого голубоглазого князя и чувствовал, что жалеет, что это не его сын! Александр выполнил все положенное, он вовремя поклонился, приветствовал, даже сел, согнув ноги, по-монгольски, но Батый все равно чувствовал его несгибаемую твердость. Да, этот скорее погибнет, чем станет умолять. Хана злила и одновременно восхищала эта понятная с первого взгляда сила.

– Почему один ты не приходил столько времени? Все побывали…

– Отец у тебя, хан, бывал, к чему мне-то?

Батый хитро прищурил глаза:

– Наши обычаи соблюдаешь… Кто научил?

– У нас поговорка такая есть: в гости со своими обычаями не ходят. Если я к тебе пришел, должен твои порядки в доме чтить и обычаи уважать…

– А ты в гостях?

– А где же? – вскинул на него голубые глаза Александр.

Он выдержал пристальный взгляд Батыя, не опуская своих глаз. Хан усмехнулся:

– А в Каракорум почему не едешь? Тебе давно приказывали.

Он нарочно сказал про приказ, посмотреть, как вывернется Александр.

Но тот словно не услышал, спокойно пожал плечами:

– У меня, что ни год, напасть с запада, то и дело рать держу. Если уеду надолго, то куда возвращаться?

– Это потому, что вы неправильно воюете! Оставляешь в живых пленных, отпускаешь домой, оставляешь жизни их детям! Истреблять надо всех под корень, чтобы некому было мстить за отцов! Тогда и нападать не будут.

У Александра мороз пробежал по коже, но он не только не подал виду, а ответил:

– Я отвечу вашей мудростью. Кто многим страшен, будет многих и бояться.

– Хм… я знал, что ты великолепный полководец, багатур, но ты еще и умный! – Хан обернулся к сидевшему молча Субедею. – Такому умнику нельзя позволить погибнуть!

Сказал так, чтобы толмач понял, для чьих ушей слова, и переводить не стал. И тут Батый испытал еще одно потрясение – Александр спокойно ответил:

– Благодарю, что считаешь меня умником.

Хан вскинул на него подозрительно заблестевшие глаза:

– Ты нашу речь понимаешь? К чему тогда толмач?

– Понимаю, но сам говорю плохо, не научился еще.

Батый сверлил Александра взглядом, словно испытывая, но тот не смутился. Он действительно понимал, но почти не говорил сам, не привык.

– Хорошо, учись пока. Когда научишься, поговорим!

Это было сказано приказным тоном, не терпящим возражений. Александр решил пока не противиться, ему самому хотелось посмотреть, как живет это огромное войско.

Шли неделя за неделей, Батый познакомил братьев со своим сыном Сартаком и старался, чтобы они подружились, но, когда отпустит домой, не говорил. Александру надоело, и он попытался узнать через Сартака. Тот замотал головой:

– Тебе в Каракорум нельзя, Туракину отравили, но там Гуюк. Они с отцом ненавидят друг дружку, и Гуюк ненавидит всех, кто с отцом. Сиди пока.

– Да я не собираюсь в Каракорум, домой пора, дела есть…

– Я поговорю с отцом…

Видно, поговорил, потому что Батый снова позвал к себе, но не в шатер, а на охоту, туда, где их подслушать трудно.

Они сидели на разостланном прямо на земле ковре и пили кумыс, к которому Александр довольно легко привык. Верные нукеры стояли достаточно далеко, чтобы ничего не слышать, но достаточно близко, чтобы никого не подпустить.

Глаза Батыя впились в лицо молодого князя:

– Я не верю, что твоего отца отравила Туракина-хатун. Она, конечно, женщина, а женщины все подвержены страстям, но Туракина умная женщина, у которой страсть никогда не мешала делу. Ярослав был нужен и мне, и Туракине. Это не она.

Хан замолчал, но что-то в его молчании было такое, что заставило и Ярославича не проронить ни слова, Батый словно не договорил и пока прикидывал, стоит ли вообще договаривать.

Александр уже понял, что монголы народ особенный, с ними торопиться и пустые слова произносить никак нельзя. Он не зря молчал, Батый заговорил сам:

– Будешь в Каракоруме, не пытайся вызнать кто, сам обратно не вернешься. Понимаю, что горько, но терпи, если выжить хочешь.

Ярославич понял, что удостоился особой заботы и откровенности Батыя, и в знак благодарности склонил голову:

– Сделаю, как советуешь, хан.

– Будь осторожен с твоими единоверцами, подозреваю, что их вина во многом. Иди.

Все, больше Батый не желал говорить ничего, и настаивать не стоило. Александр, коротко кивнув, поднялся. По отношению к тем, кого уважал, хан первым поворачивался спиной, не заставляя ползать задом наперед, так и с Александром.

Невеселым получился разговор, понятно, что Батый знал много больше, чем говорил, но Александр понимал и другое: если сам не сказал, то допытываться не стоит. Предстояла трудная поездка в Каракорум без малейшей уверенности вернуться живым.

– Пока возвращайся домой, в Каракорум поедешь позже, я скажу когда. Только будь осторожен и дома, не сделай лишнего…

О чем это он? Но князь уже знал, что Батый ничего не говорит зря, надо прислушаться.

Хан знал, о чем вел речь, он вообще, видно, знал больше, чем думали и русские, и даже папские послы. Не только у папы была разведка в Каракоруме и Сарае, но и у Батыя своя в Европе тоже.

В начале весны к Александру в Новгород прибыли странные гости, назвались легатами папы римского Иннокентия IV, говорили, что привезли буллу для герцога Суздальского Александра.

– Чего?! – вытаращился на них толмач Михайло, которого спешно позвали на княжий двор. Сам князь уже отбыл сначала во Владимир, а потом вместе с братом Андреем в Сарай, Батый позвал, видно, что-то случилось. – К какому герцогу?! У нас отродясь таких не бывало! Ошиблись, может, вам в Литву надо или в Швецию? Проводить?

– Нет, мы к князю Александру с посланием от папы Иннокентия IV.

Михайло чуть не сказал: «А по мне, хоть пятого», но вовремя сдержался. Выглядели эти легаты по крайней мере смешно. И как в таком виде можно отправляться в путь да еще и по Руси?! Одеты легко, видно, промерзли за дорогу, как собаки, под черными широкополыми шляпами женские платы, чтобы уши не отвалились, черные одежды оборваны, зато гонору…

Толмач развел руками:

– Нет князя Александра, уехал в Сарай к Батыю. Придется подождать, когда вернется. Проходите пока в дом.

Конечно, гостей обогрели, накормили, позвали в баню, но те не пошли, пришлось притащить большую бадью в комнату и нагреть воды в котле. Эти два дурня мылись, по очереди залезая в бадью, а потом поливая сверху водичкой из ковшика. Беда не в том, что наплескали по полу, а в том, что и не вымылись вовсе, разве только мочалом по телу повозили… Нет чтобы веничком да с парком, а потом в холодную водицу и снова веничком!.. В общем, новгородцы решили, что легаты дурни, а потому ничего путного вообще сказать не могут.

Но так решили слуги, а вот владыка Спиридон, к которому Михайло срочно отправил весточку о странных гостях, решил иначе. Он прислал для разговора своего помощника Далмата, сам отговорившись недугом. Далмат латынь хорошо знал, ему и толмач ни к чему, и поспорить сможет, если что.

Спорить не пришлось, странные гости назвались кардиналами Гемонтом и Галдом, сообщили, что присланы от римского папы к князю Александру, как самому сильному из русских князей (Далмат мысленно усмехнулся: знают о гибели Ярослава!) с буллой от папы Иннокентия, продолжающей переписку с отцом князя Ярославом Всеволодовичем.

– И о чем же переписывался князь Ярослав с вашим папой? – подозрительно прищурил глаза Далмат. Он не стал говорить, что владыка Спиридон обязательно знал бы о такой переписке. Но легаты только плечами пожали, а ответили уклончиво:

– Про то не ведаем. Но уже в Каракоруме князь Ярослав давал согласие на объединение церквей и подчинение Русской церкви Латинской.

Далмат едва сдержался, чтобы не заорать, что Ярослав Всеволодович не мог такого сделать.

– А откуда сие известно?

– Князь Ярослав вел переговоры с францисканским монахом Плано Карпини…

И снова едва сдержался Далмат, понятно, за это князь и поплатился жизнью!

– Переговоры-то вел, да откуда известно про его решение?

– Плано Карпини рассказал.

Ясно, что вранье все, хотелось сказать, что не мог князь дать такое согласие без совета с архиепископом, но снова Далмат сдержался.

– А скажите-ка мне, может император Фридрих вдруг приказать Латинской церкви перейти в подчинение греческой?

– С чего это?! – взвился Гемонт. – Латинская церковь не подчиняется императору, напротив, сам император подчиняется папе римскому!

– А кто вам сказал, что это мог сделать князь Ярослав с Русской?

У обоих легатов вытянулись лица, поняли, что попались в простую ловушку. И правда, не князю решать, переходить Руси под Латинскую церковь или нет. Конечно, слово князя не последнее, но прежде слово пастырей, отцов церкви, а их-то и не спросили.

– Нам нужна встреча с князем Александром!

– Где ж я вам его возьму, коли он в Сарай отправился?

– Значит, и нам туда.

Далмат ругал себя, что поторопился встревать в спор с легатами, надо было выманить сначала все, что можно. Но делать нечего, кивнул:

– Скажу владыке, чтоб помог вам до Сарая добраться. Если только распутицы не испугаетесь.

– Что есть распутица?

– Грязь по колено, попросту говоря!

– О, грязи на Руси не по колено, а выше!

– Ишь ты! – фыркнул слышавший беседу Михайло. – У них словно меньше!

Легатов пришлось собрать в дальний путь в Сарай. Они торопились, но новгородцы оказались хитрее, повезли бедолаг дальней дорогой, а Михайло поспешил без крюков и промедлений. К моменту появления двух кардиналов в Сарае князь Александр знал, кто и зачем едет.

Известие о том, что отец дал согласие на объединение с Латинской церковью, повергло его в шок:

– Не верю! Чтоб отец с рогатыми договаривался?!

Михайло плечами пожал:

– Об этом, князь, только их монах твердит. А как теперь вызнать?

И тут Александр вспомнил слова Батыя об опасности от этих тихонь. Прав хан, ох как прав! Задумался и о том, как быть самому.

Гуюк и раньше не очень любил Батыя, а став Великим ханом, возомнил себя вершителем судеб и двинулся войной на Батыя. Но хитрый хозяин Сарая не зря держал русских князей, пока не пуская в Каракорум, он знал то, чего не нужно было знать другим. Гуюк даже выступил в поход, но где-то у Самарканда вдруг… умер! Правительницей до выборов нового хана стала хатун Ойгуль-Гаймиш. Сам Батый ни в малейшей степени не стремился сесть в Каракоруме, но ему был нужен на троне Великого хана свой человек.

Но прежде чем князья отправились в Каракорум, Александр все же встретился с прибывшими от папы легатами. Перед этим они беседовали с Андреем. Младший брат блестел глазами:

– Саша, объединиться с Европой, чего же лучше?! Что же мы одни остались против всех!

– Ты лед Чудского озера забыл, что ли?! Нашел друзей – рогатых! Их в гости позови, они на твоем дворе как у себя дома расположатся!

– То рыцари были, а если папа Иннокентий им запретит на Русь налезать, то можно будет жить спокойно!

– Запретит налезать, говоришь?.. – Александр о чем-то задумался.

Князь вел разговор с легатами очень осторожно, не сказав ни да, ни нет, правда, латинскую церковь построить во Пскове разрешил, там много тех, кто латинянство признает, пусть будет где помолиться. В Новгороде такая есть, никому не мешает.

– Значит, ты согласен? Согласен?

– Подумаю.

– Да что тут думать?! Нужно быть вместе со всеми!

В степи почти всегда ветер. Ему не за что цепляться, нет преград, потому и дует летом жаркий, горячий, а зимой такой, что единственным желанием остается спрятаться куда-нибудь. Но укрыться негде, только зайти в юрту. Люди попрятались, лошади встали, отвернувшись от колючих снежных игл, которые щедро сыпало с каждым порывом, собаки свернулись калачиками, напряженно вслушиваясь сквозь завывания вьюги, не идет ли кто чужой. У крайних по ветру юрт намело сугробы.

Хорошо только в центре города, там и дует меньше, и тропки чем ближе ко дворцу Бату-хана, тем шире натоптаны. Над всеми юртами и домами дымки, чем богаче хозяин, тем дымок гуще, а значит, и в жилище теплее…

Александра позвал к себе Батый. Официально Сарай в трауре по поводу смерти Великого хана Гуюка, но никаких особенных переживаний не заметно. И постное выражение лица Батыя было лишь маской, потому что его глаза выражали вполне заметное удовольствие.

– Поедешь в Каракорум, звали ведь! Теперь можно. Только ни на чем не настаивай, твое время придет позже.

И все, больше никаких советов и объяснений.

Но у князя имелся еще один разговор к хану, ему совсем не хотелось, чтобы Батый в чем-то заподозрил, потому о предложении папы Иннокентия рассказал сам. Хан с удовольствием хмыкнул:

– Я думал, смолчишь. Что ответил?

– Пока ничего.

– А что ответишь?

– Тоже ничего. Откажусь или соглашусь, пока буду ездить, рыцари мои земли разорят и под себя возьмут! Пусть считают, что я раздумываю, вернусь, поговорим.

И снова дивился разумности речей уруса хан, хмыкнул:

– Я могу твои земли защитить, пока ты ездить станешь.

– Нет, хан!

– Чего испугался?

– Русские добром твоих нойонов туда не пустят, будет сеча, много людей погибнет. Тебе выгоды никакой, новгородцы не смирятся.

Ишь как забеспокоился князь, глаза загорелись, хан не стал дольше его мучить, махнул рукой:

– Езжай спокойно, никто на твои земли не нападет ни с востока, ни с запада.

– А с запада-то почему? – не удержался Александр.

– Ты умный и хитрый, я тоже. Ты схитрил, и я схитрю. Папа будет знать, что я готов снова пойти на него, будет силы при себе держать. Езжай спокойно.

Узкие темные глаза хана встретились с большими голубыми князя, и снова Александр выдержал этот взгляд, и снова хан пожалел, что это не его сын.

Князь ехал в Каракорум и размышлял, почему для него сейчас поганые менее опасны, чем свои же христиане? Почему он верит хану Батыю, разорившему столько русских земель, убившему всю семью дяди, допустившему смерть отца, больше, чем папе римскому, приславшему предложение дружбы? И понял: не дружбу предлагает папа Иннокентий, а полное подчинение! А Батый разве нет? Разве не потребовали татары дани во всем, а теперь вот ехать в далекий Каракорум, чтобы получить в правление свои же собственные земли?

Татары зло, такое зло, какого Русь и не видывала пока, жестокое, беспощадное, презирающее более слабых, не ставящее жизнь человеческую ни во что. Но татары не трогают веру. У себя заставляют подчиняться своим правилам, часто нелепым, противным, но вне своих стоянок их не навязывают и сами земли под себя не берут. Только степи половецкие, а ни один из городов не заняли, потребовали лишь дань. Тяжело, трудно, но ведь во Владимире уже стоят подновленные соборы, и по всей разоренной Руси тоже. И сами себе везде хозяева, дань отвези – и про тебя не вспомнят.

Александр вдруг понял, каких отношений он хотел бы с Батыем: платить дань и жить спокойно. А силы ему и против крестоносцев понадобятся. Вот в чем отличие от Батыевых орд: крестоносцы под себя и земли берут, и веру рушат! Вот почему у него душа так протестует против латинянства!

А пока братья ехали в далекий Каракорум, и неизвестно, что их ждало…

НЕ ЖЕЛАЕТЕ ЛИ КОРОНУ?

Кирилл у угров провел переговоры о женитьбе Льва весьма успешно, конечно, Даниил прекрасно понимал, что не одно дипломатическое искусство нового митрополита сыграло роль, но и то, что Батый вроде поддержал галицкого князя. Не убил, как Михаила Всеволодовича, не унизил, не отправил в Каракорум, а принял с честью. С таким надо дружить, татары не так далеко, сердить их опасно…

Лев, вспоминая голенастую некрасивую девчонку, крутил носом. Пришлось князю звать сына на беседу. Но он решил говорить не в доме, а на охоте. Отправились в сопровождении небольшого числа гридей, хорошо взяли лису, нескольких зайцев, подстрелили сохатого, но того добивали уже дружинники. Даниил позвал сына в сторону, пусть, мол, пока они догонят и добьют, мы поговорим. Лев нахмурился, хотя прекрасно понимал, что разговора не избежать.

У княжича уже была любушка из боярских дочек, и Даниил об этом знал.

– Лев, о чем речь вести буду, догадываешься. И объяснять долго тоже не стану, без моих слов понимаешь, что князь не всегда по любви женится, чаще против. Опора любому правителю нужна крепкая, такая, чтоб за тебя, как дворня, встать могли.

Лев не выдержал, усмехнулся:

– Это Бела-то?

– Нынешнего Белы с прежним не равняй, он теперь ученый. За одного битого двух небитых дают.

– Не люба мне эта Констанция, совсем не люба! – сказал скорее, чтобы просто что-то сказать, понимал, что отец уже ответил.

– Кто тебе люб, я знаю. Донесли уж про боярскую дочь. Одно мне ответь: не согрешил ли? Девку не попортил?

– Нет, как можно?! – полыхнул Лев.

– Это хорошо. А слова не давал, на кресте не клялся, что женишься?

– И того не было.

– Ну и ладно. Поверь, сын, забудется твоя Марфа, и она тебя забудет. А Констанция… не знаю, какова стала, только говорят, что не страшная. Ваше с ней дело деток крепких нарожать, а для своих утех найдешь кого.

– Не хочу, как ты от матери, на сторону бегать!

– Что ты про нас с матерью знаешь?!

– Знаю! – на глазах у Льва выступили злые слезы. – Она дядьку Василька всю жизнь любила, а он ее. К чему было жениться, такое зная?!

– Вот ты о чем… Когда женился, не знал, а когда узнал, так поздно было. Но ни Василько, ни Анна и слова поперек не сказали, чего же мне противиться?

– Как я с ней говорить стану? Я угорского не знаю, она по-русски ни слова.

– А меж женой и мужем по ночам разговоров не надобно, ты уж мне поверь. После научится.

Льва женили, противился он только для виду, и его любушка Марфа вопросов не задала, тоже понимала, что по Сеньке должна быть шапка, не дочери захудалого боярина с королевной тягаться. Но отец княжича оказался разумен, он заметил, что даже на свадебном пиру глаза сына ищут любушку, а его супруга слишком заносчиво смотрит на холмское боярство. Это не понравилось многим, и Даниил поторопился осуществить свою давнюю задумку: еще когда первый раз свататься ехали, он обещал Льву, что поставит новый город, который построит именно под него.

Так и сделал, встал город с именем княжича – Львов. Позже он поднялся выше Холма, стал столицей княжества, не потерял своего значения на столетия, цветет и поныне.

Констанции очень многое не нравилось в Холме и вообще на Руси! Не нравился говор, вроде похож на ляшский, но все равно неприятен. Не нравились длиннобородые русы, строго поглядывающие из-под бровей. Но еще меньше то, что женская половина отделена от мужской! Женщины, и княгини в том числе, жили в своем кругу, почти не видясь с мужчинами. Разве только случайно вне дома или на торжественных выходах. Да вот еще на службах в храме.

Будь у нее свекровь, было бы проще, но подсказать некому, княгиня Анна умерла. Но молодая княгиня и без подсказок держалась самоуверенно и надменно. Муж ей не прекословил, Лев вообще старался держаться подальше от супруги. Не сложилась эта семейная жизнь.

Весна пришла рано, солнышко как-то уж очень быстро съело снег на открытых участках, он остался лежать только в самых темных углах двора. Там, где сугробы побыстрее сдавали свои позиции, уже выползла трава. По ночам еще бывали заморозки, потому большой воды не было. Хорошая весна, что и говорить…

На княгинину половину, страшно топая, влетел взъерошенный дружинник. Там никто не жил, только временами приходил князь и его дочери. А теперь комнаты приводили в порядок, Даниил Романович решил, что пора менять свое вдовство на положение женатого. Князь довольно оплакал свою Анну, повинился, в чем мог, перед детьми, не стар еще, надо и о себе подумать… Да и дочерям небось совет материнский нужен. Даниил Романович решил взять за себя племянницу князя Миндовга.

Гридь наследил грязными сапогами по красивым узорчатым коврам – прежней страсти княгини Анны. Князь недовольно обернулся на нарушителя спокойствия, а тот радостно выпалил:

– Возок митрополита подъезжает!

О том, что митрополит Кирилл поставлен на митрополию и возвращается, Даниил Романович уже знал, сообщили более быстрые в передвижении гонцы. Для Кирилла все приготовлено, даже банька уже вовсю дымила трубой, чтобы попарились усталые косточки, небось измучился в дороге без мытья-то?

Улыбаясь, Даниил Романович поспешил навстречу владыке.

Митрополит Кирилл словно высох на солнце, выветрился, но был бодр и силен по-прежнему. И невесел, совсем невесел. И рука, которую протянул для благословения, тоже худая, желтая. Не болен ли?

– Отдохнуть с дороги, владыка, разговоры потом. Банька готова, мед ставлен, все тебя ждет, даже перина пуховая…

– Когда это я на перинах разлеживался или меды пил, Данила Романович? А вот за баньку спасибо, истосковался. И по русской речи тоже.

После бани и нехитрой еды (митрополит отказался от обильного угощения, объяснив, что отвык и постится) долго сидели за разговорами. И были они невеселые.

С того вечера говорили не раз и не два, всякий вечер начиналось тихо, а заканчивалось тем, что Даниил принимался едва ли не бегать по комнате! У обоих накопилось много всего, но сколь по-разному они теперь были настроены! Временами Кириллу даже казалось, что лучше бы и не ездить, не брать той митрополии, чтоб не терять князя.

Князь Даниил совсем сошелся с Латинской церковью, кажется, готов и совсем их сторону взять.

– Кто в Греческой церкви остался? Даже сами византийцы, и те готовы с папой римским согласиться и унию подписать. Вся Европа у Латинской церкви, что же мы-то против?

Митрополит сокрушенно качал головой:

– Я тебе, князь, расскажу, что в Никее творится, даже святые отцы вынуждены от этих проповедников Латинской церкви бежать! Крестоносцы Константинополь разорили хуже любого врага! Понимаешь, Данила Романович, христиане христианскую же церковь разорили! Святую Софию осквернили! Как с ними можно о чем-то договариваться?! Если завтра они сюда придут, кто может поручиться, что с нашими храмами такого не случится? Что наши обители не осквернят, а монахов прочь не погонят?

Даниилу хотелось возразить, только чем, не знал.

– Скажи, к чему крестоносцам походами на Русь ходить? Литву безбожниками прозвали, вроде крестить собрались, но Русь-то крещеная! Псков зачем брать? Нет, правильно этих рогатых князь Александр Ярославич бил! И бить их надо, а не лобызаться!

– Что-то ты стал слишком злым, отче.

– Станешь тут, – вздохнул Кирилл. – Если уж Никея на поклон к латинянам пойдет, то одна Русь и останется. А еще ты к ним хочешь! Думаешь, помощь окажут? Никогда! На Собор в Лион Петр ездил, что выездил? Крестовый поход объявили, только против кого, не против нас ли? Держись отцовой веры, Данила Романович, крепко держись, не то любую потеряешь или слугой у Иннокентия станешь.

Выговорившись, митрополит становился спокойней, но твердил одно: греческую веру бросать нельзя, церковь своя есть и быть должна, какая праотцами выбрана. Ничего доброго от Латинской церкви Руси не ждать!

– Еще князь Святослав из Киева латинского епископа прогнал, к чему же сейчас звать?

Пока разговаривал с ним, понимал, что так и есть, что Кирилл прав и ни на какие уговоры папы Иннокентия поддаваться не стоит, вспоминал льстивую, словно масленую улыбку Карпини, его вкрадчивый голос… Но оставался один, и снова накатывали сомнения. Все государи латиняне… Не зря же? Папа все корону предлагает принять. Если бы только корону, дело другое, а что затем?

Услышав про корону, Кирилл и вовсе расстроился:

– Вот чем тебя этот искуситель сманить пробует!

Но приходили и другие мысли. Чтобы женить сыновей или выдать замуж дочерей за европейских монархов, русским князьям приходилось каждый раз решать вопрос обряда венчания. И всякий раз это оборачивалось долгими переговорами, уговорами, они словно и в Европе, а не вместе со всеми…

Даниил Романович был набожен, исполнял все, что нужно, постился, исповедовался, старался жить по заповедям Христовым, хотя это редко получалось. Но он никогда не задумывался, в чем, собственно, разница между Латинской и Греческой церквями, ведь христианские обе, не поганые и не магометане же! Попробовал спросить у митрополита, тот попытался объяснить…

Долгие разговоры становились с каждым днем все труднее, Кирилл заметил, что князь мысленно, душой сильно отдалился, а что будет, когда женится на литовке?

Самому митрополиту все чаще приходила мысль проехать и по другим епископиям, все же не один Даниил Галицкий на Руси, нужно посмотреть, что у других делается. Киев еще в руинах, но есть Владимир, Тверь, Новгород, Чернигов, Ростов…

Уехал-таки митрополит, и Даниил словно осиротел.

Отца он помнил не очень хорошо, больше всех на него повлиял Мстислав Удатный, долгие годы вместо отца был, с ним настоящим князем стал, но потом была Калка, и что-то сломалось. Столько лет после каждую минуту, особенно когда бывали с Удатным наедине, мнилось, что тот укора боится, что сам бежал и зятя за собой увлек. Никто их позора не вспоминал, скорее они сами себя корили, и от этого было еще тяжелее рядом друг с дружкой. Мстислав действительно боялся этого укора, а Даниил никак не решался сказать, что не корит.

С Васильком дружба такая, что дай бог всяким братьям так дружить, но у князя своя жизнь, и к тому же он сам за Даниилом старается быть, как за старшим. А Кирилл моложе самого князя, но словно знал о жизни что-то такое, чего не знал никто другой. Был в его глазах и словах свет, который и заставил сначала доверить печать, потом Льва, а потом и всю Русь. Даниил не сомневался, что Кирилл станет настоящим пастырем душ людских.

Так и случилось, митрополиту Кириллу III довелось вести Русь в самые ее тяжелые годы, наставлять князей при принятии самых трудных решений, когда Русь, раздираемая со всех сторон, раздробленная княжьей враждой и заносчивостью, пыталась, нет, не усилиться, хотя бы просто выжить, съежилась до нескольких княжеств, живущих к тому же недружно… И ведь смогла! С этих самых нескольких княжеств начала возрождаться, позже превратившись в огромную державу.

А объединяла тогда все эти сожженные татарами, бьющиеся со шведами, литвой, уграми, ляхами, ятвягами, рыцарями всех мастей и королевств города и веси единая вера, другой объединительной силы не было. Люди легко привыкали к чужому языку, учились чужим обычаям, перенимали чужие умения, но вера оставалась своя. И пока она была единой, – была жива Русь.

Вот это сумел понять галичанин Кирилл, но он увидел и другое: на Галичине и Волыни эта вера начинает размываться, в том числе и княжьей волей, потому поторопился посмотреть, как во Владимире и Твери, Новгороде и Ростове, Угличе и Москве… К его радости, оказалось, что нет, ни князья, ни люд городской и деревенский не принимали римских послов и не мыслили ничего в вере менять.

Не одним князьям приходилось ломать головы над тем, какой путь предпочесть, митрополит тоже размышлял. И в тяжелом выборе между Русью Галицко-Волынской и Владимиро-Суздальской Кирилл выбрал вторую. Понимал ли он, что при этом теряет Даниила Романовича и его земли? Наверное, но сохранить веру можно было только там, на северо-востоке Руси, и он сделал этот трудный выбор.

Василько Романович жил со своей семьей во Владимире, Кирилл уехал, Андрей тоже остепенился, женившись, и Даниил затосковал совсем. Он не надеялся найти хорошую мачеху своим детям, да и кому? У князя Даниила дети взрослые, даже Устинья заневестилась. И это тоже душевная боль отца, Устинья любимица, к ней, как и ко Льву, всегда ревновали остальные дети.

За кого выдавать ее замуж, чтобы не пришлось потом забирать у мужа, как сестру? К уграм или ляхам не хотелось, одно дело сына женить, он мужчина, ему проще, да и жена за мужем переехать должна. Совсем другое дело – дочь. Когда отдавали старшую, была жива Анна, да и они сами моложе и глупее были. А эту кровиночку кому отдашь?

Но пока Даниил Романович вдруг решил жениться сам! Не бегать же ему по девкам, а схиму надевать тоже не хочется.

Невеста нашлась неожиданно, приехал в Холм племянник литовина Миндовга Товтивил, в очередной раз на дядю жаловался, между делом вскользь посетовал и на то, что сестра уж не ребенок, а мужа не найти.

– Что так? Кривовата, рябовата или вовсе уродина?

– Нет! – ярился княжич. – И собой хороша, и стройна, и не бестолкова, а за кого отдавать?

Даниил Романович покосился на Товтивила, прикидывая, отдал бы он за такого княжича свою Устинью, почему-то решил, что нет, и неожиданно даже для самого себя предложил:

– Давай я женюсь.

– Ты? Женись, девка хороша, много сильных сыновей родит!

Что нашло вдруг на князя Даниила, он и сам не мог сказать, словно бы припекло: женюсь, и все тут! Даже Василько, услышав такую новость, примчался отговаривать. Но теперь уж поздно, обрадованный Товтивил поспешил с известием к своему отцу Давспрунку и самой девушке.

– Как я теперь откажусь?

– Ты о чем думал, когда это говорил?

– Не знаю, – признался Даниил.

– А она некрещеная! – вдруг сообразил Василько.

– Ну и что? Крестят. Ладно, – махнул рукой Даниил, – все одно жениться надо, не век же одному в холодной постели спать. Говорят, хороша собой да неглупа.

Василько согласился, негоже нестарому еще князю волком-одиночкой жить, обета он своей Анне такого не давал, надо жениться. На племяннице Миндовга так на племяннице, в том и своя выгода была: небось не станет всякий год на земли родственника нападать. Хотя, подумав об этом, Василько вздохнул: и поближе родичи меж собой воевали.

Женитьба удачной не получилась. Племянница у Миндовга хоть и хороша, но чужая, так же как у Льва с его Констанцией. Смешно, перед Даниилом встал тот же вопрос: как с ней разговаривать? Лев со своей беседы вел на латыни либо вовсе без слов, а Данилова княгиня и латынь худо знала. Он ждал тепла, ласки, понимания, а получил только выгодный (да и то на время!) союз с литовцем Миндовгом.

Молодая женщина тосковала по родным местам, по родной речи, по своим девичьим грезам…

Ей пришлось креститься, принимая новую веру, она приняла и новое имя, оставив прежнее затаенным в сердце, как свою тайну. Это была ее, и только ее, тайна, пусть все зовут Марией, как назвал такой же долгобородый, как все, священник. И богам она продолжала тайно молиться своим. А чтоб не заметили, придумала, когда на коленях перед их богами стоит, глаза закрывать и со своими разговаривать, прося у Перкунаса прощенья, что вроде как предает его. Все выглядело прилично, никто не придирался.

Мария научилась откликаться на новое имя, для себя она придумала, что это не она, а какая-то другая, которую приходится временно заменять, за которую приходится разговаривать на чужом языке и даже обнимать чужого мужчину. А она настоящая осталась там, у родного очага, и дождется своего времени, когда можно будет вернуться. Молодая женщина ровно и спокойно относилась к мужу, выполняя все требования, свою молчаливость объясняла незнанием языка, выученные молитвы вслух не произносила, о вере никогда не разговаривала.

С детьми проблем у Марии не было. Зато появились с самим Даниилом, тот быстро устал от ровного равнодушия супруги, попробовал объяснить, что не хватает душевного тепла, но не получалось. Пыталась помочь Устинья, она принялась учить мачеху русскому языку, вместе садиться за рукоделие. Но рукодельничала Мария молча, язык хоть и учила, но безо всякой охоты.

– Какая-то она у тебя ледяная! Точно баба снежная, а не женщина! – выговаривала княжна отцу. Тот только вздыхал: женился уж, не разженишься же…

Шли неделя за неделей, но ничего не менялось. Чуть оживилась княгиня, когда в Холме вдруг объявились племянники Миндовга братья Марии Товтивил и Едивид.

Миндовг все больше брал силу, но почти сразу с ним пришлось столкнуться. Сначала он деятельно помогал Даниилу и Васильку воевать с Ростиславом, а потом вдруг изгнал от себя племянников – Товтивила и Едивида, братьев Марии. Куда же бежать изгнанным, как не к сестре в Холм? Ну и Даниилу не заступиться за родичей тоже нельзя, все же братья жены…

Началось новое противостояние с Миндовгом. Даниил быстро сообразил, где найти поддержку против литовцев – у Ливонского ордена. На время литовские дела заслонили все, благо хоть со стороны Галича проблем не было.

Сестра Товтивила и Едивида, убедившись, что Даниил заступается за ее братьев перед Миндовгом, стала вроде как оттаивать, радуя князя редкой лаской. Но это было совсем не то, Даниил частенько вспоминал Злату. А однажды встретил похожую… Прошла, посмотрела строго синим глазом, полыхнула румянцем в ответ на его пристальный взгляд, повела плечиком, и князь почувствовал, что жить без этих глаз не может.

На сей раз Лев его не осуждал, потому как и сам имел любушку.

Теперь князья ездили к любушкам вдвоем. Сначала чуть смущались друг дружку, потом пообвыкли. Мужчине нужна женская ласка, и та жена, которая этого не понимает, может быть уверена, что найдется другая, что приголубит ее супруга. Особенно если этот супруг князь и сильный мужчина. Правда, на сей раз попалась более расчетливая; если Злате не нужны были подарки, радовалась просто потому, что не забыл, подумал, торопился порадовать, то Настасья и сама иногда просила то одно, то другое… Но Даниил никогда жадным не был, правда, чтобы не обижать жену, украшения мастерам заказывал всегда парно, чтоб и той, и другой подарить. Однажды на этом и попался…

Но это случилось уже после замужества его любимицы Устиньи…

Князю не спалось, в опочивальне было жарко натоплено, потому что княгиня любила тепло, а он, наоборот, терпеть не мог жару. Да еще и спать под беличьими одеялами… Иногда даже отговаривался и уходил почивать куда в другое место. Мария не возражала.

Но сейчас Даниил Романович просто сидел, размышляя, а почему не ложился спать, и сам не знал, точно чувствовал что. Так и оказалось.

Когда зашлись лаем собаки на дворе и кто-то заколотил в ворота, мелькнула мысль: «Вот оно!» А что «оно», не знал и сам. По шуму со двора было ясно, приехал не гонец, не один человек, а много, кроме того, что люди это знакомые, иных бы просто так не пустили, а для врагов закрыты ворота города.

Даниил Романович тревожно вслушивался в говор и вдруг осознал, чьи голоса слышны на дворе – приехали братья Марии Товтивил и Едивид! Но чего же ночью и так шумно? Можно город перепугать…

Выходить на крыльцо встречать не стал, невелика птица, да и не время в полночь на крыльцо выскакивать. В дверь сунулся ближний холоп Прокша:

– Княже, там литовины прибыли… Велишь куда пристроить ночевать?

Что за дурень? Не оставлять же их спать в снегу! На всякий случай поинтересовался:

– Со многими людьми, что ли?

– Ага, дружина с собой.

Ого! Это уже серьезно. Кивнул Прокше:

– Зови сюда да покличь дворского ко мне.

Чуть погодя в дверь уже входили Товтивил с братом, а за ними Андрей. После коротких приветствий князь поинтересовался:

– Сколько у вас дружинников?

– Мы с малой дружиной к тебе.

Даниил повернулся к Андрею:

– Устрой на ночлег, завтра будем разбираться. Да коней вели покормить.

Тот только кивнул и исчез. У Андрея все налажено, не успели братья присесть ближе к печи, чтобы погреться, как послышались топот и возня. Это слуги накрывали на стол в сенях, чтобы покормить нежданных гостей. Во дворце засуетились, забегали, по двору тоже. Даниил не беспокоился, он прекрасно понимал, что Андрей справится со всем сам, его проверять не нужно.

В двери снова возник Прокша с сообщением, что в больших сенях готова вечеря.

Даниил поднялся на ноги:

– Милости прошу отведать, что Бог послал. Голодные небось с дороги.

Братья не противились. Вот оно, русское гостеприимство: никто не задавал вопросов, откуда они взялись в полуночи, зачем приехали, кто звал… Сначала накормить и обогреть, а уж потом спрашивать. Еще обычно в баньку приглашали, но сейчас уж слишком поздно, чтобы топить. Хотя Товтивил подозревал, что заикнись он о баньке, и это будет готово.

За трапезой (князь сам ел очень мало, отговорившись тем, что уже вечерял) тоже не было сказано ни слова о нежданном приезде. Но ночные гости объяснили все сами: конечно, виноват их дядя Миндовг! Видно, желая погубить сразу всех племянников, Миндовг измыслил дьявольский план. Он отправил с небольшой дружиной Товтивила и Едивида на Романа Брянского.

Услышав такую весть, Даниил удивленно поднял бровь: во-первых, чем помешал Миндовгу Роман Брянский, который его никогда не трогал, во-вторых, у старшего сына Михаила Черниговского в его Дебрянске такая силища, что против него с малой дружиной воевать, что медведя-шатуна детской трещоткой дразнить. Раздразнить-то можно, только живым не уйдешь.

– Да Роман же вас с малой дружиной побил бы в первом же бою!

Едивид попытался сказать, что Миндовг обещал следом помощь прислать, но брат только фыркнул:

– Видно, замыслил нас дядя со свету сжить, вот и отправил туда, откуда лишь на щите вернуться можно… или вообще не вернуться…

– И куда теперь?

Товтивил руками развел:

– К тебе, Данила Романович, больше не к кому. Поможешь супротив Миндовга, благодарны будем, а нет, так просто прими к себе на службу.

Даниил хотел сказать, что на службу не приходят в полуночи и с таким шумом, но смолчал.

– Ладно, ешьте, сейчас не время обсуждать. Завтра подумаем, как быть дальше.

Братья только закивали, с удовольствием обгладывая заячьи косточки да раздирая крепкими зубами мясо кабана. И холодное пошло, видно, проголодались в дороге-то. Даниил подумал, покормил ли воинов Андрей, мысленно усмехнулся: этот-то покормил…

Заметив его усмешку, братья решили, что над ними. Товтивил нахмурился:

– Князь Даниил Романович, мы даром хлеб есть не будем, еще раз говорю: поможешь против Миндовга, отблагодарим, не поможешь – найдем себе службу.

– Да я не о том, я подумал, накормил ли ваших дружинников мой дворский.

Братья с недоумением переглянулись, дружина могла потерпеть и до утра.

Они уже давно храпели на все лады на лавках, а Даниил все лежал, закинув руки за голову и уставившись в потолок. Собственно, потолка в темноте не было видно, просто князь знал, что где-то там, наверху, он есть.

Понятно, что эти храбрецы, осознав, что в борьбе с сильным Романом Дебрянским попросту сложат буйны головушки, развернулись и вместо Брянского княжества прибежали к нему. Вроде как к сестрице, а больше просто зная, что он против Миндовга пойдет обязательно, потому что если не он против Миндовга, то Миндовг против него.

Но Даниил не хуже братьев понимал, что запросто Литву не осилит, а если ввяжется всеми силами сам, то станет легкой добычей для других. Воевать с Миндовгом можно было только в союзе с кем-то еще. Предстояло найти с кем.

Мазовше, может, и не помешали бы литовские земли, но едва ли сейчас они в это ввяжутся. Беле и подавно не нужна такая головная боль. С ятвягами лучше не связываться самому… Оставались половцы, которых можно просто нанять, и ливонцы… Вот уж никак не думал, что будет договариваться с ливонцами!

К утру Даниил Романович уже твердо решил отправить посла к Андрею фон Стирланду с предложением Ливонскому ордену выступить вместе против Миндовга. Конечно, к предложению следовало добавить неплохие деньги, иначе оно не будет иметь веса. Вообще-то он мог и не ввязываться в драчку литовских князей, но допустить усиления враждебно настроенного Миндовга было нельзя. Именно поэтому Даниил рассчитывал на участие в походе и ливонцев, Стирланду тоже ни к чему крепкая Литва под боком.

Утром с трудом продравшие глаза после сна братья, узнали, что князь с рассветом уехал во Владимир, а им велел располагаться и следить за своей дружиной, чтобы не было вольности во избежание неприятностей со стороны горожан. Ни они не интересовались делами сестрицы, ни Мария не озаботилась пребыванием братьев в своем доме. Всем по-прежнему распоряжался верткий и сметливый Андрей, за которым неотступно ходила Устинья, требовавшая объяснить, что за люди приехали ночью.

Так началось новое противостояние Даниила и Миндовга, закончившееся для них весьма неожиданно…

Галицкая дружина выступала против Литвы вместе с Волынью, нанятыми половцами и Ливонским орденом. Поговаривали, что и ордену пришлось хорошо заплатить. Ливонский Новогрудок жаждал денег не меньше, чем любые другие наемники. Даниил зубами скрипел:

– Им нужнее, чем мне, у них Миндовг совсем под боком, и я же им платить должен?!

Василько усмехнулся:

– А ты на них Батыя натрави, вы же ныне друзья…

Не успел договорить, как увидел побелевшее от гнева лицо брата:

– Поганых на своих же наводить?!

– Тю! Каких своих-то? Литва не поганые, что ли?

– Поганые, – чуть растерялся брат. – Только все одно, они ближе. И жена у меня литовинка…

– Даниил, ты что говоришь-то? Наша бабка половчанка, а с половцами только ныне воевать перестали.

И снова Василько был прав, но Даниил почему-то чувствовал, что приводить татар вместе с собой на других не дело.

Миндовг умел, словно дикая кошка, падать на все четыре лапы и вовремя огрызаться. Не успели галичане и волыняне выступить против него в поход, как хитрый литовец… договорился с Ливонским орденом, обещав Андрею фон Стирланду хорошие деньги в свою очередь, а еще завещать земли своих племянников!

Узнав такую новость, Даниил даже с удовольствием хлопнул себя по колену:

– Вот же хитрец! Перекупил Стирланда, да еще и чем?! Тем, что ему не принадлежит! Обещать Жмудь, которая племяннику принадлежит…

Но можно было сколько угодно смеяться, а в противостояние уже ввязались. Но когда Даниил с Васильком узнали еще одну новость, то вовсе дар речи потеряли. Миндовг просил его… крестить! Было от чего дивиться, уж кто закоренелый язычник, так это дядя Даниловой жены! В приметы верил безусловно, сыновей воспитал по всей строгости своих неписаных законов, вырастил из них зверенышей. Вошедший в возраст княжич должен был уйти в лес со своим наставником с одним только луком и ножом и прожить там определенное время безо всякой помощи, сам добывая себе и пропитание, и защиту. Если просил помочь, то домой возвращался уже не наследником.

Старший сын Миндовга Войшелг испытание не просто выдержал, рассказывали, что хуже татар, такого зверя земля еще не видывала, для него человеческая кровь что водица в весеннее половодье.

И вдруг Миндовг собрался креститься? Для него под кого-то встать хуже смерти, как же согласился папе Иннокентию подчиниться? Вот диво дивное… Правда, перед тем в Риге крестился Товтивил, став Теофилом, только это мало что изменило.

Отправив на Миндовга свое войско с новокрещеным Товтивилом-Теофилом, Васильком и нанятыми отрядами, Даниил занялся домашними делами. А были они тоже весьма значительны…

КНЯГИНЯ

Даниил уже сколько времени стоял на коленях перед образами, но молитвы никак не читались. Мысли то и дело скатывались на ненужные, как считал сам князь, сомнения. Даже разозлился, о чем тут же рьяно попросил у Господа прощения. Просьба получилась куда душевней, чем попытка прочитать молитву. Поняв, что ничего толкового не получается, князь поднялся с колен, сел в сторону на лавку, застеленную богатым ковром, задумался, глядя на пламя лампадки.

Кирилл, как в обители со Львом пожил, изменился, словно узнал про жизнь что-то такое, чего раньше не знал, просветлел, что ли? Иногда Данила ему завидовал, хотя бы потому, что может уйти в обитель и жить среди монахов. Мелькнула мысль: а кто тебе не дает? С княжеством Василько справится, сын уже взрослый, тоже обойдется… Тут же осадил сам себя: не один Лев у него, еще и Романа пристроить надо, и Шварна, и вон Устинью с Соней тоже. У отца забот полно.

Понял, что лжет сам себе, что не о детях думает в первую очередь, а если и о них, то только об их женитьбах или замужествах, чтоб выгодней получились. А больше всего забота о самом княжестве, как его сберечь, не дать соседям растащить по кускам, а татарам себе захватить. Вон как испугался, когда хан Галич потребовал! Так разве это плохо? И Кирилл говорил, что добро, когда князь о княжестве больше, чем о своей шкуре, думает.

Вот его боль – Кирилл. Почему ушел, почему он так против объединения с Латинской церковью? Неужто власть свою потерять боится? И сам себе ответил – нет! Как раз этого Кирилл не боялся совсем, но упорно держался своего обряда, не желая даже слышать о латинянстве. А теперь Кирилл там, у Ярославичей, а он здесь словно один остался. Единственный друг остался у князя – брат Василько, но и тот за объединение. Даниилу очень не хватало Кирилла.

Вдруг в комнату заглянул дворский Андрей:

– Данила Романович, там грамотку от митрополита привезли, гонец приехал.

Даниил улыбнулся, легок митрополит на помине!

– Давай сюда!

Кирилл писал интересные вести, о том, как душевно принимали его во Владимире-на-Клязьме, в Ростове, Суздале, Переяславле… Что рассказывал Александр Ярославич о Каракоруме, как один за другим возрождаются города, поднимаются новые соборы, основываются монастыри. И все время подчеркивал единство веры, то, что епископам и пастве даже в голову не приходит обсуждать объединение с Римской церковью.

Он очень подружился со своим тезкой Кириллом Ростовским, которого Даниил помнил по встрече в Сарае. По всему чувствовалось, что митрополиту там хорошо, что отдыхает душой. Конечно, и Восточная Русь еще в развалинах, хоть столько лет прошло, но раны не заросли, к тому же татары рядом, всегда о них помнить приходится, но одно хорошо – меж князей разлад прекратился, народ объединился, как всегда бывает в лихую годину.

А еще о том, что папа Иннокентий уже во второй раз Александру Ярославичу прислал предложение короны и объединения церквей, и во второй раз Ярославич отказался!

Но самое интересное оказалось в конце письма. Митрополит спрашивал, не пришла ли пора Даниилу выдавать замуж и Устинью, а то, мол, владимирский князь Андрей Ярославич по сей день холостым землю топчет. Зазнобы у него нет, про то разведано, брат Александр с таким поворотом был бы согласен.

«Если будет на то твоя отцовская воля, то сосватаю я владимирскому князю Андрею Ярославичу Устинью Даниловну. Добрая пара получится!»

Даниил усмехнулся: будет! Сел писать спешный ответ, что породниться с владимирским князем согласен, мнению самого Кирилла доверяет, если тот видит, что такая свадьба Устинье не в горе будет, то пусть сватает. И ни слова о вере, будто и не было первой половины письма.

Кирилл не сомневался, что Даниил Романович согласится, отдавать свою любимицу далече не хотелось, да и кому? Правда, и Владимир-на-Клязьме не близко, но все же свои, русские, к тому же Андрей Устинье как-никак двоюродным братом приходился, их матери – сестры. Митрополит сватал внуку Мстислава Удатного его же внучку.

Странно получалось, Холм ближе к ляхам (до Кракова рукой подать) и уграм, чем к Владимиро-Суздальскому княжеству или вон к Новгородским землям. И без того не близко было, а ныне, когда меж ними легли разоренные Киевское и Черниговское княжества, так совсем отдельно галицкий князь оказался. Как бы не отделился от Руси совсем…

Этого теперь митрополит боялся больше всего, у Даниила ляхи и угры под боком, папа римский наседает, с литовцем Миндовгом задружил рьяно, это может плохо кончиться. Именно потому Кирилл так схватился за эту мысль: женить князя Андрея на Устинье, привязать хоть так Галичину к Руси. Понимал, что слабая привязка, но очень надеялся, что Даниил приедет выдавать замуж свою любимицу, здесь многое увидит своими глазами.

Кирилл понимал, что многое в Холме видится совсем не так, как есть на деле, ужаснулся тому, что увидел и услышал в Никее, немало повидал и поговорил у Белы, пока сватал Льва… Но когда он приехал во Владимир, а потом хоть чуть проехал по окрестностям и поговорил с епископами вроде ростовского Кирилла или новгородского Спиридона, то понял, что опасность отделения Галичины слишком сильна. Дружба и бесконечные походы то на ляхов, то на чехов, то на ятвягов, да мало ли на кого, привели к тому, что Даниил совсем потерял чувство Руси. Он стал сам по себе, и это для Кирилла было самым страшным.

Русь оказалась другой, она оплакала погибших, утерла слезы и принялась отстраиваться. Это киевские и черниговские земли лежали в разрухе, владимирские, ростовские, московские. Даже рязанские поднимались. Не везде на месте сожженных весей вставали новые, но города, что покрупнее поднялись. Даже крошечный Козельск, разрушенный Батыем со злости до основания, и тот встал, словно назло татарам!

Но еще более удивило Кирилла понимание русских людей, что нашествие – кара за грехи. Не раз митрополит слышал, что вина в том и князей, и самих русских, мол, меж собой бились, потому и татары пришли… Сказывалась и особенность русского мужика, он долго горевать не способен, помнить помнит, есть горе, что и в веках не забывается, но сидеть и слезы лить не станет, засучит рукава и возьмется за топор, чтобы поставить новую избу взамен сожженной, построить новый храм взамен поруганного.

А еще много беседовал Кирилл с князем Александром Ярославичем. Видел, как трудно дается Невскому подчинение, как руки горят за меч схватиться при одном упоминании о гибели отца. Потому особо ценил невероятную выдержку князя. Ах, как часто Кирилл жалел, что так далеко владимирские земли от галицких! Этим бы двум князьям договориться, никто супротив и головы поднять не решился бы!

Сидели за вечерней трапезой втроем без гостей. На столе скромно, все трое хотя и любили разносолы, но старались пост блюсти, кроме того, поутру братья собирались на охоту, а перед ней тоже не стоит живот набивать…

Вдруг митрополит чуть лукаво покосил глазом на Андрея и задумчиво произнес:

– Андрей Ярославич, негоже князю да без женки быть.

Андрей полыхнул смущением. Старший брат едва сдержал улыбку, вот сколько уже лет Андрею, а все краснеет, как девица, но этим брат еще более симпатичен.

– Недосуг все, владыка.

– А есть ли зазноба на примете?

Чего это он так женитьбой озаботился? Небось будет какую угорскую невесту торговать, как Даниилову сыну Констанцию сосватал. Сам же и сказывал, что Лев с женкой на латыни беседы ведет, потому как он угорского не знает, а она ни слова по-русски. То, что не знает, полбеды, беда, если не желает знать. Александр тем паче напрягся, что если на иноземке жениться, значит, то ли ее в греческую веру приводить, либо самому в латинскую переходить, либо… Только этого «либо» не хватало!

– Нет зазнобы.

– А для тебя, Андрей Ярославич, невеста есть. Достойная, добрая и собой хороша. Молода, правда, но этот грех с возрастом пройдет.

– Кто? – Андрей тоже осторожен, только что пережил нешуточный интерес ханши, едва смог избавиться, теперь от женщин бежал как от огня.

– У князя Даниила Галицкого дочь есть. Устинья. А?

Андрей пожал плечами:

– Не ведаю я его дочерей.

– Зато я ведаю, Устиша на моих глазах росла, девушка достойная, в вере греческой и менять не собирается.

Сказано с нажимом, скорее для князя Александра, чем для самого предполагаемого жениха. Что ж, выбор достойный. Породниться с галицким князем любому лестно. А через него и с половиной Европы, потому как Лев только что на дочери Белы женился, сам Даниил на племяннице Миндовга, старшая дочь за мазовецким герцогом замужем. И вдруг сообразили сразу оба, что они и без того родичи, ведь их мать и княгиня Анна, мать Устиньи, – сестры!

– Я помню, что вы с Устиньей двоюродные брат и сестра. Но раз сам предлагаю, значит, разрешу такой брак.

– Что ж, Андрей, женю тебя на дочери Даниила Романовича!

Александр сказал это по праву старшего брата, на Руси, если уже нет в живых отца, его заменяет старший брат, и согласие давать ему, и благословлять тоже. Сказал, потому что видел, что сам Андрей согласен, доволен предложением митрополита, а Андрею показалось обидным. Он, владимирский князь, должен просить разрешение у Александра?

Вообще во Владимире была странная ситуация. По ханскому ярлыку из Каракорума владимирским князем получался Андрей. А признавали таковым все Александра. Понимала Русь, кто из князей старший, более опытный, за кем сила. Это начинало самого Андрея злить, в своем собственном уделе он вынужден быть на вторых ролях! Заметил это и митрополит, решив поговорить с Александром, посоветовав отступить. Не время меж братьями раздор заводить.

Из Холма в дальний путь собирался большой поезд – к своему будущему мужу Великому князю Владимирскому Андрею Ярославичу ехала невеста дочь галицкого князя Даниила Романовича Устинья. Кроме множества женщин, отправившихся вместе с княжной, множества возов и телег с приданым и просто скарбом для новой жизни, во Владимир-на-Клязьме собралась и немалая дружина. Во-первых, для охраны, во-вторых, чтобы показать мощь галицкого князя, в-третьих, просто для солидности. Но главное – первое, слишком опасным было далекое путешествие по часто безлюдным землям.

Поделив на улусы земли Орды, татары привычно поделили и земли Золотой, как звали русские по цвету ханского шатра, Батыевой Орды. Сам Батый правил восточной частью – левобережьем Итиля (Волги), а на правом берегу и докуда хватало сил располагались земли царевичей и военачальников. Северо-Восточная Русь была под рукой старшего сына Батыя Сартака. Киевское княжество и Болоховские земли у Куремсы. Сам Батый поставил свою столицу Сарай-Бату на левом берегу Итиля (Волги), ему по душе степи…

Сартаку князья только подарки возили, а вот Куремса на своих землях свое правление ввел и дань сам собирал. И потянулись беженцы с Киевских и Черниговских земель в Залесскую Русь, росли Москва, Коломна, Тверь…

Эту картину увидели изумленные галичане по пути к Владимиру-на-Клязьме. По зимнему санному пути люди торопились перебраться на новое место, чтобы весной успеть отсеяться. Пустела Киевщина, зато прибывало в том же Муроме, стояли пустыми дома в весях Черниговщины, но принимали к себе земли Переяславля Залесского. Яков Дядькович, сопровождавший княжну к ее будущему мужу, кипел от возмущения:

– Этак они всю Южную Русь обезлюдят!

Ему ответил сотник Тетерев:

– Значит, там лучше, было бы хуже, не бежали бы с родных мест.

– Чем лучше, ну чем?! Князья под Батыгу встали?!

Тянулись и тянулись веси, кое-где и вовсе пустые, кое-где сожженные когда-то татарами и не восстановленные. Устинье стало страшно, казалось, вся земля в разоре, как же жить-то? Яков Дядькович другому ярился: чтобы проехать по русским землям без опаски, нужно у Куремсы грамоту получить.

– По своей земле и по ханской грамоте ездить!

Тетерев усмехнулся:

– А ты бы рискнул и без татар через Брянские земли спокойно проехать? А по Литовским?

– То Миндовг, чужие совсем, а здесь свои, русские!

– Какой же Миндовг чужой, коли Даниил Романович на его племяннице женился?

Вот и получалось, что Куремсова защита самая сильная, с его разрешением не испугались и по Русской земле ехать. Княжну в Переяславль не повезли, охранную грамоту добыли загодя, отвезя немалые дары Куремсе. Встретиться договорились в Киеве, но очень пожалели, что вообще приблизились к городу. Прошло уже столько лет, но город еще не восстановился. Живи в нем Великий князь, может, и наладилась бы жизнь поскорее, но Великий князь теперь Владимирский, а в самом Киеве правил именем Александра Ярославича, прозванного Невским, боярин Дмитр. Как ни тяжела княжеская длань, а без нее и городу не встать…

Едва-едва начали восстанавливать Десятинную, почти не шумел Торг, большинство домов стояли пустыми… Хорошо хоть ждать не пришлось, посланный за грамотой Борис уже был наготове. Дальше двинулись до Десны и по ней до самого Дебрянска (Брянска). На разоренный Чернигов даже смотреть не хотелось… По всей Десне, где татары побывали, разруха.

Тем неожиданней оказался нетронутый Дебрянск. После гибели в Сарае Михаила Всеволодовича Брянское княжество распалось на четыре отдельных, всем сыновьям, кроме старшего, беспокойного Ростислава, окончательно ушедшего к тестю Беле, остальные получили по наделу. В Дебрянске, как самом сильном, сидел старший из оставшихся Роман Михайлович.

Он принял хорошо, сказал, что встречное посольство от Великого князя Андрея Ярославича уже третий день дожидается. Известие о том, что жених прислал поезд и защиту навстречу, Устинью обрадовало, было приятно сознавать, что множество людей ездят туда-сюда, только чтобы ей было безопасно и удобно. Конечно, расставание с родным Холмом и отцом не было легким, но княжон воспитывали в понимании, что в родительском доме остаются только в старых девах, а это худая доля и позор. Устинья Даниловна тоже понимала, что выпорхнет от отчего порога, как только в возраст войдет. Плохо только, что не мать в дальний путь наставляла, а что свекрови не будет, так это не беда, свекрови они разные бывают, может, лучше и никакой, чем такая, которой невестушка с первого взгляда не понравится!

С княжной ехало достаточно мамок, чтобы дать женские советы, а уж советов в правлении ей не нужно, отец всегда говаривал своей любимице, что если б сыном была, то ей, Галич оставил, больно способна ко всему разумному! Устиша гордилась и своими способностями, и отцовской любовью. Мать ревновала к отцу, и непонятно, кого к кому больше. Иногда выговаривала дочери ни за что, только потому, что отец похвалил.

Но теперь все в прошлом, скоро она уже приедет к будущему мужу, а там и свадьба… Какой он, Великий князь Андрей Ярославич? Устинья много слышала о его старшем брате Александре Ярославиче, которого даже прозвали Невским за особую доблесть. Но Великим князем поставили не его, а младшего, Андрея Ярославича! Значит, он куда как умней и храбрее брата. Вот за какого князя предстояло выйти замуж Устинье Даниловне! Было от чего гордиться.

Князь Роман Михайлович принялся шутить, что, если б не послы из Владимира, ни за что не отпустил бы такую невесту, оставил бы своему сыну Олегу в жены. Устинья смущалась, смеялась в рукав, потому что маленький, толстенький пятилетний Олег ну никак на жениха не походил.

– Ладно, – махнул рукой Роман Михайлович, – найдется и у нас кем с князем Даниилом Романовичем породниться.

Со встречным посольством приехала вдова князя Василька Ростовского, она собиралась быть на свадьбе посаженой матерью, потому оглядела невесту придирчиво. Но глаза княгини Марии лучились добрым светом, потому придирчивость Устинью не обидела. Мария Михайловна всплеснула руками, заахала:

– А невестушка-то краса писаная! Уж как хороша лебедушка наша! Ай, добрая княгиня князю будет!

Устинья залилась румянцем. Вокруг наперебой захлопотали сразу все, ревниво стараясь опередить друг дружку – галицкие на правах бывших, а владимирские новых родственниц. Княжна совсем смутилась, девчонка ведь еще, цены себе не знала, отец в строгости держал, а тут такое внимание…

Вдова ростовского князя Василька Константиновича приходилась Устинье двоюродной сестрой, хотя была постарше. Она дочь отцовой сестры, что за Михаилом Всеволодовичем замужем. Устинья вдруг поняла, что Мария Михайловна и вовсе одна осталась на свете. Разве только двое сыновей, но те совсем малы. Княгиня не позволила отдать Ростов в Великое княжение, заставила назвать князем старшего семилетнего сына и села при нем наставницей. Значит, может женщина править? Говорили, что разумно. Конечно, не сама, советчиков немало, но ведь и советчиков нужно уметь выбирать, и советы слушать тоже. Другой князь не слушает разумных слов, а тут княгиня.

Потому Устинья приглядывалась к Марии Михайловне особенно внимательно. Та оказалась живой, ласковой и говорливой. Она быстро наладила все для невесты, сводила в баньку с дороги, попотчевала и уложила почивать. Хозяйка дома была на сносях, а потому помощница плохая, но ростовская княгиня со всем справилась, у брата в дому распоряжалась, как в своем собственном. Роман Михайлович смеялся:

– Ты бы, Марьюшка, осталась пока у меня да пожила пару годков?

– Ага! – взвилась та. – А потом в Ростов и возвращаться некуда будет! Пусть твоя женушка сама управляется.

Конечно, Устинья прекрасно поняла, зачем водила ее в баньку сестрица, от девушки не укрылось то, как внимательно, хотя и исподтишка разглядывала ее Мария. Княжна не обиделась, так заведено, Мария будет при ней посаженой матерью, должна точно знать, что девушка непорченая, заметных изъянов нет. Потом княгиня, отбросив всякое смущение, уже наедине подробно расспрашивала о здоровье, о том, как давно девушкой стала, да каково себя чувствует в трудные дни. А еще задала прямые вопросы: дева ли и нет ли на сердце кого другого?

Устинья глянула Марии в глаза прямо:

– Дева. И на сердце никого.

– Ну вот и ладно, вот и хорошо, – вроде обрадовалась та. – Князюшка хорош собой, росту выше среднего, строен, глазаст, светловолос… Но его в руках, голубка, держать придется. Есть за ним грешок – не всегда сдержан и девок любит. Коли справишься с первых лет, так проживешь спокойно, а коли нет, не взыщи, будет к другим бегать.

Она чуть помолчала, а потом словно махнула рукой:

– Я тебе скажу то, что мать должна бы сказать или свекровь, ежели была бы. Умные женки, они всегда под боком девок пригожих держат, но таких, чтоб ладные были, да не загребущие, чтобы в душу князю не лезли и к себе не привязывали. Вот когда в тягости будешь, а мужу невмоготу, такую и надо подсунуть, чтоб отвлекла на время. Но чтобы преданной тебе была больше, чем князю. А как все пройдет у тебя, так ее снова прочь. Запомнила? Сейчас о том не думай, но придет время – и вспомни.

Она говорила сугубо бабьи вещи, о которых мужчина и не догадается, но они были так важны для юной княжны, готовившейся стать княгиней.

За Дебрянском все выглядело уже иначе. Здесь следы разорения были видны куда меньше, вернее, они были, но земля уже залечила раны. Яков Дядькович дивился большому числу новых домов:

– Откуда столько?

Ведь если строят новые дома, значит, верят, что будут тут жить. Если бы временно, то вырыли землянку, соорудили какую хижину, только чтобы перебиться. А тут ставили добротные избы, неужто не боятся, что придет ворог и пожжет все? Да и кто строит, ежели Русь обезлюдела?

Сопровождавший их Пафнутий объяснил:

– Со всей Руси к нам приходят людишки, садятся, жильем обзаводятся… Мы не против, пусть живут, коли здесь лучше.

– Вот оно! – горячился стольник. – Вот куда обозы с Киевщины тянулись!

Почуяв его обиду, Пафнутий изумился:

– Так что ж, обратно к поганым возвращать православных, что ли?

Чуть подумав, Яков вздохнул:

– Да нет, конечно, пусть живут. Только обидно, что Киевщина опустела.

– Тут уж не наша вина, – развел руками Пафнутий.

Вообще он оказался довольно словоохотливым и интересным собеседником. Одно не очень понравилось Устинье: говорил все больше об Александре Ярославиче и хвалил тоже его. Если верить Пафнутию, то выходило, что разумней Невского на Руси князя не сыскать, и смелей его тоже. Не выдержав, она даже тихонько фыркнула, мол, такой храбрый, что в Сарай бегом бегает по любому зову. Пафнутий повернулся к ней всем туловищем, изумленно вгляделся, потом хмыкнул:

– Когда твой отец князь Даниил Романович в Сарае бывал? Четыре года назад. Зван был? Нет, сам поехал, потому как умен и понял, что лучше выю пред Батыгой раз согнуть, чем всего княжества, а то и живота лишиться. Что и говорить, умен князь Данила Романович. А Александр Ярославич не раз вызван был и даже из Каракорума, не то из Сарая, а поехал только тогда, когда сам решил, что пора. И побывал в Сарае на два года позже князя Даниила.

Пафнутий говорил вроде уже не одной княжне, чтобы не смущать ее, и слушали действительно все. Большинство кивали, справедливо говорил человек, а многие даже в затылки пятерней полезли, никогда раньше не задумывались об этом, ездят князья в Сарай и ездят… А кто, когда… какая остальным разница.

– А что Батый его признал, так это хорошо. Ярославич правильно понял, что сейчас у Руси силы нет и против Батыги, и против рыцарей стоять, потому с кем-то одним дружить надо. Коли не можешь силой взять, лучше миром договориться.

Вот тут уже не выдержал Яков, взвился:

– А чего же не с рыцарями?!

– Я тебе так скажу, Яков Дядькович… много худого натворили поганые на нашей земле, очень много, их Русь долго клясть будет. Но Батый прошел и ушел, ему дань плати, и не вспомнит о тебе. А рогатые в душу лезут, им земли под себя подавай. Вот вы по Киевщине ехали и видели, что бывает, когда земли под себя берут, недаром оттуда народец к нам бежит всякий год. Еще Ярослав Всеволодович догадался лучше откупиться, только чтоб к себе не пускать, пока силы нет бить. И сыновьям так же наказывал. Александр Ярославич свято блюдет отцовскую науку, с Ордой не ссорится. А рыцарей он и сам бить горазд. Платит Батыге, вернее, его сыну Сартаку, в Сарай подарки посылает, сам в Каракорум ездил, зато знает, что когда с орденом воевать приходится или шведы чего удумают, то удар в спину не получит. И шведы это тоже знают, потому уж сколько лет не налезают на Новгород или Псков! Хитер Александр Ярославич, он и татар на свою землю не пускает, и все время как угрозу для северных соседей держит. В Европе небось не забыли, как были биты погаными?

Тетерев вздохнул:

– Хитер-то хитер, да когда же время придет совсем поганых с русских земель выгнать?

– Ох, не скоро…

– Что ж, так и жить, у Куремсы грамоту выпрашивая, чтоб по своей земле ездить?

Пафнутий хитро прищурил глаза:

– А вы к чему ее брали-то? Татар в Брянском княжестве нет, во Владимиро-Суздальском тоже… От кого стереглись? Разве только по Киевским да Черниговским землям проехать.

Подумали, выходило, так и есть… Снова вздыхали, снова скребли затылки. Ох и перепуталось все на Руси, кто кому друг, а кто кому враг, и не поймешь. Услышав такие слова, Пафнутий усмехнулся:

– Страсть как перепуталось. Иногда бывает, что татарин лучше соседа… Сколько крови пролили Всеволодовичи в борьбе за Владимир! Сколько слез женских выплакано по отцам, мужьям, сыновьям! Сколько горя принесли! Ради чего? Чтобы старшим в роду зваться. И ведь испокон века на Руси шли брат на брата, племянники на дядьев, зятья с тестями воевали. За то, мыслю, нам и есть эта напасть – поганые. И пока не одни князья, все люди русские не поймут, не смогут эту силищу сбросить. Прежде князья, конечно, с них первый спрос. – Он вздохнул. Вокруг в полной тишине, раскрыв рты, слушали и галичане, и свои владимирцы. – А пока не поняли, чтобы людей сохранить, придется князьям выи в Сарае гнуть да дары возить ханшам прежде своих женок и любушек.

Яков замотал головой:

– Толково говоришь. Тебя бы князьям послушать…

– Каким? Невский и без меня знает, то не мои слова, а его. Ваш Галицкий далече, но тоже, думаю, понимает, иначе давно бы голову сложил в похвальбе, либо мотался, как Ростислав Михайлович, по свету. А остальным судьба под руку этих двоих вставать. И чем скорее это сделают, тем для Руси лучше.

Устинья понимала, что он прав, но почему-то стало даже обидно, что речь все время идет об Александре, а не об Андрее! Не выдержала, усмехнулась:

– А Великий князь так же мыслит?

Пафнутий снова внимательно посмотрел на невесту, усмехнулся:

– Да Великий-то у нас Невский, а Андрею Ярославичу этот ярлык просто ханшей по недоразумению даден был.

– Как это?

– А так. Баба да еще и за тридевять земель, откуда ей знать, что Владимирское княжение главнее? Слышала про Киев, вот и дала Киев Александру, а Владимир Андрею.

Устинья уже заранее была обижена на князя Александра Ярославича. За то, что тот старший, более авторитетный, что все считают Великое княжение ее будущего мужа ошибкой, что ценят Александра больше, чем младшего брата. Эта обида принесла пользу и вред одновременно. Пользу потому, что, увидев впервые князей, Устинья почувствовала, что могла повторить судьбу матери, влюбившись в брата своего мужа. И именно непонятная заочная обида на Александра помогла ей удержаться от влюбленности.

А помешала потому, что Устинья сыграла не последнюю роль в ссоре братьев, приведшей к Неврюевой рати. Она столько наговорила супругу об отце, что убедила в поддержке любого выступления против татар. Андрей поверил и жестоко за это поплатился!

Но это случилось позже, а тогда княжна Устинья Даниловна еще только ехала к своему будущему супругу Великому князю Андрею Ярославичу во Владимир-на-Клязьме.

Обоз торопился, вот-вот капель начнется, дороги развезет, тогда ни по льду, ни по воде, ни в повозках не двинешься. Потому старались ехать от света дотемна, не тратя времени на долгие привалы, перекусывали почти на ходу, окрест не оглядывались.

И все же однажды Пафнутий остановил обоз, подъехал к Устиньиному возку, показал на город на холме по ту сторону речки:

– Москва, что Долгорукий ставил. После Батыева разора уже поднялась снова. Чует мое сердце, ей главенствовать.

– С чего бы? Городишко-то так себе, – усмехнулся Яков.

– Э, не скажи, Яков Дядькович. Городишками все сначала бывали, и Киев тоже. А хорошо стоит, и к татарам не близко, и на перепутье, и холмы защититься помогут.

– То-то помогли твои холмы, когда Батыга пришел!

– Так Батыга и Галич ваш пожег, и Киев тоже, и Краков, да многие старые крепкие города. А вот в нем есть что-то такое, что подсказывает славу будущую.

Яков внимательно вгляделся в крепостной тын на холме на берегу, но ничего такого не увидел. Пожал плечами:

– Я не вижу.

– Это потому, что вам ваши ляхи и угры, Яков Дядькович, глаза застят. Запомни, что сказал, и внукам завещай, мы, может, и не увидим, а внуки наши узреют возвышение Москвы.

Яков натянуто рассмеялся:

– А хитер ты, Пафнутий! Может, и заклад предложишь? Мы поспорим, а внуки пусть разбираются!

Посмеялись и дальше поехали, негоже останавливаться. Но и Яков, и Устинья, да и остальные еще долго оглядывались на небольшой кром на берегу реки. Неужто и впрямь этому городишке быть над другими? Хотя на месте Холма и вовсе недавно ничего не было.

Подумав об этом, Устинья испытала гордость за отца. Вот поставил князь Юрий Долгорукий эту Москву, и что? Как была городишком, так пока и сидит. А Даниил Романович если уж поставил город, так сразу вон какой! Даже татары взять не смогли. И Львов, что для старшего княжича ставлен, тоже не весь какая, а, подобно Холму, поднимается!

От этих мыслей почему-то стало спокойней и уверенней, словно убедилась в том, что ее отец сильней, а она едет из центра в захолустье. Если у них будущая столица такова, то что говорить об остальных городах! Устинья чувствовала себя так, словно снизошла до уровня будущего супруга и его княжества.

Но это чувство напрочь исчезло, как только вдали показались купола владимирских соборов. С каждым шагом галицкая княжна теряла ту самую уверенность, что в Холме все лучше и больше. Владимир ее не просто поразил, если бы не радостная встреча, Устинья была бы подавлена. Каменное кружево владимирских соборов не шло ни в какое сравнение со всем виденным прежде, даже в Европе! Русские зодчие расстарались, даже у татар руки не поднялись уничтожить этакую красоту…

Во Владимире их, конечно, ждали. Пафнутий загодя вперед гонца выслал, что подъезжают, мол, к обедне будут. Город встретил прежде всего колокольным звоном, при ясной, солнечной погоде он плыл над округой так, что казалось, звук идет не от звонниц, а с самого неба. У Устиньи навернулись слезы на глаза.

Перед огромными праздничными Золотыми воротами Владимира ее встречали посланники князя. Впереди и явно главный из них – всадник на белом красавце коне. Княжна невольно залюбовалась прежде всего им, уж больно хорош. Сразу видно, что высокий, в седле держался так, словно и родился сразу с конем, не в боевом облачении, а в праздничном – красный кафтан шит серебром, соболья шапка чуть заломлена, зеленые сапоги с серебряными пряжками… и рукоять меча каменьями и златом украшена, и ножны богатые, и даже стремена посеребрены…

Но куда больше наряда Устинью поразили голубые, точно раскинувшееся над ними весеннее небо, глаза всадника. Сердце дрогнуло и забилось так, что впору за грудь хвататься.

Но рядом Пафнутий кивнул на приближавшегося красавца всадника: «Князь Александр Ярославич», и все встало на свои места. Вот оно что… старший из братьев, обидчик ее будущего мужа!

И… и вовсе он не так уж строен! Это кажется, потому что на коне! А если сойдет, то небось станет, как все! И мало ли голубых глаз на Руси? А кафтан не достоинство, его любой надеть мог, даже смерд, если бы дали! А Андрей моложе и, конечно, еще красивей и стройней! Выехал тут покрасоваться, ишь какой! Недаром говорят, что все новгородцы зазнайки, мнят о себе, точно какие-то особенные. Купцы знатные… ну и что? И кафтан этому князю небось тоже купцы подарили.

А сам виновник этих сердитых размышлений уже подъехал, легко соскочил с коня. Поклону, который отвесил Ярославич дочери галицкого князя, мог бы позавидовать любой король:

– Рады встретить дочь князя Даниила Романовича! Позволь приветствовать от имени князя Андрея Ярославича. Много слышали о доблести твоего отца и твоей красоте. Милости просим во Владимир к жениху. – Глаза Невского лукаво блестели. – Коли люб будет, так сегодня же и за свадебку!

Пафнутий рассмеялся в ответ:

– Куда спешить, Александр Ярославич? Пусть отдохнет с дальней дороги невеста, далек путь да труден был.

– В Дебрянске плохо встретили?!

– Нет, Роман Михайлович расстарался загодя, еще до нашего приезда. А все же столько дней в пути. Устала дева-то.

– Добро, поехали, князь ждет! – с этими словами старший Ярославич птицей взлетел в седло, Устинья против воли залюбовалась.

Ей не очень понравилось, что самой не довелось и слова молвить, только глазами хлопала, как глупая курица. Еще подумает Александр Ярославич, что она двух слов связать не может! И тут же одернула сама себя: какая разница, что подумает князь? Главное, чтобы мужу понравилась.

Устинья так переживала, что даже не глянула толком на огромные Золотые ворота, над которыми выстроена церковь. Стоило их проехать, как на все голоса завизжали ребятишки:

– Едут! Едут!

Можно бы не кричать, за всех говорили колокола, праздничный перезвон продолжился.

Жители Владимира высыпали на улицы все, кто смог, поглазеть на княжью невесту. Каждому же интересно, какова, хороша ли собой, добрая или злая, не заносчива ли? Мужики, те разумней, твердили, что доброту из возка не увидишь, но бабы стояли на своем:

– И-и… милай… неправда твоя. Добрая душа, она как солнышко, хоть за полог спрячь, все одно, хоть лучиком, да пробьется! А уж заносчивость по единому взгляду, видно, будет.

Неизвестно, что там себе выглядели владимирцы, но остались довольны: хороша дочка у галицкого князя, но нашему иной и не надо!

Следующая встреча была и вовсе приятной. На княжьем дворе Устинью встретили митрополит Кирилл и сам Андрей Ярославич. Кирилл показался таким родным, что едва не расцеловала. На жениха смотрела с опаской, каков он из себя? На осторожный вопрос еще в пути Пафнутий только плечами пожал:

– А Ярославичи все как на подбор, удались сыновья отцу-то!

Вот и весь сказ! Нет чтобы сказать, каковы глаза, волосы, мягок ли в разговоре, ласков ли… Женщина сообразила бы, что нужно невесте, а вот Пафнутий оказался бесчувственным.

Но Устинья не разочаровалась, князь Андрей был хорош. Пафнутий прав, Ярославичи похожи друг на дружку, тоже голубые глаза, стать воина, русые, чуть вьющиеся волосы… Только у старшего брата было еще что-то такое, что делало его главным везде. Даже сейчас, вроде стоял сзади, а видно было, что Хозяин.

Дальше все завертелось, Устинья только успевала поворачиваться. Митрополит тоже попросил поторопиться с венчанием, потому как ему уезжать надобно. Засуетились, забегали слуги, мамки, даже бояре, на княжьем дворе поднялся переполох.

Пока готовились, Кирилл пришел к Устинье поговорить. Он разглядывал девушку, точно не видел несколько лет:

– Дай я на тебя посмотрю. Устиша, годы-то как бегут! Давно ли тебя на коленках дитем подбрасывал, в лошадку играя? А ныне вон невеста, княгиней будешь. Как отец, здоров ли, доволен ли?

– Благодарствую. Здоров и доволен. Одно жалеет, что ты уехал и не возвращаешься, владыко.

– Да ведь я совсем недавно уехал! А хорошего я тебе женишка нашел? Самого лучшего, какой на Руси ныне есть. Не отдавать же такую красу ляхам или ятвягам?

От его веселого голоса становилось так тепло и легко. Успокоив княжну, Кирилл добавил:

– И мужем князь Андрей добрым будет, у Ярославичей это в крови. И детки у вас хорошие будут. Благословляю тебя, доченька, на счастливую жизнь с князем Андреем Ярославичем. – И вдруг спохватился: – А за отца-то кто будет?

– Яков Дядькович, – улыбнулась Устинья, вспомнив, как важничал стольник, услышав о таком поручении.

Он и на пиру свадебном сидел, забыв о том, что надуваться как гусю не стоит. Но никто не укорил и не посмеялся, главным был не он, а князь Андрей и его невеста княжна Устинья.

«Венчается раб Божий…»

Это о князе Андрее Ярославиче…

«Венчается раба Божья…»

А это о ней… это она венчается… сейчас митрополит Кирилл закончит говорить, и она станет женой красивого молодого князя, что стоит рядом и чуть косит взглядом в ее сторону…

«… в горе и в радости…»

Конечно, и в горе и в радости, а как же иначе, если муж да жена?

«… до конца дней своих…»

Всю жизнь… с детьми или без, как Бог даст, но вместе. Повенчает поп, развенчает Бог. Теперь они на всю жизнь одно целое. А сердце готово выскочить из груди и стучит на весь храм! Неужели остальные не слышат?

Рука у князя крепкая, хорошо, что поддержал, от волнения упала бы. Стоило выйти из дверей, колокола снова принялись за перезвон, да такой, что птичьи стаи долго беспокойно кружили над куполами. Княгиня! Она княгиня и мужнина жена! Вот и кончилось девичество, началась новая, неизвестная жизнь. Устинья постаралась не расплакаться, хотя было очень страшно.

А дома переживал отец. К Устинье у него особое отношение, никто не сомневался, что она любимица. Вот и маялся Даниил Романович. Отправил девушку в далекий путь, конечно, пригляд за ней есть, и боярынь отправил вдоволь, и мамок разных, и стольник поехал, и дружина немалая, а все равно тревожно.

Кирилл написал, что в Дебрянске посольство от князя Андрея Ярославича встречать будет, посаженой матерью Мария Ростовская, но ведь до самого Дебрянска тоже добраться надо. Нет, не будет спокойствия отцу, пока весточка не придет о том, что добралась хорошо. Уж остальное после, главное, чтоб доехала, не занедужила от дальней дороги, не растрясло, не остудилась где…

Даниил Романович уже корил себя, нужно было самому ехать, и дочь бы замуж выдал, и с владимирскими князьями поговорил. Но сделанного не воротишь, оставалось ждать.

Чтоб отвлечься, князь устроил охоту. Хорошо загнали трех лосей, несколько диких свиней, но главное, выглядели берлогу, и князь решил брать хозяина леса сам. Андрей забеспокоился, но его осадили: почему бы не взять? Все прошло хорошо, кто-то из дворни, что полегче, взобрался на дерево наблюдать, когда разбуженный зверь из берлоги подниматься начнет. Наготове стояли, конечно, охотники с рогатинами, но Даниил сделал знак, чтобы не вмешивались. Что за охотник, которому помощь нужна?

– Сам свалю!

И свалил. Правда, были два момента, когда сердце рвануло из груди. Это когда заорал-заверещал сидевший на дереве, призывая к вниманию, а потом, когда подломилось древко рогатины (больно большой зверь оказался, толстенное дерево не выдержало). Страшно пахнуло острым звериным запахом, огромная туша нависла над князем, закрывая небо. Еще миг, и подомнет, а уж там и спасать будет поздно, но князь вывернул, успев всадить падающему зверю в горло еще и охотничий нож. А уж после, когда медведь все же свалился, всадил еще один, добивая. Зверя тоже нужно бить быстро, чтобы не мучился из-за людской неумелости.

Князь был умел, шкура попорчена только там, где ее и без того резать будут, – на животе да груди.

Хлеставшую из раны зверя кровь быстро собирали в туеса, она ценна для снадобий, медвежья кровь много от каких хворей помогает.

После удачной охоты дома Даниила ждало радостное известие: Устинья доехала и тут же была обвенчана с князем Андреем Ярославичем. Венчал митрополит Кирилл в церкви Успенья Богородицы. Дочь передавала привет только на словах, но отец не обиделся, видно, не до писанины было.

От такого известия грех не закатить пир. Дворский расстарался: притащил большущий бочонок вина греческого, откуда-то вдруг появились разносолы, такие, что вмиг не приготовишь, загулял-загудел Холм. Поили всех, кто только мог прийти, кормили тоже, князь словно гулял свадьбу своей дочери. Люди лакомились жирной медвежатиной да лосятиной, запивали вином, а потом и медами и желали теперь уже княгине Устинье Даниловне долгих и счастливых лет жизни.

Поздно вечером изрядно подвыпивший князь объяснял не менее пьяному Андрею:

– Если бы там не Кирилл, ни за что бы Устишу не отдал!

Дворский соглашался:

– И я бы не отдал!

Хотелось спросить, при чем тут Андрей, но, чуть подумав, Данила уточнять не стал.

На следующий день из Владимира приехал князь Василько, и пир продолжился…

ССОРА

Братья ссорились уже не в первый раз. Андрей все чаще твердил, что надо заключать союз со шведами, ливонцами и ляхами, чтобы вместе встать против татар. Старший брат сначала морщился как на неразумного, потом принимался спокойно увещевать. Говорил о том, что никакие ливонские рыцари против татар за Русь вставать не будут, что ляхи и сами были биты, причем так, как русским и не снилось:

– Сказывали, Батыево войско от шестидесяти пяти тысяч этих резвых всадников едва-едва девять тысяч в живых оставило. А еще, что татары в Каракорум девять мешков отрезанных ушей в виде похвальбы отправили!

Андрей на насмешки возражал, что это когда было, мол, за то время рыцари поняли свои ошибки и больше их не побьют. Невский кивал:

– Ошибки, может, и поняли, да только доведись, не дай бог, и Батыга побьем, как кутят! Андрей, они только сами перед собой сильные, а умеючи их бить можно. И шведов я почти голыми руками бил, Биргер небось по сей день лицо почесывает!

Упреки были справедливыми, но Андрей возражал:

– Время прошло, все научились, кроме того, все врозь были. Надо объединиться и вместе отпор дать татарам!

– Андрей, на тебя Батый давно нападал?

Тот изумился:

– На меня вообще не нападал.

– На меня тоже. И не собирается этого делать, если не разозлишь. Чего я против него должен с кем-то договариваться?

– Ты собираешься всю жизнь в Сарай подарки возить и кланяться? Каракорум забыл?!

Невский заскрипел зубами, Каракорум и унижения он помнил хорошо. Попытался объяснить спокойно.

– Батый не Каракорум, ему сейчас дружба с нами нужна не меньше, чем нам с ним. В спину не ударит и, если придется, против рыцарей поддержит.

– Но и рыцари против Батыя тоже!

– Да пойми ты, что Батый пришел и ушел, хотя и беды принес много! А эти рогатые навсегда придут, их же со своей земли не выгонишь! Татары десятины во всем требовали, но хоть в душу не лезли, а эти норовят свое навязать!

– Так что же, с погаными союз лучше, чем с христианами?!

– Андрей, если из двух бед выбирать меньшую, то да.

Младший брат даже растерялся, притих, но почти сразу снова возразил:

– Нет, я на союз с Батыгой не согласен!

– Я тебя не прошу с ним союзы заключать, сам справлюсь. Ты только против него не сговаривайся ни с кем. И сам не выступай, потерпи, Андрей, наше время не пришло.

По тому, как чуть смутился младший брат, старший вдруг догадался, что не так просто ведет Андрей эти речи.

– Э, да ты не сговорился ли уж?

Под пристальным взглядом голубых глаз, мигом ставших жесткими, князь заюлил:

– Не сговорился. Но почему бы нет? – И почти бросился в атаку. – Ты вон разрешил в Пскове латинский храм поставить? И в Новгороде есть. Почему я, владимирский князь, не могу разрешить такой во Владимире поставить? И вообще посмотреть надо, может, не так страшна их вера, как вон твой Спиридон пугает.

Александр вскинул глаза, долго пристально смотрел на брата, его голос был строг, так строг, что Андрею показалось, будто это сам Ярослав Всеволодович вернулся.

– Андрей, хочешь править Владимиром, правь, мешать не стану. Но латинянство принимать не смей! Как князь не смей!

– Чем латинянство хуже греческой веры? Князь Данила Романович вон даже корону согласился принять!

– Вот откуда ветер дует, – усмехнулся Невский. – Пойми, дурья башка, Даниил далеко сидит, его Галичина крайняя, а мы с тобой под боком у Батыя. И удрать Даниил может запросто, у него и угры, и ляхи в родичах ходят, а мы куда?

– Я удирать не собираюсь!

– А куда ты денешься, если завтра сюда Батыга придет?

– Бой приму!

– Андрей, сядь и послушай. Я хоть и не много старше тебя, но все же старше. Ни у тебя, ни у меня сил с Батыем справиться не хватит, а людей просто так губить последнее дело. Русь обезлюдеет, ее по частям растащат. Но дело не в том, Батыга, может, и не пойдет, а вот твои новые друзья поналезут, как тараканы. Им только намекни, что можно, завтра заполонят все города Руси. А Батый, если с ним поссоришься, защищать не станет. И союза с Западом не простит, вспомни отца…

– Что-то ты смирен больно стал. Помнится, с рыцарями бился, не считаясь, кого больше, а кого меньше.

– Бился. Когда понимал, что пусть и трудно, но победить могу. А еще, что сзади в спину не ударят. Мы с тобой, Андрей, когда на чудский лед выходили, твердо знали, что Новгород сзади, что отец на Понизье. А ныне что? С одной стороны татары, с другой рыцари.

– Но и у Даниила так! С одной стороны татары, с другой угры да ляхи, а не боится! Только он породнился с Белой, тот помощь обещал.

Александр с изумлением раскрыл глаза на брата:

– Ты когда от рогатых помощь видел? Когда это они Русь защищали?

– Теперь будут! Вот Даниил королевство примет, и будут!

– Дай Бог вашему теляти нашего волка съесть…

– Папа крестовый поход против поганых объявил!

– И послов в Каракорум шлет.

– Послов для виду… – было заметно, что Андрей чуть смутился.

– Это они с тобой для виду разговаривают.

– Ордена уже не те, если папа Иннокентий прикажет, пойдут защищать наши земли против татар…

Едва успел договорить последнее слово, как Александр оказался почти вплотную к нему, лицом к лицу, зашипел:

– Сам хоть в магометанство переходи, если желаешь, твоя воля! Но на Русь этих рогатых и их толстомордых болтунов приводить не смей! И договариваться с ними от имени Русских земель тоже!

– То моя воля! Я Великий князь!

– Твоя?! Хочешь латинянином стать, езжай к тестю, там и молись по их обычаю, и против татар своими дружинами выступайте. А Владимир еще раз пожечь не дам! Здесь дедова вера была, есть и будет!

Уже у двери вдруг развернулся:

– Мне папа корону дважды предлагал. Если бы он, кроме короны, помощь давал, я еще подумал бы, но им Русь, Андрей, нужна только как защита, не более. Ну, еще как дойная корова, чтобы в Рим деньги посылать. А перед Батыем никто тебя защищать не станет! С латинянами споешься, беду на Русь накличешь! И запомни: если узнаю, что договариваешься, жалеть не стану! Я тебя сам Батыге отдам, не посмотрю, что брат!

Глядя вслед прямому и строгому Александру, Андрей почувствовал, как по спине течет холодный пот. Он никогда не видел, чтоб брат был столь сердит, даже перед боем на Чудском скорее сосредоточен, а сейчас явно злился.

Митрополит словно почувствовал их ссору, глянул в глаза Андрею уж очень пристально:

– Никак с князем поссорился?

– А я кто?! – взвился Андрей.

Уж очень его тяготило положение второго при брате, всегда второго.

– Ты Великий князь, – спокойно ответил Кирилл.

И как-то неудобно вдруг стало, Андрей нахмурился. А еще от понимающего взгляда митрополита. В Новгороде так смотрел владыка Спиридон, словно все мысли и путные, и беспутные видел. Почему это для них вся душа словно раскрытая книга для грамотного человека? Впервые Андрей задумался над этим еще в Новгороде, видно, Господь какое-то особое чутье дает тем, кого достойным сочтет.

– Вот скажи мне, владыка, ты при Данииле Романовиче столько лет был, почему галицкий князь никого не боится, а…

Он не договорил, не зная, как закончить фразу. Митрополит все понял и сам.

– А кого Александр боится, уж не рыцарей ли?

– Да то в прошлом, вот что обидно! На рыцарей куда меньшей силой шел, ничего не испугался, вон на Неве вовсе малым числом шведов взял и Биргера покалечил, а Батыгу боится, готов всякий год дары возить. Почему люди так меняются?!

– Послушай меня, Андрей Ярославич, я, конечно, во Владимире не так давно, но много уж наслышан об Александре, думаю, ты про его смелость и ум сам знаешь. А про отношения с Батыем вот что скажу. Ни у тебя, ни у Александра, ни даже у всех вместе сил справиться с ним пока нет. Пока, Андрей Ярославич. Не пришло еще время козленку дубовые ворота бодать, только рожки обломает. Вот когда у вас сил поболее скопится, да и ворота чуть подгниют, тогда и разрушите Орду.

Снова одно и то же: сил маловато, сил маловато… Андрей даже поморщился, а митрополит словно и не заметил недовольство Великого князя, продолжал как ни в чем не бывало:

– Андрей Ярославич, врозь вы еще все на Руси, каждое княжество само по себе, каждый князь в свою сторону тянет, потому и сил пока нет. Много лет пройдет, пока договариваться научитесь, мыслю, что это не раньше, как вашим с Александром внукам, предстоит…

– Что ты такое говоришь, владыка?! А мы что, сидеть смирно должны?!

– Сидите, пока сил маловато.

– Да если всем сразу навалиться, так и Батый на попятный пойдет!

– Если всем сразу, то, может, и пойдет, – согласно кивнул Кирилл. – Да только мыслю, князь, что, пока вы договариваться станете, он вас поодиночке перебьет. Ты в Холме давно бывал?

– Никогда.

– Сколько ехать до него, ведаешь?

– Все ближе, чем до Сарая!

– А от Холма до Кракова куда ближе, чем до твоего Владимира, и до угров тоже. А теперь помысли, что скажу: стоит Даниилу Романовичу из своего Холма выйти дальше Киева, как Галич тут же под уграми окажется, а Волынь под литовцами. А если шведы будут знать, что Александр ушел на Сарай, они не на Чудском озере встанут, а под Новгородом. Понимаешь, Андрей Ярославич? Далеко вы, просто далеко друг от дружки, а меж вами Киевские и Черниговские земли, которые под татарами стоят. Думаешь, Батый зря так распределил? Он хитер, ох хитер старый лис! Разделил же Русь, меж сильных княжеств вклинившись.

Андрею надоело слушать о татарской силе, встал, прошелся, хмыкнул:

– Вы с Александром так Батыеву силу уважаете, что сами на себя страху нагнали! Мыслю, с князем Даниилом можно против татар сговориться, он не боится.

– Не боится? Не боится, Андрей Ярославич, только дурак, а князь умен, и весьма. А еще осторожен. Где он был, когда Батый по Галиции шел? У угров, а потом у ляхов сидел. И прав! Потому как ни к чему дружину гробить, если справиться не можешь. Зато его дружина самой сильной после всей заварухи оказалась, сумел взять под себя Галич. Но, Андрей, когда Батый Галич себе потребовал, то поехал князь в Сарай и кумыс пил, и Батыю кланялся!

– Да что ж вы все такие опасливые-то?!

Митрополит понял, что за один раз убедить князя быть осторожней не сможет, перевел разговор на другое:

– Я тебе, Андрей Ярославич, про другое сказать хотел. Ведаешь, что у Даниила Романовича младший брат Василько Романович есть? Как раз, как вы с Александром, в возрасте разнятся. Сумели два брата самыми близкими друзьями друг дружке быть, и скажу честно, в первую очередь разумом младшего Василька. Никогда поперед старшего брата не лез, а славу себе добыл и еще добудет не меньшую!

– Вот ты о чем… Да у нас другой случай, я Великого княжения не добивался, мне ярлык ханша сама дала!

– А у тебя его никто и не отнимает. Я о том, чтоб перед Александром не чинился, не выхвалялся, пусть ханша как хочет считает, то ее дело, сам-то понимаешь, что брат опытней и мудрей? Он, Андрей, мудрее многих и старших возрастом, видно, Господь так судил, ему мудрость не по годам дал.

– Да я его мудрость не оспариваю! Но где мне править-то? В Киев ехать? Или в Новгород?

Митрополит задумался, а ведь и правда, вопрос… Киев в разрухе и под татарами, Новгород уж однажды менял Андрея на Александра. Что нашло на новгородцев после Невской битвы, что они князю Александру, которого сами же Невским прозвали, угодий для охоты пожалели? Новгородское вече строптивое, чуть что не по нему, «путь чист» кажет! Александр Ярославич уехал к отцу во Владимир, а потом в Переяславль Залесский. Новгородцы опомнились, тем более рыцари, почуяв новую слабину, тут же руки свои загребущие к Псковским землям потянули, и бросились у князя Ярослава снова сына на княжение просить. Тот отправил Андрея. Кирилл помнил рассказ новгородского владыки Спиридона, как, опомнившись, новгородцы готовы были на коленях Александра просить вернуться. Пришлось отправлять большое посольство к отцу, а потом и к самому молодому князю. Спиридон во главе ездил, думали, важничать Александр станет, все же с поклоном приехали, но тот лишь условие поставил: в дружинные дела городу не соваться, а для того чтобы врага примерно наказать, все городские силы ему подчинить! Охнули горожане и… согласились. Вернулся старший Ярославич в Новгород, а потом были биты на Чудском озере и под Псковом рыцари, да так биты, что глава ордена про молодого князя сказал, что таких никогда не видел, мол, Александр Ярославич среди князей и рыцарей сильнейший!

Но и такой сильнейший с Ордой справиться не мог.

Кирилл понимал, что и Александру тоже обидно, ведь Переяславль Залесский и Владимир-на-Клязьме его отчина, он старший, ему бы за отцом под себя брать, а ханша Андрею отдала.

Так ни до чего и не договорились. Такие разговоры бывали достаточно часто, но Андрей все больше убеждался, что должен договориться с тестем и поднять все русские земли на Батыя! Казалось, только стоит подняться, остальные поддержат, против Степи же всегда вместе воевали, забыв раздоры!

Мужа поддерживала и Устинья. К огромному удивлению Андрея, жена оказалась совсем не тихоней. Она твердила, что Даниил Романович отправился к Беле за конницей Котяна, а сватовство просто повод. Но угры уже с половцами разругались, Котяна убили, и никакой помощи не вышло, а обратно вернуться уже не успел, Киев слишком быстро пал.

– Как мыслишь, поддержит отец меня против Батыги?

– Конечно, ему эта честь татарская точно кость в горле! Только и мыслит, как бы скинуть это ярмо!

И Андрей решился!

Он давно давал понять старшему брату, что справится с Великим княжением и сам, что пора отправляться в свой Новгород или вообще в Киев. Похоже, тот все-таки обиделся, уехал хмурый и прощался холодно. На прощанье только одно попросил:

– Не наделай глупостей, Андрей.

Младшего брата точно по лицу хлестнули, взвился:

– Я Великий князь! Неужто не ведаю, как мне жить!

Что-то было во взгляде старшего брата такое, что подсказало, что княжить недолго…

Андрей решил тем более поторопиться. Конечно, Александр у Батыги в любимцах ходит. Гуюк помер, теперь Батый сам себе хозяин, может и перерешить, завтра же сделать Александра Великим князем.

И повод нашелся, и сложилось все как нельзя лучше! Правда, с тестем договориться не успел, но надеялся, что Даниил Романович не бросит, только услышит, что зять против хана выступил, сразу поддержит!

Батый действительно вызвал князей к себе, не одних Ярославичей, и других тоже. Андрей объявил, что не поедет! У него есть ярлык, привезенный из Каракорума, чего он должен кланяться Батыю? В конце концов, и сам Александр первый раз приехал в Сарай только после шестого вызова, даже на требование Туракины наплевал, и ничего, сошло с рук. Поэтому Андрей не боялся. Александр был уже в Новгороде и о решении младшего брата не знал, хотя подозревал, что тот может взбрыкнуть. Вообще бодаться с братом из-за Великого княжения надоело, и Александр решил объяснить Батыю про лествичное право и попросить переделать ярлык. Для начала решил заехать к Сартаку, тот в курсе всех дел в Сарае, мало ли что там еще произошло? В Орде ханы меняются, что погода весной. Если честно, то Александру совсем не хотелось, чтобы Батыя кто-то заменил, он уже наладил отношения с хитрым и жестоким ханом, заставив его уважать себя. Конечно, уважать в той степени, в какой может уважать хан своего вассала, но начинать все сначала с кем-то другим не хотелось, да и мало ли каков будет этот другой… Даже умный Сартак не таков, как его отец.

Чтобы на Руси не шло слишком много разговоров, что Ярославич, мол, совсем с Батыгой подружился, Невский старался в Сарай не ездить, находил кочевье Сартака и решал вопросы с ним. У Сартака жена-христианка, и сам вроде тоже на молитву встает. Правда, он христианин странный, молится, а сам кровь пьет и кусту кланяется. Но лучше пусть так, все приятней, когда в шатре лампадка горит и иконка, хоть и маленькая, есть…

Но Александр был готов и с поганым дружить, лишь бы его земли не трогали. Пока получалось…

С Андреем расстались не слишком хорошо, старший брат хорошо понимал обиду младшего, но и сам был обижен тоже. Отчинные земли, город, где родился, достался младшему, это и вовсе не по праву. Для себя он решил просить Батыя перераспределить, чтоб сидеть в Переяславле Залесском и Владимире уверенно.

Снова заводить этот разговор не хотелось, и он поехал к Сартаку волжским путем, не заезжая во Владимир к брату. По русским просторам двигаться можно только зимой или летом, осенью, когда развозило слякоть, не везде и конному пробиться. И путь хорош речной.

Зимняя дорога на Руси самая добрая. Пусть холодно, пусть стыло, зато путь хорош, особенно когда на реках станет лед. По льду да по снежку путь куда короче и быстрее. А кому знобко, влезай в медвежью шубу, садись в возок, укутывайся волчьей полостью и дремли себе. Возничий на облучке в тулупе, лицо от ветра обильно смазано жиром, на руках рукавицы, знай себе погоняет лошадок! А тех и гнать не надо, сами резво бегут…

Засиделся в санях, снова верхом проехаться можно, промерз – в сани. И так весь путь быстро бежит. На санном пути хорошо думается, когда до носа укрыт теплым мехом, мимо бегут деревья по берегам реки, дома, кое-где встречаются такие же путешественники. Народа много мотается по Руси зимними дорогами.

А летом лучше вплавь, потому как по лесным дорогам намаешься, только верхом и можно двигаться, в возке все бока обобьешь да язык прикусишь не раз за день. Потому славились русские ладьи, из целых дубов долбленные и с бортами досками нашитые. Крепкие, прочные, изукрашенные, они еще во время первых князей даже в Царьграде ценились. Со временем умение не пропало, напротив, красавиц ладей все больше по рекам бегало. Такие и коней в достатке принимали, и людям удобно. А уж вниз по реке, когда течение помогало, тем более хорошо…

Нужно только уметь не заехать в глухомань до темноты, вовремя остановиться и ночлег подыскать. Потому опытные путешественники загодя прикидывают, где голову на ночь приклонят, чтобы ни в лесу с темнотой не остаться, ни к татямне угодить, не то можно вместо ночлега в речном омуте оказаться, лишившись не только скарба и ценностей, но и самой жизни из-за них.

Но князю это не грозило, ехал по проторенному купцами пути, провожатые хорошие, каждую кочку в пути знали, не то что подходящие для ночлега места, вовремя распоряжались с реки свернуть, чтобы к деревне подъехать, и вперед уплыли те, кто уж ночлег готовил. Князю путешествовать – не простому купцу, все для его удобства.

Потому лежал Александр Ярославич на лавке в ладье и думал. А думать было о чем. Андрей женился хорошо, Устинья Невскому очень понравилась, только одного боялся, чтобы не стала молодая жена в уши мужу петь, что пора против татар выступать. Услышал Александр такие речи от Устиньи, так и обомлел, получалось, что вместе с молодой женой в дом вошло то, чего он так боялся. Тишили вдвоем с митрополитом Андрея, тишили, чтоб перетерпел время, пока хоть чуть на ноги встанут, а тут приехала юная лебедушка, и все их старания насмарку пойдут! Ночная кукушка всегда дневную перекукует…

Александр вздохнул: уж лучше бы дурой никчемной была, да в дела не лезла, так ведь нет, Кирилл радовался, что Андрею дочь Данилова достанется, куда как умна и сметлива. И чего лезут в мужские дела? Это у них семейное, Мстиславово, Удатный сам жил точно с ежом в штанах, и детям и внукам нрав передал такой же. Вон вдова Василька Константиновича Мария Михайловна точно дедов характер впитала, сама справляется. А у Устиньи еще и бабка Анна такова же, в обители уж столько лет, а все сыновья на поклон ездят.

Александр был бы не против, только Устинья, судя по ее разговору, в обратную ему сторону гнула. Будь Невский рядом какое-то время, может, и переломил бы Устинью на свою сторону, сумел доказать упрямой девчонке, что его правда. Смешно, девчонке четырнадцать, а он ее опасается хуже монахов, что от папы Иннокентия приезжают! Беда была еще и в том, что, стараясь казаться перед разумной женкой солидней, Андрей и вовсе настоял, чтобы Александр отправился к себе в Новгород!

Конечно, Невский обиделся и после долгих раздумий решился просить Батыя переменить ярлык. Тем паче ханша, что его давала, Ойгуль-Гаймиш, померла, хан Гуюк тоже, Менгу, что ныне в Каракоруме, под Батыем ходит как телок, пока своих сил не собрал, вынужден слушаться. Батый хитрый, знал, что делал, когда силищу в Каракорум отправил, чтобы там Менгу посадили, Великий хан долго будет помнить, кому обязан своим выдвижением и поддержкой. Батыю до конца жизни хватит, а что потом?

Сартак слаб за отцом так же улус держать, быстро либо отнимут, либо отравят, они это умеют. А кто следующий?

Александр невольно перекрестился, хоть Батый и нехристь, а негоже при живом человеке как о мертвом размышлять. Но размышлять приходилось. Северо-Восточные княжества под Сартаком, его территория, Киев, Чернигов, Переяслав под Куремсой. С Сартаком можно договориться по-хорошему, ты ему дань и подарки, он тебя трогать не станет, но, главное, Сартак крещен и женку имеет тоже крещеную. В чем-то он в отца, как и Батый, если можно, старается ни во что не вмешиваться, но и в случае обиды не пощадит. Страшно то, что за обиду на князя вся земля платить будет, потому Невский уже который год словно по жердочке над бурной рекой ходит, стараясь и вниз не смотреть, и не раскачиваться.

А Андрей эту жердочку качать вздумал! К чему было в Каракоруме, скрипя зубами, все их обычаи исполнять, столько подарков возить, выю гнуть, чтобы ныне все одним махом испортить?! Столько твердили они с митрополитом, что помощи от папы Иннокентия и рыцарства ждать не стоит, они либо утешеньем отделаются, либо и вовсе земли заполонят, потом не выгонишь. А Батый, если узнает, головы поснимает! И не одним князьям, как вон Михаилу Всеволодовичу, а всему княжеству!

И было до слез обидно, что разумный брат, стоило зайти речи о покорности, без которой пока не обойтись, становился упрямым. Геройства ему захотелось, верит, что стоит начать, как вся Русь поддержит. Какая Русь?! Новгород за лесами и болотами, к нему попробуй доберись, Смоленское княжество не знает, как самому от Литвы отбиться, Роману Брянскому тоже не до татар, Миндовг покоя не дает, Даниил Галицкий далече, пока сообразят, что к чему, Батый успеет Владимир и Переяславль Залесский с землей сровнять!

Но Андрей Ярославич этого словно не видел, смотрел, все знал, но понимать не желал. Потому и тоскливо у старшего брата на душе, что младший мог отчинные земли снова под напасть подвести своим неразумным поведением. А новая женка ему в том знатная помощница!

И Александр решился: он попросит Батыя отдать ему Владимиро-Суздальское княжество, оставив Новгород, а Киев пусть берет Андрей. С тестем по соседству, пусть с Куремсой бодаются, это не Батый, с ним можно. На Куремсу голос хорошо повысь, со страху пригнется. Конечно, силы у наместника немало, иначе Батый не посадил бы, пожалуй, даже крепче Сартака будет, но у Сартака за спиной Батый, а про Куремсу хан еще подумает… А без поддержки из Сарая и Куремсу побить можно!

От этой мысли на душе у Александра даже посветлело, показалось, что нашел выход – если княжествами поменяться, то и Андрей при деле будет, и ему лучше. С митрополитом бы посоветоваться, но тот снова в поездке, был в Ростове, да уехал… Да и с самим Андреем не мешало бы поговорить, но к тому времени, когда Невский все это продумал, Владимирские земли остались позади. Не возвращаться же, тем паче, что и Андрей должен быть в Сарае, гонец сказал, что Батыга обоих звал. Кроме того, Александр решил сначала остановиться у Сартака, поговорить с ним. Вроде как посоветоваться. Пока он будет у царевича, Андрей успеет приехать в Сарай раньше.

Невский не подозревал, что Андрей категорически отказался ехать в Сарай и страшная лавина уже начала свое движение. Да если бы и знал, то сделать уже ничего бы не успел…

Батый от услышанного просто обомлел – князь Андрей Ярославич женился! Казалось бы, обычное дело, почему бы молодому, сильному князю не жениться? И какое дело хану до женитьбы князя Андрея? Но главным было то, на ком он женился!

Владимирский князь взял в жены не царевну из рода Кият-Борджигин (рода самого Чингиса!), родственницу Бату, как ему предлагали, а дочь галицкого князя Даниила! Неужели в подвластных ему землях вызрел заговор?!

Батый вызвал к себе Сартака. Пусть ответит за своего названого брата, неужели и Александр с ними в сговоре?! Хан не любил в трудные минуты размышлять в юрте, нутро требовало простора. Приказал отвезти себя в степь, но не охотиться (он болел), а просто посидеть, подышать полынным запахом, дать глазам отдохнуть от бесконечных препон в виде юрт, снующих людей, всадников… Это нынешние молодые ханы любят, когда вокруг стены… стены… а старики вроде Бату тоскуют по простору. Разве можно сравнить степь, где глазу вольно, с городом с его домами, заборами, стенами?! Бату не любил городов и редко в них бывал, только по необходимости, когда приходилось осматривать очередной сожженный. В степи даже думалось по-другому, так же вольно…

Вот и теперь хан сидел на холме, оглядывая окрестности. Но отдыхал Бату только глазами, но не душой. Душа болела. Огромный улус раскинулся широко, земли в нем богатые, дань платят исправно, только нужно уметь не разорять, как это до сих пор делает глупый Куремса, а договариваться, как договорились с владимирскими князьями. Столицу Сарай хорошо поставил, угрозы ниоткуда быть не должно, эти неповоротливые рыцари разбиты так, что долго не опомнятся. В Каракоруме свой Менгу сидит, тоже пока тихо. Можно на юг войска отправлять, не ожидая удара в спину.

И вдруг эта женитьба… Нет, не только обида за пренебрежение его внучкой мучила Батыя, через такие вещи он умел переступать, если глупый урус не захотел породниться с самим родом Борджигинов, значит, говорить не о чем. Батыя неприятно поразило другое: один сильный русский князь договаривался с другим, причем хан точно знал, что обоих пытался привлечь к себе папа Иннокентий. Вот это попахивало уже заговором.

Заговоры пресекаются быстро: вызвать к себе и лишить жизни, чтобы некому было сговариваться! Батый не раз так поступал, ни в чем не сомневаясь. Почему же теперь ему не хотелось этого делать? Хан пытался разобраться сам в себе, что мешает показать власть, почему он раздумывает?

Батый смотрел вдаль, но все примечал вокруг: от летней ставки отделилась группа всадников, охрана хана напряглась, но почти сразу успокоилась – увидели высоко поднятый знак царевича Сартака. Тот хорошо понимал, что, не признав его, не только к отцу не допустят, но могут и побить стрелами при подъезде.

Сартак остановился далеко, оставил коня и пошел к сидевшему на кургане Батыю пешком. Приблизившись, он подполз, привычно приветствуя отца и правителя. Тот глазом не повел, выдержал положенное время, сделал знак, чтобы сын поднялся и подошел ближе.

Батый долго беседовал с сыном. Его интересовало одно: не готовят ли братья Ярославичи заговор и знал ли Александр о женитьбе Андрея.

– Конечно, знал. Только они не во всем согласны.

– Я в Сарай звал. Знаешь, что мне этот шакал ответил? Ему некогда!

– Кто, Александр?!

– Нет, Андрей. Александр вовсе ничего не ответил!

– Невский в Новгороде, может, еще не успел.

По едва заметному движению глаз отца Сартак понял, что того новость заинтересовала.

– Думаешь, приедет?

– Думаю, да.

Батый почти с удовольствием огляделся вокруг, хмыкнул:

– Если приедет, ему ярлык отдам! А Андрея вон!

– Куда вон?

– Пусть к своему Даныле едет, там ему место!

Хан сделал знак, чтобы Сартак оставил его одного, но не успел тот отодвинуться, как услышал:

– Я непокорных наказываю. На Андрея Неврюй завтра выходит! Передай, чтобы дальше его земли пока не шел. Если Александр не приедет, то пусть Неврюй сровняет Новгород с землей!

И такое послышалось в голосе Батыя, что даже Сартаку стало не по себе. Отец действительно не прощал предательства.

– И не смей отправлять гонца предупреждать никого из них!

Сын только склонился в знак согласия.

– Тот, кто предал тебя раз, предаст и еще, от него можно получить стрелу в спину, тогда ее меньше всего ждешь. Иди!

Высоко в небе кружил, выглядывая добычу, орел, как раз когда Батый произнес последние слова, птица вдруг устремилась вниз. «Вот еще одна жертва», – подумал Сартак.

За годы общения с татарами их юрты стали привычными, привык князь и к запахам, и к крикам, уже знал язык, и ребятишки больше не дразнили его по-своему. Князя Александра в Орде звали Искандером, ждали его подарков, крупных и мелких, а потому, как только ладья ткнулась носом в берег, по ставке Сартака разнеслось ребячьими голосами:

– Искандер! Коназ Искандер!

Невский усмехнулся: и никаких лазутчиков не надо, не успел приплыть, а уж все знают. Но на сей раз что-то было не так. Над самой большой летней юртой Сартака не было его знака.

– Что случилось?

Знакомый крещеный татарин Давыд помотал головой, принимая повод Александрова коня, которого сводили на берег:

– Ничего…

– А где Сартак?

– В Сарай уехал…

– Что-то в Сарае?

– Бату вызвал.

– Зачем, не ведаешь?

– Не знаю. Гонец приехал, срочно позвал, говорил, что сердит хан очень был.

– Когда уехал?

– Давно уже…

Вставал вопрос: ждать Сартака или отправляться дальше? Решил пару дней подождать, вдруг вернется и что скажет. Может, еще что разузнает…

А на душе было ох как неспокойно! И почему-то точно знал, что это из-за срочного вызова Сартака в Сарай. Больше никто ничего сказать не смог; промаявшись два дня, Александр решил наутро отправляться дальше в Сарай. Небось по пути с Сартаком встретится, Волга она одна, не разминешься. Но такое решение успокоения не принесло.

И вдруг крик:

– Плывут!

Возвращался из Сарая царевич. И эта весть вместо спокойствия добавила беспокойства. Батый вызывал только его? Или вместе с Андреем? Вроде с братом… А зачем там был нужен Сартак? Что, если сам Александр опоздал и Андрей успел что-то натворить в Сарае? От такой мысли стало совсем худо, сильно сдавило грудину слева, в глазах помутилось…

Невский решил сразу Сартаку не навязываться, тот сам увидел его ладьи у берега, если что срочное, то позовет, а если нет, то стоит дать чуть отдохнуть с дороги…

Сартак позвал сам к вечеру. Князь взял подарки, на сей раз были красивейшие ножны для меча, татарские мечи чуть другие, короче, а потому Александр особо радовался, что удалось найти у купцов подходящие. Еще, как всегда, много всякой пушной рухляди, посуды, перстней… Невский знал, что любят татары. И женке Сартаковой тоже привезено немало, но та недужила, потому к ней Александр пока не ходил с дарами.

Сартак встретил чуть странно, вроде и рад, и чего-то опасается одновременно. На дары только глянул, даже ножны не стал вертеть в руках, как обычно делал. Жестом показал, чтобы Невский садился к накрытому столику. Князь ловко сел на корточки, иначе за низкими татарскими столиками не получалось, подогнул под себя ноги…

– Здорово ли съездил?

– Да, – кивнул царевич.

– Здоров ли хан?

В ответ быстрый взгляд и снова лишь кивок:

– Здоров.

– Женка, слышал, недужна?

Сартак махнул рукой:

– Выздоровеет.

– Дары передашь, княгиня прислала?

– Передам.

Показалось, что царевич просто выжидает, пока слуги, ставившие еду и питье на столик, не уйдут. Так и есть, закончили, сделал знак, чтобы вышли, крикнул по-своему:

– Не мешать!

Вот это было уже худо! С Сартаком у Александра хорошие отношения, они названые братья, что для Орды даже крепче кровного родства, кровного брата можно убить, а названого никогда!

– Ешь, пей.

– Благодарствую…

И молчание… это молчание хуже открытого крика, потому что подумать можно все. В конце концов Невскому надоело играть в молчанку:

– Сартак, что случилось?

– Почему ты в Сарай не поехал?

– Я еду, вот на день у тебя задержался, завтра ладился дальше плыть…

Конечно, царевич видел груженые ладьи, видел, что Александр действительно готовился уезжать. Кивнул:

– Вижу.

Александр решил, что уж теперь для начала надо точно поговорить с Сартаком, чтобы не наломать дров в Сарае.

– Сартак, я хотел с ханом поговорить о ярлыке…

– У тебя из Каракорума есть?

– То когда было, да и кто давал, Ойгуль-Гаймиш?

– Чего хочешь? – глаза у Сартака пронзительные, острые.

– Хочу просить, чтобы Владимирское княжество мне отдал, а Киев Андрею.

Невский выдержал пристальный взгляд названого брата. Тот усмехнулся, взял из чаши большой кусок мяса, вгрызся в него зубами. Глядя, как царевич рвет мясо, Александр вдруг подумал: хорошо, что не горло. Мысль была жутковатой, но вполне подходила к тому напряжению, что висело в воздухе. Теперь князь был уверен, что случилось что-то нехорошее.

– Андрей в Сарае?

– Нет. Почему не хочешь быть под братом?

– Сартак, ты старший царевич, ты хочешь править? Я тоже. Я старший, понимаешь? А отчина – Владимир и Переяславль – мне должна была достаться.

Пусть думает, что он из желания власти. И снова Сартак долго молчал, потому покачал головой, бросил обглоданную кость в чашу, вытер руки об себя, выковырял длинным желтым ногтем из зубов застрявшее мясо, сплюнул и потянулся к чаше с кумысом. Он пил кумыс, внимательно поглядывая на Александра поверх чаши. Хотелось крикнуть: «Да что ж ты жилы-то тянешь?!», но Невский и здесь выдержал, спокойно смотрел в глаза, ничем не выдав мыслей. Рядом с этими научишься быть каменным, иногда лицо словно затекало от неподвижности.

– Ты не этого боишься, Искандер. Я понял, ты боишься, что брат против хана пойдет и его убьют, а земли разорят.

Александр понял, что хитрить не стоит, Сартак и Батый прекрасно понимали каждый его шаг и знали все, что происходит в их княжествах.

– Да, боюсь! Потому и прошу отдать мне княжение, чтобы я в руках все держал! Так всем лучше будет! Как думаешь, хан согласится?

– Согласится, – кивнул Сартак. – Только немного Андрея поучит для порядка.

От ласковости в голосе у Невского кровь застыла в жилах.

– Как поучит?!

– Чего испугался? Твой брат у себя в княжестве, на него Неврюй пошел.

– Куда пошел?!

– Искандер, ты слишком долго учил брата уговорами, он не понимает. Неврюй его немного силой поучит. Коназ Андрей перестал дань платить, сам себе хозяин стал, Неврюй покажет, кто хозяин. – Невский не смог сдержать свои чувства, видя ужас на его лице, Сартак усмехнулся: – Не бойся, Батый сердитый, но тайно велел позволить твоему брату бежать. Если, конечно, сам под меч не полезет.

Все ясно, Батый разозлился из-за женитьбы Андрея и вызвал к себе братьев, а Андрей, видно, вздыбился, не поехал, иначе давно был бы в Сарае, к нему первому гонец добрался.

– Сартак, что делать?!

– За брата боишься? Ничего, как у вас говорят: за одного ученого двух битых дают?

– Неврюй земли разорит!

– Твои нет. Если бы ты не приехал, то Новгород бы тоже разорил, а так нет.

– А Переяславль? Я там родился!

– Мало-мало опоздал, князь, раньше про Переяславль думать надо было. Давно попросил бы хана тебе ярлык дать… Езжай скорей в Сарай, не зли отца. – И вдруг глаза Сартака недоверчиво блеснули: – К чему Андрей на дочери коназа Данылы женился, шайтан? Других невест нет?

– Да почему же не жениться-то? Даниил Романович тоже у хана был, встречен хорошо, не от половцев же невеста!

– А Галицкий коназ знаешь, на ком женился? На племяннице Миндовга.

Александр мысленно ахнул от такой осведомленности.

– Не знал? Не верю!

– Знал, ну и что? – Лгать нельзя, они нутром ложь чувствуют, именно потому Александр раз и навсегда для себя определил линию поведения: не врать, не юлить и терпеливо сносить все. – Сартак, с кем тогда родниться? Хан Андрею свою внучку предлагал, а о том не подумал, каково ей будет в русском дому жить да к чужим обычаям привыкать!

– Зато породнились бы… – проворчал Сартак.

– Мы с тобой и так породнились, наше родство куда крепче, чем кровное. Мало?

– Ладно, – чуть смутился царевич, – езжай к отцу. За брата не проси, не время. А про ярлык скажи, он будет доволен.

– Бату-хан меня подождать не мог, я бы все объяснил, к чему было рать-то посылать?

Сартак вскинул на князя изумленные глаза:

– Ты только хану этого не скажи.

– Что я, дурак?

Неврюева рать разорила русские земли хуже Батыевой. Сказано было наказать, наказали. По монгольским законам, за одного отвечали все: за воина десяток, за десяток сотня, за сотню тысяча, за князя весь народ. Именно потому погиб в Сарае Михаил Всеволодович, ведь киевляне убили татарских послов.

Было за полночь, когда вдруг по всему городу забрехали собаки, словно передавая одна другой дурную весть. Гонец разбудил весь Ветчаный посад, пролетел через Серебряные ворота, спеша к княжьему дворцу. Было понятно, что случилось что-то страшное.

Князь вскинулся, пытаясь прийти в себя со сна. Устинья с мальцом уехала к Марии в Ростов, потому он был один. По ступеням крыльца и дальше к ложнице загромыхали сапоги, в дверь, едва стукнув для предупреждения, влетел ближний холоп Ступка, крикнул одно:

– Татары!

– Кто?!

– Там… гонец… от Мурома…

Андрей выскочил из ложницы в чем был, едва успев натянуть штаны, на ходу пытаясь завязать тесемки:

– Что?!

К нему бросился гонец:

– От Мурома я, князь, татары идут на Владимир.

– Какие татары?! Откуда?!

– К Мурому подошли, говорят, на Владимир идут! Рать большущая, Неврюй ведет.

Уже через несколько минут колокол поднимал людей. На княжий двор сбегались дружинники, к утру было понятно, что больше двух тысяч не собрать, да тысячу еще окрестные добавят. У Неврюя небось в несколько раз больше.

Андрей успел отправить гонца к Устинье, чтоб вместе с Марией Михайловной уходили в Новгород к Александру, и теперь ломал голову, где встречать врага. Сесть за стенами Владимира или выйти навстречу? Он еще не до конца поверил, что Батый наслал на него рать.

Рано поутру князь собрал бояр на совет. Бояре собирались медленно, проходили важно, рассаживались широкими задами на отполированные ими же лавки по давным-давно определенным местам чинно. Несмотря на летний день, большинство одеты добротно, тепло, даже в меховых шапках. Главное – важность и родовитость свою показать…

Андрея так и подмывало заорать, чтоб поторопились. Татары почти у ворот, а они друг перед дружкой красуются! Он сдерживался изо всех сил, понимая, что сейчас просить станет. Почему он, князь, должен просить?! Себе, что ли? Его ли беда?

Говорил коротко и резко, что татары близко, что нужно спешно рать собирать, дружины для защиты не хватит, что вооружение спешно нужно… А они смотрели строго и недовольно. Не выдержал, гаркнул-таки:

– Что глядите? Моя ли вина, что защита от поганых нужна?!

И услышал то, чего никак не ждал:

– Твоя, князь.

– Как… моя? Я ли их позвал?!

– Ты не звал, но накликал. К чему было перед Батыгой хорохориться? Отправили бы дань, не переломились, и сам бы съездил, перетерпел.

– Александр Ярославич пока был, ездил и подарки из своих запасов немалые возил, вот и не было никакой рати…

У Андрея даже дыхание перехватило:

– Вы что же, вечно пред погаными выи гнуть собираетесь?! Их бить надо, а не подарки возить!

– Бей, князь…

Тут встал высокий, чуть согбенный от годов Тимофей Давыдович, даже посохом чуть пристукнул:

– Не время укоры говорить, ныне надо думать, как отбиваться будем. После, если живы останемся, считаться обидами станем. Говори, князь, что нужно, пока не поздно, всем миром навалимся, хотя, слышно, больно большая рать идет.

Стали обсуждать, что и как поскорее можно сделать. Андрею советовали послать за помощью к Александру в Новгород, но он мотал головой:

– Послано уж, да не успеют…

Когда дружина выходила за ворота (поневоле пришлось отправляться через Золотые), вслед неслись подбадривающие крики, правда, не слишком уверенные. Помнили владимирцы, как уже однажды уходила рать и как потом горел город. Он и отстроиться не успел полностью. В Золотые ворота уходили дружина и ополчение, а через все остальные – Волжские, Иринины, Ивановскую проездную башню и особенно Медные, ведущие на север к Лыбеди – уходили жители, таща на веревках коров, ведя в поводу лошадей, запряженных в возы, битком набитые всем, что только можно увезти, матери тащили самых маленьких на руках, а дети постарше брели, вцепившись в их подолы… Ветчаный город покидал едва отстроенные дома, прекрасно понимая, что если и вернется, то к головешкам.

Хозяева спешно, но заботливо выпускали из дворов скотину, которую нельзя было увезти или утащить, чтобы не сгорела, не задохнулась, пусть уж лучше одичает… отвязывали собак. Никто не плакал, не жаловался, брели молча и обреченно. И от этой обреченности было особенно страшно. Немногие вернутся к своим прежним местам, даже если останутся живы, люди потеряли веру в то, что князь может защитить, что снова не пожгут поганые, не сгонят.

Князь Андрей смог собрать под свое знамя три тысячи человек, у Неврюя было много больше. Татары наголову разбили русское войско, правда, самому Андрею удалось бежать. Князь отправился прямиком в Новгород, потому что ему уже принесли известие, что Устинья с сынишкой уже уехали из Ростова туда. А Неврюй подошел к Владимиру.

Татары второй раз стояли перед красавцем городом, многие уже видели эти купола церквей, Золотые ворота, даже помнили, как проломили стену рядом с ними, и теперь дивились тому, как быстро вырос заново посад, хотя, конечно, не так, как было в прошлый раз, но все равно красиво. Сам полководец тоже остановился, разглядывая раскинувшийся на берегах Клязьмы и Лыбеди город. Но времени на любование не было, Неврюй пришел карать и торопился сделать это. Его задачей было нанести как можно больший урон Владимиро-Суздальскому княжеству, чтобы его князь понял, что с Батыем шутки плохи. И не только он сам понял, но и все остальные. Хотя полководец сомневался, что князю Андрею позволят вернуться в свой город, не для того гнали. И так странно, что нет приказа найти любой ценой и убить, наоборот, хан распорядился позволить уйти, если сможет, а царевич Сартак этот приказ подтвердил. Видно, действительно решили только поучить.

Но не ходить же зря, татары учили от души, ни одной деревни, ни единого поля, ни единого деревянного здания не оставалось целым на их пути. Выжечь, забрать в полон, разграбить и убить, убить, убить. Любого сопротивляющегося, любого даже глянувшего косо. Всех способных дойти до рынка рабов увести со связанными руками, красивых женщин и девочек забрать, ремесленников тоже, а мужчин лишить жизни.

Жгли с каким-то особенным удовольствием, татары не знали искусной резьбы, для нее нужно дерево, а главное, жизнь на одном месте, что для кочевника пытка. К чему строить красивый дом, украшать его любовно вырезанным деревянным кружевом, если завтра уйдешь со своими табунами и стадами на новое место? А когда вернешься к этому красивому дому, неизвестно. Чужие, пусть и красивые, диковинные, но ненужные вещи вызывали желание уничтожить их.

Татарин подносил факел к резьбе на окошке и дожидался, пока она не займется, или бросал горящую головешку на соломенную или тесовую крышу и любовался, как расползается огонь по всему дому. Русские деревни и города горели хорошо, факелами становились не отдельные дома, а целые посады. В самих городах оставались закопченные стены каменных соборов, их татары жечь опасались, все же Дома Бога, а чужих богов надо пусть не почитать, но хотя бы уважать, это завет Великого Потрясателя вселенной.

Владимирская земля снова узнала беду сполна…

То, что это наказание, стало ясно, когда рать ограничилась землями Владимирского княжества, не пойдя на Новгород.

Андрей с семьей смог бежать не только в Новгород, но и дальше через Ревель к… Биргеру!

ТРУДНЫЕ НОВОСТИ

У Даниила Романовича что ни день, то весть такая, от которой голова идет кругом!

Миндовг крестился в Новогородке с помощью… Андрея фон Стирланда!

Кто мог поверить в крещение Миндовга? Но за деньги поверили. Хуже всего то, что на его сторону переметнулся фон Стирланд! Даниил Романович ругал ливонца на чем свет стоит:

– Вот собака продажная! Деньги взял и тут же предал!

Василько смеялся:

– Перекупили.

Смех получался невеселый, выходит, никому из них верить нельзя? Сегодня поклянутся, а завтра кто-нибудь больше заплатит – продадут?

Миндовг крестился после того, как Товтивил вместе со жмудью и ятвягами долго и бесполезно осаждал его в Риге. Потом так же рьяно и бесполезно осаждали Новогородок сами Романовичи. Жмуди надоело, и они объявили об уходе. Следом потянулись и ятвяги, но Миндовг, видно, понял нерастраченную силу Волыни и решил лучше договориться. Что так повлияло на воинственного князя, не крещение же, потому как рассказывали, что он продолжал и молиться своим богам, и в приметы твердо верить, и даже жертвы, правда, уже не людские, приносить. Скорее другое – понял, что на всякого перекупщика свой купец найдется, а денег больше для ордена не было.

Понимая, что еще одной объединенной атаки он не выдержит, Миндовг запросил мир с Волынью. Выкинт со своей жмудью окончательно обиделся.

Только замирились с давним противником Миндовгом, как новое известие, на сей раз об Устинье.

Весть принес не гонец, а просто отправленный через Дебрянск бывший дружинник князя Андрея. Даниил слушал, держась за левый бок, и пытался понять невероятное: Батый отправил на Владимирско-Суздальское княжество Неврюя с огромной ратью! Земли снова разорены, все сожжено, люди уведены в плен. Но Даниила интересовала прежде всего судьба княжеской семьи. Он требовал повторить еще и еще раз:

– Ты сам видел? Ничего не путаешь? Сам?

– Видел, видел. Князь Андрей Ярославич с княгиней Устиньей Даниловной и сыном бежали сначала в Новгород, потом оттуда в Ревель. Теперь князь к шведам, сказывали, к Биргеру, утек, а княгиня там вестей ждать осталась.

Надо ли говорить, что на следующий день в Ревель спешно отправились Данииловы люди, чтобы забрать Устинью домой в Холм.

Еще один гонец помчался к фон Стирланду с просьбой к ливонцам о содействии. Теперь Даниил Романович уже не ругал ливонца продажной собакой, а мысленно умолял помочь вернуться дочери.

Второй гонец приехал от митрополита, привез весьма потрепанную в трудной дороге грамотку. Даниил Романович грамотку просто выхватил, Андрею кивнул, чтоб обиходил гонца, а сам бросился читать. Кирилл сообщал то же, только подробней.

С его слов выходило, что князь Андрей решился на непослушание Батыю, дань не отправил, по зову не поехал. Всюду твердил, что татарам отпор давать пора, а не подарками баловать. Батый отправил Неврюя с большим войском проучить Ярославича.

– Где Александр был в это время?! Их же водой не разлить!

Митрополит многое передал с гонцом на словах, нельзя рисковать, все на пергамент записывая, гонца могли перехватить. Потому приехавший парень не стал долго в молодецкой рассиживаться, снова пришел к князю с разговором. От баньки и отдыха пока отказался:

– Я все обскажу, а потом уж и отдыхать… Не то, если прилягу, так дня три просплю, никакими силами не разбудите.

– Ну, говори, – согласился Даниил.

Викула оказался парнем толковым, а может, просто научен был митрополитом, он объяснил, что князья сразу после свадьбы поссорились. Александр вроде мешать стал Андрею править, тот и сказал открыто, что пора бы и честь знать, свои города ждут, езжай-ка, братец, в Новгород, а то и в Киев, который без хозяина столько времени стоит, Куремса тебе рад будет. Невский и впрямь обиделся и уехал, но, конечно, не в Киев.

– А больше Александр Ярославич обиделся на несдержанность брата, на то, что не хочет потерпеть, лишний раз поклониться, чтобы только Батыгу не обидеть.

По тому, как говорил присланный, было понятно, что лично он князя Александра не одобряет и вполне согласен с Андреем Ярославичем. Но он повторял то, что велено митрополитом.

– Князь Андрей дань не выдал, по вызову в Сарай не поехал, насмехался. Вообще-то Александр Ярославич тоже долго не ездил к Батыге, но ему с рук сошло, а вот Андрею Ярославичу нет.

– Где Невский был, когда Неврюй пошел?

Этот вопрос занимал Даниила Галицкого сильно.

– У царевича Сартака.

– Сартака? Что он там делал? – Спросил невольно, откуда парню знать, что делал князь у своего названого брата?

– Так их обоих к Батыге вызвали, Невский поехал, а Андрей Ярославич нет…

– Неврюй на Новгород не ходил?

– Нет, он только Владимирское княжество огнем и мечом прошел да те, что по пути попались…

– Та-ак… ладно, иди, отдыхай, после еще поговорим, как проснешься через три дня.

Конечно, гонец не три дня спал, а всего день, но храпел так, что стены тряслись! Любопытные дворовые девки бегали на такое чудо поглядеть. Две такие заглянули, а Викула как раз примолк, они чуть дальше в дверь сунулись, снова тихо, еще чуть… Вторая напирала на первую, тоже хотелось увидеть. И тут у Викулы вырвался особенно сильный храп. От неожиданности девки завизжали на весь двор и бросились наутек.

Перепуганная старуха-знахарка, что жила еще со времен княгини Анны, на которую они налетели, заорала в свою очередь. Возник знатный переполох. Когда разобрались, в чем дело, долго смеялись. Виновницы сгорали от стыда, а Викула продолжал храпеть как ни в чем не бывало.

Даниил Романович снова не спал ночь, снова давило под левой грудью, сжимало, мельтешили мушки перед глазами, и кружилась голова. Но он не звал лечца, понимал, что все это от переживаний за любимую дочь. Дочь с мужем и маленьким сынишкой где-то вдали в опале и беде, а он помочь не может.

Осуждал ли он зятя, ввергнувшего княжество и семью в такую беду? Нет, потому что и сам в детстве бывал в беженцах, и свою семью тоже вынужден был бросить, когда к Беле со Львом уезжал, а потом искал Анну с детьми по всей Польше. Но не осуждал еще и потому, что сам дань Батыю не платил и готов был выступить против татар в любой день! Даниил Романович не просто не осуждал зятя, он его мысленно поддерживал, мало того, он уже понял, что на мужа повлияла разумная Устинья, ведь не раз слышала, как ярились отец с дядей. Ай да Устинья, ай да дочь!

Почему-то мысль немедленно выступить на защиту владимирской земли у князя не возникла.

Зато возникла другая, нехорошая… Почему не помог князь Александр? Почему он был в это время у Сартака? Даниил Романович забыл, что вызывали обоих братьев, и Невский просто послушно поехал, не желая рисковать. Он не обращал внимания на вызовы Батыя и даже Туракины, пока сам не побывал в Сарае, а потом в Орде. Похоже, из поездки каждый из Ярославичей вынес свое. Старший решил лучше решать все миром и послушно платить дань, только чтобы земли не разоряли, а младший поверил в свои силы, которых было попросту мало!

Даниил забыл о собственной осторожности, о том, как прятался в Поморье, пока на его земле хозяйничали татары, как по первому даже не зову, а требованию отдать Галич метнулся к Батыю с дарами, понимая, что не сможет противиться и потеряет все.

Сейчас галицкий князь забыл обо всем, он помнил только одно: зять был жестоко бит, а его старший брат в это время пил кумыс у царевича. Вот тут и появилась эта подлая мыслишка, которая засела и не желала уходить: это Александр, недовольный тем, что Владимиром правит младший брат, навел рать на Андрея! Конечно, кому еще выгодно, чтобы Андрей бежал или вообще погиб? Невскому! Теперь он Великий князь, под его рукой и Владимиро-Суздальское княжество, и Новгород, и все остальные более слабые, вроде Муромского или битой-перебитой Рязани, тоже под ним стоять будут. Вот чего добивался старший Ярославич!

Все они такие, отец и дядья такими же были, меж собой за власть так дрались, что кровушкой всю Русскую землю полили. Вот оно, Всеволодово племя, и Михаил Черниговский из них, потому всю жизнь успокоиться не мог, пока в Орде не убили!

В этих словах была своя правда, сыновья сильного князя Всеволода Большое Гнездо еще при жизни отца за власть сцепились, а уж когда его не стало… И правда Русь кровушкой залили. Старшие, Константин с Юрием, боролись не на жизнь, а на смерть, а остальные каждый за своего стояли. Ярослав, чьи сыновья теперь во Владимире, встал за Юрия, но еще умудрился так поссориться со своим тестем Мстиславом Удатным, что тот едва дочь не забрал у ненавистного зятя!

Размышляя так, Даниил Романович забывал, что и сам был в смертельной ссоре с тем же тестем – Мстиславом Удатным, и тоже людской крови не жалел, за Галич воюя. Но свое казалось справедливым, а такое же чужое – нет. И он уже жалел, что во второй раз породнился со Всеволодовым семенем, сначала выдав замуж за Михаила Черниговского сестру, а теперь вот за Андрея Ярославича Устинью.

Мысли скакнули в сторону. А чудно выходит, на Руси, почитай, все князья родственники! Сын Всеволода Большое Гнездо Ярослав был женат на одной дочери Мстислава Удатного, а он, Данила, на другой. Дочь одной Мстиславовны вышла замуж за сына другой – князя Андрея Ярославича. А сестра Данилы Мария была замужем за другим сыном Всеволода – братом князя Ярослава Михаилом Всеволодовичем Черниговским. Их дочь Мария Михайловна вышла замуж за Василька Ростовского, который был сыном старшего сына того же Всеволода! Вроде далеко от Владимирской Руси Холм и Галич, а вот как судьбами сплелись обе ее части…

Но постепенно он снова стал думать о, как ему казалось, предательстве, причем продуманном предательстве Александра Ярославича! И как может Кирилл его оправдывать?! Нашлись два замирителя, тому бы все мирно решать, и этому тоже. Теперь предателем стал казаться и митрополит: где он был, почему не предостерег Андрея и не остановил Александра? Не может быть, чтобы не ведал его предательских мыслей!

К утру у Даниила Романовича были синяки под глазами, страшно болела голова, точно пил неделю, и вызрела твердая уверенность, что Невский – предатель. А если уж Невский, то и все остальные! Никому доверять нельзя, все предают! Фон Стирланда перекупили, Невский брата татарам продал, Кирилл бросил…

С утра пораньше, не отстояв службы, не завтракая, князь, к огромному изумлению дворского, потребовал себе вина! Пил Даниил Романович в одиночестве, никого в ложницу не пуская. Первый раз в жизни он пытался забыться вином, это далось трудно, голова трещала, словно деревья на морозе, но пьянеть не желала, мысли были тяжелыми, но совершенно трезвыми, а оттого еще более злыми.

Единственный человек, на которого он мог положиться, – брат Василько, он не то что Невский, он не предаст! Еще вон Андрей, тоже душу готов отдать за князя. И все! Нахлынула обида на дочь, стало казаться, что и Устинья предала, поехала не к отцу, а к какому-то Биргеру! К чему ей Биргер, если есть отец в Холме? Неужели испугалась, что он не сможет защитить перед татарами? Все обидели, все… Отец рано умер, осиротив… мать в обитель ушла… жена померла… Злата тоже… дочь другому больше верит, чем ему… Кирилл бросил… Стирланд, собака, и тот ради денег предал… и Лев который день из своего города глаз не кажет…

Даниилу казалось, что несчастней человека на свете не сыщешь.

Он не помнил, сколько времени пил, что пил, что говорил тому же Андрею, пытавшемуся возражать. Кажется, пообещал повесить на березе. Кажется, дворский ответил только «Э-э-эх!..». Князь возмутился:

– Что «э-эх»?! Что значит вот это твое «э-эх»?! Нет, ты мне по-русски объясни!

– Зря ты пьешь, Данила Романович.

Даниил укоризненно посмотрел на дворского долгим взглядом, вздохнул и довольно четко возразил:

– Я не пью!

Андрей удивился:

– А кто же столько выпил, я, что ли?

– Ты не пил! И я не пью. Я напиваюсь! Налей еще!

– Не буду. Хватит с тебя, Данила Романович. Княгиня уже приходила ругалась…

– Княгиня? Гони в шею! Пусть едет к своему Мин… Мидно… Мигно… тьфу ты! Миндовгу!

– Пойдем спать, а?

– Выпей со мной, пойду.

Выпили, потом еще, и еще, и еще…

На следующий день срочно приехавший в Холм Василько застал Данилу и Андрея, выпивающих в обнимку. Они пытались доказать друг дружке, что в мире все предатели!

– И я?

Вопрос Василька застал пьяных князя и дворского врасплох. Даниил посоображал и помотал головой:

– Ты нет! Остальные предатели! Предатели!

Его поддержал Андрей:

– Предатели!

Поняв, что разговаривать с братом бесполезно, Василько распорядился, чтобы слуги, во-первых, утащили бочонок с вином, там еще оставалось что-то. Во-вторых, уволокли отоспаться дворского, а уж за Даниила он взялся сам.

Даниил очнулся и не сразу сообразил, где он и что происходит. Невыносимо болела голова, и страшно мутило. Он попытался хоть что-то вспомнить. Получилось плохо. Слуги приволокли бочонок вина, он начал пить… кажется, пил долго и в одиночестве…

Стало не по себе, ни разу в жизни Даниил не позволял себе напиваться, помнил, как противно выглядят пьяные, и терпеть не мог утреннего похмелья. А вот теперь оно было сполна… Застонав, князь попробовал повернуться на бок, чтобы встать и хоть напиться водички, если уж кисленького кваску не найдется. Болело все…

Но еще тяжелее было увидеть над собой Василька. Брат протягивал ему ковшик с тем самым квасом, по которому так тосковало нутро Даниила. Тот с трудом приподнялся на локте, жадно выпил квас, не замечая, как капает с бороды на постель, снова откинулся:

– О-ой…

– С чего ты напился-то?

– Вести принесли такие, что хоть вой.

– Это ты про Неврюя? А чего вы ждали, что Батый станет терпеть непослушание? Прав Невский, хана дразнить – что против медведя с голыми руками ходить. А Андрей твой дурак, хорошо хоть бежать удалось.

У Даниила так болела голова, что не смог даже вытаращить глаза, только застонал:

– И ты туда же! Спелись с митрополитом?

– Так чего пил-то? Кого жалко? Устинья спаслась, от шведов заберешь, и все.

Даниил вспомнил свои мысли про предательство, теперь они показались попросту глупыми. Но он все же высказал брату. И чем больше говорил, тем больше снова уверовал, что так и есть. Василько не согласился:

– Нет, не думаю, чтоб Невский навел на брата татар, чтобы самому на великокняжеский стол сесть. Ему проще можно было, попросил бы у Батыя ярлык, тот не отказал бы. А Андрей и впрямь дурень, куда ему теперь? Неужели думает, что Биргер станет ради него с татарами воевать?

– Василько, с кем союз держать, а? С кем договариваться? С одной стороны Батый, с другой Миндовг, с третьей Бела, хорошо хоть свои галицкие успокоились.

– А вот есть ты и есть я, еще Лев в своем городе сидит, твои сыновья подрастут, мои тоже…

– Это не скоро, сейчас с кем? Скоро ли татарская сила ослабнет, чтобы можно было без оглядки на нее жить?

Брат тяжело вздохнул и покачал головой:

– Нет, Данила, не скоро.

– Папа все к себе в союзники зовет.

– Миндовг решил корону принять.

– Что?! – Князь от неожиданности вскрикнул и снова застонал, схватившись за голову. – Дай еще кваску.

– Держи, пьяница!

Миндовг будет королем?! Совсем немыслимо.

– Зачем это?

– А чтоб Стирланд себе его земли не захватил! У Миндовга какое было правило? Кто что завоевал, тот тем и владеет. А если с его собственными землями так же? Стирланд может. Миндовг теперь свое Великое княжество Литовское Великим королевством звать станет.

Немного поговорили о Миндовге, потом Василько вздохнул:

– Слушай, Данила, может, принять эту корону, а? Хотя бы рыцарей можно будет не бояться, и Миндовга тоже, если он будет король.

Даниил болезненно поморщился:

– На что мне она?

Устинье помогать не пришлось, из Ревеля пришел ответ, заставивший Даниила, с одной стороны, порадоваться за Устинью, с другой – чуть обидеться на нее. Княгиня написала, что она мужнина жена и к отцу возвращаться не будет. Перед Богом клялась у алтаря, что будет с мужем до конца дней в радости и в горе, как же такую клятву предавать? Князь Андрей и впрямь отправился к Биргеру договариваться, но не о походе, такое быстро не решается, а о том, где им пожить.

У Даниила сразу мелькнула мысль предложить пожить у него, но он эту мысль отбросил, Устинья оказалась умней его самого, жить в Холме или даже у угров опасно, давно ли Батый пол-Европы из-за Котяна прошел? Конечно, князь Андрей не Котян, но он прав, что за море бежал, там надежней. Только что там делать будет? Даниил хорошо помнил, каково это, быть обузой на чужбине. Оставалось только молиться, чтобы как-то удалось безопасно вернуться.

Дочь ни словом не обмолвилась о князе Александре и о самой рати, даже о Марии Ростовской вскользь, мол, княгиня не захотела с ней бежать, осталась дома. Письмо у Устиньи получилось небольшое и все посвящено князю Андрею и ее верности мужу. Но отец был рад и такому.

Миндовга точно подменили, он крестился, помирился со всеми соседями и даже предложил дружбу Васильку и Даниле. Мало того, его сын Войшелг вдруг принялся сватать свою сестру за Данилова сына Шварна! Сын не дочь, тот жену к себе в дом приведет, Даниил согласился. Шварн был послушен родительской воле.

БЕЗ БАТЫЯ

За столько лет они привыкли, что гонцы приносят только дурные вести, но эта была такой, от которой хотелось заорать во все горло, выйдя на крыльцо, или начать трезвонить в колокола, – умер Батый!

Не в силах усидеть, Даниил вышел на крыльцо, остановился, оглядываясь и вдыхая напоенный осенней легкой прохладой воздух. Дышалось особенно легко. Стояли последние теплые денечки перед осенней непогодой, по ветру летели тонкие паутинки, пахло сложенными под крыльцом яблоками, легкий ветерок едва шевелил листву. Изредка пожелтевший лист отрывался от ветки, медленно кружа, тихонько опускался на землю. Тепло, красиво и… вольно.

Умом Даниил понимал и то, что радоваться человеческой смерти нехорошо, и то, что смерть Батыя вовсе не означает избавления от татар вообще, и что последнее время уже не Батый держал огромный улус, он болел и был слаб. Но само понимание, что смерть нашла и человека, поставившего на колени большую часть Европы, радовала, и вовсе не было совестно от этой радости.

– Что за письмо, Данила Романович?

Дворский тут как тут, видел, что князю свиток принесли, и заметил, что чем-то доволен Даниил.

Тот широко улыбнулся:

– Батый помер!

– Да ну?! Вот новость так новость! А это точно?

Осторожность дворского словно ушат ледяной воды для Даниила, а ведь он прав, татары хитрые, могли нарочно такую весть прислать, чтобы посмотреть, кто как вести себя станет. С Батыя станется, рассказывали же, что он уже разыгрывал свою смерть, хотел посмотреть, будут плакать или радоваться. И их Чингисхан вроде тоже так делал.

Именно из-за понимания такой опасности Даниил не стал ни кричать, ни в колокола звонить, но Васильку сообщил. И сам не думать об изменениях из-за смерти Батыя не мог.

Хан держал свой огромный улус крепкой рукой, конечно, не все сам, поделил на части, левобережьем Волги правил сам, а все от правого берега отдал царевичам и вон Куремсе. Северо-Восточная Русь досталась Сартаку. Что будет теперь?

Сартак слаб, ему не только не удержать всю Золотую Орду, он и сам-то не удержится. Орда развалится, как развалилось множество сильных государств, которые держались силой правителя.

Галицкий почувствовал, что у него даже ладони вспотели. Это был его час! Пришло время осторожно, потихоньку осуществлять свою мечту, ту, о которой он не говорил даже самому близкому человеку – брату Васильку. В Орде настают трудные времена, это Даниил понимал хорошо, большую рыбку ловят в мутной воде, именно в такие трудные времена и захватывается большая власть.

Даниил прекрасно понимал, что всей Русью ему не править, на северо-востоке есть Невский, и с ним делить Русь Галицкий был согласен. Каждому свое, он не зарился на Новгород или даже вон Москву и мысленно никогда не замахивался, не его земли. Но вот Киев и Чернигов Невскому не нужны, иначе давно бы взял под себя с одобрения Батыя.

Батыя больше нет, есть куда более слабый Сартак, и есть Киев, который под Куремсой. Даниил помнил Куремсу еще по своей поездке в Сарай, едва ли наместник сильно изменился. И чего его Батый держал? Видно, чем-то обязан с молодости. Это обязательство ничуть не волновало Галицкого, он задумался о другом.

Как поведут себя те же Бела или Миндовг, узнав о смерти Батыя? Не обернется ли это известие сигналом к захвату власти, кто какую сможет? Неожиданная мысль поразила Даниила: в последние годы на Руси прекратились войны между князьями, теперь любой спор из-за княжения или куска земли решался в Сарае. Не всегда справедливо, но зато без крови! Получалось, что Батый был гарантией спокойствия на истерзанной долгими междоусобицами Руси?! Тогда прав Кирилл, твердя, что эта беда русским в наказание и в назидание. О, Господи, как же провинился пред тобой русский народ, если его приходится вразумлять такими жертвами?!

Даниил Романович сознавал, что нужно срочно встречаться с другими правителями, чтобы понимать, что делать. Василько поддержал брата:

– Особо ни с кем бесед не веди, но посмотри. Если не знают, то пока и не говори.

Конечно, уже знали. В Кракове, куда приехал Даниил, его встретили озабоченно: что же теперь будет, не пожелает ли новый правитель так же пройтись по Европе, чтобы показать свою силу?

– Кто, Сартак?

Галицкий едва не сказал, что кишка тонка, но тут же прикусил язык. Мало ли какой длины уши у татар? А то можно дорого заплатить за излишнюю разговорчивость.

У Даниила все горело внутри, словно Батый своей смертью дал ему второе дыхание, вторую жизнь. Теперь он не боялся никого и ничего, только пока это усиленно скрывал. Нет, боялся, конечно, боялся. Не хотелось, чтобы снова начались нападки на Галич со стороны угров или того же Ростислава, бывшего правителем Мачвы у своего тестя Белы.

Десять лет трогать боялись, потому что мог вмешаться Батый. Получалось, что Батый оградил Русь не только от междоусобиц, но и от нападок соседей? А ведь верно, если бы Даниил сам не трогал Миндовга, то тот едва ли решился нападать на Батыева данника. И все равно Даниил был рад освобождению от такой «защиты». Но как ни крутил, выходило, что должен прибегнуть к другой. На Галич не нападет Ростислав, его хорошо научили под Ярославом, а тот же Стирланд? Разве рыцарей остановит одно поражение? Только на какое-то время. Невский вон как их на Неве и на Чудском озере побил, но прошло время, и снова готовы напасть. Что делать? Одному против всех не выстоять.

Выхода было два: договариваться с кем-то из татар либо лавировать, пока не наберет сил сам. Даниил выбрал второе. Он будет хитрить, договариваться даже с папой Иннокентием, если нужно, но к татарам на поклон не пойдет! Поклон означал только свои собственные земли, а ему нужно куда больше. Но Галицкий не Невский, ему Киев просто так никто не отдаст.

В Кракове очень кстати подвернулся Опизо. Весь вид монаха излучал живейшую радость от встречи с князем, он словно истекал патокой, просто лип от сладости речей и взглядов. Не знай Даниил, что за этим медом кроется яд, пожалуй, поверил бы.

У монаха от папы Иннокентия к князю Галицкому величайшее предложение. Такое, от которого не отказываются…

– Какое?

– Папа Иннокентий прислал для князя… – монах намеренно сделал паузу, чтобы Даниил прочувствовал момент, – …корону! Мне поручено, конечно, при Вашем согласии, безусловно, только в случае согласия, короновать Вас королем Галиции!

Даниилу стоило усилий скрыть свои чувства. Они были двоякими: с одной стороны, очень хотелось отшвырнуть приторного монаха от себя, как что-то непотребное и надоедливое, с другой – он говорил именно то, что Даниилу было нужней всего в тот момент. Именно коронация могла на некоторое время оградить его от наступления «друзей-королей». Некоторое время запрет папы Иннокентия трогать новоиспеченного короля будет действовать. Вопрос только, хватит ли ему этого времени.? Но выбора не было.

И все же он постарался не соглашаться поспешно.

– Но у меня были условия.

– Да, конечно, все они соблюдены! Папа Иннокентий призовет к крестовому походу против язычников!

Едва сдержался, чтобы не рассмеяться в лицо:

«Да эти язычники плевали на твой поход! Рыцари со своими крестами уже были биты и еще будут, если придется!»

Но Даниил промолчал, ожидая, что еще скажет Опизо. Монах чуть поерзал и продолжил (надеялся, что можно будет ограничиться только этим?):

– Папа Иннокентий запрещает рыцарям орденов приобретать каким-либо путем земли на территории нового королевства…

– Буллой или на словах?

– Буллой.

Постепенно Даниил вытянул из Опизо подтверждение выполнения всех своих требований, которые он выдвигал, когда пытались уговорить принять корону. Папа соглашался на все, даже проклинал тех, кто станет хулить Греческую церковь (слышал бы Кирилл!).

И тут Даниил нанес последний удар:

– Но короноваться в чужой стране я не буду!

– А… где же?

Похоже, Опизо все-таки растерялся. Одно дело «проклинать тех, кто будет хулить…», и совсем другое проводить службу в православном храме самому. Где можно короновать князя Галицкого, если в его Холме попросту нет латинского собора?!

Даниил с удовольствием наблюдал, как мучается монах, как он пытается найти выход, как мечутся его мысли, точно мыши, застигнутые котом. У самого-то решение давно было, но он позволил монаху пострадать и только потом пожал плечами:

– В Дрогичине. Там латинский храм есть.

И снова с интересом наблюдал за страданиями Опизо. Короноваться в Дрогичине, где были биты рыцари? Но если уж выбирать, то лучше пусть Дрогичин, чем вообще отказ. Папа Иннокентий строго наказал сделать все возможное, чтобы на сей раз отказа не было! Галицко-Волынские земли были нужны папе как хорошая защита от возможного повторения страшных событий пятнадцатилетней давности.

Монах вдруг осознал, как долго уговаривали этого князя принять корону! Он просто не понимал этих русских! Один и совсем отказался от короны, хотя дважды предлагали, почти прогнал кардиналов с привезенными предложениями. Этот кочевряжится, точно ему не корону предлагают, а купить старую лошадь. Другие деньги платят, чтобы быть коронованными, руки целуют, а этих уговаривать надо!

– Хорошо, это Ваша воля, в Дрогичине так в Дрогичине. Если князю Даниилу не хочется надеть корону торжественно в красивом соборе, мы можем провести этот обряд в маленьком захолустном городке…

Вид Опизо выражал сожаление, почти обиду из-за невозможности провести красочную церемонию, а внутри у него все пело! Строптивый князь согласился! Конечно, радоваться рано, сегодня согласился, завтра может и отказаться, но монах все же надеялся, что, сказав «да», Галицкий не передумает через день.

От Даниила не укрылась радость, мелькнувшая в глазах Опизо, хотя тот и поспешил глаза опустить. Ладно, пусть радуется, корона на голове и название «королевство» вместо княжества мало что меняют, зато хоть на время защитят его от нападок других королей. Это время Даниилу было как воздух нужно для другого.

Его короновали. В Дрогичине. Безо всяких особых торжеств. Опизо снова и снова всплескивал руками, всем своим видом пытаясь изобразить страдания из-за недостаточно торжественной церемонии, а в глазах плескалась радость от того, что удалось уломать строптивого русского князя. Теперь он в руках у папы Иннокентия! Теперь Галицкая земля станет вотчиной монашеских орденов. А земли-то богатые, будет чем поживиться…

Но королю Галицкому Даниилу было совсем не до строительства новых храмов и не до основания обителей для доминиканцев или францисканцев, у него на уме были совсем другие дела. И называл он себя привычно князем, да и остальные тоже. Так что изменилось после его коронации? Сам себе Данила отвечал, что ничего. Но ему и не нужно было. Корона валялась на поставце от одного праздника до другого. Носить ее было неудобно, привыкать Даниил Романович не собирался, не для того короновался, чтобы в короне красоваться. А для чего? Это пока знал только он.

То ли побоявшись поддержки со стороны папы Иннокентия, то ли еще почему, но вдруг окончательно примирился с ним Миндовг. Переговоры вел его сын Войшелг, причем предлагал то, чего Даниил и ожидать не мог: Роман Данилович в знак их примирения получал все ранее отвоеванные Миндовгом русские города и земли, но на условии подчинения его Войшелгу. Получалось, что Роман становился кем-то вроде заложника. Соберись отец воевать, и сыну не поздоровится. Но как раз воевать с Миндовгом Даниил и не собирался. И снова все складывалось как нельзя лучше. Он начинал веровать, что Господь поддерживает его в тайных мыслях. На севере и западе все словно наперебой торопились подружиться с Даниилом. Неужели действительно боялись нового похода Орды?

А в Орде происходили страшные дела. Конечно, в своих подозрениях Даниил Романович оказался прав, никто Сартака долго в качестве хана терпеть не стал, отравили, и года не правил. Ханом был назван внук Батыя Улагчи. Совсем юнец, но пыжился, стараясь изобразить из себя величину. Ни для кого не секрет, что его именем правил брат Батыя Берке. И все понимали, что Берке просто тянет время, чтобы набрать сил, а мальчишка скоро последует за своим дядей.

Берке действительно переманивал на свою сторону одного за другим тех, от кого зависело избрание его ханом. Кого-то подкупал, кого-то устранял, кого-то запугивал.

Но правление Улагчи дало возможность князю Александру Ярославичу попробовать вернуть с чужбины брата и выпросить ему прощение. Несмотря на то что Андрей умудрился насоветовать Биргеру попытаться захватить не сразу Новгород, а сначала Корелу, что тот и попытался сделать, был снова бит и прекратил свои потуги против Невского, брат простил незадачливого советчика и позвал сначала в Новгород.

Неизвестно, сколько связок мехов, сколко золота, серебра, дорогих тканей и даже красивых девушек пришлось привезти в Сарай Невскому, что он там говорил юному капризному правителю, но убедить сумел, новый хан простил опального князя.

– Только где он коназем будет?

– В Суздале посажу. Будет сидеть под моим присмотром.

Улагчи, которого пока еще никто ни о чем не просил, милостиво кивнул:

– Дозволяю.

Князь Андрей с семьей вернулся во Владимиро-Суздальское княжество. Конечно, Суздаль не Владимир, но это и не Швеция, где все чужое и, главное, не из милости.

Конечно, князю Андрею было нелегко видеть последствия своего неразумного поступка, за время на чужбине он многое передумал и давно понял хитрую разумность старшего брата. Если чувствуешь, что сил драться нет, сумей избежать драки.

Зато галицкий князь чувствовал в себе силы именно для драки. Ему показалось самое время взять свое. Всем не до него, Берке пока не стал менять никого из наместников или крупных военачальников. И Даниил задумал для начала забрать у Куремсы Болоховские земли!

Это было впервые со времени появления татар на просторах Руси и Европы. От них оборонялись, но пока никто не рисковал нападать сам. Даниил Романович все рассчитал верно. Большие силы Орды были оттянуты на войну на юге, сам по себе Куремса не столь силен, а когда опомнятся, Галицкий будет держать под собой большую часть Киевского княжества. Потом пусть попробуют отобрать, он тоже умеет и огрызаться, и подарки возить…

Первыми вздрогнули болоховские города. Не знавшие разорения татарами, они если и пострадали за последние годы, так только от самого же Даниила Романовича. Но теперь он шел на те города, которые не тронул в предыдущий поход, когда мстил Ростиславу за Понизье.

Бить чужих проще, когда перед воином вооруженный чужак, не говоря уже о рыцаре, он не чувствует угрызений совести. А вот если свои же русские… Не потому, что они лучше других или неприкасаемы, просто потому, что свои. Наверное, так и у остальных народов, своих бить тяжелее. Сначала тяжелее, пока не начнешь. Потом своих обычно бьют куда более жестоко.

И поджигать тоже, трудно только первый дом, остальные как-то тянет сжечь невольно.

У небольших городов, какими были болоховские, и посады маленькие, а чаще их нет вовсе. Раскиданы вольно избы на широких дворах неподалеку, чтоб можно было либо до ворот городских добежать, либо до леса.

Резные причелины, любовно изготовленные хозяевами, коньки на крышах, затейливые завитушки у крыльца… и все это шло в огонь! Не одни татары умели любоваться на превращенные в единый костер города, русские тоже. Правда, Русь на время забыла, как поджигают свои же, все татар стереглась. Даниловы ратники напомнили. Заполыхали избы болоховских городов, потянулись беженцы в леса, заголосили бабы, рушилась налаженная жизнь…

Конечно, галицкие не татары, на невольничий рынок не отвезут, но к себе на двор работать заберут, особенно если девка или баба красивая. И еще неизвестно, где хуже – в полоне или у какого боярина на дворе.

Звягель… На этот город Даниил был зол вдвойне, втройне! Болоховские князья всегда выступали против него в борьбе за Галич. Они договорились с татарами о поставке хлеба и проса, и город не был разорен. А еще… в Звягеле погибла Злата, и никто не заступился за нее!

У Даниила сжались кулаки. Звягель должен быть разрушен! Ему повезло в прошлый раз, когда уничтожили другие города, но в этот раз кара не минет!

Первыми к городскому валу подошли дружинники Шварна, Даниил нарочно отправил сына, чтобы тот не позволил уйти никому. Ворота, конечно, заперты, на стенах местная дружина. Вооружение плохое, в основном луки да стрелы. Княжич дал знак, чтобы не совались близко, только окружили город и посмотрели еще ворота. Но Звягель невелик, ворота всего одни. Что ж, так проще.

Завидев малое число дружинников Шварна, горожане принялись дразниться со стен. У Шварна руки чесались перебить всех, но он хорошо понимал, что придется ждать подхода если не Миндовга, то хотя бы отца, встреча меж всеми была назначена именно подле этого города. Княжич не уходил, и до жителей стало доходить, что он кого-то ждет, а значит, будет еще войско, и будет худо…

В городе принялись обсуждать, что делать. Галицкий князь уже пожег многие города вокруг – Городок, Семоц, Городеск, прошелся по Тетереву до Жедьевича… Прошлый раз им удалось обмануть князя, взяв себе тиуна, но подчиняться не стали. Княжий ставленник оказался большим любителем выпить, его и споили, пока не свихнулся и не стал кричать, что он большой сильный лось и всех забодает… Видно, княжич такого гостеприимства от звягельцев не простил, снова пришел, а теперь подмогу ждал.

Было решено жизни зря не губить, если будет понятно, что сила большая, снова взять тиуна и обещать платить десятину, а если придут татары, то и им обещать. Лучше пятой части лишиться, чем всего сразу. Далеко не все были согласны, многие хотели либо биться, либо сразу открыть ворота. Пока к княжичу подмога не пришла.

Ворота остались закрытыми, а утром было уже поздно, к городу подошли дружины Даниила и Василька Романовичей и дружина Льва Даниловича. И половины хватило бы, чтобы уничтожить город. Горожане сдались.

В покосившейся избушке на окраине города на простой лавке умирала старая женщина. Сил оставалось немного, но она все же подозвала ближе молодую:

– Поди сюда, Аннушка, перед смертью повиниться пред тобой хочу…

– Что ты, тетка Любава, в чем может быть твоя вина? Что мать тогда не уберегла, так никто бы не смог… А что мужа моего после ранения не выходила, так тоже нет твоей вины…

– Другое у меня на сердце, Аннушка. Не в том виню, что ты вдова, Домаша твоего никто бы не спас, ты права. Достань-ка за печкой сверточек, хорошо поищи только, далеко запрятан.

Женщина не сразу нашла что-то завернутое в старую тряпицу, принесла:

– Этот?

– Он… разверни…

В тряпице оказался другой сверток, теперь уже в богатом плате, хотя и небольшом, вроде как детском…

– Что шумят?

– Князь город обложил…

– Ка-кой… князь?

Слова давались старухе уже тяжело.

– Да Галицкий, чтоб ему пусто было! Все не угомонится никак, мало ему своих земель, все города болоховские пожег! Снова за наш Звягель взялся!

– Га…лицкий? Даниил?..

– Кажется.

– Развер…ни…

В плате оказались украшения, да еще какие!

– Чье это?! – ахнула Аннушка. – Откуда?!

– Твое… Твой отец…

Слишком много сил потратила Любава на расспросы, слишком поздно решилась открыть Аннушке правду, не хватило у нее сил на самое последнее слово и самое важное…

Молодая вдова осталась совсем одна, мать когда-то давным-давно татары забрали, Милослава померла, потом долго болела и умерла дочка Любавы, потом помер муж самой Аннушки, а теперь вот и Любава… Женщина закрыла глаза той, которую давно почитала как мать. Завтра, если не смогут взять город княжьи дружины, похоронит, уже договорено о помощи, про Любаву было ясно, что помрет со дня на день, потому Анна и не пугалась.

Она долго сидела, раскачиваясь из стороны в сторону и кляня жестокую свою судьбу. Родителей нет, родных никого, избенка такая, что вот-вот рухнет, изо всех щелей дует, сколько ни замазывай, печь тоже едва жива. И муж был не здешний, пожили всего ничего, только начал подновлять их нехитрое жилище, в стычке с княжьими дружинниками ранили так, что сгорел за два дня. Но слезами горю не поможешь, надо придумывать, как жить одной.

Анна взяла в руки украшения из свертка, вот что ей поможет! Не носила она богатых серег, да, видно, и не придется… Зато на них можно нанять людей, чтоб хоть избушку поставили. Что не договорила Любава? Она сказала «твои», а потом что-то про отца…

Богатые колты, массивные серьги, такими уши оттянешь быстро, шейные обручи, височные кольца, но самое интересное – перстень. Он пришелся впору, сел даже чуть плотно, надела, а снять сразу не смогла. Анна подумала и решила пока поносить, потом снимет, палец намочив. Перстень был интересен тем, что на нем знак трезубцем, точно сокол, когда на жертву свою вниз устремляется… Интересный знак.

Женщина сначала долго оплакивала единственную бывшую ей хоть какой родней Любаву, потом долго разглядывала украшения и даже не заметила, что в подслеповатое оконце уже заглянули первые солнечные лучи. А когда опомнилась, на улице кричали, визжали и выли…

Выскочив из дома, Аннушка лицом к лицу оказалась с рослым дружинником. Тот нехорошо оскалился и схватил ее за руку:

– А, красавица, пойдем со мной!

А в саму избушку уже врывались другие – грабить, убивать…

Аннушка вырвалась и метнулась следом:

– Там!.. Не тронь!

Ее отшвырнули, а первый обозлился, снова схватил, потащил за собой на улицу. Но Анна не собиралась так просто сдаваться, она отбивалась, как могла, и в какой-то момент сумела ударить своего обидчика между ног. Дружинник взревел и… женщина упала, схватившись за горло. Между красивых белых пальцев медленно струилась алая кровь, постепенно становясь темнее, а голубые глаза, не мигая, смотрели в такое же голубое небо…

Махнув рукой на несостоявшуюся добычу, дружинник бросился дальше.

Княжич Шварн ехал по улице городка, оглядываясь, от этих жителей можно всего ожидать, они хоть и сдались, но стрелу пустить могут запросто. Перед тем как запалить Звягель, он проверял, чтобы никого не осталось в городе, всех нужно вывести и распределить между князьями-победителями. Вдруг около старенькой избенки он заметил лежащую почти поперек улицы женщину. Видно, убили, когда сопротивлялась.

Шварн никогда не жалел поверженных, без этого не обходилось взятие города, но что-то заставило его приглядеться, словно увидел знакомое лицо. В голове мелькнуло: Устиша?! Даже с коня сошел.

Мертвая женщина действительно была удивительно похожа на сестру Устинью, какой ее запомнил брат, когда та уезжала в далекий Владимир замуж за Великого князя Андрея Ярославича. Шварн даже подошел осторожно… Нет, показалось, то есть женщина действительно была очень похожа, но это, конечно, не Устинья. И тут его внимание привлекла рука, зажимавшая горло. Кровь уже застыла, и теперь пальцы были видны хорошо, а главное, то, что на пальце.

Шварн хорошо знал этот трезубец – родовой знак Рюриковичей. Откуда у почти деревенской женщины княжий знак?! Конечно, и местный коваль тоже может сделать такой перстень, но что-то подсказывало Шварну, что это не так. Слишком богатым было украшение и красивой женщина.

Подозвав какого-то дружинника, он велел:

– Скачи к князю Даниилу Романовичу, зови сюда! Скажи, я зову срочно!

Город уже собирались поджигать, но Даниил отправился искать сына. Дружинник показал, где оставил княжича.

– Что, Шварн?

Тот лишь кивнул на лежавшую женщину.

У Даниила остановилось сердце, соскочил с коня, присел рядом, осторожно взял окровавленную руку, глядя на перстень.

– Аннушка…

В памяти мгновенно всплыл тот день, когда привез щедрые дары Злате и дочери. Она тогда сказала, что придет день, и отец узнает дочь по этим украшениям! Вот пришел…

– Где остальные?!

– Кто?

– Из этого дома.

– Там никого.

Город все же подожгли, пришлось срочно убегать, иначе можно погибнуть в горящем городе и самим.

Среди пленных горожан нашлись те, кто объяснил про убитую женщину. Правда, соседка твердила, что никогда не видела у Аннушки таких украшений, та жила скромно, даже очень скромно. Да, они появились в Звягеле давно, девочка еще совсем маленькой была. Две женщины и две девчонки… Жили у старой Милославы, немного погодя одну из женщин татары то ли убили, то ли с собой увезли… Повзрослев, Аннушка замуж вышла за пришлого Домаша, парень был хороший, но погиб вскоре, осталась женщина вдовой.

Кто ее отец, в городе не знали, сама Анна тоже. А украшений на ней и правда никто таких не видывал, откуда при их бедности?

К Даниилу подъехал Лев, глянул хмуро:

– Шварн сказал, ты из-за какой-то бабы переживаешь? Кто это?

– Это ваша сестра, Лев.

– Кто?! Откуда здесь-то?

– Помнишь, ты меня любушкой укорял давней? Это ее дочь. Сама она от татар погибла, а дочь вот здесь.

– С чего ты взял?

– Перстень у нее мой, я дарил когда-то. С Рюриковым трезубцем.

– Почему же она раньше не появилась?

– А она и сейчас не появилась, Шварн убитую уже увидел, меня позвал. Видно, мать ничего не рассказала.

Лев хмыкнул:

– Так я и поверил…

– А я тебя верить и не прошу! – словно отрезал князь. – Я видел ее и перстень видел. Перстень тот, что я для памяти оставлял, а сама Аннушка точь-в-точь твоя сестра Устинья.

– Тьфу ты! – ужаснулся Лев, но отец не стал больше разговаривать, отъехал подальше и долго смотрел на догоравший Звягель, где по его вине погибла его собственная дочь – последняя память о его единственной любви Злате.

Даниил не стал дожидаться Миндовга, отправился домой.

Когда литовцы все же пришли к городу, то обнаружили только обгорелые стены и бегающих по городу бездомных собак. Ветер разносил по округе запах дыма и гари. Искать на пожарище нечего, помянув недобрым словом обманщиков русских, литовцы отправились грабить окрестности Луцка, не зря же ходили так далеко!

Конечно, Куремса не простил нападения на свои земли, но Куремса не Орда, вывел в поход несколько отрядов, боясь оставить без защиты Переяслав, в котором сидел. В результате получилось не слишком грозно, хотя и неприятно для Галицкого. Хуже всего, что пришел нежданно. Хорошо хоть, что ему до Неврюя далеко, успели принести известие, что татары идут. Князья, не ждавшие такого быстрого ответа, чуть призадумались, часть дружин отпущена по домам, надо собирать, да и ополчение тоже кто где…

На Руси испокон века принято, что при подходе степняков (а от кого еще ждать неожиданного нападения?) один из родственников князя или его воевода остается в городе, а сам князь отправляется собирать подкрепление. Действовало, потому что при толковой обороне город какое-то время держался, а потом осаждающие вдруг получали удар в спину от подошедших свежих сил. Плохо, что не всегда выходило, как задумано.

Но у Даниила с Васильком городов несколько, в каком оставлять кого для защиты? Горожане быстро решили, что отобьются сами, и князья отправились собирать дружины и подкрепление.

Куремса не рискнул оставить за спиной Владимир-Волынский, пройдя сразу к Холму, потому первыми встретили врага именно владимирцы. Правда, Куремса не пошел на город всеми силами, отправил туда отряд. Горожане решили не сидеть за стенами, а вышли навстречу. Битва была яростной и закончилась… разгромом татарского отряда! Ополченцы в отсутствие князей умудрились разбить тех самых страшных татар! Сначала в это не верилось и самим, но отряд отступил и к городу больше не вернулся!

Радости не было предела, горожане ходили победителями, гордясь собой сверх меры. Тиун Евсей даже начал волноваться, как бы чего не вышло из-за этого зазнайства. Ведь Куремса мог вернуться с остальными силами! Но не вернулся, потому что произошло неожиданное…

Даниил с Васильком мотались по округе, спешно собирая заслонные отряды. Ехать за помощью к Миндовгу или даже просто в Галич не было времени, такого быстрого наскока никто не ожидал. Галицкий корил себя за то, что не предусмотрел систему оповещения, нужны наблюдатели, которые издали бы заметили и предупредили о подходе врага, а не тогда, когда он подходит к стенам.

Король набрал уже пару сотен человек, способных держать в руках оружие, малое число, конечно, но еще есть дружина, которая соберется в условленном месте завтра, да Василько приведет людей и свою дружину… Конечно, с Куремсой воевать – это не болоховские города палить, но им бы чуть продержаться, в разные стороны за помощью отправлены гонцы.

Он разглядывал собравшееся ополчение, когда один из парней что-то замычал, показывая рукой за лес.

Обернувшись, Даниил не поверил глазам: над Холмом поднимался не просто дым, это было зарево горящего города! Горел его Холм! Город, который он создал с первого камня первого собора, с первого дома! Город, который вырос по его воле и не принадлежал никогда никому, кроме него!

Зарево над Холмом могло означать только одно – он взят татарами!

Даниил метнулся к городу, он готов был рвать Куремсу и его людей зубами, по одному выкидывать из Холма, своими руками задушить того, кто сжег его город!

Но все оказалось куда проще и глупее, сказывали, что Холм загорелся от какой-то окаянной бабы, мол, то ли угли из печи опрокинула, то ли еще что… Город сгорел дотла, так обычно сжигали взятые города. Зарево оказалось таким, что не один Даниил решил, что Холм взят татарами, большинство дружинников и просто вольных людей поспешили скрыться в лесах, опасаясь ордынцев. Собрать дружину не удавалось.

Что уж там себе подумал Куремса, только он случаем не воспользовался, наоборот, ушел от горящего Холма и непокорного Владимира подальше, осаждать Луцк. Правда, и там ничего не удалось, словно Господь хранил Луцк, поднялся такой ветер, что ни переправиться через реку, ни захватить мост, ни побить горожан из пороков не удалось. Пришлось отправляться восвояси. Куремса явно был неудачником!

Его провал был на руку Берке. Хан всегда терпеть не мог этого военачальника, но при жизни брата приходилось терпеть. Теперь, набрав силу и имея такой повод в руках, как провал карательного похода на Галичские земли, он выкинул Куремсу, как старую собаку, пусть подыхает как хочет! Орде не нужны те, кто не может справиться с врагом. В ответ на сбивчивые объяснения Берке задал Куремсе один-единственный вопрос:

– Если они не погибли, почему вы живы?

Вот теперь было впору не то что напиться, а повеситься. Не успел, не смог. Или начал не так? В чем ошибся, где просчет? Недооценил Куремсу? Нет, его славно побили даже просто горожане без князей. И в Луцке тоже себя в обиду не дали, даже на мост не пустили, потоптался, помучился со своими пороками и убрался восвояси.

Но это было вначале. А потом…

Берке не стал отправлять карательную рать, как это сделал с князем Андреем Батый, наслав на него Неврюя. Новый хан, сменивший внезапно умершего Улагчи, вообще не стал воевать с Галицким, словно и не было того выступления против Куремсы. Верно говорят, если хочешь, чтобы о твоем поражении поскорее забыли, сам забудь о нем. Берке «не заметил» поражения Куремсы, но выводы сделал.

Куремсу заменил куда более твердый Бурундай. Этого темника не впечатлили сила Даниила Романовича и его победа над рыцарским войском у Ярослава, вернее, он попросту этого не знал. Зато знал другое: не стоит сразу бросать в бой своих воинов, нужно сначала сделать вид, что ты и не подозреваешь о сопротивлении. Если князь неглуп, то должен помнить, что бывает, если всадники Орды проносятся по земле с боями.

Бурундай позвал Даниила с собой на Литву! Все очень просто: если ты мне союзник, то иди со мной!

Это было провалом, полным провалом всего задуманного, всего, что еще могло иметь смысл. Снова татарский хан был сильней, снова над ним стоял татарский наместник и диктовал свою волю. И это были не Батый и Куремса, а куда более сильные и безжалостные Берке и Бурундай. Этим не подчиниться нельзя, не пойдешь на Литву, погибнешь сам и погубишь своих близких. А как идти, если там в заложниках у Войшелга сын Роман? Когда отдавал, кто же мог подумать, что придется с Миндовгом воевать?!

Даниил который день пытался найти выход – и не находил. Нашел Василько, он предложил съездить вместо брата.

– Если суждено погибнуть, так погибну. А ты воевать против Миндовга не можешь, Романа убьют.

Пришлось скрепя сердце согласиться. К Бурундаю отправился Василько со своей дружиной. Конечно, они воевали Литву, и конечно, Войшелг этого не простил. Бурундай был на Даниила зол, многое пришлось выслушать его брату и за непослушание Даниила Романовича, и за его корону… Бывали минуты, когда Василько не надеялся и живым вернуться. Поход оказался богатым на добычу, но изловить войско Миндовга не удалось, хитрый король Литвы умудрился спрятать его в болотах и тем спастись. Всю добычу нагло забрал себе Бурундай по праву сильного.

Данила меж тем, забыв об осторожности, разыскивал своего сына. Нашел и отбил с трудом.

Трудным выдался год, но оказалось, что это только начало.

Во Владимире праздник, князь выдавал замуж свою дочь Ольгу за черниговского князя Андрея Всеволодовича. Редкий случай, когда удалось собраться всей семье, пришли не только родные, но и множество бояр, служилых людей, что покрепче…

Свадебный пир был в самом разгаре. Вино и меды лились рекой, на столе красовались десятки самых разных блюд, от мелких перепелочек и голубей в подливе до огромных туш кабанов. Дразнились янтарным жиром здоровенные осетры, красовались лососи, большущие (и где таких только выискали?) щуки, на серебряных блюдах важно сидели румяные поджаристые куры, утки, гуси, лежало просто мясо большими кусками, потому как целых быков выкладывать на стол неудобно… Высились горы пирогов с самыми разными начинками, меж всем этим гости сразу заприметили пузатые ендовы с медами и винами, отдельно в более высоких квасы для запивки… А сколько еще всего готовилось на заедки!..

Русское застолье, тем более свадебное, всегда сверх меры, словно животы у людей больше бурдюков. И ведь что удивительно – съедают! Не все, конечно, но многое. Слуги тоже любят такие пиры, им еды остается вдоволь.

Вино и меды лились рекой, уже уговорили трех громадных осетров, исчезла часть блюд с птицей, поредели горы пирогов, опустели ендовы. Зато выросли горы костей и на столе, и на полу. Но дворский Василька Игнат глядел внимательно, один знак, и слуги унесли все перепорченное, быстро убрали ненужное и добавили свеженького. Пир продолжился.

Даниил смотрел на раскрасневшуюся невесту и думал о том, что уедет Ольга из дома и может никогда не появиться в нем снова. Дочерей недаром зовут отрезанными ломтями, Устинья вон как выпорхнула тогда, так и не виделись… Внуки уже, а дед и не видел.

У Василька сын Владимир женился на дочери брянского князя Романа Михайловича, обещал когда-то Роман, что породнится с галицким князем, и породнился! Теперь вот дочь в Чернигов уезжает, тоже будет родня.

И вдруг к хозяину дома подошел слуга из ближних и что-то зашептал на ухо. У Василька изменилось лицо, как ни старался, а заметили многие. Даниил подозвал слугу к себе:

– Что?

Тот чуть помялся, но, заметив кивок хозяина, поведал, что от Бурундая человек приехал сказать, мол, едет, и если вы союзники, то встретьте меня. А кто не встретит, тот мой враг.

И свет померк в глазах, а дышать стало невыносимо трудно. Зачем он столько лет бился, ставил города, воевал, растил детей, о чем-то мечтал? Чтобы в один из дней явился татарский темник и объявил его своим врагом только потому что не хочет лизать ему сапоги? Даниил Романович прекрасно знал и что Бурундай обязательно постарается унизить, и что значит быть врагом темника.

Стало почему-то совершенно темно, а звуки словно вязли в тяжелом воздухе…

Очнулся он в постели, видно упал прямо на свадьбе, попытался найти глазами кого-нибудь. К постели подскочила девка, подала попить, сказала, что вставать никак нельзя, лечец не велел, мол, едва не помер князь, сердце не выдержало.

Потом он лежал непривыно тихий и задумчивый и размышлял. Это действительно был конец всему, и неважно, сколько дней, месяцев, лет еще он будет ходить по земле. Даниил Романович Галицкий кончился. В ту минуту, когда услышал приказ татарского темника, ни выполнить, ни не выполнить который не мог. Вся его долгая борьба за Галич, многие годы, проведенные в седле, в бою, все победы, походы, хитрость и разумность были разом перечеркнуты.

К Бурундаю в Шумск уехал Василько со Львом и холмским епископом Иоанном. Дары повезли такие, что и Данила к Батыю не возил, но темник все равно остался недоволен. Кричал, грозил, а потом потребовал… разрушить укрепления городов!

– Как это? Ведь мы беззащитными останемся?

– А от кого тебе защищаться, от меня?

Василько не смутился, твердо глянул в глаза:

– Разве один ты нападаешь? У нас и соседей много…

– Кого? Литву побили, на ляхов сейчас пойдем, испугаем так, чтобы и остальные приблизиться боялись. Со мной пойдешь, будут знать, что ты под моей защитой, нападать побоятся.

Вот теперь у Василька потемнело в глазах. Идти вместе с Бурундаем на ляхов или угров значит нажить себе постоянных врагов, а срыть городские укрепления значит остаться действительно без защиты.

Но Бурундай был непреклонен:

– Оставишь укрепления, буду знать, что ты враг.

Василько вздохнул: хватит с них и одного врага, только тем и отговорились, что лежит князь в беспамятстве, недужен очень. Бурундай довольно хохотал:

– Меня испугался?

Лев вдруг подумал, что так и было, но промолчал.

Они срыли укрепления в Данилове, Стожке, Кременце, котрый выдержал даже Батыеву осаду, Луцке, который не смог одолеть Куремса, даже во Львове, но последней каплей был Владимир, где пришлось в знак поражения не только спалить тын, но и сровнять с землей вал. Горожане, когда-то отстоявшие свой город перед отрядом Куремсы, рыдали навзрыд.

Но до этого во Владимир примчался ошалевший от ужаса епископ Иоанн. Вымолвить смог только одно:

– Бурундай сюда идет, Данила Романович, по твою душу. Беги!

Едва вставшему на ноги Даниилу пришлось удирать сначала в Краков, но потом и дальше к Беле, потому что Бурундай снова шел на запад. Теперь он решил основательно повоевать Польшу. И снова лились кровь и слезы невинных людей, снова разрушались города, сжигались посевы, уничтожалось все, потому что нападавшим ничего не было нужно!

И снова Даниил был беженцем, снова скитался по чужим домам и жил нежеланным гостем. Его приютил Бела, хорошо помнивший, что такое бегать от татар, но из-за этой же памятливости Бела Даниила и сторонился, ведь тогда пострадал из-за Котяна, а теперь может из-за Даниила? Бурундай не стал гоняться за Даниилом, ему не был нужен опальный князь, достаточно его исполнительного брата.

После разгрома Польши и ухода Бурундая в свои степи на Волге Даниил смог вернуться домой. Князь сильно постарел, похудел и поседел. Не все сразу и узнавали бывшего грозу галицких бояр. Он двигался с одышкой, совсем не мог ездить верхом, подолгу сидел на крыльце, глядя в никуда.

С севера приходили дивные вести, Миндовг на старости лет точно с ума сошел! Умерла его жена Марта, оставив двух десятилетних сыновей, Генриха и Андрея. Понятно, что горевал, потому как любил сильно, но не с горя же ему вдруг глянулась молодая сестра Марты Агна? Младшая сестра приехала поминать старшую, на свою беду.

Была Агна хороша собой, высокая, стройная, с ясными глазами и длинной светлой косой, впрочем, убранной под головной убор, поскольку была замужем за князем Довмонтом, тоже молодым и тоже красивым. Знать бы Довмонту, что произойдет, не отпустил бы жену из Нальши на похороны!

Агна не была крещена, потому весь обряд для нее был странным, тело умершей сестры не сожгли, а положили в деревянный ящик и закопали в большую яму, а люди в черных одеждах размахивали какими-то сосудами с пахучим дымком, что-то негромко распевали и давали всем целовать большие серебряные кресты. На стенах висели доски с изображенными на них людьми, где в полный рост, где только лицо… Все подходили к этим доскам, долго смотрели на них, кланялись и, вытянув два пальца, подносили руку ко лбу, потом к поясу, поочередно к плечам и снова кланялись.

Агна решила, что это нарисованы уважаемые предки Миндовга, и решила тоже поклониться, только не знала как. Заметив смущение женщины, к ней подошел один из таких вот одетых в черные одежды, поинтересовался:

– Ты крещена ли?

– Крещена?

Агна знала, что есть те, кто принял крещение, то есть забыл свою веру и принял чужую. Такими были и князь Миндовг с женой, то есть ее сестра стала Мартой и запретила звать себя иначе, из-за этого с ней перестали знаться остальные родственники. Сам князь потом от новой веры отказался, а вот жена такой осталась. Агна вдруг поняла, что все эти изображения, поклоны и сладковатый дымок связаны с чужим богом! Ей стало страшно, замотав головой, она бросилась прочь из палаты, в которой находилась. Она боялась незнакомой сестры, лежавшей со сложенными руками в большом деревянном ящике, боялась строгого взгляда ее мужа князя Миндовга, боялась всех этих людей в черных одеждах… Зачем князь хоронит жену по непривычному обряду?

Но она не была решительной, а скорее послушной. Агна не умчалась прочь, она, трясясь от страха, смотрела, как зарывают ящик с телом Марты, потом отправилась вместе с остальными на поминки и там услышала такое… Князь вдруг объявил, что у покойной было последнее желание, при этом он почему-то выразительно посмотрел на Агну. Молодая женщина испугалась, а ну как сестра пожелала, чтобы она тоже приняла нового бога, крестилась?! Как тогда показаться на глаза Довмонту и остальным родственникам? Ее же и в дом не пустят, потребуются жертвы. В голове билась одна мысль: как избежать такого?!

Но то, что услышала, оказалось куда поразительней.

– Последние слова и думы Марты были о детях. Двое сыновей остались сиротами, и чтобы у них не было дурной мачехи, чтобы дети остались в родственных руках, завещала Марта мне взять в жены свою сестру Агну.

Агна вздрогнула, услышав свое имя. Не в первое мгновение она и сообразила о том, что произнесено. Если честно, то замерли все. Миндовгу уже шестьдесят пять, можно бы и остаться вдовцом, и сыновья уж не так малы, им по десять, самое время в дружину взять, если без матери остались. Да и при матери тоже через год-другой пошли бы. Не в последней воле покойной дело, ясно, что князю глянулась красивая свояченица. Но ей лет двадцать, не больше, да и муж не из робкого десятка, нальшанский князь Довмонт своей храбростью известен, хотя и молод совсем.

Но Миндовг в полной тишине обвел всех тяжелым взглядом, и никто не посмел возразить. Сидевшие, даже священники, еще не забыли восьмерых сожженных заживо по приказу Миндовга рыцарей. К чему искушать судьбу, князь всегда был горяч на руку, а теперь его не сдерживала вера.

И Агна поняла, что никто за нее заступаться не будет! А Довмонт далеко и ни о чем не подозревает!

Женщина послушно вошла в опочивальню старого князя, послушно расплела перед ним косы и сняла рубашку… С того дня она стала княгиней, женой Миндовга.

Услышав о произошедшем, Довмонт даже не поверил своим ушам. Конечно, Миндовг князь сильный, все литовцы под ним ходят, но что это творится?! На него легло пятно бесчестья, которое можно смыть только кровью! У князя, тоже Рюриковича родом, отнять жену и не поплатиться за это жизнью нельзя!

Но как бы ни был смел Довмонт, он не безрассуден. Его дружина не столь сильна, чтобы сломить дружину Миндовга, значит, нужно подумать, с кем можно договориться, кого можно взять в союзники против новогрудского князя. Довмонт искал и нашел У Миндовга есть племянники Товтивил и Тройнат, давно мечтавшие разделить дядины земли. Конечно, делить литовские земли Довмонту вовсе не хотелось, но на помощь племянников в том, чтобы поставить на колени заносчивого Миндовга, от которого немало пострадали племянники, он мог рассчитывать.

Довмонт сумел выждать, как охотник в засаде, он сделал вид, что покорился судьбе. Миндовг смеялся, лаская красавицу Агну:

– Вот тебе и твой храбрый муж! Побоялся даже тявкнуть против моей воли. Сидит себе тихонько и переживает. А захочу, и по моей воле воевать за меня пойдет.

Агна решилась возразить:

– Не пойдет, он гордый.

– Гордый?! Куда же он, гордый, делся, когда я тебя себе забрал? На свете одна гордость есть, та, что силой дается! Пока я силен, я и горд. А что толку от гордого Довмонта, ежели у него сил против меня мало?

Прошло меньше года, когда в июле 1263 года Миндовг потребовал, чтобы Довмонт со своей дружиной отправился вместе с остальными на брянского князя Романа Михайловича. Тот вроде покорился, вышел вместе со всеми. Замешкался только жмудский князь Тройнат. Неожиданно Довмонт объявил, что его волхвы против такого похода и пророчат именно ему дурное.

– Гони своих волхвов! – хохотал Дурба.

Но Довмонт предпочел вернуться, остальные решили, что справятся и без него, больше достанется. Конечно, Довмонт шел совсем не домой, он спешил на берег Немана в Налибогскую пущу, потому что люди Тройната уже известили молодого князя, что именно там остался князь Миндовг с малой частью дружины, отдыхая с сыновьями и молодой красавицей женой.

Дружина Довмонта уже знала, куда идет, и горела желанием сокрушить Миндовга, наказать за поруганную честь своего любимого Довмонта. В одном только воины были несогласны со своим князем, Довмонт считал и себя виновным в произошедшем с Агной, в том, что не вызволил ее на следующий же день, а дружинники твердили, что достойная женщина должна была убить себя, но не лечь в постель с другим! Или убить ненавистного насильника!

– Почему она не убила князя? Почему не убила себя? Почему до сих пор жива и ласкает его каждую ночь?

На эти вопросы у Довмонта не было ответов, но он надеялся, что, увидев чистые глаза Агны, воины не будут столь суровы к ней.

Дружинники не соглашались:

– Ты должен убить всех, князь! Насильника Миндовга, его щенков и предательницу! Всех!

Но Довмонт был согласен только на уничтожение змеенышей, чтобы не было у Миндовга больше его семени на земле, чтобы не носила земля Литовская такого зверя! У Миндовга трое сыновей – двое мальчишек от Марты и взрослый уже Войшелг. Пока предстояло разобраться с двумя младшими. Довмонту было бы достаточно их гибели и возвращения домой Агны. Он не совсем представлял себе, как сможет привезти опозоренную жену, и не думал над тем, что лишившийся своих сыновей Миндовг не станет тихо сидеть в своем замке. Главным казалось увидеть его ужас от гибели сыновей и унижение из-за возврата Агны.

Дружина Довмонта налетела на княжий двор перед рассветом. Молодой князь даже не стал дожидаться подхода Тройната, боялся, чтобы не обнаружили стражники Миндовга. Главными были неожиданность и злость людей Довмонта. Напали действительно как ястребы, посекли всех во дворе и бросились внутрь.

Увидев Довмонта, Миндовг понял, что это месть, та самая, о которой предупреждала Агна и в которую он не поверил.

– Щенок, ты хочешь сразиться?! Давай!

Миндовг уже стар, но его руки не отвыкли от меча, а понимание, что это может быть последний бой, придало сил. К тому же Довмонт был слишком зол, а злость хороший советчик при нападении, но не в поединке с опытным противником. Умение Миндовга сделало свое дело, Довмонт понял, что справиться со старым князем будет не очень легко. И тут Миндовг увидел… как на копье поднимают его сына! Мальчик был еще жив, и по двору разносился его визг. Второго сына уже тоже взяли на копье. Отец забыл о Довмонте и бросился к сыновьям на выручку, но его настиг меч Довмонта. Молодой князь с трудом смог разрубить доспехи старого, но Довмонт справился, он зарубил обидчика!

Зато опоздал к другому. Искать Агну оказалось бесполезно, ее раньше нашел кто-то из дружинников Довмонта. Дружина считала женщину предательницей, а потому щадить не собиралась, Агна также была убита!

Довмонт стоял над телом погибшей жены и не мог поверить, что вот эта красивая молодая женщина совсем недавно была его женой, потом стала чужой, а теперь лежит, залитая кровью, уставившись широко раскрытыми глазами в рассветное небо. К нему подошел Дурба:

– Князь, подошла дружина Тройната, как бы чего не вышло…

Довмонт очнулся, и впрямь, если начнется бой и с этими, то можно потерять всех своих людей. Но Тройнат воевать с нальшанским князем, убравшим с дороги ненавистного Миндовга, не собирался, хотя и благодарить тоже.

Судьбы участников этой трагедии были не слишком радостными, дорого обошлось князю Миндовгу его любвеобильность и уверенность в том, что никто не посмеет на него посягнуть. Миндовг и двое его маленьких сыновей были убиты, старший сын Войшелг, опасаясь за свою жизнь, бежал в Пинск, где и сидел до времени. Тройнат, понимая, что брат Товтивил не согласится на его единовластное княжение, послал в Полоцк приглашение приходить и поделить земли убитого Миндовга.

Братцы друг дружки стоили, и каждый задумал убить другого, чтобы остаться на княжении одному. У Товтивила нашелся предатель, предупредивший Тройната о задумке своего князя, Товтивил был убит. Но через год четверо конюших Миндовга отомстили Тройнату за своего князя, убив того по дороге в баню.

А что же Довмонт? Довмонт – это тот самый князь, что отличился при защите Пскова. Когда к власти в Литве пришел враг Довмонта Войшелг, псковичи пригласили воинственного князя к себе и не пожалели. Позже Довмонт крестился и женился на внучке Александра Невского.

В Холм сначала принесли известие об убийстве Миндовга и почти сразу о смерти Александра Ярославича Невского. У Невского не выдержало сердце (а может, и был отравлен, потому что умер, возвращаясь из Орды).

Услышав об этом, Даниил Романович тихо, но отчетливо произнес:

– Я следующий.

Дочь Софья бросилась укорять, мол, что за речи такие, да ты еще проживешь долго, но отец посмотрел на нее каким-то особенным взглядом, словно знал что-то, чего не знал никто, и она замолчала.

Софья заехала ненадолго, тоже были муж и дети, требовали догляда, да и на сносях она, где уж тут по гостям разъезжать…

Уехала, и остался Даниил Романович один, не считая слуг.

Даниил подошел к окну и долго стоял, глядя на медленно падающие крупные снежинки. Снег постепенно скрывал очертания города. Холм – вот что останется после него! Этот город будет ему настоящим памятником на все времена. Король даже улыбнулся, пытаясь представить, как со временем вырастет его любимый Холм, станет больше Киева, больше любого из городов, поднимется множество красивых соборов, будут построены новые дома, придется ставить еще одну крепостную стену, гораздо дальше нынешней… Он так размечтался, что не заметил, как прекратился снег, а пламя в сложенном на западный манер очаге едва не погасло.

Старший сын Лев больше холил свой город, неудивительно, так же когда-то поступал и сам Даниил с Холмом. Но в Холме живет Шварн, он постарается, чтобы Холм стал столицей самого сильного государства – Галицко-Волынского и величайшим городом в Европе!

Даниил Романович не знал, что ничего этого не будет. Галич и Владимир-Волынский останутся небольшими городками, а Холм вообще превратится в польский Хелм и забудет о своей русской истории. И Галицко-Волынская земля будет растащена между соседями и никогда не превратится в мощное государство, а сын Шварн ненадолго переживет отца.

Следующий за смертью Александра Невского год действительно оказался для Даниила Романовича Галицкого последним…

Content

Наталья Павлищева
Даниил Галицкий. Первый русский король

ИЗ ПЕСНИ СЛОВА НЕ ВЫКИНЕШЬ…

НАРОД НЕЗНАЕМЫЙ…

РАЗЛАД

ВСЕ ПРОТИВ ВСЕХ

БАТЫЙ

НОВГОРОД

КИЕВ

КОРОЛЬ БЕЛА

ОСАДА КИЕВА

БЕЖЕНЦЫ

«ТАРТАРЫ» ИДУТ!

БЕДА С МОРЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

БИТВА ПОД ЯРОСЛАВОМ

В ОРДУ

ПЛАНО КАРПИНИ

«ЗЛАЯ ЧЕСТЬ ТАТАРСКАЯ»

СЫН ЗА ОТЦА…

НЕ ЖЕЛАЕТЕ ЛИ КОРОНУ?

КНЯГИНЯ

ССОРА

ТРУДНЫЕ НОВОСТИ

БЕЗ БАТЫЯ