Дмитрий Кружевский

СБОРНИК РАССКАЗОВ

Я тебя никогда не брошу

Просто рассказ

Воспоминания, как череда фотографий быстро проносящихся перед глазами, они надоедливы, однообразны, но от них нельзя избавиться. Да иногда и не хочется, тем более при такой монотонной работе, когда ты, вися в нескольких сотнях километрах над планетой, занимаешься тупой резкой мусора некогда бывшего высокотехнологичным оборудованием.

Полная тишина, скафандр, точно маленький замкнутый мирок, тишину и покой которого нарушают лишь редкие отголоски чьих-то переговоров, да напарник время от времени выходящий на связь, чтобы узнать все ли в порядке.

Плазменный резак, точно в масло, врезается в металл очередного спутника, плавя и превращая в газ некогда дорогое оборудование и ему остается лишь следить чтобы куски не получались слишком уж большими. Монотонность. Примерился, нажал на спуск, отвалил нужный кусок, и к нему сразу кидается небольшой дроид, который тут же уволакивает его в недра висящего неподалеку корабля. В принципе всю их работу могли бы выполнять и машины, но надо же где-то работать и таким как он — неренулируемым.

Ренуляция — метод разработанный голландским врачом и названный впоследствии его фамилией. Метод, который принес людям практическое бессмертие, но, увы, к сожалению не всем. Из более чем десяти миллиардов населения Земли, семь процентов населения оказались не подвержены ренуляции. И он был одним из них.

В результате этого метода люди получали в свое распоряжение не жалкие 80-100 лет жизни, а тысячелетия, причем ренулированные могли, в определенном пределе, изменять параметры своего тела, заложенные в него природой, выбирать себе возраст и пол. Кроме того, даже утраченные в результате несчастных случаев органы можно было отрастить без проблем. В результате ренуляции человечество стало красивее, сильнее и живучее чем было, но не оставшиеся семь процентов. Все что смогли для них сделать ученые — это продлить им жизнь до двухсот-трехсот лет с помощью специальных препаратов, но это было слабым утешением. Как-то незаметно, но очень быстро, они превратились в изгоев, в жалких инвалидов. В этом обществе молодых и здоровых красавцев, они единственные становились стариками и умирали. Нет, общество оберегало их, защищало законами и льготами, но одновременно смотрело на них свысока. Неренулируемый не мог получить хорошую работу, он не мог занять достойного места в обществе, их избегали. Незримо человечество отделилось от своей части, которое символизировало его прошлое.

Память — это, пожалуй, единственное, что у него осталось.

Лето. Маленький цветущий парк посреди огромного мегаполиса. Парень с девушкой, точнее даже еще девчонкой, рыжеволосым подростком, медленно бредут по траве. Лицо девчонки в слезах, сегодня она сказала ему, что им не быть вместе, запрещают родители, сказала и разрыдалась. Разговор окончен, теперь они медленно бредут рядышком, точно не веря в произошедшее. Парень вдруг резко останавливается и, хватая девчонку за тонкие опушенные плечики, одним движением поворачивает к себе. Та непонимающе поднимает к нему зареванные глаза.

— Нет, так не должно быть, — почти кричит он ей в лицо. — Не должно, я люблю тебя, я не могу без тебя, я тебя никогда не брошу.

Фотографии памяти, череда быстроменяющихся кадров.

Свадьба. Красивая невеста, куча гостей и поздравлений. Тосты за здоровье молодых и счастье, безраздельное счастье в глазах девушки. Огненные волосы рассыпались по белому платью в вихрях свадебного танца.

— Я люблю тебя, я не могу без тебя, я тебя никогда не брошу, — шепчет он на ухо своей молодой жене.

Память, память.

— Виктор, возвращайся, — голос напарника заставляет его очнуться.

И действительно — время. Индикаторы систем жизнеобеспечения помаргивают красным, предупреждая о скором конце кислорода. От спутника остались жалкие куски изломанного железа, которые юркие дроиды грузчики уже докрамсывают и тащат к кораблю, а значит — пора и ему.

Он стоит у иллюминатора и наблюдает за проплывающей под кораблем Землей. Сегодняшний день дался ему особенно трудно, несмотря на встроенные в скафандр сервомеханизмы, почему-то страшно ноет спина и ломит руки, как будто он сам вручную перетаскивал весь этот спутник. Надо бы зайти к медикам, но он и так знает, что те скажут. Старость, она подкатывает неумолимо, не обращая внимания на все инъекции. Сколько ему осталось? Двадцать? Тридцать?

Память, память она несет через бездну времени заставляя вспоминать и хорошее и плохое.

Рыжая девушка в легком ситцевом платьице восхищенно крутиться перед зеркалом.

— Смотри дорогой, эта инъекция сделала меня вновь семнадцатилетней. Это здорово.

Она разворачивается и бросается на шею к улыбающемуся мужчине с сединой в черных волосах.

— Знаешь, милый, это лекарство так много дает. Я могу быть такой и такой.

Лицо девушки неуловимо изменяется, как и ее фигура.

— Не надо милая, — говорит ей он. — Я люблю тебя такой, какая ты есть.

Он улыбается и гладит ее по огненным волосам, а в заднем кармане лежит заключение врачебной комиссии, где приговором стоит одно слово — нереленулируемый.

Он прижимается лбом к стеклу. Как же красива Земля. Голубая планета, покрытая дымкой облаков, медленно плывет под металлической глыбой корабля. Надо было уйти, улететь, скрыться, как сделали многие из неренулируемых, уходя в дальние экспедиции, часто настолько рискованные, что обычные, теперь, люди смотрели на них как на сумасшедших. Многие не вернулись, а те, что вернулись, вновь рвались назад. Это было смешно. Ставшее практически бессмертным человечество двигалось вперед теми, кого считало неполноценными.

Но он не мог. Ведь внизу была она. Та, которой он обещал, что никогда ее не бросит.

Он запомнил тот день расставания. Когда в очередной раз она, такая прекрасная и молодая, впорхнула в его квартирку в квартале, где жили такие же, как он, и принялась рассказывать последние новости. Когда на пороге он обнял ее, вдыхая запах волос, и краем взгляда уловил взгляд соседки, полный злобы и зависти. Когда через час она стояла напротив него непонимающе хлопая длинными ресницами, а из уголков глаз катились слезы, а губы шептали:

— Ты же обещал.

А он, обняв ее за хрупкие плечи, вывел за порог и закрыл дверь, стерев ее образ из памяти замка, а затем всю ночь пил и рыдал, надеясь, что поступил правильно.

— Виктор, — раздалось из скрытого в стене динамика. — Пройди на мостик, тут очередной хлам очень уж необычного вида.

Он оторвался от своих раздумий и, машинально разогнув и согнув спину, направился на мостик.

Напарник сидел в кресле, задумчиво глядя на центральный экран, на котором вращалось объемное изображение объекта.

— Не хотел тебя беспокоить, но посмотри. Дроиды начали подготовку к разработке этого металлолома, а он вдруг ожил.

Он с интересом посмотрел на экран, где круглая бочка спутника медленно разворачивала, потрескавшиеся и потерявшие часть пластин, солнечные панели. Что-то в этом спутнике ему показалось знакомым, что-то давнишнее, из той молодости, что прошла почти два столетия назад.

Он подошел к компьютеру, и не спеша, стал перебирать заложенные в него данные. Не то, не то, вот похоже. Виктор непонимающе уставился на экран, внимательно перечитывая появившиеся строчки, и медленно обернулся к побледневшему напарнику.

Спутник уже развернул свои батареи, и от него медленно отлетали отстрелянные пиропатронами фальшпанели, обнажая направляющие ракет.

— Пять штук по двести мегатонн, — прошептал напарник. — Похоже, дроид что-то задел и они активировались.

— Или сработала какая-то система защиты, и теперь ракеты автоматически наводятся на цель.

— Надо срочно сообщить в центр, — напарник судорожно напялил наушники и принялся стучать по кнопкам компьютера.

Он промолчал, лишь еще раз внимательно всмотрелся в возможные зоны поражения, рассчитанные умной машиной и, резко развернувшись, вышел из рубки.

— Виктор, ты куда, с ума сошел, что-ли? — раздалось в шлеме. — Вернись назад, с земли уже стартует спецгруппа.

— Они не успеют, до старта осталось несколько минут.

— Ты-то откуда знаешь?

— Сам посмотри.

Один из контейнеров зиял открытой крышкой, а по бокам вырывались небольшие облачка продувки.

— Ну и что? Уходи оттуда, что ты можешь сделать? На Земле уже приготовились, они не долетят.

— А если долетят?

Он прицепился магнитными захватами к корпусу спутника. Массивный ствол резака уперся в обшивку.

— Прощай, напарник, и не поминай лихом, но я обещал, — он проводил взглядом уносящиеся огни корабля.

Огненный луч ударил в металл, плавя его. Медленно, слишком медленно, ручку мощности до упора и не обращать внимания на предупредительные гудки опасности, раздающиеся в шлеме и не думать о плавящейся оболочке скафандра, главное успеть.

Секунда замерла, а затем расцвела облаком термоядерного взрыва.

— Я тебя никогда не брошу.

Внизу на земле, среди бушующих волн карнавала, стояла рыжеволосая девушка и смотрела в небо, где среди красочных огней фейерверков, распадался особенно огромный, взывавший бурю восхищенных криков толпы. По ее лицу непонятно почему, непроизвольно, бежали слезы.

Алеша

Они бежали в гору сквозь разросшийся кустарник ежевики, сдирая оголенные руки в кровь. Б-19 безнадежно отставал. Луч парализатора хоть и вскользь, но задел его и теперь его мышцы постоянно сводило судорогой. У-234 остановился и, дождавшись пока девятнадцатый доковыляет до него, забросил его руку себе за шею и подхватив того за широкий пояс потянул вслед за удалившимися товарищами.

Вскоре, на радость беглецам, колючий кустарник кончился и перед ними открылась поляна, поросшая высокой травой.

— Все привал, — скомандовал Т-7 и сам первым свалился в траву.

Двести тридцать четвертый аккуратно опустил девятнадцатого и упал сам, переводя сбившиеся в хрип дыхание.

— Как думаешь, нас быстро найдут? — спросил Б-19, растирая онемевшие ноги.

У-234 пожал плечами и, поднеся руку к виску, нажал кнопку «конектора». Привычный виртуальный мир развернулся перед ним, как всегда принося с собой ощущения легкости и всесилия.

Он огляделся и не торопясь пролетел вдоль решетки, похожей на переплетение сиреневых молний, которая блокировала сканирующие модули системы. Убедившись, что все в порядке он подлетел поближе и с тоской посмотрел на кипящий жизнью мир, что находился за прутьями и тяжело вздохнул.

Нет. В конце концов, он сам выбрал эту изоляцию, хотя мог бы и оставаться в этом виртуальном единстве со всем миром, так нет, захотел ведь почувствовать себя личностью. И что? Теперь он с горсткой таких же изгоев вынужден жить вне цивилизации. Тайком подключаться к «источникам», чтобы дозарядить свой «конектор», тайком воровать пищу делая врезки в податочные трубопроводы.

А ведь раньше так было хорошо. Личная комната-капсула с автономным «источником» и податчиком пищи. Подключился и пари себе в виртуальных мирах, создавай, разрушай, властвуй. Так нет, какое-то внутреннее чувство заставило его отказаться от всего этого, чувство, что пришло из того, старого времени. Времени, когда еще не пришли Корректоры.

В конце 21-го века человечество оставалось все так же разделенным на вечно воюющие государства и войны даже участились. Три сверхдержавы были на гране полномасштабной войны за природные ресурсы, неукоснительно накапливая свою военную мощь бешеными темпами.

В это время и появились Корректоры. Инопланетная цивилизация, даже объединение нескольких цивилизаций из центра галактики. Их представители, предложили землянам решить разразившийся на планете энергетический и политический кризисы и войти в состав их содружества.

Часть государств согласилось. Пришельцы, внешне, кстати, очень похожие на людей, если не считать отличием наличие третьего глаза, быстро принялись за дело. Вступившие в их Содружество государства получили новые технологии позволявшие обходиться без дефицитных природных ресурсов. Кроме того каждый житель прошел специальную обработку позволившую продлить жизнь каждому до тысячи лет. Точно по мановению волшебной палочки в присоединившихся странах исчезали нужда, голод и болезни. Оставшиеся независимыми страны потихоньку, под давлением своих граждан, тоже начали вступать в ряды Содружества. Вскоре вся Земля вошла в его состав.

Примерно через десять лет после данного события Корректоры принялись внедрять на Земле Систему Единого Информационного Поля (СЕИП). Всем желающим людям были вживлены «конекторы» позволяющие получать доступ к данной сети. Виртуальный мир открыл для людей невиданную свободу, взамен человек был обязан отдать часть своей памяти для нужд виртуального мира. Потихоньку Земля «пустела», все больше людей уходило в виртуальную реальность, возвращаясь лишь на краткие мгновения для еды и продолжения рода, хотя последнее стало не обязательным. Люди теперь жили долго, к тому же не присоединившиеся к СЕИПу стали умирать без видимых причин, но это уже было никому не интересно, как и то, что люди стали забывать свое прошлое. Да, в своих виртуальных мирах они были богами, им было доступно все и вся. В обычном же мире их хрупкие тела, лежащие в комнатах-капсулах, представляли жалкое зрелище. Спустя триста лет, после вступления в Содружество, все человечество, девяносто процентов своего времени проводило в виртуальном мире.

Корректор третьего уровня стоял около огромного панорамного окна открывающего вид на город. Огромные башни домов, похожие своим видом на гигантские кукурузины, взметнулись ввысь на десятки километров. Корректор вздохнул, его дела на этой планете заканчивались, а значит, он вскоре сможет раствориться в СЕИП-Г — сети галактического уровня. Это была высшая из доступных наград, до сих пор он жил в СЕИП-МС, который связывал несколько планетарных систем. Долго, слишком долго он пробыл на этой планете, кто бы знал, что эти гуманоиды будут так цепляться за свою индивидуальность. Пришлось ведь даже организовывать отбраковку. Корректор поморщился.

Пронзительно пискнул сигнал «конектора» и он, опустившись в капсулу, с облегчением погрузился в СЕИП, отринувшись от опостылевшего тела.

— Счастливого единения, — произнесло появившееся из глубин темноты, светящееся существо.

— Счастливого единения Сборщик, — пробормотал Корректор, нежась в энергии исходящей от существа.

Светящееся создание, похожее на облако, состоящее из мириадов сияющих неоном огоньков, стало сжиматься и вскоре превратилось в человека, правда, на месте головы был шар, состоящий из тех же огоньков.

— В чем дело Корректор? — мягко спросил существо. — Сколько можно ждать? Мы не можем замкнуть звено галактического СЕИПА.

— Виноват, — Корректор сделал жест крайней вины. — Но эти гуманоиды слишком большие индивидуалисты.

— Были.

— Да, были, хотя… — Корректор смущенно замолк.

— Хотя что?

— До сих пор существуют группы так называемых «отсоединенных», они отключились от сети и научились блокировать наш сигнал, но ничего страшного, — поспешил он уверить, видя как увеличивается сияние головы Сборщика, что говорило о крайнем раздражении последнего. — Ничего серьезного, поверьте это всего около сотни особей на всю планету, к тому же многие не выдерживают индивидуальности и возвращаются.

— Однако это вносит дестабилизацию в систему.

— Вносит, — вздохнул Корректор. — Однако они не получают эликсир, а значит вскоре начнут стареть и их буду одолевать местные болезни, иммунитета у них ведь нет.

— Сколько на это надо времени?

— Лет десять, пятнадцать по местному летоисчислению.

— Что!!? — Сборщик неожиданно взорвался, вновь превратившись в облако. — Это неприемлемо. Приказываю подготовить два десятка тел для вселения программ зачистки. Выполняй.

У-234 разглядывал плазер, выпавший из рук одного из Чистильщиков, так удачно оказавшегося на пути автоматического транспортника, везущего строительный мусор. Этих существ, похожих на четырехруких людей двухметрового роста, покрытых металлической чешуей, он видал только в СЕИПе, когда они брали очередного нарушителя, но в реальности!!?

Тем более никогда за «отсоединенными» не устраивали такой охоты. Да, их считали изгоями, но воспринимали как чудиков, а если честно, вообще никак не воспринимали, человечеству до них не было никакого дела. А автоматическая система охраны и ремонта СЕИПа вела с ними вялую борьбу, которая в основном заключалась в ограничении доступа к «источникам» и вырабатываемой пище.

— Бросил бы ты его, — сказал Б-19, жуя травинку.

— Может пригодиться.

— Зачем, — девятнадцатый откинулся на спину, уставившись на проносившие по небу облака. — Ты же не думаешь тягаться с Чистильщиками? Да и пользоваться им не умеешь.

— А что тут пользоваться, — двести тридцать четвертый, усмехнулся. — Нажимаешь эту кнопочку, видишь, загорелась красная полоска, как станет зеленой — стреляешь.

— Ты точно сумасшедший, — Б-19 покачал головой. — Если применишь, тебя ведь так накажут, как З7, а тот всего лишь ударил Корректора пятнадцатого уровня.

— Да знаю, — отмахнулся У-234. — Его мозг вынули и подключили к системе жизнеобеспечения, теперь он замкнут в себе и потихоньку сходи сума. Кошмар конечно.

— Вот-вот.

— У-234 и Б-19 идите сюда, — раздался голос К-67.

Они нехотя поднялись. Болело все тело, а исцарапанные руки при каждом движении вспыхивали огнем. Все семеро собрались в круг. Т-7 с унылым видом оглядел оставшихся от их группы людей.

— Надо принять решение, — начал он. — Не сегодня, завтра Чистильщики до нас доберутся, блокировка связи с СЕИПом не помогают, похоже у них другие системы поиска.

— Что же нам делать? — всхлипнула К-98.

— Не знаю, — Т-7 покачал головой. — Мне точно уже поздно возвращаться, я уже долго отключен от СЕИПа, да и сделал много чего нехорошего для Корректоров. А вам… впрочем, решайте сами, впереди ночь, так что до утра время подумать есть.

Он поднялся и пошел по поляне, на ходу срывая верхушки травы. Двести тридцать четвертый с удивлением посмотрел ему в след, еще никогда он не видел Т-7 таким подавленным, к тому же в первый раз он заметил, что седьмой стар. Еще не сильно, но уже морщины избороздили его лицо, а в волосах начала пробиваться седина. Значит, правду говорят, что «отсоединившиеся» лишаются долголетия и молодости, он задумался.

Ночь была теплой и спать в густой, ароматной траве было бы одно удовольствие, если бы не назойливые насекомые, буквально атаковавшие двести тридцать четвертого. Он вздохнул и, прихлопнув очередного кровопийцу, поднялся. Все спали. К-98 свернулась клубочком, прижавшись к Б-19.

— Древние инстинкты, — пробормотал У-234 усмехнувшись.

Спать не хотелось. Подхватив плазер, он побрел в сторону, куда ушел седьмой. Луна светила так, точно пыталась походить на маленькое солнышко, вокруг видно было почти так же отчетливо как днем. Побродив по поляне и не найдя седьмого он неожиданно наткнулся на каменные ступени. Практически утонувшие в земле они были едва видны в густых зарослях травы. Заинтересовавшись, У-234 направился по ним вверх по горе. Идти пришлось около получаса. Ступени часто терялись в зарослях кустарника, и ему приходилось продираться сквозь них, невзирая на горящие огнем руки.

Неожиданно заросли кончились, он вышел на открытое пространство и замер. Перед ним возвышался огромный человек, высеченный из камня. Двести тридцать четвертый несколько минут рассматривал странное изваяние, чувствуя что-то непонятное внутри. Заныла голова и точно сотни маленьких молоточков застучали в висках. Он опустился на землю и сел, прислонившись спиной к нагретому за день камню, поставив рядом плазер. Небо вдруг заволокло тучами, подул сильный ветер.

— Эй, малой, ты кто? И где это я? — раздалось неожиданно из темноты.

У-234 нехотя повернул голову на голос, та заболела еще сильнее. Из темноты выступила фигура одетая в странную мешковатую одежду.

— Ты кто? — повторил свой вопрос незнакомец.

— Я У-234.

— Кто? — человек, казалось, не понял. — Черт, куда это меня занесло, вроде отошел недалеко.

Он огляделся и задрав голову непонимающе уставился на изваяние.

— Вот ведь как, — пробормотал он, опускаясь рядом с двести тридцать четвертым.

— Странно все это парень, не находишь? — он снял с головы странную металлическую шапку и покосившись на плазер примостил рядом странную штуковину похожую на длинную палку.

Голова у двести тридцать четвертого буквально раскалывалась, молоточки барабанили все сильнее, а внутри начала звучать какая-то незнакомая мелодия.

— Курить будешь? — спросил незнакомец.

У-234 не понял вопроса, но на всякий случай отрицательно мотнул головой.

Человек кивнул и достав что-то из кармана несколько минут возился в темноте, вдруг вспыхнул небольшой огонек на мгновение осветив усталое лицо незнакомца. А ветер тем временем усиливался, У-234 мог об этом судить по клонящимся веткам деревьев. К счастью, за широкой каменной стеной, на которой стояло изваяние его совсем не чувствовалось, зато чувствовался неприятный запах который принес дым идущий со стороны незнакомца.

— А ты братишка откуда?

— Из города.

— А… — потянул человек. — А из какого?

У-234 не ответил, голова уже не просто болела, она взрывалась мириадами бомбочек и мелодия уже звучала вовсю заполняя его сознание.

— Что с тобой? — незнакомец встал и, подойдя к скорчившемуся двести тридцать четвертому, присел перед ним.

— Голова, — простонал он.

Неожиданно отпустило. У-234 вздохнул и разогнувшись сел обессилено оперевшись спиной о теплый камень и вдруг стал рассказывать, рассказывать все, что произошло с ним за последние месяцы. Незнакомец не перебивал, лишь иногда зажигал маленький огонек и подносил его ко рту.

— Вот значит как, — пробормотал он, едва У-234 закончил свой рассказ. — Значит и вас тоже зажали в угол.

— В угол?

— Ну да, — человек вздохнул. — Нас ведь тоже заперли на той высоте. Фрицы обложили со всех сторон и давят и давят.

— Вы тоже хотите сдаться?

— Сдаться? — в голосе незнакомца послышалось удивление. — Нет, не хотим. Родина-то у нас одна и если мы все будем сдаваться, что-же тогда останется? Нет, мы вгрыземся в эту высоту и фрицы еще пожалеют о том, что полезли на нас.

У-234 непонимающе посмотрел на говорившего. Голова вдруг взорвалась вспышкой новой боли, бросив его на колени.

— Но вас всех уничтожат, — пошипел он сквозь зубы, корчась от боли.

— Я знаю, — раздался голос незнакомца. — Но если не мы, то кто?

Двести тридцать четвертый слезящимися от боли глазами посмотрел на незнакомца, чья фигура вдруг особенно четко обрисовалась в темноте и вдруг поплыла сизым туманом и растаяла.

У-234 почувствовал, что теряет сознание и автоматически нажал на кнопку соединения «конектора».

Все так же сияла сетка защитной решетки, за которой светящимися потоками текла информация. Вспыхивали и гасли прекрасные миры создаваемые другими подключенными. Он перевел дух. Говорят, если тело умрет в том мире, он навсегда останется здесь, освободившись от бремени плоти. Может оно и к лучшему.

Его виртуальное тело содрогнулось.

«Не может быть, — подумал он. — Я в СЕИПе, а значит, не могу чувствовать боли»

Но он чувствовал. Боль вернулась и вернулась музыка. Она вихрем врывалась в его сознание, пронзала его насквозь, носилась по защитной клетке. И слова, он вдруг понял, что слышит слова и понимает их и помнит их…

Белеет ли в поле пороша,

Пороша, пороша.

Белеет ли в поле пороша

Иль гулкие ливни шумят,

Стоит над горою Алёша,

Алеша, Алеша,

Стоит над горою Алёша,

В Болгарии русский солдат.

Влад выпрямился и посмотрел на защитную сеть. У-234 тающий внутри его сознания попробовал легко возразить, но вздохнув — испарился, превратившись в легкую дымку памяти. Мановением руки он смел защитную сеть, выпуская песню наружу. Музыка, крутанувшись серебристым вихрем, унеслась в виртуальный мир.

И песня рванулась, сметая все преграды. Неожиданно привычная виртуальная реальность померкла перед его глазами, и он очутился на пыльной дороге, по которой шли люди. Влад в изумлении отступил на обочину. В пыльных гимнастерках и потертых шинелях и без них, в выцветших от солнца афганках и прожженных камуфляжах шли солдаты, четко печатая шаг, сквозь прошедшие века. Не сдавшиеся, не побежденные, выстоявшие в горниле тех далеких войн. Они пели, и та песня летела, руша все преграды на своем пути.

Влад не понимал, почему именно эту песню пели эти люди.

Вдруг один из солдат оглянулся и помахал ему рукой, а затем, сказав что-то впереди идущему, подбежал к замершему в изумлении Владу.

— Привет, дружище.

Влад непонимающе посмотрел на подошедшего к нему парня. Молодой, загорелый с шапкой выцветших от солнца русых волос, он был одет в изодранную гимнастерку. Поправив сползший ремень трехлинейки, он дружелюбно улыбнулся ничего непонимающему Владу.

— Не узнаешь? — спросил он. — А я вот тебя сразу узнал, хотя в ту ночь перед боем, ненароком подумал, что совсем с катушек съехал, когда тебя увидел.

— Вы, ты тот с кем мы встретились у памятника?

— Точно.

— И как, как там?

— Там? — солдат грустно усмехнулся. — Там война. Но знаешь, мы выстояли, слышишь, выстояли. Фрицы так и не взяли эту высоту.

Мир вновь дрогнул перед его глазами, потонув в новом приступе боли.

Влад замотал головой, пытаясь разогнать розовый туман перед глазами и дрожащими руками нащупал кнопку отключения.

— Слышишь, парень, передай всем, что мы выстояли, — донесся, неведомо откуда, голос солдата.

Влад замер, а затем обернулся и несколько минут смотрел на величественный памятник. Годы, как ни странно, пощадили каменного солдата и он, как и сотни лет назад, стоит на этой высоте точно зная, что отступать некуда, ведь Родина одна.

Медленно, точно боясь, он прислонился рукой к теплому камню и склонил голову, затем решительно наклонился и подхватил стоящий у подножия монумента плазер.

— Передам, конечно, передам Солдат, — прошептал он. — Но нам придется вспомнить, нам придется вспомнить многое.

Программа СЕИПа сбоила. Тысячи людей по всему миру отключались от сети и непонимающими глазами смотрели друг на друга.

Корректировщик бессильно опустил руки и подавленно смотрел на поступающие на экран строчки сообщений.

А песня все летела, врываясь в виртуальные мирки людей забывших кто они. Рушила искусственно созданные преграды и сметала пытавшиеся блокировать ее программы. Несокрушимый СЕИП умирал. А песня все звучала, звучала голосами миллионов солдат, тех, кто не сдался, не отступил, тех, кто в те далекие года подарил нам надежду. И шли по дороге солдаты, привычно меся сапогами пыль дорог. Шли как всегда за Родину, за любимых и родных, за детей, внуков, за тот маленький домик, что стоит у реки, за любимую березку, где впервые поцеловался с девушкой. И точно гимн звучал «Алеша» — гимн человеческой стойкости, храбрости, отваги и не было ему преград.

И сердцу по-прежнему горько,

По-прежнему горько.

И сердцу по-прежнему горько,

Что после свинцовой пурги

Из камня его гимнастёрка,

Его гимнастёрка,

Из камня его гимнастёрка,

Из камня его сапоги.

Диктатор

Он должен был спасти свой мир, но…

Пять шагов вперед, пять шагов вбок и опять пять шагов назад. Вот и вся его нынешняя резиденция. Маленькая комнатка с откидывающейся кроватью и санузлом в небольшом углублении в стене. Сквозь небольшое окошко, закрытое высокопрочным стеклом, которое выдержит даже прямое попадание снаряда, равнодушно смотрят холодные звезды. Последняя его ночь.

Он остановился и подойдя к окну посмотрел вниз где на большой площади около здания уже собирали эшафот. Точно сейчас не двадцать седьмой век, а какое-то раннее средневековье. Несколько минут он внимательно смотрел как роботы монтажники стыкуют металлопластиковые щиты, превращая их в помост, и тяжело вздохнув резко отвернулся.

Пять шагов вперед, пять шагов вбок и опять пять шагов назад. Как же долго тянется эта ночь, его последняя ночь. Его, недавно самого влиятельного человека на Земле, да нет, единственного влиятельного человека, правителя Земли, всей Солнечной системы — ее Диктатора. А сейчас? Сейчас он просто маленький, толстенький, лысоватый человечек, мечущийся по камере. А ведь, еще практически вчера, он командовал всеми оккупационными войсками, жил в огромном дворце, построенном специально для него ведущими дизайнерами, распоряжался человеческими жизнями, чувствовал себя богом. Он грустно усмехнулся. Хотя, на самом деле, был всего лишь облеченным властью холуем. А настоящие хозяева были далеко, они лишь изредка навещали своего ставленника, да спускали приказы и распоряжения. Хозяева — Горгувы.

Горгувы напали неожиданно. Человечество, колонизировавшее к двадцать четвертому веку около двух десятков миров и встретив в космосе около десятка цивилизаций, с которыми находилось в активных торговых и дипломатических отношениях, тем не менее, оставалось разобщенным. Каждая колония мечтала скорее выйти из-под протектората Земли и объявить независимость, постоянно вспыхивали внутренние и внешние конфликты. И когда враг нанес удар, человечество оказалось к нему неготовым. Умело пользуясь жаждой колоний к самостоятельности, разогревая внутрирасовые противоречия, используя жадность и продажность чиновников, горгувы подминали под себя одну колонию за другой. Правда, надо сказать, что, захватив колонию, пришельцы не сильно лезли во внутренние дела. Поставив верного человека во главе правительства и оставив некоторое количество войск они покидали планету. Однако в дальнейшем на колонию накладывалась контрибуция, которую та обязана была платить. В эту дань мог входить какой-либо ресурс или товар или даже люди, которые использовались горгувами в качестве дешевой рабочей силы. Неуплата даже малейшей части каралась крайне жестоко. Они просто уничтожали любое человеческое поселение на планете на их выбор, вырезая всех жителей до единого и транслируя это в прямом эфире на все покоренные планеты.

Но и это не все. Помимо вышесказанного, горгувы ограничивали количество людей, которым разрешалось проживать в колонии. Незаконное рождение ребенка каралось смертной казнью обоих родителей. И количество разрешений на рождение с каждым годом уменьшалось. Кроме того, людям запрещалось производить и строить новую технику, а тем более космические корабли, вести научные исследования и, уж тем более, были запрещены препараты, продлевающие человеческую жизнь. В результате человечество постепенно начало деградировать и вырождаться, за столетие, скатившись в своем развитии практически к уровню двадцатого века. К тому же, население колоний резко сокращалось, а на их место прибывали переселенцы с других, порабощенных горгувами миров, которые были более лояльны к своим хозяевам. Но и в этих условиях в порабощенных мирах появилась своя элита. Люди пошедшие в свое время на сотрудничество с захватчиками, часто — предавшие своих соотечественников, ставшие их слугами и наместниками. Именно из них формировалось новое правительство колоний, ее армия и полиция. Не все эти люди были плохими, многие пошли на это ради того, чтобы обеспечить лучшие условия жизни своим родным, многим было просто все равно кому служить, но были и такие, которые наслаждались своим положением, измываясь над своими соплеменниками.

Надо сказать, что Земля пала последней. Горгувы, почти полсотни лет после падения последней земной колонии, не могли сломить непокорную планету, а когда это произошло, они в гневе уничтожили большую часть мирного населения планеты. А во главе правительства поставили его — Андре Августа. Вернейшего последователя и сторонника великой экспансии расы Горгувов. Бывшего во время той войны рядовым, который помог захватить не сдающуюся орбитальную крепость «Леонардо» и награжденного за это «Звездой Алатиса», не последней наградой в военных кругах Горгува. И все же, даже ему его хозяева долго не доверяли, утыкав его резиденцию различными устройствами наблюдения и приставив в качестве советников нескольких своих чиновников. Вообще эти, похожие на чешуйчатых обезьян двухметрового роста, существа были очень подозрительны. Даже, проведенные по его приказу, массовые зачистки, отловы мятежников и дальнейшие казни не избавили его от навязчивых надзирателей. Но это было все неважно, главное — власть, а ее он получил достаточно. Власть давала ему все: господство над людьми и их судьбами, богатство, обеспеченность, ему поклонялись, его восхваляли и боялись, но, увы, и ненавидели. Он знал, что даже его соратники за глаза называют его «толстым фюрером», однако он не обижался, а когда те зарывались, просто казнил парочку и ехидные смешки за спиной сразу стихали, превращаясь в шепоток почтения.

Его каменные и золотые изваяния украшали главные площади всех городов Земли. Под его железной рукой Земля всегда вовремя выплачивала контрибуцию и даже сверх того. Обладая до войны прекрасной технической базой, Земля была обложена не просто добычей минералов или производством еды, на ее заводах производились детали для вооружения Горгувской армии. Хозяева им были довольны, на его груди уже висело несколько высоких наград Горгувской империи, а он сам и его ближайшие соратники были вхожи к самому императору. Ему стали безгранично доверять и даже позволили содержать собственную армию и несколько кораблей, правда, с легким вооружением. А еще ему разрешили применять продлевающие жизнь препараты и к нынешнему моменту ему перевалило уже далеко за двести лет. Он частенько устраивал парады, с гордостью наблюдая за марширующими мимо трибун солдатами и демонстрантами с плакатами в его честь.

Но были еще и ночи — те ночи, когда он не мог толком уснуть от ночных кошмаров, и тогда, скорчившись под одеялом и впившись зубами в подушку, он старался забыть. Забыть всех тех: взрослых и детей, женщин и мужчин, матерей, отцов, жен, мужей, сестер и братьев уничтоженных, замученных и расстрелянных за время его правления. А еще были призраки. Они приходили уже под утро и молча стояли около кровати, смотря на него пустыми глазницами. Призраки тех солдат и офицеров станции «Леонардо», которые умерли на своем посту, до конца исполнив свой долг.

Он обхватил голову руками и опустился на откинутую кровать. Внутри была странная пустота и почему-то полная безмятежность.

Неожиданно дверь с шипением отворилась, пропуская в камеру облаченного в черные одежды священника. Охранник, маячивший за его спиной, бросил на заключенного взгляд полный презрения и плюнув в пол затворил за батюшкой дверь.

— Уже время?

— Да сын мой, — кивнул святой отец. — До рассвета всего час и пришло время исповедоваться.

— Хорошо.

Он опустился на колени и перекрестившись заговорил.

— Отец прости меня, ибо я грешен…

Он говорил и пристально смотрел на священника, а тот смотрел на него.

" Как же он постарел, — подумал бывший диктатор. — Похоже, даже лекарства уже не помогают и все же он дожил.»

Командующий секретного отдела безопасности Земли внимательно смотрел на вытянувшегося перед ним капитана.

— Ледянцев Иван, тридцать два года, капитан разведки, операции на Магнусе шесть и при Альдебаране, два креста мужества и орден славы третьей степени.

Он захлопнул папку и кинув ее на стол жестом указал на стоявшее рядом со столом кресло.

— Садитесь, разговор будет долгим.

Подождав, пока тот усядется, командующий включил карту Солнечной системы.

— Положение у нас крайне тяжелое. Горгувы прорвали первую и вторую линию обороны, к сожалению, у нас нет больше сил их сдерживать. Первый флот полностью уничтожен, от второго и третьего осталось меньше половины, надо признать, что эту войну мы проиграли.

Он отвернулся к окну и тихо спросил:

— Капитан, вы представляете, что ждет Землю?

— Да Командующий.

— Вы хотите такой судьбы своим родным, близким?

— Нет, но…

— Я тоже, — командующий резко обернулся. — Там, — он ткнул пальцем себе под ноги. — На глубине в десятки километров уже созданы огромные жилые комплексы и заводы, куда прямо сейчас, в обстановке полной секретности, отправляются лучшие ученые и их семьи. Рабочие, техники, солдаты и офицеры, те, кто будет готовить нам победу. Такие же убежища есть и на ближайших планетах.

— Значит, и я?

— Нет, — командующий покачал головой. — Нет, сынок, у тебя другая судьба. Нам понадобится человек здесь. Человек, которому бы горгувы бесконечно доверяли, тот, кто сможет помочь нам всем необходимым и скрыть от захватчиков наше существование. Вот ознакомься.

Он положил перед ним небольшую папку.

— Операция «Подсадка», об ее проведении знают всего несколько человек из разведки, хотя если честно, после вчерашней атаки на второй флот остался я один. Но все готово и механизм уже запущен, так что тебе осталось только согласиться, кстати, ты не единственный кандидат, но это впрочем, не важно, главное, чтобы это удалось хоть одному из наших.

«Да командующий постарел», — он вздохнул и поднялся с колен.

— Бог тебе все простит, — бывший командующий, одетый в одежду священника, перекрестил его и нажал на кнопку вызова охраны.

Их взгляды на секунду встретились.

— Тебе придется стать подлецом, мерзавцем и предателем. Тебе придется унижаться и лизать сапоги захватчикам. Тебе придется убивать людей, возможно даже знакомых и дорогих тебе, но ты должен выстоять, должен, — всплыли у него в голове слова, произнесенные тогда напоследок.

«Я выстоял, — сказал он одним лишь взглядом. — Выстоял».

«Да солдат, ты выстоял, — ответил взгляд командующего. — Потерпи еще чуток сынок, скоро все кончиться».

Дверь с шипением закрылась.

Он развернулся и подошел к окну, где над далеким лесом небо уже окрасилось в кровавый цвет рассвета.

Через почти двести лет унижения и рабства Земля неожиданно восстала. Мощная армия и флот появившийся точно по мановению волшебной палочки легко смели колониальный корпус горгувов и преданные им войска Диктатора. Находившийся в Солнечной системе флот пришельцев тоже бы застигнут врасплох. Началась паника. Горгувы срочно эвакуировались, бросая все, что можно. Вместе с ними бежали и те, кто, когда-то предав свой народ, стал служить захватчикам, но были и другие. Вместе с ними уходили и те, кто долгие годы вместе с ним служил одной только цели — ПОБЕДЕ. Их было немного, но они были, те, кому горгувы доверяли так же, как и ему и теперь они там, в несущихся к другим мирам кораблях, к мирам, которые лежат под властью горгувов. Летят, неся весть о том, что Земля вновь взялась за оружие.

Он поднял глаза к небу и несколько минут бездумно смотрел на плывущие облака.

Горгувы очень подозрительны и наверняка, даже сейчас, за его казнью будут наблюдать десятки их устройств и глаз их шпионов, а поэтому никто не должен знать. Для всех он останется их верным слугой, погибнув за великую идею чужого народа. Да и за все сотворенное им, нет ему прощения, даже в собственном сердце.

Дверь с легким шипением отошла в сторону. Он обернулся и поправив ворот помятого мундира вышел из камеры под презрительные и ненавидящие взоры охранников.

Длинный коридор с облезлыми серыми стенами, его последняя дорога. Металлическая дверь в конце коридора распахнулась, и ему в глаза ударило яркое утреннее солнце. Солнце свободы, солнце надежды. Он поднял лицо подставив его теплым, ласковым лучам солнца после чего, неожиданно для себя, улыбнулся и шагнул вперед.

Он не верил в чудеса

Он не верил в чудеса, ибо их не бывает.

Он не верил в них давно — с самого детства. С того самого момента, как под Новый год пожелал себе модель самолета. Новую, сверкающую серебром, такую, какую он однажды летом увидел в витрине «Детского мира». Она стояла там, горделиво расправив откинутые назад крылья со звездами и ярко блестя прозрачными стеклами кабины. Он полгода упрашивал родителей купить ее, грезил о ней, рассказывал своим друзьям и часто, втайне от всех, бегал к витрине магазина, чтобы полюбоваться еще и еще раз. Однако родители, грустно улыбаясь, лишь качали головами и все равно он мечтал, надеялся, верил в чудо, как может верить всякий мальчишка в 9 лет, тем более, что приближался день чудес и сбывшихся мечтаний каждого ребенка — Новый год. Улицы и витрины магазинов украшались разноцветными огнями, на площадях устанавливались елки и точно на дрожжах росли снежные городки, усиливая с каждым днем ожидание чуда. В тайне от всех он написал письмо Деду Морозу со своим самым заветным желанием и опустив его в почтовый ящик с нетерпением ждал прихода заветной ночи. Но чуда не случилось, да он получил подарки, кучу конфет, шоколада и коробку с маленькими металлическими самолетиками. Несколько минут он непонимающе смотрел на эти пародии на гордых металлических птиц, а затем, развернувшись, отправился спать. Проснулся он уже другим человеком.

Он с трудом разлепил глаза. Мороз видимо усилился и его хваленная, импортная, куртка, за пару тысяч баксов, с несколькими слоями утеплителя, похоже совсем сдалась, превратившись в нечто негнущееся. «Следующий раз надену ватник», — вяло подумал он, прекрасно понимая, что следующего раза не будет. Он несколько раз разогнул и согнул окоченевшие пальцы, разгоняя в них застывшую кровь, и медленно поднялся на ноги. След от его снегохода, «чуда японских технологий», четким отпечатком стелился по снегу, петляя причудливым узором среди вековых сосен, а сам этот снегоход бесполезным куском железа застыл где то в нескольких сотнях или тысяч шагов позади. Он нагнулся и, подхватив лежащую рядом винтовку медленно, погружаясь по колено в казавшееся таким плотным полотно снега, побрел вперед.

Чудес не бывает, ибо чудо — это нечто противоречащее всем законам логики.

Вот и сейчас его не случилось, ибо «чудо техники», даже японское, без горючего просто красивая железяка. А наплевательское отношение к простейшим мерам безопасности иногда вылезает боком, но это он понимает сейчас, а тогда была молодецкая удаль, вызванная выпитым спиртным и желанием похвастаться перед друзьями и полуголыми красотками. Как же, крутой мен едет в одиночку на охоту в глухую тайгу. Мужчина, блин, добытчик. Он грустно усмехнулся и оперевшись на воткнутое в снег ружье, перевел дух. Да, не уедь Семеныч в город, по каким-то своим делам, хрен бы он выпустил его со двора. Лесник всегда отличался независимым норовом и мог и в лоб заехать, не смотря на регалии, из-за чего у него иногда случались столкновения с особо крутыми и строптивыми клиентами, которые, правда, с утра протрезвившись частенько бывали ему благодарны за его поступок, особенно после того, как он их, полузамерзших, привозил из тайги обратно. Но сейчас его не было.

Чудес не бывает, ибо чудо есть нечто чужеродное нашему практичному миру.

Это он понял сразу, едва окунувшись в клоаку бизнеса, где его травили, били и давили все кому не лень, от мордатых, бритых братков, до не менее мордатых чиновников различного уровня и пошиба. Но он выжил и пошел в гору, выжил не благодаря какому-то там зачуханному чуду, а благодаря себе, своей живучести. Он крутился волчком, лез ужом, кланялся и лебезил где надо, а когда надо и бил морды, он заслужил уважение. Стал уважаемым человеком и теперь уже перед ним кланялись и лебезили, смотрели преданно в глаза, но плевали в спину в бессильной зависти. Он это знал и лишь брезгливо улыбался, понимая, что одним движением пальца может раздавить этих мелких ничтожных людишек, но не давил, в отличие от подобных ему, почему он не знал, хотя иногда ему казалось, что где-то, глубоко в душе, зажатый в тиски равнодушия, жил тот маленький мальчик верящий в чудо. Но чудес не бывает, он-то это знал и иногда по ночам подтрунивал над этим наивным мальчишкой.

Холод усиливался, он поднял глаза и сквозь заиндевелые веки посмотрел на опускающееся за горизонт солнце. Оставалось еще около часа до того, как красный шар зимнего светила скользнет за край горизонта и тогда… Конечно была надежда, что Семеныч приехав из города, сразу обнаружит пропажу снегохода или его «друзья», хотя нет, скорее собутыльники по бизнесу вспомнят о пропаже «великого охотника». Даже тогда леснику будет трудно найти его в подступающей тьме зимней ночи. Но…

Чудес не бывает, ибо чудо это нечто эфемерное, не подчиняющееся физическим законам существования.

Он с грустной ухмылкой смотрел на медленно опускающееся в вечернем сумраке снежинки. Хмурившееся с утра небо, наконец, разродилось, но, вопреки уверениям многих, теплее отнюдь не стало, наоборот, откуда-то налетел пронзительный колючий ветер, бросив в лицо окоченевшему человеку горсть колючего снега. Он поежился и попытался ускорить шаг, с трудом выдергивая ноги из снега, но споткнулся и растянувшись замер. А ветер казалось только этого и ждал, взвыв диким голосом и налетев порывами на упавшего путника, хотя может выл и не ветер, а волки. Ночь совсем скоро вступит в свои права и серые хищники, несмотря на погоду, радуются, готовясь выйти на охоту, но он просто так не дастся. Медленно он перевернулся на спину и подняв ружье непослушными руками передернул затвор, сколько там осталось патронов два, три? Охотничек…

От рева его снегохода вся живность разбежалась на несколько километров, и даже редкие снегири вспархивали с веток стремясь улететь подальше. А он летел точно крутой герой боевиков, с винтовкой наперевес изредка постреливая в воздух, пока остатки хмеля не выветрились из его дурной головы. И даже тогда он продолжал нестись по лесу лихо закручивая петли среди деревьев, пока его снегоход не чихнул и резко сбавив обороты, замолк.

В который раз пришлось подниматься, заставляя двигаться полуокоченевшее тело дальше навстречу пронзительно холодному ветру, по еле видимым следам снегохода. Тьма упала неожиданно, точно опустившийся занавес, он двигался по инерции еще несколько минут, затем замер, понимая, что не видит больше следа.

Чудес не бывает, ибо чудеса случаются где-то далеко в волшебных странах, но не здесь не у нас, а порой так хочется…

Огромная вековая ель стала его приютом, возможно последним. Под ее ветвями пригнувшимися практически до земли, он непослушными руками вырыл углубление и прислонившись спиной к шершавому стволу, замер, безразлично смотря, как на сомкнувшиеся над ним лапы ветвей, ветер нагоняет хлопья снега. Снег покрывал его убежище надежным колпаком. Становилось тепло и почему-то накатывала странная безразличность, он слышал, что замерзать не больно и не страшно, ты как будто просто засыпаешь. Ветер убаюкивал, напевая свою монотонную песнь, запах ели кружил голову и напоминал о Новом годе.

— Папа, папа, а Дед Мороз к нам придет?

— Нет, дочка, не придет, потому что его нет.

— Как нет, а мама говорит, что есть и он в этом году принесет мне большую куклу.

— А может я тебе куплю куклу?

— Конечно купи, но и Дед Мороз пусть тоже принесет.

— А зачем тебе две куклы?

— Пап какой ты глупый. Твоя — это просто кукла, а та ведь от Деда Мороза.

Его дочурка Снежанна, Снежка, Снежиночка, заливается счастливым смехом и убегает в свою комнату перебирать уже полученные подарки. Жена, накрывая праздничный стол, с молчаливым укором смотрит в его сторону, затем отворачивается, качая головой. Он хочет сказать, что его дочь уже взрослая, что пора заканчивать верить в глупые бредни о лохматом добром деде, но молчит. В последнее время их отношения и так слишком уж натянуты и лишь любовь дочери соединяет их семью. Он вздыхает и идет одеваться, уже вечер и хотя крупные магазины будут работать до упора, надо еще найти эти две куклы.

Чудес не бывает, но лучше бы они были, хоть иногда…

Капельница, куча аппаратов и бледное лицо дочурки. Старый, усталый врач смотрит на него и качает головой.

— Сделайте же что нибудь!!!! — кричит он в лицо профессору. — За любые деньги…

Врач лишь устало пожимает плечами и тихо говорит:

— Спасет лишь чудо…

Чудо. Спасет лишь чудо. То чудо, которого не бывает, которое не спасло его жену, а затем и дочь, пострадавших в этой страшной аварии. Он обессилено сжимает кулаки. Морозный снег хрустит под перчатками не желая превращаться с утрамбованные комки. Чудо — как он желал его тогда, бессильно плача над телом умирающей дочери. Как он хотел чтобы не было той машины унесшей жизнь его самых дорогих людей.

— Папа, папа, — голос дочурки был едва слышен. — А ведь Дед Мороз принес мне тогда куклу, а ты говорил, что его нет…

— Принес дочурка, принес, я был неправ…

— А ты его видел?

Ему хотелось сказать, что нет, что это он, объехав полгорода, купил ей эти самые прекрасные куклы, но губы почему-то говорили другое, про какого-то доброго дедушку, длинную бороду и волшебных животных, которые принесли эти подарки. Она так и ушла с улыбкой, слушая его нелепую сказку.

Чудес не бывает, они ведь нерациональны по своей сути.

Но почему тогда в эту последние минуты, ему так их захотелось. Почему лежа здесь среди заснеженной тайги, под вековой елью, он уже не думает об успешных сделках, об имидже крутого мачо, почему не вспоминает о своей красивой, но недалекой подружке-фотомодели, ждущей его среди пьяной компании в недостижимой теперь для него заимке, почему? Почему в его голове всплывает то, о чем он хотел бы забыть, то, что он когда-то потерял, и почему тот маленький, загнанный им в угол подсознания мальчуган, все больше дает о себе знать. И почему ему так охота ЧУДА, да обыкновенного такого ЧУДА, — ЧУДА с самой большой буквы. И что это так странно сжалось в сердце, неужто приступ? Смешно конечно умереть в зимнем лесу накануне Нового года, в сугробе под елью от сердечного приступа. Смешно и нелепо, тем более что уже совсем не холодно, наверное, все же, пошедший снег принес тепло на своих крыльях.

Он встал неожиданно легко, тело уже не казалось окоченевшим, а вполне отдохнувшим, как будто укрывшая от непогоды гигантская ель влила в него новые силы. Он раздвинул ветви и вышел из своего убежища наружу. Ночь, обнявшая его, совсем не казалось темной, наоборот, взошедшая луна ярким светом озаряла все вокруг, превратив зимний лес в волшебную сокровищницу. Снег блестел и переливался под ее мягким светом точно груды драгоценных камней. Следа от снегохода, конечно, не было видно, но почему-то это казалось неважным. Он улыбнулся в заиндевевшие усы и посмотрел вглубь леса, туда, где мягко сиял свет окон, почему-то он знал, что ему надо туда. Он шагал бодро и снег практически не продавливался под его валенками, но его это почему-то не удивляло, как и теплая украшенная узорами шуба, надетая на нем. Поляна, с одиноко стоящим двухэтажным теремом, появилась неожиданно, точно чертик из коробочки. Он остановился и оперевшись на посох принялся с удивлением рассматривать стоящих около дома оленью упряжку и бородатого человека в красных одеждах.

Чудес не бывает, ибо чудо…

Он тряхнул головой, что с ним, что происходит, кто этот странный человек будто сошедший с дешевой новогодней открытки. И что тут делают волки, медведи, зайцы, лисы, да и другой лесной люд собравшийся вокруг поляны и где его винтовка? Он с удивлением посмотрел на посох зажатый в своей руке. Что с ним? А человек в красном слезает со своих саней и не обращая внимание на обступивших их зверей неспеша идет к нему. Взгляд его глаз из под белых кустистых бровей точно рентген пронизывает его насквозь, звери рыча на различные лады медленно приближаются, но почему-то ему не страшно. Почему ему не страшно!!?

Он улыбается и привычным жестом приглаживает бороду, мысленно недоумевая, откуда она у него? Человек в красном останавливается рядом и неожиданно улыбается широкой доброй улыбкой и от нее почему-то становиться тепло и светло на душе, а он вдруг заключает его в крепкие объятия и говорит:

— Ну привет тебе, брат Мороз, запаздываешь, а то мы тебя уже заждались.

Скрип двери. Он поворачивается и видит тонкую девичью фигурку, сердце дает сбой. А девушка медленно идет к ним. Те же золотистые волосы, те же глаза, только стала она старше. Человек в красном усмехается в бороду и подталкивает его к ней.

— Папа.

— Да, дочка, — голос предательски срывается.

— А ты говорил, что Деда Мороза нет.

— Я ошибался.

— Значит и чудеса есть?

— Конечно есть, доченька, конечно.

Он улыбается прижимая к себе свою девочку, свою Снежанну, Снежку, Снежинку, Снегурочку.

Медленно поднимается посох и дом весь расцвечивается огнями, а затем вспыхивают разноцветным окружающие поляну вековые ели. Человек в красном улыбается и ободряюще похлопав по плечу идет к саням. Звенят колокольчики, сани взвиваются в небо.

— Удачи тебе, брат Мороз, — доноситься сверху. — Счастливого Рождества.

— И тебе того же, — они машут с дочкой вслед уносящимся в небо саням.

— Нам пора папа, — говорит дочка. — Скоро Новый год, а дел невпроворот.

— Успеем, — он кивает на зверей. — Вона, сколько у нас помощников.

Чудес не бывает, ибо чудо не приходит к тем кто не верит в него.

Он улыбался. Скоро наступит ночь — его ночь, ночь чудес. И он придет в каждый дом, где верят в него и ждут, придет с экранов телевизоров, через мониторы компьютеров, придет через руки заботливых отцов и матерей обнимающих и поздравляющих своих детей, придет через молитвы и просьбы, придет через робкий лучик надежды. Это его ночь.

Взято отсюда: http://zhurnal.lib.ru/k/kruzhewskij_d_s/chudo.shtml

Content

Дмитрий Кружевский
СБОРНИК РАССКАЗОВ

Я тебя никогда не брошу

Алеша

Диктатор

Он не верил в чудеса