Житие Дон Кихота и Санчо

ЖИТИЕ ДОН КИХОТА И САНЧО ПО МИГЕЛЮ ДЕ СЕРВАНТЕСУ СААВЕДРЕ, ОБЪЯСНЕННОЕ И КОММЕНТИРОВАННОЕ МИГЕЛЕМ ДЕ УНАМУНО

Предисловие автора ко второму изданию

Это сочинение вышло первым изданием осенью 1905 г., так что публикация совпала — случайно, отнюдь не намеренно — с празднованием трехсотлетия со времени первого появления в печати «Дон Кихота». Моя книга, во всяком случае, написана не к юбилею.

По моей вине в первом издании полным–полно было не только опечаток, но и ошибок и погрешностей, допущенных в рукописи; я попытался исправить их во втором.1.

Мелькнула у меня было мысль, а не предварить ли это сочинение очерком «О чтении и толковании «Дон Кихота»»,2 напечатанным в том же 1905 г. в апрельском номере «Ла Эспанья Модерна», но я отказался от этой мысли, поскольку вся книга — не что иное, как выполнение программы, изложенной в упомянутом очерке. А сказано там, по сути, вот что: пускай себе эрудиты, историки и критики трудятся над выполнением похвальной и полезнейшей задачи, исследуя, что мог значить «Дон Кихот» в свое время и в той обстановке, когда был написан, и что Сервантес хотел в нем выразить и выразил; а нам, всем прочим, должна быть предоставлена свобода воспринимать его бессмертное творение как нечто вечное, вневременное и даже вненациональное и излагать мысли, на которые нас наводит чтение «Дон Кихота». И еще я утверждал, что теперь «Дон Кихот» достояние читателей, всех и каждого, и каждый волен и даже должен толковать его по–своему, если можно так выразиться, мистически, подобно тому как обычно толкуется Библия.

Но если я отказался от намерения предварить второе издание книги упомянутым очерком, то все же предварил его другим, который под заглавием «Путь ко гробу Дон Кихота»3 опубликовал все в том же журнале «Ла Эспанья Модерна» в 1906 г., в февральском номере.

Из всего написанного мною до сей поры это сочинение снискало наибольшую благосклонность читателей, чему доказательством нынешнее переиздание, а также итальянский перевод, недавно вышедший под названием «Commento al Don Chisciotte»4 и выполненный Дж. Беккари для серии «Cultura dell'anima», которую возглавляет Дж. Папини^5 и издает Р. Карабба в Ланчано.6 Кстати, готовится и французский перевод.7

И я тешу себя мыслью, что если этой моей книжке повезло больше, чем всем остальным, то вот по какой причине: книга эта представляет собою свободное и личное толкование «Дон Кихота», сочинитель притязает открыть не тот смысл, который вложил в свой роман Сервантес, а тот, который вкладывает в роман он сам, и сочинение мое — отнюдь не высокоученое историческое исследование. Думаю, излишне повторять, что я чувствую себя не столько сервантистом, сколько кихотистом, и притязаю на то, чтобы высвободить «Дон Кихота» из‑под власти самого Сервантеса, порою своевольничая настолько, что не соглашаюсь с тем, как понимает и трактует Сервантес своих героев, в особенности Санчо. Санчо попросту навязывал Сервантесу свой образ. Ведь, по моему убеждению, вымышленные литературные персонажи живут в сознании автора, их измыслившего, собственной жизнью, наделены некоторой независимостью и следуют законам внутренней логики, которую не всегда осознает даже сам их создатель. А кто пожелает дополнительных разъяснений по этому поводу и не убоится утверждения, что мы можем понять Дон Кихота и Санчо лучше, чем Сервантес, который их сотворил, а вернее сказать, извлек на свет Божий из духовной сущности своего народа, тот пусть обратится к очерку, упомянутому мною вначале.

Саламанка, январь 1913 г.

Предисловие автора к третьему изданию

Настоящее издание — третье — «Жития Дон Кихота и Санчо», входящего в Полное собрание моих сочинений,1 ничем не отличается от второго, в котором были исправлены не только многочисленные типографские опечатки, но и собственные мои ошибки, порожденные моей импровизаторской торопливостью, — а ими изобиловало первое издание, напечатанное в 1905 г., двадцать три года назад: выход книги в свет совпал с празднованием трехсотлетия со дня выхода в свет самого «Дон Кихота» случайно, а не намеренно — в намерения мои не входило сочинить нечто юбилейное.

И теперь, когда я вычитывал здесь, в моей приграничной ссылке,2 корректуру нового издания, меня частенько тянуло дополнить текст либо что‑то исправить, но я всякий раз воздерживался, полагая, что всевозможные дополнения либо поправки будут уместнее в другой работе. Имеются в виду дополнения либо поправки, которые подсказывает мой донкихотовский опыт, накопленный за четыре года жизни в изгнании, за пределами моей несчастной порабощенной Испании. В частности, когда я перечитывал свой комментарий к истории освобождения каторжников, мне подумалось, а не вписать ли еще несколько абзацев, чтобы объяснить, по какой причине каторжники забросали камнями Дон Кихота: они ведь хотели не того, чтобы Рыцарь снял с них цепи, а того, чтобы навесил на них другие цепи и сделал их членами Святого Братства: сей опыт извлек я в мадридском Атенее^3 из общения с некоторыми юнцами, именовавшими себя интеллектуалами из элитарного меньшинства.

Сейчас опубликовано уже четыре перевода этой моей работы: два итальянских, один немецкий и один английский.4 И, надо сказать, создатель этого последнего — и превосходного — перевода, профессор Гомер П. Эрл из Калифорнийского университета, был настолько внимателен, что указал мне на мою невнимательность: я‑де в одном пассаже вкладываю в уста Санчо слова, каковые у Сервантеса произносит Самсон Карраско; и профессор вопрошал, как ему быть: исправить ли пассаж, убрать ли его совсем или снабдить примечанием, дабы предусмотрительно защититься от уколов высокоученых критиков. Я мог бы отослать его к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»», напечатанному мною в первый раз в апрельском номере журнала «Ла Эспанья Модерна» за 1905 г.; в этом эссе я со всей недвусмысленностью определил, какова цель и каков дух моего комментария, — подобным же образом мистики комментировали Новозаветное Священное Писание; и я мог бы сказать американскому профессору, что оставляю эрудитам, историографам и литературоведам похвальную и полезнейшую задачу раскапывать, что мог значить «Дон Кихот» в свое время и в обстановке, в которой был создан, и что в нем хотел выразить — и выразил — Сервантес. Но я предпочел дать профессору другое объяснение; вот оно.

В предисловии к «Дон Кихоту» — каковое, как все почти предисловия (включая и это), только литература и не более того — Сервантес открывает читателям, что повествование о героическом житии Рыцаря Печального Образа было обнаружено им в писанных по–арабски бумагах некоего Сида Амета Бе- ненхели, откровение великой важности, ибо тем самым добрый — воистину добрый! — Сервантес открывает нам то, что мы могли бы обозначить как объективность существования, — а «существовать» — это «быть сущим», то есть «пребывать в реальности» Дон Ь^ихота и Санчо и всего их окружения за пределами измышлений и над этими измышлениями. Я же, со своей стороны, полагаю, что этот самый Сид Амет Бененхели был не араб, а еврей, притом еврей из Марокко; и он также отнюдь не измыслил историю. Во всяком случае этот арабский текст сейчас у меня, и хоть я позабыл даже то немногое, чему научил меня сеньор Кодера в Мадридском университете, — а он удостоил меня премии по своему предмету! — однако же этот текст читаю бегло; и я убедился, что место, о котором говорит профессор Эрл, если кто неверно прочел, так это Сервантес, правильным же является мое толкование, а не сервантесовское. Полагаю, вышеизложенное защищает меня от любых критических наскоков со стороны всяческих профессоров и прочих профессионалов.

Полагаю также, что мне незачем затягивать это незатейливое предисловие и излагать мои воззрения на историческую действительность, неоднократно уже мною излагавшиеся, тем более что сейчас я готовлю работу о кихотизме, в каковой попытаюсь раскрыть разницу между «быть», «пребывать» и «существовать». И попытаюсь объяснить, как и почему Дон Кихот и Санчо не зависят — и никогда не зависели — от творческой фантазии Сервантеса, точно так же как от моей творческой фантазии не зависит тот самый Аугусто Перес из моего романа «Туман», которого я, как показалось мне, наделил жизнью, но лишь для того, чтобы затем отнять у него эту жизнь, против чего он протестовал, и по праву.5

А теперь, внимательный читатель, до новой встречи.

Во время ссылки в Эндайю, на родной моей баскской земле и при самой границе с моей Испанией, май 1928 г.

Предисловие автора к четвертому изданию

Вычитал корректуру четвертого издания,1 и мне нечего прибавить к предисловию, написанному для третьего.

Саламанка, конец декабря 1930 г.

(Пролог ко второму изданию) Путь ко гробу Дон Кихота

Ты спрашиваешь меня, дорогой друг, не знаю ли я, каким образом можно было бы ввергнуть в безумие, в бред, во всеобщий психоз несчастные, соблюдающие такое спокойствие и порядок массы людей, которые родятся, едят, спят, производят потомство и умирают. Нельзя ли, говоришь ты, заразить их вновь какой‑нибудь эпидемией вроде тех, что охватывали флагеллантов и кон- вульсионариев?1 И ты напоминаешь мне об эксцессах, предшествовавших наступлению тысячного года.2

Я, так же как и ты, нередко испытываю тоску по Средневековью; мне, так же как и тебе, хотелось бы жить тогда, среди судорог рождающегося второго тысячелетия. Если бы нам удалось каким‑то образом убедить народ, будто в определенный день — скажем, 2 мая 1908 г., в столетний юбилей начала Войны за независимость,3 Испания погибнет, а нас в этот день всех перережут как баранов, то 3 мая 1908 г. стало бы, на мой взгляд, величайшим днем нашей истории, рассветной зарей нашей новой жизни.

Жалкий век! Безнадежно жалкий век! Всем и на все наплевать. А стоит какому‑нибудь одиночке попытаться поднять тот или иной вопрос, обратить внимание на ту или иную проблему, это будет сразу же приписано корыстному интересу, желанию прославиться или прослыть оригиналом.

Люди даже разучились понимать, что у кого‑то может помутиться разум. О помешанном у нас уже и думают, и говорят, что, видно, разум‑то он потерял по расчету, а стало быть, вполне благоразумно. Разумная подоплека утраты разума — вещь, непреложно доказанная в глазах нынешних жалких ничтожеств. Если бы наш доблестный рыцарь Дон Кихот воскрес и вернулся бы в современную нам Испанию, здесь принялись бы выискивать, какими задними мыслями внушены его благородные сумасбродства. Когда кто‑то разоблачает злоупотребления, ополчается на несправедливость, бичует невежество, рабские душонки недоумевают: «Чего он этим для себя добивается? Какая ему выгода?»

Иной раз они думают и говорят: он хочет, чтобы ему заткнули рот золотом; иной раз — что его обуревают подлые чувства и низменные страстишки вроде мстительности или зависти; иной раз — что ему хочется из тщеславия поднять побольше шуму, дабы о нем заговорили; иной раз — что он и подобные ему просто развлекаются от нечего делать, ради спорта. Какая жалость, что так мало охотников заниматься подобным спортом!

Ты только обрати внимание, — с каким бы проявлением благородства, героизма или безумия ни столкнулись эти тупоумные нынешние бакалавры, священники и цирюльники, им в голову не приходит ничего, кроме вопроса: а зачем это он так поступает? И, если им покажется, что у поступка есть разумная причина — будь оно так или не так, как они ее разумеют, — они говорят себе: ага! он сделал это потому‑то и потому‑то. Все сколько‑нибудь разумно объяснимое, едва лишь оно им объяснено, теряет в их глазах всякую ценность. Вот для чего им нужна логика, их паршивая логика.

Говорят: понять — значит простить. Но этим жалким ничтожествам необходимо понимать, чтобы прощать всякого, кому не лень их унизить, всякого, кто словом или делом ткнет их носом во все их позорное ничтожество.

Они дошли до того, что задаются идиотским вопросом: для чего Господь создал Вселенную? И сами отвечают себе: для вящей славы Господней! — ответ, преисполняющий их таким самодовольством и самоупоением, что они мнят себя вознесенными на величественные вершины, откуда им дано судить, в чем именно состоит Господня слава.

Вещи первичны — их предназначение вторично. Дайте мне составить представление о какой‑то новой вещи, и тогда она уже сама объяснит мне, для чего она создана.

Иной раз, когда я излагаю проект или план чего‑то такого, что следовало бы сделать, в особенности же если настаиваю на том, о чем считаю нужным говорить, непременно найдется любопытствующий узнать: «Ну, а что дальше?» На подобные вопросы остается отвечать только контрвопросами. «Ну, а что дальше?» должно рикошетом вызывать: «Ну, а прежде что?»

Будущего нет; будущего не бывает никогда. То, что именуют будущим, — всего лишь огромная ложь. Подлинное будущее — это сегодняшний день. Что будет с нами завтра? Никакого завтра нет! Есть сегодня, сейчас. И весь вопрос в том, что такое мы сами в этом сегодняшнем дне.

Что же касается сегодняшнего дня, эти жалкие душонки собою весьма довольны, ведь они‑то существуют именно сегодня, а ничего другого им и не нужно — только существовать. Существование, одно лишь голое существование, — этим исчерпываются все их духовные потребности. Они и не подозревают, что есть нечто большее, чем существование.

Но существуют ли они? Существуют ли они в действительности? Думаю, что нет. Ибо если бы они существовали, действительно существовали, они бы страдали оттого, что только существуют, а не довольствовались бы этим существованием. Если бы они подлинно и реально существовали во времени и пространстве, они бы страдали оттого, что им не дано бытие вечное и бесконечное. А ведь такое страдание, эта страстная жажда вечного и бесконечного, есть в нас чувство, взыскующее Бога. Бога, страждущего в нас, ибо в нас он ощущает себя узником нашей конечной природы и нашей недолговечности. Будь им ведомо это божественное страдание, они бы разорвали убогие звенья логической цепи, посредством которой они пытаются связать свои убогие воспоминания со своими убогими надеждами, а иллюзии своего прошлого с иллюзией будущего.

Отчего и для чего он это делает? А разве Санчо никогда не спрашивал Дон Кихота, почему и зачем он так поступает?

Возвращаюсь к начатому, к тому, что занимает тебя, к твоему вопросу: нельзя ли привить этим несчастным человеческим толпам какой‑нибудь массовый психоз, какую‑нибудь бредовую идею.

Но в одном из своих писем, засыпав меня кучей вопросов, ты сам вплотную подошел к решению проблемы. Ты писал мне: как ты смотришь на попытку предпринять некий новый крестовый поход?

Что ж, я совершенно согласен с тобой, я полагаю, что стоило бы попробовать предпринять священный крестовый поход за освобождение Гроба Дон Кихота из‑под власти бакалавров, священников, цирюльников, герцогов и каноников. Я полагаю, что должно отважиться на крестовый поход, дабы отвоевать Гроб Рыцаря Безумств у завладевших им вассалов Благоразумия.

Естественно, они станут защищать свой беззаконный захват, тщась с помощью множества испытаннейших доводов разума доказать, что право на охрану святыни и поддержание ее в порядке принадлежит им. Ведь они охраняют ее для того, чтобы Рыцарь не восстал из мертвых.

Отвечать на их благоразумные доказательства следует руганью, градом камней, яростным криком, ударами копий. Только не пускайся сам доводить что‑то до их разумения — они обрушат на тебя столько наиразумнейших своих доводов, что ты пропал.

Если же они, по своему обыкновению, станут спрашивать тебя, по какому праву ты притязаешь на Гроб, не отвечай им ни слова, они уж после увидят по какому. После… быть может, когда уже не станет ни тебя, ни их — во всяком случае, не станет в этом мире кажимостей.

Наш священный крестовый поход весьма выгодно отличается от тех давних крестовых походов,4 с которых забрезжил рассвет новой жизни в этом старом–престаром мире. Пылавшие святым воодушевлением крестоносцы былых времен знали, где находится Гроб Господень, знали это хотя бы по слухам, тогда как участникам нашего крестового похода не будет ведомо, где им искать Гроб Дон Кихота. Найти и обрести его можно будет лишь в непрерывных боях.

В своем донкихотском неразумии ты уже не раз говорил со мной о кихо- тизме как о новой религии. На это могу сказать тебе: если предлагаемая тобой новая религия примется и начнет распространяться, она будет обладать двумя редкими преимуществами. Во–первых, тем, что мы отнюдь не уверены, существовал ли в действительности ее основоположник и пророк Дон Кихот — о, конечно же, не Сервантес, — то есть был ли он живым человеком из плоти и крови; более того, мы, скорее, подозреваем, что он фигура от начала и до конца вымышленная. Второе преимущество то, что пророк этот — лицо комическое, всеобщее посмешище, представленное народу для потехи и поношения.

Но как раз этого‑то качества: не бояться попасть в комическое, смешное положение — нам недостает больше всего. Устрашать нас тем, что мы смешны, — вот оно, оружие всех презренных бакалавров, цирюльников, священников, каноников и герцогов, скрывающих от нас, где находится Гроб Рыцаря Безумств. Рыцаря, над которым смеялся весь свет, но который сам не отпустил ни единой шутки. Он был слишком велик духом, чтобы размениваться на остроты. Смех он вызывал своей серьезностью.

Итак, дружище, приступай к делу, возьми на себя роль Петра Пустынника,5 зови людей присоединяться к тебе, присоединяться к нам, и отправимся все вместе завоевывать Гроб Рыцарев, хотя и не знаем, где он находится. Сам крестовый поход приведет нас к святому месту.

И едва лишь святое воинство тронется в путь, ты увидишь, как загорится в небе новая звезда,6 видимая лишь крестоносцам, лучезарная и звучащая звезда, и в долгой, объемлющей нас со всех сторон ночи она запоет для нас новую песнь; и звезда эта пойдет по небу, едва только тронется в путь крестоносное воинство; а когда поход завершится победой или когда все крестоносцы погибнут (и возможно, что гибель — единственный способ одержать подлинную победу), — тогда звезда упадет с неба, и место, куда она упадет, будет могилою Дон Кихота. Гроб Дон Кихота там, где встретит смерть крестоносное воинство.

А там, где гроб, там и колыбель, там начало всех начал. И там вновь загорится в небе лучезарная и звучащая звезда.

И не спрашивай меня ни о чем более, дорогой друг. Когда ты вызываешь меня на разговор о подобных предметах, то по твоей милости со дна моей души, исстрадавшейся от пошлости, которая обступает и осаждает меня со всех сторон, исстрадавшейся от лжи, в которой мы барахтаемся, забрызгивая грязью друг друга, исстрадавшейся ото всех подлостей, которые ранят, терзают и удушают нас, — со дна моей исстрадавшейся души подымаются разбуженные тобой бессмысленные видения, алогичные идеи, неведомые мыели и образы, и я не только не знаю, каково их значение, но и не думаю в нем разбираться.

Что ты хочешь сказать этим? — поминутно спрашиваешь ты меня. А я отвечаю тебе: почем же мне знать?

Нет, нет, добрый мой друг! Чаще всего я и сам не знаю, что хочу сказать каким‑нибудь нежданным соображением, которым одарила меня игра ума и которым я делюсь с тобой; или по крайней мере именно я‑то этого и не знаю. Во мне словно бы сидит кто‑то, и диктует мне внезапные мысли, и осеняет озарениями. Я повинуюсь ему, но не углубляюсь в себя, чтобы взглянуть ему в лицо и спросить его об имени. Я знаю только одно: если бы я увидал его в лицо и если бы он мне назвался, я умер бы, чтобы вместо меня жил он.

Мне стыдно оттого, что мне не раз случалось создавать вымышленных героев, выдумывать романных персонажей, в чьи уста можно было бы вложить то, чего от себя я говорить не решался, — и вот они словно в шутку высказывали то, к чему я отношусь более чем серьезно.

Впрочем, ты… ты хорошо знаешь меня, и тебе известно, что вымученные парадоксы, нарочитая экстравагантность и оригинальничанье — это нечто абсолютно мне чуждое, что бы там ни думала обо мне дюжина каких‑то болванов. Мой добрый и единственный друг, друг без каких бы то ни было оговорок, мы с тобою не раз, наедине, пытались выяснить, что такое безумие, и обсуждали постановку этой темы в ибсеновском «Бранде», духовном детище Кьеркегора,7 думали о его одиночестве. И мы пришли к выводу, что любое безумие перестает быть безумием, когда оно становится коллективным, овладевает целым народом, когда это, быть может, безумие, охватившее все человечество. Если галлюцинации подвержен коллектив, социальный человеческий организм, народ, то галлюцинация превращается в реальность, в нечто внешнее по отношению к каждому из галлюцинирующих. И ты, и я, мы оба согласны, что приспела необходимость внушить массам, внушить народу, внушить нашему испанскому народу какую‑то безумную идею; безумную идею, позаимствованную у одного из его безумных сынов, и безумного всерьез, а не на шутку. Безумного, но не глупца.

Мы оба, дорогой мой друг, всегда возмущаемся, слыша, что именуют у нас здесь фанатизмом, ибо, к нашему с тобой несчастью, это отнюдь не фанатизм. Нет, никак не может быть фанатизмом то, что регламентируется и сдерживается, вводится в рамки и направляется бакалаврами, священниками, цирюльниками, канониками и герцогами; не может быть фанатизмом то, что выступает под знаменем логических формул, вооружается программой, ставит перед собой на завтрашний день определенную задачу, которую со всей методичностью изложит тебе какой‑нибудь оратор.

Помнишь, как‑то раз мы с тобой увидали с десяток молодых людей, столпившихся вокруг своего товарища; он призывал их: «Пошли, ребята! Мы такого покажем!..» — и они дружно последовали за ним. И это было как раз то, чего мы с тобой так страстно желаем: чтобы народ, собравшись толпою, с кличем: «Мы такого покажем!..» — двинулся наконец вперед. А если какой–ни- будь бакалавр, какой‑нибудь цирюльник, какой‑нибудь священник, какой‑нибудь каноник или какой‑нибудь герцог вздумал бы остановить их, говоря: «Дети мои! Все это прекрасно, я вижу, что вы преисполнены героизма, что вы пылаете священным негодованием, и я присоединяюсь к вам, но, прежде чем все мы, вы и я вместе с вами, двинемся в путь с целью «показать такого…», нам, согласитесь, не мешало бы прийти к единому мнению относительно того, что же, собственно, мы хотим «показать». Что это значит: «Мы такого покажем!..»?» — если бы кто‑нибудь из упомянутых мной мошенников попытался остановить толпу вышеуказанными словесами, то его надо было бы тут же сбить с ног и всем, шагая по нему, опрокинутому, растоптать его, — с этого оно и началось бы, героическое «показать такого…».

Не думаешь ли ты, мой друг, что среди нас найдется немало одиноких душ, у которых сердце прямо‑таки рвется «показать такого…», совершить нечто, без чего им и жизнь не в жизнь? Так вот, посмотри, быть может, тебе удастся собрать этих одиночек, создать из них воинство и двинуть нас всех вместе в поход — ибо я также отправлюсь с ними, тебе вослед, — в поход за освобождение Гроба Дон Кихота, каковой — благодарение Богу! — неизвестно нам, где находится. Но лучезарная и звучащая звезда укажет нам путь.

«А не случится ли так, — говоришь ты мне в часы, когда падаешь духом и изменяешь самому себе, — не случится ли так, что, воображая, будто мы шагаем по раздолью полей и ушли уже за тридевять земель, мы на самом деле будем кружить на одном и том же месте?» Нет, ибо тогда путеводная звезда остановится и замрет над нашими головами, а Гроб Рыцаря окажется в нас самих. Звезда же упадет с неба, но упадет для того, чтобы мы схоронили ее в нашей душе. И души наши обратятся в свет и сольются все в одно лучезарное и звучащее светило, и оно, обратясь в солнце вечно звучащей гармонии, еще ярче, еще лучезарнее воссияет на небе нашей спасенной родины.

Итак, в путь! И позаботься, чтобы не затесались к тебе, в священное воинство крестоносцев, ни бакалавры, ни цирюльники, ни священники, ни каноники, ни герцоги, переодетые под Санчо. Не беда, коли они станут выпрашивать у тебя острова для губернаторства. Но безжалостно гони их в шею, как только они заикнутся о маршруте похода, начнут справляться у тебя о программе дальнейших действий, примутся лукаво, шепча на ухо, выведывать у тебя, в какой стороне лежит Гроб Дон Кихота. Следуй за звездою. И поступай так, как Рыцарь: выпрямляй всякую кривду,8 какую повстречаешь в пути. Сегодня делай то, что надо сегодня, и здесь то, что нужно здесь.

Так трогайтесь Же в путь! Но куда идти? Куда вас поведет звезда: ко Гробу! А что нам делать в пути? Что делать? Бороться! Бороться? Но как?

Как? Попался вам лжец? Бросить ему в лицо: ложь! И дальше вперед! Попался вор — громыхнуть на него: ворюга! И вперед! Попался болтун, чьи благоглупости толпа слушает, разинув рот? Крикнуть им: идиоты! И вперед! Всегда и только вперед!

«Но разве возможно, — спрашивает меня один наш общий знакомый, горящий желанием вступить в крестоносцы, — возможно ли подобным образом истребить на земле ложь, воровство, глупость?» А кто сказал, что нельзя? Самая презренная из всех презренных подлостей, самая отвратительная и гнусная из уловок трусости состоит в утверждении, будто, разоблачив вора, мы этим ровно ничего не добьемся, так как другие будут продолжать воровать, и будто мы ничего не достигнем, бросив в лицо мошеннику, что он мошенник, ибо от этого на свете не станет меньше мошенничества.

Да, конечно, обличать придется не раз и не два, а тысячекратно, потому что, если бы тебе удалось единожды, первым же своим обличением покончить раз и навсегда хотя бы с одним только обманщиком, на земле было бы раз и навсегда покончено со всяким обманом.

Итак, в путь! И гони из священного воинства каждого, кто захочет расчислить в точности длину шага, которым следует идти на марше, его быстроту и ритм. Особенно вот этих, кто только и знает что твердить днем и ночью о ритме, этих всех гони прочь! Иначе они превратят твое воинство в балетную труппу, а поход — в танец! Всех их — прочь! Пускай отправляются куда‑нибудь подальше воспевать прельстительность плоти.

Субъекты, которые могут попытаться превратить крестоносцев в балетных танцовщиков, именуют себя, а также друг друга поэтами. Но они не поэты. Они нечто совершенно иное. Ко Гробу они идут из одного любопытства, ради охоты посмотреть, а что это такое, и, возможно, потому что ищут новых острых ощущений или надеются рассеять в пути свою скуку. Всех их — прочь!

Именно они своей богемной снисходительностью способствуют тому, что существует и подлая трусость, и ложь, и злосчастные мерзости, в которых мы захлебываемся. Когда эти людишки проповедуют свободу, они имеют в виду одну–единственную свободу: обладать женой ближнего своего. У них все сводится к чувственности, и даже в идеалы, в великие идеалы, они влюбляются чувственно. Но сочетаться с великой и чистой идеей узами брака, от которого могли бы родиться на свет добрые дети, — на это они неспособны, с идеями они вступают лишь в случайные связи. Они берут идею в любовницы, а иной раз и того хуже: на одну ночь, как непотребную девку. Всех их — прочь!

Если кому‑нибудь придет по дороге охота сорвать цветок, улыбнувшийся ему с обочины, пусть себе сорвет, но мимоходом, не задерживаясь, чтобы не отстать от остального воинства, — однако шагающий впереди офицер–знаменосец обязан смотреть, не отводя глаз, на лучезарную и звучащую звезду. Если же кто‑то украсит латы у себя на груди сорванным цветком не для того, чтобы самому им любоваться, а чтобы покрасоваться им перед другими, — прочь его! Пускай отправляется со своим цветком в петлице куда‑нибудь подальше заниматься танцами.

Видишь ли, друг мой, если ты намерен выполнить свою миссию и верно служить отечеству, необходимо, чтобы тебе стали ненавистны чувствительные юнцы, не умеющие смотреть на мир иначе, как глазами девиц, в которых они влюблены. Или чьими‑нибудь похуже. Пусть твои слова режут им слух, пронзают его ядовитой горечью.

Привалы будут дозволены воинству лишь по ночам, на опушке леса или в укрытиях гор. Крестоносцы раскинут палатки, омоют себе ноги, поужинают тем, что приготовят им жены, зачнут с ними потом новое дитя, поцелуют их и крепко уснут, чтобы наутро двинуться дальше в поход. Если же кто‑то умрет в дороге, тело положат на обочину, и доспехи будут его саваном, об остальном позаботится воронье. Предоставим мертвым погребать своих мертвецов.9

Если на марше кто‑нибудь попытается заиграть на флейте, свирели или иной какой дудке, или на вигуэле,10 или на любом другом инструменте, отбери и разбей инструмент, а игравшего изгони из рядов воинства, дабы не мешал остальным внимать голосу поющей звезды. Тем более что ему самому голос ее не был внятен. Тот, кто глух к пению, льющемуся с небес, не имеет права отправляться разыскивать Гроб Рыцаря.

Эти танцоры станут болтать тебе о поэзии. Не обращай на них внимания. Тот, кто пускается выводить рулады посредством своей то ли свистульки, то ли спринцовки — ведь мифическая сиринга,11 их праматерь, была всего–навсего полым орудием двойного назначения — и предается этому занятию под твердью небесной,' не вслушиваясь в музыку небесных сфер, тот сам не заслужил, чтобы его слушали. Ему неведомы темные бездны поэзии фанатизма; ему неведома великая поэзия храмов, лишенных всякого убранства, не сияющих ни люстрами, ни раззолоченной резьбой, не украшенных ни статуями, ни картинами, не благоухающих ни цветами, ни воскурениями, храмов без намека на роскошь, без всего того, что именуют искусством. Четыре голые стены и дощатая кровля — как в любом сарае.

Так вот, всех этих спринцевальных танцоров изгоняй из воинства безжалостно. Изгоняй прежде, чем они станут сбегать от тебя ради чечевичной похлебки. Ведь это философы цинизма, исполненные снисходительности добрячки из породы всепонимающих и всепрощающих. Но тот, кто понимает все, не понимает ничего, а кто все прощает, тот ничего не прощает. Они торгуют собой, ни капли не совестясь. В своей раздвоенности они витают там и тут, и потому, сохраняя свою свободу там, они тут преспокойно обретаются в рабстве. Они эстеты, но одновременно могут восхищаться разного рода Пересами, лопесами и родригесами.12

Когда‑то говорили: человеческой жизнью правят голод и любовь. Низменной человеческой жизнью, скажу я, жизнью, пресмыкающейся во прахе. Танцоры, те действительно пляшут только из голода или любви; животного голода и такой же животной любви. Изгони их из твоего воинства, и пусть себе где‑нибудь на лугу пляшут до упаду, играя на своих спринцовках–свистульках, ритмично хлопая в ладоши и распевая гимны в честь чечевичной похлебки и ляжек своих однодневных подруг. И пусть их изобретают там себе новые пируэты, новые коленца, новые па ригодона.13

Если же явится к тебе некто и скажет, что он умеет строить мосты и что, может статься, искусство его пригодится для переправы через реку, — гони его прочь! Инженеров — прочь! А через реки — вброд или вплавь, хотя бы потонула половина крестоносцев. Пускай инженеры отправляются строить мосты туда, где в этом есть надобность. Тем, кто идет на поиски Гроба, нужен лишь один мост — вера.

Мой добрый друг, если ты хочешь следовать твоему призванию так, как это должно, — не верь искусству, не верь науке, или по крайней мере тому, что принято называть искусством и наукой и что в действительности представляет всего–навсего жалкую карикатуру на подлинные искусство и науку. Да будет тебе достаточно твоей веры. Вера — вот что будет твоим искусством, вера будет твоей наукой.

Когда я видел, с какой тщательностью ты отделываешь свои письма ко мне, меня неоднократно одолевали сомнения, сумеешь ли ты осуществить задуманное предприятие. Твои послания испещрены уточнениями, вставками, поправками, помарками. Это не мощный поток, вдруг прорвавший запруду. Нет. Твои письма нередко грешат литературным налетом, зачастую гранича с прямой литературщиной, а ведь гнусная литературщина — естественная союзница всяческого рабства и всяческих мерзостей. Поработители хорошо знают: до тех пор пока рабы упиваются красивыми гимнами свободе, они довольствуются своим рабским состоянием и не помышляют разорвать свои цепи.

Но бывает и так, что ты вновь вселяешь в меня надежду и веру в тебя, ибо тогда в какофонии твоих сбивчивых, набросанных с ходу, наскоро слов мне слышится твой живой голос, дрожащий от лихорадочного возбуждения. Иной раз трудно даже сказать, на каком, собственно, языке ты изъясняешься. Пусть каждый переводит по–своему.

Пусть жизнь твоя будет бурным, неслабеющим вихрем страсти, отдайся этой единственной страсти всецело. Только страстно увлеченным людям под силу оставить после себя нечто подлинно долговечное и плодотворное. Если о человеке скажут в твоем присутствии, что он безукоризнен — в каком бы то ни было из значений этого идиотского слова, — спасайся от «безукоризненного» бегством; в особенности если он служитель искусства. Подобно тому как именно глупец никогда в жизни не скажет и не сделает глупости, именно тот служитель искусства, кто менее всего поэт, кто по самой сути своей как раз антипоэт — а среди людей искусства натуры антипоэтические преобладают, — он‑то и окажется безукоризненным художником, именно его увенчают лаврами спринцевальные танцоры, его наградят они премиями и дипломами, его провозгласят безукоризненным.

Мой бедный друг, тебя пожирает неотступная лихорадка, ты жаждешь безбрежных и неисследимых океанов, ты алчешь новых вселенных, ты взыскуешь вечности. Разум стал для тебя источником страданий. И ты сам не знаешь, чего хочешь. А теперь, теперь ты решил идти ко Гробу Рыцаря Безумств, чтобы там изойти слезами, предаться снедающей тебя лихорадке, иссохнуть от жажды безбрежных океанов, оттого что алчешь иных вселенных, оттого что взыскуешь вечности.

Отправляйся же в путь. Один. Все остальные одиночки пойдут рядом с тобой, хотя ты не будешь их видеть. Каждый будет считать, что идет один, но все вместе вы образуете священный отряд, отряд святого и бесконечного крестового похода.

Мой добрый друг, ты ведь толком и не представляешь себе, как эти одиночки, совершенно друг с другом незнакомые, не видя друг друга в лицо, не зная один другого по имени, все же идут вместе, оказывая помощь друг другу. Прочие же судачат один о другом, обмениваются рукопожатиями, поздравлениями, комплиментами и оскорблениями, сплетничают между собой, и каждый идет своим путем. И все бегут прочь от Гроба.

Ты не принадлежишь к суесловной черни, ты из отряда вольных крестоносцев. Зачем же ты пытаешься взглянуть на скопища этих пустозвонов и слушаешь, о чем они трещат. Нет, друг мой, нет! Проходя мимо сборища черни, затыкай себе уши, кинь в них разящее слово и шагай дальше — ко Гробу. И пусть в этом слове пылает все, чего жаждет, алчет и взыскует твоя душа, все, что наполняет ее любовью.

Если ты хочешь жить делами черни — живи ради нее. Но тогда, бедный мой друг, ты погибший человек.

Я вспоминаю горестное послание, которое ты написал мне в минуту, когда уже был готов пасть, сложить оружие, отречься, примкнуть к их сообществу. В ту минуту я понял, как тяготит тебя твое одиночество, то самое одиночество, которое должно быть для тебя утешением, прибежищем, источником силы.

Ты дошел тогда до самого страшного, до самых пределов отчаяния, дошел до края пропасти, которая могла тебя поглотить, дошел до сомнения в своем одиночестве, дошел до того, что вообразил, будто вокруг тебя люди. «Возможно, — спрашивал ты меня, — мое убеждение, что я одинок, просто выдумка, плод моего самомнения, тщеславия и, как знать, моих досужих бредней? Почему в спокойном расположении духа я обнаруживаю, что меня окружают люди, что мне сердечно пожимают руку, я слышу ободряющие голоса, дружелюбные слова, иначе говоря, нет недостатка в свидетельствах того, что я никоим образом не одинок?» И далее в том же роде. Я понял, что ты обманываешься, что ты гибнешь, я видел, что ты бежишь прочь от Гроба.

Нет, не обманывайся, как бы ни мучили тебя приступы твоей лихорадки, какой бы смертельной тоской ни терзала тебя твоя жажда, какой бы ярой ни становилась твоя алчба, — ты одинок, совершенно одинок. Укусы — это не только то, что кажется тебе укусом, но и то, что кажется поцелуем. Те, что рукоплещут тебе, на поверку тебя освистывают; те, что кричат: «Вперед!», на деле пытаются остановить тебя на пути ко Гробу. Заткни себе уши. И самое главное, берегись опаснейшего соблазна, ибо, сколько бы ты от него ни отделывался, он, как назойливая муха, будет возвращаться к тебе вновь и вновь: берегись соблазна беспокоиться о том, что представляешь ты собой во мнении людей. Думай лишь о том, что ты представляешь собою перед лицом Бога, думай о том, каков ты пред взором Господа.

Ты одинок, куда более одинок, чем сам воображаешь, но при всем том ты находишься лишь на пути к полному, абсолютному, истинному одиночеству. Абсолютное, полное, истинное одиночество наступает, когда лишаешься своего последнего товарища — самого себя. И воистину абсолютно и полностью одиноким ты сделаешься не ранее, чем сбросишь с себя все то, что есть ты сам, — у двери гроба. Святое одиночество!

Так писал я своему другу, и он ответил мне длинным письмом, исполненным неистовой горести: «Все, о чем ты мне говоришь, очень хорошо, все это очень хорошо, да, все это неплохо; но не кажется ли тебе, что, вместо того чтобы отправляться на поиски Гроба Дон Кихота и освобождать его от бакалавров, священников, цирюльников, каноников и герцогов, следовало бы отправиться на поиски Гроба Господня и освободить его от завладевших, им верующих и неверующих, атеистов и деистов, и там, среди воплей неистового отчаяния и надрывающих сердце слез, дожидаться, когда же воскреснет Господь и спасет нас, не дав нам обратиться в ничто».

Часть первая

Глава I

в которой повествуется о нраве и обычае знаменитого идальго Дон Кихота Ламанчского

Ничего мы не знаем ни о рождении Дон Кихота, ни о детстве его и молодости, ни о том, как выковывался дух Рыцаря Веры — того, кто своим безумием дарует нам разум. Ничего мы не знаем ни об отце его и матери, ни о роде- племени, ни о том, как с годами увековечились у него в сознании видения вековечной ламанчской равнины, где имел он обыкновение охотиться; ничего не знаем о том, как воздействовало на его душу созерцание нив, где меж пшеничными колосьями пестреют мак и полевая гвоздика; ничего не знаем о юных его годах.

Всякая память утрачена о происхождении его, о рождении, детстве и отрочестве, не сберегли ее для нас ни устные предания, ни какие‑либо письменные свидетельства, а если и были таковые, то затерялись либо покоятся в пыли веков. Мы не знаем, выказывал ли он признаки духа бесстрашного и героического уже с младенческой поры, подобно тем прирожденным святым, которые не сосут материнскую грудь по пятницам и во дни постов ради умерщвления плоти и дабы подавать добрый пример.

Что же касается его рода, то, беседуя с Санчо после завоевания шлема Мам- брина,1 Дон Кихот самолично объявил оруженосцу, что хоть и происходит «из старинного и известного дворянского рода», и имеет «землю и владение», и может «за обиды требовать пятьсот суэльдо»,2 он не потомок королей, притом, однако, что, мудрец, который напишет его историю, может статься, так подробно изучит его генеалогию и происхождение, что он окажется внуком короля в пятом или шестом колене. Да по сути и нет такого человека, который не оказался бы в конечном счете потомком монархов, да притом монархов низвер- женных. Дон Кихот принадлежит к одному из тех родов, которые можно назвать не отжившими, но живущими. Род Дон Кихота начинается с него самого.

Странно, однако же, что дотошные ищейки, так усердно расследовавшие житие и деяния нашего Рыцаря, еще не доискались до каких‑либо следов его рода, а тем более в наши дни, когда наследственности приписывается такая важная роль в судьбе человека. Что Сервантес о том не позаботился, отнюдь не удивительно: в конце концов он ведь полагал, что каждый есть сын своих дел и становится тем, кем делают его образ жизни и деяния; но меня до крайности удивляет, что такими исследованиями не занялись те инквизиторы, которые, дабы объяснить духовный склад героя, разнюхивают, не страдал ли папенька оного подагрою, либо склонностью к простудным заболеваниям, либо одноглазием; и сие упущение могу объяснить лишь тем, что они пребывают в уверенности — столь же распространенной, сколь пагубной, — будто Дон Кихот всего лишь плод вымысла и фантазии, словно человеческая фантазия властна сотворить столь потрясающий образ.

Идальго предстает перед нами, когда ему уже под пятьдесят и он живет в одном селенье Ламанчи весьма небогато: «Олья, в которой было куда больше говядины, чем баранины; на ужин почти всегда винегрет; по субботам яичница с салом, по пятницам чечевица и по воскресеньям в виде добавочного блюда голубь, — на все это уходило три четверти его доходов», остальное «тратилось на кафтан из доброго сукна, на бархатные штаны и туфли для праздничных дней, — в другие же дни недели он рядился в костюм из домашнего сукна, что ни на есть тонкого».[1] На скудную пищу уходило три четверти его достояния, на скромный гардероб — четверть. Итак, то был идальго бедный, возможно даже, идальго не бог весть каких древних кровей, но из тех, у кого есть родовое копье.

Итак, то был идальго бедный, но при всем том сын благих начал, ибо, как утверждал его современник, доктор дон Хуан Уарте, в главе XVI своего «Исследования способностей к наукам»,3 «закон об установлении происхождения гласит, что идальго — иходальго — означает «сын неких и благих начал», и если под «благими началами» разуметь блага преходящие, то это неверно, ибо всевозможным идальго счету нет; но если слово сие означает «сын благих начал, кои именуем мы добродетелью», то слово сие означает именно то, что мы сказали». И Алонсо Кихано был сыном доброты.

В бедности нашего идальго — первопричина многого в его жизни, подобно тому как бедность его народа — источник пороков и в то же время добродетелей. Земли, питавшие Дон Кихота, — земли скудные, верхние их слои настолько истончились под вековыми ливнями, что, куда ни глянь, всюду выступает на поверхность гранитное нутро. Довольно посмотреть, как текут в зимнюю пору кастильские реки, на долгом протяжении стиснутые между кручами, обрывами и ущельями, реки, в мутных своих водах уносящие к морю бесценный перегной, который должен был бы подарить земле зеленый ее покров. И из‑за скудости почв жители этих мест сделались непоседами, ведь им приходилось либо отправляться на поиски куска хлеба в дальние края, либо перегонять с одного пастбища на другое овец, за счет которых они кормились. Год за годом нашему идальго приходилось видеть, как вслед за своими мериносами бредут пастухи, лишенные крова, живущие чем бог пошлет; и, может статься, именно это зрелище наводило его порой на мечты о том, как бы постранствовать по свету, посмотреть на новые земли.

Был он беден, «крепкого сложения, сухопарый[2] телом и худощавый лицом»; любитель рано вставать и страстный охотник. Из чего можно сделать заключение, что по темпераменту был он холериком, ибо главнейшие черты представителей этого темперамента — пылкость и сухопарость; и тот, кто обратится к упоминавшемуся выше «Исследованию способностей к наукам», трактату, каковой его сочинитель, доктор дон Хуан Уарте, посвятил его величеству королю Филиппу II, увидит, как подходит к Дон Кихоту то, что говорил сей лекарь — подобно Дон Кихоту, весьма хитроумный — о темпераментах людей пылких и сухопарых. Таким же темпераментом был наделен и тот рыцарь Христа, Иньиго де Лойола,4 о котором предстоит нам много говорить в этой книге и о котором падре Педро де Риваденейра, создавший жизнеописание его, в главе пятой из пятой же книги своего труда замечает, что был он «очень пылкого склада и очень холерического», гневливый, стало быть; и хотя позже победил в себе гневливость, пылкость осталась при нем, а с нею «предприимчивость и решимость, присущие оной и необходимые для осуществления его замыслов». И вполне естественно, что темперамент у Лойолы был как у Дон Кихота, ибо Лойоле предстояло возглавить воинство и дело его жизни было делом военным. И даже самые мелкие подробности возвещали, кем предстоит ему стать, ибо, описывая нам внешность его и телесный склад в главе XVIII книги IV, уже упоминавшийся падре, его жизнеописатель, говорит, что имел дон Иньиго лоб широкий и гладкий и лысину весьма почтенного вида. Что совпадает с четвертым из признаков, по которым, согласно доктору Уарте, можно признать человека с воинскими дарованиями, и признак этот — лысая голова, «а причина тому вполне ясна, — говорит доктор и добавляет: — ибо дар воображения пребывает в передней части головы, подобно прочим умственным дарам, избыток же пыла опаляет кожный ее покров, и смыкаются поры, сквозь кои прорастают волосы; а питаются оные, по утверждению медиков, отходами, кои мозг производит, когда принимает пищу; но, поскольку великий жар истребляет и сжигает сии отходы, волосам не из чего зародиться». Из чего я делаю вывод, что у Дон Кихота, хотя наиточнейший его биограф о том не упоминает, лоб также был высокий, открытый и гладкий; и был наш идальго лыс.

Дон Кихот любил охотиться, а занятие это учит военным хитростям и приемам; и таким вот образом, в поисках зайцев и куропаток, исходил он вдоль и поперек окрестности своего селения, и, нужно полагать, исходил их в одиночестве и налегке под незапятнанной чистотой ламанчского своего неба.

Жил он в бедности и в досуге; досуги же его длились почти круглый год. И ничто в мире не изощряет хитроумие настолько, насколько изощряет его бедность и досужливость. Бедность побуждала нашего идальго любить жизнь, ибо не давала ему возможности ничем пресытиться и питала надеждами; а досужливость побуждала, должно быть, к раздумьям о жизни нескончаемой и волнующей. Сколько раз в часы утренней охоты мечталось ему, что имя его разнесется окрест по открытым этим равнинам, и проникнет под любой кров, и найдет отзвук во всей шири земной и во все века! Честолюбивыми мечтаниями питал он досужливость свою и бедность и, отрешенный от утех жизни, возжаждал бессмертия, которому не будет конца.

Сорок с лишним лет своей неприметной жизни — когда наш идальго вступил на путь бессмертия, было ему, как известно, под пятьдесят — эти сорок с лишним лет чем занимался он кроме охоты да управления хозяйством? В долгие часы неторопливой своей жизни какими созерцаниями питал он свою душу? Ибо склада он был созерцательного, поскольку лишь люди созерцательного склада отваживаются на дела, подобные тому, которое он предпринял.

Да не останется без внимания то обстоятельство, что наш идальго не ступил на пути мирские и на стезю искупительного подвижничества, покуда не приблизился к пятидесяти, к поре жизненной зрелости, достигшей совершенства. Стало быть, безумие его расцвело лишь тогда, когда достигли полного совершенства доброта и разум. Был он не юнцом, ринувшимся очертя голову на поприще, мало ему знакомое, но мужем, разумным и мозговитым, впавшим в безумие единственно по причине зрелости духа.

Избыток досуга и несчастная любовь, о которой пойдет речь ниже, побудили его предаться чтению рыцарских романов «с такой страстностью и наслаждением, что (он) почти совсем забросил и охоту, и управление хозяйством» и даже «продал несколько[3] десятин пахотной земли, чтобы накупить себе для чтения рыцарских книг», ибо не хлебом единым жив человек. И стал он питать дух свой подвигами и деяниями тех отважных рыцарей, что, отрешась от преходящей жизни, возжаждали вечной славы. Жажда славы побудила их к действию.

«И вот от недосыпания и чрезмерного чтения мозги его высохли, и он совсем утратил рассудок[4]». Касательно того обстоятельства, что мозги его высохли, доктор Уарте, мной уже упоминавшийся, говорит нам в главе I своего трактата, что для умственной деятельности требуется, дабы «мозг был сух и состоял из частиц тончайших и чрезвычайно деликатных»; по поводу же того, что наш идальго утратил рассудок, Уарте повествует нам о Демокрите из Аб- деры:5 тот в годы старости достиг такой умственной мощи, что «утратил здравость воображения и по сей причине стал произносить разные изречения и сентенции столь не к месту, что все жители города Абдеры почитали его безумцем»; но когда пришел к нему Гиппократ^6 с намерением осмотреть его и приняться за лечение, то обнаружил, что Демокрит «самый мудрый человек в мире», а безумцы и недоумки — те, кто сочли своего согражданина больным и позвали к нему врача. Но судьбе угодно было, добавляет доктор Уарте, чтобы все речи Демокрита в беседе с Гиппократом, «за то недолгое время, были речи чисто умственные, не затрагивавшие воображения, каковое у него пострадало». И то же самое видим мы в жизни Дон Кихота: слыша от него речи умственные, все считали его человеком мудрейшим и весьма здравомыслящим, но когда затрагивалось воображение, которое у него пострадало, все дивились его безумию, воистину дивному.

«Утратил рассудок». Нам во благо утратил, дабы явить нам вечный пример духовного великодушия. Разве достиг бы он такого героизма в здравом рассудке? На алтарь своего народа принес он величайшую из жертв: собственный рассудок. Его фантазия наполнилась прекрасными вымыслами, и он уверовал как в истину в то, что было всего лишь красотою. И уверовал верой, такой живою, так побуждавшей к деяниям, что решил действовать в соответствии с теми образами, что являло ему безумие, и чистотою своей веры претворил безумие в истину. И «наконец, полностью утратив рассудок,[5] он возымел такую странную мысль, какая никогда еще не приходила в голову ни одному безумцу на свете, а именно что ему следует и даже необходимо ради возвеличения собственной чести[6] и во имя служения родной стране[7] сделаться странствующим рыцарем, вооружиться, сесть на коня и отправиться искать по свету приключений, одним словом, проделать все то, что в романах обычно проделывают странствующие рыцари: восстанавливать попранную справедливость, подвергаться разным превратностям[8] и опасностям и таким образом обессмертить и прославить свое имя». В том, чтобы обессмертить и прославить свое имя, и состояла главная суть его предприятия; в том и состоит возвеличение собственной чести, во–первых, и служение родной стране, во–вторых. А собственная честь — чем была она для него? Что означало для него это слово «честь», которое в ту пору так часто звучало у нас в Испании? Что означает оно, как не то, что призвание человеческой личности — открыть себе новые пути в пространстве и продлить себя во времени? Как не то, что нам должно войти в предание, дабы в нем продолжить жизнь и не умереть до конца? Такой подход может показаться эгоистичным; куда благороднее и бескорыстнее искать в первую очередь служения родной стране и, более того, искать единственного Царства Божия и Его справедливости, притом из любви к добру как таковому; но любому телу суждено упасть на землю, ибо таков закон земного притяжения, и точно так же любая душа подвластна закону притяжения духовного, закону самолюбия и жажды славы и чести. Как утверждают физики, тело падает, повинуясь закону взаимного тяготения, ибо камень, падающий на землю, и земля, на которую он падает, взаимно тяготеют в степени, обратно пропорциональной массе; и точно таким же образом существует взаимное тяготение между Богом и человеком. И если Он притягивает нас к Себе и сила Его притяжения беспредельна, то ведь и мы тяготеем к Нему. Царствие Его берется силою.7 И для нас Он, прежде всего и превыше всего, вечный созидатель бессмертия.

Бедный и хитроумный идальго не стал искать ни преходящей выгоды, ни телесных услад; он стремился обессмертить и прославить свое имя, ставя тем самым свое имя превыше себя самого. Отдал себя во власть идее о самом себе, вечному Дон Кихоту, памяти, каковая о нем останется. «Кто утратит свою душу, обретет ее», — сказал Иисус;8 а это значит обретет душу, которую утратил, а не что‑либо другое. Алонсо Кихано утратил рассудок, дабы обрести его в Дон Кихоте: рассудок, вознесенный в выси вечной славы.

«Бедняга воображал себя, в награду за свои отважные деяния, уже увенчанным короной по меньшей мере Трапезундского царства (…) он поторопился привести свое намерение в действие». Наш идальго не был всего лишь созерцателем, от мечтаний он перешел к намерению деяниями претворить в явь примечтавшееся. И «первым делом он вычистил доспехи, который принадлежали его прадедам», ибо отправлялся на битвы в мир, ему неведомый, с унаследованными доспехами и оружием, которые в течение многих веков провалялись, забытые, «где‑то в углу». Для начала вычистил доспехи, «изъеденные ржавью мирных дней» (Камоэнс, «Лузиады», IV, 22),9 смастерил себе картонный полушлем с забралом, и вы помните, как он испытал прочность оного, а дальнейшие испытания счел излишними, чем доказал, сколь был рассудителен в своем безумии. «Затем он подверг осмотру свою клячу», и возвеличил одра, узрев его очами веры, и дал ему имя. А затем дал имя самому себе, новое имя, как подобало внутреннему его обновлению, и назвал себя Дон Кихотом и под этим именем стяжал себе вечную славу. И правильно сделал, что сменил имя, ибо благодаря новому своему имени сделался идальго в полном смысле слова, если толковать это слово в соответствии с учением вышеназванного доктора Уарте, который в уже цитировавшемся трактате пишет: «Испанец, который изобрел это именование, hijodalgo,[9] сумел показать (…) что у людей есть рождение двоякое. Одно рождение — природное, и тут все люди равны; другое же — духовное. Когда совершает человек некое героическое деяние, некий из ряду вон выходящий подвиг либо доблестный поступок, он рождается заново, и обретает новых — и лучших — родителей, и перестает быть тем, кем был раньше. Вчера именовался он сыном Педро и внуком Санчо; ныне зовется сыном своих дел. Откуда и ведет происхождение кастильская пословица, гласящая: каждый есть сын своих дел; и поскольку добрые и доблестные дела Священное Писание именует «нечто», грехи же и пороки именует «ничто», то и сложилось это слово «hijodalgo», которое в наши дни означает: потомок кого‑то, кто совершил некий из ряду вон выходящий доблестный поступок…». И таким образом Дон Кихот, от самого себя ведущий происхождение, родился духовно, когда отважился пуститься на поиски приключений и дал себе новое имя в счет будущих подвигов, которые собирался совершить.

Осталось ему только отыскать даму, в которую он мог бы влюбиться. И в образе Альдонсы Лоренсо, очень миловидной молодой крестьянки, «в которую он некоторое время был влюблен, хотя она, по слухам, об этом не догадывалась и не обращала на него никакого внимания», воплотил он самое Славу и назвал свою даму Дульсинеей Тобосскою.

Глава II

в которой рассказывается о первом выезде хитроумного Дон Кихота из своих владений

«И вот, не сообщив никому о своих намерениях, в один прекрасный день, еще до рассвета (…) он тайно от всех вооружился во все свои доспехи, вскочил на Росинанта (…) и через задние ворота скотного двора выехал в поле, радуясь и веселясь, что ему так легко удалось приступить к столь славному делу». Таким вот образом, от всех втайне, через задние ворота скотного двора, словно в намерении совершить нечто запретное, выехал он в мир. Редкостный пример смирения! А суть в том, что выехать в мир можно через любые ворота, и когда снаряжаешься на подвиг, нечего задумываться, через какие ворота податься.

Но вскоре пришло нашему идальго на ум, что не был он посвящен в рыцари, и, неизменно верный традициям, он «решил, что первый же, кто встретится ему на дороге, посвятит его в рыцари». Ибо не для того выехал он в мир, чтобы отменять какие‑либо законы, но для того, чтобы добиваться исполнения законов рыцарственности и справедливости.

Не приводит ли первый выезд Дон Кихота вам на память то, как выехал в мир другой рыцарь, рыцарь Воинства Христова, Иньиго де Лойола — тот, кто в юные годы стремился «превзойти всех, себе равных, и стяжать звание храбреца, и воинскую славу и честь»; тот, кто в самую раннюю пору своего обращения собирался направить путь в Италию, будучи «терзаем искушениями славолюбия»; тот, кто до своего обращения был «весьма охоч до чтения суетных рыцарских книг и большой их любитель», а потом, после ранения в Пам- плоне,10 прочел житие Христа и жития святых, и «стала совершаться в сердце у него перемена, и восхотел он подражать деяниям, о коих прочел, и поступать подобным же образом»? И вот однажды утром, презрев увещания своих братьев, «пустился он в путь в сопровождении слуг своих», и начал свою полную приключений жизнь во Христе, и взял за правило «все помыслы свои и устремления направлять на то, чтобы вершить дела великие и труднейшие (…) и это по одной лишь причине, а именно: потому что святые, коих избрал он для себя примером и образцом для подражания, направили его на эту стезю». Так рассказывает нам падре Педро де Риваденейра в главах I, III и X книги I своего «Жития Игнатия Лойолы», сочинения, напечатанного на романском нашем кастильском языке в 1583 г., и книга эта была в библиотеке Дон Кихота, и он прочел ее; и оказалась она в числе тех, каковые во время обследования библиотеки Дон Кихота, предпринятого священником и цирюльником, были незаслуженно выброшены на задний двор и преданы огню; а все потому, что ни тот ни другой ее не приметили, ибо обнаружь ее священник, он бы пощадил ее и возложил бы себе на голову. И тому, что он ее не приметил, есть наилучшее доказательство: Сервантес о ней вообще не упоминает.

Итак, порешив, что в рыцари посвятит его первый же встречный, Дон Кихот «успокоился и продолжал свой путь, вполне предавшись воле своей лошади: в этом‑то, как он полагал,[10] и состояла сущность приключений». И, полагая так, полагал совершенно верно. Героический дух его равным образом нашел бы себе применение в любом приключении, какое соблаговолил бы послать ему Господь. Подобно Иисусу Христу, Дон Кихот, во всем и всегда верный Его ученик, готов был к любым превратностям, что готовят путникам дороги. Божественный Учитель, следуя к Иаиру, дабы пробудить дочь его от сна смерти, остановился, дабы исцелить женщину, страдавшую кровотечением.11 Самое неотложное то, что происходит здесь и сейчас; в преходящем мгновении, в ограниченном пространстве, где мы пребываем, — вечность наша и наша бесконечность.

И вот едет Рыцарь, предавшись воле коня своего и случайностей, ожидающих странника на путях жизни. Не все ли равно — ведь героическая душа его всегда верна себе и всегда наготове! Он вышел в мир, дабы исправлять несправедливости,12 что будут попадаться ему на пути; но у него не было какого‑то предварительного плана, какой‑то программы преобразований. Не для того пустился он в путь, чтобы претворять в дела заранее начертанные установления, а для того, чтобы жить жизнью, которой жили некогда странствующие рыцари; образцом ему служили жизни, сотворенные и рассказанные согласно законам искусства, ибо, следует добавить, в те поры не существовала штуковина, которую мы ныне именуем социологией, поскольку надо же дать ей какое‑то имя.

А еще в готовности Дон Кихота предаться воле своего коня нам следует усмотреть одно из проявлений глубочайшего смирения и покорности промыслу Божию. Не выбирал он себе приключений по собственному вкусу, как поступил бы гордец, не собирался свершить то или другое, но готов был содеять то, что предложат ему содеять превратности пути, а поскольку инстинкт животного всегда зависит от воли Божией куда непосредственнее, чем наша человеческая свобода выбора, он и предался воле своего коня. Точно так же поступил и Иньиго де Лойола в знаменитом приключении, о котором мы расскажем ниже.

Кстати, покорность Дон Кихота Промыслу Божию — одна из тех черт жития его, которые достойны наибольшего нашего и внимания, и восхищения. Покорность его достигла совершенства, то была слепая покорность, ибо ни разу не пришло ему в голову задуматься, по силам ли ему подвернувшееся приключение либо–же не по силам: он отрешился от собственной воли в той же мере, в которой, согласно Божественному Игнатию, должен отрешиться от нее тот, кто стремится достичь совершенства в своей покорности: повиноваться как посох повинуется длани старца либо как «малое распятие, которое можно повернуть в любую сторону без всякого усилия».13

Стало быть, «плелся шажком наш свежеиспеченный рыцарь и разговаривал сам с собой:

— Когда в далеком будущем правдивая повесть о моих знаменитых деяниях увидит свет…» — ну и все прочее, что, согласно Сервантесу, говорил себе в ту пору Дон Кихот. Ибо его безумие всегда стремится к своему средоточию, вечно взыскует славы и чести, надеясь на то, что в грядущие времена будет написана его история. В том и состояла греховность, а иными словами, глубоко человеческий корень его бескорыстного подвижничества, — в том, что искал в нем наш Рыцарь чести и славы и к подвигам стремился, дабы возвеличить свое имя. Но именно эта греховность и придала его подвижничеству — совершенно естественно! — глубочайшую человечность. Жизнь героя либо святого всегда устремлялась вдогонку за славой — преходящей либо вечной, земной либо небесной. Не верьте тому, кто вам скажет, что стремится к добру ради самого добра, без упования на награду; будь оно так и впрямь, душа такого праведника уподобилась бы телу без всякого веса — одна только видимость. Дабы хранить и приумножать род человеческий, нам был дарован любовный инстинкт и чувство любви между мужчиной и женщиной; дабы обогатить человеческий род великими деяниями, нам даровано было славолюбие. Все сверхчеловеческое, присущее совершенству как таковому, соприкасается с бесчеловечностью и в оной сходит на нет.

И среди нелепиц, которые нанизывал одну на другую наш Рыцарь во время первого своего выезда, прежде всего вспомнил он о принцессе Дульсинее Дарующей Славу, которая причинила ему горькую обиду, изгнав и с суровой непреклонностью повелев не показываться на глаза ее красоте. Славу завоевать возможно, но дело это нелегкое, и добрый идальго, нетерпеливый, как и всякий новичок, был в отчаянии от того, что проездил почти целый день, «не повстречав ничего такого, о чем стоило бы рассказывать». Не отчаивайся, добрый Рыцарь; героическое состоит в том как раз, чтобы принять как милость Божию те события, которые выпадут нам на долю, а не в притязаниях вызвать какие‑то события силою.

Но на исходе первого дня своих странствий в поисках славы он «вдруг увидел неподалеку от дороги, по которой ехал, постоялый двор» и подъехал к нему «в ту минуту, как начало смеркаться». И первыми, кого увидел он в мире за пределами своего селения, оказались «две молодые женщины из тех, что называются дамами легкого поведения»; встреча с двумя жалкими потаскушками была первой встречей в подвижническом его странствии. Но ему показались они «прекрасными девами[11] или прелестными дамами, вышедшими прогуляться перед воротами замка», за каковой он принял постоялый двор. О искупительная сила безумия! Очам героя девицы легкого поведения представились прелестными девственницами: на них падает отсвет его целомудрия, и оно карает их и в то же время омывает. Чистота Дульсинеи окутывает их и очищает в глазах Дон Кихота.

И тут какой‑то свинопас затрубил в рог, сгоняя со жнива стадо свиней, и вообразилось Дон Кихоту, что это некий карлик оповещает о его приезде, и он подъехал к постоялому двору и к преображенным девицам.

Со страху — а к чему, как не к вечному страху, могло приучить обеих злосчастное их ремесло? — они было хотели укрыться в доме, но тут Рыцарь, подняв картонное забрало и показав свое худое запыленное лицо, заговорил с ними «с отменной учтивостью и непринужденным видом», назвав их при этом «чистыми девами». «Чистые девы»! Словесная милостыня, воистину святая! Но они, услышав, что их величают словами, столь мало подходящими к их ремеслу, «не могли удержаться от смеха», и «их веселость рассердила Дон Кихота».

Вот первое приключение нашего идальго: смех раздается в ответ на слова его, подсказанные чистосердечной неискушенностью, смех получает он в награду за то, что сердце его изливает на мир чистоту, которой переполнено: смех, отвергающий, убивающий всякий благородный порыв. И только вдумайтесь, ведь эти несчастные смеются как раз над величайшей честью, какая только могла быть им оказана! И Рыцарь, осердившись, разбранил их за неразумие, а они давай смеяться еще пуще, он же еще пуще разгневался, и тут появился хозяин постоялого двора, «человек очень[12] тучный, а посему и очень миролюбивый», и предложил сеньору Рыцарю остановиться у него в доме. При виде кроткой его почтительности укротил и Дон Кихот свой гнев и спешился. И девицы, помирившись с нашим Рыцарем, принялись снимать с него доспехи. Девицы легкого поведения, возведенные Дон Кихотом в звание чистых дев, — о сила искупительного его безумия! — стали первыми из числа тех, кто служил ему с бескорыстной любовью:

Никогда так нежно дамы

не пеклись о паладине.14

Вспомните Марию Магдалину, как омыла она ноги Господа, и умастила елеем, и отерла своими волосами, столько раз целованными в грехе;15 приснопамятную Магдалину, которую так почитала святая Тереса^16 (о чем сама нам поведала в главе IX своей «Жизни») и которой препоручала себя, дабы та вымолила ей прощение у Господа.

Наш Рыцарь выразил намерение свершить подвиги во имя служения несчастным этим девкам, и поныне дожидающимся, чтобы некий Дон Кихот исправил несправедливость, от которой страждут они и им подобные. «Впрочем, наступит время, — сказал он, — вы будете мне приказывать, а я вам повиноваться». А девицы, «не привыкшие к подобным риторическим красотам», — к похабщине и грубостям, вот к чему они были привычны, — «не отвечали ни слова»; только спросили, не хочет ли он поесть. Прекратился смех; девки, преображенные в дев, ощутили себя женщинами и спросили, «не хочет ли он поесть»[13]… В этой подробности, сохраненной для нас Сервантесом, явлена целая тайна самой безыскусственной нежности. Несчастные девки поняли Рыцаря, постигли самую суть детского его характера, его героической невинности, и спросили, не хочет ли он поесть. Волею обстоятельств именно эти две бедные грешницы позаботились о поддержании жизни героического безумца. Девки, преображенные в дев, при виде столь странного Рыцаря, растрогались, надо думать, до глубины души, у обеих поруганной, до своей материнской сущности, ибо каждая из них ощутила себя матерью, а в Дон Кихоте увидела ребенка; и вот они спросили его, чисто по–матерински, не хочет ли он поесть. Девицы легкого поведения спросили Дон Кихота, не хочет ли он поесть, ибо в душе у каждой проснулась мать. И не зря, как видите, возвел их Дон Кихот в звание чистых дев, ибо всякая женщина, когда ощущает себя матерью, обретает девственную чистоту.

Не хочет ли он поесть… «Думается мне, это было бы очень кстати, — отвечал Дон Кихот, — (…) ибо никто не в силах нести воинские труды и таскать тяжелое вооружение, не заботясь о требованиях желудка».

И он поел, и покуда ел, услышал, как холостильщик свиней несколько раз просвистел в камышовую свистульку, и окончательно уверовал, что «попал в какой‑то знаменитый замок, что треска — форель, серый хлеб — белая булка, потаскушки — знатные дамы, а хозяин — владелец замка. Поэтому был он в восторге и от своего замысла, и от первого выезда». Справедливо было сказано, что для того, кто верует, нет ничего невозможного,17 и чтобы смягчить и сдобрить самый жесткий и черствый хлеб, нет ничего действеннее веры.

«Удручало его только то, что он не посвящен в рыцари: он считал, что у него нет законного права искать приключений, раз он не принадлежит к рыцарскому ордену». И решил он в этот орден вступить.

Глава III

в которой рассказывается о том, каким преславным способом Дон Кихот был посвящен в рыцари^18

Алонсо Кихано готовится к посвящению в рыцари, чтобы стать Дон Кихотом по праву. И вот падает он на колени перед хозяином постоялого двора и просит оказать ему милость, каковую тот ему и оказывает, а именно чтобы согласился он посвятить нашего героя в рыцари; и собирается Алонсо Кихано провести ночь в бдении над оружием в часовне замка. И хозяин постоялого двора, «чтобы позабавиться этой ночью, решил потакать его сумасбродству», из чего явствует, что был он из тех людей, которые воспринимают мир как зрелище, — вещь естественная для тех, кто привык к суете и мельтешению прибывающих–отбывающих. Как еще, если не как зрелище, воспринимать мир тому, чей собственный мир сводится к постоялому двору, где всего лишь останавливаются на постой, а не живут по–настоящему. Едва с кем‑то познакомишься и пообщаешься, как тот отбудет; тут поневоле начнешь искать, чем бы позабавиться.

Хозяин постоялого двора был человеком, успевшим постранствовать по свету, причем сеял он злодеяния, пожинал же осмотрительность. Да такую искушенную, что когда Дон Кихот в ответ на соответствующий вопрос сказал, что «у него нет ни гроша, так как ни в одном романе ему не приходилось читать, чтобы странствующие рыцари возили с собой деньги», то трактирщик молвил, что он ошибается: «в романах об этом, правда, не пишется, так как авторы не полагают нужным упоминать о столь очевидно необходимых вещах, как например деньги или чистые рубашки, но из этого вовсе не следует, что у рыцарей не было при себе ни того ни другого; напротив, он достоверно и твердо знает, что странствующие рыцари, подвигами которых переполнено столько романов, всегда имели при себе на всякий случай туго набитые кошельки». В ответ на что Дон Кихот «обещал в точности последовать его совету», поскольку безумцем он был весьма рассудительным, а перед требованием запастись деньгами не устоит никакое безумие.

Но, скажут мне, не от алтаря ли кормится священник? И не подобает ли кормиться от своих подвигов тому, кто эти подвиги свершает? Деньги и чистые рубашки! Требования нечистой реальности! Да, требования нечистой реальности, но героям приходится к ним приспосабливаться. Вот и Иньиго де Лойола тоже старался вести образ жизни истинного странствующего рыцаря — во славу Божию — и, едва успев отделаться от очередного недуга, возвращался к привычному суровому образу жизни, «но в конце концов долгий опыт и частые приступы жестокой боли в желудке, — повествует биограф Лойолы (книга I, глава IX), — а также холода и ненастья, которых можно было ожидать в середине зимы, — все это немного смягчило его, так что он прислушался к советам друзей и почитателей и согласился принять от них две короткие ропильи из грубого домотканого сукна,19 чтобы держать в тепле тело, да из того же сукна островерхую шапчонку–полуколпак, чтобы прикрывать голову».

Затем Дон Кихот начал бдение над оружием во дворе постоялого двора, при свете луны и под взглядами любопытствовавших. И тут вошел во двор погонщик, собиравшийся набрать воды из колодца, чтобы напоить мулов, и доспехи Дон Кихота, лежавшие на колоде, сбросил наземь, ибо когда надобно нам напоить нашу собственность, мы отшвыриваем прочь все, что мешает нам добраться до источника. Но он получил по заслугам, свалившись в беспамятстве от сильного удара копьем плашмя по голове. То же самое случилось и со вторым погонщиком, направившимся к колодцу с той же целью. И тут прочие погонщики принялись забрасывать Дон Кихота камнями, а он в ответ возвысил голос и назвал их «подлыми и низкими холопами», да «с таким задором и отвагой», что сумел нагнать на них страху. И стало быть, возвысьте голос, воодушевитесь, назовите — с задором и отвагой — холопами погонщиков, пытающихся, в намерении напоить своих мулов, сбросить наземь доспехи, в которых вы собираетесь сражаться за идеал, — и вам удастся нагнать на них страху.

Хозяин, боясь новых бед, сократил церемонию, принес книгу, «в которой он записывал, сколько ячменя и соломы было выдано погонщикам; затем в сопровождении мальчика, державшего огарок свечи, и двух уже упоминавшихся чистых дев»[14] приблизился к Дон Кихоту и велел ему опуститься на колени и, бормоча благочестивую молитву, со всего размаху хлопнул его по шее, а потом хватил его же шпагой по плечу. Ритуальным Евангелием послужила трактирщику учетная книга расхода ячменя и соломы; но когда Евангелие читается лишь ритуала ради, особой разницы не вижу. Одна из девиц, Ла То- лоса из Толедо, опоясала его мечом и пожелала ему удачи в сражениях, и Дон Кихот попросил ее отныне прибавить к своему имени «дон» и называться доньей Толосой, а вторая девица, Ла Молинера из Антекеры,20 надела ему шпоры, и с нею у Дон Кихота произошел почти «такой же разговор, как и с той, что опоясала его мечом». А затем наш Рыцарь отправился в путь, причем трактирщик не потребовал с него платы за постой.

Вот наш герой стал Рыцарем — и кто же посвятил его в сан? — негодяй, который сначала промышлял себе на жизнь, нападая на ближних из‑за угла, а затем зажил припеваючи, преспокойно грабя дальних, останавливавшихся у него в заведении, да две потаскушки, которых наш Рыцарь возвел в звание чистых дев. Вот кто ввел Дон Кихота в мир бессмертия, где предстояло ему выслушивать отповеди каноников и суровых священнослужителей. Две девицы, Jla Толоса и Ла Молинера, накормили его, опоясали мечом, надели ему шпоры и выказали, служа ему, смирение и усердие. Постоянно унижаемые роковым своим ремеслом, сознающие свое убожество и даже не ведающие мерзостной гордыни падения, они были удостоены Дон Кихотом звания чистых дев и права именоваться доньями. Такова была первая несправедливость, которую наш Рыцарь исправил в этом мире и которая, подобно остальным несправедливостям, им исправленным, пребывает все тою же несправедливостью. Несчастные женщины, в простоте душевной и без всякого вызова подчинившиеся пороку, мужской животной силе и ради куска хлеба смирившиеся с позором! Несчастные хранительницы чужой добродетели, чужой похотью превращенные в клоаки нечистот, которые запятнали бы всех остальных женщин, если б не нашли себе выхода. Они‑то и были первыми, кто оказал добрый прием возвышенному безумцу, они надели ему шпоры, опоясали его мечом и вывели на дорогу славы.

А бдение Дон Кихота над оружием — не приводит ли оно вам на память бдение над оружием странствующего рыцаря во Христе Иньиго де Лойолы? Вот и Иньиго тоже накануне рождества 1522 г. провел ночь во бдении над своим оружием пред алтарем Богоматери Монтсерратской.21 Послушаем, что говорит нам падре Риваденейра (книга I, глава IV): «Поскольку вычитал он из своих рыцарских романов, что новоиспеченные рыцари должны, согласно обычаю, провести ночь во бдении над оружием, он пожелал взять с них пример, как новоиспеченный Христов рыцарь, и сотворить духовное подобие рыцарского сего деяния, и провести ночь во бдении над новым своим оружием, жалким и плохоньким с виду, но по сути и по истине исполненным великолепия и мощи, ибо вооружился он противу врага рода человеческого; и всю ту ночь провел он во бдении пред образом Богоматери, временами стоя, временами же коленопреклоненный, и от всего сердца препоручал. себя Пречистой, и горько оплакивал грехи свои, и обещал, что в будущем постарается исправить свою жизнь».

Глава IV

о том, что случилось с нашим Рыцарем после того, как он выехал с постоялого двора

Выехал Дон Кихот с постоялого двора и, памятуя о советах башковитого его владельца, решил вернуться домой, чтобы запастись всем нужным и подыскать себе оруженосца. Был он не глупцом, что, не зная броду, суется в воду, но безумцем, что приемлет уроки действительности.

И по пути домой, где намеревался он «запастись всем нужным», из чащи леса послышались ему голоса, въехал он в лес и увидел крестьянина, который стегал ремнем мальчика, «обнаженного до пояса», и притом сопровождал каждый удар наставлениями. При виде сей экзекуции взыграл дух справедливости в нашем Рыцаре, и обратился он с гневными словами к крестьянину, пристыдил, что нападает на того, кто не в силах защищаться, и вызвал его на бой, как человека, поступающего низко. Крестьянин в ответ объяснил «кротким голосом», что мальчишка состоит у него в услужении, пасет стадо, и такой разиня, что у него пропадают овцы, а мальчишка еще смеет говорить, что хозяин наказывает его по злонравию, чтобы не платить жалованья; и, говоря так, мальчишка лжет.

«— «Лжет»! Ты это говоришь в моем присутствии, низкий грубиян! — воскликнул Дон Кихот. — Клянусь солнцем, которое нам светит, я сейчас насквозь проткну тебя копьем. Немедленно же уплати ему и не разговаривай, не то — клянусь Царем Небесным! — я одним ударом вышибу из тебя дух и прикончу на месте. Сейчас же отвяжи его!»

Обвинять ближнего во лжи? Да притом в присутствии нашего Рыцаря? Ведь, по представлениям Дон Кихота, кто обвиняет другого во лжи, тот и есть лжец, особенно когда обвинитель сильнее обвиняемого. В нашем низменном и унылом мире слабым обычно не остается других средств защититься от засилья сильных, а потому сильные, эти львы, объявили благородным собственное оружие — мощные клыки, хваткие когти — и подлым оружие слабых: змеиный яд, заячье проворство, лисью хитрость и чернильную струю кальмара; и наиподлейшим оружием объявили они ложь — оружие, за которое хватается тот, у кого не осталось никакого другого. Произносить слово «лжет» в присутствии Дон Кихота — да ведь это то же самое, что лгать в присутствии того, кому ведома истина! Сильный — вот кто лжет, лжет тот, кто привязал слабого к дереву и хлещет ремнем, да притом попрекает ложью. Лжет? А почему он, Хуан Альдудо, богатей, будучи пойман на месте преступления, усугубляет вину, выступая в роли обвинителя, то бишь дьявола? Всякий раз, когда хозяин берется вести дознание самолично, он должен заодно и брать на себя роль дьявола: только тогда может он вести дознание да измышлять обвинения. Сильный всегда выискивает доводы, приукрашивающие применение силы, в то время как всякое применение силы — само по себе довод, и прочие излишни. Когда вам намеренно и с силой наступают на ногу, лучше уж пусть промолчат, чем присовокуплять: «Прошу прощения».

Понурил богатый землепашец голову — а что еще ему оставалось, когда к нему обращалась с грозными речами сама истина, да еще вооруженная копьем? — понурил он голову и, не сказав ни слова, отвязал пастушонка, пообещав, под страхом смерти, заплатить тому шестьдесят три реала, когда воротятся они домой, потому как при себе денег у него не было. Мальчонка уперся было, не хотел идти, боясь новой взбучки, но Дон Кихот возразил, что хозяин его так не поступит: «Достаточно мне ему приказать, и он окажет мне почтение. Пусть он только поклянется рыцарским орденом, к которому принадлежит, и я отпущу его и поручусь, что он тебе заплатит». Пастушонок запротестовал, говоря, что хозяин его вовсе не рыцарь, а Хуан Альдудо, богач из деревни Кинтанар, но Дон Кихот ответил, что и среди Альдудо могут быть рыцари, «тем более что каждый из нас — сын своих дел». Принял же Дон Кихот крестьянина за рыцаря потому, что заметил копье его, прислоненное к тому же дубу, к которому была привязана кобыла; а кто, как не рыцари, пользуются копьем и как узнать их, если не по сей примете?

Обратим особое внимание на эти слова: «Достаточно мне ему приказать, и он окажет мне почтение»: слова эти — доказательство тому* сколь глубока была вера нашего Рыцаря в самого себя и какое самовозвышение обретал он в этой вере, ибо, не свершив еще никаких дел, почитал себя сыном тех, каковые намеревался свершить и благодаря каковым намеревался стяжать славу и бессмертие своему имени. На первый взгляд может показаться, что не очень‑то по–христиански считать себя сыном собственных дел, если все мы — чада Божии; но христианская суть Дон Кихота таилась глубже, куда глубже, чем благодать, даруемая верой, чем достоинство, заслуженное делами; она уходила в тот корень, что един и для благодати, и для природы.

Пообещал, стало быть, Хуан Альдудо, богатей, что выложит пастушонку все до последнего реала, да еще самыми что ни на есть звонкими монетками; сказал ему Дон Кихот, что тот может обойтись без лишнего звона, лишь бы сдержал свою клятву, не то он, Дон Кихот, вернется и накажет его, в чем тоже клянется; и сыщет, даже если тот спрячется хитрее, чем ящерка; так вот, дал такое обещание Хуан Альдудо, и Дон Кихот удалился. И когда скрылся он в лесной чаще и исчез из виду, поворотился богач Альдудо к своему пастушонку, привязал его снова к дубу, и пришлось тому заплатить дорогой ценой за правосудие Дон Кихота. И пастушонок «ушел в слезах, а хозяин его стоял и смеялся: вот каким способом доблестный Дон Кихот отомстил за обиду», — добавляет Сервантес не без злорадства. И заодно злорадствовать будут все, кто разглагольствует о том, что следование идеалу всегда производит обратное действие. Но теперь‑то, кто теперь смеется и кто плачет теперь? Рыцарь следует своим путем, исполненный веры, восхваляя свой подвиг и то, как он «вырвал бич из рук бесчестного злодея, который без всякой причины истязал слабого отрока». Каковому отроку, надо думать, вторая порка, когда хозяин отстегал его до полусмерти, больше пошла на пользу, чем первая, возможно вполне заслуженная по меркам человеческого правосудия. Вторая беспощадная порка сослужила ему службу и дала урок куда полезнее, чем обещанные шестьдесят три самых что ни на есть звонких реала. И кроме того, каждое приключение нашего Рыцаря раскрывается цветком в свой час и на своей почве, но корни каждого уходят в вечность, и в вечности, в глубинах глубин, несправедливость, от которой пострадал слуга Хуана Альдудо, богатея, отомщена навсегда и сполна.

Итак, последовал Дон Кихот путем, который угодно было избрать Росинанту, ибо все пути ведут к вечной славе, когда в груди живет стремление к славным деяниям. Вот и Иньиго де Лойола, когда по пути в Монтсеррате расстался с мавром, с которым поспорил, решил предоставить на усмотрение своему коню выбор и пути, и будущности. И как раз тогда, когда следовал Дон Кихот той дорогой, он и встретился с компанией купцов из Толедо, направлявшихся в Мурсию закупать шелк. И представилось ему, что его ждет новое приключение, и остановился он перед ними, как описано у Сервантеса, и потребовал, чтобы они, купцы — эти торгаши! — признали, «что во всем свете нет девицы более прекрасной, чем императрица Ламанчи, несравненная Дульсинея Тобосская!»

Мелкие душонки, измеряющие величие деяний человеческих неизменной материальной выгодой либо способностью к безмятежному приспособленчеству, восхваляют побуждения Дон Кихота, когда тот принуждает раскошелиться богача Альдудо либо спешит на помощь тем, кто в помощи нуждается, но усматривают всего лишь безумие в требовании нашего идальго признать несравненную красоту Дульсинеи Тобосской. А ведь это бесспорно одно из самых донкихотовских приключений Дон Кихота; иными словами, одно из тех, что всего более возносят ввысь сердца людей, которых искупило его безумие.22 На сей раз Дон Кихот намерен сражаться не ради того, чтобы помочь нуждающимся, восстановить попранную справедливость и отомстить за оскорбленных, но ради того, чтобы завоевать духовное царство Веры. Он хотел, чтобы купцы, которым сердце заменяла мошна и которые по сей причине способны были видеть одно лишь царство материальной выгоды, признали существование духовного царства и таким образом сподобились искупления, хоть и против воли.

Купцы, однако же, не сдались по первому требованию: люди ушлые, привыкшие обмеривать и торговаться, они и тут начали торг, ссылаясь на то, что не знают Дульсинеи Тобосской. И тут Дон Кихот распалился в своем донкихотстве и воскликнул: «Если я вам ее покажу (…) и вы признаете столь очевидную истину, — в чем же будет заслуга? Я именно требую от вас, чтобы вы, не видев ее, поверили, признали, подтвердили, поклялись и отстаивали эту истину». Блистательный Рыцарь Веры! И как глубоко он ее чувствует! Истинный сын своего народа, ведь народ этот, подобно ламанчскому идальго, отправился в дальние земли с мечом в одной руке и с распятием в другой, дабы заставить их обитателей признать вероучение, которое было тем неведомо. Вот только случалось, что иной раз не в той руке оказывался меч и не в той — распятие, и меч возносился вверх, а распятие превращалось в орудие кары. «Мерзкие люди, исполненные гордыни»,[15] — так с полным основанием назвал Дон Кихот толед- ских купцов, ибо есть ли гордыня предосудительнее, чем та, которая побуждает человека к отказу признать, подтвердить клятвенно и отстаивать красоту Дульсинеи лишь потому, что он‑де никогда ее не видел? Но купцы заупрямились в своем маловерии и, подобно маловерам иудеям, требовавшим от Господа знамений,23 потребовали от Рыцаря, чтобы тот показал им какой‑нибудь портрет этой сеньоры, величиною «хоть не больше пшеничного зерна»; и, усугубив маловерие злобным упрямством, повели богохульные речи.

Да, повели богохульные речи, ибо предположили, что несравненная Дуль- синея Тобосская, наш светоч в странствии по стезям низменной земной жизни, утешение в превратностях судьбы, животворный родник, придающий нам силу и задор, дева, вдохновляющая нас на возвышенные деяния, дева, по чьей милости мы и жизнь переносим, и у смерти пощады не просим, — да, предположили, что несравненная Дульсинея Тобосская «на один глаз крива, а из другого у нее сочится киноварь и сера». «Ничего подобного у нее не сочится, подлый негодяй, — вскричал, распалившись гневом, Дон Кихот, — слышите, ничего подобного! Она источает драгоценную амбру и мускус, и вовсе она не крива и не горбата, а стройна, как гуадаррамское веретено!» Так повторим же за ним все вместе: «Ничего подобного у нее не сочится! Слышите, подлые торгаши! Ничего подобного, она источает амбру и мускус! Когда сама Слава взирает на нас, очи ее источают амбру, слышите, подлые торгаши!»

И дабы поплатились они, и дорогой ценой, за столь великое кощунство, Дон Кихот с копьем наперевес ринулся на хулителя в таком бешенстве и гневе, что, не споткнись и не упади Росинант на полдороге, дерзкому купцу на счастье, то пришлось бы ему худо.

И вот распростерт Дон Кихот на земле, и познали ребра его, насколько тверда она, матушка; это первое его падение. Поговорим же об этом подробнее. «Росинант упал, и Дон Кихот отлетел далеко в сторону. Несмотря на все свои усилия, он никак не мог встать на ноги: очень уж ему мешали копье, щит, шпоры, шлем и тяжелые старые доспехи». И вот повержен ты наземь, мой сеньор Дон Кихот, за то, что положился на собственную силу и на силу своей клячи, инстинкту которой доверил выбор дороги. Тебя сгубило самомнение, твоя вера в то, что ты сын своих дел. И вот повержен ты наземь, мой бедный идальго, и доспехи твои не в помощь тебе, а в помеху. Но пусть это не смущает тебя: твое торжество всегда состояло в том, чтобы дерзать, а не в том, чтобы стяжать успех. То, что купцы именуют победой, тебя недостойно; величие твое в том, что ты никогда не признавал себя побежденным. Умение принять поражение и обратить его себе на пользу — мудрость сердца, а не плод сухих умствований. Ныне побежденной стороною можно считать толедских купцов, а торжествуешь во славе ты, благородный Рыцарь!

И ты, будучи простерт на земле и силясь подняться, еще поносил их, именуя «негодяями и трусами», объясняя, что свалился ты наземь не по собственной воле, а по вине коня. Такое случается и с нами, с теми, кто уверовал в тебя и чтит как святого: не по нашей вине, а по вине кляч, на коих разъезжаем мы по жизненным стезям, валимся мы наземь, и лежим, и не в силах подняться, ибо придавили нас к земле своей тяжестью наши старинные доспехи. Кто избавит нас от этой помехи?

И тут появился один погонщик мулов, «видимо, не очень‑то добронравный»,[16] согласно Сервантесу, и, «услышав, что выбитый из седла бедный Рыцарь продолжает осыпать их оскорблениями, не мог этого стерпеть и решил в ответ пересчитать ему ребра»; он измолотил нашего идальго обломками его же копья, «пока не истощил весь запас своего гнева», хотя купцы и приказывали ему прекратить избиение. Вот теперь, когда лежишь ты поверженный и не в силах подняться, мой сеньор Дон Кихот, теперь‑то и подоспел погонщик мулов, куда более злонравный, чем купцы, у которых он состоял в услужении, и осыпал тебя ударами. Но ты, несравненный Рыцарь, даже будучи избит до полусмерти, все равно почитаешь себя счастливым, ибо все случившееся воображается тебе одною из тех невзгод, которые случаются со странствующими рыцарями; и вот властью своего воображения ты возносишь свое поражение и превращаешь его в победу. О, если бы мы, твои верные последователи, почитали себя счастливыми, будучи избиты до полусмерти, почитали бы это одною из тех невзгод, что выпадают на долю странствующих рыцарей! Лучше быть мертвым львом, чем живым псом.

Приключение с толедскими купцами приводит мне на память другое приключение — то, которое выпало на долю рыцаря Иньиго де Лойолы; о нем рассказывает нам падре Риваденейра в главе III книги I «Жития»: когда Игнасио направлялся в Монтсеррате, «повстречался ему по воле случая некий мавр, из числа тех, что в ту пору оставались в Испании в королевствах Валенсии и Арагона», и «поехали они вместе, и началась у них беседа, говорили о том о сем, и зашел у них разговор о чистоте и непорочности Владычицы Нашей, Пречистой Девы». И такой оборот принял разговор, что, расставшись с мавром, Иньиго «стал сомневаться и не мог взять в толк, как же следует ему поступить; и не требует ли вера, им исповедуемая, и христианское благочестие, чтобы устремился он поспешно вослед за мавром, и догнал бы, и кинжалом наказал бы дерзость и бесчинство того, кто столь бесстыдно и непочтительно отзывался о Чистейшей Приснодеве». И сподобил Господь озарить светом своим разум животинки, «и вместо широкой и ровной дороги, по каковой проследовал мавр, направился конь по той, каковая более подходила самому Игнасио». Так что видите, чем обязано Общество Иисусово озарению, какового сподобился конь.

Глава V

в которой продолжается рассказ о злополучии нашего Рыцаря

Лежа на земле, Дон Кихот прибегнул к испытанному лекарству— вспомнил одну из своих книг: к такому же лекарству прибегаем и мы, когда терпим поражение; и вот начал наш Рыцарь кататься по земле и декламировать стихи. Что должно нам истолковать как способ найти усладу в поражении и переосмыслить его в рыцарском духе. А разве с нами в Испании не происходит то же самое?! Разве не находим мы усладу в поражении, разве не смакуем на особый лад, подобно выздоравливающим, самое болезнь?!

И тут как раз появился Педро Алонсо, землепашец и житель того же самого села, что и наш Рыцарь; Педро Алонсо помог ему подняться, узнал его, усадил на своего осла и отвез домой. И по дороге завязалась меж ними беседа, но друг друга они не поняли; об этой беседе Сервантес, надо думать, узнал от самого Педро Алонсо, человека простодушного и с небогатым воображением. И вот во время этой‑то беседы Дон Кихот и произнес ту самую весьма многозначительную сентенцию, которая гласит: «Я знаю, кто я такой!»

Да, он знает, кто он такой, знает то, чего не знают и не могут знать всякие там доброхоты вроде Педро Алонсо. «Я знаю, кто я такой!» — герой произносит эти слова, поскольку его героизм позволяет ему познать самого себя. Герой вправе произнести: «Я знаю, кто я такой», и право это — источник и силы его, и его злополучия. Источник силы, ибо герою, знающему, кто он есть, нет причин страшиться кого‑либо кроме Бога, сотворившего его таким, каков он есть; источник злополучия, ибо здесь, на земле, один лишь герой знает, кто он такой, и поскольку прочие этого не знают, все, что содеет либо изречет герой, представляется им деяниями и речами человека, который сам себя не знает, то есть безумен.

Какое величие и вместе с тем какой ужас в том, что о миссии, возложенной на героя, знает он сам, но не в силах добиться, чтобы в миссию эту уверовали другие; в тайная тайных души своей он расслышал беззвучный глас Божий: «Тебе должно содеять то‑то», но глас этот не возвестил всем прочим: «Се пред вами сын мой, ему велено содеять то‑то». Какой ужас услышать: «Содей то‑то; содей то, что братья твои, которые обо всем судят на основании общего закона, установленного над вами Моею властью, сочтут бредом либо же нарушением этого закона; содей это, ибо Я есмь Высший Закон и Я повелеваю тебе». И поскольку герой — единственный, кто слышит глас и знает, что глас тот — Божий, а также поскольку единственно повиновение велению Божию и вера в Него делают его тем, кто он есть, потому он и герой, — может он сказать: «Я знаю, кто я такой, и знаем это лишь я да Господь мой, а другие того не ведают». Меж Господом моим и мною — может добавить герой — нет какого‑то посредника; мы ведем беседу без толмача, один на один; и потому я знаю, кто я такой. Не приходит ли вам на память герой веры Авраам на горе Мориа?24

Какое величие и вместе с тем какой ужас в том, что герой — единственный, кто видит собственную героичность изнутри, в глубинах своей души, в то время как другие видят ее лишь снаружи и во внешних ее — странных порой — проявлениях. По этой причине среди людей герой живет в одиночестве и одиночество служит ему и обществом, и утешением; и если вы мне возразите, что в таком случае любой, возомнив себя боговнушенным героем, сочтет себя вправе выкидывать все, что ему вздумается, отвечу: мало возвестить о своей боговнушенности и сослаться на нее, необходимо в нее уверовать. Мало воскликнуть: «Я знаю, кто я такой!», надо еще воистину знать это; а если утверждающий, что знает, кто он такой, сам этого не знает, да, возможно, и не верит в свои слова, обман быстро раскроется. Но тот, кто знает и верит, будет смиренно переносить враждебность ближних, которые судят его по общему закону, а не по слову Господа.

«Я знаю, кто я такой!» Немало найдется таких, кто, услышав горделивое утверждение нашего Рыцаря, воскликнет: «Ну и занесся же идальго!»… Из века в век мы твердим, что наиглавнейшим предметом человеческих усилий должно быть стремление к самопознанию, что самопознание — путь к здравию во всех смыслах, и вот является гордец и заявляет безапелляционно: «Я знаю, кто я такой!» Одних только этих слов довольно, чтобы измерить глубину его безумия.

Так вот, ты, говорящий подобное, ошибаешься; Дон Кихот слышал голос воли; и когда произнес: «Я знаю, кто я такой», сказал всего лишь: «Я знаю, кем хочу я стать». А на этом держится вся человеческая жизнь: на том, чтобы человек знал, кем он хочет стать. Для тебя должно мало значить, кто ты есть; наиглавнейшее для тебя — знать, кем хочешь ты стать. Ты всего лишь немощное и бренное существо, оно от земли принимает пищу и само когда‑нибудь станет пищей земли; а хочешь ты стать тем, кем замыслил тебя Бог, Сознание Вселенной: ты — проявление божественной мысли во времени и пространстве. И хотенье, влекущее тебя к тебе — тому, кем хочешь ты быть, — всего лишь тоска по твоему родному очагу в обители Бога. Человек в истинном смысле слова — тот, кому мало быть человеком и только; он тот, кто хочет большего. И если ты, укоряющий Дон Кихота в зазнайстве, хочешь быть всего лишь тем, кто ты есть, ты погиб, погиб безвозвратно. Ты погиб, если не разбудишь во глубине собственного духа Адама и его счастливую вину, вину, за которую мы удостоились искупления. Ибо Адам захотел быть как некое божество, познать, что есть добро и что есть зло; и чтобы стать таким, вкусил от запретного плода с древа познания, и открылись глаза его, и увидел он, что подвластен труду и необходимости двигаться вперед. И с тех пор он сделался больше, нежели всего лишь человек, и черпает силы из своей слабости, и унижение свое преображает во славу, а грех — в основу своего искупления. И даже сами ангелы ему позавидовали, ибо говорит нам падре Гаспар де ла Фигера, иезуит, в своей «Suma Espiritual»,25 — а уж кому и знать, как не ему, — что Люцифер со товарищи нравились сами себе и весьма собой были довольны, и, «когда повелел Господь Бог всем своим ангелам, чтобы поклонялись Христу, и открыл им, что Богу предстоит соделаться человеком, и стать младенцем, и умереть, сочли они, что сие в немалый ущерб духовной их природе и разобиделись; а посему предпочли лишиться Благодати Божией и райской славы, каковой могли бы сподобиться, чем снести такое небрежение». Из чего следует: падший ангел пал по той причине, что сам себе нравился и собою довольствовался, пал из‑за гордыни; человек же пал по той причине, что хотел быть чем‑то большим, чем был, пал из честолюбия. Ангел пал из гордыни и падшим пребудет; человек пал из честолюбия, но встанет и займет место выше, нежели то, откуда упал.

Только герой вправе сказать: «Я знаю, кто я такой!», ибо для него «быть» значит хотеть бытия; герой знает, и кто он такой, и кем хочет быть; и знают это только он да Бог; все же прочие люди не очень‑то знают даже, кто такие они сами, потому что в сущности не хотят быть никем; и еще меньше знают, кто такой герой; не знают этого и доброхоты вроде Педро Алонсо, помогающие героям подняться с земли. Довольствуются тем, что помогают им подняться с земли и добраться до дому, а в Дон Кихоте видят всего лишь своего односельчанина Алонсо Кихано^26 и дожидаются, покуда стемнеет, чтобы никто не увидел нашего идальго «избитым и едва держащимся на осле».

А между тем местные священник и цирюльник беседовали с экономкой Дон Кихота и его племянницей; они толковали об его отсутствии и наболтали куда больше нелепостей, чем наш Рыцарь Тут прибыл сам Дон Кихот и, не удостоив их особого внимания, поел и лег спать.

Глава VI

Тут Сервантес вставляет эту самую главу VI,27 в которой рассказывает нам «о великом и потешном обследовании, которому священник и цирюльник подвергли библиотеку нашего хитроумного идальго»; все это литературная критика, до которой нам очень мало дела. В этой главе говорится не о жизни, а о книгах. Пропустим ее.

Глава VII

о втором выезде нашего доброго Рыцаря Дон Кихота Ламанчского

Подвижнические устремления Дон Кихота прервали сон Рыцаря, донкихотствовавшего и во сне; но затем он снова заснул; а проснувшись, обнаружил, что волшебник Фрестон унес его книги, полагая опрометчиво, что с книгами унесет и великодушную отвагу нашего Рыцаря. В поддержку Фрестону выступила племянница Дон Кихота, стала уговаривать дядюшку не лезть «во все эти драки» и не «бродить по свету в поисках птичьего молока»; где ей было додуматься, что птичье молоко придает человеку орлиный дух и крылья и возносит его к небу. Вот и старший брат Иньиго де Лойолы, Мартин Гарсиа де Лойола, стал отговаривать того от странствий в поисках приключений во славу Христа, а то как бы не случилось с ним нечто такое, «что не только покончит с упованиями, кои мы на вас возлагаем, — так сказал он, по утверждению падре Риваденейры (книга I, глава III), — но и запятнает род наш несмываемым позором и бесчестием». Но Иньиго в ответ брату сказал только, чтобы тот позаботился о себе сам, а он, Иньиго, не забудет, что родился от добрых; и избрал стезю странствующего рыцаря.

Целые две недели «сидел спокойно дома» наш Рыцарь и за это время сумел сманить к себе на службу «одного крестьянина, своего соседа, человека доброго (…) но без царя в голове»; это последнее утверждение Сервантеса совершенно безосновательно и будет в дальнейшем опровергнуто остроумными речами и выходками Санчо. Строго говоря, не может быть добрым — в истинном смысле слова — человек без царя в голове, ибо в действительности люди безмозглые добрыми не бывают. Итак, Дон Кихот уговорил Санчо пойти к нему в оруженосцы.

Вот и вышел на арену Санчо добрый: оставил жену и детей, как призывал Христос тех, кто хотел за ним следовать,28 и «поступил к соседу в оруженосцы». Вот и обрел Дон Кихот то, чего ему не хватало. Дон Кихот нуждался в Санчо. Нуждался в нем, чтобы обрести возможность говорить, то есть думать вслух со всей откровенностью, чтобы слышать самого себя и чтобы слышать живой отголосок слов своих в мире. Санчо был для него тем же, что хор для героя в античном театре, Санчо был для Дон Кихота всем человечеством. И в лице Санчо он любит все человечество.

«Люби ближнего своего, как самого себя», — так было нам сказано,29 а не «люби человечество»; ибо человечество — абстракция, которую каждый конкретизирует в собственной особе, и, соответственно, проповедовать любовь к человечеству равноценно проповеди самолюбия. А Дон Кихоту самолюбие было присуще в величайшей степени (тому причиной первородный грех), и весь его жизненный путь не что иное, как самоочищение. Он научился любить всех своих ближних, любя их в Санчо, ибо всех прочих любишь в лице ближнего своего, а не всего сообщества; любовь,, не обращенная на отдельную личность, не есть любовь истинная. А тот, кто по–настоящему любит ближнего, как мог бы ненавидеть кого бы то ни было? И тот, кто кого‑либо ненавидит, разве не отравит ненавистью любовь к кому и чему бы то ни было? Точнее, ненависть его отравит любовь, ибо любовь едина и нераздельна, на кого и на что ни была бы она обращена.

Что же касается Санчо Пансы, воздадим дань восхищения его вере, направившей его на стезю, где уверовал он в то, чего очам не узреть; и стезя эта привела его к бессмертию славы, о чем он прежде и не мечтал, и к великолепию самоосуществления в жизни. Он вправе сказать раз и навсегда: «Я Санчо Панса, оруженосец Дон Кихота». И в этом слава его, и пребудет она во веки веков.

Найдутся такие, кто скажет, что Санчо выманила из дому жажда наживы, подобно тому как Дон Кихота — жажда славы; и что, таким образом, в каждом из них по отдельности, в оруженосце и в его господине, можно обнаружить две побудительные силы, которые, слившись воедино, выманивали и выманивают испанцев из родного дома. Но в данном случае удивительно то, что в Дон Кихоте алчности не было и тени, не она выманила его из дому; основой же алчности, свойственной Санчо, служило, хотя он о том и не ведал, честолюбие, и властью этого честолюбия, постепенно вытеснявшего алчность, жажда золота у Санчо претворилась в конце концов в жажду славы. Такова чудотворная сила чистого стремления к славе и доброму имени.

И кому дано уберечься от алчности и честолюбия? И того и другого страшился Иньиго де Лойола, и страшился настолько, что когда Фердинанд Габсбург, король Венгерский, назначил падре Клаудио Пайо епископом Триеста и папа утвердил назначение, Иньиго ринулся его отговаривать, ибо не хотел, чтобы духовные его сыны, «ослепленные и обольщенные наружным и обманным блеском почестей и митр, вступали в Общество Иисусово не с тем, чтобы бежать мирской суеты, но с тем, чтобы в самом Обществе обрести мирские почести» (Риваденейра, книга III, глава XX). Достиг ли он цели? И в стремлении уклониться от высоких званий и почестей церковной иерархии не кроется ли все та же гордыня, но только более утонченная, чем гордыня, побуждающая принимать эти звания и почести или даже искать их? Ибо «не величайший ли обман — превращать смирение в способ добиваться людского уважения и почестей? И разве притязание на славу смиренника не величайшая гордыня?» — вопрошает духовный сын Лойолы падре Алонсо Родригес в главе XIII трактата III своей книги «Путь к обретению совершенства и христианских добродетелей».30 А гордыня, разве не перешла она с отдельных лиц на все Общество Иисусово, не стала коллективной? Что, как не изощренная гордыня, кроется за утверждением сынов Лойолы, будто всякий, кто умрет в лоне их сообщества, спасется, а из прочих кое–кому спасения не будет?

Гордыня, изощренная гордыня, состоит в том, чтобы воздерживаться от действия, дабы не подвергаться критике. Величайшее смирение проявляет Бог, когда творит мир, который ни на йоту не прибавит Ему славы, а затем творит и род человеческий, дабы тот критиковал Его же творение; и если остались в творении Божьем некие недоделки, оправдывающие, хотя бы внешне, такого рода критику, то смирение Господа тем лишь возвеличено. И стало быть, Дон Кихот, когда ринулся действовать и обрек себя на риск терпеть от людей насмешки за свои деяния, явил в чистейшем виде образчик истинного смирения, хотя обманчивая видимость может натолкнуть нас и на иные толкования. И властью смирения он увлек за собой Санчо, преобразив его любостяжание в честолюбие, а жажду золота в жажду славы — единственно верное средство излечить ближнего от алчности и любостяжания.

Затем Дон Кихот раздобыл деньги: «одно он продал, другое заложил, с большим для себя убытком» — и тем самым исполнил совет толстяка трактирщика. Был наш Рыцарь безумцем рассудительным, — не существом вымышленным, как полагают светские маловеры, а человеком из плоти и крови, из тех, кому надо было и есть, и пить, и спать; и умереть.

Подготовил Санчо в путь осла и дорожные сумки, а Дон Кихот — сорочки и прочее, и вот «однажды ночью оба они, никем не замеченные, выехали из деревни, причем Санчо не попрощался даже с женой и детьми, а Дон Кихот — со своей экономкой и племянницей»: оба, как и подобает мужчинам, одним рывком освободились от уз грешной плоти. Второй раз выезжает Рыцарь в мир — и снова под покровом темноты; и снова никто его не видит. Но теперь он больше не один — он взял с собой в путь Человечество. В пути вели они беседу, и Санчо напомнил своему господину про остров. Недоброхоты и в этом усматривают очередное проявление корыстолюбия Санчо, — их послушать, он хозяину своему служил лишь из корысти, — и они не замечают, что в том случае, когда человек в здравом разуме повинуется безумцу, больше кихотизма, чем в том случае, когда безумец повинуется собственному безумию. Вера заразительна; а вера Дон Кихота так сильна и пламенна, что вливается в душу тому, кто любит нашего Рыцаря, и полнит ее до краев, а притом не идет на убыль и у самого Дон Кихота — напротив, прибывает и прибывает. Но таково свойство живой веры: вера прибывает, когда изливается на других; по мере того как ею делятся с ближними, ее становится все больше. Ибо вера, если живая она и истинная, не что иное, как любовь!

Чудеса, творимые верой! Не успел наш добрый Санчо пуститься в путь, как уже размечтался: стать бы ему королем, а его супружнице Хуане Гутьеррес — королевой, а детям их — инфантами. Все на пользу семейству! Но при мысли о жене усомнился — жены (жены вообще — не только супруги) — причина всех и всяческих заблуждений: ибо не сыщется королевства по мерке его благоверной. «Ну, положись в этом на Господа Бога, Санчо, — ответил своему оруженосцу благочестивый Рыцарь. — Он даст ей то, что ей больше подходит». И, заразившись от Рыцаря благочестием, сказал Санчо в ответ: его господин уж наверняка подарит ему то, что ему придется и по плечу и по вкусу. О Санчо добрый, Санчо простосердечный, Санчо благочестивый! Ты уж не просишь больше ни острова, ни королевства, ни графства — просишь лишь то, что может подарить тебе любовь твоего господина. Вот просьба самая здравая. Просить так выучился ты, повторяя: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе».31 Будем же все просить о том, чтобы научиться принимать во благо все, чем хотят нанести нам ущерб; и дастся нам все, о чем надобно просить.

Глава VIII

о славной победе, одержанной доблестным Дон Кихотом в ужасном и доселе неслыханном приключении с ветряными мельницами, так же как и о других событиях, достойных приятного упоминания

Так беседовали они, когда «увидели тридцать или сорок ветряных мельниц, стоявших среди поля». И Дон Кихот принял их за свирепейших великанов. И поручив себя от всего сердца даме своей Дульсинее Тобосской, он ринулся в атаку и снова был повержен наземь.

Рыцарь был прав: страх и один только страх побуждал Санчо и побуждает всех нас, простых смертных, принимать за ветряные мельницы свирепейших великанов, сеющих зло по всей земле. Те мельницы мололи зерно, а люди, закосневшие во слепоте своей, из муки пекли хлеб и ели его. Нынче свирепейшие великаны являются нам уже не в обличье мельниц, но в обличье локомотивов, динамомашин, турбин, пароходов, автомобилей, телеграфов, проволочных либо беспроволочных, пулеметов и хирургических инструментов в абортарии; но они сговорились творить то же самое зло. Страх, один только санчопансовский страх побуждает нас обожествлять и почитать электричество и пар; страх и один только санчопансовский страх побуждает нас коленопреклоненно вымаливать пощады у свирепейших великанов химии и механики. И в конце концов род человеческий испустит дух от усталости и отвращения у стен колоссального завода, производящего эликсир долголетия. А измолотый Дон Кихот будет жить, ибо он искал здоровья и спасения в себе самом и отважился напасть на великанов.

Санчо подскакал на осле к нашему Рыцарю и напомнил: он уже упреждал хозяина о том, что пред ними ветряные мельницы, и «только тому это не ясно, у кого у самого мельница в голове». Ну, разумеется, Санчо, дружище, ну, разумеется; только тот, у кого в голове мельница из разряда тех, что мелют пшеницу, проникающую нам в разум посредством чувств, и превращают ее в муку для хлеба духовного, лишь тот, у кого в голове мельница–хлебодельница, может ринуться на мельницы мнимые, на свирепейших гигантов, что прикинулись мельницами. В голове, дружище Санчо, в голове — вот где надобно держать механику, и динамику, и химию, и пар, и электричество… а затем ринуться на артефакты и махины, в которые все это загнано. Лишь тот, у кого в голове — вся вековечная суть химии, кто сумеет ощутить в ее закономерностях универсальные закономерности, управляющие частицами материи, кто ощутит пульс Вселенной в собственном своем пульсе, — только такой человек не устрашится и овладеет искусством создавать и преобразовывать вещества либо монтировать сложнейшие механизмы.

Хуже всего было то, что во время атаки у Дон Кихота сломалось копье. Единственное, что под силу таким великанам, — изломать наше оружие; а душу им не сломить. Что же касается оружия, в наших краях хватит дубов на новые древки.

И Рыцарь с оруженосцем продолжали путь, причем Дон Кихот на боль не жаловался, потому что странствующим рыцарям жаловаться на боль не положено, а перекусить отказался; Санчо же принялся за еду. Ехал себе Санчо, частенько прикладывался к бурдюку, закусывал; и думать забыл обо всех обещаниях своего господина, и казалось ему, что странствовать в поисках приключений — сплошное удовольствие. Роковая власть брюха, по милости которого у нас тускнеет память и мутнеет вера; и вот мы уже накрепко привязаны к сиюминутности. Покуда ешь и пьешь, принадлежишь еде и питью. И настала ночь, и провел ее Дон Кихот в думах о госпоже своей Дульсинее. Санчо же проспал до утра как убитый и без снов. И поутру, уже в пути, Дон Кихот дал Санчо известное наставление — о том, чтобы не хватался за меч в защиту своего господина, за исключением тех только случаев, когда увидит, что напавшие — чернь, жалкий сброд. Человеку отважному помощь его приверженцев — лишь помеха.

И тогда же произошло известное приключение с бискайцем, когда Дон Кихот вздумал освобождать принцессу, которую увозили, заколдовав предварительно, два монаха–бенедиктинца. Каковые попытались урезонить Дон Кихота, но тот сказал в ответ, что знать их не хочет, подлых лжецов, и что им не провести его сладкими речами. И с такими словами обратил их в бегство. И тут Санчо, заметив, что один из монахов свалился наземь, подбежал к нему и принялся стаскивать с него облачение, в убеждении, надо полагать, что, как гласит пословица, не всяк монах, на ком клобук.

Ах, Санчо, Санчо, что за приземленность! Раздеть монаха! Какой тебе в этом прок? Вот молодцы, состоявшие при бенедиктинцах, и отделали тебя без пощады.

И заметьте: едва Санчо ввяжется в приключения, как тут же рвется за добычей, показывая тем самым, насколько он сын своего рода–племени. И мало что возвышает Дон Кихота в такой степени, как его презрение к мирским благам. Вот в Рыцаре как раз и было все лучшее, что свойственно его роду–племени, его народу. В поход он отправился, в отличие от Сида, не «на запах поживы», не потому, что «чем хлеб терять, лучше верх возьмем» («Песнь о Сиде», стих 1690а),32 и никогда не произнес бы слов, которые, как утверждают, произнес Франсиско Писарро на острове Петуха, когда мечом провел на земле черту с востока на запад и, указав направление острием, обращенным к югу, воскликнул: «В эту сторону лежит путь в Перу за богатством, в ту — за бедностью в Панаму; кто добрый кастилец, пусть выберет, что ему больше подходит». Дон Кихот был другой закваски; никогда не искал он золота. И, как мы увидим, даже сам Санчо, начав с погони за оным, мало–помалу взалкал славы, и возлюбил ее, и в нее уверовал, и веру эту внушил ему Дон Кихот, и надо признать, что и сами наши завоеватели Америки всегда сочетали жажду золота с жаждой славы, так что иной раз не отделить одну от другой. О славе и о богатстве одновременно держал, по преданию, речь к своим сотоварищам Васко Нуньес де Бальбоа^33 в тот достославный день, 25 сентября года 1513, когда, коленопреклоненный, глядел отуманенными от слез радости глазами с высоты Анд в Дарьене на новое море.

Но беда в том, что слава обычно служила сводней любостяжанию. И любостяжание, низменное любостяжание, сгубило нас. Наш народ может произнести слова, которые произносит португальский народ в грандиозной поэме Герры Жункейро «Родина»:

Господства жажда, а не жажда знанья меня к открытьям новым в путь вела: гордыня двигала моею дланью, жестокая корысть гнала за данью и яростью глаза мои зажгла!

И мне следов твоих, о кровь людская,

не смыть слезами за мильоны лет!..

Крест, жизнетворное святое Древо, в орудье смерти я преобразил: силен, бесчеловечен, полон гнева, я, как мечом, грозил им и разил. Поработил Восток я, создал царства, но дунул Бог… рассеялись они…34

Когда приключение Санчо завершилось вышеописанным образом, великодушный Рыцарь поспешил к принцессе с благою вестью об освобождении, поскольку околдовавшие ее монахи обратились в бегство; ему и на ум не пришло, — о слепота благородства! — что, может статься, монаший дух засел у нее внутри. И в награду за оказанную услугу, за то, что освободил ее, попросил он даму поехать в Тобосо и представиться Дульсинее. Не принял он в расчет бискайца, каковой заговорил с ним «на плохом испанском и еще худшем бискайском языке», — что соответствует истине, поскольку сомнительно, чтобы дон Санчо де Аспейтиа изъяснялся в точности так, как заставляет его изъясняться Сервантес. Слова дона Санчо де Аспейтиа нередко цитируются лишь для того, чтобы подшутить — хотя подчас с почтением и приязненно — над тем, как изъясняемся мы, бискайцы.35 Спору нет, немало времени понадобилось, чтобы мы взялись учить язык Дон Кихота, и немало времени уйдет на то, чтобы мы выучились пользоваться им на наш лад, но теперь, когда мы дарим языку Рыцаря наш дух, доселе почти бессловесный, вам будет что послушать. Тирсо де Молина был вправе сказать:

Сталь из Бискайи мне нужнее злата: бедна на речи, на дела богата…

Но вам будет что услышать, когда мы обогатим наши речи соответственно богатству наших деяний.

Дон Кихот, при всей своей склонности именовать рыцарем первого встречного, отказал бискайцу в этом звании, позабыв, что баскскому племени — к членам которого причисляю себя и я — по словам того же Тирсо де Молины,

кровь благородную дал Ноев внук, и знатность их — не прихоть государя: их кровь, язык и нравы не грязнит чужая примесь, что была б во стыд.

Неужели не знал Дон Кихот слов дона Диего Лопеса де Аро, которые, по воле Тирсо де Молины, тот произносит в первой сцене второго акта в «Женской осмотрительности», когда начинает словами:

Вассалов мало в той земле моей, но рабства римского не знали сроду: хранят — без крепостей, мечей, коней — нагую храбрость, дикую свободу.36

И разве не знал Рыцарь, что сказал Камоэнс в строфе одиннадцатой четвертой песни своих «Лузиад»:

Бискаец не любитель краснобайства, но никогда не спустит чужаку обиды либо наглого зазнайства.37

По крайней мере, раз уж была у него в библиотеке «Араукана» дона Алонсо де Эрсильи и Суньиги, бискайского рыцаря, да притом ее пощадили во время судилища, он прочёл, надо полагать, то место из песни XXVII, где говорится, что

хоть земля бискайцев так бедна, но благородством искони известна: их рыцарственность древняя видна во всех деяниях и повсеместно.38

«Как не рыцарь?» — воскликнул бискаец, справедливо оскорбившись; и два Дон Кихота встретились лицом к лицу. Потому и описывает Сервантес это событие так подробно.

Услышав вызов бискайца, ламанчец отшвырнул копье, выхватил шпагу, прикрылся щитом и ринулся в бой.

Глава IX

в которой рассказывается о конце и исходе удивительного боя между храбрым бискайцем и доблестным ламанчцем

И завязался необычный поединок или «удивительный бой между храбрым бискайцем и доблестным ламанчцем», как назвал это событие Сервантес в подзаголовке главы IX, придав ему все то значение, какого событие и заслуживает.

И вот идет сражение меж двумя равными, меж двумя безумцами, и, кажется, грозят они небесам, земле и адской бездне. О редчайшее в веках зрелище, сражение меж двумя Кихотами, ламанчским и бискайским, сыном равнины и сыном зеленых гор. Не мешает перечитать описание Сервантеса.

«Я не рыцарь? Я — и не рыцарь?» Услышать такое бискайцу, и от кого — от Дон Кихота? Нет, такое стерпеть нельзя!

Позволь мне, Дон Кихот, сказать слово о крови моей, о моем роде–племени — ибо ему я обязан тем, каков я есмь и чего стою, ему же обязан и тем, что в состоянии постичь чувством и жизнь твою, и деяния.

О земля моя, моя колыбель, земля отцов моих, дедов и прадедов, земля детства моего и отрочества, земля, где встретил я спутницу всей моей жизни, земля моей любви, ты сердце души моей! Твое море и твои горы, о моя Бискайя, сотворили меня таким, каков я есмь; та земля, что породила твои дубы, и буки, и орешники, и каштаны, породила и мое сердце, о Бискайя.

Спорил некто из рода Монморанси^39 с неким баском и, озлившись на моего соотчича, не преминул сказать ему, что они‑де, Монморанси, ведут начало от века, не помню, то ли восьмого, то ли десятого, то ли двенадцатого, а мой баск и ответь ему: «Вот как? А вот мы, баски, ведем начало от века, и точка!» Да, мы, баски, ведем начало от века, и точка. Мы, баски, знаем, кто мы и кем хотим быть.

Вот видишь, Дон Кихот, баск отправился к тебе в Ламанчу, чтобы отыскать тебя, и вызывает тебя на поединок, поелику ты отказал ему в звании рыцаря. И как же при виде баска, да еще из Аспейтиа родом,40 не вспомнить снова еще одного странствующего рыцаря, баска и тоже родом из Аспейтиа, а звался он Иньиго Яньес де Оньяс и Саэс де Бальда, из родового замка Лойола, и был основателем Воинства Христова? Не он ли венец всего нашего рода–племени? Не он ли герой наш? И разве не должны мы, баски, сказать во всеуслышание: он принадлежит нам? Да, нам, в первую голову нам, а не иезуитам. Из Иньиго де Лойолы они сотворили Игнатия Римского, из баскского героя — иезуитского святошу. Во всем виноват мул, верхом на котором ехал герой!41

Мул же дона Санчо де Аспейтиа так разбрыкался, что сбросил бискайца наземь, и вот нам урок — сражаться надо спешившись. Так был побежден бискаец: не потому что рука была слабее либо мужества не хватало, а по вине своего мула, который был, дело ясное, не бискайским. Если бы не распроклятый мул, туго пришлось бы Дон Кихоту, можете не сомневаться, и он бы выучился относиться почтительно к бискайской стали, которая

бедна на речи, на дела богата.

Выучитесь, мои братья по крови, сражаться спешившись. Соскочите с упрямого и бешеного мула, он несет вас вприскочку по своим дорогам, а не по вашим и моим, не по дорогам нашего духа; и того гляди, разбрыкавшись, сбросит вас наземь, если Бог не убережет. Соскочите с этого мула, не в наших краях он родился, не в наших краях пасется; и отправимся все вместе завоевывать Царство Духовное. Еще неизвестно, что нам дано свершить в этом мире Божием. И заодно выучитесь воплощать мысль свою на языке культуры, отрешившись от тысячелетнего языка наших отцов; без промедления соскочите с мула, и дух наш, дух нашего племени, обойдет на этом языке, на языке Дон Кихота, все миры, подобно тому, как впервые в истории обошла весь мир каравелла нашего Себастьяна Элькано, могучего сына Гетарии,42 дочери нашего Бискайского моря.

И лишь благодаря вмешательству омонашенных дам пощадил Дон Кихот жизнь Санчо де Аспейтиа в обмен на обещание предстать пред очами Дульсинеи, а дали обещание дамы; ибо пообещай такое сам дон Санчо, он не преминул бы предстать пред нею; и даже очень и очень возможно, что влюбился бы в нее по уши, она же — в него.

Глава X

об остроумной беседе между Дон Кихотом и его оруженосцем Санчо Пансой

И тут появляется Санчо, Санчо — плотский человек, Симон–Петр нашего Рыцаря, и просит у него остров, в ответ на что Дон Кихот говорит: «Заметь себе, братец Санчо, что это приключение не такое, в котором завоюешь остров, а такое, какие случаются на перекрестках больших дорог:[17] тебе могут проломить голову или отрубить ухо,43 но ничего другого ты в них не заработаешь». Ах, Петр, Петр, вернее сказать, ах, Санчо, Санчо, когда же поймешь ты, что награда тебе не остров, не преходящая мирская власть, а слава твоего господина, иными словами, вечное стремление? Но плотский человек Санчо не отстает: давай уговаривать своего господина укрыться в какой‑нибудь церкви, из страха перед Санта Эрмандад.44 Но «где это ты слышал или читал, — скажем мы ему вместе с Дон Кихотом, — чтобы странствующих рыцарей привлекали к суду за какие бы то ни было совершенные ими смертоубийства?» Кто лелеет закон в сердце своем, тот выше законов, писанных людьми; для того, кто любит, один лишь закон существует — его любовь, и если из любви совершит он убийство, кто вменит ему оное в вину? А кроме того, Дон Кихот в состоянии вызволить всех Санчо на свете — «не только из рук Эрмандад, но и из рук самих халдеев».

Далее последовали объяснения Дон Кихота касательно бальзама Фьераб- раса, а затем Санчо стал клянчить у Дон Кихота рецепт бальзама, и другой‑де платы за службу ему не надобно; ибо таковы уж плотские люди, состоящие на службе: сколь ни велика их вера, клянчат рецепты, дабы пустить в оборот и нажиться. И тут поклялся наш Рыцарь раздобыть шлем Мамбрина^45 взамен шишака, разрубленного доном Санчо де Аспейтиа; а затем ему напомнила о себе утроба, и он попросил поесть.

У Санчо была всего лишь одна луковица да кусочек сыра, и полагал он, что это «кушанья, недостойные столь доблестного рыцаря», но сей последний сообщил своему оруженосцу, что за честь почитает не есть месяцами, а уж если есть, то лишь то, что «попадается под руку». «Ты бы знал это твердо, если бы прочел столько романов, сколько я, и хоть много их прочел я, но не запомню, чтобы рыцари когда‑либо ели иначе, как по чистой случайности и только на пышных пирах, устраиваемых в их честь; остальные же дни они питались ароматом цветов». Вот было бы счастье, сеньор мой Дон Кихот, если бы и всю жизнь могли мы питаться лишь ароматом цветов! От еды вся слабость героизма, не только вся его сила.

И тут‑то, когда стал Дон Кихот объяснять Санчо, что странствующие рыцари «все же ели и удовлетворяли прочие естественные потребности», он открыл оруженосцу, да и нам тоже, одну фундаментальную истину, приносящую величайшее утешение тем, кто не знает, как жить при своем безумии, а состоит истина в том, что странствующие рыцари «были в конце концов такими же людьми, как и мы». Откуда можно сделать вывод, что и мы можем сделаться странствующими рыцарями, а это уже немало. «Поэтому, друг мой Санчо, пусть не огорчает тебя то, что меня радует, и не старайся обновить мир[18] и вывести странствующее рыцарство из его привычной колеи». Не старайся, бедный Санчо, обновить мир, исцеляя великодушных от безумия, не старайся вывести безумие из его привычной колеи, ибо оно так распирает ее и распрямляет, что прямолинейностью она ничуть не уступит самому разуму, так называемому здравому смыслу. Санчо ни читать, ни писать не умеет и, стало быть, не умеет разбираться и в правилах «рыцарской должности», как он выражается. И ты прав, Санчо: именно благодаря чтению и письму вошло в мир безумие.

Глава XI

о том, что произошло между Дон Кихотом и козопасами

Пустились они в путь и нашли радушный прием у каких‑то добросердечных козопасов, которые — Господь, верно, вознаградил их за добрые дела — пригласили обоих отужинать. Дон Кихот приглашение принял, уселся на корыте, перевернутом вверх дном, усадил по–братски Санчо рядом с собою; и вот тогда‑то, «хорошо насытив свой желудок», он взял пригоршню желудей и обратился к козопасам с этой самой речью о золотом веке, которая приводится во множестве пособий по ораторскому искусству. Но мы здесь не упражняемся в словесности и заботит нас не красота слога, а духовность — плодоносная, хотя и безмолвная. Эта пресловутая речь всего лишь одна из множества тех речей, что в ходу и в обычае, а этот минувший золотой век — тусклый отблеск будущего века, когда, по слову пророка Исайи, волк будет жить вместе с ягненком и лев, как вол, будет есть солому (Исайя. 11:6—7).

Сей образчик риторики сам по себе мало что дает для толкования. «Счастливо было то время и счастлив тот век, который древние прозвали золотым…» — и так далее. Не будем удивляться тому, что Дон Кихот прославляет былые времена. Именно видения былого побуждают нас завоевывать будущее, мы созидаем надежды из воспоминаний. Одно лишь минувшее прекрасно; смерть всему придает красоту. Когда речушка втекает в море, при встрече с бездной, что вот–вот ее поглотит, разве не вспомнится ей потаенный источник, где она взяла начало, разве не захочется ей вернуться вспять, если б оно было возможно? Уж коли погибать, то хотя бы во чреве матери–земли.

Нет, не речь Дон Кихота будет для нас предметом рассмотрения. От этих слов Рыцаря толк и польза лишь постольку, поскольку они являются комментарием к его деяниям, их отзвуком. Говорить‑то говорил он в соответствии с прочитанными книгами и с мудростью века, которому выпало счастье включить в свою протяженность жизнь нашего Рыцаря; но действовать действовал он в соответствии с веленьями своего сердца и с вечной мудростью. И сей образчик его красноречия мы будем рассматривать не как образчик красноречия, сам по себе достаточно заезженный, куда важнее то, что обратился он с этой речью к селянам–козопасам, которым была она не по разуму; вот в этом‑то и состоит героизм, явленный Рыцарем в сем приключении.

Это и в самом деле приключение, да еще из самых героических. По той причине, что говорить всегда значит полагаться на случайность, чаще же всего значит действовать, а это весьма небезопасно; и воистину приключение и подвиг обращать литургию слова к тем, кому не постичь смысла слов. Неколебимая вера в духовность требуется, дабы говорить, как Дон Кихот, с теми, у кого ум не развит, а мы все же уверены, что добьемся понимания даже у непонимающих, мы уверены, что доброе семя западет им в закоулки сознания, хотя сами они того и не заметят.

Так заговори же и ты, вместе со мною вчитывающийся в житие Дон Кихота и исполненный веры в его деяния; говори, и пусть тебя не понимают: в конце концов поймут. Довольно с тебя, чтобы просто увидели, что ты ни у кого ничего не просишь, когда говоришь; или говоришь потому, что тебя одарили бескорыстно прежде, чем ты начал речь. Говори с козопасами, как говоришь со своим Богом, из глубины сердца и на том языке, на котором говоришь с самим собою, в одиночестве и безмолвии. Чем глубже погрязли они в плотской жизни, тем менее затуманено их сознание, и музыка слов твоих отзовется в нем куда лучше, чем в сознании бакалавров вроде Самсона Карраско. Ибо сознание козопасов озарили не изысканные риторические фигуры Дон Кихота, а то, что они видели: вот сидит он на корыте, в доспехах с головы до ног, и копьецо его тут же, а на ладони у него желуди; и воздух, которым все они дышат вместе, приемлет его размеренные слова, и голос его полнится трепетом любви и надежды.

Найдутся такие, кто думает, что Дон Кихот должен был сообразоваться с уровнем своих слушателей и говорить с козопасами о козопасьем вопросе и о том, как избавить их от убогого положения козопасов. Так поступил бы Санчо, будь у него соответствующие сведения и решимость; но не наш Рыцарь. Дон Кихот отлично знал, что существует один–единственный вопрос, для всех тот же самый; и кто избавит бедняка от бедности, тот заодно и богача избавит от богатства. Будь они неладны, средства лечения на каждый случай! Ко всем тем, кто ходит–бродит и путь себе находит, торгуя вразнос средствами лечения от тех или иных недугов, можно применить то, что говорит гаучо Мартин Фьерро:

Городские горлопаны уверяли столько раз, что болеют‑де за нас; Не прими тех слов на веру: голосят, как терутеру, только для отвода глаз.46

И все те, о простодушные козопасы, кто с вами заводит речи о козопасьем вопросе, просто–напросто разглагольствуют для отвода глаз.

И еще одно: разве следует говорить лишь о том, что имеет отношение к непосредственному будущему, к реальной пользе, которую могут извлечь из наших слов слушатели? Рассуждая об этом предмете, духовный наставник падре Алонсо Родригес^47 в главе XVIII трактата I части III своего произведения «Путь к обретению совершенства и христианских добродетелей» говорит нам, что «наши заслуги и совершенство нашего творения не зависят от того, извлекут ли из этого прок другие; скорее можно прибавить вот что нам в утешение, а вернее сказать, в утешение нашей безутешности: наши заслуги, и наша награда, и выигрыш не в том, чтобы обратить других на путь истинный и собрать множество плодов; но в некотором смысле можно сказать, что мы больше содеем и больше будет наша заслуга не тогда, когда плоды на виду, а тогда, когда их нет и в помине».

И разве речь Дон Кихота, обращенная к козопасам, уступает в героизме и бесполезности той, которую близ Санта–Крус и в доме у индеанки Капильяны держал перед индейцами Франсиско Писарро^48 и в которой излагал он основы христианского вероучения и толковал о могуществе короля Кастилии? Чего‑то он все‑таки достиг, ибо индейцы, чтобы доставить ему удовольствие, трижды вознесли над головами испанский стяг. Разглагольствования Писарро оказались не совсем бесполезны; и не совсем бесполезны были разглагольствования Дон Кихота.

Сервантес, лукавец, и впрямь называет речь нашего Рыцаря разглагольствованиями без нужды, но притом добавляет: пастухи слушали его «в недоумении и растерянности». Тут‑то и проясняется истинный смысл этого эпизода: ведь если своими разглагольствованиями Дон Кихот поверг козопасов в недоумение и растерянность, стало быть, речь его не была совсем уж бесполезна. И тому есть доказательство: пастухи решили потешить и повеселить нашего Рыцаря пением одного влюбленного подпаска. Подобно тому как плоть порождает плоть, слово порождает слово, а дух порождает дух, риторика Дон Кихота породила, в свой черед, пение романса под звуки пастушеского рабе- ля.49 Таким образом, слово Дон Кихота оказалось небесполезно; да чистое слово и не бывает бесполезно. Если и не понимает его народ, то хотя бы ощущает потребность понять и, послушав, заводит песни.

А что делал Санчо, покуда Дон Кихот, вдохновленный созерцанием желудей, потчевал козопасов своей речью? «Санчо (…) молчал, грызя желуди и частенько навещая второй бурдюк, который, чтобы вино было холоднее, подвешен был к дубу». Сам же небось думал про себя: так бы каждый день!

Что думал Санчо о речи своего господина, не знаю, зато знаю отлично, что могут думать о ней наши нынешние Санчо. Каковые ищут прежде всего то, что именуют «конкретными решениями», и как только начинают кого‑то слушать, прислушиваются, а не предложат ли им средства для лечения недугов Родины либо каких‑то других недугов. Натренировали слух, внемля шарлатанам, из тех, что, взобравшись на повозку, продают на рыночной площади пузырьки с разными снадобьями; и стоит заговорить с ними, как сразу пытаются всучить вам снадобье в пузырьке. Привыкшие к их речам слушатели слушают себе, грызут желуди, а затем спрашивают себя: ладно, а конкретного что? Все, что касается золотого века, входит им в одно ухо и в другое выходит; им иное требуется — эликсир от зубной боли или от ревматизма, либо пятновыводитель, либо возрождающий настой, католический бальзам, антиклерикальное болеутоляющее, таможенный лейкопластырь либо пластырь нарывной гидравлический.50 Это они именуют конкретными решениями. По их суждению, человеческая речь лишь для того сотворена, чтобы просить что‑то или что‑то предлагать. И ничем их не проймешь, так чтобы почувствовали, какой силой озарения наделена внутренняя музыка духа. А ведь другую музыку, ту, что доносится извне, ту, что услаждает плотский слух, они и понимают, и ценят; собственно, это единственная услада, которую они себе позволяют. Если к ним обратиться с речью, то уж либо для того, чтобы ублажить им слух размеренными построениями, ритмизированными под барабанную дробь, либо для того, чтобы растолковать им какой‑нибудь рецепт для домашнего либо политического обихода.

«Конкретные решения»! О прагматичные прагматики Санчо, позитивные позитивисты Санчо, материальные материалисты Санчо!51 Когда расслышите вы беззвучную музыку духовных сфер?

Трудно говорить со всеми этими Санчо, рожденными и взращенными в местечках, где только и слышишь, что проповеди да сплетни кумушек, рассевшихся на припеке; но еще труднее говорить с бакалаврами. Лучшие слушатели — козопасы, они привыкли и приучились слышать голоса полей, гор и лесов. Все прочие, вот увидите, либо не поймут вас, либо перетолкуют ваши слова шиворот–навыворот, ибо не воспринимают их во внутреннем безмолвии и в девственном молчании, и как бы вы ни изощряли ваше красноречие в объяснениях, они‑то не станут изощрять свои умственные способности в понимании.

Поразительная все‑таки штука: куда бы вы ни сунулись у нас в Испании с истинами, выношенными в сердце, кто‑нибудь непременно да встанет у вас на пути и заявит, что не понимает вас либо понимает шиворот–навыворот. И тому есть причина, а именно: люди идут послушать то или другое, либо еще нечто, но всегда то, о чем им уже говорилось, а не то, что им говорится. Одни клерикалы, другие антиклерикалы, те унитаристы или централисты, эти федералисты или регионалисты, кто‑то традиционалист, кто‑то, напротив, прогрессист,52 и всяк хочет, чтобы с ним говорили на соответствующем наречии. Они вступают в борьбу друг с другом, но борются, как вынуждены бороться земные ратоборцы: на одной и той же почве, на одном и том же уровне, лицом к лицу; и если ты начнешь окликать их с другого уровня, выше или ниже того, который занимают они сами, твой голос отвлечет их от сражения и они не поймут, чего ты добиваешься. «Раз уж мы сражаемся, — думают они, — пусть в добрый час пожалуют сюда те, кто будут нас подбадривать возгласами: «Так их!», «Вперед!» либо предупреждать об опасности, восклицая: «Поберегись!», «Назад!», но на что нам тот, кто взывает к нам с облаков или из недр земных, требуя, чтобы мы возвели взоры к небу либо обратили их в глубь земли? Разве непонятно, что в это время враги перережут нам горло? Когда идет борьба, нельзя глазеть на небо либо вглядываться в лоно земли». Так они говорят; и не видят, что вы предлагаете им мир, и каждая из противоборствующих сторон видит в вас недруга. И нам остается одно: обращаться к тем, кто прост духом, и говорить с ними, даже не пытаясь приспособиться к их уровню; говорить с ними самым возвышенным тоном, в уверенности, что они поймут нас и не понимая.

И только Санчо, плотский человек Санчо, больше хотел спать, чем внимать песням, ибо не ведал, какая снотворная сила в них таится.

Главы XII и XIII

о том, что рассказал один козопас компании, бывшей с Дон Кихотом, и содержащая конец повести о пастушке Марселе и разные другие события

Вот тогда‑то Педро–козопас поведал Дон Кихоту историю Хризостома и Марселы, причем начитанный Рыцарь сперва покочевряжился, исправил погрешности в речах пастуха. Дон Кихот бывал несносен, что уж тут скрывать, когда кичился своей ученостью.

Рыцарь отправился поглядеть на похороны Хризостома, скончавшегося от любви к Марселе; и тут он повстречался с Вивальдо и вступил с ним в беседу об ордене странствующих рыцарей — ордене не таком суровом, быть может, как орден картезианских монахов,53 но в равной степени необходимом миру, ибо лишь пример деяний, посильных для большинства, может устремить это самое большинство к достижению целей, для него непосильных. Равным образом конские бега, вся польза от которых — отбор скаковых лошадей, обеспечивают чистоту породы, дабы благородное животное не захирело от низких ремесел вроде хождения в упряжке или вращения колеса водокачки. И оба рода занятий равноправны, не скажешь, что важнее: просить небо о благоденствии земли или приводить в исполнение то, о чем просишь, и творить с копьем во длани Царство Божие, то самое, которого взыскуют в молитвах. «Поэтому на земле мы — слуги Бога, мы — руки, с помощью которых осуществляется на ней Его справедливость», — добавил Дон Кихот.

Горестный Рыцарь, а не уходят ли корни и подвигов твоих, и горестей в благородный грех — тот самый, от которого тебя очистила и вознесла к райской славе твоя Дульсинея, грех, в том и состоящий, что ты почитаешь себя служителем Бога на земле и дланью, с помощью которой осуществляется на земле Его справедливость? То был твой первородный грех и грех твоего народа: грех всеобщий, и ты тоже запятнан им и подвластен злым его чарам. Подобно тебе, народ твой, о горделивый Рыцарь, счел себя служителем Бога на земле и дланью, вершащей на земле Его справедливость; и за спесь свою заплатил он непомерно дорогой ценой, платит и доселе. Народ твой поверил в свою богоизбранность и преисполнился гордыни. Но разве он ошибался? Разве не все мы слуги Бога на земле и руки, вершащие здесь Его справедливость? И разве убежденность в том, что это и есть истина, не является, в сущности, истинным средством для того, чтобы очистить и облагородить наши деяния? Чем пытаться делать не то, что делаешь, сражаясь с собственным обычаем, убеди себя, что во всех твоих делах, какими бы тебе они ни представлялись, дурными или добрыми, ты слуга Бога на земле, рука, вершащая Его справедливость; и случится так, что деяния твои в конце концов станут добрыми. Почитай их исходящими от Бога, и придашь им божественность. Есть на свете несчастные, те, кого свойство, которое люди именуют природной испорченностью либо злонравием, превращает в бич для себе подобных; но если такой несчастный проникнется мыслью, что карающий бич вложил ему в руки Бог, то даже свойство, именуемое злонравием, даст добрые плоды.

Не цепляйтесь за жалкий юридический критерий, в соответствии с которым о человеческом деянии судят по внешним его последствиям и временном ущербе, каковой терпит тот, кто от него пострадал; доищитесь до самой сокровенной сути и поймите, какая глубина мысли, чувства и желания таится в истине, гласящей, что вред, причиненный со святыми намерениями, предпочтительнее благодеяния, оказанного с намерениями злокозненными.

Тебя поносят, народ мой, ибо говорят, что ты отправился к чужеземцам навязать им свою веру силой оружия; и самое печальное, что это не совсем верно, ибо в чужие земли ты отправился еще и затем, и главным образом затем, чтобы силой отобрать золото у тех, кто скопил его; отправился грабить. Отправься ты в чужие земли лишь затем, чтобы навязать свою веру… Я ринусь в бой против того, кто явится с мечом в деснице и книгою в шуйце спасать мне душу против моей воли; но, в конце концов, он обо мне печется, я для него человек; а вот тот, кто является лишь затем, чтобы вытянуть у меня медяки, обманывая меня погремушками и всяким барахлом, тот видит во мне всего лишь клиента, покупателя либо восхвалителя своих товаров. В наши дни подобный порядок вещей всячески превозносится, и все жаждут такого общественного устройства, при котором надзор полиции исключает вредоносные действия; и мы кончим тем, что никто не будет совершать дурных дел, а вместе с тем никто не будет испытывать добрых чувств. Какой ужасающий жизнепорядок! Какая тяжкая доля под мирной зеленью дерев! Какое безмятежное озеро с отравленными водами! Нет, нет и тысячу раз нет! Уж лучше бы Господь так устроил мир, чтобы все испытывали добрые чувства, хотя и совершали дурные дела; чтобы люди наносили друг другу удары в ослеплении любви; чтобы все мы безмолвно страдали от сознания, что волей–неволей причиняем зло другим. Будь великодушен и ополчись на брата своего; поделись с ним сокровищами своего духа, хотя бы и в виде колотушек. Есть нечто более нутряное, чем то, что именуется нравственностью, и это юриспруденция, которая не по зубам полиции; есть нечто более сущностное, чем Десятикнижие, и это скрижаль закона; скрижаль, скрижаль, и при этом — закона! — есть дух любви.

Вы скажете мне, что бессмысленно испытывать добрые чувства и не свершать при этом добрых дел, что добрые дела берут начало, словно из истока, из добрых чувств, и только оттуда. Но я отвечу вам, как Павел из Тарса: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»,54 и добавлю, что ангел, внутри нас спящий, обыкновенно пробуждается, когда животное тащит его куда‑то, и, пробудившись, оплакивает рабство свое и свое несчастие. Сколько добрых чувств ведут начало от дурных деяний, к которым устремляет нас животное!

Далее Дон Кихот и Вивальдо принялись рассуждать об обычае странствующих рыцарей поручать себя своим дамам, а не милости Божией, и Дон Кихот на основании вычитанных доводов пришел к заключению, — что не может быть странствующего рыцаря без дамы, «ибо каждому из них столь же свойственно и присуще быть влюбленным, как небу иметь звезды, и можно с уверенностью сказать, что не существует на свете такого романа, в котором был бы странствующий рыцарь без любви: ведь если б был такой рыцарь без любви, он тем самым доказал бы, что он не законный рыцарь, а побочный сын рыцарства, не проникший в его твердыню через ворота, а перескочивший через ее ограду, как вор и разбойник».

Видите, из вышесказанного ясно, что героизм всегда берет начало в любви к женщине. В любви к женщине берут начало самые плодотворные и благородные идеалы, самые возвышенные философские построения. В любви к женщине коренится жажда бессмертия, ибо в этой любви инстинкт самоувековечения побеждает и подавляет инстинкт самосохранения, и таким образом сущностное начало отодвигает на второй план начало сугубо внешнее. Жажда бессмертия побуждает нас любить женщину, и таким‑то вот образом для Дон Кихота слились в Дульсинее Женщина и Слава; и поскольку он не мог продолжиться чрез нее в плотском отпрыске, он попытался увековечиться чрез нее в подвигах духа. Да, он был влюбленным, но из тех влюбленных, что целомудренны и воздержанны, как сам он заметил (в другом, правда, случае). Погрешил ли он из‑за воздержания и целомудрия против целей любви? Нет, поскольку зачал в Дульсинее долговечных духовных отпрысков. Вступи он с нею в брак, безумие его было бы невозможно; дети из плоти и крови отвлекли бы его от героических деяний.

Никогда не была ему помехой забота о жене, связывающая крылья другим героям, ибо, как сказано апостолом (1 Кор. 7:33), «женатый заботится о мирском, как угодить жене».

И в сфере чистейшей духовности, без тени плотских устремлений, ищет обычно мужчина поддержку у женщины, как Франциск Ассизский у Клары,55 а Дон Кихот искал ее у дамы своего сердца.

Но какою помехой может быть женщина! Иньиго де Лойола не пожелал, чтобы в Общество Иисусово допускались женщины (Риваденейра, книга III, глава XIV); и когда донья Исабель де Россель попыталась было создать женскую конгрегацию, подчиненную Обществу,56 Лойола добился, чтобы папа Павел III,57 в апостольском послании от 20 мая 1547 года, снял с нее сие попечение, ибо «нашему малочисленному Обществу, — писал ему Иньиго, — невместно иметь у себя под началом дуэний, принесших обет послушания». И не то чтобы женщина вызывала у него презрение, ведь он оказал честь тому, что почитается в ней самым подлым и низменным: если Дон Кихот при посвящении в рыцари меч и шпоры получил из рук девиц легкого поведения, то Иньиго самолично сопровождал, на виду у всего города Рима, «беспутных гулящих бабенок», коих помещал «в монастыре святой Марии либо в домах у каких‑нибудь дам, доброчестных и добропорядочных, где их должны были наставить на путь истинный» (Риваденейра, книга III, глава IX).

Итак, Дон Кихот был влюбленным, но из числа целомудренных и воздержанных влюбленных; и влюблен он был не потому, что у всякого странствующего рыцаря должна быть дама, которой он посвящает свою любовь, — не только из верности обычаю, как утверждал он сам, хотя, как мы увидим, в душе у него пребывала еще одна дама. Возможно, сыщется пустоголовый юнец, который в целомудрии и воздержанности Дон Кихота углядит повод для того, чтобы взирать на него свысока: есть средь этих юнцов такие, кто о достоинствах мужчины судит по тому, каков он в делах любви — любви в том смысле, который придается этому слову в определенном возрасте. Не помню, кто сказал, — и сказал превосходно, кто бы он ни был, — что в жизни того, кто любит многих, любовь — имеется в виду любовь к женщине — есть нечто второстепенное, подчиненное; и любовь — главное в жизни того, кто любит немногих. Иные о свободе духа кого‑то из ближних судят лишь по тому, насколько тот свободен в любви; и есть молодчики, которые степень величия любого поэта оценивают лишь по его воззрениям на любовь.

Что сказал бы целомудренный и воздержанный Дон Кихот, если, вернувшись в мир, оказался бы перед нынешней лавиной всякого рода возбудителей плотского вожделения, назначение которых — увести любовь с пути истинного? Что сказал бы он обо всех этих изображениях бабенок в вызывающих позах? Движимый любовью к Дульсинее, благородной и чистой любовью, он наверняка разгромил бы все лавчонки, где выставляются напоказ эти мерзости, — подобно тому как он разгромил кукольный театр маэсе Педро. Эти мерзости отвлекают нас от любви к Дульсинее, от любви к Славе. Возбуждая плотское желание продлить род, они отвлекают нас от истинного самопродления. Может статься, таков наш удел: плоть да откажется от самоувековечения, если увековечить себя должен дух.

Дон Кихот любил Дульсинею любовью совершенной и самодостаточной, любовью, которая не гонится за эгоистичным самоуслаждением; он отдал себя своей даме, не притязая на то, чтобы она ответила ему тем же. Он ринулся в мир на завоевание славы и лавров, дабы сложить их затем к стопам возлюбленной. Дон Хуан Тенорио^58 попытался бы обольстить ее с намерением добиться обладания ею и удовлетворения своих желаний, всего лишь ради того, чтобы насладиться ею и повестить об этом свет; другое дело — Дон Кихот. Дон Кихот не отправился в Тобосо в роли поклонника, с тем чтобы пленить Дульсинею; он ринулся в мир, чтобы завоевать этот мир для нее. То, что обычно зовется любовью, — что это как не жалкий обоюдный эгоизм, в котором каждый из любящих ищет своего собственного удовольствия? И разве акт окончательного единения — не то, что окончательно разъединяет любящих? Дон Кихот любил Дульсинею любовью самодостаточной, не требуя взаимности, отдаваясь ей целиком и полностью.

Дон Кихот любил Славу, воплотившуюся в женском образе. И Слава отвечает ему взаимностью. «Тут Дон Кихот испустил глубокий вздох и сказал:

— Не берусь утверждать, что нежному моему недругу угодно, чтобы весь мир знал, как я ей служу»; затем следует известный монолог. Да, мой Дон Кихот, да; твой нежный недруг Дульсинея разносит из края в край и из века в век славу твоего любовного безумия. Ее происхождение, история рода и генеалогия — «не от древнеримских Курциев, Гайев или Сципионов, и не от нынешних римлян — Колонна и Орсини»;59 и ни от одной из тех знаменитых фамилий из разных земель, которые Дон Кихот перечисляет Вивальдо; она — «из рода Тобосо Ламанчских, рода не древнего, но могущего положить начало самым знатным поколениям в грядущие времена». Тем самым изобретательный идальго изъяснил нам, что Слава обретается в том самом захолустье и в ту самую пору, где и когда обретаемся мы сами. В долгих веках и в дальних краях длится лишь та Слава, которая не вмещается в пределы собственного места и времени, ибо переполняет их, выплескиваясь через край. Универсальное не в ладу с космополитическим; чем больше принадлежит человек своей стране и своей эпохе, тем больше принадлежит он всем странам и всем эпохам. Дульсинея — дочь Тобосо.

А теперь, друг мой Дон Кихот, давай побродим вдвоем, я хочу поговорить с тобою по душам, да вдобавок о том, о чем многие не решаются поведать вслух даже самим себе. Если ты воплотил в образе Дульсинеи Альдонсу Ло- ренсо, в которую ты некогда был влюблен, что же все‑таки было тому причиной на самом деле — любовь к Славе или несчастная любовь к пригожей крестьянской девушке? Любовь, о которой она «знать не знала, ведать не ведала», не обратилась ли она у тебя в любовь к бессмертию? Послушай, мой добрый друг идальго, я ведь знаю, как овладевает робость сердцами героев, и для меня яснее ясного, что, сгорая от страсти к Альдонсе Лоренсо, ты так и не отважился на объяснение. Не смог преодолеть стыдливость, запечатавшую тебе уста бронзовой печатью.

Ты сам сознался в этом своему наперснику Санчо, когда, решив остаться на покаяние в горах Сьерра–Морены (глава XXV), сказал ему: «…наша взаимная любовь всегда была платонической и дальше почтительных взглядов никогда не шла. Да и то смотрели мы друг на друга весьма редко, и я могу по совести поклясться, что за все двенадцать лет, что я люблю ее больше света очей моих, которые рано или поздно покроются сырой землею, я не видел ее и четырех раз, и очень возможно, что она сама‑то ни разу и не заметила, что я на нее смотрел: вот в какой строгости и замкнутости воспитали Дульсинею Лоренсо Корчуэло, ее отец, и Альдонса Ногалес, ее мать». Только четырежды, и это за двенадцать лет! Каким же огнем распалила она тебе сердце, если целых двенадцать лет оно согревалось воспоминаниями о четырех взглядах — издали и украдкой! Двенадцать лет, друг мой Дон Кихот, а ведь ты уже приближался к пятидесяти. Влюбился^ стало быть, когда тебе было под сорок. Что знают юнцы о пламени, разгорающемся в пору зрелости? И вдобавок твоя робость, неодолимая робость пожилого идальго!

Взгляды, выдававшие самые глубины твоего существа, приглушенные вздохи, которых она даже не расслышала, учащенное биение твоего сердца, всецело предававшегося ее власти каждый раз из тех четырех, когда ты украдкой наслаждался возможностью глядеть на нее. И эта любовь, которую ты подавлял, эта любовь, которой ты не дал воли, ибо не нашел в себе ни решимости, ни отваги, дабы направить ее к обретению естественной ее цели, эта горестная любовь, надо думать, измаяла тебе душу и стала первопричиной героического твоего безумия. Не так ли, мой добрый Рыцарь? Но, может статься, и сам ты о том не подозревал.

Вглядись в себя, вдумайся, вслушайся. Бывает любовь, которой не выплеснуться наружу из сосуда, ее вместившего, и она устремляется вглубь; в такой любви не признаться, и такая любовь волей недоброй судьбы обречена на несвободу, на вынужденное существование в тех пределах, где зародилась; сама ее чрезмерность — причина ее недвижности и затворничества; и роковая ее неодолимость возвышает ее и возвеличивает. Такая любовь, всегда в неволе, сама себя стыдящаяся, сама от себя прячущаяся, стремится к самоуничтожению, алчет смерти, ибо не может цвести при свете дня и у всех на виду, а еще того менее плодоносить; и вот она претворяется в страстную жажду славы, и бессмертия, и героизма.

Скажи мне — с глазу на глаз, мы ведь здесь одни — скажи мне, друг мой Дон Кихот, в том порыве бесстрашия, что повел тебя на подвиги, не выплеснулись ли на свободу те любовные муки, в которых ты не осмелился признаться Альдонсе Лоренсо? Если ты являл перед всеми такую храбрость, то не потому ли, что явил малодушие перед женщиной, к которой стремились твои желания? Тебя тайно терзала плотская жажда увековечить себя, оставить семя свое на земле; жизнь твоей жизни, как и жизнь жизни всех людей, заключалась в том, чтобы сделать жизнь вечной. И поскольку ты не смог победить себя и отдать свою жизнь, утратив ее в любви, ты пламенно возжелал обессмертить себя в памяти людей. Заметь, Рыцарь, ведь жажда бессмертия всего лишь сублимация жажды продолжения рода.

И если ты заполнил свои досуги чтением рыцарских романов, то не потому ли, что тебе не удалось преодолеть малодушную стыдливость и заполнить те же досуги любовью и ласками крестьянской девушки из Тобосо? Разве не искал ты в неотрывном чтении этих книг средство, долженствовавшее обезболивать и в то же время питать пламя, тебя снедавшее? Лишь несчастная любовь приносит плоды духовные; лишь когда любовь встретит преграду в своем естественном и обычном течении, поток взметнется к небу; лишь бесплодие в сей недолгосрочной жизни даст плоды в вечности. И твоя любовь, Дон Кихот, друг мой, была несчастною из‑за твоей неодолимой и героической застенчивости. Быть может, ты боялся, что осквернишь свое чувство уже самим признанием, обращенным к той, которая тебя воспламеняла; быть может, ты боялся, что, направив это чувство к общепринятой и банальной развязке, ты вначале загрязнишь его, а затем и вовсе растратишь — без смысла и без остатка. Тебя повергла в трепет мысль, что ты мог бы погубить в своих объятиях чистоту Альдонсы Лоренсо, взращенной отцом и матерью в величайшей строгости и замкнутости.

И скажи мне: знала ли Альдонса Лоренсо о твоих подвигах и геройствах? Если о чем‑то и прослышала, то, уж конечно, услышанное послужило ей лишь темой для того, чтобы поболтать, и поразвлечься, и лясы поточить на посиделках, либо вечерних, у кого‑то в доме, либо послеобеденных, на солнышке. Вот бы послушать Альдонсу Лоренсо, когда она, уже в преклонные годы, сидя близ очага в кругу внучат либо среди кумушек, повествовала о подвигах этого бедняги, Алонсо Кихано Доброго, который с копьем наперевес отправился восстанавливать попранную справедливость, повторяя, как молитву, имя некоей Дульсинеи из Тобосо! Вспомнились ли ей тогда взгляды, которые ты бросал на нее украдкою, доблестный Рыцарь? И, оставаясь одна, признавалась ли она сама себе в тайная тайных души: «Это из‑за меня, из‑за меня он сошел с ума».

Тебе нет нужды отвечать мне, друг мой Дон Кихот, ибо я понимаю, что за мука, должно быть, свершать жертвоприношение, когда высящееся на алтаре божество даже не замечает твоей жертвы. Верю тебе и без клятв, о да, верю всем сердцем, верю, что проходят по свету Дульсинеи и вдохновляют на неслыханные геройства Дон Кихотов; и умирают себе спокойно и с чистой совестью, так и не проведав, что им на долю выпало такого рода материнство. Велика страсть, которая все сокрушает, и попирает законы, и сметает заповеди, и несется потоком, переполняя русло; но она становится еще неистовее, когда, страшась замутить свои воды землею, размытой в бешеном беге, превращается в кипящий водоворот, который втягивает и всасывает струи, словно стремясь поглотить самое себя, одолеть неодолимое, и направляет поток свой внутрь, и превращает сердце в безбрежное бушующее море? Не случилось ли это с тобою?

А позже — придвинься поближе, друг мой Дон Кихот, скажи мне так, чтоб расслышало только сердце; а позже, когда слава превозносила тебя, не вздыхал ли ты украдкой по этой неисповедимой любви твоих зрелых лет? Не отдал бы ты всю ее, славу, за один только ласковый взгляд своей Альдонсы Лоренсо? Если бы она, мой бедный идальго, если бы она заметила твою любовь, и, движимая состраданием, в один прекрасный день пришла бы к тебе, и раскрыла бы тебе объятия, и разомкнула бы губы, и позвала бы тебя взглядом; если бы она предалась твоей воле, и твоя невероятная воздержанность не устояла бы при словах ее: «Я разгадала тебя, приди ко мне, не хочу, чтобы ты мучился», стал бы ты добиваться бессмертного имени и вечной славы? Но в таком случае разве не развеялось бы мгновенно все очарование? Думаю, сейчас, когда твоя Дульсинея прижимает тебя к сердцу и длит память о тебе из века в век, думаю, и сейчас тебя овевает тихая меланхолия при мысли, что твоей груди уже не ощутить объятий Альдонсы, твоим устам не ощутить ее поцелуя, — этого поцелуя, который умер, не успев родиться, этих объятий, которые не обрели и вовеки не обретут реальности; и тебе становится грустно при воспоминании о надежде, которую ты лелеял так безмолвно, так бережно, в такой тайне.

Сколько бессмертных — из числа бедных смертных, воспоминания о которых вечно живы в памяти людской, — отдали бы бессмертие имени своего и вечную славу за один поцелуй в уста, всего лишь за один поцелуй, мечту всей своей жизни, земной и подвластной смерти! Вернуться бы в земную и плотскую жизнь, снова пережить высшее мгновение, которое, промелькнув, уже не вернется, побороть постыдную трусость, отделаться от тупоумного уважения, без раздумий отринуть закон, навечно раствориться в объятиях желанной…

Покуда Дон Кихот беседовал с Вивальдо о Дульсинее Тобосской, вошел Санчо, добрый Санчо, и исповедался в вере своей — весьма диковинной. Вспомним: Симон, именуемый Петром, хотя и предлагал Спасителю соделать три кущи на горе Фавор,60 дабы жить хорошо и без горестей, и даже отрекся от Него, все же верил Ему и любил Его больше, чем все остальные ученики; вот и Санчо так же верил Дон Кихоту и так же любил его. Ведь когда все, кто слушал беседу меж Вивальдо и Рыцарем, «смекнули, что наш Дон Кихот окончательно свихнулся, один Санчо Панса был уверен, — говорит нам Сервантес, — что все слова его господина — сущая правда, ибо он хорошо его знал и был с ним знаком с самого дня его рождения». О Санчо добрый, Санчо героический, Санчо донкихотственный! Вера твоя поднимет тебя. Ибо покуда толедские купцы–межеумки требовали от Дон Кихота, как иудеи от Иисуса, чтобы представил доказательства61 — явил бы им портрет означенной особы, будь он величиною «хоть с пшеничное зернышко», Санчо героический был уверен, что все слова господина — сущая правда, ибо он хорошо его знал и был с ним знаком с самого дня его рождения. А люди поверхностные, героический Санчо, не хотят замечать величие веры твоей и силу твоего духа, они повадились чернить тебя и порочить, дабы превратить в образчик того, чем ты сроду не был. Знать не хотят о том, что простота твоя была такою же безумной и героической, как и безумие твоего господина, ибо ты в его безумие веровал. И самое большее, на что их хватает, это порицать тебя за простоту, раз ты во все это верил. Но вот доказательство, что не был ты так уж прост, что возвышенная твоя вера не была слепотой человека, которого обвели вокруг пальца: ты ведь немного сомневался в существовании «прекрасной Дульсинеи Тобосской», ибо, хотя ты и «жил поблизости от Тобосо», никогда не слыхал «о таком имени и такой принцессе». Вера — из числа тех завоеваний, которые достигаются пядь за пядью, рывок за рывком. И ты, Санчо, когда‑нибудь уверуешь в госпожу свою Дульсинею Тобосскую, и возьмет она тебя за руку, и поведет полями, которые пребудут вовеки.62

Глава XV

в которой рассказывается о злосчастном приключении, постигшем Дон Кихота благодаря встрече с жестокосердыми янгуэсцами

По завершении эпизода с Марселой Дон Кихот снова пустился странствовать по свету вдвоем с Санчо. Решив направиться на поиски пастушки Марселы и предложить ей свои услуги, он углубился в лес, куда незадолго до того устремилась пастушка, и после двухчасовых поисков Рыцарь и оруженосец очутились на тихом лужку, где подкрепили свои силы пищей и отдыхом.

Росинанту, которого Санчо не озаботился стреножить, вздумалось порезвиться с галисийскими кобылицами, коих пасли янгуэсцы–погонщики; кобылы же встретили беднягу ударами копыт и укусами, и два погонщика так отделали Росинанта дубинками, что тот свалился на землю полумертвый. При виде чего Дон Кихот, убедившийся в том, что перед ним не рыцари, а «низкие людишки, жалкий сброд» — он был не в седле, а потому излечился от слепоты своего безумия, — обратился за помощью к Санчо, а тот резонно заметил, что какая тут к черту месть, когда обидчиков больше двадцати, а их всего двое, «чтобы не сказать полтора».

«— Я один стою сотни, — сказал Дон Кихот.

И, не тратя лишних слов, он обнажил свой меч и набросился на янгуэсцев. Подстрекаемый и воспламеняемый примером своего господина, то же сделал и Санчо Панса». Тут не знаешь, чем восхищаться больше, то ли донкихотов- ским героизмом, зиждущемся на вере в то, что «я один стою сотни», то ли героизмом санчопансовским, зиждущемся на вере в то, что его господин стоит сотни. Вера Санчо в Дон Кихота еще безграничнее, если такое возможно, чем вера его господина в самого себя. «— Я один стою сотни (…). — И, не тратя лишних слов, он обнажил свой меч и набросился на янгуэсцев». Если веришь, что стоишь сотни, к чему тратить слова? Истинная вера не рассуждает даже сама с собою.

Янгуэсцы, убедившись в своем численном превосходстве, отделали Рыцаря и оруженосца дубинками, и кончилось приключение:

Поплясав у нас на ребрах, мавры нас разбили в дым: помогает Бог и злым, если больше их, чем добрых.63

И тут Санчо попросил у своего хозяина бальзам Фьерабраса, и тут произнес Дон Кихот слова, такие глубокие, о том, что во всем случившемся и в избиении их обоих виноват он сам, поскольку обнажил меч против людей, которые, в отличие от него, не были посвящены в рыцари, и призвал Санчо к тому, чтобы в таких случаях тот брал на себя долг вершить справедливость в одиночку. С людьми, которые не посвящены в рыцари, с теми, кому, в отличие от тебя, светит не свет собственного разума, а заемный и отраженный, с такими людьми не спорь никогда, мой читатель. Скажи свое слово и продолжай путь, пускай себе изгложут до кости сказанное тобою.

Но слова, что сказал в ответ Санчо, были еще глубже слов его господина и повелителя: назвав себя человеком смирным, кротким, миролюбивым, сказал он, что стерпит любую обиду, «потому что у меня есть жена и дети, которых надо прокормить и поставить на ноги», — так он ответил. О рассудительный и благоразумнейший Санчо! Знал бы ты, сколько еще существует на свете таких людей, у которых есть жены и дети и которым надо прокормить их и поставить на ноги; и люди эти нам все уши прожужжали, разглагольствуя о чести и достоинстве, в то время как честь и достоинство — роскошь, доступная только богатым, у них есть кому кормить их жен и детей и ставить последних на ноги, а если такой богач оставит жену вдовою, а детей — сиротами, так оно, пожалуй, для них будет еще и лучше, урона от того не потерпят. Таково было, друг мой Санчо, — как говорят, я‑то здесь промолчу, — заблуждение твоего народа; а суть в том, что не пожелал он понять: жива честь, покуда в мошне деньги есть. Заблуждение это, возвышенное и благородное, разделял и разделяет твой господин: а ведь в тот час и лежа на том лугу, он, избитый до полусмерти, попытался было избавить тебя от этого заблуждения, доказать тебе, что ты нуждаешься в мужестве, дабы нападать и защищаться, поскольку можешь сделаться властителем острова, когда менее всего того ожидаешь.

А в наши дни тебя манят островом, что именуется Марокко,64 и приводят те же доводы, что приводил твой господин. Средь каковых были сверхубедительные, как например ссылки на изменчивость фортуны. Не принимай на веру, друг мой Санчо, все эти разговоры о сильных народах и народах умирающих,65 ибо мир непрерывно меняется, и то же самое, что мешает тебе добиться торжества ныне, может статься, позволит тебе добиться торжества так, как это будет принято в будущем. Ты терпелив, а терпение в конце концов приводит к победе. И терпение твое куда ценнее, чем все слова, сказанные твоим господином о том, что в потасовке с янгуэсцами претерпели вы оба побои, но не уронили своей чести, «ибо оружие, которое было в руках у этих людей и которым они нас побили, всего лишь простые дубины».

Есть предание, что Филипп И, узнав о поражении своей Непобедимой армады,66 сказал, что не посылал ее сражаться со стихиями; и в недавние времена, когда некая Армада изрешетила нас ядрами,67 тебе опять сказали, друг мой Санчо, что победа над нами была одержана не благодаря мужеству, а благодаря науке и богатству. Но ты в ответ на россказни посмеиваешься, помалкиваешь и ждешь своего часа. Вот и жди, вечное ожидание — крепость, в которой ты засел. Тебя печалили не размышления о том, бесчестит или нет избиение дубинками, тебя печалила боль от побоев, и тут ты был совершенно прав, поскольку боль от побоев проходит, а от оскорбления — нет; и кто воспринимает боль как нечто преходящее, может считать, что тем самым уже победил ее и превозмог. Хотя, как сказал тебе твой господин, «нет горя, которое бы не забывалось, и боли, которую бы не исцеляла смерть».

После этих и прочих бесед Санчо уложил Дон Кихота на осла, и они снова пустились в путь и добрались до одного постоялого двора.

Глава XVI

о том, что случилось с хитроумным идальго на постоялом дворе, который он принял за замок

И снова встретились Дон Кихоту женщины, которые сделали для него воистину женское дело, женщины сердобольные и сострадательные, поскольку все они — жена хозяина, ее дочка и Мариторнес — изготовили для Дон Кихота постель (прескверную), в которую он и улегся после того, как его облепили пластырями снизу доверху. Дон Кихот отблагодарил их речью, в коей трактирщица обратилась в «прекрасную сеньору», а само заведение — в замок, чему женщины немало подивились, и показалось им, что перед ними — человек совсем другой породы, чем люди, к коим они привыкли; и оснований для такого умозаключения было у них хоть отбавляй.

Тогда‑то и вообразилось Дон Кихоту, что к нему вот–вот явится дочь владельца замка, внезапно в него влюбившаяся; и тут Мариторнес, пришедшая, дабы ублажить плоть погонщика мулов, человека плотского, наткнулась на нашего Рыцаря, человека духовного;68 и тот обратился к ней с хитроумной речью, в коей просил прощения и объяснял, он‑де настолько разбит и изломан, что даже если б хотел удовлетворить ее желание, это было бы невозможно, да вдобавок он обязан хранить верность несравненной Дульсинее Тобосской; а не будь этих двух препятствий, невозможности удовлетворить ее желание и второго обстоятельства, он не оказался бы таким простаком–рыцарем, чтобы упустить сей счастливый случай.

Вот пример утонченнейшей добродетели и достойной воздержанности; а все прочее вздор. И добродетель сия, естественно, обрела награду в виде пинков и колотушек: и задал же Рыцарю гону погонщик, от похоти распалившийся до белого каления. На шум подоспел хозяин, и началась катавасия с побоями, описанная Сервантесом.

Глава XVII

в которой описываются бесчисленные невзгоды, испытанные храбрым Дон Кихотом и его верным оруженосцем Санчо Пансой на постоялом дворе, который Рыцарь, на свою беду, принял за замок

Все это сотворили силы волшебные, и вызванные ими передряги не заслуживают ни обиды, ни гнева, «ибо раз эти силы невидимые и призрачные, нам, при всем старании, некому здесь отомстить». И как только додумался ты, о чудесный Рыцарь, до таких глубин мудрости, когда передряги этого мира воспринимаются как невидимые и призрачные и, в силу такого восприятия, не вызывают гнева!

Ибо что иное, как не «рука, подвешенная к плечу какого‑то чудовищного великана», могло нанести тебе удар в челюсть так не ко времени в разгар нежнейшей любовной беседы? Все это дело потусторонних сил, — вспомни хотя бы, как однажды ночью, когда Иньиго де Лойола спал, «вознамерился дьявол не допустить, чтобы прожил он год 1541–й, — как сообщается в главе IX книги V его «Жития», — и вот ощутил он, что мужская рука стиснула ему глотку, и он ни дохнуть не мог, ни вымолвить Святейшее Имя Иисусово»; или другую историю, которую брат Хуан Пауло поведал отцу Риваденейре, а тот приводит ее в той же самой главе: «Спал он, как обыкновенно, близ кельи Лойолы, и вот проснулся в неурочный час и услышал шум, словно бы от того, что избивали Лойолу кулаками и хлестали бичом, а тот стонал и вскрикивал. Брат Хуан Пауло вскочил тотчас же, ринулся к нему и видит, тот сидит на постели и одеяло к себе прижимает, и сказал брат Хуан Паул о: «Что значит, отче, все, что вижу я и слышу?» А Лойола в ответ: «Что же слышали вы?» Тот рассказал, а Лойола ему: «Ладно, ступайте спать»».

Все это силы потусторонние, и для исцеления от последствий их вмешательства достаточно бальзама Фьерабраса. Только вот свое чудотворное действие оказывает он исключительно на рыцарей, что и проявилось со всей очевидностью в случае с Санчо.

Вскоре Дон Кихот удостоверился, что находится не в замке, а на постоялом дворе, для чего хватило ему одного лишь слова, сказанного хозяином, и тут снова становится видно, насколько был он разумен в своем безумии. Но при всем том самым рыцарским образом отказался расплатиться, а поплатился за все Санчо, подвергшийся подбрасыванью на одеяле. После каковой экзекуции сердобольная Мариторнес напоила его вином за собственный счет. Воздай ей за это Господь, ибо была она воплощением великодушия и бескорыстия. Она много любила, хотя и на свой лад, — ведь всяк любит на свой лад — и потому простится ей то, что она тешилась с погонщиками, ибо делала она это из одного лишь мягкосердечия.

Уж поверьте, щедровитая астурианка стремилась не столько получить удовольствие, сколько доставить, и если отдавалась тем, кто ее домогался, то оттого лишь — в чем и вся суть — что не могла видеть, как люди томятся и мучатся; и со многими Мариторнес такое случается. Она хотела избавить погонщиков от грубых желаний, грязнивших им воображение, и очистить их, дабы могли они трудиться. «Она весьма кичилась своим дворянством», — говорит Сервантес, и, как добрая дворянка, сговорилась потешиться с погонщиком и «удовлетворить его желания» — его, не свои. Она «отдать хотела то, что природа ей вручила в дар».69

Поверьте, мало сыщется страниц целомудреннее. Мариторнес не продажная девка, которая торгует своим телом, чтобы не работать или повинуясь чужой воле; и она не совратительница, которая завораживает мужчин, распаляя в них желания, чтобы сбить с пути и отвратить от труда: она попросту и всего–навсего служанка на постоялом дворе, работает, и делает свое дело, и облегчает муки путникам, избавляя их от тягот, дабы, освободясь от бремени, могли они продолжать путь. Не распаляет она желания, а гасит те, которые распалили либо другие женщины, не такие бескорыстные, либо позывы плотской жизни. И поверьте: пусть это грешно, но еще грешнее распалять желания намеренно, из любви к искусству, как то в обычае у кокеток, и притом не гасить их; гасить желания, которые разожгла другая, — меньший грех. Мариторнес грешит не из праздности и сребролюбия и не от похоти; а стало быть, почти что и не грешит. Не пытается жить, не работая; не пытается соблазнять мужчин. И в глубине души чиста при всей своей грубой нечистоте.

И она была добра к Санчо, который «выехал со двора, весьма довольный тем, что ничего не заплатил».

Главы XVIII, ХIХ и XX

содержащие беседу Санчо Пансы с его господином, а также разные другие приключения, достойные упоминания

И Дон Кихот вернулся к источнику, дарующему крепость и духу, и телу, а источник этот — способность принимать молодчиков, которые избивают вас либо подбрасывают на одеяле, за «призраков и выходцев с того света». Не приходи в гнев из‑за того, что может приключиться с тобой в этом мире обманчивых видимостей, дожидайся, когда окажешься в мире сущностей, либо укройся в пропасти своего безумия. В этом и состоит истинная и глубокая вера. А у Санчо она ослабла, ибо принял он своих мучителей за людей из плоти и крови лишь потому, что слышал, как они называют друг друга по имени; и этого было довольно, чтобы он предложил своему господину вернуться домой, тем более что как раз подоспело время жатвы.

Рыцарь стал укреплять его в вере, на что Санчо возражал, ссылаясь на свидетельство собственных глаз и ощущения собственных боков, но Дон Кихот повел речь об Амадисе, и оруженосец притих. И правильно ты сделал, Санчо, ибо следует тебе усвоить: когда обижают нас, либо оскорбляют, либо подкидывают на одеяле, стоит лишь подумать, что обидчики всего лишь призраки, и злость наша сходит на нет, и мы почти что исцелились. Вспомни, враги твои все равно умрут.

И тут произошло приключение с двумя стадами овец, которых Дон Кихот принял за два войска и описал так досконально, как дано только тому, кто таит внутри себя истинный мир. А добряк Санчо, погруженный в другой мир, в мир видимостей, в мир, где вас подбрасывают на одеяле люди из плоти и крови, ничего не увидал, «может статься, из‑за волшебства». О великолепный Санчо, какое преизобилие веры скрыто в этом твоем «может статься»! С двух этих словечек: «может статься» — начинается вера, несущая спасение: кто сомневается в том, что видит, в конце концов начинает верить в то, чего не видит и не видел сроду, пусть хоть в самомалейшей степени. Ты, Санчо, слышал одно только блеянье овец и баранов, но не зря сказал тебе твой господин: «Страх, обуявший тебя, мешает тебе, Санчо, правильно видеть и слышать».

Да, страх, только страх смерти и жизни мешает нам правильно видеть и слышать, то есть вглядываться и вслушиваться в суть, в субстанциальный мир веры. Страх прячет от нас истину; и тот же страх, дошедший до степени смятения, нам ее открывает.

Дон Кихот повелел Санчо отойти в сторонку, ибо тот, кто видит лишь телесными очами, оказывается в приключениях не столько подмогою, сколько помехой, и, презрев вопли земного здравого смысла, ринулся на рать Алифан- фарона Трапобанского. И истыкал копьем баранов в свое удовольствие, наподобие того, как Писарро и его молодчики истыкали копьями в коррале Кахамарки прислужников Атауальпы,70 которые даже не защищались. Не то что пастухи трапобанцев, те забросали Дон Кихота каменьями, да так, что он слетел с коня.

При этом Рыцарь всем своим телом снова соприкоснулся о землею и при этом соприкосновении, подобно Антею,71 восстановил свои силы. И когда он лежал на земле, глас здравого смысла — устами Санчо — вновь стал порицать его и объяснять, что сражался он с овцами, но Дон Кихот сумел противопоставить свою веру козням нечистой силы, его преследовавшей. И он утешил Санчо — а вера Санчо снова слабеет — евангельскими словами.

А затем выпало им на долю приключение с мертвым телом, и прелесть этого приключения в том, что вначале при виде фантастического шествия у Дон Кихота волосы на голове стали дыбом, но зато потом ему удалось побороть страх, вызванный фантастикой, — реальность‑то в нем страха не вызывала — и, словно в награду за эту победу, обратить в бегство людей в балахонах, каковые приняли Дон Кихота за дьявола и выходца из ада. Фантастику побеждают с помощью фантастики; и с помощью страха — тех, кто пытается нагнать страху на других. Да и страх сам по себе доходит до такого накала, что если не убивает свою жертву, то сублимируется и, пройдя стадию смятения, претворяется в мужество.

Вот тогда‑то, во время фантастического приключения, Санчо и дал Дон Кихоту прозвище «Рыцарь Печального Образа».

А потом они выехали на просторную лужайку, и там выпало им на долю приключение с молотами сукновальни, когда Дон Кихот высказал намерение погибнуть, дабы удостоиться права называться слугою своей госпожи Дульсинеи, Дарующей Славу. А шаткая вера Санчо вложила в уста ему трогательные речи, коими попытался он отвратить своего господина от сего намерения; и поскольку от речей толку не было, пустился на хитрость, спутав Росинанту задние ноги. И тут произошло все прочее, рассказанное Сервантесом, а потом наконец рассвело, и Рыцарь с оруженосцем увидели причину устрашающего грохота, и Санчо вздумал поиздеваться над своим господином, за что и схлопотал два удара копьем и впридачу должен был выслушать исполненные глубокого смысла слова: «Потому‑то я и не шучу, что вы шутите». И Рыцарь добавил: «Подойдите‑ка сюда, господин шутник. Если бы вместо валяльных молотов перед нами оказалось бы какое‑нибудь другое опасное приключение, неужели вам кажется, что я не проявил бы достаточно мужества, чтобы начать и закончить это дело? Неужели я, рыцарь, обязан разбираться в звуках и определять, валяльные это молоты или что другое?»

Тут все ясно. Чтобы восстановить попранную справедливость, и воскресить рыцарство, и утвердить торжество добра на земле, вовсе не нужно разбираться в звуках и уметь опознать грохот валяльных молотов; да, к слову, Санчо, покуда темно и покуда ему боязно, тоже не в состоянии опознать этот грохот, а ведь звук он слышит, мог бы понять, что это валяльные молоты, и по звуку, не видя их. Умение такого рода не имеет никакого отношения к героизму: да, впрочем, и остальные знания, кои продаются в наших краях, ничего не прибавят к тому количеству добра, что есть на свете. С Рыцаря довольно того, что он прислушивается к биению своего сердца, и внемлет его стуку, и умеет опознать эти звуки.

Это донкихотовское учение следует проповедовать в наши дни, когда сан- чопансисты, знай, твердят, что самое основное — научиться опознавать звуки и отличать, какие именно производятся валяльными молотами, но не замечают, что сам Санчо тоже не отличает их от прочих звуков — в ночную пору и покуда ему боязно. Чтобы успокоиться и расшутиться, Санчо должен увидеть причину, вызывающую звуки: увидеть воочию; в ночной темноте Санчо не решается отойти от своего господина, потому что боится устрашающих звуков, а поскольку боится, то не может распознать их происхождение; когда же он видит орудия, производящие эти звуки, то начинает издеваться над своим господином. Таков уж санчопансизм, как он там ни зовись: позитивизмом ли, натурализмом или эмпиризмом:72 все дело в том, что едва пройдет страх, как начинаются шуточки над донкихотовским идеализмом.

С какой стати Дон Кихот, будучи тем, что он есть, а именно Рыцарем, должен разбираться в звуках? «Тем более, — замечает он далее, — что, говоря по правде, я в жизни своей никогда их не видывал, тогда как вы, презренный мужичина, родились и выросли среди подобных предметов. Нет, вы лучше сделайте так, чтобы эти шесть молотов превратились в шесть великанов и чтобы они по очереди или все вместе полезли прямо на меня: если они не полетят вверх тормашками на воздух — вот тогда издевайтесь надо мной, сколько вам захочется». Великолепные доводы! Герой узнается по тому, насколько отважно его намерение, а не потому, насколько точны его знания.

Но истина заключается в том, что оруженосцу Санчо надлежит следовать за Рыцарем Дон Кихотом и не отходить от него ни на шаг. Санчо, поскольку он презренный мужичина, родившийся и выросший среди валяльных молотов, когда наступает ночь и молотов этих не видно, а грохот слышен, дрожмя дрожит от страха и жмется к Дон Кихоту и, чтобы не отпускать его от себя, спутывает копыта Росинанту, и по сей причине Рыцарю не сдвинуться с места, что, возможно, избавляет его от верной гибели под валяльными молотами; но затем, когда становится светло, с какой стати оруженосцу издеваться над Рыцарем, который был ему опорой в часы смятения, который помог ему дождаться дня; ведь если бы не Рыцарь, оруженосец, пожалуй, помер бы со страху, либо страх подтолкнул бы его под валяльные молоты еще вернее, чем его господина — мужество. Если наития по подсказке сердца и вера в то, что непреходяще, помогли нам пережить смятение в ночи суеверий и страха перед неизвестностью, с какой стати теперь, когда нам светит свет опыта, издеваться над наитиями по подсказке сердца, над верой в непреходящее? Тем более что нам снова понадобятся и наития, и вера, ведь если после ночи приходит день, то после нового этого дня наступает новая ночь, и так — то во мгле, то при свете — мы живем и держим путь к некоему пределу, который не есть ни мгла, ни свет, но нечто, где и то и другое соединяются и сливаются, где сердце и мозг становятся единым целым, где становятся единым целым Дон Кихот и Санчо.

В наши дни Санчо разбирается в звуках, может сообразить, какие производятся валяльными молотами, а какие нет, но лишь при дневном свете и при виде этих самых молотов; ночью же он дрожит от страха и никак ему не отважиться на единоборство с шестью великанами, с каждым по очереди либо со всеми вместе; а Дон Кихот и в наши дни отваживается на единоборстбо с великанами, ни днем не дрогнет, ни ночью; но в звуках не разбирается, и ему не сообразить, какие производятся валяльными молотами, а какие нет. Настанет день, когда Рыцарь и оруженосец станут во всем едины или, вернее, когда Санчо кихотизируется, а Дон Кихоту санчизироваться незачем; и тогда не будет им страшно, и сумеют они опознать любые звуки и днем и ночью, и отважатся на единоборство и с великанами, и с валяльными молотами. Но издеваться над Рыцарем и верить в то, что главное в жизни разбираться в звуках, — не та дорога, которая к этому приведет. Нет, одна только наука, при всей глубине ее и высоких целях, не может быть искупительницей жизни.

Глава XXI

в которой рассказывается о великом приключении и завоевании драгоценного шлема Мамбрина, равно как и о других происшествиях, случившихся с нашим непобедимым Рыцарем

После того Дон Кихот завладел шлемом Мамбрина, а Санчо обменял, в знак победы, сбрую своего Серого на сбрую цирюльничьего ослика, которая была много лучше, они «позавтракали остатками припасов, захваченных Санчо в обозе ночной процессии». А затем «двинулись в том направлении, какое избрал Росинант, воле которого подчинилась не только воля его хозяина, но и осла, по–братски и по–приятельски всюду шедшего за ним следом», и по дороге Санчо стал сетовать на то, как мало проку и прибыли от приключений. И, рассуждая об этом предмете, выказал глубокое понимание сути героизма своего господина, когда стал упрашивать его отказаться от поисков приключений «на перекрестках дорог и в местах пустынных, где всех ваших побед и опасных подвигов все равно никто не увидит и не отметит: так они и останутся похороненными в вечном забвении, в великий ущерб и их высокому достоинству, и благим намерениям вашей милости», — так он сказал и призвал своего господина поступить на службу к какому‑нибудь императору, при дворе которого, конечно, найдется кто‑нибудь, «кто запишет на бумаге все деяния» Рыцаря, «чтобы память о них сохранилась вечно». И добавил, ибо безумие Дон Кихота уже передалось и ему: «О своих деяниях я не говорю, ибо они никогда не выйдут за пределы должности оруженосца; хотя должен вам сказать, что ежели бы существовал такой рыцарский обычай записывать подвиги оруженосцев, так, смею вас уверить, и мои заняли бы не последнее место».

Что с тобою, Санчо? И ты туда же — задумал увековечить имя свое и славу? Тоже влюбился в Дульсинею, сам того не ведая? В твоей жизни не было Альдонсы Лоренсо, в которой заключалась бы для тебя любовь к бессмертию; в твоей жизни не было любовных историй, в которых возможно — или невозможно — было бы исповедаться; дожив до соответствующего возраста, ты с благословения священника ввел к себе в дом Хуану Гутьеррес, дабы помогала тебе в трудах и была матерью твоих детей; но вот ты служишь Дон Кихоту, оставил ради него жену и детей — и уже начал кихо- тизироваться.

По ходу этой беседы, объясняя, каким образом мог бы он жениться на королевской дочери, Дон Кихот сказал: «Теперь нам остается только разузнать, какой христианский или языческий король ведет войну и имеет красавицу дочь. Но об этом у нас еще будет время подумать, ибо, как я тебе сказал, прежде чем отправиться ко двору, мы должны прославиться в других местах»; и возникает впечатление, что слава нужна ему не как цель, а как средство; но при всем том можно и должно утверждать, что наш Рыцарь не изменил бы Дульсинее ни ради красоты самой распрекрасной королевской дочери, ни ради всех богатств ее могущественного отца. А далее идальго наш усомнился в том, что король соизволит принять его в зятья, поскольку он, Дон Кихот, не принадлежит к королевскому роду и не является даже «троюродным братом императора», и высказал опасение, как бы из‑за этого изъяна ему не потерять награды, которую он заслужил за доблестные деяния. «Правда, — добавил он, — я из старинного и известного дворянского рода, имею землю и владение и могу за обиды требовать пятьсот суэльдо, и возможно даже, что мудрец, который напишет мою историю, так подробно установит мое родство и происхождение, что я окажусь внуком короля в пятом или шестом колене»; а затем он объяснил Санчо, что на свете есть две разновидности знатных родов: одни перестали быть тем, кем были, а другие стали тем, кем никогда не были.

И здесь очень к месту слова, сказанные тем капитаном, о котором повествует доктор Уарте в главе XVI своего «Исследования способностей к наукам»; а сказал этот военачальник вот что: «Сеньор, я знаю, что вы, ваша милость, дворянин превосходных кровей и таковы же были ваши предки; а мне вот за отца — моя десница, и мы с ней превосходим и вас, и весь ваш род»; К такому же доводу прибегает временами и Дон Кихот, когда заявляет, что он сын своих дел.

И потому‑то человеческая моя суть начинается с меня, и каждый из нас, чем думать, что он потомок своих дедов и подобен водоему, в котором слилось многое множество разных вод, должен думать, что он предок своих внуков и подобен источнику, откуда возьмут начало ручьи и реки, устремляющиеся в будущее. Будем больше помышлять о том, что мы отцы своего будущего, а не о том, что мы дети своего прошлого; во всяком случае о том, что мы вобрали в себя все силы былого, чтобы озарить грядущее; что же касается знатности рода, все мы внуки свергнутых королей.

Глава XXII

о том, как Дон Кихот даровал свободу множеству несчастных, которых насильно вели туда, куда им вовсе не хотелось идти

Так ехали они и беседовали, когда случилось с Дон Кихотом одно из самых великих его приключений, если не самое великое из всех, и состояло оно в том, что он освободил каторжников. Каковые шли, «подчиняясь насилию, а не по своей доброй воле», и этого Дон Кихоту было довольно.

Он расспросил их о совершенных преступлениях и из всего услышанного заключил, что хоть наказаны они и по заслугам, но предстоящее наказание не очень‑то им по нраву и на галеры они идут весьма неохотно и против собственной воли и, очень возможно, что не по справедливости. И потому решил он взять их под свою защиту, как обездоленных и угнетенных сильными мира сего, ибо ему представлялось «большой жестокостью делать рабами тех, кого Господь и природа создали свободными. Тем более, сеньоры конвойные, — прибавил Дон Кихот, — что эти несчастные перед вами ни в чем не провинились. Пусть каждый несет свой грех: есть Бог на небе, и Он неусыпно карает за зло и награждает за добро, а честным людям не следует становиться палачами других людей, особенно если им нет до них никакого дела»; и со всей кротостью он попросил стражу отпустить несчастных на свободу. Те не захотели решить дело добром, и Дон Кихот ринулся на них и с помощью Санчо да и самих галерников сумел освободить их.

Тут надо задержаться, чтобы подробнее рассмотреть мужество духа и любовь к справедливости, которые выказал в этом приключении идальго. Мой злосчастный друг Анхель Ганивет,73 великий кихотист — причем кихотист отнюдь не то же самое, что так называемый сервантист, а нечто даже совсем противоположное — злополучный Ганивет в своей «Испанской идеологии» говорит по этому поводу:

«Сервантес — ум, который всего глубже исследовал нашу национальную душу (…) в своей бессмертной книге начисто отделил испанское представление о правосудии от пошлого правосудия, формализованного в сводах законов и в судебных органах; первое воплотил он в образе Дон Кихота, второе — в образе Санчо Пансы. Только приговоры, которые выносит Санчо во время губернаторства на острове, исполнены умеренности, благоразумия и уравновешенности; приговоры, которые выносит Дон Кихот, напротив, кажутся абсурдными, именно в силу того, что они из области правосудия трансцендентального; он мечется от одной крайности к другой; все его приключения направлены на то, чтобы установить в мире идеальное правосудие, но стоит ему наткнуться на цепь галерников, — а он видит, что среди них есть и настоящие преступники, — он спешит дать им свободу. Доводы, приводимые Дон Кихотом в пользу освобождения приговоренных к галерам, — сжатое изложение тех, которыми испанский дух питает свой бунт против позитивного правосудия.

Да, надо сражаться за то, чтобы в мире восторжествовало правосудие; но в строгом смысле слова противоправно наказывать одного виновного, в то время как прочие проскальзывают сквозь щелочки закона; ведь в конечном счете при всеобщей безнаказанности все же можно питать благородные и великодушные намерения, хотя бы и идущие вразрез с упорядоченностью общественной жизни, между тем как наказуемость одних и безнаказанность других это издевательство над принципами правосудия и заодно над чувством гуманности». Это все Ганивет. Прискорбно, что такой изощренный мыслитель, как наш уроженец Гранады, верит, в соответствии с расхожей точкой зрения, что Сервантес что‑то там воплощал в «Дон Кихоте»; и прискорбно, что мыслитель из Гранады не возвысился до веры — спасительной веры — в то, что история хитроумного идальго является — а она в действительности такова — действительной и правдивой историей, к тому же вечной, ибо непрестанно претворяется в действительность в каждом из тех, кто в нее верует. Не то чтобы Сервантес хотел воплотить в Дон Кихоте правосудие по–испански, просто он обнаружил, что в жизни Рыцарь поступил именно так, и повествователю ничего другого не оставалось, как пересказать нам все случившееся в точности так, как оно случилось, хотя сам он не осмыслил до конца весь бесконечный его смысл. Не заметив даже внутреннего противоречия, Дон Кихот, сам кого только не наказывавший: и толедских купцов, и бискайца, и еще много кого, — отказывает в праве наказывать другим.

Ганивет оказывается поверхностным кихотистом, когда высказывает предположение, будто акт правосудия по отношению к каторжникам Дон Кихот совершил, исходя из того, что в «строгом смысле слова противоправно наказывать одного виновного, в то время как прочие проскальзывают сквозь щелочки закона», и что всеобщая безнаказанность предпочтительнее ущербной избирательной законности. Действительно, можно утверждать, что именно эта логика побудила Дон Кихота освободить галерников, поскольку сам Рыцарь в речи, которую держал перед козопасами, рассуждая о золотом веке, заметил, что «закон личного произвола не приходил судьям в голову, ибо тогда еще не за что и некого было судить». Но даже если и сам Дон Кихот обманывался, полагая, что дал свободу несчастным по сей именно причине, можно не сомневаться, что корни упомянутого подвига таились в самой глубине его сердца. И это не должно удивлять вас, читатели, не думайте в простоте душевной, что это парадокс, ибо тот, кто совершает подвиг, не самый лучший знаток причин, побуждающих его этот подвиг совершить; к тому же резоны, которые мы приводим в оправдание и обоснование своего поведения, обычно всего лишь резоны a posteriori, то есть, говоря на нашем языке, задним числом; это всего лишь способ, с помощью которого мы пытаемся объяснить самим себе и другим подоплеку наших поступков, причем истинная подоплека обычно остается неизвестной. Не отрицаю, что Дон Кихот верил, вместе с Ганиветом и, возможно, вместе с Сервантесом, что освободил галерников из ненависти и отвращения к закону личного произвола и потому, что, как ему казалось, несправедливо карать одних, когда другие тем временем ускользают от кары сквозь щелочки закона; но я не согласен с тем, что, свершая подвиг, Рыцарь и в самом деле побуждаем был такими соображениями. Ведь в таком случае на каком основании и по какому праву карал сам он, Дон Кихот, карал, зная, что большинство ускользнет от его карающей длани? Почему карал Дон Кихот, если не существует человеческой кары, которая была бы абсолютно справедливой?

Дон Кихот карал, это верно, но карал, как карают Бог и природа, без проволочки; эта кара — самое естественное последствие прегрешения. Так покарал он погонщиков, отважившихся притронуться к его доспехам в ночь бдения над оружием: поднял обеими руками копье, хватил одного и другого по голове, уложил их наземь и снова принялся расхаживать так же спокойно, как прежде, а о содеянном и думать забыл; такой же карой пригрозил Хуану Альдудо, богатею, но отпустил его под честное слово; так ринулся на толедских купцов, едва лишь услышал их святотатственные речи в поношение Дульсинеи; так победил дона Санчо де Аспейтиа, коего отпустил, когда дамы пообещали, что тот предстанет пред Дульсинеей; так ринулся на янгуэсцев, когда увидел, что те обижают Росинанта. Суд его был скорый и действенный; приговор и кара были для него нераздельны; восстановив попранную справедливость, он не обрушивал на виновного свою ярость. И никого никогда не пытался обратить в рабство.

Разумеется, схвати он на месте преступления любого из этих галерников, ему досталось бы порядком, но… тащить силком на галеры? «Мне представляется большой жестокостью делать рабами тех, кого Господь и природа создали свободными», — молвил Рыцарь. И добавил далее: «Пусть каждый несет свой грех; есть Бог на небе, и он неусыпно карает за зло и награждает за добро, а честным людям не следует становиться палачами других людей, особенно если им нет до них никакого дела».

Конвойные, которые вели галерников, делали свое дело хладнокровно, профессионально, повинуясь приказу, поступившему от кого‑то, кто, возможно, виновных в глаза не видел; и они вели их в неволю. А кара, когда она из естественной реакции на вину, из мгновенного ответа на оскорбление превращается в конкретный случай применения абстрактного правосудия, становится чем‑то ненавистным всякому благородному сердцу. Священное Писание рассказывает нам о гневе Господнем и о скорых и грозных карах, постигавших нарушителей Его законов; но вечная неволя, нескончаемые мучения, причина которых в хладнокровных богословских рассуждениях о неизбывности оскорбления и неумолимости воздаяния — все это неприемлемо для донкихотов- ского христианства. За виной должно неминуемо следовать естественное воздаяние, взрыв гнева Божия или гнева природы; это справедливо; но последнее и окончательное правосудие — это прощение. Бог, природа и Дон Кихот карают, дабы прощать. Кара, за которой не следует прощение, которая не направлена на то, чтобы в конце концов его даровать, не наказание, а мерзкое упоение чужими страданиями.

Мне возразят: если должно прощать, чего ради наказывать? Ты спрашиваешь, чего ради? Ради того, чтобы прощение не доставалось даром и тем самым не обесценивалось напрочь; чтобы оно обретало ценность, обретаясь дорогой ценой и покупаясь за муки наказания; чтобы преступник пришел в такое душевное состояние, которое позволило бы ему вкусить благотворный плод прощения, чему помешали бы угрызения совести, если бы их не изгладило наказание. Кара приносит удовлетворение обидчику, а не обиженному; доставшееся даром прощение оскорбляет обидчика, представляется ему самой изощренной формой мести, верхом презрения. Прощение, доставшееся даром, — словно милостыня, брошенная нищему. Слабые мстят, прибегая к прощению без предшествующей кары. Объятие, если оно от души, нам дорого, когда следует за пощечиной, отвешенной нам в ответ на дерзость.

Когда человек чувствует себя оскорбленным, он рвется мстить, но отомстив, прощает, если благороден кровью и духом. Жажда мести и породила так называемое правосудие, подчинив его разуму, отчего оно отнюдь не облагородилось, но, напротив того, опошлилось. Пощечина, отвешенная оскорбителю, человечнее, благороднее и чище любой статьи уголовного кодекса.

Цель правосудия — прощение! И когда в муках агонии и наедине с Богом мы переходим в иную жизнь, совершается таинство прощения всех людей без изъятия. Наказание жизнью, — а жизнь — мука и сама по себе, и потому, что муки порождает, — вот расплата за все злодеяния, в этой жизни совершенные; и ужас перед неминуемой смертью — вот воздаяние за них. И Бог, сотворивший человека свободным, не может обрекать его на вечную неволю.

«Пусть каждый несет свой грех: есть Бог на небе, и он неусыпно карает за зло и награждает за добро». Из этих слов Дон Кихота явствует, что, по его мнению, карать может только Бог, хотя Рыцарь не объясняет нам, как, по его вере, творит Он кару; но как бы ни был правоверен ламанчец, не мог он верить в то, что муки бессрочны; не поверил и в случае с галерниками. Да, надо верить, что карать может только Бог, но нельзя превращать Его при этом в вершителя нашего земного правосудия, как то у нас в обычае: это нам надлежало бы стать вершителями Его правого суда. Кто он, тот смертный, что дерзает выносить приговоры от имени Бога, предоставляя Ему приводить их в исполнение? Кто он, тот, кто подобным образом превращает Бога в исполнителя своих приговоров? Сам‑то он думает, что говорит: «Во имя Бога приговариваю тебя…», а в действительности хочет сказать: «Бог от моего имени приговаривает тебя». Вдумайтесь хорошенько: ведь тот, кто присваивает себе власть вершить волю Бога, в сущности притязает на то, чтобы Бог облек его этой властью. Дон Кихот почитал себя вершителем воли Бога на земле и дланью, творящей в нашем мире Его правый суд, но ведь и все мы вправе вершить Его волю, а потому Дон Кихот оставлял Господу заботу судить о том, кто хороший человек, а кто дурной, и посредством какой кары надо этого последнего простить.

Моя вера в Дон Кихота подсказывает мне, что таково было внутреннее чувство Рыцаря, и если Сервантес нам его не раскрывает, то потому лишь, что оказался не в состоянии постичь. Да, Сервантес был евангелистом Дон Кихота, но для нас это вовсе не означает, что по одной только сей причине он глубже всех проник в духовную суть своего героя. Довольно и того, что сохранил нам повесть о житии его и славных деяниях.

«Честным людям не следует становиться палачами других людей, особенно если им нет до них никакого дела». Дон Кихот, как и его соотечественники, — а он цвет своего народа — недолюбливает палачей и всяких исполнителей и представителей правосудия. Если кто берется вершить правосудие своими руками, что ж, святое дело и доброе, ибо таким человеком движет естественное побуждение; но быть палачом других людей ради того, чтобы зарабатывать себе на хлеб, служа ненавистному абстрактному правосудию, — скверное дело. Поскольку правосудие безлично и абстрактно, то и карает пусть безличным и абстрактным образом.

Тут, робкие мои читатели, я вижу, как вы хватаетесь за голову, и слышу, как вы восклицаете: вот ужас! А затем пускаетесь разглагольствовать об общественном порядке и безопасности и прочих подобных материях. Я же говорю вам: выпустите на волю хоть всех галерников до единого, в мире от этого смуты не прибавится; а вот если бы люди — все до единого — накрепко уверовали, что в конце концов спасутся, что в конце концов все мы будем прощены и сподобимся блаженства от Бога, на то Он и создал нас свободными, тогда‑то все мы стали бы лучше.

Знаю, знаю: вы, мне в опровержение, сошлетесь на пример тех же галерников, на то, как отплатили они Рыцарю за то, что он возвратил им свободу. Ведь едва Дон Кихот увидел, что каторжники освободились от цепи, он созвал их и, сообщив, что «люди благородные всегда бывают признательны своим благодетелям, ибо ни один грех не гневит Господа больше, чем неблагодарность», повелел им снова возложить на плечи цепь и предстать перед сеньорой Дульсинеей Тобосской. За несчастных, боявшихся, как бы снова не попасться в лапы Санта Эрмандад, ответил Хинес де Пасамонте, объяснив, что им никак невозможно сделать то, что Дон Кихот приказывает, и попросив заменить посещение сеньоры Дульсинеи определенным количеством молитв «Ave Maria» и «Credo». Наглость Пасамонте разозлила запальчивого Рыцаря, и ответ его был резок. Тогда Пасамонте подмигнул своим товарищам, «все они отошли в сторону, и тут на Дон Кихота посыпался такой град камней, что (…) он свалился на землю». Тут один из галерников избил Рыцаря, а другие сняли с него полукафтанье и с Санчо — плащ.

Из сего нам нужно сделать следующий вывод: долг наш — освобождать галерников именно по той причине, что они нам на это благодарностью не ответят; ведь если бы мы заранее рассчитывали на благодарность, наш подвиг утратил бы всякую ценность. Если бы мы творили добрые дела лишь в расчете на благодарность за оные, какой от них был бы нам прок в вечности? Добро нужно творить не только вопреки тому обстоятельству, что на том свете нам за него добром не отплатят, но именно потому, что нам за добро добром не отплатят. Бесконечная ценность добрых дел в том и состоит, что в жизни они не вознаграждаются, а потому жизнетворны. Жизнь — благодеяние слишком скудное для тех благих деяний, которые в ней нужно вершить.

Но тут начинается другая глава, и начало у нее столь же грустное, сколь прекрасное, ибо, показывая нам телесную немощь Рыцаря, оно показывает в то же время, что был он существом телесным, как и мы, и, подобно нам, был подвластен невзгодам человеческим.

Глава XXIII

о том, что произошло со знаменитым Дон Кихотом в Сьерра–Морене, иначе говоря, об одном из самых редкостных приключений, о которых рассказывается в этой правдивой истории

Увидев себя в столь плачевном состоянии, Дон Кихот сказал своему оруженосцу:

«Много раз я слышал, Санчо, что делать добро людям подлого звания [19] все равно что лить воду в море. Если бы я поверил твоим словам, я бы избежал этой неприятности; но раз дело сделано, потерпим и постараемся впредь научиться уму–разуму». Бедный Рыцарь, распластанный на земле, чувствует, что вера его слабеет. Но глядите: Санчо, героический Санчо, спешит поддержать его дух и, исполненный донкихотовской веры, отвечает своему господину: «Ваша милость научится уму–разуму, когда я сделаюсь турком». И как верно ты понял, Санчо героический, Санчо донкихотизировавшийся, что не может твой господин научиться уму–разуму, если это значит разучиться творить добро и вершить истинное правосудие!

И если каторжники закидали Дон Кихота камнями и украли у него полукафтанье, не думать же нам лишь по этой причине, что им неведома была благодарность и что свобода не пошла впрок их нравам? Полукафтанье они украли, потому что нуждались в одежде, эта кража не исключает благодарности, ибо одно дело благодарность, а совсем другое род занятий; ведь для большинства из них родом занятий было воровство. И к тому же, как знать, может, им захотелось взять что‑то из вещей Рыцаря на память? А что каменьями закидали? Тоже из чистой признательности. Хуже было бы, если бы повернулись к нему спиною.

Когда было покончено с переживаниями, вызванными приключением с га- лерниками, Дон Кихот внял уговорам Санчо, умолявшего его бежать от гнева Санта Эрмандад; и лишь по сей причине, а вовсе не от страха перед нею, они забрались в глубь Сьерра–Морены, где и «расположились на ночлег под дубами между двумя скалами». В ту ночь и украл у Санчо осла Хинес де Пасамонте, бессовестный галерник. Но вскоре они нашли чемодан Карденио, а в нем узелок с червонцами, при виде коих Санчо воскликнул: «Благодарение небу, пославшему нам столь выгодное приключение!»

Ах Санчо–флюгер, снова возобладала в тебе плоть, и ты зовешь приключением случайность, пославшую тебе узелок с червонцами! Сын своего отечества, где в такой чести лотерея.74 Рыцарь подарил ему червонцы, он‑то искал не тех приключений, где находишь деньги. Куда больше заинтересовали его любовные сетования в стихах и прозе, найденные в том же чемодане; и, завидев одинокого незнакомца, перепрыгивавшего со скалы на скалу, Дон Кихот велел оруженосцу догнать его. Тут‑то Санчо и произнес в ответ благороднейшую свою речь: «Не могу я этого сделать, потому что, как только я удаляюсь от вашей милости, нападает на меня страх и напускает на меня тысячу разных ужасов и привидений».

А как же иначе, дружище Санчо, как же иначе? Может быть, твой господин и впрямь, если тебе угодцо, безумец из безумцев; но ты не умел и не умеешь жить без него; и впредь не сумеешь прожить; будешь клясть его безумие, из‑за которого тебя подкидывают на одеяле и все такое, но в его отсутствие нападает на тебя страх и чувство одиночества. Без своего господина ты так одинок, что утрачиваешь сам себя. Тебе хорошо было под защитою Дон Кихота, ты уверовал в него; если веру твою нечем будет поддерживать, кто избавит тебя от страха? Страх не что иное, как осознанное опасение утратить веру, не так ли? И разве не страх возвращает ее к жизни? А вера, друг мой Санчо, это приверженность, но не к теории, не к идее, а к чему‑то наделенному жизнью, к человеку реальному либо идеальному; вера — способность восхищаться и доверять. И ты, о Санчо верный, веруешь в безумца и в его безумие. И если останешься наедине с прежним своим здравомыслием, на тебя неминуемо нападет страх одиночества — при всем твоем здравомыслии, тебе ведь. было так хорошо под защитою Донкихотова безумия. Потому‑то и просишь своего господина и повелителя не оставлять тебя.

А твой Дон Кихот, сильный и великодушный, отвечает: «Да будет так, и я очень рад, что ты ищешь подмоги в силе моего духа, ее хватит и на тебя, когда у самого тебя не хватит духу».[20] Итак, Санчо, веруй; веруй, даже если не хватит у тебя Донкихотова духа. Вера сотворила в тебе чудо: Донкихотов дух теперь твой собственный дух, и теперь не ты сам в себе обитаешь, а он, господин твой, обитает в тебе. Ты кихотизирован.

Дальше Дон Кихот встречает Карденио, и как только наш безумец завидел другого, обезумевшего от любви, он «подошел к нему и обнял его с большой сердечностью и лаской: он так долго сжимал его в своих объятиях, что, казалось, был дружен с ним с давних пор». Так оно, в сущности, и было. Они обменялись приветствиями, и Дон Кихот выразил желание служить новому знакомому, а если горе того не знает исцеления, то помочь ему, «от всей души плача и скорбя» вместе с ним.75 И плача и скорбя о злосчастии Карденио, разве не плакал бы ты и не скорбел бы о собственном своем злосчастии, бедный Рыцарь? Оплакивая жестокосердие Люсинды, разве не оплакивал бы робость, помешавшую тебе открыть свое сердце Альдонсе?

Есть, впрочем, недоброхоты, полагающие, что наш Рыцарь хотел всего лишь развязать Карденио язык и услышать его историю, ибо Дон Кихот был до крайности любопытен и охоч до историй из жизни других.

Главы XXIV и XXV

продолжение приключения в Сьерра–Морене и в которой рассказывается о необычайных происшествиях, случившихся с доблестным ламанчским Рыцарем в Сьерра–Морене, и о покаянии, которое он наложил на себя в подражание Мрачному Красавцу

Тут Сервантес, не слишком уверенный в том, что история его героя так уж увлекательна, вставляет историю Карденио. Но все‑таки он поведал нам о том, как Дон Кихот прервал Карденио и вступился за королеву Мадасиму, которую тот оскорбил. И тем самым Рыцарь преподал нам урок: да не потерпим, чтобы его самого оскорбляли те, кто упорно усматривает в нем всего лишь плод вымысла, лишенный всякой реальности. И дело не в том, в своем уме эти субъекты или не в своем, ибо, как заметил по этому поводу Дон Кихот, «и против здравых в уме, и против сумасшедших» должно поднимать голос в защиту наиглавнейшей истины. Подобно тому как поднял голос в защиту ее наш идальго. Каковой если чем и грешил, то бахвальством, ибо объявил по тому же поводу, что знает законы рыцарства «лучше всех рыцарей, какие когда‑либо были на свете».

Во время этих блужданий по безлюдной Сьерра–Морене Дон Кихот вернулся к истинной своей теме, поведав Санчо, что в эти места влечет его намерение совершить такой подвиг, который, как он сказал, «навеки прославит мое имя по всему лицу земли». И с этой целью он решает подражать примеру того, кто был для него образцом, то есть Амадиса Галльского. Рыцарь знал: чтобы достичь совершенства, надо подражать примеру других людей, а не пытаться применять на практике разные теории. И дабы подражать Амадису в покаянии, которое тот наложил на себя, удалившись на Пенья Побре и переменив свое имя на имя Бельтенеброс,76 Дон Кихот принял решение вести себя в этих местах Сьерра–Морены так, как будто «лишился разума, впал в отчаяние и неистовство»; разумеется, свершать сей подвиг легче, чем, по примеру того же Амадиса, «рубить великанов пополам, обезглавливать драконов, убивать андриаков,77 обращать в бегство армии, рассеивать флотилии и разрушать чары волшебников».

И поскольку героический наш безумец был весьма благоразумен, он решил не подражать дону Роланду и «вырывать деревья, мутить воды прозрачных ручьев, убивать пастухов, истреблять стада, поджигать хижины, рушить дома, уводить кобылиц»; нет, Дон Кихот собирался воспроизводить лишь те из безумств Неистового рыцаря, которые ему представлялись «наиболее существенными», а то и удовлетвориться «подражанием одному Амадису, который никаких разрушительных безумств не проделывал, а все же одними своими слезами и чувствами добыл себе непревзойденную славу». Все дело было в том, чтобы добыть славу и громкое имя, и если для достижения сей цели разрушительные безумства не требовались, их можно было считать безумствами сверхбезумными.

А когда Санчо осведомился, чего ради сходить с ума, раз Дульсинея ничем не согрешила, Рыцарь отвечал той самой глубочайшей сентенцией: «В том‑то вся суть, в том‑то вся тонкость этого дела! Если странствующий рыцарь сходит с ума, имея на то полное основание, так в этом нет ни заслуги, ни подвига. Другое дело — обезуметь так, без всякой причины», по широте душевной взбунтовавшись против логики, так жестоко тиранящей дух. Большинство из тех, кто в твоем отечестве слывут безумцами, безумствуют по определенному случаю и по определенному поводу и даже расчету; и не безумцы они, а наглые дурни, а бывает и того хуже, утонченные подлецы. Безумие, истинное безумие, вот в чем мы нуждаемся до крайности; может, хоть оно излечит нас от этой чумы — от всеобщего здравомыслия, которое душит в каждом из нас здравомыслие индивидуальное.

И здравомыслие Санчо постигла та же участь, ибо он усомнился в тебе, героический Рыцарь, когда ты снова повел речь про шлем Мамбрина, и Санчо чуть не счел все твои обещания пустой болтовней, поскольку телесное его зрение являло ему шлем в виде цирюльничьего таза. Но ты славно ему ответил: «…то, что тебе представляется бритвенным тазом, мне представляется шлемом Мамбрина, а другому представится еще чем‑нибудь». Это чистая правда: мир есть то, чем представляется каждому из нас, мудрость в том и состоит, что мы творим его по собственной воле, безумствуя без повода, истово веруя в то, что абсурдно.78 Санчо, плотский человек Санчо, когда Дон Кихот собирался приступить к покаянию, решил было, что господин его намерен проделывать все не всерьез, а в шутку; но Дон Кихот возразил ему должным образом. Нет, друг мой Санчо, нет; истинное безумие всегда всерьез; шутки шутят люди благоразумные.

И какое безумие! Вот тогда‑то Дон Кихот и открыл Санчо, что Дульсинея — это Альдонса Лоренсо, дочка Лоренсо Корчуэло и Альдонсы Ногалес, а Санчо, в свой черед, открыл нам, каковы ее земные приметы: она «девка хоть куда, ладная да складная, — ражая баба» и «барру она мечет так, что самый сильный парень в деревне за ней не угонится».79 Однажды взобралась она на деревенскую колокольню «и стала кликать батраков своего отца, работавших в поле, и хоть были они больше чем в полумиле от деревни, а услышали ее так же ясно, как будто стояли у самой колокольни». Голос ее слышится и поныне, когда, преображенная в Дульсинею, выкликает она свое имя. «Уж такая тонкая штучка, — добавил Санчо, — со всеми зубоскалит, все бы ей потешаться да шутки шутить»…[21] Да, над всеми своими баловнями подшучивает Слава.

Кончил Санчо расписывать Дульсинею, вернее сказать, Альдонсу — такой, какою виделась она его мужицкому глазу, и его господин рассказал в ответ историйку про красивую, богатую и нестрогих нравов вдову, влюбившуюся в дюжего и безмозглого молодца. Для т; ой цели, для которой пожелала она избрать его… О да, для того, кто желает выжать из этого мира все, что есть в нем идеального, нет в подлунной ничего низменного и грубого, и Альдонса Лоренсо отлично может воплощать Дульсинею.

Но есть тут и своя подоплека. Двенадцать лет Алонсо Кихано Добрый скрывал в самой потаенной глубине сердца эту любовь, которая, возможно, была причиной его ухода в мир рыцарских романов, что, в свой черед, стало причиной его преображения в Дон Кихота; и вот рыцарское безумие пересилило стыдливую скрытность, и Алонсо Кихано исповедуется в своей любви. И кому — Санчо! И этой исповедью оскверняет свою любовь. Негодник–оруженосец и не замечает, каких признаний и какого доверия удостоен, и разглагольствует об Альдонсе так, словно та всего лишь одна из пригожих девок его деревни. Разумеется, Дон Кихот опечалился, узнав, как низменно смотрит на эту любовь Санчо, не ведающий, что для всякого истинного возлюбленного любовь его несравненна и неповторима; вот потому и рассказывает он Санчо многозначительную историйку про вдову и ее безмозглого любовника и приходит к заключению: «Так вот, Санчо, в том, что мне надобно от Дульсинеи Тобосской, она не уступит самой высокородной принцессе на свете». Бедный Рыцарь! Как же глубоко, как же намертво пришлось тебе упрятать в тайнике сердца ту истину, что, не сковывай тебя стыд от того, что так непомерна была любовь, охватившая тебя в осеннюю пору жизни, все было бы по–другому и не для того была тебе надобна красавица–дочка Лоренсо Корчуэло и Альдонсы Ногалес, чтобы восславлять ее в твоих странствиях под именем Дульсинеи! Скажи, разве не променял бы ты на нее Славу, ту самую Славу, которой искал ради нее, Дульсинеи?

По завершении беседы Дон Кихот написал Дульсинее, хотя Альдонса Лоренсо читать и не умела, а еще написал записочку насчет трех ослят, коих надлежало выдать Санчо. Ах, Санчо, Санчо, на тебя возложено возвышеннейшее из поручений — доставить любовное послание самой Дульсинее, а тебе требуется вдобавок записка насчет трех ослят!

Затем последовали еще разговоры, и тут‑то сказал Дон Кихот: «По правде говоря, Санчо, кажется мне, что голова твоя не более в порядке, чем моя». Так и есть, ты ведь заразил своего оруженосца, благородный Рыцарь.

Когда же Санчо уже собирался отъехать, Дон Кихот поспешно скинул штаны, «остался в одной рубашке на голом теле и без долгих предисловий проделал два прыжка в воздухе, а потом перекувырнулся два раза головой вниз и ногами вверх; тут перед глазами Санчо открылись такие подробности, что он, не желая увидеть их вторично, повернул Росинанта и двинулся в путь, вполне довольный и удовлетворенный, ибо теперь он мог поклясться, что господин его рехнулся».

Глава XXVI

повествующая о дальнейших любовных подвигах Дон Кихота в Сьерра–Морене

И вот остался Дон Кихот в одиночестве, молился по четкам из крупных орешков с пробкового дуба,80 разгуливал по лужку, слагал множество стихов, кои вырезывал на коре деревьев либо чертил на мелком песке, вздыхал и взывал к фавнам, сильванам и нимфам этих мест.

Восхитительное приключение! Приключение скорее в созерцательном роде, нежели в действенном! Есть люди, мой Дон Кихот, неспособные увидеть смысл в подвигах, состоящих в том, чтобы вздыхать или дрыгать ногами в воздухе без всякого повода. Лишь тот, кто проделывал либо способен проделать подобное, может свершать великие дела. Жалости достоин тот, кто и наедине с самим собою хранит благоразумие и мнит, что на него глядят все остальные.

Покаяние Дон Кихота в горах Сьерра–Морены приводит нам на память другое покаяние — то, которому предавался Иньиго де Лойола в пещере Мон- ресы, особенно когда в самом селенье Монреса и в монастыре Святого Доминика «пришел ему на ум, — как нам рассказывает падре Риваденейра (книга I, глава V), — пример одного святого, каковой святой, дабы вымолить у Бога нечто, о чем молил Его, дал^ зарок не вкушать пищи, покуда не сподобится желанной милости. В подражание сему святому, — продолжает наш автор, — он тоже зарекся есть и пить, покуда не обретет душа его столь желанный мир; но в том случае, если ему не будет грозить смерть».

Заканчивая житие святого Симеона Столпника,81 некий благочестивый автор сообщает: «Житие сие более достойно восхищения, нежели подражания»; и святая Тереса в разделе III главы XIII «Книги моей жизни» говорит нам: «Дьявол нас поучает либо наводит на мысль, что дела святых достойны восхищения, но не нам, грешникам, творить их»; и еще одно она говорит: «Нам должно поразмыслить, чего следует чураться, а чему подражать».82 И таким образом можно было бы сделать вывод, что покаяние Дон Кихота в горах Сьерра–Морены более достойно восхищения, нежели подражания. Но я говорю вам, что из того же самого источника, откуда берут начало наиболее героические его подвиги, берет начало также дрыганье ногами в воздухе и все прочее, поскольку одно неотделимо от другого. Эти безумства распалили его любовь к Дульсинее, любовь же эта была ему путеводной звездой и стимулом к действию.

Прекрасное есть то, что избыточно, что заключает в себе смысл и цель собственного существования: цвет жизни. И дрыганье ногами в воздухе наделено высочайшей красотою, ибо цель его и смысл — именно и только в том, чтобы дрыгать ногами в воздухе. Хотя, впрочем, нет, была и другая цель, цель самовоспитания. Расскажу‑ка я вам притчу, вот послушайте.

Пришли косить поле два косца. Один стремился накосить побольше, а потому принялся за дело, не позаботившись наточить косу; вскоре лезвие иззубрилось и затупилось, и коса валила траву, но не срезала. Второй хотел косить как можно лучше, а потому почти все утро точил свое орудие труда, и к вечеру ни тот ни другой не успели отработать урок. Подобным образом есть люди, которые думают лишь о том, чтобы действовать, не заботясь оттачивать и отполировывать свою волю и мужество; а есть такие, которые всю жизнь только и делают, что оттачивают да полируют; и покуда готовятся к жизни, их настигает смерть. Стало быть, надо и косить, и косу точить; и действовать, и готовиться к действиям. Без жизни внутренней нет и внешней.

И это дрыганье ногами в воздухе ни с того ни с сего, чтение молитв, вырезывание стихов на коре деревьев, вздохи, взыванья к нимфам и сильванам — духовные упражнения, необходимые для того, чтобы нападать на ветряные мельницы, разить копьем барашков, побеждать бискайцев, освобождать каторжников и принимать от них град камней. Здесь, в пустынных местах, Дон Ки-. хот, дрыгая ногами в воздухе, исцелял себя от издевательств, которым подверг его мир; исцелял себя, издеваясь, в свой черед, над миром; и таким образом изливал свою любовь; здесь совершенствует он свое героическое безумие, совершая сумасбродства всухую.

Санчо между тем отправился в Тобосо; и, добравшись до постоялого двора, где его подбрасывали на одеяле, наткнулся там на двух своих земляков, священника и цирюльника. Каковые, завидя его, не преминули осведомиться, где обретается Дон Кихот, на что Санчо, ведомый верным инстинктом, ответил уклончиво. И как же хорошо понимал ты, преданный оруженосец, что худшие враги героя — это родные его и близкие, те, кто любят его приземленной любовью! Не за то, каков он есть, они его любят, не за то, что совершает: любят они его лишь для самих себя. Не за то, что совершает он, любят они его, ибо свершения его — это и душа его, и смысл жизни; любят они его не в вечности, а во временности. Говорит нам евангелист Марк в главе третьей своего Евангелия: когда избрал Иисус своих апостолов и вернулись они все в дом, собралось вокруг Него такое множество людей, «что им невозможно было и хлеба есть». «И услышав ближние Его, пошли взять Его; ибо говорили, что Он вышел из себя» (21), то есть «Он безумен»; и когда сказали Учителю:

«Вот Матерь Твоя, и братья Твои, и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя» (32), — он отвечал: «Кто матерь моя и братья мои? — И обозрев сидящих вокруг себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои. Ибо кто будет исполнять волю Божию, тот мне брат, и сестра, и матерь» (31—35). Ни для кого так не безумен герой, святой, искупитель, как для собственной семьи, для родителей, для сестер и для братьев.

Пытаясь вернуть Дон Кихота в тесные пределы его дома, священник и цирюльник выполняли волю домоправительницы идальго и его племянницы, считавших, что Дон Кихот не в своем уме. Но истинные племянники Рыцаря — те, кого воспламеняет его рыцарственность; они есть духовные его сородичи. Герой кончает тем, что не может более иметь друзей, он поневоле становится одинок.

Стало быть, правильно поступил Санчо, когда попытался утаить от священника и цирюльника местопребывание своего господина, но хитрость его не удалась, поскольку был он один, не мог найти опоры в Рыцаре, а потому священник и цирюльник взяли его страхом и заставили выложить все начистоту. Он и выложил, на удивление своим землякам, и те снова изумились, подумав: «…сколь же неистово безумие Дон Кихота, если увлекло за собою разум этого бедняка».[22] Неистово? Более того, оно заразительно; и заражает героизмом. К тому же нельзя и не должно называть бедняком того, кто столь обогатился духовно, поступив на службу к такому Рыцарю. Они решили не утруждать себя, объясняя Санчо его заблуждения, — добавляет историограф, — «ибо рассудили, что не стоит его разубеждать, раз совесть его чиста: им же будет забавнее слушать его вздорные разглагольствования». Видите, как эти представители суетного света, цирюльник и священник, воспринимают речи и поступки оруженосца: оставляют Санчо при его заблуждениях, почитая заблуждением его веру в героизм; и все это лишь с целью забавляться, слушая то, что мнят вздорными разглагольствованиями. Вот и совершайте после этого какие‑то героические дела либо говорите что‑то глубокое или новое на забаву тем, кто все это воспримет всего лишь как праздные выкаблучивания.

Полагаю, что среди моих читателей сыщется немало ламанчских священников и цирюльников либо тех, кто достоин быть таковыми; и подозреваю даже, что большинство из читающих мои толкования романа сходственны с упомянутыми священником и цирюльником более, нежели с кем‑либо другим; и они почтут за благо оставить меня при том, что мнят моими заблуждениями, чтобы позабавиться моими дурацкими разглагольствованиями. Они скажут — так и слышу их речи — что я знай себе выкаблучиваюсь в поисках парадоксов, дабы сойти за оригинала; но в ответ скажу лишь одно: если им не разглядеть и не почувствовать, сколько страсти, и душевного огня, и глубоких тревог, и пылких исканий вкладываю я в эти толкования жития владыки моего Дон Кихота и его оруженосца Санчо и сколько вложил я всего этого в другие мои сочинения, если им, повторяю, всего этого не разглядеть и не почувствовать, что ж, соболезную им и почитаю их жалкими рабами здравого смысла, призрачными фигурами, что бродят среди теней, распевая хором старые куплетцы Калаиноса.83 Себя же препоручаю владычице нашей Дульсинее, она в конце концов свершит правый суд над ними и надо мною.

Когда дочитают они предыдущие строки, небось ухмыльнутся, пробормотав: «Парадоксы! Новые парадоксы! Вечно со своими парадоксами!» Но подите‑ка сюда, вы, твердолобые, вы, жестоковыйные,84 подите‑ка сюда и скажите, что вы подразумеваете под парадоксом и что вы хотите этим словом сказать? Подозреваю, что вы не выговорились до конца, злополучные рутинеры здравомыслия. Чего вы не хотите, так это мутить воду в колодце вашего разума или чтобы вам ее мутили; от чего открещиваетесь, так это от погружения в душевные глубины. Вы ищете бесплодного покоя, уготованного тем, кто пассивно повинуется инстинктам, проявляющимся чисто внешне и вбирающим старые догмы; вы забавляетесь дурацкими разглагольствованиями Санчо. И зовете парадоксом то, что щекочет вам дух.85 Вы погибли, погибли безвозвратно; духовная леность — вот ваша погибель.

Глава XXVII

о том, как священник и цирюльник привели в исполнение свой план, и о других событиях, достойных упоминания в этой великой истории

И возвратясь к нашей истории, напомню вам, моим читателям, уже ее знающим, о том, что замыслили священник и цирюльник с целью отвлечь Дон Кихота от его покаяния, каковое они, по–священничьи и по–цирюльничьи, мнят бессмысленным; священник решил надеть наряд странствующей девицы, поскольку священники — подобно всем, кто могут либо могли в прошлом именовать себя девственными, — привыкли надевать свое облачение через голову; а брадобрей решил нарядиться оруженосцем, чтобы в таком виде отправиться «в горы к Дон Кихоту: священник притворится оскорбленной и обездоленной девицей», ну и все прочее, что говорится по этому поводу; и все ради того, чтобы вытащить Дон Кихота из Сьерра–Морены и доставить домой. И вот священник с цирюльником отправились в путь заманивать Дон Кихота: священник, переодетый девицей, ехал на муле, усевшись по–дамски, а цирюльник приладил к подбородку бороду из бычьего хвоста. Но вскоре священнику пришло на мысль, что не пристало ему ни по сану, ни по нраву рядиться в женское платье, и они с цирюльником поменялись ролями. Священнику больше подобала борода из бычьего хвоста, нежели девичья одежда. И они ввели в обман Санчо, простодушного и доверчивого Санчо, дабы согрешил он против своего господина, выдав цирюльника за странствующую девицу.86

Глава XXIX

в которой рассказывается о новом и приятном происшествии, случившемся в тех же горах со священником и цирюльником^87

Но в этом даже не оказалось необходимости, ибо судьба подарила им встречу с прекрасной Доротеей — почти все дамы, фигурирующие в этой истории, прекрасны, — которая взяла на себя роль обездоленной девицы, принцессы Микомиконы, и так живо ее сыграла, что простак Санчо попался на удочку.

Дон Кихот в те поры все еще бродил в одной рубашке, был слаб, желт, умирал с голоду и вздыхал по своей владычице Дульсинее. Когда его повстречала принцесса Микомикона, он уже был одет; она бросилась перед ним на колени; Дон Кихот попытался помочь ей подняться, она отказалась встать, покуда не будет осчастливлена даром, которого просит; Дон Кихот пообещал выполнить ее просьбу, если только она не в ущерб королю, родине и той, кто владеет ключами от его сердца и свободы. Вот как следует давать обещания — осмотрительно и не рискуя. Тогда принцесса попросила его сопровождать ее и не пускаться в другие приключения, пока он не отомстит предателю, захватившему ее королевство, и Дон Кихот уверил принцессу, что она может «откинуть» печаль, ее снедающую, ибо с помощью Божией, а также с помощью его длани она скоро вернет себе престол. Если дланью Рыцаря двигал Бог, никакой другой помощи и не требовалось. Принцесса попыталась облобызать ему руки, чего наш Рыцарь не допустил, «будучи во всех отношениях учтивым и вежливым кавалером»; и поспешно пустился в путь вместе с нею.

Тут следует отдать дань восхищения тому, насколько едины и неразделимы в душе Дон Кихота вера в Бога и вера в самого себя, когда говорит он принцессе, что скоро она вновь воссядет на престоле своего древнего и великого государства, на зло и на горе смутьянам, на оное посягнувшим. Ибо никто не верует в самого себя так, как тот, кто служит Богу, ведь такой человек ощущает Бога в себе самом; никто не верует в себя так, как тот, кто-, подобно Дон Кихоту, хоть и клюнет на приманку славы, но ищет прежде всего Царства Божия и Его справедливости. Все прочее дается ему вдобавок, а первое в списке всего прочего — вера в себя самого, необходимая, дабы действовать.

Когда падре Лайнес и падре Сальмерон создавали Падуанскую коллегию,88 Венецианская синьория стала учинять им великие помехи, и Лайнес, почитая дело безнадежным, написал Иньиго де Лойоле, каково было положение вещей, и попросил Лойолу отслужить мессу за предприятие, дабы Господь ниспослал им успех, ибо другого способа падре Лайнес не находил. Лойола исполнил его просьбу и отслужил мессу в день Рождества Пречистой Девы и по окончании службы написал Лайнесу: «Просьбу вашу я уже выполнил; не падайте духом, и пусть дело это вас не печалит, ибо можете не сомневаться, что завершится оно, как вы того желаете». Так оно и случилось (Риваденейра, книга III, глава VI).

И тут открывается печальная сторона Донкихотова приключения, вот как о ней узнается: «Цирюльник все еще продолжал стоять на коленях, изо всех сил стараясь подавить свой смех и придержать рукой бороду, — ибо, если бы она свалилась, возможно, что их доброе — по мнению Сервантеса — намерение кончилось бы крахом».[23] До сих пор речь велась о приключениях, которые случай припасал для идальго на путях и перепутьях, о приключениях, уготованных природой и Господом для славы Рыцаря; теперь же начинаются приключения, которые будут подстраивать ему люди, и эти приключения окажутся самыми тяжкими из всего, что выпадет ему на долю. Теперь герой — именно потому, что он герой, — становится игрушкой окружающих и ми-. шенью насмешек; и нечестную кампанию против него ведет вся честная компания. Цирюльник старается подавить смех, чтобы остаться неузнанным. Знает: смех срывает с нас личину серьезности, а личина эта так же фальшива, как фальшивая борода: свалится — и все лицо на виду.

Тут и начинается, как я уже сказал, самое печальное из всего, что выпало Дон Кихоту на долю. Прекраснейшие и самопроизвольнейшие из его приключений позади; впредь приключения, по большей части, будут ему измышлять и подстраивать злокозненные люди. Доныне мир не знал героя, он же, в свою очередь, пытался сотворить себе мир по собственной прихоти; отныне мир знает Дон Кихота и принимает, но только насмешки ради и ради того, чтобы, подделываясь ему под лад, манипулировать им по своей прихоти. Вот и стал ты, бедный мой Дон Кихот, игрушкой и потехой цирюльников, священников, бакалавров, герцогов и бездельников всех мастей. Начинается твое мученичество — и горькое из горьких: мученичество, уготованное тебе насмешниками.

Но зато по этой самой причине твои приключения, хотя и проигрывают в смысле героичности, выигрывают в смысле многозначительности, поскольку так или иначе, тем или иным образом их провоцирует мир. Ты хотел сотворить из нашего мира свой собственный, восстанавливая попранную справедливость; теперь наш мир приемлет твой, как частицу самого себя, и ты вступаешь во всеобщую жизнь. Ты утрачиваешь долю донкихотства, но зато заражаешь им всех, кто над тобой насмешничает. Смеясь над тобою, за тобой следуют, восхищаются тобой и любят тебя. Ты причиною тому, что бакалавр Самсон Кар- раско в конце концов примет розыгрыш, им же измышленный, всерьез, и если вначале он искал битвы шутки ради, то затем начнет искать ее ради чести. И пусть себе цирюльник ухмыляется в накладную бороду. «Се — человек», — сказали в насмешку о Господе нашем Иисусе Христе;89 «Се — безумец», — скажут о тебе, владыка мой Дон Кихот; и ты станешь безумцем, единственным в своем роде, — Безумцем с большой буквы.

А Санчо, бедняга Санчо, хотя и знает кое‑что о фарсе, ибо видел закулисные приготовления к спектаклю, верил все‑таки героической верой в королевство Микомикон и даже размечтался о том, как будет вывозить оттуда негров на продажу и разбогатеет. О незыблемая вера! И пусть нам не толкуют, что веру в нем разжигала алчность; напротив, именно вера‑то и пробуждала алчность в Санчо.

Тут священник разыграл сцену нечаянной встречи и приветствовал односельчанина Алонсо Кихано как славного своего соотечественника Дон Кихота Ламанчского, как «цвет и сливки благородства (…) квинтэссенцию странствующих рыцарей»; и тем самым наш герой был с благословения особы духовного звания утвержден на роль игрушки для всей округи; хитроумный же идальго, как только узнал сеньора лиценциата, попытался было спешиться, ибо священник шел пешком. Так Рыцарь наш уплатил дань шутнику: ведь как‑никак тот был пастырем душ у них в деревне.

Из‑за незадачи с мулом у цирюльника отвалилась борода; и священник водворил ее на место с помощью заклинания, чем «Дон Кихот был чрезвычайно удивлен и попросил священника при случае сообщить ему это заклинание». Ах, бедный мой Рыцарь, как начал ты клевать на наживку, что подсовывают тебе насмешники! Уже не ты выдумываешь чудеса, а тебе их выдумывают.

Священник, однако ж, не удовольствовавшись ролью насмешника, взял на себя заодно и роль карателя и адресовал весьма язвительную диатрибу храбрецу, освободившему каторжников; причем притворился, что не знает, кто это сделал. А Рыцарь, который «при каждом слове менялся в лице», помалкивал и делал вид, что сие к нему не относится, поскольку говоривший‑то был все‑таки его священником и его исповедником.

Глава XXX

в которой рассказывается об уме прекрасной Доротеи и многих других вещах, приятных[24] и занимательных

И промолчал бы, не выдай его Санчо: оруженосец возьми да брякни, что освободил этих закоренелых лиходеев не кто иной, как его господин. Проговорился тот, кто был частицей Донкихотова мира. «Глупец, — сказал тут Дон Кихот, — не надлежит и не подобает странствующим рыцарям проверять, виновны или не виновны те удрученные, оскорбленные и закованные в цепи, которых они встречают на больших дорогах; им подобает только помогать нуждающимся, обращая внимание на их страдания, а не на их преступления», — и добавил все прочее, вызвав на бой тех, кому покажется дурным его донкихотовское деяние, но исключив из их числа почтенную особу сеньора лиценциата. Великолепный ответ, достойно венчающий доводы, приведенные Рыцарем в момент освобождения каторжников. Естественно было, что священник, как и прочие священники, с которыми на протяжении своей истории сталкивался идальго, рассуждал как человек мирской и земной, ибо платили ему — за то, чтобы служил священником, — люди земной и мирской природы; но Дон Кихоту подобали чувства природы божественной и небесной. О владыка мой Дон Кихот, когда же научимся мы видеть в любом каторжнике — прежде и превыше всего — человека, нуждающегося в помощи, и вглядываться в те мучения, которые его преступление причиняет ему самому! Пока не доживем мы до той поры, когда при виде самого ужасного преступления у нас вырвется само собою восклицание: «Бедный брат мой!», относящееся к преступнику, до той поры христианский дух разве что коснулся оболочки души нашей, но внутрь не проник.

Тут, во исполнение замысла насмешников, принцесса Микомикона наплела Дон Кихоту всяческого вздору себе в оправдание. И как ни грустно, но Дон Кихот и Санчо все приняли на веру, ибо героизм доверчив по природе. Вот уж повеселились насмешники. Дон Кихот повторил свои обещания, но не согласился жениться на принцессе, что пришлось весьма не по нраву Санчо, и тут оруженосец повел такие речи, поставив Микомикону выше Дульсинеи, что господин его «не стерпел и, подняв копьецо, без всяких слов и предупреждений закатил Санчо таких два удара, что тот растянулся во весь рост».

Эта безмолвная кара, единственный поступок всерьез средь столь плоских насмешек, возвышает наш дух; серьезности, глубочайшей серьезности были исполнены доводы, приведенные в ее обоснование Дон Кихотом: объявил он, что если бы Дульсинея не давала силы его руке, он не мог бы убить и блохи, ибо Дульсинея избрала его руку орудием своих подвигов и тем довела их до счастливого завершения. Так оно воистину и есть, и когда мы побеждаем, то победу одерживает за нас Слава. «Она сражается во мне и побеждает мною, а я живу и дышу ею, и от нее моя жизнь и бытие». Героические слова, которые нам должно запечатлеть в сердце! Слова, которые для кихотианства то же, что для христианства слова апостола Павла: «Я сораспялся Христу, и уже не я живу; но живет во мне Христос» (Гал. 2:19—20).

И всякое великое дело меж людьми так вершится, а причина в том, что если дело и впрямь великое, то вершиться оно должно в дар человеку; любому — мужчине или женщине, но лучше женщине. Цель человека — человечность, но человечность, воплощенная в каждом человеке, индивидуализированная; и если человек избирает целью природу, то прежде всего ее очеловечивает. Бог есть идеал человечности, Он Человек, проецирующийся в бесконечность и в ней увековечивающийся. Так и должно быть. К чему вы толкуете о заблуждении антропоцентризма? Разве не утверждаете вы же, что у бесконечной сферы центр повсюду, в любой ее точке? Для каждого из нас центр находится в нем самом. Но человек не может действовать, если не поляризует этот центр; не может жить, если не переместит его. А куда переместить, как не на другое существо, ему подобное? Любовь к человеку, мужчины к женщине, хочу я сказать, — источник всех чудес на свете.

«Я живу и дышу ею, и от нее моя жизнь и бытие». Когда говорил ты это о своей Дульсинее, о мой Дон Кихот, не вспоминал ли твой Алонсо Добрый о той Альдонсе Лоренсо, по которой томился двенадцать лет, так и не решившись сознаться ей в безмерной своей любви? «Живу и дышу ею!» В ней жил, и дышал, и обрел жизнь и бытие твой Алонсо Добрый — тот, кто всегда с тобою, сокрытый в твоем безумии; в ней жил он и дышал на протяжении двенадцати долгих лет жестокого и мучительного здравомыслия. Она стала предметом тайных его мечтаний; нежный ее образ, который видел он всего четыре раза, и то мельком, питал его упования, раз уж не было суждено ему услаждаться воспоминаниями. В ней обрел он жизнь и бытие, жизнь, которая протекала в тайная тайных его сознания, подобно тому как воды Гуадианы немалую часть своего пути протекают под землей; но тайная эта жизнь питала в том укромном русле корни будущих подвигов, которые Рыцарю суждено было совершить. О мой Алонсо Добрый, вот удел твой — жить и дышать Альдонсой, которая знать о том не знала и ведать не ведала, вместить и жизнь, и бытие в нежный образ, питающий душу!

Но Санчо, плотский человек, не сдался, а совсем напротив, стал настаивать, чтобы господин его женился на принцессе: потом пускай себе, если хочет, слюбится с Дульсинеей. Что сказал ты, Санчо, что сказал ты! Откуда тебе знать, что, уязвив душу Дон Кихота, ты затронул самую чувствительную жилку в сердце Алонсо Кихано! К тому же Дульсинея не соглашается ни на совместное владение, ни на раздел, и тот, кто хочет, чтобы она принадлежала ему одному и всецело, должен отдать себя всецело ей одной. Много есть охотников вступить в брак с Фортуной и взять в любовницы Славу, да радости мало: одна разбередит их ревностью, а другая, насмешница, от них ускользнет.

Рыцарь и оруженосец продолжали беседу, и в конце концов Дон Кихот попросил у Санчо прощения зато, что поколотил его: ведь Санчо, оказывается, видел Дульсинею недолго и не успел «со всех сторон рассмотреть ее красоту и все ее прелести; но так, в общем, — заключил оруженосец, — она кажется мне хорошенькой». Таким‑то манером наши Санчо, если их поколотить, идут на попятную и врут, выхваляя Дульсинею, которой в глаза не видели и знать не знают. Затем по настоянию принцессы Санчо испросил у Дон Кихота прощения, приложившись к руке его, и великодушный идальго даровал оруженосцу оное и благословил его. Да будут благословенны два удара копьем, друг мой Санчо, ведь зато ты получил благословение своего господина. А получив столь полновесное прощение, ты уж наверняка счел благом наказание, за которое его сподобился.

Затем слуга и господин немного опередили остальных, беседуя о своем; и тут Санчо вновь обрел своего осла: им повстречался Хинес де Пасамонте, переряженный цыганом и ехавший на Сером; и при виде Рыцаря и оруженосца он спешился и дал тягу.

Глава XXXI

о замечательной беседе Дон Кихота с его оруженосцем Санчо Пансой и о других происшествиях

И сразу вслед за тем произошла эта самая замечательная беседа меж Дон Кихотом и Санчо о встрече последнего с Дульсинеей. Когда Санчо сказал, что во время их встречи она «на заднем дворе просеивала две фанеги зерна», Дон Кихот ответил: «Да, но имей в виду, что зерна, к которым прикасались ее руки, превращались в жемчужины», а когда сообщил Санчо, что зерно было желтое, Дон Кихот сказал: «Уверяю тебя (…) это провеянное ее руками зерно дает несомненно белый хлеб». Добавил оруженосец, что когда подал он письмо, то услышал приказ положить его на мешок, ибо просеивавшей было недосуг читать, покуда не кончит работу, на что Дон Кихот промолвил: «Мудрая сеньора! (…) Она хотела прочитать его не спеша, чтобы полностью им насладиться». Еще заметил Санчо, что от Дульсинеи исходил дух, как от мужчины; «Не может этого быть! — вскричал Дон Кихот, — просто у тебя был насморк или ты почуял свой собственный запах. Но я‑то знаю, как благоухает эта роза меж шипов, эта полевая лилия, этот раствор амбры». Затем сообщил Санчо, что Дульсинея, не умевшая ни читать, ни писать, взяла да порвала письмо на мелкие кусочки, «не желая, чтобы кто‑нибудь его прочел и чтобы в деревне узнали про ее секреты», с нее довольно было и того, что передал ей Санчо на словах насчет покаяния своего господина; и сказала, что ей желательно повидать Дон Кихота и пусть бы он отправился в Тобосо. На вопрос своего господина, чем одарила его Дульсинея на прощание, Санчо отвечал, что получил от нее не драгоценность, а кусок хлеба с сыром, который она протянула ему через забор; и молвил Дон Кихот: «Она обыкновенно щедра (…). Должно быть, в эту минуту у нее не было под рукой драгоценности, оттого она тебе и не дала. Впрочем, рукава и после Пасхи не лишни; я с ней поговорю и все улажу».

Молю читателя перечитать весь этот восхитительный диалог, ибо в нем зашифрована глубочайшая суть кихотианства как доктрины познания. На выдумки Санчо, в которых события измышлялись соответственно жизни приземленной и внешней, Дон Кихот отвечал высокими истинами своей веры, основой которым была жизнь во всей своей значительности и глубине.

Не разум творит для нас мир, но воля, и старый схоластический афоризм: «Nihil volitum quin praecognitum» — «Ничто не может быть любимо, если сначала не было познано», следует исправить: «Ничто не может быть познано, если сначала не было любимо».

Сей ненадежный мир таков: Ничто ни правда в нем, ни ложь, Ведь все решает цвет очков, Которые ты изберешь.

Так сказано у нашего Кампоамора.90 Но его стихи тоже нуждаются в поправке: в этом мире все правда и все ложь. Все есть правда, когда дает пищу душевным взлетам и жизнь плодотворным деяниям; все есть ложь, когда душит благородные порывы и производит на свет бесплодных уродцев–недоносков. По плодам их узнаете людей и вещи. Всякое верование, которое способствует деяниям, утверждающим торжество Жизни, есть истина; и ложь — всякое верование, способствующее торжеству Смерти. Критерий истинности — жизнь, а вовсе не соответствие логике, оно всего лишь критерий разумности. Если моя вера побуждает меня творить либо приумножать жизнь, каких еще доказательств вам от нее надобно? Когда точные науки служат убийству, точные науки лгут. Если ты бредешь, погибая от жажды, и в видении представляется тебе то, что мы именуем водою, и ты бросаешься к ней и пьешь, и жажда твоя утолена, стало быть, то, что ты увидел, правда и вода настоящая. Истина есть то, что, побуждая нас действовать тем или иным образом, способствует обретению такого результата этих действий, который обеспечит полнейшее достижение цели.

Кое‑кто из тех, кто занимается так называемой философией, сказал бы, что в этой беседе с Санчо Дон Кихот заложил основы пресловутого учения об относительности познания. Разумеется, все относительно; но разве не относительна сама относительность? И уж если играть понятиями или словами, не знаю, что точнее, можно было бы сказать, что все абсолютно: абсолютно в себе, относительно же по отношению ко всему остальному. В эту словесную игру вмещается вся логика, не основывающаяся на вере и не ищущая последней опоры в вере. Логика Санчо, подобно логике схоластической, была чисто словесной; она исходила из убеждения, что все мы хотим сказать одно и то же, когда употребляем одни и те же слова; но Дон Кихот знал, что, пользуясь одними и теми же словами, мы обычно говорим вещи прямо противоположные, а пользуясь прямо противоположными словами, говорим одно и то же. Благодаря чему можем беседовать и понимать друг друга. Когда бы мой ближний подразумевал под тем, что говорит, то же самое, что подразумеваю я, то и его слова не обогатили бы дух мой, и мои не обогатили бы его дух. Если мой ближний — еще один я, на что он мне? Что касается «я», то мне достаточно моего собственного — и даже более чем достаточно.

Какого цвета зерна пшеницы, желтые или белые, зависит от рук, что их касаются, а руки эти, мой Дон Кихот, никогда не дотронутся до твоих. И глубочайшую истину изрек Рыцарь, когда заметил, что если носы разных Санчо чуют, что от Дульсинеи идет дух, как от мужчины, то все дело в том, что у этих Санчо носы заложены и чуют они свой собственный запах. Те, для кого мир пахнет материей, чуют лишь себя самих; те, кто видят лишь преходящие явления, просто–напросто видят лишь самих себя и не вглядываются в суть вещей. Не в созерцании того, как свершают путь светила по тверди небесной, откроешься Ты нам, Господи Боже наш, одаривший безумием Дон Кихота, но в созерцании того, как свершают путь чаяния любви в твердокамен- ности наших сердец.

Хлеб и сыр, которые подала тебе через забор Дульсинея, превратились для тебя, друг мой Санчо, в вечную драгоценность. Этим хлебом и сыром ты жив и будешь жить, покуда остается в людях людская память, да и далеко за ее пределами; благодаря этому хлебу и сыру, которые сам ты считал собственной ложью, ты сподобился непреходящей истины. Хотел солгать, а сказал правду.

Господин и оруженосец продолжали беседу, по ходу которой Санчо снова завел песенку о том, что Дон Кихоту следует жениться на принцессе, а когда тот отказался, воскликнул: «Ах, ваша милость, как плохо у вас голова устроена!» Для Санчо безумие его господина заключалось всего лишь в том, что славу тот предпочитал богатству, и таковы все Санчо: мудрым они считают безумца, которому безумие принесло богатство и удачу, а безумцем того, кому разум повелел от богатства отказаться. Санчо хотел любить Бога и служить Ему «за что‑нибудь»: бескорыстная любовь была ему не по мерке.

Глава XXXII

в которой рассказывается о том, что случилось на постоялом дворе со всей компанией Дон Кихота

После всех этих разговоров и встречи с Андресом, подпаском богача Хуана Альдудо, — о встрече с ним и его хозяином мы уже рассказали,91 — все прибыли на постоялый двор, и покуда Дон Кихот отсыпался, священник затеял спор о рыцарских романах с трактирщиком и его семейством и обрушил на них известную тираду о том, что книги, повествующие о приключениях дона Сиронхилио Фракийского и Фелисмарте Гирканского,92 лживы, полны нелепостей и бредней, история же Великого капитана — чистая правда, так же как история Диего Гарсиа де Паредеса.93

Но пожалуйте‑ка сюда, сеньор лиценциат, и скажите‑ка: сейчас, в настоящее время, а также в тот миг, когда ваша милость вела такие речи, где на земле пребывали — пребывали тогда — Великий капитан и Диего Гарсиа де Паредес? После того как реальный человек умрет — и, возможно, найдет себе место в памяти других людей — в каком смысле он значительнее, чем любой из вымышленных поэтами персонажей, которых вы поносите? Вы, ваша милость, должны помнить со времени учения афоризм: «Operari seguitur esse» — «Свершению предшествует существование», а я добавлю, что существует лишь тот, кто свершает, и что существовать — значит свершать; и если Дон Кихот свершает по отношению ко всем, кто знает его, свершения, утверждающие жизнь, то Дон Кихот — лицо, куда более историческое и реальное, чем многое множество людей, от которых остались одни лишь имена, и имена эти кочуют по летописям, которые вы, сеньор лиценциат, считаете достоверными. Существует лишь свершающий. Выяснение того, существовал ли некто либо не существовал, — следствие того, что мы упорно стараемся не замечать тайну времени. То, что было и чего уже нет, — не более существенно, чем то, чего еще нет, но что когда‑нибудь будет; прошедшее существует не в большей степени, чем будущее; и не в большей степени, чем будущее, оказывает воздействие на настоящее.94 Что сказали бы мы о путнике, упорно старающемся отрицать дорогу, которую ему предстоит пройти, поскольку мнит истинной и настоящей лишь ту, которую уже прошел? И откуда вы взяли, что эти существа, истинное существование которых вы отрицаете, не обретут когда‑нибудь оное, а посему уже существуют в вечности; и, более того, разве все, что только еще замышлено и зачато, не существует в вечности как нечто реальное и действенное?

И прав был хозяин постоялого двора — не зря же принял под кров свой героя, — был он прав, когда сказал вам, сеньор лиценциат: «Нет, и не говорите, сеньор, если бы вы все это (рассказ о подвигах дона Сиронхилио Фракийского) услышали, вы бы рехнулись от восторга. А за вашего Великого капитана и Диего Гарсию я не дам и двух фиг». В вечности легенды и вымыслы истиннее истории. И в диспуте между вами, сеньор священник–рационалист, и хозяином постоялого двора, исполненным веры, верх остался за этим последним. Что вам удалось, сеньор лиценциат, так это поколебать веру Санчо, слушавшего спор; но вера, не завоеванная в борьбе с искушающими сомнениями, не есть вера, порождающая свершения, которым суждена долгая жизнь.

И тут, прежде чем продолжать, нам следует сказать несколько слов, — хоть и мимоходом, большего они не заслуживают — о тех пустопорожних и наглых субъектах, которые осмеливаются утверждать, будто и сами Дон Кихот и Санчо никогда не существовали взаправду и что они всего лишь литературные персонажи.

Их доводы, высокопарные и напыщенные, не заслуживают опровержения, настолько они смешны и абсурдны. Слушать их досадно и тошно. Но поскольку есть еще простаки, которые клюют на мнимый авторитет господ, отстаивающих столь зловонную теорию, и прислушиваются к их разглагольствованиям, то следует предостеречь обманутых, чтобы не принимали на веру мнений, бытующих столь издавна и с одобрения самых высокоумных и важных персон. В утешение и подкрепление людям простодушным и честным я намерен, с помощью Божией, написать книгу, в которой будет доказано, с помощью отборных доводов и со ссылками на отборнейшие, да притом многочисленные авторитеты, — тут они как раз к месту — что Дон Кихот и Санчо существовали на самом деле и взаправду и все, что о них рассказывается, произошло именно и в точности так, как об этом рассказано. И докажу таким образом вот что: услада, утеха и польза, извлекаемые из этой истории, — сверхдостаточное основание для того, чтобы признать ее достоверность; но мало того: если отрицать ее, придется отрицать вдобавок еще очень многое, а эдаким манером мы дойдем в конце концов до того, что расшатаем и поколеблем правопорядок, на котором зиждется наше общество, а правопорядок, как известно, в наши дни высший критерий истинности всякого учения.

Главы XXXIII и XXXIV

Две эти главы^95 заняты «Повестью о неуместно [25] любопытном», повестью, неуместно[26] прерывающей историю Дон Кихота и ничем для нее не любопытной.

Глава XXXV

в которой рассказывается о жестокой и необыкновенной битве Дон Кихота с мехами красного вина и дается окончание повести о неуместно[27] любопытном

После диспута меж священником и хозяином гостиницы и во время чтения неуместной «Повести о неуместно любопытном» произошло печальное приключение с бурдюками красного вина, которые изрубил Дон Кихот, находившийся во власти сна и сновидений. Сервантесу следовало умолчать об этом приключении, даже если Дон Кихот и репетировал во сне подвиги, которые собирался свершить наяву. И хорошо еще, что пролито было всего лишь вино, да хоть бы и было пролито все оно до капли, есть о чем жалеть.

Чтобы судить здраво об этом приключении, следовало бы знать то, чего мы не знаем, а именно что же привиделось тогда во сне Дон Кихоту. Судить об этом по–другому значило бы высказать мнение вроде того, которое высказал бы один из наших прытких мудрецов, услышь он крики Иньиго де Лойолы в странноприимном доме Луиса де Антесаны, в Алькала‑де–Энаресе; этот странноприимный дом «был в ту пору печально известен тем, что по ночам там разгуливали домовые и прочая нечисть», и когда однажды «в глухую темь» Иньиго де Лойола ощутил, что покой, где он пребывал, весь заходил ходуном, «волосы у него стали дыбом, словно узрел он некое устрашающее и грозное видение»; затем, однако ж, пришел в себя и, увидев, что страшиться нечего, пал на колени и принялся громкими криками взывать к бесам, словно бросая им вызов; и говорил он, как повествует о том падре Риваденейра в главе XI книги V «Жития», вот что: «Адские духи, коли дал вам Господь какую‑то власть надо мной, то вот я перед вами; творите ее, ибо не собираюсь я ни сопротивляться, ни увертываться от ваших козней; но коли не дано вам надо мною власти, что вам проку, богопротивные и проклятые духи, от того, что вы меня запугиваете? Чего ради вы разгуливаете здесь, нагоняя попусту пустые страхи на детей и на малодушный люд? Понимаю, в чем тут хитрость; не можете навредить нам делом, вот и хотите устрашить всякими лживыми фокусами». И прибавляет добрый падре–жизнеописатель, что «с помощью сего столь мужественного деяния он не только одолел страхи той ночи, но с тех пор утратил всякую боязнь перед происками дьяволов и видениями, что насылает Сатана».

Рассказывая о приключении с мехами, обстоятельнейший жизнеописатель открывает нам одну тайную подробность, а именно что длинные и тощие ноги Дон Кихота «были порядком грязны». Мог бы и умолчать. Но с помощью этой подробности он показал нам, что в конечном счете Рыцарь был детищем своего сословия: опрятность никогда ведь не входила в число рыцарских добродетелей. Настолько, что даже если будет сказано об испанском рыцаре, он‑де любитель чистоплотности, потом выяснится, что добродетель сию до крайности он не доводит. Вот пример: в главе XVIII книги IV «Жития Лойолы» говорит нам Риваденейра, что «хоть и любил он бедность, но неопрятность была ему не по нраву»; и, однако ж, в главе VII книги V рассказывает, что на «одного послушника наложил он суровое покаяние за то, что тот иной раз мыл руки с мылом, ибо показалось ему, что для послушника уж слишком это большое баловство». И сущая истина, что доктор Уарте, в главе XVI своего труда, который мы уже цитировали, среди свойств, присущих тем, кто сведущ в воинском искусстве, подобно Дон Кихоту и Лойоле, третьим свойством их называет небрежение к внешнему виду собственной особы: «Почти все они неряшливы, грязнули, чулки спущены, в складках, плащ наброшен кое‑как, любят ходить в старье и никогда не меняют одежды»; и он дает объяснение этой их особенности, говоря, что «тот, кто велик разумом и богат воображением, в грош не ставит мирские прикрасы, ибо ни в единой из них не находит ни ценности, ни смысла», и добавляет, что «лишь помыслы о божественном им по вкусу и на радость; это цель их устремлений и попечений, до прочего же им и дела нет».

Правда, во времена Дон Кихота, Иньиго де Лойолы и доктора Уарте люди еще не додумались до открытия микробов и всяческой асептики–антисептики и не зашел у них ум за разум на почве идеи, что, покончив со всей этой мелкотой, мы чуть ли не покончим со смертью; и не полагали они еще, что лишь в гигиене счастье — своего рода предрассудок, не менее опасный и не менее смешной, чем надежда на то, что, гваздаясь в грязи, обретешь небо. Немытый человек всегда нечто большее, чем вымытая свинья, хотя еще лучше, если человек моется.

Что же до самого приключения, следует отметить, как твердо Санчо, добрый Санчо, верил в то, что великан обезглавлен, а вино — это кровь; вот «все и расхохотались». Все хохотали, хозяйка оплакивала свои мехи, ей вторила Мариторнес, «дочка же молчала и только время от времени улыбалась».[28] Поэтическая подробность! Дочка, влюбленная в рыцарские романы, улыбалась. Освежающая роса в разгар пытки смехом, которую терпел Дон Кихот! Средь общего хохота от улыбки хозяйской дочери словно веяло состраданием.

Глава XXXVI

в которой рассказывается о других редкостных происшествиях, случившихся на постоялом дворе

Затем происшествия на постоялом дворе осложнились из‑за прибытия новых второстепенных персонажей, а также из‑за открытия Санчо, который, к своему разочарованию, узнал, что принцесса Микомикона — на самом деле Доротея, нареченная Фернандо; и этого хватило, чтобы убедить его, что голова великана была всего–навсего винным бурдюком.

Ох, бедный Санчо, как отважно сражаешься ты за свою веру и как нелегко она тебе дается: то духом падешь, то расшибешься, сегодня отступил с позиций, завтра отвоевал их снова! Твой путь был отмечен внутренней борьбой меж твоим мужицким здравым смыслом, раззадоренным жаждой наживы, и твоим благородным стремлением к идеалу, к которому тебя влекли Дульсинея и любовь! Немногие видят, каких битв стоил тебе путь оруженосца; немногие видят, в каком чистилище ты жил; немногие видят, как взбирался ты к тем вершинам простой и высокой веры, которую выкажешь в час смерти своего господина. То заколдованный, то расколдованный, ты взобрался на самую вершину спасительной веры.96

Глава XXXVIII

в которой передается любопытная речь Дон Кихота о военном деле и науках

С прибытием на постоялый двор новых лиц, ознаменованным новыми встречами, охотников поглумиться над Дон Кихотом стало еще больше; и к ним‑то обратился он с речью о военном деле и науках. И поскольку держал он эту речь не перед козопасами, мы ее пропустим.

Главы XXXIX, XL, XLI и XLII

Главы эти^97 заполнены историей пленника и рассказом о том, как встретил он своего брата аудитора.

Глава XLIII

в которой рассказывается приятная история погонщика мулов вместе с другими необычайными происшествиями, случившимися на постоялом дворе

Бог с ней, с приятной историей, для нас она не существенна.

Когда весь этот люд расположился на постоялом дворе, Дон Кихот остался охранять замок. И дьявол, который не дремлет, коварно внушил хозяйской дочери, той самой, что улыбалась, а также Мариторнес мысль подшутить над Дон Кихотом, в благодарность за то, что он взял на себя обязанности стража.

В полном одиночестве разъезжая вокруг гостиницы, Дон Кихот вслух вспоминал о своей владычице Дульсинее, когда «дочь хозяйки тихонько подозвала его и сказала: «Сеньор, будьте любезны, ваша милость, подойдите сюда»». Нестойкий Рыцарь размяк и уступил и, вместо того чтобы пропустить мимо ушей слова проказницы полудевы, принялся объяснять, что не властен удовлетворить ее желание; и не заметил, бедняга, что начать переговоры с искушением — значит признать его воинскую мощь и тем самым ступить на стезю возможного поражения. И тут Мариторнес попросила его протянуть искусительнице руку и назвала эту руку «прекрасной». И бедный идальго, поддавшись на лесть, протянул руку, «к которой ни одна женщина еще не прикасалась», но не для того, чтобы дамы ее облобызали, а чтобы могли судить, «какой силой должна обладать рука, у которой такая кисть»; судить и восхищаться.

Восхищаться? Разве ты не видишь, простодушный Рыцарь, в какую опасную игру вступаешь, когда протягиваешь руку дамам, чтобы те восхищались ею? Разве не знаешь, что восхищение, которое у женщины вызывает мужчина, всего лишь форма чувства куда более потаенного, чем само восхищение? Восхищаются лишь тем, что любят; и для женщины восхищение мужчиной имеет один–единственный смысл. Да притом восхищаться не речами твоими, не делами либо подвигами, не замыслами — восхищаться всего лишь твоей рукой. О, если б добился ты, чтобы восхищалась ею Альдонса Лоренсо, чтобы сжала ее меж своими ладонями, дабы, посмотрев на «сплетение ее сухожилий, строение мускулов, ширину и крепость жил», представить себе, какой силой должна обладать рука, у которой такая кисть, а главное, какой силой должно обладать сердце, посылающее кровь в эти жилы!

Ты проявил, добрый Рыцарь, непростительное легковерие, когда позволил созерцать твою руку дамам, попросившим тебя об этом в насмешку; и дорого поплатился за свое легковерие. Поплатился дорого, потому как рука твоя попала в мертвую петлю уздечки. Мариторнес и хозяйская дочка «убежали, помирая со смеху, и оставили его в таком положении, что ему невозможно было освободиться». Вот и доверяй после этого резвушкам и проказницам.

Дон Кихот решил, что зачарован, а на самом деле он был наказан за легковерие и самонадеянность. Не должен герой давать свои руки вот так спроста первому встречному либо первой встречной, чтобы глядели и восхищались; напротив, должен оберегать их от любопытствующих и легкомысленных взглядов. Какое дело прочим до рук, свершающих свое дело? Мерзкий обычай — соваться в дом великодушного воина и разглядывать его оружие, допытываться, как он работает да как живет, и пялиться на его руки. Если ты пишешь, пусть никто не знает, как ты пишешь, в какую пору, чем и на чем.

Дон Кихот меж тем стал «проклинать про себя свою опрометчивость и неблагоразумие», которые проявил, не остерегшись волшебства, и «стал он тут проклинать свою судьбу; стал горевать об ущербе, который нанесет миру его отсутствие», стал снова вспоминать Дульсинею, призывать Санчо Пансу и мудрецов Лиргандео и Алькифе и свою добрую приятельницу Урганду, и когда «наконец наступило утро, Дон Кихот пришел в такое отчаяние и смятение, что заревел быком». Но даже и в таком состоянии, вися на одной руке, обратился с гневной речью к четырем странникам, подъехавшим на рассвете к постоялому двору и принявшимся стучать в ворота; и сказалась в этом неукротимая сила его духа.

Глава XLIV

в которой продолжаются неслыханные происшествия на постоялом дворе

И как только Мариторнес отвязала его, испугавшись, как бы чего не вышло, Дон Кихот вскочил на Росинанта, прикрылся щитом, взял копьецо наперевес и вызвал на поединок всякого, кто скажет, что околдование его «было правым делом». Браво, мой добрый идальго!

Коли славен род твой давний, в цель попасть всегда старайся; а не вышло, защищайся, и не нужно оправданий, —

как граф Лосано говорит Перансулесу в «Юношеских годах Сида».98

Новоприбывшие отправились по своим делам, а Дон Кихот, «видя, что ни один из четырех всадников не обращает на него внимания и не принимает его вызова, выходил из себя от бешенства и досады…». Да, мой бедный Дон Кихот, да; нам больше по нутру, когда над нами смеются, чем когда на нас не обращают внимания. Мне понятны твое бешенство и досада. Хуже всего для тебя, когда в этом хоре насмешников на твои вызовы и бравады никто не обращает никакого внимания, даже насмешливого.

Вскоре после этого хозяин гостиницы подрался с двумя постояльцами, которые попытались было улизнуть, не заплатив за ночлег, и хозяйка с дочкой бросились к Дон Кихоту, как к наименее занятому из присутствовавших, прося заступиться за мужа одной и отца другой, на что Рыцарь ответил «медленно и с большим спокойствием: «Прекрасная девица, в настоящее время я не в состоянии исполнить вашу просьбу, ибо я не вправе начинать новые приключения, пока не завершу того, к чему меня обязывает данное мною слово»»; и в заключение посоветовал дочке хозяина сказать отцу, чтобы тот бился как можно смелее, пока сам он будет просить разрешения у принцессы Микоми- коны. Разрешение он получил, но, увидев, что перед ним люди низкого звания, к мечу своему не притронулся. И правильно сделал.

Можно, стало быть, звать Рыцаря на подмогу, когда нам вздумается: сначала поиздеваться над ним, подвесить за руку, а потом пожелать, чтобы пришел на помощь и выручил из беды рукою, уже побывавшей в петле? Милое дело — издеваться над безумцем, но как только он нам понадобился, мы бежим к нему за помощью. Горе храбрецу, который предоставит свою храбрость в распоряжение всякого, кто его о том просит и тем самым унизит. Если твой ближний дерется на кулаках с такими же прохвостами, как он сам, оставь их, пускай сами разбираются, особенно если все дело в том, что кому‑то вздумалось улизнуть, не заплатив; от вмешательства твоего будет один лишь вред. Прийти на выручку — да; но не тогда, когда мой ближний решит, что его пора выручать, а тогда, когда я сам решу, что мой долг поспешить на выручку. Никому не давай того, что он у тебя просит; дай лишь то, в чем, по твоему разумению, просящий нуждается; а затем сноси его неблагодарность.

Но тут дьявол «привел в гостиницу того самого цирюльника, у которого Дон Кихот отнял шлем Мамбрина, а Санчо Панса снял упряжь с осла, обменяв ее на ту, что была у него»; и Санчо отважно защищался, к великому удовольствию своего господина, который «подумал про себя, что при первом же подходящем случае его следует посвятить в рыцари». Цирюльник помянул про таз, и тут Дон Кихот вмешался в спор, и велел принести предмет оного, и поклялся, что это шлем, и предложил присутствовавшим судить самим, прав он или нет. Как возвышенна вера того, кто с тазом в руках и у всех на виду объявляет в полный голос, что это шлем!

Глава XLV

в которой окончательно рассеиваются сомнения относительно шлема Мамбрина и седла и рассказывается о других, весьма правдивых, происшествиях

«— Ну, что скажут ваши милости, — спросил цирюльник, — насчет заявления этих господ, уверяющих, что это не бритвенный таз, а шлем?

— А кто скажет противное, — воскликнул Дон Кихот, — то, если он рыцарь, я докажу ему, что он лжет, а если оруженосец — что он тысячу раз лжет!»

Верно, верно, сеньор мой Дон Кихот; все верно — именно безапелляционная отвага того, кто твердит свое в полный голос и у всех на виду и ценой собственной жизни готов защищать то, что утверждает, и есть созидательница всех истин. Все вещи на свете тем истиннее, чем больше в них верят; и объектами поклонения делает их не разум, но воля.

Во всем этом поневоле пришлось убедиться бедному цирюльнику, которому таз принадлежал в бытность всего только тазом. Когда сказал Дон Кихот: «Клянусь рыцарским орденом, к которому принадлежу, это тот самый шлем, который я у него отнял, и с тех пор я ничего к нему не прибавил и ничего от него не убавил», — Санчо первым встал на защиту — хотя и несмелую — своего господина, присовокупив: «Да, уж это верно (…) потому что с того самого дня, как мой господин его завоевал, он сражался в нем один только раз, когда освобождал несчастных, закованных в цепи; и, не будь на нем этого тазошлема,[29] пришлось бы ему плохо, потому что в этом бою камни на нас так и сыпались».99

Тазошлем? Тазошлем, Санчо? Не будем обижать тебя утверждением, что словцо это одно из проявлений твоей лукавой насмешливости, о нет! Это одна из ступенек, по которым поднимается вверх твоя вера. Перейти от свидетельства собственных глаз, являвших тебе предмет спора тазом, к приятию веры твоего господина, видевшего его шлемом, тебе было бы не под силу, не уцепись ты за словцо «тазошлем». В этом отношении многие из вас — сущие Санчо; вы‑то и выдумали известное речение о том, что добродетель придерживается середины. Нет, Санчо, дружище, нет, никакой тазошлем тебе не поможет. Это либо шлем, либо таз, в зависимости от того, кто им пользуется, а вернее сказать, это и таз, и шлем, поскольку годится в обоих случаях. Он может быть и шлемом, и тазом, тут уж ни убавишь, ни прибавишь, весь он — шлем и весь он — таз; но чем никак он не может быть, сколько ни убавляй и ни прибавляй, так это тазошлемом.

Куда решительнее, чем Санчо, высказал свое мнение цирюльнику–тазовла- дельцу другой цирюльник, маэсе Николас, равно как и дон Фернандо, дружок Доротеи, священник, Карденио и аудитор, каковые, к великому изумлению остальных присутствовавших, объявили таз шлемом. Один из новоприбывших стрелков принял все это за грубую шутку,100 рассердился и заявил, что те, кто так говорят, «пьяны как винная бочка»; Дон Кихот в ответ назвал стрелка низким негодяем и ринулся на него с копьецом, и тут пошла потеха и все давай тузить друг друга… Хорошо, Дон Кихот вспомнил распрю в лагере Аграманте^101 и речью, произнесенной громовым голосом, утихомирил сражавшихся.

Что, удивляетесь, как могла завязаться всеобщая потасовка из‑за того, таз это или шлем? В нашем мире случались потасовки — и куда ожесточеннее и запутаннее — из‑за других тазов, никакого отношения к Мамбрину не имевших. Из‑за того, сколько дважды два, четыре или пять, и по другим подобным поводам. Вокруг рыцарей веры вечно толкутся стадом бараны в образе человеческом, и, чтобы подладиться к ним либо по какой другой причине, берутся утверждать, что таз это шлем, и вступают в рукопашную, дабы отстоять свое мнение, а самое невероятное во всем этом то, что большинство из тех, кто сражается, утверждая, что это шлем, про себя думает, что это таз. Героизм Дон Кихота передался насмешникам, они кихотизировались помимо воли, и дон Фернандо топтал какого‑то стрелка, поскольку тот осмеливался утверждать, что таз — не шлем, а таз. Героический дон Фернандо!

Видите, как насмеялся над своими насмешниками Дон Кихот, они кихотизировались помимо воли, и ввязались в потасовку, и отважно сражались, защищая веру Рыцаря, которой не разделяли. И я убежден — Сервантес ничего на эту тему не говорит, но я убежден, что, надавав тумаков противнику и получив ответные, сторонники Рыцаря, коих можно наименовать кихотовцами либо шлемозащитниками, стали сомневаться в том, что таз он таз и есть, и уверовали в то, что это Мамбринов шлем, ибо защищали сей символ веры, не жалея собственных боков. Следует еще раз напомнить, что не столько вера творит мучеников, сколько мученики созидают веру.

Немного найдется приключений, в коих Дон Кихот выкажет больше величия, чем в этом, ибо тут вера его передается тем, кто насмехается над нею; и, движимые этой верой, они защищают ее посредством пинков и зуботычин и терпят за нее страдания.

А в чем причина? Да всего лишь в том, что Дон Кихот отважился утверждать перед всеми, что этот свмый таз — а он видел его, подобно всем прочим, земными очами — является шлемом Мамбрина, поскольку таз заменял ему оный.

У него хватило «esse descarado heroismo d'affirmar que, batendo na terra com pe forte, ou pallidamente elevando os olhos ao Ceo, cria a traves da universal illusao sciencias e religioes»,[30] — как говорит Эса де Кейрош в конце своей «Реликвии».102

Самая чистопробная отвага — та, которая побуждает пренебречь не физической опасностью, не возможным убытком, не ущербом для чести, а тем, что отважившегося принимают за безумца или дурня.

Вот такого рода отвага и нужна нам в Испании; из‑за ее нехватки у нас душа в параличе. Из‑за ее нехватки нет у нас силы, богатства, культуры; из‑за ее нехватки нет у нас ни оросительных каналов, ни водохранилищ, ни добрых урожаев; из‑за ее нехватки дожди перестали увлажнять иссохшие наши поля, растрескавшиеся от жажды, либо же вдруг обрушится такой ливень, что смоет перегной, а то и жилые дома.

Что, по–вашему, и это парадокс? Побродите по этим хуторам и деревням, посоветуйте земледельцу, как улучшить обработку земли или вырастить новую культуру, или использовать новое сельскохозяйственное орудие; и он вам ответит: «Здесь это не пойдет». «А пробовали?» — спросите вы, и он ограничится тем, что повторит: «Здесь это не пойдет». Причем и сам не знает, пойдет или не пойдет, так как не пробовал, да и пытаться не станет. Попробовал бы, если б уверен был в успехе; но при мысли о том, что, если не получится, соседи начнут изощряться в насмешках и издевках, а то и сочтут его сумасшедшим, легковером либо недоумком, пугается и не отваживается на попытку. И после этого еще удивляется торжеству храбрецов, которые сносят насмешки и не придерживаются истин вроде: «С кем живешь, с тех пример берешь», «Куда друзья, туда и я»; успеху людей, способных избавляться от стадного чувства.

У нас в провинции Саламанки^104 был один странный человек: вышел из самой бедноты, а сколотил состояние в несколько миллионов. Наши сала- манкские мужички со своей стадностью не могли объяснить, откуда взялись такие богатства, и предполагали, что в юности он воровал: ведь эти несчастные, которых распирает от здравого смысла, но которые начисто лишены нравственной отваги, верят лишь в воровство да в лотерею. Но как‑то раз мне рассказали о поистине донкихотовском подвиге этого скотовода по прозвищу Комарик. С берегов Кантабрики привез он икру красноперого спара и бросил ее в прудок, что был у него на хуторе. Эта история мне все разом объяснила. Тот, у кого хватило отваги снести насмешки, которые неизбежно должны были посыпаться на человека, привозящего икру красноперого спара и бросающего ее в кастильский прудок, тот, кто сделал такое, заслуживает богатства.

Абсурдно, говорите вы? Но кто знает, что абсурдно, а что нет? Да и будь оно и впрямь абсурдно! Лишь тот, кто пытается свершить абсурдное, способен добиться невозможного. Есть один лишь способ сходу попасть в точку — предварительно сотню раз промазать. А главное, есть один лишь способ одержать настоящую победу — не бояться попасть в смешное положение. И поскольку у наших на это не хватает пороху, сельское хозяйство у нас в таком упадке и застое.

Да, главная беда — моральная трусость, всем нам не хватает решимости твердо высказать свою истину, свою веру — и стоять за нее до конца. Ложь затягивает и впутывает намертво в свою паутину души этого стада баранов, отупевших от того, что благоразумие у них превратилось в нечто вроде хронического запора.

Объявляется, что существуют принципы, которые оспаривать нельзя; и когда их ставят под сомнение, непременно найдутся субъекты, которые поднимут крик на весь мир. Недавно я потребовал поставить вопрос об отмене некоторых статей нашего закона о народном образовании,105 — и тут же вылезает компания трусов и давай вопить: предложение неуместно, неразумно и прочие определеньица, поэнергичнее и погрубее. Неуместно! Мне осточертело слушать, как именуют неуместным все самое что ни на есть уместное, все то, что нарушает процесс пищеварения у сытых и приводит в бешенство дураков. Чего бояться? Что снова начнется гражданская война? Еще и лучше! То, что нам требуется.106

Да, то, что нам требуется: гражданская война. Пора заявить со всей твердостью, что тазы суть шлемы по назначению и по сути; и пускай затеется рукопашная вроде той, что затеялась на постоялом дворе. Да, новая гражданская война, а какое выбрать оружие — там видно будет. Разве не слышите вы голоса этих мерзавцев со сморщенными, ссохшимися сердцами, упрямо долдонящих, что споры, такие либо иные, никакой практической ценности не имеют. Что эти несчастные разумеют под практической ценностью? И разве не слышите вы голоса, твердящие, что иных дискуссий должно избегать?

Хватает у нас недоумков, без передышки распевающих вечную песенку о том, что вопросов религии касаться не следует; что сначала надо сделаться сильными и богатыми. И не видят, трусы несчастные, что силы и богатства у нас нет и не будет, потому что нам никак не разрешить нашей внутренней проблемы. Повторяю: не будет у нас в отечестве ни сельского хозяйства, ни промышленности, ни торговли, ни дорог, которые вели бы туда, куда есть смысл добираться, покуда мы не постигнем своего христианства — донкихо- товского. Не будет у нас жизни внешней — могучей, и блистательной, и славной, — покуда не зажжем мы в сердце нашего народа огонь вечных исканий. Не разбогатеть тому, кто живет ложью; а ложь — хлеб наш насущный для нашего духа.

Слышите, как вон тот важный осел ревет во всю глотку: «У нас такие вещи говорить нельзя!» Слышите, как толкуют о мире, — о мире, который смертоноснее самой смерти, — все ничтожества, живущие в плену у лжи? Вам ничего не говорит эта чудовищная статья, стыд и позор для нашего народа, которая значится в уставе всех почти обществ любителей всяческих там искусств в Испании и которая гласит: «Запрещается вести дискуссии на политические и религиозные темы»?

«Мир! Мир! Мир!» — квакают хором все лягушки и головастики нашего болота.

«Мир! Мир! Мир!» — ладно, пускай, но прежде должна восторжествовать искренность, должна быть низвержена ложь. Мир, но не на основе компромисса, не убогое соглашение вроде тех, какие выторговываются политиканами, а мир, основанный на взаимопонимании. Мир, да, но после того, как стрелки признают за Дон Кихотом право утверждать, что таз это шлем; а лучше уж после того, как стрелки признают и сами начнут утверждать, что в руках у Дон Кихота таз является шлемом. И эти несчастные, выкрикивающие: «Мир! Мир!», осмеливаются произносить имя Христово. Забывают слова Христовы о том, что не мир Он принес, но меч и что из‑за Него разделятся домы, отцы восстанут против детей и братья против братьев.107 И во имя Его, во имя Христа, дабы установить Его Царствие, общественное Царствие Иисуса — а это совсем не то, что иезуиты именуют социальным Царствием Иисуса Христа, ибо Царствие Иисуса есть царствие истинной искренности, правды, любви и мира, — дабы установить Царствие Иисуса, придется начать с войны.

Змеиное отродье — вот кто они такие, эти радетели о мире! Радеют о мире, чтобы получить возможность беспрепятственно кусаться, и жалить, и пускать в ход свой яд. О них сказано Учителем, что «расширяют хранилища свои и увеличивают воскрылия одежд своих» (Мф. 23: 5). Знаете, о чем речь? Хранилища (филактерии) — это такие коробочки, в которых содержались отрывки из Священного Писания: в некоторых случаях иудеи носили их на голове и на левой руке. Нечто вроде тех амулетов, которые у нас надевают на шею детям, дабы уберечь их неизвестно от каких напастей: мешочек, весьма кокетливо расшитый бисером, работа монашки, от скуки взявшейся за иголку; в такой мешочек кладутся листки с отрывками из Евангелия; ребенок читать их не будет, да к тому же напечатаны тексты на латыни, для пущей вразумительности. Вот что такое хранилища–филактерии; а кроме того, фарисеи носили отрывки из Священного Писания на воскрылиях или оторочке плащей. Вроде того как в наши дни многие носят на лацкане пиджака или сюртука кружок, фаянсовый, грубой работы, с намалеванным на нем сердцем. И вот эти‑то носители амулетов, современных филактерий, вместе со своими сородичами осмеливаются говорить о мире, о целесообразности и о покаянии.

Нет, они сами научили нас формулировке: не подобает детям света вступать в позорное сожительство с детьми мрака. Они, трусливые прислужники лжи, и есть дети мрака; а мы, верные ученики Дон Кихота, — дети света.

Но вернемся к нашей истории: итак, на постоялом дворе все было утихомирились, но тут один из стрелков стал приглядываться к Дон Кихоту, приказ об аресте которого — за то, что отпустил на свободу каторжников, — был у него за пазухой; и схватил он Дон Кихота за шиворот и потребовал повиновения Санта Эрмандад, но Рыцарь взъярился и сам чуть его не придушил. Их разняли, но стрелки продолжали требовать ареста этого «разбойника, грабящего на горных тропах и проезжих дорогах».

«А Дон Кихот, слушая их речи, только посмеивался», и правильно делал, что посмеивался, — он, над которым все смеялись; и смех его был рыцарским и геройским, а не издевательским; и он с величайшим хладнокровием отчитал стрелков за то, что у них именуется разбойником с большой дороги тот, кто «помогает несчастным, поднимает павших, заступается за обездоленных». И тут, надменный и благородный, сослался он на привилегии странствующего рыцаря, чей «закон — меч, судебники — храбрость, декреты — собственная воля».

Браво, мой владыка Дон Кихот, браво! Закон не писан ни для тебя, ни для нас, тех, кто в тебя верует; наши декреты — наша собственная воля; ты хорошо сказал; и у тебя хватило бы пороху влепить четыре сотни палочных ударов четыремстам стрелкам или по крайней мере попытаться это сделать, ибо в попытке и сказывается мужество.

Глава XLVI

о достопримечательном происшествии со стрелками и о великой свирепости нашего доброго Рыцаря Дон Кихота

И вот стрелкам пришлось смириться с тем, что Дон Кихот безумен, а цирюльнику пришлось признать таз шлемом за мзду в восемь реалов, которые втихомолку уплатил ему священник; а начни он с этого, и распри бы не было, потому как не сыщется такой цирюльник, будь он хоть сто раз антидонкихо- товец и тазозащитник, который за восемь реалов не объявит шлемами все тазы, какие только есть, были и будут на свете, особливо же если предварительно намять ему бока за то, что держался противоположной точки зрения. И как же хорошо знал священник способ, которым можно заставить цирюльников исповедаться в своей вере; цирюльники ведь недалеко ушли от угольщиков! Не знаю, почему вера цирюльника не вошла в поговорку, подобно вере угольщика.108 Было бы вполне заслуженно.

И вот утихла распря, во время которой те, кто прежде насмехались над Дон Кихотом, сражались, им вдохновленные, за веру, которой не разделяли; потом наш Рыцарь всех угомонил, и тут было решено засадить его в клетку; участники этой затеи принялись за дело, для чего перерядились так, чтобы он их не узнал. Только перерядившись, насмешники могут засадить Дон Кихота в клетку. Поместили его в клетку, заколотили досками и вытащили из комнаты на плечах, а маэсе Николас при этом городил всякий вздор, чтобы Дон Кихот поверил, что околдован; он и поверил. А затем взгромоздили клетку на телегу, запряженную волами.

Глава XLVII

о том, каким необычайным способом был очарован Дон Кихот Ламанчский, и о других достославных происшествиях

Заперт в деревянную клетку, которую везут на телеге, запряженной волами! Много замечательных рыцарских историй прочитал Дон Кихот, но не читывал, не видывал и не слыхивал, чтобы странствующих рыцарей похищали подобным образом: обыкновенно «волшебники уносят их по воздуху с удивительной быстротой, окутав серым или черным облаком или посадив на огненную колесницу…». Но дело в том, что в Донкихотово время рыцарство и волшебство «шли не по тем путям, по которым они шли в древние времена»; и надлежало им идти такими путями, дабы свершился до конца шутовской крестный путь нашего Рыцаря.

Свет вынуждает рыцарей странствовать в клетке и с тою скоростью, на какую способны волы. И притворяется вдобавок, что льет слезы при этом зрелище, как притворились трактирщица, ее дочка и Мариторнес. И телега двинулась в путь, по бокам ее шли стрелки, а Санчо следовал на осле, ведя на поводу Росинанта. «Дон Кихот со связанными руками сидел в клетке, прислонившись к решетке и вытянув ноги, столь терпеливый и безмолвный, словно не был человеком из плоти».[31] Само собой, он таковым и не был, он был человеком духа. Вот приключение, которое в очередной раз побуждает нас восхищаться Дон Кихотом, его безмолвием и его терпением.

И крестный путь его на том не кончился; но, вдобавок ко всему, когда ехал он таким образом, повстречался ему некий каноник, у коего здравого смысла было больше, чем следует. И Дон Кихот с места в карьер явил простодушно этому канонику всю глубину своего героизма, когда, представляясь, назвался странствующим рыцарем, и не из числа забытых славой, а из числа тех, чьи имена она начертает «в храме бессмертия, дабы послужили они образцом и примером для грядущих веков[32]».

О героический мой Рыцарь, ты заперт в клетке, влекомой медлительными волами, но, однако же, веришь, — и правильно делаешь! — что имя твое будет начертано в храме бессмертия, дабы служить образцом будущим векам! Изумился каноник, услышав речи Дон Кихота, а того более, речи священника, подтвердившего сказанное Рыцарем; и тут вдруг лукавец Санчо возьми да и вылези со своими сомнениями насчет того, что господин его околдован, — он ведь и ест, и пьет, и справляет естественные нужды; и, обратившись прямо к священнику, без околичностей обвинил его в зависти.

Ты попал в цель, верный оруженосец, ты попал в цель; зависть и одна только зависть причиной тому, что господина твоего засадили в клетку; зависть, вырядившаяся в одеяния любви к ближнему; зависть разумников, которым ненавистно героическое безумие; зависть, превратившая здравый смысл в дес- пота–уравнителя. Рабами этого деспота были ц каноник, и священник — неудивительно! — вот они и проехали вперед, чтобы побеседовать, и каноник наплел с три короба банальных и пустопорожних словес по поводу литературы.

И какой же насквозь кастильской была та беседа меж каноником и священником! Когда общаются и соприкасаются друг с другом столь пробково- дубовые умы, кора, их покрывающая, не сходит на нет, а становится еще более заматерелой, подобно тому как мозоль не сходит с кожи, а только твердеет, когда обувь натирает ногу. То‑то они возрадовались, обнаружив при встрече, какие оба разумники! Видно, чтобы этой породе открылось извечно человеческое, а вернее божественное, необходимо, чтобы пробковая оболочка, стиснувшая душу, дала трещину под действием безумия либо чтобы душа сквозь эту оболочку прорвалась наружу под действием деревенского простодушия. Ума им хватает, вот чего им не хватает, так это духовности. Они агрессивно благоразумны, и христианство, которое, по собственному их утверждению, исповедуют, в сущности всего лишь самый грубый материализм, какой только можно себе представить. Им недостаточно ощущать Бога, они хотят, чтобы им доказали математически, что Он существует, и, более того, им нужно это доказательство проглотить.

Глава XLVIII

в которой каноник продолжает рассуждать о рыцарских романах и других материях, достойных его тонкого ума

Покуда каноник и священник ублажались банальностями, Санчо подошел к своему господину и сообщил ему о том, что среди сопровождающих — священник и цирюльник, их односельчане, а Дон Кихот отвечал ему, что, возможно, Санчо так кажется, но ему никоим образом не следует думать, что так оно и есть на самом деле, ибо на самом‑то деле они видения, порожденные чарами, цель которых завести беднягу оруженосца в «лабиринт обманов воображения».[33] Так оно и есть в действительности: ни священники, ни цирюльники не являются теми, кем кажутся, они видения, порожденные чарами, и цель их завести нас в лабиринт обманов воображения. И Рыцарь добавил: «…я вижу, что меня посадили в клетку, и знаю, что так пленить меня могли бы только сверхъестественные силы, и уж никак не человеческие (…) что же ты хочешь, чтобы я заключил и вывел из этого, как не то, что способ, каким я очарован, превосходит все, что мне приходилось читать в романах относительно очарованных странствующих рыцарей».

О неколебимая и чудотворная вера! И впрямь не по силам человеку обратить в безысходное рабство и запереть в безысходную клетку другого человека: даже в наручниках, кандалах и веригах свободный всегда пребудет свободным; и если кто‑то ощутит, что ему не двинуться с места, стало быть, околдован. Вы толкуете о свободе — и добиваетесь свободы внешней; требуете свободы мысли, вместо того чтобы учиться мыслить. Ты страстно жаждешь летать, хотя заперт в клетку, влекомую волами; а желание подарит тебе крылья, и стены клетки твоей раздвинутся, и она превратится во Вселенную, и ты взлетишь к небосводу. Не сомневайся, все невзгоды, что выпадут тебе на долю, — плод колдовства, ибо нет человека, который был бы в состоянии засадить в клетку другого человека.

Но Санчо упорствовал в своем намерении; и, чтобы доказать своему господину, что тот вовсе не околдован, как сам полагает, осведомился, не хотелось ли ему сделать такое дело, от которого не отвертишься, на что Дон Кихот отвечал: «Теперь понимаю, Санчо! Конечно, хотелось, и не раз, да и сейчас как раз хочется. Помоги мне в этой беде, потому что не все у меня тут в полной опрятности».

Глава XLIX

в которой излагается умнейшая беседа между Санчо Пансой и его господином Дон Кихотом

И тут Санчо вскричал, торжествуя: «Ага, вот вы и попались!», ибо хотел он доказать, что Дон Кихот на самом деле не был очарован, хотя на самом‑то деле он как раз очарован и был. На что отвечал Рыцарь: «Правду ты говоришь, Санчо (…) но я уж тебе говорил, что бывают разные виды очарованности…».

Разумеется, столько их, сколько людей на свете. И то обстоятельство, что человек — раб собственного тела, тесной и жалкой клетки, передвигающейся еще медлительнее, чем та, в которой волы везли нашего идальго, так вот, это обстоятельство вовсе не наталкивает нас на вывод, что в низменном нашем мире вся жизнь одно только сплошное наваждение. Так рассуждают Санчо–ма- териалисты, приходящие к заключению, что существует лишь воспринимаемое органами чувств, осязаемое, обоняемое; и приходят они к сему заключению, поскольку все мы, герои или негерои, должны справлять большую нужду и малую. Необходимость делать такое дело, от которого не отвертишься, вот ахиллесов аргумент^109 философского санчопансизма, в какие бы наряды он ни рядился. Но Дон Кихот хорошо сказал: «Я знаю и уверен, что меня очаровали, и поэтому совесть моя спокойна». Великолепный ответ, ставящий спокойствие совести выше обмана чувств! Великолепный ответ, противопоставляющий совесть потребности удостовериться. Мало кому удавалось дать формулу веры убедительнее. То, чего довольно для спокойствия совести, и есть истина, только это истина и есть. Истина — не логическое соотношение меж видимым миром и разумом, который тоже видимость, истина —у проникновение мира субстанциального в глубины совести, также субстанциальной.

Выпустили Дон Кихота из клетки, дабы содеял он то, от чего не отвертишься; и, очистив тело, подвергся он еще одному испытанию, потяжелее, состояло же оно в том, что пришлось нашему Рыцарю выслушать пустопорожние сентенции благоразумного каноника, упорно пытавшегося доказать Рыцарю, что тот на самом деле не очарован и что странствующих рыцарей на свете не существует. На это Дон Кихот очень хорошо ответил, что если не достоверны сведения об Амадисе и Фьерабрасе, то не более достоверны- и сведения о Гекторе, и о Двенадцати пэрах, и о Роланде, и о Сиде.110 Так оно и есть, ибо, как я уже сказал, разве Сид реальнее, чем Амадис или сам Дон Кихот? Но каноник, человек жестоковыйный и нашпигованный примитивнейшим здравым смыслом, отделался, подобно прочим любителям силлогизмов, — все они каноники, кто больше, кто меньше, — всякими банальностями вроде того, что нельзя сомневаться в существовании Сида или Бернардо дель Карпио,111 но можно усомниться в том, что они совершали подвиги, им приписываемые. Судя по всему, был этот самый каноник одним из тех жалких типов, что орудуют критикой, словно решетом, и берутся уточнить, с ворохом бумажек в руке, происходило ли некое событие так, как о том повествуется, или не происходило, не замечая, что прошлое уже не существует, а воистину существует лишь то, что воздействует; и что одна из так называемых легенд, когда побуждает людей к действию, воспламеняя им сердца, либо когда приносит им утешение, в тысячу раз реальнее любой реляции о действительных событиях, истлевающей где‑нибудь в архиве.

Глава L

о разумнейшем споре Дон Кихота с каноником и о других происшествиях

Рыцарские романы все сплошь лживы? «Перечтите эти книги, и вы увидите, какое они вам доставят удовольствие…» — возразил победоносно Дон Кихот. Господи помилуй, чтобы каноник да не понимал неотразимой мощи этого аргумента, притом что сам почитает из истинных истинными столько других вещей и полагает, что они истиннее, чем те, которые познаются органами чувств; и все это вещи, истинность которых обосновывается утешением и пользою, из них извлекаемыми и достаточными для успокоения совести! Чтобы такой человек, как сам каноник Святой Католической Апостольской Римской Церкви, да не понимал, что все приносящее утешение не может не быть истиной именно потому, что приносит утешение, и не к чему искать утешения в истине логической! А что было бы, если бы доводы каноника обратили против него самого, применив к книгам о небесном рыцарстве либо о загробной жизни? Если бы доводы, которые приводил каноник в обоснование того, что рыцарское служение — безумие, рикошетом ударили по нему самому, как обоснование того, что безумие — служение Кресту? Дон Кихот воспользовался доводом, многократно приводившимся, о том, что рыцарские эпопеи всеми приняты на веру; почему, собственно, в его устах довод этот не имеет силы? А главное, он прибавил: «Что касается меня, то могу вам сказать, что с тех пор, как я сделался странствующим рыцарем, я стал мужественным, учтивым, щедрым, воспитанным, великодушным, любезным, смелым, ласковым, терпеливым…». Решающий довод! Решающий довод, каноник не мог отвергнуть его, ибо знал: если люди, уверовав в предания, сделались смиренными, кроткими, милосердными и готовыми сносить смертные муки, то из этого следует, что предания, сделавшие их такими, истинны. И если предания их такими не сделали, стало быть, не истинны они, а лживы.

О Господи, с какими канониками приходится сталкиваться на путях–дорогах сей жизни! Тот, что попался Дон Кихоту, был сущим олицетворением картонного благомыслия, но неужели не затаил он в себе хоть крупицы безумия? Навряд ли: благомыслие источило ему все нутро. У столь рассудительных людей только и есть что рассудок; они мыслят лишь головою, а надо мыслить всей душой и всем телом.

Канонику не удалось убедить Дон Кихота, да оно и не было возможно. Почему? А по той же самой причине, по которой, согласно объяснению святой Тересы («Книга моей жизни», глава XVI, раздел 5), проповедникам никак не добиться, чтобы грешники отстали от грехов своих: «потому как у тех, кто проповедует, мозгу много», «был бы у них взамен мозгу великий пламень любви к Господу, подобный тому, какой был у апостолов, а так огонь их плохо греет». Вот ведь Дон Кихот сумел подвигнуть насмехавшихся над ним на то, чтобы они, не щадя собственных боков, ратовали и сражались за признание таза не тазом, но шлемом; а мозговитому канонику не удалось убедить Дон Кихота в том, что странствующие рыцари никогда не существовали; все дело в том, что мозг у Дон Кихота высох, но Рыцарь пламенел великим пламенем любви к Дульсинее, тайно распалившимся и разгоревшимся от того, что за двенадцать лет мучений видел он Альдонсу лишь четыре раза, и то украдкой; и оттого его пламя согревало тех, кто шел к нему с искренней верой. Взять хотя бы Санчо, почувствовал же он, что до того, как начал служить своему господину, жил, сам того не сознавая, жизнью, пронизанной ледяным холодом.

Главы LI и LII

в которой передается то, что пастух рассказал компании, увозившей Дон Кихота, и о споре Дон Кихота с пастухом, и о редкостном приключении с бичующимися, которое наш Рыцарь в поте лица своего довел до счастливого окончания

Затем последовали эпизод с козопасом и приключение с бичующимися; и немного дней спустя запертого в клетке Рыцаря привезли в его деревню, в воскресенье, да к тому же в полдень, в усугубление издевательств и насмешек. И Санчо вернулся домой, исполненный веры в рыцарские истории, что и высказал своей жене: «…а все‑таки славная это штука бродить за счастьем, карабкаясь по горам, блуждая по лесам, взбираясь на скалы, посещая замки и останавливаясь на ночлег в гостиницах на даровщинку, не платя, черт его побери, ни гроша!»

Так кончилось второе странствие Дон Кихота и первая часть его истории.

Часть вторая

Глава I

о том, что произошло между священником, цирюльником и Дон Кихотом во время его болезни

Когда Дон Кихот прожил у себя дома целый месяц в полнейшем покое, вкушая пищу, «подкрепительную для сердца и мозга», его домашние решили, что он излечился от рыцарского героизма, и священник с цирюльником явились к нему с намерением искушать его и испытывать. Тут меж троими произошел известный разговор, который сохранил для нас Сервантес, и были произнесены слова: «Странствующим рыцарем я и умру», обращенные к племяннице. Затем последовала история про сумасшедшего из Севильи, меланхолический ответ идальго: «Ох, сеньор брадобрей, сеньор брадобрей, поистине слеп тот человек, который даже сквозь сито ничего не видит!» — и все прочее.

В ту пору, когда у меня в мыслях бушевала неистовая галерна,112 я получил письмо от одного друга, и в письме этом, после тысячи похвал, долженствовавших позолотить пилюлю, мой друг давал мне понять, что почитает меня безумцем, поскольку меня лишают покоя заботы, которые никогда не мешали ему спать. И, читая письмо, я говорил себе: «Господи помилуй, вольно же людям путать безумие с недомыслием, ведь бедный мой друг, оттого лишь, что видит во мне безумца, полагает, что я настолько слеп, что даже сквозь сито ничего не вижу; принимает меня за такого глупца, которому не под силу уразуметь его намеки!» Но я быстро нашел утешение в дружбе моего друга. Не видишь разве, что твой заботливый друг изо всех сил старается угодить тебе именно потому, что почитает тебя безумцем?

Глава II

в которой рассказывается о великом препирательстве Санчо Пансы с племянницей и экономкой Дон Кихота и о других забавных предметах

Покуда Дон Кихот, священник и цирюльник вели эти беседы, во дворе затеялась преизрядная потасовка между Санчо, с одной стороны, и племянницей вкупе с экономкой — с другой, поскольку обе не желали впускать его, укоряя за то, что он смущает и соблазняет своего господина да таскает его по трущобам, в ответ на что Санчо заявил, что если уж кого смущали, соблазняли и таскали по трущобам, посулами выманив из дому, так это его.

Но тут следует заметить, что, возможно, экономка и племянница были не так уж далеки от истины, ибо оба они, и Дон Кихот, и Санчо, смущали, и соблазняли, и таскали друг друга по трущобам сего света. Тот, кто почитает себя ведущим, нередко оказывается в значительной мере ведомым, и вера героя питается тою верой, которую удается ему внушить своим последователям. Санчо был для Дон Кихота человечеством; и Санчо, в вере шаткий, но временами укреплявшийся в ней, ибо черпал ее у своего господина, в свою очередь питал веру Рыцаря. Чтобы верить себе самим, мы обычно нуждаемся в том, чтобы поверили нам; и я готов был бы утверждать, что Бог питается нашею людской верой, не будь такое утверждение чудовищной ересью и даже явным нечестием. Мысль, которую глубочайшим и возвышеннейшим образом выразил Гонгора, хотя и обратив ее, для виду, к божествам Греции, в алмазных — по твердости и блеску — строках, гласящих:

Из древа идолов творит резец, Богов из идолов творит молитва.113

По единому образу выковали Рыцаря и оруженосца, как предположил священник. И в жизни, прожитой обоими сообща, самое великое, самое утешающее то, что одного нельзя себе представить без другого, что они не только не являются двумя противоположными полюсами, как ошибочно полагают иные, но были и пребудут даже не двумя половинками одного апельсина,114 а единым существом, увиденным с двух сторон. Санчо не давал умереть санчо- пансизму в Дон Кихоте, а Рыцарь кихотизировал оруженосца, выводя из глубины души наружу его кихотическую суть. И хотя сказал Санчо: «Родился я Санчо и хочу умереть Санчо», нет сомнения, что внутри Санчо немало от Дон Кихота.

Так что когда остались они вдвоем, сказал идальго оруженосцу знаменательные слова: «…вместе мы отправились, вместе поехали, вместе и скитались; ту же судьбу и тот же жребий мы разделяли оба…»; а еще сказал: «…я — голова, а ты, мой слуга, — один из моих членов; и по этой причине если со мной случается несчастье, то оно случается и с тобой, и ты должен чувствовать мою боль, а я твою», — многозначительнейшие слова, в которых Рыцарь выказал, сколь глубоко он чувствует, что они с оруженосцем — единое целое.

Главы III и IV

о смешном разговоре, происшедшем между Дон Кихотом, Санчо Пансой и бакалавром Самсоном Карраско, и в которой рассказывается о том, как Санчо Панса разрешил недоуменные вопросы бакалавра Самсона Карраско, а также о других событиях, о которых стоит узнать и рассказать

Еще побеседовали они о том, что про них говорится в мире (главнейшая забота Дон Кихота), а затем Санчо привел бакалавра Самсона Карраско; и тут выходит на подмостки сей типический персонаж, удостоенный ученого звания в той самой Саламанке, которая столько для меня, грешного, значит.115 Бакалавр этот, удостоенный звания в Саламанке, после двух наших героев — самое значительное лицо в их истории: он сгусток и квинтэссенция здравого смысла, любитель шуток и проказ, главарь и предводитель всех тех, кто мусолил житие Хитроумного идальго, гулявшее по рукам. Бакалавр остался отобедать с Дон Кихотом и заодно понасмешничать над ним в благодарность за приглашение.

И простодушный Дон Кихот — герои всегда простодушны, — наслушавшись рассказов об истории, повествовавшей о его подвигах, зажегся жаждой славы, ибо «человека добродетельного и выдающегося должно особенно удовлетворять, что еще при жизни добрая слава его звучит на языках разных народов, издающих и печатающих его историю»; а посему решил он снова выступить в поход, и объявил Самсону Карраско о своем решении, и в простоте душевной спросил бакалавра, «в какую сторону он посоветует ему отправиться».

Глава V

о рассудительном и забавном разговоре, происшедшем между Санчо Пансой и его женою Тересой Панса, и о других событиях, заслуживающих счастливого упоминания

Из этого разговора становится совершенно ясно, насколько глубоко проникло в душу Санчо честолюбие, каковое вдохнул в него Дон Кихот; и тот, кто в предыдущей главе сказал: «Родился я Санчо и хочу умереть Санчо», теперь возжелал умереть доном Санчо, и важным сеньором, и дедом графов и маркизов.

Глава VI

о том, что произошло между Дон Кихотом, его племянницей и экономкой, — одна из самых важных глав во всей истории

Конечно, одна из самых важных, а то как же! Ведь покуда Санчо препирался со своей женой, Дон Кихот вел спор с экономкой и племянницей, домашними помехами его героизму.

И пришлось услышать доброму Рыцарю, как его племянница, девчонка, которая не умела еще как следует управиться с дюжиной коклюшек, осмелилась отрицать существование странствующих рыцарей! Грустно это — услышать в собственном доме и из уст какой‑то девчоночки благоглупости, которые в ходу у черни и которые она повторяет с чужого голоса.

И подумать только, ведь эта самая девчонка Антония Кихана теперь властвует и царствует над всеми мужчинами Испании! Да, именно она, эта наглая девчонка, эта курочка с птичьего двора, бескрылая любительница поклевать, гасит в зародыше всякую искру героизма. Не она ли говорила своему сеньору дяде известные слова: «…и, несмотря на это, слепота ваша так велика и безумие так явно, что вы уверены в своей храбрости и силе, между тем как вы стары и немощны; вы хотите выпрямить все то, что на свете криво, а сами вы согнуты годами, и самое главное — вы утверждаете, что вы рыцарь, меж тем как вы совсем не рыцарь, ибо хотя идальго и может им стать, но человек бедный — никогда!» И даже мужественный Рыцарь Веры, побежденный бесхитростной прямотой этой незначительной девчоночки, смягчился и отвечал ей: «В твоих словах есть много правды, племянница».

И если даже ты, неустрашимый Дон Кихот, позволил этой домашней кошечке убедить себя, пусть лишь на словах и на время, то как же устоять против кухонной ее мудрости тому, кто ищет ее руки, дабы увековечить свой род? Ей, простушке, не по уму, как это старик может быть храбрым, немощный — сильным, как может выпрямить все, что на свете криво, тот, кто согбен годами, а главное, как это бедняк может стать рыцарем. И хоть она простушка и домоседка, хоть сердечко у нее такое же убогое, как умишко, уж если решается она говорить такие речи своему дяде, то что же решится сказать тому, кто будет свататься к ней как жених либо обладать ею на правах мужа? Ее научили тому, что брак есть установление, коего цель «сочетать мужа с женою и оделить брачующихся благодатью, дабы растили детей для неба»;116 и слова сии она понимает и приводит в исполнение таким образом, что не дает своему мужу завоевать для нас это самое небо, ради коего должен он растить своих детей.

Существует плоское здравомыслие и, наряду с ним, плоское здравочувствие; наряду со скудоумием нас парализует и расслабляет скудосердечие. И ты, Антония Кихана, моя читательница, — ревнительница и хранительница сей скудости. Холишь и пестуешь ее в своем сердечке, покуда снимаешь пену с дядюшкиной похлебки или перебираешь коклюшки. Чтобы муж твой да пустился в погоню за славой? Слава? А с чем ее, эту самую славу, едят? Лавровый лист хорош к отварному картофелю; отменная приправа для домашней кухни. И у тебя его в достатке, запасла в церкви в Вербное воскресенье.117 Вдобавок ты отчаянно ревнуешь к Дульсинее.

Не знаю, станет ли какая‑нибудь Антония Кихана трудить свои хорошенькие глазки над этими моими толкованиями жития ее сеньора дядюшки, и даже сомневаюсь в том, что сие возможно, ибо в наши дни племянницам Дон Кихота не по вкусу чтение таких вещей, над которыми надо морщить лобик от избытка внимания да еще и как‑то разжевывать прочитанное; им довольно романчиков с куцыми диалогами или с такой интригой, что от ужаса дух захватывает, либо благочестивых книжечек, напичканных умильными эпитетами в превосходной степени и слащавыми восславлениями. Кроме того, полагаю, что наставники, пекущиеся о вашем духовном здравьице, присоветовали бы вам остерегаться опасных завихрений моего пера, не служи вам наилучшею защитою собственная ваша легковесность. Так что я почти уверен, что праздные ваши пальчики, привыкшие перебирать коклюшки, не коснутся этих злополучных страниц; но если они случайно попадутся вам на глаза, скажу вам вот что: не надеюсь я, что среди вас появится новая Дульсинея, которая подвигнет нового Дон Кихота на завоевание Славы, ни новая святая Тереса — женская ипостась странствующего рыцарства, ратница любви, в своей глубокой человечности возносящаяся надо всем человеческим. Вам не разжечь у кого‑то в сердце такое пламя, какое Альдонса Лоренсо, сама того не заметив, разожгла в сердце Алонсо Доброго; да и в собственном сердце не разжечь вам любви, сравнимой с тою, что пылала в сердце Тересы, пронзенном стрелою серафима.

Вот и Тереса тоже, подобно Алонсо Кихано, двенадцать лет любившему Альдонсу, вот и она тоже знала человека, в замужестве с которым полагала обрести благой удел; и сказал ее духовник, что не идет она противу воли Божией («Книга моей жизни», глава II); но она поняла, какой наградой одаривает Господь тех, кто все оставляет ради Него; и поняла, что человеку не утолить ее жажду любви бесконечной; и рыцарские романы, которыми она зачитывалась, от любви в земной ее ипостаси привели ее к любви высшей, и возмечтала она сподобиться вечного блаженства во славе Божией и растворения в Иисусе, Человеке из Человеков. И впала в героическое безумие, и до того дошла, что сказала своему духовнику: «Молю вашу милость, давайте все станем безумцами из любви к Тому, Кто ради нас навлек на себя это звание» («Книга моей жизни», глава XVI). Ну а ты‑то, моя Антония Кихана, а ты‑то? Тебе не грозит безумие ни в человеческом, ни в божественном; может, мозгу у тебя и маловато, но, сколько бы там его ни было, он распирает тебе головку, она у тебя даже для такой малости тесна, вот и не остается места для порывов, да и сердца твоего они не переполнят!

Ты очень здраво мыслишь, умница Антония, умеешь считать горошины и латать штаны муженька, умеешь стряпать похлебку для дядюшки и перебирать коклюшки, а что до пищи высшего и духовного порядка, с тебя довольно твоих обязанностей старосты хора в той или иной церкви, да еще обязанности в определенный час дня прочесть по листочку, который дадут тебе заранее, те или иные елейные изречения. Не про тебя сказаны Тересою слова о том, что «не надобно прислушиваться к разуму, одна от него докука» («Книга моей жизни», глава XV), ибо тебе мало докучает твой разум, направляемый твоим духовником по наезженной колее, ущемленный и ссохшийся с тех самых пор, как тебе объяснили, что он у тебя есть. Твоему разуму, твоей бедной душе, которая, может статься, прежде умела мечтать, обкорнали крылья и заморили ее в страшной камере пыток; тебе ее убаюкали с младенческих пор, с первого ее робкого младенческого писка, тебе убаюкали ее старой колыбельной:

Усни, дитятко, усни, не то Бука злой придет, деток, что не будут спать, к себе Бука уведет.

Тебе убаюкали душу гнусавой песенкой, которой ты сама, бедная моя Антония, став матерью, баюкаешь своих детей. А послушай‑ка, Антония, забудь на минутку про наставления тех, кто хочет видеть тебя несушкой в курятнике, забудь про них на минутку и поразмысли над этой плаксивой песенкой, с помощью которой ты нагоняешь сон на своих детей. Поразмысли‑ка над смыслом этих слов: «Бука придет и деток, что не любят спать, к себе уведет»; поразмысли, милая моя Антония, над тем, что беспробудный, долгий сон избавит нас якобы от когтей Буки. Заметь‑ка, милая Антония, ведь Бука‑то уносит и пожирает сонливцев, а не бодрствующих.

А теперь, если мне удалось на миг оторвать тебя от забот твоих и трудов, от всего, что принято именовать приличными женскому полу занятиями, — прости меня или не прощай. Я сам ни за что не простил бы себя, если бы промолчал, не сказал тебе, что любят тебя по–настоящему и хотят видеть сильной женщиной только те из нас, кто говорит с тобою напрямик и без обиняков, как я, а вовсе не те, кто возносит тебя, словно идола, на алтарь и держит там в плену, докучая фимиамом расхожих комплиментов, и вовсе не те, кто усыпляет тебе душу, баюкая ее умильными песенками слащавого благочестия.

А за тебя, мой Дон Кихот, мне грустно: вот укрываешься ты у родного очага, у себя в доме, как в неприступном замке на вершине скалы, укрываешься от отравленных мирских стрел, от голосов тех, кто говорит для того только, чтобы не молчать; и грустно, что даже тут терзают тебе слух отзвуки все тех же докучливых голосов. Грустно, что твой родной очаг, вместо того чтобы укреплять и покоить дух твой, оказывается всего лишь малой копией мира, находящегося за его стенами. Альдонса не сказала бы такого, наверняка не сказала бы.

Глава VII

о том, что произошло между Дон Кихотом и его оруженосцем, и о других поразительнейших событиях

И мало того, что пришлось Рыцарю выслушивать такие вещи в собственном доме: к этому огорчению прибавилось еще одно, он увидел, как пошатнулась вера Санчо, ибо Санчо стал требовать помесячного жалованья, а это вещь неслыханная среди странствующих рыцарей, за службу которым оруженосцы всегда получали только награды. Вера Санчо, непрерывно сама себя завоевывавшая, еще не одарила его надеждою, и он все‑таки хотел жалованья. Еще не был в состоянии понять глубочайшее изречение, которое произнес по этому поводу его господин, а именно: «Добрая надежда лучше худого владения».[34] А мы‑то с тобой, мой читатель, разве понимаем слова эти в полном их смысле? Разве не придерживаемся, подобно доброму Санчо, той истины, что «синица в руках лучше, чем журавль в небе»? Не забываем разве, сегодня и всегда, другую истину: то, что надеждой созидается, владением уничтожается? К последнему нашему часу нам надо скопить великий запас надежд, в вечность лучше вступать с надеждами, а не с воспоминаниями. Да будет жизнь наша постоянной Страстною субботой.118

Дон Кихот совершенно справедливо разгневался, услышав, как Санчо, побуждаемый плотской своей природой, просит у него жалованья, словно есть награда выше, чем возможность следовать за странствующим рыцарем и служить ему; и Дон Кихот совершенно справедливо разжаловал его из оруженосцев. И, будучи разжалован, бедный Санчо снова воспламенился верой, и «свет затмился в его глазах, и храбрость его опустила крылья, потому что он был уверен, что ни за какие сокровища на свете господин без него не уйдет».

Беседу меж обоими прервал бакалавр Самсон Карраско, явившийся поздравить Рыцаря и предложить свои услуги в роли оруженосца… Нечестивое предложение! И, услышав его, Санчо расчувствовался, глаза его наполнились слезами, и он обещал своему господину, что будет служить ему верой и правдой.

Да неужели тебе и впрямь думалось, бедняга Санчо, что ты сможешь жить себе да поживать и без своего господина? Нет, ты уже не принадлежишь самому себе: ты принадлежишь ему. Ты тоже, хотя сам того не знаешь (а узнал бы — не поверил бы), живешь, влюбленный в Дульсинею Тобосскую.

Найдутся люди, способные укорять Дон Кихота за то, что он снова оторвал Санчо от покойной жизни и безмятежных трудов, разлучив с женой и детьми ради обманчивых приключений; людей малодушных на свете хватает. Но, по нашему мнению, Санчо, отведав вкуса новой жизни, не пожелал возвращаться к старой, и хотя вера его, случалось, спотыкалась и пятилась, все же у него в глазах темнело и сердце уходило в пятки, стоило ему заподозрить, что его господин и повелитель даст ему отставку.

Есть недоумки, утверждающие, что лучше быть довольной свиньей, чем несчастным человеком; а есть и такие, которые проливают слезы умиления над тем, что именуют святым неведением. Но тот, кто сочувствует человечности в человеке, предпочитает ее, пусть даже в самом глубоком несчастии, сытости свиньи. А потому надо расшевеливать умы ближних, докапываться до их мозгов и творить благое дело милосердия, пробуждая спящего при близящейся опасности или при виде красоты. Надо будоражить умы, вселять в умы и души могучие порывы, даже если знаешь, что порывы эти неосуществимы. Надо вытащить Санчо из дому, разлучить с женой и детьми и отправить на поиски приключений; надо сделать из него человека. Покой достижим — глубокий, внутренний, душевный покой; но достигается он только при условии, что откажешься от мнимого покоя домашней и деревенской жизни; треволнения ангела в тысячу раз сладостнее, чем безмятежность животного.

И даже не только треволнения, но и горести, «сильнейшая и сладостная мука», о которой повествует нам в «Книге моей жизни» святая Тереса (глава XX, раздел 8).

А святое неведение — это еще что такое? Неведение не свято и не может быть свято. Что это значит — завидовать покою того, кто никогда не задумывался над высшею тайной, не заглядывал за пределы жизни и смерти? Да, знаю я эту песенку, знаю эти слова: «Какая славная подушка — Катехизис! Сын мой, верь и спи; и сподобишься благодати, не вылезая из кровати».119 О племя, одержимое трусостью, и притом самой пагубной ее разновидностью — нравственной трусостью, которая дрожит и пятится, не в силах заглянуть в наитемнейшую тьму!

Послушай, Санчо: если бы все те, кто завидует — на словах по крайней мере — спокойной жизни, услаждавшей тебя, покуда твой господин не сбил тебя с панталыку, так вот, если бы все они знали, что такое борьба за веру, то, поверь мне, не расхваливали бы тебе так веру угольщика.120 Мое тело живет благодаря тому, что ежесекундно борется со смертью, и душа моя жива тем, что борется со смертью ежесекундно. И так вот идем мы на штурм новой истины, попирая обломки той, которую низвергла наша логика; и обломки громоздятся друг на друга, и когда‑нибудь с самой вершины этой колоссальной груды низвергнутых истин внуки наших внуков провозгласят победно последнюю истину и добьются таким образом бессмертия человека.

Возрадоваться должен был Санчо всем трудам своим, и тяготам, и напастям, включая подкидывание на одеяле: ведь он зато обновился и кихотизировался в общении с Дон Кихотом, так что из тупого и темного Санчо Пансы, каким был до того, превратился в бессмертного оруженосца бессмертного Рыцаря Дон Кихота Ламанчского; и пребудет им на веки веков. И Санчо с полными слез глазами предался на волю своего господина.

А следствием того было вот что: прошло немного дней, и однажды под вечер «незаметно для всех, кроме бакалавра, который пожелал проводить их с полмили, выехали они по дороге в Тобосо».

Глава VIII

в которой рассказывается о том, что случилось с Дон Кихотом во время поездки его к сеньоре Дульсинее Тобосской

И по дороге Дон Кихот толковал о Герострате^121 и о славолюбии, питавшем его героизм. И Дон Кихот не преминул углубиться в глубины мудрости Алонсо Доброго, пустившись в рассуждения о том, как суетна слава, «которой можно достигнуть в преходящей жизни здесь, на земле; ибо земная слава, как бы долго она ни продолжалась, все равно окончится вместе с миром, конец которого нам предуказан».

Я житель, солнечной небесной шири, Я гений славы — так прими ж венец: Ты станешь лучшим стихотворцем в мире…

А миру, говорят, придет конец, —

пророчит Сагромор в поэме Эуженио де Кастро.122

Начинается третий и последний выезд Дон Кихота, и мы увидим, как погружается он в бездну своей мудрости, пока не скроется там навсегда, явив пример того, как должно умирать.

Санчо, вдохновившись словами своего господина и убедившись в том, насколько слава святых превосходит славу героев, сказал Дон Кихоту, что им бы нужно сделаться святыми, и тогда они куда быстрее достигнут доброй славы, к которой стремятся; и сослался при этом на пример святого Диего де Алькала и святого Педро де Алькантара, канонизированных как раз в ту пору.123

«Вот увидите, когда‑нибудь мне будет поклоняться весь мир», — говаривал беднячок из Ассизи,124 по рассказам Трех товарищей (4)125 и Фомы из Челано (2 Чел., 1, I);126 и те побуждения, которые одних подвигли на героизм, других подвигли на святость. Подобно тому как Дон Кихот, начитавшись рыцарских романов, ринулся в мир, Тереса де Сепеда, еще в детские годы начитавшись житий святых, которые, казалось ей, «дешевейшей ценой покупали путь к блаженству в лицезрении Бога», сговорилась со своим братом уйти из дому в странствие, жить Христовым подаянием и добраться до земли мавров, дабы там их обоих обезглавили; убедившись в невыполнимости этого плана, брат с сестрой порешили стать отшельниками и в саду, что был у них при доме, пытались в меру сил своих сделать себе подобие скитов^127 («Книга моей жизни», главы I, II). Об Иньиго де Лойоле мы уже говорили, ссылаясь на биографа его, падре Педро де Риваденейру.

Что все это, как не странствующее рыцарство на божественный и религиозный лад? И, в конечном счете, к чему стремились и те и другие, святые и герои, как не к жизни вечной? Одни — в памяти людской, в лоне Господа — другие. И какова была самая глубинная движущая сила нашего испанского народа, как не жажда жизни вечной, ибо именно к этому и сводится все то, что именуют нашим культом смерти.128 Нет, не культ смерти, отнюдь нет; а культ бессмертия.

Даже Санчо, который, кажется, так привязан к жизни земной и преходящей, заявлял, что «куда выгоднее быть смиренным монахом какого угодно ордена, чем отважным странствующим рыцарем», на что Дон Кихот весьма рассудительно отвечал: «…не все могут быть монахами, и различны пути, которыми Господь ведет избранников своих на небо». И если не все могут быть монахами, то и не может быть, чтобы состояние монашества либо иночества было совершеннее какого‑либо другого, ибо не подобает, чтобы состояние наибольшего христианского совершенства не было в равной мере доступно всем людям, кем бы они ни были, а составляло бы исключительную и как бы природную привилегию определенного количества людей, поскольку если бы все на нее притязали, род человеческий пресекся бы. И в ответ на слова Санчо о том, что на небе больше монахов, чем странствующих рыцарей, Дон Кихот весьма удачно возразил: причина состоит в том, что на этом свете монахов числом больше, чем рыцарей, таких, разумеется, которые заслуживают имя рыцарей. «А если монах в то же время и рыцарь?» — спросите вы? Об этом Дон Кихот еще скажет.

Глава IX

в которой рассказывается то, что вы сами увидите

В какой же день и час рассуждал подобным образом Дон Кихот о славе, и о финальной ее тщете, и о том, что кончится она с концом света? В тот самый день и час, когда поспешал в Тобосо, дабы узреть Дульсинею, и в доспехах Дон Кихота ехал Алонсо Добрый, чтобы повидаться с Альдонсой Лоренсо, по которой вздыхал он двенадцать лет. Милостью безумия одолел стеснительный идальго возвышенную свою стеснительность; и вот, перерядившись Дон Кихотом, прикрывшись его обличьем, едет он увидеться с предметом своих мечтаний, исцелиться от своего безумия при виде ее и у нее в объятиях. Мы приближаемся к критическому моменту в жизни Рыцаря.

Итак, беседуя, господин и оруженосец прибыли в Тобосо, на родину несравненной Дульсинеи.

Прибыли они туда, и сказал Дон Кихот своему оруженосцу: «Санчо, сынок, веди меня ко дворцу Дульсинеи, быть может, она не спит».[35]

Обратим внимание на то, что, прося Санчо взять на себя столь возвышенную миссию и оказать своему господину столь великую милость, Рыцарь смягчается и называет оруженосца сынком; и еще обратим внимание на то, каковы все они, эти самые Санчо, приземленные представители человечества, ведущие героев ко дворцу Славы.

Тут пришлось Санчо–плуту помаяться, чтоб нашарить в неповоротливом своем мозгу какую‑нибудь отговорку, и в конце концов он заявил, что никогда в глаза не видал Дульсинеи; да и господин его сказал, что не видел ее, а влюбился по слухам. Все мы, влюбленные в Славу, влюбляемся в нее по слухам, хотя и лика ее не видели, и голоса не слышали. Но по сути‑то все дело в Аль- донсе, а ее мы видели, еще как видели, пусть только четыре раза за двенадцать лет. И в конце концов лукавец Санчо добился того, что простодушный его хозяин согласился покинуть Тобосо и подождать, схоронившись в какой–ни- будь роще, пока пройдоха не отыщет Дульсинею.

Глава X

в которой рассказывается, каким хитрым способом Санчо околдовал сеньору Дульсинею и какие еще произошли события, столь же смешные, сколь и истинные

Тут Санчо, усевшись под деревом, произнес монолог, объявив своего господина сумасшедшим, которого следует связать; и сказал, что сам он, Санчо, не только ни в чем ему не уступит, но даже еще безумнее, так как служит ему и сопутствует; и тут оруженосец решил обмануть своего господина и уве- хрить его, что первая же крестьянка, которая попадется ему, Санчо, на глаза, и есть сеньора Дульсинея: «…если он не поверит, я поклянусь…». Вот и добрались мы до того момента, когда верный Санчо вздумал надуть своего господина и присоединиться, таким манером, к тем, кто над Рыцарем насмехается. Плачевные плоды размышлений Санчо! И еще вот о чем следует нам подумать: Санчо полагает, что его господин — сумасшедший, которого надо связать и которого ему, Санчо, легко будет надуть; который постоянно принимает одни вещи за другие, белое почитает черным, а черное — белым; и при всем том Санчо сам поддается обману, а точнее вере в Дон Кихота: он верит в него, ему не веря, и хотя видит, что великаны всего лишь ветряные мельницы, а неприятельские войска — стада баранов, все же верует в остров, многократно ему обещанный.

О таинственное могущество веры, которая выстоит под натиском всех разочарований! О тайны санчопансовской веры, которая верует, не веря, которая, видя, слыша, понимая и объявляя, что черное есть черное, все же понуждает того, кто ее, веру эту, в себе копит, чувствовать, действовать и надеяться так, словно черное белым–бело! Из всего этого нам следует сделать вывод, что Санчо жил, чувствовал, действовал и надеялся, зачарованный странной силой, и сила эта вела Санчо и направляла вопреки свидетельствам его зрения и слуха; и вся жизнь его была медленной самоотдачей во власть этой веры, кихотовской и кихотизирующей. Таким‑то образом, когда Санчо вообразил, что обманывает своего господина, оказалось, что это сам он обманулся и сделался орудием околдования Дульсинеи самым истинным и подлинным образом.

Вера Санчо в Дон Кихота не была мертвой, иначе сказать, обманчивой верой, что покоится на неведении, то не была вера угольщика,129 ни тем более вера цирюльника, покоящаяся на восьми реалах. Напротив, то была истинная вера и живая, вера, питающаяся сомнениями. Ибо лишь сомневающиеся верят по–настоящему, тот же, кто не ведает ни сомнений, ни соблазнов, покушающихся на его веру, по–настоящему не верит. Истинная вера держится на сомнении; пища ее — сомнения, ими живет она и всечасно сама себя завоевывает, подобно тому как истинная жизнь держится на смерти и сама себя всеминутно обновляет, потому что жизнь есть непрерывное созидание. Жизнь, которая не таила бы в себе смерти, которая только копила бы непрерывно, ничего не тратя, была бы всего лишь вечной смертью, покоем камня. Кто не умирает, тот не живет; не живут те, кто не умирает ежеминутно, чтобы тут же воскреснуть; и кто не сомневается, тот не верит. Вера держится тем, что разрешает сомнения; а если, разрешив одни, порождает тем самым другие, то, в конце концов, разрешает и эти последние.

Санчо видел, что его господин совершает безумства, что мельницы это мельницы и никакие не великаны, что неотесанная мужичка, которая повстречается им близ Тобосо, не только не Дульсинея Тобосская, но даже не Альдонса Лоренсо, но при всем том верил своему господину, и верил в своего господина, и верил в Дульсинею Тобосскую, и в конце концов, как мы увидим, уверовал в то, что она заколдована. Твоя вера, Санчо, и есть вера в полном смысле слова, не чета вере того, кто говорит, что принимает некую догму, а сам не понимает даже буквы ее, не то что духа; случается даже, что и знать ее не знает; твоя вера и есть вера, не в пример вере угольщика, утверждающего, что правда — это то, что написано в одной книге, которой он не читал, потому что читать не умеет, да и не знает, о чем в той книге говорится. Ты, Санчо, как нельзя лучше понимал своего господина, ибо все речи, что вел он с тобою, были очень ясные и очень понятные; и все же ты видел, что глаза твои говорят тебе совсем иное, и подозревал, что господин твой заговаривается, поскольку безумен, и ты сомневался в том, что увидишь то, что видит он, и вопреки всему верил Рыцарю, ибо следовал за ним путями его. И когда разум твой говорил «нет», сердце твое говорило «да», и воля твоя вела тебя вопреки рассудку твоему и повинуясь вере твоей.

В том и состоит плодотворная и спасительная вера, чтобы велась борьба меж разумом и сердцем, меж чувством и рассудком, чтобы чувство говорило «да», когда разум говорит «нет», и наоборот; в этом, а вовсе не в том, чтобы привести их к согласию; по крайней мере, для Санчо и ему подобных. И даже для Дон Кихотов, ибо, как мы увидим, и Дон Кихот подчас сомневался. И да не усомнимся мы сами в том, что очами плоти Дон Кихот видел мельницы как мельницы, а постоялые дворы как постоялые дворы^130 и что в глубине души признавал реальность видимого мира — хоть и реальность всего лишь видимую — но в эту реальность он вкладывал субстанциальный мир своей веры. И лучшее тому доказательство — великолепный диалог меж ним и Санчо Пансой, когда сей последний вернулся в горы Сьерра–Морены дать своему господину отчет о посещении Дульсинеи. Безумец, как правило, проникновенный комедиант, он принимает комедию всерьез, но не обманывается и, исполняя роль Бога, короля либо зверя, отлично знает, что он не Бог, не король и не зверь. И разве не безумец всяк, кто принимает мир всерьез? И разве не следовало бы всем нам быть безумцами?

И тут мы добрались до самого грустного момента в истории Дон Кихота Ламанчского, когда в душе его потерпел поражение Алонсо Кихано Добрый.

Случилось, стало быть, так, что когда Санчо собрался возвратиться к своему господину, он увидел трех крестьянок, выехавших из Тобосо на ослах или ослицах; и он представил их Дон Кихоту как Дульсинею и двух ее прислужниц и сказал Дон Кихоту, что они едут к нему навстречу. «Боже милосердный! — воскликнул Дон Кихот. — Что говоришь ты, друг Санчо? Смотри, не обманывай меня и не пытайся ложной радостью облегчить мою неподдельную печаль». «Да какой мне прок обманывать вашу милость, — возразил Санчо…». Выехали они на дорогу, увидел Рыцарь всего лишь трех крестьянок, оруженосец упорно утверждал, что это Дульсинея и ее прислужницы, господин его, вопреки своему обыкновению, упорно верил свидетельству чувств своих, и Санчо с Дон Кихотом обменялись ролями, хотя бы по видимости.

Эпизод с околдованием Дульсинеи производит впечатление самое печальное. Санчо разыграл свою комедию: схватил за уздечку осла одной из крестьянок, упал на колени и обратился к ней с речью, которую для нас сохранила история. Дон Кихот взирал вытаращенными глазами и помутившимся взором на ту, кого Санчо именовал королевой и госпожою и в ком он, Дон Кихот, вознадеялся узреть Дульсинею, а Алонсо Кихано, затаившийся в глубине души его, надеялся увидеть Альдонсу Лоренсо, по которой безмолвно вздыхал двенадцать Лет и лишь четырежды насладился ее созерцанием. Дон Кихот преклонил колена и устремил вытаращенные глаза с помутившимся взором на ту, кого Санчо именовал королевой и госпожою; но видел перед собой «всего только крестьянскую девушку, довольно некрасивую, круглолицую и курносую». Вот, о Рыцарь, твой Санчо, воплощение человечества, твой спутник и вожатый, являет тебя очам Славы, по коей ты столько вздыхал, а ты видишь в ней всего только крестьянскую девушку, и довольно некрасивую.

Но это еще не самое грустное, самое грустное в этом эпизоде вот что: если Дон Кихот не видел свою Дульсинею, то бедняга Алонсо Кихано Добрый не видел свою Альдонсу. Двенадцать лет он мучился в одиночестве, за двенадцать лет так и не смог одолеть властвовавшую над ним застенчивость, двенадцать лет надеялся на невозможное, и оттого, что невозможное, еще более желанное, — надеялся на то, что Альдонса, его Альдонса, заметит, чудо из чудес, любовь своего Алонсо и придет к нему; двенадцать лет мечтал о невозможном, пытаясь чтением рыцарских романов заглушить голос всевластной любви; и вот теперь, когда он, благодарение Богу, сошел с ума, совладал со своей стыдливостью, и невозможное свершается, и он получит награду за свое безумие, вот теперь… теперь такое! Сколь свято, сладостно, искупительно бывает обычно безумие! Сойдя с ума, Алонсо Кихано, по милости Господа, сострадающего добрым, пробился на свет из мучительной коры своей робости, робости деревенского идальго, осмелился написать своей Альдонсе, хоть и обратившись к Дульсинее; и вот в награду сама Дульсинея едет из Тобосо, дабы с ним повстречаться. По милости его безумия, невозможное свершилось. По прошествии двенадцати лет!

О миг высшего счастия, такой долгожданный! «Боже милосердный! Что говоришь ты, друг Санчо?» Теперь наконец безумие его искупится, теперь омоется он в потоке слез счастья; теперь обретет он награду за то, что уповал на невозможное! И подумать, какая мгла безумия развеялась бы от одного взгляда любви!

«Не пытайся ложной радостью облегчить мою неподдельную печаль». Поразмыслим же над тем, что значит облегчить печаль Дон Кихота, печаль, накопившуюся за двенадцать лет, печаль его безумия. Вы что же, полагаете, что Алонсо Добрый не сознавал, что безумен, не воспринимал свое безумие как единственное лекарство от любви, как дар милосердия Божия? При вести, что безумие это принесло плоды, сердце Рыцаря встрепенулось, и он пожаловал Санчо в награду за добрые и нежданные вести лучший трофей, который захватит в первом же приключении, «а если этого тебе недостаточно, я жалую тебе жеребят, которые родятся от трех моих кобыл, — ты ведь знаешь, что они на общественном выгоне в нашем селе и скоро должны ожеребиться». Итак, в награду за добрую весть о прибытии Дульсинеи Дон Кихот сулит оруженосцу добычу странствующего рыцаря, трофей, который он захватит в первом же приключении, но потом в нем пробуждается Алонсо Кихано, и на радостях, ибо сердце его переполнено блаженством, оттого что вот–вот появится Альдонса, идальго сулит оруженосцу уже не трофей, добытый в приключении, а часть своего достояния, жеребят от своих кобыл. Не явствует ли из этого, что любовь извлекает из глубин на поверхность Донкихотова безумия безумие Алонсо Кихано?

И вот безумства твои приносят тебе плоды, добрый Рыцарь, ибо по их милости является к тебе твоя Альдонса, уразумевшая из самой безмерности твоего помрачения, сколь велика, должно быть, твоя любовь. И тут был нанесен чудовищный удар, — удар, погрузивший бедного Алонсо Доброго в безумие, которое продлится до самой его смерти. Вот теперь‑то Алонсо сокрушен бесповоротно. Он ждал Альдонсу, и пылкость ожидания не давала ему сомневаться; он стоял на коленях, как и подобало тому, кто в течение двенадцати лет безмолвно боготворил возлюбленную, и вытаращенными глазами, помутившимся взором «смотрел на ту, кого Санчо называл сеньорой и королевой; видя перед собой всего только крестьянскую девушку, довольно некрасивую, круглолицую и курносую, он пребывал в изумлении, удивлялся и не решался произнести ни слова». И безумие не сослужило тебе службы, добрый Рыцарь! Когда, по прошествии двенадцати лет, ты вот–вот, казалось, обретешь награду, грубая реальность отвешивает тебе пощечину. Не таков ли удел всякой любви?

Но не сокрушайся, мой Дон Кихот, и продолжай свой путь одинокого безумца; не сокрушайся оттого, что не достиг счастья, не сподобился блаженства, не сокрушайся оттого, что не исполнилось в объятиях твоей Альдонсы желание, которое таил ты двенадцать лет.

«А ты, о высочайшая добродетель, о какой только можно мечтать, о предел человеческого благородства и единственная отрада обожающего тебя опечаленного сердца, — хоть злокозненный волшебник, преследующий меня, наложил на мои глаза пелену и закрыл их туманом, и мне одному только кажется, что твое несравненное по красоте лицо превратилось в лицо бедной крестьянки, — но если только он и мое лицо не превратил в образину какого‑нибудь чудища,[36] чтобы сделать мой вид ненавистным для очей твоих, — посмотри на меня нежно и любовно, я смиренно, на коленях, стою перед твоей претворенной красотой, и ты видишь, с каким смирением[37] душа моя тебя обожает». Разве не хочется вам плакать, когда слышите эту слезную мольбу? Разве вам не слышится, как из‑под рыцарской риторики Дон Кихота рвется нескончаемый стон Алонсо Доброго, самая мучительная жалоба, когда‑либо изливавшаяся из человеческого сердца? Разве вам не слышится пророческий и вечный голос вечного разочарования человеческого? В первый раз и в последний, единственный раз упоминает Дон Кихот о собственном своем лице, о лице Алонсо, которое заливает краска при одной только мысли об Альдонсе. «С каким смирением душа моя тебя обожает». Смирение, выдержавшее двенадцатилетний срок, питаемое в долгие одинокие ночи беспочвенными упованиями, смирение, вскормленное невиданным благоговением, неслыханной робостью. Безмерность любви сделала идальго смиренным, и он так и не отважился сказать возлюбленной ни единого слова.

Дочитывайте сами историю этой встречи, мои читатели, и сами извлекайте из нее суть; а меня она удручает до такой степени, что мое воображение отказывается ее пересказывать, и я перейду к другим предметам. Сами прочтите, как грубо крестьянка ответила Дон Кихоту и как ослица, разбрыкав- шись, сбросила ее на землю, а когда Дон Кихот подбежал поднять ее, она одним прыжком вскочила в седло, обдав его запахом сырого чеснока, от которого у него закружилась голова и он чуть не задохнулся. Невозможно читать без горечи и скорби об этом мученичестве бедного Алонсо.

Глава XI

о странном приключении, случившемся у доблестного Дон Кихота с колесницей или тележкой «Дворца Смерти»

Рыцарь и оруженосец снова пустились в путь, причем насмешник Санчо подтрунивал над простодушием своего господина. Тут‑то и повстречалась им тележка «Дворца Смерти», или труппа Ангуло Плохого, которую Дон Кихот, наученный (и опечаленный) недавним опытом, принял за то, чем она и была в действительности. Тогда же Росинант, испугавшись звона бубенчиков, которыми был увешан шут, свалился наземь, сбросив перед тем своего хозяина, а затем последовало все прочее: Рыцарь захотел было покарать лицедеев, они же выстроились в боевом порядке, вооружившись камнями, и Санчо уговорил своего хозяина, человека, в конечном счете рассудительного и благоразумного, не связываться с подобным войском, поскольку среди неприятелей, на вид казавшихся королями, принцами и императорами, не было, наверное, ни одного странствующего рыцаря. И тогда Дон Кихот изменил, как он сказал, свое твердое решение. И, услышав от Санчо, что тот, со своей стороны, мстить не хочет, он произнес те самые слова: «Раз таково твое решение, Санчо добрый, Санчо разумный, Санчо христианин и Санчо чистосердечный, то не будем связываться с этими призраками и поищем приключений получше и поблагороднее».[38]

Приключение с тележкой смерти принадлежит к разряду тех, которые наш идальго довел до счастливого конца; и средь этих последних кажется нам одним из самых героических: тут он предстает перед нами как человек, победивший своею мудростью самого себя. Все по той причине, что у него на сердце было тяжко из‑за околдования его дамы! Мир есть комедия, и великое безумие рваться в бой с людьми, которые представляют собой совсем не то, чем кажутся, являясь на самом деле жалкими лицедеями, разыгрывающими свои роли, и странствующий рыцарь среди них попадается весьма нечасто. Величайшая диковина — узреть на подмостках мира истинного рыцаря из тех, кто играет всерьез сцену вызова на поединок и всерьез убивает; все прочие всего лишь притворяются, играя свои роли. Истинный рыцарь — вот кто герой. И героя ждали комедианты, выстроившиеся в боевом порядке и вооруженные камнями. Так не связывайтесь же с лицедеями и вспомните глубокомысленную сентенцию Санчо: «Никогда ни скипетры, ни короны скоморошьих императоров не бывают из чистого золота; все это или мишура, или кусочки жести».131 Вспомните ее и заметьте себе, что воззрения тех, кто в комедии мира играет роль наставников, получая за то жалованье, — наука мишурная либо жестяная.

Глава XII

о странном приключении, случившемся у доблестного Дон Кихота с отважным Рыцарем Зеркал

Побеседовав о том, что мир есть комедия, Рыцарь и оруженосец, расположившиеся под высокими и тенистыми деревьями, уснули; сон их прервало появление Рыцаря Зеркал. И завязались беседы — одна меж рыцарями, другая меж оруженосцами; и тут‑то Санчо объявил, что его господина любой ребенок убедит, что сейчас ночь, когда на самом деле полдень, и за это простодушие он любит своего господина больше жизни и, несмотря на все его сумасбродства, никак не может решиться его покинуть.132 Однако ж этими словами Санчо объясняет причину своей любви к Дон Кихоту, но не причину своего восхищения.

А ты как полагал, Санчо? Герой всегда ребенок по сути своей, сердце у него всегда детское: герой всего лишь большой ребенок. Твой Дон Кихот был всего лишь дитя, был им все долгих двенадцать лет — срок, за который так и не сумел избавиться от сковывавшей его стыдливости; по–детски погрузился он в мир рыцарских романов, по–детски пустился на поиски приключений. И да пребудем мы по воле Господа всегда детьми, друг мой Санчо!

Главы XIII и XIV

в которой продолжается приключение с Рыцарем Леса и рассказывается о разумной, необычной и усладительной беседе, происшедшей между двумя оруженосцами, и в которой продолжается приключение с Рыцарем Леса

Пока оруженосцы беседовали друг с другом, вели друг с другом беседу и рыцари, и беседа эта, в которой Рыцарь Зеркал, между прочим, объявил, что победил Дон Кихота, привела к тому, что они решили сойтись в поединке с условием, что побежденный признает волю победителя. И когда рассвело, состоялся поединок, и Дон Кихот вышиб из седла Рыцаря Зеркал, сиречь бакалавра Самсона Карраско, ибо это был он собственной персоной: как говорится, пошел по шерсть, а вернулся обстриженный — собирался выбить Дон Кихота из седла и отправить домой, но вылетел из седла сам.

Подняв забрало поверженного и увидев его лицо, Дон Кихот приписал случившееся проискам магов, но Санчо, забравшийся перед боем на дерево, чтобы в безопасности наблюдать сверху, посоветовал Дон Кихоту воткнуть меч в пасть оборотня, прикинувшегося бакалавром Самсоном Карраско. Ах, Санчо, Санчо, как согласуется нечестивая жестокость, которую выказываешь ты в этот миг, с трусостью, выказанной прежде!

В конце концов бакалавр пришел в себя, признал, что Дульсинея Тобосская красой превосходит Касильдею Вандальскую, и обязался предстать перед Дамой нашего Рыцаря. «Все это я признаю, допускаю и принимаю, как признаете, допускаете и принимаете это вы», — ответил Дон Кихоту поверженный рыцарь, прошутившийся шутник, побежденный бакалавр! Так‑то вот приходится бакалаврам признавать против воли правдою то, что провозглашают правдою идальго; так прошутится шутник, так здравый смысл покатится по земле, выбитый из седла копьем героизма. И впрямь, неужели нужно притвориться безумцем, чтобы вернуть на узкую стезю благоразумия того, кто безумен воистину?

Глава XV

в которой рассказывается и сообщается о том, кто такие были Рыцарь Зеркал и его оруженосец

В этой главе нам рассказывается, что Рыцарь Зеркал был не кто иной, как Самсон Карраско, удостоившийся в Саламанке степени бакалавра; посовещавшись со священником и цирюльником, он измыслил эту уловку, чтобы вынудить Дон Кихота тихо и мирно сидеть дома.

И вот, потерпев поражение, злокозненный Карраско поклялся отомстить Дон Кихоту и пересчитать ему ребра дубинкой — помешательство стократ безрассуднее, чем помешательство нашего идальго, и куда более вопиющее, — по сути дела помешательство благоразумного человека, поддавшегося страсти, а помешательство такого рода хуже и вредоноснее всякого иного. Сам‑то бакалавр говаривал, что «безумец поневоле всегда таковым и останется, а добровольный безумец может стать здравомыслящим, когда ему вздумается».

Но подите‑ка сюда, сеньор бакалавр, удостоившийся степени в Саламанке, подите сюда и скажите: какое безумие хуже — то, которое рождается в голове, или то, которое укореняется в сердце: недуг воображения или недуг, извращающий побуждение? У того, кто намеренно либо по своей воле становится безумцем, воля либо больная, либо извращенная, и лекарство от этой болезни хуже тех, что помогают при болезнях разума; а у тех, чей рассудок, подобно вашему, зачерствел в глумливом благоразумии и к тому же набит банальностями схоластической премудрости, усвоенной в Саламанке, воля обычно подвержена безумию, порожденному дурными страстями: злостью, гордыней, завистью. И впрямь, какая была у Самсона Карраско причина рваться в бой с Дон Кихотом?

«Разве я когда‑нибудь был его врагом? Разве дал ему повод ненавидеть меня? Разве я его соперник? И разве был он когда‑нибудь воином, чтобы завидовать славе, которую я снискал себе в военном деле?» — говорил Дон Кихот.133 Да, великодушный Рыцарь, да; ты был и пребудешь ему врагом, как всякий героический и великодушный рыцарь пребудет врагом всякого глумливого и косного бакалавра; ты дал ему повод ненавидеть тебя, ибо безумными своими подвигами ты снискал себе славу, которой он никогда не добился бы своими благоразумными штудиями и своими саламанкскими бакалаврствова- ниями; и ты был ему соперником, и он тебе завидовал. И хотя объявил он, — а может быть, и сам тому верил, — что вышел в бой с намерением вернуть тебя на узкую стезю благоразумия, истинной причиной, его побудившей, хотя сам он, может статься, того не заметил, было желание связать собственное имя с твоим и вместе с тобою попасть на уста славе, чего он и добился.

А может, еще хотелось ему, чтобы слух о геройском его подвиге дошел до ушей Касильды из Андалусии, под окном которой проводил он бессонные ночи на какой‑то из улиц Саламанки и которую облек звучным именем Ка- сильдеи Вандальской? И не случалось ли ему слышать, с каким восхищением говорила о тебе Касильда, успевшая прочесть первую часть твоей истории? Все может быть.

Но Рыцарь победил бакалавра, дабы тот постиг, что великодушное безумие одаривает решимостью и пылкостью куда щедрее, чем жалкое глумливое благоразумие, и, главное, дабы ты, милейший бакалавр, удостоившийся степени в Са- ламанке, усвоил: «Quod Natura поп dat, Salamanca поп praestat» («Чего не дает природа, того не одолжит Саламанка») — старая истина, живущая наперекор надменному девизу на гербе древнего университета, а девиз сей гласит: «Omnium scientarum princeps, Salamanca docet» («Саламанка учит сути всех наук»).

Главы XVI и XVII

о том, что произошло между Дон Кихотом и одним разумным рыцарем из Ламанчи, и в которой обнаруживается, до какого последнего и крайнего предела могло дойти и дошло неслыханное мужество Дон Кихота в благополучно законченном им приключении со львами

После вышеописанного приключения Дон Кихоту повстречался благоразумнейший дон Диего де Миранда, и во время совместного путешествия столкнулись они с повозками, в которых везли львов. Тут‑то и произошло то самое приключение со львами, потрясающее и еще не воспетое должным образом; тогда‑то и прозвучало из уст Дон Кихота бессмертное восклицание: «Итак, значит, львята? На меня — львята, да еще в такую минуту? Клянусь Богом, сеньоры, пославшие их сюда, сейчас увидят, такой ли я человек, чтобы убояться львов!» Хотел было дон Диего убедить нашего Рыцаря, что львам и во сне не снилось на него нападать, но Дон Кихот отделался от него, заявив, что знает, кому посланы эти сеньоры львы, ему или не ему; и, обратясь к надсмотрщику за львами, пригрозил тому расправой, если не отворит клеток. Попросил надсмотрщик Дон Кихота, чтобы позволил ему сперва распрячь мулов и укрыться с ними в безопасности, и ответил Дон Кихот: «О маловерный! (…) ну, слезай на землю, распрягай и поступай, как знаешь…».

Изумительный подвиг! Тут явил Дон Кихот невиданную отвагу, притом отвагу как таковую, без цели и повода, отвагу в чистейшем и беспримесном виде! Не в том ли было дело, что покуда Дон Кихот жаждал выказать таким способом свое мужество, под его личиной бедняга Алонсо Добрый, терзаемый разочарованием из‑за того, что так и не встретился с обожаемой Альдонсой, искал смерти от львиных когтей и клыков, смерти менее мучительной, чем то умирание, которым всеминутно истязала его несчастная любовь?

По этой причине ни от просьб, ни от уговоров толку не было, Дон Кихот спешился, «ибо он опасался, как бы вид львов не устрашил Росинанта (…) отбросил копье, схватил щит, обнажил меч и медленным шагом, с изумительной отвагой и душевной твердостью направился прямо к клетке, поручив себя сначала Богу, а затем своей госпоже Дульсинее». Беспримерная храбрость, вызывающая слова восхищения у самого летописца. Когда же клетка была отворена, «первым его (льва) движением было повернуться в клетке, в которой он был заключен, раскинуть лапы и потянуться всем телом; затем он открыл пасть, медленно зевнул, высунул язык длиною почти в две пяди и облизал себе глаза и всю морду; сделав это, он выставил голову из клетки и огляделся по сторонам глазами, сверкавшими, как угли; его вид и движения могли ужаснуть само бесстрашие, и тем не менее Дон Кихот внимательно всматривался в него и желал, чтобы лев поскорее выпрыгнул из повозки и вступил с ним в рукопашный бой, ибо Рыцарь наш был уверен, что изрубит его в мелкие куски», но, может статься, в это же время бедный Алонсо Добрый надеялся, что в лапах зверя найдут конец страдания его несчастного истерзанного сердца, и тогда образ Альдонсы, по которой вздыхал он двенадцать лет, покинет его навсегда.

«Однако благородный лев был более вежлив, чем дерзок; он не обратил внимания на ребяческий задор Дон Кихота, поглядел, как было уже сказано, по сторонам, повернулся и показал нашему Рыцарю свои задние части, затем спокойно и невозмутимо снова растянулся в клетке…».

Ах, будь ты неладен, Сид Амет Бененхели или кто там, кто описал сей подвиг и понял его столь убого! Такое впечатление, что ты повествовал под диктовку нашептывавшего тебе на ухо завистливого бакалавра Самсона Карраско. Нет, было не так: по правде, лев и впрямь устрашился, а вернее сказать, устыдился при виде бесстрашия нашего Рыцаря, ибо с соизволения Божия дикие звери ощущают живее, чем люди, присутствие веры с ее необоримой мощью. А разве не могло быть и так, что лев, грезивший в те поры о львице, возлежавшей где‑то в песках пустыни под пальмою, узрел Альдонсу Лоренсо в сердце Рыцаря? Разве не могло быть так, что зверь постиг любовь человека на собственном своем опыте, и потому испытал почтение и устыдился?

Нет, лев не должен был и не мог глумиться над Дон Кихотом, ибо не человеком он был, а львом, хищники же, будучи таковыми от природы, никогда ни над кем не глумятся, ибо воля их не испорчена первородным грехом. Животные цельны в своей серьезности и искренности, им чужды глумливость и злокозненность. Животные не удостаиваются степени бакалавра ни в Саламанке, ни в каком‑либо ином месте, ибо им довольно того, что дает им природа.

Нет, на самом деле лев, который сидел в клетке, как довелось и Дон Кихоту, при виде Рыцаря устыдился; и что так оно и должно было быть, доказывается и подтверждается тем обстоятельством, что в другом случае и за много веков перед тем другой лев также устыдился пред другим доблестным рыцарем по имени Сид Руй Диас де Бивар, как о том повествуется в старом предании («Песнь о моем Сиде», стихи 2278—2301). Говорится там, что когда Сид был в Валенсии купно со своими зятьями, Каррьонскими инфантами, прилег он на скамью и уснул; и вот высвободился из сетей лев и нагнал страху на весь двор. «Проснулся тот, кто рожден в добрый час», и при виде происходившего

Оперся на локоть мой Сид и встал, Пошел на льва с плащом на плечах. Устыдился лев, его увидав. Поник головой, перестал рычать. Взял за гриву его мой Сид де Бивар, В клетку отвел и запер опять.

(стихи 2296—2301)

Точно так же и пред Дон Кихотом, новым Сидом Кампеадором, «устыдился» лев, и был он, вполне возможно, одним из тех двух львов, что ныне изображены на нашем испанском гербе; а другой лев — тот, что устыдился пред самим Сидом.

Дон Кихот стал было настаивать, чтобы надсмотрщик разозлил льва, но тот отговорил Рыцаря. Вот тогда‑то Дон Кихот и произнес исполненные глубочайшего смысла слова: «Волшебники могут лишить меня удачи, но отнять у меня мужество и отвагу им не под силу». А что еще требуется?

И нечего укорять меня в отступлениях от точнейшего текста летописца, нужно прежде разобраться, в каких случаях такое отступление — тягчайшая предерзость и даже прегрешение против собственной совести, а в каких мы свободны толковать текст сообразно нашему разумению и вкусу. В том, что касается фактов (за исключением очевидных ошибок переписчика, всегда являющихся по сути правкой), следует неукоснительно придерживаться сервантесовского текста как непогрешимо авторитетного. И потому мы должны верить и признавать, что лев повернулся тылом к Дон Кихоту и снова разлегся в клетке. Но вот то, что поступил он так не из стыда при виде его мужества, и не из сочувствия его несчастной любви, а из учтивости и потому, что почитал вызов Дон Кихота «ребяческим задором», — свободное толкование летописца, каковое имеет ценность лишь как личное мнение этого последнего, характеризующее его с чисто человеческой стороны. Тот же случай, что и с комментарием к речи Дон Кихота, обращенной к козопасам, которую повествователь именует «бесполезными разглагольствованиями», — неудачная формулировка, прокравшаяся в текст.

Делаю эти предуведомления, поскольку, должен повторить, не желаю, чтобы меня причислили к вредоносной и тлетворной секте славолюбивых и напыщенных ревнителей пустопорожней исторической точности, осмеливающихся утверждать, что этих самых Дон Кихота и Санчо никогда на свете не было, и высказывать прочие тому подобные мысли, недопустимые и дерзкие; а побуждает их к тому непомерное желание стяжать себе славу доселе неслыханными и странными утверждениями. И да покажет вам сей пример, как благородное стремление увековечить и прославить свое имя, — стремление, побуждавшее Дон Кихота свершать подвиги, побуждает некоторых эти подвиги отрицать. Какая бездна противоречий — человек!

Вернувшись к нашей истории, должны мы добавить, что, после того как лев устыдился, Дон Кихот, объясняя дону Диего де Миранде мнимое безумие, якобы проявившееся в этом его подвиге, еще раз раскрыл его суть, когда заявил, что странствует в поисках столь рискованных деяний «только для того, чтобы снискать славную и прочную известность», и с помощью уместнейших доводов объяснил что рыцарю подобает проявлять безрассудство, — он ведь признал, что вызов, брошенный им льву, — «безрассудная дерзость», ибо «безрассудному легче превратиться в истинного храбреца, чем трусу достигнуть истинной храбрости; что же касается искания приключений (…) то если уж проигрывать, то лучше с лишними картами на руках, чем из‑за их недостатка…». Уместнейшие и благоразумнейшие доводы, оправдывающие все крайности аскетизма и героизма!

Следует остановиться и вот на каком обстоятельстве: в приключении со львом Дон Кихотом были явлены повиновение во всей последовательности и вера во всем совершенстве. Когда Рыцарю по дорожной случайности повстречался тот лев, Рыцарь не усомнился, что лев ниспослан ему Богом, и его нерушимая вера вложила в уста ему слова о том, что он знает, кому посланы эти сеньоры львы, ему или не ему. И при первом же взгляде на них постиг он волю Господа и повиновался ей самым совершенным из трех существующих способов повиновения, о которых говорит Иньиго де Лойола, — см. четвертое упреждение на эту тему, записанное с его слов и приведенное падре Риваденейрой в главе IV книги V «Жития»: «…когда свершаешь то или иное, уловив знак, данный Всевышним, хотя приказа или повеления Его и не было». Вот и Дон Кихот, как только увидал льва, уловил знак Господа и ринулся в бой, не помышляя об осторожности, ибо, как говорил тот же Лойола, — см. ту же упомянутую главу — «…осторожности следует требовать не столько от того, кто повинуется и исполняет, сколько от того, кто повелевает и приказывает». И, возможно, Богу угодно было испытать веру и повиновение Дон Кихота, подобно тому как испытал Он волю и повиновение Авраама, коему приказал взойти на гору Мориа, дабы принести в жертву сына (Быт.: 22).134

Главы XVIII, XIX, XX, XXI, XXII и XXIII

о том, что случилось с Дон Кихотом в доме Рыцаря Зеленого Плаща, о приключении с влюбленным пастухом, о свадьбе Камачо, а в двух последних — о приключении в пещере Монтесиноса, находящейся в самом сердце Ламанчи, и об удивительных вещах, которые измученный Дон Кихот там увидел^135

Доехали они до дома дона Диего, познакомился там Дон Кихот с его сыном, доном Лоренсо; и, услышав, что тот отрицает существование странствующих рыцарей, даже не попытался вывести его из заблуждения, а положил себе молить небо, дабы оно просветило студента–поэта. Ах, бедный мой Рыцарь, как на тебя подействовало околдование Дульсинеи!

Затем последовали эпизоды свадьбы Камачо, о которых нам сказать нечего, а после того Дон Кихот направился к пещере Монтесиноса, находящейся в самом центре Ламанчи.

Прежде чем начать спуск, он «вполголоса прочитал молитву, прося Господа помочь ему и увенчать благополучным концом это, по всей видимости, опасное и необычное приключение, а затем сказал громко:

— О госпожа моих деяний и побуждений, славнейшая и несравненная Дульсинея Тобосская! Если просьбы и мольбы твоего счастливого поклонника могут достигнуть твоего слуха, то заклинаю тебя твоей неслыханной красотой, услышь меня: я прошу тебя об одном — не откажи мне в своей благосклонности и защите в минуту, когда я столь в ней нуждаюсь». Поглядите же, перед тем как отважиться на столь неслыханное деяние, наш Рыцарь сначала возносит молитву Богу, а затем Дульсинее; Богу — вполголоса, Дульсинее — во весь голос. Богу — в первую очередь, да, но тихонько, ибо Ему не нужно, чтобы мы вопили. Он и так нас услышит, ибо слышит даже дыхание нашего безмолвия; но когда мы, люди, взываем к Дульсинее, нам приходится орать что есть мочи, напрягая голос и надсаживая грудь.

И продолжал Дон Кихот: «Я собираюсь ринуться, опуститься и погрузиться в пропасть, открывающуюся здесь передо мной, единственно для того, чтобы всему миру стало известно, что, при твоем ко мне благоволении, нет такого невозможного дела, которого бы я не предпринял и не завершил». Любите Дульсинею, и не будет для вас ничего невозможного, ничто не помешает вам и не воспрепятствует. Вот бездна — ныряйте! Сказав речь, приведенную выше, Рыцарь «приблизился к провалу и убедился, что для спуска в пещеру ему придется проложить себе дорогу к ее входу силой рук и булата, а потому выхватил меч и принялся рубить и срезать кустарник, разросшийся у самого отверстия; испугавшись шума и треска, из пещеры вылетели целые стаи ворон и галок; их было такое множество, и вылетали они с такой быстротой, что свалили Дон Кихота на землю; и будь он столь же суеверным человеком, сколь и добрым католиком, он наверное принял бы это за дурное предзнаменование и отказался бы от мысли забираться в такие места». По этому поводу следует поговорить обстоятельно.

Если ты твердо вознамерился низринуться и погрузиться в расщелину, таящую духовные традиции твоего народа, дабы исследовать ее и внедриться в самые ее недра, и ради этой цели ты готов вести глубинные раскопки, докапываясь до сокровенных глубин, на тебя налетят громаднейшие вороны и галки, гнездящиеся близ отверстия и укрывающиеся там в зарослях. Для начала тебе придется срубить и срезать сорняки вокруг входа в заколдованную пещеру, вернее сказать, придется расчистить вход, забитый нечистым хламом. То, что традиционалисты именуют традицией, всего лишь ее ошметки и отрепья.136 Громаднейшие вороны и галки, охраняющие вход в эту заколдованную расщелину и обосновавшиеся в укромных местечках поблизости, никогда не опускались и не погружались в ее глубины; и тем не менее каркают, осмеливаясь утверждать, что обитают внутри. Традиции, на которые они ссылаются, невзаправдашние; они именуют себя глашатаями народа, что не соответствует истине. Своим навязчивым карканьем они вбили народу в голову, будто он верит в то, во что не верит; и нужно спуститься в глубины пещеры, чтобы вытащить оттуда на свет Божий живую душу народных верований.

Но прежде чем углубиться и погрузиться в пещеру истинных верований и традиций народа — не тех, что составляют веру угольщика,137 — нужно срубить и срезать сорняки, не пропускающие вас внутрь. Когда вы возьметесь за эту работу, вам скажут, что вы хотите забить вход в пещеру и замуровать ее обитателей; вас начнут честить выродками и отщепенцами и еще похлеще. Не слушайте этого карканья.

И там, в пещере, Дон Кихот насладился видениями, оставившими далеко позади самые чудесные из всех, какие были ^явлены людям; и незачем при этом повторять здесь известную фразу о том, что если кому‑то явился во сне ангел, то это значит всего лишь, что ангел приснился. Предлагаю моему читателю перечитать в главе XXIII части второй рассказ Дон Кихота об удивительных его видениях; и, оценив этот рассказ так, как должно, по усладе и удовольствию, доставленным чтением, пусть скажет он мне потом, не правдоподобнее ли эти видения, чем другие, не менее удивительные, которыми Бог, по рассказам, сподобил рабов своих, грезивших в глубокой заколдованной пещере экстаза. И остается лишь одно, а именно поверить Дон Кихоту, который, будучи человеком, неспособным на ложь, заявил, что все, о чем рассказывал, видел собственными глазами и трогал собственными руками; и этого более чем достаточно. Санчо хотел было отрицать истинность этих видений, особенно когда услышал от своего господина, что тот узнал околдованную Дульсинею в крестьянке, которую сам же Санчо ему и показал, но Дон Кихот отвечал ему рассудительно: «Я тебя хорошо знаю, Санчо, а потому не обращаю внимания на твои слова». И нам тоже не следует обращать внимание на сан- чопансовские речи в тех случаях, когда должно решать, верить в видения или не верить.

Глава XXIV

в которой рассказывается о тысяче разных пустяков, столь же вздорных, сколь и необходимых для правильного понимания этой великой истории

Рассказав об этих видениях Дон Кихота, его жизнеописатель счел своим долгом усомниться в их подлинности, чем выказал свое маловерие; и даже преступил грань дозволенного, предположив, что перед смертью Дон Кихот отрекся от сказанного и признал якобы, что «сочинил» это приключение, «ибо ему казалось, что оно отлично сходится и согласуется» с другими его приключениями. О маловерный летописец, много же ты смыслишь в видениях!

Ты, должно быть, не читал одну книгу, а если и читал — она вышла в свет двадцатью двумя годами раньше, чем история Дон Кихота, — то не поразмыслил над нею должным образом; и книга эта — «Житие Игнатия Лойолы», сочинение падре Педро де Риваденейры, который в главе VII книги I рассказывает нам о видениях этого странствующего рыцаря во Христе: и как тому «представилось сотворение мира Господом», и как «видел он Искупителя Нашего Иисуса Христа во образе человеческом, а случалось, и Пресвятую Деву», и другие чудесные видения, и среди прочих являлся ему нечистый, причем много раз, и не только в Манресе и по дорогам, но также в Париже и в Риме; однако же «видом и обличьем (…) был он столь невзрачен и безобразен, что Лойола, почти не обращая на него внимания, без труда отшвыривал его посохом, который держал в руке».

О тех, кто отрицает такие видения и говорит, что они невозможны, скажем то, что говорит благочестивейший падре Риваденейра, а именно что, «как правило, это обычно люди, которые не знают, не разумеют и слыхом не слыхали о том, что такое дух либо духовные радости и услады (…) и полагают, что нет другого времяпрепровождения, других утех и удовольствий, кроме тех, которые днем и ночью, на море и на суше ищут они с таким рвением и тщанием, и с такой изобретательностью, дабы утолить свои вожделения и усладить свою чувственность. А потому незачем обращать на них внимание». Мудрейшие слова, которые, надо думать, знал и читал Дон Кихот, ибо он, как мы помним, ответил Санчо: «Я тебя хорошо знаю, Санчо, а потому не обращаю внимания на твои слова».

Очень и очень к месту приводит тут падре Риваденейра известные слова апостола (1 Кор. 2:14—15) о том, что людям плотского склада не дано судить о делах и видениях людей склада духовного;138 и добрый падре замечает себе в утешение, что есть все‑таки «христиане, притом разумные и начитанные в деяниях и житиях святых», которые хотя и понимают, что в этих историях с видениями «надобно проявлять величайшую осмотрительность, ибо тут может быть обман и частенько так оно и есть», но это все же не причина, чтобы совсем в такие истории не верить. Читателю нелишне вчитаться во все доводы, которые приводит биограф Иньиго де Лойолы с целью убедить нас в подлинности видений этого последнего, ибо тот, кто свершил столь великие деяния, вполне мог видеть то, что видел, и если «нам нельзя не признать то, что более существенно, признаем же равным образом то, что менее существенно, и да уразумеем, что сияние и лучи, которые являют нашим очам его деяния, — отблеск явленных его очам огней и нисшествий божественных». И в самом деле, как нам отрицать, что Дон Кихот и впрямь увидел то, что увидел в пещере Монтесиноса, если наш Рыцарь был неспособен лгать, если он ринулся в бой с ветряными мельницами и с янгуэсцами, если в истории со шлемом Мамбрина сумел перетянуть на свою сторону тех, кто над ним насмешничал, если победил Рыцаря Зеркал и заставил устыдиться льва? Тот, кто свершил и эти подвиги, и другие, не менее диковинные, вполне мог увидеть в пещере Монтесиноса то, что ему заблагорассудилось там увидеть. И если он все это увидел, а тут сомневаться нечего, то что же сказать нам о реальности его видений? Если жизнь есть сон,139 к чему упорно отрицать, что сны есть жизнь? А все, что есть жизнь, есть правда. То, что зовем мы реальностью, разве не есть всего лишь иллюзия, которая побуждает нас действовать и, действуя, созидать? Практический результат — единственно надежный критерий истинности любого видения.

Глава XXV

в которой описывается происшествие с ослиным ревом и забавное приключение с кукольным театром, а также достопримечательные прорицания обезьяны–предсказательницы

Наши герои продолжали путь, причем Дон Кихоту не терпелось узнать, с какой целью вез пики и алебарды незнакомец, который затем их обогнал; они застали его на постоялом дворе, и поскольку незнакомец наотрез отказался что‑либо рассказывать, пока не задаст корм своему мулу, Дон Кихот пособил ему, стал просеивать ячмень[39] и чистить ясли — изумительный пример смирения, который обычно не комментируется в той степени, в какой того заслуживает. И несомненно, одно из величайших приключений нашего Рыцаря, — то, что он просеял ячмень и вычистил ясли всего лишь, как кажется, затем, чтобы поскорее услышать упоительный рассказ о рехидорах, искусных по части ослиного рева.

И поскольку нет оснований полагать, что Дон Кихот снизошел до занятий, столь мало приличествующих сану странствующего рыцаря, лишь затем, чтобы услышать сию историйку, нам волей–неволей придется предположить, что поступил он так, дабы поупражняться в смирении, да притом с простотою и под убедительным предлогом, и тем самым избежал опасности впасть в гордыню смиренника. Он не стал прикидываться таковым и выставлять свое смирение напоказ, но просто–напросто, словно совершая нечто вполне естественное и обыкновенное и не придавая своим действиям ни малейшего значения, теми же самыми руками, которые направили копье против ветряных мельниц, освободили каторжников, победили бискайца и Рыцаря Зеркал и не дрогнули в ожидании львеночка, теми же руками он просеял ячмень и вычистил ясли; причем объяснил, ради чего он так поступает, словами, исполненными величайшей простоты: «Если дело только за этим, я вам сейчас пособлю».

Он поступил с еще большею простотою, чем Иньиго де Лойола, каковой, получив должность приора–генерала созданного им Общества, «отправился в поварню и много дней трудился там поваром, а также исполнял и другие низкие домашние работы»; и делал это поучения ради, «дабы своим примером побудить всех взалкать истинного смирения», — говорит падре Риваденейра (книга III, глава II), а у Дон Кихота и в помине не было задней мысли поучать других, он просто–напросто просеял ячмень и вычистил ясли, словно это и было его дело, так же естественно, как благоухает фиалка и поет соловей. «Если дело только за этим, я вам сейчас пособлю».

«Я вам сейчас пособлю», — вот что говорит Дон Кихот всякому, кто прост и чист душой и не таит задних мыслей.

Из этого приключения видно — яснее, может статься, чем из любого другого, — каков был дух Алонсо Кихано, за достоинства свои прозванного Добрым; этот‑то дух и направлял дух Дон Кихота; и видно также, что героизм Рыцаря коренится в доброте Человека. О сеньор мой Дон Кихот, каким великим ты мне видишься, когда просеиваешь ячмень, ничуть не выставляя напоказ свое смирение, словно для тебя просеивать ячмень — самое обычное дело. Добротой — вот чем никто с тобой не сравнится, бесхитростной добротой. И потому все добрые воздвигли тебе алтарь б сердце своем, и взгляд их устремлен на доброту твою, а не на твое безумие. Ты сам, сеньор мой, когда захотел похвалить своего оруженосца, назвал его сразу и в первую очередь Санчо добрым, а уж потом благоразумным, христианином и простодушным. Таким‑то и надо быть в жизни, сеньор мой, попросту добрым, добрым и все тут, добрым без пояснений и богословских толкований, без всяких добавлений, добрым и не более того. И если столь благородное определение спутают и смешают с определением глупца, то ведь ты в своей доброте достиг безумия средь многого множества глумливых разумников, то есть людей злых. Ибо человеческая душа ни в чем не проявляется так явно, как в глумлении, и дьявол — мастер глумиться, он повелитель и отец всех глумливых. И если может смех стать святым, дарующим свободу и, в конечном счете, добрым, то не смех глумления, а смех довольства.

Глава XXVI

в которой продолжается забавное приключение с кукольным театром, а также рассказывается о других вещах, поистине превосходных

После того как Дон Кихот выслушал рассказ о двух алькальдах, умевших реветь по–ослиному, появился маэсе Педро с обезьяной–прорицательницей и кукольным театром, на сцене которого разыгрывалась история освобождения Мелисендры. Дон Кихот остолбенел, когда маэсе Педро узнал его, после того как обезьяна нашептала что‑то на ухо своему хозяину, и решил, что маэсе Педро состоит в сговоре с дьяволом; а затем стал смотреть представление про то, как Мелисендру освободил ее супруг дон Гайферос.

Тут появились император Карл Великий и Роланд, замок в Сарагосе, мавры, король Сансуэньи Марсилий, дон Гайферос… И когда последний пустился в путь со своей супругой Мелисендрой, а за ними вдогонку ринулась блистательная мавританская конница, Дон Кихот вскочил и, произнеся гомеровским слогом речь, обращенную к преследователям, обнажил меч и «стал осыпать ударами кукольных мавров; он валил с ног, снимал головы, калечил и рассекал; а один раз он ударил наотмашь с такой силой, что, если бы маэсе Педро не присел на корточки, не съежился бы и не притаился, Дон Кихот снес бы ему голову с такой же легкостью, как если бы она была из марципана».

Отважная и поучительная баталия! Полезнейшее назидание! И хотя маэсе Педро, пытаясь вразумить Дон Кихота, кричал, что мавры, которых тот валит с ног, рассекает и убивает, — не настоящие, а фигурки из картона, проку от того не было, ибо Рыцарь, несмотря на то, «продолжал рубить, бить плашмя, наотмашь». И правильно делал, правильнее некуда! Всякие тут маэсе Педро расставляют свои гаерские театрики да еще притязают на то, чтобы их принимали с почтением, поскольку фигурки на сцене картонные, о чем публика уведомлена. И странствующий Рыцарь обязан валить с ног, обезглавливать и калечить этих марионеток, которые, в качестве фикции, приносят больше вреда, чем само заблуждение. Ибо заблуждение, принятое на веру, вызывает большее почтение, чем истина, в которую не верят.

«Послушайте‑ка, сеньор, не ставьте себя в смешное положение, не ополчайтесь на раешные фигурки: мы все здесь посвящены в тайну, игра идет среди своих, никого в обман не вводит, послушайте, все‑то дело лишь в том, чтобы провести время, разыграть то, что разыгрывается, здесь и Карл Великий — не Карл Великий, и Роланд — не Роланд, и дон Гайферос — не тот самый дон Гайферос, здесь никто никого за нос не водит, а просто мы увеселяем и тешим галерку, которая, хотя и притворяется, что принимает комедию на веру, на самом деле в нее не верит; послушайте‑ка, сеньор, не тратьте силы попусту, ополчаясь на картонные фигурки…».

Так вот, отвечу я, именно потому, что фигурки картонные, о чем мы знаем, и нужно обезглавливать их и крошить, ибо нет ничего вредоноснее, чем ложь, которой все попустительствуют. Все мы посвящены в тайну, — тайну, о которой кричат на любом перекрестке; все мы знаем и шепчем друг другу на ухо, что этот самый дон Гайферос вовсе не дон Гайферос и никто никакую Мелисендру не освобождал; а раз так, откуда такое болезненное раздражение, когда кто‑то взберется на самую высокую в городе башню и во весь голос, словно глашатай чистосердечия, выкрикнет сверху то, что все шепчут друг другу на ухо, и тем самым свалит обман с ног, и изувечит его, и снесет ему голову? Надо очистить мир от комедий и гаерства.

А маэсе Педро уже тут как тут, и физиономия у него печальнейшая, и он восклицает: «Горе мне, грешному, вы же губите и изничтожаете все мое достояние!» «Так не живи этим, Хинесильо де Пасамонте, — вот что нам следует ему ответить. — Работай и не раешничай». А в заключение повторим вместе с Дон Кихотом: «Да здравствует странствующее рыцарство превыше всего ныне существующего на свете!» Да здравствует странствующее рыцарство и смерть гаерству!

Смерть гаерству! Пора покончить со всеми раешными представлениями, со всеми узаконенными фикциями. Если Дон Кихот воспринимает комедию всерьез, то смешным он может показаться лишь тем, кто воспринимает серьезность как нечто комическое и делает из жизни театр. А в последнем случае почему бы не включить в представление как составную его часть обезглавливание, калечение и крошение картонных лицедеев? Хорошенькое положение дел: разыгрывают комедию наисерьезнейшим образом в мире, стараются изо всех сил не отступить ни на йоту от правил сценического искусства — и сами жалуются на тех, кто принимает комедию всерьез. Вы, верно, заметили, друзья читатели: нет ничего несноснее, чем требование неукоснительно выполнять все обряды, правила этикета и нормы протокола там, где речь идет о представлении в чистом виде; и выдают себя за церемониймейстеров те как раз, кто всех меньше уважает истинную серьезность жизни. Такие люди, возможно, хорошо знают, когда белый галстук повязывать, а когда черный; до которого часа носить сюртук, а с которого надевать фрак; и как кого титуловать; но вряд ли они знают, где им искать своего Бога и какова будет их участь в последний час. Уж не будем говорить о тех, кто бунтует против этики и жаждет навязать нам тиранию эстетики, заменяя совесть загадочной пустышкой, именуемой хорошим вкусом. Когда подобные доктрины выдвигаются на первый план, людям рабочим следует объявить себя сторонниками безвкусия.

В главе XXXVII «Книги моей жизни» Тереса де Хесус рассуждает о том, что «в мирских мелочах не следует упускать ни единой», дабы «не давать повода к огорчениям тем, для кого мелочи эти — дело чести»; а о тех, кто утверждает, что «монастыри должны быть рассадником тонкого воспитания», святая говорит, что все это ей не по уму. И добавляет, что на изучение таких тонкостей никакого времени не хватит, ведь для того только, «чтобы выучиться, как к кому обращаться в письмах, нужно бы завести кафедру в университетах и лекции читать, где объяснялось бы, на сколько сверху листа отступать, сколько снизу оставлять и кого величать «сиятельным», а кого «превосходительным»». Отважная монахиня не знала, куда все это заведет, потому что, не дожив еще и до пятидесяти в ту пору, когда писались вышеприведенные строки, она говорила: «За то время, что живу на свете, видала я столько перемен, что не знаю, как и жить». И добавляла следующее: «Воистину в жалость мне люди духовные, вынужденные пребывать в миру ради некоей святой цели, ибо в такого рода делах приходится им нести тяжелейший крест. Когда бы все они могли сговориться и прикинуться невеждами, да притом и возжелать, чтобы все почитали их таковыми в столь тонкой науке, от многих трудов бы избавились». Еще бы! В самом деле, люди духовного склада должны сговориться и прикинуться невеждами в мирских мелочах и возжелать, чтобы все почитали их таковыми.

Если любим мы правду превыше всего на свете, нам надо сговориться о том, чтобы не замечать предписаний и заповедей этого пресловутого хорошего вкуса, в которые правду стараются вырядить; а еще договориться о том, чтобы попирать все нормы благолепия; и пусть нас укоряют в безвкусии, мы сами того хотим.

Бродит тут на свободе свора гаеров: вечно бубнят омертвелый Символ веры,140 наследие прадедов, и вечно выставляют напоказ родовой герб, награвированный на перстне либо на набалдашнике трости; и чтут славные традиции наших предков,141 как чтут всякое другое старье: ради того, чтобы прослыть людьми изысканными и произвести приятное впечатление. Быть консерватором — хороший тон; и весьма элегантно. Эта свора гаеров объявила банальщиной все, в чем есть страсть, пыл и порыв, и безвкусицей — нападки и атаки на все кукольные и марионеточные театрики, которыми они заправляют. И когда эти карнавальные пугала, высохшие и дуплистые дубы, да к тому же пробковые, пойдут твердить вновь и вновь глупейшую фразу: «Учтивость храбрости не в укор», выйдем навстречу и скажем им прямо в глаза, и без всякого почтения к их бородам, буде имеются таковые, что учтивость храбрости в укор, что истинное донкихотовское мужество часто в том и состоит, чтобы попирать всяческие «учтивства», а при необходимости может и должно быть грубым. Особенно же со всяческими маэсе Педро, кормящимися райком.

Есть ли что‑нибудь ужаснее, чем обедня, которую служит неверующий священник — и лишь ради денег? Смерть всяческому гаерству, всяческой узако^1 ненной фикции!

Будучи проездом в Леоне, я отправился поглядеть на его стройный готический собор,142 этот высокий каменный светильник, под сводами которого пение каноников смешивается с глубокими звуками органа. Я разглядывал витые колонны и высокие витражи; сквозь многоцветные их стекла пробивался солнечный свет, дробясь и разлетаясь яркими бликами, я глядел вверх, на переплетения нервюр,143 и думал: сколько безмолвных желаний, сколько невысказанных надежд, сколько тайных помыслов приняли эти каменные своды, сколько молитв, произнесенных шепотом или про себя, сколько просьб, проклятий, упреков! Сколько тайн слышалось в исповедальнях! Вот бы эти желания, надежды, помыслы, молитвы и мольбы, шепот, проклятия, восхваления и тайны обрели голос, прорвались сквозь привычное литургическое пение кафедрального хора! В корпусе вигуэлы,144 в ее нутре спят все звуки, которые извлекли из ее струн человеческие пальцы, и все звуки, которые пролетели мимо, коснувшись ее на лету своими певучими крыльями; и если б проснулись все эти звуки, спящие в ее корпусе, она треснула бы, не выдержав натиска звуковой бури. И подобным же образом, когда бы проснулось все, что спит под сводами собора, каменной вигуэлы, проснулось и зазвучало, собор обрушился бы под натиском многоголосия неисчислимого хора. Голоса, обретя свободу, вознеслись бы к небу. Обрушился бы каменный собор, не выстоял бы, не выдержал неистового напряжения первых же нот, но из развалин, неумолчно поющих, воздвигся бы собор духа, светящийся, невесомый и притом куда прочнее каменного, — грандиозная базилика, которая вознесла бы к небу колонны живого чувства, и пошли бы от них ответвления по всему своду Божию, а весь мертвый груз скатился бы наземь по аркбутанам и контрфорсам идей.145 Уж это не было бы привычным обрядом. Какой музыкой зазвучали бы тогда в наших соборах все молитвы, все слова, все помыслы и все чувства, таившиеся под их сводами! Вот бы ожили глубины, самые глубинные глубины заколдованной пещеры Монтесиноса!

Но вернемся к кукольному театру. В столице моего отечества — и отечества Дон Кихота — есть кукольный театр, на подмостках которого разыгрывается освобождение Мелисендры, или возрождение Испании, или революция сверху; и там, в парламенте, двигаются картонные фигурки,146 которые дергает за ниточки маэсе Педро. И давно пора, чтобы ворвался туда безумный странствующий рыцарь и, не обращая внимания на вопли, принялся бы валить с ног, обезглавливать и увечить всех, кто там жестикулирует, и погубил бы и изничтожил все достояние маэсе Педро.

Каковой добился‑таки своего, и Дон Кихот, бедняга, — недаром жил в нем добряк Алонсо Кихано Добрый, — убедился, что все случившееся результат волшебства, и сам присудил себя к штрафу за убытки. И заплатил с лихвой. Впрочем, если подумать, то справедливо, чтобы тому, кто живет лживыми вымыслами, после изничтожения оных по мере возможности возместили убытки, покуда не научился жить истиной. И то сказать: если отнять у гаеров их гаерский промысел, а они только им и умеют кормиться, чем же им в таком случае жить? И так же верно, что не смерти грешника хочет Бог, а чтобы обратился к добру и жил; чтобы мог он обратиться к добру, ему надо жить, а чтобы он мог жить, ему надо дать средства к существованию.

О Дон Кихот Добрый, с какою щедростью ты заплатил за ложь — после того как сам же свалил ее с ног, обезглавил и изувечил: ты дал четыре с половиною реала за короля Марсилия Сарагосского, пять с четвертью за Карла Великого и расплатился за прочих, так что общая сумма составила сорок два реала с тремя четвертями! Если бы можно было за такую же цену разнести в щепки кукольный театр парламента, да и тот, другой, тоже!147

Глава XXVII

в которой объясняется, кто такие были маэсе Педро и обезьяна, и рассказывается о неудачном для Дон Кихота исходе приключения с ослиным ревом, кончившегося не так, как он хотел и рассчитывал

После эпизода с маэсе Педро, а мы уже знаем, что это была за птица, Дон Кихот повстречался с толпой вооруженных крестьян из деревни ревунов и попытался отговорить их от намерения сражаться из‑за такого вздора; но вот Санчо, желая поддержать своего господина, некстати вздумал зареветь ослом; и тут градом посыпались камни, и Дон Кихот ускакал прочь, пустив Росинанта полным галопом и от всего сердца поручив себя воле Бога, дабы спас его от опасности.

И в этом месте, повествуя о том, как впервые обращается в бегство бесстрашный победитель бискайца, Рыцаря Зеркал и льва, столько раз встречавшийся лицом к лицу с людскими воинствами, жизнеописатель говорит: «Если храбрец обращается в бегство, то это означает, что он обнаружил численное превосходство врага, ибо благоразумным мужам надлежит беречь себя для более важных случаев».148 Да и как мог бы Дон Кихот противостоять народу, который похваляется искусством реветь по–ослиному? Для народа коллективный способ изъясняться — нечто вроде ослиного рева, даже если каждый из тех, кто составляет общий хор, пользуется для собственных нужд членораздельной речью; известно ведь, как часто случается, что люди, вполне — или хотя бы отчасти — разумные, собравшись вместе, образуют народ–осел.

Обычно говорится: прежде чем издать постановление о том, как править народом, узнаем, каково его мнение. Почти то же самое, как если бы коновал, вместо того чтобы осмотреть осла, и прощупать, и простукать, чтобы выяснить, какова его хворь, и что у него болит, и чем его пользовать, спросил бы у осла, каково его мнение, и, прежде чем выписать рецепт, стал бы дожидаться, пока осел заревет, приняв на себя таким образом роль толмача с ослиного языка. Ни в коем случае; когда народ ревет по–ослиному и его не убедить словами, надлежит обратиться в бегство, как подобает рыцарю благоразумному, а не опрометчивому. И не обращать внимания на себялюбцев Санчо, ноющих, что мы их не защитили, когда им вздумалось сдуру зареветь по–ослиному перед ревунами.

После чего Санчо снова завел разговор о жалованье, и Дон Кихот изъявил готовность рассчитаться с оруженосцем и уволить его; и вот тогда‑то и произнес Рыцарь те самые слова, такие суровые: «Ты осел и будешь ослом, и так и останешься ослом до конца своей жизни»,149 и, услышав эти слова, бедняга оруженосец расплакался и сознался, что ему недостает только хвоста, чтобы стать полным ослом. И великодушный Рыцарь простил его, приказав, чтобы постарался быть мужественнее. И одно из величайших благ, коими Санчо был и пребудет обязан Дон Кихоту, состоит именно в этом: Рыцарь убедил его, будет убеждать и впредь, что ему, Санчо, только хвоста недостает, а то был бы полным ослом. Но пока Санчо следует за Дон Кихотом и служит ему, хвоста у него нет и не вырастет.150

Глава XXIX

о славном приключении с заколдованной лодкой

И вот добрались они до реки Эбро и вдруг заметили «небольшую лодочку без весел»; ну и, само собой, видишь лодку без весел и прочих снастей, привязанную к стволу дерева, стало быть, приключение не заставит себя ждать! Попадется тебе на глаза нечто, словно бы пребывающее в ожидании, не сомневайся, ожидает оно именно тебя. И если это лодка, отвяжи ее и отправляйся, куда Бог направит.

Дон Кихот так и сделал; и только отъехали они от берега вары на две,151 как Санчо, страдавший, видимо, водобоязнью, как подобает истинному ламанч- цу, горько разрыдался. И такова была его водобоязнь, что когда попытался он проверить, миновали они или нет линию равноденствия, по ту сторону которой дохнут вши,152 обнаружил не что‑то, а даже кое‑что. А лодка угодила под колесо водяной мельницы, где ее разнесло в щепы, Дон Кихот же и Санчо как раз перед тем свалились в воду.

И это воистину типический образчик приключения в знак послушания, в еще большей степени, чем приключение со львом. Вспомним слова, «многажды сказанные» Иньиго де Лойолой уже в ту пору, когда он был генералом Общества Иисусова, а именно: «…когда бы повелел ему Папа Римский, чтобы в Остий- ском порту взошел он на первый же попавшийся корабль и без руля, без ветрил, без мачт и весел и всего прочего, необходимого для мореплавания и для существования, переплыл море, он выполнил бы это и совершил не только с миром в душе, но еще и с довольством и радостью» (Риваденейра, книга V, глава IV).

Да и для чего поместил Бог в том месте пресловутую лодчонку, как не для того, чтобы, в знак послушания Ему, Дон Кихот отправился на поиски неведомого приключения? Никто не знает, что на роду ему писано и какой подвиг[40] суждено совершить.

Твой подвиг, твой истинный подвиг, который придаст ценность всей твоей жизни, может быть, совсем не тот, на поиски которого ты отправишься, а тот, который сам тебя отыщет; и горе тому, кто рыщет по свету в поисках счастья, в то время как оно стучится к нему в двери. Недаром сказано, что самые великие дела — дела случая.

Глава XXX

о том, что произошло между Дон Кихотом и прекрасной охотницей

И тут начинаются печальные приключения Дон Кихота в герцогском дворце; тут повстречался он с прекрасной охотницей, то есть с Герцогиней, и она пригласила его под кров свой, чтобы потешиться над ним и посмеяться над его героизмом; тут начинается мученичество Рыцаря, оказавшегося во власти насмешников. Вот когда история нашего идальго срывается в бездну жалкого уничижения, вот когда его великодушие и душевная тонкость наталкиваются на подлость и тупоумие высокопоставленных особ, полагавших, судя по всему, что герой рождается на свет, дабы их развлекать и служить им игрушкой, чем‑то вроде кубаря. Горе тебе, поспешающий в храм славы и взыскующий бессмертия в устах ее: подумай, ведь если великие мира сего чествуют тебя, ублажают и привечают, то для того лишь, чтобы украсить свою резиденцию либо позабавиться тобою, словно погремушкой. Твое присутствие для них всего лишь украшение их стола, словно редкостный плод или последний экземпляр вымирающей породы птиц. Чем больше кажется, что они тебя чтут, тем злее они над тобой издеваются. Послушай, ведь по сути нет гордыни, что превзошла бы гордыню тех, кто пользуется преимуществами, которыми обязан не собственным заслугам, а случайности рождения. Не будь игрушкой великих. Полистай‑ка исторические сочинения и увидишь, во что превратились герои, унизившиеся до роли украшения гостиной.

Глава XXXI

в которой повествуется о многих великих событиях

В герцогском дворце был оказан Дон Кихоту глумливо–торжественный прием, его облачили в одеяния, соответствовавшие рыцарским обычаям, и повели обедать.

Там‑то, за герцогским столом, и повстречался наш Рыцарь с тем самым «важного вида священником, из тех, что состоят духовными наставниками в домах знатных особ; из тех, кто, не будучи сам знатною особой по рождению, не в состоянии обучить своих подопечных тому, какими надлежит быть знатным особам; из тех, кто стремится убожество собственного духа превратить в мерило величия великих мира сего»;[41] и сей священнослужитель обратил к Дон Кихоту, которого назвал Доном Глупцом, неприязненное и озлобленное назидание, посоветовав нашему Рыцарю вернуться домой и растить детей, если они у него есть, заниматься своим хозяйством, а не «носиться по свету и гоняться за химерами, смеша всех добрых людей, знакомых и незнакомых».

Ох, как же долговечно, и жизнестойко, и неискоренимо у нас в Испании племя этих мозговитых и важных священнослужителей, стремящихся убожество собственного духа превратить в мерило величия великих мира сего! Дон Глупец! Дон Глупец! Вот как назвал тебя, мой возвышенный безумец, сей важный муж, представитель и образчик истинной человеческой глупости! Важный священнослужитель, как видно, не читал Евангелий, не знал Нагорной проповеди, в которой сказал Иисус: «…кто же скажет брату своему «рака», подлежит синедриону, а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Мф. 5:22). Так вот, гореть ему в геенне огненной за то, что назвал Дон Кихота глупцом.

Вот и оказался ты, мой Рыцарь, лицом к лицу с воплощенным здравым смыслом. И да никто не усомнится: когда бы вернулся в мир Господь наш Иисус Христос, во времена ли Дон Кихота или в нынешние, тот важного вида священник либо современные его преемники из разряда фарисеев зачислили бы Его в безумцы или в зловредные смутьяны и обрекли бы Его снова на позорную смерть.153

Глава XXXII

о том, как Дон Кихот ответил своему обидчику, и о других важных и забавных происшествиях

Но, по чести сказать, если выговор был суров, то ответ Дон Кихота, содержащийся в этой главе, разит без промаха. Стоит лишь перечитать главу. Стоит лишь вчитаться в великолепную отповедь тем, кто, «ничего на всем свете не видев, кроме двадцати или тридцати миль собственной округи», ни с того ни с сего берется предписывать законы рыцарству- и судить о странствующих рыцарях.

«Все мои стремления всегда были направлены к благородной цели, то есть к тому, чтобы всем делать добро и никому не делать зла; судите же теперь (…) заслуживает ли клички глупца тот, кто так думает, так поступает и так говорит!» — воскликнул Дон Кихот. Но ведь он имел дело с одним из тех людей недоброй воли и нещедрого сердца, которые выдумали, будто бы есть мысли дурные и мысли хорошие, и норовят навязывать всем свои определения того, что есть истина, а что заблуждение, и утверждают, что в мире произойдут великие бедствия от того, что люди будут верить в видения пещеры Монтесиноса, а не в другие видения, не менее визионерские, чем эти. Господа такого сорта, у которых повреждена не голова, а сердце, только и делают, что преследуют тех, кого считают повредившимися в уме, и тщатся убедить нас, что мир губят странствующие рыцари, хотя у странствующих‑то рыцарей стремления всегда были направлены к благой цели, что бы там о них ни говорилось, не то что у важного вида священнослужителей, стремящихся убожество собственного духа превратить в мерило величия великих мира сего. Поскольку их ссохшиеся и сморщившиеся мозги не способны ни на малейшую игру воображения, то они держатся, словно за установленный раз и навсегда свод правил поведения, за те окаменелые и противоречивые образы, хранилищем коих эти самые мозги являются; и поскольку люди эти не способны протоптать тропинки в полях и лесных чащобах, следуя взором за путеводной звездой,154 то упрямо требуют, чтобы мы, все прочие, тряслись в их дребезжащей колымаге по изъезженной колее общественного раболепия. Эти господа делают только одно — порицают тех, кто и впрямь что‑то делает. Кто попадет в беду, будет искать помощи у странствующих рыцарей, а не у них и не у «изнеженных царедворцев, которые очень любят выспрашивать новости и потом болтать о них и рассказывать приятелям, но вовсе не любят сами совершать деяния и подвиги, достойные того, чтобы о них рассказали и написали другие», как скажет сам Дон Кихот позже, при появлении Трифальдина, герольда дуэньи Долориды.155

Очень хорошо сказал Дон Кихот: «Если бы меня назвали глупцом[42] рыцари или великолепные, щедрые и высокородные вельможи, я бы почел это несмываемым оскорблением; а если меня называют безумцем разные книжники, никогда не ступавшие и не ходившие по стезям рыцарства, — за их мнение я и гроша не дам». Рассуждения, достойные Сида, который, согласно мудрому романсу, следующим образом ответил тому монаху–бернардинцу, который осмелился обратиться к нему с речью вместо короля Альфонса во время совещания в монастыре Сан–Педро‑де–Карденья. Вот слова Сида:

Кто на военном совете дозволил заговорить вам, вам, честному монаху, в вашей монашьей ризе? Ступайте Бога молить, чтоб мы победили в битве, Не взял бы верха Навин, когда б Моисей не молился.

С четками в хор вам спешить, со стягом — мне на границу.

Не кровь, лампадное масло пятнит вам рясу, как вижу.

Отповедь, вызвавшая у короля Альфонса известное восклицание:

Сид, вот уж норов у вас, из терпенья выйдет и камень, Вы из‑за сущего вздора готовы дать бой во храме!156

Когда же важного вида священникам не сладить со странствующими рыцарями, они берутся за оруженосцев. Но Санчо тоже за словом в карман не лезет: «Я из тех, о ком сказано: «следуй за добрыми людьми, и сам станешь добрым» (…) я пристал к хорошему хозяину, и вот уже много месяцев нахожусь при нем, и, ежели будет на то воля Божия,[43] стану сам вроде него…». И будет на то воля Божия, Санчо добрый, Санчо разумный, Санчо христианин, Санчо простосердечный; будет на то воля Божия. Ты сам сказал: следуй за добрыми людьми! Ибо твой господин был, есть и пребудет добрым человеком прежде и превыше всего; и безумцем, ибо движет им доброта в чистом виде; и безумие принесло ему славу в этом мире — ныне, и присно, и во веки веков — ив будущем, в вечности. О Дон Кихот, мой святой Кихот! Да, мы, люди разумные, канонизируем твои безумства; и пусть священники — важного вида, но убогие духом — избавят себя от труда порицать то, что исправить не властны. «Так он и ушел, не сказав больше ни слова и не кончив обеда…». Ушел! О, если б мы могли сказать то же самое и в других подобных случаях!

Припомним здесь, читатель, что отповедь, с которой важного вида священник обратился к Дон Кихоту, явно сродни той, которую прочитал не кому иному, как Иньиго де Лойоле, викарий доминиканского монастыря Святого Стефана в Саламанке — в той самой Саламанке, где я пишу эти строки и где удостоился ученой степени бакалавра Самсон Карраско; об отповеди этой рассказывает нам жизнеописание Лойолы в главе XV книги I «Жития». Пригласили Иньиго в этот монастырь, так как братья очень хотели послушать его и поговорить с ним; и после обеда провели его в одну часовню, и спросил викарий Лойолу, каким наукам тот обучался и в какой словесности искушен, а затем сказал: «Все вы просто–напросто невежды и люди необразованные; и сами в том признаетесь; так как же можете вы толковать с уверенностью о добродетелях и пороках?» А затем и самого Игнасио, и его спутников посадили под замок, откуда препроводили в тюрьму. Лойола же, со своей стороны, «более чем за тридцать лет никого не назвал глупцом и не произнес никакого другого слова, которое кому‑то могло быть в обиду», как говорит его биограф в главе VI книги V «Жития».

И в самом деле, как осмеливался Игнасио толковать о пороке и о добродетели, не имея ни дозволения на то, ни звания, ни ученых степеней? А Дон Кихоту кто дозволил пойти в странствующие рыцари и по какому праву совался он вершить справедливость и искоренять кривду, чего не делали важного вида священники, хотя и получали жалованье за то, чтобы делать именно это? Ни викарий саламанкского монастыря Святого Стефана, ни важного вида священник, духовник герцогской четы, не могли потерпеть, чтобы кто‑то выходил за рамки, предписанные обществом. И в самом деле, о каком порядке может идти речь, если каждый не будет печься и радеть лишь о том, что от него требуется, но не более того? Разумеется, в таком случае ни о каком прогрессе и речи быть не может, но ведь прогресс — источник и начало множества бед. Сказано же: знай портной свой аршин, чеботарь свою колодку! Лойоле следовало держаться того поприща, для коего предназначили его родители, или по крайней мере не соваться в проповедники, пока не доучится до степени доктора богословия; а Дон Кихот должен был жениться на Альдонсе Лоренсо, пестовать детей и печься о своем имении.157 Оба важных священнослужителя, и духовник герцогской четы, и викарий саламанкского монастыря Святого Стефана, были предшественниками того автора, который написал в Катехизисе: «Об этом не спрашивайте у меня, неученого; у Святой нашей Матери Церкви есть доктора–богословы, они вам ответят».158

«Хорошо же идут у нас дела, — как сказал викарий из Саламанки, — в мире нашем полно заблуждений, что ни день, появляются новые ереси и вредоносные учения, а вы не желаете открыть нам, чему, собственно, учите…». И в самом деле, отменно пойдут у нас дела, если всякий начнет творить, что ему вздумается, тот — вершить справедливость, а этот — проповедовать, один — разить мельницы, а другой — основывать Общества. А ну‑ка, все в наезженную колею, все в колею! Только в наезженной колее — порядок! А самое потрясающее, что таково ныне учение тех, кто именует себя сынами человека, встретившего вышеописанный прием в монастыре Святого Стефана, и наследниками его духа.

По окончании обеда последовала новая шутка, была она не так горька и глумлива, как важность важного священника, но грустно было то, что девушки–прислужницы затеяли ее сами, а не по указке герцогской четы, и перешли границы, добавив шутки собственного изобретения к шуткам, измышленным господами. «Ни он, ни я — не мастера шутки шутить»,[44] — сказал Дон Кихот, разумея Санчо. И это было правдой, ибо никто никогда не видывал безумца серьезнее Дон Кихота. А когда безумие избирает себе в спутницы серьезность, оно возносится на недосягаемую высоту над резвым и шутливым здравомыслием.

Глава XXXIII

о приятной беседе герцогини и ее девушек с Санчо Пансой, достойной быть прочитанной и отмеченной

Средь шуток и веселья Санчо сознался Герцогине, что считает своего Дон Кихота «окончательно рехнувшимся»; и если он, со всем тем, «сопровождает его и ему служит, рассчитывая на его вздорные обещания, то, без сомнения, он еще больший безумец и глупец, чем его господин».159 Но поди‑ка сюда, бедняга Санчо, поди сюда и скажи нам: ты и в самом деле так думаешь? А если даже так думаешь, разве не чувствуешь, что для твоей доброй славы и вечного спасения лучше следовать за великодушным безумцем, чем за скудосердым разумником? Разве не сказал ты сам недавно важного вида священнику, — до того разумному, того гляди, лопнет от избытка разума, — что подобает следовать за добрыми людьми, даже если они безумные, и что ты сам станешь «вроде него», вроде твоего господина, ежели Господу будет угодно? Ах, Санчо, Санчо, как же нетверд ты в вере своей, и крутишься кубарем, и вертишься флюгером, и пляшешь под любую дудку. Но мы‑то отлично знаем, ты думаешь, будто думаешь одно, а на самом деле думаешь другое; и когда сдается тебе, что испытываешь такие‑то и такие‑то чувства, на самом деле внутренне испытываешь другие, совсем непохожие. Ты хорошо сказал: «Но такова уж моя судьба и горькая доля: ничего не могу с собой поделать, я должен его сопровождать, — мы с ним из одной деревни, я ел его хлеб, я его люблю, он это чувствует и подарил мне своих ослят, а самое главное — я человек верный…». Все так; и верность твоя спасет тебя, Санчо добрый, Санчо христианин. Ты кихотизирован и продолжаешь кихоти- зироваться, и вот доказательство: Герцогиня быстро заставила тебя усомниться в том, что превращение Дульсинеи твоя же выдумка, и ты тут же признал, что твой «жалкий умишко» неспособен «в одну минуту придумать такой хитрый обман». Да, Санчо, да; когда кажется нам, что над кем‑то шутим, нередко оказывается, что шутят над нами; и когда представляется нам, будто делаем что‑то понарошку, оказывается, что волею Вышней Власти, располагающей нами в своих тайных и непознаваемых целях, мы делаем это всерьез. Когда кажется нам, что идем по одной дороге, нас ведут по другой, и нам остается лишь руководствоваться добрыми намерениями собственного сердца и тем, что, по воле Божией, намерения эти принесут плоды, ибо если мы и сеем семя, вспахав прежде землю, дабы приняла его, то влагу, и воздух, и свет этому семени дарует небо.

И прежде чем следовать далее, я должен здесь выразить протест против лукавства историка: в конце этой самой главы XXXIII, которую я сейчас объясняю и комментирую, он говорит, что шутки над Рыцарем, придуманные герцогской четой, были такие «остроумные и тонкие», что они «являются лучшими из приключений, описанных в этой великой истории». Нет, нет и тысячу раз нет! Не были эти самые шутки ни тонкими, ни тем более остроумными, а были они из грубых грубейшими; и если сгодились на то, чтобы ярче осветить духовную сущность — неизмеримую в глубине своей — нашего идальго и неизмеримые глубины доброты, присущей его безумию, то лишь по одной причине, а именно: величие Дон Кихота и его героизм были таковы, что придавали смысл даже самому грубому и низкосортному розыгрышу.

Глава XXXIV

в которой рассказывается о том, как был найден способ расколдовать несравненную Дульсинею Тобосскую, и это приключение — одно из самых знаменитых в нашей книге

Среди этих шуток, которые историограф почитает остроумными и тонкими, хотя они таковыми отнюдь не были, фигурировало расколдование Дульсинеи,160 для чего Санчо

Пусть даст плетей три тысячи и триста Себе по ягодицам по геройским,[45] Их выставив на вид, и пусть при этом Те плети их пекут, томят и перчат.

И высечь себя он должен был по собственной воле, порка, которую Дон Кихот хотел было задать ему силой, не могла оказать никакого действия. Санчо отказывался, прочие настаивали, пригрозили, что не быть ему губернатором острова, если не согласится на бичевание; и в конце концов, поддавшись уговорам и жадности, Санчо пообещал. И «Дон Кихот повис на шее у Санчо и стал осыпать его лоб и щеки тысячами поцелуев» — более чем достаточная награда за то, что в конце концов Санчо смирился.

А почему бы тебе и не отхлестать себя ради Дульсинеи, друг Санчо, если именно ей ты обязан своей непреходящей славой? Лучше уж тебе отхлестать себя за Дульсинею, а не за то, за что хлещешь себя обычно; Дульсинея стоит больше, чем должность губернатора любого острова. Если бы, задавая себе порку, иными словами, занимаясь своей работой, ты всегда устремлял свои мысленные взоры на Дульсинею, работа твоя всегда была бы святою. Если тачаешь обувь, старайся тачать ее лучше всех прочих сапожников и стремись снискать себе славу тем, что твои заказчики не маются мозолями.

Есть наивысшая форма работы, состоящая в том, что превращаешь ее в молитву и пилишь бревна, кладешь кирпичи, тачаешь сапоги, кроишь штаны либо собираешь часы к вящей славе Божией; но есть и другая форма, не столь возвышенная, но зато более человечная и достижимая;161 и состоит она в том, чтобы трудиться во имя Дульсинеи, во имя Славы! Сколько бедных Санчо, отчаивающихся и ропщущих под бременем работы, испытали бы облегчение и возрадовались бы среди трудов, если бы, занимаясь своим делом, то есть задавая себе порку, устремляли свои взоры к Дульсинее, в надежде стяжать себе работой славу и почести! Постарайся, Санчо, превзойти в своем ремесле всех своих современников; все тяготы и муки твоих трудов исчезнут без следа, когда ты поставишь пред собою цель, столь высокую. Ремесло придает достоинство тому, для кого ремесло — дело чести.

В Книге Бытия не говорится, что Бог обрек человека на труд, — там сказано, что Бог поселил человека в саду Эдемском, дабы возделывать и хранить его (2:15); нет, это после грехопадения Адама Бог обрек человека на тяготы труда, на то, чтобы труд стал обременительным и безрадостным, на то, чтобы человек в муках со скорбью питался от земли, на которой произрастут лишь терния и волчцы, на то, чтобы ел хлеб в поте лица своего (3:17—19). А любовь к славе и стремление расколдовать Дульсинею превращают репейник в розы и колючие шипы — в нежные лепестки. Да и как же, по–твоему, Санчо, жил бы Адам в раю, когда бы не работал? Что это за рай, в котором не работают? Нет, не может быть истинного рая без необходимости трудиться.

Знаю, есть Санчо, распевающие известную коплу:

Всякий раз, как вспоминаю, что придется умирать, на земле свой плащ стелю я и укладываюсь спать.162

Знаю, есть Санчо, представляющие себе вечное блаженство как вечное ничегонеделание, как небесную лужайку: лежи себе, полеживай, да любуйся нерукотворным солнцем; но для этих высшая награда, должно быть, небытие, бесконечный сон без сновидений и без пробуждения. Они и родились‑то усталыми, с бременем трудов и мук своих дедов и прадедов на плечах; да почиют крепким сном во внуках своих и правнуках, в их сокровенной сути! И пусть дождутся там, чтобы Господь пробудил их для боговдохновенной работы.

Не сомневайся, Санчо: если в конце концов нам даруется, как было тебе обещано, блаженное лицезрение Бога, то и оно будет трудом, постоянным и нескончаемым завоеванием Высшей и Бесконечной Истины, нисхождением и погружением в бездонные глубины Жизни Вечной. Для одних это благое погружение будет свершаться быстрее, чем для других, в глубины более потаенные и в большем упоении, но все будут погружаться без конца и в бездонность. Если все мы устремляемся в бесконечность, если все мы «обеско- нечиваемся», то разница меж нами будет состоять в том, что одни будут двигаться вперед быстрее, другие медленнее, одни будут расти интенсивнее, чем другие, но все мы всегда будем двигаться вперед и расти, все будем близиться к недосягаемой цели, к которой никому никогда не прийти. И утешение и счастье каждого в том, чтобы знать, что когда‑нибудь дойдет он до меты, до которой дошел уже кто‑то другой, и никто не останется на последней стоянке. И лучше не дойти до той стоянки, до полного упокоения, ибо если сказано в Писании, что узревший Бога умрет,163 то достигший Высшей Правды во всей полноте ее растворится в ней и перестанет быть.

Работу, Господи, даруй нашему Санчо; и всем бедным смертным даруй всегда работу; да достанутся нам плети по воле Твоей, и да будет нам стоить труда завоевание самих себя, и да не почиет никогда дух наш в Тебе, разве что растворишь и упокоишь нас в лоне Твоем. Даруй нам рай Твой, Господи, но для того, чтобы мы хранили и пестовали его, а не для того, чтобы мы спали там; даруй нам его, дабы мы употребляли вечность на то, чтобы завоевывать — пядь за пядью и вековечно — неисследимые бездны бесконечного Твоего лона.164

Главы XL, XLI, XLII и XLIII

о появлении Клавиленьо и прочих вещах^165

Далее в нашей истории следует повесть доньи Долориды, и эта повесть историографу кажется изумительной, как он заявляет в начале главы XL, мне же кажется самой несуразной и топорной, какую только можно вообразить. Весь смысл этой грубой шутки в том, чтобы подготовить еще одну — шутку с деревянным конем Клавиленьо, на котором Дон Кихот и его оруженосец должны были с завязанными глазами лететь по воздуху в королевство Кандайю.

Санчо стал было отказываться, ссылаясь на то, что он не колдун, чтобы «полюбить вдруг кататься по воздуху», и что не дело, чтобы его островитяне стали болтать, будто «их губернатор разгуливает по поднебесью», но Герцог сказал ему: «Друг мой Санчо, остров, который я вам обещал, не плавучий и не движущийся (…) и так как вам известно не хуже, чем мне, что всякого рода важных должностей можно добиться только разного рода подкупами, — когда побольше, когда поменьше, — то знайте, что вы можете купить у меня ваше губернаторство не иначе, как отправившись вместе с сеньором Дон Кихотом, и не иначе, как доведя до самого конца и края это достославное приключение»; привел он и другие доводы. На это Санчо ответил: «Ни слова больше, сеньор (…) я бедный оруженосец, и такие отменные любезности мне не по плечу; пусть мой господин садится верхом, завяжите мне глаза, помолитесь за меня Богу, да еще скажите, пожалуйста, когда мы будем пролетать по поднебесью, могу ли я поручать свою душу Господу Богу и призывать к себе на помощь ангелов?» Тут Дон Кихот объявил, что со времени достопамятного приключения на сукновальне никогда не видел Санчо в таком страхе. Все же оруженосец уселся на Клавиленьо за спиной у своего господина и со слезами на глазах попросил присутствовавших помолиться за него. И когда, как им воображалось, Рыцарь и оруженосец летели по воздуху, Санчо, обхватив Дон Кихота, прижимался к нему покрепче, полный животного страха.

Остальная часть приключения грустна неизбывно, если судить по–мирски; но сколько всадников взлетает ввысь на Клавиленьо, не сдвинувшись с места, и проносится таким манером через вторую область воздуха, а также через область огня! Приключение настолько печальное, что я перехожу к тому моменту, когда, по его завершении, Дон Кихот и Санчо, отделавшиеся ушибами при падении и лишь слегка опаленные, встали на ноги; тут оруженосец, забыв про страх, пустился врать, и, послушав его вранье, Дон Кихот подошел к Санчо и сказал ему следующие многозначительные слова: «Санчо, если ты хочешь, чтобы мы поверили всему, что ты видел на небе, то ты обязан в свою очередь поверить моим рассказам о пещере Монтесиноса. Вот и все, что я хотел тебе сказать».

Вот вам формула терпимости, в наивысшей степени исполненная понимания и широты: если хочешь, чтобы я тебе поверил, поверь и ты мне. На взаимном кредите[46] зиждется человеческое общество. Для твоего ближнего его видение столь же истинно, сколь истинно для тебя твое собственное. Но при том условии, однако, что это и в самом деле видение, а не обман и надувательство.

В этом‑то и заключается разница меж Дон Кихотом и Санчо: суть в том, что Дон Кихоту и в самом деле виделось то, что, по его словам, увидел он в пещере Монтесиноса, вопреки коварным намекам Сервантеса на противоположное, а Санчо не видел того, что, по его словам, увидел в небесных сферах, восседая на крупе Клавиленьо, но все выдумал, в подражание своему господину либо чтобы избыть свой страх. Не всем нам дано упиваться видениями, а того менее — верить в них и силою веры преображать в истинные.

Берегитесь же всяких Санчо, которые делают вид, что выступают в защиту и поддержку иллюзий и видений, а на самом деле защищают вранье и гаерство. Если скажут вам про какого‑нибудь обманщика, что он в конце концов сам уверует в свои измышления, отвечайте коротко и ясно: нет. Искусство не может и не должно состоять в своднях при лжи; искусство есть высшая правда, та, что созидается силою веры. Никакой обманщик не может быть поэтом. Поэзия вечна и плодотворна, как видение; ложь бесплодна, как самка мула, и держится не дольше, чем мартовский снег.

И отдадим должное несравненному великодушию Дон Кихота: он ведь был уверен, что и на самом деле увидел то, что, по его словам, видел в пещере Монтесиноса; и в еще большей степени, если только это возможно, был уверен, что Санчо не видел того, что, по его же словам, увидел в небесных сферах; и все же Рыцарь ограничился тем, что сказал оруженосцу: «Если ты хочешь, чтобы я тебе поверил (…) я хочу, чтобы ты поверил мне». Вот самый христианский способ найти выход из положения для себя и при этом закрыть его тем, кто судит других по собственным хитростям и принимает донкихотовские видения за вранье! А ведь тем не менее существует безотказный способ отличить видение от лжи.

Дон Кихот спустился и погрузился в пещеру Монтесиноса, будучи исполнен отваги и мужества, он не внял Санчо, пытавшемуся отговорить его от этого намерения, ответил на его резоны приказом: «Вяжи и молчи!», проводника и слушать не стал и предпринял спуск, не ведая страха; а Санчо взгромоздился на Клавиленьо в страхе и со слезами на глазах и отнюдь не по собственной воле. И подобно тому как героизм есть отец видений, трусость — мать обманов. Кто приступает к делу, будучи исполнен отваги и веруя в триумф либо же не придавая значения поражению, может сподобиться видений, но не станет измышлять обманы; а тот, кто страшится неблагоприятной развязки, тот, кто не умеет воспринимать провал безмятежно, тот, кто вкладывает в свою попытку мелочные страстишки самолюбия, кто падает духом, оттого что не может добиться цели, — тот измышляет обманы, дабы уберечься от поражения, и видений ему не видать.

И вот, поскольку у нас на родине, на родине Дон Кихота и Санчо, души людские живут в плену моральной трусости и люди пятятся при угрозе провала и дрожат от боязни попасть в смешное положение, вранье цветет таким пышным цветом, что берет досада; зато видения в такую редкость, что грусть берет. Обманщики затирают визионеров. И не видать нам видений, дарующих силу и стойкость духа, и не упиваться нам такими видениями, покуда не отучимся бояться смешного положения и не научимся глядеть в глаза всяческим недоумкам и калекам духа, почитающим нас безумцами, и причудниками, и гордецами; покуда мы не усвоим, что оказаться в одиночестве еще не значит оказаться побежденным, вопреки всем недоумкам, утверждающим обратное; и покуда не избавимся от вечной привычки загодя высчитывать так называемый триумф. Когда Дон Кихот ринулся в пещеру, он не обдумывал, как оттуда выберется, да и выберется ли вообще, а потому и увидел там видения. А Санчо, покуда путешествовал на Клавиленьо, против собственной воли и с завязанными глазами, помышлял лишь о том, как бы ему выпутаться из этого приключения, куда его затянули превратности его оруженосной службы, а потому, когда убедился, что жив–здоров, пошел врать напропалую.

И еще есть одно различие меж Дон Кихотом и Санчо, и состоит оно в том, что Дон Кихот ринулся в пещеру по своей воле и собственному побуждению, никто не принуждал его, никто ему не приказывал, так что он вполне мог обойтись без этого подвига: ему ведь пришлось даже отклониться от маршрута; а Санчо сел на Клавиленьо, потому что Герцог поставил ему такое условие для обретения губернаторского чина. Дон Кихот спустился, погрузился и углубился в пещеру ради того, чтобы мир узнал: если его Дульсинея выкажет к нему благосклонность, не будет для него ничего невозможного, ничего, что он не мог бы свершить и содеять; Санчо же сел на Клавиленьо, потому что жаждал управлять островом. И поскольку намерение Рыцаря было возвышенным и бескорыстным, оно породило в нем мужество, а мужество породило видения, которыми он насладился; поскольку же намерение оруженосца было корыстным и убогим, оно породило в нем страх, а страх породил вранье, которого он наплел с три короба. Дон Кихот не искал себе никакого губернаторства, а только стремился проявить силу, которой одарила его Дульсинея, и добиться, чтобы люди провозгласили величие его дамы, а Санчо не искал себе никакой славы, домогаясь всего лишь губернаторского чина. И потому Дон Кихот увидел видения, как подобает храбрецу, а Санчо пустился врать, как свойственно трусу.

Корыстолюбие, какого бы оно ни было рода и в какие бы наряды ни рядилось, будь то жажда славы, погоня за фортуной, за положением в свете, за почестями, за мирскими отличиями, за минутными рукоплесканиями, за должностями либо высокими званиями, за всем, что дают нам другие в обмен на услуги, истинные или мнимые, либо на лесть и посулы, так вот, корыстолюбие порождает моральную трусость, моральная же трусость плодит лживые измышления, как крольчиха крольчат; а вот бескорыстие, когда нужна нам одна лишь Дульсинея, когда мы умеем уповать на то, что люди в конце концов признают нас верными ее служителями и любимцами, внушает мужество, и мужество дарует нам видения. Вооружимся же донкихотовскими видениями и с их помощью покончим с санчопансовским враньем.

Глава XLIV

о том, как Санчо Панса отбыл на губернаторство, и об одиночестве и подвиге Дон Кихота^166

Сразу же после этого, выслушав советы своего господина, отбыл Санчо на свой остров губернаторствовать, и «не успел Санчо уехать, как Дон Кихот почувствовал свое одиночество», — печальнейшая подробность, сохраненная для нас историей. Да и как было ему не почувствовать свое одиночество, если Санчо был для него всем родом человеческим и в лице Санчо любил он всех людей? Как не почувствовать одиночество, если Санчо был его наперсником, единственным человеком, услышавшим от него знаменательные слова о двенадцати годах его безмолвной любви к Альдонсе Лоренсо, свету очей его, которые когда‑нибудь поглотит земля? Ведь один только Санчо знал тайное тайных его жизни!

Без Санчо Дон Кихот не Дон Кихот, и господину оруженосец нужнее, чем господин оруженосцу. Печальная вещь — одиночество героя! Ибо люди заурядные, дюжинные, всякие там Санчо могут жить без странствующих рыцарей, но как странствующему рыцарю прожить без народа? И вся печаль в том; что рыцарю народ нужен, и все же он должен жить один. Одиночество, о печальное одиночество!

Итак, Дон Кихот отказался от того, чтобы ему прислуживали девушки Герцогини, заперся у себя в покое «и при свете двух восковых свечей разделся, а когда стал разуваться (о злоключение, незаслуженное таким человеком!), у него вдруг вырвался — но не вздох и не что‑нибудь другое, что могло бы осрамить его безупречную благовоспитанность, — а просто целый пучок петель на чулке, от чего этот последний стал похож на решетчатый ставень. Крайне огорчился этим наш добрый сеньор, — добавляется в истории (…) и охотно бы отдал целую унцию серебра за полдрахмы зеленого шелка». И далее историк пускается в рассуждения о бедности и среди прочего вопрошает ее: «…почему ты вечно привязываешься к идальго и людям благородным, щадя, однако, других?»

Поблагодарим дотошного Донкихотова биографа за то, что сохранил для нас столь интимную подробность касательно пучка петель, спустившихся на чулке Рыцаря, и описал его огорчение по этому поводу. Подробность, исполненная глубочайшей меланхолии. Вот герой остался один, заперся у себя в покоях, вдали от людей; и, вместо того чтобы, как полагают эти последние, воспарить помыслами к будущим деяниям либо воспламениться жаждой немеркнущей славы, «добрый сеньор» — и как уместно назвать его в этом случае «добрым сеньором»! — огорчается из‑за того, что на чулке спустились петли.

«О бедность, бедность! — скажу и я тоже. — Как занимаешь ты в часы одиночества умы странствующих рыцарей, да и всех прочих людей тоже!» Боясь выдать с головой свою бедность, герой тушуется, горюет, скорбит и печалится, оттого что у него разорвались чулки и нет других на смену. Вы застали его удрученным, сникшим, вы полагаете, что его рыцарский пыл пошел на убыль, а он всего лишь задумался о том, как быстро стаптывают обувку его детишки. О бедность, бедность, когда же научимся мы идти рука об руку с тобою, высоко неся голову и с легким сердцем! Жесточайший враг героизма — стыд при мысли о собственной бедности. Дон Кихот был беден и горевал при виде спустившихся петель на чулках. Он ринулся в атаку на ветряные мельницы, напал на янгуэсцев, победил бискайца и Карраско, не отступил и не дрогнул в ожидании льва — и вот пал духом при мысли, что должен предстать пред герцогской четой в продравшемся чулке, явить их взорам свою бедность. О эта необходимость играть роль в свете, будучи бедняком!

Знать бы нам, беднякам–мирянам, какое облегчение дать обет бедности и не стыдиться ее! Иньиго де Лойола, по примеру основателей других орденов, в созданном им Обществе предписал братьям дать обет бедности, и о том, сколько в результате воспоследовало благ, убедительно свидетельствует Алонсо Родригес^167 в главе III трактата III третьей части своего «Пути к обретению совершенства и христианских добродетелей». Где он говорит нам: если вы оставляете в миру слуг своих, то в Обществе находите множество тех, кто готов услужить вам, и «ежели последуете вы в Кастилию, в Португалию, во Францию, в Италию, в Германию, в обе Индии^168 и в какую угодно часть света, то там сыщется вам место под кровом собратьев», так что, отрешившись от земных богатств, «вы окажетесь владельцем земных благ и богатств в большей степени, чем сами богачи, ибо не они владельцы угодий своих и богатств, а вы», и, в самом деле, многие иезуиты понимают дело именно так. И добавляет весьма резонно добрый падре, что, «покуда богач ворочается в своей постели, ибо не дают ему уснуть мысли об угодьях его и богатствах, монашествующий брат, не зная печали и не раздумывая, дорого ли что‑то стоит или дешево, хороший выдался год или плохой, владеет всем!»

Вот и бедняк Дон Кихот словно дал обет бедности в начале своего рыцарского пути, выехал из дому без гроша в кармане и отказывался платить по счетам, полагая, что освобожден от этой повинности уставами рыцарства; но трактирщик, что возвел его в сан рыцаря, посоветовал ему брать с собою деньги и чистые сорочки, и Дон Кихот последовал его совету, «одно он продал, другое заложил, с большим для себя убытком, и таким способом собрал порядочную сумму». И вот, в наказание за то, что он таким манером нарушил обет бедности, бедность преследует его и удручает, и он горюет, когда на чулках у него спускаются петли.

О бедность, бедность! Чем сознаться в тебе, мы предпочитаем прослыть нечестными, жестокосердными, лживыми, неверными в дружбе и даже подлыми. Измышляем жалкие увертки, чтобы отказать другим в том, чего дать не можем — за неимением. Бедность — это не скудость в средствах на жизнь, а состояние духа, эту скудость порождающее, бедность есть нечто глубоко внутреннее, и в том ее сила, ибо

Нужда преподлая, сколько честных,

Чтоб сладить с тобой, поступают скверно! —

гласит известный романс, где рассказывается о том, как Сид обманом вытянул деньги у ростовщиков–евреев, подсунув им ларь, наполненный песком.169

Полюбуйся на этого: из дому выходит только в сгущающихся сумерках, когда уже не видно, что платье его лоснится от старости; куда больше стыдится казаться бедным, чем быть таковым. Полюбуйся на вон того: сущий Катон,170 воплощенная суровость и неподкупность, вседневно твердит, что поучать надобно собственным примером и чистотою жизни; а у самого только и разговору, сколько зарабатывает такой‑то, какое состояние у такого‑то; на уме одно — дороговизна жизни.

О бедность, бедность! Ты сотворила зловонную гордыню нашей Испании. Разве неведома вам гордыня бедности, да притом самой низкой, самой явной — бедности тех, кто ходит по миру? Удивительное дело: именно бедность оказывается одной из причин, в наибольшей степени порождающих у нас гордость, — бедность, то есть то, что в наибольшей степени оскорбляет нас и удручает. Впрочем, это всего лишь притворная гордыня, способ прикрыть все ту же бедность, стыд, перерядившийся гордыней для самозащиты; так иным безобидным тварям страх, перерядившийся в грозную агрессивность, придает пугающий вид, и подзобок у них раздувается, хотя сами они со страху ни живы ни мертвы. То же самое происходит с теми людьми, а их немало, которые возгордились от уничижения.

Приглядитесь‑ка, с каким важным видом и даже высокомерием попрошайничают многие попрошайки. Вот историйка к случаю: некий нищий завел привычку просить у одного сеньора милостыню по субботам, а раз как‑то попросил не в субботний день; тот дал полпесетки, но тут же вспомнил, что день‑то не субботний, о чем и сообщил нищему, попросив его не менять привычки. В ответ нищий протянул ему монетку в знак того, что возвращает милостыню, и сказал: «Ах, вот, значит, как? Забирайте, забирайте назад ваши полпесетки и ищите себе другого бедняка!» Иными словами, высказал такую примерно мысль: «Стало быть, я оказываю вам милость, предоставляя возможность поупражняться в милосердии и тем самым заручиться заслугами, дабы сподобиться Царствия Небесного, а вы мне ставите условия и делаете замечания? Забирайте, забирайте назад вашу милостыню и ищите кого‑нибудь, кто окажет вам милость и возьмет ее».

И, наконец, самая печальная и жалкая из всех разновидностей бедности, бедность того, кто обязан выходить, на люди в безукоризненных чулках, кто должен хранить в целости костюм для той роли, которую он, как и все мы, разыгрывает в мирской комедии! Печальна участь бедного лицедея, у которого и сменной‑то сорочки нет, а он должен беречь, и чистить, и хранить в целости театральные костюмы, с помощью коих зарабатывает на жизнь у себя на подмостках; печальна участь того, у кого нет и убогого плаща, чтобы прикрыться от холода в студеную зимнюю ночь, а нужно беречь роскошную мантию, в которой он исполняет роль театрального короля. И самое печальное, что в такую ночь нельзя этой мантией прикрыться.

Дон Кихот печалился и стыдился, оттого что должен был предстать перед людьми бедняком. В сущности, был он сыном Адама. И сам Адам, как говорится в Книге Бытия (3:7—10), согрешив, узнал, что наг он, то есть, беден, и когда услышал глас Бога, звавшего его, спрятался, убоявшись наготы своей. И страх наготы, бедности всегда был и поныне пребывает главным двигателем всех действий злосчастных смертных. Ужасны были мрачные времена Средневековья, к концу первого тысячелетия, когда по- будительною силой для умов была не столько жажда небесного блаженства во славе его, сколько боязнь ада; разве не видите вы, что в нашем обществе на самые безумные предприятия людей толкает по большей части не столько жажда богатства, сколько ужас перед бедностью? Нами движет не столько честолюбие, сколько скаредность, и если приглядимся к тем, кто слывут из честолюбцев честолюбцами, в каждом из них разглядим скареда. Нам кажется, что никаких мер предосторожности не хватит, чтобы уберечь и себя самих, и своих близких от бедности, внушающей нам и такую ненависть, и такой страх; и мы предаемся накопительству, чтобы позатыкать все щели, сквозь которые она может пробраться к нам в дом. В наши дни быть бедняком — преступление, сущее преступление; общественное мнение тех стран, которые провозглашают себя самыми передовыми, отличается явной ненавистью к бедности и к беднякам, и нет ничего более жалкого, чем благотворительная деятельность. Право же, цель ее, похоже, покончить не с бедностью, а с бедняками, истребить их, словно полчище вредоносных тварей. Борьба против бедности ведется не во имя любви к беднякам, а ради того, чтобы их присутствие не напоминало нам об угрозе.

И что удивительного в том, что люди искали неба всего лишь ради того, чтобы спастись от скудости? Разве то, что двигало нашим Дон Кихотом, — жажда славы, громкого имени, стремление увековечить его — не было по сути глубинной боязнью затеряться в безвестности, исчезнуть, прекратить свое существование? Жажда славы, в сущности, — ужас перед лицом небытия, а оно в тысячу раз ужаснее самого ада. Ибо в конце концов в любом аду можно быть, жить,171 и, что бы там ни говорил Данте, пока ты жив, надежда всегда при тебе, ибо надежда — суть бытия.172 Ибо она цветок, порождаемый усилием прошлого перевоплотиться в будущее, а усилие это и составляет суть бытия.

А теперь подойди‑ка сюда, мой Дон Кихот, и позови своего Алонсо Доброго, и скажи мне: стыд, который испытываешь ты, оттого что беден, не является ли он частицей, пусть малой, того великого стыда, который не дал тебе объясниться в любви Альдонсе Лоренсо? Ты знал нашу испанскую пословицу: жить с милым другом, пусть хоть хлебом да луком; и предложить Альдонсе мог и побольше, чем хлеб да лук: «Олья, в которой было больше говядины, чем телятины, — на ужин почти всегда винегрет (…) по пятницам чечевица, по воскресеньям в виде добавочного блюда голубь»,173 но хватило бы этого всего и для нее? А если бы вам двоим и хватило, осталось бы и на долю возможных отпрысков вашей любви? Но не будем продолжать; мне ли не знать, как краснеешь ты и смущаешься, если заговорить с тобою об этом предмете.

Так что не будем удивляться тому, что Дон Кихот улегся спать «грустный и огорченный, во–первых, из‑за отсутствия Санчо, а во–вторых, из‑за непоправимого несчастья с чулками; он готов был, кажется, заштопать их шелком другого цвета, хотя идальго, прозябающий в бедности, ничем не может яснее показать свою нищету, чем именно этим способом». И сколь искусно летописец устанавливает тут связь между одиночеством Дон Кихота и его бедностью! Беден и одинок! Бедность, если ее с кем‑то делишь, либо одиночество, если живешь в достатке, еще переносимы, но быть и бедным, и одиноким!

На что ему, одинокому бедняку, заигрывания Альтисидоры? Правильно поступил, что, едва их услышав, затворил окно.174

Глава XLVI

об ужасном переполохе с колокольчиками и кошками, выпавшем на долю Дон Кихота во время его любовных объяснений с влюбленной Альтисидорой

Затем, опечаленный любовными страданиями дерзкой девицы, он распорядился, чтобы вечером в его комнату принесли лютню; «…я приложу все усилия, чтобы утешить эту печальную девицу», — сказал он. И «…когда наступило одиннадцать часов ночи, Дон Кихот нашел у себя в комнате виолу; он подтянул струны, открыл решетку окна и услышал, что в саду кто‑то гуляет; тогда он пробежал рукой по ладам, хорошенько настроил виолу, сплюнул, прочистил себе горло и сипловатым, но верным голосом запел (…) романс», который приводит историк и который сам Дон Кихот сочинил «в тот же день».

Истинный герой, ведает он о том или не ведает, поэт, ведь что иное поэзия, как не героизм? Корень у них один и тот же, и если герой — поэт в деяниях, поэт — герой в своем воображении. Странствующему рыцарю, избравшему военное ремесло, необходимы корни поэта, потому что его искусство — это военное искусство, в чем не сомневался доктор Уарте, который в главе XVI своего «Исследования…» говорит, что искусство сие «связано с даром воображения, ибо все, что отважный полководец должен делать, включает такие понятия, как слаженность, взаимосвязь и соответствие, для чего необходимо понимание, подобно тому как слух необходим, дабы лучше видеть». И все это не что иное, как избыток жизни, обогащающее усилие, которое, воплощаясь в деяние, совершенствуется и завершается, при этом целью деяния является само деяние. К определенной точке приходят жизненные соки, они должны вернуться к исходному пункту, и, когда достигнут точки, не открывающей пути к другой, а являющейся концом, соки эти начинают питать все растение, и тогда возникает почка, создающая цветок, а цветок — это уже красота.

Дон Кихот поет, Дон Кихот — поэт, чего так боялась тихоня племянница, когда священник и цирюльник обследовали библиотеку и решили пощадить «Диану» Хорхе де'Монтемайора,175 и она так испугалась, что сеньор ее дядя сам станет поэтом; ведь, «по слухам, болезнь эта неизлечима и прилипчива», — добавила она. Ах, Антония, Антония, какое зло видишь ты в поэзии и какую же ненависть к ней затаила ты! Но твой дядюшка — поэт и, если бы никогда не пел, не был бы настоящим героем. Не из певца вырос герой, а от избытка героизма возникла песнь.

Я не согласен с доводами, которые приводит падре Риваденейра в главе XXII книги III «Жития» в оправдание того обстоятельства, что в Ордене не культивировалось пение в хоре. Он говорит нам, что «хоровое пение не является сутью религии», и, в самом деле, соловей может немотствовать, но тогда соловей этот хворый; и Риваденейра добавляет, вторя святому Фоме Аквинскому,176 что те, кто преследует цель наставлять народ и питать его хлебом вероучения, «не должны заниматься пением, потому что, занятые пением, они пренебрегут тем, что важно». Но разве существует более глубокое и близкое душе учение, чем то, которое преподносится при пении? В самих советах, что предлагаются человеку, наставляет не слово, а музыка. Музыка — это дух, плоть — это слово, а все учение сердца — это песнь.

В самом деле, забавно, что Дон Кихот и Иньиго Лойола во многом похожи друг на друга; последний, отдыхая душой, умиляясь и находя Бога в песнопении, к которому был весьма склонен, как рассказывает его биограф в главе V книги V его «Жития», не создает хора в Ордене, и мы можем считать это изъяном Ордена и даже говорить о поэтическом бесплодии, над ним тяготеющем. Никогда не смогла бы прижиться цикада в этом муравейнике^177 неукоснительно следующих правилам церковнослужителей. И пусть не говорят, что не все мы рождены, чтобы петь, ведь речь идет здесь не о том, чтобы петь «для» кого‑то, а о том, что всякий, кто родился с душой, а не только во плоти, лишь потому и поет: поет, ибо родился с душой, а если не поет, стало быть, родился лишь во плоти. И если мы создадим Орден Дульсинеи Тобосской, не забудем о хоре, пусть песнь станет воплощением героических деяний и высоких устремлений.

Дон Кихот пел, когда на него вытряхнули (грубейшая шутка!) полный мешок кошек; и когда он защищался от них, один кот «кинулся ему прямо в лицо и вцепился в нос когтями и зубами; боль была так сильна, что Дон Кихот закричал изо всей мочи» и с трудом оторвал его от себя.

Бедный мой сеньор! Львы робеют в твоем присутствии, а коты вцепляются тебе в нос. От котов, спасающихся бегством, а не от львов, выпущенных на свободу, следует герою держаться подальше. «Господь комарами да москитами может одолеть всех императоров и монархов», — говорит падре Алонсо Родри- гес («Путь к обретению совершенства и христианских добродетелей», глава XV трактата I части третьей).178 Освободи нас, Боже, от блох и комаров и спасающихся бегством котов и пошли нам взамен львов, которым отворяют клетку!

Но даже и в этом случае, хотя блохи да комары и являются страшными врагами, все равно не следует им поддаваться, и сам Бог велит нам воевать с ними. Может статься, кто‑нибудь и сказал бы Дон Кихоту, убеждая его не преследовать блох и комаров в человеческом облике, что орел не нападает на мух — aquila поп capit moscas,[47] — но сказано это было бы некстати. Мухи, особливо же ядовитые, являются великолепным средством, улучшающим пищеварение орла, активнейшим ферментом для усваивания пищи.

И правда, яд, введенный жалом в кровь, вызывает зуд, боль, причиняет вред, способствует появлению гнойников и даже может убить нас, но ведь тот же самый яд, просто выпитый, не только безвреден, но даже может содействовать тому, что пища переваривается быстрее и легче. И именно благодаря тому, что яд вредоносных мух способствует пищеварению, попадая в кровь с помощью жала или как‑то еще, мухи эти гибнут, орел же, очистив желудок, может взирать прямо на солнце.

Уж не думаете ли вы, что можно отдать душу и жизнь, дабы вершить подвиги из любви к Дульсинее, и обрести славу и ныне, и вовеки, если не подстегнут нас к тому всяческие беды в том захолустьице либо захолустьище, где мы кормимся, почиваем и жительствуем? Лучшей хроникой всемирной истории, самой долговечной и самой подробной и воистину универсальной, была бы книга, написанная тем, кто сумел бы рассказать всю свою жизнь и рассказать со всей глубиной о раздорах, кознях, интригах и происках в борьбе за власть в Карбахосе‑де–ла–Сьерра,179 селении, где еще проживают три сотни жителей, алькальд и алькальдесса, учитель и учительница, секретарь и его невеста — с одной стороны, а с другой — священник и его домоправительница, дядюшка Роке и тетушка Месука (малохольный дядюшка Роке и вездесущая и всезнающая тетушка Месука из наших поговорок), которые всегда образуют единый хор, состоящий из мужских и женских голосов. А что представляла собой Троянская война, коей обязаны мы «Илиадой»?

Так пусть себе ликуют мухи, блохи и комары. Давайте поглядим: если какой‑то тип интригует, строит козни, мутит воду в этом городе, где я пишу,180 то какая может представиться ему возможность остаться так или иначе, под тем или иным именем, в памяти потомков, если не та, что выбрал я (или кто‑то другой, так же как я любящий Дульсинею), и состоит она в том, чтобы изобразить Дульсинею с ее всеобщими и вечными чертами?

Тысячу раз говорилось и повторялось, что самое великое и самое надежное в искусстве и литературе было создано ограниченными средствами; и все знают: сколько потеряешь в протяженности, столько же приобретешь в интенсивности. Но выиграв в интенсивности, выигрываешь и в протяженности, каким бы парадоксальным вам это ни казалось; и выигрываешь в долговечности. Атом вечен, если он существует. Что принадлежит одному человеку, принадлежит всем; самое индивидуальное является и самым общим. Со своей стороны я предпочитаю быть вечным атомом, чем мимолетным мгновением во Вселенной.

Абсолютно индивидуальное есть одновременно абсолютно всеобщее, ведь даже в логике индивидуальные суждения отождествляются с универсальными. Эволюция приводит к человеку — к тому, кто соучаствует в общественном договоре Жан–Жака, к Платонову двуногому существу без перьев, к homo sapiens Линнея, к прямостоящему млекопитающему современной науки,181 к человеку в полном смысле слова, а не к человеку отсюда либо оттуда, не из былых времен и не из нынешних; вот и является на свет homo insipidus.[48]1 Таким образом, насколько более сужается и стягивается действие в определенном месте и времени, настолько более универсальным и вечным это действие становится — и так происходит всегда, ибо в него вкладывается душа вечности и беспредельности, а с нею веяние божественного духа. Величайшей исторической ложью является так называемая всемирная история.

Взгляните на Дон Кихота: Дон Кихот не отправился во Фландрию, не высадился в Америке,182 не пытался участвовать ни в одном из великих исторических предприятий своего времени, но прошел по пыльным дорогам своей Ламанчи, дабы прийти на помощь нуждающимся, с которыми встречался, и помочь оскорбленным в тех краях и в те времена. Его сердце говорило ему, что коль скоро были побеждены ветряные мельницы Ламанчи, стало быть, вместе с ними побеждены и все остальные мельницы; коль скоро наказан богач Хуан Альдудо, наказаны и все богатые, безжалостные и жадные хозяева. И не сомневайтесь, если однажды будет побежден окончательно один злодей, злодейство начнет исчезать с лица земли и вскоре исчезнет полностью.

Дон Кихот был, как уже сказано, верным учеником Христа, а Иисус из Назарета всей своей жизнью дал вечный урок на полях и дорогах маленькой Галилеи. И не вошел он ни в один из городов, кроме Иерусалима, как и Дон Кихот не вошел ни в один из городов, кроме Барселоны, Иерусалима нашего Рыцаря!183

Нет ничего менее универсального, чем все то, что зовется космополитическим или мировым, как теперь стали говорить; нет ничего менее вечного, чем то, что теперь нам представляется надвременным.184 Вечное и бесконечное существует в недрах всех вещей, а не вне их. Вечность — это субстанция мгновения, которое проходит, а не возврат прошлого, это длящееся настоящее и будущее; бесконечность — это субстанция той точки, на которую я смотрю, а не возвращение широты, долготы и высоты всех пространств. Вечность и бесконечность являются соответственно субстанциями времени и пространства, таковы их формы — одна длится каждое мгновение, а другая проявляется в каждой точке пространства.

Давайте же поймаем и проглотим ядовитых мух, которые жужжат и, ловко фехтуя своим жалом, кружат вокруг нас; а Дульсинея пусть своею властью превратит эту охоту в эпическое сражение, которое будет воспето в веках на всем пространстве земли.

Главы XLVII, XLIX, LI, LIII и LV

о прискорбном конце и завершении губернаторства Санчо Пансы^185

Здесь историк покидает Дон Кихота и, перескакивая от его приключений к приключениям его оруженосца, переходит к рассказу о том, как управлял островом Санчо, губернаторство которого можно оценить словами святого апостола Павла из Первого послания к коринфянам (3:18), где он говорит: «Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым».

Прав был мажордом, когда, послушав Санчо, сказал: «Живя на свете, каждый день узнаешь что‑нибудь новое; шутки превращаются в серьезные вещи, а насмешники сами оказываются осмеянными». Разве не так?

Санчо, коего губернатором сделали в насмешку, отдал столько превосходных распоряжений, что они по сей день соблюдаются в тех краях и носят название Установлений Великого губернатора Санчо Пансы. И пусть нас это не удивляет, ведь самые великие законодатели ни в чем не выше Санчо Пансы; будь оно не так, плохи были бы законы.

В один прекрасный день пришел конец правлению Санчо, и оказалось, что именно тогда достиг он самых глубин своей героической сути. Оставив правление островом, к которому он так стремился, Санчо кончил тем, что познал самого себя, и теперь мог бы сказать насмешникам то, что Дон Кихот сказал Педро Алонсо во время своего первого выезда, а звучало это так: «Я знаю, кто я такой». Я уже говорил, что лишь герой может сказать: «Я знаю, кто я такой», а теперь добавлю, что каждый, могущий сказать: «Я знаю, кто я такой», это герой, какой бы жалкой и несчастной ни казалась его жизнь. И Санчо, покидая остров, знал, кто он такой.

После того как его избили и измолотили, разыгрывая нападение врагов на остров, он оправился после обморока и спросил, который час; затем замолк, оделся и отправился в конюшню, «куда вслед за ним двинулись все его приближенные; там он подошел к Серому, обнял его, нежно поцеловал в лоб и со слезами на глазах сказал: «Приди ко мне, мой товарищ, друг и помощник в трудах и невзгодах; когда я жил с тобой и все мои мысли были заняты заботой о том, как бы починить твою упряжь и напитать твою утробу, воистину счастливы были мои часы, дни и годы, но с тех пор как я тебя покинул и вознесся на башни честолюбия и гордости, душу мою одолели тысяча невзгод, тысяча трудов и четыре тысячи треволнений…»». И после того как оседлал Серого, добавил другие не менее разумные слова, умоляя дать ему возможность вернуться к его «прежней воле».

«Я не рожден для того, — сказал он, — чтобы быть губернатором и защищать острова и города от неприятеля, который желает их осаждать. Я больше смыслю в том, чтобы пахать и копать землю, подрезывать и подчищать виноградные лозы, чем в том, чтобы издавать законы и защищать провинции и государства. Хорошо святому Петру в Риме; я хочу сказать, что каждому из нас следует заниматься тем делом, для которого он родился». Ты же, Санчо, родился не для того, чтобы повелевать, скорее для того, чтобы тобой повелевали, а тот, кто рожден для того, чтобы им повелевали, обретает свою волю, исполняя приказы, и свою неволю, отдавая таковые; ты родился не для того, чтобы направлять других, а чтобы следовать за твоим хозяином Дон Кихотом, и в следовании за ним ты найдешь свой остров. Быть сеньором! Какие напасти и тревоги приносит эта доля! Верно говорила Тереса де Хесус в главе XXXIV «Книги моей жизни» о той сеньоре, которая оказала ей помощь при основании монастыря Святого Иосифа:186 увидев, как эта дама живет, святая прониклась отвращением к самому желанию быть сеньорой, потому что «это сплошное принуждение; и когда в миру именуют сеньорами таких, как она, это тоже ложь мирская, ибо, сдается мне, сеньоры эти сами в рабстве у тысячи вещей».

Ты думал, Санчо, что выехал из дома твоей жены и твоих детей и оставил их, чтобы отправиться на поиски для себя и для них острова, но в действительности ты выехал, ведомый героическим духом твоего хозяина, и ты понял, хотя и не отдавал себе в том ясного отчета, что следовать за ним, и служить ему, и жить с ним и было твоим островом. Что мог ты делать без твоего хозяина и сеньора? Чему послужило бы правление твоим островом, если бы не было там твоего Дон Кихота и ты не мог бы смотреть на него, служить ему, и восхищаться им, и любить его? С глаз долой, из сердца вон — дело известное.

«Пускай тут, в конюшне, останутся те муравьиные крылышки, что вознесли меня на небо, для того чтобы там заклевали меня стрижи и прочие пташки; лучше спустимся на землю и будем по ней ходить просто–напросто ногами…». Наверное, ты много раз слышал, добрый Санчо, о том, что нужно быть честолюбивым и стремиться летать, дабы выросли у нас крылья, и я тебе говорил об этом много раз и повторяю сейчас; но твое честолюбие сводится к поиску Дон Кихота; честолюбие рожденного повиноваться должно состоять в поисках такого господина, который повелевал бы по справедливости; вспомним, что говорили о Сиде жители Бургоса, как повествуется в старинной «Песни о моем Сиде»:

Честной он вассал, да сеньором обижен.187

И когда ты оставил правление, о котором так мечтал и которое казалось тебе смыслом и целью всех твоих трудов в странствиях по свету, когда ты оставил его и вернулся к хозяину, ты пришел к своей сути и можешь сказать, вслед за Дон Кихотом и вместе с ним: «Я знаю, кто я такой!» Ты герой, как и он, такой же герой. Дело в том, Санчо, что героизм проявляется, когда мы сталкиваемся с героем, обладающим чистым сердцем. Восхищаться и любить героя бескорыстно и бесхитростно — значит разделять его героизм; и точно так же тот, кто умеет наслаждаться творчеством поэта, сам становится поэтом, потому что умеет радоваться поэзии.

Ты слыл корыстным и жадным, Санчо, но, покидая свой остров, уже смог воскликнуть: «…я уезжаю отсюда голышом, так какие еще нужны документы в подтверждение того, что я управлял как ангел?» Сущая правда, подтвержденная и доктором Ресио. Санчо предложили почетную охрану «и все, что ему потребуется для того, чтобы в пути ему было удобно и приятно». Но Санчо сказал, «что ему хотелось бы получить овса для Серого, а для себя — полкаравая хлеба и половину сыра». Он не забывал о своем друге и товарище Сером, о многострадальном и благородном животном, привязывавшем Санчо к земле. «Все по очереди обняли его, он со слезами обнял каждого и уехал, оставив их пораженными его речами и столь твердым и столь разумным его решением». И остался он на дорогах мира, вдали от своего дома, без острова и без Дон Кихота, и был он предоставлен самому себе, сам себе хозяин. Хозяин? «Санчо застигла темная и непроглядная ночь», одного, без господина, далеко от родных мест; что же с ним приключится? «Он провалился вместе со своим Серым в глубокое и мрачное подземелье…».

Видишь, Санчо, вот чего тебе не миновать, вот что обязательно случится с тобою, стоит только оказаться вдали от родных мест, без острова и без господина: провалишься в подземелье. Но падение оказалось тебе на пользу: потому что там, на дне подземелья, ты смог лучше понять глубину подземелья твоей жизни, как и надлежало тому, кто вчера еще был правителем острова, «раздавая приказы своим чиновникам и вассалам», а сегодня «окажется погребенным в каком‑то подземелье — и никого не найдется, чтобы выручить его, ни слуги, ни вассала, который бы пришел ему на помощь». И там, на дне подземелья, ты понял, что тебе не посчастливится так, как твоему господину Дон Кихоту в пещере Монтесиноса; «там предстали перед ним приятные и утешительные видения, — говорил ты себе, — между тем как я здесь увижу, надо думать, только жаб и змей». Да, брат Санчо, эти видения не для всех, а мир подземелий является ничем иным, как проекцией мира бездны нашего духа;

ты увидел бы в пещере Монтесиноса жаб и змей, как и в подземелье, куда ты упал, а твой сеньор узрел бы и там прекрасные и утешительные видения, какие узрел в пещере Монтесиноса. Для тебя не должно быть других видений, кроме видений твоего господина; он видит мир видений, а ты этот мир видишь в нем; он это видит благодаря своей вере в Бога и в самого себя, а ты это видишь благодаря твоей вере в Бога и в твоего господина. И твоя вера не является менее великой, чем вера Дон Кихота, а видения, которые ты видишь благодаря твоему хозяину, не становятся менее твоими, оттого что он ощущает их своими собственными, увиденными им самим. Сам Бог вызывает их в нем и вызывает их в тебе, в нем возникают видения непосредственно, а у тебя — через него. Тот, кто верит в героя, не меньший герой, чем герой, верящий в себя.

Но бедный Санчо стал стенать на дне подземелья и оплакивать свое несчастье, предполагая, что извлекут оттуда его «гладкие, белые, обглоданные кости» и вместе с ними кости его славного Серого; что умрет он далеко от своей родины и вдали от своего семейства и некому будет закрыть ему глаза и оплакать его в смертный час, а это все равно что умереть дважды и остаться один на один со своей смертью. А тут и день наступил; но что мог сделать бедняга Санчо вместе со своим Серым, кроме как вопить и звать на помощь? И исследовать подземелье, ведь не зря же служил он Дон Кихоту. Вот тогда‑то и произнес он свои сокровенные слова: «Помоги мне, всемогущий Боже! То, что для меня злоключение, было бы отличным приключением для господина моего Дон Кихота. Он, наверное, принял бы эти пропасти и подземелья за цветущие сады и дворцы Галианы^188 и надеялся бы выйти из мрачных теснин на какой‑нибудь цветущий луг. А я, несчастный, лишенный мужества и растерянный, жду на каждом шагу, что под моими ногами разверзнется другая, еще более глубокая бездна, которая окончательно меня поглотит».

Да, брат Санчо, да, ограниченность души твоей мешает тебе и впредь будет мешать видеть цветущие сады и дворцы Галианы на дне бездны, куда ты упадешь. Но послушай, теперь, когда на дне бездны твоего несчастья ты признаешь, сколь великое расстояние отделяет тебя от твоего господина, именно теперь ты становишься ближе к нему; насколько больше оно тебе кажется, настолько больше ты приближаешься к своему господину. Так происходит у тебя с твоим господином, хотя и в конечных и относительных границах; у всех же нас (у нас, то есть у твоего господина, у тебя, у меня и у всех смертных) — в бесконечных и абсолютных границах с Богом, и чем сильнее мы чувствуем бесконечность, которая лежит между Ним и нами, тем более приближаемся к Нему, и чем менее удается нам представить Его себе и определить словами, тем глубже мы Его познаем и больше любим.

И бредя со своим Серым и со своими мыслями по этим подземельям, Санчо вопил, и кто‑то услышал его вопли… Но кто же мог их услышать, кто, как не сам Дон Кихот? В то утро он выехал сразиться за честь дочери доньи Родригес и по воле Божией оказался у отверстия пещеры, где и услышал вопли Санчо. И Дон Кихот решил, что это мучится душа Санчо, и предложил помощь, дабы извлечь ее из чистилища, так как обязанность его состояла в том, чтобы оказывать поддержку и покровительство нуждающимся в оных и на этом свете, и на том.

Видишь, Санчо, как твой господин предложил тебе помощь, когда услышал тебя в подземелье и, не увидев тебя там, решил, что ты умер. И тогда, узнав голос своего господина, ты воскликнул вне себя от радости: «…никогда за всю жизнь свою я не умирал!» И ты уже не думаешь ни о том, что найдут твои гладкие, белые и обглоданные кости, ни о том, что должен умереть «от самой смерти»; ты услышал твоего господина и, забыв, что должен умереть, помнишь только о том, что никогда еще не умирал. И заревел Серый, и, услышав его, Дон Кихот понял, что никакая это не страждущая душа, а оруженосец, состоявший при нем. Так оно и было, ведь когда от вещей, которые представляются нам принадлежностью того света, исходит рев, мы понимаем, что все происходит на этом. И Дон Кихот распорядился извлечь из мрака Санчо и его Серого.

Вот так и был спасен Санчо из подземелья, куда он свалился, оставив правление островом, и где оказался в одиночестве; из подземелья, по которому пришлось ему пройти, ведя за собой и направляя своего Серого. Вот одно из различий между господином и оруженосцем: тот позволял себе следовать за своим конем, а оруженосец вел сам своего осла. Так и происходит на дорогах этого жалкого мира — Дон Кихот позволяет своему животному управлять им, а Санчо своим управляет сам.

Глава LVI

о том, что произошло между Дон Кихотом и дуэньей герцогини, доньей Родригес, и о других происшествиях, достойных записи и увековечения^189

В печальном приключении дуэньи доньи Родригес следует подчеркнуть очаровательную простоту этой доброй женщины, которая в отличие от стольких насмешников всерьез обратилась за помощью к Дон Кихоту. И тогда был подготовлен диковинный поединок между Рыцарем и Тосилосом, с целью обязать соблазнителя дочери доньи Родригес стать ее зятем, и поединок получил неожиданную развязку — ибо Тосилос внезапно влюбился в соблазненную девушку и объявил о готовности жениться. Здесь среди стольких насмешников появляется простая, наивная, недалекая донья Родригес, и ей чуть было не удалось выдать замуж свою соблазненную дочь благодаря Дон Кихоту. Так всегда происходит — тот, кто с чистыми помыслами и всерьез, а не в насмешку прибегает за помощью к Дон Кихоту, тот и достигает цели. Трудно возвыситься до такой веры в мире насмешников, но не согласитесь ли вы вот с чем: тем, кто, подобно донье Родригес и ее дочке, принял бы Дон Кихота всерьез, удалось бы достичь своей цели, не вмешайся в дело злые проказники, как вмешались они в историю с дуэньей и ее дочкой.

Правда, когда выяснилось, что рыцарь, объявивший себя побежденным, не соблазнитель, а лакей Тосилос, соблазненная и ее мать заговорили об обмане, но хорошо сказал Дон Кихот бывшей девице, когда снова столкнулся с кознями злых волшебников: «Послушайтесь моего совета и, невзирая на коварство моих врагов, выходите за него замуж; ибо, без сомнения, это тот самый человек, которого вы желаете иметь супругом». Действительно, тот самый! И она согласилась, потому что больше хотела быть законной женой лакея, чем брошенной любовницей рыцаря. Из рук Дон Кихота она получила неожиданного супруга, и это было приключением, которое счастливо завершил наш Рыцарь. Так случалось, когда он встречался с бедными, униженными людьми, которые принимают жизнь всерьез и всерьез обращаются за помощью к Дон Кихоту; вот и здесь он встретился с обманутой девушкой, нуждавшейся в муже и удовольствовавшейся тем, кого предложил ей Дон Кихот.

Великолепная покорность! И таково условие, при котором герой может оказать нам благодеяние, а мы чувствуем себя расположенными получить из его рук предлагаемое им всякий раз, когда нуждаемся в этом. Читательница, не являешься ли ты обманутой девицей, не хочешь ли помочь себе в несчастье? Тебе нужен муж, который прикрыл бы твой позор? Не притязай же на то, чтобы мужем непременно стал такой‑то или такой‑то, а уж о соблазнителе и говорить нечего; довольствуйся тем, кого предлагает тебе Дон Кихот, оказавшийся отменным сватом.

Заканчивая рассказ о столь удачном приключении, историк добавляет ужасные слова: «…Дон Кихота единодушно провозгласили победителем, хотя большинство зрителей было огорчено и опечалено тем, что противники в этом долгожданном поединке не раскромсали друг друга на куски…». О! Как ужасен в своих насмешках и шутках человек! Больше следует опасаться шутки человека, чем нешуточного нападения дикого зверя, который бросается на вас от голода. Стоит человеку ступить на обрывистый путь насмешничанья, и он ни перед чем не остановится, ни перед преступлением, ни перед низостью; с насмешки начинались самые страшные злодеяния; в поисках веселья и развлечения многие ступили на путь человекоубийства.

Насмешка, шутка — ужасная вещь! Говорят, что в шутку, сеньор мой Дон Кихот, написана и твоя история, — для того лишь, чтобы исцелить нас от безумия героизма; а еще говорят, что шутник достиг своей цели. Твое имя стало для многих символом смешного и служит заклинанием, дабы изгонять героизм и унижать величие. И мы не вернем себе дыхания прошлых времен, пока не перестанем насмешничать и не станем воспринимать Дон Кихота всерьез, не в шутку, пока не научимся верить в него.

Большинство из тех, кто читает твою историю, смеются, великий безумец, и не смогут проникнуться ее духовной глубиной, пока не станут над нею плакать. Жалок тот, у кого твоя жизнь, Хитроумный идальго, не исторгает слез, слез из глубины сердца, а не слез, всего лишь туманящих глаза.

Только в этом шутливом произведении сконцентрирована суть нашего героизма; только в этом шутливом произведении увековечено преходящее величие нашей Испании, в этом одном шутливом произведении излагается и содержится наша испанская философия, единственно правильная и глубоко правильная; с этим шутливым произведением душа нашего народа, воплощенная в человеке, сумела постичь тайну жизни во всей ее глубине. И эта шутливая книга является самой печальной историей, которая когда‑либо была написана; самой печальной, да, но также и самой утешительной для тех, кто умеет наслаждаться смехом сквозь слезы, избавлением от жалкого здравого смысла, к которому нас приговаривает рабство повседневной жизни.190

Не знаю, повинно ли в том это произведение, плохо понятое и еще хуже прочувствованное, но вот в чем суть: наша злосчастная родина погружается в удушливую атмосферу тягостной серьезности. Повсюду одно и то же: серьезные люди, ужасно серьезные, серьезные до глупости. Обучают серьезно, проповедуют серьезно, лгут серьезно, обманывают серьезно, спорят серьезно, играют и смеются серьезно, не держат своего слова серьезно, и даже то, что именуют они вольностью и легкостью, исполнено все той же серьезности, как нигде в мире. Даже наедине с собой они боятся споткнуться, подпрыгнуть — просто так, без причины, и кажется, таким образом, что на истории Дон Кихота кончился весь запас героизма, наличествовавший в Испании; и нелегко теперь найти народ, более неспособный понять и почувствовать юмор. Здесь принимают за образец остроумия и встречают смехом пошлейшие скабрезности монашьего пошиба; встречаются ослы в образе человеческом, которые считают безусловно остроумным, когда говорят, что у кого‑то торчат ослиные уши.

После того как ты, Дон Кихот, ушел из этого мира, настал черед смеяться над пресными благоглупостями некоего монаха по имени Герундио де Кампасас,191 и после того как Санчо перестал сражаться за свою веру, к нам явился некий итальянец Бертольдо^192 и бертолизирует наш народ. Невозможно поверить, что в народе, к которому принадлежал и Дон Кихот, самые убогие насмешки над собою были возвышены до героических подвигов, нашлись люди, способные смеяться над вымученными изощрениями траурного Кеведо,193 сеньора серьезного из серьезных и натянутого из натянутых; смеются его изыскам в описании Великого прохвоста,194 которые он тщится выдать за забавные и которые по сути абсолютно, поверхностны, просто словесная шелуха.

Глава LVII

в которой говорится о том, как Дон Кихот простился с Герцогом, и о том, что у него произошло со служанкой Герцогини, развязной разумницей Альтисидорой

Пресытившийся праздной жизнью в замке Герцога и опечаленный в глубине души, хотя историк не сообщает нам об этом, насмешками, которые там на него сыпались, Дон Кихот решил уехать. И да не останется у нас сомнения в том, что подобные насмешки прошли незамеченными и не ранили его, потому что, хотя его безумие принимало их всерьез и они даже побуждали его к героическим деяниям, его разум иногда тайно брал свое, а он, возможно, обо всем этом и не догадывался.

«И потому в один прекрасный день он попросил у Герцога и Герцогини разрешения удалиться». Они дали разрешение, «выразив при этом свое глубокое огорчение по поводу его отъезда». Санчо они дали, без ведома Дон Кихота, «кошелек с двумя сотнями золотых эскудо», горькую цену насмешек, плату скоморохам. И после того как Дон Кихоту пришлось еще раз испытать издевательские ухаживания Альтисидоры, он выехал из замка, «направляя свой путь в сторону Сарагосы».

Берет передышку Рыцарь Веры; передохнем и мы.

Глава LVIII

повествующая о приключениях, посыпавшихся на Дон Кихота так, что одно обгоняло другое

«Когда Дон Кихот увидел себя в открытом поле, свободным и избавленным от ухаживаний Альтисидоры, он почувствовал себя в своей сфере и испытал новый прилив сил для продолжения своего рыцарского дела; обернувшись к Санчо, он сказал: «Свобода, Санчо, есть одно из самых драгоценных благ, какими небо одарило людей…»» — и далее все, что за этим следует.

Да, ты уже свободен от насмешек и шуток, ты уже свободен от герцогов, служанок и слуг, ты уже свободен от стыда за свою бедность. Понятно, что «среди этих лакомых яств и прохладительных напитков мне казалось, что я терплю муки голода». Правильно ты говорил: «Счастлив тот, кому небо дало кусок хлеба, за который он никому не обязан, кроме самого неба!» Но кто же это?

«В таких и им подобных беседах продвигались вперед странствующий рыцарь со своим странствующим оруженосцем», и сердце Дон Кихота было занято впечатлениями от рабства в доме Герцога и Герцогини и воспоминаниями об одиночестве и бедности, когда они столкнулись с дюжиной крестьян, которые несли под холстами лепные и резные изваяния для деревенской церкви.

Дон Кихот учтиво попросил разрешения взглянуть на изваяния, и они показали ему статую святого Георгия, святого Мартина, святого Диего Матамороса^195 и святого Павла, странствующих рыцарей христианства, сражавшихся за него. Дон Кихот, когда увидел их, сказал: «Я считаю за доброе предзнаменование, братья мои, что я видел все это, потому что эти святые рыцари занимались тем же, что и я, то есть военным делом; разница между ними и мной состоит единственно в том, что они были святыми и сражались за небо, между тем как я грешник, который сражается за землю. Они завоевали себе небо мощью своей руки, ибо Царствие Небесное берется силою,196 я же до сих пор еще не знаю, что я завоевываю своими трудами и усилиями; но если только Дульсинея Тобосская избавится от своих страданий, моя судьба сразу улучшится, разум мой окрепнет, и я, быть может, направлюсь по лучшему пути, чем это было до сих пор».

Глубочайшее место в книге! Здесь временное помешательство рыцаря Дон Кихота растворяется в вечной доброте разума идальго Алонсо Доброго, и, может быть, во всей печальнейшей эпопее его жизни нет других слов, которые оставили бы у нас в сердце столь глубокую печаль. Здесь Дон Кихот углубляется и проникает в здравый смысл Алонсо Кихано Доброго, погружается в самого себя, возвращается в детство, к материнской груди, совсем как сказано у Тересы де Хесус^197 («Книга моей жизни», глава III, раздел 11): «От познания самого себя никогда не следует отказываться, но нет души на этом величайшем пути, которая не нуждалась бы в неоднократном возвращении в детство, к материнскому молоку». Да, Дон Кихот возвращается здесь в свое духовное детство, в детство, воспоминание о котором утешает нам душу, потому что именно ребенок, живущий в нас, когда‑нибудь должен будет нас оправдать. Нужно стать детьми, чтобы войти в Царствие Небесное.198 Здесь вспомнились Дон Кихоту и овладели его сердцем те годы далекого детства, о котором ничего не говорит нам его история; все те таинственные годы, когда он был свободен от очарования рыцарских романов и мирно наслаждался в ясные вечера покоем тихой Ламанчи.

И в спокойной свободе от чар не было ли, бедный Рыцарь, воспоминания о той пригожей Альдонсе, о которой ты вздыхал долгих двенадцать лет, хотя и видел ее всего четыре раза? «Если только моя Дульсинея Тобосская избавится от своих страданий…» — говорил ты, мой бедный Дон Кихот, и о том же думал в глубине души Алонсо Кихано: «Если невозможное свершится благодаря моему безумию, если Альдонса, движимая состраданием и очарованная безумством моих подвигов, придет избавить меня от моей стыдливости, этой стыдливости бедного идальго в годах и исполненного любви, о! тогда «моя судьба сразу улучшится, разум мой окрепнет», и я направлю свои шаги к жизни, где меня ждет счастливая любовь! О! Моя Альдонса, моя Альдонса, ты могла заставить меня пойти по лучшему пути, чем тот, которым иду я, но… поздно! Я слишком поздно встретил тебя в своей жизни! О, тайны времени! С тобой я стал бы героем, но героем, не впавшим в безумие; с тобой мои героические усилия были бы обращены к подвигам другого рода и другого размаха, с тобой не в шутку я сделал бы плодородными земли моей родины!»

А теперь, оставив Алонсо Доброго, вернемся к Дон Кихоту, чтобы услышать, как Рыцарь, не отступающий от героического своего намерения восстанавливать в мире попранную справедливость и таким образом в конце концов обессмертить и прославить свое имя, признается, что и сам не знает, что именно «завоевывает своими трудами и усилиями»; и мы увидим, что он задумывается о спасении души своей и о завоевании Небес, а Небеса «берутся силою».

«Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» — говорится в Евангелии (Мф. 16:26).

Слова Дон Кихота, здесь приведенные, признание в том, что он пал духом, опустился до здравомыслия Алонсо Доброго, яснее всего говорят о духовном его родстве с мистиками кастильской земли,199 с этими душами, полными жажды сухих нагорий, где они проживали, и спокойной ясности чистого неба, под которым печалились. В то же время это жалобы одинокой души.

К чему усердствовать? Для чего все это? «Довлеет дневи злоба его».200 К чему восстанавливать попранную справедливость в этом мире? Мир мы несем в себе, это наш сон, как и наша жизнь,201 очистимся сами и очистим его. Чистый взгляд очищает все то, чего касается; целомудренный слух не приемлет то неприемлемое, что слышит. В ком злонамеренность деяния — в том, кто его совершает, или в том, кто его осуждает? Ужасное злодейство какого‑нибудь Каина или какого‑нибудь Иуды не является ли выражением и символом злобы тех, кто создал эти легенды? Не наша ли злоба являет нам все плохое, что видится нам в наших братьях? Не соломина ли в твоем глазу затуманивает твой взгляд и позволяет тебе видеть бревно в моем?202 Возможно, дьявол в ответе за провинности тех, кто боится его… Освятим намерения наши, тогда и мир освятится, очистим наше сознание и чище станет окружающий мир. «Любовь покрывает множество грехов», — говорится в первом из двух посланий, приписываемых апостолу Петру (4:8). Чистые сердцем во всем видят Бога и все прощают во имя Его. Чужие намерения возникают вне нашего влияния, и только в намерении лежит зло.

И, кроме того, совершая эти героические деяния, — к чему ты стремишься? Восстанавливать попранную справедливость из любви к справедливости или обессмертить и прославить свое имя тем, что ты ее восстановил? По правде сказать, мы, бедные смертные, сами не знаем, что завоевываем в трудах своих. Пусть наша судьба улучшится, разум окрепнет, и тогда направим наши шаги по лучшему пути, чем до сих пор, по иному пути, не являющемуся дорогой тщеславия.

Искать известность и славу! Об этом уже сказал Сехисмундо, брат Дон Кихота:

Кто ж отдаст небесную славу За пустую славу земную?

А прошлое счастье — не сон ли? Кто, славные дни переживший, В глубине души не заметил, Их в памяти перебирая: Наверно, лишь сном все было, Что я видел? И если веры Нет во мне, и если я знаю, Что чувство — прекрасное пламя, Которое каждый ветер, Превращая в пепел, уносит, О вечности надо помыслить: Это — нетленная слава, Где счастье уже неусыпно И величье непреходяще.203

Обратимся к вечному; да, когда таким образом наша судьба улучшится, а разум окрепнет, давайте направим шаги наши по лучшему пути, чем до сих пор, направим наши усилия на то, чтобы завоевать Царствие Небесное, которое берется силою:

…нетленная слава, Где счастье уже неусыпно И величье непреходяще.

Еще раньше, много раньше, чем кальдероновский Сехисмундо, знаменитый Хорхе Манрике, повествуя о смерти своего отца, дона Родриго, магистра Ордена Сантьяго, рассказал нам о трех жизнях: плотской жизни, жизни имени и жизни души. Когда после стольких подвигов дон Родриго отдыхал

В именье своем, в Оканье, Смерть пришла к нему, постучалась Во двери дома.

И молвила: «Рыцарь верный, Оставьте сей мир обманный, Царство земное

С его прельстительной скверной, Пусть выкажет пыл свой бранный Сердце стальное. И коль смогли вы презреть И здравье, и жизнь — во имя Славы похвальной, Пусть доблесть ведет и впредь Вас стезями своими В сей путь прощальный. И пусть не будет вам днесь В горечь сей бой жестокий И неизбежный, Коль вы оставите здесь

Жизнь во славе, чьи сроки — Дольше, чем в прежней. Хоть жизнь, что славой дана, Тоже не счесть нетленной И настоящей, Все же лучше она Жизни телесной, бренной И преходящей.

Раз вера в Бога живая, В Божию власть над смертью, — То, чем вы жили, Пускайтесь в путь, уповая На то, что жизнь эту третью Вы заслужили».204

Разве не величайшее безумие — упустить вечную славу ради славы преходящей, вечность духа ради того, чтобы наше имя было памятно, покуда существует этот мир, то есть лишь мгновение в вечности? Тем более что тот, кто взыскует славы небесной, обретает вдобавок и славу земную. Хорошо сказал о том Фернандо дель Пульгар, советник, секретарь и летописец Католических королей,205 который в своей книге «Славные мужи Кастилии», повествуя о графе де Аро, доне Педро Фернандесе де Веласко,206 говорит нам, что «сей благородный граф, не поддавшийся славе земной, а стремившийся к славе небесной, так справедливо правил государством, что обрел награду, каковую обретает лишь подлинная добродетель: когда все в ней убедились, он завоевал такое доверие и такой вес, что если в королевстве возникала нужда в человеке, достойном великого и безоговорочного доверия, кто бы в том ни нуждался, отдельные ли граждане, или гарнизон крепости, либо еще кто, все ему доверялись». Иными словами, в поисках Царства Божия и справедливости, райского блаженства в иной жизни он достиг дополнительной славы и в этой жизни, откуда видно еще раз, что добродетель прибыльна, а благие деяния святого полезны.

И впрямь, самый верный и действенный путь — это путь святого. Иньиго Лойола в детстве, как я уже говорил, ссылаясь на падре Риваденейру, тоже был великим любителем рыцарских романов и стремился «снискать себе имя человека храброго, человека чести и воинской славы» («Житие», книга II, глава II). Но читал он и другие книги и «порешил изменить свою жизнь, и направил ход своих мыслей к более верной и надежной пристани, чем до этого, и распустил ткань, которую соткал было, и распутал ложь и обманы, порожденные его тщеславием» (книга II, глава II). Уж не было ли у нашего Иньиго какой‑нибудь Альдонсы, по которой воздыхал он все годы и которая привела его к святой жизни, после того как он повредил себе ногу?207

Поистине неизмерима глубина и поистине возвышенна печаль, пронизывающая описание встречи Дон Кихота с четырьмя изваяниями святых рыцарей, странствовавших во имя Господне! Наш Рыцарь счел эту встречу благим предзнаменованием, и впрямь она предвещала ему, что близок час его выздоровления и смерти! Вскоре после того как улучшится его судьба и окрепнет разум, он направит свои шаги по лучшему пути, по пути, ведущему к смерти.

Поистине неизмеримая глубина! Разве кто‑нибудь из нас, следующий или желающий следовать в чем‑то за Дон Кихотом, не испытал подобного? Печальный привкус торжества не что иное, как разочарование. Нет, ты совершил не то. Содеянное либо сказанное тобою не заслуживало рукоплесканий, которыми тебя наградили. Ты возвращаешься домой и остаешься один, и, не сняв одежды, бросаешься на кровать и даешь волю воображению, а оно парит в пустоте. Мысли рассеиваются, образы расплываются, тебя охватывает великое уныние. Нет, не то. Ты не хотел содеять то, что содеял, сказать то, что сказал, и тебе рукоплескали за то, что не было твоим. И вот приходит твоя жена, исполненная нежности, и, видя тебя на постели, спрашивает, что с тобой, что происходит, что беспокоит, а ты досадливо отделываешься от нее, ответив, быть может, сухо и жестко: «Оставь меня в покое!» И ты не в ладу с собой и с миром. А недруги твои думают, будто ты опьянен победой, когда в действительности ты печален, подавлен, совершенно подавлен. Ты сам себе противен, ты не можешь повернуть назад, не можешь вернуться в прошлое и сказать тем, кто собирался слушать тебя: «Все это ложь, я даже не знаю, что скажу, здесь мы обманываем себя; я собираюсь участвовать в спектакле; разойдемся же по домам и посмотрим, улучшится ли наша Судьба, укрепится ли наш разум».

Читатель, несомненно, заметит, что я пишу эти строки в приступе уныния. Так оно и есть. Уже ночь, я выступал днем публично, и в ушах у меня все еще отдаются убогим эхом аплодисменты. Слышатся мне и упреки, и я говорю себе: упрекающие правы. Они правы: обыкновенная ярмарка; они правы: я превращаюсь в клоуна, скомороха, в профессионального болтуна. И даже моя искренность, эта искренность, которой я так хвастался, превращается у меня в тривиальную риторику. Не лучше ли мне укрыться дома на какой‑то срок, помолчать, подождать? Но разве это осуществимо? Смогу. ли я продержаться хоть до завтра? Не трусливо ли дезертировать? Разве мое слово не идет кому‑то на пользу, хотя меня оно огорчает и тревожит? А голос, что говорит мне: «Молчи, комедиант!»? Голос ли это ангела Божия или голос демона–искусителя? О Боже, Ты знаешь, я отдаю Тебе на суд и хвалы, и порицания; мне неведомо, куда и какими путями Ты ведешь меня; Тебе ведомо: если кто‑то порицает меня, то сам я сужу себя строже, чем они; Ты, Господи, знаешь истину, Ты один; улучши же мою судьбу и укрепи мой разум, посмотрим, направлю ли я свои стопы по лучшему, чем теперь, пути!

«Я не знаю, что я завоевываю своими трудами», — говорю я вместе с Дон Кихотом. А Дон Кихоту пришлось сказать это в один из тех моментов, когда душа его ощутила дуновение крыл таинственного ангела, в момент смятения. Потому что бывают мгновения, неизвестно как и откуда возникающие, когда вдруг и в самую неподходящую минуту нами овладевает чувство нашей смертности, захватывающее нас врасплох, когда мы беззаботны. Чем сильнее я захвачен городской суетой и житейскими делами, увлечен празднеством либо приятной болтовней, тем неожиданнее ощущение, что надо мной взмахнула крылами смерть. Не смерть, а нечто страшное, ощущение распада, беспредельной тоски. И эта тоска, вырывая нас из познания кажущегося, стремительно несет нас к подлинному познанию вещей.

Всякое творчество — что‑то, с чем рано или поздно мы должны покончить, либо что‑то, что должно покончить с нами, ведь если мы улетучимся из этого мира, не значит ли это, что мир этот улетучился из нас самих? Можешь ли ты представить себе самого себя несуществующим? Попробуй, напряги воображение и представь себе, что не слышишь, не видишь, не осязаешь, ничего не помнишь; попробуй сделать это — и тогда, возможно, ты вызовешь в себе и узнаешь ту тоску, которая охватывает нас, когда мы этого меньше всего ожидаем; и ты почувствуешь, как застрянет ком в горле самой души твоей, стесняя дух твой. Подобно птице–пересмешнику на дубе, неизбывная печаль подтачивает нам сердце ударами клюва, чтобы свить себе гнездо в этом дупле.

И в этой тоске, в этой предельной скорби духовного безвоздушья, когда мысли ускользают от тебя, ты устремляешься ввысь в тоскливом полете, чтобы вернуть их к субстанциальному познанию. И увидишь, что мир — твое творение, а не твое представление, как говорил германец.208 И предельным усилием этой скорби ты завоюешь истину, а истина — вовсе не отражение Вселенной в разуме, нет, она оплот Вселенной в сердце. Духовная тоска является вратами к познанию субстанциальной истины. Чтобы верить и жить в вере, выстрадай свою веру. Над всеми отрицаниями «логики» — науки разума, которая правит кажущимися отношениями вещей, — возвышаются утверждения науки сердца, назовем ее «кардиака»,209 наука эта правит теми субстанциальными подробностями, которые характеризуют эти вещи и отношения. Хотя голова подсказывает тебе, что сознание твое однажды угаснет, твое сердце, разбуженное и освященное бесконечной скорбью, научит тебя тому, что существует мир, где правит не разум. Истина — это то, что заставляет жить, а не то, что заставляет думать.210

При виде изваяний Дон Кихот почувствовал внезапно подобие обморока. Не пройди он через это испытание, наш Рыцарь так вознесся бы над всем человеческим, что утратил бы всякую человечность, а потому не смог бы стать образцом для людей, погрязших в каждодневности.

Сильным было потрясение, но ведь и сам Христос, скорбя в оливковой роще, взмолился Отцу своему, дабы пронес мимо чашу мук.211 Дон Кихот усомнился на мгновение в Славе, но она, его возлюбленная, уже возлюбила его, стала как бы его матерью, ибо всякая истинно любящая становится матерью любимому. Есть мужчины, которым не постичь всей глубины женской любви, пока женщина в миг скорби не воскликнет с болью: «Сын мой!» — и не обнимет любимого с материнской нежностью. Всякая женская любовь, если она истинная и глубокая, — любовь материнская; женщина усыновляет того, кого любит. Так и Дульсинея уже не только госпожа мыслей Дон Кихота, но и духовная матерь его; даже вздумай он избавиться от сыновних уз, вот увидите сами, она первая обратится к нему с нежным призывом, подобно тому как позовет кормящая мать своего телка–сеголетка, резвящегося на свободе: вымя ее переполнено, и ласковое ее мычание найдет его, где бы он ни носился; вот увидите, она уж сумеет его подманить.

И вот, когда после описанной нами встречи ехали господин и оруженосец, занятые беседой и размышлениями, по лесу, в стороне от дороги, «неожиданным для себя образом Дон Кихот оказался пойманным в какие‑то сети из зеленых ниток, протянутых между деревьями», и оказалось, что протянули их прелестнейшие девушки и юноши хорошего происхождения, переодетые пастушками и пастухами и возжаждавшие создать новую пастушескую Аркадию и проводить время, разыгрывая в лицах эклоги Гарсиласо и Камоэнса.212 Они узнали Дон Кихота и попросили задержаться у них, что он и сделал, пообедав вместе с ними. И в качестве благодарности за радушие предложил лишь то, что было в его власти и распоряжении, а именно что станет посреди большой дороги, ведущей в Сарагосу, и в течение полных двух дней будет утверждать, что сеньоры, переодетые пастушками, самые прекрасные и самые учтивые девушки в мире, за исключением несравненной Дульсинеи Тобосской, единственной владычицы его помыслов.

Гляди‑ка, наш великолепный Рыцарь снова впадает в свое безумие. В разгар всепоглощающих раздумий о суетности и безумии своих подвигов он попадает в зеленые сети и, запутавшись в них, снова видит освежающий сон безумия и жизни. Рыцарь снова вернулся к снам жизни, к своему великодушному безумию, укрепившись эгоистическим здравым смыслом Алонсо Доброго — и избавясь от него. И тут, вернувшись к своему возвышенному безумию, он проявляет великодушное намерение и предлагает свершить то, о чем уже говорилось, во славу и в честь радушных пастушек. Он уже отдохнул от нисхождения в бездну тщеты усилий человеческих и снова обрел созидательную энергию Рыцаря Веры, подобно Антею,213 коснувшемуся матери–земли; и ринулся вершить подвиги, а свершающий их во святом смирении, в отличие от жены Лота,214 никогда не обращает свое лицо к прошлому, а всегда устремляется в будущее, единственное царство идеального.

Ринулся Дон Кихот на дорогу, встал на середину и «потряс воздух» словами своего вызова. И здесь скажет читатель то, что уже, наверное, говорил не раз в течение этой диковинной истории: какое отношение имеет правда высказывания к храбрости того, кто это высказывание защищает и подкрепляет силой рук своих? Потому что, кто бы ни победил в вооруженной борьбе, — должно ли считаться более истинным то, что защищал победитель, чем то, что защищал побежденный?

Я уже сказал тебе, читатель, что скорее мученики созидают веру, чем вера созидает мучеников. И вера творит истину.

При шутках всех и забавах Правда — как дочерь Веры — скалой — средь вод и под ветром — стоит в душе человека, —

сказал, по известному романсу, Родриго Диас де Бивар, когда

пред королем на коленях стоял в присутствии тех, кого судил, покуда не минуло десять лет.215

Истинно правдиво, повторяю тебе, все то, что, побуждая нас к действию, приводит к результату, превосходящему наше намерение; следовательно, именно действие созидает истину. А потому не заботься о всякой там логике. Да и как людям уверовать во что‑либо и привести свои намерения в исполнение, если не с помощью ратоборства и отваги? Люди почитают истинным и справедливым то дело, которое удалось благодаря силе духа и рук того, кто его поддержал, тогда они сочтут его истинным либо сделают его таковым, если действию будет сопутствовать добрый успех. Дела рук удостоверяют правдивость языка, и с полным основанием Педро Бермудес сказал Феррандо, инфанту Каррьонскому, во время того знаменитого судилища:

Ты ж Сиду и всем похвалялся потом, Что мавра убил, как истый барон, И каждый бахвальство за правду счел. Труслив ты и подл, хоть пригож лицом. Безрукий болтун, бесстыдно ты врешь!

(«Сид», стихи 3324—3328)

И бросил ему в лицо упрек в том, что он бежал от льва, которого усмирил Сид, а потому «и гроша за тебя я больше не дам» (стих 3334), затем оставил свою жену, дочь Сида, и

Вы бросили их, и грош вам цена.

(стих 3346)

А закончил восклицанием:

Ни словом единым я здесь не солгал!

(стих 3351)216

Все поверили Феррандо, но потому, что не знали правду; он был «пригож лицом», но «труслив и подл». «Безрукий болтун, бесстыдно ты врешь!»

Найдутся клопы–схоластики, которые поползут на меня с разговорами, что я смешиваю логическую истину с истиной нравственной и ошибку с ложью и что возможен случай, когда кто‑то явно заблуждается, а цели своей все‑таки достигает. На это отвечу, что тогда такое заблуждение окажется самой правдивой правдой, а нравственность и есть логика. А то, что я говорю, и есть правда. И хватит слов.

Вышел Дон Кихот на дорогу, встал на середину и бросил свой клич, и тогда‑то стадо буйных быков вместе с мирными обученными волами сокрушило его и потоптало. Так и происходит: когда вы призываете рыцарей защищать правду, налетают быки, быки–вожаки, и даже волы, и вас топчут.

Глава LIX

где рассказывается о необычайном происшествии, постигшем Дон Кихота и могущем сойти за приключение

Поднялся Дон Кихот, сел верхом и, не попрощавшись с вымышленной Аркадией, возобновил в еще большей печали свой путь. Ибо в печали пребывал он с отъезда из дома герцогской четы. И когда он увидел, что Санчо ест: «Ешь, дружок Санчо, — сказал Дон Кихот, — поддерживай свою жизнь, которая тебе дороже, чем мне моя, и предоставь мне умереть под тяжестью моих мыслей и под ударами моих несчастий!» Предоставь мне умереть! Предоставь мне умереть под тяжестью моих мыслей и под ударами моих несчастий! Быть может, ты думал, бедный Рыцарь, о том, что Дульсинея заколдована, а живущий в тебе Алонсо — об очаровании Альдонсы?

«Я, Санчо, — продолжал Дон Кихот, — рожден для того, чтобы жить, умирая, а ты, чтобы умереть, питая себя». Великолепная сентенция! Да, чтобы жить, умирая, рожден всякого рода героизм. Когда Рыцарь оказался «попранным, избитым, истоптанным ногами мерзких, грязных животных», он решил умереть от голода. Близость смерти, которая надвигалась на него стремительными шагами, озарила его разум и рассеяла непроглядный мрак безумия. Он понял, что напали на него, что чуть не затоптали его мерзкие и грязные животные, и уже не принял это за колдовство и магию.

Бедный мой сеньор! Фортуна повернулась к тебе спиной и презирает тебя. Но тем не менее ты все же уповаешь на нее, и упования твои — истинная твоя фортуна: твое счастье в том, что ты ждешь ее. Разве ты не ждал ее в течение двенадцати мучительно долгих лет и не ожидаешь ли ты невозможного с тем большей надеждой, чем менее возможно ожидаемое? Видно, ты не забыл то, что прочитал во второй песни суровой поэмы «Араукана» моего соотечественника Эрсильи:

Вот дар Фортуны, всех других верней: Не быть вовеки в баловнях у ней!217

Отдохнули какое‑то время господин и оруженосец, и возобновили свой путь, и подъехали к гостинице, которую Дон Кихот принял за таковую, потому что из дома герцогской четы отправился в путь, уже выздоравливая от своего безумия и без пелены на очах. От пелены этой его мало–помалу избавили насмешки. Насмешки помогли ему открыть глаза и понять, что перед ним мерзкие и грязные животные.

Но в гостинице предстояло ему испытать еще одну муку, а именно узнать о небылицах, рассказанных о нем в поддельной второй части его истории.

Глава LX

о том, что случилось с Дон Кихотом на пути в Барселону

Они продолжали свой путь в Барселону, и в пути, когда они остановились на время сиесты в густом лесу, не то дубовом, не то пробковом, случилось наипечальнейшее из всех печальных происшествий в истории Дон Кихота. Дело в том, что Дон Кихот был в отчаянии от нерадивости и бессердечия своего оруженосца Санчо; ведь, «по счету Дон Кихота», он «нанес себе (…) всего лишь пять ударов — число жалкое и ничтожное по сравнению с тем несметным количеством ударов, которых еще недоставало», чтобы расколдовать Дульсинею; и он решил сам отхлестать Санчо, не считаясь с волей последнего. Попытался Рыцарь это сделать, Санчо не дался, Дон Кихот упорствовал, а посему Санчо Панса «вскочил на ноги, бросился на своего господина, стал с ним бороться и, дав ему подножку, повалил на землю; затем наступил ему правым коленом на грудь и сжал руки Дон Кихота так, что тот не мог ни встать, ни перевести дыхания».

Хватит цитировать, ибо самое твердокаменное сердце сожмется при чтении этого печального эпизода. После насмешек герцогской четы, приступа уныния от сознания своей бедности, после того как при виде изваяний четырех Божиих рыцарей дрогнул на миг героизм Дон Кихота, после того как был он истоптан копытами мерзких, грязных животных, не хватало ему только — в качестве самой страшной пытки — бунта оруженосца. Санчо успел испытать, что такое быть губернатором, а теперь узрел своего господина под копытами быков. Эпизод, исполненный глубочайшей печали.

Дон Кихот вскричал: «Как, предатель? Ты восстаешь на своего хозяина и сеньора? Посягаешь на того, кто тебя кормит?» Не только кормит и дает хлеб, но и славу, и жизнь, и то и другое — на века. «Я не свергаю и не делаю королей, — ответил Санчо, — а только себя спасаю, потому что я сам себе сеньор».

О бедный Санчо, на какую опасную глупость толкает тебя грешная плоть! Утверждая, что ты сам себе сеньор, ты грубо отказываешься повиноваться своему господину и законному сеньору, тому, кто дает тебе вечный хлеб жизни вечной. Нет, бедный Санчо, нет, подобные тебе Санчо не сеньоры самим себе. Злонамеренный довод, приводимый тобой в оправдание твоего бунтарства: «Я сам себе сеньор!» — всего лишь отзвук слов: «Не стану служить!», которые произносит Люцифер, князь тьмы. Нет, Санчо, нет, ты не являешься и не можешь быть сеньором самому себе; и убей ты своего господина, в то же мгновение ты убил бы навеки и себя самого.

Но если поразмыслить, нелишне все‑таки, что Санчо восстает; не восстань он подобным образом, не был бы человеком в полном смысле слова, цельным и истинным. И мятеж его, если поразмыслить, был актом нежности, глубокой нежности к господину, ибо сам Рыцарь отказался было повиноваться добрым рыцарским обычаям, а причиной тому было уныние, вызванное агонией его безумия. После этого, после того как Санчо наступил коленом на грудь господину, после того как победил своего господина, он, конечно же, полюбил его больше прежнего и стал уважать и ценить еще сильнее. Таков человек.

И Дон Кихот, позволив победить себя, пообещал не трогать даже ниточки на одежде Санчо. Впервые в жизни Рыцарь Львов смиренно дает победить себя, даже не защищаясь; и дает победить себя оруженосцу.

И тот самый Санчо, который только что бросился на своего господина и придавил ему коленом грудь, нащупав у себя над головой свисающие ноги в башмаках и чулках, дрожит, от страха и кричит, призывая Дон Кихота на помощь.

Стоило ему отказать в повиновении своему господину и естественному повелителю, бунтарски вскричать: «Я сам себе сеньор!», как тем самым он перестал быть сеньором самому себе и задрожал от страха при виде свисавших у него над головой ног в чулках и башмаках; и тут со страху он зовет на помощь своего господина и естественного повелителя. И Дон Кихот, разумеется, поспешил на зов по доброте своей. И предположил, что ноги принадлежат разбойникам и грабителям, повешенным на деревьях.

Когда же рассвело, они увидели «сорок с лишним живехоньких разбойников, которые мигом их окружили, а затем на каталонском наречии приказали им не двигаться с места и ждать, пока придет атаман». Бедный Дон Кихот «был спешившись, его лошадь без узды, копье прислонено к дереву, — словом, он лишен был возможности защищаться; поэтому он счел за благо сложить руки и склонить голову, приберегая силы для лучших времен и обстоятельств». Воистину зерцало рыцарства! И как же его научили насмешки герцогской четы, копыта быков и бунтарское нападение Санчо! Дело в том, что он предчувствовал, сам того не ведая, приближение смерти.

Подъехал атаман, Роке Гинарт, увидел грустную и унылую фигуру Дон Кихота и подбодрил его. Он слышал о нем. И тут Дон Кихот познакомился с целой республикой разбойников и решил убедить Роке Гинарта — добрыми словами, а не насильственно — сделаться странствующим рыцарем. Прок от встречи этой был в том, что нашего Рыцаря поразил образ жизни разбойни- ка–рыцаря, его умение делить поровну добытое грабежом и его великодушие в отношении путников. И он, Дон Кихот, который, к величайшему негодованию важных персон, отпустил на свободу галерников, не стал и пытаться уничтожить республику бандитов.

Дистрибутивная справедливость^218 и добрый порядок в дележе добычи, соблюдавшиеся в банде Роке Гинарта, являются необходимым условием существования всякого сообщества разбойников. Фернандо дель Пульгар, рассказывая нам в «Славных мужах Кастилии»219 о разбойнике доне Родриго де Вальядрадосе, графе Рибадео, который, располагая великой властью, со своими бандами «ограбил, сжег, разрушил, поверг к стопам своим и опустошил города и веси Бургундии и Франции», говорит, что «у него были две важнейшие особенности: одна — та, что он умел быть справедливым среди своих людей и не терпел ни воровства, ни иных преступлений, и если кто провинится, он наказывал провинившегося собственноручно». Отсюда видно, что именно внутри сообществ, организованных для грабежей, воровство преследуется всего строже; и точно так же в войсках, назначение которых разрушать и попирать порядок в жизни других, самым строгим образом карается разрушение и попрание порядка в самом войске. Из чего явствует, что всякого рода человеческая справедливость проклюнулась из несправедливости, поскольку несправедливость должна была обеспечить сохранность свою и долговечность. Правосудие и порядок народились в мире, дабы поддерживать насилие и беспорядок. Справедливо заметил один мыслитель, что из первых оплачиваемых разбойников возникла жандармерия. И римляне, составители права, которое и сейчас существует, со своей формулой ita ius esto,[49] разве не были разбойниками, которые начинали свою жизнь с грабежа, согласно легенде, созданной ими самими?220

Тебе надлежит, читатель, поразмыслить над тем, что наши нравственные и юридические устои родились из насилия, и, чтобы иметь возможность уничтожить какое‑то человеческое общество, каждому члену какого‑то другого общества говорилось, что он не должен убивать других и воровать у других, ведь лучше посвятить себя групповому грабежу. Таково истинное происхождение и возникновение наших законов и устоев, таков источник принятой нравственности. И вышеописанное происхождение и возникновение законов и устоев отражаются в нашей нравственности, а потому мы склонны прощать и даже любить таких вот Роке Гинартов, ведь в них нет ни двоедушия, ни фальши, и банды их являют себя такими, каковы есть, в то время как народы и нации, утверждающие, что призваны защищать правопорядок и служить культуре и миру, суть общества фарисейские. Сыщете ли вы хоть какую‑то донкихотовскую черту в национальном сообществе?

Рассмотрим, с другой стороны, как из зла рождается добро, ибо в конце концов это добро, пусть преходящее, но все‑таки добро, поскольку благодаря ему достигается справедливость в распределении благ; корни этого добра восходят ко злу; собственно, это две стороны одной медали. Из войны рождается мир и из группового грабежа — наказание за грабеж. Общество должно взять на себя преступления, чтобы освободить от угрызений совести тех, кто общество составляет. Разве не существует угрызение совести как явление социальное, распространенное среди всех членов общества? Возможно, это явление, которое обычно редко попадает в наше поле зрения, также одна из основных движущих сил прогресса рода человеческого. Возможно, есть какое‑то смутное ощущение того, что несправедливо и дурно само общество: это ощущение и побуждает нас быть великодушными и справедливыми по отношению к членам нашего общества; возможно, именно коллективные угрызения совести и есть то, что побуждает военных в сражающейся армии оказывать помощь друг другу и даже иногда побежденному врагу. Соратники Роке потому и доверяли друг другу, что знали, сколь неблаговидно их ремесло.

Бесценный эпизод с Роке Гинартом теснейшим образом связан с самой сутью истории Дон Кихота. И в то же время отражает народный культ разбойничьего ремесла, — культ, никогда не исчезавший у нас в Испании. Роке Гинарт был предшественником многих благородных разбойников, предания о подвигах которых, передававшиеся и распространявшиеся с помощью лубочных изданий и романсов в исполнении слепцов, вызывали восторг и восхищение у нашего народа: тут вам и Диего Коррьентес, благородный разбойник по самой своей сути, и красавчик Франсиско Эстебан, и Хосе Мария, король Сьерра–Морены, и гаучо Хуан Морейра там, в Аргентине,221 и многие–многие другие, покровителем которых на небесах в представлении нашего народа является святой Димас.

Когда распяли Господа нашего Иисуса Христа, один из злодеев, распятых рядом с Ним, злословил Его и говорил: «Если ты Христос, спаси Себя и нас». Другой же говорил, унимая его: «Или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал». И сказал Иисусу: «Помяни меня, Господи, когда приидешь во Царствие Твое». И тогда сказал ему Иисус: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк.23: 39—43).

Больше в Евангелии нигде не встречается столь решительное утверждение: «…будешь со Мною в раю», такое обнадеживающее уверение в спасении. Единожды канонизирует Христос, и происходит это с разбойником в момент смерти. И канонизируя его, Он канонизирует смирение, коим пронизан наш культ разбойников. Но почему Он свершает это, ведь Он сурово клеймил стольких книжников и фарисеев, людей честных согласно закону? Потому что они сами считали себя честными, подобно фарисею из притчи, в то время как разбойник, подобно мытарю из той же притчи,222 признал свою вину. Именно за смирение вознаградил его Иисус. Разбойник признал себя виновным и уверовал в Христа.

Никто не вызывает в народе большей неприязни, чем Катон,223 который мнит себя праведником и словно вещает: смотрите на меня и учитесь у меня быть честными. Роке Гинарт, напротив, не превозносил свой образ жизни, но признался Дон Кихоту, что нет образа жизни более беспокойного и тревожного, чем у него, и что привела его к такому образу жизни жажда мщения наперекор и назло его собственному разуму; и он добавил: «…поскольку одна бездна влечет к себе другую и один грех тянет за собой другой, мои мщения так переплелись между собой, что я мщу уже не только за мои, но и за чужие обиды; но, по милости Господа, я, хоть и вижу себя погрязшим в лабиринте своих заблуждений, все же не теряю надежды выбраться из него в гавань спасения». Это отзвук мольбы святого Димаса. И нам кажется, то же самое слышится у святого Павла: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. (…) Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим. 7:19, 24).

«Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю». Слова, о каковых напоминает нам образ действий Роке Гинарта и каковые настоятельно требуют, чтобы мы задумались над ними поглубже. А еще чтобы мы задумались вот над чем: исполнять закон и быть добрым не одно и то же. В самом деле, есть люди, которые умирают, не испытав ни одного доброго побуждения и не совершив, несмотря на то, ни одного преступления, а другие, наоборот, приходят к смерти отягощенные одновременно преступлениями и великодушными побуждениями. Намерения, а не действия пятнают нашу душу и вредят ей, и сыщется немало случаев, когда преступное действие очищает нас и освобождает от злого умысла, его породившего. Случалось, иной озлобленный убийца, утолив ненависть к своей жертве, вдруг проникался к ней любовью, а ведь есть люди, продолжающие ненавидеть врага даже после его смерти. Я знаю, многие мечтают о таком человеческом обществе, где были бы неуместны преступления; хотя дурные чувства отравляют души, но дай нам, Боже, чтобы в человечестве кипели сильные страсти: ненависть и любовь, зависть и восторг, чтобы были среди нас аскеты и распутники — и пусть страсти эти приносят естественные плоды. Юридический критерий учитывает лишь внешнюю сторону явлений и соразмеряет наказуемость действия с его последствиями, критерий же строго нравственный должен судить о действии по вызвавшим его причинам, а не по его результату. Беда в том, что у нас в ходу нравственность, замаранная адвокатскими штучками, а наш этический критерий изуродован правовым. Убийство является злом не по тому ущербу, который наносится убитому или его родным и близким, а по тому извращению, которое поражает душу убийцы, по тому чувству, которое толкает его предать другого смерти; блуд является грехом не из‑за вреда, наносимого кому‑то, — потому что обычно блуд воспринимается как удовольствие, — а из‑за того, что грязное желание уводит человека от мысли о собственной кончине и окрашивает фальшью все, что он испытывает. Так, в среде гаучо глубоко прочувствовано понимание несчастья не как собственной смерти, а как убийства другого по необходимости. И поэтому, хотя в мире всяческих повинностей, в мире видимостей, в мире, где не соблюдаются естественные права, мы впадаем в правонарушение, мы спасемся, если сохраним здоровые желания в мире свободы, в сущностном мире устремлений души.

И, кроме того, не укрепляет ли преступника в его злодеяниях неверие в прощение? Вспомните, кстати, каторжников, отправлявшихся на галеры. Думается, если бы все люди внушили себе, что существует под конец прощение для всех, вечная жизнь в той или иной форме, все стали бы лучше. Страх перед наказанием не сокращает количество злодеяний, а, скорее, вызывает полное неверие в прощение. Вспомните отшельника Пабло и разбойника Эн- рико из драмы Тирсо де Молины «Осужденный за недостаток веры», квинтэссенцию испанской веры, вспомните, что Пабло, умерщвляющий плоть свою в покаянии, погибает, не веря в свое спасение, Энрико же, злодей, спасается, потому что в него верит. Вспомните этого Энрико, сына Анарето: сын сохранил, творя злодеяния, глубокую нежность к разбитому параличом отцу и веру в милосердие Бога, но признает справедливость наказания. Вспомните, что он говорит:

Но я всегда надеюсь на спасенье, затем, что зиждется моя надежда не на моих деяньях, а на знанье того, что Богу близок самый грешный и вера в Господа его спасет

(д. И, строка 17),224 —

и вспомните, что он раскаялся благодаря своему отцу.

Разве это противоречит нравственному чувству? В случае Санчо Пансы — да, в случае Дон Кихота — нет. Один немецкий философ, Ницше, недавно наделал много шуму в мире, написав, что находится по ту сторону добра и зла.225 Но имеется что‑то, что находится не по ту сторону добра и зла, а внутри добра и внутри зла, в их общем корне. Что мы, бедные смертные, знаем о добре и зле, видимых с небес? Вас возмущает, возможно, что утрата веры питает ненавистью целую жизнь, полную злодеяний? Как знать, а что если это последний акт веры и сокрушения и он означает, что в жизни внешней, которая вот–вот завершится, прорастают те чувства, исполненные любви и доброты, которые пульсировали в жизни внутренней, не находя выхода под непроницаемой корой злодеяний? И разве не присущи чувства эти всем, всем абсолютно, поскольку без этих чувств не стать человеком? Будем же уповать, жалкие дети рода человеческого, на то, что все мы хорошие.

«Но ведь мы тогда будем жить в вечной неуверенности! — воскликнете вы. — В такие доктрины не вписывается общественный порядок!» А кто вам сказал, жалкие души, что конечная цель человека заключается в том, чтобы утверждать общественный порядок на земле и избегать тех мнимых бед, каковые мы зовем преступлениями и обидами? Ах, бедняжки, вы всегда будете видеть в Боге пугало или жандарма, а не Отца, прощающего своих детей лишь потому, что они Его дети кровные, а стало быть, всегда в глубине души хорошие, хотя бы они этого не знали и в это не верили. А посему про себя я думаю, что Роке Гинарт и его товарищи были лучше, чем сами о себе думали. Добрый Роке признавал беззаконность своего ремесла, но чувствовал, что обречен на него по воле судьбы. Такой уж была его звезда. И он мог бы сказать вместе с гаучо Мартином Фьерро:

Ах ты, жребий мой лихой, ах ты, жребий злополучный, мы с рожденья неразлучны, так пойдем с тобой вдвоем, я дорогу для обоих проложу своим ножом.226

Что же касается нашей отечественной истории, уместно напомнить, что дон Франсиско Мануэль де Мело в своей «Истории движений и войны за отделение Каталонии в правление Филиппа IV», в книге, опубликованной спустя сорок лет после истории нашего Рыцаря,227 описывая каталонцев как «в большинстве своем людей весьма твердого нрава», говорит: «Если они оскорблены, то приходят в ярость и потому склонны к мести» — и добавляет: «Земли их, в большей части своей труднодоступные, располагают их мстительный дух к проявлениям великой жестокости по самым незначительным поводам; недовольный и обиженный покидает города и села, уходит жить в леса, так что дороги постоянно грозят путникам разбоем; другие же следуют их примеру без иной причины, кроме собственного беззакония, и те и другие поддерживают себя своим неправедным промыслом. У них есть обыкновение именовать порою промысла тот период, во время которого они ведут подобный образ жизни, в знак того, что не считают этот период противозаконным; такого рода дела не слывут среди них позорными, напротив — тому, кто обижен, всегда помогают его друзья и близкие». И далее он говорит о знаменитых вооруженных отрядах сторонников семьи Нарро и семьи Каделей, «не менее известных и опасных у себя на родине, чем Гвельфы и Гиббелины Милана, семьи Пафо и Медичи во Флоренции, Бомонтесы и Аграмонтесы Наварры и Гамбоины и Оньясины в старой Бис- кайе».

К вооруженным отрядам сторонников семьи Нарро относился и Роке Гинарт, и от имени такого отряда он отправил послание в Барселону, предупреждая своих друзей, что едет Дон Кихот, «чтобы хорошенько их позабавить», что «он, Роке, хотел бы лишить этого удовольствия Каделей, своих врагов; но сделать это никак невозможно, потому что разумные безумства Дон Кихота и остроты его оруженосца Санчо Пансы не могут не доставить развлечения всему свету». Бедный Дон Кихот, тебя уже хотели монополизировать, чтобы ты развлекал только одну из двух враждующих сторон! Чего только не придет в голову каталонцу,228 даже если он разбойник!

Главы LXI, LXII и LXIII

о том, что случилось с Дон Кихотом при въезде его в Барселону, и о других вещах, более правдивых, чем разумных^129

Через три дня «заброшенными дорогами, тайными и окольными тропинками Роке с Дон Кихотом, Санчо и еще шестью оруженосцами пробрались в Барселону», на набережную которой они прибыли в ночь праздника святого Иоанна,230 и там Роке распрощался с ними, оставив Санчо десять эскудо.

И вот Дон Кихот в городе, большом и процветающем графском городе Барселоне,231 «хранилище учтивости, приюте чужеземцев, убежище бедняков, отечестве доблести, отмщении обиженных, любезной обители прочной дружбы, городе, несравненном по красоте своего местоположения», как далее, в главе LXXII, его характеризует историограф. Там, едва забрезжил рассвет, их взору открылось море, показавшееся им огромным и необъятным; они увидели галеры и поняли, что оказались на празднике. И здесь над Дон Кихотом подшутили, причем шутка была придумана городскими друзьями Роке: окружив Дон Кихота, под звуки гобоев и барабанов они повели его к городу, а там, из‑за шалости мальчишек, подложивших под хвост Росинанту пучки колючего дрока, он сбросил Дон Кихота наземь.

И вот, сеньор мой Дон Кихот, ты посмешище горожан и игрушка для мальчишек. Зачем оставил ты поля и привольные дороги, единственное пространство, достойное твоего героизма? Там, в Барселоне, тебя вывели на балкон на одной из главных улиц города, «напоказ всему народу и мальчишкам, глазевшим на него, как на обезьяну», там провезли его по улицам верхом на высоком муле с плавной поступью, накинув на Рыцаря плащ и прикрепив сзади пергамент, где читалось: «Се — Дон Кихот Ламанчский», так что, к великому изумлению Рыцаря, его узнавали все мальчишки, никогда раньше его не видевшие.

Бедный Дон Кихот, провезли тебя по городу с твоим «Ессе homo» на спине!232 Ты уже превратился в городскую достопримечательность. И нашелся, само собой, один кастилец, назвавший тебя полоумным и порицавший твое безумие. А затем в доме дона Антонио Морено, где остановился Рыцарь, был бал и его заставили танцевать, так что он вынужден был сесть «на пол посреди зала, разбитый и измученный своими танцевальными упражнениями».

Печальнейшая история, печальнее всех, что происходили с нашим Рыцарем, начиная с того злополучного дня, когда повстречался он с герцогской четой. Его водят по улицам, словно обезьяну, — на потеху мальчишкам, а затем заставляют танцевать. Обращаются с ним, как с игрушкой, с волчком, с юлой, гоняют с места на место. Теперь, именно теперь, мой сеньор, особенно тяжко следовать за тобой, теперь подвергнется испытанию вера твоих почитателей. «Пусть пляшет, пусть попляшет» — вот один из издевательских и насмешливых криков, которые испускают толпы испанцев, глумясь над людьми. И тебя, сеньор мой Дон Кихот, заставили плясать в Барселоне до потери сил, почти до обморока.

Быть мишенью досужего любопытства толпы, слышать, как совсем рядом вполголоса говорят: «Этот, этот!», терпеть взгляды глупцов, глазеющих на тебя, потому что имя твое мусолят газетенки, а потом убеждаться, что эти люди знать не знают о твоем творчестве, как не знали о подвигах Дон Кихота — и тем более о его героическом духе — мальчишки, выкрикивавшие его имя на улицах Барселоны; ты для них только имя — да знаете ли вы, что это такое? Знаете, что это такое, когда известно повсюду только ваше имя, в то время как нигде не ведают о том, что вы совершили? Очень может статься, эти комментарии к житию моего сеньора Дон Кихота вызовут у нас в Испании споры и галдеж, как это произошло с некоторыми другими моими работами; так вот, могу вас уверить, что самые неистовые крикуны даже не читали моих работ. И тем не менее человек так жалок, что предпочитает имя без трудов трудам без имени, он предпочтет оставить будущему свое изображение, вычеканенное на меди, чем чистое золото своего духа, без всяких изображений и надписей.

Там, в славном разными изобретениями городе Барселоне, что могли ему показать, как не диковинки изобретательности? Там он увидел и услышал волшебную голову, там он посетил печатню. «Случилось, что, проходя по какой‑то улице, Дон Кихот поднял глаза и увидел надпись крупнейшими буквами над дверью одного дома: «Здесь печатают книги»; он этому крайне обрадовался, потому что до сих пор не видел ни одной печатни; и ему захотелось узнать, как они устроены». Любопытство естественнейшее для человека, искавшего в книгах бальзама от мук непомерной любви и благодаря книгам пустившегося в опасные приключения в поисках славы на своем жизненном пути. Представьте себе пятидесятилетнего идальго, который питал чтением свое одиночество в ламанчском захолустье, для которого книги, более чем для кого‑либо другого, были верными друзьями, и тогда вы поймете, с каким чувством входил он в печатню. Здесь он вел себя очень разумно и поведал, что знает немного по–тоскански и в состоянии спеть несколько стансов из Ариосто.233 И не преминул высказаться, притом не без иронии, по поводу переводчиков и переводов.

Эти и другие сугубо литературные пассажи в нашей истории чаще всего цитируют те, кто именует себя сервантистами, хотя, по правде сказать, едва ли заслуженно. Это все пустяки, мелочи, сугубо профессиональные и для непрофессионалов малоинтересные. Хорошо, что мы, писатели, заботимся о форме наших творений и всячески изощряемся в области языка и стиля, но это не имеет никакого значения для читателей. Хорошо, если писатель выстраивает свои абзацы, потом их перекраивает, причесывает, полирует, подстригает ворс, уплотняет, а затем кроит ткань заново с целью сшить одеяние для своей мысли так, чтобы это шло на пользу тому, кто станет читать. Я сам на этих страницах, признаюсь, порой полировал и шлифовал свою речь, но более всего стремился ввести в язык письменный речения языка обычного и разговорного, обыгрывать слова и поигрывать словами, которые переполнены жизнью, поражают свежестью и меткостью, перелетают из уст в уста, живут в языке и на слуху у добрых сельских жителей в землях Кастилии и Леона. Нужно обогатить строгий кастильский язык, сделать его более гибким; так говорят те, кто живет по ту сторону океана. Разумеется. Нужно придать ему большую свободу и большее богатство, но это касается прежде всего жалкого и топорного языка газет и кафе. А для этого нет необходимости прибегать к помощи извне и заимствовать слова и выражения из других языков; достаточно переворошить слои в самом испанском — кастильском языке. Облик дородный — от пищи природной, как говорится.

Есть и такие, кто заявляет: нет, срочно требуется обкромсать наш язык, словно деревце, убрать часть ветвей, придать ему определенную и раз навсегда установленную форму. Они полагают, у нас в языке много сорняков и непроходимых зарослей, повсюду вылезают ветви диких побегов, им же хочется, чтобы он был как садовое деревце, как подстриженный самшит. И вот таким образом, добавляют они, язык наш выиграл бы в ясности и логике. Но разве мы собираемся писать на нем какое‑нибудь «Рассуждение о методе»?234 К дьяволу всякую там логику и ясность! Подстригать и укорачивать ветки, придавать форму кронам — все это годится для других языков, коих назначение — воплощать логику умствующего ума; а наш язык разве не есть прежде всего и главным образом орудие страсти, оболочка донкихотовских завоевательных устремлений?

И в том, что касается ясности, нужно прийти к согласию, ведь некоторые стремятся сделать из языка жвачку, обслюнявить, превратить в шарик, чтобы ничего больше не оставалось, как проглотить его, а еще лучше — переварить.

Глава LXIV

повествующая о приключении, которое доставило Дон Кихоту больше горя, чем все, что с ним случилось до сих пор

И там, в Барселоне, закончились рыцарские приключения нашего Дон Кихота; там был он побежден Рыцарем Белой Луны. Сей последний подстроил случайную встречу, понес ахинею на тему, чья дама прекраснее, поверг нашего Рыцаря наземь и потребовал выполнения условий поединка. И великий Дон Кихот, непреклонный Рыцарь Веры, героический безумец, помятый и оглушенный, «слабым и глухим голосом, доносившимся словно из могилы, ответил: «Дульсинея Тобосская — самая прекрасная женщина в мире, а я — самый несчастный рыцарь на свете; я не отрекусь от истины, хоть и бессилен защищать ее. Вонзай свое копье, рыцарь, и возьми мою жизнь, раз ты отнял у меня честь»».

Взгляните же: если уж непобедимый Рыцарь Веры побежден, в нем побеждает любовь. Возвышенные слова Дон Кихота о своем поражении — торжествующий клич победы Любви. Он отдал себя Дульсинее, не притязая на то, чтобы Дульсинея отдала ему себя, а потому его поражение ни на йоту не помрачило красоты его дамы. Он сам ее сотворил, это верно, сотворил истовостью своей веры, создал огнем своей страсти; но когда она была сотворена, то стала самой собою, и он жил ею. Я выковываю свою веру и, вопреки всем, свою правду, а затем, будучи создана, моя правда обретет собственную жизнеспособность и жизнестойкость и переживет меня, а я буду жить ею.

О мой Дон Кихот, как же близок ты к вечному спасению, ибо, излечившись от самодовольства, не говоришь о мощи руки своей, а признаешь свою слабость! И как же озаряет тебя очищающий свет близкой смерти! Ты говоришь, словно из глубины могилы, — могилы, уготованной тебе миром, который насмехается над героями и водит их по улицам с пергаментом на спине. И побежденный, и потерпевший неудачу, и скорбный, и опечаленный, и признающий свою слабость, ты все равно провозглашаешь Дульсинею Тобосскую самой прекрасной женщиной на свете. О великодушный рыцарь! Ты не из тех, кто ищет Славы, но видя, что она их презрела, отказывается от нее, порочит ее, называет суетной и даже губительной; ты не из тех, кто винит Славу в своем малодушии и в том, что не смог завоевать ее; ты, побежденный и потерпевший неудачу, предпочитаешь смерть отречению от той, что направила тебя на стезю героических подвигов.

А все потому, что ты веришь в нее, в свою Дульсинею, и чувствуешь, что если она покидает тебя и позволяет, чтобы тебя победили, то лишь затем, чтобы с истосковавшейся нежностью тртчас же обнять тебя трепетными руками и ^рижать к пылающей груди, чтобы сердца ваши забились как одно, а губы слились так, чтобы ты дышал ее дыханием, а она твоим; и чтобы уста ваши навеки слились в нескончаемом поцелуе славы и вечной любви. Она позволяет тебе быть побежденным, чтобы ты понял: не мощной руке, а любви ты обязан вечной жизнью. Ты полюбил ее, непобедимый Рыцарь Веры, любовью утонченной и великой, любовью, которая питалась знаками презрения и жестокости со стороны твоей дамы; и оттого, что ты узрел ее в обличье неотесанной крестьянки, ты не пал духом, не провозгласил, вслед за мудрым царем, пресытившимся до отвращения, что все суета сует и всяческая суета.235 Будучи побежден, ты своим триумфальным кличем, непобедимый Рыцарь, провозгласил красоту несравненной Дульсинеи.

Так происходит и с нами, твоими приверженцами; когда мы полностью побеждены, когда мир нас раздавит, а жизнь расплющит нам сердце и все надежды растают, дай нам душевных сил, о Рыцарь, душевных сил и отваги, чтобы воззвали мы из бездны^236 нашего ничтожества: восхождение в восхождении и всяческое восхождение!237 А если мое притязание будет стоить мне жизни? Что ж, моя смерть придаст ему еще больше величия. А если в борьбе за мою истину я буду побежден? Неважно! Неважно, ведь истина будет жить, а ее жизнеспособность докажет вам, что не она зависит от меня, а я от нее.

Мое «я», которому суждено победить, не это мое «я», плененное и дряхлеющее; не это мое «я», которое от земли приемлет пищу и само станет в свой час пищей земли; нет, не оно победит, а моя истина, мое вечное «я», мой прообраз и мой образец испокон веков и до скончания их; идея моего «я» в умысле Бога, Сознания Вселенной. И эта божественная идея, эта моя Дульсинея Тобосская, становится еще более великой и еще более прекрасной с моим поражением и смертью. Вся твоя проблема в этом: либо ты отдашь в заклад эту свою идею, тем самым уничтожив ее окончательно, и достигнешь того, что Бог о тебе забудет, либо ты должен принести ей в жертву самого себя и добиться того, чтобы она всплыла со дна и жила бы всегда — в бесконечном и вечном Сознании Вселенной. Или Бог, или забвение.

Если, чтобы сохранить фитиль, ты гасишь огонь, если, чтобы сохранить жизнь, ты растратишь свою идею, Бог не вспомнит о тебе, и ты погрузишься в забытье как в высшее прощение. И нет иного ада, чем если Бог забудет о нас и мы вернемся в мир бессознательного, откуда вышли. «Помяни меня, Господи! — скажем мы вместе со злодеем, который умирал рядом с Иисусом (Лк. 23:42). — Господи, помяни меня, и пусть жизнь моя оживлена будет моей божественной идеей, и если она помрачится, если уйдет вместе с моей плотью, если исчезнет в моем бренном теле, тогда горе мне, Господи, Ты простишь меня, но забудешь обо мне! Если уповаю на Тебя, буду жить в Тебе; если отдалюсь от Тебя, окажусь один на один с теми, кто не принадлежит Тебе. С тем единственным, что существует вне Тебя: с тем, что именуется ничто».

И победитель Дон Кихота, Рыцарь Белой Луны, которого любовь к Дульсинее тоже вырвала из безмятежного покоя сельской жизни, не убивает Рыцаря, нет, он восклицает: «…пусть цветет во всей своей чистоте и славе красота Дульсинеи Тобосской!» — и довольствуется тем, что просит побежденного удалиться в свое селение, «удалиться на тот срок, который…». Удалиться, дабы умереть во благе! Самсон Карраско, бакалавр, удостоившийся степени в Саламанке, — ведь именно он был Рыцарем Белой Луны — тоже искал славы, дабы молва повторяла его имя купно с именем Дон Кихота. И разве он отправился на поиски славы не для того, чтобы заодно украсить себя оной в очах той андалузки Касильды,238 в которую влюбился, повстречав ее на какой‑то улочке в златозакатном городе на берегу Тормеса?239

А Санчо, верный Санчо, «глубоко опечаленный и расстроенный, не знал, что сказать и что делать; ему казалось, что все это происходит во сне, что во всей этой диковине замешано волшебство. На его глазах господин его был побежден и обязался целый год не брать в руки оружия; он видел, что закатился блеск славы великих подвигов, видел, как его собственные упования на недавние посулы хозяина исчезли и развеялись как дым».

Поговорим подробнее о финале славной карьеры Дон Кихота, о том, как был он побежден в Барселоне, и притом побежден своим соседом бакалавром Самсоном Карраско. И вот здесь, мой сеньор Дон Кихот, я должен признаться тебе в одной своей прошлой недостойной выходке.

Несколько лет тому назад в одном еженедельнике, который у нас в Испании приобрел известность и вес, я бросил против тебя, великодушный идальго, такой вот воинственный клич: «Смерть Дон Кихоту!»240 Клич был услышан, в том числе в Барселоне, где ты был побежден и где мне его перевели на каталонский язык; прозвучал клич и отозвался эхом, и многие подхватили этот клич, и мне рукоплескали. Я пожелал твоей смерти, чтобы возродился в тебе Алонсо Добрый, влюбленный в Альдонсу, как будто его доброта никогда не проявлялась ярче, чем в твоих безумных подвигах. И сейчас я признаюсь, сеньор мой, что мой возглас, который так понравился в этой Барселоне, где тебя победили и где мне сделали перевод на каталонский, был мне внушен твоим победителем Самсоном Карраско, бакалавром Саламанкского университета. Потому что, коль скоро в этой Барселоне, светоче и центре новой индустриальной жизни Испании, громче всего поднимают голос против кихо- тизма, причиной тому бакалаврско–саламанкский дух в самых низких своих проявлениях. Ведь там, в Барселоне, всегда берет верх бакалавр Самсон Карраско.

И когда он открыл дону Антонио Морено свое имя, сказал дон Антонио: «Ах сеньор, да простит вам Бог тот ущерб, который вы наносите всему миру, стараясь вернуть рассудок самому занятному безумцу на свете! Неужели, сеньор, вам не ясно, что польза, могущая произойти от исцеления Дон Кихота, не сравнится с тем удовольствием, которое доставляют его безумства?» И на эту нить нанизывал он свои суждения. Печальный образ мышления, ведь он не хочет, чтобы Дон Кихот выздоровел, так как ему весело от того, что Рыцарь безумен, и ему нравятся бредни безумца. Неизвестно, что оплакивать больше — мелкую душу Самсона Карраско или мелкую душу дона Антонио Морено.

Дон Кихота жалуют за смех, вызываемый его причудами, за удовольствие, доставляемое его бреднями; но то, за что над ним смеялись когда‑то, теперь вызывает слезы, и если когда‑то нравились его нелепости, они совсем не нравятся в сегодняшней жизни.

Я воскликнул: «Смерть Дон Кихоту!», о мой сеньор Дон Кихот. Прости мне это, прости, я ведь бросил этот клич из доброго, здравого, хотя и ошибочного, намерения; из любви к тебе; но всякие недоумки, которые от недостатка ума соображают слабо, поняли мой клич превратно, и, желая послужить тебе, Рыцарь, я невольно обидел тебя. Грустно, когда нас толкуют вкось и вкривь, и не столько по недомыслию, сколько от недоброго сердца. Так прости же мне, мой Дон Кихот, зло, которое, возможно, я причинил тебе, хотя и хотел сделать добро;241 ты убедил меня, сколь опасно проповедовать благоразумие меднолобым; ты показал мне, сколь злотворно проповедовать практицизм людям, склонным к грубейшему материализму, пусть и переряженному в христианскую духовность.

Зарази меня своим безумием, мой Дон Кихот, зарази неисцелимо. И пусть назовут меня гордецом или кем угодно. Не хочу искать выгоды, которой ищут они. Пусть говорят: чего он хочет? чего ищет? Они исходят из собственных представлений о путях, моих путей им не найти. Они ищут выгод в этой бренной жизни, а вера их в другую жизнь — привычный сон; мне же, мой Дон Кихот, предоставь сражаться с самим собой, предоставь право страдать! Пусть себе лелеют чаяния, достойные провинциального депутата; мне же подари своего Клавиленьо,242 и даже если я не взлечу, да приснится мне, что я возношусь на небо, в область незатихающего ветра и неугасимого огня. Душа души моей, сердце моей жизни, неутолимая жажда вечности, будь моим хлебом насущным! Что, хитер я? О нет, я не хитер, не хочу я быть хитрым. Не хочу быть разумным в духе жалкого разума, который дает хлеб живущим; сделай меня безумным, мой Дон Кихот!

Да живет и здравствует Дон Кихот! Да здравствует Дон Кихот, побежденный и избитый! Да здравствует умерший Дон Кихот! Да здравствует Дон Кихот! Подари нам свое безумие, вечный наш Дон Кихот! Подари безумие и позволь обрести силы у колен твоих. Если бы ты знал, как я страдаю, мой Дон Кихот, среди твоих соотечественников, чей запас героического безумия ты унес с собой, а при них осталось лишь дерзкое самомнение, которым они довели тебя до погибели!.. Знал бы ты, как презирают они с высоты своей тупоумной и оскорбительной суетности всякое кипение духа и всякие движения внутренней жизни! Знал бы ты, с какой ослиной серьезностью смеются над забавностью того, что именуют безумием, и потешаются над тем, что почитают бреднями. О Дон Кихот мой, какая гордыня, какая глупая гордыня, бессловесная гордыня свойственна этим тупицам, которые принимают за парадокс то, что не умещается у них в башке, и за желание оригинальничать — всякий своевольный взлет духа! Для них не существует горючих слез, пролитых в безмолвии, в безмолвии таинства, ведь эти варвары полагают, что разрешили все проблемы; для них не существует душевной тревоги, ведь они считают, что обладают абсолютной истиной от рождения; для них не существует ничего, кроме догм, формул и рецептов. У них всегда душа бакалавра. И хотя они ненавидят Барселону, все же отправляются туда и побеждают тебя.

«Шесть дней пролежал Дон Кихот в постели, печальный, унылый, мрачный и расстроенный, без конца вспоминая подробности своего злосчастного поражения», так что и утешения его верного Санчо не помогали. Санчо же отлично понимал, что проиграл больше всех, хотя пострадал больше всех его господин. И спустя несколько дней они отправились к себе: «…Дон Кихот — без оружия, в дорожном платье, а Санчо — пешком, потому что на Серого были навьючены доспехи». Так и повелось с тех пор, как победили Дон Кихота: Серые тащат его доспехи.

По дороге они встретили лакея Тосилоса, который поведал Дон Кихоту, что он по герцогскому приказу получил сто палок, донья Родригес вернулась в Кастилию, а ее дочь ушла в монахини. Так закончилось одно из приключений, которое Дон Кихот в свое время завершил куда удачнее.243

Глава LXVII

о решении Дон Кихота сделаться пастухом и вести жизнь среди пОлей до истечения положенного ему года и о других происшествиях, поистине занятных и веселых

Потихоньку–полегоньку Рыцарь и оруженосец добрались до места, где они встретились «с разодетыми пастушками и нарядными пастухами, пожелавшими создать и возродить (…) пастушескую Аркадию». И узнав место, Дон Кихот сказал: «И если ты согласен со мной, я хотел бы, о Санчо, чтобы, в подражание им; мы тоже сделались пастухами, хотя бы на то время, которое я должен провести в уединении. Я куплю несколько овец и все прочие вещи, необходимые для пастушеской жизни, назовусь пастухом Кихотйсом, а ты пастухом Пансино, и мы будем бродить по горам, лесам и лугам, распевая тут, вздыхая там, утоляя жажду жидким хрусталем источников, прозрачных ручейков и многоводных рек. Дубы щедрою рукою отпустят нам свои сладчайшие плоды, крепчайшие стволы пробковых деревьев предложат нам сиденья, ивы — тень, розы — свой аромат, обширные луга — неисчислимыми цветами отливающие ковры, чистый и прозрачный воздух — свое дыхание, луна и звезды — свой свет, побеждающий ночную тьму, песни — удовольствие, слезы — отраду, Аполлон — стихи, любовь — воззрения,[50] которые сделают нас бессмертными и прославят не только в наши дни, но и в грядущих веках».

Боже мой! Как метко было сказано: каждый по–своему с ума сходит244 — и насколько же хорошо знала своего дядюшку племянница Дон Кихота: когда цирюльник и священник, занятые обследованием библиотеки, обнаружили среди книг «Диану» Хорхе де Монтемайора,245 они решили было ее пощадить, но племянница воскликнула: «Ах, сеньор, а по–моему, вашей милости следовало бы бросить их (оставшиеся маленькие книжки, среди которых была и «Диана») в огонь вместе с остальными, ведь может случиться, что сеньор мой дядя, вылечившись от своей рыцарской болезни, начнет читать стихи, и ему вздумается сделаться пастушком и отправиться бродить по рощам и полям, наигрывая на свирели и распевая…».

Возвращаясь из Барселоны, Дон Кихот, казалось, следовал по пути выздоровления от героического безумия и готовился к смерти, но при виде знакомых мест снова стал мечтать о том, чтобы обессмертить и прославить свое имя не только в наши дни, но и в грядущих веках. Ибо в мечте этой и коренилось его безумие, она была пружиной его действий, была, как мы видели в начале его истории, причиной, побудившей его стать странствующим рыцарем. Жажда обессмертить и прославить свое имя — вот в чем заключается внутренний смысл кихотизма, его суть и значение, и если этой цели не достичь, побеждая великанов и фантастических чудовищ, восстанавливая попранную справедливость, остается другой путь — сделаться пастухом и слагать элегии лунными ночами. Главное — оставить имя в веках, жить в памяти людей. Главное — не умереть! Не умереть! Не умереть! В этом самый корень, корень корней донкихотовского безумия. Не умереть! Не умереть! Жажда жизни, жажда вечной жизни — это она даровала идею бессмертной жизни, мой сеньор Дон Кихот; мечта твоей жизни была и остается мечтой о бессмертии.

Ради того, чтобы не умереть, ты сменил удел рыцаря–странника на удел пастуха, слагателя элегий. Так и твоя Испания, мой Дон Кихот, когда приходится ей удалиться на жительство к себе в деревню, она, побежденная и разбитая, помышляет о пастушьем уделе, рассуждает о внутренней колонизации, о водохранилищах, об орошении и фермах.246

И в глубине этого желания не умереть не лежит ли, мой бедный Алонсо, твоя всевластная любовь: «А найти имена для пастушек, в которых мы будем влюблены, нам так же легко, как нарвать груш с дерева; к тому же имя моей сеньоры одинаково подходит как для принцессы, так и для пастушки, так что мне незачем ломать голову, стараясь приискать лучшее…». Да, всегда это была Дульсинея, Слава, а подспудно — всегда Альдонса Лоренсо, по которой ты вздыхал двенадцать лет. А как бы вздыхал ты о ней теперь! как звал бы ее! и вырезал бы ее имя на коре деревьев и даже у себя в сердце! А если бы дошло до нее это известие и она отозвалась бы, и пришла к тебе, расколдованная?

Сделаться пастухом! И это тоже, мой Дон Кихот, произошло с твоим народом, когда он вернулся из Америки, испытав поражение при столкновении с народом Робинзона.247 Ныне твой народ рассуждает о необходимости посвятить себя возделыванию своих земель и заботам о них, рытью колодцев и каналов для орошения засушливых областей; теперь твоя родина озабочена «гидравлической политикой». Не испытывает ли она угрызения совести за прошлые зверства на землях Италии, Фландрии и Америки?248

Прочитайте «Родину», прекрасную поэму Герры Жункейро, португальца, поэта нашего братского народа.249 Прочитайте эту горькую сатиру, дойдите до конца, когда в облачении кармелита является призрак коннетабля^250 Нуналва- реса, победителя при Алжубаротте,251 постригшегося затем в монахи. Вслушайтесь в слова его, вслушайтесь, как говорит он об очищающей и спасительной скорби, о том, что

как в море лишь волна волну уймет, а в воздухе лишь ветер с ветром сладит, так только в скорби скорбь покой найдет.

И дочитайте до того места, когда он, в экстазе, снимает со стены свой старый меч, времен Алжубаротты, меч, помнящий кровь братского народа. И восклицает:

Судьба, разя меня и унижая, к пределам нищеты мой край вела, и вот он — край рабов, земля чужая!

Меч, что моя десница вознесла! О, пусть бы пахарь, старый и усталый, привыкший к бедности, но чуждый зла,

нашел тебя, чтоб выковать орало, и пусть бы сталь старинная твоя поля Господни под посев вспахала!

И он бросает меч в бездну ночи с восклицанием: Господь с тобою! Господу хвала!

А затем на сцену является «безумец» — «о doido» — бедный португальский народ, наш брат, и сокрушается о тех временах, когда крестьянствовал:

Когда б, как встарь, я жил средь Божьих нив, жарою иссушен, радушный, строгий, душою кроток, сердцем справедлив!

Ни алчности не знал бы, ни тревоги, и чистым счастьем грудь была б полна, как птичьей трелью — куст в росистом логе.

Взамен империй (глад, чума, война!) завоевал бы я любовь благую небес — дороже всех даров она.

Ни почестей, ни Славы не взыскуя, забыт Историей, Молвой не чтим, смиренно принял бы судьбу такую; безвестный и печальный нелюдим, я не последним был бы в горнем мире: угодный Богу, был бы Им любим.

Полнейшая противоположность Дон Кихоту и Санчо. Наш Рыцарь ищет в пастушеской жизни бессмертия и славы; а бедный португальский безумец в пастушеской жизни ищет забвения, искупления вины, очищения в скорби:

Скорбь, робкая и грозная! Скорбь — идол, о Скорбь, Вселенной матерь, Божья дщерь!

Не ищут ли оба — и португалец, и испанец — одного и того же, в сущности? Не искал ли того же Дон Кихот, когда устремился в мир, дабы восстанавливать попранную справедливость, а затем решил посвятить себя пастушескому делу? Не ищет ли наш народ теперь, со своими водохранилищами, каналами и «гидравлической политикой», того же, что искал, зверствуя в Америке?

Несчастный португальский безумец, о doido, признав свою вину, о славе своей говорит:

А слава, что стяжал я… Стыд, позор грабителя, убийцы и пирата! —

и молит о кресте, о муках, и умирает на кресте, с начертанной кровью над его головой надписью, перепевом той, которая приводится в Евангелиях: «Се — Португальский народ, царь Восточного мира»,252 — умирает, благословляя слезы, что льются у него из глаз:

…ибо это — море слез,

что преступления мои исторгли

у стольких в мире… —

благословляя кровь, струящуюся из ран его, ибо сам он пролил

море крови, и виной тому — моя гордыня и мои злодейства!

Того ли просит и ищет наш безумец, наш испанский народ? Нет, совсем другого. Он ведь не забыт историей, воспевающей его подвиги голосом славы, знающей его имя, его смиренное имя. Нет, он ищет совсем другое.

Возвращается он к пастушеской жизни после поражения в жизни странствующего рыцаря, чтобы сделаться знаменитым, прославиться не только в наше время, но и в грядущих веках. Он меняет путь, но не путеводную звезду.

Должен ли народ отказаться от всех донкихотовских деяний и ограничить свой мир родимым захолустьем, дабы искупить старую вину, ухаживая за стадами, возделывая землю и взирая только на небеса? Должен ли помнить лишь о том, чтобы там, в горних высях, числиться среди любимых Господом? Должен ли вернуться к мирной жизни, которую якобы вел до того, как ринулся на опасные деяния? Была ли когда‑нибудь эта мирная жизнь? Был ли мир?

Чтобы достичь идеальной жизни для какого‑то народа, мало поддерживать эту самую жизнь в величайшем благосостоянии и приволье, мало даже обеспечить всем счастье. И уж совсем недостаточно культивировать скорбь. Не может быть у народа аскетического идеала, разрушающего жизнь.

— Стремиться к небу? Нет, к обретению Царства Божия! И ежечасно, день за днем, из тысяч уст нашего народа слышится мольба к Отцу нашему на небесах: «Да приидет Царствие Твое! Да приидет Царствие Твое!», а не «Возьми нас в Свое Царствие»; Царство Божие должно сойти на землю, а не земля достигнуть Царства Божия, потому что это Царствие должно быть царством живых, а не мертвых. Царствие, о наступлении которого мы молим ежедневно, мы сами должны создать, и не только молитвами, но и борьбой:

Когда б, свободен и могуч душой, взор устремив в сияние рассвета, я смог бы ринуться, как прежде, в бой!

Но не затем, чтоб захватить полсвета: богатства — суета, хваленья лгут, а Слава — дым, коль Правдой не согрета.

Пусть длится вечность тяжкий ратный труд, весь шар земной да будет полем боя, который Правда и Любовь ведут!

Вот он бой, который ведут Любовь и Правда! И в этой битве народ должен быть Дон Кихотом, а вернее пастухом Кихотисом:

О Рыцарь Бога! Встань, иди на битву! Что ж до копья, ты из гвоздей Христа скуй острие — трудись и пой молитву, а древко ты соделай из креста! Ступай же, Рыцарь, с поднятым забралом, рази своим копьем, несущйм свет!..

Нужно сражаться, — сражаться копьями, несущими свет!..

Ладно, удалимся на жительство в родные края, но и славу постараемся стяжать, пастушествуя и слагая песни. Это производное от героических действий; это новое начинание. Давайте научимся пользоваться пастушьим посохом, и пусть дланью нашей и в этом случае движет сердце, оно ведь побуждало эту длань действовать и мечом! Пастушье дело, а в нашем понимании искусство править, как говорит великий Луис де Леон в «Именах Христа» (книга I, глава IV), состоит не в том, чтобы «создавать законы или издавать указы, а в том, чтобы наставлять и питать тех, кем правят».253 Наставлять и питать — чем? Любовью и Правдой.

Народ твой назвали умирающим,254 Дон Кихот мой, и назвали те, кто в опьянении недолговечного торжества забывает о превратностях Фортуны, а она на превратности еще щедрее, чем мир, в котором мы живем; и по тем же причинам, по каковым мы менее приспособлены к типу цивилизации, ныне господствующему, завтра мы, возможно, окажемся более приспособлены к новому ее типу. Мир щедр на превратности, а Фортуна щедрее.

Во всяком случае, нужно притязать на славу и бессмертие имени, и не только в наши дни, но и в грядущих веках; не может сохраниться как народ тот народ, пастыри которого, воплощение его разума, не олицетворяли бы собой его исторической миссии, его собственного идеала, который должен быть осуществлен на земле. Эти пастыри должны притязать на славу, пасту- шествуя и слагая песни, и так, завоевывая славу, вести народ к его судьбе. Разве нет в вечном и бесконечном Разуме вечной идеи твоего народа, мой Дон Кихот? И нет небесной Испании, а эта земная Испания не есть ли только образ ее и отражение в жалких человеческих веках?255 Разве не существует душа Испании, столь же бессмертная, сколь бессмертна душа каждого из ее сынов?

На утлых каравеллах наши деды отправились через моря и океаны на поиски Нового Света, спавшего под созвездиями, которых мореплаватели еще не видывали; а что если есть какой‑то Новый Свет духа, открытие которого Бог предназначил нам совершить в ту пору, когда мы, подобно героям Камоэнса, ринемся в плавание по морям, «по коим никогда никто не плавал»,256 на каравеллах, сработанных из древесных стволов, что выросли в лесах нашего народа?

У меня в стране басков говорят, что деды моих дедов, именовавшиеся «промысловиками Бискайского залива», добирались, преследуя китов, до отмелей Террановы (Ньюфаундленда), до того как Колумб постучался в ворота монастыря Рабида.257 Об этом гордо возвещает герб Лекейтио:258 «Reges debellavit, horrenda cete subiecit, terra marique potens, Lequeitio»[51]. И, преследуя страшных китов, мои предки–китобои, по преданиям, достигали неизвестных дотоле берегов далекой Америки. Более того, есть еще и предание о том, что один баскский мореплаватель по фамилии Андиалотса, что значит «Стыдливейший», был первым, кто сообщил Колумбу о Новом Свете, ибо сам, по великой своей стыдливости, наверное, не отважился совершить это открытие. Страшился славы. Не пророческое ли это обстоятельство? И если славный Андиалотса, мой соотечественник, утратит наконец свою врождённую стыдливость, дождемся ли мы нового Колумба, который открыл бы Новый Дух Испании?

Существует ли испанская философия? Да, философия Дон Кихота. И нужно, чтобы он, наш Рыцарь Веры, Рыцарь нашей Веры, оставил свое копье в козлах, Росинанта в стойле, повесил бы на стену свой меч и, став пастухом Кихотисом, взял бы в твердую руку посох, захватил с собою свирель и под сенью тенистых дубов с их сладчайшими плодами, пока пасутся овцы, опустив головы долу, пел бы, вдохновленный Дульсинеей, мир и жизнь, какими они ему видятся, чтобы, воспевая свою даму, прославить и увековечить собственное имя. И пел бы не столько о том, какими видятся ему мир и жизнь, сколько о том, какими чувствует их его сердце. И пел бы с целью завоевать славу, ибо она была его путеводной звездой, и эту путеводную звезду он оставил нам.

Тот же Нуналварес, герой португальского поэта, скажет вам, что

Молва, что славит гулкою трубой сей жалкий мир, не достигает высей, куда взлетает с песней чиж любой!

Но не слишком доверяйте таким строкам, в них звучит уныние: так‑то оно так, слава летит, улетает за пределы мира, но еще выше взлетает песнь о Любви и Правде.

Может быть, при звуках этой песни пастуха Кихотиса падут сраженными великаны, притворявшиеся мельницами, смягчатся духом каторжники, и Роке Гинарт распустит свою рать, и умолкнут каноники и суровые священнослужители, и признают стрелки, что тазы в руках у идальго–чудодея становятся шлемами, и все маэсе Педро прекратят свои кукольные штучки, и разверзнутся перед нами глубины пещеры Монтесиноса, и попранная справедливость будет восстановлена во всех случаях, и девицы легкого поведения станут девами, и придет Царство Божие, и на земле восторжествует тот золотой век, разглагольствованиями о коем Дон Кихот смутил и привел в недоумение души пастухов. Следует «разить отважно копьем, несущим свет», а вернее сказать, в то время как пасется стадо под звуки пастушеской свирели, разить мир правдой, разить мир святым словом, которое должно сотворить чудо. Нужно попросить у Аполлона стихов, воззрений — у любви. Главное, воззрений у любви.

Существует ли испанская философия, мой Дон Кихот? Да, твоя философия, философия Дульсинеи, философия, отвергающая смерть, зовущая верить, верить в правду. И эту философию не изучить в университетах, не изложить в понятиях индуктивной либо дедуктивной логики, не извлечь из силлогизмов, не сотворить в лабораториях, ее творит сердце.

Ты вознамерился, мой Дон Кихот, стать пастухом Кихотисом и получить в дар от любви воззрения на мир. Все жизненные воззрения, все вечные воззрения вытекают из любви. Источник мудрости, мой пастух Кихотис, это Альдонса, это всегда Альдонса. Через нее, через твою Альдонсу, через Женщину ты постигаешь все Мироздание.

Разве ты не замечаешь, что твой народ обожествил и обожествляет женский образ, идеальный женский образ, образ Женщины в высшем смысле слова, Деву–Матерь? Разве не видишь, твой народ так поклоняется Ей, что почти забывает о поклонении Сыну? Разве не осознаешь, что он возносит Ее все выше и выше, стремится поставить рядом с самим Отцом, дабы стала равной Ему в лоне Троицы, и Троица перешла бы в Четверицу; а то, глядишь, и отождествляет Ее с Духом, отождествили же Сына со Словом.259 Разве не объявили ее Искупительницей? А что это означает?

Концепция Бога, которая передавалась нам из поколения в поколение, была концепцией не антропоморфической, а андроморфической,260 Бога мы представляем себе не как человеческое существо — homo, а как мужчину — vir; Бог был и остается в нашем сознании носителем мужского начала. Его способ судить и карать людей — суд мужчины; не суд человека, стоящего выше различия полов, а суд Отца. И как возмещение нужна была Матерь. Матерь, всегда прощающая, Матерь, всегда готовая открыть объятия Сыну, когда он спасается от занесенной над ним руки или нахмуренных бровей разгневанного Отца, Матерь, на коленях у которой ищет себе утешения далекое воспоминание о тихом, еще бессознательном покое — заре, предшествовавшей нашему рождению, и о привкусе сладкого млека, которое, как бальзам, проливалось на наши детские сны. Матерь, которая знает только одну правду — прощение, и только один закон — любовь. Материнские слезы омывают скрижали Десяти заповедей. Нашу скудную и несовершенную концепцию Бога–мужчины, Бога с длинной бородой и громовым голосом, Бога, предписывающего правила и выносящего приговоры, Бога — Хозяина дома, Pater familias[52] в римском духе, нужно было уравновесить и дополнить, и поскольку в сущности мы не можем вообразить себе Бога живого и личного, вознесенного не только над общечеловеческими чертами, но и над мужскими, а уж тем более над чертами существа бесполого или обоеполого, рядом с Богом–Отцом мы поставили Богиню–Матерь, ту, что всегда прощает, ибо любит слепой любовью, а потому смотрит в корень вины и справедливо прощает и утешает, — Сладчайшую Матерь, Матерь Божию, Деву–Матерь. Дева–Матерь, Непорочная Дева, — это именно мать, и, будучи женщиной во всем, она остается чистой от всяческой человеческой грязи, дабы от нее исходило божественное дыхание.

Это Дева–Матерь, это Матерь Божия. Это Матерь Божия; несчастное Скорбящее Человечество. Потому что, хотя Человечество и состоит из мужчин и женщин, Человечество — это женщина, мать.261 И это истинно по отношению к любому человеческому сообществу, любому народу. Толпа — это женщина. Объедините мужчин — и можете не сомневаться: их объединит как раз то, что они получили от своих матерей, женское начало. Несчастное Скорбящее Человечество — это Богоматерь, потому что в Ней, в Ее груди, — вечная и бесконечная Совесть Вселенной. А Человечество, так же как Богоматерь, — чистое, пречистое, незапятнанное,262 хотя мы — каждый мужчина и каждая женщина — рождаемся с пятном первородного греха. Радуйся, Человечество, благодати полное, Господь с тобою!263

Взгляни, мой пастух Кихотис, как приходят к Человечеству от Альдонсы, неприметной девушки из Тобосо; взгляни, как любовь дарит воззрения. И как под звуки твоей пастушьей свирели можно создавать испанскую философию любви, и пусть себе при этом каркают, пытаясь заглушить мелодичные звуки, огромнейшие вороны и галки, гнездящиеся при входе в пещеру Монтесиноса.

Если бы Дон Кихот вернулся в сей мир, он стал бы пастухом Кихотисом, а не странствующим рыцарем, стал бы пастырем душ, держал бы в руке не посох, а перо, обращал бы свое жгучее слово ко всем пастухам. А может, он и впрямь воскрес!

Если бы Дон Кихот вернулся, он стал бы пастухом; он станет им, когда вернется, станет пастырем человеков. И будет просить воззрений у любви, а чтобы воззрения эти воплотились в жизнь и одержали победу, он пустит в ход все мужество и отвагу, явленные им в сражении с мельницами и при освобождении каторжников. И давно пора сему свершиться, ибо до нынешнего нашего упадка довела нас боязнь мыслить. Боязнь приступить к решению вечных проблем, боязнь поглубже заглянуть в сердце, боязнь извлечь наружу тайные тревоги, скрытые в вечных глубинах. Боязнь эта приводит к тому, что многие подменяют умственную активность эрудицией, усыпляющей духовную обеспокоенность либо дающей пищу духовной лени; нечто вроде игры в шахматы.

«Я не хочу заниматься изучением патологии, — говорил мне один трус, — и не хочу знать, где у меня печень и для чего она, ведь стоит мне этим заняться, я поверю, что страдаю болезнью, о которой только что прочитал. На то есть врач, его дело — лечить меня, я ему за это плачу; он отвечает за мою жизнь, а залечит до смерти — что ж, его вина, а я по крайней мере умру без тягостных опасений и без забот. И так же обстоит дело со священником. Не хочу тратить время на раздумья о своем происхождении и о своей судьбе, откуда пришел, куда иду, есть ли Бог или нет, а если есть, то каков Он, есть ли загробная жизнь или ее нет и что там дальше; что толку зря ломать себе голову да тратить время и силы, которые нужны мне, чтобы зарабатывать на хлеб моим детям. На то есть священник, и раз это его дело — пускай себе докапывается, что существует, что нет, пускай служит обедни и пускай даст мне отпущение грехов после предсмертной исповеди. А если он обманывает сам себя либо меня, его вина. Он пусть держит ответ за себя; для меня же в вере нет обмана».

Давно пора нам, пастух Кихотис, ринуться в наступление и, вооружившись воззрениями, подаренными тебе любовью, а также копьем, несущим свет, атаковать зловонную ложь и освободить бедных каторжников духа! И пусть после того тебя забросают каменьями; да и наверняка они забросают тебя каменьями, если ты разорвешь цепи трусости, сковавшие их.

Тебя забросают каменьями. Каторжники духа побивают каменьями те^, кто рвет цепи, которыми они скованы по рукам и ногам. И именно поэтому, коль скоро они должны побить тебя каменьями, их надо освободить. Первое, что они сделают освободившись, — побьют каменьями освободителя.

Самое чистое благодеяние — это благодеяние, которого не признает таковым облагодетельствованный; самое великое милосердие, какое можно оказать ближнему, состоит не в том, чтобы утолить его желания или удовлетворить потребности, а в том, чтобы пробудить в нем желания и вызвать к жизни потребности. Освободи его: побив тебя каменьями в благодарность за освобождение и поупражняв таким манером силу рук своих, он ощутит желание свободы.

Тебя побьют каменьями от растерянности. И скажут: свобода? Хорошо, а что мне с ней делать? Один мой друг, каторжник, приговоренный к галерам, которому я желал помочь, распиливая его духовные цепи и сея в его душе тревогу и сомнения, сказал мне однажды: «Послушай, оставь меня в покое и не мешай мне; мне и так хорошо. К чему терзания и тревоги? Если бы я не верил в ад, я стал бы преступником». И я ответил: «Нет, ты будешь таким, какой ты есть, и будешь делать то, что делаешь, и не делать того, чего не делаешь сегодня: а если бы так не было, ты стал бы преступником; да, собственно, ты и сейчас уже преступник». Он возразил: «Мне нужна причина, чтобы быть хорошим, объективное основание для моего поведения, мне необходимо знать, почему плохо то, что противно моей совести». Я в свой черед возразил ему: «Оно потому и противно твоей совести, что в ней живет Бог». Он мне на это: «Не хочу я оказаться посреди Океана, словно потерпевший кораблекрушение, захлебываться в волнах, погибая, и не иметь возможности ухватиться за какую‑то доску». Я опять за свое: «За доску? Но доска — это я, я сам, она мне не нужна, потому что я плыву в Океане, о котором ты говоришь, он‑то и есть Бог. Человек плывет в Боге, не нуждаясь в спасательной доске, и единственное, чего я хочу, это отнять у тебя такую доску, оставить тебя наедине с самим собой, вдохнуть в тебя силу духа. Чтобы ты почувствовал, что плывешь. Объективное основание, говоришь? А что это такое? Тебе нужна объективность объективнее, чем ты сам? Нет, людей надо бросать посреди Океана, и никаких спасительных досок, пусть учатся быть людьми, пусть учатся плавать. Ты так мало веришь в Бога, что, хотя мы и пребываем в Нем — «ибо мы Им живем, и движемся, и существуем» (Деяния. 17:28), — тебе еще нужна доска, чтобы за нее ухватиться? Он тебя поддержит и без доски. И если ты погрузишься в Него, разве это имеет значение? Все тревоги, терзания и сомнения, которых ты так боишься, — это начало погружения в живые и вечные воды, они дают тебе воздух, видимость покоя, и ты умираешь в нем час за часом; так иди же ко дну без возражений, потеряй сознание, стань как губка, ведь затем ты всплывешь на поверхность вод, и увидишь себя, и почувствуешь себя, и ощутишь себя внутри Океана». «Да, уже мертвым», — сказал он мне. «Нет, воскрешенным и более живым, чем когда‑либо», — сказал я. И бедный мой друг каторжник бежал от меня, безумно страшась самого себя. И потом он забросал меня каменьями; и, ощутив, что каменья барабанят по шлему Мамбрина, прикрывавшему мне голову, я сказал про себя: «Благодарение тебе, Господи, ты соделал так, чтобы слова мои запали в душу моего друга, но не так, будто пали на голый камень, а задержались в ней».264

Слышал бы ты, мой пастух Кихотис, как говорят о вере и верованиях каторжники духа!.. Слышал бы ты, мой славный пастух, как говорят об этом их пастыри!.. Я знал одного из таких пастырей, для которого действенность свистков, коими сзывал он своих овечек, равно как истинность уроков, кои он старался им преподать и без коих отказывал им в вечном спасении, были — подумать только! — чисто испанскими, сугубо испанскими! Ересь для него была равноценна измене Родине! И знаю я одного пастушьего пса, лаем провозглашающего славу нашего отечества; и знаю стража наших традиций, для коего религия всего лишь литературный жанр, может быть, одна из ветвей гуманитарных наук, самое большее — одно из изящных искусств. В борьбе против этих ничтожеств нужен ты, мой пастух Кихотис, твои песни очистят души от мерзких струпьев, дадут всем нам мужество проникнуть в пещеру Монтесиноса и встретить лицом к лицу любые видения, которые перед нами предстанут.

Вполне понятно, что иезуиты, клепальщики цепей для каторжников, ненавидят тебя, мой Дон Кихот, и сжигают с криками и воплями книгу о твоих приключениях: о том, что подобное случалось, рассказал нам один из тех, кто разбил цепи ордена, — экс–иезуит, автор книги «Один из тех, кого вымели из Общества Иисусова».265

Приди же, пастух Кихотис, пасти нас и слагать песни о воззрениях, на которые тебя вдохновила любовь!

Глава LXVIII

о колючем приключении, случившемся с Дон Кихотом

Вскоре после того как Дон Кихот высказал намерение заняться пастушеством, на Рыцаря и оруженосца налетело стадо в шестьсот с лишним свиней и пробежалось по ним обоим. Рыцарь счел, что этот позор послан ему в наказание за его грех, но не настолько опечалился, чтобы не сочинить мадригал, в котором, среди прочего, говорилось следующее:

Мне жизнь несет кончину,

Кончина ж снова жизнь мне возвращает.

О странная судьбина,

Что сразу жизнь и смерть мне возвещает!

Изумительные строки, в которых выражена самая сокровенная суть донки- хотовского духа! И заметьте, когда Дон Кихоту удалось выразить самое заветное, самое глубокое, самое проникновенное, что было в его безумии, порожденном жаждой славы, он сделал это в стихах, да притом после поражения и после того как хрюкающие твари потоптали его. Стихи, бесспорно, естественный язык глубин духа; в стихах излагали самые сокровенные свои чувства и святой Хуан де ла Крус, и святая Тереса.266 И Дон Кихот также высказал в стихах то, что обнаружил в безднах своего безумия, ведь жизнь убивала его, а смерть снова возвращала к жизни; он желал жить вечно, жить в смерти, жить нескончаемой жизнью:

Мне жизнь несет кончину,

Кончина ж снова жизнь мне возвращает.

Да, мой Дон Кихот, смерть тебя вновь возвращает к жизни, к нетленной жизни. Как об этом сказала в стихах твоя сестра Тереса де Хесус:

Мой Господь, из смерти этой в жизнь меня ты уведи и от пут освободи; Твоего я жажду света и от жажды сей сгораю, умирая без него:

умираю оттого, что еще не умираю!267

Глава LXIX

о самом редкостном и необычайном происшествии из всех случившихся с Дон Кихотом на протяжении этой великой истории

Пока Дон Кихот напевал свой маленький мадригал, а Санчо спал как убитый, наступил новый день, который принес с собой последнюю шутку герцогской четы. Наших героев окружили десять всадников и четверо или пятеро пешеходов и под оскорбительные крики и брань привели их в замок. Там они увидели катафалк с телом Альтисидоры, для воскрешения которой, по приказанию Радаманта,268 Санчо должен был вытерпеть двадцать четыре щелчка в нос, двенадцать щипков и шесть уколов булавками в плечи и поясницу. И, несмотря на сопротивление Санчо, шесть дуэний все это проделали, и Альтисидора воскресла. И когда Дон Кихот увидел, какую силу небеса вложили в тело Санчо, из чего следовало, что способность, заключенная в теле Санчо, достигла высшей точки,269 он стал на коленях молить оруженосца нанести себе удары бичом, чтобы расколдовать Дульсинею.

И дело не в грубых шутках Герцога и Герцогини; в теле Санчо действительно заключена способность расколдовывать и воскрешать девушек. За счет трудов, на кои способно тело Санчо, кормятся герцоги, и слуги их, и их дуэньи; за счет трудов, на кои способно тело Санчо, в конечном счете, Дульсинея обретает способность вести своих избранников в храм вечной Славы. Санчо трудится, бичуя себя, чтобы другие пробуждали любовь в Дульсинее; бичевание Санчо делает героя героем, егоЪевца певцом, и притом знаменитым, святого святым, а сильного сильным.

И здесь историограф говорит непреложную истину: «…шутники (…) были столь же безумны, как и те, кого они вышучивали, ибо усердие, с каким Герцог и Герцогиня высмеивали двух глупцов, делало их самих придурковатыми».270

Тут остановимся: ни Дон Кихота, ни Санчо нельзя назвать глупцами, а вот Герцог с Герцогиней и впрямь были глупы, да что там — дураки набитые, и, как

это в обычае у всех глупцов, злокозненные и подлые. В самом деле, добрыми глупцы не бывают, глупец, особенно если это любитель понасмешничать, всегда жует горькую жвачку зависти. В глубине души герцогская чета не могла простить Дон Кихоту завоеванную им славу; они стремились соединить свое имя с бессмертным именем Рыцаря. Но мудрый историк славно наказал их, умолчав об их именах, и по сей причине цели они не достигли. Так и остались герцогами, герцогами и только — воплощением всех тупоголовых и злокозненных герцогов.

Вскоре после воскрешения Альтисидоры эта развязная девица вошла в комнату Дон Кихота, и в беседе с нею он произнес памятные слова: «…нет второго меня на свете…»271 — высказывание, доводящееся братом–близнецом другому, из первой части: «Я знаю, кто я такой!»

«Нет второго меня на свете!» Вот изречение, которое мы не должны забывать никогда, особенно когда нам становится грустно и тревожно при мысли, что в один прекрасный день мы неизбежно исчезнем, а к нам лезут со смехотворными поучениями, вроде того, что мы лишь частица Вселенной, что звезды следуют своими путями и без нас, что добро должно восторжествовать без нашего вмешательства, что представлять, будто все это огромнейшее здание создано для нашего спасения — по меньшей мере гордыня. «Нет второго меня на свете!» Каждый из нас единствен и незаменим.

«Нет второго меня на свете!» Каждый из нас абсолютен. Если существует Бог, сотворивший и хранящий мир, Он сотворил и хранит его для меня. «Нет другого меня!» Есть старше меня и младше, лучше меня и хуже, но другого меня нет. Я — некто совершенно новый, во мне сосредоточено вечное прошлое, и с меня начинается вечное будущее. «Нет второго меня!» Это единственная прочная основа любви среди людей, потому что нет и второго тебя, а есть только ты, нет второго его, а есть только он.

Беседа продолжалась, и во время разговоров ветреная Альтисидора дала понять, что, хотя все было шуткой, уклончивость Дон Кихота причинила ей боль. Даже если девица притворяется влюблённой шутки ради, она все равно огорчится, когда ей не ответят взаимностью всерьез; и Альтисидору так раздражило равнодушие Дон Кихота, что она назвала его «в пух и прах разбитый и поколоченный дон» и объявила, что ее смерть и воскрешение были шуткой.

Этого штриха довольно, чтобы убедить нас, насколько реальна и правдива история, которую я объясняю и комментирую; невозможно принять всерьез шутки отвергнутой девушки — такого ведь, выдумывай не выдумывай, не выдумаешь. По моему мнению, если бы Дон Кихот утратил твердость, и поддался бы, и стал домогаться ее любви, она отдалась бы телом и душой, пусть только для того, чтобы потом говорить, что была в объятиях одного безумца, слава о котором гремит на весь мир. Весь недуг этой девушки проистекает от безделья, как сказал герцогской чете Дон Кихот, так‑то оно так, да надо бы знать, от какого рода безделья проистекал сей недуг.272

Глава LXXI

о том, что случилось с Дон Кихотом и его оруженосцем Санчо Пансой по дороге в их деревню

Господин и оруженосец выехали из герцогского дома и продолжали путь к своей деревне. По дороге Дон Кихот предложил Санчо бичеваться за плату, на каковое предложение «Санчо вытаращил глаза и широко развесил уши (…) решив в душе добросовестно отстегать себя», потому что корыстолюбивым сделала его любовь к детям и жене, как он сам об этом сказал. Общую сумму назначил он в восемьсот двадцать пять реалов, и Дон Кихот воскликнул: «О благословенный Санчо! О возлюбленный мой Санчо! После этого я и Дульсинея будем считать себя обязанными служить тебе столько дней жизни, сколько отпустит нам небо!» И когда наступила ночь, Санчо скрылся среди деревьев и, сделав из узды и недоуздка Серого крепкую и гибкую плеть, разделся до пояса и стал хлестать себя, «а Дон Кихот начал считать удары». После шести или восьми ударов Санчо надбавил цену, а его хозяин еще и увеличил ее вдвое, «но хитрец перестал стегать себя по спине, а принялся хлестать по деревьям, от времени до времени испуская такие тяжелые вздохи, что, казалось, с каждым из них душа у него улетала из тела».

Видишь, Санчо, что произошло между тобой и твоим хозяином из‑за твоих ударов: наилучший символ того, что происходит в твоей жизни. Я уже сказал тебе, за счет ударов, получаемых тобой, живем мы все, даже те, кто философствует на сию тему либо слагает стишки. Издавна пытаются силой принудить тебя наносить себе удары плетью и держат тебя в рабстве, но приходит день, и ты поступаешь так, как поступил со своим хозяином и природным сеньором, а именно отказался от повиновения, наступил коленом ему на грудь и воскликнул: «Я сам себе сеньор!» Тут тактика меняется, тебе предлагается плата за каждый удар, а это опять обман, за бичевание тебе платят деньгами, которые бичевание же и приносит. А ты, бедный Санчо, из любви к детям и жене, соглашаешься и готов себя высечь. Но как тебе сделать такое добровольно и взаправду, если ты не убедишься, что от каждого удара тебе будет выгода? Шесть или восемь ты наносишь по собственному телу, а три тысячи двести девяносто два оставшихся — по деревьям, и большая часть твоего труда тратится понапрасну. Большая часть человеческого труда тратится понапрасну, и это естественно, так и должно быть; ведь если какой‑то бедолага шлифует дорогие украшения, дабы заработать себе на хлеб, но не убежден в общественной их ценности, разве будет он шлифовать с усердием? Разве будет стараться изо всех сил тот, кто делает игрушки для детей из богатых семейств, кто зарабатывает этим на хлеб своим детям, у которых игрушек нет?

Сизифов труд — большая часть человеческого труда, и люди не сознают, что труд всего лишь предлог уделить им поденную плату, но не как нечто им принадлежащее, а как нечто чужое, что позволяют им заработать из милости. Хитрость в том, чтобы Санчо получал свою плату не как нечто ему принадлежащее, а как плату за удары плетью, каковые он себе нанесет; ему из милости дали право заработать, бичуя себя самого; для того чтобы поддерживать и увековечивать ложь о праве собственности и о том, что земля принадлежит власть имущим по праву, изобретаются труды вроде нанесения самому себе ударов плетью, сколь бы абсурдными они ни были. Таким образом Санчо бичует себя с тем же рвением, с каким разбирают брусчатку на улицах горемыки, которых в зимние месяцы, когда не хватает плетей, городские власти посылают разбирать ее, с тем чтобы потом снова мостить брусчаткой улицы и этим оправдать жалкую милостыню, которую раздают этим беднякам.

Покрывало Пенелопы и бочка Данаид^273 подобны твоему бичеванию, Санчо; дело в том, что тебе нужно зарабатывать себе на хлеб и ты должен благодарить за это тех, кто назначает тебе удары, и быть признательным, если заплатят, и не ставить стопу на чужую пашню, подобно тому как ты поставил колено на грудь хозяина. Ты правильно делаешь, что обдираешь кору с деревьев ударами недоуздка, все равно тебе столько же и должны заплатить, ведь платят тебе не за то, что ты наносишь себе удары плетью, а для того чтобы ты не взбунтовался. Ты поступаешь правильно, но поступил бы еще правильнее, если бы эту плеть обратил против своих хозяев и отстегал бы их, а не деревья, и выгнал бы их плетью со своей пашни, и пусть бы они пахали и сеяли с тобой, и это было бы вашим общим делом.

Главы LXXII и LXXIII

о том, как Дон Кихот и Санчо прибыли в свою деревню^274

Продолжая свой путь, они встретились в гостинице с доном Альваро Тарфе, через два дня Санчо покончил со своим бичеванием, и вскоре они увидели свое селение. Въехали они в селение и разошлись по домам. Когда Дон Кихот рассказал священнику и бакалавру о своем замысле и предложил им всем стать пастухами, Карраско проявил свой недуг, безумие, которым заразился от Дон Кихота и благодаря которому победил Рыцаря в бою; потому и сказал он: «…как всему миру известно, я знаменитый поэт». Помните, я уже говорил вам, что бакалавр был поражен тем же безумием, что и идальго? Разве не мечтал он среди позолоченных солнцем каменных стен Саламанки о бессмертии?

Услышав речи о пастухах, поспешила вмешаться экономка и посоветовала своему хозяину оставаться дома: «…оставайтесь дома, занимайтесь своим хозяйством, почаще исповедуйтесь, подавайте милостыню бедным, — и пусть грех падет на мою душу, если все не устроится к лучшему».

Эта добрая экономка не очень речиста, но уж если ее прорвет, выговорится до конца в немногих словах. И как славно она рассуждает! С каким благородством! Посоветовала своему хозяину именно то, что нам советуют люди, которые говорят, что хотят нам добра.

Хотят добра! Хотят нам добра! Ах, доброхотство, доброхотство, как я боюсь тебя! Когда слышу от кого‑то из друзей: «Я хочу тебе добра» или «Прислушайся к нашим словам, ведь мы хотим тебе добра», меня бросает в дрожь. Кто же мне хочет добра? Те, кто хотят, чтобы я был, как они; это и есть добро, которого они мне хотят. Ах, доброхотство, жестокое доброхотство, побуждающее нас искать в том, кому мы хотим добра, того человека, которого мы из него сотворили. Кто меня любит таким, каков я есть? Ты, только Ты, мой Боже, ведь, любя меня, Ты постоянно созидаешь меня, ибо само мое существование является творением Твоей вечной любви.

«Оставайтесь дома…». Чего ради мне оставаться дома? Оставайтесь каждый у себя дома, и тогда не будет Бога, который бы пребывал в доме всех.275

«Занимайтесь своим хозяйством…». Какое же у меня хозяйство? Мое хозяйство — это моя слава.

«Почаще исповедуйтесь…». Моя жизнь и мое творчество — постоянная исповедь. Несчастен тот человек, кому нужно выбирать время и место для исповеди. Что же касается исповеди, которую имеет в виду экономка Дон Кихота, не учит ли она нас одновременно и умалчивать, и сплетничать?

«Подавайте милостыню бедным…». Да, но по–настоящему бедным, нищим духом, и не ту милостыню, что они просят, а ту, что им необходима.

Послушай,, читатель, хотя я тебя и не знаю, но так люблю, что, попадись ты мне в руки, я вскрыл бы тебе грудь и надрезал сердце, влил бы туда уксус и насыпал соли, чтобы ты никогда не ведал покоя и жил в постоянной тревоге и нескончаемой жажде творить. Если мне не удалось расшевелить тебя моим Дон Кихотом, это, поверь мне, из‑за моего неумения и потому, что эта мертвая бумага, на которой я пишу, не кричит, не вопиет, не вздыхает, не плачет; и потому, что еще не создан язык, который позволил бы нам с тобой понять друг друга.

А теперь отправимся к Дон Кихоту, дабы присутствовать при его кончине; и умрет он во благе.

Глава LXXIV

о том, как Дон Кихот заболел, о составленном им завещании и его смерти

Он отдал душу Тому, Кто дал ее, даст и спасенье в раю Своем. Земля будь пухом ему, а нам пребудь в утешенье память о нем.

(Последняя из «Строф, которые Хорхе Манрике сложил на смерть своего отца, дона Родриго Манрике, магистра Ордена Сантьяго»)

О читатель, мы подошли к концу, к завершению этой грустной истории, к увенчанию жизни Дон Кихота, к его смерти. Потому что всякая земная жизнь завершается и заканчивается смертью, и в ее свете нужно рассматривать жизнь. Таким образом, эта старая максима, гласящая: «Какова была жизнь, такой будет и смерть» — «Sicut vita finis ita», — должна быть заменена на «Какова смерть, такой была и жизнь». Достойная и славная смерть возвышает и прославляет всю жизнь, какой бы дурной и низкой ни была она, а дурная Смерть губит жизнь, казалось бы, достойную. В смерти раскрывается загадка жизни, ее глубинная тайна. В смерти Дон Кихота раскрылась загадка его дон- кихотовской жизни.

Шесть дней продержала его в постели лихорадка, врач признал его безнадежным, он остался один и проспал без просыпу больше шести часов. «Однако по истечении указанного времени он проснулся и громко вскричал: «Да будет благословен всемогущий Бог, оказавший мне такую милость! Поистине милосердие его безгранично, и грехи человеческие не могут ни ослабить, ни отвратить его!»» Благочестивейшие слова! Племянница спросила, что с ним происходит, и он ответил: «(Я говорю) о том милосердии, племянница, которое в это мгновение проявил ко мне Господь, и мои собственные грехи не помешали этому. Сейчас я сужу обо всем трезво и ясно, потому что разум мой освободился от густого мрака неведения, которым его окутало злополучное и постоянное чтение презренных рыцарских романов. Теперь я признаю их нелепыми и лукавыми, и единственное, о чем я горюю, это то, что просветление пришло ко мне слишком поздно, и у меня нет времени возместить зло чтением других книг, которые являются светочами души. Я чувствую, племянница, что смерть близка, и мне хотелось бы умереть так, чтобы люди не считали мою жизнь очень плохой и чтобы за мной не утвердилась слава сумасшедшего; правда, я был им, но я не хочу подтверждать это своей смертью».

Бедный Дон Кихот! На пороге смерти, в просветлении смерти он признается, что жизнь его была только безумным сном. Жизнь есть сон! Такова, в итоге, истина, к которой в час смерти приходит Дон Кихот; и в истине этой он встречается со своим братом Сехисмундо.276

Но Рыцарь все еще сожалеет о том, что не может читать другие книги, которые являются светочами души. Книги? Но, благородный идальго, разве ты не разуверился в них? Книги тебя сделали странствующим рыцарем, книги внушили тебе мысль стать пастухом, а что если книги, являющиеся светочами души, тебя толкнут на новые, хотя и иные, рыцарские подвиги? Пожалуй, здесь уместно вспомнить еще раз об Иньиго де Лойоле, раненом, в постели, в Памплоне, когда он попросил принести ему рыцарские книги, чтобы убить время, и ему дали «Жизнь Господа нашего Иисуса Христа» и «Flos Sanctorum», книги, побудившие его стать странствующим Рыцарем Веры.277 Позвал Дон Кихот своих добрых друзей — священника, бакалавра Самсона Карраско и цирюльника, мастера Николаса, — и сказал, что хочет исповедоваться и составить завещание. Как только он увидел всех троих, он сказал им: «Поздравьте меня, добрые сеньоры: я теперь уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свои поступки прозванный Добрым». Незадолго до этого, разговаривая с доном Аль- варо де Тарфе, когда тот назвал его хорошим, он сказал: «Не знаю, Хороший ли я, но, посмею сказать, я, во всяком случае, не Плохой»,278 вспомнив, возможно, место из Евангелия: «…что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог» (Мф. 19:17), и теперь, на краю могилы, озаренный светом смерти, он говорит, что за свои поступки получил «прозвище Добрый».[53] Прозвище! Прозвище! Сколько же времени пройдет, Дон Кихот мой, пока не вырвут корень безумия из твоей жизни! Прозвище Добрый! Прозвище!

Он продолжает горько размышлять, проклинает Амадиса Галльского, врагом которого «и всего несметного полчища его потомков» он стал, и когда его услышали, то подумали трое его друзей, что «какое‑нибудь новое безумие овладело им». И в самом деле, на него обрушилось последнее безумие, уже неизлечимое, безумие смерти. Жизнь есть сон, конечно, но скажи нам, Дон Кихот, неудачливый Рыцарь, пробудившийся от сна своего безумия, дабы умереть, кляня его, скажи нам, а смерть — не сон ли и она тоже? А что если и смерть — вечный сон, без сновидений и без пробуждения, тогда, дорогой Рыцарь, чем благоразумие твоей смерти ценнее безумия твоей жизни? И если смерть есть сон, Дон Кихот мой, почему должны быть великаны мельницами, баранами — войска, грубой крестьянкой — Дульсинея и люди — насмешниками? Если смерть есть сон, то безумием, всего лишь глубоким безумием, было и твое стремление к бессмертию.

Коль скоро сном и тщеславием было твое безумие, не сон ли и тщеславие всякий человеческий героизм, всякое усилие, затраченное ради блага ближних, всякая помощь нуждающимся и всякая война с угнетателями? Коль скоро было сном и тщеславием твое безумие, то есть неприятие смерти, тогда правы в этом мире только бакалавры Карраско, герцоги, доны Антонио Морено и, по сути дела, все те насмешники, которые превращают мужество и доброту в потеху на досуге и в способ убивать время. Если было сном и тщеславием твое стремление к вечной жизни, вся правда заключается в таких вот стихах «Одиссеи»:

Им для того ниспослали и смерть и погибельный жребий Боги, чтоб славною песнею были они для потомков.

Сгреч.: пер. В. А. Жуковского)

«Боги замышляют и вершат гибель смертных, дабы потомкам было что воспевать».279 И, уж конечно, мы можем сказать вместе с Сехисмундо, твоим братом, что «самым большим преступлением человека является его рождение».280 Будь оно так, уж лучше было бы нам так и не увидеть солнечного света, так и не вдохнуть грудью воздуха жизни.

Что привело тебя, Дон Кихот мой, к твоему безумию, выразившемуся в стремлении увековечить и прославить свое имя; что привело тебя к жажде остаться в памяти людской благодаря своей славе, что, как не мечта о бессмертии, вечной жизни — наследие, которое мы получаем от наших отцов, «ибо есть у нас тяготение к сопричастности божественному началу, есть лихорадочная жажда стать чем‑то большим, чем мы являемся», как говорит падре Алонсо Родригес,281 твой современник («Путь к обретению совершенства и христианских добродетелей», трактат VIII, глава XV). Что, как не ужас перед неотвратимостью нашего небытия, возбуждает в нас жажду абсолютного бытия, ведь только это и позволяет нам удержаться на краю такой великой опасности, как переход в ничто.

Но здесь был Санчо, и пребывал он на вершине своей веры, к которой пришел после стольких падений, страхов и промахов; и Санчо, услышав от него речи, столь непохожие на прежние, сказал: «Именно теперь, сеньор Дон Кихот, когда прибыла весть о расколдовании сеньоры Дульсинеи, ваша милость совсем о другом заговорила? Теперь, когда мы уже приготовились стать пастухами и проводить нашу жизнь по–княжески, распевая все время песни, ваша милость решила сделаться отшельником? Замолчите, ради Бога, одумайтесь и бросьте ваши бредни».282 Примечательные слова! «Одумайтесь! Одумайтесь и бросьте ваши бредни!» О друг Санчо, твой хозяин уже не может одуматься, не может прийти в себя, а может только уйти в лоно всеродящей земли, которая производит нас на свет и всех забирает в свои мрачные недра. Бедный Санчо, ты остаешься со своей верой, с верой, которую дал тебе твой хозяин!

«Бросьте ваши бредни!» «Бредни — то, что было до сих пор, — ответил Дон Кихот, — ибо поистине они были гибельными для меня бреднями; но в минуту смерти я, с Божьей помощью, обращу их себе на пользу». Да, мой Дон Кихот, эти бредни идут тебе на пользу. Твоя смерть была даже более героической, чем твоя жизнь, потому что когда ты приблизился к ней, ты отказался, — и это было самое великое решение, — ты отказался от славы, от своих деяний. Твоя смерть оказалась самой великой твоей жертвой. Дойдя до вершины своего крестного пути, осыпаемый насмешками, ты отказываешься не от самого себя, а от того, что превосходит величием тебя самого, — от своих деяний. И Слава навеки принимает тебя в свои объятия.

«Священник попросил всех выйти из комнаты и, оставшись с Дон Кихотом наедине, исповедал его. (…) Когда исповедь окончилась, священник вышел и сказал: Действительно Алонсо Кихано Добрый умирает, и действительно он в здравом уме; войдите к нему, чтобы присутствовать при составлении им завещания»». Разрыдались Санчо, экономка и племянница, потому что в самом деле «Дон Кихот, и в бытность свою просто Алонсо Кихано Добрым, и в бытность свою Дон Кихотом Ламанчским, неизменно проявлял кроткий нрав и приветливый характер, за что его любили не только близкие, но и все, кто его знал». Он всегда был добр, добр прежде всего, добр врожденной добротой, и доброта эта, послужившая основою здравого смысла Алонсо Кихано и его достойной смерти, послужила прочной основой безумия Дон Кихота и его достойнейшей жизни. Корнем твоего безумия, выразившегося в жажде бессмертия, корнем твоего страстного желания жить в веках, корнем твоего неприятия смерти была твоя доброта, мой Дон Кихот. Добрый не может смириться с собственным распадом, ибо чувствует, что его доброта — частица Бога, а Бог есть Бог не мертвых, а живых, потому что все живут для Него. Доброта не страшится ни бесконечности, ни вечности; доброта признает, что только в человеческой душе она обретает совершенство и завершенность: доброта знает, что самоосуществление добра в процессе развития рода человеческого — ложь. Вся суть в том, чтобы быть добрым, каким бы сном ни была жизнь. Об этом уже сказал Сехисмундо:

Но, правда ли, сон ли, равно

Творить добро я намерен.283

Коль скоро доброта нас увековечивает, есть ли мудрость превыше той, которая побуждает нас принять смерть как должное? «Действительно Алонсо Кихано Добрый умирает, и действительно он в здравом уме…»; он мертв для безумия жизни, он пробуждается от сна.

Дон Кихот составил завещание и в нем упомянул Санчо, чего Санчо заслуживал, ибо если его хозяин, будучи безумным, содействовал тому, чтобы оруженосцу его дали в управление остров, то «в здравом уме» он «отдал бы ему, если бы мог, целое королевство, потому что этого заслуживают его простая душа и верное сердце». И обратясь к Санчо, он захотел было поколебать его веру, убедить, что не было на свете странствующих рыцарей, на что Санчо, полный веры и совершенно безумный, в то время как господин его умирал в здравом уме, отвечал в слезах: «Ах, не умирайте ваша милость, мой сеньор, а послушайтесь моего совета — живите еще много лет! Потому что величайшее безумие, которое может сделать человек, это — умереть так, ни с того ни с сего…». Величайшее безумие, Санчо?

Я смерть приемлю, о да,

и воля чистой пребудет

и полной света.

Ведь жизни хотеть, когда

Бог смертному смерть присудит, —

безумье это.

Так мог ответить твой хозяин словами дона Родриго Манрике, словами, которые вложил в уста отца сын, дон Хорхе, сложивший бессмертные строфы.

И после слов о величайшем безумии, состоящем в том, чтобы умереть ни с того ни с сего, Санчо принялся за старое, повел речи о расколдовании Дульсинеи и о рыцарских романах. О героический Санчо, как мало людей замечает, что ты достиг вершины безумия, когда твой хозяин низвергся в бездну благоразумия, и что над его смертным ложем ты излучал свою веру, Санчо, твою собственную веру в то, что ты не умер и не умрешь! Дон Кихот утратил свою веру и умер, ты приобрел ее и живешь; понадобилось, чтобы он умер, разуверившись, чтобы в животворящей вере жил ты.

О Санчо, какой печали исполнено твое воспоминание о Дульсинее теперь, когда твой хозяин готовится к смертному часу! Это уже не Дон Кихот, а Алонсо Кихано Добрый, застенчивый идальго, который двенадцать лет любил, как свет очей своих, — очей, которые скоро станут добычей тления,284 — Альдонсу Лоренсо, дочь Лоренсо Корчуэло и Альдонсы Ногалес, из Тобосо. Когда ты напоминаешь ему, лежащему на смертном одре, о его даме, ты напоминаешь ему о пригожей девушке, созерцанием которой он тайком насладился четыре раза за двенадцать лет одинокой незаметной жизни. Сейчас идальго, возможно, увидел бы ее уже замужней, в окружении детей, гордой своим мужем и своей жизнью в Тобосо, столь благополучной. И тогда, на своем холостяцком смертном ложе, он подумал бы, возможно, что когда‑то мог бы ввести ее в свой дом и на это ложе и на ложе этом испить жизни. И умер бы он в безвестности, и Дульсинея не призывала бы его с небес безумия, а он чувствовал бы на своих холодных губах жаркие губы Альдонсы, а вокруг были бы их дети, и в них продолжалась бы его жизнь. Добрый идальго, ваши жизни столько раз сплетались бы в одну, и ты чувствовал бы ее рядом, на ложе, где умираешь. Чувствовать, что она здесь, рядом, держать ее руку в своей, чтобы твоей руке передавалось тепло, тебя уже покидающее, и увидеть ослепительный свет последнего таинства, свет тьмы, отражающийся в ее заплаканных, испуганных глазах, вбирающих твой взгляд, уже уходящий в вечность. Ты умирал, не насладившись любовью, единственной любовью, которая побеждает смерть. И слыша голос Санчо, говорившего о Дульсинее, ты должен был пережить в сердце своем те двенадцать долгих лет, прожитых под пыткой неодолимой стыдливости. Это была твоя последняя битва, мой Дон Кихот, которую не заметил никто из тех, кто стоял вокруг смертного одра.

На помощь Санчо пришел бакалавр, и, услышав его, Дон Кихот сказал с предсмертным спокойствием: «Тише, сеньоры, в прошлогодних гнездах не водятся молодые птенцы. Я был сумасшедшим, а теперь я в здравом уме; я был Дон Кихотом Ламанчским, а сделался, как уже сказал вам, Алонсо Кихано Добрым. Пусть мое раскаяние и моя правдивость возвратят мне ваше прежнее уважение…». Ты выздоровел, Рыцарь, чтобы умереть; ты снова стал Алонсо Кихано Добрым, чтобы умереть. Взгляни, мой бедный Алонсо Кихано, взгляни на свой народ, не излечился ли он также от своего безумия, чтобы затем умереть? Разбитый, потерпевший неудачу и побежденный там, в Америке, не возвращается ли он в свою деревню, чтобы исцелиться от своего безумия? Как знать!.. Может статься, чтобы умереть. Может статься, и умер бы, если бы с ним не остался Санчо; он заменит тебя, полный веры. Потому что твоя вера, Рыцарь, в наши дни копится в Санчо.285

Санчо не умер, он наследник твоего духа, благородный идальго, и мы, твои верные последователи, надеемся, что Санчо когда‑нибудь ощутит, как ширится, полнясь кихотизмом, его душа, как расцветают в нем старые воспоминания о жизни оруженосца, и тогда он войдет в твой дом и облачится в твои доспехи, которые ему расставит и подгонит по фигуре местный кузнец, и выведет Санчо Росинанта из конюшни, и сядет на него верхом, и возьмет в руки твое копье, копье, благодаря которому ты дал свободу каторжникам и победил Рыцаря Зеркал, и, не обращая внимания на вопли племянницы, выедет в поле и вернется к жизни, полной приключений, превратившись в странствующего Рыцаря. И тогда, мой Дон Кихот, именно тогда твой дух утвердится на земле. Это Санчо, твой верный Санчо, это Санчо Добрый, он стал безумным, когда ты излечился от безумия на смертном одре; и Санчо утвердит навсегда кихотизм на земле людей. Когда твой преданный Санчо, благородный Рыцарь, сядет на твоего Росинанта, облаченный в твои доспехи, и возьмет в руки копье, тогда ты воскреснешь в нем и тогда осуществится твой сон. Дульсинея примет вас обоих и, обхватив руками, прижмет к груди, и вы с Санчо станете одним существом.

«Тише, сеньоры, в прошлогодних гнездах не водятся молодые птенцы!»; рассеялся сон:

И, если верно рассудим, Жизнь только снится людям, Пока не проснутся от сна. Снится, что он король, королю, И живет он, повелевая, Разрешая и управляя.

Дон Кихоту снилось, что он странствующий рыцарь, но вот кончились его приключения, и он умирает:

И славу его потом проверьте, В пепле смерти ее измерьте!

Чем была жизнь Дон Кихота?

Что это — жизнь? Это только бред, Что это — жизнь? Это только стон, Это бешенство, это циклон, И лучшие дни страшны, Потому что сны — это только сны, И вся жизнь — это сон.286

«Ах, не умирайте ваша милость, мой сеньор, а послушайтесь моего совета — живите еще много лет!»:

Снова (но что это, небо?) Вы хотите, чтоб грезил я властью, Которую время отымет? Снова хотите, чтоб видел Меж призрачными тенями Великолепье и пышность, Развеянные по ветру?

«Тише, сеньоры, в прошлогодних гнездах не водятся молодые птенцы!»:

Прочь, тени! Хоть вы явили Моим омертвевшим чувствам Голос и плоть — у вас Ни голоса нет, ни плоти. Я не хочу величья Фальшивого, пышности ложной, Не хочу — все это лишь бред, И от самого легкого ветра Все это в прах обратится, Подобно тому как цветущий Миндаль зацветет с рассветом Негаданно и нежданно, И от первого дуновенья Уже опадут и поблекнут Розовые бутоны, Его украшенье и гордость.287

И дайте мне сказать вместе с моею сестрой Тересой де Хесус:

Жизнь на небе, в кущах рая,

Истинна, а эта — ложь,

В ней без радости живешь,

Всеминутно умирая.

Смерть, тебя я призываю,

Жду прихода твоего.

Умираю оттого, что еще не умираю.288

«Тише, сеньоры, в прошлогодних гнездах не водятся молодые птенцы!» Или, как сказал Иньиго Лойола, когда пришло ему время пробудиться от сна жизни и он умирал и ему хотели дать немного бульона: «Этому уже не время» (Риваденейра, книга IV, глава XVI) — и умер Иньиго, как лет пятьдесят спустя умрет Дон Кихот, просто, не разыгрывая комедии, не собирая людей у своего ложа, не превращая смерть в зрелище, как умирают настоящие святые и настоящие герои, почти так же как умирают животные: ложатся и умирают.

Добрый Алонсо Кихано продолжал диктовать свое завещание и отказал все свое имущество, без всяких ограничений, Антонии Кихане, своей племяннице, но оговаривал в качестве обязательного условия, чтобы, «если она захочет выйти замуж, избрала мужем человека, относительно которого будет сначала удостоверено, что он не знает, что такое рыцарские романы; если же выяснится, что он знает их, и тем не менее моя племянница все же пожелает выйти за него, я лишаю ее моего наследства, которое прошу моих душеприказчиков употребить на добрые дела, по их усмотрению».

Как же правильно думал Дон Кихот, полагая, что два рода занятий — мужа и странствующего рыцаря — полностью несовместимы! И диктуя завещание, не помышлял ли добрый идальго о своей Альдонсе, о том, что, если б пересилил робость, порожденную непомерной любовью, не пришлось бы ему изведать рыцарские злоключения, ибо ее объятия удержали бы его близ домашнего очага?

Твое завещание исполняется, Дон Кихот, и юноши твоей родины отказываются от рыцарских похождений, чтобы наслаждаться имуществом твоих племянниц — а почти все испанки из их числа — и наслаждаться самими племянницами. В их объятиях гаснет всякий героизм. Они дрожат, как бы в женихах и мужьях не вспыхнул каприз, овладевший их дядюшкой. Это твоя племянница, Дон Кихот, это твоя племянница ныне властвует и правит в твоей Испании; твоя племянница, а не Санчо; эта трусоватенькая, домовитая, застенчивая Антония Кихана, та, что боялась, как бы ты не стал поэтом, не заболел бы этой неизлечимой и прилипчивой болезнью, та, что так усердно помогала священнику и цирюльнику жечь твои книги, та, что советовала тебе не ввязываться в потасовки, не бродить по свету в поисках птичьего молока, та, что осмелилась сказать тебе прямо в лицо, что все, связанное со странствующими рыцарями, — ложь и обман, — наглость кроткой девы, вырвавшая у тебя восклицание: «Клянусь Господом, который питает меня, если бы ты не была моей родной племянницей, дочерью моей собственной сестры, я бы тебя за твои кощунственные слова наказал так, что весь мир об этом узнал бы. Возможно ли? Девчонка, которая не умеет еще как следует управиться с дюжиной коклюшек, осмеливается раскрывать рот и осуждать истории странствующих рыцарей!»289 И хулить их. Она‑то и вертит, как хочет, сынами твоей Испании, понукает ими и распоряжается. Не Дульсинея Тобосская, нет, и не Альдонса Лоренсо, о которой ты вздыхал двенадцать лет, а видел ее только четыре раза, так и не признавшись в любви, — именно Антония Кихана, не умеющая как следует управляться с дюжиной коклюшек, управляет сегодняшними мужчинами у тебя на родине.

Она‑то, Антония Кихана, по скудоумию своему и потому, что считает своего мужа бедным, удерживает его дома, не дает ему ринуться на героические подвиги и в них стяжать бессмертие и славу. Была бы она хоть Дульсинея!.. Да, Дульсинея, как ни странно, может побудить человека отказаться от всяческой славы или во имя славы отказаться от нее. Дульсинея, или, вернее, Альдонса, идеальная Альдонса, может сказать: «Приди, приди ко мне в объятия и в слезах избудь свою тоску у меня на груди, иди сюда; я уже вижу, вижу для тебя одинокую скалу, она высится в веках человеческого бытия, ты стоишь на ней, и на тебя взирают все твои братья; я вижу, как приветствуют тебя поколения, но ты приди ко мне и ради меня откажись от всего этого, ты будешь еще более велик, мой Алонсо. Целуй меня в уста жаркими поцелуями и откажись от того, чтобы имя твое звучало из равнодушных уст людей, которых ты никогда не узнаешь. Разве ты услышишь после смерти, что станут говорить о тебе? Схорони свою любовь в моем сердце, ведь если это великая любовь, лучше уж схорони ее во мне, чем растратить среди случайных и легкомысленных людей! Они не заслуживают права восхищаться тобой, мой Алонсо, не заслуживают. Ты будешь принадлежать мне одной, и так будет лучше для всей Вселенной и для Бога. Может показаться, что твоя мощь и твой героизм пропадают втуне, не придавай значения; разве ты не знаешь, самоотверженная и безмолвная любовь источает великую жизненную мощь, и она выплескивается, никем не замечаемая, за грань человеческих жизней, достигая самых дальних звезд? Знаешь ли, что есть таинственная энергия, излучаемая счастливой четой, которая связана безмолвной любовью; энергия эта озаряет светом целый народ, его грядущие поколения до скончания веков. Знаешь ли ты, что значит хранить священный огонь жизни, разжигая его все сильнее и сильнее в тайном и молчаливом поклонении? Любовь, когда всего лишь любишь и только, это героический труд. Приди ко мне в объятия и откажись от всякой деятельности, в моих объятиях ты найдешь покой, и твоя безвестность станет источником деяний и просветления для тех, кто никогда не узнает твое имя. Когда самый отзвук твоего имени рассеется в воздухе, последние искры твоей любви согреют руины миров. Приди и доверься мне, Алонсо, ведь даже если ты не выйдешь на дороги восстанавливать попранную справедливость, твое величие не исчезнет, потому что ничто не исчезает в моем лоне. Приди, я буду покоить тебя, пока не упокоишься навсегда».

Так могла бы говорить Альдонса, и был бы велик Алонсо, если б отказался у нее в объятиях от всякой славы; но ты, Антония, не умеешь так говорить. Ты не веришь, что любовь стоит славы; веришь ты лишь в то, что ни любовь, ни слава не стоят сонного покоя семейного очага, ни любовь, ни слава не стоят гороховой похлебки; ты веришь в Буку, который утащит детей, не желающих спать, и не знаешь, что любовь, как и слава, не спит, а бодрствует.

Кончил свое завещание Алонсо Кихано, принял причастие, снова осыпал проклятиями рыцарские романы и «среди сетований и рыданий всех окружающих испустил дух, иначе сказать — умер», — добавляет историк.

Испустил дух! А кто этот дух принял? И где этот дух сейчас? Где грезит? Где живет? Что оно такое, эта бездна здравомыслия, где обретут упокоение души, исцеленные от сна жизни, от безумия, выразившегося в неприятии смерти? О Господи, Ты, давший жизнь и дух Дон Кихоту в жизни и в духе его народа; Ты, вдохновивший Сервантеса на создание этой эпопеи, глубоко христианской, Ты, Владыка сна моего, где же даешь Ты приют духу тех из нас, кто проходит сквозь сон жизни, будучи неисцелимо болен безумием, порождающим жажду жить вечно, в грядущих веках? Ты одарил нас жаждой обессмертить и прославить свое имя, и жажда эта — словно отсвет Славы Твоей; мир этот прейдет, ужели с ним вместе прейдем и мы, Господи?

Жизнь есть сон! Ужели, Господи, сон и эта твоя Вселенная, ужели она лишь сон, который видишь Ты, ее вечное и бесконечное Сознание? Ужели и мы только сон, мы, видящие жизнь во сне? А если так оно и есть, что станется с нами, что станется со мною, когда Ты, Господи Боже мой, проснешься? Продолжай видеть нас во сне, Господи! А может статься, Ты проснешься для добрых, когда, после смерти, они очнутся от сна жизни? Разве дано нам, бедным сновидцам, увидеть во сне, что такое бодрствование человека в Твоем вечном бодрствовании, Боже наш? Не будет ли добрым знаком сияние ночного бдения во мгле сна? Чем пытаться постичь, что есть Твой сон и что есть наш сон, и для того вглядываться пристально во Вселенную и в жизнь, в тысячу раз лучше творить добро:

Но правда ли, сон ли, равно, Творить добро я намерен…

Чем пытаться понять, мельницы или великаны те чудовища, которые представляются нам опасными, лучше последовать зову сердца и атаковать их, ведь если цель благородна, атакующий следует велениям сна жизни. Из наших деяний, а не из созерцания мы сможем почерпнуть мудрость. И да будем мы сниться Тебе, Господь наших снов!

Сохрани Санчо Пансе сон его, его веру, мой Боже, пусть верит в свою жизнь после смерти, пусть снится ему, что он пастушествует на бесконечных лугах Твоего мира, без конца воспевая в элегиях бесконечную жизнь, а жизнь эта — Ты сам; сохрани ее ему, Бог моей Испании. Видишь ли, Господи, в тот день, когда раб твой Санчо исцелится от своего безумия, он умрет, а когда он умрет, умрет и его Испания, Твоя Испания, Господи. Ты создал этот народ, народ Твоих рабов, Дон Кихота и Санчо, на вере в личное бессмертие;290 видишь, Господи, ведь это наш образ жизни и это наша судьба среди других народов, судьба, заключающаяся в том, чтобы правда сердца освещала умы и противостояла мраку логики и рассуждений и утешала сердца приговоренных к сну жизни:

Нам жизнь несет кончину,

кончина ж снова жизнь нам возвращает.291

Историограф добавляет, что священник попросил писца дать ему свидетельство, что «Алонсо Кихано Добрый, называемый обычно Дон Кихотом Ламанчским, расстался с земной жизнью и умер естественной смертью: свидетельство это он хотел получить, чтобы помешать всякому другому сочинителю (…) ложно воскресить Дон Кихота», и далее говорит, что он «лежит, вытянувшись во весь свой рост, не способный уже совершить третье свое путешествие и новый выезд».

Ну что же — вы полагаете, Дон Кихот не воскреснет? Иные полагают, что он и не умер; кто умер и по–настоящему умер — так это Сервантес, который пожелал с ним покончить. Другие полагают, Дон Кихот воскрес на третий день и вернется на землю во плоти и снова примется за свое. И вернется он, когда Санчо, ныне удрученный воспоминаниями, ощутит кипение в крови своей, облагороженной опытом оруженосца, и, оседлав, как я уже сказал, Росинанта, облачившись в доспехи своего хозяина, возьмет в руки копье и ринется на подвиги, подобно Дон Кихоту. И его хозяин придет тогда и воплотится в нем. Мужайся, героический Санчо, и оживи веру, которую зажег в тебе твой хозяин и которая обошлась тебе так дорого, когда пришлось поддерживать ее и утверждать: мужайся!

И не следует считать чудом, что свершил он это после смерти, ведь и о Сиде рассказывают, что он выиграл битву, будучи трупом, а еще, говорят, когда был он мертв, один иудей захотел было коснуться его бороды, до которой никто никогда не дотрагивался:

Но прежде, чем он успел, схватился мой Сид отважный, за добрый свой меч и на дюйм вынул за рукоятку, увидал то иудей, едва не помер со страху, весь затрясся и тут же разом свалился навзничь!292

Не знаю, какую битву выиграл Дон Кихот после смерти, но знаю, что немало иудеев пытаются дотронуться до его бороды.293 Неизвестно, сотворил ли какое‑либо чудо Дон Кихот после смерти, но разве мало того, что он совершил при жизни и разве не была постоянным чудом его жизнь, полная приключений? Тем более что падре Риваденейра в книге, которую мы здесь многократно цитировали, в последней ее главе, говоря о чудесах, явленных Господом через святого Игнатия, замечает, что среди тех, кто рожден от женщины, не было, по свидетельству евангельскому, никого, кто превосходил бы величием святого Иоанна Крестителя,294 а тот не сотворил ни одного чуда. И если благочестивый биограф Лойолы считает величайшим чудом создание им Общества Иисусова, не считать ли нам величайшим чудом Дон Кихота то, что наш Рыцарь подвигнул на создание истории своей рыцарской жизни такого человека, как Сервантес, выказавшего в прочих своих писаниях^295 ограниченность своего дара, который, по естественному порядку вещей, стоял ниже уровня, требовавшегося для того, чтобы поведать о подвигах Хитроумного идальго, да притом так, как он, Сервантес, о них поведал.

Несомненно, в книге «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», сочинение Мигеля Сервантеса Сааведры, сей автор превзошел ожидания, которые могли сложиться у читателей других его произведений; он во многом затмил самого себя. По каковой причине нужно предположить, что арабский историк Сид Амет Бененхели вовсе не чисто литературный прием, а реальность, глубокая правда, которая заключается в том, что эту историю Сервантес написал со слов кого‑то другого, кто жил внутри него и с кем у Сервантеса не было никакого общения ни до, ни после того; то был некий дух, обитавший в глубинах его души. И бесконечное расстояние, пролегающее между историей нашего Рыцаря и прочими произведениями Сервантеса, это неоспоримейшее и блистательное чудо, составляет главную причину и основание — буде понадобились бы причины и основания, в общем неизменно убогие, — того, чтобы мы поверили и признали, что история эта истинная и доподлинная и что сам Дон Кихот под личиною Сида Амета Бененхели продиктовал ее Сервантесу. Более того, подозреваю даже, что, покуда я объяснял и комментировал эту историю, меня тайно навещали Дон Кихот и Санчо и, даже без моего ведома, явили и открыли мне глубины своих сердец.

И тут я должен добавить, что мы нередко принимаем какого‑то писателя за человека реального, настоящего, за историческую личность, поскольку видим его вживе, а персонажей, которых он выводит в своих сочинениях, — за чистую фантазию, но на самом деле все наоборот, персонажи эти все — совершеннейшая правда и абсолютная реальность, они. просто пользуются писателем, тем, кого мы принимаем за существо из плоти и крови, дабы обрести образ и сущность в глазах людей. И когда мы все проснемся от сна жизни, мы увидим диковинные в этом смысле вещи, а мудрецы придут в ужас при виде того, что оказалось правдой, а что ложью, и как заблуждались мы, веря, что эта закавыка, именуемая логикой, что‑то значит за пределами нашего жалкого мира, где нас держат в плену время и пространство, помыкающие духом.

Весьма диковинные вещи узнаем мы там относительно жизни и смерти и поймем, каким глубоким смыслом обладает первая часть эпитафии, начертанной на гробнице Дон Кихота Самсоном Карраско:

Здесь лежит идальго смелый,

Чья отвага забрела

В столь высокие пределы,

Что и смерть не возмогла Прах смирить похолоделый.

Так оно и есть, ведь Дон Кихот бессмертен, благодаря своей смерти: смерть дарит нам бессмертие.

Ничто не проходит, ничто не рассеивается, ничто не уничтожается; увековечиваются самая малая частичка материи и самый слабенький силовой удар, и нет мечты, какой бы мимолетной она ни была, которая где‑нибудь не оставила бы навечно свое отражение. Подобно тому как все, что проходит через какую‑то точку в бесконечном мраке, вдруг загорается, вспыхивает на мгновение, точно так же вдруг сверкнет в нашем сознании теперешних дней все то, что движется от бездонного будущего к бездонному прошлому. Нет ни мечты, ни момента, ни явления, ни чего бы то ни было, что не вернулось бы к вечным глубинам, откуда все вышло и где пребудет. Сон — вот что такое это внезапное мгновенное проникновение в сущность мглы, сон — вот что такое жизнь, и когда угаснет мимолетная вспышка света, отблеск ее канет в глубины мрака и там останется и пребудет; сильнейшее из сотрясений не зажжет его когда‑нибудь снова раз и навсегда. Ибо смерть не торжествует над жизнью, когда жизнь становится ее добычей. Смерть и жизнь — всего лишь убогие термины, которыми мы пользуемся в этой темнице времени и пространства; у смерти и жизни — общий корень, и корневище этого корня коренится в вечности; в Боге, который есть Сознание Вселенной.

Заканчивая свое повествование, историк подвесил свое перо и сказал: «Здесь, на этом крючке и медной проволоке, ты будешь висеть, о мое перо, не знаю, хорошо или плохо очиненное. Ты проживешь на ней долгие века, если только какие‑нибудь наглые и подлые историки не снимут тебя, чтобы осквернить».

Боже меня упаси от попытки поведать о событиях, которые могли ускользнуть от обстоятельнейшего создателя истории Дон Кихота; я никогда не почитал себя всезнающим, никогда не рылся в архивах, где хранятся сведения о деяниях рыцарей Ламанчи. Я лишь хотел объяснить и прокомментировать житие Дон Кихота.

«Для меня одного родился Дон Кихот, как и я — для него; ему дано действовать, мне — описывать», — говорит историк своему перу.296 А я говорю: Дон Кихот и Санчо родились, чтобы Сервантес рассказал об их житии, а я объяснил бы его и прокомментировал. Сервантес родился, дабы рассказать о нем и объяснить его, а я родился, чтобы истолковать его… Никто не может рассказать твое житие, никто не может объяснить и истолковать его, сеньор мой Дон Кихот, кроме тех, кто охвачен тем же безумием, что и ты, безумием неприятия смерти. Молись же за меня, о мой сеньор и покровитель, молись своей Дульсинее Тобосской, дабы она, уже расколдованная благодаря бичеванию твоего Санчо, повела меня за руку к бессмертному имени и славе. И если жизнь есть сон, позволь мне видеть ее во сне бесконечно!

Судьба! Мы идем к престолу, Не буди, если сон все это… («Жизнь есть сон», д. III, явл. 5)297

Там я, по силам моим, подвизался… 289 (греч, пер, Н. Гнедича)

(«Илиада», песнь первая, стих 271) (греч.)290

ДОПОЛНЕНИЯ

I. ЭССЕ УНАМУНО О ДОН КИХОТЕ

РЫЦАРЬ ПЕЧАЛЬНОГО ОБРАЗА

Бьюсь об заклад, — промолвил Санчо, — что скоро не останется ни одного трактира, ни одной гостиницы, постоялого двора или лавки цирюльника, где не были бы изображены наши подвиги. Но я хотел бы, чтобы их изобразил художник поискуснее этого.

Ты прав, — сказал Дон Кихот, — этот художник похож на Орбанеху, живописца из Убеды: когда его спрашивали, что он пишет, он отвечал: «А что выйдет», — и, нарисовав петуха, подписывал: «Се петух», чтобы не приняли его за лисицу.

(«Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», глава LXXI части второй)

Создать портрет Дон Кихота — задача гораздо более трудная, чем волка накормить, но в то же время и самая достойная для испанского художника. Не проиллюстрировать бессмертное произведение Сервантеса, но облечь видимой и конкретной плотью своеобразный, живой дух, а не некую отвлеченную идею — подобный труд никогда еще не был столь своевременным, как сейчас, когда бродит по свету Божию, будоража людей и стремясь найти свое место, символизм в живописи. В Испании символизм в живописи еще не нашел своего воплощения,1 а истинным и глубоким символом, в полном смысле этого слова, является Дон Кихот — живое, конкретное осуществление действительности, чем более идеальной, тем более реальной. Символ этот отнюдь не абстрактный и не порожден каким‑либо исключением из общих правил.

Я приглашаю читателей поразмышлять немного о живописном выражении этого живого символа.

Данные, касающиеся изображения Дон Кихота, нужно искать в произведении Сида Амета Бененхели, в нем, но и не только в нем. В сочинении Сида Амета, поскольку он стал биографом Дон Кихота, открываются такие глубины, которые славный биограф и сам не до конца постиг. Искать поэтому следует и вне его творения, так как не только в нем жил и живет Хитроумный идальго.

С необыкновенной тщательностью занялся я поисками на ярких страницах «Хитроумного идальго» тех пассажей, которые относились бы более или менее прямо к внешности Дон Кихота. Я их пронумеровал, но предупреждаю, что нетерпеливый читатель может обойтись и без них.

— «Было нашему идальго лет под пятьдесят; крепкого сложения, тощий телом и худощавый лицом, он был страстным охотником и любил рано вставать».

Часть первая, глава I

— «…по прозванию Рыцарь Печального Образа (…) вид у вас, правду сказать, такой жалостный, какого я раньше еще никогда не видел».

Часть первая, глава XIX

— «…были поражены его странной наружностью: сухим и желтым лицом длиной с пол–аршина, сборным вооружением и видом, полным достоинства».

Часть первая, глава XXXVII

— «Примите, сеньора, эту руку (…). Я протягиваю ее вам не для того, чтобы вы ее облобызали, — нет, посмотрите на сплетение ее сухожилий, строение мускулов, ширину и крепость жил; судите же теперь, какой силой должна обладать рука, у которой такая кисть».

Часть первая, глава XLIII

— «…и был он так худ и тощ, что можно было принять его за иссохшую мумию».

Часть вторая, глава I

— «…это человек высокого роста, лицом худощавый, фигурой тощий и долговязый, волосы с проседью, нос орлиный и с небольшой горбинкой, большие черные, падающие вниз усы».

Часть вторая, глава XIV

— «…все удивляло его (Рыцаря Зеленого Плаща) (…) долговязая фигура его, тощее, желтое лицо…».

Часть вторая, глава XVI

— «…сыворотка потекла по лицу и бороде Дон Кихота (…) когда Дон Кихот, отерев голову, лицо, бороду и шлем…».

Часть вторая, глава XVII

— «Когда его разоружили и он остался в узких штанах, в камзоле из верблюжьей шерсти, длинный, прямой как палка, сухой, с такими впалыми щеками, что они словно целовали одна другую, вид у него был до того уморительный, что если бы прислуживавшие ему девушки не делали усилий, чтобы скрыть смех… то они наверное бы лопнули от хохота».

Часть вторая, глава XXXI

— «У Дон Кихота лицо покрылось красными пятнами, которые явно проступили и обозначились на его смуглой коже».

Часть вторая, глава XXXI

— «Первая девушка ловко и непринужденно подставила таз под бороду Дон Кихота; изумленный этой церемонией, он не вымолвил ни слова, полагая, что таков обычай в этой стране: мыть не руки, а бороду; поэтому он изо всех сил вытянул вперед шею, и в ту же самую минуту из рукомойника полилась вода, а девушка, державшая в руках мыло, принялась быстро натирать нашему покорному рыцарю не только подбородок, но и глаза и все лицо; со всех сторон взлетели снежные хлопья — такой белизны была мыльная пена…».

Часть вторая, глава XXXII

— «…и так как стремян не было, то ноги Дон Кихота висели в воздухе, и весь он был похож на фигуру, нарисованную или, вернее, вытканную на каком‑нибудь фламандском ковре, изображающем римский триумф».

Часть вторая, глава XLI

— «…поэтому, если сеньор Дон Кихот не придет нам на помощь, то мы и в могилу ляжем бородатыми.

— Я скорей позволю, чтобы мне вырвали бороду в земле мавров, чем допущу, чтобы вы оставались в таком виде».

Часть вторая, глава XL

— «…но один кот (…) кинулся ему прямо в лицо и вцепился в нос когтями и зубами…».

Часть вторая, глава XLVI

— «…она устрашилась еще больше при виде его: он стоял огромный, весь желтый…».

Часть вторая, глава XLVIII

— «Атаман весьма удивился, увидев (…) Дон Кихота, вид у которого был такой печальный и унылый, что он казался воплощением самой печали».

Часть вторая, глава LX

— «Удивительное зрелище являла собою его длинная, вытянутая, костлявая, желтая фигура, стиснутая узким платьем, неуклюжая и, главное, отнюдь не проворная».

Часть вторая, глава LXII

Имея перед собой эти семнадцать отрывков, какой‑нибудь Орбанеха мог бы уже изобразить Дон Кихота, чтобы как‑то выйти из положения. Шестой из них, являющийся описанием ламанчского идальго, которое сделал лукавый бакалавр Карраско во время приключения с Рыцарем Леса, стал классической отправной точкой для всех портретов Дон Кихота. Но даже подобное описание не всегда принималось во внимание, поскольку часто

Дон Кихота изображали с кончиками закрученных кверху усов, а вовсе не с «падающими вниз» усами.

Самый требовательный источниковед, надеюсь, был бы доволен таким обилием источников — целых семнадцать цитат. С уверенностью можно сказать, что столь полного набора примет не могло быть и у членов вооруженных отрядов Санта Эрмандад, которые собрали сведения о приметах этого «разбойника с большой дороги», с тем чтобы схватить его; а известно, до чего дотошно официальное правосудие во всем, что касается особых примет и вещественных доказательств.

Некоторые данные, на первый взгляд, кажутся неуместными, как например в цитате XIV; но вскоре проницательный читатель сам увидит, каковым должен был быть нос Дон Кихота, если в него мог вцепиться кот когтями и зубами одновременно. Нет несущественного факта, и это точно доказывает антропометрический реестр, недавно появившийся в Образцовой тюрьме.[54]

В высшей степени интересны данные, хотя они и не фигурируют в приведенных выше примерах, относительно того, что Дон Кихот «долгие годы страдал болезнью почек» (глава XVIII части второй); к этому я добавлю, что желтый цвет его лица и его поступки определяют его как человека раздражительного, обладавшего, кроме того,. прекрасным обонянием и слухом (глава XX части первой); учитывая эти данные, какой‑нибудь умный, дотошный сыщик мог бы разобраться в темпераменте и характере Дон Кихота. Очень жаль, что еще никто из опытных сервантистов не предпринял работу по изучению физиологии Дон Кихота! Я полагаю со своей стороны, не углубляясь в существо вопроса, что его темперамент должен был быть горячим и суровым; опираясь на это суждение и на «Исследование способностей к наукам» доктора Уарте,[55]-2 можно было бы далеко пойти.

Сид Амет Бененхели, вероятно, был пунктуальнейшим биографом и, ис- хочниковедом из самых придирчивых, как и положено истинному арабу; но его переводчик, славный Сервантес, подойдя к тому моменту, когда Дон Кихот прибывает в дом дона Диего Миранды, Рыцаря Зеленого Плаща (глава XVIII части второй), говорит нам: «Здесь автор описывает весьма обстоятельно дом дона Диего, перечисляя нам все предметы, которые обычно можно найти в доме богатого деревенского дворянина; но переводчик этой истории решил обойти молчанием эти подробности, ибо они не относятся к главному предмету истории, вся сила которой состоит в ее правдивости, а не в холодных отступлениях».

Сила правды, с одной стороны, а с другой — мелкие подробности, холодные отступления, обстоятельства, которые источниковеды всех времен живописуют с такой писарской точностью в своих литературных этюдах.

А что есть правда?3 Что здесь правда и в чем ее сила?

Правда — это факт, но факт всеобъемлющий и живой, таинственный, универсальный, корнями уходящий в чудеса. Деяния,[56] превращаясь в мелочи, дробятся при анализе и анатомировании в пыль, в факты, и при этом исчезает живая реальность.

Сила правды Дон Кихота заключается в его душе, в его человеческой и кастильской душе, и правда обнаруживается в его лице, где отражается душа. «Но должны ли мы отделять его душу от облика или его облик от души?» — спросит кто‑нибудь и добавит, что в чертах лица его, во всем физическом складе мы сможем лучше разглядеть правду его души. На что отвечает сам Дон Кихот, описывая (в главе I части второй) черты лица Амадиса, Рейнальдо и Роланда, которые «были такими, какими их описали, и, основываясь на их характере и совершенных ими подвигах, всякий с помощью разумной философии может определить их черты, окраску тела и рост».

«С помощью разумной философии»! Не хуже по крайней мере той, согласно которой на основании черт лица, цвета кожи и роста можно представить себе содержание героических свершений и суть характеров; ведь если из деяний выводятся характеры, то из характеров можно выводить деяния. Обратимость, которая ускользает от тех, кто в рамках либо идеализма, либо реализма, тоже обратимых, оспаривает либо одну, либо другую доктрину, подобно тем двум кабальеро, которые спорили из‑за цвета щита, притом что каждый из них видел только одну сторону, — согласно глубокомысленной притче Карпентера.5 Для Дон Кихота истинной философией была, естественно, его собственная, кастильская, то есть реализм, благодаря которому по подвигам можно определить черты лица, от внутреннего прийти к внешнему, — реализм центробежный, своевольный, превращающий мельницы в великанов, и не более безумный, чем тот, что превращает великанов в мельницы, не менее реалистический и не менее идеалистический. В конце концов не от черт лица зависят подвиги и не от подвигов — черты лица, подобно тому как орган не предшествует функции и функция не предшествует органу, а все взаимодействует друг с другом, непрерывно проистекает из великой всеобщей причины, причины и следствия одновременно, причины–следствия или и не причины и не следствия, как угодно, поскольку в определенный момент все это становится единым. И довольно метафизических рыцарских романов, которые славного Алонсо Кихано привели к тому, что «от недосыпания и чрезмерного чтения мозги его высохли, и он совсем рехнулся».

Художник, который пожелал бы написать портрет Дон Кихота с помощью разумной донкихотовской философии, должен извлечь из его подвигов и условий жизни представление о чертах лица, оттенке кожи и росте Рыцаря; художник должен исходить из тех эмпирических данных, которые Сид Амет нам предлагает как самые убедительные доказательства. Чтобы достичь этого, живописец должен раскрыть душу Дон Кихота, вдохновиться необыкновенными подвигами и возвышенностью натуры своего персонажа и таким образом найти путь от своей души к душе Дон Кихота, а если вдруг в художнике ничего нет от Дон Кихота, пусть немедленно откажется от этого предприятия, оно уготовано другому, и при этом нужно помнить о том, что сказал сам Дон Кихот: «Пусть меня рисует кто хочет, лишь бы он меня не обезображивал,[57] потому что легко потерять терпение, когда тебя так оскорбляют» (глава LIX части второй).

Изобразить Дон Кихота, не обезобразив его, — значит облечь его душу в тело, сквозь которое душа эта словно просвечивает и которое отмечено индивидуальностью Рыцаря; значит достичь в живописи символичности, исполненной величайшей экспрессии и силы, то есть создать образ человека–символа. И чтобы сделать это, нужно искать душу ламанчского идальго не только на бессмертных страницах Сида Амета, но и вне этих страниц.

Дон Кихот жил и живет не только на страницах книги, и испанский живописец, достойный запечатлеть его, может найти его живое воплощение в глубинах своего духа, если будет искать его с любовью, погружаясь все глубже, настойчиво докапываясь до сути. Сид Амет только очертил биографию некоего живого реального человека; и так как немало людей живут в заблуждении, будто никогда и не было Дон Кихота, нужно взять на себя труд, каковой и сам Рыцарь взял на себя, дабы убедить людей в том, что в мире были странствующие рыцари.

Как только наука, все анатомирующая и анализирующая, погружает скальпель в живую ткань, где переплетаются и смешиваются легенда и история, или пытается обозначить границы между ними, с одной стороны, и романом, иносказанием и мифом — с другой, вместе с жизнью исчезает и правда, остается только правдоподобие, столь полезное для источниковедов и всякого рода соглядатаев. Только убивая жизнь и вместе с ней подлинную правду, можно отделить исторического героя от героя романа, мифа, сказки или легенды и утверждать, что кто‑то существовал в полной мере или почти в полной мере, другой — наполовину, а кого‑то и вообще не бывало; ведь существовать — значит жить, и кто действует, тот существует.

Существовать — значит действовать, а разве Дон Кихот не действовал и не действует в душах так же энергично и живо, как действовали до него странствующие рыцари? Так живо и энергично, как и множество других героев, об исторической реальности которых свидетельствует не только Альваро Тарфе.[58]

Будущий герой сначала зарождается в душе народа, а уж потом является на свет, душа народа предугадывает его в скоплении некоего духа, рассеянного в мире, и ждет его прихода. В каждую эпоху, как говорят, появляется герой, который ей нужен. И это понятно, поскольку герой каждой эпохи впитывает в себя великие идеи своего времени, единственно для того времени великие; он чувствует потребности своего времени, свойственные только той эпохе, и проникается ими. И иной герой может кончить дни в нищете или унижении, на галерах или в сумасшедшем доме, а случается, и на эшафоте.

Герой — это индивидуализированная коллективная душа народа: его сердце бьется в унисон с сердцем народа, но его ощущения более субъективны; это прототип народа и его воплощение, духовная суть народа. И нельзя сказать, что герои ведут народ за собой — нет, герой — это сознание и словесное выражение народных устремлений.

Герой, царственное рождение которого предчувствуют, часто слишком возвышен, чтобы предстать в смертной плоти; а иной раз непомерно ограниченной, для того чтобы принять его, оказывается среда; тогда возникает идеал, легендарный или книжный, рождающийся не во чреве женщины, а в фантазии мужчины. Эти герои, что живут и борются, и ведут народы к борьбе, и в ней поддерживают их, не менее реальны и живы, чем герои, облеченные в плоть и кровь, осязаемые и бренные. Справедливо, что Великий капитан, или Фран- сиско Писарро, или Эрнан Кортес^7 привели своих солдат к победе, но не менее верно и то, что Дон Кихот поддерживает дух мужественных борцов, внушая им решимость и веру, утешая в поражении, призывая к сдержанности в миг торжества. Он живет с нами и поднимает наш дух; в жизни бывают моменты, когда ты видишь его верхом на Росинанте, явившемся помочь, подобно святому Иакову,8 тем, кто его призывает. Действовать — значит существовать, а сколько живых людей, находящихся в плену узкого сегодня, создают меньше, чем великий безумец, в котором возродился славный Алонсо Кихано, когда мозги его высохли и он утратил разум. Когда мы вернемся в землю, откуда мы вышли, разве от нас останется больше, чем от Дон Кихота? Что осталось от Сида Амета, его биографа? В преходящем и случайном мире наш дух постоянно и необходимо творит. В этом состоит величайшая реальность; вся история является идеализацией существующего во имя того, чтобы идеал обрел существование. Создал ли Гомер Ахилла или Ахилл его создал?

«Вы желаете меня уверить, что на свете не было ни Амадиса, ни всех других рыцарей — искателей приключений, о которых подробно рассказывается в романах; это похоже на то, как если бы люди старались доказать, что солнце не светит, лед не холоден и земля не тверда. Какой же человек на свете сможет убедить нас, что история инфанты Флорипес и Ги Бургундского — не истина? Или подвиги Фьерабраса на Мантибльском мосту во времена Карла Великого? Черт меня побери, если все это не такая же правда, как то, что сейчас день! Если же это ложь, то значит не было ни Гектора, ни Ахилла, ни Троянской войны, ни двенадцати пэров Франции, ни короля Артура Английского…» (глава XLIX части первой).

В этом был прав Дон Кихот, а те, кто называют его полным безумцем и бросают в него камни, видя его в клетке, сами то и дело грешат кихотизмом; ибо кто из этих хулителей не пользуется на каждом шагу скрытым принципом кихотизма: это прекрасно, значит, это истинно?[59]

Встречаются в иных романах персонажи, являющиеся всего лишь гомункулусами, ибо они детища авторской фантазии, пребывающей в безбрачии, но есть и другие, рожденные истинным супружеством, от фантазии, которую оплодотворила и сделала матерью душа их народа. Герой легенд и книг, подобно историческому лицу, может стать воплощением души народа. Такие герои действуют, а значит, существуют. Кастильская душа дала жизнь Дон Кихоту, живому, как она сама.

Так же и Сид Амет, со своей стороны, увидел своего героя живым с чертами лица, цветом кожи и ростом, увидел его чудесным зрением, что имеет важное значение для отрывков, с которых начинается это эссе. Ведь иногда случается, что творец какого‑нибудь героя нечетко видит его, может быть, из‑за того, что не обладает гениальностью зрительного восприятия. Так, Шекспир, в сцене 2 акта V «Гамлета», когда Гамлет бьется с Лаэртом, заставляет королеву сказать, что Гамлет толст и задыхается, и предложить ему платок, с тем чтобы он вытер лоб:

He's fat, and scant of breath.

Here, Hamlet, take napkin, rub thy brows.[60]'9

И кто же представляет себе или рисует Гамлета толстым?[61] Да что там! Кто узнал бы Санчо, если бы его изобразили долговязым? И тем не менее Сервантес рассказывает, что на одной из картинок, что украшали рукопись Сида Амета Бененхели, изображена битва Дон Кихота с бискайцем, а на другой под изображением Пансы написано: «Sancho Zancas (Санчо Долговязый)», потому что, «…судя по картинке, у него был большой живот, короткий торс и длинные ноги, и потому, вероятно, его и прозвали Панса и Санкас — прозвища, которые неоднократно встречаются в этой истории» (глава IX части первой).

Но Сид Амет, должно быть, хорошо видел Дон Кихота, с одной стороны, а с другой, — вероятно, образ его не был ни размытым, ни двойственным, лицо его было единственно возможным при такой душе, потому что оно настолько отражало его дух, что если бы он воскрес, не было бы нужды никакому Антонио Морено прикреплять пергамент с надписью к его спине.

Все мы, при виде таких лиц, говорим: «Как он похож на Дон Кихота!» И немало людей носят это прозвище, но относится оно лишь к телесной их оболочке, а не к духовной сути, в ней заключенной.

Лицо Дон Кихота было, скорее всего, из тех, что, увиденные раз, никогда не забываются, и биограф увидел его во всей реальности.

Что более всего поразило Сида Амета в образе Дон Кихота, так это его печаль — несомненно знак безграничной печали его глубокой души, бездонно глубокой, печальной и открытой, подобно лишенным растительности ламанч- ским просторам, тоже печальным и величественным в своей торжественности, отмеченным тихой печалью невозмутимого сурового материка.

Санчо его окрестил «Рыцарем Печального Образа» (цитата И). Роке Гинарт сказал о нем, что «вид у него был такой печальный и унылый, что он казался воплощением самой печали» (цитата XVI), и все, кто встречался с ним, любуясь им, пугались, однако, при виде печального и странного выражения его лица, как если бы в нем отражалась его огромная душа, совершенно по–своему воспринимавшая мир. Этот кастильский Христос был печален до самой своей прекраснейшей смерти.

Сами черты его физиономии меланхоличны: «падающие вниз» усы, орлиный нос, морщинистое, худое лицо.

Но печаль его не была похожа на печаль, изливающуюся в слезах и жалобах, каковую выражает бледная физиономия с долгой гривой, искусно растрепанной, — чахоточную печаль сентиментального эгоиста; нет, это была печаль борца, покорного своей судьбе, — из тех, кто стремится преломить плеть Господа Бога, целуя ему руку; это была серьезность, поднявшаяся над веселостью и над грустью, с веселостью перемешанной; это был не детский оптимизм, не старческий пессимизм, но печаль, полная здорового смирения и жизненной простоты.

Настолько печальным был вид Рыцаря Печального Образа, что Санчо назвал этот вид «жалостным» (цитата И), а изливавшая душу взбалмошная Альтиси- дора, принимая Дон Кихота за злобного тупицу, не желала видеть перед своими глазами не то чтобы «его печального образа, а (…) его гадкой и гнусной образины» (глава LXX части второй). И это нас приводит к вопросу: был ли Рыцарь Печального Образа безобразным?

«Но все же я не могу понять, — говорил Санчо, — что такое увидела в вас эта девушка и что могло бы ее победить и покорить: где то изящество, щегольство, остроумие, красота лица, которые могли бы, вместе или порознь взятые, ее обольстить? Ибо, истинная правда, что, сколько раз я вас ни оглядывал от пяток до кончиков волос на голове, я всегда находил больше такого, что может скорее испугать, чем обольстить; и так как я слышал тоже, что красота — первейшая и главнейшая вещь, в которую люди влюбляются, то я никак не могу взять в толк, во что влюбилась эта бедняжка?

— Заметь себе, Санчо, — возразил Дон Кихот, — что существует два рода красоты: одна красота духовная, другая телесная; духовная красота сказывается и проявляется в разуме, в добродетели, в хорошем поведении, в щедрости и благовоспитанности, — а все эти свойства могут присутствовать и совмещаться в человеке некрасивом; и когда взор устремляется на эту красоту, а не на телесную, то зарождается любовь пылкая и упорная. Я и сам вижу, Санчо, что я некрасив; но я знаю и то, что я не урод; а достаточно быть человеку не чудовищем, чтобы его могли сильно полюбить, если только он обладает названными мною душевными качествами» (глава LVIII части второй).

Будь Дон Кихот более пытливым исследователем, он сослался бы на то, что красота является отражением доброты, и мог бы привести в свою пользу больше доказательств, из числа тех, что заключены в женском афоризме: «Медведь и мужчина в одном схожи: чем неприглядней, тем пригожей».

Все различают красоту поведения и внутреннюю красоту; все говорят о пошлости красивых лиц и о привлекательности лиц безобразных. И так уж случается, что во вкусах всех людей традиционное представление о красоте борется с тем, что только еще формируется. Потому что прекрасное, являясь непосредственным проявлением и сутью доброты, отличается от нее. Существует традиционная человеческая красота, которая проявляется в атлетическом теле, выражается в доброте человека, обладающего даром речи и мысли, варвара — борца за существование, дикаря, недавно облекшегося в одежды; с другой стороны, формируется представление об иной человеческой красоте, которая раскрывается в доброте общественного и рационального существа, блистающего интеллектом. Какой‑нибудь последователь Спенсера^11 сказал бы, что, подобно тому как воинствующие сообщества, основанные на соперничестве и своеобразных обычаях, выработали определенный тип человеческой красоты, его создадут и индустриальные сообщества, основанные на сотрудничестве и справедливости.

Вся история рода людского не что иное, как долгая и печальная борьба за приспособление Человечества и Природы друг к другу, подобно истории каждого человека, представляющей собой жестокое поле битвы между духом и миром, который его окружает; и по мере того как дух, проникая в мир, обогащается им, они переплетаются между собой и формируют друг друга, а тело все более становится не облачением из плоти, а выражением духа. Возможно, наступит день, когда самое прекрасное тело станет вместилищем самой прекрасной души.

«Физиогномика есть единственная наука, являющаяся базой для других, потому что мы знаем только лицо вещей», — учил Лафатер.12 Пока еще это не так. Но, может быть, так будет, поскольку человек соткан из противоречий и постоянно находится в борьбе, а его лицо только часть его самого — но очень небольшая часть, и по его лицу не дано узнать его душу. Вид бывает обманчив, и какие ужасные трагедии, поистине эсхиловские, рождает ложь обманчивых лиц!

Поскольку тело еще не превратилось в облачение, сквозь которое просвечивает душа, еще не сформировалась и будущая человеческая красота и продолжает главенствовать красота «двуногого без перьев».13

Но нужно верить художественным чутьем, как в эстетическую догму, что каждый глубокий и особенный характер, прочно утвердившийся на своей духовной основе, живет в полнейшем соответствии со своей плотской туникой, подгоняя ее под свои очертания.

Черты лица — нечто данное, возможно передающееся по наследству; длительное страдание оставляет след на лице, добродетель украшает его, а порок уродует. Как говорят у нас в Испании, лицо — зеркало души, каков в колыбельку, таков и в могилку, и не всяк монах, на ком клобук.

По мере того как человек делается более гармоничным, более совершенным, то есть законченным, созданием, по мере того как он все лучше приспосабливается к среде, в которой живет, все более приноравливается к ней, лицо его все более становится зеркалом души. Потому что лицо, отражая вековой результат взаимных действия и противодействия субъекта и среды, получает черты свои в наследство от различных и даже не совместимых между собой предков, с одной стороны, а с другой — приобретает эти черты в процессе жизни; в конце концов лицо подчинится душе, и выражение лица станет правдивым, когда переплетутся и будут в полном согласии субъект и среда, которая его окружает.

«Человек, который походил бы на самого себя и больше, и меньше всего, — говорил Лафатер, — нрав которого, и постоянный, и неровный, был бы и проще, и переменчивее одновременно; человек, который при всей своей живой и деятельной натуре был бы в ладу с самим собой и отдельные черты которого, самые подвижные, никогда бы не утрачивали твердости, отличающей его характер в целом, — такой человек да будет для вас священен».

Относительно такого характера, как характер Дон Кихота, столь чистого, столь цельного, столь определенного в отношении среды, в которой он живет, нужно принять за аксиому, что лицо есть чистейшее зеркало его прекрасной души. И эту красоту души, именно ее должен прочувствовать живописец, который пожелает изобразить лицо, отражающее душу Дон Кихота.

Но не только тело возвещает о том, каков дух человека общественного, человека, носящего одежду; возвещает о том и сама одежда.

«Обнаженная натура — вот искусство!» — восклицают многие.

Да, это искусство — искусство изображения «двуногого без перьев», а не homo politicus,14 человека общественного и одетого.[62] Нагота греческих статуй частично отражает эллинскую душу; современная же скульптура, которая рождается медленно, с трудом, среди агонии и боли, лучше выражает себя в богатейшей сложности складок одежды — среды, соответствующей современному человеку.

Костюм не проявление снобизма и сиюминутной элегантности, не безупречного покроя платье; живым его делают заплаты и складки. Трудно понять это до конца, пока двери захлопываются перед тем, у кого на голове нет цилиндра — клейма рабства, символа и торжествующего наследия тех уродств, которыми украшают свою голову дикари.

Рескин учит в своих «Флорентийских утрах», что забота о складках одежды и дотошность в их изображении являются знаками идеализма и мистицизма, упоминая при этом изваяния канефор Парфенона и стихари наших священников; пышные просторные одеяния на картинах Тициана, например, говорят о том, что некоторые художники меньше думают о душе, чем о теле.15 Не раз говорилось, что народы, пройдя путь от язычества к христианству, облачили изображения обнаженных богинь, превратив их в чистых дев. Они их одели, вот и все, но это «все» значит гораздо больше, чем думают те, кто лукаво ссылается на этот факт.

И здесь пригодились бы фрагменты из «Хитроумного идальго», где упоминается платье Дон Кихота, но оставим это живописцу, который пожелал бы изучить костюм Рыцаря и попытался бы его изобразить, а вместе с костюмом и все, что его окружало. Этой дорогой мы зашли бы слишком далеко.

В общем следует писать портрет Дон Кихота в высшей степени правдиво, с помощью донкихотовской философии, веря в его бесспорное реальное существование, героическое и действенное, раскрывая его материальную оболочку через его душу и помогая себе данными, которые нам представляет его биограф Сид Амет, муж удивительной способности зрительного восприятия.

Любопытно было бы задаться целью проанализировать, как писали и пишут Дон Кихота в различные времена и в различных странах; изучение это составило бы часть исследования о формах кихотизма. Потому что существуют различные типы Дон Кихота у различных народов, которые более или менее поняли его. Есть французский тип, молодцеватый, с пышными жесткими, а не «падающими вниз» усами, без отчетливых знаков печали; этот тип более похож на арагонского Дон Кихота Авельянеды, чем на кастильского Дон Кихота Сервантеса.[63]

Есть английский Дон Кихот, приближающийся более всего к истинно испанскому типу. Самые правдивые изображения — испанские, что естественно,[64] и если бы взять их и соединить, как делается иногда при создании сложных фотографий, таким образом, чтобы основные черты усилились, а незначительные ушли в тень, нейтрализовались, получился бы эмпирический архетип, несколько туманный и графически абстрактный, и художник мог бы извлечь из него подлинный образ Дон Кихота. Такой архетип — это образ, который смутно ощущали, мысленно представляли себе наши художники и рисовальщики и даже те, кто таковыми не являются; образ, который заставляет восклицать: как он похож на Дон Кихота! Такому смутно различимому архетипу талантливый художник придал бы индивидуальную, живую выразительность, рисуя его с той чрезмерной скрупулезностью, с какой некоторые английские художники изображают ангелов и идеальных существ, с той потрясающей тщательностью, которая свойственна фигурам Ханта,32 с той удивительной реалистичностью, которая характерна для Веласкеса[65] в воспроизведении мифологических героев.34 Нужно изображать его с верой, с той верой, которую дает донкихотовский идеализм, источник любого по–настоящему правдивого произведения, идеализм, который оставляет позади, хочешь ты того или не хочешь, всех Санчо; нужно писать его с верой, которая есть обличение вещей невидимых, с твердой верой, что Дон Кихот существует, живет и действует, как верили в существование святых и ангелов изображавшие их замечательные художники–примитивисты.

Но сервантесовский текст, как правило, даже не принимают во внимание. Самое большее, что имеют в виду, это цитату VI, а иногда и ее не принимают к сведению; обычно рисуют, вдохновляясь изображениями второй, или третьей, или энной руки, подобно тому как создаются карикатуры на наших политических деятелей.[66] Мы видим, что чаще всего Дон Кихота изображают безбородым, несмотря на цитаты VIII, XI и XIII, которые я привел с тем, чтобы показать, что бороду он носил, даже если не иметь в виду указание Сида Амета на то, что ему брили бороду, а значит, естественно, она у него была.[67]

Чтобы немного дополнить этот этюд, неплохо было бы провести аналитическое исследование внешнего облика Дон Кихота, каким он предстает в тексте Сида Амета.

Можно будет заметить, среди других любопытных вещей, что Дон Кихот оказывается одного мнения с Лафатером, а Лафатер, этот мягкий и искренний физиономист, обнаружил, что нос Дон Кихота выдает порывистую натуру, преданную своим идеям. Но я полагаю, что самый придирчивый источниковед останется доволен моим усердием и скрупулезностью моих фактологических исследований и не потребует от меня дополнительного анализа. Он не нужен, тем более что речь идет о выявлении самой правдивой, но кажущейся абсурдной и нелепой правды — реального, действительного существования Рыцаря Печального Образа. Оно реально, поскольку идеально; действительно, поскольку действенно; этот анализ не нужен еще и потому, что, несмотря на всю фактологию, не бывает незначительных фактов — все они таинственны и чудодейственны.

Но остается последний вопрос, в высшей степени своевременный, а именно: состоит ли задача современного художника в том, чтобы изображать Дон Кихота по–донкихотовски, «с помощью философии», как живой символ высшего проявления кастильской души?

Оставляю этот вопрос открытым для читателя.

14 ноября 1896 г.

СМЕРТЬ ДОН КИХОТУ!

С тем же правом, с каким Карлейль сопоставлял Шекспира и индийские владения Британии,1 мы должны сказать, что Дон Кихот для Испании более ценен, чем ее умирающая колониальная система. В свете «Дон Кихота» должны мы видеть нашу историю.

Бедный ламанчский идальго, обезумев от чтения рыцарских романов, бросился в чисто поле искоренять то, что казалось ему несправедливостью, и завоевывать государства. И не по своей вине, а по вине коня он часто оказывался поверженным наземь совершенно для себя неожиданно, — по вине клячи, которой он позволял выбирать дорогу на свое усмотрение, считая, что в этом и состоит сущность приключений. И так же не по своей вине, а по вине правительств, что правят им по своей прихоти, испанский народ не раз оказывался поверженным, оставленным на милость погонщиков мулов, которые и пересчитывали ему ребра в свое удовольствие. Бедняга рыцарь и бедняга народ умеют, по крайней мере, утешить себя, а это уже немало.

Когда Рыцарь Белой Луны победил Дон Кихота и, не обращая внимания на слова: «…возьми мою жизнь, раз ты отнял у меня честь», приказал ему возвратиться домой и не выезжать оттуда год, наш идальго направился в свою деревню, намереваясь исполнить приказание. Но не успел он вернуться домой, как у него началась лихорадка, которая стоила ему жизни. И тогда, проснувшись исцеленным после шестичасового сна, благословил наш идальго всемогущего Бога, чье милосердие безгранично, «и грехи человеческие не могут ни ослабить, ни отвратить его». Чувствуя, что он на пороге смерти, решил он умереть таким образом, чтобы дать понять, что жизнь его не была очень уж плохой, и чтобы за ним не утвердилась слава сумасшедшего. «Поздравьте меня, добрые сеньоры: я теперь уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свои поступки прозванный Добрым». Такой примерной смертью умер рыцарь Дон Кихот, принадлежавший истории, чтобы воскреснуть перед Божиим судом в достойном идальго Алонсо Кихано, принадлежащем вечности.

Безумие в каждом, кого оно затронет, есть перевертыш его здравомыслия; каким ты был в здравом уме, таким и безумцем станешь. Но порой безумие взбаламучивает осадок гордыни и тщеславия, дремлющих в каждом смертном. Странное временное помешательство Дон Кихота было, возможно, перевертышем вечной доброты Алонсо Кихано, но в большей степени — всплеском ложной гордыни, заблуждением его души. Он почувствовал себя посланником Господа на земле и десницей, коей вершится на земле правосудие.2

Испания, рыцарская историческая Испания должна, как Дон Кихот, возродиться в вечном идальго Алонсо Добром, в испанском народе, который живет в глубине истории, в большинстве своем ее не ведая, — на свое счастье.3 Испанская нация — нация, не народ — побитая и сломленная, должна выздороветь, если сумеет, как выздоровел ее герой, чтобы умереть. Да, умереть как нация и жить как народ.

В самом деле, нации, порождение трудолюбивой истории, рано или поздно должны умереть, и я верю, и надеюсь, и желаю, чтобы это случилось как можно раньше. Их переживут, так или иначе, народы — их бессмертная сущность. Может быть, главная задача истории — создавать исторические нации и наделять народы самобытностью, порождать различия между ними, тем самым подготавливая их будущее слияние в единую семью человечества, руководимую общим Отцом.

Жизнь отдельной нации, как и жизнь отдельного человека, должна быть всечасным приготовлением к смерти,4 упражнением, необходимым, чтобы дать человечеству чистый, мирный, христианский народ, смывший с себя первородное пятно дикости — порождение самой идеи воинственности.[68]

Готовясь к смерти, да излечимся мы по воле Господа от безумия, навязанного нам рыцарскими романами нашей истории, — ведь мы всегда в наших общих бедах прибегаем как к проверенному средству к какому‑нибудь из ее романов.

Как славно, что священник с цирюльником, словно по наитию, пересмотрели книги Дон Кихота, лишили его всех, сожгли большинство и замуровали комнату, где они хранились. Ах, если бы можно было позабыть историю испанской нации! Ах, если бы получить доступ к почти не тронутой сокровищнице народа–идальго, что пашет свои земли в смиренном молчании и живет в счастливом неведении того, что случилось при Отумбе, при Лепанто и при Павии!5 Продолжить историю Испании! Нужно как раз ее завершить, чтобы начать историю испанского народа. Потому что Испания это исторический призрак, чей символ — цветное полотнище; это видение, порожденное в первую очередь книгами. И эта Испания, нависшая над нами, держит нас в рабстве, удушая и угнетая. Ужасно рабство народов, бредущих вслед за своим жалким образом в истории; ведь история — не более чем поверхность жизни.

Один исключительно оригинальный испанский мыслитель, Анхель Ганивет, мечтает в своей изящной «Испанской идеологии», что после испано–романского, испано–арабского и испано–колониального периодов настанет у нас период чисто испанский, «в котором дух наш, уже сформировавшийся, даст плоды на своей собственной земли», мечтает об идеальном действии, «которое достигает апогея, только когда прекращается действие внешнее и все национальные жизненные силы сосредоточиваются внутри собственной территории».6 Это глубоко справедливо.

Нужно забыть о жизни, полной приключений, о желании навязать другим то, что, по нашему мнению, им подходит, о ложном желании распространить свою власть вовне. И главное, нужно поразмыслить о глубоко антихристианском характере рыцарского идеала. Если задачей нации, порождения буржуазных отношений, было обеспечить неравенство с помощью войны, то миссия народа — свершить в себе самом, ad intra, справедливость и принять христианство. Истинно христианский народ силой любви завоюет весь мир. Не покидая родной деревни, где его ждет «олья, в которой было куда больше говядины, чем баранины; на ужин почти всегда винегрет, по субботам яичница с салом, по пятницам чечевица, по воскресеньям в виде добавочного блюда голубь»,7 идальго Алонсо Добрый может скромно вершить справедливость, не бряцая оружием и не добиваясь для себя места в этой злосчастной истории, не заботясь о том, чтобы стать героем романсов и копл.8 Забота о том, чтобы остаться в истории, мешает жизни в вечности; это значит жертвовать человеком ради человека, народом ради нации; это один из самых печальных предрассудков, доставшихся нам от язычества, которое устами Гомера говорит, что боги заставляют людей истреблять друг друга, чтобы следующим поколениям было о чем слагать песни.9 «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов», — скажем мы вслед за Христом,10 история — кладбище, оссуарий^11 для мертвых событий, чья вечная душа остается с нами, с живыми. Только сломав и покинув свой кокон, жалкая гусеница сумеет расправить крылья, просушить их на свежем ветру и, уже бабочкой, полететь к свету.

Нации, идущие путем войны и протекционизма,12 живущие воинственным миром, угнетают народы. Не над нациями, а снизу, под ними, не в межнациональных военных союзах и не в дипломатических пактах, а в мучительном объятии тех, кто работает и страдает, вызревает братство, плодом которого может стать вечная евангельская истина. Придет день, когда самые почитаемые сегодня достоинства наций станут предметом жалости и осуждения для народов. Придет день — мы должны в это верить, — когда откроется сознанию христиан низкая ложь, что таится в варварском принципе римлян: «Si vis pacem, para bellum»,[69] и воцарится евангельское «Не противьтесь злому»;13 придет день, когда люди почувствуют, что без мира нет подлинной славы, славы христианской, а не язычески–рыцарской чести, день, когда сегодняшние утописты окажутся пророками, а наше историческое величие предстанет как суета сует. А если этот день сам по себе столь велик, что так никогда и не наступит, если это недостижимый идеал, неважно: мы должны к нему стремиться. Ведь недостижимой была и задача, вставшая перед нами, когда было нам сказано: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш».14

Да умрет Дон Кихот, чтобы возродился к жизни Алонсо Добрый! Смерть Дон Кихоту!

Вернувшись в свою пещеру, Сехисмундо размышляет о сне нашей жизни и решает, что хочет поступать хорошо:

' Но, правда ли, сон ли, равно. Творить добро я намерен.

Санчо, оставив Дон Кихота, приходит к Алонсо Доброму, бессмертному:

О вечности надо помыслить: Это — нетленная слава, Где счастье уже неусыпно И величье непреходяще.15

Да умрет Дон Кихот, чтобы возродился к жизни Алонсо Добрый! Смерть Дон Кихоту!

Смерть Дон Кихоту!

ГЛОССЫ1 К «ДОН КИХОТУ»: ОСНОВА КИХОТИЗМА

Безумство каждого зиждется на его разуме; этим я хочу сказать, что безумец совершает безрассудные действия или говорит глупости, едва лишь в поле его зрения возникает то, что взволновало бы его, будь он в здравом уме, ибо, в сущности, безумцы немногим отличаются от людей здравомыслящих: последние в помыслах своих столь же безумны, хотя и не выдают себя ни в словах, ни в поступках.

Высказав подобное соображение, посмотрим, какова основа безумия Дон Кихота, а для этого приведем четыре отрывка из неувядаемого рассказа о его приключениях, хотя можно было бы привести их сорок, а то и более.

«Наконец, совершенно свихнувшись, он возымел такую странную мысль, какая никогда еще не приходила в голову ни одному безумцу на свете, а именно что ему следует и даже необходимо для возвеличения собственной славы и для пользы родной страны сделаться странствующим рыцарем, вооружиться, сесть на коня и отправиться искать по свету приключений, одним словом, проделать все то, что в романах обычно проделывают странствующие рыцари: восстанавливать попранную справедливость, подвергаться разным случайностям и опасностям и таким образом обессмертить и прославить свое имя» (глава I части первой).

Отсюда очевидно, что в основе безумия Дон Кихота лежит то, что в другом месте, в моем романе «Любовь и педагогика», я назвал «геростратством»,2 то есть безумной жаждой бессмертия: если мы сомневаемся в том, что дух наш пребудет, она заставляет нас по крайней мере страстно желать бессмертия и славы для имени.

Бедняга Алонсо Кихано сошел с ума от чтения рыцарских романов и в сумасбродстве своем возжелал переселиться в них, чтобы была написана история его приключений и таким образом его имени были обеспечены бессмертие и слава. И мы видим, что, после первого своего выезда, очутившись в открытом поле, Рыцарь говорит себе так: «Когда в далеком будущем правдивая повесть о моих знаменитых деяниях увидит свет…»3 — и все, что следует далее. Та же навязчивая идея преследует его во время всех приключений.

Когда, побежденный Рыцарем Белой Луны, он возвращался в свою деревню, дабы исполнить покаяние, на него наложенное, ему на пути встретился лужок, на котором по дороге в Сарагосу он наткнулся на «разодетых пастушек и нарядных пастухов, пожелавших создать и возродить здесь пастушескую Аркадию, — мысль столь необычная, как и остроумная»; там он предложил Санчо обратиться в пастухов, купив нескольких овец и «все прочие вещи, необходимые для пастушеской жизни»: он, Дон Кихот, назовется пастухом Кихоти- сом, а Санчо — пастухом Паисино, и они пойдут «по горам, лесам и лугам», распевая песни и радуясь. А в конце Рыцарь утверждает, будто все это прославит их «не только в наши дни, но и в грядущих веках» (глава LXVII части второй).

Верно говорят, что каждый сходит с ума по–своему.4 Кажется, будто здесь Алонсо Кихано переключается на иной вид безумия, однако подоплека остается той же: если он сделался странствующим рыцарем, чтобы «обессмертить и прославить свое имя», то и в аркадского пастуха думает обратиться, дабы прославить себя «не только в наши дни, но и в грядущих веках».

И бедняга Алонсо Кихано Добрый сознавал сам, сколь горек корень его безумия, как видно из прекрасного, на мой вкус просто прекраснейшего, места в его необычайной истории.

Когда Рыцарь «увидел себя в открытом поле, свободным и избавленным от ухаживаний Альтисидоры» (глава LVIII части второй), он встретил крестьян, несущих для алтаря своей деревенской церкви «лепные и резные» статуи святого Георгия, святого Мартина, святого Диего Матамороса и святого Павла, и, воздав хвалу заслугам этих четырех странствующих рыцарей, окончил свою речь так: «…эти святые рыцари занимались тем же, что и я, то есть военным делом; разница между ними и мной состоит единственно в том, что они были святыми и сражались за небо, между тем как я грешник, который сражается за землю». И добавляет следующие полные глубокого смысла слова: «Они завоевали себе небо мощью своей руки, ибо Царствие Небесное берется силою, я же до сих пор еще не знаю, что я завоевываю своими трудами и усилиями; но если только Дульсинея Тобосская избавится от своих страданий, моя судьба сразу улучшится, разум мой окрепнет, и я, быть может, направлюсь по лучшему пути, чем это было до сих пор».

В этот миг нисхождения к здравому смыслу Дон Кихот показывает нам, что вполне осознает, в чем корень его безумия. Я не из тех, кто предполагает, будто творение Сервантеса имеет некий эзотерический смысл или будто автор намеревался воплотить некие символы в героях своей истории, но тем не менее я считаю, что нам позволено интерпретировать данных героев с помощью тех или иных символов.

Для меня Дульсинея Тобосская всегда была символом славы, то есть славы мирской, неутолимой жажды «обессмертить и прославить свое имя» в этом мире. И Хитроумный идальго объявляет в припадке здравомыслия, что если он когда‑нибудь излечится от жажды мирской славы, почестей и хвалы, то направит свои стопы к достижению иной славы, в которую он как старый христианин неколебимо верует.

И тут я перехожу к четвертому отрывку, где повествуется о высокой кончине высокого безумца: освободившись от «густого мрака неведения, которым его окутало злополучное и постоянное чтение презренных рыцарских романов», он кается в своих грехах, признает свою глупость и ту опасность, в какую ввергло его чтение подобных книг, и, оставив бредни, которые были для него поистине гибельными, старается, чтобы в минуту смерти с помощью Божией вымысел этот пошел бы ему на пользу. Алонсо Кихано умирает, раскаявшись в своем безумии, переживая его не как гнет поражения, но как тяжесть греха; умирает убежденным в своей вине. И поистине грехом было его безумие с точки зрения христианина, ибо проистекало оно из тщеславия, из мучительной жажды вечного восхваления, из геростратства.

Жажда жизни в веках заглушила в Дон Кихоте способность наслаждаться жизнью, столь присущую Санчо. Здравый смысл Санчо происходил из приверженности к этой жизни, к этому миру, постольку, поскольку он сам, лично тем и другим наслаждался, а героизм Санчо Пансы — ведь Панса тоже герой — состоял в том, что он следовал за безумцем, будучи в здравом уме, а для этого ему потребно было больше веры, чем безумцу, который следовал путем собственного безумия.

Великим было безумие Дон Кихота, а все потому, что великим был корень, из которого оно произросло: это неутолимое стремление пережить себя, которое является источником и самых нелепых сумасбродств, и самых героических подвигов. Те, кто более всего послужил своей отчизне и своим ближним, мечтали именно о том, чтобы, обессмертить и прославить свое имя.

Но есть два рода честолюбцев: те, кто верит в себя, и те, кто не верит. В тех, кто не имеет твердой веры в себя, жажда известности, не говоря уже о бессмертии и славе имени, порождает зависть: отсюда происходит жалкий тип неудачника. Прискорбно, когда Дон Кихот, не веря, что мельницы это гиганты, не решается выехать в поле, вооружившись копьем и покрыв голову шлемом.

История сохранила нам достопамятный образец геростратства: это Дже- ронимо Олджати, ученик Колы Монтано, который с помощью двух других заговорщиков убил Галеаццо Сфорцу, миланского тирана. Олджати, Лам- пуньяни и Висконти собрались ночью в церкви Святого Стефана, составили заговор и, испросив помощи у святого Амвросия, покровителя Милана, чей образ был перед ними, порешили убить тирана и исполнили это. И в момент казни, направляясь к эшафоту, Олджати воскликнуя: «Не падай духом, Джеронимо: тебя будут долго помнить. Умирать несладко, зато слава пребудет вечно!»5

Но нигде не встречалось мне такого сжатого, живого, мощного выражения истоков кихотизма, этого безумного стремления к увековечению и прославлению имени, как в одной из наших драм, которая сама по себе является чудом сжатости, живости и мощности выражения. Я имею в виду «Юношеские годы Сида» Гильена де Кастро, где Родриго Ариас, сраженный в поединке, произносит перед смертью такие слова: «Пусть я умру! Пусть слава будет вечной!»6

Принести себя в жертву славе, вместо того чтобы пожертвовать ею ради себя самого, — вот в чем глубинная сущность кихотизма и корень героизма. Может быть, жизнь и есть сон,7 но я, тот, кто видит ее во сне, сам сном не являюсь, что бы там ни говорил Шекспир, утверждавший, будто мы сделаны из той же древесины, что и наши сны.8 И тот не может сказать, что он умирает, кто, умирая, оставляет по себе живую славу.

Стоило бы труда проследить в нашей испанской истории свершения кихотизма, а заодно пронаблюдать, какое зло причинило нам то, что теперь самые великие наши честолюбцы ограничивают свое честолюбие достижением престижа и власти лишь при жизни и только в своей стране. Это‑то как раз и называется санчопансизмом, который удовлетворяется вполне, получив в правление остров Баратарию. В подобных умеренных честолюбцах больше здравого смысла, чем в честолюбцах необузданных, воистину донкихотствующих, но отчизна не должна подражать такому здравомыслию.

Алонсо Кихано показалось, будто ему следует и даже необходимо для возвеличения собственной чести, то есть для собственной славы, и для пользы родной страны сделаться странствующим рыцарем. Лучше всего служит родной стране тот, кто больше печется о возвеличении собственной чести, и, чем сильнее он жаждет, чтобы его имя распространилось по всему свету и прогремело в веках, тем больше силы вложит он в служение своей державе.

«Пусть я умру! Пусть слава будет вечной!»

ГЛОССЫ К «ДОН КИХОТУ»: ПРИЧИНА КИХОТИЗМА

Говоря о глубинной сущности кихотизма, я показал, что она связана с жаждой увековечить и прославить свое имя, со стремлением к бессмертию. К предыдущему изложению остается добавить, что и сам Сервантес в глубине души не был чужд подобным чувствам: он, завершая свое бессмертное творение, обратился к своему перу с такими словами: «Здесь, на этом крючке и медной проволоке, ты будешь висеть, о мое перо, не знаю, хорошо или плохо очиненное. Ты проживешь на ней долгие века…» — и чуть дальше: «Для меня одного родился Дон Кихот, как и я для него; ему дано действовать, мне — описывать».1 Сервантес сам жаждал обессмертить и прославить свое имя.

И естественно, что Сервантес открыл Дон Кихота в тайниках собственной души, извлек его из глубин собственного духа. Очень верно было подмечено и повторено не раз, что Дон Кихот и есть сам Сервантес. Он есть Сервантес в той мере, в какой тот воплотил в себе свое время и свой народ, он есть душа испанской нации, сосредоточенная в Сервантесе. А в этой душе — жажда оставить по себе имя.

При обсуждении того, что зовется культом смерти, к которому якобы привержены испанцы,2 кажется большой ошибкой утверждать, будто бы мы не любим жизнь потому, что она для нас тяжела; будто бы испанец никогда не ощущал особой приверженности к жизни. Я, напротив, полагаю, что он ощущал и продолжает ощущать величайшую приверженность к жизни, и именно потому, что жизнь для него тяжела; так называемый культ смерти и берет начало из этой величайшей приверженности к жизни.

Столь велика наша любовь к жизни, что мы желаем продлить ее до бесконечности и не можем примириться с ее потерей: надежда жить после смерти или страх не жить заглушают в нас наслаждение жизнью, эту joie de vivre,[70] столь свойственную французам.

И если иные возразят мне, будто они не могут питать такую надежду или терзаться таким страхом, ибо не верят в жизнь после смерти и вполне убеждены в том, что со смертью каждого из нас исчезает без остатка наше сознание, я отвечу, что страстное желание жить после смерти умерщвляется в них вовсе не убежденностью в невозможности этого, — напротив: малая сила желания пережить себя лишает их веры в то, что это достижимо.

В третьей части «Этики» Спинозы, испанского еврея или португальского, что в данном случае все равно, есть четыре изумительных пункта: шестой, седьмой, восьмой и девятый, в которых утверждается, что истинная сущность всякой вещи состоит в стремлении или склонности длить свое бытие на неограниченное время, а человеческий ум осознает таковое свое стремление.3 Развитием этой великолепной мысли является учение Шопенгауэра о воле.4 И если Шопенгауэр так восхищался испанцами и считал нас народом огромной и сильной воли — вопреки противоположному мнению, столь распространенному среди нас же самих, — то лишь потому, что видел в каждом из нас могучее желание безгранично и нескончаемо длить наше индивидуальное бытие; видел нашу жажду бессмертия.

Жажду, которая, повторяю, берет начало в величайшей приверженности к конкретной, проживаемой, горячо любимой жизни, а вовсе не к созерцанию того, что творится вокруг.

Строго говоря, именно бедность жизни, обусловливая великую приверженность к ней, обусловливает в то же время и жажду бессмертия; бедность жизни вкупе с праздностью. Поскольку бедная жизнь, полная трудов, усердие к работе в бедности производят санчопансизм.

Санчо Панса — бедный крестьянин, бедный труженик, поглощенный работой в поле, а Дон Кихот — бедный идальго, живущий в праздности.

Что может быть замечательнее начала «Дон Кихота», где, дабы прояснить для нас безумие своего героя и то, как «мозги его высохли от чрезмерного чтения», Сервантес прежде всего рассказывает нам, что ел идальго и как он жил.

«Олья, в которой было куда больше говядины, чем баранины; на ужин почти всегда винегрет; по субботам яичница с салом, по пятницам чечевица и по воскресеньям в виде добавочного блюда голубь, — на все это уходило три четверти его доходов. Остальное тратилось на кафтан из доброго сукна, на бархатные штаны и туфли для праздничных дней, — в другие же дни недели он рядился в костюм из домашнего сукна, что ни на есть тонкого».5

Яичница с салом по субботам объясняет, почему бедный идальго был так привержен к жизни. Он был «страстным охотником и любил рано вставать», но «все свои досуги (а досуги его продолжались почти круглый год) посвящал чтению рыцарских романов и предавался этому занятию с такой страстностью и наслаждением, что почти совсем забросил и охоту, и управление хозяйством. Любознательность и сумасбродство его дошли до того, что он продал немало десятин пахотной земли, чтобы накупить себе для чтения рыцарских книг…».

К яичнице с салом по субботам, к бедности Хитроумного идальго добавляется его праздность, ибо «досуги его продолжались почти круглый год». И такова была его бедность, что, дабы иметь возможность читать книги, чем заполнял он свой досуг, идальго оказался вынужден продать немало десятин пахотной земли. В праздном и бедном кабальеро взыграла великая приверженность к жизни, а поскольку в бедном ламанчском селении текла она тяжело и однообразно, проникся он жаждой жизни более просторной, жизни длящейся, где прославится и увековечится его имя.

Много раз утверждали, и почти всегда верно, что тяготы и суровость жизни лишь умножают нашу любовь к ней, а ужасная taedium vitae[71] — плод пресыщенности. Я как раз читаю великолепные очерки, собранные в книгу под названием «The will to believe and other essays in popular philosophy»,[72] толкового североамериканского мыслителя Уильяма Джеймса, и среди них есть один: «Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?» («Is the life worth living?»), в котором автор очень искусно развивает мысль о том, что источником меланхолии является пресыщение, что именно тяготы и борьба вдохновляют нас, а миг торжества всегда сменяется ощущением пустоты. «Не от плененных иудеев, — пишет он, — а от иудеев времен славы Соломоновой достались нам самые пессимистические выражения нашей Библии».6

Ужасное «Суета сует, и все суета!»[73] и в самом деле жалоба, которую исторг из себя пресыщенный человек. Тот, кто, как Санчо Панса, живет, согнувшись над землею, вступая с ней в единоборство, чтобы каждый день, по зернышку, отвоевывать себе хлеб насущный, не проклинает жизнь, но жаждет насладиться отдыхом и покоем в ней, а не за ее пределами, и мечтает о благополучии и довольстве острова Баратария. Его можно увлечь, пообещав роскошное воздаяние, посулив поприще, ведущее к праздности и досугу. Он принимает на себя труды, чтобы в будущем от трудов освободиться. Так, пообещав, будто «с ним легко может случиться такое приключение, что он и ахнуть не успеет, как завоюет какой‑нибудь остров, который потом отдаст ему в пожизненное управление», Дон Кихот увлек за собой «одного крестьянина, своего соседа, человека доброго (если только можно дать такое название тому, у кого своего добра не очень‑то много)…» (глава VII части первой).

Мало найдется любителей жизни, столь усердных и постоянных в своей любви, как Санчо Панса. Едва ли можно где‑нибудь проследить — я во всяком случае не припомню — чтобы он исповедовал какой бы то ни было культ смерти.

И если в Санчо нам предлагается тип бедного труженика, вечно занятого, то в Дон Кихоте мы видим тип бедного бездельника, не занятого ничем. Его праздность и его бедность объясняют нам его приверженность к жизни, его стремление жить после смерти, увековечить себя в книгах. Занятой богач и праздный богач не придут ни к санчопансизму, ни к кихотизму. Занятой богач заделается филистером, а праздный богач может заделаться эстетом, меланхоликом, может предаться скепсису в любой его форме и глубинному отчаянию, более или менее отрешенному.

Другой североамериканец, Фрэнк Уодли Чендлер, в своей докторской диссертации о наших плутовских романах («Romances of roguery»), которую он защитил в Колумбийском университете в 1899 г., попал в самую точку, заметив, что в начале нашего упадка «как доблесть рыцаря сменилась трусливой изворотливостью карманного воришки, так и великая война с чудовищами и злыми волшебниками опустилась до обыденных битв с голодом и жаждой».8 Но разве война с чудовищами и чародеями не представляла собой некую форму борьбы против голода и жажды? Каким образом Дон Кихот выродился в плута Гусмана де Альфараче?9

Бедность Дон Кихота была относительной, ибо яичница с салом по субботам сопровождалась все же винегретом на ужин, чечевицей по пятницам и голубем в виде добавочного блюда по воскресеньям, и еще, хотя имение его и было скудным, у него оставалось немало десятин пахотной земли, чтобы накупить книг о рыцарях. Но если бы он жил еще беднее и не имел бы возможности забивать себе голову нелепицами и выдумками, почерпнутыми из этих книг, и даже не мог бы выезжать на охоту с первыми лучами зари, тогда волей–неволей вышел бы он в вольное поле один–одинешенек и без лишнего груза, и не имел бы он тогда ни коня, ни оруженосца, ни копья, ни шлема, и ходил бы он по городам и весям, изыскивая такие способы жизни, какие Бог ему на душу положит. Обнищай еще больше бедный Алонсо Кихано — и он превратился бы в Гусмана де Альфараче; этим мы вовсе не принижаем Рыцаря, скорее возвеличиваем плута, поскольку и плуты в своей глубинной сущности не чужды великодушия кихотизма, хотя необходимость поддерживать свое существование не позволяет им много размышлять о бессмертной славе своего имени, — ведь такая мысль, чтобы пробиться на свет, требует некоторого досуга.

О ЧТЕНИИ И ТОЛКОВАНИИ «ДОН КИХОТА»

Ни в чем так четко не проявляется упадок нашего национального духа, как в том, что происходит в Испании с «Дон Кихотом». По справедливости можно сказать, что Испания не та страна, где более всего знают «Дон Кихота», и можно добавить, что не у нас с ним знакомы лучше всего.

Все здесь с гордостью повторяют, что «Дон Кихот» — первое произведение испанской литературы и, возможно, единственное, которое заняло достойное место в скудной сокровищнице произведений поистине мирового масштаба. Есть люди, которые помнят, что Брандес, авторитетный датский критик, считает главными в христианской литературе три имени, а именно Шекспира, Данте и Сервантеса.1 Что же касается Сервантеса, то, несомненно, он обязан своей славой именно «Дон Кихоту».

При всем том легко убедиться, что Испания одна из тех стран, где меньше всего читают «Дон Кихота» и, конечно, хуже всего читают его. Множество раз я слышал от испанцев, что они не смогли одолеть эту книгу, которая должна была бы стать нашей национальной Библией; очень многие меня уверяли в том, что так и не дочитали ее до конца, хотя принимались за чтение несколько раз; и не один человек признавался мне, что знает книгу только в отрывках, с пятого на десятое. И это происходит с испанцами, которые слывут людьми образованными и любителями чтения.

Но хуже всего другое: те, кто читают «Дон Кихота» и даже знают его почти наизусть, еще более достойны сожаления, чем те, кто вообще не читали его, — лучше было бы, если бы книга эта вообще не попадалась им на глаза.

Действительно, некоторые читают ее словно по обязанности или потому, что о ней столько разговоров, читают без малейшего энтузиазма, но упорно стремясь к тому, чтобы книга им понравилась. Они читают ее примерно так, как многие священники читают Евангелие во время мессы: совершенно рассеянно, невнятно выговаривая латинские тексты, не вникая в смысл.

Виной тому в первую очередь критики и комментаторы, которые, подобно тучам саранчи, набросились на нашу несчастную книгу в намерении изломать и перепортить колосья, оставив только солому. История комментариев к «Дон Кихоту» и критических работ о нем в Испании является, пожалуй, демонстрацией неспособности целой касты проникнуть в вечную поэтическую сущность произведения и иллюстрацией того, как можно убивать время, занимаясь учеными трудами, которые поддерживают и питают духовную лень.

Ученость или то, что здесь, у нас на родине, именуется ученостью, в действительности обычно всего–навсего плохо замаскированная форма духовной лени. Она процветает, и это истинное несчастье для городов и центров, где бегут от внутреннего, духовного беспокойства. Ученостью обычно прикрывают в Испании омерзительную язву той моральной трусости, которая губит нашу коллективную душу. Для многих это нечто вроде опиума, чтобы заглушить желания и стремления, а для некоторых средство увильнуть от необходимости думать самому, ограничиваясь изложением того, что придумали другие.

Возьму‑ка здесь одну книгу, там другую, где‑то третью, натаскаю из них сентенций и доктрин, скомбинирую их и разукрашу, а то проведу год–два либо все двадцать лет, вороша кипы документов в каком‑нибудь архиве, чтобы затем сообщить что‑то якобы новенькое. Главное, что тут надо, — не утруждать собственное сердце самоуглублением и поисками, не утруждать себя мыслями, а тем более чувствами.

Так вот и происходит, и вряд ли найдется какая‑либо другая литература, которая в такой мере была бы отмечена произведениями менее личностными и более бесцветными, чем наши; и едва ли существует в наше время культурный народ или народ, таковым слывущий, который был бы настолько неспособен к философии.

Я всегда считал, что в Испании не было настоящей философии, а с тех пор как я прочитал работы Менендеса и Пелайо, долженствующие доказать, что некогда испанская философия все же существовала,2 рассеялись последние мои сомнения и я полностью убедился в том, что до сих пор испанский народ противился пониманию настоящей философии. Я убедился в этом, когда увидел, кого зовут философами, — комментаторов или популяризаторов чужих теорий, всяких эрудитов и исследователей. Окончательно же я утвердился, укрепился и заматерел в этом мнении, когда увидел, что философами именуют таких писателей, как Бальмес, отец Сеферино Гонсалес, Сане дель Рио^3 и многих других.

И сегодня продолжается это бесплодие, если не стало еще хуже. С одной стороны — это жалкие тексты, в которых повторяются до бесконечности истины самой пошлой и банальной схоластики, с другой — это книги, где'нам излагают в тысяча одиннадцатый раз то, что кто‑то назвал бы основным течением современной европейской мысли, то есть общие места из «Bibliotheque de philosophie contemporaine», которую издает в Париже Ф. Алькан.4 Мы идем от Тапарелли, Либераторе, Приско, Уррабуру и им подобных и приходим к Серджи, Новикову, Ферри, Максу Нордау со товарищи.5

Когда я услышал, как кто‑то отстаивает представляющее собой историческую бессмыслицу утверждение, будто испанская мысль многое потеряла, слишком увлекшись теологией, и добавляет, что нам недоставало физиков, химиков, математиков или физиологов, потому что было слишком много теологов, я сказал то, что всегда говорю: в Испании как не было философов, так не было и теологов, вместо них существовали интерпретаторы, комментаторы, вульгаризаторы и эрудиты от теологии. И доказательством того, что здесь никогда по–настоящему не процветало богословие и никогда настойчиво и упорно не вникали в сложнейшие этические и метафизические проблемы, служит отсутствие великих вероотступников. Где не процветают ереси, теологические штудии всего лишь рутина и способ убить время, придать видимость труда духовной лени.

У нас не было ни великих еретиков в теологии, ни великих еретиков в философии. Ведь точно так же как существует ортодоксальная католическая догматика, от которой ни один верующий не может отойти под страхом смертного греха и опасности погубить душу, ибо спасение возможно только в лоне Церкви, существует и современная научная догматика. Эта последняя является догматикой более широкого плана, чем та, от которой ни один образованный человек не может отойти, опасаясь прослыть чудаком, страдающим зудом ори- гинальничания или мономанией на почве парадоксов и не могущим пожертвовать кредитом доверия со стороны ученых — этого невыносимого класса людей — и даже уважением остальных. Для многих Геккель, — приведу в пример именно его, поскольку это ученый основного направления, и к тому же ученый, для которого закрыто самое ценное в человеческом духе, — так вот Геккель для многих стал кем‑то вроде святого отца современной научной церкви.6 Особенно в тех случаях, когда Геккель не скупится на пошлости, а то и на безвкусные и грубые выпады, что случается очень часто.

Итак, полагаю, что отсутствие способностей к философии, которое наш народ всегда проявлял, и поэтическая неспособность — ведь поэзия и литература не одно и то же — привели к тому, что на «Дон Кихота» напали толпы эрудитов и духовных лентяев и возникла, если можно так сказать, школа сервантесовской Мазоры.

Мазора, как, несомненно, знает читатель, это иудейское изобретение, критика древнееврейского текста Священного Писания, совместный труд нескольких ученых раввинов Генисаретской школы в VIII‑IX вв. Мазореты, как называли этих раввинов, сосчитали все буквы, встречающиеся в библейском тексте, подсчитали, сколько раз каждая из них предшествует другой и проделали ряд других забавных вещей в том же духе.7

До таких крайностей еще не дошли мазореты–сервантисты в отношении «Дон Кихота», но они недалеки от этого. Были отмечены по поводу нашей книги всякого рода незначительные мелочи и пустяки. Мазореты бесконечно мусолят их, рассматривая книгу как литературное произведение, но едва ли хоть кто‑нибудь проник в ее суть.

Более того, если кто‑то попытается проникнуть в сущность книги и понять ее символический и аллегорический смысл, на него тут же нападут мазореты и их союзники, беллетристы в чистом виде и всякого рода трусливые умы, расчихвостят и поднимут на смех. Время от времени вдруг появляется какой‑нибудь светоч критики — благонамеренной и зашоренной — и возвещает, что Сервантес не хотел и не мог сказать то, что тот или другой символист ему приписывает, а намерение его состояло лишь в том, чтобы отвратить от чтения рыцарских романов.

Согласен, что так могло быть; но что общего имеет то, что хотел сказать Сервантес в своем «Дон Кихоте», если вообще он хотел сказать что‑то, с нашим представлением об этом? С каких пор автор книги должен понимать ее лучше всех?

С тех пор как «Дон Кихот» был напечатан, издан и оказался в распоряжении всякого, кто возьмет его в руки и прочтет, книга уже принадлежит не Сервантесу, а всем, кто ее читает и воспринимает. Сервантес извлек Дон Кихота из души своего народа и из души всего Человечества и своей бессмертной книгой вернул эту душу своему народу и всему Человечеству. И с тех пор Дон Кихот и Санчо живут в душах читателей книги Сервантеса и даже в душах тех, кто никогда ее не читал. Едва ли сыщется какой‑либо мало–мальски образованный человек, у которого не было бы представления о Дон Кихоте и Санчо.

Не так давно немецкий ученый А. Калкхофф в интересной книге («Das Chris- tus Problem») вернулся к старому тезису, у которого всегда были сторонники, о том, что Христос из Назарета исторически не существовал,8 причем ученый аргументировал свою мысль — более или менее основательно или неосновательно — тем, что Евангелия, эти апокалиптические повествования, были составлены в Риме евреями–христианами и что Христос всего лишь символ христианской Церкви, зародившейся в недрах еврейских общин вследствие социально–экономического движения. Калкхофф добавляет, что для христиан это не имеет большого значения, потому что Христос не является историческим Иисусом, образ которого стремится восстановить во всей чистоте и исторической точности либеральная протестантская школа,9 каковую автор называет «теологией жизни Иисуса» («Leben Jesu Theologie»), а является этической и религиозной сущностью, которая жила и живет в коллективном сознании христианских народов, преобразуясь, укрепляясь и приспосабливаясь к нуждам разных времен.

Я привожу здесь эти сведения не потому, что принимаю теорию Калкхоффа, не для того, чтобы оспорить ее, — я ненавижу споры, они обычно становятся образцом дурной литературы и еще более дурной философии, — а только для того, чтобы прояснить то, что думаю относительно «Дон Кихота». Никому (кроме меня, впрочем) не придет в голову отстаивать всерьез мысль о том, что Дон Кихот действительно существовал и в самом деле совершил все то, о чем нам рассказывает Сервантес, но ведь верят почти все христиане, что Христос жил и сказал то, о чем повествуют Евангелия; можно и нужно, однако, считать, что Дон Кихот существовал и продолжает существовать, жил и продолжает жить жизнью, может быть, более интенсивной и более продуктивной, чем если бы он существовал и жил обычным, заурядным образом.

Каждое новое поколение добавляло что‑то к этому Дон Кихоту, он менялся и становился все значительнее. И это интереснее, чем всякие мелочи и пустяки, которые накопили в отношении «Дон Кихота» сервантисты–мазореты и им подобные; было бы интересно собрать различные суждения всевозможных писателей о том, как они понимают ламанчского идальго, различные их высказывания. В сотнях произведений действовал Дон Кихот и его заставляли говорить и делать то, чего он не делал и не говорил в сервантесовском тексте; при этом можно было бы создать образ Дон Кихота и вне книги о нем.10

И если бы Сервантес воскрес и вернулся в наш мир, он не имел бы никакого права протестовать против такого Дон Кихота, потому что его собственный — всего лишь одна из ипостасей Дон Кихота, отправная точка; это все равно как если бы мать, видя, что ее сыну выпадает судьба, о которой она и не помышляла, или же у нее отнимают его, вознамерилась бы вернуть его в детство, прижать снова к своей груди, кормить своим молоком, если уж нельзя вернуть его в собственное лоно. Сервантес дал миру Дон Кихота, а потом уже сам Дон Кихот должен позаботиться о своей жизни в нем; и хотя добрый дон Мигель полагал, что покончил с ним, и предал его земле, и представил нотариальное свидетельство о его смерти, чтобы никто не осмелился воскресить его и снова отправить в странствие, сам Дон Кихот воскресил себя, сам собою, и вот он шествует по земле и поступает на свой лад.

Сервантес написал свою книгу в Испании начала XVII в. и для Испании того времени; но Дон Кихот путешествовал и путешествует по всем странам мира вот уже в течение трех веков, которые прошли с тех пор. И так как Дон Кихот не мог быть в Англии XIX в., например, таким же, как в Испании XVII в., он изменился и преобразился там, доказав свою могущественную жизнеспособность и чрезвычайную реалистичность своей идеальной реальности.

Не что иное, как нищета духа, чтобы не сказать хуже, движет некоторыми нашими критиками, старающимися объявить «Дон Кихота» только литературным произведением — сколь бы ни было велико его значение, — и готовыми обрушить презрение, шутки и нападки на тех, кто ищет в книге более глубокий смысл, чем тот, что лежит на поверхности.

Если Библия приобрела неоценимое значение, это произошло потому, что в нее много вложили целые поколения людей, которые чтением Библии питали свой дух, а ведь известно, что вряд ли в ней найдется отрывок, который не был бы истолкован на сотни ладов, каждым толкователем по–своему. И это величайшее благо. Не столь важно, хотели ли создатели книг, входящих в Библию, сказать то, что богословы, мистики и комментаторы в них находят; куда важнее то, что благодаря огромному труду поколений в течение целых веков Библия стала вечным источником советов, надежд и сердечного вдохновения. А то, что произошло со Священным Писанием христианства, разве не может произойти с «Дон Кихотом», который должен был стать национальной Библией в патриотической религии Испании?

Разве трудно соотнести незначительность, вялость, пустоту нашего патриотизма с узостью целей, нищетой духа и угнетающей пошлостью мазоретизма наших сервантистов — и критиков, и литераторов, которые изучают нашу книгу?

Я заметил, что когда в Испании цитируют «Дон Кихота», восхваляя его, в ход идут чаще всего наименее сильные и наименее глубокие места, наиболее литературные и наименее поэтические, которые менее всего могут служить точкой опоры для полета философской мысли или благородных порывов сердца. Фрагменты нашей книги, которые можно видеть в антологиях, в трактатах по риторике — сжечь бы их все! — или в сборниках отрывков, выбранных для чтения в школах, кажутся намеренно извлеченными каким‑нибудь писарем или мазоретом, которые объявили войну духу бессмертного Дон Кихота, оживотворяющему его, после того как он восстал из гробницы, запертой Мигелем де Сервантесом Сааведрой, который его похоронил и засвидетельствовал его смерть.

Вместо того чтобы вникать в поэзию «Дон Кихота», то есть в то, что действительно вечно и универсально, мы обычно погружаемся в литературные особенности, в то, что является временным и частным. И в этом соотношении нет ничего более мелкого и ничтожного, чем рассматривать «Дон Кихота» всего лишь как текст на испанском языке. Этого не следует делать, так как есть много испанских книг, которые демонстрируют более чистый и более правильный язык; что же касается стиля, то в «Дон Кихоте» можно отметить некоторую искусственность и манерность.

Более того, я полагаю, что «Дон Кихот» не может служить подлинным образцом испанского языка и литературного стиля, и немало претерпели те, кто пытался подражать языковым особенностям книги, прибегая, среди прочих зацепок, к легкому и удобному способу ставить глагол в конце предложения. К самым большим неудачникам я отношу имитаторов формы «Дон Кихота»; их превзошли разве только те, кто пытается воспроизводить библейский стиль с помощью коротких фраз, непременной точки в конце каждой фразы и множества «и», стремясь много раз повторять одно и то же. И подобно тому как может возникнуть истинно библейское дуновение и пророческое вдохновение в языке и стиле книг, абсолютно отличных от священных книг иудеев, так же может явиться вдохновение и донкихотовское дуновение в языке и стиле, которые отличаются от языка и стиля Сервантеса в его нетленной книге.

Рассказывают, что в XVII в. один английский король спросил кого‑то из своих придворных, знает ли он испанский язык, и когда тот ответил королю отрицательно, король сказал: «Очень жаль». И так как придворный подумал, что король намерен назначить его послом в Испанию или что‑либо в этом роде, он усердно принялся за изучение испанского языка; а когда изучил его, предстал перед королем и сказал ему об этом, на что король ответил: «Очень рад, теперь вы сможете читать «Дон Кихота» в оригинале». Чем и продемонстрировал монарх свое неглубокое понимание ценности «Дон Кихота», которое в большой степени состоит в том, что это переводимая книга, совершенно переводимая и что ее сила и поэзия остаются при ней в переводе на любой язык.

Никогда я не мог согласиться с тем, что «Дон Кихот» непереводим; более того, я стал верить, что он выигрывает в переводе, и если его лучше почувствовали за пределами Испании, чем в ней самой, это в большой степени связано с тем, что красоту книги не затуманило языковое предубеждение. Точнее говоря, у нас не чувствуют внутреннего величия «Дон Кихота» и потому цепляются за стиль и внешнюю форму. Чего, повторяю, я никому не стал бы рекомендовать.

Важно отделить Сервантеса от «Дон Кихота», добиться, чтобы ядовитую толпу сервантесофилов, или сервантистов, заменил священный легион кихо- тистов. Нам настолько же не хватает кихотизма, насколько чрезмерным представляется сервантизм.

В истории литературы бывают случаи, когда человек порой превосходит автора; и таким образом о том или ином писателе, который производил огромное впечатление на своих современников, мы не' можем судить достоверно и нас поражают авторитет, которым он пользовался, и влияние, которое он оказал, в то время как иной раз автор оказывается выше человека и произведений, написанных им. Бывают люди, которые умирают, не исчерпав своего ума в писаниях, а растратив его в разговорах, беседах и делах. Нас удивляет, что произведения античных писателей, которых превозносили современники, оставляют нас сегодня равнодушными; в таких случаях мы должны предположить, что человек был выше своих произведений. А в иных случаях происходит обратное.

Я не сомневаюсь, что Сервантес — типичный пример писателя, который стоит неизмеримо ниже своего произведения, своего «Дон Кихота». Если бы Сервантес не написал «Дон Кихота», чей сияющий свет озарил и другие его произведения, он фигурировал бы в нашей истории литературы как талант пятой, шестой, тринадцатой величины. Никто не читал бы его пресных «Назидательных новелл», как никто не читает его невыносимого «Путешествия на Парнас» или его пьес. Новеллы и отступления, имеющиеся в «Дон Кихоте», такие как эта неуместная «Повесть о безрассудно–любопытном»,[74] не заслужили бы никакого внимания читателей. Хотя Дон Кихот появился на свет благодаря таланту Сервантеса, он несравненно выше Сервантеса. Строго говоря, нельзя считать, что Дон Кихот это детище Сервантеса; ведь если последний был его отцом, то матерью был народ, среди которого жил и которым жил Сервантес, и у Дон Кихота гораздо больше от матери, чем от отца.

Зайду еще дальше: я подозреваю, что Сервантес умер, не постигнув масштаба своего «Дон Кихота» и едва ли поняв его должным образом. Мне кажется, если бы Серантес воскрес и снова прочитал своего «Дон Кихота», он понял бы его так же плохо, как его понимают мазореты–сервантисты, с которыми он встал бы рядом. Мы не сомневаемся в том, что, вернувшись в мир, он стал бы сервантистом, а не кихотистом. Ведь достаточно внимательно прочитать «Дон Кихота», дабы заметить, что всякий раз, как наш добрый Сервантес вмешивается в повествование и пускается в рассуждения от себя, он это делает только для того, чтобы сказать нечто неуместное или дурно и зло судить о своем герое. Так происходит, например, когда он нам рассказывает о великолепном поступке Дон Кихота, обращающего свою речь о золотом веке к козопасам, которые не поняли ее смысла, — в этом‑то и заключается героизм хвалебной речи, — но автор называет ее бессмысленным рассуждением. Однако он тут же вынужден показать нам, что эта речь не была напрасной, потому что козопасы, выслушав ее в недоумении и растерянности, в благодарность за нее одарили Дон Кихота пастушеским пением. Бедный Сервантес не обладал крепкой верой ламанчского идальго, верой, которая заставила Рыцаря обратиться с возвышенной речью к козопасам, будучи уверенным в том, что, если они не поймут ее буквально, они насладятся ее музыкой. И подобных пассажей у Сервантеса немало.

И нас ничуть не должно удивлять, что, как уже было сказано, если Сервантес стал отцом «Дон Кихота», его матерью является народ, частью которого был и Сервантес.

Сервантес был всего лишь простым орудием, благодаря которому Испания XVII в. сотворила Дон Кихота. «Дон Кихот» Сервантеса — наиболее беспристрастное произведение, какое только можно создать, и поэтому наиболее личное в некотором смысле. Сервантес, будучи автором «Дон Кихота», только посланник и представитель Человечества. И поэтому он создал великое произведение.

Истинный гений — это тот, кто, будучи подлинной личностью, обезличивается, кто становится голосом народа, кому суждено выразить то, о чем думают все, когда другим не удается сказать, о чем они сами думают. Гений — это индивидуализированный народ. Таким образом, как сказал один писатель, — мне кажется, это был Флобер, — совершенство стиля заключается в его отсутствии и наилучший стиль, подобно воде, тот, который меньше всего ощущаешь;11 точно так же совершенство мысли и чувства приходит тогда, когда ты мыслишь и чувствуешь, как мыслит и чувствует в самом себе народ, который нас окружает и частью которого мы являемся. Я добавил «в самом себе», потому что народ заставляют иногда верить в то, во что он не верит, и думать так, как он не думает; и когда кто‑то приходит и открывает ему то, что он действительно думает, что чувствует и во что верит, он озадачен и сбит с толку, хотя поначалу едва это понимает, как и случилось с обескураженными козопасами, когда они услышали речь Дон Кихота о золотом веке.

И подобно тому как есть пожизненные гении, — гении, являющиеся таковыми всю свою жизнь, кому удается в течение всей жизни оставаться посланниками и духовными рупорами своего народа, бывают гении временные, — гении, которые становятся таковыми в определенный момент своей жизни. Правда, длительность этого момента может быть разной и последствия геройского поступка тоже. И это должно служить утешением нам, смертным, созданным из самой что ни на есть обычной глины, когда мы обращаем взоры на тех, кто сотворен из тончайшего фарфора; ведь кто же не был, хоть на четверть часа, гением для своего народа, пусть даже этот народ всего лишь село с тремя сотнями жителей![75] Кто не был героем на день, а то и на пять минут! И благодаря этому, благодаря тому, что все мы можем стать гениями на время, даже если это длится какие‑то минуты, мы можем понять пожизненных гениев и полюбить их.

Так вот Сервантес был временным гением; и если он представляется нам абсолютным и постоянным гением, самым значительным из них, это потому, что книга, которую он написал в период своей гениальности, — творение не временное, но вечное. Герою одного дня, которому в день своего героизма дано ниспровергнуть огромную империю и таким образом изменить ход Истории, отведено в памяти людей место более прочное, чем место многих пожизненных гениев, которые не сокрушили никакой империи материальной. Вот, например, Колумб.12 Разве это не герой одного периода?

Покуда Сервантес пребывал под крылом — в духовном смысле — своей родины, принимая от нее тепло материнства, у него в душе был зачат Дон Кихот, а вернее сказать, народ Сервантеса зачал у него в душе Дон Кихота; и как только Дон Кихот вышел в мир, народ покинул Сервантеса, и тот снова стал бедным странствующим сочинителем, оказавшимся во власти всех литературных передряг своего времени. Этим многое объясняется, и, среди прочего, слабость критического чутья у Сервантеса и нищета его литературных воззрений, что было отмечено еще Маколеем.13 Все литературно–критические суждения в «Дон Кихоте» до крайности скудоумны и убоги и свидетельствуют об истинном недуге, вызванном преизбытком усредненного здравого смысла.

И поразмыслите: как человек, столь благоразумный, столь напичканный усредненным здравомыслием и столь заурядный, смог породить Рыцаря, столь безумного и столь исполненного сугубо индивидуального здравомыслия? Чтобы воплотить в персонаже все, что есть великого и вечного в его народе, у Сервантеса была всего лишь одна возможность — вывести этого персонажа безумцем. Ведь когда самая сущностная сущность, скрытая внутри нас, все исконно человеческое, что дремлет в глубинах духовного нашего лона, прорывается наружу, громогласно выражая свои чаяния, — мы либо кажемся безумцами, либо прикидываемся ими, чтобы простился нам сей героический акт. Частенько писатели прибегают к иносказанию, под видом шутки говоря о том, что чувствуют всерьез, или выводят на сцену безумца, заставляя его говорить и делать то, что сами сделали бы или сказали охотно и вполне связно, если бы не жалкий наш удел, не стадное чувство, побуждающее людей душить все, что рвется на свободу из загона, откуда все мы хотим уйти, но не хватает нам на это ни мужества, ни дерзновения, ибо нас страшит смерть от голода, холода и жажды под открытым небом и без присмотра пастуха и пастушьего пса.

Сумейте разглядеть то, что есть гениального в Сервантесе и в чем состоит внутренняя связь между ним и его Дон Кихотом. И все это должно было бы побудить нас к тому, чтобы предпочесть кихотизм сервантизму и заниматься не столько Сервантесом, сколько Дон Кихотом. Единственно для того Бог послал в мир Сервантеса, чтобы он написал «Дон Кихота», и мне кажется, что мы лишь выиграли бы, если бы не знали имени автора и книга была бы анонимной, подобно «Романсеро»14 и, как многие из нас считают, «Илиаде».

Более того, я решусь написать очерк, где буду утверждать, что Дон Кихот существовал, а Сервантес — нет. И поскольку Сервантес уже не существует, а Дон Кихот живет себе и живет, мы все должны будем оставить мертвого и идти с живым, покинуть Сервантеса и пойти с Дон Кихотом.

Полагаю, одно из величайших несчастий, которое может приключиться с кихотизмом, это возможное открытие оригинала «Дон Кихота» — рукописи, написанной рукой Сервантеса. Надо думать, рукопись, к счастью, исчезла, поскольку во времена Сервантеса не было того фетишизма по отношению к автографам, каковой наблюдается в наше время, и мысли знаменитых писателей не воспроизводились, как это делается сейчас, в альбомах и на почтовых открытках. Если же рукопись не погибла и ее сохранил какой‑нибудь любознательный человек, нам угрожает не только воспроизведение ее в фототипических оттисках, но и куча монографий всяких светил–графологов. И чего только не напишут по поводу того, какой фрагмент Сервантес написал твердой рукой, какие места написаны второпях, где он замешкался, где больше всего вычеркнул, исправил, а где меньше! А посему я считаю пишущую машинку чудеснейшим и полезнейшим изобретением и думаю, что всем нам, писателям, следовало бы пользоваться ею, чтобы не видно было почерка — кстати в выигрыше, и немалом, оказались бы наборщики и печатники: ведь сколько на свете писателей, у которых почерк прескверный, а они ничуть при этом не смущаются.

Было бы сущим бедствием для кихотизма, если бы нашлась рукопись «Дон Кихота»; и без того с первым изданием бог знает что творят, а что было бы тогда?

Я всегда сожалел, что не обнаружил ни одного экземпляра первого издания, затерявшегося где‑нибудь на постоялом дворе либо в каком‑нибудь сельском домике; уж я бы попытался приобрести его по самой низкой цене и тотчас продал бы по самой высокой, а в результате сей торговой сделки купил бы целую кучу донкихотовских книг, столь мне необходимых, и среди них, само собою, не оказалось бы книги ни одного сервантиста. Уверяю, что на деньги от этой сделки я не купил бы ни Пельисера, ни Клеменсина.15

Очень грустно, что из самой книги, книги как предмета, где рассказывается история Хитроумного идальго, многими сотворен фетиш, причем потрачено время на самое банальное занятие, какое только может прийти в голову двуногим без перьев, более почтительно именуемым библиофилами. И при этом в Испании так и нет издания «Дон Кихота», которое было бы удобно, напечатано на хорошей, плотной бумаге, с тщательной корректурой, и продавалось по умеренной, а не двойной цене; издание должно быть простое, опрятное, скромное, ясное, удобное и дешевое. Но этого не достичь, пока мы не увеличим число добросовестных кихотистов и не принудим к молчанию и бездействию сервантистов.

Говорят и повторяют до оскомины, что кихотизм нас погубил; и хотя многие уже протестуют против этого фальшивейшего суждения, следует протестовать все больше и громко говорить о том, что еще не началось царство Дон Кихота в Испании. Бедный ламанчский идальго, после того как восстал из могилы, куда его упрятал Сервантес, промчался по всему миру, восторженно принятый и понятый во многих его частях — в Англии и России особенно,16 — и, вернувшись на свою землю, столкнулся с тем, что здесь‑то его хуже всего понимают и более всего на него клевещут. Можно повторить сказанное его Учителем Иисусом, верным учеником которого был, на свой лад, Дон Кихот: «Нет пророка в своем отечестве».17

Воссияют ли в Испании лучшие дни для Дон Кихота и Санчо? Будут ли они лучше поняты?

Надежда есть, особенно если мы, кихотисты, поставим задачу по–донкихо- товски разгромить сервантистов.

Прежде чем закончить, я должен заявить: все то, что я здесь сказал о Дон Кихоте, относится и к его верному и благороднейшему оруженосцу Санчо Пансе, которого знают еще хуже и поносят еще больше, чем его хозяина и господина. И это несчастье, нависшее грузом над памятью доброго Санчо, идет уже от Сервантеса, который если не понял до конца своего Дон Кихота, то уж своего Санчо понять совсем не сумел; и если в отношении Дон Кихота он бывал иногда недобрым, то к Санчо почти всегда был несправедлив.

В самом деле, одна вещь особенно бросается в глаза, когда читаешь «Дон Кихота»: непонимание Сервантесом характера и души Санчо, высокий героизм которого так никогда и не постиг его литературный отец. На Санчо он клевещет, грубо обращается с ним без всякой причины и повода, упорно отказывается понимать побудительные причины его действий; а есть случаи, когда чувствуется, что в силу этого непонимания он искажает правду поступков и заставляет славного оруженосца говорить и делать то, что он никогда бы не сказал и не совершил, а стало быть, не говорил и не совершал.

И такую ловкость приобрел изворотливый Сервантес в том, чтобы выворачивать наизнанку намерения Санчо и искажать его замыслы, что досталась благородному оруженосцу незаслуженная слава, от которой мы, кихотисты, надеюсь, избавим его, поскольку мы являемся и должны быть одновременно и санчопансистами.

По счастью, так как Сервантес, как я уже сказал, был только частично автором «Дон Кихота», в этой бессмертной книге сохраняются все элементы, необходимые для того, чтобы восстановить истинного Санчо и воздать ему почести, как он того заслуживает. Ведь если Дон Кихот был влюблен в Дуль- синею, не менее влюблен был и Санчо, притом что первый покинул дом, движимый любовью к славе, а Санчо из любви к деньгам; но и он почувствовал вкус к славе и стал в конце концов, по самой глубокой сути своей, хотя и сам тому не верил, одним из самых бескорыстных людей, каких только знал мир. И когда Дон Кихот умирает, будучи в своем уме, излечившись от своей безумной жажды славы, Санчо превращается в безумца, абсолютного безумца, жаждущего славы; и в то время как Дон Кихот возненавидел рыцарские романы, добрый оруженосец просил его со слезами на глазах не умирать, а жить, чтобы вернуться к поискам приключений на дорогах.

И поскольку Сервантес не осмелился ни убить Санчо, ни тем более похоронить его, многие полагают, что Санчо не умер и что он бессмертен. И в самый неожиданный день мы увидим, как Санчо выезжает из своей деревни верхом на Росинанте, тоже оставшемся в живых, и облачен Санчо в доспехи своего господина, которые пригнал ему по мерке кузнец из Тобосо; Санчо отправится в путь продолжать славные дела, начатые Дон Кихотом, и добьется торжества кихотизма на Земле. Ведь не сомневаемся же мы в том, что именно Санчо, добрый Санчо, скромный Санчо, простой Санчо, тот самый Санчо стал безумным у ложа умирающего, но пришедшего в себя хозяина; потому что Санчо, я уверен, послан Богом, чтобы окончательно утвердить кихотизм на земле. Я этого желаю, жду и в этом уповаю на Бога.

И если какой‑нибудь читатель этих строк скажет, что все это только выдумки и парадоксы, я отвечу ему, что он ничего не понимает в кихотизме, и повторю то, что однажды сказал Дон Кихот своему оруженосцу: «Я тебя хорошо знаю, Санчо (…) а потому не обращаю внимания на твои слова».18

Апрель 1905 г.

ОБ ЭРУДИЦИИ И КРИТИКЕ

Очерк «О чтении и толковании «Дон Кихота»», тот, что я опубликовал в апрельском номере журнала «Ла Эспанья Модерна», некоторых господ, кажется, шокировал, или они прикинулись, что он их шокировал. В нем напрочь не было ничего, что могло бы хоть как‑то задеть хитроумного идальго дона Мигеля Сервантеса Сааведру. А хоть бы и было, а хоть бы и не являлся я более глубоким почитателем гения Сервантеса, — там, где его есть за что почитать, — чем все его тупые обожатели и поклонники.

Поистине куда как много таких, кто не упустит случая похвастать свободой суждений и независимостью от того, что они именуют суевериями, да еще соорудить при этом на развалинах почтения, которое все у нас в стране питают к основополагающим религиозным верованиям, что‑то вроде религии от литературы, в тысячу раз более несносной, чем все самое несносное в этих верованиях.

Литературные суеверия, взращенные этой религией от литературы, которая формировалась начиная с Возрождения, сквернее самых низменных суеверий былых времен.

Ума не приложу, отчего это Данте, Шекспир и Сервантес должны быть более неприкосновенны, чем какой‑нибудь святой столпник из числа канонизированных католической церковью,1 и отчего те, кто себе позволяет грубо на этих святых нападать, дружно ополчаются против тех, кто осмеливается коснуться столпа литературного, пред коим они благоговеют. Мой очерк «О чтении и толковании «Дон Кихота»» шокировал фанатиков этой смехотворной религии от литературы, впрочем, точно так же кое‑кто был шокирован и моей книгой «Житие Дон Кихота и Санчо», а ведь мой очерк вполне мог бы послужить прологом в этой книге. Есть и такие, кто упрекает меня в развязном обращении с произведением Сервантеса, — которое в такой же мере принадлежит читающему и переживающему произведение, как и самому Сервантесу, — а заодно и с самим Сервантесом. И странное дело, когда я в моей работе завожу речь об Игнасио Лойоле, моем земляке, пред которым я преклоняюсь больше, чем все иезуиты, вместе взятые, я нарываюсь на пылкого католика, который, однако, еще более пылок по части литературного правоверия, ведь ему куда больше не нравится мое так называемое непочтение к Сервантесу, чем то, что он принимает за непочтение к св. Игнатию. Впрочем, меня это не удивляет, я знавал епископа, который пуще боялся впасть не в ересь, а в солипсизм. Да и в самой ереси его более всего раздражала непривычность, то, что ему казалось неподобающим.

Все это более чем прискорбно и свидетельствует, насколько дух привержен рабству, — ведь освобождаясь от одной рабской зависимости, он немедля впадает в другую. Люди, воображающие себя духовно свободными, когда дело доходит до литературы, впадают в самое постыдное идолопоклонство. И когда я оказываюсь рядом с таким человеком, мне сразу приходит на память известный случай с тем испанским филологом, который собрал подле смертного ложа детей и перед уходом из этого мира сказал им: «Дети мои, я не хочу умирать, не избавившись от груза, который всю жизнь отягощал мою душу… Я должен поведать вам один секрет… меня тошнит от Данте!» При этом он, однако, использовал слово более энергичное и выразительное, чем «тошнит», слово, которое мы здесь опустим. Но нам никогда не разобраться в литературе и полной мерой не насладиться классикой, пока все те, кого тошнит от Данте, открыто и смело в этом не признаются. Меня не тошнит от Сервантеса, чего нет, того нет, я им восхищаюсь сильнее всех его смехотворных почитателей, зато меня тошнит от Кеведо — вот вам пример классика, от которого меня тошнит, я терпеть не могу его заумных шуток и несносной игры слов.2 Да и вообще в Испании много людей, считающих себя и слывущих среди других людьми образованными, которых тошнит от Сервантеса, хотя, конечно, совсем не так, как португальцев тошнит от Камоэнса, действительно настолько невыносимого, что если бы не дурно понятый патриотизм, образованные португальцы поставили бы его ниже других португальских писателей, особенно современных.

Меня не тошнит ни от Данте, ни от Сервантеса. Зато меня тошнит от дантофилов и сервантесофилов, от всей этой книжной моли и обслуги гениев прошлого. Уверовав в литературных богов и желая споспешествовать их вящей славе, они на самом деле делают их тошнотворными и даже хуже — отвратительными. Из‑под их пера обычно выходят такие законченные святоши от литературы, какими бывают только те святые[76] что заняли свое место в «Христианском годе».3

Один мой добрый друг и человек, которого я действительно уважаю, мсье Камиль Питоле, молодой человек с живым умом и без шор на глазах, прочитав в номере от 9 сентября этого года мою работу «Житие Дон Кихота и Санчо», совсем ее не понимает и связывает с упоминавшимся моим исследованием, полагая его чем‑то вроде пролога к вышеупомянутой работе. Эта статья мсье Питоле^4 тем самым дает мне возможность сказать несколько слов эрудитам и критикам.

Мсье Питоле начинает с того, что сообщает своим читателям, будто я начисто лишен чувства юмора, сокрушая тем самым одну из самых сладких иллюзий всей моей жизни и отнимая у меня титул юмориста, который я было начал, к большому своему удовольствию, обретать, зато он приклеивает мне ярлык, совершенно мне ненавистный, заявляя при этом, что тошнотворнейший эпитет «ученый муж» присвоило мне испанское студенчество. Мой друг Питоле, должно быть, не знает, — это по всему видно, — что я не раз и очень бурно протестовал против того, чтобы на меня навешивали безобразное прозвище мудреца, каковым я никогда не был. Это понятно всякому, кто меня знает, кто читал мои очерк и книгу, о которых я здесь говорю. В Испании, если ты хоть что‑то знаешь, а я кое‑что знаю — смею признаться в этом со столь свойственной мне скромностью, — тебе непременно пришьют мудреца, а вот для того, чтобы сойти за поэта, — еще один ярлык — надо вообще ничего не знать. А если в каких‑то стихах говорится что‑то требующее для своего понимания сосредоточенности и наводящее на размышления — это стихи мыслителя, а не поэта. Поэты думать не должны.

И позже, когда мсье Питоле разбирает мой очерк, он особенно выделяет мои слова о том, что эрудиция обычно — не говорю, всегда — служит прикрытием духовной лени, а ученые мужи несносная каста. Все это дает мне основания вплотную заняться этими моими предположениями.

И к тому же установить, к какому типу эрудитов принадлежу я сам, потому что, как станет ясно потом, среди них есть очень милые и достойные всяческого уважения люди, как, например, сам мсье Питоле, более чем эрудит, но есть и совершенно невыносимые субъекты, и их‑то как раз у нас больше всего.

Известно, и здесь я повторяю уже сказанное, так вот известно, что у всех народов бывали в истории культуры такие времена, когда надо было остановиться и произвести инвентаризацию накопленного, разобрать его, упорядочить и только после этого отправляться дальше. Это периоды критики, «александрийские периоды», скажем так, и горе тому, кто в миг, когда все погружены в восстановление текста какой‑нибудь античной оды и заняты выяснением ее происхождения,5 возьмет да и высунется с какой‑нибудь новой одой, да еще не являющейся зеркальным отражением изучаемой.

Известно, что всякий путник время от времени останавливается, чтобы окинуть взглядом пройденный путь и, обозрев его целиком, не вглядываясь в труднопроходимые участки пути и не отдыхая взором на легких, набраться духу, чтобы двинуться дальше.

Известно, что время от времени подобает очищать совесть покаянием в совершенных грехах, разбираясь в их причинах и укрепляясь в добродетели, а очистив и облегчив совесть, можно снова беззаботно грешить.

По краям моего письменного стола громоздятся всевозможные бумаги, письма, вырезки из газет и журналов, брошюры, книги, которые мне присылают, и время от времени я вынужден делать уборку, разбираясь со всем этим, немало выбрасывая и еще менее того оставляя, чтобы эти кипы бумаг не застили мне свет.

Вот и похоже на то, что Европа, а вместе с ней и Испания, проходят через этот неприятный и тягостный период критицизма, или александрийский период, и, судя по всему, благодарение Богу, мы начинаем из него выходить. При этом в море вторичной литературы растворяется капля настоящей — немало произведений, с виду подпадающих под категорию настоящей литературы, относятся на самом деле к литературе вторичной, так же как есть немало произведений, критических по форме, а на деле первозданно поэтических.

Вообще литература, мастерство, ремесло душит поэзию, а так как литературные круги любого общества составляют литераторы–ремесленники, результат неутешителен.

Если бы в учреждение, в котором сидят и корпят над исследованиями Гомера критики и филологи, вошел бы некий новоявленный Гомер, распевая новые, но не менее прекрасные песни, нежели те, что пел божественный слепец, или даже воскрес бы сам Гомер и принялся воспевать наши нынешние свершения, его бы прогнали, обвинив в верхоглядстве и неуместности его песнопений.

Те, кто губят глаза над текстами Кальдерона, не таскаются по театрам, а если бы у них на глазах[77] и довелось родиться некоему новому Кальдерону, они бы этого не заметили. Кальдероны могут быть только в прошлом, а если сегодня родится такой театральный гений, то славы ему не сыскать, пока он не умрет и его не похоронят, потому что только тогда он станет добычей для питающегося мертвечиной воронья от эрудиции.

Как‑то раз я с воодушевлением говорил о поэзии с одним молодым итальянским филологом и назвал ему имя современного поэта Кардуччи,6 и вот что он мне ответил: «О нет, меня интересуют только реальные вещи». Для этого несчастного литературная критика вещь более реальная, чем сама литература, и самое большое достоинство любого поэта состоит в том, что он сырье для критического и филологического анализа.

Знавал я и таких, кто считает, что самое высокое достоинство книг состоит в том, что их можно расставить по полкам, мнение, совпадающее с мнением скупцов, почитающих денежные купюры в зависимости от их достоинства.

Однажды один из моих друзей, большой любитель разных историй философии и литературы, заметил мне: «Эти поэты и философы, что им вздумается, то и говорят». А когда я сказал: «А историки философии и литературы?», он мне ответил: «Эти нет, эти не мелют, что им вздумается, они передают то, что сказали поэты и философы, и объясняют, отчего они так сказали». Из этого я сделал вывод, что для него тот, кто изучает историю гегелевской мысли, выше самого Гегеля. И это так, особенно с тех пор как появилась социологическая критика, психологическая критика и уж не знаю какие еще мудреные критики, для которых несчастные поэты и философы всего лишь сырье для их ночных умозрений, причем эти критики и эрудиты притворяются, что ни за что бы не променяли своего достоинства критика на роль критикуемого. Представьте себе зоолога, который приходит в восторг перед какой‑нибудь редкой зверюшкой и строчит о ней исследования и монографии, но ни за что в мире не поменяется местами со зверем. Кому охота быть редкостным экспонатом?

Но на самом деле даже не совсем так, просто эрудит не прощает таланту, дающему ему возможность блеснуть эрудицией, что ему самому не дано стать талантом, подлежащим изучению эрудитов и восхищающим простых и искренних неэрудитов.

Ясное дело, я уже не раз говорил, что не ко всем эрудитам это имеет отношение, но только к той их разновидности, что, к несчастью моему, более всего мне знакома, той, для которой особенно характерны пренебрежение и презрение — полагаю, притворные — к плодам воображения, которые представляются им малореальными. Есть и другие, скромные и добросовестные эрудиты, которые если и прониклись сознанием собственной значительности, то все же и за другими склонны эту значительность признавать, а иногда даже ценят непосредственные, никак не обоснованные и причудливые суждения, — так вот эти эрудиты заслуживают уважения, а иногда, что и говорить, восхищения всех образованных людей.

Скромный и самоотверженный труд собирания фактов и дат, их взвешивания, очищения от всего наносного, согласования и таким образом — мало–помалу — восстановления прошлого — это труд, который сотни раз именовался доблестью, и нет нужды еще раз говорить то же самое. С другой стороны, эрудиция есть плодотворнейшее духовное упражнение, настоящая аскеза и к тому же отменная школа скромности. Уважение к факту движет эрудитом, к самому мелкому факту, к самому незначительному с виду фактику, и всем, кто предается филологическим штудиям, знакомо горькое отчаяние, посещающее душу в тот миг, когда из‑за цифры, одной даты, одного имени приходится отказываться от блестящей теории, тщательно и кропотливо разработанной.

Вот где ставится на карту и самолюбие, и смирение, вот где нужно истинное самопожертвование. Такой труд, более чем какой‑либо другой, научает скромности. «Правда сильнее рассуждения», — говорил Софокл,7 и этот славный девиз является девизом всех настоящих эрудитов.

С другой стороны, понятно, что не очень‑то нам по душе труды эрудитов, особенно тем из нас, кто не в ладах ни с прошлой, ни с нынешней реальностью, тем, кто хочет, чтобы мир был не таким, каков он есть, но таким, каков он должен быть по их представлениям, тем, кто провозглашает, что законы воображения выше законов логики и что они даже могут противоречить логике, тем из нас, кто ищет в конечном счете в искусстве освобождения от ига трех тиранов духа: логики, времени и пространства.

Мсье Питоле, сказав, что взятый мной на вооружение метод является по сути методом исключительным и что если его распространить, то он окажется наихудшим методом, прибавляет, намекая на меня: «De се que lui, esprit original est capable dans certains cas d'en tirer de bons fruits, il n'en est pas moins evident de tout evidence que pour la generalite elle donnerait des resultats deplorab- les».[78] Но на это я единственно могу ответить, что все методы, строго говоря, суть методы исключительные, при этом я в своем исследовании отстаивал и провозглашал свой собственный метод, не претендуя на то, что его освоят все остальные, поскольку полагаю, что у всякого он должен быть свой, если даже и получается, что методы многих, большинства, между собой совпадают. У каждого свой метод, и всяк по–своему с ума сходит,8 при всем том здравый смысл мы признаем за тем, чье безумие совпадает с безумием большинства.

И еще добавляет мой добрый друг, что Дон Кихот, которого я в моем сочинении разбираю, не более чем Дон Кихот, придуманный мной самим, что совершенно точно, и еще говорит, что «Or une fois ouverte a la fantaisie des glossateurs la voie n'a plus d'issues a prevoir, et nous nous langons a corp perdu dans l'anarchisme intellectuel medieval».[79]1 Вот я и говорю: да будет благословен и славен этот средневековый интеллектуальный анархизм! Как нам тебя не хватает! Как нам тебя не хватает, чтобы справиться с тем разгромом, который здесь учинили все эти строчащие монографии умники–разумники и архивные мыши! Как нам тебя не хватает, чтобы вновь возжелать жизни и на крыльях желания воспарить к избавительнице смерти.

А еще говорит мсье Питоле, что я, изощряясь в сарказмах по адресу экзегетов и сервантистов, вменил себе в обязанность и выполнил вполне конкретную задачу сравнения жития Дон Кихота и св. Игнатия в том виде, в каком это житие преподносится Риваденейрой. «Mauvais exemple donne a ces pseudo‑erudits, amoureux d'enseignements esoteriques et de comparaisons forcees».[80]

Да быть того не может, чтобы такой проницательный и живой умом человек, как мсье Питоле, знакомый по моему очерку, по «Житию Дон Кихота и Санчо» и другим работам с моим методом и с тем, что я собой представляю, заподозрил бы, что мне втемяшилось, будто мой добрый Сервантес, создавая своего Дон Кихота, думал об Игнасио Лойоле. Нет, ничего подобного я не писал, мне такое и в голову не приходило. Толкуя Дон Кихота, я Сервантеса оставляю в стороне, меня нимало не интересует, о чем размышлял этот добрый идальго, когда писал свое произведение, и что он хотел им сказать, и сказал ли он больше, чем можно просто взять и прочитать. Нет, дело не в этом. Я вижу сходство жизни Дон Кихота и жизни св. Игнатия в той мере, в какой это мои Дон Кихот и св. Игнатий, на все остальное мне совершенно плевать, я ведь и не помышлял писать ученый трактат или давать какое‑нибудь эзотерическое толкование — нет, здесь все другое.

Критические заметки мсье Питоле в «Ревю критик д'истуар э де литератор», за которые я ему искренне благодарен, много больше бы отвечали сути дела, я думаю, если бы начинались там, где они заканчиваются. Потому что заканчивает он так: «En somme j' estime que le vrai titre du volume devrait etre «Vida de Don Quijote у Sancho segiin la volvio a pensar Miguel de Unamuno»»[81] — и добавляет: «C'est un livre unique et qui ne devra pas faire ecole en Espagne».[82] Ну ладно, допустим, действительно, это жизнь Хитроумного идальго, как я ее себе представил, реализуя священнейшее право на владение вымыслом, который принадлежит всем, вырван из рук монопольного владения и преображен в согласии с нашим свободным выбором. Так в Средние века обращались с греческими и римскими героями и так поступали все мистики и богословы с персонажами Нового и Ветхого Заветов. И утверждать, что поступать так все равно что серебрить золото, — а некоторые так и говорят — значит выказывать собственное ничтожество, неспособность родить на свет, несмотря на все усилия, хотя бы один исполненный жизни персонаж. Да, мое сочинение всего лишь предлог сплести узор из моих собственных наитий и догадок, и к тому же я мог бы его сплести на любой другой основе, например воспользовавшись пьесой Кальдерона «Жизнь есть сон». Я писал вовсе не по случаю юбилея, этого смехотворного юбилея. А если публикация совпала с его празднованием, то это мой недочет, и случилось это к моему прискорбию, в чем и каюсь. Как сказал в тех одиннадцати отведенных моему сочинению строках мой друг сеньор Альтамира^9 в статье «Книги юбилея» (журнал «Эспанья» от 23 июня), «в нем речь идет не о том, что представляет собой роман «Дон Кихот», но только о том, чем он представляется или должен представляться сеньору Унамуно, иными словами, речь идет о личности Унамуно, о ее самовыражении в связи с романом «Дон Кихот»». Это второе совершенно точно, а вот первое точно не вполне, потому что речь не о том, что, как мне кажется, представляет собой или должен представлять роман «Дон Кихот», но о тех мыслях, к которым я прихожу, созерцая жизнь Дон Кихота, человека, рассматриваемого отдельно от книги, которая повествует о его жизни, и я даже предполагаю, что рассказчик не всегда верен истине, рассказывая нам эту жизнь. Повторяю, только Дон Кихот как таковой, Дон Кихот человек — вот кто меня привлекает, а не «Дон Кихот» роман, не книга. Все это, как видите, очень далеко от ученых штудий, к которым у меня мало способностей и еще меньше охоты; когда вокруг меня живые существа, меня мало интересуют ископаемые и палеонтология меня нисколько не привлекает.

А в области палеонтологии, и это очевидно, самых больших и удивительных достижений добьется тот, кто хорошо знаком с зоологией, я хочу сказать, с поведением и жизнью зоо, животных, ныне обитающих в мире. Но оттого‑то я и не могу никак понять, как могут успешно изучать поэтов, почивших века назад, похороненных, чьи косточки уже и черви обглодали, те, кто начисто не любопытен к поэтам живущим, дышащим, вкушающим, пьющим и поющим. Такие спецы по стародавней поэзии, — я кое с кем из них знаком — кому мешают живые песни живых поэтов, это те несчастные, которым ни к чему, чтобы музей, где выставлены и расклассифицированы скелеты, посещали живые люди из плоти и крови. Им желательно общаться исключительно с первыми. А поскольку у живых углядеть скелет, пока плоть не пожрана тленом, никак нельзя, они ума не приложат, как их классифицировать, а потому и объявляют их поэзию нелепой, абсурдной и много хуже прежней. Никто не сподобится в их глазах весомости, пока не умрет, пока не погребен и кости его не обгложут черви. Они‑то ведь изучают скелет, поэтические кости, и даже будучи специалистами по поэзии былых времен, все равно не чувствуют ни плоти, ни человеческого тепла эпохи, того времени, когда эти кости только начинали в теле формироваться; они полагают, что способны оценить ушедших гениев, но они не способны узреть гения завтрашнего. Не в музее — в поле они едва видят, воспоминание о скелете мамонта застит им живого слона. «А это что за вид?» — задаются они вопросом, глядя на живое существо. И так они и глядят подслеповато, если только это не какая‑нибудь костлявая кляча, у которой за недостатком плоти выпирает скелет. И стало быть, ничего удивительного, что специалисты по литературе превозносят пишущих под старину, вышивающих на ткани узор из классических реминисценций и перекраивающих на свой лад творения тех, чьи кости обглодали черви.

А потом все эти ученые палеонтологи и такие же критики и все им подобные сплачиваются в этакую международную братию и вечно друг на друга ссылаются, выделывая па из пляски смерти. Это что‑то очень похожее на орден, на масонов с их ложами, о которых свидетельствуют материалы архивов.

Прибавьте ко всему этому нелепую выдумку о немецком профессоре, специалисте и добропорядочном исследователе, кладущем жизнь на то, чтобы разобраться с тем или иным маленьким участком знания, пытающемся исчерпывающе рассмотреть материал и во имя этого его упрощающем. Как пить дать, здесь тоже найдутся защитники этого образа, утверждающие, что в капле воды отражается весь мир и что изучая только ее или произведение только одного автора или один–единственный исторический эпизод, можно прийти к общей концепции жизни и мироздания. Но эти выдумки — самые зловредные из выдумок.

Когда я завершил учебу, защитив диссертацию по филологии, передо мной, как перед всяким в такой ситуации, встал вопрос о том, как применить полученные знания, и так как склонности и тогда и сейчас у меня были ко всему на свете, но более всего к философии и поэзии, сестрам–близнецам, я собрался выставить и выставил свою кандидатуру на конкурс сначала по кафедре психологии, логики и этики, а потом по кафедре метафизики. Однако если принять во внимание мои тогдашние представления о предмете и особенно независимость суждений, которая в те времена являлась моей личной заслугой, я провалился, и не мог не провалиться, и на той, и на другой кафедре. Хочу сказать, что на обеих кафедрах мне ничего не дали. И тогда я решил использовать свои способности к языкам и стал претендовать на место на кафедрах латыни и греческого. После двух безуспешных попыток попасть на кафедру латыни я добился места на кафедре греческого языка,10 представ перед комиссией, возглавляемой моим учителем доном Марселино Менендесом и Пелайо,11 красноречивым поэтом, вкладывающим поэтический пыл в научную реконструкцию духа былых эпох. Перед тем же судом предстал и другой кандидат, человек утонченного вкуса и большой изысканности, — дон Хуан Валера.12

Как только я получил место на кафедре, я столкнулся с одним ученейшим профессором, который пристал ко мне, занудливо убеждая сделаться эллинистом и заняться выискиванием и публикацией каких‑то греческих рукописей, каковые, по слухам, имеются в Эскориале. Ему хотелось провести на моем поле межи, указав: «За эту черту ни шагу!» Но я отлично знал, что эллинисты это не то, в чем больше всего нуждается Испания, и пропустил его слова мимо ушей, чем доволен и поныне. Я знаю греческий более чем достаточно для того, чтобы выучить ему любого из тех моих учеников, кому захочется работать с ним самостоятельно и совершенствоваться в языке Платона; я могу их ввести в курс всего, что считается самым важным в греческой литературе. За этими пределами я полагаю неприличным уклоняться от того, что почитаю святыми обязанностями перед отечеством, углубляться в ученые исследования какого‑либо вопроса в эллинистической филологии или литературе, что было бы вполне терпимо, не будь трудов более настоятельных и неотложных.

Да и вообще погружаться в такие штудии обычно и зачастую означает трусить, бежать предстоящей борьбы, предавать родину. В итоге и в лучшем случае это как оставаться в лаборатории, чтобы сыскать способ найти такое вещество, которое разом бы прекратило все пожары, в то время как уже горит дом, и не дом соседа, а твой, и все это вместо того, чтобы притащить ведро с водой и потушить огонь.

Фицморис–Келли, завершая свою выдающуюся «Историю испанской литературы» и процитировав рядом с Менендесом и Пелайо и Менендесом Пи- далем тех темных ученых мужей, которым более подобало бы фигурировать в истории истории испанской литературы, чем в собственно истории литературы, говорит так: «Поистине странное зрелище представляла бы живописная и непредсказуемая Испания, которая для немалого числа умов, способных к критическому суждению, продолжает быть воплощением отчаянного романтизма, так вот, странно было бы от нее ждать, что она породит на свет писателей немецкого типа, сосредоточившихся на головоломках и смотрении в микроскоп. Но так как дух целой нации так же мало склонен к быстрым переменам, как и индивидуальный темперамент, не придется удивляться, если таковых перемен не произойдет».13

Нет, слава Богу, удивляться не придется. Уж мы в нашей живописной и непредсказуемой Испании только того и просим, на то и надеемся, что не очень здесь расплодятся писатели немецкого типа, самоуглубленные и вперившиеся в микроскоп. Страх охватывает, когда читаешь ту часть, которую Фицморис–Келли посвящает современной испанской литературе, в ней несколько эрудитов, нимало не литераторов, и несколько каких‑то мутных писателей вытеснили Сальвадора Руэду, Маркину, Бароху — этот последний, кстати, грешен в том, что родился баском, а нами, басками, автор слегка пренебрегает, — а еще Хименеса, Мартинеса Руиса (Асорина), Валье–Инклана, Бенавенте и им подобных.14 По правде говоря, я думаю, что в этом изгнании настоящих литераторов учеными мужами следует винить не английского автора, человека с тонким вкусом, но прежде всего испанских эрудитов, исполнявших роль проводников.

И здесь я хочу припомнить то мое предположение, которое более всего шокировало мсье Питоле: оно состояло в том, что обыкновенно и во многих случаях эрудиция представляет собой плохо скрытую форму духовной лени, или, как довелось мне писать в «Житии Дон Кихота и Санчо», опиум, усыпляющий духовное беспокойство.15 Я знаком с одним ученым мужем из числа людей добропорядочных, эрудитом в лучшем смысле слова, и особенно и прежде всего человеком справедливым и сердечным, так он как‑то раз признался мне в том, что предался ученым изысканиям, чтобы смягчить разочарование, погасить сомнения и тревоги религиозного свойства. Всякий знает, как часто ученые, задающиеся целью выяснить, что думал тот или иной человек и как он выразил то, о чем думал, не способны передать объективно исследуемые мысли. Они пишут ученейшую монографию о доктрине Троицы у того или иного темного богослова, и при этом их решительно не тревожат те невероятные проблемы, которые неизбежно возникают при рассмотрении догмы Троицы. Все‑то у них становится экспонатом для музея ископаемых, и не слышат они доносящегося сквозь века рева любви и печали мастодонта.

Да, частенько образованность — способ уклониться и, вместо того чтобы смотреть в лицо сфинксу, пересчитывать щетинки у него на хвосте. Вот так они и рыщут, собирая разные курьезы дней минувших, с одной только целью — не сталкиваться лицом к лицу с совестью, которая вопрошает о собственных корнях и уделе. Знаю я одного такого, он, чтобы избежать духовной тревоги и страшась скитаний вслепую, ушел от ортодоксальной веры предков, но только затем, чтобы предаться ученейшим исследованиям литургии. Вот это и есть пересчитывать щетинки на хвосте у сфинкса.

А сейчас о другом, о том легионе иностранных испанистов и испанофилов, которые, за немногими очень почтенными исключениями, если что и делают, так это — вкупе с некоторыми нашими палеонтологами от родной литературы — презирают испанцев нынешних. Для большей части этих господ из Франции, Германии, Англии, США и других стран, пишущих не о наших делах, но о делах наших далеких предков, Испания кончилась в XVII или XVIII веке. Мы, живые, для них не существуем, разве что в качестве владельцев унаследованного от предков хлама. Мы обитаем среди прелюбопытнейших руин, и когда суровой зимней ночью мы забираем из развалин несколько камней, чтобы укрепить шалаш, в котором мы прячемся, нас же обзывают варварами. Нам, видите ли, надлежит ограничиваться ролью хранителей музея. Да черт с ними!

На одной университетской кафедре испанского языка и литературы недавно читали, переводили и комментировали — что бы ты думал, читатель? — «Марокканские письма» Кадальсо,16 которых ни ты, читатель, ни я не знаем и знать не желаем: сочинение окончательно и бесповоротно мертвое. Становится легче дышать, когда изредка появляются имена Беккера, Кампоамора, Аларкона, Валеры,17 а то и имя кого‑нибудь из ныне живущих, это бывает, если у этого живущего под кожей просматривается скелет. Но обычно это палеонтологические раскопки. И Кадальсо как раз и есть то самое ископаемое, в чьем историческом существовании я, кроме всего прочего, не так уж и уверен и не собираюсь удостоверяться. Вокруг меня слишком много тех, кто меня действительно интересует, живых, чтобы я развлекался эксгумацией почивших совсем, навсегда и безвозвратно.

Оставим в покое этих добрых сеньоров, пусть пишут литературную историю Испании, а мы, со своей стороны, попытаемся сотворить ее, сотворить эту самую историю. Оставим кости ученым мужам из послезавтрашнего дня. И упаси нас Боже, чтобы кому‑нибудь из них пришло на ум нас перезахоранивать.

Но еще хуже собственно ученых «полевые исследователи», добытчики фрагментов зубов ископаемого, а еще хуже, чем они, просто поклонники учености, писатели, сыплющие именами и цитирующие все на свете кстати и некстати.

Мне внушают жалость эти люди, на каждом шагу ощущающие потребность опереться в своих умозаключениях, — как правило, не переходящих границы расхожих суждений, — на какие‑то другие суждения. За этой бездной скромности скрывается другая бездна, но вовсе не скромности. Такое обычное дело: талантливые догадки обретают весомость только после того, как на них сошлется другой талантливый человек. Мы ведь начинаем ценить писателя не раньше, чем его идеи, образы, тревоги и озарения войдут в писания какого‑нибудь другого писателя. Бывает, что от такого перемещения идеи выигрывают… Что и позволяет мне мимоходом оправдать плагиат, представляющийся мне более законным и естественным, чем цитата. Потому что как не должно называться отцом тому, кто лишь дал жизнь, но только тому, кто, дав жизнь, воспитал, вырастил и поставил на ноги, помог обрести место в мире, точно так же не должен считаться отцом идеи или образа тот, кто его зачал, но только тот, кто сумел найти ему место среди других идей и образов в воображаемом идеальном мире. Ведь нередко тот, кому в голову приходит какая‑то идея, не в состоянии оценить ее весомость и значение, зато кто‑то другой перенимает ее, уразумев, усваивает и ставит на место среди других идей в какой‑нибудь концепции или стихах, если это образ. Есть люди, чьи собственные мысли выглядят грубо и примитивно, а есть такие, кто из чужих мыслей сооружает оригинальнейшее, абсолютно свое произведение.

А сейчас я оставляю эрудитов и перехожу к другому виду, им родственному, — к критикам.

Один замечательный, грандиозный поэт, один из самых великих итальянских поэтов, Кардуччи, автор прекрасных работ о критиках и эрудиции, в своей речи от 8 августа 1873 г. сказал вот что: «Abbiam levato la critica a un grado superiore, tra la scienza e Г arte; ne abbiam fatto quasi un arte nuova, che sta da se e per se, la critica per la critica. Non solo siam vecchi, ma vogliam parer tali: a vent'anni cominciano a scriver critica».[83] 18

И дела идут так же скверно, как в 1873 г., или еще хуже. Мы все так же стараемся сделать из критики что‑то среднее между наукой и искусством и поставить ее выше всего; как искусство живет само для себя, так и критика существует для критики: мы не только продолжаем быть стариками, мы хотим стариками казаться и для того уже в двадцать лет садимся писать критические статьи. А с тех пор как вошла в моду психологическая критика и прочие штучки–дрючки, критическую статью поэта о поэте, искреннюю, поэтическую, возмущенную или восторженную, почти не читают.

Всякий вам скажет, что когда поэт исторгает из глубин духа хвалебную песнь жизни, он всего лишь поставляет критикам материал для соответствующих исследований, чтобы они разобрались, как сложилось произведение, кто предшественники автора, и завели бы на поэта историю болезни. Правду говорил Кьеркегор — уж позвольте мне сделать ссылку, хотя я не терплю этого у других и сам редко к этому прибегаю, — так вот, правду говорил Кьеркегор, сравнив поэтов с несчастными, которых поджаривают на медленном огне и чьи жалобные стоны преображаются в ушах тирана в сладкую музыку.19 Вот и критик, как две капли воды, похож на поэта, только ни пытки у него в сердце, ни музыки на устах.

На самом деле есть ужасающие критики, и образцом для всех них является, конечно, Макс Нордау:20 он производит на меня впечатление слепца от рождения, пишущего статьи о живописи, судя о ней на ощупь. Когда он наталкивается на ровную и гладкую поверхность, он объявляет, что картина хороша, разумна и красива, а когда она под пальцами ложится неровно и на ощупь груба, он обличает ее за экстравагантность. А если он слышит, что картину хвалят, он объявляет спятившим того, кто ее написал, и не менее спятившими тех, кто ее хвалит.

Есть такие, что считают, будто доброму трактирщику не пристало пить вино и, уж во всяком случае, не должно напиваться. И точно так же добропорядочный критик или добропорядочный преподаватель литературы не должен опьяняться чужой поэзией, той, которую он преподносит читателям или ученикам. Если какая‑то ода его настолько воодушевляет, что вместо ученого анализа он разражается другой одой, как птица пением отвечает на песню другой птицы, у собратьев по ремеслу появляется основание презирать его. Поэтому неспроста говорят, что критика это священство, а священник не пророк и не должен быть пророком, поскольку тогда ему грозит реальная опасность перестать быть священником. Священник толкует и поясняет пророчества пророка, но в глубине души он пророка презирает. Точно так же у добропорядочного адвоката очень мало почтения к законодателю, который не всегда в состоянии защитить кого‑то в суде. Бог говорит устами пророка, так же как он говорит устами гуся или валаамовой ослицы, но не такая уж это завидная доля быть гусем или ослом. Поэт говорит, что ему вздумается, другое дело критик, критика — дело ученое. Порядочный критик, действительно порядочный критик, иначе говоря, критик по призванию, и в особенности такой критик, который есть критик и только критик, должен испытывать по отношению к этим несчастным поэтам презрительное сострадание, как к распластанным перед ним лягушкам и подопытным кроликам. Поэзия это соловьиное пение, поэт не в силах объяснить ни смысл своего пения, ни отчего он так поет, в жизни это совершенный соловей.

Критику превратили, как говорил Кардуччи, в некое новое искусство,21 опору самого себя, критикой начинающееся и критикой кончающееся. И это нормально, когда кто‑то, почувствовав в себе поэтическую одаренность, но не умея ее должным образом выразить, наслаждаясь пением других и оприходуя это наслаждение, привлекает к пению внимание тех, кто его еще не заметил. Такие люди есть, это прежде всего и более всего читатели, их восторг перед прочитанным пробуждает их от спячки, заставляет писать о прочитанном; они поступают в точности как тот, кто, увидев красивый вид, зовет приятеля, хватая его за руку: «А ну‑ка посмотри!» Эстетический восторг вещь заразительная, и наше удовольствие от произведения искусства растет и увеличивается, когда его разделяют другие. Вот так и рождается добропорядочный критик, на свой лад поэт, хотя стихов он не распевает. Наслаждение поэзией — дело живое, и тот, кто проникается красотой стихотворения, может оказаться поэтом в такой же степени, как и тот, кто его сложил.

Но есть критики, идущие не от поэзии, но от критики, от критики собственно, от критики в себе, критики во имя критики и для того, чтобы критиковать поэзию. У таких людей призвание критиков не связано с тем, нравятся ли им вообще стихи, им все едино, что критиковать, — поэзию или бой быков. У них врожденная критическая способность, они родились со скальпелем под мышкой. У них природная способность к критике, призвание, которое, подозреваю, сродни призванию социолога. У критика и у социолога много сходных качеств.

Но если поэт чего и должен желать, так это того, чтобы ему ответствовал другой поэт, потому что только тот чувствует поэта, кто сам поэт. А что до понимания, так всякий его поймет, но вот совпасть и ощутить, как в чужой песне трепещут струны твоего сердца, может только другой поэт. И этим‑то и завораживают критические статьи Маркины, которые он время от времени пишет, потому что это критика поэта. А Маркина — поэт, и настоящий, стоит взять только последний его сборник стихов — «Элегии»,22 напоенный сокровенной, глубокой, сдержанной и возвышенной поэзией, которая разительно отличается от того рифмованного красноречия, что у нас обыкновенно сходит за поэзию.

Найдется и такой любитель посчитать щетинки на хвосте у сфинкса, который, дочитывая этот очерк, скажет с высокомерной и презрительной усмешкой: «Ну–ну, штучки для журнальной статейки!» Ведь известно, что для сочинителей упоминавшейся выше смехотворной басни о немецком профессоре публикация в журнале, — и особенно в таком, который и академическим‑то не является, и редакционного совета с кафедральными преподавателями в своем составе не имеет, да и вообще без какого бы то ни было профиля, — понижение в ранге, низший жанр, то, до чего уважающий себя профессор опускаться не должен. Ведь в этих статьях говорят, что им вздумается.

Отсюда все зло — от того, что кто‑то говорит, что ему вздумается, не опираясь при этом на документы, сведения, цитаты и вообще ни на что не ссылаясь. Это какой‑то каприз, это просто «туда стихи текут, куда влечет их прихоть»,23 чистый произвол да и только.

Когда созидается труд из разряда тех, что один мой приятель именует объективными, — этакое педантство, — когда доводится до конца какая‑то основательно подкрепленная документами работа, в которой все утверждения обоснованы и поддержаны объективными доказательствами, — снова эта объективность! — тогда этот труд, эта работа могут снискать одобрение умствующих критиков и эрудитов. Но когда кто‑то брякает наобум все, что ему взбредет, и, как бог на душу положит, все, что ни произрастает у него в голове на манер сорняков в поле, эти фантазии не заслуживают того, чтобы их принимали всерьез. Потому что — давайте посмотрим! — чего они стоят, эти фантазии? Ровно столько, и не больше и не меньше, чем тот, кто их на свет произвел. А теперь глянем, чего вообще стоят люди? А ничегошеньки не стоят! Мы, люди, ничего не стоим, а то единственное, что чего‑то стоит, это книги и, в итоге, идеи. Люди нас не интересуют: вот то, что они говорят, нам интересно. И Дон Кихот, этот единственный в своем роде человек, человек исключительной цельности, пылкой веры и высоких чаяний, нас не интересует. Вот книга «Дон Кихот» интересна, книга, в которой рассказана его жизнь, та, что написал Сервантес, и языковые обороты, в которых он передал эту жизнь, — тоже интересны. Некоторые говорят, что им вздумается, но сказанное обретает вес только тогда, когда это повторяет и разбирает кто‑то другой, потому что этот другой повторяет и разбирает уже не как ему вздумается, но делает это объективно — даешь объективность! — базируясь на том, что сказано другим. А если он комментирует, как ему вздумается, тогда… vade retro![84]24 это подмена, потому что он ставит себя на место того, кто первым сказал, что ему вздумалось.

А теперь, когда я истолковал, так, как истолковал, жизнь Дон Кихота и Санчо, найдется тот, кто скажет: «Это все равно как сказать Сервантесу: «Добро, ты сказал, что хотел, а теперь моя очередь»».

И так оно и есть. А потом придет черед другого, и еще чей‑то, и всех прочих, и у них у всех столько же прав, сколько у самого Сервантеса или у меня говорить все, что мне вздумается: и тут начинается такой базар, что никто никого не понимает и мы впадаем во времена благословенного средневекового интеллектуального анархизма, и оно и лучше. Потому что это способ начать понимать друг друга взаправду.

И на том завершаю. Концовка малоутешительна, ведь на самом‑то деле вся эта деятельность ученых мужей и критиков, о которой я толковал, есть не что иное, как сильное притупление чувства собственного достоинства. Это неуважение к человеку как человеку, к тому, что он есть по сути. Это неумение за книгами разглядеть людей, видя за людьми лишь книги. И в душе у таких древние письмена, типографские шрифты — и ничего более.

«ДОН КИХОТ» ДЛЯ ДЕТЕЙ

К порокам, совершенно противоположным религиозной добродетели — или благочестию, — принадлежат и предрассудки. Предрассудок — это что‑то глубоко нечестивое.

Предрассудок, латинское superstitio — от superstare — стоять сверху, остановиться перед разумом, перед сутью — это сохранение отбросов и мусора. Это все равно как если бы кто‑то сохранял скорлупу от орехов или кожуру от картошки, которую уже съел. А бывают ведь люди, которые выбрасывают мякоть плода, оставляя кожуру. Что в некоторых случаях и понятно: например, кому‑то не нравятся устрицы, но он хранит раковины, чтобы делать из них пуговицы.

Это именно то, чем занимается немалое количество так называемых сер- вантистов, изготавливающих пуговицы из раковин литературных произведений Сервантеса. Предрассудки, связанные с Сервантесом, наиболее враждебны благочестию и патриотической религиозности, которые должны жить в нас в память о Сервантесе. Из самой души его, живущей, особенно благодаря «Дон Кихоту», в душе его народа, мастерят пуговицы. А хуже всего то, что к этим пуговицам нет петлиц, они все равно что пуговицы на рукавах наших пиджаков или пуговицы, которые нашиваются попарно на спине сюртука и служат только для украшения. Вот в такие пуговицы для украшения, которые ничего не застегивают на облачении для духа, и превращаются у нас на глазах произведения Сервантеса, которые для нас больше, чем просто литература.

Но самым нелепым применением книги Сервантеса, которое хотят осуществить, самым абсурдным и опасным является, пожалуй, применение «Дон Кихота» в педагогике. Сомневаюсь, что существует большая глупость, чем «Дон Кихот» для детей. Связано это не только с сервантесоманией, но и с педагогической манией тоже; это слияние двух маний.

Сто раз говорилось об абсурдности литературы именно для детей. Искусство для детей — такая же нелепость, как искусство для народа. Начать писать, или рисовать, или сочинять музыку, думая, что это пойдет на пользу детям или народу, значит обречь себя на заведомо принудительный труд. Можно сказать уверенно, что человек, посвятивший себя такого рода занятиям, демонстрирует отсутствие истинно художественного дара. Другое дело приспосабливать определенные правила и сведения к уровню детей или народа. Но заниматься этим не значит заниматься искусством. Ведь мало что на свете так несовместимо с эстетикой, как педагогика.

Детям, о чем уже говорилось не раз, следует давать читать в качестве духовной пищи те же книги, что читают взрослые, только с выбором.

И в число отобранных не должен входить, как мне кажется, «Дон Кихот». Заставлять десятилетних детей страдать во время вступительного экзамена в среднюю школу, читая и анализируя «Дон Кихота», — такое менее всего могло прийти на ум создателю этого произведения.

«Дон Кихот» не является в Испании книгой для народа. И не является таковой, несмотря на все усилия, продиктованные скорее добрыми намерениями, чем благоразумием тех, кто задался целью сделать ее таковой. Гораздо больше тех, кто читал ее через пень–колоду, или тех, кто не дочитал ее до конца, чем прочитавших ее целиком. Ее так много цитируют и так часто воспроизводят эпизоды из нее, что для многих этого вполне достаточно, чтобы рассуждать о ней. Ведь известно, что есть книги, особенно если это классика, которые читаются только для того, чтобы поговорить о них.

Многие, будучи взрослыми, не решаются читать «Дон Кихота» в большой степени из‑за того, как мне кажется, что их заставляли читать эту книгу, целиком или частями, в возрасте, когда следовало бы читать «Хуанито», «Друга детей»1 или романы Жюля Верна, имеющие весьма отдаленное отношение к искусству. Их заставляли испытывать отвращение к нашей национальной Библии, подобно тому как где‑то люди с тоской отводят взгляд от священной Библии, потому что в десять или двенадцать лет их заставляли слушать Апокалипсис, или Книгу Чисел, или Книгу Иова.

У меня в руках «Школьный журнал» — так он называется — одной из наших провинций, и в нем раздел, озаглавленный «Как дети отвечают на вопрос: «Что ты предпочитаешь читать — «Дон Кихота» или что‑либо другое?»» Ответы детей от девяти до тринадцати лет огорчают. Это пример неискренности, той ужасной школьной неискренности детей, когда их заставляют отвечать на абсурдные вопросы. Словно ручонками этих несчастных детей водили руки их учителей, когда редактировались эти смешные глупости.

Один говорит, что предпочитает читать «Дон Кихота», потому что ему нравятся поговорки Санчо Пансы — ложь! — и потому что «это написано лучшим писателем мира»; другой — «из‑за смешных историй, рассказываемых главным героем»; третий говорит, что «там много шуток, очень поучительных и забавных». Поучительных шуток! Глупая педагогика, которой пришло в голову задать детям этот глупый вопрос, провоцирующий неискренность, не может быть ни поучительной, ни забавной.

Один ученик, двенадцати лет, предпочитает читать «Эль сьюдадано и эль омбре»,2 где находит интересные рассказы о Мигеле Сервете, открывшем кровообращение,3 «Эль перро барнисадо» и прочие подобные издания. И добавляет: ««Дон Кихот» мне не очень нравится, потому что я не нахожу его столь поучительным, как «Эль сьюдадано и эль омбре», ведь герой только и говорит, что о приключениях и злоключениях, а из этого я не могу извлечь ничего полезного». Двенадцатилетний мальчик, написавший это, прав. Если только это написал мальчик, подписавшийся под ответом, а не его отец или кто‑то другой. Конечно же, не его учитель. Потому что, в самом деле, «Эль сьюдадано и эль омбре», книга для детского чтения, которую я не знаю, наверное, является для ребенка двенадцати лет гораздо более поучительной, чем «Дон Кихот», из которого в этом возрасте, весьма прагматичном, не извлечешь ничего полезного. И в некотором смысле — ни в каком другом возрасте.

Ничто так поздно не развивается в человеке, как эстетическое чувство. Ребенку проще понять научную теорию или решить моральную проблему, чем испытать глубокое и возвышенное художественное ощущение. Ничто не требует большей зрелости, чем эстетическое понимание. Чаще встречается ранняя научная зрелость, чем эстетическая. Оствальд, химик, дал понять, как великие научные открытия прошлого века помогли ему, молодому человеку.4 А «Дон'Кихот» был начат, когда его автору было за пятьдесят.

Печальный смех зрелого Сервантеса, этот осенний смех, не может ни научить детей двенадцати лет, ни дать им ничего полезного. И если мы хотим, чтобы все образованные испанцы, сознающие свою принадлежность ко всему испанскому, читали нашу национальную Библию, как должно ее читать, первое, что нужно делать, — не давать эту книгу в руки детям.

Могут сказать, что детишек двенадцати лет, — бедных овечек! — которым нужно поступать в среднюю школу, заставляют читать «Дон Кихота» для того, чтобы они прониклись не сутью этой книги, а ее языком. Это тоже плохо! Я знаю только об одном еще большем педагогическом абсурде, чем необходимость для двенадцатилетних испанских детей XX в. анализировать без каких‑либо познаний в истории языка язык «Дон Кихота» — и этот еще больший педагогический абсурд состоит в том, что детей заставляют анализировать язык согласно правилам грамматики Испанской Королевской академии. Лучше бы они не анализировали его. Соединение в детском воображении воспоминаний о романе и о плюсквамперфекте сослагательного наклонения, или о прямом и косвенном дополнении, или об изъявительном наклонении, — словом, обо всем этом ужасе систематизированных глупостей, является самым верным способом внушить детям ненависть к нашей национальной книге.

Из самых «сервантесовских» предрассудков самым безумным является предрассудок лингвистический. Нет ничего более жалкого в художественном отношении, чем пускаться подражать языку Сервантеса и стремиться оживить его языковые обороты. Если бы Дон Кихот вернулся в сегодняшнюю Испанию, он ударами копья разогнал бы тех, кто подражает риторике его речей. А что касается тех, кто присоединяет к ним еще и этот презренный механизм, называемый грамматическим анализом, — не знаю, что он сделал бы с ними. Любого наказания мало для несчастных учителей, которые выбирают абзац из «Дон Кихота» и подвергают его их глупому анализу, считая слова и классифицируя их как односложные, двусложные, трехсложные и т. д., а затем слоги, — ужасно глупо! — определяя их гармоничность или дисгармоничность, выбирая двойные, тройные и прочие пасьянсы в том же духе. И это варварское занятие мандаринов является у нас почти официальным.

Дать «Дон Кихота» в руки детей, пропустив его — занятие недалеких умов — через этот ужасный, варварский анализ, называемый грамматическим, — значит нанести самое глубокое оскорбление Сервантесу, нашей национальной Библии и испанской культуре.

Ох уж эта педагогика!..

БЛАЖЕНСТВО ДОН КИХОТА

«Писец, при этом присутствовавший, заметил, что ни в одном рыцарском романе он не читал, чтобы какой‑нибудь странствующий рыцарь умирал в своей постели так спокойно и по–христиански, как Дон Кихот; а тот, среди сетований и рыданий всех окружающих, испустил дух, иначе сказать — умер».1 Так повествует нам об этом Мигель де Сервантес Сааведра в конце своей книги. Умирая, Дон Кихот предал свой дух вечности и в то же время миру. И дух его живет и будет жить во веки веков.

Едва лишь Дон Кихот умер, как почувствовал, что катится вниз, проваливается в глубину и погружается в новую пропасть, подобную пещере Монте- синоса, и, хотя смерть излечила его от безумия, показалось ему, будто снова он переживает одно из своих рыцарских приключений. И сказал он себе: «Да в самом ли деле я излечился?» Он ощущал, как падает вниз в полутьме, — все падает, падает, падает… И как заснул он, спустившись в пещеру Монте- синоса, так, казалось, он и сейчас засыпал, но неким сладостным сном. Вроде того сна, в каком пребывал он в лоне своей святой матери — матери Дон Кихота! — до того, как родился на свет.

Тьма все сгущалась и пахла сырой землей, землей, пропитанной слезами и кровью. Наш бедный Рыцарь остался наедине со своей совестью. И больше всего страдал он из‑за бедных овечек, которых проткнул копьем, приняв за могучую вражескую рать.

И вдруг он почувствовал, что бездна, в которую он падал, бездна смерти, стала понемногу освещаться — но светом, что не отбрасывал тени. Этот рассеянный свет возникал отовсюду. Как будто источник его находился везде вокруг. Словно просияли все вещи, и сами недра земные обратились в свет. Или словно свет нисходил с неба, исполненного звездами, на котором не оставалось ничего, кроме звезд. То был свет человеческий и вместе божеский; то был свет божественной человечности.

Погрузил наш Рыцарь свой взгляд в этот сладчайшйй, всюду разлитый свет, который не отбрасывал тени, и предстал перед ним лик, что преисполнил сердце его тихим, благим сиянием. Готово было это бедное сердце выпрыгнуть из груди, к которой Рыцарь поднес свои иссохшие руки. Ибо видел он Иисуса Христа, Спасителя. И видел он Господа в багрянице, терновом венце, с тростью вместо скипетра — точь–в-точь как в то время, когда Пилат, великий шутник, выставил его пред толпою, сказавши: «Се — человек!»2 Предстал перед ним Иисус Христос, Высший Судия, в том виде, в каком выходил на посмешище к людям. И Рыцарь, который, как старый христианин и испанец, верил безоглядно в то, что Христос есть Господь наш, и слыхал, будто Господа зрит лишь тот, кто умирает, сказал себе: «Раз уж воистину вижу я перед собою Господа моего, значит, я умер». И осознав, что он умер, умер совсем, избавился Рыцарь от всякого страха, и поднял взор на лицо Иисуса, и взглянул ему прямо в глаза. И увидел он всего лишь печальную улыбку — так могло бы улыбаться небо, исполненное звезд, — и небесно–голубые глаза, и взгляд, каким взирают на мир небеса. И Рыцарь почувствовал, как некая сила увлекает его, как летит он вдоль небес, все ближе и ближе к Спасителю.

Когда он приблизился, Христос скинул с плеч багряницу, отбросил ски- петр–трость и раскинул руки, словно на кресте. И Рыцарь тоже раскинул руки, будто распятый. И они сблизились еще. И услышал Дон Кихот некий шепот, ветерок вечности, который звучал не в ушах у него, но в сердце, и гласил: «Приди ко мне на грудь». И упал он в объятия Спасителя, который должен был судить его.

Христос обнял Дон Кихота, и тот кинулся на шею ему. Две худые, жилистые руки Рыцаря сомкнулись на спине Иисуса. И Дон Кихот положил голову на левое, ближе к сердцу, плечо Христа и разразился слезами.

Он плакал, плакал и плакал. Его седые нечесаные пряди запутались в терниях, что венчали голову Назарянина. А Рыцарь все плакал, и плакал, и плакал. Слезы его стекали на плечо Иисуса и смешивались со слезами самого Искупителя. Слезы безумца из Испании смешивались со слезами Того, кого почитали безумцем ближние Его (Мк. 3: 21). И плакали оба безумца. Прошли перед душою Рыцаря все тягостные видения, вся страстная мука его безумия, и прежде всего вспомнил он тот миг, когда при виде резных фигур святых воителей задумал оставить жизнь искателя приключений и посвятить себя завоеванию неба. Но разве не завоевал он неба своими безумствами? И, думая о мирской жизни, прошедшей среди людей, плакал Рыцарь. И плакал Спаситель.

Вдруг почувствовал Дон Кихот, как объятия Христа разжались, и одна его рука опустилась на склоненную голову Рыцаря. И почувствовал он, как из этой сладчайшей длани, пронзенной гвоздем, истекает свет, и свет этот проникает в его мозг, иссушенный рыцарскими книгами. Светом исполнился мозг Рыцаря. И увидел он всю свою жизнь, омытую светом. И увидел Христа на вершине холма, у подножия оливы, омытого светом весенней зари, и услышал, будто пение небесных сфер, такие слова: «Блаженны безумцы, ибо они насытятся истиной!»3

И Рыцарь обрел себя в вечной славе.

ДЕТСТВО ДОН КИХОТА

Мне все никак не отделаться — с той самой минуты, как меня ранила эта мысль, — от раздумий о детстве Дон Кихота, именно Дон Кихота, а не Алонсо Кихано Доброго. Было ли у Дон Кихота детство? Существует ли детская форма кихотизма? Был ли Дон Кихот когда‑либо ребенком? Сервантес говорит, что было нашему идальго под пятьдесят, и мы привыкаем к мысли, что в этом возрасте он и родился. Ну а разве беспокойные комментаторы Священного Писания не задавались вопросом, для нас абсурдным, о возрасте Адама, когда его создал Бог? Великолепный парадокс: в каком возрасте родился Адам? Для тех, кто не наделен духовным разумом, все это праздные умствования; совсем другое дело — для людей духовного склада, не для умствующих эрудитов… Тереса де Хесус и ее братишка, совсем еще дети, уже мечтают о рыцарских деяниях, но во имя Божие, не столько ради героизма, сколько ради святости.1 Ведь если в жизни святого детство значит очень много, в жизни героя оно значит совсем немного. Но как же разделить героизм и святость? Ведь и доброта Алонсо Кихано Доброго иногда возвышалась до святости Дон Кихота.

В главе XVIII Евангелия от Матфея рассказывается, что когда ученики спросили Иисуса, кто больше в царстве небесном, Иисус, призвав дитя, поставил его среди них и сказал: «…Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (…) кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном». Так и святой; герой же рожден для того, чтобы завоевывать царства земные. Но то, что завоевал Дон Кихот, было небесным или земным? И было ли царством? Возможно, оно было тем, что лежит между землей и небом.

И как у некоторых людей, кажется, никогда не было детства, так и у некоторых народов: они словно рождены взрослыми, вполне зрелыми; народы эти, может быть, уже ушли в историю. Народы, исполненные серьезности, что объясняется преждевременной зрелостью, так сказать, преждевременностью. Вас не удивляло, читатели, что дети в испанской литературе занимают столь незначительное место и играют столь несущественную роль? Театр, конечно же, их избегает. Обратимся к последнему испанскому классику, к Гальдосу, — а он бесспорно классик, — и мы увидим, что в отличие от Диккенса, который часто служил для него образцом, дети почти не появляются на страницах его книг, а если и появляются, то остаются в тени — эти дети его творений. У Гальдоса нет воспоминаний о его собственном детстве, детстве на острове Гран Канариа.2 Кажется, он давно забыл о нем.

Но зато существуют и целые народы, и отдельные лица, которые словно привязаны к своему детству, пропитаны комплексом инфантильности, если можно так сказать. Народы, которые один наш друг именует фольклорными.3

И при мысли о которых вспоминается так называемый Эдипов комплекс, но в чистом и достойном его аспекте. В моем родном городе жил человек, которого прозвали Amagazio, что на баскском языке означает «под боком у маменьки». Как говорится, «маменькин сыночек». И сколько таких, кто не в состоянии разорвать связь с материнским духовным началом! Прекрасный случай войти в царство исторических небес; ну а чтобы завоевать земное царство, тоже историческое? Горе народам, которые мнят себя очень древними, считают себя тысячелетними, потому что ощущают себя детьми! И страдают комплексом инфантильности. С поступками и страстями детей. И даже с некоторой долей детского простодушного лукавства. Народы, которые, пытаясь решить свои политические проблемы, обращаются к народным пляскам, песням, нарядам, обычаям, празднествам, местным святым и прочим детским играм.

Пишущий эти строки как‑то раз, по поводу одного aplec de la protesta[85] в Барселоне, на котором он присутствовал — и который произвел на него сильнейшее впечатление! — сказал: «Вы навсегда останетесь детьми, леван- тийцы! Вы захлебываетесь в эстетике».4 И произнес это голосом, словно бы исходившим из самого нутра кантабрийского — а точнее, баскского, — ведь и баскам, и каталонцам присуща инфантильность то ли морского, то ли приморского происхождения. Не море ли придает детскость народу и не сама ли земля, в своей чистоте и простоте, придает ему аскетическую зрелость? Не равнина ли Ламанчи, кастильское голое нагорье явились причиной того, что Дон Кихот предстает перед нами уже взрослым, словно у него и не было детства?

Сравните грека и римлянина, Улисса и Рема и Ромула, вскормленных волчицей. Римлянин, хотя и рожден вблизи моря, связан с землями внутри страны; грек, особенно островитянин, всегда мореходец и, подобно морю, всегда переменчив. А их языки? Греческий — подвижен и изменчив, как море, латинский — неизменен и тверд, как земля. Великие завоеватели, даже если они отправлялись с берегов и родились и воспитывались в прибрежных землях, происходят от родов, проживающих в глубине страны, на. плато или в горах. Так пересекли океан Кортес, Писарро, Орельяна…5 Другие же, жители морских берегов, становятся колонизаторами, а не завоевателями. Они делаются поселенцами, жителями колонии. Даже на собственной приморской земле они обычно создают колонию.

Эти‑то бредовые разглагольствования сей фантастической науки, которую нарекли философией истории и которую вытеснила ужасная социология, побудили автора к размышлениям о последнем приключении Дон Кихота, когда на берегу латинского Средиземного моря он одержал победу, поборов себя, что и явилось его победой. Духовное детство кончается в человеке, когда он сталкивается со смертью, понимая, что предстоит умереть; когда ему сообщает об этом зрелость, — как хорошо это знал Леопарди!6 Но Дон Кихот, у которого не было детства, с самого начала чувствовал смерть. И почувствовал он ее как славу, как бессмертие. Дон Кихот, подобно его народу почувствовал бессмертие смерти. И Тереса де Хесус могла сказать: «Умираю оттого, что еще не умираю». А вот народы–дети, хотя они и понимают (ведь не глупы же они, а некоторые даже очень умны), что должны умереть, не верят в это умом. И в любом случае, пока длится наша жизнь…

И ты чувствуешь себя погруженным в море загадок. И не приходишь к согласию с самим собой. Ведь индивидуум — одинокий, изолированный, может не быть существом единодушным, если у него не одна душа. Случается, что у него и морская душа, и земная, и душа гор. И еще другие. И борется в нем святость и героизм; ведь мы, в большей или меньшей степени, обладаем и тем и другим.

После всего сказанного вновь зададимся вопросом: бывает ли донкихотов- ское детство? Мы ведь не пытаемся создать политическую программу. И все эти рассуждения вовсе не прагматические, скорее они напоминают пролог. А это совсем другое дело.

«В ОДНОМ СЕЛЕНЬЕ ЛАМАНЧИ…»1

Этот восьмисложный зачин «Дон Кихота», за которым следует в качестве вводного предложения дактилический одиннадцатисложник,[86] из тех, что по традиции именуются одиннадцатисложниками для галисийской волынки^2 и невольно усыпляют память, словно колыбельная, — этот восьмисложный зачин, который являет собою начало последнего сна, пригрезившегося испанской душе времен империи, вновь подбодрил мне дух, когда 19 сентября, в субботу, я прочел в еженедельнике «Эстампа» сообщение под заглавием «Невеста Дон Кихота», хотя речь в нем шла о предполагаемой невесте Сервантеса, что, впрочем, одно и то же. Подписано Педро Аренасом, который рассказывает об одном своем посещении Тобосо, о встречах с тобосскими женщинами и мужчинами, которых коснулась творческая фантазия Сервантеса и Дон Кихота.

Дело в том, что автору статьи рассказали о доме доньи Дульсинеи, показав ему и ключ, и окно, сидя у которого она беседовала с Сервантесом, и улицу, где завязался поединок между ним и ее поклонником, и монастырь, где она приняла постриг, когда ей запретили выйти замуж за ее избранника. Отсюда видно, что Дон Кихот оставил на своей родной земле зерна высокой страсти, которая привела его к чтению рыцарских романов. Затем автор статьи повстречался с доном Хайме де Пантохой, бывшим алькальдом Тобосо и «весьма начитанным сервантистом», и: «Стало быть, Дульсинея существовала?» — восклицаем мы, сбитые с толку этим свидетельством. «Неоспоримый факт», — отвечает сеньор Пантоха. И начинает рассказывать о своих исследованиях.

Как видим, речь идет не о той Альдонсе Лоренсо, в которую был влюблен Хитроумный идальго, а о другой, но — «неоспоримый факт» — существовавшей, потому что есть люди, верящие в это. Ведь для веры неважно, существовала ли какая‑то духовная или историческая сила, но важно, существует ли она сейчас. Когда апостол Павел по дороге в Дамаск, осиянный светом с неба, упал, он услышал голос, говорящий ему: «Савл, Савл, что ты гонишь меня?» — и почувствовал тогда, что Христос существует.3 История вовсе не то, что произошло материально, а то, что смертные вообразили происшедшим и передали нам, а мы продолжаем верить в это и говорить, что так случилось. Или, скорее, история не тот сон, который кончается, а тот, который остается, потому что происходит это не в материальном времени, а в ином. И какой глубокий смысл во фразе, кочующей сейчас из уст в уста: «У меня не было времени в самом материальном смысле слова»: «не было в материальном смысле», то есть ни секунды, — вот вам выражение, весьма выразительно выражающее основы исторического материализма!

Дон Кихот и Санчо являются людьми из плоти, крови и костей и при этом существуют духовно, исторически, нематериально, благодаря Сервантесу, а он тоже существует исторически, нематериально, бессмертно, благодаря им обоим. Сервантес когда‑то жил реально, сейчас он тоже живет, но не материально, и точно так же дело обстоит с Дон Кихотом — он живет и реально, и нематериально. А как же донья Дульсинея, столь реальная для жителей сегодняшнего Тобосо, Дульсинея сеньора Пантохи? «Факт бесспорный», — говорит последний. Да, как любой миф. И Дон Кихот, и Санчо, и Домине Кабра, и Сехисмундо, и дон Альваро, и дон Хуан Тенорио — все это мифы, каковыми являются и Сервантес, и Кеведо, и Кальдерон, и герцог де Ривас, и Соррилья,4 вот так‑то. Из национальной литературы — а история это всего лишь литература — возникает мифология, а из мифологии — религия. И нужно веровать, ведь не случайно говорится, что выигрывает битву тот, кто верует, что выиграл. И заставляет верить в это других, если сам верит.

Недавно мы проезжали по дороге на Эльду по случаю празднования столетия еще одного национального мифа, Кастелара,5 и остановились в местечке недалеко от Тобосо, где находится так называемый Постоялый двор Дон Кихота. Но мы увидели не реставрацию, а удивительное изобретение, где впору мечтать о Сервантесе и о Дон Кихоте, беседуя с ними; оба так мифологичны, так историчны, так живы! Доброе ламанчское вино, благородное и прозрачное, которым нас угостили, научит тех, кто станет его пить, — я‑то предпочитаю воду — грезить, а не спать. В настоящее время тобосцы, кажется, начинают мечтать, благодаря сеньору Пантохе, о донье Дульсинее Тобосской. Ну а… исследование? Нет, нет, никаких исследований! Не стал же Дон Кихот исследовать, существовал ли Амадис Галльский, он ощущал его в себе. Будем придерживаться мифологии!

В Сервантесовской библиотеке Тобосо находятся книги с дарственными надписями и автографами Муссолини, Гинденбурга, Макдональда, Масарика6 — людей, которые уже становятся мифами; имеются подношения мифической, символической и мистической Дульсинее, воскресшей в одном селенье Ламанчи, имени которого мы уже не сможем забыть. В Ламанче, где так широк горизонт, где так легко мечтать среди виноградников под чистым голубым сводом или под балдахином из туч, в которых ветер рисует очертания мифологических героев, а солнце, на закате, зажигает их, чтобы мы грезили о других мирах.

Так будем же создавать мифологию, решимся на «безапелляционную отвагу утверждать свое», ту отвагу, «которая, — как сказал Эса де Кейрош в конце своей «Реликвии»,7 — твердой стопой попирая землю либо смиренно возводя очи горе, посредством всемирной иллюзии созидает науки и религии». И не нужны нам ученые исследования, которые вообще‑то служат только для того, чтобы отрицать и отвергать. Во время своего недавнего визита в нашу нынешнюю республиканскую Испанию мсье Эррио, тоже из породы исследователей, в беседе с нашим премьером,8 как последний поведал в Кортесах, вспомнил жутковатое каприччо Гойи, где изображен мертвец, вылезающий из могилы с листком, на котором начертано одно только слово, итог загробных его исследований: «Ничто!».9 Самое исконное и самое подлинное испанское слово «nada», так же как созвучное с ним испанское слово «gana».[87]'10 Ведь о том, что такое «ничто» и «небытие», Гойя знал не хуже, чем земляк его, Мигель де Мол иное, — какие люди эти двое и какие мифы они создали! — Мигель де Молинос, тот самый, который рекомендует нам признать и свое ничтожество, и небытие и отдалиться даже от Господа Бога.11

Будем же извлекать из небытия — а это и значит творить — мифологию, тем паче в наши дни, когда мы творим миф об Испанской демократической республике трудящихся всех классов.12 Ведь история этой республики когда‑нибудь в будущем попадется на глаза и в руки исследователям, не обремененным трудами, большим эрудитам и врагам мечтаний, и они постараются доказать, что подобная республика не существовала в отдаленном прошлом, коим станет для них наше настоящее. Или уж коли существовала, то была совсем не такою, как та, которую представляем себе мы, творящие ее ныне в мечтах и снах. Как знать!.. Уж эти мне эрудиты!.. Однако «уснем же, душа, уснем»,[88]13 ибо лишь во сне существует сновидение. И никакие исследователи будущих времен не смогут изгладить из памяти людской бессмертную мифологию.

И да поможет нам Дульсинея, та самая Дульсинея Тобосская, и да подарит нам правду, но правду истинную, правду животворящей мечты, истинную правду идеального мира, а не докучную правду исследования.

II. СТИХИ УНАМУНО О ДОН КИХОТЕ

КРОВЬ ДУШИ

Ты кровь души, испанский мой язык. Отчизна всюду мне, где речь родная звучит и льется, — ведь ее родник полмира затопил, не иссякая.

Уже латынь Сенеки^1 твой расцвет пророчила вернее гороскопа; с тобой Европой сделалась Европа, с тобой Колумб удвоил белый свет.

Язык мой — как ковчег. И в нем плывет Рисаля и Хуареса народ:2 десятки рас и племена без счета…

Он никому не тесен и не мал. Не зря на нем Сервантес написал Евангелие нам — от Дон Кихота.

Под этим деревом в тени

он отдыхал однажды;

с тех пор прошли века — уж триста лет,

воспоминанье шелестит в листве все так же.

Священный соловей хранит в ветвях

свое гнездо, и помнит эта птица

учение такого ж соловья —

святого Рыцаря. Когда садится

все то же солнце, что садилось встарь,

и на подножие холма ложится

тень векового дерева, тогда

щебечет птица

слова, что человечьим языком он говорил, а дерево их слышит на языке небес, внимает им, листы колышет.

Господь мой Дон Кихот, я грудь народа Пронзил Евангелием как копьем. Но кнут лизать он продолжал тайком, Из хлева глаз не показавший сроду.

Твоей души ни грана нет у сброда, Хотя примеру Павла он потом Последует.1 Мне суждено добром, Примером врачевать его природу.

Душа Испании, в водоворот

Несешься ты. Отнюдь не доброхотство —

Желание спасти тебя, как плот.

Твоя беда — штандарта с мачтой сходство. Крещение преобразит народ, И все народы примут донкихотство.

Слова, которыми писал Кеведо, набухшие оттенками значенья, запутанных идей хитросплетенья.1 Лишь мудрому дано пройти по следу,

путь отыскать, что остальным неведом, в лесу загадок. Редкое уменье распутать нить, хранить вас от забвенья в веках. Я вашу над собой победу

признал. А вы <того любить готовы, кто любит вас, вы горечь подсластите Сервантеса мучительного слова,

во мне страданья голос приглушите, вы прежними ко мне явитесь снова и эту чашу выпить помогите.

Земля,

по коей бродит Каинова тень.

Антонио Мачадо^1

Красна от крови, Каином пролитой, желта от желчи, — ты погружена, Испания, в печаль; ты голодна и потому завистливо–сердита.

Для добрых дел твоя душа закрыта, твой ум ленив; «ты думать не должна», — сквозь сон тебе сентенция слышна Рипальды, мудреца–иезуита.2

Ты стала в демократию играть; трудиться? — до чего же неохота! на Господа надеешься опять,

Вояк у власти и тупиц — без счета; картишки, звон монет; и — побивать каменьями безумца Дон Кихота.

Мой Сервантес, кроткий фантом, оседлай‑ка мне Клавиленьо:1 полечу в края сновиденья великанов разить мечом.

Ведь на нем гарцевали прежде Санчо Панса и Дон Кихот, неразлучны во дни невзгод, неразлучны в своей надежде.

Деревянным, подстать кресту, был конек с двумя ездоками, что завязанными очами въявь узрели свою мечту.

Завяжи мне глаза плотней, видеть край родной не хочу, в свой последний приют лечу, к последней победе своей.

Там, на Фуэртевентуре,1 мельница Дон Кихота зерно души моей снова перемолола с охотой.

На углях правды, которой лишили Испанию ныне, выпечен хлеб из зерен, взращенных мною в пустыне.

Ветер, вращавший крылья мельницы–великана, был ветром Колумбова моря2 — сна, что сбылся безобманно.

В ОДНОМ СЕЛЕНЬЕ ЛАМАНЧИ…

В одном селенье Ламанчи1 — сгинул, Кастилия, мозг твой:

Солнце, ревнивый любовник, — впилось в него хваткой мертвой.

Виденья без туч и тени — оно награвировало

на зеркале вод озерных, — небо им снится в скалах.

Ты видела: хлеб тебе мелет — мельница в голом поле,

и помнишь ты: лапы гиганта — ребра тебе мололи,

и помнишь ты: грудь худую — в корке из грязи и пыли

копытца свиней смердящих — всем стадом тебе дробили.

Из клетки Святейшей службы,2 —1 влекомой волами лениво,

во власти чар, под модитвы, — ты видела хмурые нивы.

Шли твои дети дорогой, — сердца от боли стенали:

суров он, закон железный, — они тебя не узнали.

Видела ты от знатной — и низкой мрази глумленья,

лишь по горам козопасы — пели тебе хваленья;

и в небо на Клавиленьо — незрячая, ты взлетела.

Была тебе небом пустошь — она тебе сны напела.

Ты в Барселоне землю — измерила сердца мерой.

Шептало море заплачки — из нового Романсеро.3

Воистину благодаря тебе, мой Дон Кихот, я знаю, кто я есмь;1 благодаря божественной любви, кто есть Испания, я знаю днесь.

В тот час, когда ты отправлялся в путь осуществить своих деяний сон, отправилось и солнце в путь дневной: двойной зарей сверкал небесный склон.

Зерцало вечной странницы–души, наивный рыцарь заблуждений, ты в мир низкой лжи и низменных страстей принес возвышенный обман мечты.

Жизнь есть не только сон,2 где правит ложь, и честь велит отстаивать мечом то сновидение, где предстает она, облагороженная сном.

И был тот человек донельзя худ, с копьем, в доспехах, Дон Кихотом звали, и толстый Санчо Панса — тут как тут, — таких пузатых я встречал едва ли. Худющий рыцарь на коне верхом и на осле толстяк с лицом веселым — всегда и всюду странствуют вдвоем, — худой и толстый, — по горам и долам. Пожалуй, в детстве не бывало дня, чтоб я не вглядывался в их фигуры; и забредала, в поисках меня, моя душа в старинные гравюры.

Откройся мне, о строй народной речи, души испанской вековой отстой в величии ее и равновесье. Откройся мне, народной речи строй.

Язык из кузниц старого Толедо, и кровь твоя — животворящий сок. Еще не истощен запас столетий. Не забывай, что жребий твой высок.

С тобой ламанчский Рыцарь шел в сраженье, ты клятвой был на лезвии меча. Спаси нас, Господи, от самоуниженья — лохмотьев с европейского плеча.

МОЯ РОДИНА

Мне родиной — Испания, та, что достойно свой лик являет миру, всем его народам, нет, не корабль она, к морским привычный водам, а корабельный лес, величественно–стройный.

И остров Баратарья,1 в море погруженный — в сон Дон Кихота над толедскою волною,2 и море Бога, где я был его рукою крещен, — испанец, восприять купель рожденный.

Она — духовные уста Европы хладной: вести с Америкой и Африкой общенье; огонь Иберии,3 горящий в продолженье тысячелетий, полный силы благодатной.

Она — та греза, где Лойоле жизнь дана (мы баски с ним), где стал он Дон Кихотом новым; Господню истину она постичь готова, и в светозарном ее море я — волна.

III. ОБРАЗ ДОН КИХОТА У АНХЕЛЯ ГАНИВЕТА

ИЗ КНИГИ «ИСПАНСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ»

Дуализм наш, который за обличием юридического беспорядка, столь нелюбимого людьми среднего ума, таит самую благородную и высокую идею, когда‑либо применявшуюся в людском правосудии, есть порождение христианского чувства и сенекистской философии1 — в той мере, в какой они согласуются между собой. Стоицизм Сенеки не жестокий и несдержанный, а естественный и сочувственный. Сенека провозглашает закон нравственного совершенства, к которому мы все должны стремиться, но он терпим к его нарушителям: он требует чистоты в помыслах и благоразумия в желаниях, но он не забывает, поскольку и сам часто оступался, что слабость нашей натуры не позволяет нам жить в незыблемой добродетели, что неизбежно приходится впадать в прегрешения и что самое большее, на что способен человек, это оставаться человеком посреди своих слабостей, даже в пороке сохраняя достоинство.

Сервантес — ум, который всего глубже исследовал нашу национальную душу, — очень живо воспринимал эту ненормальность нашего положения и в своей бессмертной книге начисто отделил испанское представление о правосудии от пошлого правосудия, формализованного в сводах законов и в судебных органах; первое воплотил он в образе Дон Кихота, второе — в образе Санчо Пансы. Только приговоры, которые выносит Санчо во время губернаторства на острове, исполнены умеренности, благоразумия и уравновешенности; приговоры, которые выносит Дон Кихот, напротив, кажутся абсурдными, именно в силу того, что они из области правосудия трансцендентального; он мечется от одной крайности к другой; все его приключения направлены на то, чтобы установить в мире идеальное правосудие, но стоит ему наткнуться на цепь галерников — а он видит, что среди них есть и настоящие преступники, — он спешит дать им свободу. Доводы, приводимые Дон Кихотом в пользу освобождения приговоренных к галерам, — сжатое изложение тех, которыми испанский дух питает свой бунт против позитивного правосудия. Да, надо сражаться за то, чтобы в мире восторжествовало правосудие; но в строгом смысле слова противоправно наказывать одного виновного, в то время как прочие проскальзывают сквозь щелочки закона; ведь в конечном счете при всеобщей безнаказанности все же можно питать благородные и великодушные намерения, хотя бы и идущие вразрез с упорядоченностью общественной жизни, между тем как наказуемость одних и безнаказанность других это издевательство над принципами правосудия и заодно над чувством гуманности.2

* * *

В Испании нет средних величин. Маленькие художники, равно как и большие, идут не зная броду; обычно они начинают свой труд, имея лишь смутное представление о том, что собираются создать, и полную уверенность в собственных силах, в своей гениальности, если только не «препоручают себя Богу и Царице Небесной», как говорится в романсах, которые слепые поют на площадях. Всякий раз, когда настоящий испанец берется за перо, или за кисть, или за иной инструмент художника, можно сказать, не рискуя ошибиться, что этот человек равным образом способен создать шедевр и породить отменную несообразицу.

В испанском искусстве нет ничего, что превосходило бы «Дон Кихота», а «Дон Кихот» не только создан на испанский манер, это вообще образец испанского произведения. И Произведения с большой буквы — ведь Сервантес не удовольствовался тем, что стал писать «независимо»: это был конкистадор, самый великий из всех, потому что другие конкистадоры покоряли страны для Испании,3 а он покорил саму Испанию, сидя в тюрьме.4 Когда Сервантес обдумывает замысел своей книги, он ощущает в себе изумительный дар, но все, чем он обладает вовне, это фигурки, движущиеся подобно божественным интуициям,5 затем он берет эти фигурки и, так сказать, гонит их вперед, как погонщик своих ослов, то подбадривая их какими‑нибудь ласковыми словами, то спокойно и невозмутимо подхлестывая. И не ищите в «Дон Кихоте» иного мастерства. Он написан прозой, но так же, как неповторимые стихи наших мистиков,6 которые можно читать с любого места, потому что каждая строка в них — как платоновская идея — оставляет свое, беспримесно чистое впечатление.

У каждого народа есть реальный или вымышленный герой — воплощение качеств этого народа; в любой из литератур мы найдем произведение, в котором этот типический герой действует, вступает в контакт с современным ему обществом и проходит целый ряд испытаний, служащих мерилом жизненной силы его духа, духа всей его расы. Улисс — это грек от начала и до конца: в нем все добродетели ария7 — осторожность, постоянство, мужество, умение владеть собой — сочетаются с хитростью и изобретательностью семита. Сравнив его с любым из его германских наследников, мы можем с математической точностью определить, сколько в Улиссе взято греками от семитов. Наш испанский Улисс это Дон Кихот, и в Дон Кихоте сразу же бросается в глаза происшедшая с героем духовная метаморфоза. Тип героя еще больше очистился, и, чтобы не застыть в неподвижности, ему нужно освободиться от груза материальных забот, переложив его на оруженосца; так шествует он, ничем не обремененный, и действие его — нескончаемое творение, человеческое чудо; все, что он воспринимает, он идеализирует. Дон Кихота в Испании не было ни до арабов, ни при арабах, он явился лишь по окончании Реконкисты. Не будь арабов, Дон Кихот и Санчо Панса были бы одним человеком, подобием Улисса. Если искать современного Улисса за пределами Испании, то мы не найдем никого, кто превосходил бы Улисса англосаксонского, Робинзона Крузо; итальянский Улисс это теолог, это сам Данте в его «Божественной комедии», а немецкий Улисс — философ, доктор Фауст, но никто из них не может быть Улиссом из плоти и крови. А Робинзон — настоящий Улисс, но в сильно уменьшенном масштабе, так как его семитские черты неярки, его свет — отраженный свет; он хитроумен лишь в битвах с природой и способен воссоздать цивилизацию материального; он стремится подчинить себя команде, «внешней» власти других людей, но душа его не обретает выражения и не умеет найти общего языка с другими душами. Санчо Панса, выучившись читать и писать, мог бы стать Робинзоном, а Робинзон в случае нужды сможет поступиться своим чувством превосходства и согласится стать оруженосцем Дон Кихота.

ИЗ КНИГИ «БУДУЩЕЕ ИСПАНИИ»

Сама судьба поставила перед нами великую проблему, но ее намеренно запутывают, так как ни у кого не хватает мужества высказать ее в словах жестоких и простых, а именно: хочет ли Испания быть нацией скромной и обыкновенной и при этом из‑за нехватки рабочих мест отправить в эмиграцию многих своих сыновей или же она хочет быть нацией чванной и надутой и отправить многих своих сыновей на смерть на полях сражений и в госпиталях? Как вы считаете, друг мой Унамуно, что бы ответила Испания?

Такой искренний христианин, как вы, предложил бы радикальное решение вопроса, то есть превращение Испании в нацию христианскую не по форме, а по сути, чего не бывало ни с одной нацией в мире. Для этого вы и прибегли к неподражаемой символике «Дон Кихота»,1 отстаивая веру в то, что к Хитроумному идальго очень скоро вернется рассудок и что он умрет, раскаявшись в своих безумствах. Так же полагаю и я, только я не считаю, что излечение будет таким скорым. Испания — нация абсурдная и невозможная с точки зрения метафизики, абсурд — ее нерв и основная опора. Ее здравомыслие станет сигналом ее конца. Но для вас Испания это Дон Кихот, побежденный Рыцарем Белой Луны, я же вижу Испанию в образе Дон Кихота, избитого негодниками янгуэсцами, с которыми он столкнулся себе на беду.

Я хочу сказать, что Дон Кихот совершил три выезда, Испания — пока только один, и ей еще предстоит совершить два, чтобы излечиться и умереть. Идеализм Дон Кихота был таким чрезмерным, что, отправившись в первый раз на поиски приключений, он позабыл взять с собой деньги и даже смену белья; советы трактирщика, даром что тот был необразован, возымели свое действие и убедили Рыцаря повернуть обратно. Все решили, что славный идальго, побитый и осмеянный, не вернется к своим странствиям, и на всякий случай его друзья и домочадцы прибегли к различным ухищрениям, дабы оградить его от чудачеств, они даже заложили и замуровали помещение, где хранились проклятые книги; а ведь в это самое время Дон Кихот в глубочайшей тайне убеждал Санчо Пансу стать его оруженосцем, с большим для себя убытком продавал одно, закладывал другое и таким образом собрал порядочную сумму, чтобы сделать свое второе путешествие более надежным, чем первое.

Вот что сейчас творится с Испанией. Она возвращается из своей первой вылазки, чтобы подготовить вторую; и хотя многие из нас, испанцев, считают своим долгом заставить ее забыть. о приключениях — ничего у нас не выйдет. И, возможно, благоразумнее всего будет помочь в приготовлениях к этому путешествию, раз уж нет никакой возможности его избежать.

ПРИЛОЖЕНИЯ

К. С. Корконосенко

КИХОТИЗМ — ИНДИВИДУАЛЬНАЯ РЕЛИГИЯ МИГЕЛЯ ДЕ УНАМУНО

Имя Мигеля де Унамуно и Хуго (1864—1936), ярчайшей личности в Испании первой трети XX в., известно у нас в стране лишь сравнительно небольшому кругу специалистов — испанистов, философов, историков литературы. Объяснение тому, что духовный лидер «поколения 98 года», одного из интереснейших явлений в истории испанской культуры, не оказал значительного влияния на формирование «образа Испании» у российских читателей, нужно искать, видимо, в сфере идеологии: Унамуно не был в числе тех деятелей культуры, кто выступил в 1920—1930–е гг. в поддержку Советской России; неоднозначным было его отношение к Испанской республике, в его «агонических» романах нелегко было найти черты реализма; в философии Унамуно был тем, что позже получило название «экзистенциалист», причем экзистенциалист религиозный, — его философские труды, вдохновленные «трагическим чувством жизни», посвящены исканию Бога и попыткам разрещить проблему личного бессмертия; теми же идеями проникнуто и все творчество испанского «будоражителя душ» — поэта, писателя, драматурга, публициста.

Все эти факторы не могли не сыграть своей роли: художественные произведения Унамуно в Советском Союзе публиковались мало,[89] философские не публиковались вообще. Сходная ситуация сложилась и в исследовательской литературе: если за рубежом творчеству Унамуно посвящены десятки книг,[90] то отечественные исследователи–испанисты рассматривали его художественное и философское наследие в статьях, отдельных главах и фрагментах работ на более широкие темы.

Самое подробное и разностороннее исследование жизни и творчества Унамуно написано И. А. Тертерян,[91] о романах и новеллах Унамуно писали Г. В. Степанов, В. С. Столбов, 3. И. Плавскин, Н. А. Ильина, В. Е. Багно.[92] Драматургией Унамуно занимался В. Ю. Силюнас.[93] Философские концепции Унамуно стали предметом исследования для А. Б. Зыковой, А. Л. Порайко, В. Ю. Силюнаса, А. Г. Кутлунина, М. А. Малышева, О. В. Журавлева, Е. В. Гараджи.[94]

Отношение к творчеству Унамуно стало меняться в последние годы. В 1996 г. вышли в свет два его главных философских труда — «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» и «Агония христианства» (кстати сказать, оба входят в папский Индекс запрещенных книг — нетрадиционная философия Унамуно идет вразрез с догматами католической церкви). В 2000 г. опубликованы такие издания, как'«Святой Мануэль Добрый, мученик» (сборник содержит первую и последнюю книги прозы испанского писателя — «Мир среди войны» и ««Святой Мануэль Добрый, мученик» и еще три истории») и «Авель Санчес: Повесть. Тетя Тула: Роман». Защищено несколько диссертаций, в которых затрагиваются проблемы творчества Унамуно.[95]

* * *

Никогда ранее не издавалось на русском языке «Житие Дон Кихота и Санчо по Мигелю де Сервантесу Сааведре, объясненное и комментированное Мигелем де Унамуно» (так же как и большинство эссе и стихотворений, составляющих раздел «Дополнения» настоящего издания).[96] Это произведение вышло в свет в 1905 г. — через 300 лет после появления первой части «Дон Кихота» Сервантеса, но, как не раз отмечал сам автор «Жития Дон Кихота и Санчо», его книга совсем не юбилейного характера. Несомненно, однако, что для Унамуно важно было выступить со своим толкованием «Дон Кихота» именно в год общенациональных пышных торжеств, посвященных трехсотлетнему юбилею, — историки испанской литературы указывают: «…эта памятная дата отмечает рубеж между двумя формами литературной критики и даже между двумя представлениями о том, что есть литературное произведение. Позитивистская точка зрения на творчество, опирающаяся на документальное обоснование критических суждений, уступает место субъективному прочтению, при котором читатель проецирует на текст свое представление о нем. Две эти формы восприятия «Дон Кихота» характеризуют, с одной стороны, книги Менендеса и Пелайо, Наварро Ледесмы, а с другой — Унамуно и Асорина.[97] Официальные празднества, ознаменовавшие юбилей, представляли собой уже архаичную «постбарочную» форму, которой противостоял воинственный призыв Унамуно отвоевать гробницу Дон Кихота».[98]

Этот новый способ восприятия текста был характерен для идейного течения, которое впоследствии будет названо «поколением 98 года» — в память об Испано–американской войне 1898 г., окончившейся бесславным поражением экономически отсталой Испании и потерей ею заокеанских колоний.[99]

Именно «поколению 98 года» принадлежит заслуга второго открытия романа Сервантеса в Испании. В XIX в. Дон Кихот стал одним из «мировых» литературных образов: черты Рыцаря Печального Образа различимы в таких непохожих друг на друга героях, как мистер Пиквик и Чичиков, Тартарен и князь Мышкин, Эмма Бовари и Том Сойер (этот ряд легко может быть продолжен); философские и публицистические интерпретации Дон Кихота создавались в Германии, Франции, Англии, России — но Испанию XIX в. процесс сотворчества с Сервантесом почти не затронул. «Когда (…) Сервантес был признан гениальным, если не первым, писателем, а роман — квинтэссенцией прозрений о месте человека на земле, в Испании благополучно продолжали видеть в «Дон Кихоте» действенное средство от заблуждений ума и сердца, а в его авторе — одного из писателей, достойного внимания в новое время».[100] Испанские критики конца XVIII‑XIX в. (X. А. Пельисер, Д. Клеменсин, А. де Сааведра) по большей части негативно относились к метафорическим истолкованиям образа Дон Кихота, к стремлению иностранных интерпретаторов видеть в Дон Кихоте один из типов личности. Сервантес воспринимался как тонкий стилист, психолог, бытописатель (не меньшее внимание уделялось и его биографии, во многих отношениях необыкновенной), а его роман был для испанских ученых объектом скрупулезного текстологического анализа.

* * *

В конце XIX—первой трети XX в. Дон Кихот в Испании перестает быть персонажем книги, написанной триста лет назад, и становится явлением действительности, олицетворением современной Испании. О Дон Кихоте как о символе Испании писали не только Унамуно и Асорин: Анхель Ганивет и Рамиро де Маэсту, Антонио Мачадо и Хосе Ортега и Гассет также стремились найти в образе Дон Кихота ответы на вопрос о судьбе своей родины. «Дон Кихот стал термином, понятием, притом главным и чаще всего употребляемым в языке, на котором разговаривали друг с другом и с читателем мыслители и писатели той эпохи», — писала И. А. Тертерян.[101] Исследовательница характеризует произведения представителей «поколения 98 года», посвященные Дон Кихоту, как «философско–психологические истолкования» образа сервантесовского героя, продолжающие традицию Гейне, Тургенева, Достоевского. «Такое истолкование не всегда подкрепляется историческими и филологическими доказательствами, часто бывает именно психологическим, не принимающим в расчет сложность произведения, где психология героя — лишь часть общей художественной структуры. (…) Но это толкование интересно тем, что обращено к современникам, выдвигается, чтобы ответить на вопросы сегодняшнего дня. Художественный образ отрывается от произведения, от своего демиурга — писателя. Он существует уже сам по себе, и величие его можно измерить также и тем, сколь часто обращаются новые поколения к нему, пытаясь объяснить его в соответствии со своими духовными заботами (а иногда и приспособить к этим заботам)».[102]

Из персонажа романа Сервантеса Дон Кихот превращается в национальный миф, к которому обращаются всякий раз, когда стремятся разрешить «загадку Испании». Важно отметить, что для «поколения 98 года» Дон Кихот был не единственным олицетворением «духа нации» — ив лучших, и в гибельных его проявлениях; он стоит в одном ряду с другими литературными и историческими испанцами: Дон Жуаном, Селестиной, Сехисмундо, Игнатием Лойолой, святой Тересой и т. д. Но в ситуации 1898 г., когда Испания, наследница героической империи, над которой никогда не заходит солнце, потерпела неожиданное и скоротечное поражение от противника, превосходившего ее экономически и технически, хорошо продумавшего ход военной кампании, аналогия с Дон Кихотом оказалась наиболее подходящей и плодотворной для постановки «проблемы Испании». Фраза: «Робинзон победил Дон Кихота» — стала одним из общих мест в испанской публицистике конца 1890–х гг.

Восприятие героя в отрыве от романа, помещение его в современный контекст, обращение к образу Дон Кихота для выражения собственных мыслей о мире и об Испании — эти особенности характерны для «поколения 98 года» и, думается, могут служить одним из отличительных признаков представителей этого течения. «Житие Дон Кихота и Санчо», эссе и стихотворения Унамуно, посвященные Дон Кихоту, несомненно, нужно рассматривать в контексте других ярких и значимых для того времени толкований образа сервантесовского героя.

* * *

Другой, не менее важный контекст для анализа «Жития Дон Кихота и Санчо» — биография, творческий путь и эволюция взглядов самого Унамуно, нераздельно связанные с формированием и трансформацией, его концепции кихотизма. Все исследователи творчества Унамуно сходятся в том, что его произведения, его героев и его философию невозможно рассматривать в отрыве от личности их создателя.[103] Поэтому разговор о «Житии Дон Кихота и Санчо» уместно предварить рассказом о жизни Мигеля де Унамуно.[104]

Унамуно родился в Бильбао, столице Страны Басков, в семье коммерсанта. Свои книги он писал по–испански, но родным языком для него был баскский. Ортега и Гассет впоследствии утверждал, что это обстоятельство повлияло на его неповторимый стиль, на его интерес к этимологии слов: «Когда язык выучен, наше сознание спотыкается о слово как таковое. Вот потому‑то Унамуно и останавливается так часто в удивлении перед словом и видит в нем больше того, что оно значит обычно, при повседневном употреблении, когда теряет свою прозрачность».[105]

Мигелю было восемь лет, когда в Испании началась Вторая карлистская война. Это была гражданская война, война «карлистов» — сторонников претендента на престол Карл оса VII — против «либералов», приверженцев парламентской монархии короля Альфонса XII. Как и Первая, Вторая карлистская война закончилась победой либералов. Одним из поворотных пунктов войны была длительная, но неудавшаяся осада Бильбао войсками карлистов. Семья Унамуно жила в осажденном городе, от регулярных бомбардировок спасались «в мрачной и сырой пристройке, где было темно даже днем, потому что входная дверь — единственный источник света — была заложена тюфяками».[106] Воспоминания об этом времени позже лягут в основу первого романа Унамуно «Мир среди войны» и других произведений.

В 1880 г. Унамуно отправляется учиться в Мадрид, в университет. В 1884 г. защищает диссертацию «О проблемах происхождения и предыстории басков», получает степень доктора, возвращается в Бильбао. В 1891 г. женится на Кармен Лисаррага — она станет спутницей всей его жизни и родит ему девятерых детей. В том же году Унамуно получает место преподавателя на кафедре греческого языка Саламанкского университета, в 1901 г. становится ректором этого университета — на многие годы.

Первые литературные опыты Унамуно относятся к 1880–м гг. и посвящены его родному краю — это прозаические и стихотворные зарисовки быта басков, пейзажа, старинных городов. В 1895 г. Унамуно–мыслитель заявляет о себе выпуском сборника эссе «О кастицизме», где формулирует оригинальную концепцию интраистории: Унамуно противопоставляет истории как ряду биографий великих личностей интраисто- рию — жизнь простого народа, хранителя вечной традиции. «Все, о чем сообщают ежедневно газеты, вся история «современного исторического момента» — всего–навсего поверхность моря. (…) В газетах ничего не пишут о молчаливой жизни миллионов людей без истории. Эта интраисторическая жизнь, молчаливая и бесконечная, как морские глубины, и есть основа прогресса, настоящая традиция, вечная традиция».[107]

Интраисторическим вйдением мира проникнут и роман о Второй карлистской войне «Мир среди войны», который Унамуно писал в течение 12 лет и закончил в 1897 г. Само название романа говорит о преемственности по отношению к «Войне и миру» Толстого и одновременно об иной точке зрения на войну и историю в художественном произведении. Война, по Унамуно, событие историческое, а мир до, после и внутри самой войны — интраисторическая, подлинная жизнь народа. Война остается непонятной и ненужной ее участникам с обеих сторон; крестьяне ругают обе армии за то, что их приходится кормить. Герои романа живут среди войны, участвуют в ней, но ее не чувствуют; возможность обретения мира для этих людей Унамуно видит не в исторических деяниях и славных подвигах, а в возвращении к привычному жизненному укладу, из которого их вырвала война.

В конце 1890–х гг. мировоззрение Унамуно претерпевает значительные изменения — во многом из‑за трагического события в личной его биографии: в 1897 г. заболел менингитом его маленький сын (ребенок впал в идиотизм и через несколько лет умер). Унамуно ощутил болезнь сына как проявление вселенской трагедии. Начиная с 1897 г. и вплоть до последних произведений писателя все его творчество проникнуто раздумьями о вере и неверии, смерти и бессмертии, во всех его писаниях звучит трагическая нота. Бессмертие в слиянии с морем народной жизни ощущается теперь как недостаточное для конкретного человека, «человека из плоти и крови», который хочет жить вечно, при этом не теряя сознания своей индивидуальности. На первый план в мировоззрении Унамуно выходит отдельная личность, наделенная страстным, трагическим в своей невозможности желанием максимально выразить себя, — будь то живой человек или литературный персонаж.

Герои его романов «Любовь и педагогика» (1902), «Туман» (1914), «Авель Санчес» (1917), «Тетя Тула» (1921) обретают подлинность и неповторимость своего бытия в борьбе с другими героями, с собственным нежеланием существовать, со своим автором (так, Аугусто Перес, герой «Тумана», знакомый с творчеством Мигеля де Унамуно, приезжает к писателю в Саламанку, вступает с ним в спор и даже грозит убить своего создателя). «Агонисты,[108] то есть борцы (или, если угодно, назовем их просто персонажами), в моих новеллах — это реальные личности, реальные в высшем смысле, реальность их подлинная, то есть та, которую они сами присваивают себе в чистом желании быть таковыми или в чистом желании не быть таковыми, независимо от той реальности, которую приписывают им читатели», — утверждал Унамуно в прологе к своему сборнику «Три назидательные новеллы и один пролог».[109] Персонажи Унамуно живут и умирают, пытаясь разрешить «последние вопросы» мироздания — те же, что не давали покоя их автору.

Проблема личного бессмертия выходит на первый план и в драматургии Унамуно (он автор десятка драм, самые известные из которых — «Другой» (1926) и «Брат Хуан, или Мир есть театр» (1929)), и в его стихах (стихотворения и поэмы Унамуно составляют девять сборников), и в его философских произведениях — «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» (1913) и «Агония христианства» (1924). Унамуно создает свои книги, раздираемый вечным противоречием между желанием жить вечно и разумом, который говорит ему о неисполнимости этого желания, — и черпает силы в самой непримиримой борьбе двух начал — в этом сущность его трагического чувства жизни: «Почему я хочу знать, откуда я пришел и куда иду, откуда и куда движется все, что меня окружает, и что все это значит? Потому что я не хочу умереть полностью и окончательно и хочу знать наверняка, умру я или нет. А если не умру, то что со мною будет? Если же умру, то все бессмысленно. На этот вопрос есть три ответа: либо я знаю, что умру полностью и окончательно, и тогда — безысходное отчаяние, либо я знаю, что не умру, и тогда — смирение, либо с) я не могу знать ни того ни другого, и тогда — смирение в отчаянии, или отчаяние в смирении, и борьба».[110] В философии Унамуно — один из основоположников (или предтеча) экзистенциализма; его учение о трагическом чувстве жизни также называют «персонализмом» — ведь именно личность, «persona» стоит в центре философского универсума Унамуно, на полпути между жизнью и смертью, верой и неверием в Бога, всем и ничем.

Сам Унамуно в письме к одному из друзей признавал свою работу над философскими трактатами уединением в башне из слоновой кости.[111] Случилось так, что размеренный ход жизни ректора Саламанкского университета, знаменитого писателя и мыслителя был нарушен ходом исторических событий в его Испании.

В 1923 г. при поддержке короля Альфонсо XIII власть в стране получил военный диктатор Мигель Примо де Ривера. Унамуно выступает с рядом статей, направленных против нового режима и лично против короля. Ректора Саламанкского университета отстраняют от преподавания и ссылают на Канарские острова. Через несколько месяцев ему было разрешено вернуться в Саламанку, но Унамуно заявил, что не вернется на родину, пока не будет свергнута диктатура Примо де Риверы. Он отправляется в добровольное изгнание во Францию — сначала в Париж, потом в городок Андайя на границе с Испанией.

В произведениях Унамуно, написанных в эмиграции («Агония христианства» (1924), «Как пишется роман» (1924—1927), «От Фуэртевентуры до Парижа» (1925), «Роман- серо изгнания» (1927) и др.), особенно сильна трагическая нота. Из окна своего дома в Андайе Унамуно видел горы родной Испании, по ту сторону границы, — и оставался испанцем, тоскующим по родине:

Вы и под небом родины живете, как в изгнании. Во мне — под небом–родиной — Живет моя Испания.[112]

Это стихотворение написано в 1928 г. Писатель сдержал обещание и вернулся на родину только в феврале 1930 г., после ухода в отставку Примо де Риверы. Встречали его как национального героя, вскоре Унамуно вернулся на пост ректора университета в Саламанке, а в 1932 г. был избран в члены Испанской Академии.

В 1931 г. Унамуно публикует свое последнее большое произведение, новеллу «Святой Мануэль Добрый, мученик», а в 1933 г. переиздает ее в сборнике ««Святой Мануэль Добрый, мученик» и еще три истории». Главный герой новеллы — сельский священник дон Мануэль, добрый пастырь и духовный наставник для своих прихожан, однако двум его ближайшим помощникам, Анхеле и Ласаро Карбальино постепенно становится известно о тайном борении, которым наполнена вся его жизнь: дон Мануэль не верит в воскресение плоти и вечную жизнь, не верит в Бога, но мученически скрывает свое неверие от односельчан ради спокойствия в их душах. Священник умирает в церкви, в окружении народа, счастливого в своем неведении, а Ласаро, для которого единственно возможная вера — это вера в глубокую правоту дона Мануэля, продолжает его дело.

Последние годы жизни для Унамуно были годами нравственных испытаний, годами трудного выбора в ситуации, когда страна разделилась на два враждующих лагеря, представители каждого из которых ждали, что знаменитый «будоражитель душ» к ним присоединится. В апреле 1931 г. выборы в Кортесы привели к победе республиканских кандидатов во всех крупных городах Испании, король Альфонсо XIII эмигрировал во Францию. Честь провозгласить Испанскую республику в Саламанке была предоставлена Унамуно. Однако размах противоборства правых и левых сил, охватившего в после- дующие годы всю Испанию, масштаб жертв с обеих сторон пугают писателя. Он обращается с воззваниями к республиканскому правительству и к его противникам, после подавления Астурийского восстания 1934 г. вместе с другими испанскими интеллигентами подписывает протест против массовых репрессий. Когда в июле 1936 г. вспыхнуло восстание контрреволюционеров–фалангистов во главе с генералом Франко — так начиналась гражданская война, — Унамуно выступил в его поддержку. Вскоре его отношение к Франко меняется (притом что неизменной осталась его убежденность в бессмысленности кровопролития): выступая на торжественном акте в университете в присутствии супруги Франко и одного из франкистских генералов, в краткой речи Унамуно произнес: «Вы можете победить, но не можете убедить, не может убедить ненависть, которая не оставляет места состраданию».

Через несколько дней Франко издал указ о смещении Унамуно с поста ректора университета. Унамуно принял решение не выходить больше за порог своего дома; 31 декабря 1936 г. Унамуно умер в своем доме во время жаркого спора с одним из своих бывших коллег, ставшим фалангистом и пришедшим уговорить Унамуно примириться с новыми властями.

* * *

Творческое наследие Унамуно составляют произведения разножанровые, не похожие друг на друга, но «Житие Дон Кихота и Санчо», пожалуй, выделяется в этом ряду как самое характерное для Унамуно и самое необычное — в истории мировой литературы и литературной критики у него нет точных аналогов. Невозможно однозначно определить жанр, в котором написано «Житие Дон Кихота и Санчо». Это не роман, не философский трактат, не критический очерк и не церковное житие в обычном смысле слова. Структурно книга Унамуно почти полностью повторяет роман Сервантеса: она состоит из пролога и двух частей, главы в которых названы так же, как в «Дон Кихоте», каждая глава «Жития Дон Кихота и Санчо» является комментарием к событиям, описанным в соответствующей главе романа Сервантеса.[113] Этим, собственно, и исчерпывается сходство двух произведений: события и образы сервантесовских героев получают в толковании Унамуно совершенно иное наполнение. Автор «Жития Дон Кихота и Санчо» сам устанавливает пределы тех вольностей в отношении романа Сервантеса, которые он имеет право допустить, не греша против истины: «В том, что касается фактов (…) следует неукоснительно придерживаться сервантесовского текста», но все оценки и суждения представляют собой «свободное толкование летописца», которое ймеет ценность «лишь как личное мнение этого последнего, характеризующее его с чисто человеческой стороны» (см. главы XVI и XVII части второй «Жития» — наст. изд. С. 134). Унамуно таким образом дарует себе право не соглашаться с Сервантесом и по–своему толковать жизнь Дон Кихота и Санчо.

Такое право, несомненно, есть у Унамуно, как есть оно у любого читателя бессмертного романа, — но не вопреки, а благодаря тексту Сервантеса. Одна из интереснейших черт «Дон Кихота» как раз и состоит в его способности порождать все новые и новые интерпретации, оставаясь при этом на высоте своей исключительности. Как известно, роман изначально создавался на пересечении различных жанров, но не принадлежал целиком ни к одному из них. Образы главных героев романа поразительно многогранны и несводимы к какому‑либо литературному канону. Испанский серван- тесовед Америко Кастро писал, что «в отличие от персонажей плутовского романа или комедии плаща и шпаги, где характер персонажа целиком определяется его ролью, Дон Кихот обладает внутренней свободой, презрением к обстоятельствам, будь то даже обстоятельства рыцарские, и может, если захочет, расстаться и с ореолом мифа, который он на себя взвалил».[114] В романе находится место и мифу, но не как истине в последней инстанции, а как объекту игры.

Внутри системы персонажей «Дон Кихота» не существует единой точки зрения на реальность — герои равноправны в утверждении своих мнений о мире. Кастро обращает внимание на это замечательное достижение писателя на фоне господствующего в Испании начала XVII в. единого взгляда на мир.[115] Позиция автора также не совпадает, но и не вступает в конфликт с позициями персонажей; пользуясь терминологией М. М. Бахтина, можно говорить о «вненаходимости» Сервантеса своим героям, когда писателю удается «не соглашаться с героем, а видеть его всего в полноте настоящего и любоваться им».[116]

Унамуно ставит в «Житии Дон Кихота и Санчо» совершенно особую задачу. Здесь фигура Дон Кихота рассматривается как идейно–нравственный абсолют, «точка отсчета» для восприятия и оценки всего, что только есть в мире. Правота Дон Кихота не подвергается сомнению. Автор словно стремится проникнуть в «роман сознания» своего героя; таким образом, мир романа Сервантеса и современная Унамуно действительность видятся автором исключительно sub specie Quijotis.[117]

М. М. Бахтин в книге «Автор и герой в эстетической деятельности» указывает на возможность ситуации, когда «авуор теряет ценностную точку вненаходимости герою», и описывает как один из вариантов такой ситуации случай, когда «автор завладевает героем». На наш взгляд, отношения автора и главного героя в «Житии Дон Кихота и Санчо» представляют собой именно этот случай: «Эмоционально–волевая предметная установка героя, его повествовательно–этическая позиция в мире настолько авторитетны для автора, что он не может не видеть предметный мир только глазами героя и не может не переживать только изнутри события его жизни; автор не может найти убедительной и устойчивой ценностной точки опоры вне героя».[118]

Опыт погружения Унамуно во внутренний мир своего героя особенно интересен, коль скоро речь идет о Дон Кихоте, видящем окружающую его романную действительность принципиально иначе, чем другие персонажи. Как пишет С. Г. Бочаров, «Дон Кихот не только начитался романов, но в своем сознании он в романе живет. Его сознание — целостный образ мира, в котором присутствуют все действительные предметы, но только Альдонса присутствует как Дульсинея, а мельницы как великаны. Практический мир и мир сознания Дон Кихота тождественны по материалу, но каждой вещи соответствует ее фантастический образ в романе сознания Дон Кихота».[119]

Подобным образом Ницше, многие идеи которого были близки Унамуно, определял отношения между миром и Христом: «Только внутренние реальности он принимал как реальности, как «истины», — остальное все, естественное, временное, пространственное, историческое, он понимал лишь как символ, лишь как повод для притчи».[120] У Уна- муно конкретные эпизоды романа Сервантеса служат исходным материалом для притч, когда, по выражению С. С. Аверинцева, «действующие лица предстают перед нами не как объекты художественного наблюдения, но как субъекты этического выбора».[121] При этом «абсолютный» Дон Кихот Унамуно — лишь одна из граней сервантесовского образа.

* * *

К интересным выводам может привести сопоставление Дон Кихота Унамуно с князем Мышкиным Достоевского. Задачу Унамуно увидеть мир глазами Дон Кихота можно сравнить с замыслом Достоевского изобразить в своем романе «положительно прекрасного человека», во многом ориентируясь на бессмертный сервантесовский образ. Как и Достоевского, Унамуно привлекает именно духовная красота Дон Кихота Сервантеса: автор «Жития Дон Кихота и Санчо» считает, что героизм Рыцаря коренится в доброте Алонсо Кихано Доброго (см. главу XXV части второй «Жития» — наст. изд. С. 140), притом что главной чертой Дон Кихота Унамуно является его героизм. В понятие героизма вкладывается определенное содержание: о миссии героя никто кроме него не знает, и это, по Унамуно, вещь столь же великая, сколь и ужасная: «…в тайная тайных души своей он расслышал беззвучный глас Божий: «Тебе должно содеять то‑то», но глас этот не возвестил всем прочим: «Се пред вами сын мой, ему велено содеять то‑то»». Только герой имеет право сказать о себе: «Я знаю, кто я такой» — и более того: «Я знаю, кем хочу я стать» (см. главу V части первой «Жития» — наст. изд. С. 40, 41). В таком понимании героичен, конечно, и князь Мышкин с его готовностью вмешиваться в дела посторонних ему людей, поступать так, как именно он считает правильным, руководствуясь своими собственными понятиями о добре и справедливости.

Таким образом, отсутствие «такта действительности»,[122] дающее превосходные возможности высветить комические стороны героя, Уцамуно и Достоевский превращают в достоинство героя, рассматривают как свидетельство верности себе и своим идеалам. Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» не позволяет себе быть ироничным по отношению к Дон Кихоту и даже утрирует свою серьезность: он может, например, привести в специальном примечании каламбур о подвигах рыцаря, который хотел вставить в основной текст, и тут же сознаться, что в итоге посчитал это неуместным (см. главу XXIX части второй «Жития» — наст. изд. С. 146), — тот же прием, что и в знаменитых строках из «Евгения Онегина»: «Читатель ждет уж рифмы розы; / На, вот возьми ее скорей!». Работая над образом князя Мышкина, Достоевский тоже сознательно не заостряет внимания на комическом аспекте ситуаций, в которые попадает князь. Хорошо известна его фраза из письма к С. А. Ивановой: Дон Кихот «прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон».[123] С другой стороны, как отмечает исследовательница романа «Идиот» И. А. Битюгова, «Достоевский постоянно заботился о том, чтобы не ставить героя в слишком обыденные и грубо комические положения. По замыслу писателя, симпатия к князю должна возрастать оттого, что Мышкин принимает насмешливое отношение к себе как нечто совершенно естественное».[124] Так и происходит в романе: вот, например, с какими мыслями входит князь в квартиру к Настасье Филипповне: «Самое большое, — думал он, — будет то, что не примут и что‑нибудь нехорошее обо мне подумают; или, пожалуй, и примут, да станут смеяться в глаза… Э, ничего!».[125] На осмеяние обречен и Дон Кихот Унамуно: «Величие Дон Кихота в том, — писал Унамуно восемь лет спустя после выхода в свет «Жития Дон Кихота и Санчо», — что он был осмеян и побежден, ибо, будучи побежденным, он был победителем: он властвовал над миром, предоставляя ему смеяться над собой».[126] Вспомним, ведь и Иисус Христос был подвергнут насмешкам и злословию.

И Достоевский, и Унамуно сближали образ Дон Кихота с образом Христа (возможность такой интерпретации дает, разумеется, сам роман Сервантеса, но здесь важно отметить, что русский и испанский писатели обратили внимание именно на этот аспект образа, пошли, с промежутком в пятьдесят лет, в одном направлении); составляя планы будущего романа, Достоевский прямо называет главного героя «князь Христос», а одной из его важнейших черт полагает невинность; главный герой «Жития Дон Кихота и Санчо» объявляется Унамуно верным учеником Христа: он неустанно проповедует свое учение, обретает апостола — Санчо Пансу, злые шутки герцогской четы — это его страсти. В других своих произведениях Унамуно называет Дон Кихота испанским Христом, объявляет «кихотизм» подлинно испанской национальной религией.

Принципиальное сходство отношения Достоевского и Унамуно к Дон Кихоту становится особенно заметным, если сопоставить их оценки романа Сервантеса и его героя с другими интерпретациями–истолкованиями, повлиявшими на восприятие романа Сервантеса читателями XIX‑XX вв. Мы имеем в виду интерпретации, принадлежащие Гейне и Тургеневу, хорошо знакомые «поколению 98 года» и значимые в контексте общеиспанского спора о Дон Кихоте как олицетворении духа нации.

Генрих Гейне в своем «Введении к «Дон Кихоту»» (1837) в первую очередь обращает внимание на достоинства автора и книги (а не героя), причем для него важно, что «Дон Кихот» и другие произведения Сервантеса помогают больше узнать о самом Сервантесе («Историю жизни поэтов следует искать в их произведениях, и только в них можно найти их сокровеннейшие признания»[127]). Автора «Дон Кихота» Гейне ставит в один ряд с Шекспиром и Гете, но сразу же добавляет, что «очень далек от того, чтобы умалять поэтические достоинства других великих поэтов».[128] Таким образом, величие Сервантеса для Гейне — явление не исключительное, сопоставимое с величием других поэтов. О романе в целом Гейне заключает, что «Сервантес, сам того ясно не сознавая, написал величайшую сатиру на человеческую восторженность», т. е. делает акцент на поражении Дон Кихота, символизирующего собой попытку «слишком рано ввести будущее в настоящее».[129] Эти слова относятся не только к Дон Кихоту, но и к жизненной и творческой ситуации самого «последнего романтика», политического эмигранта, живущего в разлуке с родиной. Как пишет В. Е. Багно, «подобно Сервантесу, отвергавшему рыцарские романы, но чтившему идеалы рыцарственности и благородства, Гейне, которому оказались тесны романтические представления и приемы, остался верен многим идеалам романтиков».[130]

Нельзя не заметить, что образы Дон Кихота и Санчо интересуют Гейне именно как персонажи книги, как творение Сервантеса. Он отмечает, что их можно встретить и вне сервантесовского романа — в литературе и в жизни — но всегда вместе, поскольку самое важное и типическое в Дон Кихоте и Санчо — их взаимоотношения. Из множества особенностей, делающих возможным бытование образов Дон Кихота и Санчо в отрыве от романа, Гейне обращает внимание лишь на одну — их совместимость, и объясняет это качество талантом Сервантеса: «Что же касается двух персонажей, именующих себя Дон Кихотом и Санчо Пансой, беспрестанно пародирующих друг друга, но при. этом так изумительно друг друга дополняющих, что вместе они образуют подлинного героя романа, то они свидетельствуют в равной мере о художественном чутье и о глубине ума поэта».[131]

В статье Тургенева «Гамлет и Дон Кихот» (1860) прежде всего подчеркивается, что существование двух сопоставляемых человеческих характеров возможно и вне литературного контекста, в самой жизни: «Нам показалось, что в двух этих типах воплощены две коренные, противоположные особенности человеческой природы — оба конца той оси, на которой она вертится».[132] Гамлеты суть выражение коренной центростремительной силы природы; Дон Кихоты представляют собой центробежную силу, «принцип преданности и жертвы, освещенный комическим светом — чтобы гусей не раздразнить».[133] При всем своем восхищении Дон Кихотом,[134] Тургенев исходит из того, что две эти силы одинаково важны в жизни, и поэтому Гамлет и Дон Кихот в интерпретации русского писателя не вступают в иерархические отношения, а взаимно дополняют друг друга.

Иначе выглядит у Тургенева сопоставление создателей двух образов. Шекспира он ставит выше Сервантеса, их отношения — это отношения полубога и человека: «Да; но не пигмеем является Сервантес перед гигантом, сотворившим «Короля Лира», но человеком, и человеком вполне; а человек имеет право стоять на своих ногах даже перед полубогом. Бесспорно, Шекспир подавляет Сервантеса — и не его одного — богатством и мощью своей фантазии, блеском высочайшей поэзии, глубиной и обширностью богатого ума, но вы не найдете в романе Сервантеса ни натянутых острот, ни неестественных сравнений, ни приторных кончетти…».[135]

В отличие от Гейне и Тургенева Достоевский и Унамуно воспринимали и роман Сервантеса, и его героя как явления безоговорочно исключительные, заслуживающие самых высоких оценок, несопоставимые с другими произведениями и литературными образами. Для Достоевского «из прекрасных лиц в литературе христианской стоит всего законченнее Дон Кихот»;[136] роман Сервантеса — «пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, это заключение человека о жизни, которое он может представить на последний суд».[137] Для Унамуно Дон Кихот исполнен величия и героизма; роман Сервантеса Унамуно называет Библией человечества или просто Книгой (el Libro).

Кроме того, и Унамуно, и Достоевский видели в Дон Кихоте прежде всего «вечный образ», который может существовать и развиваться в отрыве от романа Сервантеса, — определяющим все равно остается его общечеловеческое содержание, а не «колорит эпохи». И Достоевский, и Унамуно были способны не только наделить чертами Дон Кихота героя, живущего в современную автору эпоху (к этому приему прибегали многие писатели), но и «дописать» за Сервантеса эпизод из жизни Дон Кихота (так поступил Достоевский в главе «Ложь ложью спасается» из «Дневника писателя» за 1877 г.)[138]или смотреть на современность глазами Рыцаря Печального Образа — такое видение мира лежит в основе «Жития Дон Кихота и Санчо».

* * *

В «Житии Дон Кихота и Санчо» Унамуно Дон Кихот, идеальный герой, призванный выразить квинтэссенцию авторской философии, не может предстать перед читателем непоследовательным или неправым. В такой позиции, скорее, могут оказаться обыкновенные люди: создатель и комментатор «Дон Кихота» — Сервантес и сам Унамуно.

В ряде эссе Унамуно постулировал свое право заблуждаться и быть непоследовательным, оставаясь при этом искренним; в «Житии Дон Кихота и Санчо» Унамуно может сам себе противоречить, но в то же время остается последовательным с иной, более важной для него точки зрения; точнее, строгая логическая последовательность рассуждений заменена другой, не менее строгой: Унамуно всякий раз принимает сторону Дон Кихота. А так как поступки и слова сервантесовского Дон Кихота Унамуно переделать не в силах, ему приходится, следуя за развитием сюжета романа, менять свою точку зрения на мир, но не на Рыцаря Печального Образа — иначе говоря, для Унамуно Дон Кихот прав, когда принимает постоялый двор за замок, и прав, когда не принимает.

Позиция автора «Жития Дон Кихота и Санчо» по отношению- к событиям романа Сервантеса субъективна, но не произвольна. Постоянство точки зрения Унамуно отмечает «на полях» своей работы о «Дон Кихоте» С. Г. Бочаров: «Унамуно находит мистику там, где в романе мистификация. Он последовательно игнорирует критическое сознание как точку зрения в книге Сервантеса, в структуре ее мысли и композиции. (…) То, что в самой «жизни» романа Сервантеса ее внутренней проблемой является отношение воображения и реальности существования, сознания и бытия, поэзии и действительности, — гносеологическая проблема, то, что критическое сознание есть «одна сторона» романа Сервантеса и одна из двух его составляющих точек зрения (другая столь же значимая точка зрения — «некритическое», «онтологическое» сознание Дон Кихота), — это для Унамуно «не имеет большого значения». Для него не имеет большого значения объективная композиция книги Сервантеса, форма, которую этой истории придал сам автор: Унамуно кихотист, а не сервантист».[139]

В своих эссе Унамуно несколько раз описывает популярный в начале века трюк гипнотизера: загипнотизированному внушается, что через несколько дней он должен явиться в определенное место, а когда в назначенное время этот человек приходит в назначенное место, он приводит убедительные причины, которые его туда привели. Но все, кто присутствовал при опыте, знают, что, сколь бы логичным ни казалось объяснение, настоящей причиной остается установка гипнотизера. Так вот в «Житии Дон Кихота и Санчо» сам Унамуно подчас напоминает такого загипнотизированного, когда ищет и находит объяснения действиям Рыцаря, оправдывая его перед читателями, тогда как ясно, что Дон Кихот для Унамуно всегда прав, именно потому, что он Дон Кихот.

Приведем один пример. Почему Дон Кихот считает справедливым покарать погонщиков на постоялом дворе, Хуана Альдудо, толедских купцов, бискайца Санчо де Аспейтиа, янгуэсцев, но освобождает каторжников? Чтобы ответить на этот вопрос, Унамуно формулирует теорию «немедленного наказания»: «Дон Кихот карал, это верно, но карал, как карают Бог и природа, без проволочки; эта кара — самое естественное последствие прегрешения. (…) Суд его был скорый и действенный; приговор и кара были для него нераздельны…» (глава XXII части первой «Жития» — наст. изд. С. 76). Эта теория справедлива только применительно к Дон Кихоту и только в конкретном эпизоде, но большего от нее и не требуется: действия Рыцаря и в этом случае предстают единственно верными и справедливыми.

Унамуно нередко оправдывает противоречия, возникающие между отдельными поступками сервантесовского Дон Кихота, изначальной двойственностью его бытия. Исследователи философии Унамуно отмечали, что для него даже такие «предельные» понятия, как Бог, Мировой разум, Вечная жизнь, Испания, антиномичны, несут в себе агонию — вечную борьбу двух противоположностей.[140] Двойствен и образ Дон Кихота, испанского Христа (ведь и сам Иисус Христос был одновременно Сыном Божьим и Сыном Человеческим). Образ Дон Кихота, оставаясь для Унамуно законченным идеалом, способен вместить в себя устремления Рыцаря — и простого идальго, любовь к Дульсинее как желание достичь Славы и таким путем заслужить бессмертие — и любовь к Альдонсе, в основе которой неосуществленное, но не менее сильное желание обрести бессмертие, продолжив свой род на земле. И в «Житии Дон Кихота и Санчо», и в более поздних произведениях Унамуно истинное бессмертие достигается как раз в борьбе двух этих разнонаправленных устремлений в душе человека.

Кихотизм как философская система и как религия, которую Унамуно исповедует сам и проповедует испанцам, вырастает из ключевой для писателя философской и жизненной проблемы: я не знаю, что будет со мной после смерти, но мне нужно найти способ жить, не мирясь с этой неизвестностью. Сущность кихотизма как практического решения проблемы лучше всего сформулировал сам Унамуно в одном из эссе, написанных в ходе работы над «Житием Дон Кихота и Санчо»: «…в основе безумия Дон Кихота лежит» безумная жажда бессмертия: «если мы сомневаемся в том, что дух наш пребудет, она заставляет нас по крайней мере страстно желать бессмертия и славы для имени» (см. эссе «Глоссы к «Дон Кихоту»: Основа кихотизма» — наст. изд. С. 248).

В «Житии Дон Кихота и Санчо» Унамуно дополняет и развивает концепцию кихотизма представлением о раздельном существовании Дон Кихота и его «идеи о самом себе»: «Бедный и хитроумный идальго не стал искать ни преходящей выгоды, ни телесных услад; он стремился обессмертить и прославить свое имя, ставя тем самым свое имя превыше себя самого. Отдал себя во власть идее о самом себе, вечному Дон Кихоту, памяти, каковая о нем останется» (глава I части первой «Жития» — наст. изд. С. 26).[141] Сложный характер отношений, в которые вступают в «Житии Дон Кихота и Санчо» Дон Кихот и «идея Дон Кихота», раскрывается в общении Рыцаря с окружающим миром и в первую очередь со своим оруженосцем.

* * *

Образ Санчо Пансы в «Житии Дон Кихота и Санчо» не менее значим, чем образ Дон Кихота, о чем свидетельствует уже само название книги, представляющее нам сразу двух героев, объединенных одной жизнью, одним житием. В эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» Унамуно упрекает Сервантеса в том, что он понимал Санчо еще меньше, чем Дон Кихота, тогда как «мы, кихотисты (…) есть и должны быть одновременно и санчопансистами». Представляется, что именно сочетание «есть и должны быть» («somos у debemos ser») определяет отношение Унамуно к своим героям. Дон Кихот — идеал, то, что должно быть; Санчо — то, что есть, но что может, хочет и должно стать иным — слиться с идеалом. Можно сказать, что Санчо предстает в «Житии Дон Кихота и Санчо» олицетворением современной автору Испании и всего человечества, но при этом нельзя терять из виду, что Санчо для Унамуно — живой человек, более реальный, чем его создатель.

О соотношении общего и частного в образе своего Санчо Пансы Унамуно писал: «…Санчо был для него всем родом человеческим и в лице Санчо любил он всех людей. (…) Без Санчо Дон Кихот не Дон Кихот, и господину оруженосец нужнее, чем господин оруженосцу. (…) как странствующему рыцарю прожить без народа?» (глава XLIV части второй «Жития» — наст. изд. С. 158). И все‑таки Санчо важен для Унамуно именно в своем отношении к Дон Кихоту, т. е. из всех черт, которыми наделил Санчо Пансу Сервантес, релевантной становится его способность верить в идеал, в общем‑то недостижимый.

Писатель, так часто объяснявшийся в любви к Средневековью, использует именно средневековую мировоззренческую модель, изображая отношение Санчо к Дон Кихоту и к остальному миру как иерархию определенных истин и ценностей. Вершина этой иерархической лестницы — Дон Кихот, Рыцарь Веры, тот, кто «своим безумием дарует нам разум» (глава I части первой «Жития» — наст. изд. С. 21); самая нижняя ее ступень — обиталище бакалавров, священников, цирюльников, герцогов и каноников, идальго от Рассудка, которые после смерти Рыцаря захватят его гробницу. В середине, на полпути между безумием и здравомыслием, находится — в постоянном движении — Санчо Панса. Все это соответствует средневековым представлениям, когда в душе человека видели поле битвы сил Добра и Зла, а сам человек изображался стоящим на лестнице, по которой можно попасть и вверх — в Рай, и вниз — в Ад.

Промежуточность положения Санчо — между «романом сознания» Дон Кихота и миром реальных вещей — отмечалась многими исследователями романа Сервантеса. Эмблематична фраза самого Сервантеса — в эпизоде заключения Дон Кихота в клетку (глава XLVI части первой «Дон Кихота») писатель характеризует своего героя так: «Solo Sancho, de todos los presentes, estaba en su mismo juicio у en su misma figura» (в переводе Г. Лозинского: «Из всех находившихся при этом один Санчо был в своем виде и в своем уме»).[142] И действительно, Санчо Панса — единственный, кто не видит великанов вместо ветряных мельниц, но и не притворяется, что видит их.

Большинство исследователей романа Сервантеса представляет обыденный мир и мир Дон Кихота как два равноправных аспекта единой реальности мира романа, а положение Санчо как определяющееся оппозицией с равнозначными полюсами: например, вера / неверие, пассивность / активность, рыцарь / пикаро. Санчо колеблется между двумя мирами, причем метафоры, которые используют исследователи «Дон Кихота», обычно подразумевают движение в горизонтальной плоскости.[143]

Унамуно же представляет колебания Санчо между верой и неверием как движение в вертикальной плоскости; все, что в жизни Санчо не имеет отношения к этим колебаниям, не интересует кихотиста. Итог этих подъемов и падений — исполненная веры речь оруженосца, обращенная к умирающему Алонсо Кихано, речь, которую Унамуно воспринимает как самую большую победу кихотизма: «О героический Санчо, как мало людей замечает, что ты достиг вершины безумия, когда твой хозяин низвергся в бездну благоразумия, и что над его смертным ложем ты излучал свою веру…» (глава LXXIV части второй «Жития» — наст. изд. С. 217). Здесь отчетливо видна оппозиция бездны и вершины, верха и низа. Что касается наполнения этой модели, то со смертью Алонсо Кихано вера в Дон Кихота — идеального человека, в «идею Дон Кихота о самом себе» отделяется от своего носителя — ламанчского идальго и не умирает вместе с ним: она продолжает жить в Санчо Пансе.[144]

Да и на всем протяжении романа Унамуно чутко фиксирует — или сам додумывает — моменты, когда Дон Кихот Сервантеса оказывается не на высоте своего'возвышенного идеала. В эти редкие моменты Санчо может даже возвыситься над своим хозяином на лестнице кихотизма.

Например, по мнению Унамуно, побитый каторжниками Дон Кихот слаб верой, когда восклицает: «Делать добро грубиянам — все равно что лить воду в море. (…) Но раз дело сделано, потерпим и постараемся впредь научиться уму–разуму». Но тут на помощь ему приходит Санчо героический, Санчо кихотизировавшийся и, исполненный донкихотовской веры, отвечает своему господину: «Ваша милость научится уму–разуму, когда я сделаюсь турком» (глава XXIII части первой «Жития» — наст, изд. С. 79).

Вера Дон Кихота и Санчо Пансы — разная по своей природе: Санчо признает, что его хозяину явились в пещере Монтесиноса «приятные и утешительные видения», а сам он, провалившись в подземелье, способен увидеть одних только жаб да змей (главы XLVII, XLIX, LI, LIII и LV части второй «Жития» — наст. изд. С. 168). Но для Унамуно это различие не означает, что вера оруженосца меньше, чем вера Рыцаря: Дон Кихоту открывается мир видений, а Санчо видит этот мир в своем хозяине; Дон Кихот видит благодаря своей вере в Бога и в себя самого, а Санчо — благодаря вере в Бога и в своего хозяина, и видения эти посылает один и тот же Бог (см. главы XLVII, XLIX, LI, LIII и LV части второй «Жития» — наст. изд. С. 169).

* * *

Ни в коей мере не будет преувеличением сказать, что Унамуно писал о Дон Кихоте, создавал своего Дон Кихота всю жизнь. В настоящем издании собраны произведения разных лет, посвященные Дон Кихоту и Санчо Пансе, персонажам Книги, и изменение отношения Унамуно к своим (именно своим) героям отражает эволюцию его творческой манеры, всего его мировосприятия.

В раннем опыте Унамуно — эссе «Рыцарь Печального Образа» (1896), сочетаются традиционный академизм — дань многочисленным исследованиям предшественников — и тонкая пародия на эти исследования. Унамуно здесь блещет эрудицией, систематизирует цитаты из «Дон Кихота», отсылает читателя к труднодоступным изданиям — в общем, ведет себя как Сервантес в Прологе к части первой «Дон Кихота»: автор «Дон Кихота», посетовав, что приносит читателю произведение, «скудное по мысли, далекое от всякой учености и эрудиции, без выносок на полях и примечаний в конце» (Пролог к части первой «Дон Кихота»), «демонстрирует умение делать все то, что он высмеивает, чего от него ждут, что требуется обычаем. Он цитирует античных классиков, Священное Писание, сыплет именами и названиями, перечисляет факты, не оставляя сомнений в своей учености. (…) Высмеяв старый обычай оформления литературного текста, писатель демонстрирует, что ему было бы нетрудно принять такие правила игры — он отвергает их с позиции силы».[145] Таким «прологом» к последующим «кихотистским» произведениям Унамуно и окажется его эссе: в «Рыцаре Печального Образа» можно уже расслышать голос Унамуно — кихотиста, «будоражи- теля душ», голос, который вскоре возвестит на всю Испанию, что Дон Кихот реальнее Сервантеса.

«Но вера, не завоеванная в борьбе с искушающими сомнениями, не есть вера, порождающая свершения, которым суждена долгая жизнь» (глава XXXII части первой «Жития» — наст. изд. С. 96): в 1898 г., после поражения Испании в войне с Соединенными Штатами, испанцы услышали клич Унамуно: «Смерть Дон Кихоту!» В этом эссе Унамуно с горечью писал, что рыцарский идеал есть идеал антихристианский, что Дон Кихот должен умереть, чтобы возродиться в Алонсо Кихано Добром, творящем добро, не выезжая из своего поместья, что испанцы должны «умереть как нация и жить как народ». Впоследствии Унамуно никогда не включал «Смерть Дон Кихоту!» в сборники своих произведений, а в «Житии Дон Кихота и Санчо» — «прилюдно», перед лицом всей Испании, — просил прощения у своего героя не только за себя, но и за всех тех, кто превратно истолковал порыв писателя, который, по сути, был дерзновением подлинного кихотиста.

Эссе «Глоссы к «Дон Кихоту»» (1902—1903), «О чтении и толковании «Дон Кихота»» (1905), «Об эрудиции и критике» (1905), «Путь ко гробу Дон Кихота» (1906), написанные во время работы Унамуно над «Житием Дон Кихота и Санчо» и сразу после его выхода в свет, полны скрытой и явной полемики страстного кихотиста с исследователям и–сервантистам и (для Унамуно это слово символизирует косное, нетворческое отношение к «Дон Кихоту», интерес к книге, а не к живым людям, в ней предстающим и продолжающим жить за пределами романа). Создается впечатление, что Унамуно пытается подготовить читателя к восприятию «Жития Дон Кихота и Санчо» как книги, подобной которой никто никогда не писал, еще и еще раз объяснить свое отношение к Дон Кихоту и Санчо и, главное, отстоять свое право — если потребуется, то и в споре с автором «Дон Кихота» — по–своему видеть своих любимых героев.

В более поздних эссе о Дон Кихоте писатель, ставший уже старше годами, чем ламанчский идальго, которому, как известно, было «лет под пятьдесят», как будто хочет расширить границы повествования Сервантеса, вывести героя за рамки описанных в романе событий. Сходную цель — рассказать о том, о чем умолчали Мигель де Сервантес и Сид Амет Бененхели, «историограф» Дон Кихота, — Унамуно ставил уже в «Житии Дон Кихота и Санчо», «апокрифические» эпизоды добавлял к «Дон Кихоту» и Асорин, но поздние эссе Унамуно о Дон Кихоте представляют собой иной подход. Унамуно здесь почти не обращается к тексту романа — неизменным и узнаваемым остается лишь центральный образ — Дон Кихот, описанный Сервантесом, переосмысленный Унамуно и живущий уже не как персонаж книги, а как человек из плоти и крови.

В эссе «Детство Дон Кихота» (1932) Унамуно задается вопросами, было ли у Дон Кихота (не у идальго Алонсо Кихано, что легче себ£ представить) детство и может ли вообще быть детским кихотизм. В эссе «Последнее приключение Дон Кихота. Гробница Махана» (1924; не включено в настоящее издание[146]) Дон Кихот, «после своей смерти, но прежде чем он попал на небеса», является на остров Фуэртевентура — место ссылки самого Унамуно — верхом на верблюде, «ибо умерший Росинант не воскрес вместе со своим хозяином», чтобы обнаружить гробницу великана Махана, захороненного там согласно древней легенде. В «Блаженстве Дон Кихота» (1922) Рыцарь попадает на небо и Спаситель принимает его в свои объятия — так заканчивается, по Унамуно, история странствий ламанчского идальго. Ключевое слово звучит в эссе «В одном селенье Ламанчи…» (1932): и Дон Кихот, и Санчо, и Сервантес — это мифы, в которые нужно верить, чтобы они превратились в религию.

Для Унамуно верить в Дон Кихота означало верить в собственную реальность; эта мысль ярче всего выражена в его стихах. В настоящее издание включены стихи из разных поэтических сборников («Четки лирических сонетов» («Rosario de sonetos li'ri- cos», 1911); «Рифмы изнутри» («Rimas de dentro», 1923); «От Фуэртевентуры до Парижа» («De Fuerteventura a Paris», 1925); «Кансьонеро» («Cancionero», 1953)); они словно дают срез творчества Унамуно и помогают понять многие особенности его поэзии, и прежде всего главную из них, о которой он так говорит в программном своем стихотворении «Поэтическое кредо»: «Я думаю чувством, а чувствую мыслью». Именно в стихах Унамуно снимается характерное для его эссеистики противоречие между «сер- вантизмом» и «кихотизмом», между книгой и героем: ведь если Испания отождествляется с Дон Кихотом («В одном селенье Ламанчи…»), то испанский язык велик уже тем, что «…на нем Сервантес написал Евангелие нам — от Дон Кихота» («Кровь души»), и сам Унамуно обретает душевные силы, чтобы любить свою Испанию в трудные для него времена (многие стихотворения написаны в годы вынужденной разлуки с родиной), оглядываясь на пример любимого героя и испивая горькую чашу «Сервантеса мучительного слова».

В настоящее издание также включены фрагменты из произведений рано ушедшего из жизни самобытного писателя и мыслителя Анхеля Ганивета (1862—1898), друга молодых лет Унамуно. Это взгляд еще одного кихотиста — а Ганивет, без сомнения, был таковым — на сервантесовский образ. Что касается проблемы влияния одного писателя на другого (Ганивет был двумя годами старше), то в предисловии к одному из изданий книги «Будущее Испании» Унамуно писал, отвечая на попытки многих критиков объявить Ганивета «предтечей» Унамуно: «Если между мной и Ганиветом было взаимное влияние, то я намного больше влиял на него, чем он на меня».[147] Несомненно, однако, что сама атмосфера бесед о будущем Испании и о значимости образа Дон Кихота для этого будущего формировала мировоззрение молодого Унамуно и его кихотизм вызревал в спорах (часто публичных, на страницах книг и газет) с другими интеллектуалами «поколения 98 года», одним из которых был Ганивет.

* * *

«Житие Дон Кихота и Санчо» — книга не только о героях Сервантеса, не только об Испании Дон Кихота Ламанчского и дона Мигеля де Унамуно — иначе не имело бы смысла переводить ее на русский язык сейчас, спустя почти сто лет после ее появления в Испании. Сегодня «Житие Дон Кихота и Санчо» может быть прочитано как страстный призыв его автора Мигеля де Унамуно — человека из плоти и крови к своим читателям — людям из плоти и крови: да живет Дон Кихот! да живет он в душе каждого из нас! Призыв этот звучит и поныне, теперь и на русском языке.

ПРИМЕЧАНИЯ

ЖИТИЕ ДОН КИХОТА И САНЧО ПО МИГЕЛЮ ДЕ СЕРВАНТЕСУ СААВЕДРЕ, ОБЪЯСНЕННОЕ И КОММЕНТИРОВАННОЕ МИГЕЛЕМ ДЕ УНАМУНО

(С. 5)

Впервые: Unamuno М. de. Vida de Don Quijote у Sancho seg6n Miguel de Cervantes Saavedra, explicada у comentada рог Miguel de Unamuno. Madrid: Renacimiento, 1905.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Vida de Don Quijote у Sancho seg6n Miguel de Cervantes Saavedra, explicada у comentada por Miguel de Unamuno. Madrid: Alianza Editorial, 1987.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

1 По моей вине в первом издании я попытался исправить их во втором. — Предисловие написано к изданию: Unamuno М. de. Vida de Don Quijote у Sancho segim Miguel de Cervantes, explicada у comentada por Miguel de Unamuno. Madrid: Renacimiento, 1914.

2 …очерком «О чтении и толковании «Дон Кихота»»:.. — См. примеч. к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» (наст. изд. С. 379).

3 …предварил его другим, который под заглавием «Путь ко гробу Дон Кихота»… — См. примеч. к (Прологу ко второму изданию) (наст. изд. С. 334).

4 …итальянский перевод, недавно вышедший под названием «Commento al Don Chi- sciotte»… — Речь идет об издании: Unamuno М. de. Commento al Don Chisciotte. Lan- ciano: Ed. R. Carabba, 1913.

5 …которую возглавляет Дж. Папини… — Джованни Папини (Papini, 1881—1956) — итальянский писатель и философ, член Итальянской академии (1937), друг Унамуно, популяризатор и исследователь его творчества (см., например: Papini G. Saggi su Cervantes e Miguel de Unamuno // Papini G. Stroncature. Firenze, 1916. P. 335—343).

6 Ланчано — город в Центральной Италии, в области Абруцци, где жил Папини.

7 …готовится и французский перевод. — Насколько удалось установить, впервые «Житие Дон Кихота и Санчо» было опубликовано по–французски в 1949 г. (Unamuno М. de. Vie de Don Quichiotte et Sancho. Paris: Tallone, 1949).

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

1 Настоящее издание — третье — «Жития Дон Кихота и Санчо», входящего в Полное собрание моих сочинений… — Предисловие написано к изданию: Unamuno М. de. Vida de Don Quijote у Sancho // Unamuno M. de. Obras completas. Madrid, 1928. Т. 1. Полное собрание сочинений Унамуно при его жизни опубликовано не было (том первый, в котором было напечатано «Житие Дон Кихота и Санчо», остался единственным); оно впервые вышло в 1950–х гг. (Unamuno М. de, Obras completas / Con estudio‑epilogo de J. Ortega у Gasset. Madrid, 1950—1958. T. 1—6).

2 …в моей приграничной ссылке… — Подробно об изгнании Унамуно см.: наст. изд. С. 319—320.

3 …сей опыт извлек я в мадридском Атенее… — Атеней — общее название науч- но–литературных обществ, открытых для публики. «С конца XVIII в. (…) Атенеи возникали во многих городах Западной Европы, ранее всего во Франции (1785), потом в Англии, Бельгии и т. д. (…) Мадридский Атеней (Ateneo cientffico у literario de Madrid), игравший весьма заметную роль в общественной и культурной жизни Испании в XIX в., представлял собою своеобразное учреждение, выполнявшее одновременно функции учено–литературного клуба, публичной библиотеки и народного университета» (Алексеев М. П. Русский язык и литература в мадридском Атенее в 60–е гг. XIX в. // Алексеев М. П. Русская культура и романский мир. Л., 1985. С. 207).

4 Сейчас опубликовано уже четыре перевода этой моей работы: два итальянских, один немецкий и один английский. — Имеются в виду издания: Unamuno М. de. Com- mento al Don Chisciotte. Lanciano: Ed. R. Carabba, 1913; Unamuno M. de. Commento alia vita di Don Chisciotte. Milano: Ed. C. Candida, 1926; UnamunoM. de. Das Leben Don Quijotes und Sanchos. Miinchen: Meyer & Jessen, [1926]. Vol. 1—2; Unamuno M. de. Life of Don Quixote and Sancho. New York: A. A. Knopf, 1927.

5 …тот самый Ay густо Перес из моего романа «Туман»… °° и по праву. — «Туман» — третий роман Унамуно (Unamuno М. de. Niebla. Madrid: Renacimiento, 1914; рус. пер.: Унамуно М. де. Туман / Перевод А. Грибанова // Унамуно М. де. Туман. Авель Санчес; Валье–Инклан Р. дель. Тиран Бандерас; Бароха П. Салакаин отважный. Вечера в Буэн–Ретиро. М., 1973). В одном из эпизодов романа главный герой, Аугусто Перес приезжает в Саламанку, чтобы поговорить с Мигелем де Унамуно, своим создателем, и выяснить, кто же из них существует на самом деле, а кто всего лишь плод воображения.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ЧЕТВЕРТОМУ ИЗДАНИЮ

1 Вычитал корректуру четвертого издания… — Предисловие написано к изданию: Unamuno М. de. Vida de Don Quijote у Sancho segrni Miguel de Cervantes Saavedra, explicada у comentada por Miguel de Unamuno. Madrid: Compama Ibero‑Americana de Publicaciones, 1931.

(ПРОЛОГ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ) ПУТЬ КО ГРОБУ ДОН КИХОТА

Впервые: Unamuno М. de. El sepulcro de Don Quijote // Espana moderna. 1906. Febr. N 106. Введенный впервые в издание «Жития Дон Кихота и Санчо» 1914 г. пролог «Путь ко фобу Дон Кихота» включался затем и во все последующие издания (см. Предисловие автора ко второму изданию — наст. изд. С. 5).

Перевод печатается по изданию: Унамуно М. де. Путь ко гробу Дон Кихота / Перевод П. Глазовой //Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Л., 1981. Т. 2. С. 236—249.

1 …какой‑нибудь эпидемией вроде тех, что охватывали флагеллантов и конвуль- сионариев? — Флагелланты и конвульсионарии (бичующиеся и дергающиеся) — группы бродячих религиозных аскетов–фанатиков в средневековой Европе. Эти движения были объявлены еретическими и жестоко преследовались католической церковью.

2 …об эксцессах, предшествовавших наступлению тысячного года. — Год 1000 от Рождества Христова — одна из дат, к которой приурочивали наступление конца света и Страшного Суда. В последние дни тысячелетия население Европы было охвачено страшной паникой.

3 …в столетний юбилей начала Войны за независимость… — 2 мая 1808 г. в Мадриде, захваченном наполеоновскими войсками, вспыхнуло восстание, которое затем переросло в общенациональную войну против захватчиков и в Первую испанскую революцию.

4 …от тех давних крестовых походов… — В 1096—1270 гг. было организовано восемь крестовых походов.

5 …возьми на себя роль Петра Пустынника… — Петр Пустынник (1050—1115) — католический святой, отшельник. Узнав о призыве папы Урбана II к крестовому походу, своими проповедями собрал во Франции и Германии народное ополчение, отправившееся в Палестину и разгромленное там в 1096 г.

6 …ты увидишь, как загорится в небе новая звезда… — Переосмысление евангельского мотива вифлеемской звезды, по которой волхвы с востока нашли путь к месту, где родился Иисус, и пришли Ему поклониться (Мф. 2:2).

7 …в ибсеновском «Бранде», духовном детище Кьеркегора… — «Бранд» («Brand», 1866) — драма–поэма одного из любимых авторов Унамуно, норвежца Генрика Ибсена (Ibsen, 1828—1906). Через творчество Ибсена Унамуно открыл для себя датского философа Серена Кьеркегора (Kierkegaard, 1813—1855), предтечу европейского экзистенциализма (о влиянии философии Кьеркегора на творчество Ибсена Унамуно узнал из работы датского литературного критика Г. Брандеса (1842—1927) «Серен Кьерке- гор» (1877)).

8 …выпрямляй всякую кривду… — См. примеч. 12 к главе II части первой «Жития» (наст. изд. С. 337).

9 Предоставим мертвым погребать своих мертвецов. — Ср.: «Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: иди за Мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8:21—22).

10 Вигуэла — род шестиструнной гитары. Под звуки вигуэлы повествует о своей жизни аргентинский гаучо Мартин Фьерро, герой любимой Унамуно поэмы (см. примеч. 46 к главе XI части первой «Жития» — наст. изд. С. 341).

11 …мифическая сиринга… — Сиринга — в греческой мифологии: свирель, на которой играл Пан. Сирингой звали наяду, которую Пан преследовал. Спасаясь от него, Сиринга бросилась в реку и превратилась в тростник, из которого Пан и сделал пастушескую свирель.

12 …восхищаться разного рода Пересами, лопесами и родригесами. — Перечисляются самые распространенные испанские фамилии.

13 …новые па ригодона. — Ригодон — бальный танец.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава I

1 …после завоевания шлема Мамбрина… — Мамбрин — один из персонажей поэм М. Боярдо (1441—1494) «Влюбленный Роланд» (опубл. 1495) и JI. Ариосто (1474— 1533) «Неистовый Роланд» (1516), мавританский царь, обладатель чудесного золотого шлема, предохранявшего от ранений.

2 …может «за обиды требовать пятьсот суэльдо»… — Согласно древним испанским законам, восходящим еще к эпохе готских королей (VI‑VIII вв.), лицо знатного происхождения могло требовать за тяжкую обиду, ему причиненную, 500 суэльдо (см.:

Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. М.; Л., 1932. Т. 1. С. 826).

3 …его современник, доктор дон Хуан Уарте, в главе XVI своего «Исследования способностей к наукам»… — Хуан Уарте (Huarte, 1530? —1591) — испанский врач и философ. В своем труде «Examen de ingenios para las ciensias…» (1575; рус. пер.: «Исследование способностей к наукам», 1960) обосновывал зависимость интеллекта и темперамента от телесных особенностей человека. Для Унамуно само название трактата («Examen de ingenios…») значимо в связи с фигурой Дон Кихота, поскольку в заглавие романа Сервантеса внесено слово «ingenioso», которое на русский язык принято переводить как «хитроумный», хотя точного аналога этому испанскому слову в русском языке нет.

4 …и тот рыцарь Христа, Иньиго де Лойола… — Игнатий (по–баскски: Иньиго) де Лойола (Loyola, 1491—1556) — основатель (в 1534 г.) ордена иезуитов, канонизирован римско–католической церковью (в 1622 г.), по национальности баск. Написал устав ордена, а также особое руководство по религиозному воспитанию «Духовные упражнения» («Exercitia espiritualia», 1548), которое сделалось настольной книгой для всякого иезуита. «Житие Игнатия Лойолы» («Vita Ignatii Loiolae») написано иезуитом Педро де Риваденейрой (Ribadeneira, 1527—1611) в 1572 г. (исп. пер. 1583). Мысль о духовном родстве двух великих испанцев — Лойолы и Дон Кихота — приходила Унамуно и раньше: см. эссе «Рыцарь Печального Образа» (наст. изд. С. 241).

5 …Уарте повествует нам о Демокрите из Абдеры… — Демокрит (ок. 460—ок. 370 до н. э.) — древнегреческий философ–атомист, занимался всеми существовавшими в его время науками; из его сочинений до нас дошли лишь фрагменты.

6 …когда пришел к нему Гиппократ… — Гиппократ (460—377 до н. э.) — древнегреческий врач, реформатор античной медицины.

7 Царствие Его берется силою. — Парафраза евангельских слов: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11:12).

8 «Кто утратит свою душу, обретет ее», — сказал Иисус… — «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее» (Лк. 9:24).

9 …«изъеденные ржавью мирных дней» (Камоэнс, «Лузиады», IV, 22)… — Луиш ди Камоэнс (Camoes, 1524 или 1525—1580) — португальский поэт эпохи Возрождения. Автор сонетов, комедий, эпической поэмы о плавании Васко да Гамы «Лузиады» («Os Lusfadas», 1572), прославляющей героизм и мужество португальцев. Цитируется строка 4 строфы 22 песни IV «Лузиад» (см.: Camoes L. de. Os Lusfadas. Porto, 1982. P. 170). Здесь и далее цитаты из «Лузиад» приводятся в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

Глава II

10 …после ранения в Памплоне… — В 1521 г. Лойола был комендантом города Пам- плоны. Город осадили французские войска. Лойола доблестно оборонял город, Памп- лону удалось занять, лишь когда обломок крепостной стены перебил храброму офицеру левую ногу и он лишился чувств. После этого Лойола долгое время был прикован к постели; он понял, что не сможет продолжать воинскую службу, поскольку на всю жизнь остался хромоногим. Именно в это время, по свидетельствам биографов, в его душе произошел переворот, направивший Лойолу на стезю духовного служения; большую роль в этом сыграло и чтение книг духовного содержания.

11 …остановился, дабы исцелить женщину, страдавшую кровотечением. — См.: Мк. 5:22—43.

12 …дабы исправлять несправедливости… — Эта сервантесовская формулировка («enderezar los entuertos»; букв. — «выпрямлять кривизны») многократно цитируется Унамуно, притом без кавычек. В Испании стала крылатым выражением; восходит к Ветхому и Новому Завету (ср.: «Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими» (Ис. 40:3—5; Лк. 3:5)).

13 …«малое распятие, которое можно повернуть в любую сторону без всякого усилия». — Источник цитаты не установлен.

14 Никогда так нежно дамы не пеклись о паладине. — Строки из старинного романса о Ланцелоте, легендарном рыцаре «Круглого Стола». Этот романс Дон Кихот декламирует в романе Сервантеса (см.: Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 1. С. 46).

15 Вспомните Марию Магдалину °° столько раз целованными в грехе… — См.: Ин. 12:3.

16 …которую так почитала святая Тереса… — Тереса де Сепеда и Аумада, в монашестве Тереса де Хесус, Тереса Авильская (Teresa de Cepeda у Ahumada, Teresa de Jesiis, Teresa de Avila, 1515—1582) — святая римско–католической церкви, наряду со св. Иаковом считается покровительницей Испании. Писательница и поэт–мистик. Здесь и далее Унамуно ссылается на «Книгу моей жизни» («Е1 libro de su vida»), написанную св. Тересой в 1562—1565 гг.

17 Справедливо было сказано, что для того, кто верует, нет ничего невозможного… — Было сказано Иисусом: «Истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» (Мф. 17:20).

Глава III

18 …каким преславным способом Дон Кихот был посвящен в рыцари. — В подлиннике Унамуно сознательное расхождение с сервантесовским текстом. У Сервантеса: «Donde se cuenta la graciosa manera que tuvo Don Quijote de armarse caballero» (в переводе Г. Лозинского: «…каким презабавным способом Дон Кихот был посвящен в рыцари» — Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 1. С. 49); у Унамуно: «Donde se comenta la gloriosa manera…». Тем самым Унамуно дает понять читателю, что не приемлет никакой иронии по отношению к своему герою; для Унамуно посвящение Дон Кихота в рыцари — священнодействие, а бдение героя над оружием — настоящий подвиг.

19 …две короткие ропильи из грубого домотканого сукна… — Ропилья — верхняя короткая приталенная одежда с двойными рукавами, род полукафтанья.

20 …JIa Толоса из Толедо Ла Молинера из Антекеры… — Г. Лозинский оставляет эти прозвища без перевода; Н. Любимов дает их условные переводы: Непоседа и Ветрогона (см.: Сервантес Сааведра М. де. Дон Кихот Ламанчский / Пер. с исп. Н. Любимова; Стихи в переводе Ю. Корнеева. Л., 1978. Ч. 1. С. 41).

21 …пред алтарем Богоматери Монтсерратской. — Имеется в виду статуя Богоматери, хранящаяся в монастыре Монтсеррат в Каталонии, близ города Манресы. Богоматерь Монтсерратская считается покровительницей Каталонии.

Глава IV

22 …одно из самых донкихотов с ких приключений Дон Кихота; иными словами, одно из тех, что всего более возносят ввысь сердца людей, которых искупило его безумие… — Унамуно, рассуждая о завоевании царства Веры, прибегает здесь, как и во многих других местах «Жития Дон Кихота и Санчо», к библейским выражениям. Так, в Книге Плач Иеремии сказано: «Испытаем и исследуем пути свои, и обратимся к Господу. Вознесем сердце наше и руки к Богу, сущему на небесах» (Плач. 3:40—41).

23 …и, подобно маловерам иудеям, требовавшим от Господа знамений… — См.: Мф. 16:1—4.

Глава V

24 Не приходит ли вам на память герой веры Авраам на горе Мориа? — Библейская история о жертвоприношении Авраамом своего сына Исаака (Быт. 22) легла в основу книги С. Кьеркегора «Страх и трепет» («Fryqt oq Baeven», 1843). Унамуно очень ценил философию Кьеркегора (он даже специально выучил датский, чтобы читать его труды в подлиннике), находил у него много созвучного своим идеям. Мыслям Унамуно о герое веры можно найти аналогии в книге «Страх и трепет»: так, в разделе «Было ли этически ответственным со стороны Авраама скрывать свой замысел от Сарры, Елизара и Исаака», читаем: «Он [Авраам] не может говорить, он не говорит ни на одном человеческом языке. И если бы он даже понимал все языки земли, если бы даже любимые его поняли, он все же не может говорить: он говорит на божественном языке, он «говорит на незнакомом языке» (I Кор. 14:23)» (Кьеркегор С. Страх и трепет / Пер. Н. Исаевой, С. Исаева. М., 1993. С. 104).

25 …ибо говорит нам падре Гаспар де ла Фигера, иезуит, в своей «Suma Espi- ritual»… — Гаспар де ла Фигера (Figuera, 1579—1637) — испанский философ и богослов, преподававший в Саламанкском университете; самое известное его сочинение, переведенное на многие европейские языки, — «Духовная сумма, в которой решаются все проблемы и трудности на пути к Совершенству» («Suma espiritual en que se resuelven todos los casos у dificultades que hay en el camino de la perfection», 1635).

26 …а в Дон Кихоте видят всего лишь своего односельчанина Алонсо Кихано… — См. в главе I части первой романа Сервантеса: «Утверждают, что прозывался он Кихада или Кесада (в этом вопросе авторы, писавшие о нем, несколько расходятся); на основании самых правдоподобных соображений можно, однако, предположить, что звали его Кехана» (Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 1. С. 28). В главе LXXIV, последней главе части второй, встречается еще один вариант имени героя: «…я теперь уже не дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свои поступки прозванный Добрым» (Там же. Т. 2. С. 854).

Глава VI Тут Сервантес вставляет эту самую главу VI… — Подзаголовка этой главы обычным для «Жития Дон Кихота и Санчо» образом Унамуно не приводит.

Глава VII

27 …оставил жену и детей, как призывал Христос тех, кто хотел за ним следовать… — Многократно повторяющийся евангельский мотив (см.: Мф. 10:36—38, 19:29; Лк. 9:61—62, 14:26).

28 «Люби ближнего своего, как самого себя», — так было нам сказано… — См.: Мф. 19:19.

29 …падре Алонсо Родригес °° «Путь к обретению совершенства и христианских добродетелей». — Альфонсо (Алонсо) Родригес (Rodriguez, 1538—1616) — испанский писатель и проповедник, его сочинение «Путь к обретению совершенства и христианских добродетелей» («Ejercicio de perfeccion у virtudes cristianas», 1609) пользовалось большой известностью и было переведено на многие европейские языки. Унамуно цитирует Родригеса по изд.: Rodriguez A. Ejercicio de perfeccion у virtudes cristianas. Madrid, 1898.

30 …«Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». — Слова из молитвы «Отче наш».

Глава VIII

31 …в отличие от Сида {«Песнь о Сиде», стих 1690а)… — Сиду посвящено более 260 романсов (см. примеч. 8 к эссе «Смерть Дон Кихоту!» и примеч. 14 к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» — наст. изд. С. 376, 381) и национальный героический эпос «Песнь о моем Сиде» («Cantar de Mio Cid», 1140). Герой романсов и эпоса — лицо историческое. Это Родриго (Руй) Диас де Бивар (Rodrigo (Ruy) Diaz de Bivar, между 1026 и 1043—1099), прозванный Сидом (господин — арабск.) и Кампеадором (ратоборец — исп.). Здесь и далее цитаты из «Песни о моем Сиде» в тексте «Жития Дон Кихота и Санчо» приводятся в переводе Ю. Корнеева (см.: Песнь о моем Сиде // Западноевропейский эпос. Л., 1977. С. 634, стих 1690а).

32 О славе и о богатстве одновременно держал, по преданию, речь к своим сотоварищам Васко Нуньес де Бальбоа… — Васко Нуньес де Бальбоа (Nunez de Balboa, ок. 1475—1517) — испанский конкистадор, впервые пересекший Панамский перешеек и достигший берега Тихого океана (1513). Сведений об упоминаемой Унамуно речи найти не удалось.

33 …в грандиозной поэме Герры Жункейро «Родина» ^ но дунул Бог… рассеялись они… — Абилиу Мануэл ди Герра Жункейро (Guerra Junqueiro, 1850—1923) — португальский поэт и драматург, друг Унамуно. Патриотическая поэма «Родина» («Patria») написана им в 1896 г. Здесь и далее цитаты из поэмы приводятся в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

34 …как изъясняемся мы, бискайцы. — Унамуно сам баск, родом из столицы Бискайи города Бильбао (в начале XX в. слово «бискаец» относилось ко всем жителям Страны Басков). О народе, языке и природе своей страны Унамуно писал всю жизнь.

35 Тирсо де Молина был вправе сказать нагую храбрость, дикую свободу. — Тирсо де Молина (Tirso de Molina, наст, имя — Габриэль Тельес (Telles), ок. 1583— 1648) — испанский драматург эпохи Возрождения, монах ордена мерсенариев; сохранилось около 90 его пьес. Три фрагмента из Тирсо де Молины, которые цитирует Унамуно, взяты из сцены 1 акта II пьесы «Женская осмотрительность» («La prudencia en la mujer», 1634) (см.: Tirso de Molina. La prudencia en la mujer. El condenado por desconfiado. Madrid, 1980. P. 9, 10). Унамуно неточно указывает местоположение отрывка «Вассалов мало в той земле моей…», относя его к сцене 1 акта II. Второй из цитируемых отрывков посвящен важной для Унамуно теме «баскского племени» — этнической общности, не подвергшейся в отличие от других народов Пиренейского полуострова романизации и не попавшей под владычество арабов; обособленностью жизни басков объясняется то, что их язык не имеет практически ничего общего с другими языками полуострова. Здесь и далее цитаты из пьес Тирсо де Молины приводятся в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

36 …что сказал Камоэнс в строфе одиннадцатой четвертой песни своих «Лузиад» обиды либо наглого зазнайства. — Цитируются строки 2—4 строфы 11 песни IV «Лузиад» Камоэнса (см.: CamoesL. de. Os Lusfadas. P. 167). См. также примеч.9 к главе I части первой «Жития» (наст. изд. С. 336).

37 …«Араукана» дона Алонсо де Эрсильи и Суньиги, бискайского рыцаря во всех деяниях и повсеместно. — Алонсо де Эрсилья и Суньига (Ercilla у Zuniga, 1533— 1594) — испанский поэт (родом из Бискайи), участник войны испанцев с индейцами племени арауканов, посвятивший этой войне поэму «Араукана» («La Araucana»; ч. 1 вышла в 1569 г., полностью поэма опубликована в 1589 г.). Цитируются строки 1—4 строфы 30 песни XXVII «Арауканы» (см.: Ercilla A. de. La Araucana. Managua, 1984. P. 477). Здесь и далее цитаты из «Арауканы» приводятся в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

Глава IX

38 …некто из рода Монморанси… — Монморанси (Montmorency) — один из древнейших в Европе аристократических родов (известен с IX в.); французский король Генрих IV провозгласил Монморанси первым дворянским родом во Франции после Бурбонов. Монморанси славились своей аристократической спесью; эта фамилия стала нарицательным обозначением человека, кичащегося своим происхождением.

39 …да еще из Аспейтиа родом… — Аспейтиа — небольшое селение в баскской провинции Гипускоа.

40 Да, нам, в первую голову нам, а не иезуитам. 00 Во всем виноват мул, верхом на котором ехал герой! — Мул виноват в том, что выбрал дорогу, которая в итоге сделала Лойолу основателем ордена иезуитов. Унамуно глубоко почитал своего земляка, но крайне негативно относился к основанному им ордену. В других своих произведениях Унамуно — вслед за Блезом Паскалем — обвиняет иезуитов в потере самого христианского духа: «Эти люди пытаются прекратить агонию христианства, хотят уклониться от нее, но при этом они убивают христианство — дабы прекратить его мучения! — и потчуют его смертоносным опием своей духовной муштры и своего иезуитского образования» (Унамуно М. де. Агония христианства / Пер. Е. Гараджи // Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. Киев, 1996. С. 367).

41 …каравелла нашего Себастьяна Элькано, могучего сына Гетарии… — Хуан Себастьян Элькано (Elcano, 1476—1526) — мореплаватель, в 1519 г. отправившийся в плавание вместе с Ф. Магелланом (ок. 1480—1521). Только каравелла Элькано «Виктория» вернулась в 1522 г. в Португалию, совершив, таким образом, первое кругосветное путешествие. Элькано был родом из селения Гетария, что находится в провинции Гипускоа, недалеко от Аспейтиа.

Глава X

42 …Санчо — плотский человек, Симон–Петр нашего Рыцаря тебе могут проломить голову или отрубить ухо… — Для уподобления Санчо апостолу Петру (рыболову Симону, называемому Петром, — см.: Мф. 4:18) есть много оснований, коль скоро речь идет о верном ученике испанского Христа — Дон Кихота, которому после смерти Рыцаря суждено навеки утвердить его религию — кихотизм, на земле (см. главу LXXIV части второй «Жития» — наст. изд. С. 218—219). Слова Дон Кихота «тебе могут проломить голову или отрубить ухо» напоминают о евангельском эпизоде, когда Петр, желая защитить Учителя, отсек правое ухо рабу Малху (Ин. 18:10). Санчо назван плотским человеком, Симоном–Петром, поскольку мечтает об острове, о мирской власти в ущерб вечной славе своего господина; ср. отповедь, которую получил от Иисуса Петр: «Он же обратившись сказал Петру: отойди от Меня, сатана! ты мне соблазн, потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мф. 16:23). См. также примеч. 68 к главе XVI части первой «Жития» (наст. изд. С. 344).

43 …из страха перед Санта Эрмандад. — В Средние века, в эпоху борьбы королевской власти с феодалами, возник институт «Санта Эрмандад» («Святое братство»), представлявший собой боевой союз городов в защиту городских вольностей. Впоследствии этим именем называлась также полиция инквизиции.

44 …раздобыть шлем Мамбрина… — См. примеч. 1 к главе I части первой «Жития» (наст. изд. С. 335).

Глава XI

45 …гаучо Мартин Фьерро °° только для отвода глаз. — Гаучо — в некоторых странах Латинской Америки: бродячий наемный пастух. Мартин Фьерро — гаучо, главный герой поэмы «Мартин Фьерро» («Martin Fierro», 1872—1879) аргентинского поэта Хосе Эрнандеса (Hernandez, 1834—1886). Поэма стала национальной эпопеей Аргентины. Здесь и далее цитаты из поэмы приводятся в переводе М. Донского (см.: Эрнан- дес X. Мартин Фьерро. М., 1972. С. 125). Терутеру — степная птица, похожая на аиста.

46 …духовный наставник падре Алонсо Родригес… — См. примеч.30 к главе VII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339).

47 И разве речь Дон Кихота уступает в героизме и бесполезности той, которую держал перед индейцами Франсиско Писарро!.. — Франсиско Писарро (Pizarro, между 1470 и 1475—1541) — испанский конкистадор. Участвовал в завоевании Панамы и Перу, разграбил и уничтожил государство инков Тауантисуйу, основал город Лима.

48 …пение романса под звуки пастушеского рабеля. — Рабель — старинный смычковый инструмент, род лютни.

49 …либо возрождающий настой, католический бальзам, антиклерикальное болеутоляющее, таможенный лейкопластырь либо пластырь нарывной гидравлический. — Это ироническое перечисление — намек на предлагавшиеся пути вывода современной Унамуно Испании из экономического, духовного и политического кризиса. Писатель считал, что «практические» решения не приложимы к столь сложной проблеме. «Возрождающий настой» («el cocimiento regenerativo») — обыгрывание названия партии регерационистов (regeracionistas), призывавших «возродить» былую славу Испании. Упоминание о «католическом бальзаме, антиклерикальном болеутоляющем» связано с тем, что для Унамуно, призывавшего испанцев принять кихотизм как национальную религию, были равно неприемлемы как традиционный католицизм, основанный на «вере угольщика» (см. примеч. 108 к главе XLVI части первой «Жития» — наст. изд. С. 349), не принимающий в расчет доводов рассудка, так и радикальный атеизм, не учитывающий желания человека жить вечно (этой проблеме посвящена книга «О трагическом чувстве жизни у людей и народов»). Представляется, однако, что многие рассуждения самого Унамуно (в частности, критику католицизма в «Житии Дон Кихота и Санчо») вполне можно назвать антиклерикальными. Точно установить, что имеет в виду Унамуно, когда говорит о «таможенном лейкопластыре», не удалось; видимо, в 1900–е гг. в Испании готовилась или была предпринята таможенная реформа. «Пластырь нарывной гидравлический» — выпад против техницистов, видевших основную беду Испании в технической отсталости.

50 О прагматичные прагматики Санчо, позитивные позитивисты Санчо, материальные материалисты Санчо! — Философские течения рубежа веков — прагматизм, позитивизм, материализм — Унамуно не принимал потому, что все они пытались объяснить устройство мира, не учитывая очень важный для автора «Жития Дон Кихота и Санчо» фактор — человеческую духовность. Вот, например, как отзывался Унамуно о материализме в своем эссе «Фарисей Никодим» (1899): «Так называемая материалистическая концепция жизни — концепция Маркса, выдвигающая в качестве конечной причины любого социального процесса экономический фактор, показывает нам лишь одну внешнюю сторону реальности, отдавая нам на откуп другую ее сторону, которую мы могли бы назвать спиритуалистической концепцией или спиритуализмом сердца — всеохватывающим религиозным фактором. Экономика дает нам импульс и энергию жизни, а религия — мотив жить» (Унамуно М. де. Фарисей Никодим / Пер. М. Малышева // Западная философия: итоги тысячелетия. Екатеринбург, 1997. С. 629).

51 Одни клерикалы, другие антиклерикалы, те унитаристы или централисты, эти федералисты или регионалисты, кто‑то традиционалист, кто‑то, напротив, прогрессист… — Перечисляются современные Унамуно политические партии и течения, к борьбе которых к моменту написания «Жития Дон Кихота и Санчо» он относился скептически, не причисляя себя ни к одной из группировок.

Главы XII и XIII

52 …орден картезианских монахов… — Картезианцы — монашеский орден, основанный в 1084 г. св. Бруно в пустыни Шартрез (Cartusia). Весьма строгий устав ордена требовал существенных ограничений в пище, молчания, обязательных занятий ручным трудом и перепиской рукописей.

53 Но я отвечу вам, как Павел из Тарса: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»… — Имеются в виду слова апостола Павла из Послания к римлянам (Рим. 7:19).

54 …как Франциск Ассизский у Клары… — Франциск Ассизский (Francesco d'Assisi, 1182—1226) — святой, основатель названного его именем нищенствующего монашеского ордена. В корне изменил представление о монашестве, сделав монаха–отшельника апостолом–миссионером. Клара Ассизская (Chiara d'Assisi, 1194—1253) — святая, основательница ордена кларисс. Поворот в ее жизни произошел на восемнадцатом году, когда она услышала проповедь Франциска, нашла случай поговорить с ним, и он дозволил ей посвятить себя Богу. В 1212 г. Клара произнесла три обета нового ордена: бедности, целомудрия и послушания.

55 …и когда донья Исабель де Россель попыталась было создать женскую конгрегацию, подчиненную Обществу… — Исабель де Россель (Rossel, Roser) — знатная дама, родом из Барселоны, оказавшая немало услуг Лойоле и «Ордену Иисуса», в частности помогавшая им деньгами (см. о ней и о задуманной ею конгрегации «иезуиток»: La- couture J. Jesuites: Une multibiographie. Paris, 1995. P. 225—228).

56 Павел III — римский папа в 1534—1549 гг. Утвердил устав иезуитов (1540), учредил в Риме верховное инквизиционное судилище (1542). Опытный и осмотрительный политик; по словам современников, был чужд религиозного воодушевления; главным для него было увлечение астрологией.

57 Дон Хуан Тенорио… — Имеется в виду герой драмы Тирсо до Молины (см. примеч. 36 к главе VIII части первой «Жития» — наст. изд. С. 339—340) «Севильский озорник, или Каменный гость» («Е1 burlador de Sevilla, у Convidado de piedra», 1630). Дон Хуан (Дон Жуан, Дон Гуан) стал одним из вечных образов мировой литературы; свои трактовки этого образа предложили в числе прочих Мольер, Моцарт, Байрон, Гофман, Пушкин, Соррилья.

58 …«не от древнеримских Курциев, Гайев или Сципионов, и не от нынешних римлян — Колонна и Орсини»… — Дон Кихот перечисляет знатные роды в Древнем Риме и современной Сервантесу Италии.

59 …Симон, именуемый Петром, хотя и предлагал Спасителю соделать три кущи на горе Фавор… — В Евангелии от Луки сказано: «…сказал Петр Иисусу: Наставник! хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи, одну тебе, одну Моисею и одну Илии, — не зная, что говорил» (Лк. 9:33).

60 …как иудеи от Иисуса, чтобы представил доказательства… — См. примеч. 23 к главе IV части первой «Жития» (наст. изд. С. 338).

61 …и поведет полями, которые пребудут вовеки. — Главу XIV части первой романа Сервантеса, «…где приводятся стихи впавшего в отчаяние покойного пастуха и другие неожиданные происшествия», Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Глава XV

62 Поплясав у нас на ребрах ^ если больше их, чем добрых. — Цитируется старинная копла (см. примеч. 162 к главе XXXIV части второй «Жития» — наст. изд. С. 356). Цитата приводится в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

63 А в наши дни тебя манят островом, что именуется Марокко… — Попытки Испании подчинить себе Марокко начались еще в XV в. и не прекратились ко времени написания «Жития Дон Кихота и Санчо». После поражения в Испано–американской войне 1898 г. Испания попыталась активизировать свою колониальную политику в Африке. В 1904 г. между Испанией и Францией было заключено соглашение о разделе зон влияния на территории Марокко. Унамуно расценивал войну в Марокко как еще один ложный путь возрождения Испании.

64 …все эти разговоры о сильных народах и народах умирающих… — Трудно сказать, что именно имеет в виду Унамуно. Войну с марокканцами оправдывали в числе прочего расистскими рассуждениями о превосходстве белой расы над другими. Один из основоположников расизма, Ж. А. де Гобино (1816—1882), в книге «О неравенстве человеческих рас» (1853—1855) отстаивал теорию, по которой неравенство, связанное с расовыми различиями, и вытекающая из него борьба рас являются движущей силой развития народов. Рассуждения о гибели старых народов и о зарождении новых встречаются и во многих книгах Ницше; ср.: «Народ, который в каком‑либо отношении начинает разрушаться и слабеть, но в целом еще силен и здоров, способен воспринять в себя заразу нового и усвоить ее к своей выгоде» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 359); «То, что нынче называется в Европе «нацией» и собственно есть больше res facta, чем nata (…) есть во всяком случае нечто становящееся, молодое, неустойчивое, вовсе еще не раса…» (Там же. Т. 2. С. 370).

65 …Филипп II, узнав о поражении своей Непобедимой армады… — Непобедимая армада — военный флот, созданный королем Филиппом II (Felipe II, 1527—1598) для завоевания Англии; в 1588 г. понес огромные потери в результате сражения с английским флотом в Ла–Манше и сильного шторма; в Испанию вернулась лишь половина кораблей.

66 …и в недавние времена, когда некая Армада изрешетила нас ядрами… — Имеется в виду поражение в Испано–американской войне 1898 г., в результате которой Испания потеряла Кубу, Филиппины, Пуэрто–Рико. Для многих представителей испанской интеллигенции это бесславное поражение послужило толчком к раздумьям об исторической судьбе своей родины, оказавшейся как раз в положении побитого Дон Кихота.

Глава XVI

67 …погонщика мулов, человека плотского, наткнулась на нашего Рыцаря, человека духовного… — Апостол Павел говорит в своих посланиях: «Мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху» (Рим. 7:14) и «Сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное» (1 Кор. 15:44). Опираясь на эти слова, Унамуно (в эссе «Интеллектуализм и духовность», 1904) выдвинул учение о трех типах людей: людях плотских — совершенно необразованных, целиком погруженных в животную жизнь; людях душевных — приверженцах середины, обладающих здравым умом и упорядоченной логикой, создателей научного взгляда на мир, и людях духовных — тех, которые «не терпят тирании науки и даже логики, верят, что внутри нашего мира существует другой, а внутри нас дремлют таинственные возможности, люди, которые рассуждают сердцем или не рассуждают вовсе» (Unamuno М. de. Ensayos. Madrid, 1945. Т. 1. P. 528). Символическое отображение трех этих типов в «Дон Кихоте» Унамуно находил в образах Санчо, бакалавра Самсона Карраско и Дон Кихота.

Глава XVII

68 Она «отдать хотела то, что природа ей вручила в дар». — Цитируются близко к тексту строки 3—4 строфы 76 песни IX «Лузиад» Камоэнса (см.: Camoes L. de. Os Lusiadas. P. 312). См. также примеч.9 к главе I части первой «Жития» (наст. изд. С. 336).

Главы XVIII, (XIX и XX)

69 …Писарро и его молодчики истыкали копьями в коррале Кахамарки прислужников Атауальпы… — Атауальпа (Atahualpa, ок. 1500—1533) — правитель инков, попавший в плен к конкистадорам Франсиско Писарро (см. примеч. 48 к главе XI части первой «Жития» — наст. изд. С. 341). Получив огромный выкуп за его освобождение, Писарро не сдержал обещания отпустить пленника, инсценировал суд над Атаульпой и его приближенными и казнил их. Кахамарка — город в Перу, в Андах; до начала XVI в. был одним из важных городов в империи инков.

70 …подобно Антею… — В древнегреческой мифологии Антей — великан, сын Посейдона и Геи. Он был непобедим, пока соприкасался со своей матерью Землей, дававшей ему новые силы. Антея победил Геракл, оторвав от земли и задушив в воздухе.

71 Таков уж санчопансизм, как он там ни зовись: позитивизмом ли, натурализмом или эмпиризмом… — Позитивизм — направление в философии (возникло в 1830–х гг.), объявлявшее единственным источником истинного знания естественные науки и отрицавшее познавательную ценность философского исследования. Натурализм — направление в искусстве, сформировавшееся во второй половине XIX в., которое задачу художника уподобляло задаче ученого–экспериментатора; философской основой натурализма явился позитивизм. Эмпиризм — направление в теории познания, признающее чувственный опыт единственным источником знаний.

Глава XXII

72 Мой злосчастный друг Анхелъ Ганивет… — См. примеч. к фрагменту из книги «Испанская идеология» А. Ганивета (наст. изд. С. 391). В ноябре 1898 г., находясь на дипломатической службе в Риге, Ганивет покончил с собой, бросившись с моста в Даугаву.

Глава XXIII

73 Ах Санчо–флюгер Сын своего отечества, где в такой чести лотерея. — Лотерея и по сей день остается одним из любимых развлечений испанцев.

74 …Дон Кихот выразил желание служить новому знакомому °° «от всей души плача и скорбя» вместе с ним. — В романе Сервантеса эта речь Дон Кихота относится к началу главы XXIV части первой.

Главы XXIV и XXV

75 И дабы подражать Амадису в покаянии, которое тот наложил на себя, удалившись на Пенья Побре и переменив свое имя на Бельтенеброс… — Г. Лозинский оставляет название и имя без перевода; Н. Любимов дает следующие переводы: «Бедная стремнина» (букв. «Бедная Скала») и «Мрачный Красавец».

76 …убивать андриаков… — Андриак — персонаж романа «Амадис Галльский», чудовище, получеловек–полузверь, побежденный Амадисом.

77 …истово веруя в то, что абсурдно. — Скорее всего, скрытое цитирование (в сокращении) фразы Тертуллиана (ок. 160—после 220) из сочинения «О плоти Христа» («De carne Christi»), которая в ряде философских сочинений Унамуно приводится (также в сокращении) в биде прямой цитаты: «credo quia absurdum» («верую, потому что абсурдно») (см., например: Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 88). В настоящем виде утверждение Тертуллиана выглядит так: «Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес — это несомненно, ибо невозможно» (Тертул- лиан. Избр. соч. М., 1994. С. 166). Другим источником для Унамуно могло послужить рассуждение С. Кьеркегора о библейском герое веры Аврааме из книги «Страх и трепет»: «Авраам верил силой абсурда (…) что Бог не потребует у него Исаака» (Кьер- кегор С. Страх и трепет. С. 36).

78 …«барру она мечет так, что самый сильный парень в деревне за ней не угонится». — Барра — особого рода железный прут, метание которого на дальность составляет суть народной игры с тем же названием.

Глава XXVI

79 …молился по четкам из крупных орешков с пробкового дуба… — В первом издании «Дон Кихота» (1605) рыцарь изготавливает четки следующим образом: «Оторвав широкую полосу от подола своей рубашки, болтавшейся у него по ногам, он сделал на ней одиннадцать узелков, один из которых был покрупнее остальных, и получились четки…» (Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 1. С. 371). Этот святотатственный способ изготовления четок привлек к себе внимание цензоров, и во втором издании (также 1605 г.) в текст главы XXVI были внесены изменения: рыцарь сделал себе четки из орешков. Вероятно, Унамуно пользовался при работе над «Житием Дон Кихота и Санчо» текстом второго издания части первой «Дон Кихота» или более поздней его перепечаткой (подробнее о различиях первого и второго изданий «Дон Кихота» см.: Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1988. С. 107—113).

80 Заканчивая житие святого Симеона Столпника… — Симеон Столпник (356— 459) — христианский аскет и духовный наставник, родом из Киликии (юг современной Турции). Прославился тем родом подвижничества, который называется столпничеством: он поставил столп, окружил его стеной и проводил на его вершине большую часть времени, хотя там не было никаких приспособлений для защиты от зноя, холода, ветра и дождя. Симеон подвизался на столпе более сорока лет, предаваясь непрестанной молитве.

81 …святая Тереса в разделе III главы XIII «Книги моей жизни» говорит нам °° а чему подражать». — См. примеч. 16 к главе II части первой «Жития» (наст. изд. С. 337).

82 …распевая хором старые куплетцы Калаиноса. — Калаинос — персонаж старинного рыцарского романса, мавр, влюбившийся в инфанту Севильи; выражение «куплетцы Калаиноса» («coplas de Calamos») означает «болтовня, вздор» или «анекдот с бородой».

83 …вы, жестоковыйные… — Пока Моисей говорил с Богом на горе Синай, народ Израилев стал поклоняться золотому тельцу. «И сказал Господь Моисею: Я вижу народ сей, и вот, народ он — жестоковыйный» (Исх. 32:9). Унамуно, называя своих сограждан жестоковыйными, обвиняет их в нежелании пожертвовать своим здравомыслием ради веры в реальность высшего порядка.

84 И зовете парадоксом то, что щекочет вам дух. — Сходные мысли по поводу парадокса как способа мышления есть у А. Шопенгауэра (1788—1860), оказавшего большое влияние на формирование философии Унамуно: в «Предисловии» к книге «Мир как воля и представление» (1818—1844) философ прямо отстаивал свое право творить с помощью парадоксов, предполагая при этом, что его книга всегда будет служить лишь немногим, «чье необычное мышление найдет ее для себя желанной. Ибо (…) кто же из образованных людей нашего времени, когда наука приблизилась к той прекрасной точке, где парадокс совершенно отождествляется с ложью, кто же решится почти на каждой странице встречать мысли, прямо противоречащие тому, что он раз и навсегда признал окончательной истиной?» (Шопенгауэр А. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. М., 1992. С. 42 (пер. Ю. Айхенвальда)).

Глава XXVII

85 …выдав цирюльника за странствующую девицу. — Главу XXVIII части первой «Дон Кихота» Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Глава XXIX

86 …в которой рассказывается о новом и приятном происшествии, случившемся в тех же горах со священником и цирюльником. — В романе Сервантеса такой подзаголовок имеет оставленная Унамуно без комментария глава XXVIII части первой, содержащая историю Доротеи. В главе XXIX части первой рассказывается «…об остроумной хитрости и способе, с помощью которых наш влюбленный кабальеро был избавлен от наложенного на себя сурового покаяния».

87 Когда падре Лайнес и падре Сальмерон создавали Падуанскую коллегию… — Диего Лайнес (Laynez, 1512—1565) и Альфонсо Сальмерон (Salmeron, 1515—1585) — одни из первых учеников Лойолы, основавшие вместе с ним «Общество Иисуса». Лайнес после смерти Лойолы стал в 1558 г. вторым Генералом Ордена иезуитов. Лайнес и Сальмерон начали основывать иезуитские коллегии в Италии после собрания иезуитов во главе с Лойолой в 1537 г. в Венеции.

88 «Се — человек», — сказали в насмешку о Господе нашем Иисусе Христе… — «Ессе homo» («Се, Человек») — так Пилат назвал Христа перед синедрионом (Ин. 19:5).

Глава XXXI

89 Сей ненадежный мир таков Так сказано у нашего Кампоамора. — Рамон де Кампоамор и Кампоосорио (Campoamor у Campoosorio, 1817—1901) — испанский поэт, противопоставлявший «искусству для искусства» «искусство для идеи, выражаемой обычным языком». Унамуно цитирует близко к тексту строки из стихотворения Кампоамора «Два фонаря» («Las dos linternas»); см.: Campoamor R. Poesias escogidas. Madrid, 1920. P. 75. Цитата приводится в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

Глава XXXII

90 …о встрече с ним и его хозяином мы уже рассказали… — Эпизод из главы XXXI «Дон Кихота», которого Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» не касается.

92…книги, повествующие о приключениях дона Сиронхилио Фракийского и Фелис- марте Гирканского… — Дон Сиронхилио Фракийский — главный герой рыцарского романа «Отважный рыцарь дон Сиронхилио Фракийский» (1545). Фелисмарте (в главе VI части первой «Дон Кихота» встречается и другое написание этого имени — «Флорисмарте») Гирканский — герой «Великой истории о преславном и могучем рыцаре Флорисмарте Гирканском», первая часть которой опубликована в 1556 г. (автор — Мельчор Ортега).

93 …история же Великого капитана — чистая правда, так же как история Диего Гарсиа де Паредеса. — Великий капитан (Гонсало Фернандес Кордовский, Fernandez (Hernandez) de Cordova, 1453—1515) и Диего Гарсиа де Паредес (Garcia de Paredes, 1466—1530) — прославленные воины. Гонсало Фернандес — полководец, талантливый тактик; воевал с французами за обладание Неаполитанским королевством; за успешную осаду города Ателья (1496) получил прозвище Великий капитан; благодаря его победам Неаполитанское королевство вошло в состав Испанской империи (1504). Диего де Паредес — друг Великого капитана; участвовал в завоевании Гранадского эмирата (1492) и в итальянских походах Гонсало Фернандеса; за свою силу получил прозвище Самсон из Эстремадуры. Персонажи «Дон Кихота» обсуждают анонимное издание «Cronica del gran capitan Gonzalo Hernandez de Cordova у Aguilar, у Breve suma de la vida у hechos de Diego Garcia de Peredes» (Alcala de Henares, 1584).

94 …прошедшее существует не в большей степени, чем будущее; и не в большей степени, чем будущее, оказывает воздействие на настоящее. — Размышления Уна- муно о «тайне времени» отразились в сонете «Vuelve hacia atras la vista, caminante…» (1925; в переводе А. Косс — «О путник, обернись, взгляни назад…»; см.: Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Т. 1. С. 42); хронологически между «Житием Дон Кихота и Санчо» и этим сонетом располагается еще один важный текст — стихотворение Антонио Ма- чадо «Caminante, no hay camino…» (между 1907 и 1917; в переводе В. Столбова — «Помни путник, твоя дорога…»; см.: Испанские поэты XX в. М., 1977. С. 253) — также обращение к образу путника, идущего из прошлого в будущее.

Главы XXXIII и XXXIV

95 Две эти главы… — Подзаголовки этих двух глав Унамуно не приводит.

Глава XXXVI

96 …ты взобрался на самую вершину спасительной веры. — Главу XXXVII части первой романа Сервантеса, «…в которой продолжается история инфанты Микомиконы вместе с другими забавными приключениями», Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Главы XXIX, XL, XLI и XLII

97 Главы эти… — Подзаголовки этих четырех глав Унамуно не приводит.

Глава XLIV

98 Коли славен род твой давний как граф Лосано говорит Перансулесу в «Юношеских годах Сида». — «Юношеские годы Сида» («Las mocedades del Cid», ок. 1599) — самая известная пьеса Гильена де Кастро и Бельвиса (Castro у Belvis, 1569—1631), испанского драматурга эпохи Возрождения, ученика Лопе де Веги. Пьеса в двух частях посвящена герою испанского народного эпоса Сиду Кампеадору (см. о нем примеч. 32 к главе VIII части первой «Жития» — наст. изд. С. 339). Унамуно цитирует строки из первого акта первой части пьесы (см.: Castro G. de. Las mocedades del Cid. Madrid, 1971. P. 34). Цитата приводится в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

Глава XLV

99 «Клянусь рыцарским орденом °° камни на нас так и сыпались». — В романе Сервантеса приведенные слова Дон Кихота и Санчо относятся к началу главы XLIV части первой.

100 …маэсе Николас, равно как и дон Фернандо, дружок Доротеи, священник, Карденио и аудитор объявили таз шлемом. Один из новоприбывших стрелков принял все это за грубую шутку… — Унамуно допускает здесь две неточности: в романе Сервантеса «…даже аудитор, не будь он так погружен в раздумье относительно случая с дон Луисом, и тот принял бы участие в этой шутке, однако серьезные мысли так его поглотили, что он почти совсем не обращал внимания на эти забавы»; стрелок рассердился из‑за того, что ослиное седло «сторонники» Дон Кихота именовали конской сбруей (см.: Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 1. С. 707, 710).

101 …Дон Кихот вспомнил распрю в лагере Аграманте… — Эпизод из поэмы JI. Ари- осто (1474—1533) «Неистовый Роланд» (1516): в войске африканского царя Аграманте, осаждавшем Париж, вспыхнула междоусобица, которую по просьбе Карла Великого наслал на лагерь Аграманте архангел Михаил. Распрю удалось прекратить благодаря мудрым советам старца Собрина.

102 …как говорит Эса де Кейроьи в конце своей «Реликвии». — Жозе Мария Эса де Кейрош (Еда de Queiroz, 1845—1900) — португальский писатель–реалист, в конце его иронического романа «Реликвия» («А Reliquia», 1887) у героя не хватило отваги утверждать, что ночная сорочка, подаренная ему подружкой, является на самом деле одеянием Марии Магдалины. Из‑за этой нерешительности набожная тетка лишила его наследства. Последнюю фразу из романа Эсы де Кейроша Унамуно приводит также в эссе «В одном селенье Ламанчи…» (см.: наст. изд. С. 293).

103 «той безапелляционной отваги созидает науки и религии». — Цитата приводится в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

104 У нас в провинции Саламанки… — См. примеч. 115 к главам III и IV части второй «Жития» (наст. изд. С. 350).

105 Недавно я потребовал поставить вопрос об отмене некоторых статей нашего закона о народном образовании… — О чем идет речь, установить не удалось.

106 Чего бояться? Что снова начнется гражданская война? °° То, что нам требуется. — Призыв Унамуно не следует понимать буквально: речь идет о войне идей, способной всколыхнуть Испанию, современное состояние которой писатель определял как «маразм». Унамуно был известен своим антимилитаризмом, именно поэтому в начале Гражданской войны в Испании он осудил республиканцев за жестокость, насилие, репрессии, а последнее его публичное выступление было направлено против идеологии победивших фалангистов: «Вы можете победить, но не можете убедить, не может убедить ненависть, которая не оставляет места состраданию».

107 Забывают слова Христовы о том, что не мир Он принес, но меч и что из‑за Него разделятся домы, отцы встанут против детей и братья против братьев. — В Новом Завете сказано: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч» (Мф. 10:34); «и враги человеку — домашние его» (Мф. 10:36); «предаст же брат брата на смерть, и отец детей; и восстанут дети на родителей, и умертвят их» (Мк. 13:12).

Глава XLVI

108 …цирюльники ведь недалеко ушли от угольщиков! — Имеется в виду испанское выражение «вера угольщика» («fe del carbonero»), обозначающее слепую веру, формальное соблюдение обрядов без глубокого личного отношения к предмету веры. Унамуно был убежден, что вера без сомнений мертва; именно в таком ключе трактуется им образ Санчо, вечно сомневающегося, колеблющегося и потому действительно великого в своей вере в Дон Кихота.

Глава XLIX

109 Ахиллесов аргумент — здесь в значении: неотразимый, неопровержимый довод.

110 …не более достоверны и сведения о Гекторе, и о Двенадцати пэрах, и о Роланде, и о Сиде. — Гектор — персонаж «Илиады» Гомера, предводитель троянцев во время Троянской войны. Двенадцать пэров Франции — в рыцарских романах двенадцать прославленных рыцарей при дворе императора франков Карла Великого. Роланд (Roland, г. рожд. неизв. —ум. 778) — маркграф Бретонской марки, вассал Карла Великого, герой национального французского эпоса «Песнь о Роланде» («Chanson de Roland», ок. 1170, опубл. 1837, рус. пер. 1964). О Сиде см. примеч. 32 к главе VIII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339).

111 …нельзя сомневаться в существовании (…) Бернардо дель Карпио… — Бер- нардо дель Карпио — легендарный рыцарь, герой многих романсов; испанцы приписывают ему победу над Роландом в Ронсевальском ущелье.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

112 …у меня в мыслях бушевала неистовая галерна… — Галерна — название сильного северо–западного ветра на северном побережье Испании (откуда родом Унамуно).

Глава II

113 …Мысль, которую глубочайшим и возвышеннейшим образом выразил Гонгора ^ Богов из идолов творит молитва. — Луис де Гонгора и Арготе (Gongora у Argote, 1561—1627) — испанский поэт эпохи барокко, виднейший представитель культераниз- ма, одной из разновидностей «темного стиля»; основа культеранизма (другое название — «гонгоризм») — интерес к звучанию слова, использование и даже изобретение необычных, благозвучных слов, усложненный синтаксис; удовольствие от чтения таких стихов получает читатель эрудированный и подготовленный. Унамуно цитирует строки из сонета о скульптуре, приписываемого Гонгоре (сонет LXXXIV — «Lugar te da sublime el vulgo ciego…»; см.: Gongora L. de. Obras completas. Madrid, 1972. P. 554). Цитата приводится в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

114 …они были и пребудут даже не двумя половинками одного апельсина, а единым существом, увиденным с двух сторон. — Испанский фразеологизм «media naranja» («половинка апельсина») означает: «очень близкий человек, «второе я», дражайшая половина — жена или (реже) муж».

Главы III и IV

115 …в той самой Саламанке, которая столько для меня, грешного, значит. — Унамуно жил в Саламанке и преподавал в Саламанкском университете в 1891—1924 и 1931—1936 гг.

Глава VI

116 …брак есть установление, коего цель «сочетать мужа с женою дабы растили детей для неба»… — Отрывок из католического катехизиса.

117 Лавровый лист ^ отменная приправа для домашней кухни. °° запасла в церкви в Вербное воскресенье. — В католических странах в шестое воскресенье Великого поста в церковь приходят не с ветвями вербы, а с пальмовыми или лавровыми ветвями. Этот обычай связан с эпизодом торжественного въезда Иисуса в Иерусалим, когда множество народа «взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: осанна! благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!» (Ин. 12:13).

Глава VII

118 Да будет жизнь наша постоянной Страстною субботой. — Т. е.: Да будет жизнь наша постоянной надеждой на воскресение Христово (Страстная суббота — последний день Великого поста, после которого наступает праздник Пасхи).

119 «Какая славная подушка — Катехизис! Сын мой, верь и спи; и сподобишься благодати, не вылезая из кровати». — Происхождение цитаты остается неясным.

120 …не расхваливали бы тебе так веру угольщика. — См. примеч. 108 к главе XLVI части первой «Жития» (наст. изд. С. 349).

Глава VIII

121 Герострат — грек из города Эфес, сжегший в 365 г. до н. э. храм Артемиды в Эфесе (одно из Семи чудес света), для того чтобы обессмертить свое имя. По решению жителей города его имя было предано вечному забвению, однако о нем упоминает историк Феомомп, — таким образом, его имя осталось‑таки в веках и даже стало нарицательным. См. также примеч.2 к эссе «Глоссы к «Дон Кихоту»: Основа кихотизма» (наст. изд. С. 377).

122 Я житель солнечной небесной шири пророчит Сагромор в поэме Эуженио де Кастро. — Эуженио де Кастро (Castro, 1869—1944) — поэт, глава португальского символизма. Цитата из поэмы де Кастро «Саграмор» («Sagramor», 1895; имя главного героя указано в «Житии Дон Кихота и Санчо» не совсем точно) приводится в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания. Первые три строки в поэме произносит Слава, строка «А миру, говорят, придет конец» — ответ Саграмора (см.: Castro Е. de. Sagramor. Coimbra, 1895. P. 125).

123 …и сослался при этом на пример святого Диего де Алькала и святого Педро де Алькантара, канонизированных как раз в ту пору. — Святой Диего де Алькала (Diego de Alcala, конец XIV в. —1463) — монах, чудотворец, прелат францисканского монастыря на Канарских островах, канонизирован в 1588 г. Святой Педро де Алькантара (Pedro de Alcantara) — монах–францисканец, аскет, автор «Трактата о молитве и размышлении» («Tratado de la oration у la meditation»), канонизирован в 1669 г. (т. е. значительно позже написания «Дон Кихота»). В главе VIII части второй «Дон Кихота» Санчо не называет этих святых, он лишь говорит: «…вчера или третьего дня (выражаюсь так потому, что это было совсем недавно) канонизировали и произвели в святые двух босых монахов…». Где Унамуно почерпнул сведения, что Санчо имеет в виду именно Диего де Алькала и Педро де Алькантара, обнаружить не удалось.

124 …говаривал беднячок из Ассизи… — Т. е. Франциск Ассизский (см. примеч. 55 к главам XII и XIII части первой «Жития» — наст. изд. С. 342).

125 …по рассказам Трех товарищей (4)… — Речь идет о францисканцах Леоне, Агеле и Руфине, ближайших сподвижниках Франциска Ассизского, записавших свои воспоминания о нем в 1244 г. В скобках указан номер главы, из которой взята цитата.

126 …и Фомы из Челано (2 Чел., 1, I)… — Фома Челанский (Tommaso di Celano, XIII в.) — автор двух житий Франциска Ассизского, написанных в 1228—1229 и 1246 гг. по поручению папы Григория IX. В скобках указаны номер жития (речь идет о произведении 1246 г.), глава и параграф, откуда взята цитата.

127 …Тереса де Сепеда, еще в детские годы °° сговорилась со своим братом уйти из дому в странствие °° пытались в меру сил своих сделать себе подобие скитов… — См. примеч. 16 к главе II части первой «Жития» (наст. изд. С. 337). Этот эпизод из детства св. Тересы упоминается в эссе «Детство Дон Кихота» (см.: наст. изд. С. 289).

128 …все то, то именуют нашим культом смерти. — X. Ортега и Гассет (1883— 1955) полагал, что представление о культе смерти у испанцев восходит к «Римской истории от основания города» Тита Ливия (59 до н. э. —17): «Не раз я подмечал, читая Тита Ливия, как изумлялись римляне, обнаружив, что в мире есть один–един- ственный народ — кельтоиберы, — который одевается в черное и обожествляет смерть» (Ортега и Гассет X. На смерть Унамуно / Пер. А. Матвеева // Ортега и Гассет X. Этюды об Испании. Киев, 1994. С. 296). Другим источником этого представления могла послужить стоическая философия Сенеки, который был родом с Пиренейского полуострова (см. примеч. 1 к фрагменту из «Испанской идеологии» А. Га- нивета — наст. изд. С. 392).

Глава X

129 …то не была вера угольщика… — См. примеч. 108 к главе XLVI части первой «Жития» (наст. изд. С. 349).

130 …очами плоти Дон Кихот видел мельницы как мельницы, а постоялые дворы как постоялые дворы… — Двадцатью годами позже образ «двойного зрения», весьма схожий с философской метафорой Унамуно, ляжет в основу статьи русского философа Л. Шестова о творчестве Ф. М. Достоевского: «Бывает так, что ангел смерти, явившись за душой, убеждается, что он пришел слишком рано, что не наступил еще человеку срок покинуть землю. Он не трогает его души, даже не показывается ей, но, прежде чем удалиться, незаметно оставляет человеку еще два глаза из бесчисленных собственных глаз. И тогда человек внезапно начинает видеть сверх того, что видят все и что он сам видит своими старыми глазами, что‑то совсем новое. (…) И тогда начинается борьба между двумя зрениями — естественным и неестественным, — борьба, исход которой так же, кажется, проблематичен и таинствен, как и ее начало» {Шестов Л. Соч. М., 1993. Т. 2. С. 27).

Глава XI

131 …вспомните глубокомысленную сентенцию Санчо °° или кусочки жести». — В романе Сервантеса эти слова Санчо произносит в главе XII части второй.

Глава XII

132 …и несмотря на все его сумасбродства никак не может решиться его покинуть. — В романе Сервантеса Санчо объявляет об этом в главе XIII части второй.

Глава XV

133 «Разве я когда‑нибудь был его врагом?» °° говорил Дон Кихот. — В романе Сервантеса Дон Кихот произносит эти слова в главе XVI части второй.

Главы XVI и XVII

134 …подобно тому как испытал Он волю и повиновение Авраама дабы принести в жертву сына (Быт.:22). — Об этом библейском мотиве у Унамуно см. примеч. 24 к главе V и примеч. 78 к главам XXIV и XXV части первой «Жития» (наст. изд. С. 338, 345).

Главы XVIII, XIX, XX, XXI, XXII и XXIII

135 …о том, что случилось с Дон Кихотом °° измученный Дон Кихот там увидел. — В подлиннике Унамуно подзаголовки указанных шести глав сокращены по сравнению с сервантесовскими.

136 То, что традиционалисты именуют традицией, всего лишь ее ошметки и отрепья. — Различиям между традицией подлинной и неподлинной посвящено программное эссе Унамуно «Вечная традиция» («La tradicion eterna») из сборника «Об исконности» («En torno al casticismo», 1895) (см.: Unamuno М. de. En torno al casticismo // Unamuno M. de. Ensayos. Т. 1. P. 39—52).

137 …не из тех, что составляют веру угольщика… — См. примеч. 108 к главе XLVI части первой «Жития» (наст. изд. С. 349).

Глава XXIV

138 …известные слова апостола людей склада духовного… — В том месте Послания, на которое ссылается Унамуно, разделение проводится между людьми душевными и духовными: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может» (I Кор. 2:14—15). См. также примеч. 68 к главе XVI части первой «Жития» — наст. изд. С. 344).

139 Если жизнь есть сон… — «Жизнь есть сон» — одна из характерных для литературы Ренессанса и барокко мировоззренческих метафор (наряду с такими, как «мир — театр», «мир — торжище», «мир — постоялый двор»). Фраза «Жизнь есть сон» дала название драме П. Кальдерона де ла Барки (см. примеч. 203 к главе LVIII части второй «Жития» — наст. изд. С. 361). Как отметил Н. Б. Томашевский, «художественный замысел драмы, видимо, вполне оригинален и принадлежит всецело Кальдерону, что, разумеется, не исключает возможного использования отдельных мотивов, уже встречавшихся в литературе (ср., например, восточную сказку о «спящем, который проснулся», соответствующую новеллу Бокаччо, эпизод из книги Марко Поло)» (Томашевский Н. Б. Примечания // Кальдерон П. Пьесы: В 2 т. М., 1961. Т. 1. С. 695—696).

Глава XXVI

140 …вечно бубнят омертвелый Символ веры… — Символ веры — краткое изложение христианских догматов, безусловное признание которых церковь предписывает каждому верующему. Канонический Символ веры был сформулирован в IV в.; в середине VII в. западная церковь сделала к нему добавление, отвергнутое византийской церковью, что явилось одним из оснований для разделения католицизма и православия.

141 …и вечно выставляют напоказ родовой герб °° чтут славные традиции наших предков… — Выпад Унамуно против традиционалистов. См. примеч. 136 к главам XVIII, XIX, XX, XXI, XXII и XXIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 353).

142 Будучи проездом в Леоне °° на его стройный готический собор… — Собор в городе Леоне строился в 1205—1288 гг., достраивался в XIV‑XV вв.

143 …на переплетения нервюр… — Нервюра — арка из тесаных клинчатых камней, укрепляющая ребро свода (использование нервюр характерно дня готической архитектуры).

144 В корпусе вигуэлы… — См. примеч. 10 к (Прологу ко второму изданию) «Путь ко фобу Дон Кихота» (наст. изд. С. 335).

145 …скатился бы наземь по аркбутанам и контрфорсам идей. — Аркбутан — наружная подпорная арка (обычно в готической архитектуре), передающая распор свода на вертикальные устои (контрфорсы), помещенные снаружи здания.

146 …там, в парламенте, двигаются картонные фигурки… — В 1896 г. Унамуно выставлял свою кандидатуру на выборах в парламент от социалистической партии, но депутатом не стал. В 1900–е гт. писатель относился к испанскому парламентаризму скептически. Впоследствии Унамуно выставлял свою кандидатуру на выборах 1920 г., но снова неудачно; только в 1931 г. он стал депутатом Учредительных кортесов Испанской республики.

147 …разнести в щепки кукольный театр парламента, да и тот, другой, тоже! — Унамуно имеет в виду обрядово–зрелищную сторону католицизма, которая, в его понимании, не имеет ничего общего с истинной верой.

Глава XXVII

148 И в этом месте °° для более важных случаев». — В романе Сервантеса этот эпизод входит в состав главы XXVIII части второй.

149 …«Ты осел °° до конца своей жизни»… — В романе Сервантеса Дон Кихот произносит эти слова в главе XXVIII части второй.

150 …хвоста у него нет и не вырастет. — Главу XXVIII части второй романа Сервантеса, повествующую «…о событиях, которые, по словам Бененхели, станут известны читателю, если он прочитает о них внимательно», Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Глава XXIX

151 …и только отъехали они от берега вары на две… — Вара — мера длины, равная 836 миллиметрам. Рыцарь и оруженосец в тот момент находились, стало быть, менее чем в двух метрах от берега.

152 …миновали они или нет линию равноденствия, по ту сторону которой дохнут вши… — Напомним, что Дон Кихот предложил Санчо такой способ проверить, пересекла ли их лодка линию равноденствия (сейчас ее называют «экватор»): после ее пересечения «у едущих на корабле подыхают все вши, и ни одна не остается в живых». Комментатор «Дон Кихота» Б. А. Кржевский снабжает это место романа таким примечанием: «Это фантастическое сведение могло быть почерпнуто Сервантесом из книги Абрагама Ортелиуса «Theatrum orbis terrarum» («Театр Мира», 1570. — К. К.), испанский перевод которой вышел в Антверпене в 1612 г.». (Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. М.; Л., 1934. Т. 2. С. 881).

Глава XXXI

153 …когда бы вернулся в мир Господь наш Иисус Христос °° обрекли бы Его снова на позорную смерть. — Сходную мысль высказывает в «Легенде о Великом инквизиторе» (1879) Ф. М. Достоевский. Известно, что «Легенда», как и роман «Братья Карамазовы» (1879—1880) в целом, повлияла на позднее творчество Унамуно, — так, в образе отца Мануэля, героя одной из последних новелл Унамуно «Святой Мануэль Добрый, мученик» (1931), много общего с образом Великого инквизитора (см. об этом, например: Crone A. L. Unamuno and Dostoevsky: Some thoughts on atheistic humanitarism // Hispanofilia. 1978. N 64. P. 43—60). Однако к моменту написания «Жития Дон Кихота и Санчо» Унамуно, скорее всего, не был знаком с «Легендой о Великом инквизиторе» Достоевского: из хранящихся в личной библиотеке писателя в Саламанке изданий «Братьев Карамазовых» самое раннее относится к 1919 г. (Dostoevsky F. The Brothers Karamazov. London, 1919); оно содержит множество помет на' полях. Возможно, общим источником для Унамуно и Достоевского послужило рассуждение немецкого писателя Ф. — М. Клингера (1752—1831): «Если бы он (Христос) теперь пришел и стал бы в Риме проповедовать свою религию, в том чистом духе и смысле, как он проповедовал ее когда‑то, инквизиция быстро схватила бы его как еретика и заключила бы в Энгельсбург, если б только она не сделала чего‑нибудь похуже, чтобы как можно скорее предупредить ужасное нечестие» (цит. по: Достоевский Ф. М. Соч.: В 15 т. Л., 1991. Т. 9. С. 672—673).

Глава XXXII

154 …и поскольку люди эти не способны протоптать тропинки в полях и лесных чащобах, следуя взором за путеводной звездой… — Переосмысление евангельского мотива. См. примеч.6 к (Прологу ко второму изданию) «Путь ко фобу Дон Кихота» «Жития» (наст. изд. С. 335).

155 …как скажет сам Дон Кихот позже, при появлении Трифальдина, герольда дуэньи Долориды. — В романе Сервантеса этот эпизод относится к главе XXXVI части второй.

156 Рассуждения, достойные Сида °° готовы дать бой во храме! — О Сиде см. примеч. 32 к главе VIII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339). Унамуно цитирует строки из романса XXXIX «Романсеро Хуана Эскобара» (см.: Escobar J. de. Historia у roman- cero del Cid. Madrid, 1973. P. 168). Здесь и далее цитаты из романсов о Сиде приводятся в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

157 …Дон Кихот должен был жениться и печься о своем имении. — Отсылка к речам духовника, с которыми тот обратился к Дон Кихоту в главе XXXI части второй романа.

158 «Об этом не спрашивайте у меня °° они вам ответят». — В книге «Агония христианства» Унамуно комментирует эту фразу следующим образом: «Примерно так отвечает на вопросы самый популярный в Испании катехизис, катехизис отца Астете, иезуита. А ученые доктора, поскольку они не преподают истинных знаний непросвещенному верующему, который должен верить, не рассуждая об этом, в конце концов и сами уже ничего в них не смыслят и становятся такими же невеждами, как и он» (Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 365).

Глава XXXIII

159 …«сопровождает его чем его господин». — В романе Сервантеса эти слова произносит не Санчо, а Герцогиня.

Глава XXXIV

160 …фигурировало расколдование Дульсинеи… — В романе Сервантеса этот эпизод относится к главе XXXV части второй.

161 Есть наивысшая форма работы но есть и другая форма, не столь возвышенная, но зато более человечная и достижимая… — Это разделение, которое делает Унамуно, сходно с рассуждением Дон Кихота по поводу встреченных им в пути статуй святых: «…они были святыми и сражались за небо, между тем как я грешник, который сражается за землю. Они завоевали себе небо мощью своей руки, ибо Царствие Небесное берется силою, я же до сих пор еще не знаю, что я завоевываю своими трудами и усилиями…» (Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанч- ский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 2. С. 681—682). Ср. слова апостола Павла: «Все подвижники воздерживаются от всего: те для получения венца тленного, а мы — нетленного» (1 Кор. 9:25).

162 …есть Санчо, распевающие известную коплу °° и укладываюсь спать. — Копла — жанр испанской народной поэзии, четверостишие–восьмисложник, предназначенное для пения. Приведенную коплу Унамуно цитирует в разных своих произведениях — в его понимании она эмблематично отражает отношение испанцев к смерти. Цитата приводится в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

163 …сказано в Писании, что узревший Бога умрет… — Слова Господа, обращенные к Моисею: «Лица моего не можно тебе увидеть; потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20).

164 …бесконечного Твоего лона. — Главы XXXV‑XXXIX части второй романа Сервантеса Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Главы XL, XLI, XLII и XLIII

165 …о появлении Клавиленьо и прочих вещах. — Словами, «о появлении Клавиленьо» в тексте Сервантеса начинается подзаголовок главы XLII. Унамуно не воспроизводит его полностью, а подзаголовки других глав не приводит вообще.

Глава XLIV

166 …о том, как Санчо Панса отбыл на губернаторство, и об одиночестве и подвиге Дон Кихота. — В романе Сервантеса глава имеет другой подзаголовок: «О том, как Санчо Панса отбыл на остров и о странном приключении Дон Кихота в герцогском замке».

167 …свидетельствует Алонсо Родригес… — См. примеч. 30 к главе VII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339).

168 …в обе Индии… — В XIV в. под влиянием «Книги Марко Поло» (1298), где встречаются названия «Великая Индия», «Индия», «Средняя Индия», «Малая Индия», «Индиями» называли ряд стран Азии и Восточной Африки; в XV в. Колумб распространил наименование «Индия» на открытые им земли; вследствие этой «ошибки» в XVI в. в европейской литературе утвердились обозначения «Восточная Индия» и «Западная Индия». Во времена Алонсо Родригеса Испания владела землями в обеих «Ин- диях».

169 Нужда преподлая Сид обманом вытянул деньги ларь, наполненный песком. — Этот эпизод отражен в романсе XLIV из сборника «Романсеро Хуана Эскобара» (Escobar J. de. Historia у romancero del Cid. P. 172). См. также «Песнь о моем Сиде» (стихи 78—221).

170 …сущий Катон… — Марк Порций Катон Утический Младший (95—46 до н. э.) — римский политический деятель, противник Цезаря, бежал от его преследований в Африку, после одной из побед Цезаря в гражданской войне 48—45 гг. покончил с собой. Катон Младший считался одним из самых благородных людей времени падения Римской республики.

171 …в любом аду можно быть, жить… — Эту мысль Унамуно высказывал в своем творчестве и ранее. Юный Пачико, персонаж первого романа Унамуно «Мир среди войны» (1897) — образ во многом автобиографичный, — чувствует себя раздавленным мыслью, что однажды он уснет, чтобы никогда не проснуться: «Он испытывал безумный ужас небытия, представляя, как окажется совершенно один в пустом времени (…) и ему виделось, как, задыхаясь, хватая ртом воздух, он падает и падает без конца в чудовищной вечной пустоте. Ад пугал его меньше, чем небытие; это было мертвое, холодное представление, но, в конечном счете, в нем было больше жизни» (Унамуно М. де. Мир среди войны / Пер. В. Симонова // Унамуно М. де. Святой Мануэль Добрый, мученик. СПб., 2000. С. 81).

172 …что бы ты там ни говорил Данте °° ибо надежда — суть бытия. — Унамуно имеет в виду строку из «Божественной комедии» (1307—1321) Данте Алигьери (Dante Alighieri, 1265—1321): «Входящие, оставьте упованья» («Ад», песнь III, строка 7, пер. М. Лозинского) — согласно Данте, это фрагмент надписи на вратах ада.

173 …«Олья, в которой было больше говядины, чем телятины °° в виде добавочного блюда голубь»… — В этом перечислении есть одно расхождение с текстом главы I части первой романа Сервантеса; в тексте «Дон Кихота»: «Куда больше говядины, чем баранины…». Во времена Сервантеса баранина ценилась выше и стоила дороже, чем говядина и телятина. (В главе I части первой «Жития Дон Кихота и Санчо» этот же фрагмент текста цитируется точно — см.: наст. изд. С. 22).

174 …едва их услышав, затворил окно. — Главу XLV части второй романа Сервантеса, в которой рассказывается «…о том, как великий Санчо Панса вступил во владение своим островом и каким образом он начал управлять им», Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Глава XLVI

175 …решили пощадить «Диану» Хорхе де Монтемайора… — Хорхе де Монтемайор (Montemayor, 1520? —1561) — поэт и писатель, португалец по происхождению, его роман «Семь книг Дианы» («Los siete libros de Diana», 1558 или 1559) считается первым классическим испанским пасторальным романом. «Диана» породила вереницу продолжений и подражаний, сделав пасторальный роман одним из самых популярных литературных жанров наряду с рыцарским романом.

176 …вторя святому Фоме Аквинскому… — Фома Аквинский (Thomas Aquinas, 1225 или 1227—1274) — один из отцов церкви, философ и теолог, систематизатор средневековой схоластики.

177 Никогда не смогла бы прижиться цикада в этом муравейнике… — Сюжетом «цикада и муравей», идущим из античности, воспользовался во Франции Жан де Ла- фонтен (1621 —1695), а в Испании — Феликс Мария де Саманьего (1745—1801). Русскому читателю эта поучительная история хорошо известна по басне И. А. Крылова (1769—1844) «Стрекоза и муравей» (1808).

178 …говорит падре Алонсо Родригес °° («Путь к обретению совершенства и христианских добродетелей», глава XV трактата I части третьей). — См. примеч. 30 к главе VII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339).

179 …в Карбахосе‑де–ла–Сьерра… — Унамуно приводит это название как пример ничем не примечательного испанского селения; одновременно в названии заключен намек на «веру угольщика» («fe del carbonero») — см. примеч. 108 к главе XLVI части первой «Жития» (наст. изд. С. 349).

180 …в этом городе, где я пишу… — Т. е. в Саламанке.

181 Эволюция приводит к человеку — к тому, кто соучаствует в общественном договоре Жан–Жака, к Платонову двуногому существу без перьев, к homo sapiens Линнея, к прямостоящему млекопитающему современной науки… — Против определений подобного рода Унамуно позже выступил в книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» (1913): «Ведь существует и нечто совсем иное, что тоже называется человеком и служит предметом многих праздных — более или менее научных — рассуждений. Это легендарный двуногий без перьев», zoon politicon (общественное животное — лат.) Аристотеля, человек общественного договора Руссо, homo oeconomicus (человек экономический —лат.) манчестерцев, homo sapiens (человек разумный —лат.) Линнея, или, если угодно, вертикальноходящее млекопитающее. Это человек ниоткуда, вне времени и пространства, не имеющий ни пола, ни родины, в конце концов это не что иное, как абстрактная идея человека, а стало быть, не человек» (Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 25). Субъект и объект философии Унамуно — это человек из плоти и крови, «человек, которого мы можем увидеть и услышать, брат, подлинный брат наш» (Там же). В сочинении «Об общественном договоре» («Contrat social», 1762) писатель и философ Жан–Жак Руссо (Rousseau, 1712—1778) высказывает идею о возникновении государства и права в результате сознательно заключенного между людьми договора, которому предшествовало «естественное состояние» человека — неограниченная личная свобода. Эпизод, связанный с определением, которое приписывается Платону (428 или 427—348 или 347 до н. э.), описан Диогеном Лаэртским: «Когда Платон дал определение, имевшее большой успех: «Человек есть животное о двух ногах, лишенное перьев», Диоген ощипал петуха и принес к нему в школу, объявив: «Вот платоновский человек!». После этого к определению было добавлено: «И с широкими ногтями»» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Пер. М. Гаспарова. М., 1986. С. 226). Шведский естествоиспытатель Карл Линней (Linne, 1707—1778) в своей классификации растений и животных выделил современного человека в специальный вид — «homo sapiens».

182 …Дон Кихот не отправился во Фландрию, не высадился в Америке… — В эпоху написания «Дон Кихота» в Америке завершалась Конкиста, шло освоение новых земель, а в Нидерландах Испанская империя боролась за сохранение своего господства над подчиненными ей территориями.

183 …кроме Барселоны, Иерусалима нашего Рыцаря! — Трагическая аналогия: в Иерусалиме Иисус был распят, в Барселоне Дон Кихот был побежден в поединке Рыцарем Белой Луны (Самсоном Карраско) и принужден оставить поприще странствующего рыцаря.

184 …нет ничего менее вечного, чем то, что теперь нам представляется надвре- менным. — Эту идею Унамуно развивает в эссе «Искусство и космополитизм» (1912), направленном против современного ему модернизма: «Я всегда говорил и не устану повторять это снова и снова: «Внутри человека, а не вне его, должны мы искать Человека, в глубинах местного и частного — универсальное и в глубинах временного и преходящего — вечное» (…) Будем «вечнистами», а не модернистами! — вот к чему призываю я. Ведь то, что сегодня слывет модернизмом, покажется нелепой рухлядью лет этак через десять, когда изменится мода» (Унамуно М. де. Искусство и космополитизм / Пер. В. Михайлова // Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западноевропейской литературы XX в. М., 1986. С. 232).

Главы XLVII, XLIX, LI, LIII и LV

185 …о прискорбном конце и завершении губернаторства Санчо Пансы. — В романе Сервантеса такой подзаголовок имеет глава LIII части второй. Главы XLVIII, L, LII, LIV Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

186 Верно говорила Тереса де Хесус °° о той сеньоре, которая оказала ей помощь при основании монастыря Святого Иосифа… — Имеется в виду Луиса де ла Серда (Cerda), сестра герцога Мединасели. О святой Тересе см. примеч. 16 к главе II части первой «Жития» (наст. изд. С. 337).

187 Честной он вассал, да сеньором обижен. — «Песнь о моем Сиде», стих 20 (см.: Западноевропейский эпос. С. 610).

188 …дворцы Галианы… — Выражение, имеющее смысл нашего «царские палаты» или «райская обитель». Галиана, по старинным преданиям, была мавританской принцессой, принявшей христианство и сделавшейся женой Карла Великого. Отец ее выстроил для нее богатейший дворец на берегу Тахо, близ Толедо (Сервантес Саавед- раМ. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 2. С. 893 (примечания Б. А. Кржевского)).

Глава LVI

189 …о том, что произошло °° достойных записи и увековечения. — В романе Сервантеса такой подзаголовок имеет глава XLVIII части второй. В главе LVI части второй рассказывается о «неслыханном и невиданном поединке между Дон Кихотом Ламанч- ским и лакеем Тосилосом в защиту дочери дуэньи доньи Родригес».

190 И эта шутливая книга °° избавлением от жалкого здравого смысла, к которому нас приговаривает рабство повседневной жизни. — В «Дневнике писателя» за 1877 г. сходную и столь же высокую оценку романа Сервантеса дает Ф. М. Достоевский: «…знакомство с этой величайшей и самой грустной книгой из всех созданных гением человека, несомненно, возвысило бы душу юношества великою мыслью, заронило бы в сердце его великие вопросы и способствовало бы отвлечь его ум от поклонения вечному и глупому идолу середины, вседовольному самомнению и пошлому благоразумию» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1984. Т. 26. С. 25).

191 …некоего монаха по имени Герундио де Кампасас… — «История достославного проповедника фрай Герундио де Кампасаса по прозвищу Тупица» («Historia del famoso predicador fray Gerundio de Campazas, alias Zotes» (1758. 4. 1; 1768. 4.2)) — роман Хосе Франсиско де Исла и Рохо (Isla у Rojo, 1703—1781), повествующий о церковной карьере недалекого краснобая, пародия на пышное церковное красноречие современной автору эпохи.

192 …некий итальянец Бертольдо… — Бертольдо — шут, персонаж комических стихотворений итальянского поэта Джулио Чезаре Кроче (Сгосе, 1550—1609); в 1736 г. истории о Бертольдо, его сыне и его внуке были собраны в поэму из 20 песен «Бертольдо, Бертольдино и Каказено». В Испании перевод этой книги распространялся как лубочное издание.

193 …вымученные изощрения траурного Кеведо… — Франсиско де Кеведо и Виль- егас (Quevedo у Villegas, 1580—1645) — испанский писатель и поэт эпохи барокко. Виднейший представитель консептизма — поэтического течения (одной из разновидностей «темного стиля»), основывающегося на игре со значениями слов, в которой раскрываются неожиданные взаимосвязи вещей и явлений. Этот же прием Кеведо использовал и в своих прозаических произведениях — плутовском романе «История жизни пройдохи по имени дон Паблос» («Historia de la vida del buscon llamado don Pablos», 1626), цикле памфлетов «Сновидения» («Suenos») и др. Тема смерти — одна из важнейших в творчестве Кеведо. Эпитет «траурный», возможно, напрямую связан с названиями трех «Сновидений» Кеведо: «О Страшном Суде» («Sueno del Juicio Final», 1606), «О преисподней» («Sueno del Infierno», 1608) и «О смерти» («Sueno de la Muer- te», 1621). Сопоставление творческой манеры и мировидения Кеведо и Сервантеса, двух мастеров испанской литературы золотого века, — тема, к которой Унамуно неоднократно возвращался (см. сонет «Слова, которыми писал Кеведо…» — наст. изд. С. 298).

194 …в описании Великого прохвоста… — Имеется в виду главный герой плутовского романа «История жизни пройдохи по имени дон Паблос».

Глава LVIII

195 …святого Диего Матамороса… — Святой Диего или Сантьяго (другая форма того же имени) — апостол Иаков, покровитель Испании. Матаморос буквально значит «Истребитель мавров». По преданию, могила святого находится в городе Сантьяго, столице провинции Галисия.

196 …ибо Царствие Небесное берется силою… — См. примеч. 7 к главе I части первой «Жития» (наст. изд. С. 336).

197 …совсем как сказано у Тересы де Хесус… — См. примеч. 16 к главе II части первой «Жития» (наст. изд. С. 337).

198 Нужно стать детьми, чтобы войти в Царствие Небесное. — Ср.: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3).

199 …с мистиками кастильской земли… — См. примеч. 266 к главе LXVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 367).

200 «Довлеет дневи злоба его». — Слова из Нагорной проповеди Ииуса, в современном переводе: «Довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6:34).

201 …это наш сон, как и наша жизнь… — См. примеч. 139 к главе XXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 353).

202 Не соломина ли в твоем глазу затуманивает твой взгляд и позволяет тебе видеть бревно в моем? — Переосмысление евангельского выражения: «Что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Мф. 7:3).

203 Об этом уже сказал Сехисмундо, брат Дон Кихота: Кто ж отдаст небесную славу ^ И величье непреходяще. — Сехисмундо — главный герой драмы Педро Каль- дерона де ла Барки (Calderon de la В area, 1601—1681) «Жизнь есть сон» («La vida es sueno», 1636). Унамуно считал, что в этой драме ставятся важнейшие вопросы христианской этики, и называл Кальдерона (в повести «Святой Мануэль Добрый, мученик») «великим доктором церкви» (титул этот католическая церковь присваивала самым выдающимся богословам). Цитируется отрывок из явления II действия третьего пьесы. Отрывки «Но, правда ли, сон ли, равно / Творить добро я намерен» (см. главу LXXIV части второй «Жития» — наст. изд. С. 216) и «О вечности надо помыслить (…) И величье непреходяще» Унамуно цитировал в эссе «Смерть Дон Кихоту!» (см.: наст. изд. С. 247), а также в книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» (см.: Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 249). Здесь и далее отрывки из драмы «Жизнь есть сон» приводятся в переводе И. Тыняновой, где название драмы передано как «Жизнь это сон» (см.: Кальдерон П. Пьесы: В 2 т. М., 1961. Т. 1. С. 565—566).

204 …знаменитый Хорхе Манрике °° Вы заслужили». — Хорхе Манрике (Manrique, 1440—1478 или 1479) — испанский поэт, знатный дворянин, храбрый воин. Самое известное его произведение — «Строфы Хорхе Манрике на смерть его отца» («Coplas de Jorge Manrique a la muerte de su padre», 1476), одна из вершин испанской средневековой поэзии. Концепция трех жизней человека, разработанная в «Строфах», близка философии трагического чувства жизни Унамуно (см. об этом, например: Fernandez Ре- layo Н. El problema de la personalidad en Unamuno у en San Manuel Bueno. Madrid, 1966. P. 159). Здесь и далее цитаты из Манрике приводятся в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

205 Хорошо сказал о том Фернандо дель Пульгар, советник, секретарь и летописец Католических королей… — Фернандо дель Пульгар (Pulgar, ок. 1436—ок. 1493) — автор книги «Славные мужи Кастилии» («Claros varones de Castilla», 1486), содержащей 24 портрета кастильских дворян времен короля Энрике IV (1425—1474); незаконченной осталась его «Хроника Католических королей, дона Фернандо и доньи Исабель» («Cronica de los seiiores Reyes Catolicos don Fernando у dona Isabel», 1468—1490). Католическими королями («los Reyes Catolicos») в Испании называют Фердинанда (Фернандо) Арагонского (Fernando de Aragon, 1452—1516) и Изабеллу (Исабель) Кастильскую (Isabel de Castilla, 1451—1504), чей брак привел к объединению двух крупнейших королевств Пиренейского полуострова и положил начало образованию Испанской империи.

206 …повествуя о графе де Аро, доне Педро Фернандесе де Веласко… — Педро Фернандес де Веласко (Fernandez de Velasco), граф де Аро (Наго) — коннетабль (см. примеч. 250 к главе LXVII части второй «Жития» — наст. изд. С. 366), самый могущественный феодал Старой Кастилии XV в.

207 …после того как он повредил себе ногу? — См. примеч. 10 к главе II части первой «Жития» (наст. изд. С. 336).

208 и увидишь, что мир — твое творение, а не твое представление, как говорил германец. — По–видимому, имеется в виду А. Шопенгауэр (см. примеч. 85 к главе XXVI части первой «Жития» — наст. изд. С. 346).

209 Над всеми отрицаниями «логики» — науки разума w возвышаются утверждения науки сердца, назовем ее «кардиака»… — Неологизм Унамуно. Слово «логика» происходит от греческого «logos» — «слово», «понятие», «разум»; слово «кардиака» — от греческого «kardia» — сердце. Мысль о существовании особой «логики сердца», у которой есть свои законы, отличные от законов логики разума, можно встретить в «Мыслях» (опубл. 1669) Блеза Паскаля (1623—1662) («Мы познаем истину не только разумом, но и сердцем»; см.: Паскаль Б. Мысли / Пер. Ю. Гинзбург. М., 1995. С. 104) — одного из любимых мыслителей Унамуно.

210 Истина — это то, что заставляет жить, а не то, что заставляет думать. — Один из краеугольных камней мировоззрения Унамуно. Проблеме соположения разума и сердца в их отношении к стремлению человека жить вечно посвящен большой философский труд Унамуно «О трагическом чувстве жизни у людей и народов»; его сонет «Разум и вера» («Razon у fe», 1910; см.: Унамуно М. де. Избранное. Т. 1. С. 37 (перевод А. Косс)) заканчивается так:

Согласен разум, спорит или смолк, жить для бессмертия — и цель, и долг.

211 …и сам Христос, скорбя в оливковой роще, взмолился Отцу своему, дабы пронес мимо чашу мук. — В Гефсиманском саду Иисус молился и говорил: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39).

212 …разыгрывая в лицах эклоги Гарсиласо и Камоэнса. — Гарсиласо де ла Вега (Garcilaso de la Vega, 1501—1536) — испанский поэт эпохи Возрождения, автор эклог, элегий, сонетов. О Луише ди Камоэнсе см. примеч. 9 к главе I части первой «Жития» (наст. изд. С. 336).

213 …подобно Антею… — См. примеч. 71 к главам XVIII, (XIX и XX) части первой «Жития» (наст. изд. С. 344).

214 …в отличие от жены Лота… — Библейское предание. Когда Господь решил истребить города Содом и Гоморру, погрязшие в грехе, праведнику Лоту и его семье было обещано спасение, если, уходя из Содома, они не будут оглядываться назад. «Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом» (Быт. 19:23).

215 При шутках всех сказал, по известному романсу, Родриго Диас де Бивар покуда не минуло десять лет. — О Сиде см. примеч. 32 к главе VIII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339). О каком романсе идет речь, неясно.

216 «Ты ж Сиду и всем похвалялся потом °° Безрукий болтун, бесстыдно ты врешь! °° Вы бросили их, и грош вам цена. Ни словом единым я здесь не солгал!» (стих 3351). — Цитируется «Песнь о моем Сиде» (см.: Западноевропейский эпос. С. 695). Строке «Вы бросили их, и грош вам цена» (3346) предшествуют следующие строки:

Сражусь я с тобой пред лицом короля За доний Эльвиру и Соль де Бивар (3344—3345).

Речь идет о двух дочерях Сида, выданных замуж за инфантов Каррьонских (Ферран- до Гонсалеса и Диего Гонсалеса), избитых своими мужьями и брошенных ими в лесу.

Глава LIX

217 …во второй песни суровой поэмы «Араукана» °° в баловнях у ней! — Цитируются строки 7—8 строфы 4 песни II «Арауканы» (см.: Ercilla A. de. La Araucana. P. 58). См. примеч. 38 к главе VIII части первой «Жития» (наст. изд. С. 340).

Глава LX

218 Дистрибутивная справедливость… — Дистрибутивное (распределяющее) право назначает справедливую долю благ и наказаний, причитающихся данному лицу (термин, заимствованный из «Этики» Аристотеля) (см.: Сервантес Сааведра. М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 2. С. 875).

219 …Фернандо дель Пульгар, рассказывая нам в «Славных мужах Кастилии»… — См. примеч. 205 к главе LVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 361).

220 И римляне °° разве не были разбойниками, которые начинали свою жизнь с грабежа, согласно легенде, созданной ими самими? — По легенде, Ромул, основав город Рим, решил увеличить его население, для чего римлянами были похищены девушки соседнего племени — сабинянки.

221 …и Диего Коррьентес, благородный разбойник по самой своей сути, и красавчик Франсиско Эстебан, и Хосе Мария, король Сьерра–Морены, и гаучо Хуан Морейра там, в Аргентине… —Диего Коррьентес (Corrientes, 1757—1781) — благородный разбойник, его жизнь и его казнь привлекли внимание многих романтических поэтов Испании. Хосе Мария — благородный разбойник, широко известный в Испании в 1830—1840–х гг., персонаж народных романсов и лубочных изданий; грубая гравюра с его изображением («Хосе Мария, останавливающий дилижанс в глухом ущелье Сьерра–Морены») была одним из детских воспоминаний Игнасио, персонажа романа «Мир среди войны» (см.: Унамуно М. де. Святой Мануэль Добрый, мученик. С. 48). Хуан Морейра — герой одноименного гаучистского романа аргентинского писателя Эдуардо Гутьерреса (Gutierrez, 1851—1889), написанного в 1879 г.

222 …подобно фарисею из притчи подобно мытарю из той же притчи… — Евангельская притча о фарисее и мытаре (Лк. 18:10—14) заканчивается такой моралью: «…всякий, возвышающий себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится».

223 Никто не вызывает в народе большей неприязни, чем Катон… — См. примеч. 170 к главе XLIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 357).

224 …из драмы Тирсо де Молины «Осужденный за недостаток веры» Но я всегда надеюсь на спасенье и вера в Господа его спасет… — «Осужденный за недостаток веры» («Е1 condenado рог desconfiado») — драма Тирсо де Молины (см. о нем примеч. 36 к главе VIII части первой «Жития» — наст. изд. С. 339—340), написанная в 1614 или 1615 г. Унамуно цитирует отрывок из действия II драмы (см.: Tirso de Molina. La prudencia en la mujer. El condenado por desconfiao. P. 152—153).

225 Один немецкий философ, Ницше °° находится по ту сторону добра и зла. — «По ту сторону добра и зла» («Jenseits von Gut und Bose», 1886) — книга Фридриха Ницше (Nietzsche, 1844—1900). Философия Ницше оказала большое влияние на мировоззрение Унамуно, отдельные ее положения часто играли роль точки отсчета при построении испанским мыслителем собственных теорий или служили Унамуно поводом для спора (см., например: Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 219).

226 …вместе с гаучо Мартином Фьерро проложу своим ножом. — См. примеч. 46 к главе XI части первой «Жития» (наст. изд. С. 341), а также: Эрнандес X. Мартин Фьерро. С. 90.

227 …дон Франсиско Мануэль де Мело в своей «Истории движений и войны за отделение Каталонии в правление Филиппа IV», опубликованной спустя сорок лет после истории нашего Рыцаря… — Франсиско Мануэль де Мело (Melo, 1607—1666) — историк португальского происхождения, писал по–испански. «История движений…» («Historia de los movimientos, separation у guerra de Catalunaen tiempo de Felipe IV») написана им в 1645 г.

228 …тебя уже хотели монополизировать Чего только не придет в голову каталонцу… — Среди жителей Испании каталонцы издревле славятся своей предприимчивостью и деловитостью.

Главы LXI, LXII и LXIII

229 …о том, что случилось с Дон Кихотом °° более правдивых, чем разумных. — В романе Сервантеса такой подзаголовок имеет глава LXI части второй.

230 …в ночь праздника святого Иоанна… — Т. е. 23 июня, в день летнего солнцестояния (на Руси — праздник Ивана Купалы).

231 …большом и процветающем графском городе Барселоне… — В начале XVII в. Барселона была столицей графства Барселонского, сохранявшего (внутри Испании) ряд привилегий.

232 …и прикрепив сзади пергамент, где читалось: «Се —Дон Кихот Ламанчский» w с твоим «Ессе homo» на спине! — См. примеч. 89 к главе XXIX части первой «Жития» (наст. изд. С. 347).

233 …спеть несколько стансов из Ариосто. — Лудовико Ариосто (Ariosto, 1474— 1533) — итальянский поэт, автор стихотворений, комедий и героической поэмы «Неистовый Роланд» («Orlando furioso», 1516), продолжения «Влюбленного Роланда» (1495) Маттео Боярдо (1441—1494). Рыцарь Роланд часто упоминается в романе Сервантеса как один из образцов, избранных Дон Кихотом для подражания.

234 …какое‑нибудь «Рассуждение о методе»? — Имеется в виду философское сочинение Рене Декарта (Descartes, 1596—1650) «Рассуждение о методе» («Traite de la methode», 1637; рус. пер. 1953), в котором заложены основания рационализма Нового времени. Безусловно достоверным началом знания здесь полагается принцип: «Я мыслю, следовательно, я существую». Примечательно, что, стремясь выработать метод, помогающий безошибочно отличать истинное от ложного, Декарт в «Рассуждении…» ополчается на рыцарские романы: «Те, кто соотносит свою нравственность с такими образцами, могут легко впасть в сумасбродство рыцарей наших романов и замышлять дела, превышающие их силы» {Декарт Р. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 253). Унамуно не приемлет рационализма Декарта; в книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» он сформулировал прямо противоположный декартовскому «исходный принцип»: «Homo sum ergo cogito: cogito ut sim Michael de Unamuno» («Я человек, следовательно, я мыслю: я мыслю как Мигель де Унамуно») {Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 286).

Глава LXIV

235 …не провозгласил, вслед за мудрым царем, пресытившимся до отвращения, что все суета сует и всяческая суета. — Т. е. вслед за царем Соломоном, который сказал об этом в Книге Екклесиаста, или Проповедника: «…суета сует, — все суета!» (Еккл. 1:2).

236 …воззвали мы из бездны… — Эти слова перекликаются с первыми словами псалма 129 «Из глубины взываю к тебе, Господи» («De profundis clamo ad te»), который поется при погребении у католиков. Псалмы 119—133 имеют подзаголовок: «Песнь восхождения».

237 …восхождение в восхождении и всяческое восхождение! — В подлиннике Унамуно: «plenitud de plenitudes у toda plenitud». Таким образом Унамуно переиначивает слова «суета сует и всяческая суета» («vanidad de vanidades у toda vanidad»). Слово «восхождение» значимо в контексте Унамуно (см. примеч. 236).

238 …в очах той андалузки Касильды… — В подражание Дон Кихоту и героям рыцарских романов бакалавр Самсон Карраско тоже избрал себе даму сердца и воспевал ее под именем Касильдеи Вандальской (на самом деле звали ее Касильда и родом она была из Андалусии).

239 …в златозакатном городе на берегу Тормеса? — Имеется в виду Саламанка. Тот же образ «златозакатного города» Саламанки, где жил и писал Унамуно, возникает и в его стихотворении «Летние сумерки в Саламанке», перевод которого выполнен А. Косс специально для настоящего издания:

…ив золотистых закатах июньских башни твои — словно гигантские копны, гордость полей,

стольное место твое опоясавших.

См. также примеч. 115 к главам III и IV части второй «Жития» (наст. изд. С. 350).

240 …такой вот воинственный клич: «Смерть Дон Кихоту!» — См.: наст. изд. С. 244—247.

241 …зло, которое, возможно, я причинил тебе, хотя и хотел сделать добро… — Унамуно снова (см. примеч. 54 к главам XII и XIII части первой «Жития» — наст. изд. С. 342) возвращается к словам апостола Павла: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7:19).

242 …мне же подари своего Клавиленьо… — См. стихотворение «Мой Сервантес, кроткий фантом…» (наст. изд. С. 300).

243 …Дон Кихот в свое время завершил куда удачнее. — Главы LXV, «где разъясняется, кто был Рыцарь Белой Луны, а также рассказывается об освобождении дона Грегорио и о других происшествиях», и LXVI, повествующую «о том, о чем читатель прочтет, а слушатель услышит», второй части романа Сервантеса Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Глава LXVII

244 Как метко было сказано: каждый по–своему с ума сходит… — Испанская поговорка («Cada loca con su tema»).

245 …обнаружили среди книг «Диану» Хорхе де Монтемайора… — См. примеч. 175 к главе XLVI части второй «Жития» (наст. изд. С. 357).

246 Так и твоя Испания ^ она, побежденная и разбитая, помышляет о пастушьем идеале, рассуждает о внутренней колонизации, о водохранилищах, об орошении и фермах. — Перечисляются некоторые из предлагавшихся на рубеже веков проектов спасения Испании с помощью улучшения ее экономического положения. К таким проектам Унамуно всегда относился скептически. Когда еще в 1897 г. Асо- рин (X. Мартинес Руис, 1874—1967), П. Бароха (1872—1956) и Р. де Маэсту (1875— 1936) направили Унамуно текст своего «Манифеста троих», содержавшего программу экономического возрождения Испании, Унамуно ответил так: «Я никак не могу прямо помочь вашему общественному движению, поскольку ничего не понимаю в развитии кочевого земледелия, в союзах крестьян, меня не интересуют (…) сельские кассы взаимопомощи (будь они неладны) и болота, и я не верю, что это самое необходимое, чтобы изменить сознание нашего народа» (Los reformadores de la Es- pana contemporanea. Madrid, 1966. P. 398). См. также примеч.50 к главе XI части первой «Жития» (наст. изд. С. 341—342).

247 И это тоже, мой Дон Кихот, произошло с твоим народом, когда он вернулся из Америки, испытав поражение при столкновении с народом Робинзона. — Имеется в виду поражение Испании в Испано–американской войне 1898 г., в которой одним из театров военных действий была Куба. Уподобление англичан и американцев предприимчивому Робинзону Крузо и противопоставление их испанцам — народу Дон Кихота — встречается и у других писателей «поколения 98 года»: об этом писал в «Испанской идеологии» (1896) А. Ганивет (см.: наст. изд. С. 309), П. Бароха добавлял к этим двум фигурам третью — фигуру Раскольникова, олицетворяющего Россию (см.: Vision de Espana en la generation del 98: Antologia. Madrid, 1978. P. 441—442).

248 …на землях Италии, Фландрии и Америки? — Эти территории в прошлом входили в состав Испанской империи.

249 Прочитайте «Родину», прекрасную поэму Герры Жункейро, португальца, поэта нашего братского народа. — См. примеч. 34 к главе VIII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339).

250 Коннетабль — высшее воинское звание в средневековой Испании, второе лицо в государстве после короля.

251 …победителя при Алжубаротте… — Алжубаротта — селение в провинции Эс- тремадура (в прошлом португальская территория). В 1385 г., когда в Португалию вторглись войска кастильского короля Хуана I (1358—1390), при Алжубаротте португальцы одержали над испанцами победу.

252 …«Се — Португальский народ, царь Восточного мира»… — Надпись, начертанная на кресте, на котором был распят Иисус, гласила: «Сей есть Иисус, Царь Иудейский» (Мф. 27:37) — или: «Иисус Назорей, Царь Иудейский» (Ин. 19:19).

253 …как говорит великий Луис де Леон в «Именах Христа» (книга I, глава IV) °° тех, кем правят». — Луис де Леон (Luis de Leon, 1527—1591) — испанский поэт, богослов, гуманист, профессор Саламанкского университета (как и Унамуно). Трактат «Имена Христа» («De los nombres de Cristo», опубл. 1595) представляет собой беседу трех друзей, посвященную толкованию мистического и символического значений имен, которыми в Новом Завете называется Христос. Унамуно цитирует фрагмент главы IV («Пастырь») книги первой этого трактата (см.: Leon L. de De los nombres de Cristo. Madrid, 1968. P. 65).

254 Народ твой назвали умирающим… — См. примеч. 65 к главе XV части первой «Жития» (наст. изд. С. 343).

255 И нет небесной Испании, а эта земная Испания — лишь образ ее и отражение в жалких человеческих веках? — Унамуно основывает свою мысль на учении Платона, согласно которому существует мир «идей» («эйдосов»), а все вещи внешнего мира, отягощенные косной «материей», являются лишь несовершенным подобием этих идей.

256 …подобно героям Камоэнса, ринемся в плавание по морям, «по коим никогда никто не плавал»… — Цитата из «Лузиад» Камоэнса (см. примеч. 9 к главе I части первой «Жития» — наст. изд. С. 336). Цитируется строка 3 строфы I песни I (см.: Camoes L. de. Os Lusiadas. P. 71).

257 …в ворота монастыря Рабида. — (Ла) Рабида — старинный монастырь в провинции Уэльва, в котором в 1485—1486 гг. Колумб, приехав из Португалии, прожил несколько месяцев, добиваясь аудиенции у королевской четы. В саду монастыря установлен памятник в честь Христофора Колумба и открытия Америки.

258 Лекейтио — портовый город в Бискайе.

259 …отождествили же Сына со Словом. — Имеется в виду начало Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1).

260 Концепция Бога °° была концепцией не антропоморфической, а андроморфиче- ской… — Антропоморфический — от греческого «anthropos» — человек; андромор- фический — от греческого «апег (andros)» — мужчина.

261 …хотя Человечество и состоит из мужчин и женщин, Человечество — это женщина, мать. — В испанском языке «человечество» («1а humanidad») — слово женского рода.

262 А человечество, так же как Богоматерь, — чистое, пречистое, незапятнанное… — Унамуно пишет о Человечестве в тех же словах («рига», «purfsima»), которыми в католической традиции характеризуется Богоматерь.

263 Радуйся, Человечество, благодати полное, Господь с тобою! — Унамуно перефразирует начало молитвы «Богородице Дево, радуйся».

264 …слова мои запали в душу моего друга, но не так, будто пали на голый камень, а задержались в ней». — Унамуно прибегает к метафорике евангельской притчи о сеятеле и семени: семя, упавшее на камень, «взошедши, засохло, потому что не имело влаги», и символизирует оно тех, «которые, когда услышат слово, с ра- достию принимают, но которые не имеют корня, и временем веруют, а во время искушения отпадают» (Лк. 8:6, 13).

265 …один из тех, кто разбил цепи ордена, — экс–иезуит, автор книги «Один из тех, кого вымели из Общества Иисусова». — Книга «Иезуиты при закрытых дверях, или Один из тех, кого вымели из Общества Иисусова» («Los jesuitas de puertas adentro, о Un barrido hacia fuera en la Compama de Jesiis») была опубликована без имени автора в 1896 г. в Барселоне.

Глава LXVIII

266 …и святой Хуан де ла Крус, и святая Тереса. — Хуан де ла Крус (Хуан де Йепес и Альварес) (Juan de la Cruz, Juan de Yepes у Alvarez, 1542—1591) — испанский поэт–мистик и богослов, вместе с Тересой де Хесус (см. примеч. 16 к главе II части первой «Жития» — наст. изд. С. 337) составивший славу испанской мистической поэзии.

267 Мой Господь, из смерти этой умираю оттого, что еще не умираю! — Здесь и далее стихи Тересы де Хесус приводятся в переводе А. Косс, выполненном специально для настоящего издания.

Глава LXIX

268 Радамант — в греческой мифологии — один из трех судей в царстве мертвых.

269 …из чего следовало, что способность, заключенная в теле Санчо, достигла высшей точки… — Намек на слова Дон Кихота, обращенные к Санчо: «Настал час, когда способность, в тебе заключенная, достигла высшей своей силы, чтобы принести желанные плоды».

270 «…шутники (…) были столь же безумны, как и те, кого они вышучивали °° делало их самих придурковатыми». — В романе Сервантеса это замечание историограф делает в главе LXX части второй.

271 Вскоре после воскрешения Альтисидоры «…нет второго меня на свете……. —

В романе Сервантеса этот эпизод относится к главе LXX части второй.

272 …от какого рода безделья проистекал сей недуг. — Главу LXX части второй романа Сервантеса Унамуно в «Житии Дон Кихота и Санчо» пропустил.

Глава LXXI

273 Покрывало Пенелопы и бочка Данаид — два предмета из греческой мифологии, символизирующие занятия, которым нет конца: Пенелопа, жена Одиссея, обещала вторично выйти замуж, после того как закончит ткать покрывало на фоб своего свекра Лаэрта, днем она ткала покрывало, а ночью распускала его; дочери царя Даная, убившие своих мужей, в царстве мертвых осуждены были наполнять водой бездонную бочку.

Главы LXXII и LXXIII

274 …о том, как Дон Кихот и Санчо прибыли в свою деревню. — В романе Сервантеса такой подзаголовок имеет глава LXXII части второй.

275 Оставайтесь каждый у себя дома °° который бы пребывал в доме всех. — Унамуно обыгрывает известную испанскую пословицу: «Cada uno en su casa у Dios, en la de todos» («Да пребудет каждый в своем доме, а Бог — в доме у всех»).

Глава LXXIV

276 …и в истине этой он встречается со своим братом Сехисмундо. — См. примеч. 203 к главе LVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 361).

277 Пожалуй, здесь уместно вспомнить еще раз об Иньиго де Лойоле °° стать странствующим Рыцарем Веры. — См. примеч. 10 к главе II части первой «Жития» (наст. изд. С. 336).

278 «Не знаю, Хороший ли я °° я, во всяком случае, не Плохой»… — В романе Сервантеса эти слова Дон Кихот произносит в главе LXXII части второй.

279 «Боги замышляют и вершат гибель смертных, дабы потомкам было что воспевать». — Те же строки из «Одиссеи» Унамуно опровергает в эссе «Смерть Дон Кихоту!» (см.: наст. изд. С. 246). По прошествии многих лет, как ни странно, это утверждение послужило своего рода эпитафией для самого Унамуно. Ортега и Гассет (1883—1955) писал в своем эссе «На смерть Унамуно» (1937): «Унамуно принадлежал к тому же поколению, что и Бернард Шоу. (…) Это последнее поколение «интеллектуалов» было убеждено, что самое высокое человеческое предназначение — слушать их остроумные речи, их песнопения, их споры. В Древней Греции тоже была эпоха, когда поэты верили, что мужи сражались у стен Трои только ради того, чтобы у Гомера был повод их воспеть. (…) Тогда еще не знали, что сокровенность, потаенность существования — это и есть норма поведения и чистая радость для истинного интеллектуала» (Ортега и Гассет X. На смерть Унамуно / Пер. А. Матвеева. С. 296—297).

280 …мы можем сказать вместе с Сехисмундо, твоим братом, что «самым большим преступлением человека является его рождение». — Эти же слова Унамуно в 1931 г. вложил в уста отца Мануэля, героя повести «Святой Мануэль Добрый, мученик» (см.: Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Т. 2. С. 119).

281 …как говорит падре Алонсо Родригес… — См. примеч. 30 к главе VII части первой «Жития» (наст. изд. С. 339).

282 «Именно теперь °° бросьте ваши бредни». — В романе Сервантеса эти слова произносит не Санчо, а Самсон Карраско. Об этой своей «невнимательности» Унамуно упоминает в Предисловии к третьему изданию «Жития Дон Кихота и Санчо» (см.: наст. изд. С. 7).

283 Об этом уже сказал Сехисмундо °° Творить добро я намерен. — См. примеч. 203 к главе LVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 361). Унамуно цитирует отрывок из явления 4 действия третьего пьесы «Жизнь есть сон» (см.: Кальдерон П. Пьесы: В 2 т. Т. 1. С. 549).

284 …очей, которые скоро станут добычей тления… — Раскавыченная цитата из «Дон Кихота»: в главе XXV части первой Дон Кихот, рассказывая Санчо о Дульсинее, говорит: «…я люблю ее больше света очей моих, которые рано или поздно покроются сырой землей» (Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. Т. 1. С. 357).

285 Разбитый, потерпевший неудачу и побежденный там, в Америке Может статься, чтобы умереть. Потому что твоя вера, Рыцарь, в наши дни копится в Санчо. — Сразу после поражения Испании в войне 1898 г. Ганивет — в полемике с Унамуно — предложил иную аналогию современному состоянию страны: «…для вас Испания это Дон Кихот, побежденный Рыцарем Белой Луны, я же вижу Испанию в образе Дон Кихота, избитого негодниками янгуэсцами, с которыми он столкнулся себе на беду. Я хочу сказать, что Дон Кихот совершил три выезда, Испания — пока только один, и ей еще предстоит совершить два, чтобы излечиться и умереть» (см.: наст. изд. С. 309—310). Унамуно, однако, видит будущее Испании уже за пределами романа Сервантеса и связывает его с фигурой Санчо Пансы, ставшего странствующим рыцарем.

286 И, если верно рассудим °° Разрешая и управляя. И славу его потом проверьте, В пепле смерти ее измерьте! Что это — жизнь? Это только бред °° И вся жизнь — это сон. — Унамуно цитирует отрывки из явления 3 действия второго пьесы «Жизнь есть сон» (см.: Кальдерон П. Пьесы: В 2 т. Т. 1. С. 539—540).

287 Снова (но что это, небо?) Развеянные по ветру? Прочь, тени! Хоть вы явили ™ Его украшенье и гордость. — Унамуно цитирует отрывки из явления 3 действия третьего пьесы «Жизнь есть сон» (см.: Кальдерон П. Пьесы: В 2 т. Т. 1. С. 545— 546).

288 Жизнь на небе, в кущах рая °° Умираю оттого, что еще не умираю. — Это же стихотворение св. Тересы Унамуно цитирует в главе LXVIII части второй «Жития Дон Кихота и Санчо» (см.: наст. изд. С. 208).

289 «Клянусь Господом осуждать истории странствующих рыцарей!» — В романе Сервантеса эти слова Дон Кихот произносит в главе VI части второй.

290 Ты создал этот народ на вере в личное бессмертие… — Евангельская реминисценция: «…ты Петр, и на сем камне Я создам церковь мою» (Мф. 16:18).

291 Нам жизнь несет кончину, кончина ж снова жизнь нам возвращает. — Эти строки из мадригала Дон Кихота Унамуно уже приводил в главе LXVIII части второй «Жития Дон Кихота и Санчо» (см.: наст. изд. С. 207), но теперь он заменяет в сервантесовском тексте «мне» на «нам».

292 …ведь и о Сиде рассказывают и тут же разом свалился навзничь! — В «Ро- мансеро Хуано Эскобара» (см.: Escobar J. de. Historia у romancero del Cid. P. 223—225) об этих событиях повествуют последние романсы (№ XCV и XCVI).

293 …немало иудеев пытаются дотронуться до его бороды. — Еще один выпад Унамуно против скрупулезных исследователей–сервантистов (см. эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» — наст. изд. С. 256, 258).

294 …среди тех, кто рожден от женщины, не было, по свидетельству евангельскому, никого, кто превосходил бы величием святого Иоанна Крестителя… — Ср.: Мф. 11:11.

295 …выказавшего в прочих своих писаниях… — Мигель де Сервантес Сааведра (1547—1616), помимо «Дон Кихота», является также автором пасторального романа

13 Мигель де Унамуно

«Галатея» («Galatea», 1585), любовно–авантюрного романа «Странствия Персилеса и Сихизмунды» («Los trabajos de Persiles у Sigismunda», опубл. 1617), патриотической трагедии «Нумансия» («Numancia», 1613), «Назидательных новелл» («Novelas ejempla- res», 1613), «Новых восьми комедий и восьми интермедий» («Ocho comedias у ocho en- tremeses nuevos nunca representados», 1615), ряда стихотворений и других произведений.

296 «Для меня одного родился Дон Кихот» говорит историк своему перу. — «Неточность» Унамуно: в тексте Сервантеса эти слова говорит не Сид Амет Бененхели, а его перо. (Ср. у Сервантеса: «Para mi sola nacio don Quijote» — и у Унамуно: «Para mi solo nacio don Quijote»).

297 Судьба! Мы идем к престолу, Не буди, если сон все это… («Жизнь есть сон», д. III, явл. 5)… — См.: Кальдерон П. Пьесы: В 2 т. Т. 1. С. 549.

298 Там я, по силам моим, подвизался… — В «Илиаде» (стихи 271—272) Нестор, вспоминая о победах над ужасными чудовищами, говорит:

Там я, по силам моим, подвизался, но с ними стязаться Кто бы дерзнул от живущих теперь человеков наземных?

ДОПОЛНЕНИЯ

I. ЭССЕ УНАМУНО О ДОН КИХОТЕ РЫЦАРЬ ПЕЧАЛЬНОГО ОБРАЗА (С. 229)

Впервые: Unamuno М. de. El Caballero de la Triste Figura // Espana moderna. 1896. Nov. N95.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. El Caballero de la Triste Figura. Madrid: Espasa‑Calpe, 1980. P. 65—87.

1 …как сейчас, когда бродит по свету Божию °° символизм в живописи. В Испании символизм в живописи еще не нашел своего воплощения… — В широком смысле этого слова символизм — направление в литературе и искусстве конца XIX—начала XX в., полагавшее все сущее тайными знаками и шифрами вечных, вневременных идей; трудно сказать, кого конкретно имел в виду Унамуно, в живописи к символизму были близки и прерафаэлиты, и Поль Гоген (1848—1903), и Арнольд Беклин (1827—1901), и приверженцы стиля «модерн». В Испании символизм получил некоторое распространение только в Каталонии; ведущим представителем этого направления был Гуал Кералт (Queralt, 1872—1944) — художник и театральный режиссер.

2 …доктора Уарте… — См. примеч. 3 к главе I части первой «Жития» (наст. изд. С. 336).

3 А что есть правда? — «Что есть истина?» — вопрос Понтия Пилата Христу (Ин. 18:38). Ср. главу LVIII части второй «Жития» и примеч.210 к ней (наст. изд. С. 179, 362); одно из эссе Унамуно называется «Что есть истина?» («^Que es verdad?», 1906).

4 …многие вещи, повторяясь неоднократно, меняют свою природу, например «труд» и «труды». — По–испански «el hecho» — «факт», «los hechos» — «деяния» (например, Деяния апостолов); «el trabajo» — «работа», «los trabajos» — «подвиги».

Такая же особенность, когда формы единственного и множественного числа имен существительных оказываются несоотносительными по значению, отмечается и в русском языке («грязь» — «грязи»).

5 …согласно глубокомысленной притче Карпентера. — Эдвард Карпентер (Carpenter, 1844—1929) — английский писатель, социальный реформатор, сторонник возвращения к простоте деревенской жизни. О какой «притче» идет речь, установить не удалось.

6 …в книге Авельянеды (глава LXXII части второй). — В 1614 г. в Таррагоне было опубликовано «продолжение» «Дон Кихота» (скорее, грубое подражание, по своим литературным достоинствам несопоставимое с романом Сервантеса) под названием «Второй том книги о хитроумно–изобретательном идальго Дон Кихоте Ламанчском» («Segundo tomo del ingenioso hidalgo Don Quijote de la Mancha»); его автор скрылся под псевдонимом «лиценциат Алонсо Фернандес де Авельянеда» (Alonso Fernandez de Avellaneda). Сервантес упоминает о книге Авельянеды в Посвящении и Прологе к части второй «Дон Кихота», а также в главе LIX этой части.

7 …Великий капитан, или Франсиско Писарро, или Эрнан Кортес… — Перечислены три героя испанской истории: Великий Капитан (Гонсало Фернандес Кордовский, Fernandez (Hernandez) de Cordova, 1453—1515) — полководец, воевавший в Италии; Франсиско Писарро (Pizarro, между 1470 и 1475—1541) и Эрнан Кортес (Cortes, 1485— 1547) — известнейшие конкистадоры. Кортес возглавил завоевательный поход в Мексику (1519—1521), был губернатором (1522—1528) и генерал–капитаном (1529—1540) вновь завоеванных территорий — Новой Испании. См. также примеч.48 к главе XI и примеч.93 к главе XXXII части первой «Жития» (наст. изд. С. 341, 347).

8 …подобно святому Иакову… — См. примеч. 195 к главе LVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 360).

9 He's fat, and scant of breath. / Here, Hamlet, take napkin, rub thy brows. — Цитата приводится по изданию: Шекспир В. Гамлет / Пер. М. Лозинского // Шекспир В. Трагедии. СПб., 1993. С. 285.

10 There's по art И То find the mind's construction in the face. — Цитата приводится по изданию: Шекспир В. Макбет / Пер. М. Лозинского // Шекспир В. Трагедии. С. 577.

11 Какой‑нибудь последователь Спенсера… — Герберт Спенсер (Spencer, 1820— 1903) — английский философ и социолог, один из родоначальников позитивизма. В спенсеровской теории эволюции («органическая теория общества») структура общества рассматривается как аналогичная структуре биологического организма. Социологические теории Спенсера и его учение о Непознаваемом оказали влияние на молодого Унамуно.

12 «Физиогномика есть единственная наука <^>учил Лафатер. — Иоганн Каспар Лафатер (Lavater, 1741—1801) — швейцарский писатель; в философском сочинении «Физиогномические фрагменты для поощрения человеческих знаний и любви» («Physiogno- mische Fragmente zur Beforderung der Menschenkenntnis und Menschenliebe», 1775— 1778) пытался установить связь между духовным обликом человека и строением его черепа и лица.

13 …и продолжает главенствовать красота «двуногого без перьев». — О «двуногом без перьев» см. примеч. 181 к главе XLVI части второй «Жития» (наст. изд. С. 358).

14 …искусство изображения «двуногого без перьев», а не homo politicus… — Употребляя выражение «homo politicus», Унамуно имеет в виду определение человека, данное Аристотелем в «Политике»: «человек по природе своей есть существо политическое» (Аристотель. Политика. Книга 1, 1:9 // Соч.: В 4 т. М., 1983. Т. 4. С. 378).

15 Рескин учит в своих «Флорентийских утрах» меньше думают о душе, чем о теле. — Джон Рескин (Раскин) (Ruskin, 1819—1900) — английский искусствовед, эстетик и публицист; считал совершенным искусством, нравственно возвышающим человека, искусство Средневековья. Унамуно ссылается на его книгу «Флорентийские утра» («Mornings in Florence», 1875) — путеводитель по Флоренции для английских любителей искусства (см.: Ruskin J. Mornings in Florence. New York, 1902. P. 99). Ka- нефора — скульптурное изображение женщины с корзиной на голове — участницы торжественных процессий в честь богов (в корзине находилась утварь для жертвоприношений); такое изображение служило опорой балки в здании. Рескин упоминает не об одеяниях канефор Парфенона (самые известные афинские канефоры находятся в храме Эрехтейон, рядом с Парфеноном), а о складках на пеплуме Афины (по–видимому, имеется в виду статуя богини Афины работы Фидия, находившаяся в Парфеноне и известная только по копиям).

16 …бывает нагота и в литературе и вот ее‑то в так называемых зарисовках с натуры нам выдают за самую суть искусства. — Выпад против натурализма (см. примеч. 72 к главам XVIII, (XIX, XX) части первой «Жития» — наст. изд. С. 344—345).

17 «Иконография Дон Кихота». °° Барселона. 1870. — Унамуно ссылается на издание: Fabra F. L. Iconografia de Don Quijote: Reproduction heliografica у fototi- pografica… Barcelona, 1870. О переводах «Дон Кихота» и иллюстрациях к нему см.: Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1986. С. 186—201, 422—424.

18 Во французском переводе 1836—1837 и 1862 гг. (Париж) Луи Виардо… — См.: L'Ingenieux Hidalgo Don Quichotte de la Manche / Par Miguel de Cervantes Saavedra / Traduit et annote par Louis Viardot, vignettes de Tony Johannot. Paris, 1836—1837. Т. 1—2; L'Ingenieux Hidalgo Don Quichiotte de la Manche / Par Miguel de Cervantes Saavedra / Traduction de Louis Viardot, avec les dessins de Gustave Dore. Paris, 1862—1863. Т. 1—2. Луи Виардо (Viardot, 1800—1883) — французский писатель, переводчик, пропагандист испанской и русской литературы во Франции, художественный критик, автор многотомного труда «Европейские музеи» (1860).

19 …он похож на brave gaulois у Бертеля и Деморена во французских изданиях 1868 и 1844 гг. (Париж)… — См.: Histoire de Г admirable Don Quichotte de la Manche / Par Cervantes Saavedra / Illustree de 64 vignettes par Bertall et Forest. Paris, 1868; Histoire de Don Quichotte de la Manche / Par Michel de Cervantes / Illustree de 20 grands dessins par MM. Celestin Nanteil, Bouchot et Demoraine. Paris, [1844?]. Одну из упоминаемых им фамилий иллюстраторов Унамуно называет неточно: имеется в виду'А. — А. де Берталь.

20 …его можно принять за Роланда на рисунках К. Сталя в издании на испанском языке, выпущенном в Париже в 1864 г. — См.: El Ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha / Compuesto por Miguel de Cervantes Saavedra, edition conforme a la йШта corregida por la Academia Espanola. Paris, 1864. О Роланде см. примеч. 110 к главе XLIX части первой «Жития» (наст. изд. С. 350).

21 На одном из изображений он представлен с кнутом (французский перевод, Париж, 1622), на других — с пером (1799 и 1825 гг., у Лефебюра) и в сапогах с отворотами (французский перевод П. Бушона, Париж, 1821—1822). — См.: L'Histoire de I'lngenieux et redoutable chevalier, Don Quichot de la Manche. Paris, 1622 (это издание — перепечатка первого французского перевода части второй «Дон Кихота» (Paris, 1618); гравюра на обложке книги изображает Санчо (а не Дон Кихота) с кнутом); Don Quichotte de la Manche / Traduit de l'espagnol de Michel de Cervantes par Florian. Paris, 1799 (это издание украшено гравюрами, выполненными по рисункам французского художника Робера Лефевра (Lefevre, 1756—1830)); Histoire de Г admirable Don Quichotte de la Manche / Traduction de Filleau de Saint‑Martin. Paris, 1825; OEuvres completes de Cervantes / Traduites de l'espagnol par H. Bouchon Dubornial. Paris, 1821—1822. T. 6—9.

22 На иллюстрации Телори (французский перевод, Париж, 1863) он похож на Мефистофеля. — См.: L'Ingenieux chevalier Don Quichotte de la Manche / Par Miguel Cervantes / Traduction nouvelle par Remond. 120 gravures par Telory. Paris, [1863?].

23 Об иллюстрациях Гюстава Доре говорить не стоит для иллюстраций к «Дон Кихоту». — Гюстав Доре (Dore, 1832—1883) — французский график, известен своими иллюстрациями к «Гаргантюа и Пантагрюэлю» Рабле (1854), «Божественной комедии» Данте (1861), «Дон Кихоту» (1862—1863), Библии (1864—1866).

24 …изображения в датском переводе, выполненном в Копенгагене в 1865—1869 гг. и проиллюстрированном В. Марстрандом… — См.: Den sindriige Adelsmand Don Quixote af la Manchas Levnet og Bedrivter / Af Miguel de Cervantes Saavedra / Oversat af Char- lotta Dorothea Biehl. Med Billeder af Professor W. Marstrand. Kjobenhaun, 1865—1869.

25 …в голландском переводе, сделанном в Гааге в 1746 г., с иллюстрациями К. Кой- пела… — См.: De Voornaamste Gevallen van den Wonderlyken Don Quichot Door den Beroemden Picart den Romein / In XXXI Kunstplaaten, na de Uitmuntende Schilderven van Coypel. Hage, 1746.

26 …Дон Кихот напоминает персонажей Ватто. — Антуан Ватто (Watteau, 1684— 1721) — французский живописец и рисовальщик; на его картинах и рисунках, отмеченных особой изысканностью, чаще всего изображаются театральные сцены и галантные празднества.

27 …иллюстрации Уррабьеты в мадридском издании 1847 г…. — См.: El Ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha / Compuesto por Miguel de Cervantes Saavedra / Gra- bados ejecutados por los mejores artistas espanoles. Madrid, 1847. Висенте Уррабьета (Urrabieta, ум. 1879) — рисовальщик; главную его славу составили иллюстрации к упомянутому изданию.

28 …иллюстрации дона Луиса де Мадрасо в барселонском издании 1859—1862 гг…. — См.: El Ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha / Compuesto por Miguel de Cervantes Saavedra. Barcelona, 1859—1862. Луис де Мадрасо и Кунтц (Madrazo у Kuntz) — художник и рисовальщик; самая известная его картина — «Погребение святой Цецилии в катакомбах» (1825).

29 …иллюстрации Сарсы (Барселона, 1863). — См.: El Ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha / Compuesto por Miguel de Cervantes Saavedra. Barcelona, 1863.

30 Иллюстрации дона Jl. Ферранта (Барселона, 1859—1862)… — Об этом иллюстраторе «Дон Кихота» сведений найти не удалось. См. также примеч. 28.

31 …Дон Кихот очень похож на святого Игнатия Лойолу, каким его изобразил на своем портрете Санчес Коэльо… — Алонсо Санчес Коэльо (Sanchez Coello, 1531—1588) — придворный художник, портретист и автор картин на исторические темы.

32 …с той потрясающей тщательностью, которая свойственна фигурам Хан- та… — Уильям Холмен Хант (Hunt, 1827—1910) — английский художник, основавший в 1848 г. вместе с Д. Г. Россетти (1828—1882) и Дж. Э. Миллесом (1829—1896) «Братство прерафаэлитов». Целью прерафаэлитов было возрождение искренности и наивной религиозности средневекового и раннеренессансного искусства (искусства «до Рафаэля»). Самая известная картина Ханта — «Светоч мира» (1853). «Природа была для прерафаэлитов совокупностью отдельных тел, и они выписывали их детально и точно, как делали староитальянские мастера…» (Дмитриева Н. А. Краткая история искусств. М., 1993. Вып. 3. С. 160).

33 Тот и другой изображали рыцарей — братьев по духу (сравните Дон Кихота и маркиза де Спинола), тот и другой — плутов, уродов и злодеев: дурачка Кориа, Эзопа, Мениппа, «Менины» и т. д.; Санчо, Мариторнес, Ринконете и Кортадильо и т. д. — Амбросио де Спинола (Spinola), маркиз де лос Бальбасес (de los Balbaces) (1569—1630) — испанский военачальник, в 1625 г. осадой взял голландскую крепость Бреда; изображен на известной картине Диего Родригеса де Сильва Веласкеса (Roriguez de Silva Velasquez, 1599—1660) «Сдача Бреды» (1634—1635). Бобо дель Кориа (Хуан Калабасильяс) — слабоумный шут при дворе Филиппа IV; его портрет написан Ве- ласкесом около 1639 г. Эзоп (VI в. до н. э.) — древнегреческий баснописец; по легенде, был хром и уродлив; картина «Эзоп» написана в 1639—1640 гг. Менипп (III в. до н. э.) — древнегреческий писатель–сатирик и философ–киник; картина «Менипп» написана в 1640–е гг. Картина «Менины», изображающая королевскую семью, фрейлин, карлика по имени Николасито Пертусато, карлицу Марибарболу и самого художника, написана Веласкесом в 1656 г. Ринконете и Кортадильо — юные плуты, персонажи одноименной новеллы Сервантеса («Rinconete у Cortadillo», 1613).

34 …с той удивительной реалистичностью, которая характерна для Веласкеса в воспроизведении мифологических героев. — Хосе Ортега и Гассет (1883—1955) в своей работе «Введение в Веласкеса» (1954) так характеризует отношение Веласкеса к изображению мифологических героев: «Столкнувшись с мифологическим сюжетом, Веласкес, вместо того чтобы выразить его иррациональную природу, найдет подобную сцену в реальной действительности, перенесет миф на земную почву и впишет его, искажая и развенчивая, в обычное окружение самых низменных земных дел. (…) Веласкес обладал редкой способностью творить восхитительное единство вымысла и повседневной действительности, что убедительно и безошибочно демонстрирует «Кузница Вулкана» (1630)» (Ортега и Гассет X. Введение в Веласкеса / Пер. И. Ершовой и М. Смирновой // Ортега и Гассет X. Веласкес; Гойя. М., 1997. С. 182, 216).

35 …на гравюрах, которыми дон X. Ривельес проиллюстрировал академическое издание 1819 г…. — См.: El Ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha / Compuesto por Miguel de Cervantes Saavedra. Madrid, 1819.

36 …и встретился с крестьянками из Тобосо, и настаивал, что одна из них Дульсинея, он сказал: «Господи помилуй, да я готов себе бороду вырвать, коли это правда» (глава X части второй). — Унамуно не вполне точен: эту реплику Санчо произносит не в связи с тем, что одна из крестьянок, по его убеждению, Дульсинея, а в связи с тем, что, как ему представляется, ослы', на которых крестьянки едут, это иноходцы.

СМЕРТЬ ДОН КИХОТУ!

(С.244)

Впервые: Unamuno М. de. iMuera Don Quijote! // Vida Nueva. 1898. 26 de jun.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. De esto у de aquelo. Buenos Aires, 1951. Т. 1. P. 78—87, где эссе «Смерть Дон Кихоту!» сопровождалось следующим примечанием издателей: «Долгие сомнения предшествовали нашему решению поместить на страницах нашей книги этот достопамятный клич Унамуно, столь враждебный и герою, и книге Сервантеса, но в конце концов мы решили, что будет правильно сделать это выступление, вызвавшее когда‑то бурный всплеск эмоций, доступным вниманию читателя. Эссе «Смерть Дон Кихоту!» нужно рассматривать в тесной связи с главой LXIV части второй «Жития Дон Кихота и Санчо», в которой писатель искренне просит прощения у сервантесовского героя за воинственный клич, прозвучавший в 1898 г.» (Ibid. Р. 78—79).

1 С тем же правом, с каким Карлейль сопоставлял Шекспира и индийские владения Британии… — Английский историк и философ Томас Карлейль (Carlyle, 1795—1881) писал в своей книге «Герои, почитание героев и героическое в истории» («On Heroes, Hero‑Worship, and the Heroic in History», 1841): «Подумайте, если бы нас спросили: англичане, от чего вы согласны скорее отказаться — от своих индийских владений или от своего Шекспира; что предпочтете вы — лишиться навсегда индийских владений или потерять навсегда Шекспира? (…) Мы, со своей стороны, разве не чувствовали бы себя вынужденными ответить так: останутся ли у нас индийские владения или не останутся, но мы без Шекспира жить не можем!» (Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории / Пер. В. Яковенко // Карлейль Т. Теперь и прежде. М., 1994. С. 93). Обращение к Карлейлю не случайно — его «культ героев», вершащих историю, очень близок преклонению Унамуно перед «агоническими» личностями, т. е. реальными или вымышленными героями, творящими свою собственную историю.

2 Он почувствовал себя посланником Господа на земле и десницей, коей вершится на земле правосудие. — Ту же мысль высказывает Унамуно и в «Житии Дон Кихота и Санчо», но в «Житии» писатель убежден, что Дон Кихот — это герой, услышавший и верно понявший голос Бога в своей душе (см. главу V части первой «Жития» — наст. изд. С. 40).

3 …в испанском народе, который живет в глубине истории, в большинстве своем ее не ведая, — на свое счастье. — В 1895 г. в эссе «Об исконности» («En torno al casticismo») Унамуно изложил свою философскую концепцию «истории» и «интраис- тории»: история — государственная летопись, поступки государственных лиц и события государственной важности; интраистория — глубинная жизнь народа, о котором не пишут в газетах, народа, который не заботится о государственных интересах, а живет по своим традициям и понятиям из века в век. В сходном ключе Унамуно трактует в 1890–е гг. и образ Дон Кихота: его рыцарская ипостась относится к истории, а Алонсо Кихано Добрый принадлежит интраистории, т. е. вечности.

4 Жизнь отдельной нации, как и жизнь отдельного человека, должна быть всечасным приготовлением к смерти… — Возможно, именно эти строки молодого Унамуно много лет спустя побудили испанского философа Хосе Ортегу и Гассета (1883—1955) написать в эссе «На смерть Унамуно» (1937): «Вся его жизнь, вся философия была, как и у Спинозы, неким meditatio morti (размышлением о смерти —лат.). Эта идея в наши дни торжествует повсюду, но нельзя не отметить, что предвозвестником ее был Унамуно. Именно в те годы, когда европейцы, совсем позабыв о главном человеческом предназначении — умереть, занимались тем, что составляет жизнь, этот великий кельто- ибер — а он, несомненно, был великим и в добре, и в зле — сделал смерть своей возлюбленной. Отсюда этот жутковатый вкус, или, по крайней мере, привкус, ощущаемый нами при чтении любой его страницы, о чем бы он ни говорил и чем бы ни был занят» (Ортега и Гассет X. На смерть Унамуно / Пер. А. Матвеева // Ортега и Гассет X. Этюды об Испании. Киев, 1994. С. 296).

5 …что случилось при Отумбе, при Лепанто и при Павии! — Унамуно перечисляет места знаменитых побед испанского оружия. Отумба — город в Мексике, близ которого Эрнан Кортес (см. примеч. 7 к эссе «Рыцарь Печального Образа» — наст. изд. С. 371) в 1520 г. одержал победу над войском ацтеков. В морском сражении 1571 г. при Ле- панто соединенный испано–венецианский флот разгромил турецкий флот. В этом сражении храбро бился и потерял левую руку молодой Мигель де Сервантес. В 1525 г. при итальянском городе Павия войска Карла V разгромили французскую армию и взяли в плен короля Франциска I.

6 …исключительно оригинальный испанский мыслитель, Анхель Ганивет ^ и все национальные жизненные силы сосредоточиваются внутри собственной территории». — Об А. Ганивете Гарсии см. примеч. к фрагменту из его книги «Испанская идеология» (наст. изд. С. 391). Унамуно цитирует отрывки из этой книги; см.: Ganivet А. Idearium espanol. El porvenir de Espana. Madrid, 1970. P. 123—125.

7 …«олья, в которой было куда больше говядины, чем баранины по воскресеньям в виде добавочного блюда голубь»… — См. примеч. 173 к главе XLIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 357).

8 …чтобы стать героем романсов и копл. — Романс и копла — жанры народной испанской поэзии, изначально предназначенные для пения. Романс — эпическое или лирическое стихотворение большого размера (см. примеч. 14 к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» — наст. изд. С. 381); о копле см. примеч. 162 к главе XXXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 356).

9 …боги заставляют людей истреблять друг друга, чтобы следующим поколениям было о чем слагать песни. — См. примеч. 279 к главе LXXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 368).

10 «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов», — скажем мы вслед за Христом… — См.: Мф. 8:22. Ср. также примеч.9 к (Прологу ко второму изданию) «Путь ко гробу Дон Кихота» (наст. изд. С. 335).

11 …история — кладбище, оссуарий… — Оссуарий — глиняный или каменный сосуд для хранения костей умерших у приверженцев зороастризма.

12 Нации, идущие путем войны и протекционизма… — Протекционизм — государственная политика, направленная на ограждение национальной экономики от иностранной конкуренции.

13 …евангельское «Не противьтесь злому»… — Слова из Нагорной проповеди Иисуса: «Вы слышали, что сказано: «око за око, и зуб за зуб». А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5:39). Исходя из этих слов строил свое учение о непротивлении злу насилием Л. Толстой. К моменту написания эссе «Смерть Дон Кихоту!» религиозно–философский труд Толстого «В чем моя вера?» (1882—1884) уже был переведен на испанский язык (Tolstoi L. Mi religion. Guadalajara, 1898), и вполне вероятно, что Унамуно его читал.

14 «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш». — Слова из Нагорной проповеди (Мф. 5:48).

15 Вернувшись в свою пещеру, Сехисмундо °° И величье непреходяще. — См. примеч. 203 к главе LVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 361).

ГЛОССЫ К «ДОН КИХОТУ»: ОСНОВА КИХОТИЗМА (С. 248)

Впервые: Unamuno М. de. Glosas al «Quijote»: El fondo del quijotismo // Los lunes del Impartial. 1902. 22 de die.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. De esto у de aquello. Buenos Aires, 1951. Т. 1. P. 22—27.

1 Глосса — перевод или толкование непонятного слова или выражения, преимущественно в текстах древних авторов.

2 …то, что в другом месте, в моем романе «Любовь и педагогика», я назвал «ге- ростратством»… — «Любовь и педагогика» («Amor у pedagogfa») — второй (после «Мира среди войны», 1897) роман Унамуно, написан в 1902 г. Один из персонажей романа, дон Фульхенсио Энтрамбосмарес, рассуждает о геростратстве как о «болезни нашего века»: «…раз мы не верим в бессмертие души, мы мечтаем о том, чтобы имя наше не умерло вместе с нашим телом, чтобы о нас помнили, чтобы мы продолжали жить в памяти людей. Жалкая жизнь!» (Унамуно М. де. Любовь и педагогика / Пер. В. Федорова // Унамуно М. де. Избранное. Л., 1981. Т. 1 С. 150).

3 «Когда в далеком будущем правдивая повесть о моих знаменитых деяниях увидит свет……. — Эти слова Дон Кихот произносит в главе II части первой романа

Сервантеса.

4 Верно говорят, что каждый сходит с ума по–своему. — См. примеч. 244 к главе LXVII части второй «Жития» (наст. изд. С. 365).

5 …это Джеронимо Олджати, ученик Колы Монтано убил Галеаццо Сфорцу, миланского тирана. Олджати, Лампуньяни и Висконти собрались ночью в церкви Святого Стефана & зато слава пребудет вечно!» — Герцог Галеаццо Мария Сфорца (Sforza, 1444—1476), представитель знаменитой династии, правил в Милане в 1466— 1476 гг. Кола де Монтано (Montano, Montani, Montanaro) — итальянский гуманист и педагог, учитель юного герцога Сфорца; впоследствии впал в немилость, по приказу герцога его высекли. Это событие явилось одной из причин заговора против герцога. Его убийцы, Джеронимо Олджати (Olgiati), Дж. — А. Лампуньяни (Lampugnani) и Карло Висконти (Visconti), были судимы и казнены в 1477 г.

6 Я имею в виду «Юношеские годы Сида» Гильена де Кастро Пусть я умру! Пусть слава будет вечной!» — См. примеч. 98 к главе XLIV части первой «Жития» (наст. изд. С. 348). Унамуно цитирует строки из акта III части второй пьесы де Кастро (см.: Castro G. de. Las mocedades del Cid. Madrid, 1971. P. 232).

7 Может быть, жизнь и есть сон… — См. примеч. 139 к главе XXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 353).

8 …что бы там ни говорил Шекспир, утверждавший, будто мы сделаны из той же древесины, что и наши сны. — Имеется в виду фраза Гильденстерна из «Гамлета»: «…эти сны и суть честолюбие, ибо самая сущность честолюбца всего лишь тень сна» (Шекспир В. Гамлет / Пер. М. Лозинского // Шекспир В. Трагедии. СПб., 1993. С. 190).

ГЛОССЫ К «ДОН КИХОТУ»: ПРИЧИНА КИХОТИЗМА (С.252)

Впервые: Unamuno М. de. Glosas al «Quijote»: La causa del quijotismo // Los lunes del Impartial. 1903. 12 de en.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. De esto у de aquello. Buenos Aires, 1951. Т. 1. P. 27—33.

1 «Для меня одного родился Дон Кихот, как и я для него; ему дано действовать, мне — описывать». — См. примеч. 296 к главе LXXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 370).

2 При обсуждении того, что зовется культом смерти, к которому якобы привержены испанцы… — См. примеч. 128 к главе VIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 352).

3 В третьей части «Этики» Спинозы °° а человеческий ум осознает таковое свое стремление. — Бенедикт (Барух) Спиноза (Spinosa, 1632—1677) — нидерландский философ–пантеист. Свою книгу «Этика» («Ethica», 1677) Спиноза построил как последовательный ряд теорем, каждая из которых доказывается с помощью ей предшествующих. Теоремы 6—8 части III Унамуно приводит также в книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» (Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. Киев, 1996. С. 30). См. русский перевод теорем 6—9 части III: Спиноза Б. Этика // Избр. произв.: В 2 т. М., 1957. Т. 1. С. 463—464.

4 …учение Шопенгауэра о воле. — В учении А. Шопенгауэра (см. примеч. 85 к главе XXVI части первой «Жития» — наст. изд. С. 346) воля предстает как космический принцип, лежащий в основе мироздания; органической природе, в том числе человеку, свойственна «воля к жизни». См. также примеч. 208 к главе LVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 361).

5 «Олья, в которой было куда больше говядины, чем баранины °° рядился в костюм из домашнего сукна, что ни на есть тонкого». — См. примеч. 173 к главе XLIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 367).

6 Я как раз читаю великолепные очерки, собранные в книгу под названием «The will to believe and other essays in popular philosophy», толкового североамериканского мыслителя Уильяма Джеймса °° «Не от плененных иудеев, — пишет он, — а от иудеев времен славы Соломоновой достались нам самые пессимистические выражения нашей Библии». — Уильям Джеймс (Джемс, James, 1842—1910) — американский философ и психолог, один из основателей философии прагматизма. Отвергая объективность истины, выдвинул «прагматический» критерий: истинно то, что отвечает практической успешности действия. Унамуно приводит цитату из эссе «Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?» («Is Life Worth Living?»); см.: James W. The will to believe and other essays in popular philosophy. Cambridge, 1979. P. 45.

7 «Суета сует, и все суета!»… — См. примеч. 235 к главе LXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 364).

8 Другой североамериканец, Фрэнк Уодли Чендлер, в своей докторской диссертации о наших плутовских романах («Romances of roguery») так и великая война с чудовищами и злыми волшебниками опустилась до обыденных битв с голодом и жаждой». — Фрэнк Уодли Чендлер (Chandler, 1873—1947) — американский литературовед, автор книг: «Мысли по поводу эволюции романа на Западе и Востоке» («Some Theories of the Novel's Evolution in East and West», 1900), «Перспективы современной драмы» («Aspects of Modern Drama», 1914) и др. Унамуно приводит цитату из первой части труда Чендлера «Плутовские романы: Эпизод в истории романа» (см.: Chandler F. W. Romances of Roguery: An Episode in the History of the Novel. Part I: The Picaresque Novel in Spain. New York, 1899. P. 15).

9 Каким образом Дон Кихот выродился в плута Гусмана де Альфараче? — Гусман де Альфараче — плут, главный герой романа Матео Алемана (Aleman, 1547—1614) «Жизнеописание Гусмана де Альфараче» («La vida de Guzman de Alfarache», ч. 1 — 1599, ч. 2 — 1604; рус. пер. 1963), одного из известнейших испанских плутовских романов.

О ЧТЕНИИ И ТОЛКОВАНИИ «ДОН КИХОТА» (С.256)

Впервые: Unamuno М. de. Lectura е interpretation del «Quijote» // Espana moderna. 1905. Abr. N 196.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Ensayos. Madrid, 1958. Т. 2. P. 645— 662.

…Брандес, авторитетный датский критик, считает главными в христианской литературе три имени, а именно Шекспира, Данте и Сервантеса. — Георг Морис Коген Брандес (Brandes, 1842—1927) — датский литературный критик и публицист. О какой работе Брандеса идет речь, установить не удалось.

…работы Менендеса и Пелайо, долженствующие доказать, что некогда испанская философия все же существовала… — Марселино Менендес и Пелайо (Menendez у Ре- layo, 1856—1912) — испанский литературовед, историк культуры, член Королевской испанской академии. Выступил в защиту существования испанской философии (и науки) в ходе «полемики об испанской науке» (см.: Журавлев О. В. Пути и перепутья: Очерки испанской философии XIX‑XX веков. СПб., 1992. С. 86—93). Истории испанской философии посвящены ставшие классическими труды Менендеса и Пелайо «Испанская философия» («La filosofia espanola») и «История испанских гетеродоксов» («Historia de los heterodoxos espanoles», 1880—1882).

…философами именуют таких писателей, как Бальмес, отец Сеферино Гонсалес, Сане дель Рио… — Хайме Лусиано Бальмес (Balmes, 1810—1848) — священник и философ. Автор учебника по прикладной логике («Е1 Criterio», 1845), а также ряда работ, среди которых выделяется трактат «Протестантизм в сравнении с католицизмом в их связях с европейской цивилизацией» («Е1 Protestantismo comparado con el Catolicismo en sus relaciones con la civilization europea». 1842—1844. Vol. 1—4). Сеферино Гонсалес и Диас Туньон (Gonzalez у Diaz Tunon, 1831—1894) — философ–неотомист, доминиканский монах, кардинал, автор «Истории философии» («Historia de la filosofia», 1878—1879), в которой делается попытка возродить в философии методы схоластики. Хулиан Сане дель Рио (Sanz del Rio, 1814—1869) — философ, пропагандист учения немецкого философа К. — Х. — Ф. Краузе (1781—1832); его усилиями доктрина «паненте- изма» получила в Испании большое распространение. Основной труд Санса дель Рио — ««Идеал человечества для жизни» К. Краузе» (««Ideal de la Humanidad para la vida» de K. Krauze», 1860).

…то есть общие места из «Bibliotheque de philosophie contemporaine», которую издает в Париже Ф. Алькан. — Сведений об этом издании и Ф. Алькане найти не удалось.

Мы идем от Тапарелли, Либераторе, Приско, Уррабуру и им подобных и приходим к Серджи, Новикову, Ферри, Максу Нордау со товарищи. — Перечисляются представители двух поколений европейских интеллектуалов: Луиджи д'Азелио Тапарелли (d'Azeglio Taparelli, 1793—1862) — художник, писатель, основатель и редактор журнала итальянских иезуитов «Чивильта католика»; Маттео Либераторе (Liberatore, 1810—1892) — религиозный философ, один из постоянных авторов «Чивильта католика»; Джузеппе Приско (Prisco, 1836—?) — кардинал; философ, теолог, автор книг «Элементы спекулятивной философии» («Elementi di filosofia speculativa» 1863), «Элементарная философия» («Filosofia elementare», 1874) и др.; Хуан Хосе Уррабуру (Urraburu) — испанский религиозный философ и антрополог, автор книг «Происхождение живых существ и исследование трансформизма» («Origen de los seres vivientes у exa- men del transformismo», 1896), «Компендиум схоластической философии» («Compendium Philosophiae scholasticae», 1902) и др.; Джузеппе Серджи (Sergi, 1841—1936) — итальянский антрополог, автор книг «Основы психологии» («Elementi di psicologia»,

1879) , «Происхождение и распространение средиземноморской расы» («Origine е dif- fusione della stirpe mediterranea», 1896) и др.; Яков Александрович Новиков (1850— 1912) — социолог, писавший по–французски, более известный на Западе, чем в России; автор книг «Международная политика» («La politique internationale», 1896), «Будущее белой расы» («L'avenir de la race blanche», 1897), «Критика социального дарвинизма» («La critique du darwinisme social», 1910) и др.; Ферри (Ferry — псевдоним; наст, имя Габриэль де Бельмаре (Bellemare), род. 1846) — французский драматург, романист, литературный критик («Последние годы Александра Дюма» («Les dernieres annees d'Alexandre Dumas», 1883), «Бальзак и его подруги» («Balzac et ses amies», 1888) и др.); Макс Нордау (Nordau, наст, имя — Макс Симон Зудфельд (Sudfeld), 1849— 1923) — венгерский писатель, критик и журналист, живший и работавший в Париже.

6 …Геккель для многих стал кем‑то вроде святого отца современной научной церкви. — Эрнст Геккель (Haeckel, 1834—1919) — немецкий биолог, известен своими выступлениями в защиту эволюционной теории Дарвина. Важную роль в развитии биологии сыграл сформулированный Геккелем «биогенетический закон» (онтогенез повторяет филогенез).

7 Мазореты, как называли этих раввинов °° в том же духе. — Имен мазоретов, основателей Тивериадской (Генисаретской) школы, в истории Каббалы не сохранилось, но труд их был продолжен в традиции толкователей–каббалистов. Мазореты славились особенной скрупулезностью, почтением к букве текста (в прямом смысле).

8 Не так давно немецкий ученый А. Калкхофф в интересной книге («Das Christus Problem») Христос из Назарета исторически не существовал… — Фамилия ученого в статье Унамуно указана неверно: речь идет о немецком священнослужителе и теологе Альберте Калтхоффе (Kalthoff, 1850—1906), авторе книг «Жизнь Иисуса» («Leben Jesi»,

1880) , «Проблема Христа» («Das Christusproblem», 1902), «Проповеди Заратустры» («Za- ratustrapredigten», 1904) и др.

9 …образ которого стремится восстановить во всей чистоте и исторической точности либеральная протестантская школа… — Ярким представителем этого направления являлся немец Давид Фридрих Штраус (Strauss, 1808—1874), автор книги «Жизнь Иисуса» («Das Leben Jesu», 1835), в которой отрицается достоверность Евангелий и делается попытка воссоздать портрет Иисуса как лица исторического.

10 …можно было бы создать образ Дон Кихота и вне книги о нем. — Такая работа во многом проделана в кн.: Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1986.

11 …как сказал один писатель, — мне кажется, это был Флобер, — совершенство стиля заключается в его отсутствии и наилучший стиль, подобно воде, тот, который меньше всего ощущаешь… — Сходные мысли Флобер высказывал неоднократно. Ср.: «Прекраснейшие произведения — это те, где меньше материи; чем больше выражение приближается к мысли, чем больше слово сливается с ней и исчезает, тем прекраснее произведение» (цит. по: Реизов Б. Г. Творчество Флобера. М., 1955. С. 180); «Чудесно в «Дон Кихоте» отсутствие искусства и непрестанное слияние иллюзии и реальности, благодаря чему эта книга так комична и так поэтична» (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма; Статьи: В 2 т. М., 1984. Т. 1. С. 218).

12 Вот, например, Колумб. — Христофор Колумб (ит. Colombo, исп. Colon, 1451— 1506) — мореплаватель, родом из Генуи. В 1492 г. возглавил испанскую экспедицию для поиска кратчайшего морского пути в Индию, что привело к открытию европейцами новой части света, впоследствии названной Америка.

13 …слабость критического чутья у Сервантеса и нищета его литературных воззрений, что было отмечено еще Маколеем. — Томас Бабингтон Маколей (Macaulay, 1800—1858) — английский историк, эссеист и литературный критик. Унамуно имеет в виду мысль, высказанную Маколеем в эссе «Драйден» («Dryden», 1826): «В «Дон Кихоте» есть несколько рассуждений о принципах поэтического и драматического творчества. Никакие другие фрагменты этой книги не отмечены печатью столь кропотливой работы и внимания; и никакие другие фрагменты во всех книгах, с которыми мы знакомы, нельзя назвать более бесполезными и наивными» (Macaulay Т. В. Rewiews, Essays and Poems. London, [S. a]. Vol. 1. P. 297).

14 «Романсеро» — в широком смысле слова: вся совокупность испанских народных романсов, одно из вершинных достижений испанской культуры Средневековья и Возрождения; в более узком смысле — сборник романсов (анонимных или авторских). Сборники народных романсов стали появляться в Испании с XVI в., часто романсеро были посвящены определенной тематике («Романсы о Сиде», «Романсы о короле Родриго», «Романсы об инфантах Дара»). В истории испанской литературы важное место занимают «Собрание романсов» («Cancionero de romances», 1550), «Всеобщий роман- серо» («Romancero General», 1600—1605), «Романсеро Хуана Эскобара» («Romancero de Juan Escobar», 1605).

15 …я не купил бы ни Пельисера, ни Клеменсина. — Хуан Антонио Пельисер и Пи- ларес (Pellicer у Pilares, 1738—1806) — испанский историк, в 1797 г. выпустивший комментированное издание «Дон Кихота», а в 1800 г. — книгу «Жизнь Сервантеса» («Vida de Cervantes»), написанную на основе документальных источников. Диего Кле- менсин (Clemencm, 1765—1834) — священник, литературовед, член Академии языка и Академии истории, его «Комментарии к «Дон Кихоту»» (1833) отличают эрудиция и скрупулезность.

16 …промчался по всему миру, восторженно принятый и понятый во многих его частях — в Англии и России особенно… — О рецепции «Дон Кихота» в Англии см.: Fitzmaurice‑Kelly J. Cervantes in England. London, 1905; Cervantes Across the Centuries. New York, 1947; о рецепции «Дон Кихота» в России см.: Айхенвальд Ю. А. Дон Кихот на русской почве: В 2 т. М.; Минск, 1996; Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1986. С. 285—425.

17 «Нет пророка в своем отечестве». — Ср.: «Истинно говорю вам: никакой пророк не принимается в своем отечестве» (Лк. 4:24).

18 «Я тебя хорошо знаю, Санчо (…) а потому не обращаю внимания на твои слова». — В романе Сервантеса эту фразу Дон Кихот произносит в главе XXIII части второй.

ОБ ЭРУДИЦИИ И КРИТИКЕ (С. 268)

Впервые: Unamuno М. de. Sobre la erudition у la critica // Espana moderna. 1905. Die. N 200.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Soledad. Madrid: Espasa‑Calpe, 1974. P. 51—77.

1 Ума не приложу, отчего это Данте, Шекспир и Сервантес должны быть более неприкосновенны, чем какой‑нибудь святой столпник из числа канонизированных католической церковью… — Ср. примеч. 1 к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» (наст. изд. С. 379).

2 …зато меня тошнит от Кеведо я терпеть не могу его заумных шуток и несносной игры слов. — См. примеч. 193 к главе LVI части второй «Жития» (наст. изд. С. 360).

3 …какими бывают только те святые, что заняли свое место в «Христианском годе». — Имеется в виду книга французского теолога–иезуита Жана Круазе (Croiset, 1656—1738) «Благочестивые упражнения на каждый день в году» («Exercices de piete pour tous les jours de Гаппёе», 1723) — нечто вроде христианского календаря с указанием религиозных праздников, дней памяти святых и выдержками из Священного Писания. Книга Круазе была популярна в Испании, в XIX в. появилось более десяти ее изданий на испанском языке, в основном под названием «Христианский год, или Благочестивые упражнения на каждый день в году» («Апо cristiano, о Ejercicios devotos para todos los dias del ano»).

4 …мсье Камиль Питоле, молодой человек с живым умом и без шор на глазах Эта статья мсье Питоле… — Камиль Питоле (Pitollet, 1874—1953) — французский испанист и издатель испанркой литературы; самое известное его сочинение — «Бласко Ибаньес, его романы и роман его жизни» (1921). Экземпляр этой книги с дарственной надписью Питоле сохранился в личной библиотеке Унамуно. Унамуно ссылается на статью Питоле «Мигель де Унамуно. «Житие Дон Кихота и Санчо»» {Pitollet С. Miguel de Unamuno. «Vida de Don Quijote у Sancho» // Revue Critique d'Histoire et de Litterature. 1905. 9 dec. P. 198—200). Примечательно, что после выхода в свет «Жития Дон Кихота и Санчо» Унамуно в письме специально просил Питоле откликнуться на эту публикацию: «Посмотрим, как вам понравится мой, Дон Кихот». В эту книгу я вложил всю душу и хочу, чтобы она получила как можно более широкую известность» (Unamuno М. de. Obras completas. Madrid, 1958. Т. 4. P. 15—16).

5 Это периоды критики, «александрийские периоды», скажем так, и горе тому, кто в миг, когда все погружены в восстановление текста какой‑нибудь античной оды и заняты выяснением ее происхождения… — Александрийский период (иначе эллинистический) — период в истории Восточного Средиземноморья, Передней Азии и Причерноморья со времени завоеваний Александра Македонского (334—324 до н. э.) до 30 г. н. э. Одним из важнейших культурных центров того времени являлся город Александрия с его огромной библиотекой. Художественное творчество александрийского периода было неразрывно связано с изучением литературы прошлого, с изысканиями филологов; для него характерно изощренное формалистическое экспериментирование в области уже сложившихся жанров.

6 …и назвал ему имя современного поэта Кардуччи… — Джозуэ Кардуччи (Carducci, 1835—1907) — итальянский поэт и общественный деятель, один из любимых поэтов Унамуно. Лауреат Нобелевской премии (1906).

7 «Правда сильнее рассуждения», — говорил Софокол… — В трагедии Софокла «Эдип в Колоне» Эдип говорит Креонту: «Язык твой остр; но кто во всяком деле / Красноречив, тот праведным не будет» (Софокл. Драмы / Пер. Ф. Зелинского. М., 1990. С. 90). В трагедии «Антигона» Гемон говорит Креонту: «Не считай / Что правда только в том, что сказал» (Там же. С. 147). Возможно, Унамуно ссылается на одно из этих высказываний.

8 …всяк по–своему с ума сходит… — См. примеч. 244 к главе LXVII части второй «Жития» (наст. изд. С. 365).

9 …мой друг сеньор Алътамира… — Рафаэль Альтамира и Кревеа (Altamira у Crevea, 1866—1951) — испанский историк и публицист, автор четырехтомной «Истории Испании» («Historia de Espana», 1900).

10 …л добился места на кафедре греческого языка… — Это случилось в 1891 г. в Саламанкском университете.

11 …перед комиссией, возглавляемой моим учителем доном Марселино Менендесом и Пелайо… — См. примеч. 2 к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» (наст. изд. С. 379).

12 …человек утонченного вкуса и большой изысканности, — дон Хуан Валера. — Хуан Валера и Алькала Гальяно (Valera у Alcala Galiano, 1824—1905) — писатель–ро- манист («Пепита Хименес», 1874, «Иллюзии доктора Фаустино», 1875, и др.) и государственный деятель, член Королевской испанской академии; письма Валеры о России, где он побывал, находясь на дипломатической службе, — ценный документ для истории взаимоотношений России и Испании в XIX в.

13 Фицморис–Келли, завершая свою выдающуюся «Историю испанской литературы» °° если таковых перемен не произойдет». — Джеймс Фицморис–Келли (Fitzmau- rice‑Kelly, 1875—1923) — английский писатель и филолог–испанист, автор биографии Сервантеса («Miguel de Cervantes Saavedra: A biographical, literary and historical study», 1892), предисловия и комментариев к «Дон Кихоту» (London, 1896). Унамуно цитирует его «Историю испанской литературы», впервые опубликованную в 1898 г. (рус. пер. 1923) (см.: Fitzmaurice‑Kelly J. A History of Spanish Literature. London, 1898. P. 398). Рамон Менендес Пидаль (Menendez Pidal, 1869—1968) — испанский филолог и исто- рик–медиевист. Академик, президент Королевской испанской академии.

14 …вытеснили Сальвадора Руэду, Маркину, Бароху °° а еще Хименеса, Мартинеса Руиса (Асорина), Валье–Инклана, Бенавенте и им подобных. — В 1905 г. Унамуно с большой долей точности перечисляет поэтов, писателей и драматургов, которые, наряду с самим Унамуно, войдут в историю испанской литературы начала—первой половины XX в.: Сальвадор Руэда (Rueda, 1857—1933), Хуан Рамон Хименес (Jimenez, 1881—1958) — поэты–модернисты; Эдуардо Маркина (Marquina, 1879—1946) — поэт, драматург, литературный критик; Хасинто Бенавенте и Мартинес (Benavente у Martinez, 1866—1954) —драматург, лауреат Нобелевской премии (1922); классиками испанской романистики станут Пио Бароха и Несси (Baroja у Nessi, 1872—1956), Хуан Мартинес Руис (псевд. — Асорин (Azorin), 1837—1967), Рамон дель Валье–Инклан (Valle‑Inclan, 1869—1936). Не назван, пожалуй, лишь поэт Антонио Мачадо и Руис (Machado у Ruiz, 1875—1939), один из самых значительных представителей «поколения 98 года».

15 …эрудиция °° как довелось мне писать в «Житии Дон Кихота и Санчо», опиум, усыпляющий духовное беспокойство. — Унамуно писал в главе LXVII части второй «Жития»: «…до нынешнего нашего упадка довела нас боязнь мыслить. Боязнь приступить к решению вечных проблем, боязнь поглубже заглянуть в сердце, боязнь извлечь наружу тайные тревоги, скрытые в вечных глубинах. Боязнь эта приводит к тому, что многие подменяют умственную активность эрудицией, усыпляющей духовную обеспокоенность либо дающей пищу духовной лени; нечто вроде игры в шахматы» (см.: наст. изд. С. 205).

16 …что бы ты думал, читатель? — «Марокканские письма» Кадальсо… — Хосе Кадальсо и Васкес (Cadalso у Vasquez, 1741—1782) — испанский писатель и военачальник. В «Марокканских письмах» («Cartas marruecas», 1779), наиболее значительном его литературном произведении, трое персонажей — два мавра и испанец — высказывают суждения о современном писателю испанском обществе.

17 …имена Беккера, Кампоамора, Аларкона, Валеры… — Густаво Адольфо Беккер (Becquer, 1836—1870), Рамон де Кампоамор и Кампоосорио (Campoamor у Campoo- sorio, 1817—1901), Педро Антонио де Аларкон (Alarcon, 1833—1891), Хуан Валера и Алькала Гальяно (Valera у Alcala Galiano, 1824—1905) — писатели и поэты, классики испанской литературы XIX в.

18 …Кардуччи, автор прекрасных работ о критиках и эрудиции, в своей речи от 8 августа 1873 г. a vent'anni cominciano a scriver critica». — Унамуно имеет в виду речь Кардуччи «По поводу народного образования» («Alia lega per l'istruzione del Popolo»); см.: Carducii G. Edizione nazionale delle Opere. Milano, 1943—1947. T. 25. P. 39.

19 …правду говорил Кьеркегор, сравнив поэтов с несчастными, которых поджаривают на медленном огне и чьи жалобные стоны преображаются в ушах тирана в сладкую музыку. — Унамуно имеет в виду афоризм Кьеркегора, открывающий его книгу «Афоризмы эстетика»: «Что такое поэт? Несчастный, переживающий тяжкие душевные муки; вопли и стоны превращаются на его устах в дивную музыку. Его участь можно сравнить с участью людей, которых сжигали заживо на медленном огне в медном быке Фаларида: жертвы не могли потрясти слуха тирана своими воплями, звучавшими для него сладкой музыкой» (Кьеркегор С. Афоризмы эстетика / Пер. П. Ганзена // Кьеркегор С. Дневник обольстителя. СПб., 2000. С. 193).

20 …и образцом для всех них является, конечно, Макс Нордау… — См. о нем примеч. 5 к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» (наст. изд. С. 380).

21 Критику превратили, как говорил Кардуччи, в некое новое искусство… — Возможно, речь идет о названной выше речи Кардуччи «По поводу народного образования» (см. примеч. 18).

22 А Маркина — поэт, и настоящий, стоит взять только последний его сборник стихов — «Элегии»… — Сборник вышел в свет в 1905 г.

23 …«туда стихи текут, куда влечет их прихоть»… — Источник цитаты установить не удалось.

24 …vade retro!.. — Обычное для заклинателей нечистой силы обращение к бесу.

«ДОН КИХОТ» ДЛЯ ДЕТЕЙ (С. 283)

Впервые: Unamuno М. de. El quijote de los ninos // Los lunes del Impartial. 1915. 13 de die.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. De esto у de aquello. Buenos Aires, 1951. Т. 1. P. 33—48.

1 …когда следовало бы читать «Хуанито», «Друга детей»… — «Хуанито», «Друг детей» — названия популярных в то время книг для детского чтения.

2 Один ученик, двенадцати лет, предпочитает читать «Эль сьюдадано и эль омбре»… — «Эль сьюдадано и эль омбре» («Гражданин и человек») — название журнала.

3 …о Мигеле Сереете, открывшем кровообращение… — Мигель Сервет (Servet, 151 1—1553) — испанский физиолог и теолог, долгое время жил и работал в Париже.

Его открытия в области кровообращения у человека произвели переворот в медицине того времени; как богослов Сервет подвергся обвинениям со стороны Жана Кальвина и был сожжен в Женеве на костре.

4 Оствальд, химик молодому человеку. — Вильгельм Фридрих Оствальд (1853— 1932) — немецкий химик, физик, философ–идеалист; иностранный член–корреспондент Петербургской Академии наук (1896); лауреат Нобелевской премии по химии (1909).

БЛАЖЕНСТВО ДОН КИХОТА (С. 287)

Впервые: Unamuno М. de. La bienaventuranza de Don Quijote // Caras у Caretas. 1922. 8 de jul.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. De esto у de aquello. Buenos Aires, 1951. Т. 1. P. 56—59.

1 «Писец, при этом присутствовавший °° иначе сказать — умер». — В романе Сервантеса приведенные слова относятся к главе LXXIV части второй.

2 …когда Пилат, великий шутник, выставил его пред толпою, сказавши: «Се — человек!» — См. примеч. 89 к главе XXIX части первой «Жития» (наст. изд. С. 347).

3 «Блаженны безумцы, ибо они насытятся истиной!» — Подражание евангельскому тексту; ср.: «Блаженны нищие духом Блаженны плачущие Блаженны кроткие…» и т. д. (Мф. 5:3—11).

ДЕТСТВО ДОН КИХОТА (С.289)

Впервые: Unamuno М. de. La ninez de Don Quijote // Unamuno M. de. De esto у de aquello. Buenos Aires, 1951. Т. 1. P. 70—74.

Перевод выполнен по этому изданию.

Эссе написано в 1932 г.

1 Тереса де Хесус и ее братишка сколько ради святости. — См. примеч. 127 к главе VIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 351—352).

2 Обратимся к последнему испанскому классику, к Галъдосу °° У Гальдоса нет воспоминаний о его собственном детстве, детстве на острове Гран Канариа. — Бенито Перес Гальдос (Perez Galdos, 1843—1920) — писатель, самый яркий представитель испанского реализма XIX в., автор семидесяти семи романов, а также драм, публицистических и литературно–критических произведений. Родился в г. Лас–Пальмас‑де–Гран Канариа, столице провинции, которую составляют острова Гран Канариа, Лансароте, Фуэртевентура.

3 Народы, которые один наш друг именует фольклорными… — О ком идет речь, установить не удалось.

4 Пишущий эти строки как‑то раз, по поводу одного aplec de la protesta в Барселоне, на котором он присутствовал °° сказал: «Вы навсегда останетесь детьми, леван- тийцы! Вы захлебываетесь в эстетике». — Унамуно приводит строку из своего стихотворения «Митинг протеста» («L'aplec de la protesta», 1906). С середины XIX в. Барселона — крупнейший центр рабочего движения в Испании.

5 Так пересекли океан Кортес, Писарро, Орельяна… — О Кортесе и Писарро см. примеч. 7 к эссе «Рыцарь Печального Образа» (наст. изд. С. 371) и примеч.48 к главе XI части первой «Жития» (наст. изд. С. 341); Франсиско Орельяна (Orellana, 1470—1550) — конкистадор, сподвижник Франсиско Писарро.

6 Духовное детство кончается в человеке, когда он сталкивается со смертью, понимая, что предстоит умереть; когда ему сообщает об этом зрелость, — как хорошо это знал Леопарди! — Размышления о смерти и безысходности жизни характеризуют все творчество итальянского поэта–романтика Джакомо Леопарди (Leopardi, 1798—1837); он, в частности, выдвинул идею «infelicita» (букв.: «несчастье») — универсального зла как источника вечных страданий всего живого. По–видимому имеется в виду стихотворение «Последняя песнь Сафо» («Ultimo canto di Saffo», 1822), в котором есть такие строки: «Здесь, на земле, лишь я одна блаженства / Из кубка скряги Зевса не вкушала, / Когда рассталась с наважденьем детства. / Дни радости бесследно исчезают. / Их заменяют старость и болезни, / И смерти хладной неотступна тень» (Леопарди Д. Последняя песнь Сафо / Пер. А. Махова // Леопарди Д. «Стих итальянский напоен слезами…»: Стихотворения. М., 1998. С. 47—49).

«В ОДНОМ СЕЛЕНЬЕ ЛАМАНЧИ…»

(С. 292)

Впервые: Unamuno М. de. «En un lugar de la Mancha…» // Ahora. 1932. 8 de die.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. De esto у de aquello. Buenos Aires, 1951. Т. 1. P. 74—78.

1 «В одном селенье Ламанчи…» — Существует испанский народный романс, который начинается так же, как глава I «Дон Кихота».

2 …из тех, что по традиции именуются одиннадцатисложниками для галисийской волынки… — Речь идет об одном из размеров, характерных для испанской народной поэзии.

3 Когда апостол Павел «Савл, Савл, что ты гонишь меня?» — и почувствовал тогда, что Христос существует. — См.: Деяния святых Апостолов. 9:4.

4 И Дон Кихот, и Санчо, и Домине Кабра, и Сехисмундо, и дон Альваро, и дон Хуан Тенорио — все это мифы, каковыми являются и Сервантес, и Кеведо, и Кальдерой, и герцог де Ривас, и Соррилья… — Унамуно перечисляет персонажей классических произведений испанской литературы, а вслед за этим —. их авторов. Лиценциат Кабра — персонаж романа Кеведо «История жизни пройдохи по имени дон Паблос» (см. примеч. 193 к главе LVI части второй «Жития» — наст. изд. С. 360); для испанца Кабра — олицетворение скупости, так же как для русского читателя — гоголевский Плюшкин. О Сехисмундо см. примеч. 280, 283 к главе LXXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 368, 369). Дон Альваро — персонаж пьесы герцога де Риваса «Дон Альваро, или Сила судьбы» («Don Alvaro, о La fuerza del sino», 1835). О доне Хуане Тенорио см. примеч. 58 к главам XII и XIII части первой «Жития» (наст. изд. С. 343). О Кеведо см. примеч.193 к главе LVI части второй «Жития» (наст. изд. С. 360). О Кальдероне см. примеч. 203 к главе LVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 361). Анхель де Сааведра и Рамирес де Бакедано (Saavedra у Ramirez de Baquedano), герцог де Ривас (Ribas) (1791—1865), — поэт и драматург эпохи романтизма, автор сборника стихов «Исторические романсы» («Romances historicos», 1841). Хосе Соррилья и Мораль (Zorrilla у Moral, 1817—1893) — поэт и драматург эпохи романтизма, самое знаменитое его произведение — пьеса «Дон Хуан Тенорио» («Don Juan Tenorio», 1844).

5 …по случаю празднования столетия еще одного национального мифа, Кастелара… — Эмилио Кастелар и Риполь (Castelar у Ripoll, 1832—1899) — испанский политик, оратор, общественный деятель, автор большого числа научных трудов, в том числе книг «История республиканского движения в Европе» («Historia del movimiento repub- licano en Europa», 1875) и «Современная Россия» («La Rusia contemporanea», 1881).

6 …с дарственными надписями и автографами Муссолини, Гинденбурга, Макдо- нальда, Масарика… — Бенито Муссолини (Mussolini; 1883—1945) — фашистский диктатор Италии в 1922—1943 гг.; Пауль фон Гинденбург (Hindenburg, 1847—1934) — президент Германии; в 1925—1933 гг. передал власть фашистам, поручив Гитлеру сформировать правительство; Джеймс Рамсей Макдональд (Macdonald, 1866—1937) — один из основателей и лидеров лейбористской партии Великобритании, в 1924 и 1929— 1931 гг. — премьер–министр; Томаш Масарик (Masaryk, 1850—1937) — президент Чехословакии в 1918—1935 гг.

7 …как сказал Эса де Кейроьи в конце своей «Реликвии»… — См.: Эсса де Кей- рошЖ. М. Собр. соч.: В 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 686, а также примеч.102 и 103 к главе XLV части первой «Жития» (наст. изд. С. 349).

8 …мсье Эррио, тоже из породы исследователей, в беседе с нашим премьером… — Эдуард Эррио (Herriot, 1872—1957) — французский политик; публицист, историк, литературный и музыкальный критик («Мадам Рекамье и ее друзья» (1904); «К истории французской литературы» (1905), «Новая Россия» (1922), «Жизнь Бетховена» (1929)). В 1932 г. — глава правительства и министр иностранных дел. Премьер–министром Испанской республики в 1931—1933 гг. был Мануэль Асанья (Azana, 1880—1940).

9 …вспомнил жутковатое каприччо Гойи, где изображен мертвец, вылезающий из могилы, с листком, на котором начертано одно только слово, итог загробных его исследований: «Ничто!». — Имеется в виду лист 69 из серии офортов Франсиско де Гойи и Лусьентеса (Goya у Lucientes, 1746—1828) «Бедствия войны» («Los desastres de la guerra», 1810—1820, опубл. 1863), который называется «Ничто. Этим все сказано» («Nada. Ello dira»). См.: Loga D. Goya. Leipzig, 1910. P. 36.

10 Самое исконное и самое подлинное испанское слово «nada», так же как и созвучное с ним испанское слово «gana». — «Gana» («хотение», «желание»), «nada» («ничто») — слова, важные для философской концепции Унамуно. Считая, что они не имеют точных аналогов в других языках и отражают мировосприятие, свойственное именно испанцам, он сопоставлял их в своей «Агонии христианства»: «Испанское слово «voluntad» (воля) не имеет живых истоков в обыденном народном языке. (…) В испанском то, что исходит из мужских органов, называется не волей, а желанием, хотением («1а gana»). (…) Хотение не есть способность интеллектуальная, и хотение может привести к не–хотению. Вместо воли оно порождает не–волю, «noluntad» от «nole», не хотеть. А не–воля, дитя не–желания, ведет к ничто. Ничто, «nada»! Вот еще одно испанское слово, полное жизни и бездонных резонансов» (Унамуно М. де. Агония христианства / Пер. Е. Гараджи // Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. Киев, 1996. С. 337).

11 Ведь о том, что такое «ничто» и «небытие», Гойя знал не хуже, чем земляк его, Мигель де Молинос °° тот самый, который рекомендует нам признать и свое ничтожество, и небытие и отдалиться даже от Господа Бога. — Мигель де Молинос (Molinos, 1628—1697) — испанский теолог, проповедник квиетизма. В 1685 г. был брошен в тюрьму как еретик, отрекся от своего учения перед судом инквизиции. Главный его труд называется «Духовный поводырь» («Guida spirituale», 1675). Унамуно возвращается к мысли Молиноса о необходимости полного смирения в книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов», где приводит следующую цитату из «Духовного поводыря»: «Тому, кто хочет преуспеть в мистическом познании, следует отрешиться и отказаться от пяти вещей: во–первых, от вещей сотворенных; во–вторых, от вещей временных; в–третьих, от самих даров Духа Святого; в–четвертых, от самого себя; и в–пятых, надо отрешиться от самого Бога» (см.: Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 209). Молинос, так же как и Гойя, был родом из Арагона: Молинос родился в городке Муньеса, Гойя — в Фуэндетодосе, близ Сарагосы.

12 …когда мы творим миф об Испанской демократической республике трудящихся всех классов. — См.: наст. изд. С. 320.

13 Однако «уснем же, душа, уснем»… — Цитата из явления 3 действия четвертого драмы Кальдерона «Жизнь есть сон» (см.: Кальдерон П. Пьесы: В 2 т. М., 1961. Т. 1. С. 546).

И. СТИХИ УНАМУНО О ДОН КИХОТЕ КРОВЬ ДУШИ (С.295)

Впервые: Unamuno М. de. La sangre del espiritu // Unamuno M. de. Rosario de sonetos Hricos. Madrid: Fernando Fe, 1911.

Перевод печатается по изданию: Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Л., 1981. Т. 1. С. 35.

1 Уже латынь Сенеки… — См. примеч. 1 к фрагменту из книги «Испанская идеология» А. Ганивета (наст. изд. С. 392).

2 И в нем плывет Рисаля и Хуареса народ… — Хосе Рисаль (Rizal, 1861—1896) — выдающийся филиппинский писатель, активно выступавший против испанского владычества на Филиппинах. Был казнен испанскими властями. Бенито Пабло Хуарес (Juarez, 1806—1872) — мексиканский государственный деятель, трижды избиравшийся президентом Мексиканской республики. Руководил борьбой против французской интервенции в 1863—1867 гг. «Упоминанием Рисаля и Хуареса Унамуно подчеркнул, что провозглашенное им вечное родство народов, говорящих на испанском языке, не имеет ничего общего с колониальным владычеством Испании» (Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Т. 1. С. 497 (комментарий И. А. Тертерян)).

ПОД ЭТИМ ДЕРЕВОМ В ТЕНИ… (С. 296)

Впервые: Unamuno М. de. De este arbol a la sombra… // Unamuno M. de. Rimas de dentro. Valladolid: Edition privada, 1923.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Antologia poetica. La Habana: Editorial Arte у Literatura, 1979. P. 112.

ГОСПОДЬ МОЙ ДОН КИХОТ, Я ГРУДЬ НАРОДА…

(С. 297)

Впервые: Unamuno М. de. Tu evangelio, mi Senor Don Quijote // Unamuno M. de. De Fuerteventura a Paris: Excelsior, 1925.

Перевод печатается по изданию: Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М.: Книга, 1988. С. 263—264.

1 Хотя примеру Павла он потом Последует. — В контексте стихотворения существенно, что апостол Павел взялся нести свет новой веры язычникам, погрязшим в идолопоклонстве.

СЛОВА, КОТОРЫМИ ПИСАЛ КЕВЕДО…

(С. 298)

Впервые: Unamuno М. de. Palabras del idioma de Quevedo // Unamuno M. de. De Fuerteventura a Paris. Excelsior, 1925.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Antologia poetica. La Habana: Editorial Arte у Literatura, 1979. P. 124.

1 Слова, которыми писал Кеведо запутанных идей хитросплетенья. — См. примеч. 193 к главе LVI части второй «Жития» (наст. изд. С. 360).

КРАСНА ОТ КРОВИ, КАИНОМ ПРОЛИТОЙ…

(С. 299)

Впервые: Unamuno М. de. i Ay, triste Espana de Cain, la roja! // Unamuno M. de. De Fuerteventura a Paris. Paris: Excelsior, 1925.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Antologia poetica. La Habana: Editorial Arte у Literatura, 1979. P. 131.

1 Земля Антонио Мачадо. — Эпиграф взят из стихотворения Мачадо «По землям Испании» (сборник «Поля Кастилии», 1912).

2 …Рипальды, мудреца–иезуита. — Иероним Рипальда (Ripalda, 1536—1618) — испанский богослов, писатель; автор книги «Катехизис и краткое толкование христианского учения» («Catequismo у exposition breve de la doctrina cristiana», 1618).

МОЙ СЕРВАНТЕС, КРОТКИЙ ФАНТОМ…

(С. 300)

Впервые: Unamuno М. de. Ensfllame a Clavileno // Unamuno М. de. De Fuerteventura a Paris: Excelsior, 1925.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Poesfas escogidas. Buenos Aires, 1965. P. 175.

1…оседлай‑ка мне Клавиленьо… — В романе Сервантеса о приключении Дон Кихота и Санчо с деревянным конем Клавиленьо рассказано в главе XLI части второй.

ТАМ, НА ФУЭРТЕВЕНТУРЕ…

(С.301)

Впервые: Unamuno М. de. iAy, que molino de viento! // Unamuno M. de. Cancionero. Buenos Aires: Lozada, 1953.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Antologia poetica. La Habana: Editorial Arte у Literatura, 1979. P. 148.

Стихотворения, составившие сборник, написаны в 1928—1936 гг. Комментируемое стихотворение датируется 1928 г.

1 Там, на Фуэртевентуре… — Фуэртевентура — один из Канарских островов, где Унамуно находился в ссылке в 1924—1925 гг.

2 …ветром Колумбова моря… — На Канарских островах Колумб в последний раз высадился на землю во время первого плавания через Атлантику, до того как достиг Америки.

В ОДНОМ СЕЛЕНЬЕ ЛАМАНЧИ…

(С. 302)

Впервые: Unamuno М. de. En un lugar de la Mancha // Unamuno M. de. Cancionero. Buenos Aires: Lozada, 1953.

Перевод печатается по изданию: Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. JI., 1981. Т. 1. С. 50.

Стихотворение датируется 1928 г.

В одном селенье Ламанчи… — См. примеч. 1 к эссе «В одном селенье Ламанчи…» (наст. изд. С. 386).

Из клетки Святейшей службы… — Святейшая служба — инквизиция.

…из нового Романсеро. — См. примеч. 14 к эссе «О чтении и толковании, Дон Кихота»» (наст. изд. С. 381).

ВОИСТИНУ БЛАГОДАРЯ ТЕБЕ…

(С.303)

Впервые: Unamuno М. de. Yo se quien soy, Don Quijote // Unamuno M. de. Cancionero. Buenos Aires: Lozada, 1953.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Antologia poetica. La Habana: Editorial Arte у Literatura, 1979. P. 157.

Стихотворение датируется 1928 г.

1…я знаю, кто я есмь… — Обыгрываются слова Дон Кихота из главы V части первой романа Сервантеса: «Я знаю, кто я такой».

1 Жизнь есть не только сон… — См. примеч. 139 к главе XXIV части второй «Жития» (наст. изд. С. 353).

И БЫЛ ТОТ ЧЕЛОВЕК ДОНЕЛЬЗЯ ХУД… (С. 304)

Впервые: Unamuno М. de. Erase un hombre muy flaco // Unamuno M. de. Cancionero. Buenos Aires: Lozada, 1953.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Antologia poetica. La Habana: Edi- torual Arte у Literatura, 1979. P. 149.

Стихотворение датируется 1928 г.

ОТКРОЙСЯ МНЕ, О СТРОЙ НАРОДНОЙ РЕЧИ… (С.305)

Впервые: Unamuno М. de. Abreme tus entranas, mi romance… // Unamuno M. de. Cancionero. Buenos Aires: Lozada, 1953.

Перевод печатается по изданию: Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Л., 1981. Т. 1. С. 52.

Стихотворение датируется 1928 г.

МОЯ РОДИНА (С. 306)

Впервые: Unamuno М. de. Mi patria // Unamuno M. de. Cancionero. Buenos Aires: Lozada, 1953.

Перевод выполнен по изданию: Unamuno М. de. Antologia poetica. La Habana: Editorial Arte у Literatura, 1979. P. 159.

Стихотворение датируется 1929 г.

1 И остров Баратарья… — Баратарья (Баратария) — вымышленный остров, на котором губернаторствовал Санчо Панса и где он вершил справедливый суд.

2 …над толедскою волною… — Речь идет о реке Тахо (город Толедо расположен в излучине Тахо).

3 …огонь Иберии… — Иберия — древнее название Испании (по названию племени иберов, заселявших Пиренейский полуостров до его завоевания римлянами).

III. ОБРАЗ ДОН КИХОТА У АНХЕЛЯ ГАНИВЕТА ИЗ КНИГИ «ИСПАНСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ» (С.307)

Впервые: Ganivet A. Idearium espanol. Granada: Imprenta Sabatel, 1897.

Перевод выполнен по изданию: Ganivet A. Idearium espanol. El porvenir de Espana. Madrid: Espasa‑Calpe, 1970.

Анхель Ганивет Гарсиа (Ganivet Garcia, 1862—1898) — испанский писатель и философ, единомышленник и друг Унамуно, духовный предтеча «поколения 98 года». Известный дипломат, с февраля 1896 по август 1898 г. был консулом Испании в Гельсингфорсе (ныне — Хельсинки), а в конце 1898 г. — в Риге.

…есть порождение христианского чувства и сенекистской философии… — Луций Анней Сенека (ок.4 до н. э. —65 н. э.) — римский философ–стоик, родился и жил в Кордубе (ныне — испанский город Кордова), воспитатель императора Нерона, по приговору которого покончил жизнь самоубийством. Этическое учение Сенеки (презрение к смерти, проповедь свободы от страстей) оказало большое влияние на формирование христианской идеологии. Ганивет считал, что учение Сенеки во многом сформировало испанский национальный характер. В «Испанской идеологии» Ганивет, в частности, писал: «Если представить себе идеальное устройство Испании, то самым глубинным основанием его морали и даже религии, как бы связующим цементом, окажется стоицизм — естественный и человечный стоицизм Сенеки» (Ganivet A. Idearium espanol. El porvenir de Espana. P. 9).

1 Сервантес — ум, который всего глубже °° над чувством гуманности. — Этот абзац из книги Ганивета Унамуно цитирует в главе XXII части первой «Жития», где противопоставляет точке зрения своего друга собственное понимание ситуации с га- лерниками (см.: наст. изд. С. 74—75).

2 …другие конкистадоры покоряли страны для Испании… — Конкистадоры — участники завоевательных походов в Южную и Центральную Америку в XV‑XVI вв. Наиболее известные предводители отрядов — Нуньес де Бальбоа, Франсиско Писарро, Эрнан Кортес. В переводе с испанского «conquistador» и означает «покоритель», «завоеватель». См. примеч. 33 к главе VIII и примеч. 48 к главе XI части первой (наст. изд. С. 339, 341), а также примеч. 7 к эссе «Рыцарь Печального Образа» (наст. изд. С. 371).

3 …покорил саму Испанию, сидя в тюрьме. — Замысел первой части «Дон Кихота» возник у Сервантеса в 1602 г., когда он находился в севильской тюрьме, обвиненный в растрате казенных денег.

4 …это фигурки, движущиеся подобно божественным интуициям… — Образ, который использует Ганивет, восходит к платоновскому учению о чистых идеях (см. примеч. 255 к главе LXVII части второй «Жития» — наст. изд. С. 366).

5 …как неповторимые стихи наших мистиков… — См. примеч. 266 к главе LXVIII части второй «Жития» (наст. изд. С. 367).

6 …в нем все добродетели ария… — В XIX в. термин «арии» («арийцы») относился к народам, принадлежавшим к индоевропейской языковой общности.

ИЗ КНИГИ «БУДУЩЕЕ ИСПАНИИ» (С. 309)

Впервые (отдельное издание): Unamuno М. de., Ganivet A. El porvenir de Espana. Madrid: Renacimiento, 1912. Сборник составили открытые письма о судьбе Испании, которые Унамуно и Ганивет адресовали друг другу и публиковали в 1898 г. в журнале «Эль Дефенсор де Гранада».

Перевод выполнен по изданию: Ganivet A. Idearium espanol. El porvenir de Espana. Madrid: Espasa‑Calpe, 1970.

1 Для этого вы и прибегли к неподражаемой символике «Дон Кихота»… — Ганивет имеет в виду эссе «Смерть Дон Кихоту!» (см.: наст. изд. С. 244—247).

Примечания

1

Здесь и далее в настоящем издании цитаты из романа Сервантеса приводятся по переводу, выполненному Г. Лозинским (см.: Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский. М., Л.: Academia, 1932—1934. Т. 1—2; имя переводчика на титульном листе книги не указано по политическим мотивам). Включая сервантесовские цитаты в свое «Житие Дон Кихота и Санчо», Унамуно часто обыгрывает те особенности испанского текста, которые могут быть не отражены в существующих переводах. В таких случаях текст перевода Лозинского подвергается некоторым изменениям, каждый раз оговариваемым в подстрочных примечаниях переводчиков. Таким же образом, под строкой, отмечаются в данном издании особенности индивидуального словоупотребления в тексте самого Унамуно.

2

В переводе Г. Лозинского: «тощий»; в подлиннике Унамуно подчеркивает, что и Сервантес, и Уарте (ниже) употребляют одну и ту же лексику: в тексте Сервантеса — «seco de carnes»; в подлиннике Унамуно прилагательному соответствует однокоренное существительное «sequedad» («сухопарость»).

3

В тексте Сервантеса: «немало» («muchas fanegas»).

4

В переводе Г. Лозинского: «рехнулся». Замена связана с осмыслением цитаты в контексте Унамуно.

5

В переводе Г. Лозинского: «совершенно свихнувшись».

6

В переводе Г. Лозинского: «славы».

7

В переводе Г. Лозинского: «для пользы родной страны».

8

В переводе Г. Лозинского: «случайностям».

9

Слово это, согласно этимологии доктора Уарте, состоит из трех компонентов: существительного «hijo» — сын, «d» — усеченного предлога («de»), выражающего категорию принадпеж- ности, и местоимения «algo» — «нечто», «что‑то».

10

У Г. Лозинского: «по его мнению».

11

В переводе Г. Лозинского: «девушками»; в тексте Сервантеса: «doncellas» — «девственницами», на чем и основаны дальнейшие построения Унамуно.

12

В переводе Г. Лозинского: «весьма»; но в тексте Сервантеса параллелизм намеренно подчеркнут: «рог ser muy gordo era muy pacifico» («поскольку он был очень тучен, он был очень миролюбив»).

13

В переводе Г. Лозинского: «не желает ли он подкрепиться».

14

В переводе Г. Лозинского: «двух уже упомянутых девиц».

15

В переводе Г. Лозинского: «Безобразные и наглые людишки». Однако комментарий Унамуно требует, чтобы эпитет «soberbio» («gente descomunal у soberbia») был переведен в соответствии со своим теологическим значением.

16

В переводе Г. Лозинского: «не отличавшийся кротостью».

17

В переводе Г. Лозинского: «это приключение, как и иные, подобные ему, относится к роду приключений не на островах, а на перекрестках дорог». Ответ Санчо в этом переводе не учитывается.

18

В переводе Г. Лозинского: «перевернуть мир».

19

В переводе Г. Лозинского: «грубиянам». «Villano» в первом значении этого слова: «человек низкого (подлого) звания», «простолюдин».

20

В переводе Г. Лозинского: «Мне весьма приятно, что ты ищешь опоры в моей храбрости, которая тебя не покинет, хотя бы твоя душа покинула тело». При точности смысла переводчик не воспроизводит игры слов: «animo» (дух) и «anima» (душа), которую использует Унамуно.

21

В переводе Г. Лозинского: «она ничуть не жеманится, ко всем лезет, со всеми дурачится, и все ее смешит и потешает». В тексте Сервантеса Санчо дал Дульсинее весьма двусмысленную характеристику, употребив слово «cortesana», которое может означать и «столичная особа», и «куртизанка».

22

В переводе Г. Лозинского: «…каково же должно быть безумие Дон Кихота, если и этот бедняк заразился им и спятил с ума!» Для того чтобы передать развитие мысли Унамуно, необходимо сохранить слово «неистово» (в тексте Сервантеса: «vehemente»).

23

В переводе Г. Лозинского: «возможно, что разлетелись бы прахом все их планы». «Планы» заменены на «доброе намерение» («buena intencion») в соответствии с ироническим комментарием Унамуно.

24

В издании 1932 г. напечатано: «простых»; видимо, это опечатка (в тексте Сервантеса: «cosas de mucho gusto у pasatiempo»).

25

В переводе Г. Лозинского: «безрассудно», но слово «impertinente», кроме значения «безрассудный», имеет еще значение «неуместный», которое и обыгрывает Унамуно.

26

В переводе Г. Лозинского: «безрассудно», но слово «impertinente», кроме значения «безрассудный», имеет еще значение «неуместный», которое и обыгрывает Унамуно.

27

В переводе Г. Лозинского: «безрассудно», но слово «impertinente», кроме значения «безрассудный», имеет еще значение «неуместный», которое и обыгрывает Унамуно.

28

В переводе Г. Лозинского: «от времени до времени усмехалась».

29

В переводе Г. Лозинского: «тазового шлема». В тексте Сервантеса— словечко, изобретенное Санчо: «baciyelmo» (от «ЬасГа» — таз и «yelmo» — шлем).

30

а «той безапелляционной отваги утверждать свое, которая, твердой стопой попирая землю либо смиренно возводя очи горе, посредством всемирной иллюзии созидает науки и религии» (португ.; орфография XIXв.)103

31

В переводе Г. Лозинского: «напоминал скорей каменную статую, чем живого человека». Предлагаемый перевод учитывает смысловую и стилистическую игру Унамуно (постоянное противопоставление «человека плотского» и «человека духовного»).

32

В переводе Г. Лозинского: «поколений».

33

В переводе Г. Лозинского: «лабиринт заблуждений».

34

В переводе Г. Лозинского: «Добрая надежда лучше худого надела». Этот перевод не позволяет передать чисто унамуновскую игру значениями слова «posesion» («владение», «обладание»).

35

В переводе Г. Лозинского: «Санчо, братец, веди меня ко дворцу Дульсинеи; кто знает, быть может, она уже проснулась».

36

В переводе Г. Лозинского: «если только он и меня не превратил в какое‑нибудь чудище».

37

В переводе Г. Лозинского: «с какой покорностью». Унамуно обыгрывает ниже и слово «лицо», и слово «смирение».

38

В переводе Г. Лозинского: «Ну, раз ты так решил, мой добрый, мой разумный, христиански настроенный и чистый сердцем Санчо, то оставим в покое эти чучела и поищем приключений получше и поблагороднее».

39

В переводе Г. Лозинского: «просеивать овес». В подлиннике Унамуно, как и в тексте Сервантеса: «cebada» — слово, которое во всех словарях переводится как «ячмень» («овес» по–испански «avena»).

40

К этому месту Унамуно сделал примечание: «Почувствовал я было искушение приписать: «и какой сдвиг», — «какой подвиг и какой сдвиг ему суждено совершить» — но быстро справился с соблазном. Ненавижу словесные выкаблучивания и каламбуры, свидетельства ума самого жалкого и убогого». Игра слов, которой пренебрег Унамуно, в подлиннике строится на близости по звучанию слов «hazana» (подвиг) и «асепа» (водяная мельница).

41

В переводе Г. Лозинского: «из числа духовников, приставляемых к домам иных вельмож, — один из тех, кто, не будучи по рождению вельможей, не в состоянии обучить вельмож обязанностям их сана; из тех, кто стремится к тому, чтобы великолепие знати измерялось скаредностью их собственной души». В тексте Сервантеса: «1а grandeza de los grandes», т. е. непереводимая понятийная игра (в буквальном переводе «величие великих» значит в то же время «величие грандов»).

42

В переводе Г. Лозинского: «олухом».

43

В переводе Г. Лозинского: «и, ежели Бог допустит».

44

В переводе Г. Лозинского: «…ибо ни он, ни я таких шуток не любим».

45

В переводе М. Кузмина (ему принадлежит часть стихотворных переводов в цитируемом издании): «огромным» (в тексте Сервантеса: «valientes»: 1) сильный, крепкий, мощный; 2) храбрый, доблестный, отважный).

46

В подлиннике Унамуно — шутка, основанная на непереводимой игре значениями слова «credito»: 1) вера, доверие (credito mutuo — взаимное доверие); 2) долг, кредит (credito mutuo — взаимный кредит). Общества взаимного кредита были широко распространены в Испании того времени.

47

орел не ловит мух (лат.)

48

человек пресный (лат.).

49

итак, пусть это будет право (лат.).

50

В переводе Г. Лозинского: «вымыслы». В тексте Сервантеса: «conceptos» («взгляды, воззрения»). Это значение и фигурирует в подлиннике Унамуно.

51

«Царей завоевал, страшных китов победил, могучий на земле и на море, Лекейтио». {лат.)

52

Отца семейства (лат.).

53

Значение «добрый», «хороший», «благой» по–испански передаются одним и тем же словом bueno и Унамуно обыгрывает это обстоятельство.

54

Там есть аналитическая формула преступника, и с ее помощью в нужный момент облик его можно воссоздать. Было бы жаль, если бы восторги в отношении антропометрии привели нас к тому, чтобы презреть те данные, которых не выразить в цифрах, не определить', не свести к мертвым аналитическим формулам, но которые полны истинной реальности, как например внешность и род занятий человека, — официальные данные, каковые еще недавно требовалось указывать для рекрутов, их родителей или заинтересованных лиц.

55

Уарте де Сан Хуан (1530? —1591) — испанский философ и врач, автор названной книги.

56

Я противопоставляю понятия «факт» и «деяния», потому что многие вещи, повторяясь неоднократно, меняют свою природу, например «труд» и «труды».4

57

В переводе Г. Лозинского: «не уродовал». В тексте Сервантеса игра слов: «retratar» («изобразить») и «maltratar» («обезобразить»), которую развивает Унамуно.

58

Забывчивый читатель вспомнит, что дон Альваро Тарфе был тем самым кабальеро, который объявил в гостинице в присутствии алькальда одного селения и писца, что Дон Кихот Ламанчский, находящийся здесь, не тот, который был выведен в книге Авельянеды (глава LXXII части второй).7

59

Едва ли сыщется Санчо Панса (из числа хоть в какой‑то степени посвященных в тайну рыцарского безумия), который на основании того, что он мнит роковыми последствиями некоего учения, не сделает выводов о логичности последнего, исходя при этом из нижеследующего допущения: истиной является только то, что не чревато роковыми последствиями.

60

Он тучен и одышлив!

Вот, Гамлет, мой платок, лоб оботри, (англ.)

61

Правду сказать, философия Дон Кихота не была таковой для Шекспира, ведь в «Макбете» (акт I, сц. 4) король говорит, что по лицу невозможно представить себе свойства души:.

There's no art

To find the mind's construction in the face.10 (Никто

He распознает душу по лицу, (англ.).

62

Обнаженная натура великолепна для изучения рисунка, но это еще не значит, что нагота художественна сама по себе. Не забудем, что бывает нагота и в литературе, она полезна для зарисовок, и вот ее‑то в так называемых зарисовках с натуры нам выдают за самую суть искусства.16

63

Иконография Дон Кихота. Гелиографическая и фототипическая репродукция 101 эстампа, выбранного из 60 иллюстрированных изданий, которые были опубликованы за двести пятьдесят семь лет и т. п., осуществленная полковником Франсиско Лопесом Фабра. Барселона, 1870.17

См. в этой работе иллюстрации из французских изданий. Во французском переводе 1836—1837 и 1862 гг. (Париж) Луи Виардо^18 у Дон Кихота сверхзакрученные усы; он похож на brave gaulois (бравого галла — фр.) у Бертеля и Деморена во французских изданиях 1868 и 1844 гг. (Париж),19 и его можно принять за Роланда на рисунках К. Сталя в издании на испанском языке, выпущенном в Париже в 1864 г.20 На одном из изображений он представлен с кнутом (французский перевод, Париж, 1622), на других — с пером (1799 и 1825 гг., у Лефебюра) и в сапогах с отворотами (французский перевод П. Бушона, Париж, 1821—1822).21 На иллюстрации Телори (французский перевод, Париж, 1863) он похож на Мефистофеля.22 Об иллюстрациях Постава Доре говорить не стоит: его живописный гений менее всего подходит для иллюстраций к «Дон Кихоту».23

64

Заметно и глубоко ощутимо гениальное братство Веласкеса и Сервантеса. Тот и другой изображали рыцарей — братьев по духу (сравните Дон Кихота и маркиза де Спинола), тот и другой — плутов, уродов и злодеев: дурачка Кориа, Эзопа, Мениппа, «Менины» и т. д.; Санчо, Мариторнес, Ринконете и Кортадильо и т. д.33 Чтобы изобразить Дон КАхота, нужно изучить как Сервантеса, так и Веласкеса.

См. в упомянутой «Иконографии» иллюстрации Уррабьеты в мадридском издании 1847 г.,27 иллюстрации доца Луиса де Мадрасо в барселонском издании 1859—1862 гт.,28 иллюстрации Сарсы (Барселона, 1863).29 Иллюстрации дона Л. Ферранта (Барселона, 1859—1862)30 являются наиболее офранцуженными. В упомянутых иллюстрациях, которые дон Луис де Мадрасо сделал для 48–го испанского издания (Барселона, 1859—1862), и особенно в той, что представляет Хитроумного идальго, принимающего великую принцессу Микомикону, Дон Кихот очень похож на святого Игнатия Лойолу, каким его изобразил на своем портрете Санчес Коэльо,31 как я не раз замечал. Дон Кихот начал свои приключения в пятьдесят лет, незадолго до того, как о его истории узнали. Рыцарь Христова войска умер за сорок с лишним лет до того. Ведомый этим сходством, я часто думал о донкихотстве Иньиго де Лойолы, перечитывая одну из первых глав «Жития», написанного отцом Риваденейрой. А каким анахронизмом и нелепостью было бы говорить об иезуитском донкихотстве и о донкихотовском иезуитстве сегодня! Впрочем, докихотовские лица изобилуют в нашей живописи, как и души Дон Кихотов в нашей литературе.

65

Заметно и глубоко ощутимо гениальное братство Веласкеса и Сервантеса. Тот и другой изображали рыцарей — братьев по духу (сравните Дон Кихота и маркиза де Спинола), тот и другой — плутов, уродов и злодеев: дурачка Кориа, Эзопа, Мениппа, «Менины» и т. д.; Санчо, Ма- риторнес, Ринконете и Кортадильо и т. д.33 Чтобы изобразить Дон Кйхота, нужно изучить как Сервантеса, так и Веласкеса.

66

Создаются карикатуры на карикатуры, вплоть до того, что стирается первоначальный образ, сходство с ним исчезает; возникает традиционный тип, и никто не изучает натуру. В сфере морали происходит то же самое; миф поглощает живого человека, и к тому же действует на него, определяя его поступки.

67

До такой степени доходит пренебрежение буквой, что на гравюрах, которыми дон X. Ри- вельес проиллюстрировал академическое издание 1819 г.,35 Санчо и Карденио, о которых говорится, что они вцепились друг другу в бороды (глава XXIV части первой; том 1, с. 285, строка 11), оба изображены безбородыми. Серьезнейшая ошибка, и тем более пагубная для искусства, чем чаще она повторяется, — изображать Санчо без бороды. О бесспорности ошибки говорит то, что его хозяин требует, чтобы он брил бороду: «…очень уж она у тебя густая, всклокоченная и нечесаная, и если ты не будешь скоблить ее бритвой по крайней мере через день, всякий увидит твое происхождение с расстояния мушкетного выстрела» (глава XXI части первой). А была она у него, должно быть, жесткая, потому что, когда через три дня он выехал из деревни, — а «с помощью разумной философии» я заключаю, что в путь он отправился бритым, — и встретился с крестьянками из Тобосо, и настаивал, что одна из них Дульсинея, он сказал: «Господи помилуй, да я готов себе бороду вырвать, коли это правда» (глава X части второй).36 О том, что он не послушался своего хозяина в отношении бритья каждые два дня, свидетельствуют фрагменты, которые я мог бы предъявить один за другим любознательным источниковедам — поклонникам фактологии.

68

«Conception militar» — по–испански и «идея воинственности», и «зачатие в войне». В контексте Унамуно обыгрываются оба этих значения.

69

«Хочешь мира, готовься к войне» (лат.)

70

радость жизни.

71

тоска жизни (лат.)

72

«Воля к вере и другие очерки популярной философии» (англ.)

73

«Плутовские романы» (англ.)

74

Об игре слов, к которой здесь прибегает Унамуно, см.: наст. изд. с. 97.

75

Игра слов в подлиннике основана на следующих значениях: «pueblo» — 1) народ, 2) селение, село; «vecino» — 1) сосед, 2) житель (села, деревни).

76

77

78

«Этот оригинальный ум способен в некоторых случаях приносить хорошие плоды; не менее очевидно и то, что в большинстве случаев результаты были бы плачевными». (фр.)

79

«Когда воображению комментатора путь открыт, нельзя предугадать, куда он его приведет. И мы бросаемся очертя голову в средневековый интеллектуальный анархизм» (фр.)

80

«Дурной пример, — добавляет он, — поданный этим псевдоэрудитам, охочим до эзотерических штудий и натянутых сравнений», (фр.)

81

«В общем я полагаю, что самым подходящим названием этого сочинения было бы: «Житие Дон Кихота и Санчо, как его себе мыслит Мигель де Унамуно»». (фр.)

82

«Это единственная в своем роде книга, и последователей у нее в Испании быть не должно». (фр)

83

«Мы поставили критику выше всего на свете, выше науки и искусства, мы сотворили из нее какой‑то новый вид искусства, живущий для самого себя и питающийся самим собой, мы не только стары, мы хотим такими казаться и потому уже в двадцать лет начинаем писать критические статьи». (ит.)

84

изыди! (лат.)

85

митинга протеста {кат.)

86

В переводе Г. Лозинского: «имени которого мне не хочется упоминать» — не передана эта ритмическая особенность текста Сервантеса: «В одном селенье Ламанчи // А как зовется, вспоминать не стану» («En un lugar de la Mancha // de cuyo nombre no quiero acordarme»).

87

Непереводимая игра слов: «nada» («ничто», «небытие») и «gana» (1) «желание», «прихоть», «голод», 2) «заработай», «выиграй», «преуспей»). Восходит, по–видимому, к распространенному в Испании вопросу и ответу: «Сколько [он] зарабатывает (выигрывает)?» — «Ничего не зарабатывает (не выигрывает)» («^Que gana?» — «Nada gana»), представляющему собой намек на испанскую бедность.

88

Игра слов, основанная на следующих значениях: «suerfo» (1) «сон», 2) «мечта») и «sonar» (1) «видеть сны», 2) «мечтать»).

89

Три новеллы Унамуно в русском переводе были напечатаны еще при жизни писателя (см.: Унамуно М. де. 1) Две матери. М., 1927; 2) Три повести о любви. М., 1929); в 1960—1980–х гг. были изданы сборник «Назидательные новеллы» (М.; Л., 1962), два романа в серии «Библиотека всемирной литературы» (Унамуно М. де. Туман. Авель Санчес; Валье–Инклан Р. дель. Тиран Бан- дерас; Бароха П. Салакаин отважный. Вечера в Буэн–Ретиро. М., 1973), небольшая книжка поэтических переводов С. Гончаренко (М., 1980) и двухтомник «Избранное» (Л., 1981). Переведенные на русский язык произведения Унамуно обычно переходили из книги в книгу; новых переводов от издания к изданию добавлялось не много.

90

Назовем лишь наиболее фундаментальные работы: Sanchez Barbudo A. Estudios sobre Una‑muno у Machado. Madrid, 1959; Ferrarer Mora J. Unamuno: A Philosophy of Tragedy. Berkeley & Los Angeles, 1962; Valdes M. J. Death in the Literature of Unamuno. Urbana, 1964; Gullon R. Auto‑biografias de Unamuno. Madrid, 1964; Regalado Garcia A. El siervo у el senor: La dialectica agonica de Miguel de Unamuno. Madrid, 1968; Basdekis D. Miguel de Unamuno. New York & London, 1969; Ayala F. La novela: Galdos у Unamuno. Barcelona, 1974; Edery M. El sentimiento filosofico de Unamuno. Madrid, 1977; Marias J. Miguel de Unamuno. Madrid, 1980. О непреходящем интересе исследователей к произведениям Унамуно говорит тот факт, что «круглые» годовщины его рождения и смерти были отмечены в Испании и за ее пределами выходом специальных сборников («homenajes»), посвященных проблемам творчества писателя. См., например: Insula. 1964. Т. XIX. N 216—217; Spanish Thought and Letters in the XX Century. Nashville, 1966; Unamuno a los cien anos: Estudios у discursos Salmantinos en su I centenario. Salamanca, 1967; Cuadernos Hispanoame- ricanos. 1987. N 440—441.

91

Тертерян И. А. Мигель де Унамуно // Испытание историей: Очерки испанской литературы XX века. М., 1973. С. 75—129; см. также: Тертерян И. А. Мигель де Унамуно: личность, свершения, драма // Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Т. 1. С. 5—29.

92

См., например: Степанов Г. В. Разнообразие поэтических проекций: (Унамуно, Валье–Ин- клан, Бароха); Художественно–философские искания Мигеля де Унамуно // Степанов Г. В. Язык. Литература. Поэтика. М., 1988. С. 282—291; Столбов В. С. Мигель де Унамуно: (Заметки о жизни и творчестве) // Унамуно М. де. Назидательные новеллы. С. Ill‑XXI; Плавскин 3. И. Испанская литература XIX‑XX веков. М., 1982. С. 77—88; Ильина И. А. Миф в художественном мышлении М. де Унамуно и М. Делибеса // Литература в контексте культуры. М., 1986. С. 197—208; Багно В. Е. Мигель де Унамуно и Лев Толстой // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1978. Т. 37, вып. 4. С. 308—314.

93

Силюнас В. Ю. Испанская драма XX века. М., 1980 С. 30—53.

94

См., например: Зыкова А. Б. Экзистенциализм в Испании // Зыкова А. Б. Современный экзистенциализм. М., 1966. С. 397—430; Порайко А. Л. Некоторые аспекты философской концепции Унамуно; Новелла как метод познания // Вопросы филологии и методики преподавания германских и романских языков. Воронеж, 1977. С. 29—48; Силюнас В. Ю. Человек бунтующий и человек играющий: (Проблемы творчества и культуры в произведениях Мигеля де Унамуно и Хосе Ортеги и Гассета) // Западное искусство XX в. М., 1978. С. 78—121; Кутлунин А. Г., Малышев М. А. О трагическом чувстве жизни в философии Унамуно // Вопросы философии. 1981. № 10. С. 72—83; Журавлев О. В. Испания в снах «поколения 98 года» // Журавлев О. В. Пути и перепутья: Очерки испанской философии XIX‑XX вв. СПб., 1992. С. 137—153; Гараджа Е. В. Евангелие от Дон Кихота // Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. Киев, 1996. С. 7—22.

95

См.: Гараджа Е. В. Философия «трагического чувства жизни» Мигеля де Унамуно: Дис…. канд. филос. наук. М., 1986, Прохорова Э. В. Поколение 98 года: проблема синтеза философии и литературы. Дис…. канд. филос. наук. М., 1987; Пронкевич А. В. Особенности построения диалога в романах М. де Унамуно: Дис…. канд. филол. наук. Киев, 1991; Журавлев О. В. Испанская философия XVIII‑XX вв.: этапы становления и логика развития: Дис. в форме науч. доклада… д–ра филос. наук. СПб., 1993; Устинова И. В. Осмысление кризиса культуры рубежа XIX‑XX вв. в эс- сеистике Н. А. Бердяева и Мигеля де Унамуно: Дис…. канд. филос. наук. М., 1999; Корконосенко К. С. Мигель де Унамуно и русская культура. Дис…. канд. филос. наук. СПб., 1999.

96

Сведения об имеющихся переводах см. в примечаниях к разделу «Дополнения» в настоящем издании.

97

О Марселино Менендесе и Пелайо см. примеч. 2 к эссе «О чтении и толковании «Дон Кихота»» (наст. изд. С. 379), в 1905 г. был опубликован первый том его фундаментального исследования «Происхождение романа»; Франсиско Наварро Ледесма (1869—1905) — писатель и литературовед, в 1905 г. вышел его историко–биографический роман «Хитроумный идальго Мигель де Сервантес Сааведра»; Асорин (Хосе Мартинес Руис, 1874—1967) — писатель и публицист, в 1905 г. опубликовал книгу очерков «Путь Дон Кихота» — описание городков и селений, которые 300 лет тому назад посетил в своих странствиях Дон Кихот.

98

Historia de literatura espanola. Madrid, 1998. Siglo XIX (II). P. XXVI‑XXVII.

99

Справедливо определение В. Ю. Силюнаса: «Собственно, «поколение 98 года» было не столько поколением кризиса — Испания находилась в состоянии кризиса при многих поколениях подряд, кризис стал перманентным, «естественным» состоянием Испании — сколько поколением осознания кризиса. За иллюзорной Испанией представители «поколения 98 года» открывают Испанию подлинную. Или по крайней мере честно хотят открыть ее» (Силюнас В. Ю. Испанская драма XX века. С. 12).

100

Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1988. С. 255.

101

Тертерян И. А. Испытание историей: Очерки испанской литературы XX века. С. 22.

102

Тертерян И. А. Философско–психологические истолкования образа Дон Кихота и борьба идей в Испании XX в. // Сервантес и всемирная литература. М., 1969. С. 54—55.

103

См., например: «Унамуно сказал в «Истории «Тумана»", что его творения — это люди из плоти и крови и в то же время существа независимые, такие же реальные, а возможно, и более реальные, чем люди из реального мира. Но он не мог преодолеть властной силы собственной личности, которая не позволила ему создать таких людей. И действительно: мы воспринимаем персонажей Унамуно не как отдельные личности, а в силу того, сколько в них есть от их автора. Можно прочесть все его произведения и не встретить ни одного героя, которому Унамуно позволил бы быть сильнее себя самого» (Мопсу Gullon A. La creation del personaje en las novelas de Unamuno. Santander, 1963. P. 21). Последнее утверждение испанской исследовательницы представляется не совсем верным в отношении «Жития Дон Кихота и Санчо»; сложная взаимозависимость автора и героя «Жития» рассматривается ниже в настоящей статье.

104

Биография Унамуно хорошо изучена и изложена во многих исследованиях; автор настоящей статьи опирается главным образом на очерк «Мигель де Унамуно» из книги И. А. Тертерян «Испытание историей».

105

Ортега и Гассет X. На смерть Унамуно / Пер. А. Матвеева // Ортега и Гассет X. Этюды об Испании. Киев, 1994. С. 298.

106

Унамуно М. де. История бумажных птичек / Пер. В. Михайлова // Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Т. 2. С. 194.

107

Unamuno М. de. Ensayos. Madrid, 1945. Т. 1. P. 41—42.

108

От греческого слова «агония» («aycovia»), означающего «борьба».

109

Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Т. 2. С. 6 (пер. Г. Степанова).

110

Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 53 (пер. Е. Гараджи).

111

Unamuno М. de, Zulueta L. de. Cartas. Madrid, 1972. P. 165.

112

Унамуно М. де. Избранное: В 2 т. Т. 1. С. 51 (пер. С. Гончаренко).

113

При этом эпизоды и главы, не дающие повода для заинтересованного комментария, Унамуно опускает. Подробнее о том, какие главы пропущены и какие главы имеют другие подзаголовки, см. в примечаниях к «Житию Дон Кихота и Санчо» в настоящем издании.

114

Castro A. Hacia Cervantes. Madrid, 1967. P. 275—277.

115

Castro A. El pensamiento de Cervantes. Barcelona, 1972. P. 85.

116

Бахтин M. M. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1986. С. 22.

117

с точки зрения Дон Кихота (лат.)

118

Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности. С. 20—21.

119

Бочаров С. Г. О композиции «Дон Кихота» // Сервантес и всемирная литература. С. 87.

120

Ницше Ф. Антихристианин / Пер. А. Флеровой // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С.659.

121

БСЭ. 2–е изд. М., 1975. Т. 20. С. 599.

122

Выражение В. Г. Белинского, в статьях которого из отдельных упоминаний о Дон Кихоте возникает цельный образ–интерпретация: «Дон Кихот — благородный и умный человек, который весь, со всем жаром энергической души, предался любимой идее; комическая же сторона в характере Дон Кихота состоит в противоположности его любимой идеи с требованием времени, с тем, что она не может быть осуществлена в действии, приложена к делу. (…) Каждый человек есть немножко Дон Кихот; но более всего бывают Дон Кихотами люди с пламенным воображением, любящею душою, благородным сердцем, даже сильною волею и с умом, но без рассудка и такта действительности» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 6. С. 34).

123

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1986. Т. 28, кн. 2. С. 251.

124

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1974. Т. 9. С. 401.

125

Там же. С. 139.

126

Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни. С. 297.

127

Гейне Г. Введение к «Дон Кихоту» / Пер. А. Горнфельда // Гейне Г. Собр. соч.: В 10 т. Л. 1958. Т. 7. С. 141.

128

Там же.

129

41 Там же. С. 139.

130

Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». С. 247.

131

Гейне Г. Введение к «Дон Кихоту». С. 150.

132

Тургенев И. С. Гамлет и Дон Кихот // Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1980. Т. 5. С. 331.

133

Там же. С. 341.

134

Знаменитой стала фраза Тургенева о людях, «умирающих за столь же мало существующую Дульцинею»: «Мы видели их, и когда переведутся такие люди, пускай закроется навсегда книга истории! в ней нечего будет читать» (Там же. С. 338).

135

Там же. С. 342.

136

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Т. 28, кн. 2. С. 251.

137

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1981. Т. 22. С. 92.

138

Подробнее см.: Багно В. Е. Достоевский о «Дон Кихоте» Сервантеса // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1978. С. 126—136.

139

Бочаров С. Г. О композиции «Дон Кихота». С. 101, 90.

140

См., например: Ferrater Mora J. Unamuno: A Philosophy of Tragedy. P. 34.

141

Сходное понимание двойственности образа Дон Кихота впоследствии легло в основу теории «иллюзорной свободы», разработанной в применении к роману Сервантеса другим испанским экзистенциалистом, Луисом Росалесом: «Дон Кихот — не независимая личность. Строго говоря, это не персонаж, а тень персонажа, жизненный проект персонажа. Дон Кихот — это иллюзия одного ламанчского идальго, который в один прекрасный день захотел освободиться от себя самого» (Resales L. Cervantes у la libertad. Madrid, 1985. P. 88).

142

Сервантес Сааведра М. де Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский: В 2 т. / Пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова. М.; Л., 1932. Т. 1. С. 729.

143

См., например: Molho М. Cervantes: Raices folcloricas. Madrid, 1976. P. 286; Бочаров С. Г. О композиции «Дон Кихота». С. 99.

144

Именно Санчо, по мысли писателя, суждено после смерти Дон Кихота оседлать Росинанта и выехать из родного селения, чтобы навеки утвердить кихотизм на земле. «В продолжение» романа Сервантеса Унамуно собирался написать пьесу «Смерть Санчо Пансы» — о кихотизме простого человека, уверовавшего в возвышенный идеал (см.: Unamuno М. de. Teatro completo. Madrid, 1959. P. 171—172). Отголоски этого неосуществленного замысла обнаруживаются в последней главе «Жития Дон Кихота и Санчо».

145

Светланова О. А. «Дон Кихот» Сервантеса: Проблемы поэтики. СПб, 1996. С. 72.

146

См.: Unamuno M. de. Ultima aventura de Don Quijote // Unamuno M. de. De esto у de aquello. Buenos Aires, 1951. T. 2. P. 67—70.

147

Unamuno М. de. El porvenir de Espana у los espanoles. Madrid, 1973. P. 13.

Content

Житие Дон Кихота и Санчо

Предисловие автора ко второму изданию

Предисловие автора к третьему изданию

Предисловие автора к четвертому изданию

(Пролог ко второму изданию) Путь ко гробу Дон Кихота

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Главы XII и XIII

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Главы XVIII, ХIХ и XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Главы XXIV и XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Главы XXXIII и XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVIII

Главы XXXIX, XL, XLI и XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Главы LI и LII

Часть вторая

Глава I

Глава II

Главы III и IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Главы XIII и XIV

Глава XV

Главы XVI и XVII

Главы XVIII, XIX, XX, XXI, XXII и XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Главы XL, XLI, XLII и XLIII

Глава XLIV

Глава XLVI

Главы XLVII, XLIX, LI, LIII и LV

Глава LVI

Глава LVII

Глава LVIII

Глава LIX

Глава LX

Главы LXI, LXII и LXIII

Глава LXIV

Глава LXVII

Глава LXVIII

Глава LXIX

Глава LXXI

Главы LXXII и LXXIII

Глава LXXIV

ДОПОЛНЕНИЯ

I. ЭССЕ УНАМУНО О ДОН КИХОТЕ

РЫЦАРЬ ПЕЧАЛЬНОГО ОБРАЗА

СМЕРТЬ ДОН КИХОТУ!

ГЛОССЫ1 К «ДОН КИХОТУ»: ОСНОВА КИХОТИЗМА

ГЛОССЫ К «ДОН КИХОТУ»: ПРИЧИНА КИХОТИЗМА

О ЧТЕНИИ И ТОЛКОВАНИИ «ДОН КИХОТА»

ОБ ЭРУДИЦИИ И КРИТИКЕ

«ДОН КИХОТ» ДЛЯ ДЕТЕЙ

БЛАЖЕНСТВО ДОН КИХОТА

ДЕТСТВО ДОН КИХОТА

«В ОДНОМ СЕЛЕНЬЕ ЛАМАНЧИ…»1

II. СТИХИ УНАМУНО О ДОН КИХОТЕ

III. ОБРАЗ ДОН КИХОТА У АНХЕЛЯ ГАНИВЕТА

ПРИЛОЖЕНИЯ

КИХОТИЗМ — ИНДИВИДУАЛЬНАЯ РЕЛИГИЯ МИГЕЛЯ ДЕ УНАМУНО

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания