Джонатан Франзен

Свобода

Сьюзан Голомб и Джонатану Галасси

Ступайте,

Счастливцы, вместе! Радость вашу всем

Дарите вы! Я ж, старая голубка,

Укрывшись в обнаженных ветках, буду

Одна навек потерянного друга

Оплакивать до гроба.[1]

«Зимняя сказка»

ДОБРЫЕ СОСЕДИ

Местная печать ничего не сообщала об Уолтере Берглунде — они с Патти уже два года как переехали в Вашингтон и больше не интересовали Сент-Пол, — но обитатели Рэмзи-Хилл были не настолько преданы своему городу, чтобы не читать «Нью-Йорк таймс». Из длинной и нелестной статьи следовало, что в Вашингтоне Уолтер изрядно навредил своей карьере. Соседи не узнавали в описании Уолтера (газета называла его «надменным», «зарвавшимся» и «нравственно ущербным»), великодушного, улыбчивого, легко краснеющего сотрудника «3М»,[2] который даже под февральским снегом разъезжал на своем велосипеде по Саммит-авеню. Казалось невероятным, что Уолтера, который родился в сельской местности, а экологичностью взглядов перещеголял бы сам Гринпис, могут обвинять в незаконных махинациях с угольной промышленностью и в обмане сельских жителей. С другой стороны, в Берглундах всегда было что-то странное.

Уолтер и Патти были первопроходцами Рэмзи-Хилл — первыми выпускниками, купившими дом на Барьер-стрит с тех пор, как старая гвардия Сент-Пола тридцать лет назад сдалась под тяжестью времен. За этот викторианский дом они заплатили копейки и потом десять лет вкалывали, приводя его в порядок. Все началось с того, что кто-то очень целеустремленный поджег их гараж и, прежде чем Берглунды успели его отстроить, дважды влез к ним в машину. После полуночи на пустующем участке напротив их дома устраивались загорелые байкеры, чтобы выпить пива, поджарить чесночные сосиски и пореветь моторами, пока Патти не выйдет из дому в тренировочных штанах и не скажет им: «Знаете что, парни, шли бы вы отсюда». Ее вид вряд ли мог кого-то напугать, но годы занятий спортом воспитали в ней присущее спортсменам бесстрашие.

С первого же дня стало понятно, что Патти не похожа на других. Высокая, слишком молодая женщина с завязанными в хвост волосами катала коляску по улице, полной ободранных автомобилей, битых пивных бутылок и заблеванного талого снега. Казалось, что авоськи, висевшие на ручках коляски, были набиты долгими часами ее дней. Позади были детско-хлопотные приготовления к утру, состоящему из беготни по детско-хлопотным делам, впереди — день, заполненный радио, готовкой, пеленками, шпаклевкой и эмульсионной краской, а потом — «Доброй ночи, луна»[3] и калифорнийское вино. Патти олицетворяла собой перемены, медленно овладевавшие улицей.

В те времена, когда еще можно было не стесняясь водить «вольво-240», жители Рэмзи-Хилл сообща стремились вернуть себе те навыки, ради утраты которых наши родители переселялись из городов в провинцию. Как убедить местных копов выполнять свою работу? Как уберечь свой велосипед от крайне целеустремленного вора? Как выгнать пьяницу, расположившегося у вас в саду? Как заставить бродячих котов гадить не в вашей песочнице? Как определить, достигла ли местная государственная школа той степени дерьмовости, когда уже не стоит пытаться что-то изменить? Были и более современные вопросы — например, вопрос тканевых подгузников. Стоит ли с ними возиться? Правда ли, что молоко по-прежнему развозят в стеклянных бутылках? Все ли в порядке с бойскаутами с политической точки зрения? Так ли уж необходим организму булгур?[4] Куда сдавать севшие батарейки? Что ответить темнокожей нищенке, обвиняющей вас в том, что вы уничтожили ее район? Правда ли, что в глазури посуды фирмы «Фиеставэр» содержится опасное количество свинца? Насколько навороченным должен быть кухонный фильтр? Случалось ли у вас такое, что ваш «вольво» не реагировал на нажатие кнопки овердрайва? Давать попрошайкам еду или вообще ничего? Возможно ли вырастить необычайно уверенных в себе, счастливых, успешных детей, работая полный рабочий день? Можно ли молоть кофе накануне вечером, или это надо делать по утрам? Был ли у кого-нибудь в истории Сент-Пола позитивный опыт общения с кровельщиком? Где найти хорошего механика для «вольво»? Нет ли у вашего «вольво» проблем с тросиком? На передней панели есть какой-то выключатель с загадочной наклейкой, который так по-шведски убедительно щелкает, но, кажется, ни к чему не подключен, — зачем он нужен?

У Патти Берглунд, этой дружелюбной пчелки, радостной переносчицы социокультурной пыльцы, всегда был ответ на любой вопрос. Она принадлежала к малому числу неработающих матерей Рэмзи-Хилл и прославилась своей неспособностью говорить хорошо о себе или плохо — о ком-нибудь другом. Она утверждала, что одно из подъемных окон, на которых она заменила крепления, однажды ее «обезглавит». Ее дети «наверняка» умирали от трихинеллеза, потому что она недостаточно прожарила свинину. Она подозревала, что ее «пристрастие» к запаху растворителя для красок могло быть связано с тем, что она больше «никогда» не читает книг. Она доверительно сообщала, что после «того случая» ей «запрещено» удобрять цветы Уолтера. Некоторым подобное самоуничижение было не по нраву — они видели в нем род снисхождения, как если бы Патти, преувеличивая свои недостатки, чересчур очевидно пыталась утешить менее одаренных домохозяек. Но большинство считали ее скромность искренней или по крайней мере забавной, да и в любом случае сложно устоять перед женщиной, которую так любят ваши дети и которая помнит не только их дни рождения, но и ваш и поздравляет вас блюдом печенья, открыткой или букетом ландышей в вазочке из магазина дешевых товаров, которую любезно предлагает не возвращать.

Было известно, что Патти выросла на востоке страны, в пригороде Нью-Йорка, и получила одну из первых женских баскетбольных стипендий в Миннесоте, где, согласно табличке в кабинете Уолтера, вошла во второй состав сборной США. Учитывая то, как сильно Патти была привязана к своей семье, казалось странным, что никакой тяги к корням у нее не наблюдалось. Она годами не выезжала за пределы Сент-Пола, и непохоже было, чтобы кто-то приезжал к ней с востока, даже родители. Если спросить ее в лоб, она отвечала, что ее родители помогли многим людям, что ее отец — адвокат в Уайт-Плэйнс, мать занимается политикой, да, член законодательного собрания штата Нью-Йорк. Затем она энергично кивала и как бы подводила черту, давая понять, что тема исчерпана:

— В общем, этим они и занимаются.

Можно было бесконечно пытаться заставить Патти признать, что кто-то дурно себя ведет. Когда ей рассказали, что Сет и Мерри Полсен устраивают для своих близняшек пышную вечеринку в честь Хеллоуина и демонстративно пригласили туда всех соседских детей, кроме Конни Монаган, Патти всего лишь заметила, что это очень «странно». Когда они с Полсенами столкнулись на улице, те объяснили, что они все лето пытались заставить мать Конни Монаган, Кэрол, не бросать бычки из окна спальни в их детский бассейн.

— Очень странное поведение, — согласилась Патти, покачав головой, — но ведь Конни в этом не виновата.

Полсенов, однако, не удовлетворило это определение. Они бы предпочли «социопатичное», «агрессивное» — словом, плохое. Они хотели, чтобы Патти, говоря о Кэрол Монаган, употребила один из этих эпитетов, но Патти была не способна продвинуться дальше «странного», и Полсены отказались включить девочку в список приглашенных. Патти так рассердила эта несправедливость, что она в день вечеринки отвезла своих детей, Конни и их одноклассника на тыквенную ферму, где они катались в грузовике с сеном. Но худшим, что она сказала о Полсенах, было то, что ей кажется странной их злоба по отношению к семилетней девочке.

Кэрол Монаган была единственной матерью на Барьер-стрит, появившейся там примерно тогда же, когда и Патти. Она попала туда по своеобразной программе патронажного обмена после того, как забеременела от своего высокопоставленного начальника в Хеннепине, который поспешил выслать ее из своего округа. К концу семидесятых в городах-близнецах[5] осталось не так много мест, где посчитали бы хорошим тоном содержать на балансе госучреждения мать незаконного ребенка шефа. Кэрол сделалась одной из рассеянных, подолгу обедающих сотрудниц городского бюро лицензий, а какая-то залетка из Сент-Пола получила ее должность на другом берегу реки. Соседний с Берглундами дом на Барьер-стрит, видимо, был частью сделки: иначе сложно было объяснить, почему Кэрол согласилась жить в подобном бараке. Летом к ней раз в неделю после захода солнца на джипе неизвестной марки приезжал пустоглазый подросток в комбинезоне Департамента озеленения и проходился по лужайке газонокосилкой. Зимой тот же подросток появлялся, чтобы убрать снег с дорожки.

К концу восьмидесятых дом Кэрол оставался единственным неухоженным домом квартала. Она курила «Парламент», обесцвечивала волосы, красила свои длинные ногти в кричащие цвета, кормила дочь переваренными полуфабрикатами и поздно возвращалась домой по четвергам (это мамочкин выходной, говорила она, как будто свой выходной был у каждой матери), бесшумно открывая дом Берглундов выданным ей ключом и забирая с дивана спящую Конни, заботливо укутанную одеялом. Патти проявляла безграничную щедрость, предлагая Кэрол присмотреть за Конни, пока та работала, ходила по магазинам или занималась своими четверговыми делами, и в результате Кэрол стала полностью зависеть от соседки. Патти не могла не видеть, что в ответ на ее щедрость Кэрол полностью игнорирует ее дочь Джессику, непомерно нянчится с ее сыном Джоуи («Еще один маленький чмок!») и, одетая в прозрачные блузки и туфли на высоченных каблуках, липнет к Уолтеру во время соседских собраний, превознося его домохозяйственные доблести и разражаясь хохотом в ответ на каждое его замечание. Но худшее, что Патти позволяла себе сказать о Кэрол на протяжении долгих лет, — это что одиноким матерям приходится нелегко, и если Кэрол порой вела себя странно, то это, должно быть, из гордости.

С точки зрения Сета Полсена, слишком часто, по мнению его жены, упоминавшего Патти, Берглунды относились к виноватым либералам, испытывающим потребность прощать всех и вся, чтобы получить прощение за свою счастливую судьбу; им не хватало смелости пользоваться тем, что им было дано. В теорию Сета не укладывался тот факт, что Берглундам ничего особенного дано не было: единственным их активом был дом, который они перестроили собственными руками. Другую брешь в теории указала Мерри Полсен: Патти не была особенно прогрессивной и уж точно не являлась феминисткой (целыми днями торчала дома и пекла свои чертовы именинные печенюшки, сообразуясь с календарем), а политика вызывала у нее явное отторжение. Если упомянуть при ней выборы или какого-нибудь кандидата, она теряла свое обычное дружелюбие, начинала нервничать, чрезмерно кивать и поддакивать.

Мерри, которая была на десять лет старше Патти и выглядела ровно на свой возраст, в прошлом активно участвовала в деятельности студенческого демократического общества в округе Мэдисон, а в настоящем активно увлекалась божоле нуво. Когда Сет за ужином в третий или четвертый раз упомянул Патти, Мерри приобрела цвет своего любимого вина и объявила, что в мнимом дружелюбии Патти Берглунд нет признаков развитого самосознания, нет солидарности, нет никакой политической подоплеки, нет гибкости и нет ни малейшего следа коммунитаризма, что сама она — не более чем отсталая домохозяйка. Если уж говорить начистоту, то Мерри уверена, что под приторной оболочкой скрывается жесткая, эгоистичная, соперническая и рейганистская натура. Ведь очевидно, что Патти полностью сосредоточена на детях и доме и ей наплевать на своих соседей, на бедных, на страну, на родителей и даже на собственного мужа.

Патти действительно была полностью сосредоточена на собственном сыне. Хотя Джессика давала больше поводов для гордости — по уши в книгах, обожает животных, играет на флейте, незаменима на футбольном поле, популярная нянька, не настолько хорошенькая, чтобы ее это испортило, и даже у Мерри Полсен вызывает только восхищение, — у Патти с языка не сходил Джоуи. В своей доверительно-хихикающей самоуничижительной манере она вываливала на собеседника тонны подробностей о том, как им с Уолтером трудно приходится с сыном. Большинство ее историй состояли из жалоб, но никто не сомневался, что она обожает мальчика. Она походила на женщину, жалующуюся на своего ублюдочного красавца мужа. Как если бы она гордилась тем, что он разбивает ей сердце, как если бы ее готовность к этому была главным, единственным фактом, который она хотела сообщить человечеству.

— Он меня доконал, — не раз сообщала она на протяжении долгой зимы Постельных Войн, когда Джоуи утверждал свое право ложиться одновременно с Уолтером и Патти.

— Капризничает? Плачет? — спрашивали ее остальные матери.

— Шутите? — говорила Патти. — Я была бы счастлива, если бы он плакал. Плач — это нормально, к тому же любой плач когда-нибудь заканчивается.

— Так что же он делает? — спрашивали матери.

— Он проверяет нас на прочность. Мы заставляем его выключить свет, но он стоит на том, что не должен отправляться спать, пока не ляжем спать мы, потому что он ничем от нас не отличается. Клянусь Господом, как будильник, каждые четверть часа! Он, видно, лежит с часами в руках, следит, чтобы прошло ровно пятнадцать минут, и тогда кричит: «Я не сплю! Я еще не сплю!» Таким презрительным, саркастичным тоном… очень странно. И я умоляю Уолтера не вестись на это, но поскольку уже без четверти двенадцать, Уолтер направляется в комнату Джоуи… И они в очередной раз спорят о разнице между детьми и взрослыми и о том, демократия у нас в семье или благонамеренная диктатура, пока я — я! — не сдаюсь. И я уже из кровати, представляете, кричу им: «Все, стоп, прекратите!»

Мерри Полсен не развлекали подобные рассказы. Позже, загружая оставшуюся после ужина посуду в посудомойку, она отметила, что нет ничего удивительного в том, что Джоуи не знает разницы между детьми и взрослыми — его собственная мать, кажется, не знает, к какой из этих категорий себя отнести. Заметил ли Сет, как в ее историях видно, что дисциплина всегда исходит от Уолтера, как если бы Патти была безучастной наблюдательницей с единственной задачей — быть милой?

— Интересно, любит ли она еще Уолтера, — оптимистично пробормотал Сет, открывая последнюю бутылку. — Физически, я имею в виду.

— Она все время намекает, что у нее выдающийся сын, — сказала Мерри. — Вечно жалуется, что он чрезмерно на всем концентрируется, слишком подолгу занимается одним и тем же.

— Ну, честно говоря, потому-то он такой и упрямый, — заметил Сет. — Терпеливо оспаривает авторитет Уолтера.

— Она вечно им хвалится.

— А ты разве никогда не хвалишься? — поддел ее Сет.

— Возможно, — ответила Мерри. — Но я хотя бы имею минимальное представление о том, как это звучит со стороны. И моя самооценка не строится на уникальности наших детей.

— Ты великолепная мать.

— Великолепная мать — это Патти, — ответила Мерри, подливая себе вина. — Я всего лишь очень хороша.

Патти жаловалась, что Джоуи все дается слишком легко. Он был прелестным белокурым мальчиком и, казалось, знал ответ на любой вопрос, который ему задавали в школе, как будто бесконечные последовательности ответов А, В и С в тестах были прописаны у него в ДНК. Он с поразительной легкостью общался с соседями в пять раз его старше. Когда в школе или в бойскаутской группе ему поручали распространять конфеты или лотерейные билеты, он честно признавался, что продает абсолютное дерьмо. Замечая у других детей игрушки или игры, которых ему не покупали, Джоуи пускал в ход особую, неприятно снисходительную улыбку. Чтобы только не видеть этой улыбки, друзья насильно впихивали ему свои приобретения, и он стал профи в видеоиграх, хотя родители недолюбливали их, а также приобрел глубокие познания в рэпе и хип-хопе, от которых родители тщились уберечь его юные уши. В возрасте одиннадцати-двенадцати лет он, по рассказам Патти, за ужином, случайно или намеренно, назвал отца «сынок».

— Что с Уолтером было!.. — рассказывала она остальным матерям.

— Все подростки сейчас так друг с другом разговаривают, — сказали матери. — Это все из рэпа.

— Джоуи так и сказал, — ответила Патти. — Он сказал, что это всего лишь слово, и даже не дурное слово. И разумеется, Уолтер позволил себе с ним не согласиться. А я сижу и думаю — Уол-тер, Уол-тер, не на-чи-най, это все бес-смыс-лен-но, но нет, он же должен объяснить, ведь, скажем, «мальчик» — это не дурное слово, а к взрослым все равно нельзя так обращаться, особенно к черным. Основная проблема Джоуи в том, что он отказывается видеть различия между взрослыми и детьми, и в результате Уолтер заявляет, что Джоуи не получит сладкого, а тот отвечает, что он и не хочет, что он, в общем, не особенно и любит сладкое, а я сижу и думаю — Уол-тер, Уол-тер, не на-чи-най. Но Уолтер же не может остановиться, он должен доказать, что на самом деле Джоуи обожает сладкое. Но Джоуи не соглашается ни с чем из того, что говорит Уолтер. Он врет напропалую, конечно, но утверждает, что ест сладкое только потому, что так принято, а не потому, что ему нравится, а Уолтер не выносит лжи и предлагает ему месяц обходиться без сладкого. А я сижу и думаю — Уол-тер, Уол-тер, это к добру не при-ве-дет, потому что Джоуи отвечает, что может год не есть сладкого, что больше никогда не будет есть сладкого, кроме как в гостях из вежливости. А этому, как ни странно, можно верить, потому что он настолько упрямый, что у него получится. И тут я вмешиваюсь и заявляю, что, мол, ребята, давайте не будем увлекаться, сладкое — это важная часть рациона, чем полностью подрываю авторитет Уолтера, а поскольку весь спор на самом деле касался его авторитета, я разрушаю все то, чего он успел добиться.

Другим человеком, безгранично любившим Джоуи, была Конни Монаган. Это была серьезная и молчаливая маленькая личность, имевшая неприятную привычку немигающе смотреть вам в глаза, как будто у вас с ней не было ровным счетом ничего общего. Конни стала неотъемлемым элементом кухни Патти в послеобеденные часы — она усердно скатывала тесто для печенья, прилагая столько усилий, что масло таяло и тесто начинало сверкать. За то время, что требовалось Конни для создания одного шарика, Патти делала одиннадцать, и, доставая готовое печенье из духовки, Патти всегда спрашивала у Конни разрешения съесть «самую выдающуюся» (маленькую, плоскую, жесткую) печенюшку. Джессика, на год старше Конни, была рада уступить кухню соседке и почитать или повозиться со своими террариумами. Конни не представляла угрозы столь цельной и гармоничной личности, как Джессика. Конни не имела никакого понятия о цельности — в ней была глубина, но не ширина. Раскрашивая картинки, она заполняла одним цветом одну или две области и не прикасалась к остальным, оставаясь равнодушной к бодрым предложениям Патти взять другие фломастеры.

Сосредоточенность Конни на Джоуи быстро стала заметна всем матерям, кроме Патти: возможно, из-за того что она сама была полностью им поглощена. В парке Линвуд, где Патти иногда устраивала для детей занятия гимнастикой, Конни в одиночестве сидела на траве и мастерила никому не нужные колечки из клевера, коротая время в ожидании того момента, когда Джоуи брал биту или бросал мяч, моментально привлекая ее внимание. Она походила на воображаемого друга, случайно обретшего видимость. Джоуи с его не по годам развитым самообладанием редко находил нужным обижать ее на глазах у его друзей, а Конни, со своей стороны, умела без всяких упреков или просьб исчезать, когда становилось очевидным, что мальчики хотят побыть в мужской компании. Она знала, что завтра будет новый день. На протяжении долгого времени у нее всегда была Патти, стоящая на коленях в огороде или висящая на стремянке в запачканной шерстяной рубашке, поглощенная сизифовым трудом восстановления краски викторианской эпохи. Если Конни не могла быть рядом с Джоуи, она по крайней мере могла быть ему полезной, занимая его мать в его отсутствие.

— Как дела с уроками? — спрашивала Патти со стремянки. — Нужна помощь?

— Мама поможет мне, когда вернется.

— Она вернется поздно и будет усталой. Можно удивить ее и сделать все заранее. Хочешь?

— Нет, я подожду.

Никто не знал, когда точно Конни и Джоуи начали трахаться. Сет Полсен, не имея тому никаких доказательств, утверждал, чтобы позлить окружающих, что Джоуи в тот момент было одиннадцать, а Конни — двенадцать. Спекуляции Сета основывались на интимности, которую обеспечивал домик на дереве, построенный Уолтером и Джоуи на старой яблоне на пустующем участке напротив их дома. Когда Джоуи закончил восьмой класс, его имя стало постоянно звучать в ответах соседских мальчиков на натужно небрежные расспросы родителей о сексуальном поведении их одноклассников. Позже появилась версия, что Джессика к концу того лета уже о чем-то знала — внезапно и без видимых причин она стала очень презрительно обращаться с Джоуи и Конни. Но никто не видел их вместе до следующей зимы, когда они устроили совместный бизнес.

По словам Патти, урок, который Джоуи вынес из бесконечных споров с отцом, заключался в следующем: взрослые главнее детей, потому что у взрослых есть деньги. Это стало очередным подтверждением уникальности Джоуи: пока остальные матери жаловались на ту уверенность в своих правах, с которой их отпрыски требовали денег, Патти со смехом изображала горечь, с какой ее сын просил денег у Уолтера. Соседи, нанимавшие Джоуи, знали, как трудолюбиво он разгребает снег и убирает листья, но Патти рассказывала, что в душе он ненавидит ту мелочь, которую ему за это платят, и считает, что, расчищая для взрослого подъездную дорожку, он попадает в нежелательную зависимость от этого взрослого. Нелепые схемы добывания денег предполагали распространение подписки на скаутские журналы, демонстрацию фокусов за деньги или изучение основ таксидермии и набивку соседских призовых судаков — все это попахивало либо вассальной зависимостью («Я — чучельник для правящего класса»), либо хуже того, благотворительностью. Поэтому, стремясь освободиться от Уолтера, он неизбежно пришел к предпринимательству.

Кто-то — может, даже сама Кэрол Монаган — оплачивал учебу Конни в маленькой католической школе имени Святой Катерины, где девочки носили форму и где любые украшения были под запретом — разрешались только одно кольцо («простое, металлическое»), одни часы («простые, без камней») и одна пара сережек («простые, металлические, не более полудюйма в диаметре»). Одна из популярных девятиклассниц из школы Джоуи привезла из дома в Нью-Йорке дешевенькие часы, которые произвели фурор во время перерыва на обед. Продавец с Канал-стрит по просьбе девочки напечатал крохотными розовыми буковками на их жвачкоподобном желтом браслете цитату из песни Pearl Jam — Не называйте меня доченькой. Как Джоуи позже написал во вступительном сочинении в колледж, он немедленно выяснил, где такие часы продаются оптом и сколько стоит термопресс. Он вложил в оборудование накопленные четыреста долларов, сделал Конни пластиковый браслет-образец (к траху готова, гласил он) и, используя ее в качестве курьера, снабдил часами добрую четверть ее товарок, беря с них по тридцать долларов за штуку, прежде чем монахини спохватились и запретили носить часы с надписями. Как рассказывала Патти остальным матерям, Джоуи, естественно, воспринял это как грубое нарушение своих прав.

— Это не нарушение прав, — сказал ему Уолтер. — Ты зарабатывал на искусственном ограничении торговли. Что-то я не заметил, чтобы ты жаловался на правила, пока они работали на тебя.

— Я сделал вложение. Я рискнул.

— Ты использовал дырку в правилах, и они ее прикрыли. Разве ты этого не предвидел?

— Почему ты меня не предупредил?

— Я тебя предупреждал.

— Ты говорил, что я могу потерять деньги.

— А ты их и не потерял. Ты просто заработал меньше, чем хотел.

— Эти деньги должны были мне достаться.

— Джоуи, зарабатывать деньги — это не право. Ты продавал ерунду, которая на самом деле не была нужна этим девочкам и которую некоторые из них не могли себе позволить. Именно поэтому в школе Конни носят форму — это справедливо по отношению ко всем.

— Ко всем, кроме меня.

Из того, как Патти рассказывала об этом разговоре, посмеиваясь над невинным возмущением Джоуи, Мерри Полсен было ясно, что Патти по-прежнему не знает, чем ее сын занимается с Конни Монаган. Чтобы удостовериться, Мерри закинула удочку. Что, по мнению Патти, Конни получила за свои труды? Она работала за процент?

— Да, мы сказали ему, что он должен отдать ей половину заработка, — ответила Патти. — Но он бы и так это сделал. Он всегда ее защищал, хотя он младше.

— Он ей как брат…

— Вообще-то нет, — шутливо сказала Патти. — Он гораздо лучше. Спросите Джессику, каково быть его сестрой.

— Ха-ха, и правда, — ответила Мерри.

Позже Мерри заметила Сету:

— Потрясающе, она и в самом деле не в курсе.

— Я думаю, это неправильно, — заявил Сет, — радоваться незнанию подруги. Тебе не кажется, что ты искушаешь судьбу?

— Извини, просто это очень смешно, прямо восхитительно. Тебе придется не злорадствовать за двоих, чтобы судьба нас не покарала.

— Жалко ее.

— Прости уж, но, я нахожу это забавным.

К концу той зимы мать Уолтера упала в обморок в магазине дамской одежды в Гранд-Рэпидс, где она работала. Причиной тому, как выяснилось позже, была легочная эмболия. Барьер-стрит была знакома с миссис Берглунд — та приезжала на Рождество, на дни рождения детей и на свой собственный день рождения. В этот день Патти всегда водила ее к местной массажистке и угощала лакрицей, макадамийскими орехами и белым шоколадом — ее любимыми лакомствами. Мерри Полсен беззлобно называла ее «мисс Бьянкой» — в честь почтенной госпожи мыши из детских книжек Марджери Шарп. На ее морщинистом лице виднелись следы былой красоты, у нее дрожала челюсть и руки, одна из которых была изуродована перенесенным в детстве артритом. Уолтер с горечью говорил, что она была истощена, измотана тяжелой жизнью с его пьяницей отцом и работой в придорожном мотеле близ Хиббинга. Но, овдовев, она твердо намеревалась сохранять независимость и элегантность и продолжала ездить на стареньком «шевроле-кавалере» в магазин одежды. Узнав о ее обмороке, Патти и Уолтер поспешили на север, оставив Джоуи под присмотром преисполненной презрения старшей сестры. Последовавший подростковый трахомарафон, который Джоуи провел в своей спальне при полном попустительстве Джессики, закончился с внезапной смертью и похоронами миссис Берглунд, после чего Патти стала совсем другой соседкой, гораздо более саркастичной.

— О, Конни, — говорила она теперь. — Такая милая девочка, такая тихая безобидная девочка, с такой прекрасной матерью. Говорят, у Кэрол новый парень, такой мачо, вдвое ее младше. Ужасно будет, если они переедут, ведь Кэрол просто внесла в нашу жизнь новые краски! А как я буду скучать по Конни. Ха-ха. Такая тихая, милая, благодарная девочка.

Патти выглядела ужасно — осунувшаяся, невыспавшаяся, с посеревшим лицом. Ей потребовалось много времени, чтобы начать соответствовать своему возрасту, но теперь Мерри Полсен наконец-то была вознаграждена за долгое ожидание.

— Теперь она все знает, — сказала Мерри Сету.

— Украли ее детеныша — самое тяжкое преступление.

— Украли, точно. Бедненький невинный безупречный Джоуи похищен злым гением из соседнего дома.

— Ну, она на полтора года старше.

— Технически.

— Говори что хочешь, — сказал Сет, — но Патти и правда любила маму Уолтера. Ей будет нелегко.

— Да знаю я, Сет, знаю. И теперь мне и правда ее жаль.

Те соседи, которые общались с Берглундами ближе, чем Полсены, сообщили, что мисс Бьянка оставила свою мышиную норку на берегу небольшого озера близ Гранд-Рэпидс Уолтеру, но не двум его братьям. По этому поводу между супругами произошло небольшое разногласие: Уолтер хотел продать дом и поделить выручку с братьями, Патти настаивала, что он должен уважить желание матери вознаградить своего лучшего сына. Младший брат был военным и жил на авиационной базе в пустыне Мохаве; старший же посвятил свою жизнь не в меру энергичной реализации питейной программы отца, вытягивая деньги из матери, в остальном же полностью ею пренебрегая. Каждое лето Уолтер и Патти на недельку-другую отвозили детей к его матери, часто прихватывая с собой пару подружек Джессики, впоследствии отмечавших, что хотя там «лес и глушь, но мошкары не так уж и много».

Видимо, стремясь угодить Патти, которая, похоже, сама начала неумеренно пить (когда по утрам она забирала газеты — «Нью-Йорк таймс» в синей упаковке и «Стар трибьюн» в зеленой, — ее лицо напоминало пятно от шардоне), Уолтер в результате согласился оставить себе дом, чтобы проводить там отпуск. В июне, когда школьным занятиям пришел конец, Патти отвезла Джоуи на север, чтобы он помог ей опустошить шкафы и вымыть и перекрасить дом. Джессика тем временем оставалась с Уолтером и посещала дополнительные занятия по поэзии.

Некоторые соседи — Полсены не входили в их число — возили сыновей тем летом в домик у озера. Они обнаружили, что Патти изрядно приободрилась. Один из отцов втайне описал ее Сету — босую, загорелую, в черном купальнике и джинсах, — и этот образ пришелся Сету по душе. Прилюдно же все отмечали заботливость и беспечность Джоуи и то, как хорошо им с Патти вместе. Всех приезжающих они немедленно втягивали в некую сложную салонную игру, которая называлась «Ассоциации». Патти допоздна сидела перед свекровиным телевизором, развлекая Джоуи глубокими познаниями в ситкомах шестидесятых-семидесятых годов. Джоуи, обнаружив, что их озеро не обозначено на карте — на самом деле это был огромный пруд, на берегах которого разместились два дома, — окрестил его Безымянным, и Патти нежно и сентиментально говорила о «нашем Безымянном озере». Узнав, что Джоуи допоздна прочищает водостоки, стрижет кусты и отскребает старую краску, Сет Полсен задался вопросом, не платит ли Патти сыну за работу. Но этого никто не знал.

Что же касалось Конни, выглядывая из окна, выходившего на дом Монаганов, Полсены почти всегда заставали ее в ожидании. Она и в самом деле была очень терпеливой девочкой, а обмен веществ у нее был как у рыбы зимой. По вечерам она убирала со столов в заведении «В. А. Фрост», но все остальное время в будние дни сидела на крыльце, наблюдая за проезжающими мимо тележками с мороженым и играющими детьми, а в выходные — в шезлонге, поглядывая на шумную и яростную рубку деревьев и стройку, которую Блейк, новый парень ее матери, затеял вместе со своими не состоящими в профсоюзе дружками. В основном она просто ждала.

— Что новенького, Конни? — спрашивал ее Сет через забор.

— Не считая Блейка?

— Да, не считая Блейка.

Поразмыслив немного, Конни качала головой:

— Ничего.

— Скучаешь?

— Да нет.

— А в кино ты ходишь? Книжки читаешь?

Конни смеривала Сета своим немигающим взглядом, говорившим: «У нас нет ничего общего».

— Посмотрела «Бэтмена».

— А Джоуи? Вы такие закадычные друзья, скучаешь, наверно, по нему.

— Он вернется, — отвечала она.

Когда дело о сигаретных бычках осталось в прошлом (Сет и Мерри признали, что, возможно, преувеличивали значимость горы окурков в бассейне и реагировали чересчур эмоционально), Полсены обнаружили в Кэрол Монаган неистощимый источник знаний о местной демократической политике, которой Мерри увлекалась все сильнее и сильнее. Кэрол между делом рассказывала жуткие истории о коррупции, подкупах, мошеннических сделках, дырах в системе безопасности, нечистых расчетах и явно тащилась от ужаса Мерри. Сама Мерри стала ценить Кэрол как живое воплощение городского упадка, с которым она намеревалась сразиться. В Кэрол восхищало то, что она как будто никогда не менялась — год за годом все так же наводила по четвергам марафет бог знает для кого, поддерживала патриархальные традиции в городской политике.

Но однажды она изменилась. В то время менялось все вокруг. Мэр города, Норм Коулман, обратился в республиканца, а бывший борец-профессионал нацелился на губернаторскую резиденцию. В случае с Кэрол катализатором послужил ее новый парень, Блейк, молодой козлобородый экскаваторщик, которого она встретила в бюро по выдаче водительских прав и ради которого радикально изменилась. Сложные прически и шлюховатые платья ушли в прошлое, на смену им пришли удобные штаны, простая взлохмаченная стрижка и более скромный макияж. Новая, счастливая Кэрол радостно выпрыгивала из блейковского пикапа и с грохотом захлопывала за собой дверь. Вскоре Блейк стал ночевать у нее, шляться по округе в майке «Викингов», незашнурованных рабочих ботинках и с банкой пива в кулаке, а затем принялся спиливать деревья на заднем дворе и орудовать взятым напрокат экскаватором. На его бампере красовалась надпись, гласившая: Я БЕЛЫЙ, И Я ГОЛОСУЮ.

Полсены, недавно закончившие затяжной ремонт, не спешили жаловаться на шум и беспорядок, Уолтер был либо слишком занят, либо чересчур любезен, чтобы протестовать, но когда в конце августа, после двухмесячного отпуска, проведенного с Джоуи, вернулась домой Патти, ее отчаянию не было предела — она с выпученными глазами носилась по улице от двери к двери, кляня Кэрол Монаган.

— Простите, что тут происходит? Может кто-нибудь сказать мне, что случилось? — вопрошала она. — Кто-то объявил войну деревьям? Что это за Пол Баньян на грузовике? В чем дело? Она уже не снимает этот дом? Разве можно вырубать деревья на съемной территории? Разве можно сносить стену дома, который тебе не принадлежит? Она что, втайне купила дом? Как ей это удалось? Она же лампочку не может сменить без моего мужа! «Уолтер, прости, что отрываю от ужина, но у меня свет не включается, может, придешь прямо сейчас? Раз уж ты здесь, дорогой, можешь разобраться с моими счетами? Их надо оплатить до завтра, а у меня еще ногти не высохли». Как ей дали кредит? Она же еще счета из «Виктория сикрет» не оплатила! Как ей разрешили завести парня? У нее же был какой-то толстяк в Миннеаполисе! Может, дать весточку толстяку?

Ответы на свои вопросы Патти получила лишь у Полсенов, значившихся в самом конце ее соседского списка. Мерри объяснила, что Кэрол Монаган уже не снимает дом. Ее дом входил в число тех, которые жилищное управление приобрело в годы кризиса и теперь распродавало по дешевке.

— Почему я ни о чем не знала?

— Ты не спрашивала, — ответила Мерри и, не удержавшись, добавила: — Ты вроде бы никогда не интересовалось политикой.

— Говоришь, она дешево его купила.

— Очень дешево. Главное — иметь связи.

— И что ты об этом думаешь?

— Отстойно, что ж тут думать, — сказала Мерри. — Потому я и работаю с Джимом Шибелем.[6]

— Я всегда так любила наш район. Мне всегда здесь нравилось, даже в самом начале. А теперь все кажется каким-то грязным и мерзким…

— Не унывай, участвуй! — заявила Мерри и снабдила Патти рядом соответствующих книжек.

— Не хотел бы я оказаться на месте Уолтера, — заметил Сет, когда Патти ушла.

— Рада слышать, — ответила Мерри.

— Мне показалось или у нее промелькнула нотка недовольства супружеской жизнью? Насчет того, что он помогал Кэрол со счетами… Ты что-нибудь об этом знаешь? Очень любопытно. Я об этом не слышал. А тут он еще не сумел сберечь прекрасный вид на деревья Кэрол.

— Это все рейганистская отсталость, — сказала Мерри. — Она думала, что сможет жить в своем пузырике, в своем маленьком мирке. Кукольном домике.

Новое сооружение во дворе Кэрол, выраставшее на протяжении следующих девяти месяцев на месте грязного пустыря, напоминало гигантский лодочный сарай с тремя слепыми окнами, терявшимися на фоне виниловой обшивки. Кэрол и Блейк называли его «залой» — этот термин впервые прозвучал на Барьер-стрит. Помня о проблеме сигаретных бычков, Полсены обзавелись высокой изгородью и высадили вдоль нее декоративные ели, которые разрослись и закрыли им обзор. Полную видимость, таким образом, имели только Берглунды, и вскоре произошло то, чего раньше никогда не бывало, — соседи начали избегать Патти, потому что она совершенно зациклилась на «этом ангаре». Они махали ей и здоровались издалека, но не замедляли шаг, чтобы не оказаться втянутыми в разговор. Работающие матери пришли к выводу, что у Патти слишком много свободного времени. Раньше она отлично управлялась с детьми, учила их физкультуре и рукоделию, но теперь большинство соседских детей выросло. Как бы она ни пыталась занять себя, ей все равно было видно и слышно, что творится по соседству. Каждые пару часов она выходила из дома и мерила шагами задний двор, поглядывая на «залу», как встревоженный зверь, которого выкурили из норы, а вечерами то и дело принималась колотить во временную фанерную дверь залы.

— Как дела, Блейк?

— Отлично.

— Даже не сомневаюсь! Слушай, тебе не кажется, что циркулярная пила — это чересчур для половины девятого вечера? Как насчет того, чтобы сделать перерыв до завтра?

— Это вряд ли.

— А если я просто попрошу перестать?

— Не знаю. Лучше оставь меня в покое.

— Вообще-то нам мешает шум.

— Что я могу сказать — очень жаль.

Патти отвечала взрывом резкого, непроизвольного хохота, похожего скорее на ржание.

— Очень жаль?

— Извини за шум. Кэрол рассказывала, что вы пять лет шумели, пока ремонтировали дом.

— Не припомню, чтобы она жаловалась.

— Вы делали то, что вам было нужно. Теперь я делаю то, что нужно мне.

— Получается, кстати, какое-то уродство. Извини, но это и в самом деле жуть. Жуткое уродство. Честно. Ну это так, к слову. Дело не в этом. Дело в циркулярной пиле.

— Ты находишься на частной территории, так что уходи.

— О’кей, я вызываю полицию.

— Отлично, давай.

Затем Патти уходила к себе, дрожа от ярости. Она и в самом деле несколько раз вызвала полицию, они действительно приезжали и беседовали с Блейком, но вскоре устали от ее звонков и не возвращались до следующего февраля, когда кто-то порезал все четыре новенькие зимние шины пикапа, принадлежащего Блейку, и Блейк с Кэрол направили полицейских к соседке, которая столько жаловалась. После этого Патти снова принялась бродить по улице и стучаться во все двери, шумно разглагольствуя:

— Самый очевидный подозреваемый! Соседская мать двоих подростков! Я же особо опасная преступница, а? У него самый огромный и уродский автомобиль на всей улице, у него на бампере надписи, которые оскорбляют каждого, кто не верит в превосходство белой расы, но кто же, кроме меня, мог порезать ему шины — вот загадка!

Мерри Полсен была убеждена в том, что шины порезала именно Патти.

— Мне так не кажется, — сказал Сет. — Она и в самом деле страдает, но она же не лгунья.

— Так она и не говорит, что это не делала. Надо надеяться, что она найдет себе хорошего психотерапевта. Ей бы это пригодилось. И работа на полный день.

— Где Уолтер, вот что меня интересует.

— Уолтер убивается, чтобы она могла целыми днями сидеть дома и сходить с ума. Он хороший отец Джессике, своего рода сдерживающий фактор для Джоуи. Ему есть чем заняться.

Самой яркой чертой Уолтера — помимо любви к Патти — было его добродушие. Он был идеальным слушателем — считал всякого собеседника гораздо более интересной и глубокой личностью, чем он сам. У него были удивительно светлая кожа, безвольный подбородок, ангельские кудряшки и неизменные очки в круглой проволочной оправе. Он начал свою карьеру с должности адвоката в юридическом отделе компании «3М», но не преуспел, и его перебросили на социальные программы и благотворительность — тупиковая отрасль, где дружелюбие являлось необходимым качеством. Уолтер вечно раздавал соседям отличные контрамарки в театр Гатри и на камерные концерты и рассказывал о своих встречах с местными знаменитостями — Гаррисоном Кейлором,[7] Кирби Пакеттом[8] и даже — один-единственный раз — с Принцем. Затем он, ко всеобщему удивлению, покинул «3М» и стал директором по развитию Совета по охране природы. Никто, кроме Полсенов, не подозревал, что Уолтер втайне был недоволен своей работой, но он отдался природе с не меньшим энтузиазмом, чем до того — культуре, и единственное, что изменилось в его жизни внешне, — теперь он постоянно отсутствовал по выходным.

Возможно, его отсутствие было одной из причин, по которым он, против всеобщего ожидания, не вмешивался в противостояние Патти и Кэрол Монаган. Если спросить его в лоб, он принимался нервно хихикать и отвечал, что вроде как сохраняет нейтралитет. Он сохранял нейтралитет на протяжении весны и лета выпускного года Джоуи, вплоть до той осени, когда Джессика уехала на восток страны в колледж, а Джоуи переехал из родительского дома в соседний — к Кэрол, Блейку и Конни.

Это был немыслимый бунт — и нож в сердце Патти, начало конца ее жизни в Рэмзи-Хилл.

Июль и август Джоуи провел в Монтане, на ранчо одного из главных жертвователей Совета по охране природы. Он вернулся оттуда гордым обладателем широченных плечей и двух дополнительных дюймов роста. На августовском пикнике Уолтер, обычно не склонный к хвастовству, удостоил Полсенов сообщением о том, что благотворитель по телефону признался, что потрясен тем, как бесстрашно и неустанно Джоуи клеймил телят и мыл овец. Патти на том же пикнике ходила с опустевшими от боли глазами. В июне, прежде чем Джоуи отбыл в Монтану, они с матерью ездили на Безымянное озеро, чтобы продолжить ремонт домика, и единственный сосед, видевший их там, описывал безобразную сцену скандала, который длился весь день. Мать и сын орали друг на друга у всех на виду. Джоуи издевался над причудами Патти и в итоге назвал ее тупой, на что Патти разразилась истерическим смехом:

— Тупая! Браво, Джоуи! Как ты вырос! При всех называть свою мать тупой! Люди такое любят! Какой ты у нас взрослый и независимый!

К концу лета Блейк почти закончил залу и теперь оснащал ее такими блейковскими штуками, как настольный футбол, приставка, пивной бочонок, огромный телевизор, аэрохоккей, стеклянный подсвечник с эмблемой «Викингов» и автоматическое кресло. Соседям оставалось только воображать себе, как Патти за ужином отпускает ядовитые реплики по поводу этих усовершенствований, Джоуи обвиняет ее в тупости и нечестности, а Уолтер сурово требует извиниться. Но тот вечер, когда Джоуи перебрался в соседний дом, воображать не пришлось: Кэрол Монаган с большой охотой, громко и довольно злорадно пересказывала эту историю всем, кому хватало нелюбви к Берглундам ее выслушать.

— Джоуи был так спокоен, так спокоен, — вещала Кэрол. — Клянусь богом, тише воды ниже травы. Мы с Конни пошли с ним, чтобы поддержать его и дать всем понять, что я полностью за — вы же знаете Уолтера, он же такой деликатный, он мог решить, что мне это будет в тягость. А Джоуи, как всегда, сама ответственность. Он просто хотел все согласовать и прояснить. Он объяснил, что они с Конни все со мной обсудили, и я уверила Уолтера — я же знала, что он будет волноваться, — что с едой не будет никаких проблем. Мы же с Блейком теперь семья, и мы просто счастливы кормить еще одного человека, а Джоуи так ловко управляется с посудой, мусором и уборкой, да и к тому же, говорю я Уолтеру, вы с Патти были так добры с Конни, кормили ее и все такое. Они были реально добры к моей дочери, когда у меня все шло наперекосяк, тут не поспоришь, и я им всю жизнь буду за это благодарна. А Джоуи такой ответственный и спокойный мальчик! Он объяснил, что раз Патти мою дочку и на порог не пускает, то как же ему проводить с ней время, а я добавляю, что полностью одобряю их отношения — если бы только все молодые парочки были такими ответственными, как было бы хорошо! — и что им намного лучше быть у меня дома, в полной безопасности, чем мыкаться и искать неприятностей. Я к Джоуи всем сердцем, он в моем доме всегда желанный гость. Знаю, Патти меня не любит, она всегда задирала нос перед нами с Конни. Уж я-то знаю, на что Патти способна. Я с самого начала подозревала, что она закатит истерику. И тут, значит, она вся кривится и начинает, мол, думаешь, он любит твою дочь? Думаешь, он в нее влюбился? И все это эдаким писклявым голосочком. Как будто Джоуи не может полюбить Конни, потому что я, в отличие от его матушки, не училась в колледже, у меня не такой большой дом, я не из Нью-Йорка и по сорок часов в неделю торчу на работе. Вы даже не поверите, насколько она меня не уважает! Но с Уолтером-то, думаю, можно поговорить. Он такой душка, стоит красный как свекла, смутился, видно. Кэрол, говорит, идите с Конни домой, нам надо поговорить с Джоуи. А я не против. Я же не скандалить пришла. Я вообще не скандалистка. Только вот Джоуи говорит, что он ставит родителей в известность, а не спрашивает их разрешения и, дескать, нечего тут обсуждать. И тут Уолтер психанул, просто психанул. Весь в слезах, такой расстроенный — и я прекрасно его понимаю, Джоуи ведь его младшенький, и Уолтер не виноват, что Патти с чего-то не выносит Конни и Джоуи просто не может с ней жить. Но он начинает орать во всю глотку: ТЕБЕ ВСЕГО ШЕСТНАДЦАТЬ, И ТЫ НИКУДА НЕ ПОЙДЕШЬ, ПОКА НЕ ЗАКОНЧИШЬ ШКОЛУ! А Джоуи стоит и улыбается, тише воды ниже травы. Тут нет ничего противозаконного, говорит, я же всего лишь в соседний дом переезжаю. Очень разумно. Мне бы хоть капельку его мозгов в шестнадцать лет. Потрясающий ребенок. Мне прямо стало жаль Уолтера, потому что он начал вопить, что не будет платить за колледж, и что Джоуи больше не поедет в Монтану, и что, мол, он всего-то просит, чтобы Джоуи ужинал и ночевал дома и не отрывался от семьи. А Джоуи ему и говорит, я, мол, и не отрываюсь. Он же ничего такого и не говорил. Но Уолтер все носится и носится по кухне, я даже на секундочку подумала, что он сейчас его ударит, но он просто окончательно психанул и заорал: УБИРАЙСЯ, УБИРАЙСЯ, МЕНЯ ЭТО ДОСТАЛО, ПОШЕЛ ВОН! Ну и потом он помчался в спальню Джоуи и начал там вроде как рыться в ящиках, и Патти побежала за ним, и они там начали орать друг на друга, а мы с Конни обняли Джоуи, потому что он единственный нормальный в этой семейке, и нам было так его жаль, и тогда я поняла, что ему и впрямь надо поскорее переезжать. Тут Уолтер прибежал обратно, а Патти наверху визжала как ненормальная — она совсем съехала с катушек, — а Уолтер снова начал вопить: ВИДИШЬ, ДО ЧЕГО ДОВЕЛ МАТЬ? Все время дело в Патти, ей вечно надо быть жертвой. А Джоуи просто стоит и качает головой, так это все глупо. И с чего бы ему хотеть там жить?

Хотя кое-кто из соседей был явно доволен тем, что для Патти настало время пожинать плоды исключительности своего сына, в целом Кэрол Монаган на улице не любили, Блейка — порицали, Конни — побаивались, а Джоуи просто никто не доверял. Когда мятеж стал достоянием гласности, большинство соседей жалели Уолтера, тревожились за психику Патти и с огромным облегчением и благодарностью думали, какие же все-таки нормальные у них дети — как радуются они родительским щедротам, как невинно просят помочь им с уроками или с заявлением в колледж, как послушно сообщают о своем местонахождении после школы, как охотно повествуют о своих маленьких бедах, как предсказуемы они в своих проблемах с сексом, травкой и алкоголем. Боль, которой пульсировал дом Берглундов, была sui generis.[9] Уолтер — который, как можно было надеяться, ничего не знал про то, как он «психовал» по версии Кэрол, — неловко признался некоторым соседям, что их с Патти «уволили» с поста родителей и они стараются с этим справиться.

— Он иногда приходит позаниматься, — рассказывал Уолтер, — но ночевать ему теперь приятнее у Кэрол. Посмотрим, сколько это продлится.

— И как Патти? — спросил у него Сет Полсен.

— Неважно.

— Вы бы, ребята, зашли как-нибудь к нам поужинать.

— Было бы здорово, — сказал Уолтер. — Но Патти, наверное, пока поедет в мамин дом. Ей надо прийти в себя.

— Я за нее волнуюсь. — Голос Сета дрогнул.

— Я тоже волнуюсь. Но я видел, как она умеет преодолевать боль. Она порвала колено на третьем курсе и все равно провела еще две игры.

— Но ведь потом ей сделали операцию и спорт пришлось бросить, так ведь?

— Я скорее про ее стойкость, Сет. Про игру через боль.

— Точно.

Уолтер и Патти так и не поужинали у Полсенов. Патти не показывалась на Барьер-стрит, пережидая на Безымянном озере долгие зимние и весенние месяцы. Даже когда ее автомобиль появлялся на дороге — на Рождество, к примеру, когда Джессика вернулась из колледжа и, по рассказам знакомых, закатила Джоуи скандал, в результате которого он больше недели прожил в своей бывшей спальне, тем самым обеспечив своей несгибаемой сестричке достойные каникулы, — Патти избегала соседских собраний, неотъемлемой частью которых раньше бывали ее шутки и плюшки. Иногда к ней заезжали женщины лет сорока — судя по их прическам и наклейкам на машинах, это были ее бывшие товарки по баскетболу, — поговаривали, что она снова начала пить, но все это были только слухи, так как, несмотря на свое дружелюбие, Патти так и не обзавелась близкими друзьями на Рэмзи-Хилл.

К Новому году Джоуи вернулся к Кэрол и Блейку. Подразумевалось, что большая часть обаяния этого дома для него кроется в постели, которую он делит с Конни. Его приятели знали, что он идейный противник онанизма и одно упоминание этого занятия неизменно вызывает у него снисходительную улыбку. Он утверждал, что задался целью прожить жизнь, не прибегая к подобным средствам. Самые прозорливые соседи, в том числе Полсены, подозревали, что Джоуи наслаждается ролью самого умного в доме. Он стал властелином «залы», допуская в этот чертог всех, кого удостаивал своей дружбой (а семейный пивной бочонок стал яблоком раздора во всех домах округи). Его поведение с Кэрол граничило с флиртом, а Блейка он очаровал любовью ко всему, что любил сам Блейк, в особенности к инструментам и грузовику, который он научился водить. Из того, как снисходительно он улыбался, видя энтузиазм своих однокашников по поводу Альберта Гора и сенатора Уэллстоуна — как будто либерализм был слабостью, сравнимой с мастурбацией, — можно было сделать вывод, что он усвоил некоторые политические взгляды Блейка. Следующим летом вместо Монтаны он работал на стройке.

И все полагали, справедливо или нет, что всему виной было пресловутое добродушие Уолтера. Вместо того чтобы за волосы притащить Джоуи домой и привести его в чувство, дать Патти подзатыльник и привести ее в чувство, он растворился в своей работе по охране природы, где вскоре получил должность генерального директора штатского подразделения и позволил дому пустовать на протяжении многих вечеров подряд, позволил клумбам пойти в семена, изгороди — зарасти, окнам — запылиться, а грязному городскому снегу — засыпать покоробившуюся табличку «ГОР — ЛИБЕРМАН», все еще торчавшую перед входом. Даже Полсены утратили интерес к Берглундам, так как Мерри теперь работала в городском совете. Все следующее лето Патти провела на Безымянном озере, и вскоре после ее возвращения — через месяц после того, как Джоуи отправился в университет штата Вирджиния при финансовых обстоятельствах, оставшихся тайной для Рэмзи-Хилл, и через две недели после национальной трагедии, — перед домом в викторианском стиле, в который они с Уолтером вложили полжизни, появился знак «ПРОДАЕТСЯ». Уолтер уже начал ездить на новую работу в Вашингтон. Хотя цены на рынке жилья вскоре должны были взлететь на небывалую высоту, местный рынок по-прежнему переживал спад после 11 сентября. Патти за небольшие деньги продала дом серьезной чернокожей паре с трехлетними двойняшками. В феврале чета Берглундов в последний раз прошлась по своей улице, прощаясь со всеми с подобающей вежливостью. Уолтер спрашивал о каждом из детей и передавал им самые лучшие пожелания, Патти больше молчала, но выглядела странно молодо — как та девушка, которая катала по улице коляску в то время, когда этот район был совсем другим.

— Просто чудо, что эти двое еще вместе, — сказал Сет Полсен позже своей жене.

Мерри покачала головой:

— Не думаю, что они понимают, как им жить дальше.

РАБОТА НАД ОШИБКАМИ

Автобиография Патти Берглунд, написанная самой Патти Берглунд (по предложению ее психотерапевта)

Глава 1

Покладистая

Не будь Патти атеисткой, она бы возблагодарила Всевышнего за предусмотренные школьной программой спортивные курсы. Именно они спасли ей жизнь и дали возможность реализовать себя как личность. Особенно она благодарна Сандре Мошер из средней школы в Северном Чаппакуа, Элейн Карвер и Джейн Нэйджел из школы Хораса Грили, Эрни и Розе Сальваторе из женского баскетбольного лагеря Геттисберг и Айрин Тредвеллл из Университета Миннесоты. Эти замечательные тренеры научили Патти терпению, дисциплине, сосредоточенности, привили командный дух и спортивные идеалы, что помогло ей справиться как с болезненным стремлением быть во всем первой, так и с низкой самооценкой.

Патти выросла в округе Уэстчестер, штат Нью-Йорк. Она была старшей из четырех детей, при этом трое остальных в гораздо большей степени соответствовали ожиданиям родителей. Она была заметно Крупнее остальных, Банальнее и ощутимо Глупее. Строго говоря, не глупой, но глупее остальных. Она вымахала в пять футов девять дюймов, почти сравнявшись с братом и на множество дюймов превзойдя прочую родню. Иногда ей хотелось дорасти до шести футов, раз уж она все равно так не вписывалась в семью. Тогда бы она лучше видела кольцо, жестче ставила корпус и свободнее разворачивалась, играя в защите. Возможно, это как-то смягчало бы ее зуд соперничества и после колледжа она могла бы зажить куда счастливее. Хотя, может быть, и нет, но размышлять об этом было любопытно. К тому времени, когда Патти начала играть за университетскую команду, почти все на площадке были выше ее ростом, что странным образом напоминало ее положение в семье, помогая поддерживать адреналин на максимуме.

Патти вспоминала, как мать в первый и чуть ли не единственный раз наблюдала за ее игрой. Она тогда посещала занятия в дневном спортлагере для Заурядных Личностей, который располагался на той же территории, что и дневной лагерь искусств для Выдающихся Личностей, куда ходили две ее сестры. Как-то мать и сестры пришли на матч по софтболу. Патти просто извелась на своем левом краю, пока менее опытные девочки на внутреннем поле ляпали ошибку за ошибкой. Она ждала, чтобы хоть кто-нибудь наконец выбил мяч подальше, и даже начала свое продвижение к центру, чем, собственно, и завершила матч. Игроки были на первой и второй базе. Бэттер посылает мяч крайне некоординированному шортстопу, и тут Патти перебегает ей дорогу, чтобы самой отбить его, осалить главного игрока и помчаться за следующим — милой девочкой, которая в любом случае наверняка бы ошиблась. Патти летела прямо на нее, и та с визгом помчалась на внешнее поле, покидая свою зону и тем самым автоматически выбывая из игры. Но Патти не отставала и в конце концов осалила ее. Девочка же заорала так, словно ей причинили невыносимую боль, хотя до нее всего лишь слегка дотронулись перчаткой.

Патти понимала, что это не был ее звездный час в спорте. Что-то просто нашло на нее в присутствии семьи. Когда они уже сидели в своем универсале, мать спросила, стоило ли ей быть такой… аг-грессивной? Голос ее дрожал сильнее обычного. Неужели это необходимо — быть настолько, м-м-м, аг-грессивной. Разве от нее убудет, если она иногда немножко поделится мячом со своими товарищами по команде? Патти ответила, что она ВООБЩЕ не получала мяча на левом краю.

— Я не против того, чтобы ты занималась спортом, но только в том случае, если это поможет тебе научиться взаимодействию в коллективе, — сказала мать.

— Тогда отправь меня в НАСТОЯЩИЙ лагерь, где не только я буду хорошо играть! Я не могу взаимодействовать с людьми, которые даже мяч поймать не могут!

— Не уверена, что стоит поощрять подобную агрессию и страсть к соперничеству, — ответила мать. — Я, конечно, не болельщик, но не понимаю, что за радость одержать над кем-то победу ради победы. Разве не лучше поработать всем вместе и построить что-то сообща?

Мать Патти была профессиональной демократкой. Даже сейчас, в момент написания этих строк, она не кто-нибудь, а член Законодательного собрания штата, достопочтенная Джойс Эмерсон, известная своей поддержкой идеи открытого пространства, бедных детей и искусств. Рай в представлении Джойс — это открытое пространство, где бедные дети могут заниматься искусствами за счет штата. Джойс родилась в Бруклине в 1934 году под фамилией Маркович, но, похоже, недолюбливала свое еврейство уже с первых проблесков сознания. (Автор задается вопросом: не потому ли голос Джойс всегда дрожит, что она всю жизнь отчаянно пытается отделаться от бруклинского выговора?) Джойс получила стипендию для изучения гуманитарных наук в лесах штата Мэн, где встретила отца Патти, ярко выраженного гоя. Они поженились в унитарианской универсалистской церкви Всех Душ в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. По мнению автора этого повествования, Джойс родила первого ребенка прежде, чем оказалась эмоционально готова к материнству, хотя приходится признать, что и автор в этом отношении ничем не лучше. Выдвижение Джона Кеннеди в 1960 году от Демократической партии дало Джойс превосходный предлог вырваться из дома, который она, похоже, просто не могла не заселять все новыми детьми. Затем пришла очередь гражданских прав, Вьетнама, Бобби Кеннеди — новых достойных поводов держаться подальше от дома, недостаточно большого для четырех малых детей и няни с Барбадоса, обретавшейся в подвале. В 1968 году Джойс впервые отправилась на партийный съезд в качестве делегатки и активистки штаба Бобби. Она была партийным казначеем, а затем и председателем в своем графстве, а в 1972 и 1980 годах руководила поддержкой Тедди.[10] Каждое лето через открытые двери дома круглосуточно текли стада добровольцев, нагруженных ящиками с предвыборными материалами. Патти могла по шесть часов кряду упражняться с мячом и отрабатывать броски из-под кольца — никто не возражал и не замечал.

Отец Патти, Рэй Эмерсон, был адвокатом и юмористом-любителем с репертуаром, состоящим из сортирных шуток и злобных пародий на знакомых, соседей и учителей его чад. Пытка, которой он любил подвергать Патти, состояла в том, что он изображал няню Евлалию, когда та не могла их слышать. Он повторял все громче и громче: «Хватит играться, ну-ка перестали играться», пока Патти от стыда не вылетала из-за стола под визгливый хохот брата и сестер. Источником бесконечной радости было также вышучивание Сэнди Мошер, капитана команды и наставницы Патти, — Рэю нравилось называть ее «Са-а-а-андра». Он постоянно спрашивал Патти, не было ли у Са-а-а-андры в последнее время каких-нибудь посетителей или же, хи-хи, посетительниц? «Са-а-а-андра, Са-а-а-андра!» — вторили сестры и брат. Кроме того, очень весело было прятать их пса, Элмо, и пытать Патти рассказами, что его усыпили, пока она была на тренировке по баскетболу. Или же припоминать Патти ее детские ошибки, спрашивая, как поживают кенгуру в Австрии, не попадался ли ей последний роман знаменитой современной писательницы Луизы Мэй Олкотт[11] и по-прежнему ли она считает, что грибы принадлежат к животному царству.

— Я на днях видел, как один из грибов Патти погнался за грузовиком, — заявлял отец. — Смотрите, смотрите, вот как он гнался за ним.

Обычно отец Патти снова уходил после ужина, чтобы встречаться с бедняками, которых он защищал в суде бесплатно или за совсем смешные деньги. Его офис находился через дорогу от суда в Уайт-Плэйнс, а среди его бесплатных клиентов были пуэрториканцы, гаитяне, трансвеститы и неполноценные — психически или физически — люди. Некоторые из них попали в такой переплет, что даже он не пытался насмешничать у них за спиной. Впрочем, их проблемы его по большей части забавляли.

В десятом классе Патти в рамках школьного проекта побывала на двух судебных заседаниях, в которых участвовал ее отец. На одном из них слушалось дело безработного из Йонкерса, который, напившись в День пуэрториканца,[12] отправился на поиски свояка с целью его зарезать, но не нашел его и зарезал какого-то незнакомого парня в баре. Не только отца, но и судью и даже прокурора, казалось, забавляли тупость и никчемность подзащитного. Они почти подмигивали друг другу, словно горе, уродство и тюремный срок были необязательным вставным номером, помогавшим скрасить их скучный день.

Когда они ехали в поезде домой, Патти спросила отца, на чьей он стороне.

— Ха, хороший вопрос! — ответил тот. — Ты должна понимать, что мой клиент лжет. И жертва лжет — как и хозяин бара. Все они лгут. Мой клиент, конечно, имеет право на полноценную защиту. Но нельзя забывать и о служении правосудию. Иногда мы с судьей и обвинителем действуем сообща — так же как обвинитель действует сообща с жертвой, а я — с подзащитным. Ты слышала о нашей состязательной системе правосудия?

— Да.

— Хорошо. Иногда у нас с прокурором и судьей один противник. Мы пытаемся установить факты и избежать судебных ошибок. Хотя нет, хм, это не записывай.

— Я думала, что разбором фактов занимаются присяжные.

— Правильно. Запиши это. Суд равных.[13] Это важно.

— Но большинство твоих клиентов невиновны, так ведь?

— Не все из них заслуживают такого строгого приговора, который им пытаются вынести.

— Но многие из них совсем невиновны, правда? Мама говорила, что они плохо знают английский, а полиция не очень вникает, кого надо арестовать, к ним предубежденное отношение и у них мало возможностей.

— Все так, детка. Вместе с тем… э-э-э… твоя мать иногда витает в эмпиреях.

Патти не так задевали его шпильки, когда их объектом была ее мать.

— Ты же видела этих людей, — сказал он. — Господь всемогущий. El ron me puso loco.[14]

Важно помнить, что семья Рэя была очень богата. Его родители жили в большом родовом имении на холмах в северо-западной части Нью-Джерси. Красивый каменный дом в стиле модерн, проект предположительно Фрэнка Ллойда Райта, был увешан второстепенными работами знаменитых французских импрессионистов. Каждое лето клан Эмерсонов устраивал пикники у озера в своем поместье. Патти редко получала от них удовольствие. Ее дедушка Август любил ухватить старшую внучку поперек живота и усадить на свои подпрыгивающие колени, находя в этом одному богу известный кайф; он явно не уважал неприкосновенность личной территории Патти. С седьмого класса ей приходилось в паре с отцом играть в теннис против его младшего партнера с женой на дедушкином земляном корте. Младший партнер откровенно пялился на нее, одетую в открытый теннисный костюм, и она чувствовала себя неловко под его взглядами.

Как и Рэй, дед приобрел право быть эксцентриком в семье, занимаясь адвокатской работой на общественных началах. Он сделал себе имя на трех войнах,[15] защищая разных знаменитостей, ставших отказниками по религиозным соображениям или уклонистами от призыва. В свободное время, которого у него было предостаточно, он выращивал виноград и делал из него вино в одной из построек поместья. Его «винодельня» называлась «Бедро лани» и была главным предметом шуток в семье. Во время пикников Август топтался в шлепанцах и мешковатых пляжных шортах, прижимая к себе бутылку с аляповатой наклейкой и наполняя стаканы, которые его гости втайне выплескивали в траву или в кусты.

— Как вам? — спрашивал он. — Недурное вино? Нравится?

Он был одновременно похож на страстно увлеченного мальчишку и на инквизитора, озабоченного тем, чтобы никого не обделить своей пыткой. Копируя европейский обычай, Август поил вином детей. Когда молодые матери отвлекались, чтобы налущить кукурузы или посоревноваться в украшении салатов, он разбавлял свое вино водой и вливал его детям — вплоть до трехлеток, — осторожно придерживая, если нужно, за подбородок и следя за тем, чтобы они глотали.

— Знаете, что это? — спрашивал он. — Это вино.

Если же ребенок после этого начинал странно себя вести, он говорил:

— Ты чувствуешь опьянение. Ты слишком много выпил. Ты пьян.

Патти, старшая из детей, наблюдала эти сцены с молчаливым ужасом, предоставляя кому-нибудь из младших поднять тревогу: «Дедушка поит детей вином!» Пока матери ругали Августа и разбирали своих чад, а отцы отпускали скабрезные шуточки насчет его пристрастия к ляжкам олених, Патти погружалась в озеро и там бесконечно плескалась на теплой отмели, отключая свой слух от голосов галдящих родственников.

Тут была одна подробность: на кухне каменного дома всегда имелась бутылка-другая сказочного старого бордо из легендарного Августова погреба. Это вино появлялось на сцене стараниями отца Патти и стоило ему невероятной лести. Именно он давал знак — едва заметный кивок — своим братьям и друзьям мужского пола слинять с пикника и двинуться за ним. Несколько минут спустя мужчины возвращались с большими пузатыми бокалами, до краев наполненными восхитительной красной жидкостью. Кроме того, Рэй нес французскую бутылку, в которой оставалось, быть может, на дюйм вина, — для жен и не столь почтенных гостей. Никакие мольбы не заставили бы Августа достать из погреба еще одну бутылку; вместо этого он предлагал «выдержанное „Бедро лани“».

На Рождество всегда повторялось то же самое: бабка с дедом приезжали на «мерседесе» последней модели (Август обновлял машину каждый год-другой) из Нью-Джерси в перенаселенный одноэтажный дом Рэя и Джойс за час до того времени, раньше которого Джойс умоляла их не появляться, и раздавали оскорбительные подарки. В памяти навсегда остался тот год, когда Джойс получила в подарок два потрепанных посудных полотенца. Рэю, как правило, доставался один из больших альбомов по искусству с распродажи в магазине «Барнс-энд-Нобл», иногда на них сохранялись этикетки «$3,99». Детей одаривали дешевой пластмассовой дрянью, сделанной в Азии: крохотными неработающими дорожными будильниками, кошельками для мелочи с названием некоего страхового агентства в Нью-Джерси, пугающе грубыми китайскими куклами на палец, наборами палочек для коктейля. Тем временем в альма-матер Августа строилась библиотека его имени.

Так как брат и сестры Патти были возмущены скупердяйством дедушки и себе в утешение выдвигали возмутительные требования к рождественским дарам от родителей (Джойс каждый сочельник до трех часов ночи заворачивала подарки, сверяясь с бесконечно подробными списками), сама Патти пошла другим путем и решила не интересоваться ничем, кроме спорта.

Ее дед когда-то был настоящим атлетом, звездой колледжа на беговой дорожке и футбольном поле. Возможно, она унаследовала свой рост и реакции от него. Рэй тоже играл в футбол, но в его школе в штате Мэн едва набиралась одна команда. Настоящей игрой для него был теннис, единственный вид спорта, который Патти ненавидела, хотя играла хорошо. Она считала, что Бьерн Борг[16] на самом деле слабак. Были исключения (например, футболист Джо Намат), но в целом спортсмены ее не впечатляли. Ее слабостью были популярные мальчики, которые были или настолько старше, или настолько привлекательнее, чем она, что шансов у нее не было. Будучи покладистой по натуре, она ходила на свидания почти со всеми, кто ее звал. Она полагала, что застенчивым и непопулярным мальчикам живется тяжело, и как могла жалела их. Почему-то многие из них занимались борьбой. Ее опыт говорил, что борцы были храбрыми, молчаливыми, увлеченными, хмурыми, вежливыми и не боялись спортсменок. Один из них признался, что в средней школе он и его друзья называли ее Обезьянкой.

Первым сексуальным опытом для семнадцатилетней Патти стала та вечеринка, где ее изнасиловал старшекурсник Итан Пост. Единственным видом спорта, которым увлекался Итан, был гольф, но он был на шесть дюймов выше и на пятьдесят фунтов тяжелее Патти. Как выяснилось, женские мускулы сильно проигрывают мужским. У Патти не было и мысли, что ее насилуют. Когда она начала отбиваться, она отбивалась от всей души, хотя и не слишком успешно и не слишком долго, поскольку впервые в жизни была пьяна. При этом она ощущала невероятную свободу! Возможно, в эту дивную теплую майскую ночь Итан превратно понял поведение Патти в просторном бассейне у Ким Маккласки. Она и в трезвом виде была довольно покладистой, а в бассейне у нее просто голова кружилась от желания нравиться и готовности услужить. Короче, ей было за что себя винить. Ее представления о романтике были словно почерпнуты из сериала «Остров Гиллигана» — «примитивнее некуда». Что-то среднее между Белоснежкой и Нэнси Дрю.[17] Итан, без сомнения, выглядел надменно, а именно это привлекало ее в то время. Он походил на любовника из девичьего романа, где на обложке красуются парусники. Изнасиловав Патти, он заявил, что сожалеет, что «это» вышло грубее, чем ему бы хотелось, и ему очень жаль.

Лишь на следующее утро, когда действие пинаколады закончилось, Патти, лежа в своей крохотной спальне, которую она в силу своей покладистости делила с младшей сестрой, чтобы у их средней сестры была своя комната, где она могла бы творить и мусорить, — так вот лишь тогда она позволила себе возмутиться. Ее возмутило то, что Итан счел ее ничтожеством, которое можно просто изнасиловать и как ни в чем не бывало отвезти домой. А она не была ничтожеством.

Помимо всего прочего, она, юниор, уже была постоянной рекордсменкой по пасам в школе Хораса Грили! А в следующем году она побьет свой же рекорд. Кроме того, она была членом основного состава сборной штата, в который входили Бруклин и Бронкс. И тем не менее практически незнакомый гольфист почему-то решил, что может ее изнасиловать. И сделал это!

Чтобы не будить младшую сестру, она поплакала под душем. Это был без преувеличения худший час ее жизни. Даже теперь, думая о чувствах жертв несправедливости во всем мире, она вспоминает этот час. Ей вдруг открылись вещи, не приходившие в голову раньше: несправедливость того, что старшая дочь должна делить комнату с младшей только потому, что бывшую комнату Евлалии в подвале завалили до самого потолка древними предвыборными материалами. Несправедливость (только что осознанная), что мать, так увлеченная театральными ролями средней дочери, не пришла ни на один матч с участием Патти. Она была в таком негодовании, что почти решилась с кем-нибудь поговорить. Но нет, она бы не рискнула рассказать тренеру или товарищам по команде, что употребляла спиртное.

История выплыла наружу, как она ни пыталась ее скрыть, благодаря тому что на следующий день тренер Нэйджел заподозрила неладное и после игры подкараулила ее у раздевалки. Она усадила Патти в своем кабинете и потребовала отчета по поводу синяков и унылого вида. Патти унизительно сломалась, с рыданиями рассказав обо всем. К ее полному изумлению, тренер предложила отвезти ее в больницу и уведомить полицию. Патти только что засчитали три подачи из четырех, две пробежки, и она несколько раз отлично показала себя в защите. Было ясно, что случившееся не слишком ей повредило. А тут еще ее родители были политическими друзьями родителей Итана — короче, это было абсолютно невозможное дело. Она понадеялась, что смиренное извинение за пропуск тренировки плюс сочувствие и доброта Нэйджел закроют дело. Но она заблуждалась.

Тренер позвонила Патти домой. Трубку взяла ее запыхавшаяся мать, которая, как всегда, убегала на встречу и не имела ни времени для разговоров, ни моральных сил заявить, что у нее нет времени для разговоров. В бежевую трубку телефона, стоящего в физкультурном кабинете, были произнесены нестираемые слова: «Ваша дочь только что сказала мне, что вчера вечером ее изнасиловал парень по имени Итан Пост». Послушав с минутку, тренер вновь заговорила:

— Нет, она только что мне рассказала… Да… Вчера вечером. Да, здесь.

Она передала трубку Патти.

— Патти? Ты в порядке? — спросила мать.

— В порядке.

— Миссис Нэйджел рассказала мне о вчерашнем происшествии.

— Об изнасиловании.

— Боже мой. Вчера вечером?

— Да.

— Я же была дома утром. Почему ты мне не рассказала?

— Не знаю.

— Почему? Почему ты мне ничего не сказала?

— Подумала, что это неважно.

— Но ведь миссис Нэйджел ты рассказала.

— Нет, — ответила Патти. — Она просто оказалась более наблюдательной.

— Я тебя почти не видела утром.

— Я тебя не обвиняю. Просто говорю.

— И ты думаешь, что это действительно… что это могло быть…

— Изнасилование.

— Не могу поверить, — сказала ее мать. — Я сейчас за тобой приеду.

— Тренер Нэйджел хочет, чтобы я поехала в больницу.

— Что-то не так?

— Я же говорю, все нормально.

— Тогда оставайся там и ничего не делай, пока я не приеду.

Патти повесила трубку и сказала тренеру, что сейчас приедет ее мать.

— Мы засадим его в тюрьму надолго, очень надолго, — произнесла тренер.

— Нет, нет, нет, — запротестовала Патти. — Не надо.

— Патти.

— Этого не будет.

— Будет, если ты захочешь.

— Нет, не будет. Мои родители и его — политические партнеры.

— Слушай, — сказала тренер. — Это вообще не имеет отношения к делу. Понимаешь?

Патти была уверена, что тренер ошибается. Доктор Пост был кардиологом, а его жена происходила из богатой семьи. Им принадлежал один из тех домов, куда заглядывали Тедди Кеннеди, Эд Маски и Уолтер Мондейл, оказавшись на мели. На протяжении многих лет Патти постоянно слышала, как ее родители расхваливают «задний двор» Постов — по их словам, он был размером с Центральный парк, но еще живописнее. Возможно, одна из ее сестер — Круглых Отличниц, Вундеркиндов и Творческих Личностей — могла бы доставить Постам неприятности, но представить себе, что им наносит ущерб неуклюжая дылда-хорошистка, было невозможно.

— Я просто больше никогда не буду пить, — сказала она. — И дело с концом.

— Для тебя, но не для других, — возразила тренер. — Посмотри на свои руки. Посмотри, что он с тобой сделал. Он сделает то же с кем-нибудь еще, если его не остановить.

— Это всего лишь синяки и царапины.

Тренер произнесла программную речь о том, как важно стоять грудью за своих — подразумевались все молодые женщины, которые могли оказаться на пути Итана. Из речи выходило, что Патти ради команды должна идти до конца, подтвердить обвинение и позволить тренеру связаться с Нью-Хэмпширской частной школой, где учился Итан, дабы его могли исключить без диплома. Иначе Патти подведет свою команду.

Патти вновь зарыдала, поскольку больше всего на свете боялась подвести команду. Зимой, когда у нее был грипп, она провела на поле почти полматча, после чего упала в обморок на боковой линии и впоследствии лежала под капельницами. Проблема была в том, что накануне она была не со своей баскетбольной командой. Она пошла на вечеринку с подругой из команды по хоккею на траве Амандой. И пока в Патти не влили всю пинаколаду, обильно представленную в баре у Маккласки, подруга не успокоилась. El ron me puso loca. Среди остальных девушек у бассейна спортсменок не было. В общем-то, просто появившись там, Патти предала свою настоящую команду. И понесла за это наказание. Итан изнасиловал не одну из доступных девочек, а Патти, потому что она была чужой, она даже не умела пить.

Она пообещала тренеру, что хорошенько все обдумает.

Увидеть мать в спортзале для Патти было шоком, для той же, очевидно, было шоком там оказаться. Как всегда, на каблуках, она бросала неуверенные взгляды на металлическое оборудование, покрытые плесенью полы и сетчатые авоськи с мячами, всем своим видом напоминая Златовласку, заблудившуюся в темном лесу. Патти подошла к ней и дала себя обнять. Мать была гораздо меньше ростом, и Патти почувствовала себя дедушкиными напольными часами, которые та тщилась поднять и переставить. Она отстранилась и повела мать в маленький кабинет со стеклянными стенами, где должны были состояться намеченные переговоры.

— Здравствуйте, меня зовут Джейн Нэйджел, — представилась тренер.

— Да, мы уже встречались, — ответила мать.

— А, вы правы, мы один раз виделись.

К натужному красноречию Джейн прилагались неестественно прямая осанка и похожая на маску Доброжелательная Улыбка, уместная практически в любой ситуации. Она никогда не повышала тон (даже когда была в ярости, ее голос всего лишь дрожал сильнее, чем обычно, и звучал более напряженно), и Доброжелательная Улыбка могла сиять даже во время грандиозного скандала.

— Не один раз, — поправила она. — Несколько.

— В самом деле?

— Я в этом абсолютно уверена.

— Мне так не кажется.

— Я подожду снаружи, — сказала Патти, закрывая за собой дверь.

Переговоры длились недолго, и вскоре Джойс вышла из кабинета, постукивая каблуками.

— Пойдем, — сказала она.

Тренер, стоя в дверях, многозначительно взглянула на Патти. «Помни о команде!» — говорил ее взгляд.

Автомобиль Джойс остался последним на гостевой парковке. Она вставила ключ, но не повернула его. Патти спросила, что они будут делать теперь.

— Твой отец у себя в офисе, — сказала Джойс. — Мы едем к нему.

Но она не повернула ключ.

— Мне жаль, что так вышло, — сказала Патти.

— Я не понимаю, — вспыхнула мать, — как такая великолепная спортсменка, как ты… В смысле, как Итану, или кто это был, удалось…

— Итану. Это был Итан.

— Как кому-либо — или Итану — удалось… Ты уверена в том, что это был Итан? Как так получилось, что он — если это он… — Она зажала себе рот. — Господи, был бы это кто-нибудь другой. Доктор Пост с женой — такие хорошие друзья… друзья стольких хороших начинаний. И хотя я плохо знаю Итана, но…

— Я его вообще не знаю!

— Тогда как это могло произойти?

— Давай поедем домой.

— Нет. Ты должна мне все рассказать. Я твоя мать.

Услышав собственные слова, Джойс смутилась, как будто осознав, как это странно — напоминать Патти, кто ее мать. Сама Патти была рада, что этот вопрос наконец-то был озвучен. Если Джойс была ее матерью, почему ее не было на первом туре соревнования штатов, где Патти получила тридцать два очка, побив тем самым абсолютный рекорд женских соревнований в школе Хораса Грили? Остальные матери нашли время прийти на эту игру.

Она показала Джойс запястья.

— Вот что произошло, — сказала она. — В смысле, это часть того, что произошло.

Джойс взглянула на синяки, поежилась и отвернулась, словно не желая вторгаться на личную территорию дочери.

— Какой ужас, — сказала она. — Ты права, это ужасно.

— Тренер Нэйджел говорит, что мне надо обратиться к врачу и сообщить полиции и директору школы Итана.

— Да, я слышала, чего хочет твой тренер. Она, кажется, считает, что оптимальным наказанием была бы кастрация. Мне бы хотелось понять, чего хочешь ты.

— Я не знаю.

— Если ты хочешь обратиться в полицию, мы это сделаем, — сказала Джойс. — Просто скажи, что хочешь именно этого.

— Наверное, сначала надо все рассказать папе.

Они двинулись в путь по аллее Соу-Милл. Джойс регулярно отвозила остальных детей на уроки Рисования, Игры на Гитаре, Балета, Японского, Риторики, Сценического Мастерства, Фортепиано, Фехтования и Юриспруденции, но Патти ездила с ней очень редко. Как правило, по будням она возвращалась домой поздним вечером на школьном автобусе. На игры ее подвозили чьи-нибудь родители. Если они с друзьями где-нибудь застревали, она даже не пыталась звонить родителям, а доставала двадцатидолларовую банкноту, которые ей «на всякий случай» выдавала мать, и заказывала такси. Ей никогда не приходило в голову потратить двадцатку на что-нибудь, кроме такси, или направиться после тренировки куда-нибудь, кроме дома, где она в десять или одиннадцать часов снимала фольгу со своей порции ужина и спускалась в подвал, чтобы постирать форму, поесть и посмотреть запись игры. Часто там она и засыпала.

— У меня есть чисто гипотетический вопрос, — сказала Джойс. — Как ты думаешь, достаточно ли было бы, если бы Итан официально извинился?

— Он уже извинился.

— За…

— За то, что был груб.

— И что ты ответила?

— Ничего. Сказала, что хочу домой.

— Но он извинился.

— Это было не настоящее извинение.

— Хорошо. Верю тебе на слово.

— Я просто хочу, чтобы он знал, что я существую.

— Все будет так, как ты захочешь… милая.

Слово «милая» прозвучало в устах Джойс как первое слово в новом для нее иностранном языке. В качестве то ли проверки, то ли наказания Патти произнесла:

— Может, если он действительно искренне извинится, этого и правда будет достаточно.

И она осторожно взглянула на мать, которая, как показалось Патти, пыталась скрыть свою радость.

— Мне кажется, что это практически идеальное решение, — сказала Джойс. — Но только в том случае, если ты считаешь, что этого действительно будет достаточно.

— Не будет.

— Что-что?

— Я сказала, что этого не будет достаточно.

— Мне показалось, что только что ты сказала, что будет.

Патти отчаянно зарыдала.

— Извини, — сказала Джойс. — Я неправильно тебя поняла?

— ОН ВЗЯЛ И ИЗНАСИЛОВАЛ МЕНЯ! МОЖЕТ БЫТЬ, Я ДАЖЕ НЕ ПЕРВАЯ!

— Патти, этого ты не можешь знать.

— Я хочу к врачу.

— Слушай, мы уже почти приехали в папин офис. Если у тебя нет серьезных повреждений, может…

— Я и так знаю, что он скажет. Я заранее знаю, что он скажет делать.

— Он поступит наилучшим для тебя образом. Ему порой трудно выражать свои чувства, но он любит тебя больше всего на свете.

Больше всего на свете Патти хотелось поверить, что ее мать говорит правду. Всем своим существом она мечтала в это поверить. Ведь ее отец столько дразнил и высмеивал ее, что это могло бы показаться жестокостью, если бы под этим на самом деле не таилась безграничная любовь. Но ей было уже семнадцать и на самом деле она не была тупой. Она знала, что можно любить больше всего на свете и вместе с тем не так уж и любить, если у тебя много других дел.

В кабинете отца пахло нафталином. Этот кабинет достался ему от заболевшего старшего партнера, и он не стал менять ковры и занавески. Откуда именно исходил запах нафталина, было загадкой.

— Вот ведь мелкий уродец! — воскликнул Рэй, услышав рассказ о преступлении Итана Поста.

— Не такой уж мелкий, увы, — заметила Джойс с сухим смешком.

— Мелкий гадкий уродец, — сказал Рэй. — Выродок.

— Ну что, мы поедем в больницу или в полицию? — спросила Патти.

Ее отец сказал матери позвонить и выяснить, свободен ли доктор Слипперштейн, старый педиатр, состоявший в демократах со времен Рузвельта. Пока Джойс звонила, Рэй спросил Патти, знает ли она, что такое изнасилование.

Патти уставилась на отца.

— Проверяю, знаешь ли ты юридическое определение.

— Он совершил со мной половой акт без моего согласия.

— Ты говорила «нет»?

— «Нет», «не надо», «прекрати». Это было очевидно. Я пыталась царапать и отталкивать его.

— Тогда он просто ничтожное дерьмо.

Она никогда не слышала, чтобы он выражался подобным образом, и ей это было приятно, но как-то абстрактно: слишком это было не похоже на отца.

— Дэйв Слипперштейн говорит, чтобы мы приехали к нему в пять часов, — доложила Джойс. — Он так любит Патти, он бы даже ужин отменил, если бы потребовалось.

— Конечно, — сказала Патти. — Я наверняка первая среди двенадцати тысяч его пациентов.

Затем она рассказала отцу все с начала до конца, а отец объяснил ей, почему тренер Нэйджел была неправа, утверждая, что надо сразу идти в полицию.

— Честер Пост — непростой человек, — говорил он, — но дело в том, что он сделал для округа много хорошего. Учитывая, гм, их позицию, такое обвинение получит широчайшую огласку. Все будут знать, кто их обвиняет. Все. Их проблемы тебя, конечно, не касаются. Но в результате предварительного заседания, самого суда и всей этой шумихи ты практически наверняка пострадаешь больше, чем уже пострадала. Даже если он признает свою вину до суда, даже если он получит условный срок, даже если разглашение информации будет запрещено. Все равно останется протокол заседания.

— Но это ей решать, — вмешалась Джойс.

— Джойс, — Рэй поднял руку, призывая ее умолкнуть. — Посты могут нанять любого адвоката. А когда обвинение предадут гласности, худшее для обвиняемого будет позади. Ему нет нужды форсировать события. На самом деле ему выгодно, чтобы до признания или заседания твоя репутация пострадала как можно сильнее.

Патти кивнула и спросила, как, по мнению отца, ей следует поступить.

— Я сейчас позвоню Честеру, — ответил он. — А ты езжай к доктору Слипперштейну, и пусть он тебя осмотрит.

— И выступит свидетелем.

— Да, при необходимости он может дать показания. Но суда не будет, Патти.

— И ему ничего не будет? И через неделю он сможет все повторить с кем-нибудь еще?

Рэй поднял руки:

— Позволь мне, э-э, позволь мне поговорить с мистером Постом. Ему может прийтись по вкусу идея отсрочки наказания. Испытательный срок, так сказать. Меч, зависший над головой Итана.

— Но это же просто ничто.

— Вообще-то, милая, это довольно много. Это послужит гарантией, что он больше так ни с кем не поступит. И ему придется признать свою вину.

Странно было представлять Итана в оранжевом комбинезоне, сидящим в тюрьме за нанесение ущерба, который существовал только в ее сознании. Ей доводилось участвовать в забегах, от которых все болело гораздо сильнее, чем после изнасилования. После баскетбольного матча, например, она чувствовала себя еще более истерзанной, чем сейчас. К тому же, занимаясь спортом, привыкаешь к касанию чужих рук — тебе массируют сведенную судорогой мышцу, растягивают связки, тебя толкают и пинают во время защиты или борьбы за мяч.

И все же почему-то она физически чувствовала несправедливость. Несправедливость была даже более реальной, чем ее ноющее, дурно пахнущее, потеющее тело. У несправедливости были форма, вес, температура, текстура и очень плохой вкус.

В кабинете доктора Слипперштейна она, как хорошая спортсменка, покорно перенесла обследование. Когда она оделась, он спросил, имела ли она половые сношения до того.

— Нет.

— Я так и думал. А контрацепция? Он предохранялся?

Она кивнула.

— Я тогда и попыталась убежать. Когда увидела, что у него в руках.

— Презерватив.

— Да.

Эти и другие сведения доктор Слипперштейн занес в ее карту. Затем он снял очки.

— Патти, у тебя все будет хорошо. Секс — замечательная штука, и ты будешь наслаждаться им всю жизнь. Но это был не лучший день, да?

Ее сестры и брат были дома. Кто-то из них пытался жонглировать разновеликими отвертками на заднем дворе. Кто-то читал неадаптированного Гиббона. Одна из сестер, питавшаяся исключительно редиской и йогуртом, в очередной раз красила волосы в ванной. Настоящим домом для Патти была заплесневелая, обитая поролоном встроенная скамья в подвале у телевизора. Все эти годы, прошедшие с тех пор, когда Евлалию отпустили, скамья сохраняла слабый запах ее масла для волос. Патти взяла упаковку мороженого с пеканом, устроилась на скамье и, когда мать спросила сверху, будет ли она ужинать, ответила отрицательно.

Выпив мартини и поужинав, отец спустился к ней в тот момент, когда началась «Мэри Тайлер Мур»,[18] и предложил прокатиться. В тот период «Мэри Тайлер Мур» была единственным источником знаний о Миннесоте в жизни Патти.

— Можно я сначала посмотрю сериал? — спросила она.

— Патти.

Чувствуя себя ущемленной в правах, она выключила телевизор. Отец отвез ее к школе и остановил автомобиль под фонарем на парковке. Они опустили окна, и в салон проник аромат весеннего газона — вроде того, на котором ее не так давно поимели.

— Итак, — произнесла Патти.

— Итак, Итан все отрицает, — сказал ее отец. — Говорит, что все произошло по взаимному согласию.

Девичьи слезы автор описал бы как дождь, который начинается внезапно, но на удивление быстро успевает намочить все вокруг. Она спросила, говорил ли отец с самим Итаном.

— Нет, только с его отцом, два раза, — ответил он. — Было бы ложью утверждать, что разговор прошел удачно.

— Очевидно, мистер Пост мне не верит.

— Ну, Патти, Итан его сын. Он знает тебя не так хорошо, как мы.

— Ты мне веришь?

— Да, я тебе верю.

— А мама?

— Конечно, верит.

— И что мне делать?

Отец обратился к ней как юрист. Как взрослый, обращающийся к взрослому.

— Брось это, — сказал он. — Забудь. Живи дальше.

— Что?

— Стряхни это. Живи дальше. Учись осторожности.

— Как будто ничего не было?

— Патти, на вечеринке были только его друзья. Они скажут, что видели, как ты выпила и вела себя агрессивно. Они скажут, что вы были за навесом не больше чем в тридцати метрах от бассейна, и они не слышали ничего подозрительного.

— Было очень шумно. Играла музыка, все кричали.

— Еще они скажут, что видели, как вы вдвоем потом садились в его машину. Общество увидит в нем юношу из Эксетера, который собирается в Принстон, настолько ответственного, что он позаботился о предохранении, и настолько галантного, что он покинул вечеринку и отвез тебя домой.

Предательский дождик намочил воротник футболки Патти.

— На самом деле ты не на моей стороне, — сказала она.

— На твоей, конечно.

— Ты все время повторяешь «конечно», «конечно».

— Послушай. Прокурор захочет знать, почему ты не кричала.

— Я стеснялась! Это же были не мои друзья.

— Ты же знаешь, что судья или присяжные вряд ли это поймут. Тебе всего лишь надо было закричать, и ничего бы не случилось.

Патти не помнила, почему она не закричала. Ей пришлось признать, что задним числом такая покладистость выглядела странно.

— Но я отбивалась.

— Но ты же выдающаяся спортсменка. Вы постоянно получаете синяки и царапины, так ведь? На руках, на бедрах.

— Ты сказал мистеру Посту, что я девственница? В том смысле, что была.

— Я счел, что его это не касается.

— Может, еще перезвонишь ему и скажешь?

— Слушай, — сказал отец. — Милая. Я понимаю, это чудовищно нечестно. Мне тебя страшно жалко. Но иногда лучше всего просто сделать выводы и больше не попадать в подобные истории. Сказать себе: я сделала ошибку, и к тому же мне не повезло — и забыть об этом. Проехали — и все.

Он повернул ключ зажигания наполовину, на приборной панели зажглись огоньки.

— Но он совершил преступление, — сказала Патти.

— Да, но лучше… Гм. Жизнь — не всегда справедливая штука, милая. Мистер Пост сказал, что Итан, возможно, хочет извиниться за неджентльменское поведение, но… Гм. Тебе бы этого хотелось?

— Нет.

— Я тоже так считаю.

— Тренер Нэйджел говорит, что мне надо обратиться в полицию.

— Пусть тренер Нэйджел занимается своими мячами и корзинами.

— Софтбол, — сказала Патти. — Сейчас сезон софтбола.

— Если ты только не хочешь, чтобы тебя прилюдно унижали весь выпускной год.

— Баскетбол зимой. Софтбол весной, когда тепло.

— Я спрашиваю, ты так хочешь провести выпускной год?

— Карвер — бейсбольный тренер, — сказала Патти. — Нэйджел — софтбольный. Ты слышишь?

Отец завел двигатель.

Вместо того чтобы подвергаться прилюдному унижению, в выпускном классе Патти из просто одаренного игрока превратилась в настоящую спортсменку. Она только что не ночевала в спортзале. Ее дисквалифицировали на три игры за удар в спину форварда Нью-Рошель, который пихнул локтем партнершу Патти, Стефани. Однако она по-прежнему каждый год била школьный рекорд, который сама же и установила. Вдобавок к упорной работе по периметру площадки она полюбила вести мяч к кольцу. Теперь она уже не обращала внимания на физическую боль.

Весной местный член законодательного собрания штата покинул свое кресло после долгих лет службы, и руководство Демократической партии выдвинуло на его место мать Патти. Супруги Пост предложили организовать прием по сбору средств, который должен был пройти в зеленом великолепии их тенистого двора. Перед тем как принять предложение, Джойс спросила разрешения у Патти, говоря, что она не будет делать ничего, что было бы неприятно дочери. Но Патти были безразличны намерения Джойс, о чем она ей и сообщила. Когда семья кандидата позировала для обязательной семейной фотографии, никто особенно не горевал из-за ее отсутствия. Колючий взгляд Патти мог только все напортить Джойс.

Глава 2

Лучшие подруги

Автор решительно не может вспомнить, в каком состоянии пребывало ее сознание на протяжении первых трех лет в колледже, а потому делает вывод, что тот период она провела без сознания. Ей казалось, что она бодрствует, но на самом деле это больше походило на лунатизм. Иначе трудно объяснить, к примеру, тот факт, что ее ближайшей подругой стала влюбленная в нее психопатка.

Автору больно признавать это, но частично вина лежит на Большой Десятке[19] и порожденном ею искусственном закрытом мире. В основном страдали мальчики, но, даже в конце семидесятых годов, в эту ловушку попадались и девочки. В июле Патти отправилась в Миннесоту в летний лагерь для студентов-спортсменов. Потом в колледже состоялось отдельное, раньше, чем у всех, организационное собрание для студентов-спортсменов, после чего Патти поселилась с ними в общежитии, водила дружбу только с ними, ела с ними за отдельным столом в столовой, плясала с ними на вечеринках и записывалась только на те курсы, которые посещали ее товарки, чтобы вместе сидеть — ну и иногда, если позволяло время, учиться. Спортсменов никто не заставлял так жить, но в Миннесоте большинство из них жили именно так, а Патти окунулась в этот мир спорта еще глубже, чем остальные — просто потому, что у нее была такая возможность. Потому что она сбежала из Уэстчестера!

— Езжай куда хочешь, — сказала Джойс. Читай: имея великолепные предложения из Северо-западного университета и Университета Вандербильта (более близких моему сердцу), ехать в посредственный государственный колледж в Миннесоте — это абсолютный идиотизм. — Это тебе решать, мы поддержим тебя, что бы ты ни выбрала, — сказала Джойс. Читай: когда твоя жизнь рухнет из-за очередного дурацкого решения, мы с папой будем ни при чем.

Очевидное отвращение Джойс к Миннесоте и удаленность этого штата от Нью-Йорка решили дело. Сейчас автор видит в себе типичного несчастного подростка, который так зол на своих родителей, что ему обязательно нужно примкнуть к какому-нибудь культу, кругу посвященных: там он будет гораздо дружелюбнее, великодушнее и обходительнее, чем дома. Для Патти таким культом стал баскетбол.

Первым человеком, который отвлек ее от этого мира и стал ей близок, стала психопатка Элиза, о ненормальности которой Патти, разумеется, поначалу ничего не знала. Элиза была ровно наполовину красива. Ее голова была восхитительна сверху и заметно портилась книзу. У нее были великолепные густые каштановые кудри, огромные выразительные глаза и симпатичный носик пуговкой, но ниже черты лица становились мелкими и расплывчатыми, вызывая неприятные ассоциации с недоношенными детьми. Подбородок у нее был крохотный. Обычно она носила мешковатые вельветовые штаны, чудом державшиеся на бедрах, обтягивающие рубашки с короткими рукавами, которые покупала в магазинах для подростков и застегивала только на пару средних пуговиц, красные кеды и большой овчинный жакет цвета авокадо. От нее несло пепельницей, но она старалась не курить рядом с Патти в помещении. По иронии судьбы, тогда ускользавшей от Патти, но теперь очевидной автору, у Элизы было много общего с творческими сестричками Патти. У нее была черная электрогитара с дорогостоящим усилителем, но те несколько раз, когда Патти удавалось уговорить ее сыграть что-нибудь, Элиза в результате набрасывалась на нее с проклятиями, чего в остальное время (по крайней мере поначалу) практически не происходило. Она заявляла, что присутствие Патти давит на нее, стесняет и именно поэтому она каждый раз срывается после нескольких аккордов. Она приказывала Патти делать вид, что та не слушает, но даже если Патти отворачивалась и утыкалась в журнал, все было не слава богу. Элиза клялась, что в ту секунду, когда Патти уйдет, она божественно сыграет эту песню.

— Сейчас — без вариантов.

— Прости, — говорила Патти. — Прости, что я на тебя так действую.

— Когда ты не слушаешь, я играю блестяще.

— Я знаю, знаю. Я уверена, что ты потрясающе играешь.

— Это факт. Мне плевать, веришь ли ты.

— Но я верю!

— Я говорю, что мне плевать, веришь ли ты мне, потому что я действительно играю эту песню блестяще, когда ты не слышишь.

— Может, что-то другое сыграешь? — умоляла Патти.

Но Элиза уже отключала провода.

— Хватит. Ладно? Мне не нужны твои утешения.

— Прости, прости, прости, — говорила Патти.

Впервые она увидела Элизу на единственной лекции, где могли встретиться спортсмен и поэт — на Введении в Естествознание. Патти вошла в огромную аудиторию с десятью новыми подругами — большинство выше нее ростом. Все они были в серых или коричневых спортивных костюмах с эмблемой «Золотых сусликов»,[20] волосы у всех были в разной степени влажности. В этой стайке были отличные девчонки — в том числе Кэти Шмидт, с которой автор дружит всю жизнь и которая впоследствии стала государственным защитником[21] и как-то раз два вечера подряд выступала по телевизору в телевикторине «Джепарди», — но душная аудитория, неизменные спортивные костюмы, влажные волосы и постоянная близость утомленных спортсменских тел вгоняли Патти в какой-то ступор. Притупляли контакт.

Элиза предпочитала сидеть за спортсменами, прямо позади Патти, но она так горбилась, что над партой торчали только ее пышные темные кудри. Впервые она обратилась к Патти в начале лекции, прошептав ей на ухо:

— Ты самая лучшая.

Патти обернулась, чтобы понять, кто это говорит, и увидела копну волос.

— Что-что?

— Я вчера вечером видела, как ты играешь, — сказали волосы. — Ты потрясающая и очень красивая.

— Ох, спасибо большое.

— Тебе должны давать больше времени.

— Какое совпадение, мне тоже так кажется!

— Ты должна потребовать, чтобы тебе давали больше времени. Хорошо?

— У нас в команде полно крутых игроков. Не я же решаю.

— Да, но ты лучшая, — упрямо сказали волосы.

— Спасибо за комплимент, — весело сказала Патти, чтобы поставить точку в этой беседе.

Тогда она полагала, что персональные комплименты смущают ее потому, что она переполнена бескорыстным командным духом. Теперь автор склонен полагать, что она подсознательно отказывалась от сладкого нектара лести, понимая, что ее жажда никогда не будет утолена.

После лекции она смешалась со своими товарками и избегала бросать взгляды на задний ряд, где сидели волосы. Тот факт, что ее фанатка оказалась на естествознании прямо за ней, Патти сочла простым совпадением. В университете училось пятьдесят тысяч студентов, но едва ли пятьсот из них (не считая бывших игроков, их друзей и родственников) считали женские матчи достойным времяпрепровождением. Если вы были Элизой и хотели занять место прямо за скамьей «Сусликов» (чтобы Патти, выйдя с поля, сразу увидела ваши волосы и вас, склоненную над блокнотом), вам следовало явиться за четверть часа до начала игры. И не было ничего проще, чем после финального свистка и традиционных рукопожатий перехватить Патти у раздевалки, протянуть ей листок из блокнота и спросить:

— Ты попросила побольше времени, как я сказала?

Патти до сих пор не знала, как зовут эту девочку, но та определенно ее знала: на листке десятки раз повторялось слово ПАТТИ, написанное потрескавшимися мультяшными буквами и многократно обведенное, как будто это было эхо, отдающееся в спортзале, как будто неуправляемая толпа скандировала ее имя. Последнее было далеко от реальности: зал почти пустовал, а Патти училась на первом курсе, имела всего лишь десять минут за всю игру и ее имя пока что не было у всех на устах. Растрескавшиеся карандашные крики заполняли весь лист, за исключением небольшого пробела, на котором была схематически изображена баскетболистка, ведущая мяч. Можно было предположить, что это была сама Патти — на майке у баскетболистки был написан ее номер, да и потом, кто еще может быть нарисован на листе, исписанном ее именем? Как и все, что делала Элиза (в этом Патти предстояло скоро убедиться), рисунок был наполовину гениален, наполовину неуклюж и откровенно плох. Поза девушки, пригнувшейся к земле перед резким рывком, была передана восхитительно, но лицо и голова принадлежали некоей собирательной женщине из буклета об оказании первой помощи.

Взглянув на листок, Патти ощутила предвестник того чувства падения, которое охватит ее через несколько месяцев, когда они с Элизой будут есть кексы с марихуаной. Что-то очень неправильное и нездоровое, от чего трудно защититься.

— Спасибо за рисунок, — сказала она.

— Почему тебе не дают больше времени? — спросила Элиза. — Ты почти всю вторую половину просидела на скамье.

— Вот когда мы вырвемся вперед…

— Ты круче всех, а тебя отправляют на скамью? Не понимаю.

Кудряшки Элизы метались, как ветви ивы под яростным ветром, она явно была на взводе.

— Дон, Кэти и Шона отлично себя проявили, — сказала Патти. — Сохраняли преимущество.

— Но ты гораздо лучше!

— Мне пора в душ. Спасибо за рисунок.

— Может, не в этом году, максимум — в следующем, но все обязательно захотят тебя, — сказала Элиза. — Ты будешь привлекать внимание. Тебе надо начать учиться защищать себя.

Это было так нелепо, что Патти пришлось остановиться и поправить ее.

— Слишком много внимания — эта не та проблема, с которой сталкиваются в женском баскетболе.

— А мужчины? Ты знаешь, как защитить себя от мужчин?

— Ты о чем?

— Я о том, что с мужчинами надо держать ухо востро.

— Сейчас у меня нет времени ни на что, кроме спорта.

— Ты просто не понимаешь, какая ты удивительная. И как это опасно.

— Я просто хорошая баскетболистка.

— Это чудо, что с тобой еще ничего не произошло.

— Ну, я не пью, это помогает делу.

— А почему ты не пьешь? — немедленно поинтересовалась Элиза.

— В период тренировок — нельзя, ни глоточка.

— Ты круглый год тренируешься, что ли?

— Ну, и еще у меня был неприятный опыт, так что…

— Что случилось? Тебя изнасиловали?

Патти вспыхнула, и на лице ее одновременно отразились пять совершенно разных чувств.

— Ого, — сказала она.

— Да? Именно это и случилось?

— Мне надо в душ.

— Видишь? Я об этом и говорю! — возбужденно воскликнула Элиза. — Ты меня совсем не знаешь, мы с тобой едва пару минут проговорили, и ты мне уже, можно сказать, сообщаешь, что стала жертвой насилия. Ты совершенно беззащитна!

В тот момент Патти была слишком встревожена и смущена, чтобы указать на пробелы в этом умозаключении.

— Я могу себя защитить, — сказала она. — У меня все в порядке.

— Ну хорошо. Ладно, — пожала плечами Элиза. — Это твоя безопасность, не моя.

По залу прогромыхали тяжелые щелчки выключателей — гасили лампы.

— Ты занимаешься спортом? — спросила Патти, чтобы загладить свою непокладистость.

Элиза опустила взгляд на свои широкие бедра и крошечные косолапые ножки, обутые в кеды.

— А что, похоже?

— Ну, не знаю, может… бадминтон?

— Терпеть не могу спорт, — продолжала Элиза со смехом. — Любой.

Патти тоже рассмеялась, радуясь, что они сменили тему. Однако она чувствовала, что что-то здесь не то.

— Я не то что подаю «по-девчачьи» или бегаю «как девчонка», — сказал Элиза. — На уроках я просто отказывалась подавать или бегать, и все. Если мне бросали мяч, я просто ждала, чтобы кто-нибудь подошел и забрал его. Когда мне надо было бежать, например, на первую базу, я немножко ждала, а потом просто шла.

— Боже, — сказала Патти.

— Да, мне даже не хотели давать аттестат, — похвасталась Элиза. — Я выпустилась только потому, что родители были знакомы со школьным психологом. В итоге я отрабатывала занятия на велосипеде.

Патти неуверенно кивнула.

— Но баскетбол-то ты любишь?

— Ну да, — согласилась Элиза. — Баскетбол — это весело.

— То есть на самом деле ты не ненавидишь спорт. Ты ненавидишь заниматься спортом.

— Ты права. Точно.

— Ну, как бы там ни было.

— Ну, как бы там ни было, будем дружить?

Патти рассмеялась.

— Если я скажу «да», я только докажу, что недостаточно осторожна с малознакомыми людьми.

— Звучит как «нет».

— Может, поживем — увидим?

— Хорошо. Очень осторожно с твоей стороны, одобряю.

— Видишь? Видишь? — Патти снова рассмеялась. — Я осторожнее, чем ты думала!

Автор не сомневается, что если бы Патти отдавала себе отчет в том, что с ней происходило, и хотя бы частично обращала внимание на окружающий мир, она бы далеко не так преуспевала в баскетболе. Практически пустая голова — это обязательное условие спортивных успехов. Если бы она могла оценить Элизу по достоинству (и увидеть ее ненормальность), она бы хуже играла. Обращая внимание на всякие мелочи, не станешь игроком, который забивает 88 процентов штрафных.

Элиза невзлюбила остальных друзей Патти и даже не пыталась общаться с ними. Она называла их «твои лесбиянки» или «эти лесбиянки», хотя половина из них были традиционной ориентации. Довольно быстро Патти начала чувствовать, что живет в двух взаимоисключающих мирах. Одним из них был Мир Спорта, в котором она проводила большинство своего времени и где она скорее завалила бы экзамен по психологии, чем отказалась бы сходить в магазин за вкусностями для подруги, растянувшей лодыжку или подхватившей простуду. В другом мире, маленьком темном Мире Элизы, она не так старалась произвести хорошее впечатление. Единственной точкой, где соприкасались эти два мира, был стадион «Уильямс», где Патти, пробиваясь через защиту, чтобы сделать двухочковый бросок или передачу вслепую, испытывала особую гордость и удовольствие, если со скамьи за ней наблюдала Элиза. Но и эта точка соприкосновения прожила недолго, так как чем больше времени Элиза проводила с Патти, тем реже она вспоминала о своей любви к баскетболу.

У Патти всегда было много приятелей, но не было друзей. Когда она видела Элизу, ждущую ее с тренировки, ее сердце ликовало, потому что она знала, что ее ждет вечер наставлений. Элиза водила ее смотреть фильмы с субтитрами и заставляла внимательно слушать Патти Смит («Здорово, что тебя зовут так же, как мою любимую певицу», — говорила она, не обращая внимания на то, что имена пишутся по-разному,[22] и не зная, что полное имя Патти — Патриция: Джойс назвала ее так, чтобы дочь выделялась среди других, а Патти стеснялась произносить это имя вслух). Она давала Патти сборники стихов Дениз Левертов и Фрэнка О’Хары. Когда баскетбольная команда закончила игры с восемью победами и одиннадцатью проигрышами, не пройдя в 1/8 финала (несмотря на 14 очков, добытых Патти, и ее многочисленные пасы), Элиза приучила ее к шабли «Поль Массон».

Чем Элиза занималась в свободное время — оставалось тайной. В ее жизни вроде бы присутствовали какие-то «мужчины» (т. е. мальчики) и она иногда упоминала о каких-то концертах, но когда Патти спрашивала про эти концерты, Элиза заявляла, что сначала Патти должна прослушать все сборники, которые та для нее записала, а с этими сборниками Патти пришлось нелегко. Ей нравилась Патти Смит, которая, казалось, понимала, что она чувствовала в ванной наутро после изнасилования, но The Velvet Underground нагоняли на нее тоску. Как-то она призналась Элизе, что больше всего любит The Eagles. Ничего страшного, сказала Элиза, The Eagles — отличная группа. Но в комнате у нее так и не появилось ни одной их кассеты.

Родители Элизы были крутыми психотерапевтами в городах-близнецах и жили в Уэйзате, прибежище богачей. Еще у нее был старший брат, третьекурсник в колледже Бард, которого она называла особенным. Когда Патти интересовалась, что в нем особенного, Элиза отвечала:

— Все.

Сама Элиза получила среднее образование в трех разных школах и поступила в университет только потому, что в противном случае родители отказались ее субсидировать. Она была хорошисткой, но по-другому, чем Патти: Патти получала В по всем предметам, Элиза же получала А с плюсом по литературе и D по всем остальным. Насколько было известно, помимо баскетбола ее интересовали только поэзия и удовольствия.

Элиза вознамерилась уговорить Патти попробовать травку, но Патти чрезвычайно заботилась о своих легких, поэтому на сцене появились кексы. На Элизином «фольксвагене-жуке» они отправились в дом в Уэйзате, где было полно африканских скульптур и не было родителей, уехавших на выходные на конференцию. Они собирались устроить затейливый ужин а-ля Джулия Чайлд, но выпили слишком много вина и в результате поедали сыр и крекеры и готовили кексы с огромным количеством травки. На протяжении шестнадцати часов, пока Патти была под кайфом, она думала, что больше никогда этого не сделает. Она чувствовала себя так, как будто пропустила столько тренировок, что больше уже ничего не поправить, и это было ужасное чувство. Кроме того, ее пугала Элиза — она внезапно ощутила, что ее как-то странно тянет к Элизе и что самое важное сейчас — сидеть неподвижно, сдерживаться и не показывать свою бисексуальность. Элиза беспрерывно спрашивала ее, как дела, и Патти всякий раз отвечала, что все отлично, что неизменно казалось им безумно смешным. Послушав The Velvet Underground, Патти гораздо лучше поняла их музыку, это была очень грязная группа, и их грязь утешительным образом сочеталась с тем, как она чувствовала себя в этом доме в Уэйзате в окружении африканских масок. Начав приходить в себя, Патти с облегчением поняла, что даже под сильным кайфом держала себя в руках и Элиза не притронулась к ней: абсолютно ничего лесбийского не намечалось.

Патти заинтересовали родители Элизы, и она хотела дождаться их и познакомиться, но Элиза твердо заявила, что это плохая идея.

— Они любят друг друга больше жизни, — сказала она. — Они все делают вместе. У них соседние кабинеты, и они вместе пишут все статьи и книги, и делают на конференциях сдвоенные презентации, и никогда не разговаривают о работе дома, потому что это неконфиденциально. У них даже велосипед-тандем есть.

— И?

— И они странные и не понравятся тебе, и тогда ты меня разлюбишь.

— У меня родители тоже не подарок, — сказала Патти.

— Тут другое, поверь мне. Я знаю, о чем говорю.

Они ехали обратно в «жуке», и позади них подымалось бескровное миннесотское солнце. Тогда они впервые до некоторой степени поссорились.

— Ты должна остаться здесь на лето, — говорила Элиза. — Не уезжай.

— Это вряд ли, — сказала Патти. — Мне надо работать в офисе у папы и быть в Геттисберге в июле.

— Почему ты не можешь остаться здесь и поехать в лагерь отсюда? Мы можем найти работу, и ты будешь каждый день ходить в спортзал.

— Мне надо домой.

— Почему? Тебе же там было ужасно.

— Если я останусь здесь, то буду каждый вечер пить вино.

— Не будешь. У нас будут строгие правила. Мы придумаем любые правила, какие захочешь.

— Я вернусь осенью.

— Тогда мы будем жить вместе?

— Нет, я уже обещала Кэти, что буду жить с ней. Мы будем жить вчетвером.

— Скажи, что передумала.

— Не могу.

— Это бред! Я тебя почти не вижу!

— Я тебя вижу чаще других. Мне с тобой хорошо.

— Тогда почему ты не останешься тут на лето? Ты мне не доверяешь?

— С чего вдруг?

— Не знаю. Просто не могу понять, почему ты предпочитаешь работать на своего папочку. Он о тебе не заботился, он тебя не защитил, а я защищу. Он не принимает близко к сердцу твои потребности, а я принимаю.

Действительно, когда Патти думала о поездке домой, у нее опускались руки, но ей представлялось необходимым наказать себя за марихуанные кексы. К тому же ее отец пытался что-то наладить и присылал ей написанные от руки письма («Нам не хватает тебя на теннисном корте») и предлагал взять старый бабушкин автомобиль, который, как он полагал, бабушке уже не подходит. После года разлуки она сожалела, что была с ним так холодна.

Может, это была ошибка? И она отправилась домой на все лето и обнаружила, что ничего не изменилось и это не была ошибка. Она смотрела телевизор до полуночи, каждое утро просыпалась в семь и пробегала пять миль и проводила дни, подчеркивая имена в юридических документах и ожидая прибытия почты, с которой, как правило, приходили длинные, отпечатанные на машинке письма от Элизы с сообщениями о том, как она скучает по подруге, рассказами о «похотливом» боссе в кинотеатре повторного фильма, где она торговала билетами, и требованиями немедленно написать ответ, что Патти и делала, используя для этого старые фирменные бланки и пишущую машинку «Селектрик» в пропахшем нафталином отцовском кабинете.

В одном из писем Элиза написала: Думаю, нам надо придумать правила друг другу — для защиты и самосовершенствования. Патти это не вдохновило, но она написала три правила для своей подруги: Не курить до обеда; Каждый день делать зарядку и развиваться физически; Ходить на все занятия и делать все задания по ВСЕМ предметам (а не только по английскому). Ей, конечно, следовало бы встревожиться, увидев, как сильно отличались от ее правил правила Элизы: Пить только по субботам и только в присутствии Элизы; Не ходить на смешанные вечеринки без Элизы; Рассказывать Элизе ВСЕ, — но здравый смысл у нее работал плохо, и вместо этого она обрадовалась тому, что у нее такая заботливая подруга. Среди всего прочего наличие такой подруги давало Патти защиту и оружие против ее средней сестры.

— Как дела в Миннесо-о-оте-е? — так начиналась их обычная перепалка. — Ты съела много кукурузы? Ты видела быка Малыша?[23] Была в Брейнерде?[24]

Можно было бы предположить, что Патти, привыкшая к соревнованиям, со временем научилась справляться с унизительной глупостью сестры, которая была на три с половиной года ее младше (хотя в школе их разделяли только два класса). Однако сердцу Патти от рождения не хватало защитной оболочки: ее никогда не переставало задевать отсутствие у сестры сестринских чувств. Кроме того, та была Творческой Личностью, а потому постоянно изобретала новые способы огорошить Патти.

Лучшей защитой, на которую была способна Патти, всегда оказывался вопрос:

— Почему ты вечно разговариваешь со мной таким голосом?

— Я просто спросила, как поживает старая добрая Ми-инне-соо-о-ота-а.

— Ты кудахчешь. Похоже на кудахтанье.

Ответом ей был взгляд блестящих глаз. И после паузы:

— Это же Земля Десяти Тысяч Озер!

— Иди отсюда, пожалуйста.

— У тебя там завелся парень?

— Нет.

— Девушка?

— Нет. Но у меня появилась отличная подруга.

— Та, что тебе шлет все эти письма? Она спортсменка?

— Нет. Поэт.

— Ого. — Сестру, похоже, это заинтересовало. — Как ее зовут?

— Элиза.

— Элиза Дулитл. Письма она писать мастер. Она точно не твоя девушка?

— Она писательница, ясно? Очень интересная писательница.

— Да мне тут просто кое-кто напел, что у вас там творится в раздевалке. Тот гриб, что о себе молчит.

— Какая же ты дрянь, — сказала Патти. — Она очень крутая и встречается с тремя парнями сразу.

— Брейнерд, штат Миннесо-о-ота-а-а, — ответила сестра. — Пришли мне открытку с Малышом из Брейнерда.

Она удалилась, распевая вибрато: «Утром я выхожу замуж…»[25]

Вернувшись в школу осенью, Патти познакомилась с Картером, который стал ее, за неимением лучшего слова, скажем, первым парнем. Тот факт, что они познакомились сразу после того, как Патти, покоряясь Третьему Правилу, доложила Элизе, что ее пригласил на ужин второкурсник из команды борцов, теперь кажется автору глубоко неслучайным. Элиза возжелала предварительно познакомиться с этим борцом, но даже у покладистости Патти были границы.

— Он, похоже, славный парень, — сказала она.

— Извини, но ты все еще на испытательном сроке, — покачал головой Элиза. — Изнасиловал тебя тоже славный малый.

— Да он не был славным, мне просто льстило, что я ему нравлюсь.

— А теперь ты нравишься этому борцу.

— Да, но я же трезвая.

Они порешили, что сразу же после ужина Патти придет к Элизе (в награду за работу летом родители сняли ей комнату за пределами кампуса), а если этого не произойдет до десяти часов, Элиза отправится на ее поиски. Ужин прошел не блестяще, и в половине десятого Патти поднялась в Элизину комнату, расположенную на последнем этаже, где и застала подругу с юношей по имени Картер. Они сидели на разных концах дивана так, что их ступни упирались друг в друга. Определить интимность происходящего не представлялось возможным. Стереосистема исполняла последний альбом DEVO.

Патти замерла в дверях.

— Мне прийти потом?

— Ни за что, мы тебя так ждали! — воскликнула Элиза. — У нас с Картером все в давнем прошлом.

— Очень давнем, — подтвердил Картер с достоинством и, как Патти казалось позже, легким раздражением. Он спустил ноги на пол.

— Потухший вулкан, — пояснила Элиза, представляя их друг другу.

Патти раньше не доводилось видеть подругу с парнем, и ее потрясло то, насколько другой казалась Элиза — она зарумянилась и стала запинаться и время от времени издавать явно нарочитые смешки. У нее, казалось, вылетело из головы, что Патти следует подвергнуть допросу касательно прошедшего ужина.

Дело было в Картере, который оказался ее другом по одной из школ, — он взял академический отпуск и теперь работал в книжном магазине и ходил по концертам. У Картера были идеально прямые темные волосы странного оттенка (хна, как выяснилось позже), красивые глаза с длинными ресницами (тушь, как выяснилось позже) и ни одного заметного недостатка, кроме неровных, удивительно мелких и острых зубов (как выяснилось позже, расходы на основные детские нужды — например, на ортодонта, — канули в омуте болезненного развода его родителей). Патти сразу же понравилось, что он не стесняется своих зубов. Она решила произвести на него хорошее впечатление и показать себя достойным другом Элизы, но тут Элиза сунула ей в лицо стакан вина.

— Нет, спасибо, — отказалась Патти.

— Но сегодня же суббота!

Патти хотела заметить, что правила не обязывали ее пить по субботам, но присутствие Картера на секунду помогло ей осознать всю нелепость этих правил, как и того, что она должна была докладывать Элизе об ужине с борцом. Так что она взяла стакан, выпила его, за ним следующий и ощутила восхитительное тепло. Автор в курсе, как скучно читать о том, как герой постепенно напивается, но иногда такие подробности важны для сюжета. Когда Картер около полуночи собрался уходить, он предложил Патти подбросить ее в общежитие и, прощаясь, спросил, можно ли ее поцеловать (все в порядке, отчетливо подумала она, это же друг Элизы). После того как они некоторое время потискались на холодном октябрьском ветру, он спросил, увидятся ли они завтра, и она подумала: а он не тормозит.

Надо отдать должное: эта зима стала лучшим спортивным сезоном ее жизни. Патти ни разу не пропустила тренировки по состоянию здоровья, и тренер Тредвелл, прочтя ей строгую лекцию о вреде эгоизма и сути лидерства, каждую игру ставил ее в защиту. Раз за разом Патти поражалась тому, как медленно вдруг стали двигаться старшие игроки, как легко было выхватить у них мяч и забить его в прыжке. Даже играя в паре с другим защитником, что случалось все чаще и чаще, она ощущала внутреннюю связь с корзиной: всегда инстинктивно знала, где она находится, и чувствовала себя ее любимым игроком, лучшим кормильцем ее округлого рта. Даже вне поля она чувствовала непрекращающееся давление где-то за бровями, постоянно пребывая в состоянии чуткой дремы, сосредоточенного отупения. Всю эту зиму она дивно проспала, так ни разу до конца и не проснувшись. Она едва замечала, когда получала локтем по голове или когда после сигнала об окончании игры на нее налетали счастливые товарищи по команде.

Частично дело было в Картере. Он совершенно не интересовался ее спортивными успехами и, казалось, не обращал внимания на то, что в особо загруженные недели она уделяла ему не больше нескольких часов, которых иногда хватало только на то, чтобы торопливо заняться сексом в его квартире и вернуться в кампус. В определенном смысле автор и теперь полагает это идеальной разновидностью отношений, хотя надо признать, что она становится менее идеальной, если представить себе, сколько девчонок Картер трахнул за те полгода, что Патти считала его своим парнем. Эти шесть месяцев были первым из тех двух безусловно счастливых периодов в жизни Патти, когда все сходилось один к одному. Она любила неровные зубы Картера, его неподдельную скромность, его умелые ласки, его терпение. У Картера было немало достоинств. Давал ли он ей натужно ласковые указания в том, что касалось секса, или признавался в отсутствии планов на будущее («Моего образования как раз хватит, чтобы стать скромным шантажистом»), голос его был неизменно мягким, невнятным и стыдливым — бедняга Картер был невысокого мнения о себе как о представителе человеческой расы.

Патти же была о нем чрезмерно высокого мнения вплоть до одной апрельской субботней ночи — она раньше времени вернулась с церемонии награждения национальной сборной в Чикаго (Патти заняла второе место среди защитников в баскетболе), чтобы сделать Картеру сюрприз в день его рождения. С улицы она увидела свет в его окне, но ей пришлось четырежды позвонить в домофон, прежде чем она услышала голос Элизы:

— Патти? Ты что, не в Чикаго?

— Вернулась пораньше. Впусти меня.

Последовал треск, а за ним — пауза, настолько долгая, что Патти позвонила еще дважды. Наконец в двери показалась Элиза в кедах и овчинном жакете.

— Привет, привет, привет! — закричала она. — Не верю своим глазам!

— Почему ты меня не впустила? — спросила Патти.

— Не знаю, решила сама спуститься, там такой дурдом, и я решила спуститься, чтобы мы могли поговорить. — Глаза Элизы сверкали, она беспокойно ломала пальцы. — Там сплошная наркота, может, пойдем куда-нибудь, я так тебя рада видеть, привет! Как ты? Как Чикаго? Как все прошло?

Патти нахмурилась:

— Я не могу подняться к своему парню?

— М-м, нет, погоди — парню? Не слишком сильно сказано? Я думала, это просто Картер. В смысле, я знала, что он тебе нравится, но…

— Кто там?

— Ну, всякие знакомые.

— Кто?

— Ты никого не знаешь. Пойдем куда-нибудь?

— Кто, например?

— Он думал, что ты возвращаешься завтра. Вы же завтра ужинаете, так?

— Я улетела пораньше, чтобы увидеть его.

— О боже, ты же в него не влюблена? Нам надо поговорить о том, как ты себя защищаешь, я-то думала, что вы просто развлекаетесь, ты же никогда не называла его своим парнем, я-то об этом должна была бы знать, так? Если ты мне не будешь всего рассказывать, я не смогу тебя защитить. Ты нарушила правило, так?

— Ты мои правила тоже не соблюдала, — заметила Патти.

— Богом клянусь, все не так, как ты думаешь. Я твой друг. Просто там есть кое-кто, с кем ты вряд ли подружишься.

— Девушка?

— Слушай, я ее выгоню. Мы от нее избавимся и потусим втроем. — Элиза захихикала. — У него есть очень, очень, очень крутой кокс.

— Погоди. Вас там трое? Это и есть вечеринка?

— Так круто, так круто, обязательно попробуй. Сезон ведь закончился, так? Мы от нее избавимся, ты сможешь подняться, и мы затусим. Или можем вдвоем пойти ко мне, если подождешь, я возьму наркоты, и мы пойдем ко мне. Ты должна это попробовать. Пока не попробуешь, не поймешь.

— Оставить Картера с кем-то и пойти с тобой пробовать кокаин? Отличная идея.

— Боже, Патти, прости. Это не то, что ты думаешь. Он сказал, что устроит вечеринку, но потом достал кокс и немножко поменял свои планы, а потом оказалось, что он позвал меня только потому, что тот человек не пришел бы, если бы оказалось, что они будут вдвоем.

— Могла бы уйти, — сказала Патти.

— Нам уже было весело. Попробуешь — поймешь, почему я не ушла. Я тебе клянусь, я здесь только поэтому.

Вопреки здравому смыслу, эта ночь не привела к охлаждению или прекращению дружбы с Элизой. Вместо этого Патти порвала с Картером и попросила у Элизы прощения за то, что не рассказала ей все об их отношениях, а та попросила прощения у нее за то, что уделяла ей мало внимания, и пообещала в будущем следовать их правилам и не употреблять больше тяжелых наркотиков. Теперь автору ясно, что представления Картера об идеальном именинном подарке явно включали в себя наличие пары доступных девушек и белого муравейничка на прикроватной тумбочке. Но Элиза исступленно корила себя и от беспокойства была весьма убедительна. На следующее утро, прежде чем Патти успела все обдумать и сделать вывод, что ее предполагаемая лучшая подруга делала что-то не то с ее предполагаемым парнем, Элиза уже, запыхавшись, колотилась к ней в дверь с сообщением, что уже три раза пробежала трек в четверть мили и теперь Патти должна научить ее каким-нибудь упражнениям. С ее точки зрения, она была одета как заправский бегун (майка с изображением Лены Лович, боксерские шорты до колен, черные носки, кеды). Она горела идеей совместных занятий по вечерам, пылала любовью к Патти и страшилась ее потерять; и Патти, которой только что открылось истинное лицо Картера, закрыла глаза на то, что представляла из себя Элиза.

Элиза продолжала массированное наступление, пока Патти не согласилась провести с ней лето в Миннеаполисе, после чего снова стала пропадать и потеряла всякий интерес к спорту. Большую часть этого жаркого лета Патти провела одна в снятом через третьи руки клоповнике в Динкитауне, жалея себя и чувствуя, как рушится ее самооценка. Она не понимала, почему Элиза была так одержима идеей совместной жизни: как правило, она возвращалась домой не раньше двух часов ночи или не возвращалась вовсе. Правда, она продолжала уговаривать Патти употребить что-нибудь новенькое, сходить на концерт или найти себе нового любовника, но Патти питала временное отвращение к сексу и постоянное — к наркотикам и сигаретному дыму. К тому же зарплаты за летнюю работу на кафедре физвоспитания едва ли хватало на покрытие ренты, а она не хотела, уподобляясь Элизе, просить родителей о денежных вливаниях. Поэтому Патти чувствовала себя все более и более несовершенной и одинокой.

— Почему мы дружим? — спросила она наконец, пока Элиза наводила марафет перед очередным выходом.

— Потому что ты потрясающая, ты красавица и мой самый любимый человек в мире, — ответила Элиза.

— Я спортсменка. Со мной скучно.

— Нет! Ты Патти Эмерсон, мы живем вместе, и это круто.

Ее слова переданы дословно — автору они врезались в память.

— Но мы ничего не делаем, — сказала Патти.

— А что бы ты хотела делать?

— Я думаю поехать к родителям на некоторое время.

— Что? Ты шутишь? Ты их не любишь! Ты должна остаться со мной.

— Но ты каждый вечер уходишь.

— Тогда давай займемся чем-нибудь вместе.

— Но ты же знаешь, что я не хочу заниматься такими вещами.

— Хорошо, тогда пойдем в кино. Можем пойти прямо сейчас. Что ты хочешь посмотреть? Хочешь посмотреть «Дни жатвы»?

Так началось очередное массированное наступление, продолжавшееся достаточно долго, чтобы перетянуть Патти через перевал лета и не дать ей сбежать. Во время этого — третьего по счету — медового месяца, изобиловавшего двойными сеансами в кино, вином с содовой и заезженными до дыр альбомами Blondie, Патти впервые услышала о музыканте Ричарде Каце.

— О боже, — стонала Элиза. — Кажется, я влюбилась. Кажется, я теперь буду хорошей девочкой. Он такой большой. Как будто на тебя падает нейтронная звезда. Как будто тебя стирают гигантским ластиком.

Гигантский ластик только что закончил Макалистер-колледж, устроился на работу в компанию, сносящую дома, и организовал панк-группу под названием «Травмы», в успехе которой Элиза не сомневалась. Единственным, что не вписывалось в ее идеальный образ Каца, был его выбор друзей.

— Он живет с каким-то зацикленным придурком, Уолтером, — рассказывала она. — Такой, знаешь, безумный фанат, но при этом весь из себя пуританин. Очень странно. Я сначала решила, что это менеджер Каца, но он оказался каким-то лузером. Я утром выхожу из комнаты Каца, а Уолтер сидит на кухне, ест фруктовый салат и читает «Нью-Йорк таймс». Знаешь, о чем он меня спросил? Видела ли я какие-нибудь хорошие пьесы в последнее время. Пьесы — это типа театр. Очень Странная Парочка. Познакомишься с Кацем — сама поймешь.

В конечном итоге некоторые обстоятельства оказались для автора более болезненными, чем дружба Уолтера и Ричарда. На первый взгляд они казались еще более странной парой, чем даже Патти с Элизой. Неизвестный гений из отдела расселения Макалистер-колледжа поселил душераздирающе ответственного провинциала из Миннесоты в одной комнате с замкнутым и ненадежным городским гитаристом из Йонкерса, склонным к различного рода зависимостям. Единственным их сходством, в котором мог быть уверен гений из отдела расселения, было то, что они оба получали пособие для малоимущих. Тонкий светлокожий Уолтер был выше, чем Патти, но гораздо меньше смуглого широкоплечего Ричарда, в котором было шесть футов четыре дюйма роста. Ричард обладал сильным сходством (которое впоследствии отмечали многие, не только Патти) с ливийским диктатором Муаммаром эль-Каддафи. Те же черные волосы, те же смуглые рябые щеки, та же удовлетворенная улыбка властителя, осматривающего войска и пусковые установки.[26] Он выглядел на пятнадцать лет старше своего друга. Уолтер напоминал назойливого помощника тренера, какие иногда встречаются в школьных спортивных командах, — хилый мальчик, который во время игр стоит с папкой у края поля в пиджаке и галстуке. Игроки терпят его, потому что он хорошо разбирается в правилах. Это казалось одной из составляющих отношений между Ричардом и Уолтером: Ричард, во многих отношениях раздражительный и ненадежный человек, бесконечно серьезно относился к своей музыке, а Уолтер обладал необходимыми познаниями для того, чтобы ценить подобную музыку. Позже, когда Патти узнала их лучше, она поняла, что на самом деле они не так уж и различались — оба изо всех сил старались, пусть и по-разному, быть хорошими людьми.

Патти познакомилась с гигантским ластиком душным августовским воскресеньем: она вернулась с пробежки и обнаружила его на диване, словно бы съежившемся под огромным Ричардом. Элиза тем временем принимала душ в их неописуемой ванной. Ричард, одетый в черную футболку, читал книгу, на мягкой обложке которой была большая буква V. Только после того как обливающаяся потом Патти налила себе стакан холодного чая, он обратился к ней:

— А ты что?

— Прошу прощения?

— А ты что тут делаешь?

— Я тут живу.

— Понял.

Ричард медленно и тщательно оглядел ее. Ей показалось, что, по мере того как его взгляд скользил по ее телу, она постепенно впечатывалась в стену, и когда он отвернулся, она, абсолютно плоская, оказалась пришпилена к обоям.

— Ты видела альбом? — спросил он.

— Э-э. Альбом?

— Я тебе покажу, — сказал он. — Тебе, должно быть, интересно.

Он сходил в комнату Элизы и протянул Патти папку на трех кольцах, после чего вновь уткнулся в книгу и как будто забыл о ней. Это была старомодная папка, обитая бледно-голубой тканью, на которой крупными буквами было написано ее имя: ПАТТИ. В нем были, как показалось Патти, все ее фотографии, когда-либо печатавшиеся в спортивном разделе газеты «Миннесота дейли», все открытки, которые она когда-либо посылала Элизе, все полоски фотографий из фотобудок, где они снимались вдвоем, и все фотографии с тех выходных, когда они наелись кексов с марихуаной. Патти сочла альбом странным и чересчур подробным, но главным образом она почувствовала жалость к Элизе — жалость и стыд, что спрашивала у подруги, любит ли та ее.

— Странная она девочка, — заметил Ричард с дивана.

— Где ты это взял? Ты всегда копаешься в вещах людей, с которыми спишь?

Он рассмеялся.

— J’accuse![27]

— Всегда?

— Остынь. Он лежал за кроватью. На самом виду, как говорят копы.

Шум воды в ванной оборвался.

— Верни на место, — сказала Патти. — Пожалуйста.

— Я подумал, что тебя это заинтересует, — сказал Ричард, не двигаясь с места.

— Пожалуйста, положи его туда, откуда взял.

— Начинаю подозревать, что у тебя такого альбома нет.

— Пожалуйста.

— Очень странная девочка, — повторил Ричард, забирая у нее альбом. — Потому я и заинтересовался.

Фальшь, сквозившая в обращении Элизы с мужчинами, — она непрестанно хихикала, сюсюкала и ерошила волосы — могла настроить против нее даже друзей. В сознании Патти переплелись ее постоянное стремление угодить Ричарду, ее странный альбом и неуверенность в себе, которую он символизировал. Она впервые начала стесняться своей подруги. Это было странно, учитывая, что Ричард не стеснялся спать с Элизой, а у Патти вроде как не было причин интересоваться его мнением об их дружбе.

В следующий раз она увидела Ричарда чуть ли не в последний день житья в клоповнике. Он снова сидел на диване, сложив руки и тяжело притопывая правым сапогом, и наблюдал за Элизой, которая играла на гитаре именно так, как привыкла слышать Патти: крайне неуверенно.

— Ты не попадаешь, — сказал он. — Отстукивай ритм.

Но Элиза, вспотевшая от сосредоточенности, остановилась, как только заметила Патти.

— Я не могу играть при ней.

— Можешь, почему нет, — сказал Ричард.

— Вообще-то не может, — запротестовала Патти. — Я ее нервирую.

— Интересно. С чего вдруг?

— Понятия не имею, — ответила Патти.

— Она слишком меня поддерживает, — сказала Элиза. — Я прямо чувствую, как она хочет, чтобы у меня все получилось.

— Какой ужас, — обратился Ричард к Патти. — Ты должна хотеть, чтобы она слажала.

— О’кей, — согласилась Патти. — Я хочу, чтобы ты слажала. Можешь? У тебя вроде неплохо это получается.

Элиза изумленно на нее посмотрела. Патти сама удивилась своим словам.

— Извините, я пойду к себе, — сказала она.

— Сначала послушаем, как она налажает, — предложил Ричард. Но Элиза уже отключала провода.

— Тебе надо играть с метрономом, — сказал ей Ричард. — У тебя есть метроном?

— Это была плохая идея.

— Может, ты сам что-нибудь сыграешь? — спросила Патти.

— В другой раз, — ответил он.

Но Патти вспомнила смущение, охватившее ее, когда он вручил ей альбом.

— Одну песню, — взмолилась она. — Один аккорд. Сыграй один аккорд. Элиза говорит, что ты круто играешь.

Он покачал головой.

— Приходи как-нибудь на концерт.

— Патти не ходит на концерты, — вмешалась Элиза. — Ей не нравится дым.

— Я занимаюсь спортом, — сказала Патти.

— Да, я уже видел, — ответил Ричард, взглянув на нее со значением. — Звезда баскетбола. Кто ты — нападающий, защитник? Я не знаю, какой рост у девушек считается высоким.

— Я считаюсь невысокой.

— Но ты довольно высокая.

— Да.

— Мы собирались идти, — сказала Элиза, вставая.

— Ты сам выглядишь как баскетболист, — сказала Патти Ричарду.

— Неохота ломать пальцы, — фыркнул он.

— Неправда, — запротестовала она. — Это редко случается.

Но она мгновенно поняла, что эта реплика не была интересной или продуктивной. Ричарду явно было плевать на ее баскетбол.

— Может, я схожу на какой-нибудь твой концерт, — сказала она. — Когда следующий?

— Как ты туда пойдешь, там же накурено? — с неудовольствием спросила Элиза.

— Это неважно, — сказала Патти.

— Да? Вот это новости.

— Захвати с собой беруши, — посоветовал Ричард.

После того как они ушли, Патти поплакала в своей комнате — причины для слез были слишком неутешительны, чтобы формулировать их. В следующий раз она увидела Элизу тридцать шесть часов спустя и извинилась за свою стервозность, но Элиза уже была в отличном настроении и сказала ей, чтобы та ни о чем не беспокоилась, что она продает гитару и с удовольствием сводит Патти на концерт Ричарда. Концерт состоялся субботним сентябрьским вечером в слабо вентилируемом клубе под названием «Лонгхорн». «Травмы» играли на разогреве у Buzzcocks. Первым, кого Патти увидела, был Картер. Он намертво вцепился в гротескно хорошенькую блондинку в блестящем коротком платье.

— Вот дерьмо, — сказала Элиза.

Патти храбро помахала Картеру, который — сама учтивость — направился к ней, сверкнув своими плохими зубами. Блестки семенили следом. Элиза протащила Патти через сцепление дымящих сигаретами панков к сцене. Там они наткнулись на светловолосого юношу, в котором Патти распознала знаменитого соседа Ричарда раньше, чем Элиза громко и монотонно выпалила: «Привет-уолтер-как-дела».

Не будучи знакомой с Уолтером, Патти не осознала, насколько необычным было то, что вместо дружелюбной улыбки ее подруга получила в ответ холодный кивок.

— Это моя лучшая подруга, Патти, — сказала ему Элиза. — Можно она тут с тобой постоит, пока я сбегаю за сцену?

— Они сейчас начнут, — заметил Уолтер.

— Я на секунду, — ответила Элиза. — Присмотри за ней, хорошо?

— Мы можем туда вместе пойти.

— Нет, займи нам место. Я сейчас.

Уолтер с неудовольствием проследил за тем, как она ввинтилась в толпу и исчезла. Он выглядел вовсе не таким чудиком, как описывала Элиза, — на нем был свитер с V-образным вырезом, а волосы его представляли собой кудрявую рыжеватую копну. Он был похож именно на того, кем являлся, — на первокурсника с юридического факультета, но он выделялся в окружении панков с их уродливыми прическами и нарядами, и Патти, внезапно застеснявшаяся своей одежды, которая еще минуту назад полностью ее устраивала, была благодарна ему за его обычность.

— Спасибо, что стоишь тут со мной, — сказала она.

— Я думаю, нам еще долго тут стоять, — заметил Уолтер.

— Рада познакомиться.

— Я тоже рад. Ты же звезда баскетбола?

— Да, это я.

— Ричард рассказал мне про тебя. — Он повернулся к ней. — Ты употребляешь много наркотиков?

— Нет! Боже. С чего вдруг?

— Сужу по твоей подруге.

Патти не знала, как ей справиться со своим выражением лица.

— Я не знала.

— Ну, за сцену она пошла именно за этим.

— Ясно.

— Извини. Я знаю, вы дружите.

— Да нет, такие вещи стоит знать.

— Она, кажется, неплохо обеспечена.

— Да, родители дают ей деньги.

— Точно, родители.

Уолтер, казалось, был так озабочен отсутствием Элизы, что Патти умолкла. Она вновь ощутила угрюмый дух соперничества. Едва осознавая свой интерес к Ричарду, она находила нечестным, что Элиза использует не только себя, свою наивную полупривлекательную личность, но и родительские возможности, чтобы привлекать Ричарда и покупать доступ к нему. Какой слепой была Патти! Как она отстала от окружающих! И как уродливо выглядела сцена! Голые провода, холодный хром барабанов, невзрачные микрофоны, изолента вроде той, которой залепляют рот похищенным, и прожекторы, похожие на пушки: жесткое и откровенное зрелище.

— Ты часто ходишь на концерты? — спросил Уолтер.

— Нет, никогда. Один раз была.

— У тебя есть беруши?

— Нет. А надо?

— Ричард играет очень громко. Можешь взять мои. Они почти новые.

Он достал из кармана рубашки мешочек с двумя белесыми резиновыми личинками. Патти взглянула на них и старательно улыбнулась.

— Нет, спасибо, — поблагодарила она.

— Я очень чистоплотный, — сказал он серьезно. — Никакого риска для здоровья.

— А как же ты?

— Я их разорву на половинки. Тебе понадобится заткнуть уши.

Патти наблюдала за тем, как старательно он рвет беруши.

— Я их пока подержу и надену, если понадобится, — сказала она.

Они простояли там еще пятнадцать минут. Элиза выскользнула из толпы, покачиваясь и сияя, огни погасли, и слушатели сгрудились перед сценой. Патти тут же уронила беруши. Все пихались куда сильнее, чем было необходимо. Толстяк, затянутый в кожу, врезался ей в спину и толкнул к сцене. Элиза уже трясла волосами и подпрыгивала от нетерпения, поэтому Уолтеру пришлось самому оттолкнуть толстяка и помочь Патти выпрямиться.

«Травмы», высыпавшие на сцену, состояли из Ричарда, его неизменного басиста Эрреры и двух костлявых пареньков, которые, судя по виду, едва закончили школу. В ту пору в Ричарде было больше от шоумена, чем потом, когда стало ясно, что звездой ему не стать и лучше быть антизвездой. Он скакал на цыпочках и крутился, пошатываясь, ухватив гитару за гриф. Он сообщил публике, что его группа сыграет все песни, которые знает, и на это уйдет двадцать пять минут. Затем члены группы пошли вразнос и принялись штурмовать аудиторию яростным шумом, в котором Патти не слышала ни малейших признаков ритма. Музыка напоминала еду, слишком горячую, чтобы ощутить вкус, но отсутствие ритма или мелодии не мешало скопищу панков скакать, врезаться друг в друга и топтаться по всем наличествующим женским ступням. Пытаясь держаться от них подальше, Патти потеряла Уолтера и Элизу. Шум стоял невыносимый.

Ричард вместе с двумя другими «Травмами» орал в микрофон: «Я ненавижу солнце! Ненавижу солнце!» — и Патти, которая любила солнце, использовала все свои баскетбольные навыки, чтобы вырваться из зала. Она врубилась в толпу, растопырив локти, выбралась из давки, наткнулась на Картера и его блестящую подружку и продолжала пробираться к выходу, пока не очутилась на улице, в теплом и свежем сентябрьском воздухе, под миннесотским небом, на котором каким-то чудом еще сохранились следы сумерек.

Она помедлила у двери клуба, наблюдая за опоздавшими фанатами Buzzcocks и ожидая, что в дверях появится Элиза. Вместо этого она увидела Уолтера.

— Все в порядке, — сказала она. — Оказалось, что это не в моем вкусе.

— Тебя отвезти домой?

— Нет, возвращайся. Скажешь Элизе, что я поеду домой одна, чтобы она не волновалась.

— Не похоже, что она волнуется. Давай я провожу тебя домой.

Патти отказалась, Уолтер настаивал, она протестовала, он продолжал настаивать. Затем она поняла, что у него нет машины и он предлагает поехать с ней на автобусе, и начала протестовать с новой силой, а он настаивал на своем. Позже он сказал, что тогда, на остановке, начал влюбляться в нее, но ничего похожего на эту симфонию не звучало в сердце Патти. Она жалела, что оставила Элизу, потеряла беруши и не осталась еще поглядеть на Ричарда.

— Я, кажется, не прошла тест, — сказала она.

— Тебе вообще нравится такая музыка?

— Мне нравится Blondie. Мне нравится Патти Смит. Видимо, нет, мне не нравится такая музыка.

— Можно тогда спросить, почему ты пришла?

— Ну, Ричард меня пригласил.

Уолтер кивнул, как будто сделав для себя какой-то вывод.

— Ричард хороший человек? — спросила Патти.

— Очень! — воскликнул Уолтер. — Как посмотреть, конечно. Его мать бросила его, когда он был маленький, и помешалась на религии. Его отец работал на почте, пил, и, когда Ричард заканчивал школу, у него начался рак легких. Ричард до самой смерти заботился о нем. Он очень верный, хотя, наверное, не с женщинами. С женщинами он не так хорош, если ты об этом спрашивала.

Патти уже поняла это интуитивно, и ее почему-то не оттолкнуло это сообщение.

— А ты? — спросил Уолтер.

— Что — я?

— Ты хороший человек? Похоже, что да. И все же…

— И все же?

— Я ненавижу твою подругу! — взорвался он. — Мне не кажется, что она хороший человек. Вообще-то она мне кажется ужасной. Она лгунья и способна на подлость.

— Она моя лучшая подруга, — сказала Патти оскорбленно. — Со мной она ведет себя нормально. Может, вы просто не поладили.

— Она часто тебя куда-нибудь отводит, а потом бросает, пока нюхает кокс с кем-нибудь еще?

— Нет. Между прочим, это произошло впервые.

Уолтер промолчал, пыхтя от негодования. Автобус все не шел.

— Иногда я вижу, как нужна ей, и мне это очень, очень приятно, — сказала Патти после паузы. — Это бывает нечасто, но когда бывает…

— Не верю, что на свете мало людей, которым ты нужна.

— Со мной что-то не так. Других своих друзей я тоже люблю, но постоянно чувствую, что между нами стена. Как будто все они принадлежат к одному виду, а я — к другому. Более ревнивому, более эгоистичному. В общем, к худшему. Рядом с ними я все время чувствую, что притворяюсь. С Элизой мне притворяться не нужно — я могу просто быть собой и все равно буду лучше, чем она. Я же не слепая. Я вижу, что она двинутая. Но мне нравится с ней общаться. Ты никогда не чувствуешь того же по отношению к Ричарду?

— Нет, — ответил Уолтер. — С ним на самом деле очень тяжело общаться. Но он мне понравился с первого взгляда, когда мы только поступили. Он полностью погружен в свою музыку, но он очень любознательный, пытливый. Я это ценю.

— Видимо, дело в том, что ты просто по-настоящему хороший человек, — подытожила Патти. — Ты любишь его за то, какой он, а не за то, как ты себя с ним чувствуешь. Возможно, именно в этом разница между тобой и мной.

— Но ты кажешься очень хорошим человеком! — запротестовал Уолтер.

В глубине сердца Патти понимала, что произвела на него ошибочное впечатление. Ошибка всей ее жизни состояла в том, что она позволила Уолтеру верить в то, что ему казалось, зная, что это не соответствует истине. Он так верил в ее совершенство, что в конце концов убедил ее саму.

Когда в тот первый вечер они наконец вернулись в кампус, Патти вдруг осознала, что уже битый час говорит о себе, не замечая, что вопросы задает только Уолтер. Но мысль о том, чтобы проявить вежливость и заинтересованность, утомляла ее, потому что он ее не интересовал.

— Можно тебе как-нибудь позвонить? — спросил он у двери.

Она объяснила, что из-за тренировок будет не слишком общительна в ближайшее время.

— Но было ужасно мило с твоей стороны проводить меня до дома, — сказала она. — Спасибо.

— Тебе нравится театр? У меня есть знакомые, с которыми я хожу в театр. Это не должно быть свидание или что-то в этом роде.

— Я очень занята.

— В этом городе отличные театры, — настаивал он. — Я уверен, тебе понравится.

Бедный Уолтер, знал ли он, что на протяжении последующих месяцев, когда Патти узнавала его все ближе, больше всего в нем ее интересовало то, что он был другом Ричарда Каца? Замечал ли он, что при каждой встрече Патти удавалось непринужденно перевести разговор на Ричарда? Возникло ли у него подозрение в тот первый вечер, когда она позволила ему позвонить ей, что она думает о Ричарде?

На двери она обнаружила бумажку с сообщением от Элизы. Она сидела в своей комнате, и глаза ее слезились от дыма, пропитавшего волосы и одежду. Наконец Элиза перезвонила на телефон, стоящий в холле, и, перекрикивая шум на заднем фоне, напустилась на нее за внезапное исчезновение.

— Это ты исчезла, — сказала Патти.

— Я просто пошла поздороваться с Ричардом.

— Тебя не было полчаса.

— Что случилось с Уолтером? — спросила Элиза. — Он ушел с тобой?

— Он отвез меня домой.

— Хреново. Он тебе говорил, что ненавидит меня? По-моему, он ревнует. По-моему, его тянет к Ричарду. В этом есть что-то гейское.

Патти оглядела холл, чтобы убедиться, что ее никто не слышит.

— Это ты принесла наркоту на день рождения к Картеру?

— Что? Я тебя не слышу!

— Это ты принесла то, что вы с Картером употребляли на его дне рождения?

— Я не слышу!

— КОКС НА ДНЕ РОЖДЕНИЯ КАРТЕРА! ЭТО ТЫ ПРИНЕСЛА?

— Нет! Боже! Ты поэтому ушла? Ты из-за этого расстроилась? Это тебе Уолтер наговорил?

Патти с дрожащими губами повесила трубку и битый час стояла под душем.

За этим последовало очередное наступление Элизы, но уже не такое мощное, поскольку теперь она преследовала еще и Ричарда. Когда Уолтер исполнил свою угрозу и позвонил Патти, она обнаружила, что не против его увидеть — он был связан с Ричардом, а ей хотелось изменить Элизе. Уолтер был слишком тактичен, чтобы снова упоминать ее подругу, но Патти не забывала о его мнении, и некая добродетельная часть ее наслаждалась культурным времяпрепровождением, не включавшим в себя вино с содовой и бесконечное прослушивание одних и тех же пластинок. В ту осень она сходила с Уолтером на две пьесы и один фильм. Когда начался сезон игр, он сидел на трибуне, радостный и румяный, и махал каждый раз, когда она смотрела в его сторону. После матчей он звонил ей, чтобы восхититься ее игрой и продемонстрировать тонкое понимание стратегии, которое Элиза никогда не трудилась имитировать. Если он, не дозвонившись, оставлял сообщение, Патти с дрожью набирала его номер, надеясь поговорить с Ричардом, но, увы, Ричард, казалось, никогда не бывал дома один.

В перерывах между ответами на расспросы Уолтера Патти удалось выяснить, что он приехал из Хиббинга, штат Миннесота, подрабатывает плотником в той же компании, что и Ричард, и каждое утро встает в четыре часа, чтобы успеть позаниматься. Часам к девяти вечера он, как правило, начинал зевать, и, когда они начали встречаться, вечно занятую Патти это полностью устраивало. Как он и обещал, к ним присоединились три его подруги, с которыми он учился в школе и колледже, три эрудированные творческие девушки. Элиза бы наверняка высмеяла их полноту и сарафаны, если бы ей довелось с ними познакомиться. Глядя на эту восторженную троицу, Патти постепенно начала ценить Уолтера по достоинству.

Как рассказывали его подруги, Уолтер вырос в квартирке на задворках мотеля «Шепчущие сосны». Отец был алкоголиком, старший брат регулярно колотил Уолтера, младший прилежно повторял издевательства старшего, а мать была слишком слаба духом и телом, чтобы справляться с работой кастелянши и ночного портье, поэтому летом, во время наплыва туристов, Уолтер целыми днями убирал комнаты, а затем допоздна размещал прибывающих, пока его отец напивался с дружками-ветеранами, а мать спала. Помимо этого, он во всем помогал отцу — мыл автостоянку, прочищал трубы, чинил титан. Отец зависел от его помощи, и Уолтер вкалывал, надеясь когда-нибудь заслужить похвалу. По словам его подруг, надежда эта была тщетной, поскольку Уолтер был слишком чувствительным и интеллигентным мальчиком и, в отличие от братьев, не увлекался охотой, грузовиками и пивом. Несмотря на круглосуточную и круглогодичную занятость, Уолтеру удавалось блистать в школьных спектаклях и мюзиклах, иметь множество преданных друзей, учиться у матери готовке и шитью, интересоваться природой (в круг его интересов входили тропические рыбы, муравьиные фермы, спасение осиротевших птенцов и составление гербариев). Школу он закончил с отличными результатами. Ему предлагали стипендию Лиги плюща, но он поступил в Макалистер, чтобы иметь возможность по выходным ездить домой и помогать матери в битве с упадком, царившим в мотеле (отец страдал эмфиземой и был совершенно бесполезен). Уолтер мечтал стать режиссером или актером, но учился на юридическом факультете и, по слухам, объяснял это следующим образом: «Хоть кто-то в семье должен зарабатывать».

Странным образом Патти — хотя она не была влюблена в Уолтера — обижало присутствие других девушек на встречах, которые могли бы быть свиданиями, и она радовалась, замечая, что именно ее присутствие заставляет его сиять и беспрерывно краснеть, пока они болтают в антракте. Этой девчонке нравилось быть звездой. Практически в любой ситуации. На последний, декабрьский, спектакль он примчался перед самым началом, весь в снегу, держа в руках пакеты с подарками. Патти он вручил огромную пуансеттию, которую вез в автобусе, тащил по слякоти и с трудом пронес в зал. Всем, даже самой Патти, было очевидно, что подаренный ей цветок — остальные девушки получили интересные книжки — символизировал глубокое расположение. То, что Уолтер ухаживал не за более стройной версией его славных восторженных подружек, а за Патти, которая употребляла всю свою смекалку на изобретение новых поводов невзначай упомянуть Ричарда Каца, озадачило и встревожило ее — но и польстило. После спектакля Уолтер лично доставил пуансеттию в общежитие — сначала на автобусе, а затем пешком, по слякотным улицам. Оставшись одна, Патти открыла прикрепленную к горшку открытку, гласившую: Патти — с нежностью от преданного поклонника.

Примерно в то же время Ричард бросил Элизу. Как оказалось, бросатель из него был весьма жестокий. Элиза в истерике позвонила Патти, завывая, что «этот пидор» настроил Ричарда против нее, что Ричард не желает дать ей ни малейшего шанса и что Патти должна помочь ей и устроить им свидание, потому что он не желает с ней разговаривать или впускать в квартиру…

— У меня выпускные экзамены, — холодно сказала Патти.

— Давай вместе туда съездим! Мне надо все ему объяснить.

— Что объяснить?

— Что он должен дать мне шанс! Может он меня хотя бы выслушать?

— Уолтер не гей, — сказала Патти. — Ты это выдумала.

— О господи, он и тебя против меня настроил.

— Нет, — сказала Патти. — Это не так.

— Сейчас я приеду, и мы разработаем план действий.

— У меня утром экзамен по истории. Мне надо заниматься.

Далее Патти услышала, что Элиза уже полтора месяца не ходит на занятия, так как слишком увлеклась Ричардом. Он во всем виноват, она всем ради него пожертвовала, а теперь он ее бросил, а ей надо скрыть от родителей, что она запустила учебу, поэтому она сейчас приедет к Патти, пусть та никуда не уходит и ждет ее, потому что им надо придумать, как быть дальше.

— Я устала, — сказала Патти. — Мне надо заниматься, а потом я лягу спать.

— Черт, он вас обоих против меня настроил! Самых родных мне людей!

Патти удалось свернуть разговор, и она поспешила в библиотеку, где просидела до закрытия. Она была уверена, что Элиза ждет ее у выхода с сигаретой и планирует не давать ей уснуть до утра. Ей безумно не хотелось выполнять свои дружеские обязанности, но она сочла это своим долгом и почти разочаровалась, не встретив Элизу по пути в общежитие. Она почти что решилась позвонить ей, но облегчение и усталость перевесили чувство вины.

Прошло три дня, от Элизы ничего не было слышно. Перед тем как уехать на рождественские каникулы, Патти позвонила ей, чтобы убедиться, что все в порядке, но та не взяла трубку. Она улетела в Уэстчестер, окутанная облаком вины и беспокойства, и с каждой безуспешной попыткой дозвониться до подруги с кухонного телефона это облако сгущалось. В сочельник она позвонила в мотель «Шепчущие сосны» в Хиббинге, штат Миннесота.

— Твой звонок — это лучший рождественский подарок! — воскликнул Уолтер.

— Ну спасибо. Вообще-то я хотела узнать, как дела у Элизы. Она как-то пропала.

— Тебе еще повезло, — заметил Уолтер. — Нам с Ричардом в конце концов пришлось выключить телефон.

— Когда?

— Два дня назад.

— Тогда я спокойна.

Патти долго болтала с Уолтером, отвечая на его бесчисленные вопросы и описывая безумную рождественскую жадность, охватившую ее сестер и брата, ежегодные унизительные семейные напоминания о том, как поздно она перестала верить в Санта-Клауса, странные сексуально-сортирные шуточки, которыми отец обменивался с ее средней сестрой, «жалобы» этой же сестры на то, какие легкие задания дают первокурсникам в Йеле, и внезапное решение матери пересмотреть свое решение двадцатилетней давности перестать праздновать Хануку и прочие еврейские праздники.

— А у тебя как дела? — спросила Патти спустя полчаса.

— Нормально, — ответил Уолтер. — Печем с мамой сладости. Ричард с отцом играют в шашки.

— Как мило. Жаль, что меня там нет.

— Мне тоже ужасно жаль. Пошли бы с тобой на снегоступах.

— Было бы здорово.

Было бы и правда здорово, и Патти уже не могла сказать, сделало ли Уолтера привлекательным присутствие Ричарда или же он привлекал сам по себе — своим умением создавать уют везде, где бы ни находился.

Ужасные новости от Элизы поступили рождественской ночью. Патти подошла к телефону в подвале, где в одиночестве смотрела матч НБА. Прежде чем она успела попросить прощения, Элиза сама извинилась за долгое молчание и рассказала, что ходила по докторам.

— Мне сказали, что у меня лейкемия.

— О господи!

— После Нового года начнется лечение. Я сказала только родителям. Никому не рассказывай. Особенно Ричарду. Поклянись, что никому не скажешь.

Облако вины и беспокойства пролилось бурей сожалений. Патти рыдала и спрашивала Элизу, уверена ли она, уверены ли доктора. Элиза объяснила, что всю осень чувствовала себя все более и более вяло, но не хотела никому жаловаться, потому что боялась, что Ричард бросит ее, если окажется, что у нее мононуклеоз,[28] но в конечном итоге все же обратилась к врачу, и два дня назад ей поставили диагноз — лейкемия.

— Опасная разновидность?

— Они все опасны.

— Но есть шанс выздороветь?

— Есть вероятность, что лечение поможет, — сказала Элиза. — Через неделю я буду знать точнее.

— Я вернусь пораньше. Я побуду с тобой.

Но Элиза, как это ни удивительно, больше не хотела, чтобы Патти была с ней.

Кстати о Санта-Клаусе: автор считает, что родители не должны врать, но тем не менее случаи бывают разные. Можно соврать человеку и устроить ему сюрприз, соврать ради шутки, а можно соврать, чтобы выставить дураком того, кто тебе поверит. Однажды, будучи подростком, Патти так обиделась на насмешки над ее долгой верой в Санта-Клауса (она верила в него даже тогда, когда ее младшие сестры и брат уже перестали), что отказалась выходить к рождественскому ужину. Отец пришел к ней в комнату и очень серьезно заявил, что от нее скрывали правду, потому что восхищались ее невинностью, и они очень ценят в ней это качество. Это одновременно было и самыми желанными словами на свете, и очевидной чушью, поскольку все с очевидным удовольствием дразнили ее. Патти верила в то, что родительский долг — учить детей отличать реальное от вымышленного.

Остаток зимы Патти изображала Флоренс Найтингейл — она таскала сквозь метель кастрюльки супа, отмывала кухню и ванную Элизы, оставалась у нее допоздна, вместо того чтобы отсыпаться перед матчем, часто засыпала, обняв свою изможденную подругу, подвергалась бесконечным проявлениям нежности («Ты мой ангел-хранитель», «Видеть тебя — все равно что быть в раю» и т. д., и т. п.) — и все это время не отвечала на звонки Уолтера, хотя бы чтобы объяснить, почему у нее теперь нет на него времени. Достаточно сказать, что все это время Патти не замечала красных флажков. Нет, говорила Элиза, от этого вида химиотерапии не выпадают волосы. И нет, она не может записываться на процедуры в то время, когда Патти могла бы забрать ее домой из больницы. И нет, она не хочет съехать с квартиры и перебраться к родителям, и да, родители постоянно ее навещают, просто они с Патти не совпадают, и да, больные раком постоянно делают себе противорвотные уколы иглами для подкожных инъекций — вроде той, что Патти нашла под тумбочкой.

Вероятно, самым большим красным флагом было то, как Патти избегала Уолтера. Она видела его на двух январских матчах, и они перебросились парой слов, но после этого он долго не появлялся на стадионе, и она понимала, что не отвечает на его звонки потому, что стесняется признать, сколько времени проводит с Элизой. Но что постыдного в том, чтобы заботиться о подруге, больной раком? Кроме того, разве она в пятом классе не поверила бы насмешкам одноклассников над Сантой-Клаусом, если бы хотя бы в глубине сердца хотела знать правду? Она выбросила пуансеттию, хотя та еще не увяла.

Уолтеру наконец удалось поймать ее в конце февраля, в снежный день, когда должен был состояться матч «Сусликов» и команды Калифорнийского университета — их главных соперников в этом сезоне. С самого утра Патти была настроена против всего мира благодаря телефонному разговору с матерью, которую она поздравляла с днем рождения. Патти твердо решила не рассказывать о своих делах и в очередной раз обнаружила, что Джойс абсолютно плевать на соперников ее команды, потому что она в полном восторге от успехов средней сестры Патти. Та по настоянию своего йельского профессора пробовалась на главную роль в новой нью-йоркской постановке «Участницы свадьбы»,[29] прошла во второй состав и, возможно, на время оставит Йель, вернется домой и полностью посвятит себя театру. Джойс была на седьмом небе от счастья.

Заметив Уолтера, топчущегося на продуваемом всеми ветрами углу Уилсоновской библиотеки, Патти поспешила отвернуться, но он догнал ее. На его огромной меховой шапке покоился сугроб снега, а лицо покраснело, как навигационный маяк. Хотя он пытался улыбаться, голос его дрожал, когда он спросил Патти, получила ли она хотя бы одно из его сообщений.

— Я была очень занята, — сказала она. — Прости, что ни разу тебе не перезвонила.

— Я что-то не так сказал? Я тебя обидел?

Он был зол и задет, и она почувствовала себя ужасно.

— Нет, совершенно нет.

— Я бы еще чаще звонил, просто не хотел тебе надоесть.

— Просто ужасно занята, — пробормотала она. Снег не прекращался.

— Девушка, отвечавшая на звонки, должно быть, возненавидела меня, потому что я все время просил передать одно и то же.

— Ну, телефон стоит рядом с ее комнатой. Ее можно понять. Она все время кому-то что-то передает.

— Я не понимаю, — сказал Уолтер, чуть не плача. — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? Да?

Она ненавидела, просто ненавидела подобные сцены.

— Я правда очень занята, — сказала она. — И у меня сегодня важный матч.

— Нет, — покачал головой Уолтер, — что-то случилось. Что? У тебя такой расстроенный вид.

Она не хотела упоминать разговор с матерью, потому что пыталась настроиться на игру, и лучше было на этом не зацикливаться. Но Уолтер так отчаянно молил об ответе — не ради своих чувств, но ради справедливости, — что Патти почувствовала, что должна что-то объяснить.

— Слушай, — сказала она. — Поклянись, что не скажешь Ричарду.

Сказав это, она осознала, что так и не понимает смысл этого запрета.

— У Элизы лейкемия. Это ужасно.

К ее изумлению, Уолтер расхохотался:

— Ну это вряд ли.

— Это правда, — сказала она. — Веришь ты в это или нет.

— Ладно. И она по-прежнему принимает героин?

— У нее лейкемия, — повторила Патти. — О героине я ничего не знаю.

— Даже Ричард этим не балуется, а это, поверь мне, говорит о многом.

— Я ничего об этом не знаю.

Уолтер с улыбкой кивнул.

— Тогда ты и вправду замечательный человек.

— Об этом я тоже ничего не знаю. Мне надо пообедать и пойти готовиться к игре.

— Прости, я не смогу сегодня прийти на матч, — сказал он, когда она повернулась, чтобы уйти. — Я хотел, но сегодня будет выступать Гарри Блэкман.[30] Я должен его послушать.

Она раздраженно обернулась:

— Без проблем!

— Это член Верховного суда. Автор вердикта по делу Роу против Уэйда.

— Я знаю, — сказала она. — Моя мать ему практически поклоняется. Можешь не объяснять, кто это.

— Ладно. Извини.

Между ними закрутился снежный вихрь.

— Ладно, тогда больше не буду тебе надоедать, — сказал Уолтер. — Мне жаль насчет Элизы. Надеюсь, у нее все будет хорошо.

В том, что произошло дальше, автор винит только себя — не Элизу, не Джойс, не Уолтера. Как всякого игрока, ее мучило, что периоды незаброса часто затягиваются: она честно отыгрывала второстепенные встречи, но даже в моменты худших вечерних дум находила утешение в чем-то большем — в своей команде, в мысли, что спорт важен, — извлекая истинную усладу из ободряющих воплей товарок по команде и подшучивания «на счастье» между таймами: вечные вариации про дырявые руки и мазилу, из тех, что и ей самой случалось выкрикивать тысячу раз. Она всегда стремилась завладеть мячом, потому что мяч всегда спасал ее, был надежной частью жизни и в детстве преданно сопровождал ее каждое лето. И все эти церковные ритуалы, которые неверующим кажутся бессмысленными или фальшивыми: когда мяч попадает в корзину, хлопают по ладоням так, когда член команды покидает поле — эдак, а после удавшегося штрафного — непременная куча-мала. И конечно, выкрики «Шона, давай!», или «Кэти, молодец!», или «Впе-ред! Впе-ред!». Все это стало для нее настолько родным, настолько понятным, настолько необходимым сопровождением хорошей игры, что ей не приходило в голову этого стыдиться — так же как того, что она потела, носясь по полю. Женский спорт, конечно, был далек от пасторали. Помимо объятий здесь присутствовали яростное соперничество, ссоры и жестокая нетерпимость. Шона обвиняет Патти в том, что та делает слишком много пасов Кэти и слишком мало — ей; Патти негодует, видя, как тупоголовая Эбби Смит, центральный игрок, в очередной раз упустила мяч и не справилась с ним; Мэри Джейн Рорабэкер затаила злобу на Кэти, потому что та не пригласила ее снимать квартиру с ней, Патти и Шоной, хотя в Сент-Поле они дружили в десятом классе; каждый игрок испытывает виноватое облегчение, видя, как нервничает и лажает многообещающий новичок и потенциальный соперник, и т. д., и т. п. Но соревновательные виды спорта подразумевают наличие особой веры и полной самоотдачи, и когда в тебя окончательно вобьют этот образ мышления — в средней или по крайней мере старшей школе — тебе уже не о чем волноваться по пути в спортзал: ты знаешь Ответ на Вопрос, и Ответ этот — Команда, и все пустяковые личные переживания остаются за пределами зала.

Возможно, Патти, переволновавшись из-за разговора с Уолтером, забыла как следует поесть. Что-то определенно пошло не так в ту самую секунду, когда она вошла на стадион «Уильямс». Команда Калифорнийского университета сплошь состояла из качков — трое игроков были шести футов росту, а то и больше, — и тренер Тредвелл задумала заставить их выдохнуться, чтобы самые низкорослые члены команды, особенно Патти, могли проскальзывать и забивать мячи прежде, чем «Мишки» выстроят свою защиту. Планировалось, что они будут вести себя максимально агрессивно и спровоцируют двух лучших бомбардиров «Мишек» на нарушения. Никто не ждал, что «Суслики» победят, но в случае победы они могли войти в двадцатку лучших команд в неофициальном национальном рейтинге — а так высоко при Патти они еще не забирались. Так что это был крайне неудачный вечер для утраты веры.

Патти ощущала какую-то странную слабость. Во время разминки она двигалась так же, как и всегда, но ее мускулы словно утратили эластичность. Ее раздражала бодрость товарищей по команде, но стеснение в груди и медлительность мыслей мешали ей утихомирить их. Мысли об Элизе удалось прогнать, но вместо этого теперь она размышляла о том, что через полтора сезона с ее карьерой будет покончено, а ее сестра может стать знаменитой актрисой, так что спорт был сомнительным объектом приложения времени и сил, и ведь мать годами намекала на это, а она беспечно игнорировала ее предупреждения. Можно с уверенностью сказать, что подобные размышления перед игрой категорически не рекомендуются.

— Будь собой, будь крутой! — наставляла ее тренер Тредвелл. — Кто наш лидер?

— Я лидер.

— Громче.

— Я лидер.

— Громче!

— Я лидер!

Если вы когда-нибудь занимались командными видами спорта, вы поймете, что после произнесения этих слов Патти немедленно ощутила собранность и сосредоточенность. Странно, что подобные фокусы работают и простые слова придают уверенности. Она спокойно размялась и спокойно пожала руки капитану «Мишек», чувствуя на себе оценивающие взгляды соперников и зная, что их предупредили: она — очень опасный игрок и руководит нападением в «Сусликах»; ее репутация была чем-то вроде брони. Но когда начинаешь терять уверенность во время игры, никакие фокусы не помогают. Патти прорвалась к кольцу и сделала двухочковый бросок, и в этот момент вечер для нее закончился. К концу второй минуты она почувствовала комок в горле и поняла, что в эту игру налажает так, как не лажала никогда раньше. Ее противник был на два дюйма длиннее, на тридцать фунтов тяжелее и прыгал бог знает насколько выше, но проблема была не в ее теле — или, скажем так, не только в теле. Ощущение проигрыша угнездилось в ее сердце. Вместо того чтобы бурлить яростью из-за физического превосходства «Мишек», она переживала из-за этой несправедливости, жалела себя. «Мишки» попробовали устроить массированное наступление по всему полю и с удивлением обнаружили, что у них это отлично получается. Шона отбила мяч в сторону Патти, но та упустила его, оказавшись в углу. Ей снова достался мяч, и она снова упустила его. Ей снова достался мяч, и она бросила его прямо в руки защитнику, словно желая порадовать его. Тренер объявила перерыв и потребовала, чтобы она встала дальше на поле и играла на передаче; но «Мишки» уже ждали ее там.

Она бросила мяч, тот описал длинную траекторию и приземлился куда-то на трибуны. Пытаясь сглотнуть ком в горле и разозлиться, она получила штрафной за нарушение. Прыгала Патти уже совсем без энтузиазма. В трехочковой зоне она дважды упустила мяч, и тренер вызвала ее на пару слов.

— Так, где моя девочка? Где мой лидер?

— У меня сегодня не получается.

— У тебя все получится. Все в твоих руках.

— Ладно.

— Покричи на меня. Выпусти пар.

Патти потрясла головой:

— Не хочу выпускать.

Тренер нагнулась и взглянула ей в лицо, и Патти с огромным усилием заставила себя взглянуть ей в глаза.

— Кто наш лидер?

— Я.

— Крикни!

— Не могу.

— Хочешь, чтобы я тебя удалила? Ты этого хочешь?

— Нет!

— Тогда иди. Ты нам нужна. Поговорим потом, ладно?

— Ладно.

Прилив сил тут же схлынул, ненадолго задержавшись в теле Патти. Она продолжала играть ради своих товарищей, но играла бесхарактерно, совсем как когда-то, — она участвовала в игре, а не вела ее, передавала мяч, а не забивала его; а затем скатилась к еще более старым привычкам и торчала на краю поля, иногда бросая оттуда мяч в прыжке — в другой вечер ей бы удался подобный трюк, но не сегодня. Как сложно спрятаться на баскетбольном поле! Патти вновь и вновь терпела неудачи, и каждая новая неудача словно бы приближала следующую. Повзрослев и узнав, что такое депрессия, она привыкла к чувству, которое испытывала в тот февральский вечер. Но тогда для нее было внове видеть, как вокруг бурлит игра, полностью вышедшая из-под ее контроля, и ощущать, что все происходящее — приближение и удаление мяча, тяжелые удары ног по полу, каждая новая попытка противостоять целеустремленным и решительным «Мишкам», каждый добродушный хлопок по плечу в перерыве — имеет один смысл: это ее поражение, ее беспросветное будущее, тщетность ее усилий.

В конце третьего периода тренер наконец усадила ее на скамью. «Суслики» отставали на двадцать пять очков. Оказавшись на скамье, Патти немного пришла в себя. У нее вновь прорезался голос, и она подбадривала своих товарищей и хлопала их по ладоням, как неугомонная первокурсница, упиваясь унижением и стыдом из-за их чрезмерно деликатных утешений — она была низвергнута до болельщицы в игре, в которой должна была блистать. Но она считала, что заслужила этот позор, наломав дров на поле. Купаясь в собственном дерьме, Патти впервые за день отлично себя чувствовала.

В раздевалке она пропустила мимо ушей отповедь тренера, после чего проплакала добрых полчаса. Друзьям хватило мудрости оставить ее в покое.

Надев пуховик и вязаную шапочку с эмблемой «Сусликов», она отправилась в лекторий, надеясь, что Блэкман еще выступает, но здание уже было заперто. На секунду Патти задумалась, не вернуться ли ей к себе, чтобы позвонить Уолтеру, но тут же поняла, что больше всего ей сейчас хочется нарушить режим и напиться вина. По заснеженным улицам она добрела до квартиры Элизы и тут поняла, что на самом деле ей больше всего хочется наорать на подругу.

Элиза возразила по домофону, что сейчас поздно и она устала.

— Впусти меня, — потребовала Патти. — Без вариантов.

Элиза впустила ее и улеглась на диван. Она валялась в пижаме и слушала какой-то пульсирующий джаз. Густой воздух был пропитан апатией и застоявшимся сигаретным дымом. Патти, упакованная в пуховик, стояла у дивана, и с ее кроссовок стекал растаявший снег. Элиза медленно дышала и очень долго собиралась заговорить — случайные подергивания лицевых мускулов наконец утратили хаотичность, и ей удалось пробормотать:

— Как игра?

Патти не ответила. Вскоре стало очевидно, что Элиза забыла о ее присутствии.

Не было смысла начинать орать на нее прямо сейчас, поэтому Патти быстро обыскала квартиру. Она сразу же нашла у дивана героин — Элиза просто бросила сверху подушку. Среди поэтических и музыкальных журналов лежала синяя папка на трех кольцах. На первый взгляд, с лета ее содержимое не изменилось. Она порылась в бумагах и счетах в поисках чего-нибудь, имеющего отношения к медицине, но ничего не нашла. Пластинка пошла по второму кругу. Патти перевернула ее и уселась на журнальный столик — перед ней лежал альбом и героин.

— Подъем, — сказала она.

Элиза зажмурилась еще крепче. Патти потрясла ее за ногу.

— Подъем!

— Мне нужна сигарета. Химия меня просто вырубает.

Патти усадила ее попрямее.

— Привет, — сказала Элиза, слабо улыбаясь. — Рада тебя видеть.

— Я больше не хочу с тобой дружить, — заявила Патти. — Мы больше не будем встречаться.

— Почему?

— Просто не хочу.

Элиза закрыла глаза и потрясла головой.

— Ты должна помочь мне, — сказала она. — Я принимала наркотики из-за боли. Из-за рака. Я хотела сказать тебе, но не решалась…

Она откинулась на спину.

— У тебя нет рака. Ты это выдумала, потому что двинулась на мне.

— У меня лейкемия. Сто процентов.

— Я пришла из вежливости, чтобы поговорить с тобой лично. Теперь я пошла.

— Останься! У меня проблемы с наркотиками, ты должна мне помочь.

— Мне нечем тебе помочь. Обратись к родителям.

Последовала долгая пауза.

— Дай сигарету, — попросила Элиза.

— Меня бесят твои сигареты.

— Я думала, что ты меня понимаешь насчет родителей. В том плане, что я не та, кем они хотели бы меня видеть.

— Я тебя вообще не понимаю.

Последовала еще одна пауза.

— Ты же понимаешь, что будет, если ты уйдешь? — спросила Элиза. — Я покончу с собой.

— Тогда нам определенно следует остаться друзьями! — съязвила Патти. — Чувствую, будет весело.

— Я просто тебя предупреждаю. Ты — единственная прекрасная вещь в моей жизни.

— Я не вещь, — уверенно сказала Патти.

— Ты когда-нибудь видела, как кто-нибудь колется? Я неплохо наловчилась.

Патти убрала шприц и героин в карман куртки.

— Какой телефон у твоих родителей?

— Не звони им.

— Позвоню. Без вариантов.

— Ты меня не бросишь? Ты будешь меня навещать?

— Обязательно, — солгала Патти. — Скажи мне номер.

— Они все время о тебе спрашивают. Они считают, что ты хорошо на меня влияешь. Ты не уйдешь?

— Не уйду, — снова солгала Патти. — Какой номер?

Родители прибыли после полуночи и выглядели именно так, как должны выглядеть люди, которых оторвали от приятного времяпрепровождения по подобному поводу. Патти обрадовалась знакомству с ними, но это чувство определенно не было взаимным.

Бородатый отец с глубоко посаженными темными глазами и миниатюрная мать в кожаных сапогах на шпильках словно распространяли вокруг себя сексуальные вибрации: Патти подумала о французском кино и вспомнила слова Элизы, что они жизни друг без друга не мыслят. Патти была бы не против услышать парочку извинений за поведение их чокнутой дочурки в присутствии посторонних, или благодарность за заботу об их дочери на протяжении последних двух лет, или по крайней мере признание, что именно они проспонсировали последний кризис. Но как только семейка очутилась в одной комнате, немедленно начала разворачиваться странная диагностическая драма, в которой явно не было роли для Патти.

— Какие наркотики, говори! — потребовал отец.

— М-м, герыч, — ответила Элиза.

— Герыч, сигареты, бухло. Что еще?

— Иногда чуть-чуть кокаина. Теперь уже реже.

— Что еще?

— Все.

— А твоя подружка тоже употребляет?

— Нет, она чемпионка по баскетболу. Я же вам говорила. Она правильная и крутая. Она потрясающая.

— Она знала, что ты употребляешь?

— Нет, я сказала, что у меня рак. Она ничего не знала.

— Сколько это продолжалось?

— С Рождества.

— И она тебе поверила. Ты нагородила всякой чуши, и она тебе поверила.

Элиза захихикала.

— Да, я ей поверила, — сказала Патти.

Отец даже не взглянул в ее сторону.

— А это что еще? — сказал он, показывая на голубой альбом.

— Это мой альбом «Патти», — объяснила Элиза.

— Похоже на какую-то фанатскую тетрадь, — заметил отец матери.

— Она сказала, что бросает тебя, и ты заявила, что покончишь с собой, — подытожила мать.

— Что-то вроде того, — кивнула Элиза.

— Фанатизм какой-то, — прокомментировал отец, листая страницы.

— Ты и правда собиралась покончить с собой? — спросила мать. — Или это была просто угроза?

— В основном угроза.

— В основном?

— Ладно, я и не собиралась умирать.

— Но ты же понимаешь, что мы должны воспринять это всерьез. У нас просто нет выбора, — сказала мать.

— Я, пожалуй, пойду, — вмешалась Патти. — У меня утром занятия, так что…

— Какую разновидность рака ты себе выдумала? — спросил отец. — В какой части тела?

— Лейкемия.

— В крови, значит. Выдуманный рак крови.

Патти положила шприц и героин на кресло.

— Я положу сюда, хорошо? — сказал она. — Мне уже пора.

Родители посмотрели на нее, переглянулись и кивнули. Элиза поднялась с дивана.

— Когда мы увидимся? Ты придешь завтра?

— Нет, — ответила Патти. — Не думаю.

— Подожди! — Элиза подбежала и вцепилась Патти в руку. — Я все испортила, но я поправлюсь, и мы снова будем дружить, ладно?

— Ладно, — солгала Патти. Родители направились к ним, чтобы отцепить свою дочь.

Небо прояснилось, и температура поднялась до нуля. Патти жадно дышала, и чистый воздух лился в ее легкие. Свобода! Свобода! Больше всего на свете ей хотелось отмотать время назад и снова сыграть против Калифорнийского университета. Даже в час ночи, даже на голодный желудок она чувствовала, что способна победить. Она помчалась по улице Элизы, и в ушах ее звучали слова тренера — впервые за три часа, которые прошли с того момента, как они были произнесены. Тренер говорила, что это всего лишь игра, что у всех бывают неудачные дни, что завтра она снова будет в норме. Патти твердо вознамерилась плотнее, чем когда-либо, заняться поддержанием формы и тренировками, ходить с Уолтером в театр, сказать своей матери, что она рада за сестру. Вознамерилась стать лучше во всем. Охваченная восторгом, она не смотрела под ноги и заметила черный лед на тротуаре только тогда, когда ее левая нога ужасающим образом поехала куда-то в сторону, и, разбив ко всем чертям колено, она рухнула на землю.

Последующие шесть недель прошли однообразно. Она перенесла две операции — вторая понадобилась из-за того, что во время первой ей занесли инфекцию, — и в совершенстве выучилась ходить на костылях. Ее мать прилетела на первую операцию и разговаривала с врачами как с необразованными провинциальными мужланами. Патти пришлось извиняться за нее и быть особенно любезной, когда мать выходила из комнаты. Когда оказалось, что Джойс, возможно, была права, не доверяя врачам, Патти так расстроилась, что сообщила матери о второй операции лишь накануне. Она уверила Джойс, что той нет нужды прилетать — за ней здесь присматривают все друзья.

Уолтер Берглунд научился у своей матери ухаживать за больными женщинами и воспользовался временной неподвижностью Патти, чтобы вновь обосноваться в ее жизни. После первой операции он принес ей четырехфутовую норфолкскую сосну и предположил, что живое дерево понравится ей больше, чем срезанные цветы, которые все равно долго не протянули бы. После этого он навещал Патти почти каждый день — за исключением выходных, когда он ездил в Хиббинг помогать родителям. Он быстро очаровал ее друзей по спорту. Неказистым подружкам нравилось, что он слушает их внимательнее, чем парни, озабоченные лишь своей внешностью, а Кэти Шмидт, самая умная подруга Патти, объявила, что Уолтер так умен, что мог бы работать в Верховном суде. Спортсменки не привыкли находиться в обществе мужчины, с которым им было бы так комфортно, который бы так легко общался с девушками в перерывах между занятиями. Все видели, что он без ума от Патти, и все, кроме Кэти Шмидт, считали, что это потрясающе.

Кэти, как сказано выше, была умнее остальных.

— Он тебе не нравится, — сказала она.

— Ну в каком-то смысле нравится. А в каком-то и нет.

— То есть вы двое не…

— Нет. Вообще ничего. Не надо было ему рассказывать, что меня изнасиловали. Он чуть с ума не сошел, когда услышал. Тут же стал таким… нежным, и… заботливым, и… грустным. А теперь словно ждет письменного разрешения, чтобы сделать ход. Костыли, сама понимаешь, делу не помогают. Такое впечатление, что за мной повсюду ходит очень милый воспитанный пес.

— Ничего хорошего, — заметила Кэти.

— Да уж. Но я не могу от него избавиться, потому что он ужасно заботливый, и мне очень нравится с ним болтать.

— Он все-таки тебе немного нравится.

— Да. Может, даже не немного. Но…

— Но не безумно.

— Точно.

Уолтеру было интересно все, он читал газеты и «Тайм» от первого до последнего слова. В апреле, когда Патти перевели на полуамбулаторный режим, он начал приглашать ее на лекции, артхаусные и документальные фильмы, на которые ей бы иначе не удалось попасть.

Впервые кто-то заглянул в нее и увидел что-то за спортивным фасадом — любовь ли была тому причиной или тот факт, что из-за травмы у нее появилось много свободного времени. Чувствуя, что почти во всем, кроме спорта, она разбирается хуже Уолтера, Патти тем не менее была благодарна за то, что он признавал, что у нее может быть мнение и их мнения могут различаться. (Это было приятной переменой после Элизы — та на вопрос о том, как зовут президента Америки, со смехом отвечала, что понятия не имеет, и меняла пластинку на проигрывателе.) Уолтер носился с самыми разными идеями — он ненавидел Папу и католическую церковь, но одобрял исламскую революцию в Ираке, благодаря которой, как он надеялся, в Штатах будет экономней расходоваться энергия; ему нравилась новая программа контроля над рождаемостью в Китае, и он полагал, что США стоит устроить что-то подобное; авария на острове Три-Майл[31] волновала его в меньшей степени, чем низкие цены на бензин и необходимость постройки высокоскоростных железных дорог, которые сделали бы ненужными автомобили, и т. д., и т. п. Патти пристрастилась хвалить то, что ему не нравилось. Особенно ей нравилось спорить с ним о «угнетении женщин».[32] Как-то раз, ближе к концу семестра, за кофе в студенческом совете у них состоялся знаменательный разговор, касающийся профессора Патти по наивному искусству, о котором она отзывалась весьма одобрительно, тем самым давая Уолтеру понять, каких качеств ей в нем не хватает.

— Фу! — воскликнул Уолтер. — Похоже, это обычный тип средних лет, который только и говорит что о сексе.

— Он говорит о символах плодородия, — запротестовала Патти. — Не его вина, если единственная скульптура, пережившая эти пятьдесят тысяч веков, говорит нам о сексе. К тому же у него белая борода, поэтому я его жалею. Сам подумай. Он бы мог много чего сказать о «нынешних юных леди», об «этих костлявых созданиях», и он знает, что мы его стесняемся, а у него эта борода, и он уже немолод, а мы, сам понимаешь, гораздо моложе. Но он все равно не может удержаться. Ему, должно быть, так сложно. Ничего не может поделать и сам себя унижает.

— Но это оскорбительно!

— И все же, — продолжала Патти. — Думаю, ему на самом деле нравятся полные ляжки. В этом все и дело: он правда тащится от каменного века. От толстых. И ужасно мило и очень грустно, что он так увлечен древним искусством.

— Но разве тебя как феминистку это не оскорбляет?

— А я и не считаю себя феминисткой.

— Невероятно! — Уолтер покраснел. — Ты не поддерживаешь реформу образования?

— Да я не особо разбираюсь в политике.

— Но ты учишься в Миннесоте потому, что получила спортивную стипендию, а пять лет назад этого не могло произойти. Ты здесь благодаря женскому федеральному законодательству, благодаря девятому пункту.

— Но суть девятого пункта в банальной справедливости, — заметила Патти. — Если половина студентов женского пола, им должна доставаться половина денег на спорт.

— Это феминизм!

— Обычная справедливость. Например, Энн Майерс. Ты о ней слышал? Она была звездой команды Калифорнийского университета и только что подписала контракт с НБА. Это чушь. Она ростом около пяти с половиной футов, она девушка, как она будет играть? В спорте мужчины превосходят женщин, и так будет всегда. Именно поэтому на мужские баскетбольные матчи ходит в сто раз больше людей, чем на женские — мужчины способны на гораздо большее, чем женщины. Глупо это отрицать.

— А если бы ты хотела быть врачом и тебе нельзя было бы учиться в медицинском колледже, потому что там предпочитают студентов мужского пола?

— Это тоже было бы нечестно, хотя я и не хочу быть врачом.

— А чего ты хочешь?

Поскольку мать Патти неустанно строила впечатляющие карьеры своих дочерей, не преуспев, по мнению Патти, на материнском поприще, сама Патти склонялась к мечтам о карьере домохозяйки и выдающейся матери.

— Я хочу жить в красивом старом доме и воспитывать двоих детей, — сказала она Уолтеру. — Я хочу быть лучшей матерью в мире.

— Но ты же хочешь сделать карьеру?

— Моей карьерой будут дети.

Он нахмурился и кивнул.

— Видишь, — сказала она. — Я скучная. Я гораздо скучнее твоих друзей.

— Это ерунда, — запротестовал он. — Ты безумно интересная.

— Очень мило с твоей стороны, но чем докажешь?

— Мне кажется, что у тебя внутри гораздо больше, чем ты сама думаешь.

— Боюсь, что ты заблуждаешься. Спорим, что ты не назовешь ни одного моего интересного качества.

— Ну, для начала — ты многого добилась в спорте, — сказал Уолтер.

— Бум-бум. Очень интересно.

— И твой образ мышления, — добавил он. — То, что ты считаешь ужасного препода милым и трогательным.

— Но ты же со мной не согласен!

— И то, как ты говоришь о своей семье. Какие истории ты о них рассказываешь. То, что ты уехала так далеко и живешь сама по себе. Это все жутко интересно.

Патти никогда раньше не видела, чтобы кто-нибудь был так очевидно в нее влюблен. На самом деле они, разумеется, говорили о желании Уолтера присвоить ее. Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее Патти ощущала, что, хотя она не была милой девочкой — или, возможно, как раз из-за этого — и хотя ее одолевало мрачное стремление во всем быть первой и у нее были вредные привычки, — на самом деле она была интересным человеком. И Уолтер, яростно настаивая на ее интересности, в свою очередь становился все более и более интересен ей.

— Если ты такой феминист, то как ты можешь дружить с Ричардом? — спросила Патти. — Он же вроде нас не особо уважает, нет?

Лицо Уолтера затуманилось.

— Если бы у меня была сестра, я бы никогда их не познакомил.

— Почему? Потому что он бы с ней дурно обошелся? Он так ужасен с женщинами?

— Он не нарочно. Он любит женщин. Просто они довольно быстро ему надоедают.

— Потому что мы взаимозаменяемы? Потому что мы всего лишь вещи?

— Дело не в политике, — сказал Уолтер. — Он за равные права. Это скорее вредная привычка. Его отец страшно пил, а Ричард не пьет совсем. Но с девушками он поступает как с пустыми бутылками после пьянки — выбрасывает их, и все тут.

— Звучит ужасно.

— Да, это мне в нем не нравится.

— Но ты продолжаешь с ним дружить, хотя ты и феминист.

— Друзей не бросают из-за их несовершенств.

— Да, но надо же попытаться помочь им стать лучше. Объяснить, в чем они не правы.

— Ты так делала с Элизой?

— Ладно, победил.

В следующий раз Уолтер наконец пригласил ее на настоящее свидание, с кино и ужином. Это был бесплатный киносеанс, где показывали (как это было похоже на Уолтера!) черно-белый греческий фильм под названием «Афинский дьявол». Пока они сидели в кинозале отделения искусств, ожидая начала сеанса, Патти описала свои планы на лето: пожить с Кэти Шмидт в загородном доме ее родителей, продолжать лечение и подготовиться к возвращению в следующем сезоне. Внезапно Уолтер спросил, не хочет ли она вместо этого пожить в комнате Ричарда — тот уезжает в Нью-Йорк.

— Ричард уезжает?

— Да. Вся музыка происходит в Нью-Йорке. Они с Эррерой хотят восстановить группу и попытать удачи там. А у меня еще три месяца оплачено.

— Ого! — Патти осторожно выстроила выражение лица. — И я буду жить в его комнате.

— Ну, это уже будет не его комната. Она будет твоей, — сказал Уолтер. — Оттуда недалеко до спортзала. Гораздо ближе, чем от Эдины.

— И ты предлагаешь мне жить с тобой.

Уолтер покраснел и опустил взгляд.

— Ну, у тебя же будет отдельная комната. Но вообще, если бы тебе как-нибудь захотелось поужинать и прогуляться, было бы здорово. Мне можно доверять в том, что касается личного пространства, и я буду рядом, если тебе захочется пообщаться.

Патти уставилась на него, силясь осмыслить услышанное. Она чувствовала смесь а) обиды и б) сожаления из-за того, что Ричард уезжает. Она почти предложила Уолтеру поцеловать ее, прежде чем предлагать переехать к нему, но от обиды ей совершенно не хотелось целоваться. И тут в зале погас свет.

Насколько автор помнит, сюжет «Афинского дьявола» заключался в следующем: однажды мягкосердечный афинский бухгалтер в роговых очках по пути на работу видит в газете свою фотографию. Заголовок гласит — АФИНСКИЙ ДЬЯВОЛ ПО-ПРЕЖНЕМУ НА СВОБОДЕ. Прохожие афинцы немедленно начинают гнаться за ним, и его едва не арестовывают, но тут ему на помощь приходит банда не то террористов, не то обычных преступников, которые принимают его за своего демонического главаря. Банда планирует что-то вроде взрыва Парфенона, и главный герой пытается объяснить им, что он — всего лишь мягкосердечный бухгалтер и вовсе не Дьявол, но они так рассчитывают на его помощь, а жители города так твердо вознамерились покончить с ним, что тот наконец впечатляющим жестом срывает очки и становится их бесстрашным главарем — Афинским Дьяволом! Ладно, ребята, говорит он, слушайте мой план.

На протяжении всего фильма Патти видела на месте бухгалтера Уолтера и представляла себе, будто это он решительно снимает очки. Затем за ужином в «Вешо» Уолтер истолковал фильм как иносказательное изображение коммунизма в послевоенной Греции и объяснил Патти, как Америка, нуждаясь в партнерах по НАТО в юго-восточной Европе, долгое время поддерживала политические репрессии в той области. Бухгалтер, сказал он, олицетворял собой Обычного Человека, который осознает необходимость вступить в жестокую схватку с правыми.

Патти попивала вино.

— Мне так не кажется, — сказала она. — Мне кажется, дело в том, что у главного героя никогда не было своей жизни, потому что он был очень ответственным, и всего стеснялся, и не знал, на что способен на самом деле. Ему незачем было жить, пока его не приняли за Дьявола. Хотя после этого он прожил всего несколько дней, ему не страшно было умереть, потому что он наконец-то чего-то достиг и осознал свои возможности.

Уолтер был шокирован.

— Довольно бессмысленная смерть, — заметил он. — На самом деле он же ничего не достиг.

— Тогда зачем?

— Потому что он почувствовал солидарность с теми, кто спас ему жизнь. Он понял, что несет за них ответственность. Они были его подчиненными и нуждались в нем, и он был верен им. Он умер ради верности.

— Боже! — изумленно сказала Патти. — Ты все-таки удивительный.

— Все не так, — запротестовал Уолтер. — Иногда я себя чувствую самым большим идиотом в мире. Я бы хотел уметь врать. Я бы хотел быть таким эгоистом, как Ричард, и хотел бы попробовать себя в творчестве. И я не могу не потому, что я какой-то удивительный. Мне чего-то для этого не хватает.

— Но бухгалтер тоже не считал, что способен на подобное. Он удивил самого себя!

— Да, но это не реалистичное кино. На фотографии в газете был не просто похожий человек, там был он! И если бы он сдался властям, все тут же прояснилось бы. Ошибка в том, что он побежал. Поэтому я и говорю, что это притча, а не реалистическая история.

Патти чувствовала себя странно с бокалом вина в присутствии Уолтера, потому что он абсолютно не пил, но у нее было лихое настроение, и она довольно быстро залила в себя довольно много.

— Сними очки, — сказала она.

— Нет. Тогда я не буду тебя видеть.

— Ничего. Это всего лишь я. Просто Патти. Сними.

— Но мне нравится видеть тебя! Я люблю смотреть на тебя!

Их глаза встретились.

— Поэтому ты хочешь, чтобы я переехала к тебе? — спросила Патти.

Он покраснел.

— Да.

— Тогда, может, взглянем на твою квартиру, чтобы я решила?

— Сейчас?

— Да.

— Ты не устала?

— Нет, я не устала.

— А как твое колено?

— Мое колено в порядке, спасибо.

Она наконец-то думала только об Уолтере. Если бы ее спросили тогда, когда она ковыляла по Четвертой улице, вдыхая мягкий, соблазнительный майский воздух, надеется ли она столкнуться в квартире с Ричардом, Патти ответила бы отрицательно. Она хотела секса немедленно, и будь у Уолтера хотя бы капля здравого смысла, он бы повернул обратно, услышав за своей дверью бурчание телевизора — увел бы ее куда-нибудь, куда угодно, хоть в ее комнату. Но Уолтер верил в настоящую любовь и, очевидно, боялся делать следующий шаг, не будучи уверенным во взаимности. Он привел Патти в квартиру. В гостиной, положив босые ноги на кофейный столик, сидел Ричард. На коленях у него лежала гитара, рядом на диване валялся блокнот на спирали. Он смотрел какой-то фильм о войне, пил пепси из огромной бутылки и сплевывал табак в банку из-под томатного соуса. В остальном в комнате царил образцовый порядок.

— А я думал, ты на концерте, — сказал Уолтер.

— Дерьмо, а не концерт, — ответил Ричард.

— Это Патти, помнишь ее?

Патти застенчиво проковыляла на передний план.

— Привет, Ричард.

— Патти, которая считается невысокой.

— Это я.

— И все-таки ты довольно высокая. Рад, что Уолтеру удалось наконец затащить тебя сюда. Я уж боялся, что этого никогда не произойдет.

— Патти думает пожить здесь летом, — вмешался Уолтер.

Ричард приподнял брови:

— В самом деле?

Он был тоньше, моложе и сексуальнее, чем запомнилось Патти. Как это ни ужасно, но внезапно ей захотелось сказать, что все это не так, что она вовсе не думала переезжать к Уолтеру или переспать с ним сегодня. Но, стоя здесь, глупо было отрицать очевидное.

— Я ищу квартиру поближе к спортзалу, — объяснила она.

— Конечно. Очень разумно.

— Она хотела взглянуть на твою комнату, — сказал Уолтер.

— Там сейчас не прибрано.

— Ты так говоришь, как будто там хоть иногда бывает прибрано, — радостно рассмеялся Уолтер.

— Случаются периоды относительной прибранности, — ответил Ричард и выключил телевизор пальцем ноги. — Как поживает твоя подружка Элиза? — спросил он у Патти.

— Она мне больше не подружка.

— Я же тебе говорил, — заметил Уолтер.

— Хотел услышать из первых рук. Она совершенно двинутая, правда? Сначала это не бросалось в глаза, но потом… Потом бросилось.

— Я совершила ту же ошибку, — призналась Патти.

— Только Уолтер сразу же все понял. Все об Элизе. Неплохое название.

— У меня было преимущество — она возненавидела меня с первого взгляда, — сказал Уолтер. — Мне было лучше видно.

Ричард захлопнул блокнот и сплюнул в банку коричневую кашицу.

— Я вас оставлю, дети мои.

— Над чем ты работаешь? — спросила Патти.

— Обычная херня, которую невозможно будет слушать. Пытался придумать что-нибудь с этой телочкой, Маргарет Тэтчер. Новый английский премьер-министр.

— «Телочка» звучит как-то притянуто по отношению к Маргарет Тэтчер, — сказал Уолтер. — «Дама» больше подходит.

— А тебе как «телочка»? — обратился Ричард к Патти.

— Да я вообще не из придирчивых, — ответила она.

— Уолтер утверждает, что так говорить нельзя. Он говорит, что это унизительно, хотя, по моему опыту, телки обычно не против.

— Звучит так, как будто ты еще в шестидесятых.

— Звучит так, как будто этот неандерталец еще с дерева не слез, — сказал Уолтер.

— У неандертальцев, по слухам, были прочные черепушки.

— Как и у быков, — заметил Уолтер. — И прочих жвачных животных.

Ричард рассмеялся.

— По-моему, сейчас уже никто не жует табак, кроме бейсболистов, — вмешалась Патти. — На что это похоже?

— Можешь попробовать, если есть желание блевануть, — сказал Ричард, вставая. — Я пошел. Оставляю вас, ребятки, наедине.

— Стой, я хочу попробовать, — сказала Патти.

— Это не лучшая твоя идея, — предупредил ее Ричард.

— Нет, я правда хочу.

То настроение безвозвратно ушло, и теперь ей было интересно, сумеет ли она удержать Ричарда. Ей наконец представилась возможность продемонстрировать то, что она пыталась объяснить Уолтеру с вечера их знакомства, — она недостаточно хороша для него. Разумеется, Уолтеру тоже представилась некая возможность — сорвать очки, принять демонический облик и изгнать соперника. Но Уолтер, как обычно, хотел, чтобы все было как хочет Патти.

— Дай ей попробовать, — сказал он.

Патти благодарно улыбнулась:

— Спасибо, Уолтер.

У табака был ментоловый вкус, и она тут же обожгла десны. Уолтер принес ей кофейную кружку для сплевывания, и Патти, как объект исследования, присела на диван, ожидая, пока подействует никотин, и наслаждаясь всеобщим вниманием. Но Уолтер порой поглядывал на Ричарда, и у нее вдруг заколотилось сердце: она вспомнила убежденность Элизы в том, что Уолтер по-особенному относился к своему другу; вспомнила ее ревность.

— Ричард восхищается Маргарет Тэтчер, — сказал Уолтер. — Он считает, что она олицетворяет собой капиталистическую «избыточность», которая неизбежно приведет к падению капитализма. Думаю, Ричард пишет любовную балладу.

— Ты меня знаешь, — протянул Ричард. — Любовная баллада для волосатой дамочки.

— Мы пока не пришли к согласию по поводу вероятности марксистской революции, — объяснил Уолтер.

— М-м, — сказала Патти и сплюнула.

— Уолтер считает, что либеральное государство способно к саморегуляции, — сказал Ричард. — Он считает, что американская буржуазия с энтузиазмом примет все возрастающие ограничения их персональных свобод.

— У меня есть куча крутых идей для песен, а Ричард их почему-то все отвергает.

— Песня про экономичное топливо. Песня про общественный транспорт. Песня про национальную систему здравоохранения. Песня про налог на детей.

— Эти темы — белое пятно на карте рок-музыки, — заявил Уолтер.

— Два ребенка хорошо, а четыре — плохо.

— Два ребенка хорошо, а без них — еще лучше.

— Уже вижу, как толпы выходят на улицы.

— Тебе просто надо приобрести мировую известность, — сказал Уолтер. — Тогда тебя послушают.

— Запишу, чтобы не забыть. — Ричард повернулся к Патти: — Ты как?

— М-м! — ответила она, сплевывая в кофейную кружку. — Я, кажется, поняла, что ты имел в виду, говоря про «блевануть».

— Попробуй не загваздать диван.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Уолтер.

Комната плыла и пульсировала.

— И тебе это нравится? — спросила Патти у Ричарда.

— Нравится.

— Как ты себя чувствуешь? — повторил Уолтер.

— Нормально. Главное — не шевелиться.

На самом деле ее сильно тошнило. Делать было нечего — приходилось сидеть на диване и слушать беззлобную перебранку Уолтера с Ричардом о политике и музыке. Уолтер с энтузиазмом продемонстрировал ей пластинку «Травм» и уговорил Ричарда проиграть сначала одну сторону, а потом и вторую. Первой шла песня «Ненавижу солнце», которую она слышала осенью в клубе и которая сейчас казалась точным звуковым эквивалентом никотинового передоза. Хотя громкость была минимальная (стоит ли говорить, что Уолтер патологически стремился не беспокоить соседей), музыка вызывала у Патти жуткое, тошнотворное чувство. Слушая ужасающий баритон Ричарда, она чувствовала на себе его взгляд и понимала, что совершенно правильно истолковывала то, как он смотрел на нее в предыдущие встречи.

Около одиннадцати часов Уолтер начал неудержимо зевать.

— Прости, — сказал он. — Я отведу тебя домой.

— Я сама дойду. Если что, буду отмахиваться костылями.

— Нет, — сказал он. — Мы поедем на машине Ричарда.

— Нет, тебе пора спать, бедный ты, бедный. Может, Ричард меня отвезет? Согласишься на это ради меня?

Уолтер закрыл глаза и печально вздохнул, словно переступая через себя.

— Конечно, — сказал Ричард. — Я тебя отвезу.

— Сначала пусть посмотрит твою комнату, — пробормотал Уолтер, не открывая глаз.

— Добро пожаловать. Порядок говорит сам за себя.

— Мне понадобится экскурсовод, — со значением посмотрела на него Патти.

Стены и потолок комнаты были выкрашены в черный цвет, и панковская разруха, которую Уолтер свел на нет в гостиной, здесь цвела пышным цветом. Повсюду валялись пластинки и конверты от них, а также пустые заплеванные банки; пейзаж дополняли несколько гитар, переполненные книгами полки и кровать со смятыми черными простынями — было интересно и почему-то не противно думать о том, что на этих простынях происходило яростное стирание Элизы.

— Жизнерадостный цвет! — прокомментировала Патти.

Уолтер снова зевнул.

— Я это, разумеется, перекрашу.

— Если Патти не предпочитает черный, — заметил Ричард, стоя в дверях.

— Никогда об этом не думала, — ответила она. — Черный — это интересно.

— По-моему, очень успокаивающий цвет, — сказал Ричард.

— Так ты уезжаешь в Нью-Йорк.

— Да.

— Круто. Когда?

— Через две недели.

— О, я тоже в это время еду туда же. У родителей двадцать пятая годовщина свадьбы. Планируется какое-то омерзительное Празднество.

— Ты из Нью-Йорка?

— Уэстчестер.

— Я тоже. Хотя, видимо, из другой его части.

— Мы жили в пригороде.

— Определенно это не Йонкерс.

— Я кучу раз проезжала там на автобусе.

— Именно.

— И ты едешь в Нью-Йорк на машине? — спросила Патти.

— А что? Тебя надо подвезти?

— Возможно. Это предложение?

Он потряс головой:

— Мне надо об этом подумать.

Глаза бедняги Уолтера закрывались, и он в буквальном смысле слова не видел этого разговора. У Патти перехватывало дыхание от чувства вины и смущения, и она торопливо заковыляла ко входной двери, откуда и поблагодарила его за приятный вечер.

— Прости, что я так устал, — сказал он. — Тебя точно не отвезти?

— Я ее отвезу, — сказал Ричард. — Иди ложись.

Уолтер выглядел очень несчастным, но, возможно, он просто очень устал. Снаружи был прекрасный воздух, и Патти и Ричард в молчании дошли до его старой «импалы».

Ричард, казалось, старался не прикасаться с ней, пока она усаживалась. Патти протянула ему свои костыли.

— А я думала, у тебя фургон, — сказала она, когда он уселся рядом. — Думала, у всех групп есть фургоны.

— У Эрреры есть фургон. Это мой личный транспорт.

— Значит, так я поеду в Нью-Йорк.

— Да, слушай. — Он вставил ключ в замок зажигания. — Ты уж либо рыбачь, либо снимай наживку. Понятно? Это нечестно по отношению к Уолтеру.

Она уставилась прямо на ветровое стекло.

— Что нечестно?

— Давать ему надежду.

— Вот как ты обо мне думаешь.

— Он удивительный человек и очень, очень серьезный. С ним надо обращаться бережно.

— Я знаю, — сказала она. — Можешь не объяснять.

— Хорошо, и зачем вы сюда пришли? Мне показалось…

— Что? Что тебе показалось?

— Мне показалось, что я чему-то помешал. Но когда я попытался уйти…

— Ну ты и сволочь.

Ричард кивнул, как будто ему было совершенно наплевать на то, что она о нем думает, или как будто он устал от глупых женщин, говорящих ему глупости.

— Когда я попытался уйти, — сказал он, — ты как будто не поняла намека. Ладно, дело твое. Просто хотел узнать, понимаешь ли ты, что просто убиваешь Уолтера.

— Я не хочу говорить с тобой об этом.

— Ладно. Не будем говорить об этом. Но ты с ним часто видишься? Почти каждый день, да? Уже много недель.

— Мы друзья. Мы гуляем.

— Отлично. И ты знаешь про ситуацию в Хиббинге.

— Да. Его маме нужна помощь в отеле.

— Это все, что он тебе сказал.

— У его отца эмфизема. Мать — инвалид.

— И он двадцать пять часов в неделю работает на стройке и учится на отлично в юридической школе. Но у него тем не менее есть время каждый день гулять с тобой. Как здорово, правда, что у него столько свободного времени? Но у тебя ведь симпатичная мордашка, ты же этого заслуживаешь, правда? И такая ужасная травма. Травма и мордашка, и это дает тебе право ни о чем даже не спрашивать.

В Патти бурлило чувство несправедливости.

— Знаешь что, — нервно сказала она, — он рассказывал мне, как ты по-скотски обращаешься с женщинами. Рассказывал.

Это, казалось, совершенно не заинтересовало Ричарда.

— Я все пытался понять, как это вы так подружились с малышкой Элизой, — сказал он. — Теперь понятно. Сначала я удивился. Ты показалась такой славной девчушкой из пригорода.

— То есть я тоже сволочь. Ты это хочешь сказать? Я сволочь и ты сволочь.

— Конечно. Как хочешь. Я не в порядке, ты не в порядке. Не важно. Я всего лишь прошу тебя не быть сволочью с Уолтером.

— Чушь!

— Говорю о том, что вижу.

— Значит, не то видишь. Уолтер мне нравится. И мне на него не плевать.

— И все же ты понятия не имеешь, что его отец умирает от заболевания печени, старший брат признан виновным в аварии с пострадавшими и сидит в тюрьме, а второй брат тратит армейскую зарплату на взносы за свой старенький «корвет». А Уолтер спит по четыре часа в день, пока ты с ним просто дружишь и болтаешься повсюду, чтобы иметь возможность приходить сюда и заигрывать со мной.

Патти притихла.

— Я и правда всего этого не знала, — сказала она после паузы. — Всех этих подробностей. Но тебе не следует с ним дружить, если тебе не нравится, когда с тобой заигрывают.

— Ах, так это моя вина. Ясно.

— Извини, но, по-моему, да.

— Я сказал. Тебе надо разобраться в себе.

— Я в курсе, что мне это нужно. Но ты все же сволочь.

— Слушай, я отвезу тебя в Нью-Йорк, если хочешь. Две сволочи путешествуют, может быть забавно. Но если ты хочешь этого, сделай одолжение, не динамь Уолтера.

— Хорошо. Теперь, пожалуйста, отвези меня домой.

Возможно, из-за никотина она всю ночь не могла заснуть и без конца прокручивала в голове события вечера, пытаясь, как требовал Ричард, разобраться в себе. Но мысли ее играли какую-то странную пьесу кабуки: как бы она ни задавалась вопросом, кем на самом деле является и что станется с ее жизнью, в центре картины упрямо торчал один непреложный факт — она хотела поехать с Ричардом в путешествие и, более того, собиралась это сделать. Печальная правда заключалась в том, что их разговор в машине взбудоражил и успокоил ее — взбудоражил потому, что ее будоражил Ричард, а успокоил потому, что наконец после многих месяцев, потраченных на попытки стать кем-то, кем она на самом деле не была или была не до конца, теперь она ощущала себя и действовала в соответствии со своим истинным внутренним «я». Именно поэтому она знала, что найдет способ совершить это путешествие.

Оставалось только подавить чувство вины, которое вызывал у нее Уолтер, и грусть из-за того, что она не была той девушкой, которая была нужна и ему, и ей самой. Как он был прав, не торопя события! Как он был прав в своих суждениях о ней! Осознавая, как верно и точно он ее оценивал, Патти все сильнее охватывали грусть и чувство вины из-за того, что она собиралась разочаровать его, и она еще глубже погружалась в омут неуверенности.

Затем почти неделю от Уолтера ничего не было слышно. Патти заподозрила, что он держался на расстоянии по предложению Ричарда, что Ричард прочел ему женоненавистническую лекцию о девичьем вероломстве и необходимости защищать свое сердце. В ее воображении Ричард считал, что оказывает тем самым услугу своему другу, а тот был в шоке от крушения иллюзий. Она не переставала думать об Уолтере, который возил ей в автобусе горшки с крупными растениями и краснел в тон пуансеттии. Она вспоминала вечера в ее общежитии, когда его заставала врасплох местная зануда, Сюзанна Сторс, — она зачесывала волосы на одну сторону, оставляя с другой несколько жидких прядей, болтающихся над ухом, — и как терпеливо он выслушивал монотонную кислятину насчет диеты Сюзанны, тягот инфляции, духоты в ее спальне и ее многочисленных разочарований в администрации и преподавателях университета, в то время как Патти, Кэти и другие девочки хохотали над «Островом фантазий».[33] Как Патти, якобы обездвиженная травмой, отказывалась встать и спасти Уолтера от Сюзанны, боясь, что та придет и будет изливать свою тоску на всех остальных, и как Уолтер, который вместе с Патти подшучивал над Сюзанной и прекрасно помнил, сколько работы у него впереди и как рано ему предстоит завтра вставать, все же раз за разом попадал в ее сети, потому что Сюзанна увлеклась им, а он жалел ее.

Короче, Патти не находила в себе сил снять наживку. Они не разговаривали, пока Уолтер не позвонил из Хиббинга — извиниться за долгое молчание и сообщить, что его отец впал в кому.

— Уолтер, я по тебе соскучилась! — воскликнула она именно то, что Ричард попросил бы ее не произносить.

— И я по тебе скучаю.

Она додумалась расспросить его об отце, хотя демонстрировать свою заботу стоило только в одном случае: если она намеревалась перейти с ним к следующему этапу. Уолтер рассказал об отказе печени, отеке легких и дерьмовых прогнозах.

— Мне ужасно жаль, — сказала она. — Слушай, по поводу комнаты…

— Тебе не обязательно решать прямо сейчас.

— Но тебе же нужен ответ. Если хочешь сдать ее кому-нибудь еще…

— Я бы лучше тебе сдал.

— Да, и я бы, может, и сняла, но на следующей неделе мне надо съездить домой, и я думала добраться до Нью-Йорка с Ричардом. Раз уж он все равно едет.

Все опасения, что Уолтер не уловит подтекста этого сообщения, утонули в его внезапном молчании.

— У тебя ведь уже был билет на самолет? — спросил он наконец.

— Его можно сдать, — солгала она.

— Это хорошо, — сказал он. — Но, знаешь, не стоит полагаться на Ричарда.

— Знаю, знаю. Ты прав. Я просто подумала, что сэкономлю деньги и они пойдут на оплату комнаты.

Двойная ложь. Билет купили ее родители.

— Я в любом случае заплачу за июнь.

— Зачем, если ты все равно не собираешься здесь жить.

— Может и собираюсь, говорю же, я пока не знаю.

— Ладно?

— Мне хочется, правда. Я просто не уверена. Так что, если найдешь другого съемщика, не сомневайся. Но за июнь я точно заплачу.

Последовала очередная пауза, после чего Уолтер разочарованным голосом сказал, что ему надо освободить телефон.

Преисполнившись бодрости после проведения этого тяжелого разговора, Патти позвонила Ричарду и уверила его, что произвела все необходимые действия по снятию наживки, на что Ричард ответил, что пока что не определился с датой выезда и хочет по пути остановиться в Чикаго, чтобы сходить на пару концертов.

— Мне главное — добраться до Нью-Йорка к субботе.

— Точно, годовщина свадьбы. Где это будет?

— В «Мохонк маунтин хаус», но мне нужно будет доехать до Уэстчестера.

— Посмотрим.

Нет ничего веселого в том, чтобы путешествовать с человеком, который считает, что от тебя, как и ото всех женщин, одни проблемы, но Патти не знала об этом до начала пути. Все началось с даты отправления, которую пришлось менять по ее просьбе. Затем оказалось, что из-за проблем с грузовиком должен задержаться Эррера, а поскольку в Чикаго Ричард планировал остановиться у друзей Эрреры, а Патти в его планы не входила, ситуация обещала быть неловкой. Кроме того, Патти не умела рассчитывать расстояния, поэтому, когда Ричард забрал ее на три часа позже обещанного и они выехали из Миннеаполиса только во второй половине дня, она не осознавала, как поздно они приедут в Чикаго и как важно не терять времени на трассе И-94. Они опаздывали не по ее вине. Она не постеснялась попросить сделать остановку у городка О-Клэр, чтобы освежиться, а через час — еще одну, неизвестно у чего, чтобы поужинать. Это было ее путешествие, и она твердо решила насладиться им! Но заднее сиденье было завалено оборудованием, которое Ричард не решался оставлять без присмотра, а его собственные нужды удовлетворял жевательный табак (на полу стояла большая плевательница), и хотя он не злился на то, что из-за костылей Патти делала все медленнее обычного, он и не предлагал ей расслабиться и не торопиться. И всю дорогу, каждую минуту, несмотря на немногословие Ричарда и плохо скрываемую досаду на ее вполне понятные человеческие потребности, она почти физически чувствовала, что он хочет ее трахнуть, и это тоже не добавляло непринужденности их беседе. Не то чтобы Патти не тянуло к нему. Но ей нужно было немного времени и пространства, и автор смущенно признает, что, несмотря на юность и неопытность, Патти отвоевывала себе это время и пространство, переводя разговор на Уолтера.

Сначала Ричард уходил от этой темы, но когда Патти удалось его разговорить, она много узнала о прошлом Уолтера. Об организованном им симпозиуме, посвященном перенаселению и реформе коллегии выборщиков, на который почти никто не пришел. О новаторском музыкальном шоу «Новая волна», которое он четыре года вел на университетской радиостанции. О том, как он собирал подписи, чтобы в общежитии Макалистера лучше конопатили окна. О колонках, которые он писал для газеты колледжа, одна из которых была посвящена подносам с едой (он тогда работал в столовой): Уолтер подсчитывал, сколько семей в Сент-Поле можно накормить тем, что выбрасывается за вечер, напоминал своим однокашникам, что работникам приходится возиться с размазанным повсюду ореховым маслом, сражался со студенческой привычкой наливать в хлопья в три раза больше молока, чем нужно, а потом оставлять на подносах чашки, переполненные молоком, — неужели они думают, что молоко — это бесплатный и бесконечный ресурс вроде воды? Ричард говорил об этом тем же покровительственным тоном, какой он принял в разговорах с Патти две недели назад, тоном нежного сожаления по отношению к Уолтеру, как будто ему было больно оттого, что тот тратит столько сил, бодаясь с жестокой реальностью.

— А девушки у него были? — спросила Патти.

— Ему не везло, — ответил Ричард. — Он западал на недоступных телок. Тех, у кого были парни. Творческих телок, которые вращались в других кругах. По одной второкурснице он весь выпускной год страдал. Он отдал ей свое время в радиосетке — пятничный вечер — и вместо этого взял дневное время в четверг. Я узнал слишком поздно, чтобы помешать. Он переписывал ее работы, водил ее на концерты. Противно было видеть, как она на нем ездила. Вечно ни с того ни с сего приходила к нам.

— Как странно, — заметила Патти. — С чего бы?

— Он никогда меня не слушает. Дико упрямый. И по нему вроде бы не скажешь, но он всегда западает на хорошеньких. Красивых, с хорошей фигурой. Он в этом плане амбициозный парень. В колледже его это счастливым не сделало.

— А та девушка, которая все время к вам заходила? Она тебе нравилась?

— Мне не нравилось, как она обращалась с Уолтером.

— Это, похоже, для тебя больной вопрос.

— У нее был дерьмовый вкус, и она забрала его время в радиосетке. Существовал единственный способ достучаться до него. Показать, с кем он связался.

— А, так ты сделал ему одолжение. Понятно.

— Все вокруг такие праведники.

— Нет, правда, я понимаю, почему ты нас не уважаешь. Ты год за годом видишь девушек, которые хотят, чтобы ты предал своего лучшего друга. Странная ситуация.

— Тебя я уважаю.

— Ха-ха.

— У тебя есть мозги. Я бы не против повидаться с тобой летом, если ты захочешь дать Нью-Йорку шанс.

— Это вряд ли.

— Я просто говорю, что было бы здорово.

У нее было около трех часов, чтобы насладиться этой фантазией: уставившись на огни машин, спешивших въехать в мегаполис и покинуть его, она воображала, каково быть девушкой Ричарда, гадая, могла ли бы изменить его женщина, которую он уважает, представляя, как она бросает Миннесоту, представляя их будущую квартиру, наслаждаясь мыслью о том, как она спустит Ричарда на свою высокомерную среднюю сестру и как оцепенеет вся семья, увидев, какой Патти стала крутой, и рисуя себе, как он будет стирать ее каждую ночь, — пока они не въехали в реальность южного района Чикаго. Было два часа ночи, и Ричард не мог найти дом друзей Эрреры. Им все время преграждали путь сортировочные станции и темная, наводящая ужас река. Улицы пустовали, если не считать цыганских повозок и отдельных представителей Ужасной Черной Молодежи из тех, о ком пишут в газетах.

— Нам бы пригодилась карта, — заметила Патти.

— Здесь все улицы пронумерованы, не заблудимся.

Друзья Эрреры были художниками. Их дом, который Ричард нашел с помощью таксиста, выглядел абсолютно необитаемым. Болтающийся на двух проводах дверной звонок, как ни странно, работал. Кто-то отодвинул кусок холста, прикрывающий переднее окно, после чего спустился вниз, чтобы выразить Ричарду свое недовольство.

— Прости, чувак, — сказал Ричард. — Нам пришлось задержаться. Нам нужна вписка на пару ночей.

Художник был одет в дешевые мешковатые кальсоны.

— Мы только начали клеить обои в той комнате, — сказал он. — Там еще ничего не высохло. Эррера вроде говорил что-то о выходных?

— Он вам вчера не звонил?

— Звонил, и я сказал, что в свободной комнате полный бедлам.

— Ерунда. Мы очень благодарны. Мне надо кое-что занести внутрь.

Патти не могла таскать вещи и стерегла машину, пока Ричард медленно опустошал ее. В отведенной им комнате стоял тяжелый запах того, в чем она по молодости не распознала штукатурку, — и этот запах по молодости же не показался ей домашним и уютным. Единственным источником света был алюминиевый фотофонарь, прицепленный к усыпанной штукатуркой стремянке.

— Боже, — сказал Ричард. — У них здесь что, шимпанзе штукатурили?

Под грязной и пыльной кучей полиэтилена обнаружился двойной матрас, покрытый пятнами ржавчины.

— Не тот «Шератон», к которому ты привыкла, полагаю, — сказал Ричард.

— А простыни здесь есть? — застенчиво спросила Патти.

Он обыскал соседнюю комнату и вернулся с вязаным пледом, индийским покрывалом и вельветовой подушкой.

— Будешь спать здесь, — сказал он. — Я лягу на кушетку.

Она бросила на него вопросительный взгляд.

— Уже поздно, — сказал он. — Тебе надо поспать.

— Ты уверен? Тут куча места. А на кушетке тебе будет тесно.

Она устала, но хотела его и захватила с собой все необходимое, и инстинкт подсказывал ей, что надо решить вопрос прямо сейчас, решить раз и навсегда, прежде чем у нее будет время подумать. Ей потребовалось много лет, почти полжизни, на то, чтобы понять причины, заставившие Ричарда вдруг повести себя по-джентльменски в ту ночь, — и поразиться им. Но тогда, в пыльной и сырой ремонтируемой комнате, она могла предположить только, что ошибалась на его счет или же что он отверг ее потому, что от нее были одни проблемы и она не помогала таскать вещи.

— Здесь есть что-то типа ванной, — сказал Ричард. — Может, тебе повезет больше, и ты найдешь выключатель.

Она тоскливо на него посмотрела, и он торопливо отвернулся. Обида и потрясение, напряженная поездка, недружелюбный прием и мрачность комнаты. Она вырубила свет, легла прямо в одежде и долго плакала, стараясь не издавать никаких звуков, пока ее разочарование не растворилось во сне.

Наутро она проснулась в шесть от яростных лучей солнца и успела изрядно разозлиться, пока ждала, чтобы проснулся кто-нибудь еще, после чего действительно причиняла всем одни проблемы. В этот день она была такой непокладистой, как никогда в жизни. Друзья Эрреры оказались грубиянами и заставили ее почувствовать себя ничтожеством, потому что она не понимала их высококультурных намеков. Ей дали три шанса проявить себя, после чего перестали обращать на нее внимание. Затем, к облегчению Патти, они покинули квартиру вместе с Ричардом, который через некоторое время вернулся с коробкой пончиков к завтраку.

— Я собираюсь сегодня поработать с этой комнатой, — сказал он. — Тошнит от их кривых рук. Не хочешь пошлифовать немножко?

— Я думала, мы пойдем на озеро или еще куда-нибудь. Здесь так жарко. Или в музей?

Он смерил ее серьезным взглядом:

— Ты хочешь в музей?

— Куда-нибудь выбраться и насладиться Чикаго.

— Это можно сделать вечером. Будет играть Magazine. Знаешь их?

— Я ничего не знаю, ты еще не понял?

— У тебя плохое настроение. Ты хочешь уехать.

— Я ничего не хочу.

— Если мы уберемся в комнате, ты лучше выспишься.

— Мне плевать. Я не хочу заниматься шлифовкой.

Кухня представляла из себя тошнотворный свинарник, от которого пахло безумием. Сидя на кушетке, на которой спал Ричард, Патти пыталась читать одну из книг, которые она взяла, надеясь впечатлить его: роман Хэмингуэя. Но из-за жары, вони, усталости, комка в горле и пластинок Magazine, которые Ричард ставил одну за другой, она не могла сосредоточиться на чтении. Когда жара стала невыносимой, она отправилась к Ричарду, который штукатурил стены, и сообщила, что собирается прогуляться.

На нем не было рубашки, а волосы на груди выпрямились и разгладились под ручейками пота.

— Не лучший район для прогулок, — сказал он.

— Тогда пойдем вместе.

— Дай мне еще часок.

— Нет, забудь, — сказала она. — Я пойду сама. У нас есть ключ от этой квартиры?

— Ты правда хочешь отправиться гулять в одиночку на костылях?

— Да, если ты не хочешь пойти со мной.

— Я же говорю, освобожусь через час.

— А я не хочу ждать час.

— В таком случае, — сказал Ричард, — ключ на столе.

— Почему ты так плохо ко мне относишься?

Он закрыл глаза и, казалось, мысленно сосчитал до десяти. Было видно, как он ненавидит женщин и все, что они говорят.

— Может, ты примешь холодный душ и подождешь, пока я закончу?

— Знаешь, вчера мне казалось, что я тебе нравлюсь.

— Ты мне нравишься. Но я занят.

— Отлично, — сказала она. — Трудись.

На улице, залитой пополуденным солнцем, было еще жарче, чем в квартире. Патти немного побродила вокруг, стараясь не плакать слишком явно и выглядеть так, как будто она знает, куда идет. Река, когда она подошла поближе, оказалась более мирной, чем ночью, теперь она была просто заросшей и грязной, а не зловещей и всепоглощающей. На противоположном берегу располагался мексиканский квартал, украшенный не то к какому-то прошедшему, не то к грядущему, не то к постоянному мексиканскому празднику. Она обнаружила забегаловку с кондиционером, где на нее пялились, но не приставали, и выпила там кока-колы, страдая над своим девичьим горем. Ее тело жаждало Ричарда, но мозг понимал, что она сделала Ошибку, приехав с ним сюда, что все ее ожидания были всего лишь бесплодной фантазией. В окружающем гомоне то и дело всплывали фразы, знакомые по школьным урокам испанского: lo siento, и hace mucho calor, и ¿qué quiere la señora?[34] Она набралась храбрости, заказала три тако и съела их, наблюдая за бесконечными автобусами, катящимися мимо окон, — каждый вздымал волну вони. Время тянулось на особый лад — автор, имея теперь богатый опыт убивания времени, склонен расценивать его как депрессивный (одновременно бесконечный и тошнотворно стремительный; бесчисленные секунды не складываются в часы). Наконец рабочий день закончился, и вокруг стали появляться группы рабочих, которые обращали на нее слишком много внимания и обсуждали ее muletas;[35] ей пришлось уйти.

Когда она вернулась к дому, солнце превратилось в оранжевый шар, висящий над улицами. Теперь она позволила себе осознать, что намеревалась исчезнуть надолго, чтобы испугать Ричарда. Этот план провалился: дома никого не было. Стены ее комнаты были практически готовы, пол подметен, кровать застелена настоящими простынями и подушками. На индийском покрывале лежала записка от Ричарда, написанная крохотными заглавными буквами, с адресом клуба и указаниями, как добраться дотуда подземкой. В конце было приписано: ПРЕДУПРЕЖДАЮ, МНЕ ПРИШЛОСЬ ПРИГЛАСИТЬ ТУДА ХОЗЯЕВ.

Раздумывая, стоит ли ей туда идти, Патти прилегла и проснулась через несколько часов, ничего не понимая. Ее разбудило возвращение хозяев дома. Она на одной ноге прискакала в соседнюю комнату, где самый неприятный из них, тот, кто без штанов встречал их накануне, сообщил, что Ричард ушел с кем-то еще и просил передать, чтобы Патти не ждала его — он вернется, чтобы отвезти ее в Нью-Йорк.

— Который сейчас час? — спросила она.

— Час.

— Ночи?

Друзья Эрреры заухмылялись.

— Нет, у нас тут солнечное затмение.

— А где Ричард?

— Он познакомился с какими-то девушками и ушел с ними. Куда — не сказал.

Как уже было сказано, Патти не умела рассчитывать расстояния. Чтобы добраться до Уэстчестера вовремя, им с Ричардом надо было выехать из Чикаго в пять утра. Она проснулась гораздо позже, серым дождливым утром, в совершенно другом городе, в другом времени года. Ричарда по-прежнему не было. Она съела зачерствевшие пончики и до одиннадцати читала Хемингуэя, после чего наконец поняла, что уже никуда не успевает.

Она закусила губу и позвонила родителям за их счет.

— Чикаго! — воскликнула Джойс. — Какой кошмар. Аэропорт далеко? Ты можешь взять билет на самолет? Мы думали, что ты скоро будешь. Папа хочет выехать пораньше, чтобы не попасть в пробку.

— Я все перепутала, — сказала Патти. — Извините.

— Может, ты хотя бы завтра утром приедешь? Ужин будет вечером.

— Я постараюсь, — сказала Патти.

Джойс уже три года состояла в законодательном собрании штата. Если бы она не начала перечислять Патти всех родственников и друзей, собирающихся в Мохонке, чтобы отдать дань уважения их браку, описывать нетерпение, с которым сестры и брат Патти ждали этих выходных, и свою признательность тем, кто летел к ним в буквальном смысле со всех концов страны, Патти, возможно, сделала бы все необходимое, чтобы добраться до отеля. Но, слушая мать, она вдруг ощутила странное умиротворение и уверенность. На Чикаго пролился мелкий дождь, из-за холстяных занавесок донесся приятный аромат остывающего бетона и озерной воды. С незнакомым ей ранее спокойствием Патти заглянула себе в душу и поняла, что никого не обидит и не огорчит, пропустив праздник. Все было уже почти готово. Она поняла, что почти свободна, осталось сделать только последний шаг — и этот шаг казался ужасным, но не в плохом смысле этого слова, если можно так выразиться.

Когда позвонил Ричард, она сидела у окна, вдыхая аромат дождя и наблюдая, как ветер треплет траву и кусты на крыше заброшенной фабрики.

— Я очень извиняюсь, — сказал он. — Буду через час.

— Не торопись. Уже поздно.

— Но праздник же будет завтра.

— Нет, Ричард, завтра будет ужин. Мне надо было быть там сегодня. К пяти часам.

— Черт. Серьезно?

— Ты правда забыл?

— Я как-то перепутал. Не выспался.

— Неважно. Уже можно не торопиться. Теперь я поеду домой.

И она поехала домой. Столкнула чемодан с лестницы, проковыляла следом на костылях, села в такси на Хэлстед-стрит, доехала на автобусе до Миннеаполиса и пересела на другой автобус, идущий до Хиббинга, где в лютеранской больнице умирал Джин Берглунд. Уолтер покраснел сильнее обычного. В провонявшем дымом тарантасе его отца, стоявшем у автобусной остановки, Патти обняла его за шею и с радостью выяснила, что он отлично целуется.

Глава 3

Свободные рынки стимулируют конкуренцию

Опасаясь, что на страницы могла вкрасться жалобная или даже обвиняющая нота, автор хочет поблагодарить Джойс и Рэя хотя бы за одно: они никогда не поощряли ее заняться Творчеством. Мучившее ее в детстве пренебрежение родителей теперь кажется Патти настоящим благословением, особенно когда она вспоминает о своих сестрах, которым сейчас за сорок: они в одиночестве живут в Нью-Йорке, потому что слишком эксцентричны и/или переполнены чувством собственной важности, чтобы создать семью; они по-прежнему принимают дотации от родителей и пытаются достигнуть творческого успеха, в неизбежности которого их когда-то убедили. Оказывается, лучше, когда тебя считают серой дурочкой, а не многообещающим вундеркиндом. Так можно гордиться наличием у себя хоть каких-то талантов, а не страдать из-за их малочисленности.

Огромным достоинством Уолтера было то, что он целиком и полностью был на стороне Патти. В свое время Элизе приходилось буквально по каплям выдавливать из себя необходимую Патти поддержку. Теперь же поддержка Уолтера (которая выражалась в том, что он открыто и прямо выражал враждебность к ее неприятелям — т. е. родственникам) хлынула долгожданной полноводной рекой. А поскольку во всем остальном он отличался абсолютной честностью, у него был неограниченный кредит доверия и он мог беспрепятственно нападать на семью Патти и поддерживать сомнительные планы по ее ниспровержению. Пусть Уолтер и не полностью воплощал мечты Патти об идеальном мужчине, но он был идеальным болельщиком, а в то время Патти нуждалась в этом куда больше, чем в романтике.

Теперь понятно, что Патти стоило бы подождать несколько лет, чтобы сделать карьеру, выстроить свою новую личность, не связанную со спортом, набраться опыта с мужчинами и вообще немного повзрослеть, прежде чем становиться матерью. Но, хотя с победами на баскетбольном поле было покончено, она больше чем когда-либо нуждалась в новых победах — в голове ее словно беспрестанно тикал секундомер, отсчитывающий время для атаки. И лучшим способом мгновенно оставить позади сестер и мать было выйти замуж за самого славного парня Миннесоты, поселиться в роскошном доме, какого в семье ни у кого не было, нарожать детей и стать такой матерью, какой никогда не была Джойс. Несмотря на то что Уолтер был признанным феминистом и членом программы контроля рождаемости, он безоговорочно принял этот план, поскольку Патти как раз полностью воплощала его мечты об идеальной женщине.

Они поженились спустя три месяца после ее выпуска из колледжа — почти ровно через год после того, как она приехала на автобусе в Хиббинг. Дороти хмурилась и тревожилась — как обычно, мягко, нерешительно, но весьма упорно — из-за того, что Патти предпочла регистрацию в Хеннепинском муниципалитете достойной свадьбе в Уэстчестере под руководством ее родителей. Может быть, мягко спрашивала Дороти, все же пригласить Эмерсонов? Конечно, она понимает, что Патти не близка с родственниками, но не пожалеет ли она позже о том, что их не было при таком значительном событии? Патти попыталась описать Дороти, как будет выглядеть свадьба в Уэстчестере: Джойс и Рэй пригласят человек двести своих ближайших друзей и крупнейших спонсоров кампании Джойс, заставят Патти выбрать среднюю сестру своей подружкой и позволить младшей сестре исполнить интерпретационный танец во время церемонии, после чего Рэй, напившись шампанского, будет отпускать шуточки про лесбиянок — так, чтобы слышали подруги Патти по команде. Глаза Дороти увлажнились — то ли от жалости к Патти, то ли от огорчения ее холодностью и жесткостью. Неужели не получится устроить маленькую церемонию, продолжала настаивать она, где все было бы так, как хочет Патти?

Патти стремилась избежать свадьбы не в последнюю очередь потому, что свидетелем Уолтера стал бы Ричард. Причины были отчасти очевидны, а отчасти — имели отношение к страху перед возможным знакомством Ричарда и средней сестры. (Здесь автор берет себя в руки и наконец сообщает имя этой сестры: Эбигейл.) Достаточно того, что Элиза встречалась с Ричардом; увидеть же его вместе с Эбигейл — пусть даже на один вечер — это бы просто прикончило Патти. Понятно, что Дороти она этого не сообщила, а сказала, что вообще не очень любит церемонии.

В качестве уступки весной, накануне их свадьбы, она отвезла Уолтера на восток, чтобы познакомить со своей семьей. Автор с болью признает, что немного стеснялась представить его своим родственникам и, что еще хуже, это было одной из причин, по которой она не хотела устраивать свадьбу. Она любила его (и любит, продолжает любить) за качества, которые были основополагающими в их уютном личном мире, но эти качества не были заметны со стороны — особенно под испытующим чужим взглядом, которым, несомненно, будут его рассматривать сестры, особенно Эбигейл. Патти любила нервный смех Уолтера, его склонность то и дело заливаться румянцем, его благодушие. Она даже гордилась этим. Но недобрая часть ее души, вечно вылезающая на свет при встречах с родственниками, жалела, что он не крутой парень шести футов ростом.

Надо отдать должное Джойс и Рэю: они вели себя как нельзя лучше, возможно, по причине тайного облегчения, которое испытали, убедившись, что Патти гетеросексуальна (тайного, так как Джойс рьяно декларировала свою Толерантность Ко Всем Меньшинствам). Узнав, что Уолтер никогда раньше не был в Нью-Йорке, они проявили крайнее гостеприимство, понуждая Патти водить его по выставкам, на которые сама Джойс не ходила, так как дела требовали ее пребывания в Олбани, а затем ужинать с ними в ресторанах, одобренных «Таймс». Один из них располагался в Сохо, который в ту пору еще был мрачным и удивительным местом. Боязнь, что родители будут насмехаться над Уолтером, уступила в сердце Патти место страху, что он примет их сторону и не поймет, почему она их терпеть не может, начнет подозревать, что корень всех проблем кроется в самой Патти, и утратит ту слепую веру в ее хорошие качества, которая меньше чем за год, проведенный вместе, стала для нее серьезной опорой. К счастью, Эбигейл, которая была профессиональным ходоком по ресторанам и несколько вечеров превращала своим появлением компанию за столом в расстроенный квинтет, проявила себя во всей красе. Будучи не в силах вообразить, что люди могут собираться вместе не затем, чтобы послушать ее, она без умолку трещала о нью-йоркском театральном мире (по определению вероломном, так как с момента своего впечатляющего дебюта во втором составе она ничего не добилась); об одном из йельских профессоров — «убогом ничтожестве», с которым у нее возникли непреодолимые Творческие Разногласия; об одной из своих подруг, Тамми, которая профинансировала постановку «Гедды Габлер», где она (Тамми) блестяще проявила себя; о похмельях, квартплате и отвратительных сексуальных приключениях совершенно посторонних людей, — Рэй, подливая себе вина, требовал осветить малейшие подробности последнего предмета. В середине последнего ужина в Сохо Патти так опротивело то, что Эбигейл крадет внимание, которое по справедливости должно быть уделено Уолтеру (вежливо внимавшему каждому ее слову), что она прямым текстом велела сестре заткнуться и дать поговорить другим. Последовала мучительно молчаливая возня со столовыми приборами. Затем Патти, комически изображая жестами, что таскает воду из колодца, заставила Уолтера говорить о себе. Что, как оказалось, было ошибкой, поскольку Уолтер был страстно увлечен государственной политикой и, не будучи знакомым ни с одним настоящим политиком, полагал, что члену законодательного собрания штата будет интересно узнать его мнение по некоторым вопросам.

Он спросил Джойс, слышала ли та что-нибудь о Римском клубе.[36] Джойс призналась, что не слышала. Уолтер объяснил, что деятельность Римского клуба (одного из членов которого он два года назад приглашал прочесть лекцию в Макалистере) заключалась в изучении пределов роста. Общепринятая экономическая теория — как марксистская, так и теория свободного рынка — считала экономический рост неизменно позитивным процессом. Увеличение ВВП на один или два процента считалось средним, а увеличение населения на один процент считалось желаемым, но если посчитать, каким будет идущий такими темпами прирост за сто лет, говорил Уолтер, результаты будут ужасающими: мировая популяция перевалит за 18 миллиардов человек, а мировое потребление энергии возрастет в десять раз. А еще через сто лет устойчивого роста цифры взлетят до космических высот. Римский клуб искал более рациональные и гуманные пути остановить рост, чем уничтожение планеты, всеобщий голод и массовые убийства.

— Римский клуб, — повторила Эбигейл. — Это что-то типа Итальянского клуба плейбоев?

— Нет, — тихо сказал Уолтер. — Это группа людей, которые противостоят всеобщей озабоченности ростом. Все помешаны на росте, но, если подумать, для созревшего организма рост — это все равно что рак, не так ли? Если у вас нарост во рту или в толстой кишке, это же плохо, так? А небольшая группа интеллектуалов и филантропов стремится выйти за пределы всеобщей зашоренности и повлиять на государственную политику на самом высшем уровне, как в Европе, так и в западном полушарии.

— Римские кролики, — сказала Эбигейл.

— А знаете, что итальянцы делают руками в постели? Жестикулируют! — воскликнул Рэй.

Джойс громко прочистила горло. En famille,[37] когда Рэй напивался и вел себя нелепо и вульгарно, она могла укрыться в своих джойсовских фантазиях, но в присутствии будущего зятя ей пришлось смутиться.

— Уолтер говорит об интересных вещах, — сказала она. — Мне не приходилось сталкиваться с подобными взглядами или с этим… клубом. Но это, конечно, очень провокационная точка зрения на ситуацию в мире.

Уолтер, не видя, как Патти украдкой пилит себя по горлу, поднажал.

— Мы нуждаемся в чем-то, подобном Римскому клубу, — сказал он, — так как разумное обсуждение роста должно начинаться с обсуждения проблем, лежащих вне обычного политического процесса. Вы, разумеется, и сами это знаете, Джойс. Если вы хотите победить на выборах, вы не должны и заикаться о замедлении роста, не говоря уж о его прекращении. Это просто политический яд.

— Пожалуй, — со смешком отвечала Джойс.

— Но кто-то должен заговорить об этом и попытаться повлиять на политику, потому что иначе мы разрушим нашу планету. Мы захлебнемся в размножении.

— Кстати о захлебывающихся, папуль, — сказала Эбигейл. — У тебя там персональная бутылка стоит или мы тоже можем из нее выпить?

— Закажем еще одну, — сказал Рэй.

— Не думаю, что нам нужна еще одна бутылка, — заметила Джойс.

Рэй поднял руку — это был особый, джойсосмиряющий жест.

— Джойс. Пожалуйста. Просто… Просто успокойся. Все хорошо.

Патти с застывшей улыбкой разглядывала блестящие плутократические компании за другими столиками, освещенные уютным неярким светом. В мире, конечно, не было места лучше, чем Нью-Йорк. Этот факт лежал в основе самодовольства ее семьи — это был постамент, с которого можно было глумиться над всеми остальными, залог взрослой искушенности, дававшей им право вести себя по-детски. Быть Патти и сидеть в этом ресторане в Сохо означало вступить в схватку с силой, победить которую у нее не было ни малейшего шанса. Ее семья заявила свое право на Нью-Йорк и не собиралась двигаться с места. Единственным выходом было никогда сюда не возвращаться и просто забыть о подобных сценах.

— Ты не любитель вина, — сказал Рэй Уолтеру.

— Наверное, я мог бы его полюбить, если бы захотел, — ответил тот.

— Это недурное амароне, попробуй.

— Нет, спасибо.

— Ты уверен? — Рэй помахал бутылкой.

— Да, он уверен! — воскликнула Патти. — Он всего лишь четыре вечера это твердит! Алло! Рэй! Не все хотят напиваться, хамить и пошлить! Некоторым нравится просто вести взрослые беседы, а не отпускать пошлые шуточки два часа кряду.

Рэй ухмыльнулся, как будто его это все только насмешило. Джойс надела свои очки для чтения, чтобы заглянуть в десертное меню, Уолтер покраснел, а Эбигейл, нервно дернув головой и нахмурившись, повторила:

— «Рэй»? «Рэй»? Теперь мы будем называть папу «Рэй»?

На следующее утро Джойс дрожащим голосом обратилась к Патти:

— Уолтер гораздо более… не знаю, правильно ли будет сказать «консервативен», наверное, все же не консервативен, хотя с позиции демократического процесса, и народной власти, и всеобщего благосостояния не совсем деспотичен, но, пожалуй, почти консервативен, — чем я ожидала.

Два месяца спустя, во время выпускного вечера Патти, Рэй, с трудом подавляя ухмылку, заявил:

— Уолтер так покраснел, пока говорил о росте, господи, я боялся, что его удар хватит.

А полгода спустя, на единственном Дне благодарения, который Уолтер и Патти имели глупость провести в Уэстчестере, Эбигейл спросила Патти:

— Как дела у Римского клуба? Вы еще не вступили в Римский клуб? Вы уже знаете все пароли? Уже сидели в кожаных креслах?

Всхлипывая в аэропорту Ла Гуардиа, Патти сказала Уолтеру:

— Ненавижу свою семью!

И Уолтер ответил по-рыцарски:

— Мы создадим свою собственную семью!

Бедный Уолтер. Сначала он выбросил из головы свои актерские и режиссерские мечты, чтобы иметь возможность помогать родителям деньгами, а как только его отец умер, тем самым освободив его, он объединился с Патти, оставил свои планы по спасению планеты и пошел работать в «3М», чтобы дать Патти возможность сидеть с детьми в чудесном старом доме. Все это произошло практически без обсуждений, само собой. Его воодушевили ее планы, и он посвятил себя ремонту дома и противостоянию ее семье. Только годы спустя — когда Патти стала разочаровывать его — он стал более терпимо относиться к Эмерсонам и настаивать, что ей повезло, потому что она единственная спаслась с тонущего корабля, единственная выжила. Он говорил, что Эбигейл, которой приходилось питаться объедками чужих эмоциональных пиршеств на острове скудости (имелся в виду остров Манхэттен!), следует простить стремление перевести разговор на себя, чтобы насытиться чужим вниманием. Он говорил, что Патти следует пожалеть своих сестер и брата, а не обвинять их за то, что у них не было ни сил, ни везения спастись, — за то, что они были так голодны. Но все это случилось много лет спустя. Первые годы он был совершенно ослеплен любовью к Патти, она была непогрешима. И это были очень счастливые годы.

Амбиции Уолтера никак не были связаны с его семьей. К моменту их знакомства он уже победил в этой игре. За покерным столом Берглундов ему достались все тузы, кроме, возможно, внешней привлекательности и умения обращаться с женщинами (последний туз достался его старшему брату, который сейчас живет на содержании у своей третьей молодой жены). Уолтер не только знал о существовании Римского клуба, читал трудные романы и ценил Игоря Стравинского, он мог запаять стык медной трубы, умел столярничать, различать птиц по голосам и заботиться о женщинах с проблемами. Он был абсолютным победителем в семье и потому мог позволить себе регулярно навещать родственников и помогать им.

— Теперь, наверное, следует показать тебе, где я вырос, — сказал он Патти на автобусной станции в Хиббинге, где встречал ее после долгого путешествия из Чикаго. В седане его отца окна запотели от их жаркого и тяжелого дыхания.

— Я хочу увидеть твою комнату, — сказала Патти. — Я хочу видеть все! Ты чудесный.

После таких слов им пришлось еще некоторое время целоваться, прежде чем Уолтер снова забеспокоился.

— Как бы то ни было, мне неловко вести тебя к себе.

— Не стесняйся. Видел бы ты мой дом. Это вообще дурдом.

— Да, но у нас-то ничего похожего. Просто трущоба в «Ржавом поясе».[38]

— Так пойдем. Я хочу все увидеть. Я хочу с тобой спать.

— Звучит здорово, — сказал он. — Но маме может не понравиться.

— Я хочу спать рядом с тобой. А потом хочу с тобой завтракать.

— Это можно устроить.

По правде сказать, «Шепчущие сосны» подействовали на Патти отрезвляюще и на секунду заставили ее задуматься, правильно ли она поступила, приехав в Хиббинг; это поколебало спокойную уверенность, с которой она сбежала к парню, не сделавшему для нее того, что сделал его лучший друг. Снаружи мотель выглядел не так плохо, к тому же на парковке стояло ободряющее количество машин, но жилые комнаты за офисом были совсем не похожи на Уэстчестер. Они пролили свет на дотоле невидимую вселенную благополучия, на благополучие ее собственной жизни в пригороде, и она почувствовала неожиданный укол тоски по дому. Ковры количеством дырок напоминали губки, а полы имели ощутимый уклон в сторону бухты, что была за домом. В гостиной, служившей заодно и столовой, в пределах досягаемости от дивана, на котором Джин Берглунд читал свои рыбацкие и охотничьи журналы и смотрел все каналы, которые местная антенна (привязанная, как Патти выяснила наутро, к обрезанной сосне за выгребной ямой) была способна поймать из близнецов — Сент-Пола и Миннеаполиса — и Дулута, стояла зубчатая керамическая пепельница размером с покрышку. Крохотная спальня Уолтера, которую он делил с младшим братом, располагалась в самом низу склона и периодически отсыревала из-за испарений, поднимавшихся от бухты. По середине ковра бежал липкий след изоленты, которую Уолтер в детстве налепил, чтобы отгородить свои личные владения. Все полки были уставлены свидетельствами его насыщенного детства: скаутские справочники и награды, полное собрание адаптированных биографий президентов, отдельные тома Всемирной энциклопедии, скелеты мелких животных, пустой аквариум, коллекции марок и монет, научный термометр/барометр с проводами, протянутыми за окно. На покоробившейся поверхности двери висела пожелтевшая от времени самодельная табличка, на которой красным карандашом было написано: «Не Курить!». «Н» и «К» были кривоватыми, но вызывающе высокими.

— Мой первый акт неповиновения, — сказал Уолтер.

— Сколько тебе было? — спросила Патти.

— Не знаю. Десять, наверное. У младшего брата была ужасная астма.

Снаружи шел ливень. Дороти уснула в своей комнате, но Уолтера и Патти по-прежнему снедала похоть. Он показал ей «комнату отдыха», устроенную его отцом, — на стене висело чучело судака впечатляющих размеров — и фанерно-березовую барную стойку, которую они построили вместе с отцом. Пока Джина не положили в больницу, он простаивал за этой стойкой целыми днями, дымя сигаретой и выпивая в ожидании, пока его друзья закончат работу и дадут подзаработать ему.

— Это я, — сказал Уолтер. — Здесь я вырос.

— Хорошо, что ты здесь вырос.

— Не очень понимаю, о чем ты, но ладно.

— Я просто так тобой восхищаюсь.

— Это хорошо. Наверное. — Он подошел к панели с ключами. — Как тебе комната 21?

— Хорошая комната?

— Примерно такая же, как и все остальные.

— Мне как раз двадцать один. Так что отлично.

Комната 21 состояла из потертых и полинявших поверхностей, которые, вместо того чтобы отремонтировать, на протяжении десятилетий подвергали бурной эксплуатации. Сырость была заметна, но не слишком. Кровати были низкими и не особенно широкими.

— Можешь не оставаться, если не хочешь, — сказал Уолтер, ставя ее сумку. — Утром я могу отвезти тебя на станцию.

— Нет! Все в порядке. Я не отдыхать приехала. Просто хотела увидеть тебя и помочь тебе.

— Хорошо. Я просто боюсь, что не тот, кто тебе нужен.

— Так не бойся.

— Но все же меня это беспокоит.

Она заставила его лечь и постаралась успокоить его своим телом. Вскоре, однако, в нем опять забурлило беспокойство. Он сел и спросил, зачем она поехала с Ричардом. Она надеялась, что он не задаст этот вопрос.

— Не знаю, — ответила Патти. — Наверное, хотела узнать, каково это — путешествовать на машине.

— Хм.

— Мне надо было кое-что узнать. Это все, что я могу сказать. Я хотела кое-что выяснить. И я все выяснила и приехала сюда.

— И что ты выяснила?

— Я выяснила, где хочу быть и с кем.

— Быстро тебе это удалось.

— Это была ошибка, — сказала она. — Он умеет так смотреть на человека, ну ты знаешь как. Человеку требуется время, чтобы понять, что истинно, а что — нет. Не вини меня за это.

— Меня просто удивляет, что ты так быстро все поняла.

Ей захотелось плакать, и она не стала сдерживаться, и Уолтер тут же проявил все свои утешающие способности.

— Он был со мной груб, — сказала она сквозь слезы. — А ты — полная ему противоположность. А мне так нужна сейчас эта противоположность. Будь со мной ласков, пожалуйста.

— Буду, буду, — сказал он, гладя ее по голове.

— Клянусь, ты не пожалеешь.

Автор с сожалением вынужден признать, что это были ее точные слова.

Дальше произошло то, что также запомнилось автору: ярость, с которой Уолтер схватил ее за плечи, опрокинул на кровать и навалился сверху, оказавшись между ее ног. На лице его было совершенно незнакомое выражение: это была ярость, и ярость была им. Как будто занавес внезапно поднялся, показав нечто мужественное и прекрасное.

— Дело не в тебе! — прорычал он. — Ты понимаешь? Я люблю тебя. Всю. Абсолютно всю. С первой минуты нашего знакомства. Понимаешь?

— Да, — сказала она. — То есть спасибо. Я догадывалась, но все равно, приятно слышать.

Он, однако, не закончил.

— Ты понимаешь, что у меня… — он замялся, — проблемы? С Ричардом. У меня проблемы.

— Какие?

— Я ему не доверяю. Я люблю его, но не доверяю ему.

— О боже, — сказала Патти. — Можешь ему доверять. Он тоже тебя любит. И очень о тебе заботится.

— Не всегда.

— Со мной было так. Ты хотя бы знаешь, как он тобой восхищается?

Уолтер свирепо уставился на нее:

— Тогда зачем ты с ним поехала? Почему он был с тобой в Чикаго? Какого хрена? Я не понимаю!

Слыша от него слово «хрен» и видя, в каком он ужасе от собственной ярости, она вновь заплакала.

— Боже, пожалуйста, боже, пожалуйста, боже. Я здесь. Ясно? Я здесь, с тобой! В Чикаго ничего не было! Абсолютно ничего.

Она плотнее прижалась к нему бедрами. Но вместо того, чтобы коснуться ее груди или стянуть с нее джинсы, как это, разумеется, сделал бы Ричард, он встал и принялся мерить шагами комнату 21.

— Я не уверен, что это правильно, — сказал он. — Потому что я не идиот. У меня есть глаза и уши, я не идиот. Я не знаю, что мне делать.

Было облегчением узнать, что он не заблуждается насчет Ричарда, но она понимала, что исчерпала способы убедить его. Она просто лежала на кровати, слушая дождь, стучащий по крыше, понимая, что этой сцены не было бы, не сядь она в машину с Ричардом, понимая, что заслужила наказание. И все же трудно было не воображать, как все могло бы быть. Все это было предвестьем ночных сцен последующих лет: прекрасная ярость Уолтера тратилась впустую, пока она плакала, он наказывал ее и просил за это прощения, говоря, что они оба устали и уже поздно — в самом деле было так поздно, что скорее рано.

— Я пойду в душ, — сказала она наконец.

Он сидел на другой кровати, спрятав лицо в ладонях.

— Прости, — сказал он. — Дело не в тебе.

— Знаешь что? Мне не то чтобы очень нравится все время это слышать.

— Извини. Веришь ли, я не имел в виду ничего плохого.

— «Извини» тоже нет в этом списке.

Не убирая рук от лица, он спросил, помочь ли ей с ванной.

— Я справлюсь, — сказала она, хотя купаться с зафиксированным и забинтованным коленом, которое не следовало мочить, было непросто. Когда она через полчаса вышла из ванной в пижаме, то обнаружила, что Уолтер за это время, казалось, не шевельнул ни единым мускулом. Она стояла перед ним, глядя на его светлые кудри и узкие плечи.

— Слушай, Уолтер, — сказала она. — Я могу уехать утром, если хочешь. Но сейчас мне надо поспать. Тебе тоже пора спать.

Он кивнул.

— Мне жаль, что я поехала с Ричардом в Чикаго. Это была моя идея, не его. Вини меня, а не его. Но сейчас ты заставляешь меня чувствовать себя довольно дерьмово.

Он кивнул и встал.

— Поцелуешь меня на ночь? — спросила она.

Он поцеловал ее, и это оказалось настолько лучше ссор, что вскоре они забрались под одеяло и выключили свет. За занавесками меркнул дневной свет — на севере в мае солнце встает рано.

— Я почти ничего не знаю о сексе, — признался Уолтер.

— Ничего страшного, — сказала она. — Это несложно.

Так начались лучшие годы ее жизни. Для Уолтера это было особенно счастливое время. Он заполучил девушку, которую хотел, девушку, которая могла быть с Ричардом, но выбрала его, а три дня спустя его вечная борьба с отцом закончилась смертью последнего. (Умереть — это наивысшая форма поражения, которую может испытать отец.)

В то утро Патти была в больнице вместе с Уолтером и Дороти, и ее настолько тронули их слезы, что она немного поплакала сама, и, пока они в молчании ехали обратно в мотель, она чувствовала себя практически замужем.

Когда Дороти ушла прилечь, Патти увидела, как Уолтер делает что-то странное на парковке мотеля. Он вприпрыжку носился из одного конца парковки в другой, кружась на цыпочках на поворотах. Утро было ясным и свежим, с севера дул ветер, и сосны, растущие вдоль бухты, шептались в буквальном смысле этого слова. В очередной раз пробежав по парковке, Уолтер высоко подскочил и умчался вниз по трассе 73, скрывшись за поворотом. Его не было час.

На следующее утро, когда солнце светило в открытые окна комнаты 21, а полинявшие занавески развевались на ветру, они смеялись, плакали и трахались с радостью, о невинности и торжественности которой автору теперь больно вспоминать, и снова плакали, и снова трахались, и лежали рядом, взмокшие, с полными до краев сердцами, и слушали вздохи сосен. Патти чувствовала себя так, как будто приняла какой-то мощный наркотик, чье действие ее не отпускало, или как будто ей снился необычайно живой и яркий сон, от которого она никак не могла пробудиться, хотя каждую секунду она осознавала, что это не наркотик и не сон, а просто жизнь, в которой существует только настоящее и нет прошлого, любовь, которой она и представить себе не могла. Ведь это была комната 21! Как она могла представить себе комнату 21? Это была очаровательно чистая старомодная комната, а Уолтер был очаровательно чистым старомодным юношей. И ей было двадцать один, и ее юность была в свежем сильном ветре, дующем из Канады. Маленький глоток вечности.

На похороны его отца пришло более четырехсот человек. Даже не зная Джина, Патти чувствовала гордость за него. (Если хочется пышных похорон, лучше умереть рано.) Джин был гостеприимным человеком, любившим рыбачить, охотиться и выпивать с дружками, большинство из которых были ветеранами, но случилось так, что он толком не получил образования, стал алкоголиком и женился на женщине, сосредоточившей все свои надежды, мечты и заботу на их среднем сыне, а не на нем. Уолтер никогда не простил Джину, что тот заездил мать в мотеле, но, честно говоря, автор полагает, что Дороти, хотя и была очень милая, принадлежала к типу вечной мученицы. На приеме после похорон, в лютеранском церемониальном зале, где всех угощали кексом, Патти прошла экспресс-курс с полным погружением по изучению огромной семьи Уолтера, твердо вознамерившись видеть во всем светлую сторону. Там были все пятеро братьев и сестер Дороти, старший брат Уолтера, только что вышедший из тюрьмы, вместе со своей вульгарно-хорошенькой женой и двумя их маленькими детьми и их молчаливый младший брат в армейской форме. Единственным человеком, чье отсутствие ощущалось, был Ричард.

Уолтер, разумеется, сообщил ему новость по телефону, хотя это было нелегко, поскольку потребовалось сначала найти в Миннеаполисе неуловимого басиста Эрреру. Ричард только что приехал в Хобокен, Нью-Джерси. Выразив свои соболезнования Уолтеру, Ричард сказал, что он сидит на мели и просит прощения, что не сможет приехать на похороны. Уолтер уверил его, что все в порядке, а затем на несколько лет затаил на Ричарда обиду за то, что он не приложил никаких усилий, чтобы приехать, что было не совсем честно, учитывая, что Уолтер втайне злился на Ричарда и не хотел его видеть. Но Патти предпочитала не указывать ему на это обстоятельство.

Когда годом позже они были в Нью-Йорке, она предложила Уолтеру встретиться с Ричардом, но Уолтер заявил, что за последние месяцы дважды звонил Ричарду, а тот ему — ни разу. Но он же твой лучший друг, сказала Патти, а Уолтер в ответ заявил, что его лучший друг — Патти.

— Значит, он твой лучший друг среди мужчин, — сказала она, — и ты должен ему позвонить.

Но Уолтер ответил, что так было всегда — что он всегда дружил с Ричардом крепче, чем тот с ним; что между ними существовала вечная конфронтация: каждый стремился не звонить первым и не выказывать свою нужду в друге; и ему это надоело. Он сказал, что Ричард не впервые так исчезает. Если он по-прежнему хочет дружить, сказал Уолтер, пусть хотя бы раз утрудит себя звонком. Хотя Патти подозревала, что Ричард по-прежнему переживает из-за эпизода в Чикаго и не хочет вмешиваться в семейное счастье Уолтера и что, возможно, следовало бы убедить Уолтера в том, что он не прав, она снова предпочла не форсировать события.

Там, где Элизе виделось нечто гомосексуальное, автор теперь видит братскую связь. Когда Уолтер вырос из того, чтобы лежать под старшим братом, пока тот колотит его по голове, как и из того, чтобы сидеть верхом на младшем брате и колотить по голове его, ему больше не с кем было соревноваться в своей семье. Ему нужен был новый брат, чтобы любить его, ненавидеть и соперничать с ним. И, как теперь понимает автор, Уолтера вечно мучил вопрос, младшим или старшим братом был Ричард, занозой в заднице или героем, любимым двинутым другом или опасным соперником.

Как и в случае с Патти, Уолтер утверждал, что полюбил Ричарда с первого взгляда. Это произошло в его первый вечер в Макалистере, после того как отец высадил его и заторопился обратно в Хиббинг, где его ждал Канадский клуб. Летом Уолтер послал Ричарду милое письмо по адресу, который ему сообщили в отделе по расселению, но Ричард не ответил. На одной из кроватей в их спальне лежал чехол от гитары, упаковки таблеток и спортивная сумка. Владельца этих скромных пожитков Уолтер увидел лишь после ужина, на встрече в холле общежития. Он много раз описывал Патти этот момент: как в углу, отдельно от всех, стоял мальчик, от которого нельзя было отвести глаз, высокий прыщавый юнец с кудрявой шевелюрой, одетый в майку с Игги Попом, не похожий на всех остальных, не трудившийся смеяться или хотя бы вежливо улыбаться шуткам руководителя во время игры-ориентации для новичков. Сам Уолтер всегда сочувствовал людям, пытающимся развеселить остальных, и громко смеялся, чтобы вознаградить их усилия, но тем не менее он сразу же понял, что хочет подружиться с этим высоким неулыбчивым человеком. Он надеялся, что это и есть его сосед по комнате, и так и вышло.

Как ни странно, Ричард полюбил Уолтера. Сначала он выяснил, что его новый знакомый родом из города, где вырос Боб Дилан. Когда после собрания они вернулись в свою комнату, Ричард принялся расспрашивать Уолтера, как выглядел Хиббинг и знал ли он лично кого-нибудь из Циммерманов. Уолтер объяснил, что их мотель находился в нескольких милях от города, но, услышав про мотель, Ричард снова пришел в восторг. Также его впечатлило, что Уолтер, имея отца-алкоголика, все же получил стипендию. Ричард объяснил, что он не ответил на письмо, потому что его собственный отец умер от рака легких пять недель назад. Он рассказал, что Боб Дилан был говнюком, образцовым представителем вида говнюков, что каждый начинающий музыкант хочет сам стать говнюком и что Хиббинг всегда представлялся ему местом скопления говнюков. Уолтер — с легким пушком на щеках, жадно слушающий своего нового соседа и пытающийся произвести на него впечатление, — был живым опровержением этой теории.

Тем же вечером Ричард отпустил несколько замечаний о девушках, которые произвели неизгладимое впечатлении на Уолтера. Он сказал, что его неприятно поразило количество жирных телок в Макалистере. По словам Ричарда, он провел день, шатаясь по окрестностям и пытаясь вычислить, где тусуются городские, и его поразило, как много людей улыбались и здоровались с ним. Даже симпатичные телки улыбались и здоровались. Что, в Хиббинге тоже так? Он рассказал, что на похоронах отца познакомился со своей знойной кузиной, которой, увы, оказалось всего 13 лет, и теперь она шлет ему письма, в которых описывает свои похождения на ниве мастурбации. Хотя Уолтер и без того был бесконечно чуток по отношению к женщинам, автор этих строк напоминает себе, что результатом детского соперничества обычно бывает полярное расхождение жизненных целей, и задается вопросом: уж не одержимость ли Ричарда подсчетом своих побед дала Уолтеру лишний повод не состязаться с ним на этом поле?

Важно, что Ричард не поддерживал отношений со своей матерью. Она даже не приехала на похороны его отца. Сам Ричард рассказал Патти (гораздо позже), что его мать была истеричной особой и с годами двинулась на почве религии, а перед этим превратила в ад жизнь мужчины, от которого забеременела в девятнадцать лет. В ту пору отец Ричарда был богемным саксофонистом из Гринвич-Виллидж, а мать — высокой неуравновешенной бунтаркой из хорошей семьи. После четырех безумных лет пьянства и постоянных измен она оставила мистера Каца заниматься воспитанием их сына (сначала в Виллидже, потом в Йонкерсе), а сама отправилась в Калифорнию, где обрела Иисуса и произвела на свет еще четверых детей. Мистер Кац бросил музыку, но, увы, не алкоголь. В конце концов он пошел работать на почту и так никогда и не женился. Можно с уверенностью сказать, что многочисленные молоденькие подружки, водившиеся у мистера Каца, пока пьянство не разрушило его окончательно, не особенно старались заменить Ричарду мать. Одна из них ограбила их квартиру и скрылась, другая лишила Ричарда девственности, пока присматривала за ним. Вскоре после этого случая мистер Кац отправил Ричарда на лето к его матери, но он не протянул там и неделю. В день его прибытия вся семья собралась вокруг него и взялась за руки, чтобы возблагодарить Господа за его благополучное прибытие; дальше все было еще хуже.

Родители Уолтера, посещавшие церковь только по привычке, открыли двери своего дома для долговязого сироты. Особенно к Ричарду привязалась Дороти — может быть, она питала к нему какое-то тайное, целомудренное на свой особый лад чувство — и приглашала его приезжать на каникулы в Хиббинг. Ричарда не требовалось долго уговаривать, поскольку больше ему ехать было некуда. Джина он покорил интересом к охотничьим ружьям и тем, что не был самодовольным легкомысленным типом, которого тот втайне боялся увидеть в друзьях у сына. Дороти была сражена энтузиазмом, с которым Ричард взялся помогать ей по дому. Как уже говорилось выше, Ричард упорно (хотя и не беспрерывно) пытался стать хорошим человеком, и с людьми, которых он считал Хорошими, — вроде Дороти — он бывал особенно вежлив. Уолтеру казалась необыкновенно фальшивой и покровительственной манера Ричарда расспрашивать Дороти о рецепте какого-нибудь совершенно обычного рагу, которое она состряпала к обеду, и принципах сбалансированного рациона: шансы на то, что Ричард будет покупать продукты и возиться на кухне, равнялись нулю, к тому же, когда Дороти выходила из комнаты, он тут же возвращался к своему обычному грубоватому поведению. Но между Уолтером и Ричардом существовало постоянное соперничество, и, хотя Уолтер не преуспевал в обольщении городских телок, в разговорах с женщинами ему безусловно не было равных, и он рьяно отстаивал это преимущество. Таким образом, автор полагает, что оценивает стремление Ричарда к хорошим людям более объективно, чем Уолтер.

Необыкновенно притягательным в Ричарде было его стремление к внутреннему росту: он пытался заполнить пустоту, образовавшуюся в нем из-за недостатка родительского внимания. Он пережил детство, играя на гитаре и читая книги сообразно собственному идиосинкразическому выбору, и в Уолтере его привлекали в том числе ум и трудолюбие. В некоторых областях Ричард был весьма и весьма начитан (французский экзистенциализм, например, или латиноамериканская литература), но он не знал никакого метода и системы и трепетал перед образованностью Уолтера. Хотя он понимал, что не стоит обращаться к Уолтеру с преувеличенной вежливостью, с которой он говорил с Хорошими Людьми, Ричард любил слушать его рассуждения и требовал, чтобы Уолтер объяснял ему свои непонятные политические взгляды.

Автор подозревает, что подружиться с ботаником с севера значило для Ричарда еще и получить дополнительные очки в его соревновании с миром. Таким образом он как бы противопоставлял себя макалистеровским пижонам из богатых семей. Ричард презирал этих пижонов (в том числе и женского пола, что не мешало ему трахать их при каждом удобном случае) с той же силой, с какой сами пижоны презирали Уолтера и ему подобных. Документальный фильм Боба Дилана «Не оглядывайся» оказал такое влияние на Уолтера и Ричарда, что Патти как-то раз, когда дети были маленькими, взяла его напрокат и посмотрела вместе с Уолтером. Так она увидела знаменитую сцену, в которой Дилан затмевает и унижает певца Донована на самой крутой вечеринке Лондона — просто потому, что ему нравится быть говнюком. Хотя Уолтер жалел Донована и, что хуже, ругал себя за то, что не хочет стать более похожим на Дилана и менее — на Донована, Патти безумно понравился этот эпизод. От откровенного стремления Дилана к победе захватывало дух! Что ж, никуда не денешься — победа сладка, думала Патти. Эта сцена помогла ей понять, почему Ричард предпочитал дружить с далеким от музыки Уолтером, а не с битниками.

Что касалось мозгов, Уолтер определенно был старшим братом, а Ричард следовал за ним. Однако для Уолтера быть умным — как и быть добрым — было всего лишь интермедией в его стремлении к победе. Говоря, что не доверяет своему другу, Уолтер имел в виду именно это. Ему никогда не удавалось отделаться от ощущения, что Ричард от него что-то скрывает; что темная сторона его натуры каждую ночь ищет приключений, в которых он никогда не признается; что он дружит с Уолтером потому, что подразумевается, что в их паре альфа-самец — это Ричард. В особенности ненадежным Ричард становился, когда на сцене появлялась девушка, и Уолтер ненавидел этих девушек за то, что они — пусть даже на мгновение — затмевали его. Сам Ричард никогда не смотрел на все это с такой позиции, потому что он быстро уставал от девушек и неизменно выставлял их вон пинком под зад, после чего возвращался к Уолтеру, от которого не уставал никогда. Но Уолтеру такое поведение Ричарда казалось нечестным по отношению к нему — зачем вкладывать столько энергии в преследование людей, которые ему даже не нравились? Из-за этого Уолтер чувствовал себя слабым и незначительным, ведь к нему всегда можно было вернуться, он всегда был доступен. Его мучило подозрение, что он любил Ричарда больше, чем тот любил его, и что он делал для их дружбы больше, чем Ричард.

Первый кризис произошел, когда они оба учились на последнем курсе, за два года до того, как Патти с ними познакомилась. Уолтер тогда был без ума от ужасной второкурсницы по имени Номи. Если послушать Ричарда (что Патти однажды и сделала), все было просто: его сексуально неопытного друга эксплуатировала ничтожная баба, которой он не был нужен, и Ричард взял на себя труд продемонстрировать ему всю ее ничтожность. По версии Ричарда, девушка не стоила того, чтобы из-за нее соперничать, — она была всего лишь комаром, которого следовало прихлопнуть. Но Уолтер так не считал. Он так разозлился на Ричарда, что несколько недель с ним не разговаривал. Они жили в двухкомнатной квартире, как и положено старшекурсникам, и каждый раз, когда Ричард следовал через комнату Уолтера в свою, более удобную, между ними происходила односторонняя беседа, которая, пожалуй, могла бы показаться забавной незаинтересованному слушателю.

Ричард. Все еще молчишь. Интересно. И сколько это будет длиться?

Уолтер (молчит).

Ричард. Если не хочешь, чтобы я сидел и смотрел, как ты читаешь, скажи хоть слово.

Уолтер (молчит).

Ричард. Книга хоть интересная? Что-то ты ни одной страницы не перевернул.

Уолтер (молчит).

Ричард. Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Бабу. Бабы так себя ведут. Дерьмо какое-то, Уолтер. Меня это бесит.

Уолтер (молчит).

Ричард. Если ждешь извинений, не дождешься, говорю тебе сразу. Мне жаль, что все так вышло, но моя совесть чиста.

Уолтер (молчит).

Ричард. Ты же понимаешь, что я здесь только из-за тебя. Если бы ты меня спросил четыре года назад, какова вероятность того, что я окончу колледж, я бы тебе сразу сказал — практически нулевая.

Уолтер (молчит).

Ричард. Но если честно, я немного разочарован.

Уолтер (молчит).

Ричард. Ладно. Хрен с тобой. Будь бабой. Мне плевать.

Уолтер (молчит).

Ричард. Слушай, если бы у меня были проблемы с наркотиками и ты бы выбросил мою наркоту, я бы на тебя разозлился, но я бы понял, что ты хотел мне помочь.

Уолтер (молчит).

Ричард. Ладно, не лучшая аналогия, учитывая, что я, так сказать, употребил наркотик, вместо того чтобы выбросить его. Но если бы ты сидел на чем-то смертельно опасном, в то время как я бы просто развлекался, поскольку жалко выбрасывать хорошую наркоту…

Уолтер (молчит).

Ричард. Ладно, пример неудачный.

Уолтер (молчит).

Ричард. Вообще-то это была шутка. Тут нужно смеяться.

Уолтер (молчит).

Опираясь на позднейшие показания обеих сторон, автор полагает, что примерно так все и происходило. Уолтер молчал до Пасхи и на каникулы приехал домой один. Дороти удалось вытянуть из него причину отсутствия Ричарда.

— Надо принимать людей такими, какие они есть, — сказала ему Дороти. — Ричард хороший друг, и ты должен быть предан ему.

(Дороти знала о преданности все — из-за нее она вела не слишком приятную жизнь, и Патти не раз слышала, как Уолтер цитирует материнский наказ, которому, казалось, придавал почти сакральное значение.) Уолтер заметил, что Ричард продемонстрировал полное отсутствие преданности, уведя у него девушку, но Дороти, которая сама, возможно, подпала под обаяние Каца, заявила, что не верит, будто Ричард поступил бы так специально, чтобы сделать Уолтеру больно.

— Если хочешь, чтобы у тебя были друзья, следует помнить, что никто не совершенен.

Дополнительным досадным обстоятельством в вопросе девушек было то, что вокруг Ричарда увивались почти сплошь фанатки его музыки[39] и Уолтеру, самому давнему и преданному фанату Ричарда, приходилось с ними соперничать. Девушки, которые при другом раскладе могли бы дружелюбно или хотя бы снисходительно относиться к лучшему другу их любовника, были с ним предельно холодны: настоящим фанатам нужно чувствовать, что с объектом обожания их соединяет уникальная связь, они ревниво охраняют все крохотные, а то и вовсе воображаемые точки соприкосновения, чтобы подкрепить это ощущение уникальности. Девушки, разумеется, считали, что самым надежным способом сблизиться с Ричардом было соитие, настоящий обмен флюидами. Уолтер казался им всего лишь докучливым, ничего не значащим насекомым, хотя именно Уолтер познакомил Ричарда с Антоном Веберном[40] и Бенджамином Бриттеном,[41] именно Уолтер придал политическую окраску ранним яростным песням Ричарда, именно Уолтера Ричард любил всерьез. Мало приятного было чувствовать постоянный холод, исходящий от сексуальных девчонок, но гораздо тяжелее было подозревать — в этом Уолтер признался Патти в те годы, когда они ничего не скрывали друг от друга, — что на самом деле он ничем не отличался от этих девушек, что он так же паразитировал на Ричарде, пытаясь почувствовать себя круче и счастливее с помощью их уникальной связи.

В случае с Элизой все было особенно тяжело, потому что ей недостаточно было игнорировать Уолтера, она из кожи вон лезла, чтобы испортить ему настроение. Уолтер не понимал, почему Ричард продолжает спать с особой, которая так мерзко обращается с его лучшим другом. К тому моменту Уолтер был уже слишком взрослым, чтобы играть в молчанку, но он перестал готовить еду для Ричарда и теперь ходил на его концерты только для того, чтобы продемонстрировать свою неприязнь к Элизе, а затем — чтобы пристыдить Ричарда и уговорить его отказаться от кокаина, которым его снабжала Элиза. Разумеется, добиться чего-либо от Ричарда упреками было невозможно. Как тогда, так и теперь.

Подробности их разговоров о Патти, увы, неизвестны, но автору приятно полагать, что они отличались от разговоров о Номи или Элизе. Возможно, Ричард уговаривал Уолтера быть понапористее, а Уолтер мямлил что-то об изнасиловании или костылях. Мало что сложнее вообразить, чем то, что о тебе говорят другие. Со временем Патти поняла, что Ричард на самом деле чувствовал по отношению к ней, — автор постепенно подбирается к этому, пусть и медленно. На данный момент достаточно будет отметить, что он уехал в Нью-Йорк и следующие несколько лет Уолтер так увлеченно занимался своей жизнью с Патти, что, кажется, даже не скучал по нему.

В сущности тогда происходило вот что: Ричард все больше становился Ричардом, а Уолтер — Уолтером. Ричард осел в Джерси-Сити, решил, что может теперь позволить себе выпивать в компаниях, а затем, после периода, который он позже характеризовал как «довольно разгульный», решил, что все же не может. Пока они жили вместе с Уолтером, он избегал употреблять алкоголь, убивший его отца, нюхал кокаин, только когда за него платили другие, и семимильными шагами продвигался в музыке. Им с Эррерой понадобилось три года, чтобы восстановить «Травмы» — вокалисткой теперь была хорошенькая надломленная блондинка Молли Тремэйн — и выпустить в крохотной звукозаписывающей компании свою первую пластинку «Привет из глубин моей вагины». Когда группа приехала в Миннеаполис, Уолтер отправился в клуб «Вход», чтобы послушать их, но к половине одиннадцатого вечера он уже вернулся домой и принес Патти и малышке Джессике шесть экземпляров альбома. Днем Ричард клал крыши: он работал на манхэттенского воротилу, который кайфовал от общения с музыкантами и не протестовал, если их рабочий день начинался в два часа дня и заканчивался несколькими часами позже и если из-за этого пятидневная работа растягивалась на три недели. Вторая пластинка — «Если вы не заметили» — привлекла не больше внимания, чем первая, зато третью, «Реакционную роскошь», выпустила компания покрупнее, и в конце года ее упомянули в нескольких списках десяти лучших альбомов. В этот раз, собираясь в Миннесоту, Ричард позвонил заранее и провел день в доме Патти и Уолтера с вежливой, но скучающей и молчаливой Молли, которая то ли была, то ли не была его девушкой.

Тот день — насколько помнится автору, а помнится, как ни странно, довольно мало — не был особенно удачным для Ричарда. Патти была занята детьми и попытками выудить из Молли больше одного слога за раз, зато Уолтер мог похвастаться преобразованиями, сделанными им в доме, прекрасными энергичными отпрысками, понаблюдать за тем, как Ричард и Молли поглощают лучший обед за весь их гастрольный тур, и, что не менее важно, получить от Ричарда массу сведений об альтернативной музыке. Этими сведениями Уолтер широко пользовался на протяжении последующих месяцев: он купил пластинки всех музыкантов, упомянутых Ричардом, слушал их, занимаясь ремонтом, поражал соседей и коллег, которые считали себя подкованными в музыке, и чувствовал, что берет от мира все. В тот день он был удовлетворен итогом их соперничества. Ричард был беден, покорен и худ, а его женщина казалось странной и несчастной. Уолтер — теперь, несомненно, старший брат — мог расслабиться и насладиться успехом Ричарда: это пикантное дополнение словно бы делало более значимыми его собственные достижения.

Вернуть Уолтера в то состояние, в котором он пребывал в колледже, терзаемый ощущением потери человека, которого он слишком любил, чтобы не стремиться превзойти, на том этапе могла бы лишь странная и маловероятная последовательность событий. Семейная жизнь должна была бы очень серьезно испортиться. Уолтеру надо было бы постоянно конфликтовать с Джоуи, не суметь его понять, и не завоевать его уважение, и в итоге обнаружить, что повторяется история с его собственным отцом. Карьера Ричарда должна была бы в последнюю секунду взлететь на небывалые высоты, а Патти должна была по уши влюбиться в Ричарда. Каковы были шансы, что все это может произойти?

Увы, не нулевые.

Сексу, как правило, стесняются придавать слишком много значения, и все же автор пренебрежет своими обязанностями, если не посвятит ему хотя бы одного стыдливого абзаца. Печальная истина заключалась в том, что Патти вскоре стала считать секс скучным, бессмысленным и монотонным занятием и занималась им только ради Уолтера. И разумеется, не слишком преуспевала. Всегда находилось что-то, чем она занялась бы с большим удовольствием. Поспала бы, например. Иногда она отвлекалась на умеренно тревожные звуки из детских. Или же мысленно считала, сколько увлекательных минут баскетбольного матча Западнобережной лиги успеет посмотреть, когда ей наконец-то разрешат снова включить телевизор. Даже повседневные заботы вроде садоводства, уборки или походов по магазинам казались восхитительными и неотложными. Но стоило решить, что сейчас надо быстро расслабиться, чтобы в тебя быстро кончили и можно было бы спуститься вниз, чтобы рассадить ростки, изнывающие в своих пластиковых коробочках, и дело было проиграно. Она пробовала ускорять процесс, пробовала превентивно ласкать Уолтера ртом, пробовала уверять, что ей хочется спать, поэтому пусть он делает что хочет, не заботясь о ней. Но бедный Уолтер был органически не способен заботиться о ее удовлетворении меньше, чем о своем, а его ощущения зависели от ее реакции. Патти так и не удалось придумать деликатный способ объяснить ему, что тем самым он загоняет ее в угол, потому что в конечном итоге ей следовало бы сказать, что она хочет его меньше, чем он хочет ее, что она с радостью бы отдала страстный секс за все то хорошее, что есть в их совместной жизни. Сложно сказать такое любимому мужчине. Уолтер перепробовал все, чтобы улучшить их интимную жизнь, за исключением единственного способа, который мог сработать: перестать беспокоиться о ее удовольствии и просто периодически укладывать ее на кухонный стол и иметь сзади. Но Уолтер, способный на такое, не был бы Уолтером. Он был тем, кем был, и хотел, чтобы именно он был нужен Патти. Он хотел, чтобы все было взаимно! Поэтому, если она сосала у него, он непременно хотел проделать с ней то же самое, а ей было щекотно. Постепенно, сопротивляясь год за годом, ей удалось отучить его даже пытаться. Она чувствовала вину — но и злобу и раздражение из-за того, что ей приходится чувствовать себя так. Когда Ричард и Молли приехали к ним в гости, Патти показалось, что они устали потому, что всю ночь трахались. Она им даже не позавидовала, и это многое говорит о ее состоянии в те годы, о ее безразличии к сексу, о поглощенности детьми. Секс казался ей развлечением для молодежи, которой больше нечего делать. К тому же ни Ричард, ни Молли не выглядели особо воодушевленными.

Затем «Травмы» укатили в Мэдисон, на следующий концерт, после чего продолжили выпускать пластинки с ироническими названиями — эти пластинки нравились определенной прослойке критиков и еще примерно пяти тысячам человек по всему миру — и давать концерты в маленьких клубах, куда набивались неряшливые образованные белые, уже не такие молодые, как раньше. Патти и Уолтер тем временем жили своей затягивающей серой жизнью — еженедельные полчаса сексуального стресса были неприятным, но не смертельным неудобством, вроде высокой влажности во Флориде. Автор склоняется к тому, что между этим неудобством и многочисленными ошибками, которые Патти допускала в те годы на материнском поприще, существовала какая-то связь. Родители Элизы когда-то были чересчур увлечены друг другом и уделяли дочери мало внимания; в случае с Джоуи Патти, пожалуй, совершала прямо противоположную ошибку. Но на этих страницах предстоит перечислить столько других, не-родительских ошибок, что было бы бесчеловечным задерживаться на ошибках по отношению к Джоуи. Автор боится, что в этом случае она просто ляжет на пол, чтобы больше никогда не подниматься.

Для начала Уолтер и Ричард сдружились вновь. У Уолтера было множество знакомых, но больше всего он хотел услышать на автоответчике сообщение от Ричарда — что-то вроде: «Йоу, Джерси на проводе. Может, успокоишь меня по поводу Кувейта? Звякни по возможности». Теперь Ричард звонил чаще и в его тоне не слышно было прежней готовности немедленно обороняться — он говорил, что Уолтер и Патти единственные в своем роде, что они его единственная связь с миром надежды и здравомыслия, — и Уолтер наконец почувствовал, что Ричард искренне любит его и нуждается в нем, а не просто пассивно принимает его дружбу. (Именно в этом контексте Уолтер благодарно цитировал мамины слова о верности.) Когда «Травмы» давали концерт в их городе, Ричард обязательно заходил к ним, как правило — один. Особенно ему нравилась Джессика, которую он считал Действительно Хорошим Человеком, как и ее бабушку, и он заваливал ее вопросами о любимых писателях и волонтерской работе на местной бесплатной кухне. Хотя Патти не отказалась бы от дочери, с которой у них было бы немного больше общего и которой пригодился бы обширный материнский багаж ошибок, все же обычно она гордилась тем, что ее дочь так хорошо разбирается в жизни. Она радовалась, глядя на Джессику восхищенными глазами Ричарда, и когда они с Уолтером уходили куда-нибудь вместе, она совершенно спокойно наблюдала, как двое мужчин садятся в машину: хороший парень, за которого она вышла замуж, и сексуальный, за которого не вышла. Тот факт, что Ричард был так привязан к Уолтеру, заставлял ее лучше относиться к Уолтеру: харизма Ричарда словно освещала все, чего он касался.

Идиллию портил тот факт, что Уолтер не одобрял отношения Ричарда с Молли Тремэйн. Она восхитительно пела, но страдала депрессией или, возможно, биполярным расстройством личности и большую часть времени проводила одна в своей квартире на Нижнем Ист-Сайде — ночами подрабатывала редактурой, а днем спала. Когда Ричарду приходило в голову зайти, Молли всегда была рада, и он утверждал, что ее полностью устраивают их эпизодические отношения, но Уолтер не мог отделаться от подозрения, что их отношения строятся на взаимном непонимании. Со временем Патти вытянула из Уолтера кое-что из сказанного ему Ричардом наедине, и это были довольно тревожные вещи, например «Иногда мне кажется, что мое предназначение на земле состоит в том, чтобы засунуть член в наибольшее количество вагин» или «Лучше умереть, чем спать с одной и той же женщиной весь остаток жизни». Уолтер подозревал, что Молли втайне ждет, пока он перерастет эти убеждения, и это оказалось правдой. Молли была на два года старше Ричарда, и когда она внезапно решила, что хочет успеть родить ребенка, Ричарду пришлось объяснять, почему он не собирается заводить детей. Вскоре их отношения настолько испортились, что он ее бросил, а она в ответ ушла из группы.

Так получилось, что мать Молли всю жизнь заведовала отделом культуры в «Нью-Йорк таймс», что объясняет, почему «Травмы» — хотя количество проданных пластинок группы исчислялось едва ли четырехзначной цифрой, а количество посетителей на концертах — максимум двухзначной — несколько раз удостаивались пространных восхвалений в «Таймс» («неизменно оригинальные», «поражающие новизной», «не страшащиеся равнодушия» и «не сдающиеся»), а каждый их альбом после «Если вы не заметили» получал на страницах газеты краткую рецензию. По странному совпадению «Безумно счастлив», их первый и, как выяснилось, последний альбом, выпущенный после ухода Молли, остался незамеченным не только «Таймс», но даже бесплатными еженедельными газетами, которые долгое время были верными бастионами поддержки «Травм». Когда их группа в очередной раз приехала в города-близнецы, Ричард за ранним ужином с Уолтером и Патти высказал соображение, что до этого он, сам того не осознавая, получал внимание прессы авансом, а теперь пресса наконец пришла к выводу, что знакомство с «Травмами» не является обязательной составляющей культурного багажа, потому нет никакой причины продлевать им кредит.

Тем вечером Патти надела беруши и отправилась с Уолтером на концерт. На разогреве у «Травм» выступали «Больные из Челси» — слаженный квартет из местных девчонок немногим старше Джессики, и Патти принялась гадать, кого из них Ричард успел опрокинуть за сценой. Она не ревновала к девушкам, но ей было жаль Ричарда. Они с Уолтером наконец начали понимать, что Ричард, будучи хорошим музыкантом и автором, вел тем не менее не самую прекрасную жизнь: в его самоуничижении и хвале, возносимой им Патти с Уолтером, не было ни тени иронии. После того как «Больные из Челси» закончили свое выступление и их юные друзья покинули клуб, там осталось не больше тридцати верных поклонников «Травм» — белых, неряшливо одетых мужчин, еще менее юных, чем обычно, — чтобы услышать традиционно исполняемые с каменным лицом репризы Ричарда («Спасибо, ребята, что заглянули в этот „Бар 400“, а не в какой-нибудь другой, более популярный „Бар 400“… Мы сами так же облажались»), а потом — песню, давшую название новому альбому:

Мелкие головенки в гигантских джипах!

Друзья, вы безумно счастливы порулить!

Из каждого телевизора лыбится Кэти Ли!

Регис Филбин рулит! И вот уже я и сам

БЕЗУМНО СЧАСТЛИВ! БЕЗУМНО СЧАСТЛИВ! —

а потом — бесконечную, характерно отвратительную песню «ОТП», по большей части состоящую из гитарного шума, вызывающего ассоциации с бритвой и битым стеклом, перекрывая который Ричард выкрикивал свои стихи:

Они тебя подкупят

Они тебя порежут

Острое тело провала

Осел тырит плесень

Они тебя побьют

Они тебя погребут

Опять терзает понос

Опять тоскует публика

Очень тошнит прессой

Опять тошнит прессой —

и наконец добраться до «Темной стороны бара», медленной песни в духе кантри, заставившей Патти прослезиться от жалости к Ричарду:

На темной стороне бара

Есть безымянная дверь ведущая в никуда

Все о чем я в жизни мечтал —

Потеряться в космосе вместе с тобой

Сообщенья о нашей смерти

Пробьются сквозь вакуум

Мы свернули у телефонной будки

И потом нас никто не видел.

Группа играла слаженно — Ричард и Эррера работали вместе уже почти двадцать лет, но ни одна группа не смогла бы развеять уныние этого тесного зала. После единственного выхода на бис с песней «Ненавижу солнце» Ричард не ушел за кулисы, а просто поставил гитару на стойку, зажег сигарету и спрыгнул со сцены.

— Спасибо, что остались, — сказал он Берглундам. — Я знаю, что вам завтра рано вставать.

— Было круто! Ты великолепен! — воскликнула Патти.

— Серьезно, это ваш лучший альбом, — сказал Уолтер. — Потрясающие песни. Еще один большой шаг вперед.

— Ага.

Ричард рассеянно шарил взглядом по клубу, выискивая кого-нибудь из «Больных из Челси». Разумеется, одна из девушек еще не ушла. Не заурядная хорошенькая басистка, на которую поставила бы Патти, но высокая барабанщица с кислым и недовольным лицом — гораздо более очевидная кандидатура, если вдуматься.

— Мне тут еще надо поговорить кое с кем, — сказал Ричард. — Вы же, наверное, сразу домой, но можем пойти куда-нибудь вместе, если хотите.

— Нет-нет, иди, — сказал Уолтер.

— Была рада послушать тебя, Ричард. — Патти дружелюбно коснулась его плеча и проследила за ним взглядом, пока он направлялся к кислой барабанщице.

Пока они ехали в Рэмзи-Хилл на своем «вольво», Уолтер разглагольствовал о достоинствах альбома и поносил упадок вкусов американской публики, валом валящей на концерты Дэйва Мэтьюса, но даже не подозревающей о существовании Ричарда Каца.

— Извини, — вмешалась Патти. — Можешь напомнить, чем плох Дэйв Мэтьюс?

— Всем, — решительно ответил Уолтер. — Кроме техники.

— Да, точно.

— Хуже всего банальные слова. «Дайте свободу, йе, йе, йе, не могу жить без свободы, йе, йе, йе». И так в каждой песне.

Патти рассмеялась.

— Как ты думаешь, переспит Ричард с той девушкой?

— По крайней мере попробует, — сказал Уолтер. — И у него получится.

— Выступали они так себе. Те девушки.

— Да уж. Если Ричард с ней и переспит, то не из уважения к ее таланту.

Дома, проверив детей, она надела майку на лямочках и коротенькие хлопковые шорты и забралась к Уолтеру под одеяло. Это был необычный поступок, но, по счастью, не настолько неслыханный, чтобы спровоцировать лишние вопросы; и Уолтеру не требовалось дополнительного приглашения. Сенсации не было, просто маленький ночной сюрприз, и все же, оглядываясь назад, автор склоняется к тому, что это был пик их совместной жизни. Или, вернее, финал: это был последний раз, когда она чувствовала спокойствие и надежность их брака. Ее близость к Уолтеру в клубе, их взаимное тепло, радость от общения со старым другом, а потом — редкий случай — внезапное желание почувствовать Уолтера внутри себя: с их браком все было в порядке. Казалось, что не существует причин, чтобы что-то пошло не так, казалось, что все будет только лучше и лучше.

Несколько недель спустя у Дороти случился приступ. Патти, чувствуя, что звучит совсем как собственная мать, твердила Уолтеру, что в больнице о ней недостаточно заботятся, и ее правота трагическим образом подтвердилась, когда у Дороти одновременно отказали несколько органов и она умерла. Уолтер оплакивал потерю матери и ее неудавшуюся жизнь, но его горе было приглушено тем фактом, что ее смерть явилась своего рода облегчением и освобождением для него — теперь Уолтер не был за нее в ответе, и основная связь с Миннесотой была прервана. Патти удивляло ее собственное всепоглощающее горе. Как и Уолтер, Дороти всегда считала ее хорошим человеком, и Патти было жаль, что даже для столь великодушной женщины не было сделано исключения из правила, гласящего, что смерть застает человека в одиночестве. Милая Дороти, всю свою жизнь доверявшая людям, прошла через врата смерти, никем не сопровождаемая, и это разрывало сердце Патти.

Конечно, она жалела себя саму: так всегда бывает, когда люди оплакивают чью-то одинокую смерть. На похоронах она была в состоянии, которое, как надеется автор, хотя бы частично оправдывает ее реакцию на сообщение о том, что соседская дочь, Конни Монаган, открыла на Джоуи сексуальную охоту. Длительное перечисление ошибок, сделанных после этого сообщения, расширило бы этот и без того непомерно длинный документ до невероятных размеров. Автор до сих пор так стыдится своего поведения, что не может приступить к последовательному изложению событий тех дней. После того как вы в три часа ночи подобрались к соседскому пикапу с садовым ножом и порезали его шины, признание своей невменяемости оправдает вас с точки зрения закона. Но с точки зрения морали?

Сторона защиты. Патти с самого начала пыталась объяснить Уолтеру, какая она на самом деле. Она говорила ему, что с ней что-то не так.

Сторона обвинения. Уолтер проявлял должную осмотрительность. Это Патти выследила его и набросилась на него в Хиббинге.

Сторона защиты. Но она же пыталась стать лучше, вести достойную жизнь! К тому же она все бросила и изо всех сил старалась быть отличной матерью и хозяйкой.

Сторона обвинения. Ею двигали дурные побуждения. Она соревновалась с матерью и сестрами. Она хотела, чтобы ее дети стали им живым упреком.

Сторона защиты. Она любила своих детей!

Сторона обвинения. Джессику она любила в разумных пределах, но Джоуи — чрезмерно. Она осознавала, что делает, но продолжала в том же духе, потому что злилась на Уолтера за то, что он не был тем, кто был нужен ей на самом деле, и потому что у нее дурной характер и она считала, что заслуживает компенсации за то, что ее, звезду и победительницу, поглотило домашнее хозяйство.

Сторона защиты. Но ведь любовь сильнее нас. Не ее вина, что Джоуи приносил ей столько счастья.

Сторона обвинения. Это ее вина. Нельзя беспорядочно любить печенье и мороженое, а потом утверждать, что не ваша вина, что вы весите триста фунтов.

Сторона защиты. Она же не знала! Она думала, что поступает правильно, давая своим детям любовь и заботу, которой ей самой недодали в детстве.

Сторона обвинения. Она прекрасно все знала, потому что Уолтер много раз ей это говорил.

Сторона защиты. Но как можно верить Уолтеру? Она думала, что должна защищать Джоуи и быть «добрым полицейским», потому что Уолтер был «злым полицейским».

Сторона обвинения. Проблема крылась не в отношениях Уолтера и Джоуи, а в отношениях Уолтера и Патти, и она прекрасно это понимала.

Сторона защиты. Она любит Уолтера!

Сторона обвинения. Все улики доказывают обратное.

Сторона защиты. Значит, Уолтер тоже ее не любит. Он любит не настоящую Патти, а ее ложный образ.

Сторона обвинения. Все было бы прекрасно, если бы это было правдой. К сожалению для Патти, он женился на ней не вопреки тому, кто она есть, а именно поэтому. Хорошие люди не всегда влюбляются в хороших.

Сторона защиты. Нечестно утверждать, что она его не любит!

Сторона обвинения. Если она не может взять себя в руки, какая разница, любит она его или нет.

Уолтер знал, что Патти порезала шины этого омерзительного грузовика, принадлежащего их омерзительным соседям. Они никогда не обсуждали этот случай, но он знал. Она поняла это по тому, что они никогда не обсуждали этот случай. В ту зиму их сосед Блейк строил омерзительную пристройку к дому своей омерзительной подружки, омерзительной матери Кэрол Монаган, а Патти приобрела привычку каждый вечер выпивать не меньше бутылки вина, чтобы затем просыпаться посреди ночи, обливаясь потом и дрожа от страха и бешенства, и с колотящимся сердцем, как лунатик, бродить по первому этажу. Своим бессмысленным самодовольством Блейк напоминал обезумевшей от недосыпа Патти обвинителя, заставившего Билла Клинтона солгать по поводу Моники Левински, и бессмысленных самодовольных членов конгресса, выдвинувших против него обвинение. Билл Клинтон принадлежал к числу тех редких политиков, которых Патти не считала лицемерами, тех, кто не притворялся Мистером Чистюлей, — и она была одной из миллиона американок, которые не раздумывая переспали бы с ним. Нападение на те омерзительные шины было малой долей того, на что она готова была пойти в поддержку президента. Это, разумеется, не искупляет вины Патти, но все же проливает свет на состояние ее рассудка.

Сторона защиты. Еще больше ее раздражал тот факт, что Джоуи той зимой притворялся, что восхищается Блейком. Джоуи был слишком умен, чтобы искренне им восхищаться, но переходный возраст заставлял его тянуться именно к тому, что Патти больше всего ненавидела, чтобы отдалиться от нее. Возможно, учитывая миллион ошибок, которые Патти допустила в своем слепом обожании, она заслужила такое отношение, но в тот момент ей совершенно не казалось, что она заслужила что-то подобное. Ей казалось, что ее вытянули кнутом по лицу. Джоуи несколько раз доводил ее, и тогда она теряла над собой контроль и чувствовала, что может наговорить ему непоправимых гадостей. Безопаснее было изливать свою боль и злость на третьих лиц, к примеру на Блейка и Уолтера.

Она не считала себя алкоголиком. Она не была алкоголиком. Она просто начинала походить на своего отца, который иногда напивался, чтобы забыть о своей семейке. Когда-то Уолтеру нравилось, что она любит, уложив детей, выпить бокал-другой вина. Он говорил, что его с детства тошнило от запаха алкоголя, но он простил этот запах и полюбил его в ее дыхании, потому что он любил ее дыхание, потому что оно шло из ее глубин, а он любил ее глубины. Раньше он говорил ей подобные вещи, и ее окрыляли подобные признания, хотя она не могла на них ответить. Но постепенно бокал-другой превратился в шесть, семь, восемь бокалов, и все изменилось. Уолтер хотел, чтобы вечерами она была трезвой и могла выслушать перечень моральных дефектов их сына, а ей не хотелось быть трезвой и выслушивать все это. Это был не алкоголизм, а самозащита.

И именно в этом заключалась серьезная промашка Уолтера: он не мог смириться с тем, что Джоуи не похож на него. Если бы Джоуи нравилось быть ребенком, если бы Джоуи хотел, чтобы отец учил его всему, если бы Джоуи стеснялся девочек, не умел врать, вставал на сторону слабых, любил природу и плевал на деньги — они с Уолтером были бы лучшими друзьями. Но Джоуи с годами становился все больше похож на Ричарда Каца — ему не требовалось прилагать никаких усилий, чтобы быть крутым, он был неизменно уверен в себе, полностью сосредоточен на достижении своей цели, невосприимчив к поучениям и не страшился девочек, — и Уолтер возлагал вину за свое раздражение и разочарование сыном на Патти. Пятнадцать лет он умолял ее стать на его сторону в деле воспитания Джоуи, помочь ему усилить домашний запрет на видеоигры, чрезмерное увлечение телевизором и унижающую женщин музыку, но Патти ничего не могла с собой поделать — она любила Джоуи таким, какой он был. Она восхищалась его изобретательностью в обходе запретов: он казался ей удивительным ребенком. Трудолюбивый отличник, пользуется популярностью в школе, необычайно предприимчив. Возможно, если бы она воспитывала его в одиночку, она уделяла бы больше внимания его воспитанию. Но эту задачу взял на себя Уолтер, а она позволила себе считать, что они с сыном — лучшие друзья. Она выслушивала его ядовитые рассказы о нелюбимых учителях, пересказывала ему все грязные сплетни и, сидя на его постели, обхватив колени руками, смешила его всеми мыслимыми способами, не щадя при этом даже Уолтера. Она не чувствовала, что предает Уолтера, когда они с Джоуи хохотали над его странностями — нелюбовью к алкоголю, привычке даже в метель ездить на работу на велосипеде, неумением отваживать зануд, ненавистью к кошкам, нелюбовью к бумажным полотенцам и пристрастием к заумным пьесам. Она научилась любить эти его качества или по крайней мере находить их забавными и хотела, чтобы Джоуи увидел Уолтера ее глазами. Или же это надуманная причина, потому что, если быть до конца честной, на самом деле ей просто хотелось добиться восхищения Джоуи.

Она не понимала, как он может быть всей душой предан соседской девчонке. Она думала, что эта мелкая подлая проныра, Конни Монаган, лишь ненадолго наложила на него свою грязную лапку. Серьезность угрозы, исходящей от Монаганов, дошла до нее катастрофически поздно, и за те месяцы, что она недооценивала серьезность чувств Джоуи к этой девочке — полагая, что достаточно будет выставить Конни и высмеять ее пошлую мамашу и ее тупоголового дружка, и вскоре Джоуи сам будет смеяться над ними, — ей удалось перечеркнуть пятнадцать лет стараний быть хорошей матерью. Патти облажалась по полной программе, после чего постепенно съехала с катушек. У них с Уолтером происходили ужасающие скандалы, в ходе которых он обвинял ее в том, что она сделала Джоуи неуправляемым, а она не могла ничего сказать в свою защиту, потому что не хотела озвучивать свое нездоровое убеждение в том, что именно Уолтер разрушил их с сыном дружбу. Тем, что он спал с ней в одной постели, был ее мужем и призывал ее встать на сторону взрослых, он убедил Джоуи в том, что Патти тоже принадлежит к вражескому лагерю. Из-за этого она ненавидела Уолтера, ненавидела их брак, а Джоуи переехал к Монаганам и заставил своих родителей заплатить горькими слезами за их ошибки.

Хотя это — всего лишь конспективное изложение событий, автор уже сказала гораздо больше, чем собиралась сказать на эту тему, и теперь будет храбро продолжать.

Достоинство одинокой жизни заключается в том, что можно слушать любую музыку, какую хочется, и Патти слушала кантри, при звуках которого Джоуи бился в конвульсиях отвращения и который Уолтер, воспитанный на радио в колледже, переносил лишь частично, в виде винтажного плейлиста из Патси Клайн, Хэнка Уильямса, Роя Орбисона и Джонни Кэша. Патти любила этих певцов, но Гарта Брукса и Dixie Chicks она любила не меньше. Как только Уолтер уходил по утрам на работу, она выкручивала регулятор громкости до уровня, несовместимого с мыслями, и с головой уходила в чужие драмы — они были похожи на ее собственную драму и тем утешали, но отличались от нее и потому забавляли. Патти всегда вслушивалась в слова песен — Уолтер давно перестал пытаться заинтересовать ее Лигети[42] и Yo La Tengo, — и ей никогда не надоедали неверные мужчины, сильные духом женщины и несгибаемая сила человеческого духа.

Тем временем Ричард основал новую группу под названием «Ореховый сюрприз» — суммарный возраст трех его юных напарников не намного превышал его собственный. Он, возможно, попробовал бы добиться еще чего-нибудь с «Травмами» и продолжил бы выстреливать наугад все новыми и новыми альбомами, но этому помешало странное происшествие, которое могло случиться только с Эррерой, его давним другом и басистом. Из-за вечной взбалмошности и неорганизованности Эрреры Ричард рядом с ним казался просто солидным джентльменом в сером фланелевом костюме. Решив, что Джерси-Сити чересчур буржуазен (!) и недостаточно депрессивен, Эррера переехал в Бриджпорт, штат Коннектикут, и поселился в местных трущобах. Как-то раз он отправился в Хартфорд, на встречу с Ральфом Нейдером и другими представителями Партии зеленых. Там он организовал шоу под названием «Допплерпус»: он и семеро его приятелей сидели на щупальцах гигантского осьминога, установленного на карнавальной платформе, и исполняли заунывные мелодии на электрогитарах: их мотало туда-сюда, и звук искажался самым причудливым образом. Подружка Эрреры позже утверждала, что шоу было «потрясающее» и «толпы народу», пришедшие на встречу, были «потрясены». Когда Эррера упаковывал вещи, его грузовик внезапно тронулся с места и покатился вниз с холма. Эррера помчался вслед за грузовиком, ухватился за руль, грузовик круто повернул и врезался в кирпичную стену, причем Эррера оказался между грузовиком и стеной. После этого он, однако, завершил упаковку вещей и, кашляя кровью, уехал обратно в Бриджпорт, где его подружка еле успела привезти его живым в больницу, — у него был разрыв селезенки, перелом ключицы и пять сломанных ребер, одно из которых пробило легкое. Это происшествие вкупе с неудачей последнего альбома Ричард счел знаком свыше, а поскольку без музыки он жить не мог, он объединил усилия со своим юным фанатом, игравшим на сногсшибательной стил-гитаре, и на свет появился «Ореховый сюрприз».

Личная жизнь Ричарда протекала немногим лучше, чем у Патти с Уолтером. В последнем туре «Травм» он потерял несколько тысяч долларов, после чего «одолжил» примерно столько же на покрытие медицинских расходов незастрахованному Эррере. Как он пожаловался Уолтеру по телефону, дома у него тоже было не все ладно. В последние двадцать лет его изрядно выручала большая квартира в Джерси-Сити, за которую он платил практически номинально. Как-то раз Уолтер, будучи в Нью-Йорке, заглянул к нему в гости, после чего доложил, что весь холл в квартире Ричарда завален старым оборудованием, матрасами и запчастями для пикапа, а во внутреннем дворе валяются материалы, оставшиеся со времен его работы на стройке. Но главный плюс квартиры заключался в том, что прямо под ней, в подвале, находилась комната, где «Травмы» могли репетировать (а потом и записываться), не слишком беспокоя остальных жильцов. Ричард всегда старался поддерживать с ними хорошие отношения, но после разрыва с Молли допустил роковую ошибку, закрутив с одной из соседок роман.

В то время это не казалось ошибкой никому, кроме Уолтера, который считал, что собаку съел на опознавании гнильцы в отношениях друга с женщинами. Когда Ричард по телефону заявил, что пора ему оставить детские глупости и завести прочные отношения со взрослой женщиной, в мозгу Уолтера зазвенели предупредительные звоночки. Взрослой женщиной оказалась пуэрториканка по имени Элли Посада. Ей было под сорок, и у нее было двое детей — их отец водил лимузин и умер от разрыва сердца, когда его автомобиль сломался на Пуласки-скайвей. (Патти знала: хотя Ричард с удовольствием перетрахал кучу девочек, серьезные отношения он завязывал только со своими ровесницами или даже с дамами постарше.) Элли работала в страховом агентстве и жила на одной лестничной площадке с Ричардом. Почти что год Ричард бодро докладывал Уолтеру, как неожиданно они нашли общий язык с ее детьми, как приятно возвращаться домой к Элли, и что он не наедался так с той поры, когда они вместе жили в общежитии, и (вот тут Уолтер по-настоящему встревожился) какая интересная, оказывается, штука — страховой бизнес. Уолтер сказал Патти, что весь этот якобы счастливый год голос Ричарда звучал как-то абстрактно, как-то теоретически, как-то отдаленно, а потому он не удивился, когда Ричардова натура взяла над ним верх. «Ореховый сюрприз» оказался еще более интересной штукой, чем страховой бизнес, а тощие подружки его музыкантов — не такими уж и скучными. В вопросах ограничительного постельного контракта Элли настаивала на строгом соблюдении конституции, и вскоре Ричард уже побаивался возвращаться домой, потому что там его подкарауливала Элли. Через некоторое время она подговорила остальных жильцов пожаловаться на беспардонный захват коммунальных помещений, и ранее не проявлявшийся домовладелец послал ему пачку гневных заказных писем, после чего Ричард в свои сорок четыре оказался на улице в середине зимы с вычерпанными досуха кредитками и счетом на триста долларов за хранение своего барахла.

Это был звездный час Уолтера. Он, как настоящий старший брат, предложил Ричарду бесплатное жилье, чтобы тот мог сосредоточиться на своих песнях и подзаработать, пока Уолтер приводит в порядок его дела. От Дороти Уолтер унаследовал прелестный домик на озере вблизи Гранд-Рэпидс и все время собирался отремонтировать его, но, перейдя из «3М» в фонд охраны природы, отчаялся найти на это время. Ричарду было предложено пожить в этом доме, взяться за переделку кухни, а когда стает снег — пристроить к дому террасу с видом на озеро. Он мог работать по собственному расписанию, получать тридцать долларов в час и не платить за отопление и электричество. Ричарду не из чего было выбирать, к тому же (как он позже с трогательной прямотой сообщил Патти) он считал Берглундов своей семьей, и поэтому, поразмышляв всего один день, он принял приглашение. Для Уолтера эта уступка была очередным сладостным подтверждением любви Ричарда. Для Патти все это было крайне несвоевременно.

По дороге на север Ричард на одну ночь заехал в Сент-Пол на своей старенькой «тойоте», загруженной под завязку. Он приехал в три часа дня, и Патти уже начала пить, из-за чего не проявила должного гостеприимства. Уолтер готовил обед, пока она пила за троих. Они словно ждали приезда старого друга, чтобы вывалить на него противоречащие версии того, почему Джоуи не обедает с ними, а играет в аэрохоккей с соседским болваном правых взглядов. Сбитый с толку Ричард то и дело бегал на улицу, чтобы покурить и набраться сил перед очередной порцией берглундовских проблем.

— Все будет хорошо, — сказал он, вернувшись в очередной раз. — Вы отличные родители. Так бывает, ну, когда ребенок — яркая личность. Мучительный поиск себя. Нужно время, чтобы все устаканилось.

— Боже, — сказала Патти. — Ты когда это так поумнел?

— Ричард принадлежит к числу тех чудиков, которые до сих пор читают книги и размышляют о всяком, — заметил Уолтер.

— Точно. В отличие от меня! — Она повернулась к Ричарду. — Порой случается, что я не читаю все-все книжки, которые он мне подсовывает. Иногда я, как бы это сказать, упускаю некоторые из них. Он на это и намекает. На мою тупость.

Ричард смерил ее тяжелым взглядом.

— Хватит пить, — сказал он.

С тем же успехом он мог бы дать ей под дых. Неодобрение Уолтера толкало ее на худшие и худшие поступки, но Ричард своей репликой словно выставил ее на всеобщее обозрение — жалкую, инфантильную.

— Патти нелегко приходится, — тихо сказал Уолтер, будто предупреждая Ричарда, что он по неизвестным причинам до сих пор на ее стороне.

— По мне, пей сколько влезет. Просто если ты хочешь, чтобы парень вернулся домой, неплохо бы навести тут порядок.

— Я даже не уверен, что хочу, чтобы он вернулся, — сказал Уолтер. — Приятно передохнуть от его хамства.

— Давайте-ка посмотрим, — вмешалась Патти. — У Джоуи поиск себя, у Уолтера передышка, а что же у Патти? Что же ей остается? Только вино. Так? Патти остается вино.

— Ого, мы себя жалеем?

— Ради бога! — воскликнул Уолтер.

Ужасно было смотреть на себя глазами Ричарда и видеть, во что она превращается. На расстоянии в тысячу двести миль легко было посмеиваться над любовными приключениями Ричарда, его мальчишеством и тщетными попытками оставить позади детские глупости, чувствуя, что в Рэмзи-Хилл живут куда более по-взрослому. Но вот он стоит в ее кухне — поразительно высокий, романтически седеющий и с годами все более напоминающий Каддафи, — и она чувствует себя эгоистичной девочкой, которая заперлась в своем хорошеньком домике. Она сбежала из своей инфантильной семьи только для того, чтобы самой оставаться ребенком. Работы у нее нет, дети куда взрослее ее самой, даже секса почти нет. Ей было стыдно, какой он ее видит. Все эти годы она сберегала воспоминания об их маленьком путешествии в укромном уголке сердца, чтобы оно зрело, как вино, и то, что так и не произошло между ней и Ричардом, продолжало жить и стареть вместе с ними. Природа несбывшегося со временем менялась в своей запечатанной бутылке, но не портилась, что успокаивало: Распутный Ричард Кац однажды предложил ей переехать с ним в Нью-Йорк, и она отказалась. А теперь она понимала, что на самом деле все было совсем не так. Ей сорок два, и она пьет.

Патти встала, стараясь не шататься, и вылила в раковину наполовину опустошенную бутылку. Она поставила стакан в раковину и сказала, что пойдет наверх и приляжет, а мальчики пусть обедают без нее.

— Патти, — сказал Уолтер.

— Все в порядке. Правда, все нормально. Я просто слишком много выпила. Спущусь попозже. Извини, Ричард. Ужасно рада тебя видеть. Я просто немножко не в себе.

Хотя она любила их дом на озере и одно время неделями жила там в одиночестве, она ни разу не побывала там в ту весну, когда там жил Ричард. Уолтер несколько раз уезжал туда на выходные и помогал ему с ремонтом, но Патти стеснялась. Она оставалась дома и приводила себя в форму: последовала совету Ричарда насчет выпивки, снова занялась бегом, снова стала есть, набрала достаточно веса, чтобы разгладить самые глубокие морщины на лице, и вновь стала адекватно оценивать свою внешность, чего не делала, укрывшись в своем воображаемом мирке. Она не меняла свой облик в том числе и потому, что их ненавистная соседка Кэрол Монаган полностью сменила имидж, когда завела своего жиголо. Патти презирала Кэрол, но все же взяла себя в руки и последовала ее примеру. Обрезала свой хвостик, покрасилась в салоне и постриглась соответственно возрасту. Стала чаще видеться с друзьями по баскетболу, которые говорили ей, как она похорошела.

Ричард намеревался вернуться на восток к концу мая, но это был Ричард, а потому он все еще трудился над верандой, когда в середине июня Патти решила провести несколько недель на природе. Уолтер провел с ними четыре дня, после чего уехал на элитную деньговыжимательную рыбалку, которую организовал главный спонсор охраны природы у себя в Саскачеване. Чтобы загладить свое зимнее поведение, Патти была само гостеприимство — пока Ричард и Уолтер пилили и строгали на заднем дворе, она готовила восхитительные обеды. Остальное время она с гордостью не пила. Пока мужчины играли в шахматы, она сидела в любимом кресле Дороти, читая «Войну и мир» — книгу, которую ей давно рекомендовал Уолтер. К счастью, Уолтер играл в шахматы лучше, чем Ричард, но тот не сдавался и требовал играть снова и снова, а Патти знала, что Уолтеру нелегко дается победа — он напрягал все умственные силы и потом часами не мог уснуть.

— Опять ты толпишься в середине, — буркнул Ричард. — Вечно занимаешь всю середину поля. Бесит.

— Люблю потолпиться в серединке, — согласился Уолтер — в голосе его звенела тщательно скрываемая радость от предчувствия победы.

— Дико бесит.

— Потому что работает.

— Работает потому, что мне не хватает опыта, чтобы помешать тебе.

— Ты очень интересно играешь. Никогда не знаешь, чего ожидать.

— И вечно проигрываю.

Дни были долгими и ясными, ночи — неожиданно холодными. Патти любила раннее северное лето — оно напоминало ей о первых днях в Хиббинге. Похрустывающий воздух, сырая земля, запах хвои, утро ее жизни. Она чувствовала, что никогда не была моложе, чем в двадцать один год. Казалось, что ее уэстчестерское детство случилось позже, когда она была уже более умудренной. Внутри дома стоял приятный слабый запах плесени, напоминающий о Дороти. В оттаявшем озере, которое Джоуи и Патти нарекли Безымянным, плавали хвойные иглы и кора и отражались легкие светлые облака. Летом листва скрывала единственный дом в округе, в котором некие Лунднеры проводили выходные и весь август. Между домом Берглундов и озером располагался травянистый холмик, на котором росли несколько старых берез, и, когда солнце или ветерок отпугивали комаров, Патти часами лежала там с книгой, чувствуя, что весь мир где-то далеко, — если не считать редких самолетов в небе и еще более редких автомобилей, проезжающих по грунтовой дороге.

Накануне отъезда Уолтера ее сердце начало стучать сильнее. Оно просто взяло и заколотилось. На следующее утро, когда она отвезла Уолтера на аэродром Гранд-Рэпидс, вернулась домой и принялась готовить блины, сердце забилось так сильно, что она уронила на пол яйцо. Прежде чем встать на колени и вымыть пол, она оперлась на стол и сделала несколько глубоких вдохов. Уолтер должен был когда-нибудь завершить отделку кухни, но Ричард должен был вначале сделать стяжку под плиточный пол, а этого еще не произошло. Зато, как он сказал, ему удалось освоить игру на банджо.

Когда Ричард вывалился из спальни, одетый в джинсы и футболку, сообщающую миру, что ее хозяин поддерживает субкоманданте Маркоса и освобождение штата Чьяпас, было еще рано, хотя солнце уже четыре часа как взошло.

— Гречневые блины? — весело предложила Патти.

— Отлично.

— Если хочешь, могу сделать яичницу.

— Предпочитаю блины.

— Могу пожарить бекон.

— А вот от бекона не откажусь.

— О’кей. Блины и бекон.

Если сердце Ричарда и колотилось, он виду не подавал. Патти наблюдала за тем, как он уминает две стопки блинов, изящно управляясь вилкой — она знала, что этому Уолтер научил его на первом курсе.

— Что делаешь днем? — спросил он без видимого интереса.

— Хм. Пока не думала. Ничего! У меня же каникулы. Утром буду лениться, а потом сделаю тебе обед.

Он кивнул и вновь принялся за блины, а она поняла, что все эти фантазии не имеют ни малейшего отношения к реальности. Она отправилась в туалет и сидела там на закрытом унитазе, пока не услышала, что Ричард вышел из дома и взялся за дело. В первых утренних звуках, сигнализирующих, что кто-то принялся за работу, есть что-то ужасающе грустное, как будто тишине больно от того, что ее нарушают. Первая минута рабочего дня напоминает обо всех остальных минутах, из которых складывается день, а размышлять о минутах как об отдельных единицах очень вредно. Лишь когда остальные минуты присоединятся к первой, голой и потерянной, день входит в свой безопасный дневной ритм. Патти дождалась этого момента, прежде чем покинуть уборную.

Она захватила «Войну и мир» и направилась на свой травянистый холмик, смутно надеясь, как когда-то, поразить его своим кругом чтения, но тут же увязла в главе, где говорилось о войне, и принялась бесконечно перечитывать одну и ту же страницу. Голосистая птичка, чье имя, вопреки стараниям Уолтера, она никак не могла запомнить, — то ли таволга, то ли иволга — привыкла к присутствию Патти и запела, сидя на дереве прямо над ней. Песенка была как навязчивая идея, которую птичка никак не могла выбросить из своей крошечной головы.

Патти казалось, что безжалостные и методичные борцы сопротивления собрались под покровом тьмы ее разума, и очень важно не позволить осветить их лучу сознания, не подпускать его даже близко к той области. Ее любовь к Уолтеру, верность ему, желание быть хорошим человеком, осознание многолетнего соперничества Уолтера и Ричарда, трезвая оценка личности Ричарда и банальная мерзость романа с лучшим другом мужа — все эти самодовольные резоны должны были размазать борцов сопротивления. И потому ей приходилось постоянно отвлекать свое сознание. Она даже не могла позволить себе задуматься над своим внешним видом — приходилось давить на корню желание надеть особенно льстящую майку на бретельках, прежде чем вынести Ричарду полуденный кофе с печеньем. Подобные мысли следовало гасить в зародыше, потому что даже мельчайший намек на обычное кокетство мгновенно привлек бы луч сознания, а высвеченная им картина была бы жалкой, постыдной и омерзительной. Пусть это не показалось бы омерзительным Ричарду — ей самой было бы противно. А если он что-нибудь заметит и озвучит это, как в случае с ее пьянством, это будет крах, позор, конец всему.

Пульс ее, однако, знал — и намекал ей громким стуком сердца, — что второго такого шанса не представится. Не раньше, чем она постареет. Пульс демонстрировал, что она знает, что сообщение с Саскачеваном возможно только с помощью биплана, радио или спутникового телефона и следующие пять дней Уолтер не позвонит, если только что-нибудь не случится.

Оставив на столе обед для Ричарда, Патти отправилась в ближайший городишко. Она понимала, что легко может угодить в аварию, и так увлеклась, воображая Уолтера, рыдающего над ее искалеченным телом, и Ричарда, стоически его утешающего, что едва не проехала единственный сигнал остановки и мрачно выслушала визг собственных тормозов.

Она все сама выдумала! Одно обнадеживало — ей удавалось неплохо скрывать свое смятение. В последние четыре дня она, возможно, была слегка рассеянной и отстраненной, но вела себя гораздо лучше, чем в феврале. Ей удавалось держать взаперти свои темные силы, значит, и у Ричарда могли быть соответствующие темные силы, которые он столь же успешно скрывал. Но надежда на это была слабой — так рассуждают только сумасшедшие, заплутавшие в своих мечтах.

Она изучала скудный ассортимент американского пива, предлагаемый кооперативным магазином в Фен-Сити, — «Миллер», «Курс», «Будвайзер» — и пыталась сделать выбор. Держала в руке упаковку из шести банок, словно пытаясь предугадать, что будет, если она их все выпьет. Ричард сказал ей притормозить с выпивкой, ему было противно видеть ее пьяной. Она вернула упаковку на полку и потащилась в менее опасные отделы магазина, но сложно планировать ужин, если тебя тошнит. Она вернулась к пиву — как птичка, насвистывающая один и тот же мотив. Банки были разрисованы по-разному, но все содержали одно и то же слабоалкогольное бюджетное пиво. Можно было доехать до Гранд-Рэпидс и купить нормальное вино. Можно было ничего не покупать и вернуться домой. Но что тогда будет? Сомнения утомили ее: она предчувствовала, что любой выбор не принесет достаточно удовольствия или облегчения, чтобы оправдать это мучительное сердцебиение. Другими словами, она понимала, что это такое — несчастье. И все же теперь автор завидует Патти, стоящей в кооперативном магазине Фен-Сити и наивно полагающей, что дно уже достигнуто, что все так или иначе разрешится в следующие пять дней.

Ее паралич привлек внимание юной щекастой кассирши. Патти послала ей безумную улыбку и пошла за завернутым в полиэтилен цыпленком, пятью уродливыми картофелинами и вялым луком-пореем. Тяжко будет вынести эту муку трезвой, подумала она, но пьяной будет еще хуже.

— Я зажарю цыпленка, — сообщила она Ричарду, вернувшись домой. Опилки осели на его волосах и бровях, прилипли к широкому потному лбу.

— Прекрасно.

— Отличная веранда! Очень красиво. Как думаешь, сколько тебе осталось?

— Примерно пару дней.

— Если тебе пора в Нью-Йорк, мы с Уолтером можем и сами закончить. Ты же вроде хотел вернуться к этому времени.

— Хотелось бы закончить, — сказал он. — Это пара дней, не больше. Или тебе хочется остаться одной?

— Остаться одной?

— Ну, в смысле, тут же шумно.

— Нет-нет, я люблю строительный шум. Почему-то успокаивает.

— За исключением соседского.

— Ну, это другое, этих соседей я ненавижу.

— Ясно.

— Я, пожалуй, займусь цыпленком.

Видимо, голос ее подвел, потому что Ричард слегка нахмурился:

— Все нормально?

— Нет-нет, все отлично. Я люблю сюда приезжать. Люблю это место. Это лучшее место в мире. Проблемы никуда не деваются, сам понимаешь. Но мне нравится здесь просыпаться. Дышать этим воздухом.

— Я имел в виду — ты не против, что я здесь? Все нормально?

— Что ты! Боже мой. Не против, конечно. Ты же знаешь, как Уолтер тебя любит. Мы с тобой так долго дружим, но так мало говорили. Отличная возможность. Но ты действительно можешь ехать, если тебе нужно в Нью-Йорк. Я же привыкла жить тут одна. Все в порядке.

Потребовалось довольно много времени, чтобы довести эту речь до конца. Затем последовала краткая пауза.

— Я просто пытаюсь понять, что ты говоришь на самом деле, — сказал Ричард. — Хочешь ты меня тут или нет.

— Боже, — сказал она. — Я же только об этом и говорю, нет? Я же сказала.

Она видела, что его терпение, отпущенное на Патти, на женщин, заканчивается. Он поднял с пола тяжелую доску:

— Закончу здесь и поплаваю.

— Там холодно.

— С каждым днем чуть-чуть теплей.

Вернувшись домой, она позавидовала Уолтеру — тот мог сказать Ричарду, что любит его, и не желать при этом ничего разрушительного, всего лишь взаимной любви. Как все просто у мужчин! Она же чувствовала себя неподвижной жирной паучихой, которая год за годом выжидает и плетет свою сухую паутину. Внезапно ей стали понятны былые чувства девочек из колледжа, которых возмущала непринужденность обращения Уолтера с Ричардом и раздражало его назойливое присутствие. На мгновение она увидела Уолтера глазами Элизы.

Может быть, и мне придется, может быть, может быть, повторяла она себе, ополаскивая цыпленка, и тут же уверяла себя, что вовсе не это имела в виду. С озера донесся плеск, и она увидела, как Ричард плывет из тени деревьев к золоту пополуденного солнца. Если он и правда ненавидел солнце, как утверждал в своей старой песне, нелегко ему приходилось в северной Миннесоте в июне. Дни длились так долго, что казалось удивительным, что у солнца не кончается топливо. Что оно все горит и горит. Она поддалась искушению ухватить себя между ног, попробовать воду и отшатнуться, вместо того чтобы тоже пойти плавать. Я жива? У меня есть тело?

Картофелины были нарезаны странными линиями и напоминали какую-то геометрическую головоломку.

Ричард принял душ и вошел на кухню в старой футболке без надписей — пару десятилетий назад она была ярко-красной. Волосы ненадолго покорились и, как в молодости, сияли черным блеском.

— Ты изменилась с зимы, — заметил он.

— Нет.

— То есть — нет? У тебя другая прическа, и ты отлично выглядишь.

— Да ладно, другая. Совсем чуть-чуть другая.

— И наверное, чуть-чуть поправилась.

— Нет. Ну, немножко.

— Тебе идет. Так лучше, чем совсем тощей.

— Это ты пытаешься изящно намекнуть, что я разжирела?

Он закрыл глаза и скорчил гримасу, словно пытаясь взять себя в руки. Затем открыл глаза и поинтересовался:

— Откуда все это дерьмо?

— А?

— Ты хочешь, чтобы я уехал? В этом дело? Ты все время так себя странно ведешь, что мне кажется, что я тебя достал.

Жареный цыпленок пах знакомо — что-то такое ей раньше доводилось есть. Она помыла и вытерла руки, порылась в недоделанном шкафчике и нашла там бутылку кулинарного хереса, всю в строительной пыли. Она налила херес в стакан и села на стол.

— Честно? Рядом с тобой я нервничаю.

— Не надо.

— Ничего не могу поделать.

— У тебя нет причин.

Этого ей слышать как раз не хотелось.

— Я только стаканчик выпью, — сказала она.

— Ты что-то путаешь. Мне плевать, сколько ты пьешь.

Она кивнула.

— О’кей. Приятно знать.

— Ты все это время хотела выпить? Е-мое. Пей.

— Я и пью.

— Странная ты. Это комплимент, если что.

— Принимается.

— Уолтеру очень повезло.

— Вот тут нестыковка. Он, кажется, уже так не считает.

— Считает, уж поверь мне.

Она потрясла головой:

— Я хотела сказать, что мои странности вряд ли ему нравятся. Хорошие странности ему по душе, но плохие — не особенно, а именно они ему в основном и достаются в последнее время. Я хочу сказать — есть своя ирония в том, что ты как раз не против плохих странностей, но ты не мой муж.

— Тебе бы не понравилось быть мой женой.

— Это был бы кошмар. Наслышана.

— Очень жаль, что наслышана. Хотя ничего удивительного.

— Уолтер мне все рассказывает.

— Разумеется.

На озере утка крякала о чем-то своем. Утиные гнезда скрывались в зарослях тростника у дальнего берега.

— А Уолтер тебе рассказывал, что я порезала Блейку шины?

Ричард приподнял бровь, и Патти рассказала ему всю историю.

— Вот это да! — с восхищением выдохнул он.

— Ужас какой-то, да?

— А Уолтер знает?

— Хм. Хороший вопрос.

— Я так понимаю, ты ему не все рассказываешь.

— Господи, Ричард, да я ему вообще ничего не рассказываю.

— А зря. Может статься, что он знает о тебе гораздо больше, чем ты думаешь.

Она набрала полную грудь воздуха и поинтересовалась, что же такого Уолтер о ней знает.

— Он знает, что ты несчастлива, — сказал Ричард.

— Ну, тут особой проницательности не нужно. Что еще?

— Он знает, что ты винишь его в том, что Джоуи уехал.

— Ах, это, — сказала она. — Это я ему более-менее говорила. Не считается.

— Ладно. Может, ты мне тогда расскажешь? Чего не знает о тебе Уолтер — если не считать, что ты потрошитель шин?

Размышляя над ответом, Патти вдруг ощутила пустоту своей жизни, пустоту своего гнезда и бессмысленность существования — теперь, когда дети разлетелись кто куда. Херес нагнал на нее тоску.

— Спой мне, пока я накрываю на стол. Споешь?

— Не знаю, — сказал Ричард. — Это как-то странно.

— Почему?

— Не знаю. Просто ужасно странно.

— Ты же певец. Ты всю жизнь поешь.

— Мне казалось, что тебе не особо нравятся мои песни.

— Спой мне «Темную сторону бара». Мне она нравится.

Он вздохнул, опустил голову, скрестил на груди руки и, казалось, заснул.

— Что такое?

— Я, наверное, уеду завтра, если ты не против.

— Ладно.

— Там работы дня на два, не больше. Верандой уже можно пользоваться.

— Ладно. — Она встала и поставила стакан из-под хереса в раковину. — Можно все же узнать, почему? Мне нравится, что ты здесь.

— Так будет лучше.

— Ладно. Как хочешь. Цыпленку еще готовиться минут десять, так что можно накрывать на стол.

Он не двинулся с места. Последовала пауза.

— Эту песню написала Молли. Я не имел права ее записывать. Это было свинство с моей стороны. Продуманное, расчетливое свинство.

— Очень печальная и красивая песня. А как надо было поступить? Забыть ее?

— Ну да. Не использовать. Это было бы правильно.

— Мне очень жаль. Вы так долго были вместе.

— Ну, и были, и не были.

— Я знаю. Но все же.

Он размышлял о чем-то, пока она накрывала на стол, мешала салат и резала цыпленка. Патти казалось, что она не голодна, но, съев первый кусочек, она вспомнила, что не ела со вчерашнего вечера, а проснулась в пять утра. Ричард тоже принялся за еду, молча. До определенного момента молчание было многозначительным и волнующим, а потом вдруг стало утомительным, неловким. Она убрала со стола, выбросила объедки, помыла посуду и увидела, что Ричард вышел на террасу покурить. Солнце наконец село, но было еще светло. Да, подумала она, лучше ему уехать. Лучше, лучше, лучше.

Она вышла к нему.

— Пойду прилягу и почитаю.

Ричард кивнул.

— Хорошо. Увидимся утром.

— Вечера здесь такие долгие, — сказала она. — Свет не хочет уходить.

— Здесь было здорово. Спасибо вам.

— Это все Уолтер. Мне не пришло в голову тебя пригласить.

— Он тебе доверяет, — заметил Ричард. — Доверься ему, и все будет хорошо.

— Может быть. Может, и нет.

— Ты не хочешь с ним быть?

Это был хороший вопрос.

— Не хочу его терять, если ты об этом. Я не думаю о расставании. Я чуть ли не дни считаю, когда Джоуи наконец надоедят Монаганы. Ему еще год учиться.

— Это ты к чему?

— К тому, что я до сих пор страшно привязана к своей семье.

— И правильно. Это хорошая семья.

— Точно. Так что до завтра.

— Патти.

Он затушил сигарету в памятной датской рождественской мисочке (принадлежавшей Дороти), которую назначил пепельницей.

— Я не хочу быть человеком, который разрушит брак моего лучшего друга.

— Боже! Нет, конечно! — Она чуть ли не плакала от разочарования. — Ричард, что я такого сказала? Я сказала, что иду спать, и «до завтра»! Все! Я сказала, что люблю свою семью. Больше ничего.

Он нетерпеливо и скептически взглянул на нее.

— Правда!

— Конечно, — сказал он. — Я ничего такого не имел в виду. Просто пытался понять, откуда такое напряжение. Ты, наверное, помнишь, что у нас уже была подобная беседа.

— Да, я помню.

— Так что я решил, что лучше уж озвучить это, чем промолчать.

— Хорошо. Ценю это. Ты хороший друг. И ты совершенно не должен уезжать из-за меня. Тебе нечего бояться. Нет нужды убегать.

— Спасибо. Я все же уеду.

— Хорошо.

И она отправилась в постель Дороти, в которой спал Ричард, пока они с Уолтером не приехали и не выставили его оттуда. Прохладный воздух шел из углов, где он прятался на протяжении дня, но в окнах по-прежнему мерцали синие сумерки. Это был свет мечты, безумия, и он отказывался уходить. Она включила лампу, чтобы не видеть его. Борцы сопротивления разоблачены! Пришла пора расплаты! Лежа во фланелевой пижаме, она прокручивала в голове все, что говорила за последние часы, и стыдилась каждого слова. Она слышала мелодичное эхо в туалете, когда Ричард опорожнял мочевой пузырь, а затем плеск воды, пение труб и урчание водяного насоса. Просто чтобы передохнуть от себя, она схватила «Войну и мир» и долго читала.

Автор задается вопросом, как повернулись бы события, если бы она не прочла тогда страниц, на которых Наташа Ростова, очевидно предназначенная доброму любящему Пьеру, вдруг влюбляется в его крутого приятеля — князя Андрея. Патти этого не ожидала. Потеря Пьера становилась очевидной, как катастрофа в замедленной съемке. Возможно, события все равно пошли бы тем же путем, но эти страницы произвели на нее чуть ли не психоделический эффект. Она читала до глубокой ночи, пожирая глазами даже главы о войне, и, выключив свет, с облегчением обнаружила, что сумерки наконец-то ушли.

Через какое-то время, когда еще не рассвело, она, не просыпаясь, встала, направилась в комнату Ричарда и свернулась рядом с ним в постели. Было холодно, и она теснее прижалась к нему.

— Патти, — сказал он. Но она потрясла во сне головой, отказываясь просыпаться. Во сне она была весьма настойчива. Она обвилась вокруг него, прижимаясь к нему лицом и чувствуя, что может накрыть его целиком.

— Патти.

— М-м.

— Если ты спишь, просыпайся.

— Нет, я сплю… Не буди меня.

Его член стремился вырваться из трусов. Она потерлась о него животом.

— Извини, — сказал он, изгибаясь, чтобы не касаться ее. — Проснись.

— Не буди меня. Просто трахни.

— Господи.

Он попытался отодвинуться, но она поползла за ним. Он схватил ее за запястья.

— Я, знаешь ли, вижу, в сознании человек или нет.

— М-м, — сказала она, расстегивая пижаму. — Мы оба спим. Нам снятся прекрасные сны.

— Да, но по утрам люди просыпаются и вспоминают, что им снилось.

— Да, но это всего лишь сны… Мне снится сон. Я засыпаю. И ты засыпай. Мы оба уснем… а потом я уйду.

Способность произносить подобные речи, а наутро отчетливо их помнить, разумеется, ставит под сомнение крепость сна Патти. Но автор настаивает, что она предала Уолтера, позволив его лучшему другу вломиться в нее, в бессознательном состоянии. Может, дело было в том, что она чересчур усердно жмурила глаза, изображая пресловутого страуса, а может, в том, что в ее памяти не сохранилось воспоминаний о каком-нибудь особенном удовольствии, только абстрактное осознание того, что дело сделано, — как бы там ни было, если автор в порядке мысленного эксперимента представляет, что в середине процесса вдруг зазвонил телефон, состояние, в котором она представляет себя после этого звонка, есть пробуждение. А значит, раз телефон не звонил, она спала.

Очнулась она, лишь когда все было позади, после чего в некоторой тревоге торопливо переместилась в собственную кровать. Следующее, что она помнит, — свет в окне. Слышно было, как Ричард встает и писает в туалете. Она напряглась, анализируя издаваемые им звуки, — пакует ли он вещи или вновь берется за работу. Похоже было, что он вернулся к работе! Набравшись храбрости, она вышла из своего укрытия и обнаружила его стоящим на коленях за домом, разбирающим кучу досок. Солнце неярко светило из-за мглистой пленки облаков. Перемена погоды принесла с собой рябь на поверхность озера. Не приукрашенные солнечными лучами, деревья выглядели поредевшими и какими-то пустыми.

— Доброе утро! — сказала Патти.

— Доброе, — ответил Ричард, не подымая глаз.

— Ты уже завтракал? Позавтракаем? Тебе сделать яичницу?

— Я выпил кофе, спасибо.

— Я поджарю тебе яичницу.

Он встал, уперся руками в бедра и принялся осматривать доски, по-прежнему не поднимая взгляда.

— Я привожу все в порядок, чтобы Уолтеру было легче в этом ориентироваться.

— Ясно.

— Мне понадобится пара часов, чтобы сложить вещи. Так что не обращай на меня внимания.

— Хорошо. Помощь нужна?

Он потряс головой.

— А как насчет завтрака?

На это не последовало никакой реакции.

Перед ее мысленным взором всплыл очень отчетливый, как в пауэр-пойнтовской презентации, список имен, расположенных в порядке уменьшения хорошести их носителей. Возглавлял этот список Уолтер, почти сразу за ним следовала Джессика, ниже, с большим отрывом, шли Джоуи и Ричард. В самом подвале в полном одиночестве разместилось ее собственное имя, уродливое и одинокое.

Она забрала кофе в свою комнату и слушала оттуда стук заколачиваемых гвоздей и позвякивание инструментов в ящиках. Чуть позже она рискнула спросить, не хочет ли Ричард задержаться и пообедать. Он нехотя согласился. Она была слишком напугана, чтобы ей захотелось плакать, поэтому просто поставила вариться яйца для яичного салата. Ее план, или надежда, или мечта — насколько она могла позволить себе что-то планировать или на что-то надеяться — заключались в том, что Ричард забудет о намерении уехать и этой ночью у нее вновь случится приступ лунатизма, а на следующий день между ними вновь образуется приятная недоговоренность, а следующей ночью она снова побудет лунатиком, а потом Ричард погрузит свои вещи на грузовик и уедет в Нью-Йорк, а она когда-нибудь будет вспоминать необычайно живые сны на Безымянном озере и гадать, были ли то сны или явь. Этот план (или надежда, или мечта) терпел сокрушительный крах. Новый план предполагал полное забвение событий прошлой ночи — как будто ничего и не было.

Чего новый план точно не подразумевал, так это недоеденного обеда, отброшенных в сторону джинсов и больно оттянутых трусов от купальника. При свете дня в здравом уме и твердой памяти Ричард вколачивал ее, к полному ее восторгу, в оклеенную невинными обоями стену бывшей гостиной Дороти. На стене не осталось никаких следов, и все же с тех пор это место отчетливо выделялось на стене. Оно было своеобразной точкой отсчета в бесконечно меняющейся вселенной с ее переменчивым прошлым. Это пятно молчаливо соседствовало с Патти и Уолтером на протяжении выходных, которые они впоследствии проводили здесь наедине. Это был первый настоящий секс в ее жизни. Настоящее откровение. Тут-то она и погибла, хотя на осознание этого ушло еще некоторое время.

— Итак, — сказала она, сидя на полу и упираясь затылком в то место, где только что были ее ягодицы. — Это было интересно.

Ричард вновь натянул штаны и бесцельно мерял комнату шагами.

— Если ты не против, я бы покурил в доме.

— Думаю, в данных обстоятельствах ты можешь себе это позволить.

Погода окончательно испортилось, и из всех щелей дул холодный ветер. Птицы умолкли, и озеро казалось заброшенным. Природа ждала потепления.

— Зачем тебе купальник? — спросил Ричард, прикуривая.

Патти рассмеялась:

— Я собиралась поплавать после твоего отъезда.

— Там же мороз.

— Ну немножко.

— Небольшое умерщвление плоти.

— Именно.

Холодный ветер и дым сигарет Ричарда смешивались подобно счастью и сожалению. Патти вновь начала беспричинно хихикать. Затем она придумала, чем его развеселить.

— Шахматы тебе не даются, но в остальном тебе нет равных!

— Заткнись, — сказал Ричард.

Ей не удалось распознать его интонацию, и, боясь, что он сердится, она изо всех сил старалась не смеяться. Усевшись на журнальный столик, Ричард яростно курил.

— Этого больше не будет, — сказал он.

У нее вновь вырвался смешок.

— Может, еще пару раз, а потом уж точно больше не будет.

— И к чему это приведет?

— К удовлетворению желания, и все.

— По моему опыту, все не так просто.

— Видимо, мне следует положиться на твой опыт. Своего-то у меня нет.

— Либо мы это немедленно прекращаем, либо ты уходишь от Уолтера. Поскольку второе невозможно, мы все это прекращаем.

— Или же мы можем продолжать в том же духе, а я ему ничего не скажу.

— Я так не хочу. А ты?

— Больше всего на свете он любит тебя и меня.

— И Джессику.

— Меня утешает, что она всю жизнь будет ненавидеть меня и поддерживать его, — сказала Патти. — Всегда будет на его стороне.

— Ему не это нужно. И я не собираюсь так поступать.

При мысли о Джессике Патти вновь рассмеялась. Она была очень хорошей, болезненно серьезной и чрезмерно здравомыслящей девочкой, которую возмущали беспомощность матери и жестокость брата, но это возмущение вызывало только смех. Патти очень нравилась Джессика, и она отчаянно боялась утратить ее доброе мнение о себе. Но добродетельное негодование дочери страшно ее веселило. Это отчасти помогало им находить общий язык, к тому же Джессика была слишком поглощена своей серьезностью, чтобы обижаться.

— Слушай, а ты не гей? — спросила она Ричарда.

— Уместный вопрос.

— Не знаю. Иногда бабники словно пытаются что-то доказать себе. Что-то опровергнуть. И мне кажется, что счастье Уолтера тебе важнее моего.

— Уж поверь мне. Целоваться с ним мне не хочется.

— Да нет, я понимаю. Но все-таки. Ты ведь наверняка вскоре устал бы от меня. Мне будет сорок пять, ты посмотришь на меня голую и спросишь себя: а нужно ли мне это? Вряд ли! А от Уолтера ты никогда не устанешь, потому что тебе даже целоваться с ним не хочется. Вы просто можете всегда быть вместе.

— Это уже Лоуренс какой-то, — нетерпеливо сказал Ричард.

— Очередной автор, которого мне надо прочесть.

— Или не надо.

Она потерла свои усталые глаза, изможденный рот. Как бы то ни было, она была счастлива, что все так вышло.

— У тебя просто золотые руки, — сказал она, вновь начиная хихикать.

Ричард вновь зашагал по комнате.

— Попробуй не смеяться, а? Постарайся.

— Ричард, это наше время. У нас есть пара дней, и мы либо используем их, либо нет. Они все равно вскоре кончатся.

— Я ошибся, — сказал он. — Я не подумал. Мне надо было уехать вчера утром.

— Да, я была бы почти рада, если бы так и сделал. Но часть меня — очень важная часть — была бы опечалена.

— Ты мне нравишься, — сказал он. — И мне хорошо с тобой. И я счастлив, что Уолтер с тобой, — ты именно такой человек. Я думал, что могу задержаться на пару дней. Но это была ошибка.

— Добро пожаловать в мой мир. Мир ошибок.

— Я же не знал, что ты ходишь во сне.

Она расхохоталась:

— Отличная была идея, а?

— Господи, да заткнись ты. Бесит.

— А мне плевать. Что ты мне сделаешь? Взбесишься еще больше и уйдешь.

Он взглянул на нее, улыбнулся — и комнату осветило солнце (в переносном смысле). Он все-таки был очень хорош собой.

— Ты мне действительно нравишься, — сказал он. — Очень. И всегда нравилась.

— Взаимно.

— Я хотел, чтобы ты была счастлива. Понимаешь? Я думал, что ты достойна Уолтера.

— И потому ты ушел той ночью в Чикаго.

— В Нью-Йорке ничего не вышло бы. Все бы плохо кончилось.

— Ну, если ты так считаешь.

— Да, я так считаю.

Патти кивнула.

— Так ты хотел переспать со мной тогда.

— Да. Очень. Но не просто переспать. Говорить с тобой. Слушать тебя. Вот в чем разница.

— Хм, приятно слышать. Вычеркну это из своего списка переживаний двадцатилетней давности.

Ричард зажег очередную сигарету, и они посидели в молчании, разделяемые дешевым старым восточным ковром Дороти. Деревья вздыхали — это напоминала о себе осень, никогда не покидающая северной Миннесоты.

— Тяжело, — сказала Патти наконец.

— Да.

— Тяжелее, чем я думала.

— Да.

— Лучше бы я не ходила во сне.

— Да.

Она заплакала, думая о Уолтере. За эти годы они так редко разлучались, что у нее ни разу не было шанса соскучиться по нему и вновь оценить его — так, как она скучала по нему и ценила его теперь. Так началось ужасное смятение сердца, от которого автор страдает до сих пор. Суть проблемы была ясна уже тогда, на Безымянном озере, в застывшем пасмурном свете. Она влюбилась в единственного человека на земле, который любил и берег Уолтера так же, как она сама; любой другой попытался бы настроить ее против него. Еще тяжелее было думать об ответственности, которую она ощущала за Ричарда: Уолтер был всем в его жизни, и его преданность Уолтеру была одной из немногих вещей помимо музыки, которые делали его человеком. И все это она поставила под угрозу, ослепленная сном и эгоизмом. Она воспользовалась Ричардом — сложным и уязвимым человеком, который тем не менее пытался навести хоть какой-то порядок в своей жизни. И она плакала о Ричарде, но даже больше о Уолтере и о себе, несчастной и запутавшейся.

— Плакать полезно, — сказал Ричард. — Хотя я не пробовал.

— Начав, сложно остановиться, — всхлипнула Патти. Вдруг ей стало холодно и дурно. Она обняла широкие теплые плечи Ричарда, они легли на восточный ковер, и так прошел этот серый день.

Всего три раза. Раз, два, три. Один раз во сне, второй — яростно, а третий — по полной программе. Три: жалкое маленькое число. В свои сорок с лишним лет автор провела немало времени за подсчетами, но больше трех у нее никогда не получалось. Вместе они решили, что ему лучше уехать. Усталые, удрученные, они быстро решили, что ему лучше уехать прямо сейчас, пока они не увязли по уши, а потом они по отдельности подумают и примут трезвое, взвешенное решение, и если оно окажется отрицательным, им будет гораздо больнее вдвоем, чем поодиночке.

Приняв это решение, Патти встала и с изумлением обнаружила, что веранда и деревья вымокли. Дождь был таким легким, что она не слышала стука капель по крыше, таким мелким, что не стекал по водосточной трубе. Она натянула красную линялую футболку и спросила Ричарда, можно ли оставить ее себе.

— Зачем тебе?

— Она пахнет тобой.

— Это чаще считают недостатком.

— Мне просто хочется, чтобы у меня было что-нибудь твое.

— Ладно. Надеюсь, что у тебя останется только майка.

— Мне сорок два, — сказала она. — Чтобы забеременеть, мне понадобится двадцать тысяч долларов. Прости, что обломала.

— Я горжусь отсутствием отпрысков. Не подведи.

— Один из немногих плюсов того, что нам уже не двадцать один. Должны ведь быть какие-то плюсы?

И так далее. Все было очень славно и дружелюбно, и она вдруг сказала, что у него нет никаких предлогов, чтобы отказаться от пары песен. Он достал банджо и принялся перебирать струны, пока она делала сэндвичи и заворачивала их в фольгу.

— Может, останешься на ночь и поедешь с утра? — спросила она.

Он улыбнулся, как бы отказываясь удостаивать ответом подобный вопрос.

— Серьезно, — сказала она. — Идет дождь, скоро стемнеет.

— Без шансов, — ответил он. — Прости. Тебе нельзя доверять. Придется тебе с этим жить.

— Ха-ха, — сказала она. — Почему ты не поешь? Я хочу тебя послушать.

Чтобы угодить ей, он спел «Тенистую рощу». Вопреки всем ожиданиям, Ричард отлично пел, а размеры его грудной клетки позволили бы ему сдуть весь дом.

— Ясно, — сказала Патти, когда он допел. — Так мне ничуть не легче.

Но если уж музыкант взялся за свое любимое дело, его сложно уговорить остановиться. Ричард настроил гитару и спел три песни в стиле кантри — «Ореховый сюрприз» позже записал их для своего альбома «Безымянное озеро». Большинство текстов представляли собой бессвязный набор слов и впоследствии были заменены, но Патти так трогало и восхищало пение Ричарда, особенно в ее любимом стиле кантри, что в середине третьей песни она закричала:

— Хватит! Остановись! Пожалуйста! Хватит! Остановись! Пожалуйста!

Но он продолжал петь, не обращая на нее ни малейшего внимания, и она вдруг почувствовала себя такой одинокой и заброшенной, что разразилась рыданиями, и под конец он был просто вынужден отложить гитару — было видно, что его ужасно взбесило это вмешательство! — и попытаться, без особого успеха, успокоить плачущую Патти.

— Вот твои сэндвичи, — заявила она, пихая пакет ему в руки, — а вот дверь. Мы договорились, что ты уходишь, так уходи. Быстро! Уходи! Прости, что попросила тебя спеть, во всем снова виновата я, но давай не будем снова наступать на те же грабли, ладно?

Он набрал воздуха в легкие и выпрямился, будто намереваясь сделать официальное заявление, но вместо этого снова опустил плечи, и то, что он собирался сказать, выскользнуло из него непроизнесенным.

— Ты права, — сказал он раздраженно. — Мне это все ни к чему.

— Мы же все отлично придумали, правда?

— Правда.

— Так иди же.

И он ушел.

А она всерьез занялась чтением. Вначале — стремясь убежать от реальности, затем — чтобы найти помощь. К тому времени, когда Уолтер вернулся из Саскачевана, она расправилась с «Войной и миром», потратив на это три дня лихорадочного чтения. Наташа обручилась с Андреем, но ее развратил мерзавец Анатоль, и Андрей в отчаянии уехал, был смертельно ранен в бою и умер вскоре после того, как простил выхаживавшую его Наташу, после чего старый добрый Пьер, который успел в плену многое обдумать и повзрослеть, выходит на сцену и вручает себя Наташе в качестве утешительного приза; затем на свет появляется множество детей. Патти чувствовала себя так, как будто за эти три дня прожила целую жизнь на ускоренной перемотке, и когда ее собственный Пьер вернулся из чащи сильно обгоревшим, несмотря на истовое обмазывание кожи солнцезащитным кремом, она была готова попробовать вновь полюбить его. Она встретила его в Дулуте и выслушала отчет о трех днях, проведенных с природолюбивыми толстосумами, которые, по всей видимости, распахнули перед ним свои кошельки.

— Невероятно, — сказал Уолтер, увидев недостроенную веранду. — Прожил здесь четыре месяца и не нашел времени на последние восемь часов работы.

— Его, наверное, уже тошнило от леса, — заметила Патти. — Я ему сказала, чтобы ехал в Нью-Йорк. Он написал тут замечательные песни. Он уже был готов уезжать.

Уолтер нахмурился:

— Он тебе играл?

— Три песни, — ответила она, отворачиваясь.

— Хорошие?

— Прекрасные.

Она пошла вниз, к озеру, Уолтер за ней следом. Держать дистанцию было нетрудно: они лишь первое время были одной из тех парочек, что лижутся при каждой встрече.

— Вы тут нормально уживались? — спросил Уолтер.

— Немного неловко было. Хорошо, что он уехал. В один из вечеров мне пришлось даже выпить большой стакан хереса.

— Ничего страшного. Один-то стакан.

Частью заключенной Патти с собой соглашения было не лгать Уолтеру даже по мелочам; не произносить ни одного слова, которое нельзя бы было счесть правдивым.

— Я постоянно читала, — сказала она. — Лучше «Войны и мира» мне в жизни ничего не попадалось.

— Завидую, — ответил Уолтер.

— Чему?

— Впервые читать эту книгу. Читать целыми днями.

— Это было здорово. Она меня как будто изменила.

— Ты, кстати, и правда немного изменилась.

— Не к худшему, надеюсь?

— Нет. Просто изменилась.

Той ночью она сняла пижаму и с облегчением обнаружила, что после всего пережитого хочет его больше, а не меньше. Заниматься с ним сексом было приятно. Не так уж и плохо.

— Надо бы почаще это делать, — сказала она.

— Когда захочешь. Честное слово — в любое время.

Тем летом они пережили что-то вроде второго медового месяца, питаемого ее раскаянием и сексуальной обеспокоенностью. Она изо всех сил старалась быть хорошей женой и угождать своему замечательному мужу, но в подробный отчет о ее трудах на данном поприще следовало бы включить электронные письма, которыми они с Ричардом принялись обмениваться через несколько дней после его отъезда, и разрешение долететь до Миннеаполиса и отправиться с ней на Безымянное озеро, пока Уолтер принимает очередных важных гостей в заповеднике, которое она умудрилась ему дать несколько недель спустя. Письмо с данными о рейсе Ричарда, как и все предыдущие, она немедленно удалила, но сначала запомнила номер рейса и время прибытия.

За неделю до его приезда она в одиночестве отправилась на озеро и предалась там безумию — по вечерам она напивалась, затем трезвела от приступов паники и угрызений совести, потом спала допоздна, читала, пребывая в странном подобии спокойствия, затем вскакивала и битый час мерила шагами комнату, пытаясь решить, звонить ли Ричарду, чтобы все отменить, и наконец откупоривала бутылку, чтобы отодвинуть момент принятия решения еще на несколько часов.

Оставшиеся дни постепенно подошли в концу. В последний вечер она напилась до тошноты, заснула в гостиной и очнулась только перед рассветом. Чтобы унять трясущиеся руки и позвонить Ричарду, ей пришлось лечь на так и не выровненный кухонный пол.

Ей ответил автоответчик. Ричард рассказывал, что снял новую квартиру, поменьше, расположенную в нескольких кварталах от предыдущей. Это жилье представлялось ей увеличенной версией черной комнаты в квартире, где они жили с Уолтером. Она снова набрала его номер и снова услышала автоответчик. Она набрала еще раз, и Ричард поднял трубку.

— Не приезжай, — сказала она. — Я не могу.

Он промолчал, но она слышала его дыхание.

— Прости.

— Может, перезвонишь через пару часов? Утром ты можешь передумать.

— Меня тошнило. Рвало.

— Очень жаль.

— Пожалуйста, не приезжай. Я оставлю тебя в покое. Мне, видимо, просто надо было довести все до предела, чтобы понять, что я не смогу.

— Разумно.

— Так ведь будет правильно, да?

— Наверное. Да, наверное.

— Я не могу так с ним поступить.

— Хорошо. Я не приеду.

— Я хочу, чтобы ты приехал, но прошу тебя этого не делать.

— Я сделаю как ты хочешь.

— Да послушай же ты меня. Я прошу тебя сделать то, чего сама не хочу.

Возможно, где-то в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, он закатил глаза, услышав это. Но она знала, что он хочет видеть ее, готов вылететь утром, и единственным способом удержать его было растянуть этот разговор на два часа, топчась вокруг одного и того же, пока они оба не вымотают друг друга и их не начнет тошнить от одной мысли о предстоящей встрече.

Когда они наконец попрощались, Патти было плохо от ощущения того, что она зря тратит любовь Ричарда. Она знала, что его бесконечно раздражает женская чушь, и мысль о том, что он проговорил с ней два часа, — примерно на 119 минут дольше, чем он в принципе был способен вынести, — наполняла ее благодарностью и печалью о напрасной трате, трате. Трате его любви.

Что, само собой разумеется, заставило ее двадцать минут спустя снова позвонить Ричарду и протащить его через сокращенную, но более мучительную версию их первого разговора. Это было предвестником того, как она впоследствии поступала с Уолтером в Вашингтоне: чем больше она старалась, тем больше терпения он выказывал и тем труднее ей было оставить его в покое. К счастью, терпение Ричарда, в отличие от терпения Уолтера, было отнюдь не бесконечным. В конце концов он просто повесил трубку и не ответил, когда она перезвонила час спустя: по ее расчетам, примерно в это время он должен был отправиться в аэропорт Ньюарк.

Несмотря на то что она почти не спала и выблевала то немногое, что съела накануне, Патти тут же почувствовала себя свежей, чистой и бодрой. Она убралась в доме, прочла половину романа Джозефа Конрада, который посоветовал ей Уолтер, и больше не покупала вина. Когда вернулся Уолтер, она приготовила роскошный ужин и бросилась ему на шею, смутив своей пылкостью, что случалось нечасто.

Дальше ей следовало найти работу, снова пойти учиться или заняться благотворительностью. Но что-то вечно этому мешало. Возможность того, что Джоуи смилостивится и вернется домой, чтобы закончить школу. Дом и сад, пришедшие в запустение за год пьянства и депрессии. Драгоценная возможность в любое время отправиться на Безымянное озеро и оставаться там сколько угодно. Она видела, что эта свобода убивает ее, но не могла от нее отказаться. Родительский выходной в колледже Джессики в Филадельфии — Уолтер не мог туда поехать, но был счастлив увидеть, что туда собирается Патти, так как иногда он боялся, что Джессика с Патти недостаточно близки. А затем потянулись недели перед этими Родительскими выходными, недели, заполненные перепиской между Патти и Ричардом и мечтами о гостиничном номере в Филадельфии, где они на один день и одну ночь исчезнут со всех радаров. А после родительских выходных начались месяцы тяжелой депрессии.

Она улетела в Филадельфию в четверг, чтобы почувствовать себя настоящей туристкой, как она предусмотрительно объяснила Уолтеру. В такси по дороге к центру города она внезапно пожалела, что чувствует себя совсем по-другому: не независимой взрослой женщиной, прогуливающейся по улицам своей независимой жизни, не разумной и любопытной туристкой, а сумасшедшей, которая гонится за любовью.

Как ни странно, ей не приходилось оставаться одной в гостинице со времен комнаты 21, и ей очень понравился ее шикарный стильный номер в «Софителе». Ожидая Ричарда, она тщательно изучила всю обстановку. Когда прошел назначенный час, она вновь принялась осматривать номер. Сосредоточиться на телевизоре не удавалось, и когда зазвонил телефон, она вся была комком нервов.

— Кое-что случилось, — сказал Ричард.

— Ага. Хорошо. Что-то случилось. — Она подошла к окну и взглянула на Филадельфию. — И что же это было? Какая-нибудь юбка?

— Очень мило.

— Подожди, я тебе сейчас все штампы выложу, — сказала она. — Мы же еще ни разу не доходили до ревности. У нас сейчас Первая Минута Ревности.

— Никого нет.

— Что, никого? Вообще никого? Даже мне, знаешь ли, случалось. Как это бывает в браке.

— Я не говорю, что никого не было. Сейчас никого нет.

Патти прижалась лбом к стеклу.

— Прости, — сказала она. — Я чувствую себя старой, уродливой, тупой и ревнивой. Самой себя слушать страшно.

— Он мне сегодня звонил.

— Кто?

— Уолтер. Мне бы не брать трубку, но я взял. Он сказал, что встал пораньше, чтобы отвезти тебя в аэропорт, и уже по тебе скучает. Он сказал, что у вас все хорошо. «Много лет не был так счастлив». Кажется, он так выразился.

Патти промолчала.

— Сказал, что ты едешь к Джессике. Она втайне этому радуется, хотя и боится, что ты заставишь ее краснеть или что тебе не понравится ее новый парень. Но Уолтер просто счастлив, что ты к ней едешь.

Патти с трудом заставляла себя слушать его дальше.

— Он говорил, что ужасно жалеет о том, что говорил мне в прошлом году. Сказал, что не хочет, чтобы у меня создалось о тебе ложное впечатление. Сказал, что прошлой зимой все было ужасно из-за Джоуи, но теперь все гораздо лучше. «Много лет не был так счастлив». По-моему, он именно так выразился.

Патти издала странный звук — нечто среднее между всхлипом и рвотой.

— Что это? — спросил Ричард.

— Ничего. Извини.

— Ну вот.

— Да.

— Я решил не приезжать.

— Да. Я понимаю. Конечно.

— Ну хорошо.

— Но я ведь все равно тут. Может, все-таки приедешь? А потом я вернусь к своей невероятно счастливой жизни, а ты улетишь в Нью-Джерси.

— Я просто хотел передать тебе его слова.

— Моей невероятно, потрясающе счастливой жизни.

Как соблазнительно было пожалеть себя. Для нее жалость к себе была сладка и желанна. Для него — омерзительна. Она точно определила момент, когда зашла слишком далеко. Держись она хладнокровно, она могла очаровать его и завлечь в Филадельфию. Кто знает, быть может, ей даже не пришлось бы возвращаться домой. Но она все испортила жалостью к себе. Она слышала, как он становится все более холодным и отдаленным, и ей стало еще жальче себя, и т. д., и т. п., и в результате ей пришлось положить трубку и предаться этому удовольствию.

Откуда происходило такое количество жалости к себе? По любым стандартам жила она просто роскошно. Каждый день она могла полностью посвятить изобретению достойного и приятного образа жизни, но вся эта свобода, любой выбор делали Патти еще более несчастной. Автору приходится признать, что она жалела себя за то, что была настолько свободна.

Тем вечером был еще один неприятный момент: она спустилась в бар с намерением кого-нибудь подцепить, но вскоре обнаружила, что мир делится на тех, кому комфортно сидеть в одиночестве за барной стойкой, и на тех, кому при этом неуютно. Все мужчины казались ужасно тупыми, и она впервые за долгое время вспомнила, каково это, когда ты пьяна, а тебя насилуют, и отправилась в свою шикарную комнату, чтобы с наслаждением оплакать себя.

На следующее утро Патти села на пригородный поезд и отправилась к Джессике. Впрочем, психика ее к тому моменту была настолько расшатана, что поездка была с самого начала обречена на провал. Хотя все эти девятнадцать лет она пыталась делать для Джессики все, чего не видела от собственной матери, — ходила на все ее игры, вникала в перипетии ее личной жизни, утешала в горестях и живо участвовала в животрепещущем процессе рассылки заявок в колледжи — настоящей близости, как было отмечено выше, между ними не было. Виной тому была частично самодостаточность Джессики, а частично — чрезмерная привязанность Патти к Джоуи. На него, а не на дочь изливала она свое бездонное сердце. Но ее собственные ошибки закрыли дверь, ведущую к Джоуи, и заперли ее, и она приехала в колледж Джессики не потому, что наступили родительские выходные — ей просто хотелось побыть вместе с дочерью.

К сожалению, новый парень Джессики, Уильям, этого не понимал. Родители этого добродушного и по-калифорнийски белобрысого любителя соккера в этот раз не приехали, и он сопровождал Патти с Джессикой на ланч, на послеобеденную лекцию по истории искусств и в комнату Джессики. Когда Патти многозначительно предложила дочери поужинать где-нибудь в городе, та ответила, что уже забронировала столик на троих в местном ресторане. За ужином Патти стоически слушала, пока Уильям, подбадриваемый Джессикой, повествует об основанной им в школе благотворительной организации, преувеличенно благородная миссия которой заключалась в том, чтобы оплатить образование бедных малавийских девочек за счет соккерных клубов Сан-Франциско. Делать было нечего, и Патти прилежно пила вино.

Примерно на четвертом бокале она решила, что Уильяму необходимо знать, что она тоже блистала на спортивном поприще. Поскольку Джессика не сообщила, что ее мать входила во второй состав сборной США, ей пришлось сообщить это самой, а чтобы не получилось так, как будто она хвастается, она добавила историю про Элизу, в которой нельзя было обойтись без наркомании и мнимой лейкемии, и закончила рассказом про то, как повредила колено. Она говорила громко и, как ей казалось, увлекательно, но Уильям, вместо того чтобы смеяться, нервно поглядывал на Джессику, которая сидела, угрюмо скрестив руки.

— И к чему это ты? — спросила она наконец.

— Просто так, — сказала Патти. — Вспоминаю, как нам жилось в колледже. Я не заметила, что вам неинтересно.

Уильям был настолько добр, что запротестовал:

— Нет-нет, очень интересно.

— Мне вот интересно, почему я все это слышу впервые? — поинтересовалась Джессика.

— Я не рассказывала тебе про Элизу?

— Нет. Видимо, это был Джоуи.

— Мне казалось, что рассказывала.

— Нет, мам. Не рассказывала.

— Ну вот теперь рассказываю. Хотя, наверное, рассказала уже больше, чем надо.

— Наверное!

Патти понимала, что неправильно себя ведет, но остановиться уже не могла. Видя, как нежны друг с другом Джессика и Уильям, она вспоминала себя в девятнадцать, свои средненькие успехи в учебе, болезненные отношения с Картером и Элизой — и сожалела обо всем этом, жалела себя и свою жизнь. Она скатывалась в депрессию, которая на следующий день только усилилась: в колледже их ждала экскурсия по его роскошной территории, ланч на лужайке перед резиденцией президента и последующий коллоквиум («Реализация идентичности в мультивалентном мире»), в котором участвовало множество родителей. Казалось, что все вокруг, в отличие от Патти, радуются жизни и чувствуют себя в своей тарелке. Студенты, в том числе и Джессика, блистали улыбками и знаниями во всех областях жизни — в том числе, разумеется, и в сидении за барной стойкой. Родители гордились своими чадами и своей дружбой с ними, а сам колледж гордился своим достатком и своей благородной миссией. Патти была хорошей матерью: она дала своей дочери лучшую жизнь, чем была у нее самой; но при взгляде на остальные семьи становилось ясно, что по общепринятым меркам хорошей матерью она не была. Другие матери и дочери вместе шли по дорожкам, хохоча и демонстрируя друг другу мобильники. Джессика предпочитала шагать по газону или на два шага впереди Патти. Единственной ролью, которую она отвела Патти на эти выходные, была роль восхищенного зрителя. Патти старалась как могла, но в конце концов, не справившись со своей депрессией, уселась на один из деревянных стульев, усеивавших главную лужайку, и принялась умолять Джессику поужинать с ней в городе без Уильяма, у которого, по счастью, в тот день была игра.

Стоя на некотором отдалении, Джессика смерила ее внимательным взглядом.

— Нам с Уильямом сегодня надо заниматься, — сказала она. — Я и так уже два дня пропустила.

— Прости, что я тебе помешала, — сказала Патти с отчаянной искренностью.

— Ничего страшного. Я хотела, чтобы ты приехала, чтобы ты увидела, где я живу. Просто у меня много заданий.

— Разумеется. Это здорово. Здорово, что ты с этим со всем справляешься. Я тобой горжусь, Джессика. Правда.

— Спасибо.

— Просто, может, пойдем ко мне в отель? Там здорово. Можно заказать ужин в номер и пить из мини-бара. В смысле, ты можешь выпить из мини-бара. Я-то сегодня пить не буду. Но мы могли бы устроить девичник на двоих. У тебя еще вся осень впереди, чтобы учиться.

Ожидая вердикта Джессики, Патти старательно изучала землю у себя под ногами. Раньше Патти не делала дочери таких предложений.

— Мне надо заниматься, — сказала Джессика. — Я уже обещала Уильяму.

— Пожалуйста, Джесси. От одного вечера еще никто не умирал. Мне это очень важно.

Джессика не ответила, и Патти заставила себя поднять взгляд. Ее дочь, изображая полное самообладание, изучала стену главного здания, на которой висела табличка с пожеланием от выпуска 1920 года: «Употреби свободу свою во благо».

— Пожалуйста, — сказала Патти.

— Нет, — ответила Джессика, не глядя на нее. — Нет! Я просто не хочу.

— Прости меня, я вчера много выпила и говорила глупости. Мне бы хотелось все загладить.

— Я не пытаюсь тебя наказать, — сказала Джессика. — Просто тебе явно не нравится мой колледж, мой парень…

— Неправда, он очень милый, он мне очень нравится. Просто я же приехала к тебе, а не к нему.

— Мам, я все тебе упрощаю. Ты это понимаешь? Я не употребляю наркотики, не занимаюсь, как Джоуи, всякой фигней, не позорю тебя, не устраиваю сцен, вообще ничего такого не делаю…

— Я знаю! И я тебе безумно благодарна!

— Хорошо, так не жалуйся, что у меня есть своя жизнь, свои друзья и мне не хочется все перекраивать ради тебя. Ты пользуешься тем, что я сама о себе забочусь, так не заставляй меня еще и чувствовать вину за это.

— Джесси, речь идет об одном вечере. Зачем раздувать из этого проблему?

— Так не раздувай.

Патти сочла холодность и самообладание Джессики справедливым наказанием за то, как холодна она сама была с матерью в свои девятнадцать. Она так ненавидела себя, что сочла бы подходящим практически любое наказание. Слезы были отложены на потом — она чувствовала, что недостойна того облегчения, которое бы принесли рыдания или торопливый побег на вокзал, — и Патти подвергла проверке свое самообладание, поужинав в столовой колледжа с Джессикой и ее соседкой по комнате. Она вела себя как взрослый человек, но сознавала, что из них двоих взрослым человеком была Джессика.

В Сент-Поле она продолжила свое погружение по ментальной шахте. Ричард больше не писал. Автор с радостью сообщила бы, что Патти ему тоже не писала, но к настоящему моменту должно быть ясно, что ее способность совершать ошибки, продлевать агонию и унижать себя поистине не знала границ. Единственное письмо, за которое автору не стыдно, было написано после того, как Уолтер рассказал, что Молли Тремэйн покончила с собой, наглотавшись снотворного в собственной квартире. В том письме Патти проявила свою лучшую сторону и надеется, что Ричард запомнил ее именно такой.

Жизнь Ричарда той зимой и весной широко освещалась прессой — особенно в журналах «Пипл», «Спин» и «Энтертеймент уикли» после выхода альбома «Безымянное озеро» и всплеска «культа» Ричарда Каца. Среди тех, кто поспешил высоко оценить «Ореховый сюрприз» и признаться в давней любви к «Травмам», были Майкл Стайп[43] и Джефф Твиди.[44] Неряшливые, но образованные поклонники Ричарда успели изрядно повзрослеть, и многие из них стали заведовать отделами культуры и искусств в различных изданиях.

Обида, которую чувствует человек, когда его любимая, но никому не известная группа вдруг начинает звучать в наушниках у всех и каждого, в случае с Уолтером умножилась в тысячу раз. Разумеется, он гордился, что новый альбом был назван в честь озера Дороти и что многие песни из этого альбома были написаны в его доме. Кроме того, Ричард милосердно отредактировал тексты так, чтобы «ты» в них, обращенное к Патти, могло восприниматься как обращенное к умершей Молли; именно этой точки зрения он предоставлял придерживаться журналистам, зная, что Уолтер собирает и читает все, что о нем пишут. Но в основном Уолтер был разочарован и задет восхождением Ричарда. Он говорил, что понимает, почему Ричард больше не звонит, что понимает, что Ричарду сейчас нелегко, но на самом деле он ничего не понимал. Их дружба оказалась тем, чего он всегда боялся. Даже в кажущиеся моменты упадка Ричард на самом деле не падал духом до конца. У него всегда был тайный план, который совершенно не включал в себя Уолтера; он всегда ориентировался только на поклонников и не забывал о своей цели. Пара малоизвестных журналистов оказались настолько усердны, что позвонили Уолтеру, чтобы взять у него интервью, и его имя было упомянуто в нескольких мелких изданиях, в основном в интернете. Сам Ричард в тех интервью, которые читал Уолтер, упоминал о нем исключительно как о «добром товарище по колледжу», и ни один из крупных журналов так и не назвал его по имени. Уолтеру хотелось получить чуть больше благодарности за моральную, интеллектуальную и даже финансовую поддержку Ричарда, но по-настоящему его задевала мысль о том, как мало на самом деле он значит для Ричарда — по сравнению с тем, как много Ричард значит для него. А Патти, разумеется, не могла открыть ему главное доказательство того, как много на самом деле он значит для Ричарда. Когда Ричард нашел время, чтобы позвонить другу, обида Уолтера не позволила им поговорить нормально и отняла у Ричарда желание звонить снова.

И Уолтер вступил в соревнование. Он привык считать себя старшим братом, а теперь Ричард снова его обскакал. Пусть на самом деле он не умел играть в шахматы, поддерживать отношения и быть достойным гражданином — за его песни, его упорство и целеустремленность его любили и превозносили. Все это заставило Уолтера внезапно возненавидеть их дом, сад и свою долю в миннесотском предприятии, в которое он вложил столько сил и энергии; Патти потрясло, как презрительно он теперь преуменьшал собственные достижения. Через несколько недель после выхода «Безымянного озера» он отправился в Хьюстон на первое собеседование с миллионером Вином Хэйвеном, а месяц спустя стал проводить будни в Вашингтоне. Патти — а может, и самому Уолтеру — было ясно, что его решение переехать в Вашингтон, основать трест «Лазурные горы» и выйти на международный уровень было частью этого соревнования. Пятничным декабрьским вечером, когда «Ореховый сюрприз» играл с Wilco в театре Орфеум, Уолтер даже не стал возвращаться ради этого в Сент-Пол.

Патти тоже не пошла на этот концерт. Она не могла слушать этот новый альбом — прошедшее время, в котором была написана вторая песня, было невыносимо:

Больше не было никого, как ты,

Для меня. Никого. Я живу

С никем. Люблю никого.

Твое тело было таким,

Как ни у кого, —

Телом, созданным для меня.

Больше не было никого, как ты.

Она постаралась последовать примеру Ричарда и перевести его в разряд прошедшего. Во внезапно обуявшей Уолтера энергии было что-то восхитительное, напоминавшее ей об «Афинском дьяволе», и она надеялась, что в Вашингтоне у них все начнется сначала. Она все еще любила дом на Безымянном озере, но с домом на Барьер-стрит было покончено: он не сумел удержать Джоуи. Приехав в Джорджтаун солнечным субботним днем, когда миннесотский ветер трепал желтеющие деревья, она решила, что у нее все получится. (Может быть, на ее решение повлияла близость университета Вирджинии, куда поступил Джоуи? Может быть, она знала географию куда лучше, чем полагала?) Самое удивительное, что, лишь прибыв в Вашингтон и проезжая в такси по парку Рок-Крик, она вдруг вспомнила, что всегда ненавидела все, что связано с политикой и политиками. Она вошла в дом на 29-й улице, и сердце ее заколотилось: она поняла, что совершила очередную ошибку.

2004

Открытые разработки

Когда Ричарду Кацу стало ясно, что дольше откладывать возвращение в студию и запись нового альбома «Орехового сюрприза» вместе со своими юными энергичными соратниками нельзя, так как все способы потянуть время уже давно исчерпаны — сначала они выступали в каждом мало-мальски подходящем городе Америки, затем начали методично объезжать все более и более дальние страны, пока музыканты не взбунтовались в ответ на попытку добавить Кипр к гастрольному туру по Турции; потом он сломал указательный палец на левой руке, отбивая фундаментальную монографию Саманты Пауэр по мировому геноциду, которую швырнул в него в гостиничном номере Анкары его барабанщик, Тим; после этого в одиночестве уехал в горы Адирондака, чтобы написать музыку к датскому артхаусному фильму; потом, заскучав, разыскал в Платтсбурге торговца кокаином и занюхал 5000 евро датского министерства культуры; затем ушел в самоволку и предался дорогостоящему кутежу в Нью-Йорке и Флориде, был задержан в Майами за вождение в пьяном виде и ношение оружия; провел шесть недель в клинике детоксикации Губстера в Таллахасси, где стойко сопротивлялся всем увещеваниям о скором выздоровлении, затем лечился от опоясывающего лишая, который подцепил во время эпидемии ветрянки в клинике; затем отбыл 250 часов блаженно бессмысленных общественных работ в парке округа Майами-Дейд; после чего улегся на диван с книжкой и просто-напросто перестал снимать трубку и проверять электронную почту, заявив, что нуждается в восстановлении защиты против баб и наркотиков, радостей, которыми могли безнаказанно наслаждаться его соратники, — тогда он отправил Тиму открытку, в которой просил передать остальным, что полностью разорен и возвращается к постройке веранд на крышах, и все остальные члены «Орехового сюрприза» почувствовали себя полными идиотами.

Кац на самом деле был разорен. На протяжении полутора лет записи и выступлений группе удавалось сводить к нулю баланс доходов и расходов, а если у них образовывался излишек, Кац переселял всех в гостиницу подороже и покупал выпивку всему бару, заполненному поклонниками и посторонними. Хотя «Безымянное озеро» и вновь вспыхнувший интерес к старым записям «Травм» принесли ему больше, чем предыдущие двадцать лет работы, ему удалось спустить каждый цент в своих попытках вновь обрести себя. Главными душевными травмами бессменного лидера «Травм» стали (1) вручение ему премии «Грэмми», (2) трансляция его песен по Национальному радио и (3) декабрьские продажи, со всей ясностью продемонстрировавшие, что «Безымянное озеро» легло под несколько тысяч изящно подстриженных елочек в качестве превосходного подарка к Рождеству. Самой большой неприятностью была премия «Грэмми».

Кац прочел много работ по этологии и потому причиной непонятной живучести депрессивного типа личности в океане человеческих генов считал тот факт, что депрессия помогает приспособиться к бесконечной боли и невзгодам. Пессимизм, чувство собственной никчемности и недооцененности, неспособность к радости, постоянное ощущение общей дерьмовости мироустройства: для еврейских предков Каца по отцовской линии, которых неумолимые антисемиты гоняли из местечка в местечко, и для его англосаксонских предков по материнской линии, которые растили рожь и ячмень на бедной почве Северной Европы с ее коротким холодным летом, было абсолютно естественно чувствовать, что все плохо, и знать, что будет еще хуже, — так они справлялись со своей неудавшейся жизнью. Помимо плохих новостей у депрессоидов было несколько радостей. Этот не самый приятный образ жизни все же имел свои преимущества. В трудном положении депрессоидам приходили на помощь их гены, в то время как бодряки обращались в христианство или переезжали куда-нибудь поближе к солнцу. Кац чувствовал себя в трудном положении как рыба в воде. Их с «Травмами» лучшие годы пришлись на периоды правления Рейгана Первого, Рейгана Второго и Буша Первого; Билл Клинтон (по крайней мере до Моники) дался ему нелегко. Теперь наступила эра Буша Второго, худшая из всех, и он мог бы снова заняться музыкой, не свались на него нежданный успех. Он ловил воздух ртом, словно рыба, тщетно силясь ухватить своими ментальными жабрами живительную мглу, отсутствующую в атмосфере всеобщего благоденствия. Никогда еще с самой юности не был он так свободен и так близок к самоубийству. В конце 2003 года он вернулся к строительству веранд на крышах.

С первыми двумя клиентами ему повезло: двое замкнутых в своем мирке ребят, влюбленных в Red Hot Chili Peppers и не способных отличить Ричарда Каца от Людвига ван Бетховена. Сидя на их крыше, он в относительном спокойствии орудовал пилой и молотком. Но уже третий заказ исходил от людей, которые знали, кто он такой. Владелец дома на Уайт-стрит, между церковью и Бродвеем, богатенький издатель альбомов по искусству, имел у себя полный набор пластинок «Травм» и был весьма обижен тем, что Кац не помнил их встреч в толпе в таких клубах, как «Максвелл» и «Хобокен».

— Там было столько народу, а я плохо запоминаю лица, — сказал Кац.

— Молли тогда еще упала со сцены, а потом мы все вместе пили. У меня до сих пор ее окровавленный платок где-то валяется. Не помнишь?

— Пусто. Извини.

— Ну, в любом случае я рад, что вам наконец-то воздали должное.

— Давай не будем об этом. Лучше поговорим про вашу крышу.

— Прояви фантазию! — заявил клиент. — И выпиши счет. Я хочу, чтобы у меня была веранда от самого Ричарда Каца! Ты же вряд ли еще какое-то время продержишься в этом деле. Я прямо не поверил, когда услышал, что ты занялся строительством.

— Все-таки хотелось бы хотя бы примерно понять примерную площадь покрытия и предпочтения в материалах.

— Да что угодно.

— Все же будь добр и сделай вид, что не все равно, — сказал Кац. — Если тебе все равно, я вряд ли…

— Короче, покрой крышу, и все. И пусть будет просторно, — с досадой сказал клиент. — Люси хочет устраивать там вечеринки. Потому мы этот дом и купили.

Сын клиента, Захария, учился в школе Стайвизен, пытался играть на гитаре и хотел стать битником. В первый же день он после учебы залез на крышу к Кацу и с безопасного расстояния — словно Кац был львом на цепи — принялся забрасывать его вопросами, призванными продемонстрировать его глубокие познания в винтажных гитарах. Кац считал винтажные гитары крайне утомительным объектом страсти, о чем и сообщил Захарии. Тот в досаде удалился.

На следующий день, пока Кац таскал на крышу доски и прочие пиломатериалы марки «Трекс»,[45] мать Захарии, Люси, перехватила его на третьем этаже и без всяких к тому понуканий сообщила, что, по ее мнению, «Травмы» представляли из себя всего лишь типичную подростковую слезодавилку и никогда ее не интересовали. За этим последовала пауза — губы приоткрыты, в глазах нахальный вызов; Люси выжидала, как будет воспринято ее присутствие — драма ее личности. Как это водится среди подобных дамочек, она полагала свою провокацию необычайно оригинальной. Кацу доводилось слышать подобные заявления, практически дословно, уже сотни раз, и теперь ему было немного неловко, что он даже не может притвориться, будто шокирован, даже из жалости к мужественному маленькому эго Люси, охваченному неуверенностью, свойственной стареющим женщинам. Из их разговора при всем желании вряд ли бы вышел толк, но он понимал, что ее гордость будет серьезно задета, если он хотя бы не попытается ей нахамить.

— Знаю, — сказал он, прислоняя доски к стене. — Поэтому новый альбом стал для меня прорывом: там появились неподдельные, зрелые эмоции, которые тронули и женский пол.

— С чего это вы взяли, что мне понравилось «Безымянное озеро»? — спросила Люси.

— А с чего это вы взяли, что мне это интересно? — храбро парировал Кац. Все утро он бегал по лестницам, но подобные выступления утомляли его куда больше.

— Мне, в общем, понравилось, — признала она. — Правда, по-моему, этот альбом самую чуточку перехвалили.

— Никак не могу с вами не согласиться, — ответил Кац.

Она в досаде удалилась.

В восьмидесятых и девяностых, чтобы не обесценить свой самый выигрышный козырь — а именно умение получить финансовую поддержку под заведомо непопулярную музыку, — Кац буквально вынужден был вести себя непрофессионально. Основные заказы исходили от художников и киношников с Манхэттена — они предоставляли ему еду, а иногда и наркотики и засомневались бы в его творческой полноценности, если бы он хоть раз показался на работе до полудня, не попытался бы соблазнить хоть одну замужнюю женщину или выполнил бы заказ в срок и не выходя за рамки бюджета. Но сейчас, когда манхэттенскую богему поглотила финансовая индустрия, а Люси каждое утро усаживалась по-турецки в своей шикарной кровати, одетая в маечку на лямках и прозрачные трусики, — он мог наблюдать эту картину через стеклянный потолок — читала «Таймс», болтала по телефону, демонстрировала весьма впечатляющие бедра и едва прикрытую растительность на лобке и то и дело махала ему, — он стал рьяным адептом профессионализма и протестантской добродетели, приходил ровно в девять и работал еще несколько часов после заката, надеясь покончить со стройкой на день-два раньше намеченного срока и свалить отсюда ко всем чертям.

Из Флориды он вернулся, питая равную неприязнь к сексу и музыке. Это чувство было для него внове, и ему хватило ума понять, что все происходящее связано исключительно с его душевным состоянием, но никак не с реальностью. Как схожесть женских тел никоим образом не отменяла их бесконечного разнообразия, так и по поводу однообразия кирпичиков, из которых строится популярная музыка, — всех этих мажорных и минорных квинт, ритмов в две и четыре четверти и рифмовки А-В-А-В-С — отчаиваться не было никакого смысла. Каждую минуту где-то в Нью-Йорке кто-то юный и целеустремленный пишет песню, которая хотя бы для нескольких слушателей — если повезет, для двадцати, а то и для тридцати — покажется свежей, как утро в первый день сотворения мира. С тех пор как закончились общественные работы во Флориде и пришло время распрощаться с большегрудой надзирательницей из департамента природопользования, Мартой Молиной, Кац не включал свой музыкальный центр, не прикасался ни к единому музыкальному инструменту и даже и не помышлял когда-нибудь пустить кого-либо к себе в постель. Почти каждый день его внимание привлекали какой-нибудь пассаж, доносящийся из репетиционной в подвале или даже (и такое бывало) из открытых дверей магазина вроде «Банана репаблик» или «Гэп», или девчонка, которая могла бы изменить чью-нибудь жизнь, — но он перестал верить, что это могла бы быть его жизнь.

Затем пришел зябкий четверг — небо приняло мышино-серый казарменный цвет, мелкий снег приукрасил линию горизонта, размыв очертания волшебных башенок Вулворт-билдинг,[46] мягко нависшего под напором погоды над Гудзоном и темной Атлантикой вдали, и укрыв от Каца суету машин и пешеходов четырьмя этажами ниже. Благодаря царящей на улицах слякоти шум движения усилился, весьма удачно заглушая звон в ушах. Распиливая доски и устанавливая их между тремя каминными трубами, он чувствовал, что находится в двойном коконе, что снег и свой труд надежно скрывают его от внешнего мира. Полдень обратился в сумерки, а мысль о сигаретах так ни разу и не пришла ему в голову, а поскольку периоды между перекурами и были теми частями, на которые он мысленно делил свой день, казалось, что между обеденным сэндвичем и неожиданным появлением незваного Захарии прошло не больше четверти часа.

Мальчик был одет в толстовку с капюшоном и сидящие на бедрах узкие джинсы — подобные Кацу встречались в Лондоне.

— Как вам «Тутси Пикник»? — поинтересовался Захария. — Вставляет?

— Никогда не слышал, — ответил Кац.

— Да ладно!

— И все же.

— А «Флагрантс»? Крутые, да? Помните эту их песню на тридцать семь минут?

— Не имел удовольствия.

— Ладно, — Захария не терял надежды, — а как вам те психоделы из Хьюстона, которые писались у «Пинк Пиллоу» в конце шестидесятых? Некоторые моменты реально похожи на ваши ранние работы.

— Мне нужна та штука, на которой ты стоишь.

— Они, наверное, повлияли на вас, да? Особенно «Пешаварский рикша».

— Подними-ка левую ногу.

— А можно еще вопрос?

— Сейчас я включу пилу, будет шумно.

— Всего один!

— Валяй.

— Это часть вашего творческого процесса? Возврат к старой работе?

— Не думал об этом.

— Понимаете, у меня одноклассники спрашивают. Я им сказал, что это все часть вашего творческого процесса. Ну типа вы возвращаетесь к своему внутреннему рабочему состоянию, чтобы собрать материал для нового альбома.

— Сделай одолжение, скажи своим друзьям, чтобы их родители звонили, если им нужны мои услуги. Беру заказы в районе между Четырнадцатой авеню и западом Бродвея.

— Серьезно, зачем вам это?

— Включаю пилу.

— Один последний вопрос! Клянусь, последний. Можно взять у вас интервью?

Кац включил пилу.

— Пожалуйста, — принялся умолять Захария. — У меня в классе есть девочка, она без ума от «Безымянного озера». Если я запишу с вами маленькое интервью и выложу его в интернет, может, мне удастся с ней заговорить.

Кац опустил пилу и тяжело посмотрел на Захарию:

— Ты играешь на гитаре и еще говоришь, что у тебя проблемы с девочками?

— Ну, с этой конкретной — да. Она больше мейнстрим любит. Мне нелегко приходится.

— И она та самая единственная и неповторимая.

— Типа того.

— И вы учитесь в одном классе, — сказал Кац, непроизвольно подсчитывая в уме возраст. — И она не перескакивала через год, ничего такого.

— Насколько я знаю, нет.

— Как ее зовут?

— Кейтлин.

— Приведи ее завтра после уроков.

— Но она же не поверит, что вы здесь. Я поэтому и хочу взять интервью, чтобы доказать. Тогда она сама захочет вас увидеть.

Кац соблюдал целибат уже без двух дней восемь недель. Предыдущие семь недель отсутствие секса казалось естественным дополнением к отказу от наркотиков и алкоголя — одна добродетель поддерживала другую. Пять часов назад, взглянув вниз на эксгибиционистку Люси, он испытал безразличие, близкое к тошноте. Но теперь ему вдруг с кристальной ясностью открылась истина: он падет на день раньше восьминедельной отметки, пожертвует собой ради досконального изучения Кейтлин, проведет бесчисленные мгновения между сегодняшним вечером и завтрашней ночью, воображая миллионы слегка различающихся лиц и тел, одним из которых она может обладать, а затем вновь проявит свое мастерство и насладится его результатом — все это ради сомнительной радости сровнять Захарию с землей и поставить на место восемнадцатилетнюю поклонницу с ее пристрастием к «мейнстриму». Не интересоваться пороком, оказывается, уже само по себе было добродетелью.

— Значит, так, — сказал он. — Придумывай вопросы, а я освобожусь через пару часов. Завтра покажешь мне результаты. Хочу проверить, чтобы не навыдумал всякой хрени.

— Супер, — ответил Захария.

— Ты меня вообще слышал? Я больше не даю интервью, но если я делаю исключение, мне нужен результат.

— Клянусь, она сюда придет. Она обязательно захочет с вами встретиться.

— Ладно, тогда иди и подумай над тем, как тебе круто повезло. Я спущусь около семи.

На город упала тьма. Началась метель, а вместе с ней — кошмарная ежевечерняя пробка в Гудзоновом туннеле. В трехстах ярдах от Каца пересекались почти все ветки городской подземки, кроме двух, да еще скоростного поезда. Это место по-прежнему было узловой точкой мира. Залитый светом прожекторов шрам на месте Мирового торгового центра, городская тюрьма, биржа, ратуша, «Морган Стэнли»,[47] «Американ Экспресс», глухие стены монолита «Верайзон»[48] и волнующий вид через гавань на статую Свободы, одетую в зеленый оксид.

Отважные женщины и стойкие мужчины, благодаря которым функционировал город, высыпали на Чабмерс-стрит, украсив ее своими маленькими яркими зонтиками, и потекли домой, в Квинс и Бруклин. На мгновение, прежде чем включить свет, чтобы продолжить работу, Кац почувствовал себя почти счастливым, почти понятным себе; но два часа спустя, собирая инструменты, он понимал, что заранее ненавидит Кейтлин. Что за странный и жестокий мир — ему хотелось трахнуть телку, потому что он ненавидел ее, и он понимал, что этот эпизод кончится так же плохо, как и множество ему подобных, и это будет значить, что весь его период чистоты был потрачен впустую. Отдельно он ненавидел Кейтлин за эту растрату.

И все же ему хотелось расквитаться с Захарией. У пацана была собственная комната для репетиций, кубическое пространство с поролоновыми стенами, усыпанное таким количеством гитар, какого Кац не имел за тридцать лет. Насколько можно было судить, этот мальчик уже был гораздо более крутым солистом, чем Кац когда-либо был — или мог бы быть. Но таких старшеклассников в Америке было с сотню тысяч. И что? Вместо того чтобы, обманув отцовские надежды, увлечься энтомологией или вторичными ценными бумагами, Захария послушно косил под Джими Хендрикса. Никакого воображения.

Мальчик ждал его в своей репетиционной комнате с эппловским ноутбуком и распечатанным списком вопросов. В тепле замерзшие руки сразу же заболели, из носа потекло. Захария указал на предназначавшийся ему складной стул.

— Может, вы могли бы сыграть одну песню до интервью, а в конце сыграть еще одну?

— Нет, — ответил Кац.

— Одну песню! Было бы так круто.

— Давай задавай свои вопросы. Все это и так достаточно унизительно.

Вопрос. Итак, Ричард Кац, с момента выхода «Безымянного озера» прошло три года, а с момента получения «Ореховым сюрпризом» «Грэмми» — ровно два. Расскажите о вашей жизни после таких масштабных перемен.

Ответ. На этот вопрос я отвечать не буду. Придумай что-нибудь получше.

В. Расскажите о вашем решении вернуться к ручному труду. Это связано с вашими музыкальными поисками?

О. И еще получше.

В. Ладно. Что вы думаете про революцию с МР3?

О. Ах да, революция. Приятно снова слышать это слово. Круто, что песня теперь стоит столько же, сколько пачка жвачки, да и хватает ее на столько же, а потом она теряет вкус, и приходится тратить еще один бакс. Эпоха, которая закончилась, скажем, вчера, — та эпоха, когда все притворялись, что рок бичует конформизм и консьюмеризм, а не является их помазанником, — в общем, эта эпоха меня изрядно раздражала. Для честности рок-н-ролла, да и для всей страны, очень хорошо, что мы наконец-то видим, что Боб Дилан и Игги Поп на самом деле всего лишь вечнозеленая жвачка.

В. То есть вы считаете, что рок утерял свою подрывную составляющую?

О. Я считаю, что в роке никогда не было подрывной составляющей. Это всегда была просто-напросто жвачка, мы просто притворялись, что это не так.

В. А что вы думаете о том, что Дилан отошел от акустики?

О. Раз уж речь зашла о древностях, давайте вспомним Французскую революцию. Помнишь того рокера, что написал «Марсельезу», — Жан-Жак Какой-то? — в 1792 году ее же на каждом углу играли, а потом вдруг крестьяне восстали и надавали аристократам. Вот эта песня изменила мир. Крестьянам не хватало правильного настроя. Остальное у них было — унижения, нищета, огромные долги, ужасные условия труда. Но без песни у них бы ничего не вышло. Санкюлоты изменили мир.

В. И что Ричард Кац собирается делать дальше?

О. Займусь политикой в качестве республиканца.

В. Ха-ха.

О. Серьезно. «Грэмми» была неожиданной честью. Я чувствую себя обязанным воспользоваться этим в год выборов. Мне дали возможность повариться в потоке поп-музыки, заняться производством жвачки и поубеждать четырнадцатилеток, что продукты Apple отражают стремление компании Apple сделать мир лучше. Делать наш мир лучше ведь круто, так? A Apple явно стремится улучшить мир, и айподы гораздо круче всех остальных МР3-плееров, поэтому они такие дорогие и не работают с программами других компаний, потому что — на самом деле не совсем ясно почему — в таком прекрасном мире самые крутые товары приносят совершенно возмутительную прибыль крохотной горстке обитателей этого прекрасного мира. Если посмотреть на все это, так сказать, в общем плане, сразу понятно, что покупка своего айпода сама по себе делает мир лучше. Это мне в республиканской партии и нравится: они дают самому решить, что сделает мир лучше. Это партия свободы, так ведь? Поэтому я и не понимаю, с чего вдруг эти нетерпимые моралисты-христиане так влияют на нее. Им возможность выбора как раз не по душе. Некоторые из них даже протестуют против поклонения деньгам и товарам. Я считаю, что айпод — это истинное лицо республиканской политики, и в интересах музыкальной индустрии — выйти вперед, проявить политическую активность и гордо заявить: мы, производители жвачки, не про социальную справедливость, точную или объективную информацию, осмысленный труд, внятную национальную идею, мудрые решения. Нет, мы не про это. Мы за то, чтобы свободно выбирать, что нам слушать, и плевали мы на все остальное. Мы высмеиваем тех, кто настолько плохо воспитан, что не хочет быть крутым, как мы. Мы каждые пять минут бездумно выдаем себе конфетку. Мы за постоянный контроль и эксплуатацию прав на интеллектуальную собственность. Мы за то, чтобы убеждать десятилеток потратить двадцать пять долларов на крутой силиконовый чехольчик для айпода, производство которого обошлось дочерней фирме Apple в тридцать девять центов.

В. Серьезно. В последние годы премия «Грэмми» стала весьма антивоенной. Многие номинанты высказывались по этому поводу прямо. Как вы считаете, успешные музыканты обязаны быть ролевыми моделями?

О. «Я-я-я», «купи-купи-купи», «туси-туси-туси». Сиди в своем мирке и играй с закрытыми глазами. Я хочу сказать, что мы уже отличные республиканские ролевые модели.

В. Если так, почему в последние годы на церемониях обязательно сидит цензор и следит, чтобы никто не высказался против войны? Вы хотите сказать, что Шерил Кроу — республиканка?

О. Надеюсь. Она кажется очень милой, было бы чертовски жаль, если бы она оказалась демократкой.

В. Она весьма определенно высказывалась против воины.

О. Ты считаешь, Джордж Буш на самом деле ненавидит геев? Что ему не накласть на аборты? Дик Чейни действительно считает, что Саддам Хусейн устроил 11-е сентября? Шерил Кроу производит жвачку, и я тебе это говорю как многолетний производитель того же. Тот, кому интересно, что Шерил Кроу думает про войну в Ираке, пойдет и купит дорогущий МР3-плеер просто потому, что его рекламирует Боно Вокс.

В. Но ведь в обществе должны быть лидеры, так? Вам не кажется, что корпоративная Америка пыталась давить на «Грэмми»? Заткнуть потенциальных лидеров антивоенного движения?

О. Ты хочешь, чтобы производители конфет сражались против кариеса? Использовали одну и ту же рекламу, чтобы продавать жвачку и рассказывать всем, что жвачка вредна? Я сейчас, конечно, пошутил насчет Боно, но он куда лучше интегрировался, чем весь остальной музыкальный мир. Если ты сколотил состояние, продавая жвачку, можно пойти дальше и продавать дорогущие айподы и стать еще богаче, а потом твои деньги и имя позволят тебе пройти в Белый дом и заняться какой-нибудь благотворительностью в Африке. Короче, будь мужчиной, смирись, признай, что тебе нравится быть частью правящей верхушки и что ты веришь в нее и сделаешь что угодно, лишь бы закрепиться в ней.

В. Вы хотите сказать, что поддерживаете вторжение в Ирак?

О. Я хочу сказать, что если бы кто-нибудь вроде меня поддерживал вторжение в Ирак, его бы никогда не случилось.

В. Давайте на минут вернемся к личности Ричарда Каца.

О. Нет уж, выключай диктофон. С меня довольно.

— Это было здорово! — воскликнул Захария, выключая диктофон. — Очень круто. Я прямо сейчас выложу все в Сеть и пошлю ссылку Кейтлин.

— У тебя есть ее адрес?

— Нет, но я знаю, у кого есть.

— Тогда завтра после школы приходите.

Кац спускался по Черч-стрит к станции скоростного поезда, окруженный привычным облаком раскаяния, которое всегда накрывало его после интервью. Его беспокоила не собственная грубость: грубить было его профессией. Его беспокоило, что он мог звучать жалко: никому не нужный талант, способный лишь поносить более успешных коллег. Он вновь продемонстрировал, кем, к сожалению, является на самом деле, и этот человек был ему отвратителен. А отвращение к самому себе — одно из простейших определений депрессии.

Вернувшись в Джерси-Сити, он заглянул в греческую забегаловку, где ужинал три-четыре раза в неделю, и вынес оттуда вонючий пакет, набитый низкосортным мясом и питой. За последние два с половиной года он так мало времени проводил в своей квартире, что та словно настроилась против него, не желая больше быть его домом. Немножко кокаина помогли бы делу и придали бы квартире дружелюбный лоск — но всего на несколько часов, максимум — дней, а затем все стало бы еще хуже. Единственной комнатой, которая ему по-прежнему хоть как-то нравилась, оставалась кухня, чье яростное флюоресцентное освещение вполне подходило его настроению. Он присел за старый эмалевый столик, чтобы отвлечься от вкуса съеденного ужина чтением Томаса Бернхарда, его нового любимого писателя.

За его спиной на барной стойке, заваленной немытой посудой, зазвонил телефон. «Уолтер Берглунд» — гласил определитель номера.

— Вот те раз, Уолтер, — ошеломленно сказал Кац. — И чего это тебе от меня понадобилось?

Вопреки всему его подмывало взять трубку: недавно он обнаружил, что скучает по Уолтеру; но в последний момент ему пришло в голову, что это может быть Патти. История с Молли Тремэйн научила его, что не следует пытаться спасти утопающую, пока сам не решишься утопиться. Потому он наблюдал с пирса, как Патти барахтается в воде и взывает о помощи. Что бы там она ни чувствовала, он не хотел об этом знать. Преимуществом бесконечных гастролей в поддержку «Безымянного озера» — под конец он мог во время концертов размышлять о чем-то своем, подсчитывать гонорары, думать о наркотиках и сожалеть о том, что наговорил в последнем интервью, не нарушая ритма и не пропуская ни единого аккорда, — было то, что слова песен утратили всякое значение и перестали вгонять его в ту тоску (по Молли, по Патти), которую он испытывал, когда писал их. Он даже думал, что гастроли изгнали тоску и из него самого. Но поднимать трубку звонящего телефона не собирался.

Автоответчик, впрочем, он проверил.

Ричард? Это Уолтер, Уолтер Берглунд. Может, ты этого не услышишь, ты, наверное, даже не в Америке, но я подумал, может, ты будешь в городе завтра. Я еду в Нью-Йорк по делам и хотел бы кое-что с тобой обсудить. Прости, что звоню в последний момент. Просто хотел узнать, как ты. Патти тоже передает привет. Надеюсь, у тебя все в порядке.

Чтобы удалить сообщение, нажмите клавишу 3.

Кац уже два года не говорил с Уолтером. Когда пауза в их общении очевидно затянулась, он решил, что Патти — то ли по глупости, то ли в минуту раскаяния — поведала мужу о произошедшем на Безымянном озере. Феминистические наклонности Уолтера и извращенные двойные стандарты заставили бы его вскоре простить Патти и возложить на Каца всю вину за предательство. Это, конечно, было забавно: в остальном неустрашимый Кац по-прежнему побаивался Уолтера и преклонялся перед ним. Отказав Патти, пожертвовав собственным удовольствием и жестоко разочаровав ее, чтобы сохранить их брак, Кац мгновенно вознесся на уолтеровский уровень совершенства, но все, что он получил взамен, — зависть к другу за бездумное обладание собственной женой. Он уговаривал себя, что, оборвав все контакты с Берглундами, делает им одолжение, но втайне боялся услышать, что у них все хорошо и спокойно.

Кац не мог сформулировать, что Уолтер значит для него. Привязанность его была так сильна во многом потому, что возникла в крайне восприимчивом подростковом возрасте, когда личность еще до конца не сформировалась. Уолтер просочился в его жизнь прежде, чем Ричард захлопнул дверь, ведущую в мир обычных людей, и связал свою судьбу с лузерами и отщепенцами. Уолтер, конечно, и сам был необычным: безнадежно наивный и в то же время проницательный, упрямый и эрудированный человек. Все усложнилось с появлением Патти, которая была еще необычнее Уолтера, хотя и пыталась в течение долгого времени доказать обратное, а потом усложнилось еще сильнее, когда Кац понял, что привязан к Патти не меньше, чем Уолтер, а к Уолтеру — гораздо сильнее, чем Патти. Это было странно. Встреча после долгой разлуки с Уолтером согревала сердце Каца сильнее, чем встреча с кем-либо еще. В этом чувстве было не больше сексуальности, чем в стояке, который появлялся при первом долгожданном вдохе кокаина или когда внезапно сходился пасьянс на компьютере. Но определенная химия в этом все же присутствовала. Это чувство определенно настаивало на том, чтобы называться любовью. Кац радовался, видя, что семья Берглундов растет, радовался тому, что знает их, радовался тому, что где-то там, на Среднем Западе, они живут своей славной жизнью и к ним можно заехать, если у него самого все идет не совсем славно. А потом он все разрушил, позволив себе провести ночь в летнем домике с бывшей баскетболисткой, знающей толк в узких тропках возможностей. В одну ночь теплый мирок, бывший его убежищем, провалился в горячий и жадный микрокосм вагины Патти. Он до сих пор не мог поверить, что период доступа туда был так скоротечно краток.

Патти тоже передает привет.

— На хрен, — сказал Кац, поедая гирос.[49]

Но, стоило на смену голоду прийти глубокому желудочному недовольству способами его удовлетворения, он перезвонил Уолтеру. К счастью, тот сам взял трубку.

— Ну что? — спросил Кац.

— А ты что? — парировал Уолтер с тошнотворным дружелюбием. — Скачешь туда-сюда?

— Ага, электрическое тело пою. Лихие времена.

— Все танцуешь.

— Точно. По камере окружной тюрьмы в Майами-Дейд.

— Да, я читал. Что ты забыл во Флориде?

— Телку из Южной Америки. Принял ее за человека.

— Да, я и подумал, что это все из-за репутации. Чтобы ее поддерживать, приходится идти на крайности. Помню, мы говорили об этом.

— Ну, мне уже, к счастью, не приходится об этом думать. Я соскочил.

— В смысле?

— Снова строю террасы.

— Террасы? Шутишь? Что за бред! Ты же должен громить гостиничные номера и писать свой самый мерзкий хит!

— Я устал. Занимаюсь достойным трудом.

— Но ты же зря тратишь свое время!

— Следи за языком. Я могу и обидеться.

— Правда, Ричард, ты же талантище. Нельзя же все бросать только из-за того, что людям случайно понравился один из твоих альбомов.

— Талантище. Типа как монстр в крестиках-ноликах. Мы вообще-то о поп-музыке говорим.

— Ого, — сказал Уолтер. — Не то я ожидал услышать. Думал, что ты пишешь новый альбом и готовишься к очередным гастролям. Знал бы, что ты строишь террасы, позвонил бы раньше. Не хотел тебя беспокоить.

— Да ладно, какое там «беспокоить».

— Ну ты же не звонил. Я думал, что ты занят.

— Mea culpa.[50] Как вы там поживаете? Все в порядке?

— Более-менее. Ты же знаешь, что мы переехали в Вашингтон?

Кац закрыл глаза и подхлестнул свои нейроны, чтобы те выдали ему соответствующее воспоминание.

— Да, — сказал он наконец. — Кажется, знаю.

— В общем, тут все непросто. Поэтому я и звоню. У меня есть для тебя предложение. У тебя есть время завтра днем? Ближе к вечеру.

— Вряд ли. Может, утром?

Уолтер объяснил, что завтра в полдень встречается с Робертом Кеннеди-младшим, а вечером должен вернуться в Вашингтон, чтобы в субботу утром вылететь в Техас.

— Мы могли бы поговорить по телефону, но моя помощница очень хочет с тобой познакомиться. Ты будешь работать именно с ней. Не хочется отнимать у нее все удовольствие.

— Твоя помощница, — повторил Кац.

— Лалита. Юная и потрясающая. На самом деле она живет над нами. Думаю, она тебе очень понравится.

От внимания Каца не ускользнули восхищение и энтузиазм, звучащие в голосе Уолтера, и след не то вины, не то восторга в словах «на самом деле».

— Лалита, — повторил он. — Что это за имя такое?

— Индийское. Бенгальское. Выросла она в Миссури. На самом деле она красавица.

— Ясно. И что она предлагает?

— Спасти планету.

— Ясно.

Кац подозревал, что Уолтер замыслил помахать перед ним этой Лалитой как наживкой, и его раздражало, что его считают так легко поддающимся влиянию. И все же он знал, что Уолтер просто так не назовет женщину красавицей, и потому был заинтригован.

— Ладно, я подумаю, может, получится кое-что отменить завтра днем, — сказал он.

— Отлично, — ответил Уолтер.

Что будет, то будет, а чему не суждено, того и не будет. По опыту Каца, телок было невредно заставлять ждать. Он позвонил на Уайт-стрит и сообщил Захарии, что встречу с Кейтлин придется отложить.

На следующий день, в 15:15, опоздав всего на четверть часа, он вошел в «Уолкерс» и увидел за угловым столиком Уолтера и индианку. Не успев дойти до них, он понял, что тут ему ничего не светит. В языке тела есть восемнадцать слов для обозначения доступности и подчинения, и Лалита обращала к Уолтеру добрую дюжину из них. Она походила на иллюстрацию выражения «смотреть в рот». Когда Уолтер поднялся из-за стола, чтобы обнять Каца, ее взгляд оставался прикованным к Уолтеру, и это было очень странно. Кацу до сих пор не приходилось видеть Уолтера в роли альфа-самца, кружащего женские головы. Он был одет в элегантный темный костюм. Набранный вес добавил ширины плечам и объема грудной клетке.

— Ричард, Лалита, — сказал Уолтер.

— Приятно познакомиться, — сказала Лалита, вяло пожимая ему руку и не сообщая, что рада чести познакомиться и является его давней поклонницей.

Кац рухнул в кресло, чувствуя, что словил удар с неожиданной стороны: вопреки всему, в чем он пытался себя убедить, он вожделел женщин Уолтера не вопреки их дружбе, а именно из-за нее. Последние два года его угнетали фанатичные восхваления, а теперь он разочарован, не услышав такого восхваления от Лалиты, не отрывающей глаз от Уолтера. Кожа у нее была темная, а фигура радовала глаз сочетанием округлостей и изящества: глаза, лицо и груди были круглым, шея и запястья — тонкими. Кац пробежал пальцами по волосам, стряхивая опилки и пыль. Его старый друг и соперник сиял от радости, глядя на него.

— Ну что? — сказал Кац.

— Даже не знаю, с чего начать, — ответил Уолтер. — Столько всего.

— Отличный костюм, кстати. Хорошо выглядишь.

— Правда? — Уолтер оглядел себя. — Лалита заставила купить.

— Твердила, что он ужасно одет, — сказала девушка. — Он уже десять лет не покупал новых костюмов.

В ее речи звучал легкий индийский акцент, слегка вибрирующий голос был абсолютно серьезен, и она говорила об Уолтере как о своей собственности. Если бы ее тело не источало желания угодить, Кац бы решил, что она уже им овладела.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — сказал Уолтер.

— Спасибо за вранье.

— Нет, правда. Похож на Кита Ричардса.

— А, вот это уже честно. Кит Ричардс похож на волка в бабулином чепце. В этой его повязке.

— Как вы считаете, Ричард похож на бабулю? — спросил Уолтер у Лалиты.

— Нет, — коротко сказала она.

— Так ты теперь в Вашингтоне, — сказал Кац.

— Да, странно все вышло. Я работаю на парня по имени Вин Хэйвен, он живет в Хьюстоне. Занимается нефтью и газом. Отец его жены был старым республиканцем, работал у Никсона, Форда и Рейгана. Оставил ей особняк в Джорджтауне, но они там почти не жили. Когда Вин основал трест, он устроил на первом этаже офис, а нам с Патти задешево продал второй и третий этаж. Сверху там еще маленькая квартирка для горничной, там живет Лалита.

— В Вашингтоне только двум людям удобнее добираться до работы, чем мне, — сказала Лалита. — Причем Уолтеру удобней, чем президенту. У нас одна кухня на всех.

— Звучит уютненько, — сказал Кац, глядя на Уолтера со значением, но тот не заметил его взгляда. — А что это за трест?

— Я же тебе рассказывал в прошлый раз.

— Я тогда столько всего употреблял, что мне теперь надо все по два раза повторять.

— Трест «Лазурные горы», — вмешалась Лалита. — Принципиально новый подход к охране природы. Это Уолтер придумал.

— Ну, вообще-то придумал это Вин.

— Но изначально идея исходила от Уолтера, — заверила Ричарда Лалита.

Официантка (ничего особенного, Кац ее уже вычеркнул из списка) приняла заказ на кофе, и Уолтер принялся излагать историю треста «Лазурные горы». Вин Хэйвен, сказал он, человек весьма необычный. Они с женой, Кики, страстно любят птиц и дружат с Джорджем и Лорой Буш и с Диком и Линн Чейни. Умело теряя деньги на строительстве нефтяных и газовых скважин в Техасе и Оклахоме, Вин сколотил девятизначное состояние. Теперь он постарел, а поскольку детей у них с Кики не было, он решил спустить больше половины своего состояния на сохранение одного-единственного вида птиц: голубого лесного певуна, который, как объяснил Уолтер, был не только прелестным созданием, но и быстрее всего вымирающим видом певчих птиц в Северной Америке.

— Это наш символ, — сказала Лалита, вытаскивая из портфеля проспект. Изображенный на обложке певун показался Ричарду ничем не примечательным. Маленький, синий и глупый.

— Птица как птица, — сказал он.

— Дело же не в птице, — ответила Лалита. — Это гораздо шире. Послушайте, как это видит Уолтер.

Как это видит Уолтер! Кац начал подозревать, что истинной целью этой встречи было желание Уолтера похвалиться поклонением юной девушки. Голубой лесной певун, объяснил Уолтер, размножается исключительно в лиственных лесах с умеренным климатом и особенно распространен в Аппалачах. Самая здоровая популяция обитает на юго-западе штата Вирджиния, и Вин Хэйвен, благодаря своим связям в индустрии невозобновляемой энергии, решил совместно с угольными компаниями создать огромный частный заповедник для певунов и прочих обитателей лиственных лесов, находящихся под угрозой вымирания. У угольных компаний были причины опасаться, что в соответствии с Актом об угрожаемых видах певуна скоро внесут в перечень птиц, близких к угрозе вымирания, что может помешать им свободно вырубать леса и взрывать горы. Вин считал, что их можно убедить помочь певуну, чтобы тому не дали охранный статус, а компании получили хорошие отзывы в прессе, продолжая при этом добывать уголь. Так Уолтер получил должность исполнительного директора треста. Работая в природоохранной организации в Миннесоте, он наладил хорошие отношения с горнодобывающими предприятиями, а теперь проявлял редкую готовность вступить в конструктивный диалог с угольными компаниями.

— До Уолтера у мистера Хэйвена на собеседовании было с полдюжины кандидатов! — рассказывала Лалита. — Некоторые вставали и выходили прямо посредине беседы. Это все узость мышления и страх перед критикой. Никто, кроме Уолтера, не увидел в этом предложении возможностей для человека, готового рискнуть и не цепляющегося за общепринятые условности.

Уолтер поморщился, не скрывая, впрочем, удовольствия.

— У этих людей работа была гораздо лучше, чем у меня, — заметил он. — Им было что терять.

— Но что же они за экологи, если заботятся о сохранении рабочего места больше, чем об охране природы!

— А что им делать, у них есть семьи и свои обязанности.

— Но ведь у вас тоже!

— Смирись, чувак, просто ты — совершенство, — недобро сказал Кац. Он все еще надеялся, что, когда они встанут, обнаружится, что у Лалиты огромная задница или толстые бедра.

Чтобы спасти голубого лесного певуна, продолжил Уолтер, трест намеревается создать в Вайоминге, на западе Вирджинии, свободную от дорог территорию площадью в сто квадратных миль под рабочим названием «Лазурная сотня» и окружить ее «буферной зоной», где можно будет охотиться и пользоваться транспортом. Чтобы купить права на работу на поверхности и разработку такого большого участка, тресту придется разрешить добывать уголь методом открытых разработок на трети этой территории. Остальных претендентов отпугнуло именно это. С экологической точки зрения открытые разработки в их нынешнем виде неприемлемы: скальный гребень взрывают, чтобы оголить угольные пласты, битый камень засыпает окрестные долины, уничтожая полные жизни ручьи. Уолтер, однако, полагал, что при разумном руководстве усилия по восстановлению экологического баланса окажутся куда более действенными, чем кажется многим; а главное достоинство полностью выработанного месторождения состоит в том, что его больше никто не будет трогать.

Кац понял, что соскучился по спорам с Уолтером.

— Но разве мы не собирались оставить уголь под землей? — спросил он. — Мы же ненавидели уголь.

— Это долгий разговор, — ответил Уолтер. — В другой раз.

— У Уолтера есть потрясающие идеи насчет органического топлива, — вмешалась Лалита.

— В общем, мы смотрим на эту проблему реалистично, — подытожил Уолтер.

Прекрасно было и то, продолжал Уолтер, что трест вкладывал деньги в Южную Америку, где лесной певун, подобно множеству североамериканских певчих птиц, проводил зимы. Андские леса исчезали с устрашающей скоростью, и в последние два года Уолтер ежемесячно ездил в Колумбию, скупая там большие участки земли, налаживая отношения с неправительственными организациями, поддерживающими экотуризм, и помогая крестьянам заменять дровяные печи на электрические и солнечные батареи. Доллар по-прежнему высоко ценился в южном полушарии, и южноамериканская часть Общеамериканского птичьего заповедника уже была подготовлена.

— Мистер Хэйвен не собирался ничего строить в Южной Америке, — сказала Лалита. — Он даже не думал об этом, пока Уолтер не подал ему эту идею.

— Помимо всего прочего, — продолжил Уолтер, — я подумал, что создание парка, объединяющего два континента, может положительно сказаться на образовании. Поможет людям понять, что в природе все взаимосвязано. Мы надеемся со временем проспонсировать создание маленьких заповедников на пути миграции певуна, в Техасе и в Мексике.

— Здорово, — тупо сказал Кац. — Хорошая идея.

— Отличная идея, — согласилась Лалита, уставившись на Уолтера.

— Дело в том, — сказал Уолтер, — что земля исчезает так быстро, что ждать, пока о ней позаботится правительство, бессмысленно. Правительство избирается большинством, которому плевать на биологическое разнообразие. А вот миллиардерам, как правило, не плевать. Они не хотят полностью загадить планету, потому что надеются, что именно их наследникам достанет денег, чтобы полностью ею насладиться. Вин Хэйвен начал устраивать заповедники на своих ранчо в Техасе, потому что ему нравилось охотиться на крупных птиц и наблюдать за мелкими. Эгоизм, да, но обе стороны выигрывают. Что же касается изоляции как способа остановки развития, гораздо проще обратить несколько миллиардеров, чем научить уму-разуму американских избирателей, которые крайне довольны своим кабельным телевидением, приставками и широкополосным Интернетом.

— К тому же тебе бы вряд ли захотелось, чтобы по твоим заповедникам носилось триста миллионов американцев, — добавил Кац.

— Точно. Это уже был бы не заповедник.

— То есть, грубо говоря, ты перешел на темную сторону.

Уолтер рассмеялся:

— Пожалуй.

— Вам надо познакомиться с мистером Хэйвеном, — обратилась Лалита к Кацу. — Он очень интересный человек.

— Я думаю — дружить с Джорджем и Диком!

— Дело не в этом, Ричард, — сказала она. — Совсем не в этом.

Ее очаровательное произношение возбуждало в Каце желание перечить.

— Он же охотник. Так, наверное, и на охоту с Диком ходит?

— С Диком они на самом деле иногда охотятся, — сказал Уолтер. — Но Хэйвены едят дичь и заботятся о дикой природе на своей земле. Охота — это ерунда. Да и чета Бушей не составляет проблемы. Когда Вин приезжает в город, он смотрит матчи «Лонгхорнов» в Белом доме, а в перерывах обрабатывает Лору. Ему удалось заинтересовать ее морскими птицами на Гавайях. Думаю, скоро там начнется работа. Нет, Буши сами по себе — это не проблема.

— А в чем проблема? — спросил Кац.

Уолтер и Лалита обменялись беспокойными взглядами.

— Ну, проблем несколько, — начал Уолтер. — В том числе и денежная. Учитывая, сколько мы тратим на Южную Америку, было бы неплохо получить какое-нибудь финансирование в Западной Вирджинии. Да и вся эта история с открытой разработкой оказалась не из легких. Местные активисты демонизируют угольную индустрию, а особенно ОР.

— ОР — это открытые разработки, — пояснила Лалита.

— «Нью-Йорк таймс» предоставляет Бушу и Чейни спокойно шастать по Ираку, но не перестает гнать эти чертовы передовицы об ужасах ОР, — продолжил Уолтер. — Никто — ни на федеральном уровне, ни на уровне штата, ни в частном порядке — не хочет участвовать в проекте, который предполагает пожертвование горными хребтами и изгнание несчастных семей с земли их предков. Они и слышать ничего не хотят о восстановлении лесов, создании рабочих мест в экологии. Вайоминг — это пустошь, от нашего проекта страдает менее двух сотен семей. Но все это представляется как противопоставление злобных корпораций и беспомощных простых людей.

— Так глупо, — сказала Лалита. — Они даже не слушают Уолтера. Он говорит о восстановлении экологического баланса, но люди просто затыкают уши, когда он входит в комнату.

— Еще есть такая штука, как региональная программа по возрождению лесов Аппалачей. Рассказать подробнее?

— За вами так интересно наблюдать, когда вы обо всем этом говорите, — сказал Кац.

— В общем, если вкратце, то причины дурной славы открытых разработок в том, что большинство обладателей прав на проведение работ на поверхности не настаивают на правильном восстановлении земли. Ведь прежде чем угольная компания воспользуется своими правами на разработку и вскроет гору, она должна подписать обязательство, которое гасится, только когда земля восстановлена. Но проблема в том, что эти владельцы забирают себе голые, плоские, проседающие равнины в надежде, что туда придет какой-нибудь застройщик и возведет шикарные кондоминиумы, хотя эти земли и находятся черт знает где. Если правильно восстановить землю, там может вырасти пышный и биологически разнообразный лес. Четыре фута растительного грунта и выветренного песчаника вместо стандартных восемнадцати дюймов. Проследить за тем, чтобы грунт не был спрессован. И высадить в нужный сезон нужное количество быстро и медленно растущих растений. Такой лес будет даже лучше для певунов, чем тот вторичный лес, что рос там раньше. Так что мы не только о птицах заботимся, мы показываем всем пример правильного поведения. Но борцы за окружающую среду не хотят знать, как надо поступать, потому что тогда угольные компании будут выглядеть менее гнусно, а открытые разработки — более приемлемо. Поэтому мы не можем получить внешнее финансирование, а общественное мнение настроено против нас.

— Проблема заключается в том, — продолжила Лалита, — что нам предлагались либо слишком маленькие парки, в которых не мог бы гнездиться певун, либо там надо было слишком много места отдавать угольным компаниям.

— А это было бы и в самом деле ужасно, — добавил Уолтер.

— И мы не можем слишком часто спрашивать мистера Хэйвена о деньгах.

— Похоже, у вас хлопот по уши, — заметил Кац. — Был бы я миллиардером, уже вытащил бы чековую книжку.

— Есть проблемы и похуже, — сказала Лалита. Ее глаза странно блестели.

— Тебе еще не скучно? — спросил Уолтер.

— Вовсе нет. Я в последнее время несколько изголодался по интеллектуальным импульсам.

— В общем, дело в том, что у Вина оказались и другие мотивы.

— Богачи как дети! — воскликнула Лалита. — Гребаные детишки.

— Можете повторить? — попросил Кац.

— Что?

— Гребаные. Очень мило прозвучало.

Она зарумянилась; стрела мистера Каца попала в цель.

— Гребаные-гребаные-гребаные, — радостно сказала она для него. — Я раньше работала в комитете по регулированию судоходства и рыбных промыслов, и каждый год мы устраивали торжественный ужин. Богачи с радостью жертвовали по двадцать тысяч долларов, но только если в конце вечера мы дарили им пакетик с подарками. Там был какой-то хлам, который жертвовал кто-то еще, но если не подарить им такой пакетик, на следующий год они не дадут ни цента.

— Ты должен пообещать, что ни с кем не будешь об этом говорить, — обратился Уолтер к Ричарду.

— Обещаю.

Трест «Лазурные горы», сказал Уолтер, был зачат весной 2001 года, когда Вин Хэйвен отправился в Вашингтон, чтобы поучаствовать в печально знаменитой встрече специалистов по энергетике: Дик Чейни по-прежнему тратит доллары налогоплательщиков, чтобы защитить участников той встречи от закона о свободе информации. В один из вечеров после усиленного обсуждения энергетики Вин заговорил за коктейлем с председателями компаний «Нардон энерджи» и «Бласко» и озвучил им проблему лесного певуна. Убедив их, что не шутит и действительно хочет спасти от вымирания птицу, на которую даже нельзя охотиться, Вин пришел с ними к соглашению: ему предлагалось купить землю, на которой будут производиться открытые разработки, но затем там будет на веки вечные восстановлен лес. Поступая на должность исполнительного директора треста, Уолтер знал об этом соглашении. Не знал он о другом — и это вскрылось только недавно, — что вице-президент в ту же неделю в 2001 году в приватной беседе намекнул Вину Хэйвену, что президент собирается внести некоторые поправки в нормативные акты и налоговый кодекс, чтобы сделать возможным добычу природного газа в Аппалачах. После чего Вин стал скупать права на выработку недр, но не только в Вайоминге, но и в других частях Западной Вирджинии, некоторые из которых были уже выработаны или вовсе никогда не имели угля. Эти закупки, казалось бы, бесполезных прав вызвали бы протесты, сказал Уолтер, если бы Вин не убедил всех, что занимает место для будущих заповедников треста.

— Короче говоря, — продолжила Лалита, — он использовал нас как прикрытие.

— Не следует, впрочем, забывать, — вставил Уолтер, — что Вин действительно любит птиц и очень много делает для лесного певуна.

— Он просто хотел получить свой пакетик с подарками, — сказала Лалита.

— И выходит, что пакетик немаленький. Все это пока что не попало в зону общественного внимания и ты мог ничего об этом не слышать, но Западная Вирджиния будет вся на хрен выбурена. Пока мы здесь сидим, там уничтожаются сотни тысяч акров земли, которая, как мы считали, будет навеки сохранена. Если говорить о фрагментации и разобщении, то это так же плохо, как все, что делает угольная индустрия. Когда ты получаешь права на выработку недр, это дает тебе практически полную свободу действий, даже на общественной земле. Можно строить дороги, бурить источники, сутки напролет шуметь оборудованием и сверкать огнями.

— А тем временем права, принадлежащие вашему боссу, внезапно сильно подорожали, — сказал Кац.

— Точно.

— А он продает землю, которую якобы покупал для вас.

— Часть ее, да.

— Офигеть.

— Ну, он все еще тратит кучу денег. И он собирается предпринять меры, чтобы смягчить негативные последствия от бурения там, где права еще принадлежат ему. Но ему придется продать кучу прав, чтобы покрыть огромные расходы, которых мы надеялись избежать, если бы общественное мнение было на нашей стороне. Короче, он и не собирался вкладывать в трест столько, сколько я полагал.

— Другими словами, вас надули.

— До некоторой степени. Птичий заповедник у нас будет, но меня надули. И пожалуйста, не обсуждай это ни с кем.

— И что это все значит? — спросил Кац. — Ну, кроме того, что я был прав и дружба с Бушем действительно означает переход на сторону зла.

— Это значит, что мы с Уолтером стали наемными бандитами, — ответила Лалита, продолжая странно сверкать глазами.

— Не бандитами, — торопливо запротестовал Уолтер. — Не говори так. Мы не бандиты.

— Вообще-то бандиты.

— «Бандиты» у вас тоже отлично звучат, — обратился Кац к девушке.

— Нам по-прежнему нравится Вин, — сказал Уолтер. — Он уникальный человек. Мы просто решили, что, раз уж он с самого начала не был с нами честен, нам тоже не обязательно быть с ними честными.

— Мы хотим показать вам кое-какие карты и графики, — сказала Лалита, копаясь в своем портфеле.

«Уолкерс» наполнила первая волна посетителей: водители грузовиков и копы из полицейского участка за углом наводнили столики и заблокировали подход к барной стойке. На улице, где никак не заканчивался долгий предвесенний февральский день, скапливалась пятничная пробка. В параллельной вселенной, окутанной дымкой нереальности, Кац по-прежнему стоял на крыше дома на Уайт-стрит, целеустремленно заигрывая с цветущей Кейтлин. Сейчас она казалась не стоящей усилий. Хотя на природу Кацу было плевать, он завидовал Уолтеру, который решил сразиться с дружками Буша, этими мерзкими ублюдками, и попытаться обыграть их в их собственной игре. По сравнению с производством жвачки или строительством это казалось очень интересным занятием.

— Для начала я согласился на эту работу, — поделился Уолтер. — Я просто спать по ночам не мог. Не мог терпеть того, что происходит со страной. Клинтон вообще ничего не сделал для окружающей среды. Ни хре-на. Он хотел, чтобы все плясали под Fleetwood Mac. «Не переставай думать о завтрашнем дне»? Да херня это все. О природе завтрашнего дня он точно не думал. А Гор был слишком тюфяком, чтобы поднять зеленый флаг, и слишком милягой, чтобы по-настоящему сражаться во Флориде. В Сент-Поле мне было еще терпимо, но мне все время приходилось ездить по штату по работе, и каждый раз, когда я выезжал за пределы города, мне словно кислоту в лицо плескали. Застройка низкой плотности, она же фрагментация, — хуже всего. И повсюду внедорожники, снегоходы, гидроциклы, мотовездеходы, двухакровые лужайки. Гребаные зеленые одновидовые, вычищенные химикатами лужайки.

— Я нашла карты, — сказала Лалита.

— Да, здесь хорошо виден процесс фрагментации. — Уолтер протянул Кацу две ламинированные карты. — На первой — состояние среды на 1900 год, на второй — на 2000-й.

— Экономический рост, ясно, — заметил Кац.

— Застройка проводилась абсолютно бессмысленно. Если бы все не было так фрагментировано, нам бы хватило места для обустройства других видов птиц.

— Об этом приятно помечтать, согласен, — согласился Кац. Оглядываясь назад, было ясно, что все предвещало, что его друг станет одним из тех, кто таскает с собой брошюрки и проспекты на все случаи жизни. Но его по-прежнему удивляло, в какого злобствующего типа Уолтер превратился за последние два года.

— Вот из-за этого я по ночам и не спал, — сказал Уолтер. — Из-за фрагментации. Эта проблема есть везде. Как интернет или кабельное телевидение — нет никакой централизации, никакого общественного соглашения, в воздухе просто носятся мириады частичек отвлекающего шума. Невозможно уже просто сесть и нормально поговорить — вокруг сплошной дешевый мусор и дерьмовое развитие. Все настоящее, подлинное, честное отмирает. С интеллектуальной и культурной точки зрения мы скачем по миру как бильярдные шары, возбуждаемые ближайшими случайными раздражителями.

— В интернете есть неплохая порнушка, — вставил Кац. — Мне говорили.

— В Миннесоте мне не удавалось добиться никакой системности. Мы просто собирали разрозненные кусочки. В Северной Америке обитает примерно шесть сотен видов птиц, и треть из них страдает от фрагментации. Идея Вина заключалась в том, что, если две сотни богачей выберут по одному виду птиц каждый и оградят от фрагментации их ареалы обитания, мы сумеем спасти их всех.

— Лесной певун — очень привередливая птичка, — сказала Лалита.

— Он обитает на верхушках деревьев в зрелых лиственных лесах. Как только птенцы обучаются полету, семейство перебирается в подлесок для безопасности. Но леса вырубают ради древесины и угля, а в порослевых лесах нет достаточно густого подлеска, и все они разбиты на части дорогами, фермами, шахтами, что делает певуна легкой добычей для кошек, енотов и ворон.

— В общем, не успеете оглянуться, как лесному певуну придет конец, — подытожила Лалита.

— Звучит пугающе, — признал Кац. — Хотя это всего лишь одна птичка.

— У каждого вида есть неотчуждаемое право на существование, — завил Уолтер.

— Конечно. Разумеется. Я просто пытаюсь понять, откуда ноги растут. В колледже ты птицами не интересовался. Тогда тебя больше интересовали перенаселение и ограничение рождаемости.

Уолтер и Лалита снова переглянулись.

— Мы ждем вашей помощи именно в том, что касается перенаселения.

Кац расхохотался:

— Я уже и так делаю все, что могу.

Уолтер тем временем шуршал ламинированными страницами.

— Во время бессонницы я начал разматывать клубок обратно, — принялся объяснять он. — Помнишь разные виды причин у Аристотеля? Производящая, формальная, конечная? В общем, дикие кошки и вороны, которые разоряют гнезда, являются производящей причиной вымирания певунов. А формальная причина — фрагментация. Но что такое конечная причина? Конечная причина — это корень практически всех наших проблем. Конечная причина заключается в том, что на этой планете слишком много людей. Особенно ясно это становится в Южной Америке. Да, потребление на душу населения растет, а китайцы нелегально уничтожают ресурсы. Но в действительности проблема в избытке населения. Шесть детей на одну семью против полутора. Люди выбиваются из сил, чтобы прокормить детей, которых им велит иметь Папа Римский в своей безграничной мудрости, и загрязняют окружающую среду.

— Видели бы вы то, что нам довелось увидеть в Южной Америке, — добавила Лалита. — Узкие дороги, ужасная гарь из-за плохих моторов и дешевого бензина, голые горы и в каждой семье по восемь-десять детей. Омерзительно. Как-нибудь поезжайте с нами, посмотрим, понравится ли вам. Скоро так будет и у нас.

Чокнутая, подумал Кац. Знойная, но чокнутая. Уолтер протянул ему ламинированную таблицу с графиками.

— Только в Америке, — сказал он, — за следующие сорок лет население возрастет на пятьдесят процентов. Подумай о том, как переполнены пригороды уже сейчас, подумай о пробках, об уроне, который мы наносим природе, о том, как расползаются города, и о нашей зависимости от иностранной нефти. И прибавь к этому пятьдесят процентов. И это в Америке, где теоретически могло бы разместиться и больше народу. А теперь подумай о мировом углеродном выхлопе, о геноциде и голоде в Африке, об арабских нищих радикалах, о незаконном отлове рыбы в океанах, о нелегальных израильских поселениях, о китайских нападках на Тибет, о миллионах бедняков в Пакистане, где есть ядерное оружие: почти все мировые проблемы можно было бы решить или облегчить, если бы в мире было меньше людей. Но тем не менее, — он протянул Кацу следующую таблицу, — к 2050 году на свет появится еще миллиард человек. Другими словами, на земле прибавится столько человек, сколько на ней было, когда мы с тобой еще монетки в ЮНИСЕФовские коробочки бросали.[51]

Те мизерные усилия, которые мы предпринимаем для спасения природы и сохранения хоть какого-то качества жизни, просто ничто перед голыми цифрами: люди могут изменить свои потребительские привычки. Это сложно, долго, но не невозможно — но если население будет продолжать расти, ничего не поможет.

— Вот это уже звучит знакомо, — сказал Кац. — Припоминаю массу споров на эту тему.

— В колледже я был повернут на этой теме. Но потом, как ты знаешь, тоже занялся размножением.

Кац поднял брови. Размножение — это интересный термин, когда речь идет о жене и детях.

— На свой лад я был частью культурного сдвига, который происходил в восьмидесятые и девяностые. В семидесятые о перенаселении говорили много — Пол Эрлих, Римский клуб, нулевой прирост, все дела. А потом внезапно перестали даже упоминать. Сначала это было связано с Зеленой революцией — то есть многие регионы по-прежнему голодают, но масштабы уже не такие катастрофические. А потом контроль рождаемости приобрел дурную политическую славу. В тоталитарном Китае проводят политику одного ребенка, Индира Ганди пропагандирует насильственную стерилизацию, и американских сторонников нулевого прироста начинают называть нативистами[52] и расистами. Либералы пугаются и замолкают. Даже Клуб Сьерра[53] умолк. А консерваторам, разумеется, было по хрен, потому что вся их идеология строится на эгоистичном наплевательстве на будущее, господнем плане и так далее. И теперь вся эта проблема похожа на опухоль — ты знаешь, что она растет внутри, но предпочитаешь просто не думать об этом.

— И какое отношение это имеет к вашему лесному певуну? — поинтересовался Кац.

— Самое непосредственное, — горячо ответила Лалита.

— Как я уже говорил, — продолжил Уолтер, — мы решили, что можем вольно интерпретировать миссию треста, которая заключается в спасении певуна. Мы продолжаем разматывать клубок проблем и в конечном итоге приходим к конечной проблеме, к неподвижному двигателю: в 2004 году абсолютно не модно и даже вредно говорить о снижении роста населения.

— И я спросила Уолтера, — продолжила Лалита, — знает ли он кого-нибудь очень крутого.

Кац засмеялся и замотал головой.

— О нет, — сказал он. — Нет-нет-нет.

— Слушай, Ричард, — сказал Уолтер. — Консерваторы победили. Они превратили демократов в правоцентристскую партию. Они заставили всю страну на каждом бейсбольном матче высшей лиги петь «Боже, храни Америку» с ударением на «Боже». Они победили во всем, но особенно — на культурном фронте и особенно — в том, что касается детей. Теперь единственное, с чем все согласны, — это то, что иметь множество детей — прекрасно. Чем больше — тем лучше. Кейт Уинслет беременна, ура-ура. Какая-то кретинка в Айове родила восьмерню, ура-ура. Разговоры о бесполезности внедорожников прекращаются в ту же секунду, когда люди заявляют, что покупают их, чтобы защитить своих драгоценных детишек.

— Ну, в мертвых детях тоже хорошего мало, — заметил Кац. — Вы же не собираетесь пропагандировать детоубийство?

— Разумеется, нет, — ответил Уолтер. — Мы просто хотим, чтобы люди стеснялись того, что у них есть дети. Как стесняются курильщики, толстяки и те, кто водит внедорожники, — если, конечно, у них нет детей. Как стесняются те, кто живет в доме площадью четыре тысячи квадратных футов на двухакровом поле.

— Рожайте, если вам так угодно, но не надейтесь, что вас кто-нибудь поздравит. Вот что мы хотим всем внушить, — заявила Лалита. Кац посмотрел в ее безумные глаза.

— А сами вы детей не хотите.

— Нет, — сказала она, не отводя взгляда.

— Вам сколько, двадцать пять?

— Двадцать семь.

— Лет через пять ваше мнение может измениться. Таймер обычно срабатывает где-то около тридцати. По крайней мере, по моему опыту с женщинами.

— Мой не сработает, — ответила она и еще шире распахнула свои и без того круглые глаза.

— Дети прелестны, — сказал Уолтер. — Дети всегда были смыслом жизни. Ты влюбляешься, рожаешь детей, потом они вырастают, влюбляются и размножаются. Это и было всегда целью жизни. Беременность. Новая жизнь. Но беда в том, что новые жизни хороши и прекрасны с индивидуальной точки зрения, но для всего мира в целом чем больше жизни тем больше смерти. И не самой приятной смерти тоже. В следующие сто лет мы можем потерять половину видов живых организмов. Нам предстоит самое крупное вымирание со времен мелового периода. Сначала будут полностью уничтожены мировые экосистемы, потом начнется массовый голод и/или болезни и/или убийства. То, что кажется нормальным на индивидуальном уровне, в глобальном масштабе омерзительно и неприемлемо.

— Это похоже на проблему с кошками, — сказала Лалита.

— С кем? — переспросил Ричард.

— С кошками. Все любят своих кошечек и выпускают их побегать по травке. Это же всего-навсего один котик, ну сколько птиц он убьет? Каждый год в США домашние и дикие кошки убивают один миллиард певчих птиц. Это одна из причин, почему певчие птицы в Северной Америке вымирают. Но всем плевать, потому что все любят своих кошечек.

— Никому не хочется об этом думать, — добавил Уолтер. — Все хотят жить своей нормальной жизнью.

— Мы хотим, чтобы вы помогли привлечь общественное внимание к этой проблеме, — сказала Лалита. — Проблеме перенаселения. У нас нет денег, чтобы заниматься планированием семей и образованием женщин за рубежом. Мы занимаемся охраной природы и вымирающих видов. Как нам быть? Как заставить правительство и неправительственные организации пятикратно увеличить финансирование контроля рождаемости?

Кац улыбнулся Уолтеру.

— Ты ей рассказал, что мы это уже проходили? Рассказ про те песни, которые ты пытался заставить меня написать?

— Нет, — ответил Уолтер. — Но помнишь, что ты говорил? Что никто не будет тебя слушать, потому что ты не знаменит.

— Мы собирали о вас информацию в интернете, — сказала Лалита. — Очень многие известные музыканты заявляли, что любят вас и «Травмы».

— «Травмы» умерли, солнышко. «Ореховый сюрприз» тоже.

— Наше предложение таково. Сколько бы денег ты ни зарабатывал стройкой, пока будешь работать с нами, будешь получать гораздо больше. Нам видится какой-нибудь летний музыкально-политический фестиваль, может быть, на западе Вирджинии, с кучей крутых звезд, которые будут привлекать внимание к проблемам перенаселения. Целевая аудитория — молодежь.

— Мы готовы рекламировать летние стажировки для студентов по всей стране, — продолжила Лалита. — И в Канаде, и в Южной Америке. Мы можем оплатить двадцать-тридцать стажировок из средств дискреционного фонда[54] Уолтера.

— Вин не вмешивается в дела этого фонда, — пояснил Уолтер. — Пока мы занимаемся певуном, руки у нас развязаны.

— Но надо действовать быстро, — сказала Лалита. — Молодежь уже думает, чем заняться этим летом. Мы должны связаться с ними в течение ближайших недель.

— Для начала нам нужны твое имя и твоя фотография. Если можешь сняться на видео — отлично. Если можешь написать для нас пару песен — еще лучше. Если можешь позвонить Джеффу Твиди, Бену Гиббарду[55] и Джеку Уайту[56] и найдешь людей, которые готовы работать на фестивале pro bono[57] или проспонсировать его, — великолепно.

— Кроме того, было бы замечательно, если бы можно было обещать стажерам, что они будут работать непосредственно с вами, — подхватила Лалита.

— Даже обещание минимального контакта подействует отлично, — добавил Уолтер.

— Мы могли бы написать на плакатах: «Этим летом в Вашингтоне вас ждет рок-звезда Ричард Кац» — или что-то в этом роде, — сказала Лалита.

— Нам нужно, чтобы это было круто, чтобы это стало модным, — заключил Уолтер.

Кац под этим напором ощутил печаль и отчуждение. Уолтер с этой девушкой явно слишком много думали о том, как хреново все вокруг. Они ухватились за одну идею и заставили друг друга поверить в нее. Надули пузырь, который оторвал их от реальности и унес вдаль. Они, казалось, не видели, что живут в мире с населением в два человека.

— Не знаю, что и сказать, — сказал Кац.

— Скажите «да»! — воскликнула Лалита, сверкая глазами.

— Я пару дней пробуду в Хьюстоне, — сказал Уолтер, — но я пошлю тебе пару ссылок, и мы можем снова встретиться в четверг.

— Или просто соглашайтесь прямо сейчас, — добавила Лалита.

Их радостное ожидание напоминало невыносимо яркую лампу. Кац отвернулся от нее и сказал, что еще подумает.

Прощаясь с девушкой на улице, он удостоверился, что с ее задом все в порядке, но теперь это казалось неважным, просто его печаль из-за Уолтера стала еще острее. Девушка направлялась в Бруклин, чтобы повидаться с подругой по колледжу. Поскольку до дома Кац мог добраться и от Пенн-стейшн, он дошел с Уолтером до Канал-стрит. Над ними в сгущающихся сумерках дружелюбно сияли окна самого перенаселенного острова в мире.

— Господи, как я люблю Нью-Йорк, — сказал Уолтер. — В Вашингтоне есть что-то глубоко неправильное.

— Здесь тоже много чего не совсем правильно, — ответил Кац, уступая дорогу несущейся на всех парах мамаше с коляской.

— Но здесь по крайней мере все настоящее. Вашингтон — это абстракция. Там сплошная борьба за власть, и ничего больше. Конечно, круто жить рядом с Сайнфелдом,[58] Томом Вулфом[59] или Майком Блумбергом,[60] но в Нью-Йорке это не главное. А в Вашингтоне все буквально спорят, сколько метров от их дома до дома Джона Керри.[61] Кругом скучища, единственное, что заводит людей, — близость к власти. Полностью фетишистская культура. Люди чуть ли не кончают, когда рассказывают, что на конференции сидели рядом с Полом Вулфовицем[62] или что Гровер Норквист[63] пригласил их на завтрак. Все круглые сутки сходят с ума, стараясь построить отношения со властью. Даже с черными что-то не так. Нищим и черным в Вашингтоне быть куда хуже, чем где-либо еще. Тебя не боятся, тебя не замечают.

— Напомню, что Bad Brains[64] и Ян Маккей[65] родом из Вашингтона.

— Это чистая случайность.

— Но мы-то в молодости восхищались ими.

— Господи, как я люблю нью-йоркское метро! — воскликнул Уолтер, спускаясь вслед за Ричардом на зассанную окраинную платформу. — Там и должны жить люди. Высокая плотность! Высокая эффективность!

Он лучезарно улыбнулся скучающим прохожим.

Кацу захотелось спросить о Патти, но у него не хватило духу произнести ее имя.

— У этой телки есть кто-нибудь? — спросил он.

— У Лалиты? Да. Она с колледжа встречается с одним и тем же парнем.

— Он тоже с вами живет?

— Нет, он живет в Нэшвилле. Закончил медицинскую школу в Балтиморе, теперь учится в интернатуре.

— Но она живет в Вашингтоне.

— Она очень много дала этому проекту, — сказал Уолтер. — И, честно говоря, мне кажется, что парню этому недолго осталось. Он очень старомодный индиец. Устроил огромный скандал, когда она отказалась переезжать с ним в Нэшвилл.

— А что ты ей посоветовал?

— Старался помочь ей отстаивать свои убеждения. Если бы хотел, он мог бы устроиться в Вашингтоне. Я сказал ей, что она не должна жертвовать всем ради его карьеры. У нас с ней отцовско-дочерние отношения. У нее очень консервативные родители. Мне кажется, что ей нравится работать с тем, кто в нее верит и смотрит на нее не просто как на будущую жену.

— Так, чисто для галочки, уточню: ты же в курсе, что она в тебя влюблена?

Уолтер покраснел.

— Не знаю. Может, немножко. Вообще-то мне кажется, что это скорее интеллектуальная идеализация. Скорее как у дочери с отцом.

— Давай, чувак, мечтай. Думаешь, я поверю, что ты ни разу не представлял себе эти глаза сияющими между твоих коленей.

— Господи, нет, конечно. Я стараюсь о таком не думать. Особенно про коллегу.

— Но у тебя, должно быть, не всегда получается.

Уолтер оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, и понизил голос.

— Кроме всего прочего, — сказал он, — мне кажется, что женщине унизительно стоять на коленях.

— Ты лучше попробуй, и пусть она сама решает.

— Понимаешь, Ричард, — сказал Уолтер, все еще краснея, но неприятно посмеиваясь, — мне довелось догадаться, что для женщин важны несколько иные вещи.

— А что случилось с равноправием? Кажется, ты был им весьма увлечен.

— Мне кажется, если бы у тебя была дочь, ты бы чуть более сочувственно относился к женщинам.

— Именно поэтому у меня нет дочери.

— А если бы была, ты бы уяснил не такой уж и трудный для понимания факт — у юных девушек желания, восхищение и любовь часто перемешиваются, и они не всегда понимают…

— Что они не понимают?

— Что для мужчин они всего лишь объекты. Что мужчина хочет просто, ну, ты понимаешь, просто, — Уолтер перешел на шепот, — чтобы молоденькая девушка у него отсосала. Он может хотеть только этого.

— Извини, не понял, — сказал Кац. — А что плохого в восхищении?

— Я правда не хочу об этом говорить.

Прибыл поезд А, и они погрузились внутрь. Кац тут же заметил проблеск узнавания в глазах какого-то юного студента у дверей напротив. Кац опустил голову и отвернулся, но у паренька хватило дерзости тронуть его плечо.

— Простите, — сказал он, — но ведь вы музыкант, так? Ричард Кац?

— Это вы меня простите, — ответил Кац.

— Я вас не хотел беспокоить. Просто хотел сказать, что обожаю вашу музыку.

— Что ж, спасибо, дружище, — сказал Кац, не отрывая взгляда от пола.

— Особенно ранние вещи, я как раз начинаю в них въезжать. «Реакционная роскошь» — это потрясающе. Она у меня сейчас в айподе. Хотите, покажу?

— Хорошо-хорошо, я верю.

— Да, извините. Конечно. Простите, что побеспокоил. Просто я ваш фанат.

— Ничего страшного.

Уолтер следил за этим диалогом с выражением лица, знакомым еще со времен студенческих вечеринок, на которые он мазохистически таскался с Ричардом, — выражением изумления, гордости, любви, гнева и одиночества невидимки. Ничто из этого не доставляло Кацу удовольствия, ни в колледже, ни тем более сейчас.

— Должно быть, это очень странно — быть тобой, — сказал Уолтер, когда они вышли на 34-й улице.

— Мне не с чем сравнить.

— Хотя должно быть здорово. Не поверю, что тебе это не нравится в глубине души.

Кац честно задумался.

— Скорее так: отсутствие этого было бы ужасно, но наличие мне тоже не нравится.

— А мне бы понравилось, — сказал Уолтер.

— Я тоже думаю, что тебе бы понравилось.

Будучи не в силах подарить Уолтеру славу, Кац прошелся с ним до информационного табло, сообщившего, что поезд прибудет с 45-минутным опозданием.

— Я верю в поезда, — заявил Уолтер. — И регулярно плачу за это.

— Я с тобой подожду, — сказал Кац.

— Да ладно, не надо.

— Я тебе куплю колы. Или ты в Вашингтоне запил?

— Нет, все еще воздерживаюсь. Дурацкое слово, конечно.

Для Каца задержка поезда обозначала, что будет поднят вопрос Патти. Впрочем, когда он затронул его в станционном баре, под пилящие звуки песни Аланис Моррисетт, взгляд Уолтера стал жестким и холодным. Он набрал воздуха, как будто собираясь что-то сказать, но смолчал.

— Странно вам, должно быть, живется, ребята, — сверху эта девушка, снизу офис, — подсказал ему Кац.

— Не знаю, что тебе сказать, Ричард. Правда не знаю.

— У вас все в порядке? Патти занялась чем-нибудь интересным?

— Она работает в спортзале в Джорджтауне. Как это по твоим меркам, интересно? — Уолтер мрачно покачал головой. — Я уже давно живу с человеком в депрессии. Я не знаю, почему она несчастлива и почему не может из этого выбраться. Когда мы переехали в Вашингтон, на некоторое время все улучшилось. В Сент-Поле она ходила к психотерапевту, и тот предложил ей некий писательский проект. Написать историю жизни, типа автобиографию. Но она об этом практически не говорит. Пока она над ней работала, все было нормально. Но последние два года были тяжелыми. Мы рассчитывали, что в Вашингтоне она найдет работу и начнет, так сказать, гражданскую карьеру, но в ее возрасте и без востребованных умений это нелегко. Она очень умная и очень гордая, не переносит отказов и не хочет начинать с нуля. Она пробовала волонтерство, вела школьный спортивный кружок, но там тоже ничего не вышло. Мне удалось уговорить ее попробовать антидепрессанты — думал, ей станет легче, но ей не понравилось, как она при этом себя чувствовала, к тому же, честно говоря, она тогда была совсем невыносимой. У нее от них крыша ехала, и она бросила, прежде чем ей подобрали правильную дозировку. В общем, прошлой осенью я практически заставил ее найти работу. Не ради меня — мне платят даже слишком много, Джессика уже закончила колледж, а Джоуи финансово независим. Но у нее было слишком много свободного времени, и я видел, что это ее убивает. И она выбрала работу за стойкой в спортзале. Нет, это приличный спортзал — туда ходит один из наших членов правления и по крайней мере один из самых крупных спонсоров. Но ведь это моя жена, одна из умнейших людей из всех, кого я знаю, и она стоит за стойкой, пробивает членские карточки и желает им хорошей тренировки. К тому же она сама подсела на спорт. Тренируется как минимум по часу в день. Выглядит она отлично. Часов в одиннадцать приходит домой, приносит готовую еду, мы вместе ужинаем, если я не в отъезде, и она спрашивает, почему я до сих пор не трахнул свою помощницу. Ты примерно о том же спрашивал, но она выражается чуть менее буквально.

— Прости. Я не знал.

— Откуда? Кто бы мог предположить? Каждый раз я ей говорю одно и то же — что люблю ее, что хочу ее. А потом мы просто меняем тему. Последние пару недель — видимо, чтобы меня позлить — она говорит, что хочет увеличить грудь. Ричард, мне плакать хочется. С ней же все в порядке. Все нормально. Дурдом какой-то. Но она говорит, что скоро умрет и ей хочется перед смертью узнать, каково это — иметь грудь. Говорит, что ей полезно будет иметь цель, чтобы копить деньги, потому что…

Уолтер потряс головой.

— Почему?

— Не знаю. Раньше она делала со своими деньгами нечто иное, и мне это не нравилось.

— Она болеет?

— Нет. Не физически. Под скорой смертью, думаю, она подразумевает ближайшие сорок лет. Ну, в том смысле, в каком мы все скоро умрем.

— Мне ужасно жаль, дружище. Не знал.

В черных «ливайсах» Каца к жизни пробуждался маяк, давно заснувший радиопередатчик, погребенный прогрессом. Вместо вины он чувствовал эрекцию. О проницательность члена! Он мгновенно предвидел будущее, предоставляя мозгу догонять его и искать дорогу из плотно сомкнутого настоящего к уже предопределенному исходу. Кац понимал, что Патти, якобы заблудившаяся в жизненном лабиринте, на самом деле вытаптывала на кукурузном поле сообщение, невидимое Уолтеру, но абсолютно понятное Кацу: НИЧЕГО НЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ, ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ. Схожесть их судеб казалась почти сверхъестественной: краткий период творческой продуктивности, сменившийся крутыми переменами, принесшими с собой разочарование и неразбериху, за которыми последовали наркотики и отчаяние, и в финале — бессмысленная работа. Кац думал, что его просто подкосил успех, но правдой было и то, что его худшие годы в музыке точно совпадали с годами отчуждения от Берглундов. Он действительно в последние два года мало думал о Патти, но только потому, чувствовал он теперь, что считал их историю законченной.

— Как Патти уживается с этой девушкой?

— Они не разговаривают, — ответил Уолтер.

— То есть не подружки.

— Да нет, они в буквальном смысле не разговаривают. Каждая знает, когда другая обычно бывает на кухне, и они стараются не пересекаться.

— И кто это начал?

— Я не хочу об этом говорить.

— Ладно.

В баре заиграла песня «Это я в тебе люблю», и она показалась Кацу идеальным саундтреком к неоновой рекламе светлого пива «Будвайзер», фальшивым хрустальным абажурам, прочной и уродливой полиуретановой мебели, несущей на себе грязь миллиона пассажиров. Он по-прежнему был застрахован от того, чтобы услышать в подобном месте собственную песню, но понимал, что это вопрос не качества, а степени его популярности.

— Патти решила, что ей не нравятся все, кто моложе тридцати, — сказал Уолтер. — Сформировала у себя предубеждение против целого поколения. Ты ее знаешь, у нее это очень забавно получается. Но все как-то вышло из-под контроля.

— А ты, кажется, нашел общий язык с этим поколением, — заметил Кац.

— Чтобы опровергнуть правило, нужно всего лишь одно исключение. А у меня есть два — Джессика и Лалита.

— Но не Джоуи, так?

— А раз есть два исключения, — продолжал Уолтер, будто бы не услышав имени своего сына, — должны быть и другие. Вот что я хочу сделать этим летом — поверить, что у молодежи есть мозги и социальное самосознание, и дать им работу.

— Мы с тобой все-таки очень разные. Я ничего не вижу, ни во что не верю, и меня раздражают дети. Ты не забыл?

— Я не забыл, что ты часто ошибался, говоря о себе. Думаю, что ты веришь в большее, чем позволяешь себе думать. Благодаря твоей цельности вокруг тебя целый культ.

— Цельность — это нейтральное качество. Гиены очень цельные. Настоящие гиены.

— Так что, мне не надо было тебе звонить? — спросил Уолтер дрожащим голосом. — Мне не хотелось тебя беспокоить, но Лалита уговорила.

— Нет, хорошо, что ты позвонил. Давно не виделись.

— Мне казалось, что ты считаешь, что перерос нас или что-то в этом роде. Я же понимаю, что я не крутой. Я решил, что ты с нами покончил.

— Прости, чувак. Был занят.

Но Уолтер расстроился почти до слез.

— Мне даже казалось, что ты меня стесняешься. Что вполне понятно, но все равно неприятно. Я думал, что мы друзья.

— Я же говорю — прости.

Каца злила и эмоциональность Уолтера, и ирония — или несправедливость, — благодаря которой ему приходилось дважды извиняться за попытку сделать как лучше. Как правило, он никогда не извинялся.

— Не знаю, чего я ждал, — сказал Уолтер. — Может, какого-то признания того, что мы с Патти тебе помогли. Что ты написал все эти песни в доме моей матери. Что мы самые давние твои друзья. Я не буду больше затрагивать эту тему, но мне хотелось все прояснить и сказать тебе, что я думаю, чтобы больше не думать об этом.

Гнев, кипевший у Каца в крови, вполне укладывался в предсказания его члена. Теперь я тебе другое одолжение сделаю, приятель, думал он. Мы закончим кое-что незаконченное, и вы с твоей девочкой еще поблагодарите меня.

— Хорошо все прояснить, — сказал он.

Страна женщин

На протяжении своего детства в Сент-Поле Джоуи Берглунд получил множество предзнаменований того, что его жизнь сложится удачно. Первые восемнадцать лет его жизнь была наполнена восторгом, подобно звездному хавбеку, молниеносно прорывающему линию защиты, движущейся будто в замедленной съемке; когда все поле — как на ладони, словно на первом уровне видеоигры. Перед ним был весь мир, и он был не прочь взять его. В первый год учебы он прибыл в Шарлотсвилл, идеально одетый и постриженный, и обнаружил, что ему достался отличный сосед по комнате родом из Новы (так местные называли пригороды Вашингтона). Первые две с половиной недели ему казалось, что колледж будет улучшенной версией того мира, к которому он привык. Он был так в этом убежден, настолько принимал это как должное, что утром 11 сентября оставил своего соседа Джонатана следить за пожаром в Мировом торговом центре и Пентагоне и отправился на лекцию по экономике. Только обнаружив пустую аудиторию, он осознал, что в системе произошел серьезный сбой.

Как Джоуи ни старался в последующие недели и месяцы, ему так и не удалось вспомнить, о чем он думал, бредя по полупустому кампусу. Он не привык к подобной беспомощности, и глубокая печаль, охватившая его на ступенях химического корпуса, стала зерном, из которого произросла его личная ненависть к террористам. Впоследствии, когда проблемы начали множиться, ему стало казаться, что исключительная удача, которую счастливое детство научило его считать неотъемлемой по праву рождения, пала под ударом неудачи высшего порядка, и это было так несправедливо, что казалось нереальным. Он ждал, пока эта ошибка, этот обман вскроется и мир вновь станет правильным, чтобы его студенческие годы прошли так, как он ожидал. Когда этого не произошло, его охватила беспредметная ярость, виновником которой был почти бен Ладен — но не совсем. Виной было что-то еще, лежащее глубже, что-то, не имеющее отношения к политике, какой-то системный сбой вроде трещины в асфальте, в которой застревает ступня во время невинной прогулки, и вот ты уже лежишь лицом вниз.

В дни, последовавшие за 11 сентября, все вокруг стали казаться Джоуи идиотами. Идиотизмом была месса за здравие пострадавших, которую служили безо всякого практического смысла; идиоты снова и снова пересматривали видеозапись взрывов, идиоты из студенческого общества «Хи Фита»[66] вывесили на стене своего клуба плакат «в поддержку» жертв взрыва, было принято идиотское решение отменить футбольный матч с командой Пенсильванского университета, множество идиотов покинуло Территорию, чтобы побыть со своими семьями (и совершеннейшим идиотизмом было называть кампус Территорией). Четверо студентов-либералов, соседей Джоуи, без конца по-идиотски пререкались с двадцатью студентами-консерваторами, как будто кому-то было интересно мнение кучки подростков о Ближнем Востоке. Вокруг студентов, потерявших во взрывах родственников и знакомых, подняли идиотскую шумиху, как будто эти смерти были важнее множества других ужасных смертей, ежедневно случающихся в мире. Когда полный грузовик старшекурсников торжественно отбыл в Нью-Йорк, чтобы помочь рабочим на месте взрыва, как будто там своих людей не хватало, все разразились идиотскими аплодисментами. Джоуи мечтал, чтобы все поскорее вернулось на круги своя. Ему казалось, что он шандарахнул об стену свой старый плеер и тот соскочил с отличной песни на неизвестную и неприятную и отказывался выключаться. Вскоре ему стало так одиноко и тоскливо, что он сделал серьезную ошибку: разрешил Конни Монаган сесть на автобус и навестить его в Шарлотсвилле, тем самым сведя на нет целое лето трудоемкой подготовки к неизбежному разрыву.

Все лето он старался донести до Конни необходимость не видеться хотя бы девять месяцев, чтобы проверить их чувства. Идея заключалась в том, чтобы превратиться в самостоятельных личностей и выяснить, подходят ли друг другу эти личности. Но для Джоуи эта затея была такой же проверкой, как школьный «эксперимент» по химии — научным исследованием. Конни все равно осталась бы в Миннесоте, а он занялся бы бизнесом и встречался бы с более необычными, продвинутыми и полезными девушками. Так он полагал до 11 сентября.

Он тщательно спланировал визит Конни так, чтобы он пришелся на отсутствие Джонатана: тот уехал домой справлять какой-то еврейский праздник. Конни провела все выходные в постели Джоуи. На полу валялась ее дорожная сумка — вытащив оттуда какую-нибудь вещь, Конни тут же запихивала ее обратно, как будто стараясь не оставлять следов своего пребывания. Пока Джоуи пытался читать Платона к понедельничным занятиям, она изучала альбом с фотографиями первокурсников и смеялась над неудачными снимками или именами: Бэйли Бодсворт, Крэмптон Отт, Тэйлор Таттл. По прикидкам Джоуи, за сорок часов они трахались восемь раз, в перерывах покуривая привезенную Конни траву. Когда пришло время ехать на автобусную станцию, он загрузил на ее плеер кучу новых песен, чтобы скрасить ей двадцатичасовое путешествие в Миннесоту. Печальная правда заключалась в том, что он чувствовал за нее ответственность, знал, что им надо порвать, но не понимал как.

В ожидании автобуса он заговорил об образовании Конни: она обещала заняться этим, но, как обычно, заупрямилась и ничего не сделала.

— В январе тебе надо начать заниматься, — сказал он. — Можешь начать с Инвер-Хиллс и в следующем году перевестись в университет.

— Ладно, — сказала она.

— Ты же умница. Нельзя же вечно быть официанткой.

— Ладно. — Она безнадежно посмотрела на очередь у входа в автобус. — Для тебя постараюсь.

— Не для меня. Для тебя самой. Ты же обещала.

Она покачала головой.

— Ты просто хочешь, чтобы я тебя забыла.

— Неправда, это совсем не так, — сказал Джоуи, хотя, пожалуй, это было так.

— Я пойду в колледж, — ответила она. — Но это не заставит меня забыть о тебе. Ничто не сможет заставить меня о тебе забыть.

— Хорошо, — согласился он, — но нам надо разобраться в себе. Нам обоим надо вырасти.

— Я уже разобралась.

— А может, ты ошибаешься. Может, тебе надо…

— Нет, — сказала она. — Я не ошибаюсь. Все, чего я хочу, — это быть с тобой. Больше мне ничего не нужно. Ты лучший в мире. Делай все, что хочешь, а я буду рядом. Ты будешь управлять кучей фирм, а я буду на тебя работать. Или ты можешь баллотироваться в президенты, а я буду проводить предвыборную кампанию. Я буду делать то, чего никто не сделает. Если тебе понадобится нарушить закон, я все сделаю. Если захочешь детей, я их тебе выращу.

Джоуи понимал, что на это вопиющее заявление надо ответить соответствующим образом, но, к сожалению, действие травки еще не прошло.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы ты получила высшее образование. Если ты будешь на меня работать, — непрозорливо добавил он, — тебе надо будет много чего знать.

— Поэтому я и сказала, что буду учиться для тебя, — сказала Конни. — Ты что, не слышал?

Он начал понимать то, чего не понимал в Сент-Поле: цена вещей не всегда бывает очевидна с первого взгляда, и расплата за развлечения в старших классах, возможно, еще впереди.

— Надо идти в очередь, если хочешь занять хорошее место, — сказал он.

— Ладно.

— Да, и еще. Давай хотя бы неделю не будем созваниваться. Нам надо вернуться к нашему распорядку.

— Ладно, — ответила она и покорно направилась к автобусу. Джоуи последовал за ней с ее дорожной сумкой в руках. Ему хотя бы не нужно было беспокоиться, что она устроит сцену. Она никогда не заставляла его краснеть, никогда не требовала взять ее за руку, никогда не липла, не дулась, не предъявляла претензий. Все страсти она откладывала до того момента, когда они оставались наедине: в этом она была спецом. Когда двери автобуса открылись, она обожгла его единственным сверкающим взглядом, после чего отдала сумку водителю и вошла внутрь. Никаких представлений с размахиванием руками и воздушными поцелуйчиками не было: она надела наушники и откинулась в своем кресле.

В последующие недели все тоже было спокойно. Конни послушно не звонила, охватившая страну лихорадка начала спадать, на Голубой хребет[67] неторопливо пришла осень с густым ароматом нагретой травы, соломенно-желтым светом и рыжеющими листьями, Джоуи стал свидетелем провальной игры «Кавалеров»,[68] много ходил в спортзал и набрал несколько фунтов пивного веса. В общежитии он прибился к студентам из обеспеченных семей, которые придерживались версии, что исламские страны надо сровнять с землей. Сам он к правым не относился, но с удовольствием с ними общался. Нельзя сказать, чтобы его уязвленное самолюбие требовало именно навалять Афганистану, но это тоже могло принести некоторое удовлетворение.

Свое одиночество он ощутил, лишь когда пива было выпито столько, что все заговорили о сексе. Их отношения с Конни были слишком напряженными и необычными — слишком искренними, слишком перемешанными с любовью, — чтобы получить хождение на бахвальном рынке. Он презирал своих соседей за их браваду, за сальные описания того, что бы они хотели сделать — и якобы уже сделали — с самыми знойными однокурсницами или со множеством безликих бывших одноклассниц, но и завидовал им. Желания его соседей в основном были сосредоточены на минете, в то время как Джоуи, в отличие ото всех остальных, ценил это занятие не выше мастурбации и считал его подходящим разве что для парковки в обеденный перерыв.

Мастурбация сама по себе была унизительным расточительством, но он научился ее ценить в период отлучения от Конни. Его любимой площадкой был туалет для инвалидов в научной библиотеке, где он подрабатывал на стойке заказа книг и получал 7 долларов 65 центов в час за чтение учебников и «Уолл-стрит джорнал» и изредка — за подбор материалов для всяких зануд. Эта подработка казалась ему еще одним доказательством его везучести. Его потрясло, что в библиотеке по-прежнему хранились настолько редкие и ценные материалы, что их надо было держать в отдельных книгохранилищах и запрещать выносить из здания. Шансов на то, что все это в ближайшие годы оцифруют, не было. Многие из книг были написаны на некогда популярных иностранных языках и роскошно проиллюстрированы: в XIX веке немцы особенно усердно каталогизировали человеческие познания. Мастурбацию несколько оправдывало использование столетнего немецкого анатомического атласа в качестве источника вдохновения. Он понимал, что рано или поздно придется позвонить Конни, но в конце каждого вечера, смыв в унитаз для инвалидов свои гаметы и секрет простаты, принимал решение подождать еще денек. И вот как-то вечером, когда, сидя за стойкой, он почувствовал, что, возможно, переборщил и один день молчания был лишним, раздался звонок от матери Конни.

— Кэрол, — дружелюбно сказал он. — Привет.

— Привет, Джоуи. Ты, наверное, знаешь, зачем я звоню.

— Боюсь, что нет.

— Ну, дело в том, что ты почти разбил сердце нашей общей знакомой.

С неприятным ощущением в животе он укрылся в книгохранилище.

— Я как раз вечером собирался ей позвонить.

— Сегодня. Конечно. Ты собирался ей сегодня позвонить.

— Да.

— Почему же я тебе не верю?

— Не знаю.

— Она уже легла, так что хорошо, что ты не позвонил. Она не поела перед сном. Она легла в семь часов вечера.

— Тогда хорошо, что я не позвонил.

— Джоуи, это не смешно. Она в депрессии. В этом виноват ты, и ты должен что-нибудь сделать. Понимаешь? Моя дочь не собачка, которую можно привязать на парковке и позабыть об этом.

— Может, нужно купить ей антидепрессанты?

— Она не домашнее животное, которое можно забыть в машине. — Кэрол явно понравилась ее метафора. — Мы — часть твоей жизни, Джоуи. Мне кажется, мы заслуживаем чуть больше внимания. Это была нелегкая осень, а тебя не было.

— У меня много занятий, и вообще.

— И не хватает времени на пятиминутный разговор. На протяжении трех с половиной недель.

— Я правда собирался ей сегодня позвонить.

— Дело даже не в Конни. Забудем на минутку о Конни. Мы с тобой жили одной семьей почти два года. Я никогда не думала, что скажу такое, но я начинаю понимать, через что прошла твоя мать. Правда. До этой осени я не понимала, какой ты бессердечный.

Джоуи уныло улыбнулся потолку. В их отношениях с Кэрол всегда было что-то неправильное. Она принадлежала к типу женщин, которых его соседи и однокурсники звали МКХТ — Мамаша, Которую Хочется Трахнуть. Хотя обычно у него не бывало проблем со сном, во время его житья у Монаганов случались ночи, когда он просыпался в постели Конни от странных снов: как будто он вдруг с ужасом обнаружил себя в постели своей сестры, например, или случайно выстрелил Блейку в голову гвоздезабивным пистолетом, или как будто он — подъемный кран в главном порту Великих озер[69] и осторожно снимает тяжелые контейнеры с большого корабля и перекладывает их на маленькую плоскую баржу. Такие сны ему обычно снились после неуместных столкновений с Кэрол — например, когда он мельком видел ее голый зад в щель неплотно прикрытой двери в их с Блейком спальне; или когда она заговорщически подмигивала ему после громкого рыгания Блейка; после долгого и подробного изложения доводов (снабженных живописными примерами из ее безрассудной юности) в пользу того, чтобы Конни начала пить противозачаточные. Поскольку Конни была органически не способна не одобрить что-либо, что делал Джоуи, ее мать взялась изъявлять ее неудовольствие. Кэрол была речевым аппаратом Конни, настоящим ее адвокатом. Иногда по выходным, когда Блейк уходил гулять с дружками, Джоуи казалось, что он возится в какой-то групповухе: Кэрол неустанно перечисляла все то, чего не говорила Конни, после чего Конни молча делала с Джоуи то, чего не могла сделать Кэрол, после чего Джоуи часами лежал без сна, чувствуя, что его затянуло во что-то не совсем правильное. Мамаша, Которую Хочется Трахнуть.

— И что я должен сделать? — спросил он.

— Для начала тебе следует стать более заботливым бойфрендом.

— Я ей не бойфренд. У нас хиатус.

— Что такое хиатус? Что это значит?

— Это значит, что у нас перерыв в отношениях.

— Конни мне говорит другое. Она говорит, что ты хочешь, чтобы она получила образование, научилась администрации и стала твоей ассистенткой.

— Слушай, — сказал Джоуи. — Кэрол. Когда я это говорил, я был обкуренный. Я сделал ошибку, потому что накурился ядреной травы, которую привезла Конни.

— Думаешь, я не знаю, что она курит травку? Думаешь, у нас с Блейком носов нет? Ты мне сейчас не сказал ничего нового. И донос на свою подружку тебе чести не делает.

— Я говорю, что ошибся тогда. И у меня не было возможности исправить свою ошибку, потому что мы договорились не созваниваться.

— И кто в этом виноват? Ты же знаешь, что ты для нее все равно что бог. Буквально. Если скажешь ей задержать дыхание, она не будет дышать, пока не упадет в обморок. Если скажешь ей сидеть в углу, будет сидеть там, пока не умрет с голоду.

— И кто в этом виноват?

— Ты.

— Нет, Кэрол. Ты. Ты ее мать. Она живет в твоем доме. Я был там только временно.

— Конечно, а теперь ты все бросил и ушел, не взяв на себя никакой ответственности. После того как вы разве что женаты не были. Ты был членом нашей семьи.

— Стой, стой, Кэрол. Я учусь на первом курсе. Ты вообще это понимаешь? Даже то, что мы с тобой ведем этот разговор, дико и нелепо!

— Я понимаю, что, когда была всего на год старше тебя, у меня уже была маленькая дочка и мне самой приходилось прокладывать себе дорогу.

— И что же это тебе дало?

— В сущности, не так уж мало. Я, кстати, не хотела тебе говорить, потому что еще рано, но раз уж об этом зашла речь, мы с Блейком ждем ребенка. Наша маленькая семья станет чуть больше.

Понадобилась пара мгновений, чтобы Джоуи осознал, что Кэрол беременна.

— Слушай, — сказал он. — Я вообще-то на работе. То есть мои поздравления и все такое, но я сейчас занят.

— Занят. Конечно.

— Обещаю, я ей завтра позвоню.

— Нет уж, извини, — сказал Кэрол. — Так не пойдет. Ты должен приехать и побыть с ней.

— Нет, без вариантов.

— Тогда приезжай на неделю ко Дню благодарения. Устроим семейный праздник вчетвером. Ей будет чего ждать, а ты поймешь, в каком она состоянии.

День благодарения Джоуи планировал провести в Вашингтоне со своим соседом, Джонатаном, чья старшая сестра училась на предпоследнем курсе в Университете Дьюка и либо была невероятно фотогенична, либо с ней определенно стоило познакомиться. Ее звали Дженна, и в сознании Джоуи она ассоциировалась с близнецами Буш и всем сопутствующим разгулом и развратом.

— У меня нет денег на самолет, — сказал он.

— Езжай на автобусе, как Конни. Или автобус недостаточно хорош для Джоуи Берглунда?

— У меня другие планы.

— Так поменяй свои планы! Девушка, с которой ты встречался последние четыре года, в серьезной депрессии. Она плачет часами и ничего не ест. Мне пришлось умолять ее начальника во «Фросте», чтобы ее не уволили, потому что она забывает заказы, смущается и никому не улыбается. Может, она курит на работе, я бы не удивилась. Потом она возвращается домой, забирается в постель и лежит. Когда у нее дневные смены, мне приходится в обеденный перерыв ехать домой, чтобы убедиться, что она встала и оделась, потому что трубку она не снимает. Потом я отвожу ее во «Фрост» и слежу, чтобы она зашла. Я пыталась подрядить на это Блейка, но она с ним не разговаривает и не слушается его. Иногда мне кажется, что она пытается нас с ним поссорить, просто так, потому что ты ее бросил. Когда я говорю, что ей надо пойти к врачу, она отвечает, что ей это не нужно. Когда я спрашиваю, что она пытается доказать и чего хочет от жизни, она отвечает, что хочет быть с тобой. Больше она не хочет ничего. Так что лучше тебе поменять свои планы на День благодарения.

— Я сказал, что позвоню ей завтра.

— Ты что, думаешь, что мог трахать мою дочку четыре года, а потом просто уйти, когда надоест? Ты правда так считаешь? Когда вы начали встречаться, она была ребенком.

Джоуи вспомнил переломный день, когда Конни в их домике на дереве оттянула резинку шорт, взяла его маленькую руку в свою и показала, где трогать; уговаривать его не пришлось.

— Вообще-то я тоже был ребенком, — сказал он.

— Ты никогда не был ребенком. Ты вечно был спокойным и самоуверенным. Не думай, будто я тебя не знала в детстве. Ты даже никогда не плакал! Я никогда не видела таких детей. Даже когда ушибал палец на ноге. Морщился, но не издавал ни звука.

— Нет, я плакал. Я точно помню.

— Ты использовал ее, ты использовал меня, ты использовал Блейка. А теперь считаешь, что можешь просто повернуться спиной и уйти? Ты думаешь, что так мир устроен? Думаешь, что мы тут для твоего личного удовольствия?

— Я попробую убедить ее сходить к доктору. Кэрол, это какой-то странный разговор. Неправильный.

— Лучше привыкай, потому что завтра нас ждет такой же разговор. И послезавтра, и послепослезавтра, пока я не услышу обещания приехать на День благодарения.

— Я не приеду.

— Тогда привыкай к моим звонкам.

Когда библиотека закрылась, он вышел в вечернюю прохладу и уселся на скамье от общежития, крутя в руках телефон и думая, кому бы позвонить. В Сент-Поле он приучил знакомых не обсуждать его отношения с Конни, а в Вирджинии это было секретом. Почти все его соседи по общежитию созванивались с родителями каждый день, если не каждый час, и хотя он испытывал неожиданную благодарность к своим родителям, которые были куда более спокойными и уважали его желания сильнее, чем он мог оценить, проживая с ними по соседству, это вгоняло его в легкую панику. Он попросил свободы, получил ее, и пути назад не было. После 11 сентября случился некоторый прорыв семейных звонков, но разговор шел в основном о посторонних вещах: его мать забавно рассказывала, как не может прекратить смотреть новости, хотя это явно не идет ей на пользу, отец воспользовался возможностью излить давнюю неприязнь к религиозным институтам, а Джессика щеголяла своим знанием восточных культур и объясняла закономерность ненависти их представителей к американскому империализму. Джессика замыкала список людей, которым ему хотелось бы позвонить в трудную минуту. Возможно, если бы все остальные его родственники умерли, а его арестовали бы в Северной Корее и ему хотелось бы прослушать строгую отповедь, — возможно, тогда он позвонил бы ей.

Чтобы уверить себя, что Кэрол заблуждалась на его счет, он поплакал в темноте. Он плакал о несчастной Конни, о том, что бросил ее с Кэрол и не мог ее спасти. Потом он вытер глаза и позвонил матери — Кэрол могла бы услышать этот звонок, если бы стояла у окна и прислушивалась.

— Джозеф Берглунд, — сказала мать. — Где-то я слышала это имя.

— Привет, мам.

Пауза.

— Прости, я давно не звонил.

— Да, в общем, тут ничего и не происходит, так, пугают сибирской язвой, да еще какой-то витающий в облаках риелтор пытается продать наш дом, а твой отец постоянно мотается в Вашингтон. Ты знал, что по прилете в Вашингтон их заставляют еще час сидеть в креслах? Какое-то дурацкое правило. Чего они добиваются? Террористы что, отменят свои коварные планы, если не погаснет знак «Пристегните ремень»? Папа говорит, что сразу же после взлета стюардессы просят их сходить в туалет, а то потом будет поздно. А потом начинают разносить напитки бадьями.

Она брюзжала, как старушка, в ее голосе не было жизненной силы, которую Джоуи представлял, когда разрешал себе думать о ней. Ему пришлось зажмурить глаза, чтобы удержать новые слезы. Все, что он делал по отношению к ней в последние три года, имело целью пресечь доверительные разговоры, которые они вели раньше, заставить ее заткнуться, научить ее сдерживать себя, помешать ей докучать ему излияниями своего переполненного сердца и непокорной души. Теперь обучение было пройдено, и она держалась с ним совершенно нейтрально, и он чувствовал, что потерял ее, и мечтал все вернуть.

— Могу ли я спросить, как у тебя дела? — спросила она.

— У меня все хорошо.

— Как жизнь в некогда порабощенных штатах?

— Все в порядке. Тут прекрасная погода.

— Спасибо детству в Миннесоте. Куда бы ты теперь ни поехал, везде будет прекрасная погода.

— Ага.

— Ты завел много новых друзей?

— Ага.

— Ну чудно-чудно-чудно. Чудно-чудно-чудно. Очень мило с твоей стороны позвонить, Джоуи. Ты совершенно не обязан звонить, поэтому это вдвойне приятно. Тебя здесь любят.

Группка первокурсников высыпала из общежития на лужайку и принялась звать его подогретыми пивом голосами. «Джо-о-о-о-оуи!» — ревели они страстно. Он холодно им помахал.

— Похоже, тебя и там любят, — заметила мать.

— Ага.

— Звездный мальчик.

Первокурсники повалили в кабак, и вокруг вновь наступила тишина. Глядя им вслед, Джоуи почувствовал укол неудовольствия. Он уже почти на месяц обогнал свой план по расходам. Ему не хотелось быть беднягой, который тянет одну кружку пива, пока все заказывают по шестой, но и перспектива выглядеть халявщиком его не прельщала. Ему хотелось быть щедрым и уверенным в себе, но на это нужны были деньги.

— Папе нравится его новая работа? — с усилием спросил он.

— Похоже, что да. У него слегка крыша поехала. У него теперь куча чужих денег, на которые он может исправлять все, что в мире неправильно. Раньше он просто жаловался, что никто с этим ничего не делает. А теперь ему приходится исправлять все самому, что, конечно же, невозможно, поскольку мир катится в тартарары со скоростью света. Пишет мне мейлы в три часа ночи. Видимо, почти не спит.

— А ты как? Как у тебя дела?

— О, спасибо, что спросил, но ты не хочешь этого знать.

— Хочу, конечно.

— Нет, поверь, не хочешь. И не беспокойся, я не сержусь. Это не упрек. У тебя жизнь, у меня своя. Все чудно-чудно-чудно.

— Нет, правда, что ты делаешь целыми днями?

— Вообще-то, чтоб ты знал, — сказала его мать, — это не совсем приличный вопрос. Это как спрашивать бездетную пару, почему у них нет детей, или незамужних женщин, почему они не выходят замуж. С некоторыми вроде бы безобидными вопросами надо быть осторожней.

— Хм.

— Я сейчас в чем-то типа лимбо. Сложно предпринимать какие-то действия, если знаешь, что тебя ждет переезд. Взялась за один писательский проект, просто чтоб развлечься. Пытаюсь превратить дом в подобие гостиничного номера, на случай, если вдруг заглянет риелтор с потенциальным клиентом. Трачу гору времени на красивую раскладку журналов.

Чувство утраты уступило место раздражению: сколько бы она это ни отрицала, она все равно упрекала его. Ох уж эти матери и их упреки, конца-края им не видно. Он позвонил ей, чтобы получить поддержку, но вынужден сам был ее поддерживать.

— Как у тебя с деньгами? — спросила она, словно почувствовав его раздражение. — Тебе хватает денег?

— Туговато, — признал он.

— Так я и думала!

— Когда я стану резидентом, плата за обучение снизится. Но в первый год все сложно.

— Хочешь, пошлю тебе денег?

Он улыбнулся в темноте. Несмотря ни на что, она ему нравилась, и он не мог ничего с этим поделать.

— Мне казалось, папа сказал, что денег не будет.

— Ну, ему не обязательно знать все.

— И в колледже меня не признают резидентом штата, если я буду брать у вас деньги.

— Им тоже не обязательно знать все. Могу выслать тебе чек, если это поможет.

— И что тогда?

— Ничего. Обещаю. Безо всяких условий. Ты уже все объяснил в разговоре с папой. Нет нужды влезать в долги под страшные проценты, чтобы еще раз доказать то же самое.

— Дай мне подумать.

— Давай я просто вложу чек в письмо. Тогда можешь решить сам, нужны ли тебе наличные. Даже не придется со мной обсуждать.

Он снова улыбнулся.

— Почему ты это делаешь?

— Знаешь, Джоуи, верь или нет, но я хочу, чтобы у тебя была та жизнь, которую ты хочешь. У меня было время позадавать себе всякие-разные вопросы, пока я журналы веером раскладывала. Если ты скажешь нам с папой, что больше никогда в жизни не хочешь нас видеть, буду ли я по-прежнему желать тебе счастья?

— Это какой-то странный гипотетический вопрос, не имеющий никакого отношения к реальности.

— Приятно слышать, но я не об этом. Я о том, что мы думаем, что знаем ответ на этот вопрос. Родители так устроены, что всегда желают своим детям самого лучшего, вне зависимости от того, что получают взамен. Так устроена любовь, правда? Но на самом деле, если подумать, это какая-то странная мысль. Мы же знаем, как на самом деле устроены люди. Они эгоистичны, узколобы и нуждаются в постоянном внимании. Почему вдруг родительство должно делать каждого выдающейся и благородной личностью? С чего вдруг? Я же рассказывала тебе о своих родителях…

— Немного, — сказал Джоуи.

— Ну, как-нибудь я расскажу тебе побольше, если хорошенько попросишь. В общем, я как следует подумала над вопросом любви в отношении тебя. И я решила…

— Мам, давай поговорим об этом в другой раз.

— Я решила…

— Может, в другой день? На следующей неделе, например. Мне много чего надо сделать перед сном.

На Сент-Пол опустилась оскорбленная тишина.

— Прости, — сказал он. — Просто очень поздно, и я устал, а у меня дела.

— Я просто объясняю, — сказала его мать гораздо тише, — почему я хочу послать чек.

— Да, спасибо. Это очень здорово.

Она поблагодарила его за звонок еще более тихим и убитым голосом и повесила трубку. Джоуи принялся оглядываться в поисках деревьев или какой-нибудь норы, где он мог бы поплакать, не попадаясь на глаза гулякам. Не обнаружив ничего подобного, он убежал в общежитие, слепо бросился в первый попавшийся туалет, как будто его тошнило, заперся в кабинке и разрыдался от ненависти к матери. Кто-то плескался под душем, распространяя вокруг запахи ароматного мыла и плесени. На ржавой двери кабинки был нарисован фломастером большой улыбающийся член, летящий в облаках подобно Супермену. Надпись под картинкой гласила: ССЫ ИЛИ ВАЛИ.

Упреки матери были куда тоньше претензий Кэрол Монаган. В отличие от дочери, Кэрол не блистала умом. Конни была въедливой, насмешливой, проницательной и восприимчивой — но только рядом с Джоуи и за закрытыми дверями. Когда они с Кэрол, Блейком и Джоуи ужинали вместе, Конни ела не поднимая глаз и, казалось, витала в каких-то загадочных далях, но, оставшись наедине с Джоуи в их спальне, она передразнивала вульгарное поведение Кэрол и Блейка в мельчайших подробностях. Как-то раз она спросила Джоуи, видит ли он, что ключевая мысль почти всех высказываний Блейка такова: «Все кретины, а я — преследуемый герой»? По словам Блейка, прогноз погоды по Кей-эс-ти-пи[70] вели полные придурки, Полсены совершенно по-идиотски разместили свою компостную бочку, кретинская система напоминания о необходимости пристегнуть ремень в его грузовике почему-то не затыкалась через минуту, водители на Саммит-авеню превышали скорость в силу врожденной тупости, светофор на перекрестке Саммит и Лексингтон работал просто омерзительно, его начальник был полным дебилом, а городской строительный кодекс — самым идиотским в мире. Джоуи хохотал, глядя, как Конни с неумолимым правдоподобием изображает жалобы Блейка: у нового телевизионного пульта — уродливый дизайн, расписание радиопрограмм составлял какой-то кретин, Национальная лига состоит из дебилов, раз они не хотят принимать правило десятого игрока,[71] «Викинги» поступили по-идиотски, отпустив Брэда Джонсона и Джеффа Джорджа, ведущий вторых президентских дебатов — имбецил, потому что не высказал Гору, какой тот лжец, Миннесота не имеет права заставлять честных людей оплачивать первоклассную медстраховку для мексиканских нелегалов и мошенников, бесплатная первоклассная медстраховка…

— И знаешь что? — спрашивала Конни в конце.

— Что?

— Ты так никогда не говоришь. Ты действительно умнее остальных, поэтому тебе нет нужды называть их идиотами.

Джоуи неловко было слышать подобные комплименты. Во-первых, от подобных сравнений попахивало соревнованием, словно он был пешкой или призом в бесконечной борьбе матери и дочери. И хотя, переехав к Монаганам, Джоуи действительно пересмотрел многие свои убеждения, прежде ему пришлось объявить идиотами всех, в особенности свою мать, которая казалась ему неиссякаемым источником глупости. А теперь Конни заявляла, что люди жалуются на тупость остальных только по своей собственной тупости.

На самом деле мать глупела только в отношениях с Джоуи. Конечно, с ее стороны глупо было так не любить Тупака, чьи лучшие песни Джоуи считал гениальными, или открыто презирать сериал «Женаты, с детьми», который был намеренно, гениально глуп. Но она не нападала бы на «Женаты, с детьми», если бы Джоуи не был готов сотни раз его пересматривать, она никогда не опустилась бы до того, чтобы так грубо пародировать Тупака, если бы Джоуи его не обожал. Корень ее глупости лежал в желании сохранить близкую дружбу с Джоуи, привлекать и развлекать его больше, чем телевизор или bona fide[72] гениальный рэпер. В этом-то и была гниль: она соревновалась.

Со временем он настолько устал, что попытался донести до нее, что больше не хочет быть ее лучшим дружочком. Это решение не было сознательным — скорее это был побочный продукт досады на занудную сестру, которую так легко было привести в ужас и ярость, пригласив домой кучу друзей и надравшись с ними виски, пока родители ухаживали за больной бабушкой в Гранд-Рэпидс. На следующую ночь он старался трахать Конни с особенным шумом, оперевшись на стену, отделявшую его спальню от спальни Джессики: ей пришлось включить на полную громкость своих омерзительных Belle and Sebastian,[73] а после полуночи заколотить в запертую дверь его спальни побелевшими костяшками.

— Блин, Джоуи, немедленно прекрати! Сейчас же! Ты меня слышишь?

— Да я тебе тут одолжение делаю!

— Что?!

— Тебе же хочется на меня донести? Пожалуйста, вперед!

— Я сейчас же звоню отцу!

— Давай! Ты что, не слышала? Я же сказал, что делаю тебе одолжение!

— Ты, наглый маленький блядун! Я пошла звонить отцу! — пока Конни, совершенно голая, с покрасневшими сосками и губами, сидела не дыша и смотрела на Джоуи со смесью ужаса, восторга, преданности и наслаждения во взгляде, который помог ему ясно осознать — как ничто другое до и очень немногое впоследствии, — что быть его девушкой и соучастницей было для нее в миллион раз важнее любых правил и законов.

Он не предполагал, что бабушка умрет на той же неделе — она не была такой уж старой. Плюнув, можно сказать, в колодец накануне ее смерти, он автоматически поставил себя в невыгодное положение. Невыгодное настолько, что на него даже никто не кричал. На похоронах в Хиббинге родители просто отвернулись от него, предоставив ему в одиночестве вариться в собственном чувстве вины, в то время как остальные родственники сплотились перед лицом горя, которое ему нужно было переживать вместе с ними. Кроме Дороти, у него не было ни бабушек, ни дедушек. Один эпизод поразил его в раннем детстве: она дала ему подержать свою искалеченную руку, и вдруг он понял, что это по-прежнему человеческая рука и в ней нет ничего страшного. После этого он никогда не отказывался порадовать ее во время ее приездов. Она была, возможно, единственным человеком, по отношению к которому Джоуи всегда был стопроцентно хорошим. И вдруг она умерла.

За похоронами последовало несколько недель передышки, несколько недель долгожданного охлаждения со стороны матери, но постепенно она вновь к нему прилипла. Его откровенность насчет Конни послужила для нее предлогом, чтобы излить ему душу. Мать попыталась сделать его своим Доверенным Лицом, и это оказалось еще хуже, чем быть ее маленьким дружочком. Это был хитрый и беспроигрышный ход. Все началось с того, что как-то раз она уселась на его кровать и принялась рассказывать, как в колледже ее преследовала помешанная наркоманка, которую она тем не менее любила, а его папа — не одобрял.

— Мне хотелось кому-нибудь рассказать, но с папой я говорить не хочу. Я вчера заехала забрать новые права, и она стояла передо мной в очереди. Я не видела ее с той ночи, как повредила колено. Двадцать лет с лишним. Она страшно располнела, но я узнала ее. И я так испугалась. Поняла, что чувствую себя виноватой.

— Почему ты испугалась? — неожиданно для самого себя спросил он, словно психотерапевт Тони Сопрано. — Почему — виноватой?

— Не знаю. Выбежала на улицу прежде, чем она меня заметила. Так и не забрала свои права. Но я испугалась, что она повернется и увидит меня. Испугалась того, что могло произойти. Понимаешь, я вообще не лесбиянка. Поверь мне, я бы знала — у меня половина старых друзей нетрадиционной ориентации. А я — нет.

— Приятно слышать, — сказал он, глупо улыбаясь.

— Но вчера, увидев ее, я поняла, что была в нее влюблена. И не могла с этим справиться. А теперь она так характерно опухла, словно сидит на литиуме…

— Что это?

— Для тех, у кого маниакально-депрессивный психоз. Биполярное расстройство.

— А.

— И я ее бросила, потому что папа ее терпеть не мог. Она страдала, а я так никогда ей и не позвонила и выбрасывала ее письма, не открывая.

— Она тебе врала. Жуткая личность.

— Знаю, знаю. Но все равно чувствую себя виноватой.

В последующие месяцы она поверила ему множество тайн, которые на вкус были точно конфетки с мышьяком. Некоторое время он считал, что ему повезло, что у него такая крутая и общительная мать. В ответ он рассказывал ей о разных извращениях и мелких проступках его одноклассников, пытаясь поразить ее распущенностью своих друзей по сравнению с ее молодостью. И однажды, когда они говорили об изнасилованиях, ей показалось уместным сообщить, что ее саму в юности изнасиловали, но он не должен говорить об этом Джессике, потому что она не понимала мать так, как он, — а Джоуи понимал ее как никто. Впоследствии он не мог уснуть по ночам, чувствуя бешеную ненависть к насильнику и несправедливости мира, и вину за все те огорчения, которые он причинил матери, и гордость за то, что ему дан доступ в мир взрослых секретов. А потом в одно прекрасное утро он проснулся и понял, что ненавидит ее так сильно, что физически не может находиться с ней в одной комнате. Это напоминало химическую трансформацию. Как будто мышьяк начал проникать в его органы и костный мозг.

Этим вечером его ужаснуло то, как неглупо она разговаривала. В этом и состояла суть ее упреков. Она, видимо, не очень удачно справлялась с жизнью, но не по глупости. Скорее наоборот. У нее было комически-трагическое ощущение себя, и она словно искренне извинялась за свое поведение. Но все равно упрекала его. Как будто она говорила на каком-то изысканном, но умирающем туземном языке, и молодому поколению (т. е. Джоуи) следовало либо сохранить его, либо ответить за его гибель. Или как будто она была одной из папиных вымирающих птиц, щебечущей в лесу свою устаревшую песню в отчаянной надежде заинтересовать ею какую-нибудь добрую душу. Она словно противопоставляла себя всему остальному миру и всем своим поведением упрекала его за то, что он предпочитает стать на сторону остального мира. Но кто мог винить его за этот выбор? У него была своя жизнь, которой он пытался жить! Проблема заключалась в том, что в юности он дал слабину и продемонстрировал ей, что понимает ее язык и слышит ее песню, и теперь она постоянно напоминала ему, что эти его способности никуда не исчезли, — на случай, если ему вдруг захочется ими воспользоваться.

Тот, кто мылся в душевой комнате, выключил воду и теперь вытирался. Дверь в гостиную открылась и закрылась, открылась и снова закрылась, мятный запах чистки зубов приплыл от раковин в кабинку Джоуи. От слез у него случилась эрекция, он достал член из трусов и схватился за него, как за соломинку. Если сжать его, головка становилась пугающе огромной и почти черной от прилива венозной крови. Ему так нравилось смотреть на это, его так успокаивало чувство защищенности и независимости, которую давало созерцание этой омерзительной красоты, что кончать и лишаться этой твердости не хотелось. Правда, ходить целыми днями со вставшим членом ему тоже не хотелось. Как Блейк, например. Джоуи не хотелось быть Блейком, но еще меньше ему хотелось быть Доверенным Лицом матери. Несколькими дергаными движениями он помог себе кончить в пасть унитаза и тут же спустил воду.

В своей угловой комнате Джоуи обнаружил Джонатана, который читал Джона Стюарта Милля и смотрел девятый иннинг чемпионата по бейсболу.

— Все очень запутанно, — сказал Джонатан. — Мне жаль «Янки».

Джоуи, который никогда не смотрел бейсбол один, но охотно составлял компанию другим, присел на кровать. Рэнди Джонсон стремительно посылал мячи одноглазому игроку «Янки». Счет был 4:0.

— Может, еще отыграются, — сказал Джоуи.

— Это вряд ли. Прошу прощения, с каких пор сборные через четыре сезона участвуют в чемпионатах? Я еще не привык, что у Аризоны вообще есть команда.

— Рад, что ты начал прозревать.

— Не пойми меня превратно. Нет ничего слаще проигрыша «Янки», желательно — в один ран, желательно — с подачи Хорхе Посады, чуда-без-подбородка. Но бывают годы, когда тебе вроде как даже хочется, чтобы они выиграли. Это такая патриотическая жертва, которую мы все должны принести ради Нью-Йорка.

— А я хочу, чтобы они каждый год выигрывали, — сказал Джоуи, хотя на самом деле ему было почти все равно.

— С чего это вдруг? Разве ты не за «Твинс» болеешь?

— Все дело в том, видимо, что мои родители ненавидят «Янки». Папа любит «Твинс», потому что они мало получают, а тут уж «Янки», конечно, главные враги. А мама просто ненавидит Нью-Йорк.

Джонатан с интересом на него взглянул. До этого дня Джоуи говорил о родителях ровно столько, сколько требовалось, чтобы не пошел слух, что он что-то скрывает.

— А почему она ненавидит Нью-Йорк?

— Не знаю. Видимо, потому, что она там выросла.

Тем временем на экране Дерек Джетер выбежал на вторую базу, и игра закончилась.

— Какой сложный букет эмоций, — сказал Джонатан, выключая телевизор.

— Я даже своих дедушку с бабушкой не знаю, — продолжал Джоуи. — У матери с ними странные отношения. За все мое детство они один раз к нам приезжали — примерно на сорок восемь часов. Все это время мама дико нервничала. Потом мы их один раз навестили, когда были в Нью-Йорке, и все снова было плохо. Они присылают мне открытки на день рождения с опозданием на три недели, и мать буквально проклинает их за это, хотя они не виноваты — как им запомнить день рождения человека, которого они совсем не знают?

Джонатан задумчиво нахмурился.

— А где в Нью-Йорке она жила?

— Не знаю. Где-то в пригороде. Моя бабушка занимается политикой, в законодательном собрании штата или как-то так. Она очень милая и элегантная еврейская леди, но мама не может находиться с ней в одном помещении.

— Ну-ка, ну-ка. — Джонатан сел в постели. — Твоя мать еврейка?

— Теоретически да.

— Чувак, да ты еврей! Я и не знал!

— Ну, на четверть, — сказал Джоуи. — Сильно разбавленную.

— Ты бы мог прямо сейчас эмигрировать в Израиль, без всяких вопросов.

— Всю жизнь мечтал.

— Это я так. Заряжал бы там пистолет, управлял реактивным истребителем и встречался бы со стопроцентной саброй.

Чтобы проиллюстрировать свою мысль, Джонатан открыл лэптоп и перешел на сайт с фотографиями бронзовых израильских богинь со скрещенными патронташами на обнаженных грудях размера D.

— Не в моем духе, — сказал Джоуи.

— Да и не в моем, — сказал Джонатан не вполне искренне. — Ну, тебе могло и понравиться.

— Да и потом, разве там нет проблем с нелегальными поселениями и бесправными палестинцами?

— Проблема в том, что это крохотный островок демократии и прозападного правительства — в окружении мусульманских фанатиков и враждебных диктаторов.

— Это значит только, что место для острова выбрано неправильно, — сказал Джоуи. — Если бы евреи не отправились на Ближний Восток, а нам не пришлось бы их поддерживать, может, арабские страны так не враждовали бы с нами.

— Чувак, ты вообще слышал о Холокосте?

— Слышал. Но почему они не отправились в Нью-Йорк? Мы бы их пустили. Они бы могли понастроить здесь синагог и все такое, а у нас были бы нормальные отношения с арабами.

— Но Холокост случился в Европе, которая считалась цивилизованной. Когда теряешь половину населения в геноциде, перестаешь доверять свою защиту кому-либо, кроме себя.

Джоуи с неудовольствием понял, что выражает скорее родительское мнение, чем свое собственное, а потому проиграет в споре, победа в котором ничего для него не значила.

— Хорошо, но почему это нас касается? — тем не менее продолжил он.

— Потому что мы должны поддерживать демократию и свободные рынки по всему миру. В чем проблема Саудовской Аравии? Слишком много озлобленных людей без всяких экономических перспектив. Поэтому бен Ладен там и популярен. Я согласен с тобой насчет палестинцев. Это просто гигантский гребаный питомник террористов. Поэтому мы и должны принести свободу во все арабские страны. Но начинать с предательства единственной работающей демократии в целом регионе — не лучшая идея.

Джоуи ценил Джонатана не только за его крутость, но и за то, что ему удавалось сохранять этот статус, не притворяясь тупым. Он всем своим видом доказывал, что быть умным — это круто.

— Кстати, я еще приглашен на День благодарения? — спросил Джоуи, чтобы сменить тему.

— Приглашен? Чувак, да теперь ты дважды приглашен. Родители не из тех евреев, что сами себя ненавидят, они тащатся от еврейства. Тебя с оркестром будут встречать.

На следующий день, оставшись в их комнате в одиночестве и нервничая из-за того, что так и не позвонил Конни, Джоуи открыл лэптоп Джонатана и принялся искать фотографии его сестры, Дженны. Он решил, что просмотр семейных фотографий, которые ему уже показывали, не считается рытьем в чужих вещах. Радость, с которой Джонатан встретил сообщение о его еврействе, казалась обещанием равно теплого приема со стороны Дженны, и Джоуи скопировал на свой компьютер две самые соблазнительные фотографии, изменив расширения файлов, чтобы их не мог найти никто, кроме него. Перед тем как позвонить Конни, стоило вообразить какую-нибудь достойную ей альтернативу.

Женский состав колледжа пока что не удовлетворял его. По сравнению с Конни все симпатичные девушки в Вирджинии словно заранее подозревали его в неблаговидных намерениях и были покрыты плотной броней. Даже самые хорошенькие слишком много красились, слишком строго одевались и на матч «Кавалеров» разряжались так, как будто шли на дерби в Кентукки. Правда, некоторые второсортные девушки на вечеринках напивались и начинали намекать, что не прочь повидаться с ним наедине. Но почему-то — потому ли, что от алкоголя девушки тупели, или потому, что он ненавидел перекрикивать музыку или просто был рохлей, — у него сразу же сформировалось предубеждение против этих вечеринок и этих девушек, и он предпочел тусоваться с парнями.

Довольно долго — примерно полчаса — он сидел, держа в руках телефон, в то время как за окном небо теряло краски в преддверии дождя. Ступор был столь сильным и продолжительным, что, когда его палец набрал номер Конни, это произошло почти без участия воли. Гудки вернули его к жизни.

— Привет! — сказала она самым обычным жизнерадостным голосом, и он осознал, что скучал по его звуку.

— Ты где?

— У себя в комнате.

— Как у вас там?

— Не знаю. Все серое. Здесь даже снег был утром. Уже зима.

— Да. У тебя все в порядке?

— У меня? — Казалось, вопрос ее удивил. — Да. Я скучаю по тебе каждую минуту, но к этому я привыкла.

— Извини, что не звонил так долго.

— Ничего страшного. Я люблю с тобой болтать, но нам ведь надо приучиться к дисциплине. Я как раз вожусь с заявлением в Инвер-Хиллс. И еще я записалась на сдачу CAT[74] в декабре, как ты хотел.

— Я этого хотел?

— Ну, если осенью, как ты сказал, я пойду учиться, мне нужно сдать экзамен. Я купила себе книжку, чтобы готовиться. Собираюсь заниматься по три часа в день.

— То есть у тебя все в порядке.

— Да! Как твои дела?

Джоуи тщетно пытался сложить в уме рассказ Кэрол о Конни с ясным и бодрым звучанием ее голоса.

— Вчера вечером говорил с твоей мамой, — сказал он.

— Я знаю. Она сказала.

— Она сказала, что ждет ребенка.

— Да, благословенное счастье войдет в нашу семью. Видимо, у нее будут близнецы.

— Правда?

— Не знаю. У меня предчувствие, что все сложится особенно мерзким образом.

— Вообще-то разговор был довольно странным.

— Я с ней уже поговорила, — сказала Конни. — Она тебе больше не будет звонить. Если позвонит, дай мне знать, и я разберусь.

— Она сказала, что у тебя страшная депрессия, — выпалил Джоуи.

Последовала внезапная пауза, черная дыра, в какую одна Конни умела превращать тишину.

— Она сказала, что ты целыми днями спишь и ничего не ешь, — продолжил он. — Она очень за тебя переживает.

— У меня была небольшая апатия, — сказала Конни после очередной паузы. — Но Кэрол это не касается. И мне уже лучше.

— Может, тебе антидепрессантов попить или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Мне уже лучше.

— Ну, тогда порядок, — сказал Джоуи, почему-то чувствуя, что никаким порядком тут и не пахнет, что будь она подавленной, вялой и прилипчивой, у него появился бы путь к бегству.

— Ты с кем-нибудь спал? — спросила Конни. — Я думала, ты поэтому не звонишь.

— Нет! Нет, что ты. Ни разу.

— Я не против. Я хотела тебе сказать в прошлый раз. Ты же мужчина, у тебя есть потребности. Я не жду, что ты будешь монахом. Это же всего лишь секс.

— Ну, к тебе это тоже относится, — сказал он с благодарностью, чувствуя, что перед ним открывается еще одна лазейка.

— Не относится, — сказала Конни. — Меня никто не видит так, как ты. Я для мужчин невидимка.

— Не верю.

— Это так. Я иногда пытаюсь быть на работе милой или даже заигрывать. Но меня как будто не замечают. Вообще-то мне плевать. Я хочу только тебя, и, видимо, это чувствуется.

— Я тоже тебя хочу, — неожиданно пробормотал он вопреки руководству по безопасности, которое он для себя разработал.

— Я знаю, — сказала она. — Но у вас все по-другому. Поэтому чувствуй себя свободным.

— На самом деле я часто дрочу.

— Да, я тоже. Часами. Иногда я целыми днями только этим и занимаюсь. Может, Кэрол поэтому решила, что я в депрессии.

— Может, ты и правда в депрессии?

— Нет, мне просто нравится кончать. Думаю о тебе и кончаю. Представляю тебя и кончаю еще сильнее, а потом еще.

Очень быстро разговор перешел в секс по телефону, которого у них не было с самых давних пор, когда они прятались ото всех и шептались по телефону, сидя у себя в спальнях. Теперь это было куда интереснее, потому что они научились друг с другом разговаривать. Это было потрясающе, как будто они занимались сексом впервые.

— Облизать бы сейчас твои пальцы, — сказала Конни, когда они оба кончили.

— Облизываю вместо тебя, — сказал Джоуи.

— Хорошо. Оближи за меня. Вкусно?

— Да.

— Я прямо чувствую твой вкус.

— А я твой.

— Милый…

За этим последовал следующий виток, уже более нервозный, потому что у Джонатана скоро заканчивались занятия и он должен был вот-вот вернуться.

— Любимый, — сказала Конни. — О, любимый, любимый, любимый…

Кончая во второй раз, Джоуи представил себя Конни лежащей в ее спальне на Барьер-стрит, ее выгнутая спина была его спиной, ее маленькие груди — его грудями. Они лежали, синхронно дыша в телефонные трубки. Вчера вечером он ошибся, сказав Кэрол, что это она, а не он несет ответственность за состояние Конни. Теперь он всем телом чувствовал, что они сделали друг друга тем, чем были сейчас.

— Твоя мать хочет, чтобы я приехал на День благодарения, — сказал он после паузы.

— Это не обязательно. Мы же договорились, что попробуем подождать девять месяцев.

— Она целый скандал устроила.

— Она по-другому не может. Она же скандалистка. Я с ней поговорила, такое больше не повторится.

— То есть тебе все равно?

— Ты же знаешь, чего я хочу. День благодарения к этому отношения не имеет.

Он питал надежду по двум парадоксальным образом противоположным причинам, что Конни тоже будет умолять его приехать на праздники. Ему хотелось, с одной стороны, спать с ней и видеть ее, с другой — найти повод придраться, чтобы они могли порвать. Вместо этого она своим спокойствием засаживала в него крючок, от которого он наполовину избавился за последние недели. Засаживала его еще глубже.

— Мне пора заканчивать, — сказал он. — Джонатан сейчас придет.

— Ладно, — сказала Конни, и они попрощались. Их разговор настолько не соответствовал опасениям Джоуи, что теперь он даже не мог вспомнить, в чем они состояли. Он встал с постели, словно проскальзывая в дырочку в ткани реальности: сердце его колотилось, все плыло перед глазами. Под взглядами Тупака и Натали Портман он принялся мерить комнату шагами. Ему всегда нравилась Конни. Всегда. И почему же теперь, в самый неподходящий момент, его как будто в первый раз охватило чувство к ней? Как получилось так, что после многих лет секса с ней, нежности и заботы его только сейчас начало засасывать в густые пески привязанности? Почему именно сейчас возникла эта пугающе естественная связь между ними?

Это было неправильно, неправильно, и он чувствовал эту неправильность. Чтобы прийти в себя, он решил посмотреть фотографии Дженны и уселся за компьютер. К счастью, Джонатан появился прежде, чем он успел открыть первую.

— Друг мой, мой еврейский брат, — сказал он, падая на кровать, точно подстреленный. — Ну что?

— Ничего. — Джоуи торопливо свернул программу просмотра изображений.

— Слушай, что тут так хлоркой воняет? Ты в бассейне был, что ли?

В этот момент Джоуи чуть не рассказал ему всю историю их с Конни отношений. Но туманный мир, где их личности таинственным образом перемешивались, в присутствии другого мужчины стал бледнеть и испаряться.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал он, улыбаясь.

— Ради бога, открой окно. Ты мне, конечно, нравишься, но к такому я пока не готов.

После этого Джоуи распахнул окна. На следующий день он снова позвонил Конни, через два дня — еще раз. Доводы против слишком частых звонков были благополучно забыты, и он с радостью предался телефонному сексу взамен одинокой мастурбации в библиотеке — занятия, теперь казавшегося убогим и постыдным. Ему удалось себя убедить, что разговоры исключительно о сексе, лишенные обычной болтовни и обмена новостями, укладывались в рамки строгого эмбарго на чрезмерное количество общения. Тем временем на смену октябрю пришел ноябрь, дни стали короче, и, слушая, как Конни перечисляет все, что у них было, и все, чего бы ей хотелось сделать в будущем, Джоуи вдруг осознал, что их связь стала глубже и, реальнее. Это было странно, учитывая, что они собирались расстаться. Но задним числом ему казалось, что тогда, в Сент-Поле, молчание Конни словно бы создало защитный барьер вокруг них двоих, давая им право, как говорят политики, отрицать вину на основании незнания последствий. Обнаружить теперь, что секс для нее был таким же языком, что она могла говорить на этом языке, было словно вдруг осознать ее реальность. Теперь они не могли считать себя безъязыкими животными, бессмысленно следующими своим инстинктам. Слова как будто делали все вокруг менее безопасным, слова не знали пределов, и именно слова создали их общий мир. В один из дней Конни сказала, что ее возбужденный клитор достиг восьми дюймов в длину, и она нежно погрузила его в отверстие на его пенисе до самого основания. Потом понукаемый ею Джоуи описал гладкую нежность ее какашек, которые падали из ее ануса ему в рот и — это ведь были только слова — на вкус напоминали восхитительный темный шоколад. Пока звучал ее возбуждающий голос, он ничего не стыдился. Он проскальзывал в их мир — через дырочку в ткани — три, четыре или даже пять раз в неделю, а потом возвращался, закрывал окна и спускался в столовую или гостиную и без особых усилий изображал поверхностное дружелюбие, как того требовала студенческая жизнь.

Как сказала Конни, это был всего лишь секс. Ее разрешение пользоваться его радостями весьма занимало мысли Джоуи, пока они ехали с Джонатаном к нему на День благодарения. Они сидели в «лендкрузере», который Джонатан получил в подарок к окончанию школы и парковал за пределами кампуса, открыто не повинуясь правилу, которое запрещало первокурсникам иметь автомобили. Из книг и фильмов Джоуи сделал вывод, что, когда студентам давали свободу на День благодарения, последствия могли быть непредсказуемыми. Осенью он старался не задавать Джонатану вопросов о его сестре, решив, что ничего не выиграет, преждевременно возбудив его подозрения. Но, упомянув ее по дороге в Нову, Джоуи понял, что все его усилия пошли прахом. Джонатан понимающе на него посмотрел и ответил:

— У нее очень серьезный бойфренд.

— Я уж думаю.

— Я оговорился: это она очень серьезно к нему относится, а сам он — нелепый кретин. Не буду оскорблять свою проницательность, спрашивая, почему она тебя интересует.

— Просто из вежливости спросил, — ответил Джоуи.

— Ха-ха. Было интересно, когда она уехала в колледж. Я сразу понял, кто правда был мне другом, а кто просто хотел иметь возможность приходить к нам в дом и видеть ее. Оказалось примерно пятьдесят на пятьдесят.

— У меня была та же проблема, но не с сестрой, — сказал Джоуи, улыбнувшись при мысли о Джессике. — Это были настольный футбол, аэрохоккей и бочка с пивом.

Подстрекаемый дорожной свободой, он рассказал Джонатану о последних двух школьных годах. Джонатан внимательно его слушал, но заинтересовался только одной стороной рассказа — совместной жизнью с девушкой.

— А где она теперь?

— В Сент-Поле. По-прежнему дома.

— Ни хрена себе, — сказал Джонатан. — Погоди-ка. Девушка, которую Кейси видел на Йом-Кипур, — это она?

— Вообще-то да. Мы порвали, но один раз виделись.

— Вот ведь гребаный лжец! Ты же сказал, что просто подцепил какую-то телку.

— Нет. Я сказал, что не хочу об этом говорить.

— Ты дал мне понять, что подцепил ее. То есть ты специально пригласил ее, когда я уехал.

— Я же говорю, мы всего один раз виделись. Теперь мы окончательно порвали.

— Правда? И ты ей не звонишь?

— Иногда. У нее депрессия.

— Каким же тихушником и вруном ты оказался.

— Я не врун.

— Сказал — врун. У тебя есть ее фото?

— Нет, — соврал Джоуи.

— Джоуи — тайный жеребец, — сказал Джонатан. — Дезертир. Блин. Теперь я все понял.

— Да, но я по-прежнему еврей, так что тебе нельзя меня ненавидеть.

— Да я и не говорил, что ненавижу тебя. Я просто все понял. На девушку твою мне плевать, и Дженне я не скажу. Просто предупреждаю — ключа к ее сердцу у тебя все равно нет.

— И что это за ключ?

— Должность в «Голдман Сакс». У ее парня она есть. Он официально стремится к тому, чтобы к тридцати годам стоить сто миллионов.

— Он будет у твоих родителей?

— Нет, он в Сингапуре. Он только в прошлом году выпустился, и его уже отправляют в Сингапур на какую-то миллиардную сделку. Дженна будет страдать дома одна.

Отец Джонатана был основателем и почетным президентом аналитического центра, отстаивающего правомерность одностороннего применения американских военных сил для освобождения и спасения мира, особенно Америки и Израиля. В октябре и ноябре не проходило и недели, чтобы Джонатан не показывал Джоуи колонку в «Таймс» или «Уолл-стрит джорнал», где его отец перечислял угрозы радикального ислама. Кроме того, они смотрели его выступления в новостных программах телеканалов «Фокс» и Пи-би-эс. Его рот был полон невероятно белых зубов, которые сверкали, когда он говорил, и он казался похожим скорее на дедушку Джонатана, чем на его отца. Кроме Джонатана и Дженны у него было трое гораздо более старших детей от прошлых браков и две бывшие жены.

С третьей женой они жили в Маклине, штат Вирджиния, в лесистом углу, который был именно тем местом, где Джоуи хотелось бы жить, когда он разбогатеет. Бесчисленное количество комнат с восхитительными дубовыми полами выходили на заросший лесом овраг. По голым деревьям сновали дятлы. Джоуи считал, что вырос в изящном доме, набитом книгами, но в доме Джонатана его потрясли количество книг и восхитительная мебель, которую его отец покупал, когда жил за границей. Как Джонатана удивил рассказ о школьных похождениях Джоуи, так и Джоуи поразило, из какой роскоши происходил его неряшливый и порой неотесанный друг. Единственным, что выбивалось из общей картины, были аляповатые иудаистские символы, расставленные по углам. Увидев, как морщится Джоуи при виде особенно монструозной посеребренной меноры, Джонатан уверил его, что это крайне ценная, старинная и редкая вещь.

Мать Джонатана, Тамара, которая явно раньше была горячей штучкой, да и теперь сохранила определенную привлекательность, показала Джоуи роскошную спальню и ванную, которыми ему предстояло пользоваться единолично.

— Джонатан рассказал, что ты еврей, — сказала она.

— Оказалось, что да, — ответил Джоуи.

— Но не практикующий?

— Я даже не знал об этом до прошлого месяца.

Тамара покачала головой.

— Не понимаю такого, — сказала она. — Я знаю, так часто бывает, но я этого никогда не пойму.

— Не то чтобы я был христианином или еще кем-то, — попытался оправдаться Джоуи. — Эта тема вообще не поднималась.

— Ну, здесь тебе рады. Тебе, наверное, будет интересно узнать немного о своей культуре. Мы с Говардом не ортодоксальные евреи, просто мы считаем, что важно знать и помнить о своем наследии.

— Они тебя загонят в свои рамки, — сказал Джонатан.

— Мы будем очень нежны, обещаю, — сказала Тамара с улыбкой Мамаши, Которую Хочется Трахнуть.

— Круто, — ответил Джоуи. — Я готов.

При первой же возможности мальчики сбежали в подвал, оснащенностью превосходивший даже гостиную Блейка и Кэрол. На голубом фетре бейсбольного стола красного дерева можно было играть в теннис. Джонатан научил Джоуи сложному, бесконечному, вгоняющему в тоску «ковбойскому бильярду», для которого требовался стол без механизма собирания шаров. Джоуи как раз собирался предложить перейти к аэрохоккею, в котором был невероятно крут, как вдруг в подвал спустилась Дженна. Небрежно поприветствовав Джоуи с высоты двухгодичной разницы в возрасте, она принялась обсуждать с братом какие-то семейные дела.

Внезапно Джоуи понял, каково это, когда на самом деле «захватывает дух». Дженна была красива невероятной красотой, которая отодвигала на второй план все остальное — даже базовые потребности организма смотрящего. Ее фигура, цвет лица и повадка заставляли признать, что все прочие «красотки», которые раньше ему нравились, лишь отдаленно приближались к настоящей красоте; даже фотографии не передавали ее истинной прелести. Ее густые белокурые волосы отливали золотом. Одета она была в слишком большой пуловер с эмблемой Университета Дьюка и фланелевые пижамные штаны, которые, не скрывая прелести ее фигуры, казались самыми мешковатыми штанами на свете. Все предметы в комнате теперь были примечательны лишь тем, что не были ею, в остальном же они были одинаково второсортны. Скользнув по ней взглядом, Джоуи был так потрясен, что даже не рассмотрел ее в подробностях. Все это было очень странно. Он ничего не мог поделать с собой и просто смотрел в пол с тупой ухмылкой, слушая, как они с братом, который каким-то образом не потерял дар речи, обсуждают ее план поехать в пятницу в Нью-Йорк.

— Не забирай у нас «лендкрузер», — сказал Джонатан. — В кабриолете мы с Джоуи будем выглядеть как пара супругов.

Единственным недостатком Дженны был ее писклявый голосок.

— Ага, парочка супругов в сползших штанах, — хихикнула она.

— Почему ты не можешь поехать в Нью-Йорк в кабриолете? Ты же уже туда на нем ездила?

— Мама запрещает. Не в праздники. «Лендкрузер» безопаснее. Я вернусь в воскресенье.

— Шутишь? «Лендкрузеры» постоянно переворачиваются. Они жутко опасные.

— Скажи это маме. Скажи, что у тебя опасная машина, она постоянно переворачивается и поэтому я не могу поехать на ней в Нью-Йорк.

— Слушай. — Джонатан повернулся к Джоуи. — Хочешь в Нью-Йорк на выходные?

— Конечно! — воскликнул Джоуи.

— Возьмите кабриолет, — сказала Дженна. — Потерпите три дня.

— Нет, мы можем поехать туда все вместе в «лендкрузере» и походить по магазинам. Поможешь мне купить штаны на свой вкус.

— Не вариант. Во-первых, вам даже негде остановиться…

— А почему мы не можем остановиться с тобой у Ника? Он же вроде как в Сингапуре.

— Нику вряд ли понравится, что толпа первокурсников носится по его квартире. К тому же он может вернуться в субботу вечером.

— Двое — это не толпа. Только я и мой невероятно аккуратный сосед из Миннесоты.

— Я очень аккуратный, — уверил ее Джоуи.

— Не сомневаюсь, — сказала она скучающе. Присутствие Джоуи тем не менее заставило ее заколебаться — с ним она не могла вести себя так же презрительно, как с младшим братом. — Мне-то плевать. Я спрошу у Ника. Если он будет против, тогда нет.

Когда она ушла наверх, Джонатан хлопнул Джоуи по плечу.

— Нью-Йорк, Нью-Йорк! — воскликнул он. — Можем завалиться к родственникам Кейси, если Ник, как обычно, окажется уродом. Они живут где-то в Аппер-Ист-Сайд.

Джоуи все еще был потрясен красотой Дженны. Он встал туда, где стояла она, и ощутил слабый аромат пачулей. Возможность провести в ее близости целые выходные всего лишь благодаря случайному соседству с Джонатаном казалась настоящим чудом.

— Вижу, ты тоже, — сказал Джонатан печально, пожимая ему руку. — И так всю мою недолгую жизнь.

Джоуи почувствовал, как краснеет.

— Не понимаю только, как ты-то вырос таким уродом.

— Знаешь, что говорят о поздних детях? Когда я родился, отцу был пятьдесят один год. За два года его гены непоправимо испортились. Не всем же быть такими красавчиками, как ты.

— Не знал, что у тебя такие предпочтения.

— Это какие? Красота мне нравится в девушках, как и положено.

— Пошел ты, богатей.

— Милашка, милашка!

— Да пошел ты. Давай-ка я надеру тебе задницу в аэрохоккее.

— Главное, самой задницы не касайся.

Несмотря на угрозу Тамары, религиозных поучений или назойливого родительского вмешательства Джоуи испытать почти не пришлось. Они с Джонатаном устроились на откидных креслах в домашнем кинотеатре напротив восьмифутового экрана и до четырех утра смотрели какую-то ерунду по телевизору и подкалывали друг друга насчет гомосексуальности. Когда они проснулись в праздничное утро, в дом уже прибыла толпа родственников. Джонатан должен был с ними общаться, и Джоуи принялся фланировать по шикарным комнатам, как молекула гелия, пытаясь хотя бы мельком увидеть Дженну. Предстоящая поездка в Нью-Йорк, которую почему-то одобрил ее бойфренд, была словно деньги в банке: у него будет как минимум два долгих автомобильных путешествия, чтобы произвести на нее впечатление. Пока что он хотел привыкнуть к ее красоте. На ней было скромное, дружелюбное платье с высоким горлом и то ли чрезвычайно искусно наложенный макияж, то ли полное его отсутствие. Он отметил ее хорошие манеры, которые проявлялись в терпеливом обращении с лысыми дядюшками и обколотыми ботоксом тетушками, которым явно было о чем с ней поговорить.

Перед ужином он ускользнул в свою спальню, чтобы позвонить в Сент-Пол. Конни звонить не хотелось: в отличие от осени, теперь ему было стыдно за их сальные разговоры. Другое дело — родители, пусть даже и из-за чеков матери, которые он обналичивал.

Трубку поднял его отец и говорил с ним минуты две, а потом передал трубку матери. Джоуи воспринял это как предательство. На самом деле он очень уважал своего отца за его упорное неодобрение и стойкость принципов и уважал бы еще больше, не относись он с таким почтением к своей жене. Они могли бы поговорить по-мужски, но вместо этого отец передал трубку матери и умыл руки.

— Привет, — сказала она тепло, и он сразу же ощутил досаду и решил говорить сурово, но, как это часто бывало, она смягчила его своим юмором и заливистым смехом. Не успев оглянуться, он описал ей происходящее в Маклине — за исключением Дженны.

— Полный дом евреев! — сказала она. — Тебе там очень интересно, наверное.

— Ты же сама еврейка. А значит, и я. И Джессика, и ее дети — если у нее будут дети.

— Это как посмотреть. — После трех месяцев на востоке Джоуи слышал в ее речи миннесотский акцент. — Мне кажется, что в случае с религией важно только то, что ты сам думаешь. Никто не может решить это за тебя.

— Но у тебя же нет никакой религии.

— Именно. Это одна из тех вещей, по поводу которых мы с родителями не спорили, дай им бог здоровья. Что религия — это глупо. Хотя, видимо, моя сестра теперь со мной не согласится, и наш обычай не соглашаться абсолютно по всем поводам не будет нарушен.

— Которая сестра?

— Твоя тетя Эбигейл. Она погрузилась в каббалу и изучает свои еврейские корни, какие бы они ни были. Откуда я знаю, спросишь ты. Она прислала нам электронное письмо счастья про каббалу. Мне показалось, что это неподходящая форма, и я попросила ее не присылать мне больше писем счастья, а она ответила мне и-мейлом о своем Пути.

— Я даже не знаю, что такое каббала, — сказал Джоуи.

— О, она с радостью тебе обо всем расскажет, если захочешь с ней поговорить. Это все очень Важно и Загадочно. Мадонна, кажется, этим увлекается, так что сам можешь сделать вывод.

— Мадонна еврейка?

— Конечно, Джоуи, потому ее так и зовут, — рассмеялась мать.

— Ну, в общем, я стараюсь смотреть на все без предубеждения, — сказал он. — Не хочется отвергать что-то, о чем я ничего не знаю.

— Правильно. Кто знает, может, тебе это все еще пригодится.

— Возможно, — сказал он холодно, отметив в ее словах скрытый упрек в эгоизме.

Его посадили на одну с Дженной сторону длинного обеденного стола, поэтому он не мог ее видеть и сосредоточился на разговоре с одним из лысых дядюшек, который решил, что перед ним еврей, и удостоил его подробного рассказа о недавнем путешествии в Израиль. Джоуи притворялся, что свободно ориентируется в незнакомых названиях и рад их слышать: Стена Плача и ее туннели, Башня Давида, Масада, Яд-Вашем. Запоздалое негодование на мать в сочетании с восхищением домом и Дженной и незнакомым доселе чувством искреннего интеллектуального любопытства возбуждали в нем желание стать настоящим евреем и почувствовать, что может значить подобная принадлежность.

Отец Джонатана и Дженны так долго вещал на дальнем конце стола на тему международных отношений, что постепенно все остальные беседы заглохли. Красные полосы на его индюшачьей шее были куда более заметны в жизни, чем по телевизору, а белоснежная улыбка так бросалась в глаза только потому, что располагалась на неправдоподобно маленьком, сморщенном черепе. То, что такой усохший человек породил на свет Дженну, показалось Джоуи еще одним доказательством его величия.

Он говорил о «новой клевете», циркулирующей в арабском мире, — 11 сентября в башнях-близнецах якобы не было евреев — и о необходимости в это тревожное время противопоставлять злобную ложь благодатной полуправде. Он говорил о Платоне так, как будто лично получил просветление, припав к его афинским стопам. Он называл членов президентского кабинета по именам, объясняя, как «мы полагались» на президента, который должен был использовать этот уникальный исторический момент, чтобы разрубить геополитический узел и радикально расширить сферу свободы. В нормальное время, говорил он, большая часть американского общества была разрозненной и невежественной, но теперь у «нас» появилась уникальная возможность — первая с конца холодной войны — принять «философа» (какого именно философа, Джоуи то ли не понял, то ли не расслышал), который объединит страну единой миссией, чью праведность и необходимость доказала его философия.

— Нам надо гибко подходить к фактам, — с улыбкой сказал он дядюшке, который слегка заспорил с ним о ядерных возможностях Ирака. — Современные СМИ представляют собой расплывчатые тени на стене, и философу придется быть готовым управлять этими тенями ради высшей правды.

Между мгновенным желанием поразить Дженну и его обрамлением в слова прошло лишь одно ужасающее мгновение свободного полета.

— Но откуда вы знаете, что это и есть правда? — спросил Джоуи. Все головы повернулись к нему, и его сердце застучало.

— Никогда нельзя знать наверняка, — сказал отец Дженны, улыбаясь. — Вы правы. Но когда мы понимаем, что наше понимание мира, основанное на том, к чему лучшие умы десятилетиями приходили опытным путем, абсолютно совпадает с индуктивным принципом всеобщей свободы, — это хороший знак, что мы мыслим в правильном направлении.

Джоуи энергично кивнул, чтобы выразить свое полное согласие, но неожиданно для себя заявил:

— Но ведь, как только мы начнем лгать по поводу Ирака, мы будем ничуть не лучше арабов, которые лгут насчет евреев и 11 сентября?

— Вы очень умный юноша, не так ли? — спросил отец Дженны, совершенно не смущаясь.

Джоуи не понял, было ли это сказано с иронией.

— Джонатан говорит, что вы очень хорошо учитесь, — нежно продолжал глава семьи. — Вам наверняка приходилось досадовать на людей, которые не так умны, как вы. Людей, которые не только не могут, но и не хотят понять некоторые вещи, логика которых для вас очевидна. Людей, которым безразлично, что их собственная логика хромает. Вам знакома такая досада?

— Но ведь все дело в том, что они свободны, — сказал Джоуи. — Для этого и нужна свобода — чтобы все могли думать что хотят. Хотя это и правда иногда бесит.

Все засмеялись.

— Это правда, — сказал отец Дженны. — Свобода действительно иногда бесит. И именно поэтому мы обязаны воспользоваться возможностью, которая представилась нам этой осенью. Заставить нацию свободных людей избавиться от неверной логики и приобрести правильную, что бы для этого ни потребовалось.

Не в силах более находиться в центре внимания, Джоуи еще более энергично кивнул:

— Вы правы. Конечно, вы правы.

Отец Дженны продолжил излагать факты и мнения, но Джоуи уже ничего не слышал. Он весь трепетал от восторга: он говорил, и Дженна его слышала. Утерянное осенью чувство владения игрой возвращалось к нему. Когда Джонатан встал из-за стола, он неловко поднялся и пошел за ним в кухню, где они наполнили недопитым вином два больших стакана.

— Чувак, красное и белое не смешивают, — заметил Джоуи.

— Это розовое, тупица, — ответил Джонатан. — С каких пор ты заделался энофилом?

Они отнесли переполненные стаканы в подвал и выпили вино, играя в аэрохоккей. Джоуи по-прежнему пребывал в эйфории и не опьянел, что пригодилось, когда к ним спустился отец Джонатана.

— Как насчет партии в ковбойский бильярд? — спросил он, потирая руки. — Джонатан ведь уже научил тебя нашей домашней игре?

— Да, и у меня ничего не получается, — ответил Джоуи.

— Это королева всех видов бильярда, в ней сочетаются все их лучшие качества, — заявил старик, расставляя по местам первый, третий и пятый шары. Джонатана, казалось, вводило в ступор присутствие отца, что удивляло Джоуи — он-то думал, что только его родители могут вводить окружающих в ступор.

— У нас есть дополнительное домашнее правило, которое я сегодня применю к себе, — сказал глава семьи. — Джонатан? Что скажешь? Мы его придумали, чтобы крутые игроки не могли спрятаться за пятеркой и нагнать счет. Вы-то можете так делать, пока попадаете по битку, а мне надо будет отыгрываться или загонять другой шар в лузу каждый раз, как я загоню пятерку.

Джонатан закатил глаза:

— Звучит отлично, пап.

— Ну что, зажжем? — сказал его отец, натирая кий мелом. Джоуи и Джонатан переглянулись и одновременно прыснули. Старик даже не обратил на них внимания. Джоуи не нравилось чувствовать себя таким лузером. Воздействие вина стало заметным, когда старик дал ему несколько указаний, после чего он стал играть еще хуже. Джонатан играл очень сосредоточенно, и на лице его была смертельная серьезность, которой Джоуи раньше не видел. Во время особенно долгой серии ударов старик отвел Джоуи в сторону и спросил, что он думает делать летом.

— Лето еще далеко, — ответил Джоуи.

— Не так уж и далеко. Чем вы в основном интересуетесь?

— Мне надо заработать денег, не покидая Вирджинию. Я сам плачу за свою учебу.

— Джонатан мне рассказал. Весьма примечательная целеустремленность. Простите, если я вмешиваюсь, но моя жена сказала, что вы заинтересовались своей религией, потому что вас вырастили не в вере. Не знаю, повлияло ли это на ваше решение самому пробивать себе дорогу в жизни, но если это так, мне бы хотелось поздравить вас за самостоятельность мышления и храбрость. Со временем вы даже сможете вернуться к своей семье и наставить их.

— Мне ужасно жаль, что меня никогда ничему не учили.

Старик, как и его жена раньше, неодобрительно покачал головой.

— Наша традиция — самая чудесная и старая в мире. Наверное, для современной молодежи она должна быть особенно притягательна, потому что вся построена на личном выборе. Никто не указывает еврею, во что ему верить. Надо выбирать самому, выбирать, так сказать, свой пакет услуг.

— Это и правда интересно, — подтвердил Джоуи, хотя, как правило, его тошнило от елейности, с которой старики пытались угадать потребительские предпочтения молодежи.

— Что еще вы планируете? Интересует ли вас бизнес, как и всех остальных в наше время?

— Интересует. Я планирую специализироваться на экономике.

— Замечательно. Нет ничего дурного в том, чтобы хотеть зарабатывать деньги. Мне не пришлось зарабатывать самому, хотя я неплохо справился с тем, что мне досталось. Я весьма обязан своему прапрадеду, который приехал из Цинциннати с пустыми карманами. В этой стране ему дали возможность и свободу реализовать свои способности. Поэтому я и решил, что моя цель — прославлять свободу и позаботиться о том, чтобы следующий век в Америке был столь же благословенным. Зарабатывать деньги неплохо, совсем неплохо. Но в жизни должно быть нечто большее. Вы должны выбрать, на чью сторону встать, и сражаться за эту сторону.

— Разумеется, — сказал Джоуи.

— Если вам интересно было бы поработать на страну, в нашем институте этим летом могут быть неплохие вакансии. После 11 сентября у нас повысился приток средств. Очень приятно. Если вы к этому склонны, попробуйте к нам устроиться.

— Обязательно, — сказал Джоуи. Он казался самому себе одним из юных собеседников Сократа, чья роль в их диалогах от страницы к странице сводилась к разнообразным вариациям на тему «Да, безусловно» и «Вне всякого сомнения».

— Это здорово, — сказал он. — Я обязательно попробую.

Слишком сильно ударив, Джонатан нечаянно загнал биток в лузу, тем самым лишившись всех набранных в этой игре очков.

— Черт! — воскликнул он и повторил: — Черт побери!

Он швырнул свой кий на стол. Последовала неловкая пауза.

— Когда набираешь много очков, надо играть осторожнее, — сказал его отец.

— Я знаю, папа. Знаю. Я играл осторожно. Просто меня отвлек ваш разговор.

— Джоуи, твоя очередь.

Почему неудача друга заставила его улыбнуться? Он ощущал восхитительную свободу, потому что ему не надо было подобным образом общаться с собственным отцом. С каждой секундой его удача словно бы возвращалась к нему. Ради Джонатана он порадовался, что налажал при следующем ударе.

Но Джонатан все равно разозлился. После того как его отец, одержав две победы, ушел наверх, он принялся, уже не в шутку, называть Джоуи пидорасом и наконец заявил, что ему не хочется ехать с Дженной в Нью-Йорк.

— Почему? — в ужасе спросил Джоуи.

— Не знаю. Просто не хочется.

— Будет круто. Можно пойти к башням-близнецам и посмотреть, как там.

— Там все перекрыто. Ничего не увидишь.

— Можно пойти посмотреть, где снимают «Сегодня».[75]

— На хрена? Это просто окно.

— Слушай, это же Нью-Йорк. Поехали.

— Так езжай с Дженной. Ты же этого хочешь, нет? Отправляйся с моей сестрой на Манхэттен, а потом иди на работу к моему отцу. А моя мать любит ездить на лошадях. Может, и ты с ней поездишь?

Единственным недостатком везения Джоуи были те моменты, когда ему везло за чей-то счет. Никогда не испытывая зависти, он не переносил ее проявления в других. В старших классах ему не раз приходилось рвать дружбу с ребятами, которых не устраивало, что у него так много других друзей. Ему хотелось сказать: черт возьми, да вырасти ты наконец. Дружбу с Джонатаном, однако, было невозможно прервать, во всяком случае — до конца учебного года, и хотя Джоуи взбесило его нытье, он понимал, как это нелегко — быть сыном.

— Ладно, — сказал он. — Давай останемся тут. Покажешь мне Вашингтон.

Джонатан пожал плечами.

— Правда, давай потусим в Вашингтоне.

— Ты его победил, — сказал Джонатан, поразмыслив. — Вся эта херня насчет лжи во спасение… Ты его переспорил, а потом начал лыбиться, как последний ублюдочный подлиза.

— Но ты-то сам молчал, — сказал Джоуи.

— Я это уже проходил.

— Тогда зачем это мне?

— Потому что еще не проходил. Потому что не заслужил права отказываться. Ты вообще ни хрена не заслужил.

— Сказал мальчик на «лендкрузере».

— Не хочу об этом говорить. Пойду почитаю.

— Ладно.

— Я поеду с тобой в Нью-Йорк. Можешь спать с моей сестрой, мне плевать. Вы друг друга стоите.

— В смысле?

— Потом поймешь.

— Слушай, давай просто будем друзьями, ладно? Необязательно ехать в Нью-Йорк.

— Нет, мы поедем, — сказал Джонатан. — К сожалению, мне правда не хочется вести кабриолет.

В своей пропахшей индейкой спальне Джоуи обнаружил на тумбочке стопку книг — Эли Визель,[76] Хаим Поток,[77] «Исход»,[78] «История евреев» — и записку от отца Джонатана:

Небольшой вводный курс. Можешь оставить себе или отдать кому-нибудь.

Говард.

Перебирая книги, Джоуи ощутил явную нехватку заинтересованности и почтение к заинтересованным людям и вновь разозлился на мать. Ее неуважение к религии показалось ему очередным выпячиванием себя: ее постоянное коперническое желание быть солнцем, вокруг которого бы вращалось все вокруг. Перед тем как заснуть, он позвонил в справочную и выяснил номер Эбигейл Эмерсон.

На следующее утро, пока Джонатан спал, Джоуи позвонил Эбигейл, представился ее племянником и сообщил, что собирается в Нью-Йорк. В ответ его тетушка странно закудахтала и спросила, умеет ли он обращаться с вантузом.

— В смысле?

— То, что уходит вниз, не всегда там остается, — изрекла Эбигейл. — Прямо как я, если переборщу с бренди.

Далее она поведала ему о перепадах высот и старинных трубах в Гринвич-Виллидж, своих увлекательных планах на выходные, плюсах и минусах квартир на первом этаже и о «массе удовольствия», когда возвращаешься домой в полночь Дня благодарения и обнаруживаешь соседские фекалии, плавающие по ванной и выброшенные на берега кухонной раковины.

— Прелэстно, прелэстно! — воскликнула она. — Отличное начало ужасных выходных!

— Я просто думал, что мы можем повидаться, — сказал Джоуи. Он сам уже не был в этом уверен, но его тетушка внезапно отреагировала, словно до этого ей просто надо было слить свое негодование.

— Видела ваши с сестрой фотографии, — сказала она. — Прелэстные снимки и совершенно прелэстный дом! Думаю, что узнаю тебя при встрече.

— Ага.

— К сожалению, у меня дома сейчас не так уютно. И немного ароматно. Но, если хочешь, можем встретиться в моем любимом кафе, и нас обслужит самый голубой официант в Виллидж — по совместительству мой лучший друг. Это будет прелэстно. Расскажу тебе про нас с твоей матерью все, что она от тебя скрывает.

Это звучало заманчиво, и они договорились о встрече.

Дженна взяла с собой в Нью-Йорк старую школьную подругу Бетани, которая не поражала красотой только рядом с Дженной. Они уселись сзади, и Джоуи не только не видел Дженну, но и не слышал, о чем они говорят, оглушенный непрерывным скулежом «Слим Шэйди»[79] в динамиках и пением Джонатана. Сношения между передними и задними сиденьями ограничивались замечаниями Дженны по поводу манеры езды брата. Словно обратив свою враждебность к Джоуи на дорогу, Джонатан гнал со скоростью восемьдесят миль в час и осыпал проклятиями менее агрессивных водителей; казалось, ему приятно вести себя по-свински.

— Спасибо, что не убил, — сказала Дженна, когда внедорожник остановился в явно дорогом гараже делового района Манхэттена и музыка наконец стихла.

Путешествие скоро обернулось полнейшим разочарованием. Парень Дженны, Ник, вместе с двумя другими стажерами с Уолл-стрит, также пребывающими в отъезде, занимал захламленную неотремонтированную квартиру на 54-й улице. Джоуи хотелось погулять по городу, а еще сильнее — не показаться Дженне малолетним любителем Эминема, но в гостиной обнаружились огромный плазменный телевизор и приставка последней модели, и Джонатан настоял на том, чтобы немедленно насладиться этими благами.

— Увидимся, ребятки, — сказала Дженна, и они с Бетани ушли встречаться с остальными друзьями. Три часа спустя, когда Джоуи предложил прогуляться, пока не стемнеет, Джонатан предложил ему не быть пидором.

— Да что с тобой? — спросил Джоуи.

— А с тобой что? Надо было идти с Дженной, если хочешь заниматься всякой бабьей фигней!

Предложение заниматься «бабьей фигней» звучало вполне заманчиво. Он любил женщин, ему не хватало их общества и манеры говорить, он скучал по Конни.

— Ты же сам сказал, что хочешь по магазинам.

— Что, мои штанишки недостаточно обтягивают попку?

— Можно было бы поужинать.

— Да, в каком-нибудь романтическом уголке для двоих.

— А нью-йоркская пицца? Тут же лучшая пицца в мире!

— Не здесь, а в Нью-Хэйвене.

— Ладно, давай сходим в магазин и накупим чего-нибудь вкусного. Умираю с голоду.

— Холодильник — там.

— Пошел ты на хрен со своим холодильником! Я ухожу.

— Ага, вали.

— Ты будешь дома?

— Да, милый.

С комком в горле, чуть ли не плача, как девчонка, Джоуи ушел в ночь. Поведение Джонатана его жутко разочаровало. Внезапно он остро почувствовал собственную зрелость, и, шатаясь по вечерним толпам на Пятой авеню, он прикидывал, как бы продемонстрировать эту зрелость Дженне. Он купил на тележке две польские сосиски и протиснулся в еще более плотную толпу в центре Рокфеллера, где принялся разглядывать катающихся на коньках, огромную рождественскую ель с погашенными лампочками и пляшущие огни прожекторов на башне Эн-би-си. Ну нравилась ему всякая бабья фигня, ну и что? Это же не делало его рохлей. Просто из-за этого он был ужасно одинок. Наблюдая за конькобежцами, он вдруг заскучал по дому и позвонил Конни. Она как раз была занята на работе, и он успел сказать только, что скучает по ней, описать, где сейчас находиться, и заверить, что очень хотел бы показать ей все это.

— Я люблю тебя, милый, — сказала она.

— И я тебя люблю.

На следующее утро ему выпал шанс с Дженной. Она, видимо, привыкла рано вставать и успела сходить за завтраком до того, как Джоуи вышел на кухню в майке с эмблемой Университета Вирджинии и трусах в «огурцы». Обнаружив, что она сидит за кухонным столом и читает книгу, он тут же почувствовал себя голым.

— Я купила бейглов тебе и моему недостойному братцу, — сказала она.

— Спасибо, — поблагодарил Джоуи, прикидывая, стоит ли пойти и набросить какие-нибудь штаны или лучше гордо продемонстрировать свои достоинства. Но пока он разогревал себе бейгл и поглядывал на ее волосы, плечи и голые скрещенные ноги, у него случилась эрекция. Прежде чем он успел сбежать в гостиную, она подняла взгляд.

— Невероятно тоскливая книга.

Он укрылся за стулом.

— А о чем она?

— Я думала, что о рабстве, но теперь уже не уверена. — Она продемонстрировала разворот, набранный убористым шрифтом. — Самое смешное, что я уже второй раз ее читаю. Мы ее чуть ли не полсеместра проходим. А я никак не могу уследить за фалубой. Фабулой. В общем, за тем, что происходит с персонажами.

— Я в прошлом году читал «Песнь Соломона»[80] в школе, — сказал Джоуи. — Мне понравилось. Не читал ничего лучше.

Она состроила сложную гримасу, выражавшую равнодушие к нему и недовольство книгой. Джоуи присел за стол напротив, откусил кусочек бейгла, пожевал его некоторое время и понял, что проглотить будет трудновато. Спешить, впрочем, было некуда: Дженна пыталась читать дальше.

— Что с твоим братом? — спросил он, справившись с несколькими кусочками бейгла.

— То есть?

— Он ведет себя как незрелый придурок. Тебе так не кажется?

— При чем тут я? Это же твой друг, — сказала Дженна, не отрывая взгляда от книжки. Ее непробиваемое пренебрежение напоминало поведение самых крутых девчонок в Вирджинии. Разница заключалась в том, что она привлекала его куда больше тех девушек и была так близко, что он чувствовал аромат ее шампуня. Под столом его приунывший член воспрял и указал на нее, как ягуар на капоте автомобиля.

— Что сегодня делаешь? — спросил он.

Она захлопнула книгу, будто смирившись с его присутствием:

— Хожу по магазинам. Вечером еду в Бруклин на вечеринку. А ты?

— Видимо, ничего, раз твой брат не хочет выходить из квартиры. У меня в четыре встреча с тетей, и все.

— Парням, должно быть, труднее, — заметила Дженна. — Ну, навещать семью. У меня потрясающий папа, и я привыкла к его славе. Но Джонатан, кажется, считает, что должен все время что-то доказывать.

— Уткнувшись в телик на десять часов?

Она нахмурилась и в упор посмотрела на Джоуи — впервые с момента их знакомства.

— Тебе вообще нравится мой брат?

— Разумеется. Просто он с четверга какой-то странный. Видела, как он вчера вел машину? Было видно, что что-то не так.

— Думаю, он просто хочет, чтобы его любили ради него самого, а не ради его отца.

— Конечно, — сказал Джоуи и, повинуясь мгновенному озарению, добавил: — Или ради его сестры.

Она покраснела! Немного. И потрясла головой.

— Я никто.

— Ха-ха, — сказал он, тоже краснея.

— Ну, я же не папа. У меня нет никаких идей или амбиций. Если приглядеться, я просто эгоистка. Сотня акров в Коннектикуте, несколько лошадей, грум и, может быть, частный самолет — и больше мне ничего не надо.

Джоуи отметил про себя, что понадобился всего лишь один намек на ее красоту, чтобы она открылась и заговорила о себе. И, как только дверь приоткрылась, пусть и всего на миллиметр, как только он начал протискиваться в эту щель, дальше проблем не было. Он умел слышать и понимать. Это не было фальшивым пониманием или выслушиванием. Просто Джоуи попал в мир женщин. Впервые за долгое время, сидя на кухне, освещенной грязным зимним светом, и под руководством Дженны фаршируя бейгл копченым лососем, луком и каперсами, он чувствовал себя так же спокойно, как если бы говорил с Конни, своей матерью, или бабушкой, или матерью Конни. Красота Дженны все так же ослепляла его, но член уже полностью ему покорился. Он несколько раз упомянул о своей семейной ситуации, и взамен она признала, что ее родственники тоже не слишком одобряли ее бойфренда.

— Какой-то дурдом, — сказала она. — Мне кажется, именно поэтому Джонатан приехал сюда и не выходит из квартиры. Хочет помешать нам с Ником. Как будто если он вмешается и будет околачиваться вокруг, все это прекратится.

— А почему им не нравится Ник?

— Во-первых, он католик. И играл в университете в лакросс. Он дико умный, но не в том смысле, который нравится родителям. — Дженна рассмеялась. — Я как-то рассказала ему про папин аналитический центр, и на следующую вечеринку их студенческого братства они повесили на бочонок с пивом надпись «Аналитический центр». По-моему, дико смешно. В общем, ты понял.

— Вы много пьете?

— Нет, в меня почти ничего не лезет. Ник вообще бросил, когда пошел работать. Пьет одну порцию виски с колой в неделю. Он помешан на продвижении. Ему первому в семье удалось пойти в колледж, не то что у нас — если у тебя всего одна степень, ты неудачник.

— Тебе с ним хорошо?

Она отвернулась, на ее лицо набежала тень.

— Мне с ним невероятно спокойно. Я вот думала — если б мы 11 сентября были бы в башнях, даже на каком-нибудь высоком этаже, он бы нас оттуда вывел. Он бы нас спас. Есть у меня такое ощущение.

— Там было много таких деловых ребят, — сказал Джоуи. — Серьезных брокеров. И они не спаслись.

— Ну значит, они отличались от Ника, — сказала она.

Наблюдая за тем, как она уходит в себя, Джоуи задумался, сколько же ему придется трудиться и зарабатывать, чтобы хотя бы попытаться к ней приблизиться. Его член в трусах вновь очнулся, демонстрируя свою готовность к переменам. Но его мягкие места — сердце и мозг — осознавали всю безнадежность этого мероприятия.

— Я, наверное, схожу сегодня на Уолл-стрит, посмотрю на то место, — сказал он.

— По субботам все закрыто.

— Просто хочу там пройтись. Может, я буду там работать.

— Только не обижайся, но ты слишком милый для этого, — сказала Дженна, снова открывая книгу.

Четыре недели спустя Джоуи вернулся на Манхэттен, чтобы пожить в квартире своей тети Эбигейл. Всю осень он раздумывал, куда бы поехать на рождественские каникулы, потому что в один из двух соперничающих домов в Сент-Поле ехать не хотелось, а остановиться на три недели в доме своего нового друга было неудобно. Он собирался съездить к одному из лучших школьных друзей, что означало, что ему придется отдельно навещать родителей и Монаганов, но вышло так, что Эбигейл на праздники собралась в Авиньон, чтобы поучаствовать в международном мастер-классе для мимов и во время их встречи на День благодарения рассказала, что ей нужен кто-то, кто готов пожить в ее квартире на Чарльз-стрит и приглядеть за двумя котами, сидящими на строгой диете — Тигрой и Пятачком.

Встреча с тетей была интересной, хотя и несколько односторонней. Несмотря на то что Эбигейл была младше его матери, она выглядела старше во всех отношениях, кроме вульгарно-подросткового наряда. От нее пахло сигаретами, и она совершенно душераздирающе ела шоколадный пирог, смакуя каждый кусочек, как будто этот пирог был лучшим, что могло с ней случиться за день. Она сама ответила на те немногие вопросы, которые задала Джоуи. В основном это был монолог, снабженный ироническими комментариями и неловкими восклицаниями, который напоминал поезд, на который он мог ненадолго вскочить, пытаясь понять, о чем речь, и угадывая, кому принадлежат упомянутые имена. Эта болтовня делала ее похожей на печальную мультяшную карикатуру на его мать — предупреждение о возможном развитии событий.

Похоже, что для Эбигейл сам факт существования Джоуи был упреком и поводом немедленно изложить всю свою биографию. Традиционный путь «свадьба — дети — дом» был не для нее, сказала она, как и поверхностный коммерческий мир традиционного театра с мошенническими пробами и ассистентами режиссеров, которые интересуются только моделями этого года и не имеют ни малейшего представления о подлинной экспрессии, как и мир разговорной эстрады, куда она безумно долго пыталась пробиться с потрясающим материалом, вскрывающим всю правду о детстве в американских пригородах, но в итоге поняла, что там царят исключительно тестостерон и травка. Она развенчала Тину Фей[81] и Сару Сильвермен,[82] вознесла хвалу нескольким артистам мужского пола — мимам или клоунам, догадался Джоуи — и похвасталась счастьем поддерживать с ними все крепнущую дружбу, осуществляемую, правда, преимущественно во время мастер-классов. Пока она трещала, он поймал себя на восхищении ее решимостью выживать без того рода успеха, который, вероятно, еще был достижим для него. Ее странность и поглощенность с собой позволили ему перейти прямо к состраданию, минуя чувство вины. Он понял, что как воплощение необычайного везения — не только собственного, но и своей сестры — он просто обязан позволить ей оправдать себя и пообещать при первой же возможности прийти к ней на представление. В благодарность она предложила приглядеть за ее квартирой.

Первые дни в городе, которые они с однокурсником, Кейси, провели, шатаясь по магазинам, напоминали поразительно яркое продолжение снов, которые одолевали его по ночам. Город переполняли люди. Андские музыканты с дудками и барабанами на Юнион-сквер. Пожарные, торжественно кивающие толпе, сгрудившейся вокруг памятника жертвам 11 сентября у выхода со станции. Пара укутанных в мех леди, штурмующих такси, которое Кейси поймал у Блумингдейла. Знойные школьницы в джинсах под мини-юбками, развалившиеся на креслах в метро, расставив ноги. Дети из гетто с бессчетными косичками и в угрожающе огромных ветровках. Гвардейцы Национальной гвардии, патрулирующие Центральный парк с оружием наготове. И старая китаянка, торгующая дисками с еще не вышедшими в прокат фильмами, танцор брейка, порвавший мышцы или сухожилие, изнывающий от боли на полу поезда, настойчивый саксофонист, которому Джоуи дал пять долларов, чтобы тот мог добраться до собственного концерта, хотя Кейси предупреждал его, что это надувательство, — каждая встреча была стихотворением, которое он мгновенно запоминал.

Родители Кейси жили в квартире с персональным лифтом — Джоуи решил, что, если он преуспеет в Нью-Йорке, заведет себе такой же. Он ужинал с ними и в сочельник и в Рождество, тем самым упрочивая ложь, которую он выдал родителям в ответ на вопрос о Рождестве. Наутро, однако, Кейси с родителями уехали кататься на лыжах, и Джоуи понял, что их гостеприимство заканчивается. Когда он вернулся в квартиру Эбигейл и обнаружил, что Пятачок и/или Тигра в отместку за столь долгое одиночество наблевали в нескольких местах, странное решение провести следующие две недели в одиночестве тут же было отвергнуто.

Вслед за этим Джоуи немедленно все испортил, позвонив матери и сообщив, что его планы «изменились» и «вместо этого» он присматривает за домом ее сестры.

— В квартире Эбигейл? — переспросила она. — Один? Не предупредив меня? В Нью-Йорке? Один?

— Да, — ответил Джоуи.

— Извини, ты должен немедленно сообщить ей, что не можешь. Скажи, чтобы она мне срочно позвонила. Сегодня. Немедленно. Отказ не принимается.

— Уже поздно. Она во Франции. Ничего страшного, здесь очень спокойно.

Но мать не слушала. Она что-то говорила отцу — Джоуи не мог разобрать слов, но слышал истерику в ее голосе. Затем трубку взял его отец:

— Джоуи? Ты меня слышишь?

— Слышу, конечно.

— Слушай внимательно. Если тебе недостает вежливости приехать и провести несколько дней с матерью в доме, который так много для нее значил и в который ты больше не попадешь, мне это безразлично. Это твое ужасное решение, раскаиваться будешь потом. Мы надеялись, что ты приедешь и разберешься с вещами из своей комнаты; ничего страшного, отдадим их на благотворительность или пусть бродяги унесут с помойки. Это твои проблемы, не наши. Но приехать одному в город, для которого ты еще слишком юн, в котором происходят теракты, и не на день-другой, а на две недели — значит свести твою мать с ума.

— Пап, здесь очень спокойный район. Это Гринвич-Виллидж.

— Ты испортил ей праздник. И собираешься испортить последние дни в этом доме. Не знаю, чего я от тебя еще жду, но ты ведешь себя бессердечно и эгоистично с человеком, который любит тебя куда больше, чем ты можешь понять.

— Почему она сама этого не скажет? Почему ты это говоришь? Откуда мне знать, что это правда?

— Была бы у тебя хоть капля воображения, ты бы сам понял.

— Она ни разу не говорила этого! Если у тебя ко мне претензии, выскажи их, почему ты вечно говоришь о ее проблемах?

— Потому что на самом деле я далеко не так беспокоюсь, как она, — сказал его отец. — Я не думаю, что ты такой умный, каким себя считаешь, не думаю, что ты в курсе всех жизненных опасностей, но полагаю, что ты достаточно умен, чтобы самому о себе позаботиться. Если ты попадешь в беду, надеюсь, мы будем первыми, кому ты позвонишь. В остальном ты свой выбор сделал, и я с этим ничего поделать не могу.

— Ну… спасибо, — сказал Джоуи с лишь частичным сарказмом.

— Не благодари. Я не уважаю твой выбор, просто признаю, что тебе восемнадцать и ты можешь делать что угодно. Но я глубоко разочарован, что наш сын не находит возможным быть чуть добрее к своей матери.

— Спроси ее, почему я не могу! — взорвался Джоуи. — Она прекрасно знает! Она все знает! Если тебя так заботит ее счастье, спроси ее и не приставай ко мне!

— Не говори со мной так.

— И ты со мной так не говори.

— Хорошо, не буду.

Отец, казалось, был рад смене темы. Рад был и Джоуи. Он наслаждался собственной крутостью и самостоятельностью, и ему неприятно было обнаружить существование внутри себя океана ярости, клубка семейных эмоций, которые могли внезапно взорваться и овладеть им. Слова, которые он разъяренно бросил отцу, были словно заранее сформулированы, как будто внутри него существовало обиженное второе «я», невидимое, но разумное и готовое в любую секунду проявить себя в виде фраз, не подконтрольных его воле.

— Если вдруг передумаешь, — сказал его отец, когда они истощили ограниченный запас тем для рождественской болтовни, — я с удовольствием куплю тебе билет на самолет, чтобы ты прилетел на несколько дней. Твоей матери это так важно. И мне тоже. Я бы тоже этого хотел.

— Спасибо, — сказал Джоуи, — но я не могу. У меня тут коты.

— Сдай их в гостиницу для животных, тетка ничего не узнает.

— Ну может быть. Наверное, нет, но может быть.

— Хорошо, тогда с Рождеством, — сказал его отец. — Мама тоже передает поздравления с Рождеством.

Джоуи услышал ее голос на заднем плане. Почему она не взяла трубку и не поздравила его лично? Свинство какое-то. Очередное бессмысленное признание своей вины.

Хотя квартира была довольно просторной, в ней не было ни одного дюйма, не занятого Эбигейл. Кошки расхаживали по ней как полномочные представители, роняя повсюду шерсть. Шкаф в спальне был нашпигован скомканными штанами и свитерами, мятыми пальто и платьями, а ящики были набиты так плотно, что не открывались. На стоящих в два ряда и рассованных повсюду дисках были записи исключительно отвратных певиц и какого-то ньюэйджевского бормотания. Даже в книгах была одна Эбигейл — в них говорилось о Потоке, творческой визуализации и победе над неуверенностью в себе. Кроме того, в квартире присутствовали все виды мистических аксессуаров — не только еврейские, но и восточные подставки под ароматические палочки и статуэтки со слоновьими головами. Единственное, чего недоставало в этом доме, — еда. Шагая по кухне, Джоуи вдруг понял, что если он не хочет три раза в неделю питаться пиццей, ему надо будет ходить в магазин и что-то себе готовить. Запасы Эбигейл состояли из рисовых хлебцев, сорока семи видов шоколада и какао и лапши быстрого приготовления, насыщающей на десять минут, а затем вызывающей приступ особенно мучительного голода.

Он подумал о просторном доме на Барьер-стрит, о восхитительной материнской готовке, подумал о том, чтобы сдаться и принять предложение отца. Но он решительно не хотел давать своему внутреннему «я» возможность проявить себя, и единственным способом отвлечься от мыслей о Сент-Поле оказалось устроится на латунной кровати Эбигейл и дрочить снова и снова, пока кошки не взвыли с упреком за дверью. Все еще не удовлетворенный, он включил компьютер тети — его ноутбук здесь не имел доступа к Сети — и принялся искать какую-нибудь порнушку. Как это обычно бывает в подобных случаях, каждый бесплатный сайт вел его на еще более непристойный и соблазнительный портал, и на весь экран стали открываться дополнительные окна, как в каком-нибудь кошмаре ученика чародея. Пришлось перезагрузить компьютер. Обиженный и клейкий член тем временем обмяк в его руках. Система оказалась захвачена какой-то чужеродной программой, полностью загрузившей жесткий диск и заблокировавшей клавиатуру. Итак, он заразил компьютер своей тети. В данную минуту он никак не мог получить желаемого — увидеть женское личико, искаженное экстазом, кончить в пятый раз и заснуть. Он закрыл глаза и заработал рукой, надеясь вызвать в памяти достаточное количество увиденных образов, чтобы довершить начатое, но его отвлекало кошачье мяуканье. Он отправился в кухню и открыл бутылку бренди, надеясь, что это не слишком дорогой сорт и он сможет потом купить такую же.

Проснувшись с похмелья, он учуял в воздухе запах, как хотелось надеяться, кошачьего дерьма. Заглянув в тесную, адски жаркую ванную, он обнаружил там гору нечистот. Пришлось вызвать управляющего, мистера Хименеса, который прибыл два часа спустя с тележкой, полной инструментов.

— Дом-то старый, оттого и проблем гора, — сказал мистер Хименес, трагически качая головой. Он наказал Джоуи плотно затыкать слив в ванне и раковинах после использования. На самом деле эти указания входили в список вместе со сложным распорядком кошачьего кормления, но Джоуи, стремясь накануне поскорее добраться до Кейси, совершенно про них забыл.

— Туча, тьма проблем, — бормотал мистер Хименес, орудуя вантузом и отправляя нечистоты обратно в несговорчивую канализацию.

Оставшись в одиночестве и заново обдумав перспективу двухнедельного одиночества, скрашиваемого бренди и/или мастурбацией, Джоуи позвонил Конни и сказал, что заплатит за автобусный билет, если она к нему приедет. Она тут же согласилась, отказавшись, впрочем, от оплаты билета, и его каникулы были спасены.

Он нанял какого-то чудика, чтобы тот починил тетин компьютер и провел интернет на его ноутбук, потратил 60 долларов на готовую еду в магазине «Дин-энд-Делука» и, встречая Конни на вокзале Порт-Оторити, был счастлив, как никогда, видеть ее. За предыдущие месяцы, мысленно сравнивая ее с несравнимой Дженной, он как-то забыл, как хороша она была на свой тонкий, лаконичный, страстный лад. На ней был незнакомый жакет, и она подошла к нему и прижалась лицом к его лицу, глядя ему прямо в глаза, как будто заглядывая в зеркало. Внутри него все растаяло. Впереди его ждал долгий и многократный трах, но дело было не в этом. Как будто автовокзал и небогатые пассажиры были оборудованы ручками регулировки яркости и насыщенности цвета и эти ручки были выкручены в ноль появлением девушки, которую он знал всю жизнь. Пока он вел ее через коридоры и залы, всего полчаса назад игравшие красками, все казалось блеклым и мутным.

В последующие часы Конни сделала несколько тревожащих заявлений. Первое прозвучало, когда они ехали в метро на Чарльз-стрит и он спросил, как ей удалось взять столько отгулов в ресторане — как она уговорила коллег покрыть ее пропуски?

— Я просто ушла, — ответила она.

— Ушла? Ты ушла зимой?

Она пожала плечами:

— Ты меня позвал. Я же говорила, что тебе надо только позвонить, и я приеду.

Неприятное удивление, которое он испытал, вернуло краски окружающему миру, как после травки мозг выныривает из угара в реальность. Внезапно стало ясно, что другие пассажиры живут своей жизнью, преследуют какие-то цели и ему надо заняться тем же. А не попадать под власть чего-то неуправляемого.

Вспомнив об одном из безумных эпизодов их телефонного секса — ее половые губы так раскрылись, что полностью покрыли его лицо, а его язык так удлинился, что погрузился в нее до неисповедимых глубин, — он тщательно побрился перед тем, как ехать на вокзал. Но когда они увидели друг друга во плоти, абсурдность фантазий стала очевидной и неприемлемой. Оказавшись в квартире, вместо того чтобы тащить Конни в кровать, как это было в те выходные в Вирджинии, он включил телевизор и проверил результаты матча за университетский кубок, которые его совершенно не интересовали. Затем делом первостепенной важности стало проверить, не написал ли за последние три часа кто-нибудь из друзей.

Пока загружался компьютер, Конни терпеливо сидела с кошками на диване.

— Кстати, твоя мама передавала привет, — сказала она безмятежно.

— Что?!

— Твоя мама передавала привет. Она колола лед, когда я уезжала. Увидела сумку и спросила, куда я еду.

— И ты ей сказала?

Удивление Конни было абсолютно невинным.

— А что, не надо было? Она пожелала мне хорошо провести время и попросила передать тебе привет.

— Ехидно?

— Не знаю. Если подумать, возможно. Я просто порадовалась, что она со мной заговорила, она же меня ненавидит. Но тут я подумала, что она начала ко мне привыкать.

— Вряд ли.

— Прости, если я сказала что-то не то. Ты же знаешь, я бы никогда не сделала этого нарочно. Ты же знаешь, правда?

Джоуи встал из-за компьютера, стараясь не сердиться.

— Все нормально, — сказал он. — Ты не виновата. Или виновата, но совсем чуть-чуть.

— Милый, ты меня стыдишься?

— Нет.

— Ты стыдишься того, что мы говорили по телефону? В этом дело?

— Нет.

— Мне немножко стыдно. Это было слишком. Я не уверена, что хочу продолжать.

— Ты сама начала!

— Я знаю, знаю. Но не вини меня за все. Я виновата только в половине.

Словно признавая ее правоту, Джоуи подбежал к ней и уселся рядом на полу, обнял ее колени и зарылся в них лицом. Прижимаясь щекой к джинсам, ее лучшим узким джинсам, он подумал о долгих часах, которые она провела в автобусе, пока он смотрел скучные матчи и болтал по телефону. Он был в беде, он летел в непредвиденную расселину привычного мира и не мог взглянуть Конни в лицо. Она положила руки ему на голову и не сопротивлялась, когда он уткнулся лицом ей в ширинку.

— Все хорошо, — сказала она, гладя его по голове. — Все будет хорошо, милый. Все будет хорошо.

В порыве благодарности он стащил с нее джинсы и уткнулся лицом ей в трусики, потом стащил и их и прижался бритым подбородком к колючим волосам, которые она специально для него подбрила. Кто-то из кошек принялся лезть на его ногу, требуя внимания. Киска, киска.

— Хочу полежать тут часа три, — сказал он, вдыхая ее запах.

— Хоть всю ночь, — ответила она. — У меня нет планов.

Но тут зазвонил его мобильный. На экране высветился номер его дома в Сент-Поле, и от злости на мать Джоуи захотелось разбить мобильный об стену. Он раздвинул Конни ноги и атаковал ее языком, погружаясь все глубже и глубже, пытаясь наполниться ею.

Третье и самое тревожащее заявление было сделано позже во время посткоитальной интерлюдии. До того отсутствующие соседи топали по полу над спальней, кошки горестно выли за дверью. Конни рассказывала про экзамен, о котором он совсем забыл, и про то, насколько вопросы теста были легче вопросов в ее учебнике. Она поверила в себя настолько, что разослала свои анкеты в колледжи вблизи Шарлотсвилла, в том числе в Мортон-колледж, где ради географического разнообразия требовались студенты со Среднего Запада и куда она надеялась поступить.

Все это показалось Джоуи глубоко неправильным.

— Я думал, ты поступаешь в Университет Миннесоты.

— Я еще могу туда поступить. Но я подумала, что было бы здорово учиться рядом с тобой. Мы могли бы видеться по выходным. Ну если бы захотели. Разве не здорово?

Джоуи отодвинулся от нее, пытаясь прояснить мысли.

— Возможно, — согласился он. — Но частные колледжи вообще-то очень дорогие.

Это так, признала Конни. Но в Мортоне ей предложили стипендию, и она поговорила с Кэрол насчет денег, отложенных на образование, и Кэрол сказала, что в банке еще много денег.

— И сколько? — спросил Джоуи.

— Много. Около семидесяти пяти тысяч. Этого хватит на три года, если я получу стипендию. Еще я скопила двенадцать тысяч и буду работать летом.

— Круто, — заставил себя сказать Джоуи.

— Я собиралась подождать совершеннолетия, а потом просто забрать деньги. Но подумала и решила, что ты прав насчет образования.

— В университете ты можешь получить образование и сохранить деньги.

Этажом выше залаял телевизор. Топот не стихал.

— Звучит так, как будто ты не хочешь, чтобы я была рядом, — спокойно, без упрека сказал Конни, как бы констатируя факт.

— Нет-нет, — запротестовал он. — Совсем нет. Это могло бы быть здорово. Я просто стараюсь мыслить практически.

Не в первый раз он почувствовал, что ненавидит ее отца. Этот человек уже давно умер, и Конни никогда не поддерживала с ним отношений и даже почти не вспоминала о нем, но для Джоуи он был, как ни странно, соперником. Он был мужчиной, который пришел первым. Он бросил свою дочь и откупился от Кэрол дешевым домом, но его деньги продолжали приходить и оплачивать католическое образование Конни. Он присутствовал в ее жизни, и это не имело отношения к Джоуи, и хотя Джоуи был рад, что у нее есть и другие источники дохода, что он не несет за нее полной ответственности, он все же не одобрял этого человека, который казался ему источником всего аморального, что было в Конни, ее странного безразличия к правилам и традициям, ее способности к слепому обожанию, ее невероятной проницательности. А теперь Джоуи ненавидел ее отца еще и за то, что она была обеспечена куда лучше его самого. В отличие от него, ей не надо было заботиться о деньгах, и это только все портило.

— Сделай что-нибудь новое, — сказала она ему на ухо.

— Меня бесит телевизор.

— Сделай что-нибудь из того, о чем мы говорили, милый. Будем слушать одну музыку на двоих. Я хочу тебя сзади.

Он забыл о телевизоре, бурлящая кровь заглушила шум, когда он сделал так, как она просила. Когда новый барьер был пройден и обсужден, он помылся в ванной Эбигейл, покормил котов и устроился в гостиной, чувствуя необходимость установить пусть призрачную, но все же дистанцию. Он пробудил компьютер от сна, но его ждало только одно новое письмо с заголовком «Ты в городе?», присланное с неизвестного адреса почтового сервера Университета Дьюка. Только начав его читать, он понял, что письмо прислала Дженна, набрала его букву за буквой своими холеными пальцами.

привет, мистер бергленд. джонатан сказал, что ты в большом городе, как и я. кто знает, сколько впереди матчей и сколько денег продуют на них юные банкиры? не я, не я. а ты, наверное, еще празднуешь рождество, как твои белобрысые протестантские предки, ник предлагает зайти в гости, если у тебя есть вопросы про уолл-стрит. давай, пока он в хорошем настроении (и на каникулах!). даже в голдмане иногда отдыхают, кто бы мог подумать, твой друг дженна

Он пять раз перечитал письмо, прежде чем оно начало терять вкус. Оно было таким же свежим и чистым, каким грязным и красноглазым был он. Дженна была то ли невероятно заботливой, то ли — если хотела потыкать его носом в их с Ником близость — невероятно злобной. В любом случае ему явно удалось произвести на нее впечатление.

Из спальни приплыл запах травки, а вслед за ним появилась Конни, обнаженная и бесшумная, словно кошка. Джоуи закрыл компьютер и затянулся косяком, который она поднесла к его губам, а потом еще раз, еще, еще, еще, еще и еще.

Гнев доброго человека

Однажды пасмурным мартовским утром, когда шел мелкий холодный дождь, Уолтер ехал со своей помощницей Лалитой из Чарльстона в горы Западной Вирджинии. Хотя Лалита водила не то чтобы осторожно, Уолтер предпочитал быть пассажиром, нежели предаваться праведному гневу, сидя за рулем. У него неизбежно возникало ощущение, что лишь он один из всех водителей на этой дороге соблюдает нужную скорость и ловко балансирует на грани между слишком дотошным соблюдением правил и опасной халатностью. За последние два года Уолтер провел немало неприятных часов на дорогах Западной Вирджинии: то он висел на хвосте у какого-нибудь копуши, то сам притормаживал, чтобы наказать того, кто висел на хвосте у него, то героически защищал средний ряд скоростной дороги от придурков — любителей обгонять справа, то сам объезжал справа, когда средний ряд перекрывал какой-нибудь идиот, болтун с мобильником или лицемерный поборник ограничения скорости. Уолтер без устали ставил психические диагнозы водителям, забывавшим включать поворотники, — как правило, молодым людям, по-видимому, считавшим включенные фары оскорблением для своей мужественности, недостачу которой они компенсировали гигантскими размерами пикапов и джипов. Уолтер возбуждал человекоубийственную ненависть в извечных нарушителях рядности — водителях угольных фур, которые регулярно, раз в неделю, устраивали страшные аварии на вирджинских дорогах, и бессильно обвинял продажных законодателей штата, которые отказывались снизить максимально допустимый вес груза, хотя ужасающие разрушения, которые способна причинить фура весом в пятьдесят тонн, казалось бы, говорили сами за себя. Он злился и ворчал, если едущий впереди водитель тормозил на зеленый свет, а затем очертя голову бросался вперед на желтый, заставляя Уолтера целую минуту торчать на перекрестке, хотя на мили вокруг не было ни единой машины. Лишь памятуя о Лалите, Уолтер оставлял непроизнесенной гневную тираду, которая просилась на язык всякий раз, когда его прижимал к обочине какой-нибудь идиот, отказывающийся абсолютно законно повернуть направо на красный свет. «Эй ты! Слышишь? Ты на свете не один, другим тоже надо как-то ездить. Поучись водить, але!» Лучше уж ощущать прилив адреналина, когда Лалита вжимает педаль газа в пол и проносится мимо ползущих на холм грузовиков, чем рисковать закупоркой мозговых артерий, тащась в хвосте очередной фуры. Когда машину вела Лалита, Уолтер мог спокойно рассматривать серые аппалачские леса и хребты, изуродованные горными разработками, и направлять свой гнев на более достойные внимания проблемы.

Лалита была в наилучшем расположении духа, когда они, преодолев пятнадцатимильный наклонный отрезок дороги, въехали на шоссе I-64, легендарный «жирный кусок», на котором сенатор Берд заработал феноменальную сумму.

— Я готова праздновать победу, — сказала она. — Мы ведь сегодня отпразднуем?

— Сначала придется найти в Бекли приличный ресторан, — ответил Уолтер. — В противном случае, боюсь, праздника не будет.

— Давайте как следует напьемся! Можно пойти в лучший бар и выпить мартини.

— Разумеется. Я поставлю вам огромную порцию мартини. Если угодно — даже не одну.

— И вы тоже должны выпить. Хотя бы разок, — сказала Лалита. — Сделайте ради такого случая исключение.

— Не исключено, что мартини меня убьет.

— Значит, вы выпьете светлого пива. А я три мартини, и потом вам придется нести меня в номер на руках.

Уолтеру не нравилось, когда Лалита говорила такие вещи. Эта отважная молодая женщина — в сущности, единственная радость его жизни в последнее время — сама не понимала, что говорит. Лалита не сознавала, что физический контакт между работником и нанимателем — неподходящая тема для шуток.

— После трех мартини у вас есть все шансы понять, что значит «снесло крышу», — сказал Уолтер, неуклюже намекая на то, что им предстояло увидеть в округе Вайоминг.

— Когда вы напивались в последний раз? — поинтересовалась Лалита.

— Никогда.

— Даже в старшей школе?

— Ни разу.

— Уолтер, но это же невероятно. Вы непременно должны попробовать. Иногда бывает так приятно выпить. От одной кружки пива алкоголиком не станешь.

— Меня не это беспокоит, — сказал Уолтер, одновременно задумавшись, искренен ли он. Отец и старший брат — тяжкий крест всей его юности — были алкоголиками, да и жена, на глазах превращавшаяся в проклятие его зрелых лет, имела несомненную тягу к спиртному. Свое безупречное воздержание Уолтер считал чем-то вроде тихого бунта — в молодости он хотел как можно меньше походить на отца и брата, а потом неизменно оставался настолько же ласков с Патти, насколько она в нетрезвом виде бывала недобра к нему. Это был один из способов их сосуществования: Уолтер был всегда трезв, Патти порой напивалась, и ни один из них ни разу не предложил другому измениться.

— Тогда что же вас беспокоит? — спросила Лалита.

— Неохота менять образ жизни, который не подводил меня на протяжении сорока семи лет. Если ничего не сломалось, зачем чинить?

— Но это же весело. — Лалита резко крутанула руль, обгоняя машину с вихляющим прицепом. — Я непременно угощу вас пивом и заставлю сделать хотя бы один глоток, чтобы отпраздновать.

Лиственный лес к югу от Чарльстона даже теперь, в канун равноденствия, представлял собой суровую картину — чередование серых и черных тонов. Но через пару недель теплый южный воздух должен был превратить леса в сплошное зеленое полотно, а еще через месяц вернувшиеся из тропиков птицы наполнят их песнями, но Уолтеру казалось, что серая зима — самое естественное состояние для северных лесов. Лето было просто случайной удачей, которая выпадала им раз в год.

Утром в Чарльстоне они с Лалитой и местными поверенными выступали от лица директоров промышленного треста «Лазурные горы» — Нардона и Бласко, предъявив все документы, необходимые для того, чтобы начать снос домов в Форстеровой низине и освободить четырнадцать тысяч акров земли, необходимых для ведения открытых горных разработок. Представители Нардона и Бласко подписали груды бумаг, приготовленных адвокатами треста за последние два года, вынудив угольные компании принять целый пакет соглашений и передать изрядное количество прав, — все это, вместе взятое, гарантировало, что истощенная добычей территория навсегда останется заповедной. Вин Хэйвен, председатель треста, присутствовал на собрании виртуально и потом позвонил Уолтеру, чтобы поздравить. Но настроение у Уолтера было отнюдь не праздничное. Он наконец добился того, что с лица земли будут стерты десятки красивых лесистых холмов и чистых, полных жизни рек. Чтобы добиться этого, Вину Хэйвену пришлось уступить права на добычу полезных ископаемых — на двадцать миллионов долларов! — различным газовым компаниям, после чего предстояло передать доход преемникам, к которым Уолтер не питал теплых чувств. И зачем? Чтобы создать «заповедник для вымирающих видов» — клочок земли, который можно накрыть почтовой маркой на карте Западной Вирджинии.

Уолтер, раздосадованный на весь мир, чувствовал себя похожим на эти серые северные леса. Лалита, которая родилась в теплой Южной Азии, была воистину солнечной натурой, и благодаря ей в душе Уолтера порой на мгновение воцарялось лето. Он радовался исключительно тому, что, добившись «успеха» в Западной Вирджинии, они смогут двинуться дальше и наконец займутся проблемой перенаселения. Но он щадил молодость Лалиты и не желал портить ей настроение.

— Ладно, — сказал он. — Я немножко выпью. В вашу честь.

— Нет, Уолтер, в вашу. Это ведь все вы сделали.

Он покачал головой, подумав, что Лалита себя недооценивает. Без ее тепла, обаяния и смелости сделка с Нардоном и Бласко, возможно, провалилась бы. Конечно, основные идеи исходили от него, но кроме идей Уолтер мало что мог предложить. Основным двигателем была Лалита. Поверх полосатого делового костюма, в котором она присутствовала на утренней встрече, девушка накинула нейлоновую ветровку — ее роскошные черные волосы лежали в капюшоне, точно в корзине. Смуглые руки крепко держали руль, серебряные браслеты соскользнули с обнаженных запястий на манжеты куртки. Было много вещей, за которые Уолтер терпеть не мог современную эпоху — и автомобильную культуру в частности, — но уверенность молодых женщин за рулем, эта автономия, которую они отвоевали за последние сто лет, к ним не относилась. Равенство полов, воплощенное в аккуратной ножке Лалиты, давившей на педаль газа, заставляло Уолтера радоваться тому, что он живет в двадцать первом веке.

Главный вопрос, с которым он столкнулся в качестве представителя треста, состоял в том, что делать с двумя сотнями семейств — по большей части очень бедных, — которые жили в домиках и трейлерах на крошечных клочках земли, на территории будущего Общеамериканского птичьего заповедника. Кое-кто из этих людей все еще трудился в угольной промышленности — в забое или за баранкой, но в основном они сидели без работы и развлекались стрельбой и ездой на квадроциклах, разнообразя семейное меню дичью, которую удавалось подстрелить в горах. Уолтер немедленно решил выплатить компенсацию как можно большему количеству семейств, прежде чем деятельность треста привлечет общественное внимание; кое-какие горные участки ему удавалось выкупить всего по двести пятьдесят долларов за акр. Но к тому моменту, когда его попытки умилостивить местных защитников природы потерпели крах и некая сумасшедшая активистка по имени Джослин Зорн организовала кампанию против треста, на территории будущего заповедника еще проживало около ста семей — преимущественно в долине Девятимильного ручья, по пути к Форстеровой низине.

Вин Хэйвен обнаружил шестьдесят пять тысяч акров земли, идеально подходящей для создания заповедника. Права на них принадлежали всего трем корпорациям, две из которых были безликими холдинговыми компаниями, а третья целиком принадлежала семье Форстеров, которая перебралась сюда более века назад и с тех пор наслаждалась жизнью на изобильном побережье. Все три компании владели этой землей с обязательством сохранять на ней лес, и у них не было ровным счетом никаких причин не продать ее тресту по рыночной цене. Также вблизи от «Лазурной сотни» находилась огромная, богатая залежь каменного угля, по форме напоминавшая песочные часы. До сих пор никто ее не разрабатывал, поскольку округ Вайоминг — место весьма отдаленное и холмистое даже по меркам Западной Вирджинии. Всего одна узкая дорога, непроезжая для грузовиков, вилась по горам вдоль Девятимильного ручья. В конце долины, в самом узком месте «песочных часов», находилась Форстерова низина, где обитали друзья и родичи Койла Мэтиса.

В течение многих лет Нардон и Бласко безуспешно пытались договориться с Мэтисом, но добились лишь прочной неприязни. Среди бонусов, которые Вин Хэйвен предложил угольным компаниям на первом этапе переговоров, было и обещание избавить их от Койла.

— Совместная деятельность — великая сила, — объяснял Хэйвен Уолтеру. — Мы — новички в этой игре, и у Мэтиса пока что нет повода на нас злиться. Я умаслил Нардона, пообещав заняться Мэтисом. Немного доброжелательности, которая не стоит мне ни цента — исключительно потому, что я, к счастью, не Нардон. Но она принесет мне пару миллионов.

Если бы!

Койл Мэтис воплощал собой дух отрицания, столь развитый в бедных районах Западной Вирджинии. Он упорно ненавидел всех и вся. Не любить врагов Мэтиса отнюдь не значило стать его другом — скорее наоборот. Союз шахтеров, защитники природы, правительство, чернокожие, янки — Койл равно терпеть не мог их всех. Его жизненная философия выражалась в словах «Вали отсюда, или пожалеешь». Шесть поколений грубиянов покоились вечным сном на крутом склоне холма, который должен был пасть первой жертвой угольной компании. Никто и не подумал предупредить Уолтера о проблеме захоронений в Западной Вирджинии, когда он поступил на работу в трест, но теперь проблема встала перед ним в полный рост.

Зная по собственному опыту, что такое ненависть ко всем окружающим, Уолтер, возможно, сумел бы переубедить Мэтиса, если бы этот тип не напоминал так сильно его собственного отца. Упрямая и склонная к саморазрушению натура. Уолтер приготовил целый список заманчивых предложений, после чего они с Лалитой, не получив ответа ни на одно из многочисленных дружеских писем, жарким июльским утром отправились по пыльной дороге в долину Девятимильного ручья, без приглашения. Уолтер намеревался выплатить Мэтисам и их соседям по тысяче двести долларов за акр, бесплатно предоставить участок в очень уютном месте, на южной границе заповедника, и компенсировать расходы на переезд. Плюс эксгумация и перезахоронение всех усопших Мэтисов на новом месте за счет штата. Но Койл даже не пожелал выслушать подробности. Он сказал: «Ни за что» — и добавил, что намерен упокоиться на фамильном кладбище, даже если весь свет будет против. Внезапно Уолтер вновь почувствовал себя шестнадцатилетним подростком, у которого все плывет перед глазами от гнева. Он злился не только на Мэтиса, которому явно недоставало приличных манер и здравого смысла, но и, как ни парадоксально, на Вина Хэйвена, столкнувшего Уолтера с человеком, которого он в глубине души уважал за презрение к деньгам.

— Прошу прощения, — сказал Уолтер, стоя в поту на разбитой дороге под палящими лучами солнца и обозревая замусоренный двор, куда Мэтис так его и не впустил, — но это просто глупо.

Лалита, державшая наготове портфель с документами — они-то воображали, что Мэтис их подпишет, — кашлянула, явно сожалея о том, что у шефа вырвались столь необдуманные слова.

Мэтис — худой, но на удивление красивый мужчина лет под шестьдесят — радостно улыбнулся, разглядывая зеленую чащу, которая окружала его владения. Одна из дворовых собак, щетинистая дворняга крайне агрессивного облика, заворчала.

— Глупо? — повторил Мэтис. — Ну и порадовали вы меня, мистер. Не каждый день назовут дураком. От моих соседей такое не услышишь.

— Послушайте, я не сомневаюсь, что вы очень умный человек, — возразил Уолтер. — Я всего лишь хотел сказать, что…

— Да уж, мне хватит мозгов, чтобы досчитать до десяти, — сказал Мэтис. — А как насчет вас, сэр? Похоже, вы получили кой-какое образование. Не слабо досчитать до десяти?

— Честно говоря, мне не слабо досчитать до тысячи двухсот. А еще умножить эту цифру на четыреста восемьдесят и прибавить двести тысяч. Если вы уделите мне хотя бы одну минутку…

— А слабо вам досчитать от десяти до нуля? Ага, тут-то я вас и поймал. Десять, девять…

— Мэтис, мне очень жаль, что я так неудачно высказался. Должно быть, перегрелся на солнце. Я не хотел ничего такого…

— Восемь, семь…

— Наверное, лучше нам заглянуть в другой раз, — намекнула Лалита. — Мы оставим кое-какие материалы, чтобы вы могли ознакомиться с ними на досуге.

— А, так вы признаёте, что я умею читать. — Мэтис широко улыбнулся. Теперь зарычали все три пса. — Кажется, я остановится на шести. Или на пяти? Вот старый дурак, уже все позабыл.

— Я искренне прошу у вас прощения… — начал Уолтер.

— Четыре, три, два…

Собаки, как будто по команде, прижали уши и двинулись вперед.

— Мы еще вернемся, — сказал Уолтер, поспешно отступая вместе с Лалитой.

— Пристрелю, если рискнете! — весело крикнул им вдогонку Мэтис.

На обратном пути, пробираясь по разбитой дороге к шоссе, Уолтер вслух выругал себя за глупость и неспособность совладать с гневом, а Лалита, которая обычно хвалила и ободряла шефа, задумчиво сидела на пассажирском месте и гадала, что делать дальше. Было понятно, что, если Мэтис не согласится, все усилия по освоению «Лазурной сотни» пойдут прахом. Когда машина катила по пыльной долине, Лалита выдала заключение:

— С ним надо обращаться как с важной шишкой.

— По-моему, он обыкновенный псих.

— Все может быть, — сказала Лалита — она всегда произносила свою любимую фразу на очаровательный индийский манер, с приятной ноткой практичности, которая не могла наскучить Уолтеру. — Но нам нужно польстить его самолюбию. Пусть думает, что мы просим у него помощи, а вовсе не гоним прочь.

— К сожалению, мы именно что пытаемся выжить его с земли.

— Может быть, мне вернуться и поговорить с тамошними женщинами?

— В Низине, черт возьми, царит патриархат, — сказал Уолтер. — Неужели вы не заметили?

— Нет, Уолтер, их женщины очень сильны. Позвольте мне пообщаться с ними.

— Это какой-то кошмар. Просто кошмар.

— Все может быть, — повторила Лалита. — Но я должна остаться и поговорить с людьми.

— Мэтис нам уже отказал. Категорически.

— Значит, нужно предложить что-нибудь получше. Обсудите это с мистером Хэйвеном. Езжайте в Вашингтон и поговорите с ним. Возможно, вам и в самом деле не стоит возвращаться в Низину, но, надеюсь, во мне они не увидят угрозы.

— Я вас не пущу.

— Я не боюсь собак. Мэтис способен натравить их на вас, но не на меня. Я так думаю.

— Это безнадежно.

— Может быть. А может быть, и нет, — ответила Лалита.

Не говоря уже о смелости, которую проявила хрупкая и красивая темнокожая девушка, вознамерившись в одиночку вернуться туда, где ей угрожали физической расправой, Уолтер был поражен тем, что именно Лалита, уроженка большого города и дочь инженера-электрика, а не он, сын провинциала, совершила настоящий переворот в Форстеровой низине. Уолтеру недоставало умения общаться с простыми людьми — более того, он как бы воплощал собой протест против провинции, откуда был родом. Мэтис с типичной для белого бедняка нерассудительностью и обидой на весь свет оскорблял само существо Уолтера, так что тот кипел от гнева. Но Лалита, которая никогда в жизни не общалась с такими, как Мэтис, вполне могла к нему вернуться — с открытой душой и сердцем, исполненным сочувствия. Она подходила к гордым захолустным беднякам точно так же, как садилась за руль, — как будто ничего дурного не могло случиться с человеком, исполненным уверенности и доброжелательности, — и гордые захолустные бедняки платили ей уважением, которого тщетно дожидался разгневанный Уолтер. Успех Лалиты внушил Уолтеру мысль о собственной слабости — о том, что он недостоин ее восхищения, но главное, он был благодарен своей помощнице. Он начал с большим оптимизмом смотреть на современную молодежь и уже не сомневался в ее способности творить добро. А еще — хотя Уолтер старался не допускать этой мысли — он полюбил Лалиту сильнее, чем считал приемлемым.

Благодаря сведениям, которые Лалита собрала, вернувшись в Форстерову низину, Уолтер и Вин Хэйвен сделали новое, вопиюще щедрое предложение ее обитателям. Лалита сказала: если просто предложить людям побольше денег, фокус не сработает. Чтобы Мэтис не утратил самоуважения, он должен сыграть роль Моисея, который ведет свой род в землю обетованную. К сожалению, насколько Уолтер мог судить, обитатели Форстеровой низины презирали все виды занятий, кроме охоты, починки машин, выращивания овощей, сбора трав и получения социальных пособий. Вин Хэйвен тем не менее должным образом навел справки среди своих многочисленных деловых друзей и предложил Уолтеру интересный вариант: бронежилеты.

До поездки в Хьюстон и встречи с Хэйвеном летом 2001 года Уолтер не имел никакого представления о жизненной философии техасцев — в частности о том, что плохие новости в Техасе всегда преобладают. Хэйвену принадлежало огромное ранчо в Хилл-Кантри и еще одно, не меньших размеров, к югу от Корпус-Кристи, и в обоих местах разводили пернатую дичь. Хэйвен был из тех техасских любителей природы, которые охотно подстрелят чирка, а потом проведут несколько часов, восхищенно наблюдая при помощи скрытой камеры за птенцами совы в специально устроенной дуплянке, или будут восторженно описывать оттенки зимнего оперения песочников. Хэйвен был невысокий, угрюмый, большеголовый тип, который понравился Уолтеру с первой же минуты разговора.

— Сто миллионов долларов за один подвид воробьев, — сказал Уолтер. — Оригинальное вложение средств.

Хэйвен склонил тяжелую голову набок:

— А что, какие-то проблемы?

— В общем, нет. Но поскольку эти птицы еще даже не внесены в официальный список исчезающих, хотел бы я знать, что вы задумали.

— Поскольку это мои сто миллионов, я могу потратить их как угодно.

— Это аргумент.

— Научные исследования в отношении певчих птиц показывают, что на протяжении последних сорока лет их количество сокращается на три процента в год. Да, опасная черта еще не перейдена, но тем не менее можно догадаться, что популяция движется к нулю. Вот чем все закончится.

— Да. Но…

— Есть и другие виды, которые стоят еще ближе к нулю. Я это знаю. И надеюсь, что о них подумает и кто-нибудь еще, кроме меня. Я нередко спрашиваю себя: мог бы я пожертвовать жизнью, если бы твердо знал, что такой ценой спасу один вид от вымирания? Всем нам известно, что человек ценнее птицы, но действительно ли моя жалкая жизнь дороже жизни целого вида?

— Слава богу, никого пока что не просят выбирать.

— В некотором роде — да, — ответил Хэйвен. — Но в широком смысле слова этот выбор делаем мы все. В феврале мне позвонил директор Национального парка Одюбон. Сразу после инаугурации. Его зовут Мартин Джей, и он болтлив как сорока. Он просил меня устроить ему встречу с Карлом Роувом в Белом доме. Джей за час рассчитывал убедить Карла в том, что сохранение природных богатств должно стать приоритетом; это-де будет беспроигрышным политическим ходом для нового правительства. Я сказал: думаю, что смогу устроить вам встречу с Роувом, но сначала сделайте вот что. Найдите уважаемого и независимого эксперта, который проведет опрос избирателей и выяснит, способно ли наличие экологической программы склонить их в пользу того или иного кандидата. Если вы сможете предъявить Карлу Роуву цифры и данные, он внимательно вас выслушает. Мартин Джей буквально рассыпался в благодарностях: спасибо, спасибо, гениальная идея, я так и сделаю. Я сказал: Мартин, есть еще один нюанс. Прежде чем начнете проводить опрос, хорошенько задумайтесь о том, какими будут результаты. С тех пор прошло полгода, и от Джея ни слуху ни духу.

— Похоже, у нас с вами сходный взгляд на политику, — сказал Уолтер.

— Мы с Кики потихоньку обрабатываем Лору, когда есть возможность. Это более перспективное направление.

— Потрясающе. Невероятно.

— Не спешите восхищаться. Иногда мне кажется, что У. скорее женат на Роуве, чем на Лоре. Только я вам ничего не говорил.

— Но почему тогда голубой певун?

— Мне он нравится. Маленькое славное создание. Весит как пушинка, но при этом каждый год летает в Южную Америку и обратно. Есть прекрасная идея. Один человек — один вид. Если мы уговорим присоединиться еще шестьсот двадцать человек, то покроем все виды североамериканских птиц. Если, скажем, вам на попечение достанутся малиновки, то ради спасения их жизней не придется тратить ни цента. Но я, впрочем, люблю препятствия. Аппалачские угольные районы — это сплошные препятствия. И вам придется с этим смириться, если вы согласны взяться за дело как мой представитель. Надеюсь, вы ничего не имеете против угольных разработок.

Проведя сорок лет в нефтяном и газовом бизнесе, где он заправлял компанией «Пеликан ойл», Вин Хэйвен установил прочные связи со всеми влиятельными лицами в Техасе, от Кена Лэя и Расти Роуза до Энн Ричардс и преподобного Тома Пинчелли — «птичьего пастора» из Рио-Гранде. У него бывали стычки с людьми из «Эл-би-ай», нефтяного гиганта, который, как и его конкурент «Халлибертон», стал одним из ведущих поставщиков военного снаряжения в годы правления Рейгана и Буша-старшего. Именно в «Эл-би-ай» Хэйвен обратился, когда ему понадобилось справиться с Койлом Мэтисом. В отличие от «Халлибертона», чей бывший генеральный директор теперь управлял судьбами нации, «Эл-би-ай» по-прежнему боролась за доступ в административные круги и была крайне расположена оказать услугу близким друзьям Джорджа и Лоры.

Компания «АрДи энтерпрайз», филиал «Эл-би-ай», недавно заключила крупный контракт на поставку высококлассных бронежилетов — американские солдаты обнаружили, что крайне в них нуждаются, как только в каждом уголке Ирака начали взрываться самодельные бомбы. Западная Вирджиния с ее дешевой рабочей силой и минимумом экологических программ была единогласно одобрена в тех кругах, где вращался Вин Хэйвен, тем более что именно этот штат неожиданно в 2000 году привел дуэт Буша и Чейни к победе. Здесь впервые с времен достопамятного триумфа Никсона проголосовали за республиканского кандидата. «АрДи энтерпрайз» поспешно выстроила завод по производству бронежилетов в округе Уитмэн, и Хэйвен, получивший «АрДи» в свои руки еще до того, как на завод начали нанимать рабочих, гарантировал обитателям Форстеровой низины сто двадцать мест — в обмен на такое количество уступок, что «АрДи» предстояло пользоваться их трудом практически бесплатно. Хэйвен через Лалиту пообещал Койлу Мэтису выстроить за свой счет для жителей Низины дома со всеми удобствами и провести бесплатный инструктаж перед приемом на работу; пилюля была подслащена и внушительной денежной выплатой — достаточной, чтобы покрыть медицинскую страховку для каждого рабочего на двадцать лет вперед и обеспечить безбедную старость. Что касается гарантий занятости, то достаточно было процитировать слова президента о том, что Америка будет еще не один век бороться со Ближним Востоком. Война с терроризмом бесконечна — следовательно, бронежилеты будут всегда востребованы.

Уолтер, который был довольно невысокого мнения об иракской авантюре Буша и Чейни и еще более низкого — о моральной чистоплотности «оборонщиков», чувствовал себя неловко, связавшись с «Эл-би-ай». Этим он давал козырь в руки левацки настроенным защитникам окружающей среды, противостоявших ему в Западной Вирджинии. Но Лалита была преисполнена энтузиазма.

— Это же прекрасно, — сказала она Уолтеру. — Таким образом мы ведем речь не только о мелиорации земель. Мы предоставляем людям компенсацию на переезд и трудоустраиваем тех, кто вынужден перебраться с территории, занятой заповедником.

— Надо сказать, что людям, которые согласились уехать раньше Мэтиса, далеко не так повезло, — заметил Уолтер.

— Если они бедствуют, мы можем подыскать работу и им.

— Это обойдется еще в черт знает сколько миллионов.

— А еще мне нравится то, что это патриотично, — продолжала Лалита. — Люди будут делать то, что принесет пользу государству.

— Сомневаюсь, что жители Форстеровой низины не спят ночами, думая, как помочь родине.

— Нет, Уолтер, вы не правы. У Луэнн Коффи два сына воюют в Ираке. С ее точки зрения, правительство ничего не делает, чтобы их защитить. Мы с ней серьезно поговорили. Она ненавидит правительство, но террористов ненавидит еще больше. Это же идеальный вариант.

И вот в декабре Вин Хэйвен полетел в Чарльстон в персональном самолете и лично отправился вместе с Лалитой в Форстерову низину, в то время как Уолтер кипел от ярости и унижения в номере мотеля в Бекли. Он не удивился, узнав от Лалиты, что Койл Мэтис по-прежнему жалуется на «этого зазнайку Берглунда». Она, можно сказать, сыграла роль «доброго копа». Вина Хэйвена, который умел общаться с простыми людьми (о чем свидетельствовала его дружба с Джорджем У.), по-видимому, тоже неплохо принимали в Форстеровой низине. В то время как небольшая компания протестующих, не из числа жителей Девятимильного ручья, под предводительством Джослин Зорн маршировала с плакатами «Не верьте тресту» под окнами крошечной начальной школы, где проходило собрание, все восемьдесят семей, обитавших в Низине, отказались от своих притязаний и получили восемьдесят сертификатов. Эти деньги были сняты с банковского счета треста в Вашингтоне.

Теперь, три месяца спустя, Форстерова низина была городом-призраком, принадлежавшим тресту и готовым к полному уничтожению. Наутро в шесть его должны были стереть с лица земли. Уолтер не имел особого желания наблюдать за процессом и вполне мог найти повод отказаться, но Лалите не терпелось посмотреть на то, как с территории будущего заповедника исчезнут последние следы человеческого присутствия. Принимая девушку на работу, Уолтер нарисовал ей соблазнительную картину пространства в сто квадратных миль, не оскверненного человеком, и она проглотила наживку. Поскольку именно Лалита помогла реализовать проект, Уолтер не мог лишить ее удовольствия от поездки в Форстерову низину. Он готов был отдать ей все, что мог, поскольку не мог предложить ей свою любовь. Он потакал Лалите так, как хотел бы потакать Джессике, но чаще всего сдерживался, чтобы оставаться хорошим отцом.

Въезжая в Бекли, где дождь лил еще сильнее, Лалита, сидевшая за рулем, вся подалась вперед от нетерпения.

— Завтра дорога превратится в кашу, — сказал Уолтер, глядя за окно и с досадой замечая в собственном голосе старческую брюзгливость.

— Мы встанем в четыре и не будем спешить, — ответила Лалита.

— Это что-то новенькое. Не припомню, чтобы вы не спешили за рулем.

— Я же волнуюсь, Уолтер!

— Мне здесь вообще нечего делать, — кисло сказал он. — Завтра утром я должен выступать на пресс-конференции.

— Синтия сказала, что понедельники больше подходят для новостного цикла, — ответила Лалита. В обязанности Синтии входило общаться с прессой — впрочем, до сих пор это выражалось в том, чтобы старательно уклоняться от контактов с журналистами.

— Не знаю, чего я больше боюсь, — признался Уолтер. — Что никто не придет или что зал будет полон журналюг.

— Но ведь именно это нам и нужно. У нас потрясающие новости. Только надо все объяснить правильно.

— Мне ясно одно: я этого боюсь.

Жить в одном отеле с Лалитой, возможно, было самым сложным в их рабочих отношениях. В Вашингтоне Лалита по крайней мере жила этажом выше и поблизости всегда была Патти. В Бекли же они получили одинаковые ключи от одинаковых дверей в десяти шагах друг от друга. Их номера отличались одинаковой унылостью, победить которую был способен лишь жар запретной связи. Уолтер не мог избавиться от мысли о том, как одиноко сейчас Лалите в ее одинаковой комнате. Отчасти он чувствовал себя существом низшего порядка, потому что откровенно завидовал ее юности, невинному идеализму, простоте ее жизненной ситуации по сравнению с его запутанной жизнью. Уолтеру казалась, что номер Лалиты воплощает собой целостность, красоту, закономерные стремления, в то время как у него царят пустота и аскеза, хотя их комнаты были похожи как две капли воды. Он включил телевизор, чтобы разбавить тишину, и, раздеваясь для одинокого душа, посмотрел репортаж об очередной резне в Ираке.

Накануне утром, когда Уолтер собирался ехать в аэропорт, в дверях спальни показалась Патти.

— Позволь мне высказаться коротко и ясно, — заявила она. — Я даю тебе разрешение.

— Разрешение на что?

— Ты знаешь на что. Так вот, оно у тебя есть.

Уолтер поверил бы в ее искренность, не будь Патти такой всклокоченной и не ломай она руки столь драматически.

— О чем бы ни шла речь, я не нуждаюсь в твоем разрешении, — сказал он.

Жена умоляюще взглянула на него, затем в ее глазах появилось отчаяние, и она ушла. Через полчаса, собираясь уходить, Уолтер постучал в дверь маленькой комнаты, где Патти спала, работала и сидела за компьютером — в последнее время все дольше и дольше.

— Милая, — сказал он через дверь, — увидимся в четверг вечером.

Патти не ответила, Уолтер постучал снова и вошел. Она сидела на раскладном диване, тесно переплетя пальцы. Лицо у нее было красное, измученное, мокрое от слез. Уолтер присел на корточки и взял жену за руки, которые старились у нее быстрее, чем остальное тело, — они были костлявые, обтянутые тонкой кожей.

— Я тебя люблю, — сказал он. — Ты это понимаешь?

Она быстро кивнула и прикусила губу — ей было приятно слышать эти слова, но они не убедили ее.

— Ладно, — сиплым шепотом произнесла она. — Иди.

Спускаясь по лестнице в кабинет, Уолтер размышлял: сколько еще раз он позволит этой женщине нанести ему рану в самое сердце?

Бедная Патти, бедная, потерянная, по-прежнему охваченная соревновательным духом Патти, за время жизни в Вашингтоне не совершившая ни одного поступка, который можно было бы назвать смелым или достойным восхищения, не могла не заметить, что Уолтер в восторге от Лалиты. Единственной причиной, по которой он не смел даже подумать о том, что любит Лалиту, не говоря уже о вытекающих из этого действиях, была все та же Патти. Дело было не только в его уважении к институту брака. Патти узнает, что он ставит другую женщину выше нее, — одна мысль об этом для Уолтера была невыносима. Лалита действительно была лучше Патти. Непреложный факт. Но Уолтер понимал, что скорее умрет, чем признает это в присутствии Патти, поскольку, какие бы чувства он ни питал к Лалите и какой бы непроходимо тяжелой ни была теперь его жизнь с женой, он, несомненно, любил ее — совершенно иначе, чем Лалиту. В его любви к Патти было нечто более обширное и абстрактное, но от этого не менее существенное — нечто, связанное с пожизненной ответственностью и потребностью оставаться порядочным человеком. Если уволить Лалиту, она проплачет несколько месяцев, а потом будет жить дальше и творить добрые дела во имя кого-нибудь другого. Лалита была молода и невинна, в то время как Патти, которая нередко бывала жестока с мужем, а в последнее время все чаще вздрагивала от его ласковых прикосновений, по-прежнему нуждалась в любви Уолтера. Он понимал, что в противном случае Патти сама бы его бросила. Уолтер все прекрасно понимал. Ему надлежало заполнять любовью пустоту в душе Патти, и это был его тяжкий крест. Мерцающий огонек надежды, который мог поддержать только он. Хотя эта немыслимая ситуация с каждым днем становилась все тяжелее, у Уолтера не было иного выбора, кроме как смириться.

Выйдя из душа и стараясь не смотреть на вопиющее отражение своего белого стареющего тела в зеркале, он проверил входящие и обнаружил сообщение от Ричарда Каца.

Привет партнеру нас тут все готово. Встретимся в Вашингтоне или как? Мне поселиться в отеле или спать у тебя на кушетке? Я хочу развлекаться. Передавай привет своим красавецам. Р. К.

Уолтер перечитал сообщение с каким-то смутным чувством неловкости. Он получил очередное свидетельство того, что Ричард потрясающе легкомыслен, — а может быть, ему не давало покоя воспоминание об их встрече на Манхэттене две недели назад. Хотя Уолтер был очень рад повидать старого друга, он никак не мог забыть о той настойчивости, с которой Ричард утверждал, что Лалита якобы не прочь «перепихнуться», о его постоянных намеках на интерес девушки к оральному сексу и о том, как он сам, в баре на Пенн-Стейшн, жаловался Кацу на Патти. Уолтер никогда и ни с кем не позволял себе такого. Сорокасемилетний мужчина, который чернит свою жену в обществе приятеля студенческих лет и делает признания, от которых лучше было бы воздержаться, — это очень жалкое зрелище. Хотя Ричард, казалось, тоже радовался встрече, Уолтер не мог избавиться от знакомого ощущения, что тот пытается навязать ему свой взгляд на мир и таким образом победить. Когда, к удивлению Уолтера, Ричард согласился присоединиться к борьбе с перенаселением, он немедленно позвонил Лалите и сообщил ей потрясающие новости. Впрочем, в отличие от нее, он был не в состоянии отнестись к ним с энтузиазмом. Уолтер сел на поезд в Вашингтон, сомневаясь, что поступил правильно.

Почему в письме Ричард назвал Лалиту и Патти «красавицами»? И почему передал привет им, а не Уолтеру? Очередной бестактный промах? Вряд ли.

Неподалеку от их гостиницы находился мясной ресторан, от пола до потолка зашитый в пластик, но зато располагающий полноценным баром. Идти туда было довольно глупо, поскольку ни Уолтер, ни Лалита не ели говядины, но ничего лучшего служащий мотеля порекомендовать не смог. Устроившись в углу, Уолтер чокнулся с Лалитой (ему принесли пиво, а ей мартини с джином, и девушка быстро прикончила свою порцию). Уолтер позвал официантку и попросил еще, а затем принялся мучительно просматривать меню. Памятуя о коровьем метане, пагубном воздействии свиного навоза и утиного помета, чрезмерном рыбном промысле в океанах, недостатках искусственно выведенных креветок и лосося, злоупотреблении антибиотиками на молочных фабриках и огромном количестве топлива, потраченном на глобализацию продукта, он немногое мог заказывать в ресторанах, не рискуя впоследствии страдать от угрызений совести. Картошку, фасоль и пресноводную тилапию.

— К черту, — сказал Уолтер, закрывая меню. — Я хочу говяжью вырезку.

— Прекрасно, мы же празднуем, — откликнулась Лалита. Ее лицо раскраснелось. — А я хочу вкусный сандвич с сыром на гриле. Из детского меню.

Пить пиво было интересно. Оно оказалось неожиданно кислым и невкусным — все равно что пить жидкое тесто. После трех-четырех глотков сосуды в мозгу Уолтера, редко дававшие о себе знать, начали тревожно пульсировать.

— Я получил письмо от Ричарда, — сказал он. — Он хочет приехать и обсудить с нами стратегию. Я сказал — пусть приезжает на выходные.

— Вот видите? А вы ведь думали, что не стоит даже спрашивать его мнения.

— Да, да, вы были правы.

Лалита заметила в лице Уолтера нечто странное:

— Вас это не радует?

— Что вы, я вполне счастлив. Теоретически. Но я… не могу поверить. Просто не понимаю, зачем ему это надо.

— Потому что мы очень убедительны.

— Да, может быть. Или потому что вы очень красивы.

Лалита, казалось, была и польщена, и смущена.

— Он ведь ваш хороший друг?

— Да, когда-то мы дружили. Но потом он прославился. И сейчас я ему не доверяю.

— Почему?

Уолтер покачал головой, не желая говорить.

— Вы не доверяете ему из-за меня?

— Нет, это было бы глупо. То есть… какое мне до этого дело? Вы взрослая и сами можете о себе позаботиться.

Лалита рассмеялась. Смущение прошло, осталось лишь веселье.

— Он, конечно, очень забавный и обаятельный, — сказала она, — но, честно говоря, мне его просто жаль. Понимаете? Ричард, кажется, из тех людей, которые вынуждены круглые сутки поддерживать свой имидж, потому что внутри они слабы. Он вовсе не такой, как вы. Когда мы втроем разговаривали, я видела, что он восхищается вами, но старается этого не выказывать. Неужели вы не заметили?

Уолтер пришел в такой восторг, что даже испугался. Он хотел в это поверить, но не мог, поскольку знал, что Ричард на свой лад безжалостен.

— Я серьезно, Уолтер. Ричард очень примитивен. У него есть только чувство собственного достоинства, самоконтроль и имидж. Сущие пустяки, в то время как вы обладаете и всем остальным.

— Но его таланты — именно то, что нужно миру, — возразил Уолтер. — Вы ведь читали о нем в интернете и понимаете, о чем речь. Миру даром не нужны чувства и идеи — он вознаграждает хладнокровие и прямоту. И именно поэтому я не доверяю Ричарду. Он установил такие правила, что в любом случае должен выиграть. Возможно, в глубине души ему действительно нравятся наши планы, но он никогда не признается открыто, потому что должен поддерживать свой имидж — так хочет мир, и Ричард это прекрасно знает.

— Тем лучше, что он будет работать с нами. Я не хочу, чтобы вы были любимцем публики, мне не нравятся такие мужчины. Мне нравятся такие, как вы. А Ричард поможет нам наладить связь с людьми.

Уолтер испытал облегчение, когда официантка подошла принять заказ, помешав ему дослушать объяснения Лалиты. Но опасность усугубилась, когда девушка допила второй бокал мартини.

— Можно задать личный вопрос? — спросила она.

— Э… конечно.

— Я хочу сделать стерилизацию. Как вы думаете, стоит?

Лалита говорила достаточно громко, и Уолтер, опасаясь, что ее услышат за другими столиками, поднес палец к губам. Он и так чувствовал себя чересчур на виду — типичный горожанин, который сидит с темнокожей девушкой в баре, набитом вирджинскими провинциалами, которые, как известно, делятся на две разновидности — толстяки и скелеты.

— По-моему, это разумно, потому что я точно не хочу детей, — понизив голос, продолжала Лалита.

— Ну… Я не… не… — Уолтер хотел сказать, что, поскольку Лалита очень редко видится с Джайрамом, своим давним бойфрендом, беременность и так вряд ли стоит на повестке дня. И потом, даже если она забеременеет случайно, то всегда может сделать аборт. Ему казалось вопиюще неприемлемым обсуждать со своей ассистенткой медицинские проблемы. Лалита улыбалась Уолтеру с пьяной застенчивостью, как будто и впрямь ища его одобрения или опасаясь услышать «нет».

— Думаю, Ричард был прав. Помните, что он сказал? — наконец произнес он. — Что люди склонны передумывать. Наверное, будет лучше, если вы оставите себе возможность выбора.

— Но если я твердо знаю, что сейчас права? Я не поручусь, что в будущем останусь разумной.

— Во всяком случае, вы изменитесь. Станете другой. И возможно, вам захочется чего-то иного.

— Тогда к черту, — ответила Лалита, подаваясь вперед. — Если бы я наверняка знала, что в будущем захочу ребенка, то уже сейчас перестала бы себя уважать.

Уолтер усилием воли заставил себя не смотреть на других посетителей.

— А почему вы вообще об этом заговорили? Вы ведь почти не видитесь с Джайрамом.

— Джайрам хочет детей. Он не верит, что я серьезно настроена их не иметь. Я должна ему доказать, тогда он перестанет мне докучать. Я хочу с ним порвать.

— Сомневаюсь, что нам следует это обсуждать.

— Допустим, вы правы, но с кем еще мне поговорить? Вы единственный, кто меня понимает.

— Ох, Лалита… — Голова у Уолтера кружилась от пива. — Мне так жаль. Страшно жаль. Похоже, я завел вас в какие-то дебри, совершенно не желая того. У вас впереди целая жизнь, и… по-моему, вы ввязались во что-то нехорошее.

Слова были не те. Пытаясь сказать нечто относящееся к проблеме перенаселения, Уолтер каким-то образом коснулся темы, имеющей отношение лишь к ним двоим. Он как будто старался предсказать некую вероятность, хотя был совершенно к этому не готов — и знал, что никакой вероятности на самом деле нет.

— Это мои мысли, а не ваши, — возразила Лалита. — Вы мне их в голову не вкладывали. Я всего лишь спросила совета.

— И я советую не делать этого.

— Ладно. Тогда я еще выпью. Или вы и тут меня отговорите?

— Да, я бы не рекомендовал.

— Но все-таки, пожалуйста, закажите мне еще мартини.

Перед Уолтером разверзлась бездна, куда можно было броситься хоть сию секунду. Он был поражен тем, с какой скоростью это произошло. Когда он влюбился в последний раз — точнее, это был единственный раз, — то тянул почти целый год, прежде чем сделать шаг, и большую часть работы проделала за него Патти. Теперь же казалось, что все можно уладить за считаные минуты. Еще несколько беззаботных слов, глоток пива, и бог знает, что будет дальше…

— Я лишь хотел сказать, — начал он, — что, возможно, слишком часто твердил вам о перенаселении. О том, что меня оно угнетает. Но это мой дурацкий гнев и мои проблемы. Я вовсе не имел в виду ничего большего.

Лалита кивнула. На ресницах у нее повисли крошечные слезинки.

— Я люблю вас, как отец, — пробормотал Уолтер.

— Я понимаю.

Но это тоже было неверно, потому что преграждало ему доступ к той самой любви, недопустимость которой ему по-прежнему так больно было осознавать.

— Разумеется, я недостаточно стар, чтобы быть вашим отцом, — оговорился он, — и потом, в любом случае вы не сирота. Я имел в виду, что вы обратились ко мне за советом, как к отцу. Вы правильно поняли, что я, будучи вашим шефом и более опытным человеком… забочусь о вас. В данном случае — как отец. Ничего запретного тут нет.

Произнеся эти слова, Уолтер понял, что говорит полнейшую бессмыслицу. Запреты — вот в чем состояла его главная проблема. Лалита, которая, судя по всему, это понимала, подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза:

— Вовсе не обязательно любить меня, Уолтер. Я не требую взаимности. Договорились? Вы не можете мне запретить.

Пропасть расширялась с ужасающей быстротой.

— Но я тоже вас люблю! — возразил он. — В другом смысле. В определенном смысле. Конечно, люблю. Очень люблю. Но даже не представляю, чем это может закончиться. То есть, если мы и дальше хотим работать вместе, нам не следует об этом говорить. Мы уже зашли слишком далеко.

— Знаю. — Лалита вновь опустила глаза. — И потом, вы женаты.

— Вот именно. Вот именно! Значит, решено.

— Да. Решено.

— Давайте-ка я закажу вам еще выпить.

Признавшись в любви и предотвратив беду, он отыскал официантку и заказал третью порцию мартини с вермутом. Румянец, который всю жизнь приходил без спросу, теперь не покидал его лица. Уолтер с пылающими щеками отправился в туалет и попробовал облегчиться. Он стоял над писсуаром, глубоко дышал и наконец уже готов был опорожниться, когда дверь распахнулась и кто-то вошел. Уолтер слышал, как мужчина моет и вытирает руки. Сам он в это время стоял весь пунцовый и ждал, когда же мочевой пузырь наконец справится со своей задачей. Ему почти удалось помочиться, когда он сообразил, что новопришедший чего-то ждет, стоя у раковины. Тогда Уолтер, отказавшись от своего намерения, спустил воду и застегнул штаны.

— Что, не можешь отлить? К доктору пора? — ехидно заметил стоявший у стенки парень. Белый, лет за тридцать, с морщинистым лицом. С точки зрения Уолтера — воплощение водителя, который плевать хочет на правила дорожного движения. Он торчал у Уолтера за плечом, пока тот торопливо мыл и вытирал руки.

— Тебе черные нравятся, да?

— Что?

— Я видел, что ты пришел с негритоской.

— Она индуска, — ответил Уолтер, обходя парня. — А теперь прошу прощения…

— Думаешь напоить ее и трахнуть, э?

В этом голосе прозвучала такая откровенная ненависть, что Уолтер, опасаясь агрессии, не стал отвечать и поспешно вышел из туалета. Он уже тридцать пять лет ни с кем не дрался и подозревал, что быть избитым в сорок семь лет куда хуже, чем в двенадцать. Когда он сел и принялся за салат из латука, все его тело содрогалось от невыплеснутой ярости, а голова кружилась от осознания несправедливости.

— Как вам пиво? — спросила Лалита.

— Интересные ощущения, — ответил Уолтер, немедленно допивая остатки. Голова как будто стремилась отделиться от туловища и взлететь к потолку, словно воздушный шарик.

— Простите, если я наговорила чего не следует.

— Не беспокойся, — сказал он. — Я…

«Я тоже тебя люблю. Очень тебя люблю».

— …Я в трудном положении, милая. То есть… никаких милых. Никаких. Лалита. Милая. Я в трудном положении.

— Может быть, еще пива? — предложила девушка с лукавой улыбкой.

— Понимаете ли, дело в том, что я люблю свою жену.

— Да, конечно, — отозвалась она, даже не пытаясь его вызволить. Лалита выгнула спину, точно кошка, и потянулась через стол, положив красивые нежные руки с бледными ноготками по сторонам его тарелки, словно предлагая Уолтеру: коснись. — Я так напилась, — заявила она, хитро глядя на него.

Тот оглянулся, опасаясь, что тот тип из туалета наблюдает за ними. Но парня не было в поле зрения — и никто на них не смотрел. Взглянув на Лалиту, которая припала головой к пластмассовой столешнице, словно к мягчайшей подушке, он вспомнил пророчество Ричарда. Девушка стоит на коленях и улыбается, глядя снизу вверх. Ричард Кац смотрел на мир так просто и ясно. Волна раскаяния пробилась сквозь хмель и остудила Уолтера. Ричард воспользовался бы опьянением Лалиты — но только не он.

— Сядьте прямо, — строго сказал Уолтер.

— Сейчас… — пробормотала она, потягиваясь и шевеля пальчиками.

— Сядьте немедленно. Мы — официальные представители треста и должны об этом помнить.

— Лучше отвезите меня домой, Уолтер.

— Сначала вам нужно поесть.

— М-м… — Лалита улыбнулась с закрытыми глазами.

Уолтер встал, догнал официантку и попросил завернуть им еду с собой. Когда он вернулся, Лалита все еще лежала, опустив голову на стол, а недопитое мартини стояло рядом. Он поднял девушку, крепко держа за плечо, вывел из бара и усадил в машину. Вернувшись в бар за едой, в вестибюле Уолтер встретил своего мучителя.

— Черномазых любишь? — спросил тот. — Какого хрена тебе тут вообще надо?

Уолтер попытался его обойти, но парень преградил ему путь:

— Я тебе вопрос задал.

— Не собираюсь отвечать, — сказал Уолтер. Он попытался оттолкнуть парня, но тут же его с силой прижали к стеклянной двери, так что задрожала рама. В тот же момент, прежде чем произошло нечто худшее, отворилась вторая дверь, и суровая барменша поинтересовалась, что тут такое.

— Этот человек мешает мне пройти, — ответил Уолтер, тяжело дыша.

— Хренов извращенец.

— Улаживайте свои дела на улице, — сказала барменша.

— Я никуда не пойду. Пусть этот урод валит.

— Тогда возвращайся за свой столик и прикуси язык.

— Да я есть не могу, так тошнит от извращенца этого.

Оставив их, Уолтер вошел в бар и перехватил ненавидящий взгляд коренастой блондинки — видимо, спутницы скандалиста, — в одиночестве сидевшей за столиком у входа. Дожидаясь, пока ему принесут коробку с едой, Уолтер гадал, отчего они с Лалитой именно сегодня вызвали такую неприязнь. Конечно, на них порой косились, особенно в маленьких городках, но ничего подобного прежде не случалось. Честно говоря, он и сам удивлялся количеству черно-белых пар в Чарльстоне и относительно низкому уровню расового шовинизма в штате. Большую часть населения Западной Вирджинии составляли белые, поэтому расовые проблемы возникали редко. Уолтер невольно пришел к выводу, что ощущение вины, которое он буквально источал, привлекло к ним столь неприятное внимание. Эти люди ненавидели не Лалиту, а его. И он заслужил их ненависть. Когда еду наконец принесли, у Уолтера так сильно дрожали руки, что он с трудом сумел подписать чек.

Вернувшись в гостиницу, он на руках донес Лалиту, под дождем, до двери номера и поставил на ноги. Он не сомневался, что она дошла бы и сама, но ему хотелось исполнить желание девушки — попасть в номер именно таким образом. Уолтеру действительно было приятно нести ее словно ребенка — это напоминало ему о его обязанностях. Когда Лалита опрокинулась на постель, он накрыл девушку одеялом, точь-в-точь как некогда накрывал Джессику и Джоуи.

— Я пойду перекушу, — сказал он, ласково отводя ей волосы со лба. — А ваш ужин оставлю здесь.

— Не надо, — отозвалась Лалита. — Останьтесь и посмотрите пока телевизор. Я протрезвею, и мы поедим вместе.

И в этом он тоже уступил и включил телевизор, застав окончание «Часа новостей» на Пи-би-эс — там обсуждали военные заслуги Джона Керри. Неуместность дискуссии настолько взвинтила Уолтера, что он с трудом улавливал суть. В последнее время он терпеть не мог смотреть новости. Все менялось быстро, слишком быстро. Уолтера охватило острое сочувствие к Керри, у которого оставалось меньше семи месяцев на то, чтобы радикально изменить настроение целой нации и выставить напоказ техничную ложь и манипуляции последних трех лет.

Он и сам испытывал чудовищное давление, пытаясь получить подписи Нардона и Бласко до 30 июня — в этот день истекал срок их первоначального соглашения с Вином Хэйвеном, после чего оно могло быть пересмотрено. Торопясь договориться с Койлом Мэтисом и уложиться в заданные временные рамки, Уолтер не имел иного выбора, кроме как подписать контракт с «Эл-би-ай» на поставку бронежилетов, какими бы неприятными ни были условия. И теперь, прежде чем что-либо могло измениться, угольные компании стремились опустошить долину Девятимильного ручья и проникнуть в горные недра — они вольны были это делать благодаря одной из редких безусловных удач Уолтера: он сумел быстро добиться разрешения и вынудил Аппалачский юридический центр прекратить затянувшуюся тяжбу по поводу разработок в долине. Сделку скрепили, и теперь Уолтер должен был в любом случае забыть о Западной Вирджинии и как следует взяться за свой проект по борьбе с перенаселением. Нужно было запустить программу прежде, чем либерально настроенные студенты построят планы на лето и отправятся работать на избирательную кампанию Керри.

За две с половиной недели, прошедшие со дня встречи с Ричардом на Манхэттене, население Земли возросло на семь миллионов. Семь миллионов человеческих существ — фактически население Нью-Йорка, — которые примутся уничтожать леса, загрязнять реки, асфальтировать луга, выбрасывать мусор в Тихий океан, жечь нефть и уголь, истреблять животных, слушаться Папу Римского и заводить по десять детей. С точки зрения Уолтера, самой влиятельной в мире темной силой и самым главным поводом бояться за человечество и будущность планеты была католическая церковь — хотя, несомненно, фундаментализм Буша и бен Ладена занимал почетное второе место. Уолтер не мог без гнева смотреть на церковь, или на изображение рыбы на чьей-нибудь машине, или на надпись «Иисус близко». В местах наподобие Западной Вирджинии он злился почти на каждом шагу — что, несомненно, подливало масла в огонь, когда Уолтер сидел за рулем. Дело было не только в религии, не только в гигантомании, от которой, как никто, страдали американцы, не в «Уолмартах», не в кукурузном сиропе, не в грузовиках на дороге. Уолтеру казалось, что никто во всей стране даже на секунду не задумывается о том, что каждый месяц приходится впихивать еще тринадцать миллионов крупных приматов на ограниченную земную поверхность. Безмятежное равнодушие провинциалов заставляло его буквально на стенку лезть.

Недавно Патти предложила Уолтеру в качестве лекарства против гнева слушать радио за рулем, но, с его точки зрения, оно само по себе было свидетельством того, что ни один американец не задумывается о скорой гибели планеты. Разумеется, все радиостанции, и светские, и религиозные, активно поддерживали разрушение; музыкальные каналы продолжали шуметь по пустякам, а Национальное общественное радио — тем более. «Горное радио» и «Домик в прерии» веселились, и, с точки зрения Уолтера, это был пир во время чумы. Хуже всего были «Воскресное утро» и «Все схвачено». Новости по Национальному радио, хоть и в кои-то веки либерального толка, стали рупором правоцентристской идеологии свободного рынка. Они расценивали малейшее замедление экономического роста страны как катастрофу и попусту растрачивали драгоценные минуты утреннего и вечернего эфира — минуты, когда нужно было бить в набат по поводу перенаселения и массового вымирания видов, — на патологически серьезные рассуждения о литературе и музыкальных вывертах вроде «Орехового сюрприза».

А взять, к примеру, телевидение. Все равно что радио, только в десять раз хуже. Уолтер считал, что страна, которая внимательно следит за надуманными перипетиями «Американского идола», тогда как мир летит в тартарары, достойна своего кошмарного будущего.

Разумеется, Уолтер понимал, что это недостойные чувства — хотя бы потому, что в течение двадцати лет он не испытывал ничего подобного. Уолтер сознавал непосредственную связь между яростью и депрессией и понимал, что одержимость апокалиптическими картинами свидетельствует о его психическом состоянии. Он понимал, что в его случае навязчивые идеи подпитываются разладом с женой и разочарованием в сыне. Возможно, будь он совсем один в своем гневе, Уолтер не выдержал бы подобного напряжения.

Но Лалита была с ним на каждом этапе. Она поддерживала его точку зрения и тоже считала, что решение проблемы не терпит отлагательств. Придя на собеседование, девушка рассказала о том, как они всей семьей ездили в Западную Бенгалию, когда ей было четырнадцать. Именно тот возраст, когда подросток способен не просто прийти в ужас при виде скученности, человеческих страданий и нищеты в Калькутте, но и испытать подлинное отвращение. После возвращения в Штаты это отвращение сподвигло Лалиту на то, чтобы стать вегетарианкой и посвятить себя защите окружающей среды. В колледже она сосредоточилась на женском вопросе в развивающихся странах. Хотя Лалите посчастливилось после окончания колледжа получить хорошую работу в Департаменте защиты дикой природы, ее сердце — точь-в-точь как у Уолтера в молодости — принадлежало проблеме перенаселения и социальной устойчивости.

Разумеется, в жизни Лалиты была и другая сторона — ее влекло к сильным мужчинам традиционного склада. Ее бойфренд, Джайрам, коренастый и довольно безобразный, но при этом надменный и энергичный, учился на кардиолога. Лалита была первой привлекательной девушкой на жизненном пути Уолтера, которая отдавала предпочтение таким, как Джайрам, чтобы избежать постоянных приставаний. Но шестилетний и абсолютно бессмысленный роман, казалось, полностью исцелил ее от пристрастия к Джайраму. Когда накануне она задала Уолтеру вопрос о стерилизации, удивило его лишь то, что Лалита вообще испытывала потребность об этом спрашивать.

В самом деле — зачем она спросила?

Он выключил телевизор и стал ходить взад-вперед по комнате, чтобы лучше думалось. Ответ пришел немедленно: Лалита желала знать, не хочет ли Уолтер завести от нее ребенка. Или, может быть, предупреждала, что, даже если он захочет, она будет против.

Самым неприятным было то, что Уолтер действительно хотел от нее ребенка. Не то чтобы он не любил Джессику и даже Джоуи — хоть и более абстрактно. Но Патти вдруг показалась ему такой далекой. Она, возможно, вообще не особенно хотела выходить за него замуж. Впервые он услышал о ней от Ричарда. Тот однажды летним вечером в Миннеаполисе упомянул о том, что телка, с которой он спит, снимает квартиру вместе с баскетболисткой, перевернувшей его представления о спортсменках. Патти уже готова была уйти к Ричарду, но взамен переключилась на Уолтера, и из осознания этого приятного факта выросла вся их совместная жизнь, брак, дом и дети. Раньше они были славной, хоть и странной парой, но теперь как будто подходили друг другу все меньше и меньше. Лалита же казалась Уолтеру поистине родственной душой — и вдобавок девушка обожала его. Будь у них сын, он был бы похож на него.

Уолтер продолжал расхаживать по комнате в сильнейшем волнении. Пока он отвлекался на выпивку и местного грубияна, бездна перед ним разверзлась еще шире. И вот он уже задумывается о том, чтобы завести детей со своей помощницей! И даже не скрывает, что ему этого хочется! И все за какой-то час. Уолтер понимал, что это и впрямь нечто новенькое, ведь он вовсе не думал о своем благе, когда советовал Лалите отказаться от мысли о стерилизации.

— Уолтер… — позвала девушка.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, торопливо подходя.

— Я боялась, что меня сейчас вырвет. Но, по-моему, обошлось.

— Прекрасно.

Она моргала и смотрела на него с ласковой улыбкой:

— Спасибо, что побыли здесь.

— Никаких проблем.

— Как вам пиво?

— Даже не знаю.

Ее губы были совсем близко, и сердце Уолтера готово было выскочить из груди. Поцеловать Лалиту! Поцеловать! Поцеловать!

И тогда у него зазвонил телефон. Мелодией звонка была трель голубого певуна.

— Ответьте, — сказала Лалита.

— Э…

— Возьмите трубку. Я тут прекрасно лежу.

Звонила Джессика. Ничего срочного — они общались каждый день. Но, увидев на экране ее имя, Уолтер тут же отступил от края пропасти. Он сел на другую кровать и ответил на звонок.

— Ты на улице? — спросила Джессика. — Вышел на пробежку?

— Нет, — ответил. — Я праздную.

— Ты так тяжело дышишь, как будто бежишь.

У него едва хватало сил удерживать трубку возле уха. Уолтер лег и пересказал дочери события минувшего утра и свои опасения. Джессика изо всех сил старалась его ободрить. Он начал ценить размеренный ритм этих ежедневных разговоров. Джессика была единственной, кому разрешалось задавать ему личные вопросы, прежде чем он начинал расспрашивать ее о ее жизни. Так она присматривала за отцом. Ребенок, унаследовавший отцовское чувство ответственности. Хотя она по-прежнему мечтала стать писательницей и работала за нищенскую плату помощником редактора на Манхэттене, Джессика имела мощную «зеленую» основу и собиралась сделать экологические проблемы основной темой своей будущей книги. Уолтер сказал, что Ричард приедет в Вашингтон, и уточнил, по-прежнему ли она хочет присоединиться к ним на выходных и внести свою лепту в обсуждение. Джессика решительно сказала «да».

— Как прошел день? — спросил Уолтер.

— Как сказать… Мои соседи, к сожалению, не превратились в тыкву, пока я была на работе. Пришлось завалить дверь всякой одеждой, чтобы в комнате не пахло дымом.

— Не позволяй им курить в доме. Скажи об этом прямо.

— К сожалению, я в меньшинстве. Они только начали. Быть может, конечно, однажды они поймут, что это глупо, и прекратят. Но пока приходится буквально не дышать.

— А как дела на работе?

— Как обычно. Саймон стал еще толще. Сало из него просто вытекает. Если он постоит у твоего стола, потом приходится все вытирать. Он сегодня целый час надоедал Эмили и уговаривал ее пойти на баскетбольный матч. Старшие редакторы получают бесплатные билеты на разные мероприятия, в том числе на спортивные матчи, — по непонятным для меня причинам. Наверное, «Никс» уже совершенно отчаялись залучить гостей на VIP-места. И Эмили такая: ну сколько раз я должна повторить «нет»? Наконец я не выдержала, подошла и нарочно принялась расспрашивать Саймона о его жене. Типа, а жена как поживает? А трое детишек в Оссайнинге? Але? Может, хватит пялиться в декольте Эмили?

Уолтер закрыл глаза и задумался над ответом.

— Папа, ты слушаешь?

— Да. А сколько лет этому Саймону?

— Не знаю. Человек неопределенного возраста. Раза в два, пожалуй, старше Эмили. Мы спорим, крашеные ли у него волосы. Иногда цвет немного меняется со временем, но возможно, это из-за того, что они всегда сальные. Слава богу, он не мой прямой начальник.

Уолтер вдруг испугался, что может расплакаться.

— Папа, ты слушаешь?

— Да-да.

— Просто становится так тихо, когда ты замолкаешь.

— Да, я слушаю, — сказал Уолтер. — Здорово, что ты приедешь на выходные. Думаю, Ричарда мы поселим в гостевой. В субботу у нас будет долгий разговор, а в воскресенье еще один, покороче. Надо выработать конкретный план. У Лалиты уже есть несколько замечательных идей.

— Не сомневаюсь, — отозвалась Джессика.

— Значит, договорились. Увидимся завтра.

— Да. Я тебя люблю, папа.

— И я тебя, детка.

Он выпустил трубку и некоторое время молча сотрясался от слез, лежа ничком на убогой постели. Уолтер не знал, что делать. Не знал, как жить. Он столько раз ступал на новую стезю, будучи уверен в собственной правоте, но затем, вновь и вновь, что-нибудь совершенно иное и не менее правильное толкало его в противоположную сторону. Никакого контролирующего начала: Уолтер ощущал себя мячиком в игре, целью которой было остаться в живых — и только. Соблазн позабыть о браке и последовать за Лалитой казался непреодолимым до тех пор, пока он не узнал самого себя в Саймоне, старшем коллеге Джессики, таком же белом американце, ненасытном потребителе, которому нужно все больше и больше: он увидел, как это по-имперски романтично — увлечься свеженькой азиаткой, когда домашние запасы оскудели. Точно так же он некогда заключил договор с трестом на два с половиной года, убежденный непоколебимостью аргументов и верой в правоту своей миссии, — лишь затем, чтобы сегодня утром, в Чарльстоне, понять, что он не совершил ничего, кроме ужасных ошибок. С проблемой перенаселения было то же самое: казалось бы, что может быть лучше, чем ответить своей жизнью на самый серьезный вызов современности? Но этот вызов казался пустым и надуманным, стоило только подумать о Лалите с перевязанными трубами. Как жить дальше?

Уолтер вытер глаза, собираясь с духом, — и тут Лалита встала, подошла к нему и положила руку на плечо. От нее сладко пахло мартини.

— Шеф, — ласково сказала она, гладя Уолтера по плечу. — Вы самый лучший в мире. Вы замечательный человек. Поутру мы проснемся, и все будет в порядке.

Он кивнул, шмыгнул носом и вздохнул.

— Пожалуйста, не делайте операцию, — сказал он.

— Ладно, — ответила Лалита, продолжая его гладить. — Сегодня я этого точно не сделаю.

— Вообще не нужно торопиться. Во всем надо сбавить скорость…

— Да, да, сбавить скорость. Не будем торопиться.

Если бы девушка поцеловала его, Уолтер ответил бы тем же, но она просто гладила его по плечу, и в конце концов к нему вернулось утраченное профессиональное хладнокровие. Лалита, впрочем, не казалась чересчур разочарованной. Она зевнула и потянулась, точно сонный ребенок. Уолтер оставил ее наедине с сэндвичем, а сам отправился в свой номер со стейком. Он ел с жадностью, подкрепленной чувством вины, разрывая мясо зубами и пачкая подбородок жиром, после чего вновь невольно вспомнил толстого Саймона.

Отрезвленный этими мыслями, одиночеством и стерильной чистотой комнаты, Уолтер умылся и два часа разбирал письма, в то время как Лалита спала в своей неоскверненной постели. Что ей снилось? Уолтер даже представить не мог, но чувствовал, что, подойдя так близко к краю и поспешно отступив, они оба обрели иммунитет и опасность больше не грозит. И это его устраивало. Уолтер хорошо знал, что такое жить, опираясь на дисциплину и самоотрицание. Он утешался мыслью о том, что им еще не скоро предстоит новое путешествие вдвоем.

Синтия, его агент по связям с общественностью, прислала черновик пресс-релиза и короткий рассказ о том, что ожидало Уолтера завтра, когда начнется снос домов в Форстеровой низине. Получил он и короткую скорбную записку от Эдуардо Сокела, представителя треста в Колумбии, с вестью о том, что в воскресенье он прилетит в Вашингтон, пропустив пятнадцатилетие старшей дочери. Уолтер нуждался в присутствии Сокела на пресс-конференции в понедельник, чтобы подчеркнуть общенациональную значимость будущего заповедника и напомнить об успехах треста в Южной Америке.

Нет ничего необычного в том, чтобы вплоть до завершающей стадии держать в секрете договор, касающийся крупного земельного участка, но нечасто заключаются сделки, в результате которых четырнадцать тысяч акров леса отводятся под открытые разработки. Это же бомба, а не новость. Когда-то, в 2002 году, когда Уолтер лишь намекнул местным защитникам окружающей среды, что трест может допустить открытую разработку в заповеднике для певчих птиц, Джослин Зорн забила тревогу и подняла на ноги всех журналистов Западной Вирджинии — противников угольных компаний. Итогом стала целая вереница неприятных статей, и Уолтер понял, что не может сделать происходящее достоянием гласности в полной мере. Время шло; уже некогда было просвещать жителей штата и постепенно формировать общественное мнение. Лучше уж хранить переговоры с Нардоном и Бласко в секрете; пусть Лалита убедит Койла Мэтиса и его соседей подписать договор о неразглашении, а затем их можно и поставить перед фактом. Но теперь игра началась, и в Низину съезжалась тяжелая техника. Уолтер понимал, что ему придется сделать первый шаг и изложить свою версию событий — рассказать о научной мелиорации земель и благотворительных пособиях. И все же чем больше он об этом думал, тем меньше сомневался в том, что пресса его растерзает. Несколько месяцев уйдет на отражение атак, и на это время придется позабыть о проблеме перенаселения — единственном вопросе, который его по-настоящему волновал.

Перечитав пресс-релиз с чувством сильнейшей неловкости, Уолтер в последний раз проверил входящие и обнаружил новое письмо — с адреса capervill@nytimes.com.

Здравствуйте, мистер Берглунд. Меня зовут Дэн Кейпервилл, я пишу статью об охране земельных ресурсов в Аппалачском регионе. Я знаю, что трест «Лазурные горы» недавно заключил сделку и получил право устроить заповедник в округе Вайоминг, на обширной лесистой территории. Мне бы очень хотелось побеседовать об этом с вами, когда вам будет удобно…

Какого черта? Откуда в «Таймс» известно об утреннем подписании договора? В нынешних обстоятельствах Уолтеру настолько не хотелось ломать голову, что он немедленно написал и отправил ответ, прежде чем успел передумать.

Уважаемый мистер Кейпервилл, спасибо за ваш интерес. Я охотно побеседую с вами о впечатляющих планах треста. В понедельник, в Вашингтоне, я даю пресс-конференцию, на которой будет анонсирован масштабный и очень интересный экологический проект. Надеюсь, вы сможете прийти. Принимая во внимание статус вашего издания, я могу прислать вам наш пресс-релиз накануне вечером. Если у вас есть возможность уделить мне немного времени пораньше с утра в понедельник, перед конференцией, я готов с вами встретиться.

Надеюсь на дальнейшее сотрудничество. Уолтер И. Берглунд, исполнительный директор треста «Лазурные горы».

Он отослал копии Синтии и Лалите, снабдив письмо комментарием «Что за фигня?!», и взволнованно заходил по комнате, размышляя о том, как кстати пришлась бы сейчас бутылочка пива. (Одна-единственная порция за сорок семь лет — и он уже почувствовал себя записным пьяницей.) Наверное, самым правильным поступком было бы разбудить Лалиту, отправиться в Чарльстон, улететь первым же рейсом в Вашингтон, перенести пресс-конференцию на пятницу и выступить как предполагалось. Но Уолтеру казалось, что весь мир, этот безумный, сорвавшийся с тормозов мир, вступил в заговор, вознамерившись лишить его тех немногих вещей, о которых он мечтал. Уолтер упустил возможность поцеловать Лалиту, но по крайней мере надеялся провести выходные, размышляя вместе с ней, Джессикой и Ричардом над проблемой перенаселения, прежде чем приступить к разгребанию мусора в Западной Вирджинии.

В половине десятого, продолжая бродить по комнате, он испытывал такую пустоту, тревогу и жалость к себе, что позвонил домой, Патти. Уолтеру хотелось получить хоть какое-нибудь вознаграждение за свою преданность — а может быть, он просто надеялся сорвать зло на любимой женщине.

— А, привет, — сказала Патти. — Я и не ждала звонка. Все в порядке?

— Все ужасно.

— Да уж не сомневаюсь. Трудно все время говорить «нет», когда хочется сказать «да».

— Господи, только не начинай. Пожалуйста, ради бога, не сегодня.

— Прости. Я просто хотела посочувствовать.

— У меня проблема на работе, Патти. Ничего личного, веришь или нет. Крупная профессиональная проблема, и я надеялся услышать нечто ободряющее. Кто-то сегодня утром на совещании проболтался прессе, и теперь мне придется представлять проект, в котором я уже, кажется, не хочу участвовать, поскольку у меня такое ощущение, что я все испортил. Все, чего я добился, — так это отдал четырнадцать тысяч акров земли под сплошную вырубку. Они превратятся в пустыню, и теперь нужно сообщить об этом миру, хотя проект меня больше совершенно не волнует!

— Ну что ж, — сказала Патти, — сплошная пустыня — это действительно неприятно.

— Спасибо. Спасибо огромное за сочувствие!

— Сегодня утром я прочла об этом в «Таймс».

— Сегодня?

— Да. Там упомянули этот ваш заповедник и о том, какой вред нанесут наземные горные разработки.

— Невероятно! Сегодня?

— Да, да.

— Черт. Кто-то, должно быть, прочел статью в газете, позвонил Кейпервиллу и выболтал то, что знал. Я всего полчаса назад получил от него письмо…

— Короче говоря, ты-то наверняка знаешь, как оно на самом деле. Хотя «наземные горные разработки» и впрямь звучит жутко.

Уолтер стиснул голову руками, вновь на грани слез. Он поверить не мог, что слышит это от жены — именно сейчас, именно сегодня.

— И давно ли ты читаешь «Таймс»? — поинтересовался он.

— Я всего лишь хочу сказать, что звучит это так себе. Звучит это так, что по этому поводу не может быть двух мнений, настолько это плохо.

— Ты же смеялась над матерью, которая верила всему, что пишут в «Таймс».

— И что? Я превратилась в Джойс только потому, что мне не нравятся наземные горные разработки?

— Я хочу сказать, что у проекта есть и свои плюсы.

— Вы думаете, что люди должны жечь больше угля. И способствуете этому. Несмотря на глобальное потепление.

Уолтер накрыл глаза рукой и надавил так сильно, что они заболели.

— Хочешь, чтобы я объяснил причину? Да?

— Если угодно.

— Мы движемся к катастрофе, Патти. Нас ждет полнейший крах.

— Что ж… честно говоря, не знаю насчет тебя, но для меня это в некотором роде будет облегчением.

— Я имею в виду не нас с тобой!

— Ха, а я-то не поняла. Честное слово, не сообразила, что ты имел в виду.

— Я хотел сказать, что прирост населения и потребление энергии должны в какой-то момент внезапно пойти на спад. Наше развитие уже давно перестало быть экологически устойчивым. Как только настанет кризис, экосистемы получат шанс восстановиться — но лишь в том случае, если природа вообще уцелеет. Главный вопрос заключается в том, какая часть планеты успеет погибнуть, прежде чем грянет гром. Возможно, мы высосем все досуха, срубим деревья, опустошим океаны — а потом мир рухнет. Или же где-то останутся нетронутые островки, которые переживут катастрофу.

— Так или иначе, мы-то с тобой к тому моменту давно будем мертвы, — заметила Патти.

— Да, но, пока я еще жив, я пытаюсь создать такой островок. Убежище. Место, где несколько экосистем сумеют пережить кризис. Вот что такое наш проект.

— То есть, — уточнила Патти, — будет нечто вроде всемирной чумы, и когда люди выстроятся в очередь за лекарством, мы с тобой встанем последними? «Простите, ребята, очень жаль, но лекарство только что закончилось». Мы вежливо улыбнемся, кивнем и погибнем.

— Глобальное потепление — серьезная угроза, — возразил Уолтер, отнюдь не собираясь глотать наживку, — хотя это еще не так страшно, как радиоактивные отходы. Оказывается, природа приспосабливается гораздо быстрее, чем мы привыкли полагать. Если растянуть климатическое изменение на сто лет, у хрупкой экосистемы есть шанс побороться за выживание. Но если взорвется реактор, все немедленно пойдет к чертям и не оправится еще пять тысяч лет.

— Значит, да здравствует уголь, жгите больше угля, ура, ура.

— Все не так просто, Патти. И ситуация становится еще сложнее, если задуматься над другими вариантами. Ядерная энергия — это бомба, которая вот-вот взорвется. У экосистем нет ни малейшего шанса оправиться после мгновенной катастрофы. Эта идиотка Джослин Зорн выпустила брошюру, в которой описаны два варианта, с ее точки зрения — единственные. На первой картинке изображен пустынный ландшафт на месте взорванной горы, на второй — десяток ветряков на фоне девственных гор. Что тут не так? Десяток ветряков. Там, где их должно быть десять тысяч. Придется покрыть турбинами каждую горную вершину в Западной Вирджинии. Вообрази перелетную птицу, которой нужно миновать все это на своем пути. Если покрыть штат ветряками, думаешь, он по-прежнему останется приманкой для туристов? Чтобы конкурировать с углем, ветряки должны работать бесперебойно. Через сто лет у нас по-прежнему будет это уродливое бельмо на глазу, а остатки дикой природы будут погибать. А при ведении открытых горных разработок, если все сделать правильно, через сто лет ситуация будет, конечно, не идеальной, но тем не менее мы сохраним девственные леса.

— Ты это знаешь, а газета — нет, — сказала Патти.

— Да.

— И ты, конечно, не можешь ошибаться.

— Я уверен, что уголь должен сменить ветер и ядерную энергию.

— Может быть, если ты все это объяснишь людям — так, как объяснил сейчас, — то они тебе поверят и никаких проблем не будет.

— А ты веришь?

— Мне не хватает фактов.

— Но у меня-то факты есть, и я тебе их излагаю! Почему ты не веришь? Почему не пытаешься ободрить?

— А я думала, это обязанность симпатяги. С тех пор как она появилась, мне недостает практики. Тем более у нее лучше получается.

Уолтер закончил разговор, прежде чем он успел принять неприятный оборот. Он выключил свет и собрался лечь. В окна проникал свет с парковки. Лишь темнота приносила Уолтеру облегчение в его горе. Он задернул плотные занавески, но свет по-прежнему пробивался из-под них, поэтому он снял белье с соседней кровати и занавесил простынями и одеялами все щели. Потом лег и накрыл голову подушкой, но даже так, как бы он ни старался заслонить глаза, отдельные фотоны достигали его плотно сжатых век. Темнота была не абсолютной.

Они с женой любили и ежедневно мучили друг друга. Вся жизнь Уолтера — включая тоску по Лалите — была сплошным бегством от семейной проблемы. Они с Патти не могли жить вместе — и врозь тоже. Каждый раз, когда ему казалось, что они достигли финала и вот-вот расстанутся, выяснялось, что они способны двигаться дальше.

Однажды грозовым вечером в Вашингтоне, минувшим летом, он решил сократить безнадежно длинный список дел на один пункт, открыв электронный банковский счет (Уолтер несколько лет подряд намеревался это сделать). Со времени переезда в Вашингтон Патти вносила все меньшую лепту в домашнее хозяйство, даже перестала ходить за покупками, но по-прежнему исправно платила по счетам и сводила семейный бюджет. Уолтер никогда прежде не интересовался состоянием семейной чековой книжки — но после утомительной сорокапятиминутной возни с компьютерным приложением увидел на экране цифры и обнаружил, что каждый месяц со счета пропадает пятьсот долларов. Первой мыслью было то, что его грабит какой-нибудь нигерийский — или московский — хакер. Но ведь Патти, несомненно, заметила бы пропажу?

Уолтер поднялся в маленькую комнату жены, где она весело болтала по телефону с одной из своих давних товарок по баскетбольной команде. Патти была способна смеяться и острить с кем угодно, кроме Уолтера. Муж дал понять, что не уйдет, пока она не положит трубку.

— Мне были нужны наличные, — сказала она, когда Уолтер показал ей распечатки. — Вот я и выписала несколько чеков.

— Пятьсот долларов в конце каждого месяца?

— Ну да, я всегда так делаю.

— Нет, обычно ты берешь двести каждые две недели. Я знаю, какие суммы и когда ты снимаешь. А вот еще… гонорар за удостоверенный чек. Это было пятнадцатого мая.

— Да.

— Удостоверенный банковский чек. Не наличные.

Где-то над Военно-морской обсерваторией, где жил Дик Чейни, в вечернем небе цвета зимней воды грохотал гром. Патти, сидя на маленькой кушетке, сердито скрестила руки на груди.

— Ну ладно, — сказала она. — Ты меня поймал. Джоуи нужно было внести арендную плату вперед, за все лето. Он вернет деньги, когда заработает. На тот момент у него не было ни цента.

Вот уже второй год Джоуи работал в Вашингтоне, но дома не жил. То, что отверг их стол и кров, и без того достаточно раздражало Уолтера, но еще неприятней было узнать, куда Джоуи устроился на лето. Продажная маленькая фирма-однодневка, которую финансировали друзья Вина Хэйвена по «Эл-би-ай» (хотя тогда Уолтер еще понятия о них не имел). Она заключила неконкурентный контракт на приватизацию хлебопекарной промышленности в недавно освобожденном Ираке. Уолтер и Джоуи уже успели поругаться из-за этого несколько недель назад, Четвертого июля, когда Джоуи явился на семейный пикник и с изрядным запозданием изложил свои планы на лето. Уолтер потерял самообладание, Патти сбежала и спряталась в комнате, а Джоуи, поганец-республиканец, сидел и ухмылялся. Он как будто посмеивался над старым неотесанным папашей с его старомодными принципами. Как будто сам был чем-то лучше.

— Здесь у нас отличная спальня, — сказал Уолтер, — но для него она недостаточно хороша. Не подходит для взрослого человека. Недостаточно стильная. И потом, ему же придется ездить на работу на автобусе! С простыми смертными!

— Ему нужно платить за жилье в Вирджинии, Уолтер. Он ведь все вернет. Я знала, что ты откажешь, если тебя попросить, а потому все сделала не сказавшись. Если не хочешь, чтобы я самостоятельно принимала решения, забери у меня чековую книжку. И кредитку. Тогда я буду приходить к тебе и просить денег каждый раз, когда понадобится.

— Каждый месяц! Ты посылала деньги каждый месяц! Нашему мистеру Независимому!

— Я одолжила Джоуи некоторую сумму. У него состоятельные друзья. Он очень экономный, но если у него все наладится и он войдет в этот круг…

— …в этот замечательный круг, где сплошь сливки общества…

— У него есть план. План, который, надеюсь, тебя порадует.

— Это что-то новенькое.

— Деньги нужны Джоуи только на одежду и выходы в свет, — объяснила Патти. — Он сам платит за обучение, жилье и еду. Если ты однажды сумеешь простить сына за то, что он — не твоя точная копия, ты поймешь, что на самом деле вы во многом похожи. Когда тебе было двадцать, ты жил точно так же…

— Да, за тем исключением, что за четыре года учебы сменил всего три свитера, не шлялся по барам пять вечеров в неделю и уж точно не клянчил денег у матери.

— Уолтер, мир изменился. И может быть, сын лучше тебя понимает, что нужно делать, чтобы преуспеть.

— Работать на оборонного подрядчика и каждый вечер напиваться в сопли со студентами-республиканцами? Это и есть лучший способ преуспеть? Единственный доступный вариант?

— Ты не понимаешь, как напуганы эти ребята. Они живут в постоянном стрессе. Вот они и развлекаются по полной — что тут такого?

Кондиционер в старом доме не справлялся с наплывом уличной влажности. Гроза затянулась и двигалась как будто в нескольких направлениях сразу; грушевое дерево за окном задрожало, как будто кто-то по нему карабкался. По телу Уолтера — в тех местах, где к нему не прилегала одежда, — градом катился пот.

— Интересно послушать, как ты защищаешь молодых людей, — сказал он, — потому что обычно…

— Я защищаю нашего сына, — огрызнулась Патти. — Если ты не заметил, Джоуи не какой-нибудь безмозглый лоботряс во вьетнамках. Он поинтереснее, чем…

— Поверить не могу, что ты посылаешь ему деньги на пьянку. Знаешь, на что это похоже? На то, как государство поддерживает частный бизнес. Компании, которые кичатся своей независимостью, сосут сиську у федеральных властей. «Нужно сократить правительство, долой контроль, долой налоги, а кстати, не дадите ли денег?»

— Никто тут сиську не сосет, — с ненавистью произнесла Патти.

— Я выразился метафорически.

— Интересные же метафоры ты выбираешь.

— Я постарался. Все эти фирмы, которые прикидываются зрелыми и независимыми, на самом деле сущие младенцы. Они пожирают федеральный бюджет, в то время как остальные отрасли голодают. Год за годом Департамент дикой природы получает все меньше денег, примерно на пять процентов. Зайди в их провинциальные филиалы — там ни души. Нет персонала, нет средств на закупку земли, нет…

— Ах, бедные звери и рыбы. Несчастная дикая природа.

— Мне она небезразлична. Разве ты этого не понимаешь? Разве не уважаешь мою позицию? Если ты не в состоянии меня уважать, то зачем вообще со мной живешь? Почему бы тебе просто не уйти?

— Потому что уход — это не ответ. Уолтер, по-твоему, я не думала об уходе? О том, чтобы, так сказать, выставить на торги мои потрясающие способности, рабочий опыт и прекрасное сорокалетнее тело. Честное слово, твоя забота о птичках — прекрасное занятие…

— Не ври.

— Возможно, я не способна этим увлечься, но…

— А чем ты способна увлечься? Ничем. Ты сидишь дома и ничего не делаешь, ничего, ничего, ничего, каждый день, и это меня просто убивает. Если бы ты зарабатывала деньги или делала что-нибудь полезное для людей, вместо того чтобы торчать в комнате и жалеть себя, тебе бы стало намного лучше, поверь.

— Прекрасная идея. Но, милый, никто не станет платить мне сто восемьдесят тысяч долларов в год за спасение птичек. Прекрасная работа — но не всякий ее получит. Я-то не такая везучая. Может, ты хочешь, чтобы я разносила кофе в закусочной? По-твоему, после восьми часов в «Старбаксе» у меня повысится самооценка?

— Хотя бы попытайся! Ты никогда даже не пробовала. Ни разу в жизни.

— О, наконец-то ты проговорился. Вот чем ты недоволен.

— Напрасно я позволял тебе сидеть дома. Вот в чем была ошибка. Не знаю, отчего твои родители не заставляли тебя искать работу, но…

— Я работала, Уолтер, черт возьми! — Патти попыталась лягнуть его в колено, но промахнулась. — Я целое лето работала у отца, и это был кошмар! И потом, когда училась в университете, — сам знаешь. Я продержалась в той конторе два года. Я ходила на работу, даже когда была на восьмом месяце!

— Ты болтала с друзьями, пила кофе и смотрела телевизор. Это была не работа, Патти, а подарок от людей, которые тебя любили. Сначала ты работала у отца, а потом у своих друзей.

— А потом на протяжении двадцати лет занималась домашним хозяйством по шестнадцать часов в сутки! Бесплатно! Это не считается? Это тоже был подарок? Я растила твоих детей и содержала дом.

— Но ведь ты сама того хотела.

— А ты нет?

— Я хотел этого для тебя.

— Вранье, вранье, вранье. И ради себя тоже. Ты все время тягался с Ричардом и не любишь об этом вспоминать только потому, что у тебя ничего не получилось. Ты перестал выигрывать.

— Выигрыш тут ни при чем.

— Не ври! Ты такой же амбициозный, как и я, только ни за что не признаешься. Вот почему ты не хочешь оставить меня в покое, вот почему я должна найти эту драгоценную работу. Потому что из-за меня ты выглядишь неудачником.

— И слушать не желаю. Бред какой-то.

— Пожалуйста, не слушай, но я тем не менее играю в твоей команде и, поверь, по-прежнему хочу, чтобы ты победил. Я помогаю Джоуи потому, что он тоже наш. Я и тебе помогу. Завтра я ради тебя пойду…

— Только не ради меня.

— Да, ради тебя! Ты что, не понимаешь? Не ради себя же. Я ни во что не верю. Семья — это все, что у меня есть. Поэтому ради тебя я найду работу, и тогда ты наконец перестанешь зудеть и разрешишь посылать Джоуи все деньги, которые я сумею заработать. Мы будем меньше видеться, и тебе будет не так противно.

— Мне не противно.

— Ну, это выше моего понимания.

— И вовсе не обязательно искать работу, если ты не хочешь.

— Я хочу! По-моему, все ясно. Ты высказался очень недвусмысленно.

— Нет. Ты ничего не обязана делать. Просто стань опять моей Патти. Вернись ко мне.

Тогда она бурно зарыдала, и он лег на кушетку рядом с ней. Ссора регулярно служила прелюдией к сексу — это был едва ли не единственный способ заняться любовью.

За окном хлестал дождь и небо вспыхивало от молний, пока Уолтер пытался наполнить Патти желанием и самоуважением, дать ей понять, как ему важно, чтобы именно ей он мог раскрыть душу. Это никогда у него толком не получалось, и все же после всего наступила череда блаженных минут, когда они лежали друг у друга в объятьях, осененные покойным величием долгого брака, забыв себя в общей печали, простив друг другу все причиненные беды и обиды, и отдыхали.

На следующее утро Патти отправилась искать работу. Она вернулась через два часа и заглянула в кабинет к мужу — в оранжерею, — чтобы объявить, что устроилась администратором в местную «Республику здоровья».

— Даже не знаю… — сказал Уолтер.

— Что? А почему бы и нет? Это едва ли не единственное место в Джорджтауне, от которого меня не тошнит. И потом, они недавно открылись. Это хорошая примета.

— Учитывая твои таланты, должность администратора вряд ли тебе подходит.

— С чьей точки зрения?

— С точки зрения людей, которые могут тебя там увидеть.

— И что это за люди такие?

— Люди, у которых я пытаюсь добиться денег, юридической поддержки или посредничества.

— О господи. Ты сам понимаешь, что говоришь?

— Я всего лишь откровенен с тобой. Не наказывай меня за честность.

— Я сержусь на тебя за снобизм, а не за честность. Ничего себе! «Не подходит»! Надо же.

— Ты слишком умна для того, чтобы занимать должность для начинающих в спортклубе.

— Ты хочешь сказать, что я слишком стара. Ты бы не стал возражать, если бы Джессика решила поработать там летом.

— Честно говоря, я бы огорчился, если бы это было единственное ее летнее занятие.

— Ну и что мне делать? «Найди хоть какую-нибудь работу, о нет, подожди, не надо, та работа, которая тебе нравится и для которой ты годишься, не подходит».

— Хорошо, иди и работай. Мне все равно.

— Спасибо за то, что тебе наплевать.

— По-моему, ты себя недооцениваешь.

— Может быть, это временное занятие, — ответила Патти. — В один прекрасный день я получу риелторскую лицензию — ведь любой домохозяйке ничего не стоит это сделать — и начну продавать маленькие убогие домишки по два миллиона долларов за штуку. «В этом туалете в 1962 году Губерт Хамфри хорошенько испражнился, и в связи с этим историческим событием дом был занесен в список национальных памятников культуры, вот почему владельцы требуют сто тысяч долларов надбавки. А за этим кухонным окном растет маленькая, но очень красивая азалия». Я буду носить розовое, зеленое и плащ Burberry, а на первые крупные комиссионные куплю «лексус». Вот это будет приемлемая работа.

— Я же сказал, занимайся чем хочешь.

— Спасибо, милый. Спасибо, что позволил устроиться на работу, которая мне нравится.

Патти вышла из комнаты и остановилась у стола Лалиты.

— Привет, — сказала она. — Я только что нашла работу. Буду приветствовать посетителей в спортивном центре.

— Очень хорошо, — ответила Лалита. — Вам там понравится.

— Да, но Уолтер думает, что это неподходящее занятие. А ты что скажешь?

— Что всякий честный труд достоин уважения.

— Патти, — сказал Уолтер. — Я же сказал, что не против.

— Видишь, Лалита, теперь он передумал. Раньше он говорил, что это неприемлемо.

— Да, я слышала.

— Не сомневаюсь. Но лучше притвориться глухой, правда?

— Не оставляйте дверь открытой, если не хотите, чтобы вас было слышно, — холодно ответила Лалита.

— Всем нам приходится притворяться…

Работа в спортивном центре дала Патти все то, на что надеялся Уолтер, — и, к сожалению, даже больше того. Уныние жены немедленно развеялось, но Уолтер знал, насколько неопределенно слово «депрессия». Он не сомневался, что под новообретенной бодростью по-прежнему скрываются грусть, гнев и отчаяние. По утрам Патти сидела в своей комнате, по вечерам работала в спортзале и возвращалась домой лишь после десяти. Она начала читать журналы о красоте и здоровье и заметно красить глаза. Тренировочные штаны и мешковатые джинсы, которые Патти носила в Вашингтоне, — одежда, не стесняющая движений, показанная пациентам психиатрических клиник, — сменились облегающими джинсами, которые стоили немалых денег.

— Ты потрясающе выглядишь, — сказал Уолтер однажды вечером, решив сделать жене приятное.

— Ну, теперь у меня есть средства, — отозвалась та. — И мне нужно на что-то их тратить.

— Ты могла бы сделать пожертвование в пользу нашего треста.

— Ха-ха.

— Но нам очень нужны деньги.

— Я развлекаюсь, Уолтер. Совсем чуть-чуть.

Но Патти отнюдь не казалась человеком, который приятно проводит время. Она как будто пыталась уязвить мужа, причинить ему боль или что-то доказать. Занимаясь в тренажерном зале — Патти приносила ему бесплатные талоны, — Уолтер был неприятно поражен интенсивностью дружелюбия, которое она направляла на членов клуба, пока сканировала их карточки. Патти носила футболки с провокационными слоганами «Республики здоровья» (ВЫШЕ! ГЛУБЖЕ! БЫСТРЕЕ!), и короткие рукава красиво подчеркивали ее загорелые предплечья. Глаза у Патти горели, как у больной, а смех, который всегда радовал Уолтера, звучал фальшиво и зловеще, когда слышался в вестибюле клуба. Теперь Патти расточала свой смех без разбору и без смысла, адресуя его всем, кто входил с улицы. А однажды Уолтер заметил дома, у нее на столе, медицинскую брошюру об увеличении груди.

— Господи, — сказал он, листая страницы. — Какая мерзость.

— Это же медицина.

— Это психиатрический диагноз, Патти. Руководство «Как поскорее сойти с ума».

— Прости, но я подумала, что было бы неплохо в качестве воспоминания о моей недолгой юности обзавестись настоящей грудью. Чтобы, знаешь ли, попробовать, как это бывает.

— У тебя же красивая грудь. Я ее обожаю.

— Да, конечно, все здорово, милый, но вообще-то решать не тебе, потому что это не твое тело, а мое. По-моему, именно так ты всегда и твердишь. Ты же борец за женские права.

— Зачем ты это делаешь? Я не понимаю, что ты с собой творишь.

— Ну если тебе не нравится, просто уйди. Проблема мгновенно разрешится.

— Этого никогда не будет, так что…

— Я знаю, что этого никогда не будет!!!

— О боже!..

— Поэтому я могу за свои деньги обзавестись красивой грудью, чтобы скоротать время. По крайней мере мне будет на что копить, вот и все, что я хочу сказать. Речь вовсе не идет о чем-то чудовищно огромном. Возможно, тебе даже понравится. Ты об этом не думал?

Уолтера пугало количество яда, которое скапливалось во время этих ссор. Он чувствовал, что весь их брак отравлен, точь-в-точь угольные пруды в аппалачских долинах. Там, где были огромные залежи угля, как, например, в Вайоминге, компании строили рядом с шахтами перерабатывающие заводы и использовали для промывки угля воду из ближайших источников. Грязная вода скапливалась в огромных прудах, и Уолтер так беспокоился о том, что прямо в центре заповедника окажется ядовитое водохранилище, что дал Лалите задание сделать так, чтобы он перестал об этом беспокоиться. Задача была непростая, поскольку никак нельзя было обойти тот факт, что при добыче угля приходится иметь дело с ядовитыми химикатами — например, мышьяком и кадмием, которые миллионы лет лежали под землей. Можно сбрасывать яд обратно в заброшенные шахты, но он просочится в грунтовые воды и в конце концов окажется в водопроводе. Точно таким же образом всякая глубоко лежащая мерзость поднимается на поверхность всякий раз, когда муж и жена ссорятся, — наговорив резкостей, невозможно их забыть. Лалита провела исследования и уверила Уолтера, что, если ядовитый пруд хорошенько изолировать и содержать в должном виде, в конце концов он высохнет, его можно будет засыпать и сделать вид, что ничего тут не было. Именно так Уолтер и намеревался сказать в Западной Вирджинии. Он верил в это, как и в экологические ниши и мелиорацию земель, потому что вынужден был верить. В том числе из-за Патти. Но теперь, лежа на жестком гостиничном матрасе под колючим одеялом и тщетно пытаясь заснуть, Уолтер задумался, правда ли хоть что-нибудь из этого…

Должно быть, в какой-то момент он отключился, потому что, когда в 3:40 зазвонил будильник, Уолтер почувствовал себя насильственно возвращенным к реальности. Ровно в четыре в дверь постучала Лалита, свежая и бодрая, в джинсах и туристических ботинках.

— Я ужасно себя чувствую, — призналась она. — А вы?

— Тоже. Но вы по крайней мере хорошо выглядите, в отличие от меня.

Ночью дождь прекратился, сменившись густым, душным, влажным туманом. За завтраком, в шоферской забегаловке через дорогу от отеля, Уолтер рассказал Лалите о письме от Дэна Кейпервилла из «Таймс».

— Хотите вернуться домой? — спросила девушка. — И провести конференцию завтра утром?

— Я сказал Кейпервиллу, что конференция в понедельник.

— Вы можете сказать, что передумали. Просто разделайтесь с ней побыстрее, чтобы освободить выходные.

Но Уолтер был настолько измучен, что не мог даже помыслить о конференции на следующее утро. Он сидел и молча страдал, пока Лалита делала то, на что у него вчера не хватило смелости, — читала статью в «Таймс» на своем блэкберри.

— Всего двенадцать абзацев, — сказала она. — Не так уж страшно.

— Возможно, именно поэтому все ее прозевали, и меня просветила собственная жена.

— Значит, вчера вы с ней говорили?

Лалита, несомненно, вложила в эти слова некий скрытый смысл, но Уолтер слишком устал для догадок.

— Я пытаюсь понять, кто именно проболтался, — сказал он. — И много ли наговорил.

— Может быть, это была ваша жена?

— Ну да. — Он засмеялся, а потом увидел пристальный взгляд Лалиты. — Она бы такого не сделала. Ей наплевать.

— Хм… — Лалита откусила кусочек оладьи и с тем же напряженным выражением обвела глазами закусочную. Разумеется, у нее были причины сердиться на Патти — и на Уолтера. Она чувствовала себя отвергнутой и одинокой. Он впервые ощутил нечто вроде холодности, исходящей от Лалиты, и испугался. То, чего он никогда не мог понять в мужчинах, оказавшихся в сходном положении, сколько бы книг Уолтер ни читал и сколько бы фильмов ни смотрел, вдруг стало яснее ясного: невозможно ожидать искренней любви, не отплатив тем же. Просто быть хорошим недостаточно.

— Я хочу собрать вас всех в выходные, — сказал он. — Если посвятить два дня работе над проблемой перенаселения, то в понедельник я сумею пережить что угодно.

Лалита доела оладьи, не говоря ни слова. Уолтер заставил себя проглотить завтрак, и они вышли в утренний сумрак. Устроившись во взятой напрокат машине, девушка поправила сиденье и зеркала. Когда она потянулась за ремнем безопасности, Уолтер неловко коснулся рукой ее шеи и притянул Лалиту к себе, так что они взглянули друг другу в глаза в свете придорожного фонаря.

— Я не продержусь без вас и пяти минут, — сказал Уолтер. — Даже меньше. Понимаете?

После секундного размышления она кивнула, а потом, оставив ремень безопасности, положила руки ему на плечи, торжественно поцеловала его и отстранилась, чтобы полюбоваться эффектом. Уолтер решил, что сделал максимум возможного и ни за что не пойдет дальше. Он просто ждал, а Лалита, по-детски нахмурившись, сняла очки, положила их на приборную доску, взяла Уолтера руками за голову и прижалась к его носу своим маленьким носиком. Он на мгновение испугался того, как похожи они с Патти — если рассматривать вблизи, — но тут же закрыл глаза и поцеловал девушку. Теперь Лалиту уже невозможно было ни с кем спутать. Пухлые губы, сладкие, точно персик, горячая голова под шелковистыми волосами. Уолтер мучительно размышлял, не преступно ли целоваться с такой молоденькой девушкой. Ее юность казалась такой хрупкой в его руках, что он испытал облегчение, когда Лалита отодвинулась и вновь взглянула на него сияющими глазами. Он чувствовал, что настало время для слов благодарности, но все не мог оторвать от нее взгляда, и Лалита, очевидно, сочла это приглашением перебраться через рычаг переключения передач и неуклюже оседлать Уолтера, чтобы он мог обнять ее всю. Внезапная агрессия и алчность, с которой она поцеловала его в третий раз, вселили в него такую радость, что земля ушла у него из-под ног. Уолтер переживал свободное падение — то, во что он верил, исчезало во мраке, и он начал плакать.

— В чем дело? — спросила Лалита.

— Пожалуйста, не торопись.

— Не буду торопиться, хорошо, — сказала она, целуя его заплаканные щеки и вытирая слезы нежными пальцами. — Уолтер, тебе грустно?

— Нет, детка, наоборот.

— Просто разреши мне любить тебя.

— Ладно.

— Правда?

— Да, — не переставая плакать, сказал он. — Но давай все-таки поедем.

— Еще минуту.

Она коснулась языком его губ, и Уолтер открыл рот, впуская ее внутрь. Губы Лалиты желали Уолтера сильнее, чем все тело Патти. Плечи под тонкой тканью, когда Уолтер сжал их, показались такими худыми — никаких мышц — и очень гибкими. Лалита выпрямилась и буквально набросилась на него, толкнувшись бедрами ему в грудь. Уолтер был к этому не готов. Теперь он стоял ближе к пропасти, но все еще не мог полностью уступить. Причинами вчерашнего упорства были не просто принципы или некое табу, и плакал он не только от радости.

Ощутив это, Лалита отстранилась и взглянула Уолтеру в лицо, а потом, отвечая на увиденное, вновь перебралась на водительское сиденье и посмотрела на Уолтера издалека. Теперь, отпугнув ее, он немедленно пожелал Лалиту вновь, но у него возникло смутное воспоминание из того, что он слышал и читал о людях в сходном положении, — что это и есть самое ужасное, это и называется обманывать девушку. Некоторое время Уолтер сидел в неподвижном лиловом свете фонаря, прислушиваясь к шуму грузовиков на шоссе.

— Прости, — наконец сказал он. — Я пытаюсь понять, как жить дальше.

— Ничего страшного, у тебя есть некоторое время.

Он кивнул, не преминув обратить внимание на слово «некоторое».

— Можно задать вопрос? — спросила Лалита.

— Хоть миллион.

— Всего один. Как тебе кажется, ты мог бы полюбить меня?

Он улыбнулся.

— Да, мне это определенно кажется.

— Вот и все, что я хотела услышать. — Лалита включила зажигание.

Небо за пеленой тумана начало синеть. Лалита выбралась из Бекли какими-то закоулками, на безумной скорости, а Уолтер смотрел в окно и старался не думать о том, что с ним происходит. Он старался привыкнуть к состоянию свободного падения. Сидя в машине, трудно было догадаться, что аппалачские лиственные леса входят в число мест, отличающихся максимальным биоразнообразием, и что в них столько различных деревьев, цветов и водных существ, сколько не снилось ни равнинам, ни побережьям. Земля перехитрила сама себя — холмистый ландшафт и богатство природных ресурсов положили конец эгалитаризму фермеров эпохи Джефферсона. На смену им пришли богатые чужаки, а местные жители и наемные рабочие оказались оттеснены на самый край — пусть валят лес, работают в шахтах, отчаянно пытаются сводить концы с концами в доиндустриальных (и постиндустриальных) условиях на клочках оставшейся земли. Пусть, побуждаемые тем же взаимным притяжением, которое охватило Уолтера и Лалиту, заселяют эти клочки сверх всякой меры, так что три поколения в одной семье буквально сидят друг у друга на голове. Западная Вирджиния была чем-то вроде банановой республики в пределах Америки — местные Конго, Гайана, Гондурас. Летом эти края были весьма живописны, но теперь, когда деревья стояли голыми, проезжий видел лишь скудные, забросанные камнями пастбища, тощий молодой подлесок, изрытые склоны холмов, запруженные реки, убогие сараи, облупленные дома, трейлеры в окружении мусорных куч и разбитые проселочные дороги, ведущие в никуда.

По мере углубления в сельскую местность картина становилась менее угнетающей. Удаленность от цивилизации означает отсутствие людей. Отсутствие людей дает волю природе. Лалита лихо крутанула руль, чтобы не раздавить сидевшую прямо на дороге куропатку — крылатого посланца здешних мест, который как будто приветствовал гостей в краю густых лесов, нетронутых холмов и чистых рек округа Вайоминг. Даже погода улучшилась.

— Я хочу тебя, — сказал Уолтер.

Лалита покачала головой:

— Ничего не говори больше, ладно? У нас есть дела. Давай с ними разберемся, а потом посмотрим.

Уолтера так и тянуло остановиться на какой-нибудь маленькой живописной полянке вблизи ручья Блэк-Джуэл (ручей Девятой мили был его основным притоком), но он решил, что было бы безответственно вновь предъявлять на Лалиту права, пока он не уверен, что готов. Ожидание можно вынести, если в финале обещана награда. Красота здешних земель и приятная влажность весеннего воздуха уверяли его в успехе.

Был уже седьмой час, когда они достигли поворота к Форстеровой низине. Уолтер ожидал, что дорога будет запружена тяжелыми грузовиками и землекопной техникой, но не заметил ни единой машины. Вместо этого они с Лалитой обнаружили глубокие следы покрышек и гусениц. Там, где лес подступал вплотную к дороге, сломанные ветки лежали на земле или, раскачиваясь, свисали с деревьев.

— Похоже, кто-то приехал раньше, — сказал Уолтер.

Лалита нажимала на газ порывистыми толчками, и машину заносило в грязи — то и дело она опасно прижималась к обочине, объезжая очередной завал.

— Не собрались ли они с вечера? — продолжал Уолтер. — Возможно, меня неправильно поняли и пригнали технику еще вчера, чтобы сегодня начать пораньше.

— И у них были на то официальные права начиная с полуночи.

— Но нам-то сказали — в шесть утра сегодняшнего дня.

— Да, но это же угольные компании, Уолтер.

Они достигли того места, где дорога сужалась, и обнаружили, что она вся перепахана и разрыта, а спиленные деревья сброшены с обрыва. Лалита нажала на газ и принялась петлять, преодолевая подъем, мимо выбоин, валунов и пней.

— Хорошо, что мы взяли машину напрокат, — сказала она, вырвавшись на открытое место и радостно набирая скорость.

Еще через две мили, на границе земель, ныне принадлежавших тресту, дорогу загородили несколько автомобилей, припаркованных у проволочных ворот. Вокруг стояли рабочие в оранжевых жилетах. Уолтер заметил Джослин Зорн и нескольких женщин-активисток, которые что-то обсуждали с менеджером в шлеме и с блокнотом в руках. Возможно, в иной реальности Уолтер мог бы даже подружиться с Джослин Зорн. Она напоминала Еву на знаменитой алтарной росписи ван Эйка — мертвенно-бледная, с тусклыми глазами и такой высокой линией волос, что голова казалась непомерно большой. Вдобавок Джослин обладала тонким, хладнокровным, несгибаемым чувством юмора с привкусом горечи, как раз как любил Уолтер. Она двинулась им навстречу, как только Уолтер и Лалита выбрались из машины.

— Доброе утро, — сказала Джослин. — Можете объяснить, что здесь происходит?

— Похоже, чинят дорогу, — неискренне солгал Уолтер.

— В ручей стекает грязь. На полпути к Блэк-Джуэл он уже весь мутный. Сомневаюсь, что кто-то здесь думает об уменьшении эрозии. Скорее наоборот.

— Поговорим об этом позже.

— Я пригласила сюда людей из Департамента по защите окружающей среды. Подозреваю, к июню они доберутся. Вы их тоже подкупили?

Сквозь брызги грязи на бампере дальней машины Уолтер разглядел слова «Сделано Нардоном».

— Остыньте немного, Джослин, — предложил он. — Не угодно ли взглянуть на всю картину целиком?

— Нет, — ответила она. — Мне это неинтересно. Меня волнует грязь в ручье. А также то, что творится за вашим забором.

— Мы сохраняем для потомства шестьдесят пять тысяч акров девственного леса, вот что тут творится. Мы защищаем единую среду обитания двух тысяч видов певчих птиц.

Зорн устремила взгляд своих тусклых глаз в землю.

— Так. Значит, вот чем вы занимаетесь. Очень мило.

— Может быть, отойдем, присядем и поговорим о картине в целом? — жизнерадостно предложила Лалита. — Мы ведь на вашей стороне.

— Нет, — ответила Зорн. — Я пока побуду здесь. Я попросила приехать одного моего друга из «Газетт».

— Вы общались с редакцией «Нью-Йорк таймс»? — вдруг спросил Уолтер.

— Да. Кажется, они заинтересовались. Если хочешь привлечь внимание, скажи «открытые разработки». Именно этим вы ведь тут и занимаетесь, если не ошибаюсь?

— В понедельник у нас пресс-конференция, — заметил он. — Там я изложу наши планы. Когда вы услышите детали, то, полагаю, придете в восторг. Если захотите присутствовать, мы достанем вам билет на самолет. Я бы был очень рад вас видеть. Мы бы даже могли побеседовать на публике, если вы решите озвучить свои сомнения.

— В Вашингтоне?

— Да.

— Цифры?

— На этом мы и основываемся.

— Все на этом основывается.

— Джослин, здесь пятьдесят тысяч акров, которые никто никогда не тронет. Остальное возобновится уже через пару лет. По-моему, мы приняли очень хорошее решение.

— Здесь я с вами не соглашусь.

— Подумайте, не побеседовать ли нам на конференции в Вашингтоне. И пусть ваш друг из «Газетт» позвонит мне сегодня. — Уолтер протянул Зорн визитку. — Передайте ему, что мы и его охотно отправим в Вашингтон, если он захочет.

Издалека донесся рокот, похожий на гул взрыва. Возможно, из Форстеровой низины. Зорн сунула визитку в карман дождевика.

— Кстати, — сказала она, — я побеседовала с Койлом Мэтисом. Я уже в курсе, что вы затеяли.

— Койлу Мэтису официально запрещено это обсуждать, — заметил Уолтер. — Впрочем, я охотно посижу с вами и расскажу обо всем сам.

— Тот факт, что он живет в новеньком доме с пятью спальнями в Уитменвилле, достаточно красноречив.

— Отличный дом, правда? — спросила Лалита. — Намного лучше, чем его прежнее жилье.

— Нанесите Койлу визит и проверьте, согласится ли он с вами.

— В любом случае, — вмешался Уолтер, — уберите машины с дороги, нам надо проехать.

— Хм, — вяло отозвалась Зорн. — Будь здесь мобильная связь, вы бы кого-нибудь вызвали, чтобы их отбуксировали. Но мобильной связи нет.

— Хватит, Джослин. — Гнев Уолтера вновь начал прорываться сквозь заслон. — Давайте вести себя как взрослые люди. Признайте, что по сути мы на одной стороне, даже если и расходимся в методах.

— О нет, простите, — ответила Зорн. — Мой метод — перекрыть вам дорогу.

Не решаясь более спорить, Уолтер зашагал вверх по холму, а Лалита заторопилась следом. Все утро представляло собой сплошные неприятности. Менеджер в каске, с виду не старше Джессики, с безупречной вежливостью объяснял другим активисткам, что придется убрать машины.

— У вас есть рация? — коротко спросил Уолтер.

— Простите, а кто вы такой?

— Директор треста «Лазурные горы». В шесть часов мы должны были быть там, в Низине.

— Да, сэр. Боюсь, вам придется задержаться, пока дамы не согласятся убрать машины.

— Тогда свяжитесь с кем-нибудь, и пусть за нами приедут.

— Рация, к сожалению, не работает. Эти чертовы низины — мертвая зона.

— Ну ладно… — Уолтер сделал глубокий вдох и увидел припаркованный у ворот пикап. — Не могли бы вы отвезти нас в своей машине?

— Я не имею права отлучаться от ворот.

— Тогда одолжите нам пикап.

— Не могу, сэр. У вас нет страховки на территории стройки. Но если дамы немного отодвинутся, можете проехать на своей машине.

Уолтер взглянул на женщин — все они были не младше шестидесяти — и слабо улыбнулся.

— Пожалуйста, — попросил он. — Мы не из угольной компании. Мы — специалисты по охране окружающей среды.

— Пошли вы, специалисты, — отозвалась самая старшая.

— Нет, мы серьезно, — успокаивающе сказала Лалита. — Если вы нас пропустите, так будет лучше для всех. Мы приехали, чтобы понаблюдать за работами и убедиться, что они идут по правилам. Честное слово, мы на вашей стороне, мы разделяем вашу заботу об окружающей среде. Если кто-нибудь из вас захочет поехать с нами…

— Боюсь, это запрещено, — сказал менеджер.

— Плевать на запреты, — огрызнулся Уолтер. — Нам нужно проехать. Черт возьми, эта земля принадлежит мне. Вы понимаете? Я владею всем, что тут есть.

— Ну что, понравилось? — поддела его старшая из женщин. — Неприятно, да? Вон оно как, оказаться по другую сторону забора.

— Вы можете пройти пешком, сэр, — сказал менеджер, — хотя это довольно далеко. По такой грязи — потребуется не меньше двух часов.

— Одолжите мне вашу машину. Я гарантирую, что никто с вас не взыщет. Ну или скажите, что я украл ваш пикап. Скажите что угодно, но, ради бога, дайте машину.

Уолтер почувствовал, что Лалита положила руку ему на плечо.

— Уолтер, давай ненадолго сядем… — Она обернулась к женщинам: — Повторяю, мы на вашей стороне. Мы очень тронуты тем, что вы пришли сюда, чтобы выразить свое мнение. Мы, так же как и вы, намерены сохранить этот чудесный лес.

— Интересные же у вас методы, — сказала старшая.

Когда Лалита вела Уолтера обратно к машине, они услышали грохот тяжелой техники. Грохот превратился в рев, и они увидели два гигантских, во всю ширину дороги, экскаватора, залепленных грязью. Оставив мотор включенным, водитель первого из них спрыгнул, чтобы поговорить с Уолтером.

— Сэр, уберите машину, иначе мы не проедем.

— По-вашему, я могу это сделать? — яростно спросил Уолтер. — Вам, черт возьми, правда так кажется?

— Не знаю, сэр, но мы не можем сдать назад. Чтобы развернуться, нам придется проехать целую милю.

Прежде чем Уолтер успел раскалиться, Лалита взяла его за обе руки и пристально взглянула в лицо:

— Позволь мне это уладить. Ты слишком взволнован.

— Не без причины!

— Уолтер, сядь в машину. Немедленно.

Он подчинился и просидел в салоне больше часа, крутя в руках неработающий блэкберри и прислушиваясь к шуму мотора. Какая трата горючего. Когда водитель наконец согласился отъехать назад, вдали снова послышался шум — на сей раз приближались несколько тяжелых грузовиков и бульдозеров. Наконец кто-то решил вызвать полицию, чтобы разобраться с Зорн и ее соратницами. Таким образом в глуши округа Вайоминг Уолтер попал в пробку. Невероятно. Лалита бегала по дороге, спорила с представителями обеих сторон и изо всех сил старалась их умилостивить. Чтобы убить время, Уолтер мысленно составлял список проблем, которые случились в мире с той самой минуты, когда он проснулся в отеле. Прирост населения — шестьдесят тысяч человек. Расширение беспорядочной застройки — тысяча акров. Птицы, убитые домашними и дикими кошками на территории США, — пятьсот тысяч. Истраченная во всем мире нефть — двенадцать миллионов баррелей. Углекислый газ, выброшенный в атмосферу, — одиннадцать миллионов метрических тонн. Акулы, которых убивают ради плавников и чьи трупы выбрасывают в воду, — сто пятьдесят тысяч… Подсчеты, которые производил Уолтер, принесли ему странное злобное удовлетворение. Бывают такие скверные дни, что поднять настроение помогают лишь мысли о плохом и худшем.

Было уже почти девять, когда Лалита вернулась к нему. Она сказала, что один из водителей нашел в двухстах метрах ниже по холму место, где автомобиль сможет развернуться, пропуская тяжелую технику. Водитель дальнего грузовика тем временем вернется задним ходом на шоссе и вызовет по телефону полицию.

— Не хочешь ли добраться до Форстеровой низины пешком? — спросил Уолтер.

— Нет. Надо уезжать немедленно. У Джослин камера. Не нужно, чтобы нас запечатлели там, где будет наводить порядок полиция.

Она целых полчаса переключала скорости и жала на тормоза, а затем еще сорок пять минут они вынуждены были вдыхать вонючие выхлопные газы, дюйм за дюймом ползя по дороге. Оказавшись на шоссе — на свободе, — Лалита стремительно покатила обратно в Бекли, не сбавляя скорости на поворотах и рискованно прижимаясь к обочинам.

Они уже достигли убогих городских предместий, когда у Уолтера запел мобильник — они вернулись в цивилизованный мир. Звонили откуда-то из Близнецов, и номер был смутно знаком.

— Папа?

Уолтер удивленно нахмурился:

— Джоуи? Ну надо же. Привет.

— Ага. Привет.

— У тебя все в порядке? Я даже не узнал твой номер, ты так давно не звонил.

Наступила мертвая тишина, как будто Джоуи положил трубку. Может быть, Уолтер сказал что-то не то? Но наконец сын заговорил — чужим голосом. Как испуганный ребенок.

— Ну да, папа… э… у тебя есть минутка?

— Слушаю.

— Ну… это… дело в том, что… у меня неприятности.

— Что?

— Я сказал, что у меня неприятности.

Каждый родитель в страхе ждет именно такого звонка, но Уолтер на минуту словно перестал быть отцом. Он сказал:

— У меня тоже. Такова жизнь.

Довольно

В течение нескольких дней после того, как Захария опубликовал в своем блоге их интервью, голосовая почта на мобильнике у Каца пополнялась сообщениями. Первое прислал надоедливый немец по имени Матиас Дренер; Кац смутно помнил, что пытался отделаться от него во время гастролей «Орехового сюрприза» по стране. «Теперь-то, — писал Дренер, — я надеюсь, вы не откажете мне в любезности побеседовать со мной, ведь вы же обещали, Ричард. Обещали?» Дренер не пояснил, каким образом он узнал телефон Каца, но скорее всего это была утечка в блогосферу с салфетки какой-нибудь девицы, которую он подцепил у барной стойки. Разумеется, просьбы об интервью приходили и по почте, и даже в большем количестве, но с прошлого лета у Каца не хватало присутствия духа выходить в интернет. За сообщением Дренера следовали звонки от жительницы Орегона по имени Эфрази, от жизнерадостного и громогласного музыкального обозревателя из Мельбурна, от диджея со студенческого радио из Айовы, который разговаривал голосом десятилетнего мальчика. Все хотели одного и того же — чтобы Кац повторил то, что он сказал Захарии. Желательно — другими словами, чтобы можно было опубликовать это под своим именем.

— Это было блистательно, чувак, — сказал Захария неделю спустя после выхода интервью, когда они сидели на крыше дома на Уайт-стрит, ожидая его подружку Кейтлин. Обращение «чувак» звучало непривычно для Каца и раздражало его, но полностью соответствовало опыту его общения с интервьюерами. Как только он им покорялся, они отбрасывали притворное уважение. Тем не менее он попросил:

— Не зови меня «чувак».

— Пожалуйста, как угодно, — сказал Захария. Он прошелся по доске, словно по гимнастическому бревну, раскинув костлявые руки. Вечер был свежий и ветреный. — Но количество посещений продолжает расти. Я стал популярен во всем мире. Ты когда-нибудь заходишь на свои фан-сайты?

— Нет.

— Я сейчас на самом верху списка популярных личностей. Могу взять ноутбук и показать.

— Право, не нужно.

— Думаю, люди стосковались по героям, которые говорят правду власть имущим. Лишь горстка читателей утверждает, что ты придурок и нытик. Но это просто завистники. Меня они не волнуют.

— Спасибо за поддержку, — сказал Кац.

Когда перед ними возникла Кейтлин в сопровождении двух подружек, Захария не перестал балансировать на своем импровизированном бревне — он был слишком крут для того, чтобы представить гостей друг другу. Кац отложил молоток и неохотно позволил себя осмотреть. Кейтлин была одета по-хипповски — яркая жилетка и вельветовое пальто, как у Кэрол Кинг и Лоры Ниро. Кац, несомненно, решил бы, что она достойна ухаживаний, если бы вновь не увлекся Патти после встречи с Уолтером Берглундом. Встречаться с молоденькой девушкой — все равно что нюхать клубнику, когда тебе хочется бифштекса.

— Чем могу служить, девочки? — спросил он.

— Мы принесли вам банановый кекс, — сказала самая пухленькая из трех, протягивая нечто, завернутое в фольгу.

Другие две закатили глаза.

— Это она его испекла, мы тут ни при чем, — ответила Кейтлин.

— Надеюсь, вы любите орехи, — сказала пухленькая.

— А.

Наступило неловкое молчание. Над Манхэттеном послышался гул вертолета; ветер забавно искажал звуки.

— Мы просто поклонницы вашего «Безымянного озера», — сказала Кейтлин. — Мы узнали, что вы тут строите веранду.

— Сами видите, ваш друг Захария — человек слова.

Тот раскачивался на доске, упираясь в нее оранжевыми кедами, и делал вид, что ему не терпится вновь остаться наедине с Кацем. Судя по всему, у него был немалый опыт по части привлечения женского внимания.

— Захария — отличный музыкант, — сказал Кац. — Я искренне это утверждаю. Растущий талант.

Девушки обернулись к Захарии с выражением терпеливой скуки.

— Я серьезно, — продолжал Кац. — Ступайте с ним вниз и послушайте, как он играет.

— Честно говоря, мы предпочитаем альтернативный фолк, — сказала Кейтлин, — а не мужской рок.

— У него есть классные запилы в стиле кантри, — настаивал Кац.

Кейтлин расправила плечи, словно танцовщица перед выходом на сцену, и пристально взглянула на него, как бы давая возможность наконец искупить свою вину. Она явно не привыкла к равнодушию.

— А зачем вы строите веранду?

— Буду дышать воздухом и делать зарядку.

— Зачем вам зарядка? Вы в отличной форме.

Кац ощутил сильнейшую усталость. Будучи не в состоянии хотя бы десять секунд поддерживать с Кейтлин ту игру, в которую она не прочь была его втянуть, он вдруг ощутил всю притягательность смерти. Умереть — вот наилучший способ оборвать все связи с вымышленным образом, который его столь угнетал, — девчачьей идеей Ричарда Каца. К юго-западу от дома стояло высокое административное здание эпохи Эйзенхауэра, которое казалось совершенно неуместным на фоне архитектуры девятнадцатого века. Когда-то оно оскорбляло эстетические чувства Каца, но теперь ему было приятно думать о том, что это здание раздражает взгляды миллионеров, живущих по соседству. Оно нависало, словно тень смерти, над безмятежными богачами и стало для Каца своего рода другом.

— Давайте-ка сюда ваш банановый кекс, — сказал он пухленькой девушке.

— Еще я принесла вечнозеленую жвачку, — добавила она.

— Если хотите, я оставлю на пачке автограф, и вы сможете ее хранить.

— Это было бы просто потрясающе!

Он взял из ящика с инструментами карандаш.

— Как вас зовут?

— Сара.

— Рад познакомиться, Сара. Я заберу ваш банановый кекс домой и съем его сегодня на десерт.

Кейтлин с каким-то прямо моральным осуждением наблюдала за их разговором, а потом вместе с другой подружкой подошла к Захарии. В том-то и суть, подумал Кац: вместо того чтобы пытаться трахнуть ненавистную девушку, можно просто выказать ей презрение. Чтобы не отвлекаться от Сары и не смотреть на магнетическую Кейтлин, Кац достал пачку снюса, который купил, чтобы немного отдохнуть от сигарет, и сунул щедрую порцию табака между десной и щекой.

— Можно попробовать? — осмелев, спросила Сара.

— Вам станет нехорошо.

— Хотя бы крошечку!

Кац покачал головой и спрятал пачку в карман. Сара немедленно спросила, можно ли подержать в руках пневматический молоток. Несомненно, ее воспитали в духе новейших веяний. «Не бойся просить. Если ты некрасива, это не значит, что тебе нечего ждать. Если ты достаточно смела, мир тебя оценит!» На свой лад Сара была не менее утомительна, чем Кейтлин. Кац задумался, был ли он таким же назойливым в восемнадцать лет или же, как ему теперь казалось, гнев на весь мир (который он считал злокозненным врагом, достойным его ярости) делал его интереснее этих юных образчиков воплощенного самодовольства.

Он позволил Саре забить гвоздь при помощи пневматического молотка (девушка взвизгнула, когда инструмент вздрогнул, и чуть не уронила его), а затем попрощался. Кейтлин была столь успешно обработана, что даже не сказала «до свиданья», а молча пошла вниз вслед за Захарией. Кац подошел к люку в потолке спальни, надеясь увидеть мать Захарии, но заметил лишь огромную кровать, картину Эрика Фишла и телевизор с плоским экраном.

Каца смущала его тяга к женщинам старше тридцати пяти. При мысли о том, что это как-то связано с его собственной матерью, безумной и вечно отсутствующей, ему становилось грустно и немного неприятно, но он не мог изменить то, что было заложено в мозгу. Молоденькие девушки неизменно привлекали его и столь же неизменно оставляли разочарованным, точь-в-точь как кокаин: когда Кац отказывался от него, то вспоминал о нем как о чем-то потрясающем и невообразимом. Он жаждал наркотика, но как только вновь принимал дозу, то не испытывал никаких потрясающих ощущений. Нечто стерильное, пустое, механистичное, пахнущее смертью. В последнее время молодые девушки с какой-то болезненной активностью предавались постельным утехам, спеша испробовать все возможные позы, так и этак, но интимные части их тел отнюдь не источали благоухание и были настолько чисто выбриты, что даже не походили на человеческие. Кац вспомнил в подробностях несколько часов, проведенных с Патти Берглунд, — они стоили десяти лет общения с молоденькими. Конечно, он знал Патти всю жизнь, и она всю жизнь ему нравилась, — долгая предыстория, несомненно, сыграла свою роль. Но кроме того, в ней, в отличие от малолеток, было нечто глубоко человеческое. Более сложное, многогранное, достойное обладания. И теперь, когда его член, словно стрелка компаса или лоза, с которой ищут воду, вновь указывал в сторону Патти, Ричард отчаянно пытался припомнить, отчего он тогда не использовал свой шанс. Какой-то неверно понятый намек, ныне совершенно неуловимый, помешал ему поехать к ней в отель в Филадельфии и насладиться вволю. Однажды уже предав Уолтера, во мраке ледяной северной ночи, Кац должен был бы пойти дальше, обмануть его сотню раз и скрыться с горизонта. Свидетельства того, как Ричарду этого хотелось, крылись в песнях, которые вошли в «Безымянное озеро». Он воплотил свое неудовлетворенное желание в искусстве. Но теперь, покончив с искусством и пожав сомнительные плоды, Кац не видел поводов и дальше отказываться от желаемого. Если Уолтер, в свою очередь, волочится за молодой индианкой, перестав быть ханжой и моралистом, — тем лучше.

В пятницу вечером Кац отправился поездом из Ньюарка в Вашингтон. Он по-прежнему не мог слушать музыку, но его не-эппловский плеер был загружен «розовым шумом» — громкость частот уменьшалась с каждой октавой, и это нейтрализовало любой посторонний звук из окружающего мира. Надев большие мягкие наушники и устроившись у окна с романом Бернхарда в руках, Кац наслаждался совершенным уединением, до тех пор пока поезд не остановился в Филадельфии. На свободных местах впереди устроилась молодая пара, чуть за двадцать, в белых футболках и с мороженым в бумажных стаканчиках. Снежная белизна футболок казалась Кацу воплощением режима Буша. Девушка немедленно откинула спинку кресла, заставив Каца подвинуться, доела мороженое и выкинула стаканчик под сиденье, рядом с его ногами.

С тяжелым вздохом он снял наушники, встал и бросил стаканчик ей на колени.

— Блин! — с отвращением взвизгнула девица.

— Какого хрена, мужик? — поинтересовался ее спутник.

— Вы бросили мусор мне на ноги, — ответил Кац.

— Но не на колени же!

— Великолепно, — сказал Кац. — Вы защищаете свою подружку, которая бросила мокрый стаканчик из-под мороженого на ноги другому пассажиру.

— Это общественный транспорт, — возразила девушка. — Купите себе персональный самолет, если не умеете ладить с людьми.

— Да, в следующий раз я, видимо, так и сделаю.

Остаток пути до Вашингтона парочка просидела, развалясь в креслах, откинутых как можно дальше в сторону Каца. Они, судя по всему, его не узнали, а если и узнали, то скорее всего не преминули написать в своих блогах о том, какой придурок этот Ричард Кац.

Хотя ему частенько приходилось бывать в Вашингтоне, низкие здания и диагональные улицы неизменно его раздражали. Он чувствовал себя крысой в правительственном лабиринте. Насколько он мог судить, сидя на заднем сиденье такси, шофер вез его не в Джорджтаун, а в израильское посольство, на усиленный допрос. Пешеходы во всех районах одевались одинаково безвкусно, как будто индивидуальный стиль был какой-то летучей субстанцией, которая испарилась с пустынных вашингтонских улиц и непомерно широких скверов. Весь город как будто отдавал Кацу, одетому в поношенную байкерскую куртку, короткий приказ: «Умри!»

Особняк Берглундов в Джорджтауне, впрочем, имел свое лицо. Насколько знал Кац, Уолтер и Патти не сами выбрали этот дом, но он тем не менее отражал безупречный вкус обеспеченных слоев городского общества, как и ожидал Ричард. Черепичная крыша, многочисленные мансарды и большие окна, выходящие на маленькую лужайку. Над кнопкой звонка висела латунная табличка со сдержанной надписью, сообщавшей о существовании «Треста „Лазурные горы“».

Дверь отворила Джессика Берглунд. Кац в последний раз видел ее, когда она была школьницей, и теперь расплылся в довольной улыбке, обнаружив, какой она стала взрослой и женственной. Лицо у нее было сердитое и рассеянное — она едва поздоровалась с гостем.

— Привет… — сказала она. — Идите на кухню.

Джессика взглянула через плечо. В конце длинного коридора с паркетным полом стояла девушка-индианка.

— Привет, Ричард. — Она нервно помахала.

— Секунду, — произнесла Джессика. Она пошла по коридору, и Кац со своей сумкой последовал за ней, миновав просторную комнату, где стояли столы и шкафы с выдвижными ящиками, и другое помещение, поменьше, где он заметил круглый стол. Здесь пахло теплыми полупроводниками и свежей бумагой. На кухне стоял большой деревянный стол, который Кац помнил со времен Сент-Пола.

— Пожалуйста, подождите минутку, — сказала Джессика, проходя вместе с Лалитой в кабинет в дальней части дома.

— Я — представитель молодежи, — донеслось до Каца. — Договорились? Я моложе вас. Понятно?

— Да, конечно. Поэтому так хорошо, что вы приехали. Я просто хочу сказать, что немногим старше.

— Вам двадцать семь?

— Это значит, что я стара?

— Сколько вам было лет, когда у вас появился мобильник? Во сколько лет вы начали выходить в интернет?

— Я училась в колледже. Но, Джессика, послушайте…

— Между колледжем и старшей школой — огромная разница. И люди сейчас совершенно по-другому общаются. Потому что мои ровесники начали учиться гораздо раньше, чем вы.

— Я знаю. И даже не думаю спорить. Я действительно не понимаю, отчего вы так на меня сердиты.

— Почему я сердита? Вы внушили моему отцу, что прекрасно разбираетесь в молодежи, но вы совершенно не разбираетесь и только что это продемонстрировали.

— Джессика, я знаю разницу между эсэмэс и электронной почтой. Я оговорилась, потому что устала. Всю неделю я не высыпалась. С вашей стороны нечестно делать из мухи слона.

— Вы когда-нибудь посылали эсэмэс?

— Я в этом не нуждаюсь, у меня смартфон. То же самое, только лучше.

— Нет, не то же самое! О господи. Вот я о чем и говорю. Если в старшей школе у вас не было мобильника, вы не понимаете, что телефон очень, очень отличается от электронной почты. Это совершенно иной способ общения. У меня есть друзья, которые почти совсем не пользуются электронной почтой. И если вы с папой хотите выступать перед студентами, очень важно, чтоб вы это понимали.

— Ну хорошо. Сердитесь. Сердитесь, сколько вам угодно. Но мне сегодня еще нужно поработать, а потому, пожалуйста, оставьте меня в покое.

Джессика вернулась на кухню, качая головой и сурово сжав челюсти.

— Простите, — произнесла она. — Вы, наверное, хотите в душ и поесть. Наверху столовая, можете пользоваться ею в свое удовольствие. Тут есть… э… — Она рассеянно огляделась. — Есть салат и паста, которую можно разогреть. А еще хлеб. Больше ничего мать так и не купила, хотя на выходные собирается полный дом гостей.

— Не беспокойтесь, — ответил Кац. — У меня с собой пара сэндвичей.

— Ничего страшного, я поднимусь в столовую и посижу с вами. Просто в доме небольшой бардак. — Она переплела пальцы. — Ох уж мне этот наш дом.

— Успокойтесь, — сказал Кац. — Я очень рад вас видеть.

— И как родители тут живут без меня? Не понимаю. Каким образом они вообще существуют, начиная с мелочей? — Джессика закрыла дверь и понизила голос. — Одному Господу известно, что она ест. Судя по маминым словам, питается исключительно хлопьями, молоком и бутербродами с сыром. И бананами. Ну и где все это? В холодильнике даже молока нет.

Кац неопределенно развел руками, давая понять, что он тут ни при чем.

— Знаете, как бывает, — продолжала Джессика. — Я немного разбираюсь в национальной индийской кухне, потому что в колледже у меня много друзей-индусов. Давным-давно, когда я впервые сюда приехала, то попросила научить меня готовить какие-нибудь национальные блюда, например бенгальские — она ведь там родилась. Я очень уважаю чужие традиции, и я подумала, что мы приготовим вместе что-нибудь вкусное и будем сидеть за столом, как настоящая семья. Я подумала, что это очень прикольно, потому что она индианка, а я интересуюсь кулинарией. Но она рассмеялась и сказала, что даже яичницу не умеет жарить. Родители у нее инженеры и в жизни не готовили сами. Вот так все и закончилось.

Кац улыбнулся, радуясь тому, каким безупречным образом в этой девушке сочетались черты обоих родителей. Она говорила как Патти и сердилась как Уолтер, в то же время оставаясь собой. Светлые волосы Джессики были зачесаны назад, а строго приподнятые брови придавали ей удивленное и насмешливое выражение. Его ни в малейшей степени не влекло к ней, и поэтому Джессика нравилась ему еще сильнее.

— Так где же все остальные? — спросил он.

— Мама в спортивном центре. Работает. А папа… даже не знаю. У него какая-то важная встреча в Вирджинии. Он велел передать, что увидится с вами утром. Он надеялся приехать вечером, но что-то помешало.

— А когда мама вернется?

— Думаю, поздно. Боюсь, сейчас это неочевидно, но раньше она была просто потрясающей матерью. Вкусно готовила, делала так, что гости чувствовали себя как дома, ставила цветы в вазочку у постели. Боюсь, все это уже в прошлом…

Джессика в непривычной роли хозяйки повела Каца по узкой черной лестнице и показала просторные комнаты на втором этаже, которые служили гостиной и столовой, а также маленькую комнатку, где стояли компьютер Патти и раскладной диван. На третьем этаже находилась «гостевая».

— Вообще-то это спальня моего брата, — сказала Джессика, — но, честное слово, с тех пор как родители сюда переехали, он и десяти дней тут не прожил.

Здесь действительно не было никаких следов присутствия Джоуи, только еще несколько предметов безупречной мебели.

— Как там у него дела?

Джессика пожала плечами:

— Вряд ли стоит спрашивать об этом у меня…

— Вы не общаетесь?

Она удивленно взглянула на Каца широко раскрытыми, слегка выпуклыми глазами:

— Иногда общаемся.

— И в чем же дело? Какова ситуация?

— Ну, он стал республиканцем, так что разговоры редко бывают приятными.

— А.

— Здесь полотенце. А мочалка вам нужна?

— Нет, никогда ими не увлекался.

Когда полчаса спустя Ричард вернулся вниз, вымывшись и переодевшись в чистую футболку, то обнаружил в столовой ужин. Джессика сидела на дальнем конце стола, крепко скрестив руки на груди, — она вообще напоминала туго закрученную спираль — и наблюдала за тем, как он ест.

— Кстати, поздравляю, — сказала она. — Так странно было, когда вдруг повсюду зазвучали ваши песни. Все их слушают.

— А вы? Что вам нравится?

— Я больше люблю звуки дикой природы. Например, Африки и Южной Америки. Но ваш диск мне тоже понравился. Озеро я узнала.

Возможно, она на что-то хотела намекнуть — а может быть, и нет. Не рассказала ли Патти дочери о том, что произошло на озере? Джессике — но не Уолтеру?

— В чем дело? — поинтересовался Кац. — Ты как будто не ладишь с Лалитой.

Глаза Джессики вновь расширились, то ли удивленно, то ли насмешливо.

— Что?

— Ничего. Просто в последнее время родичи слегка выводят меня из терпения.

— У меня такое ощущение, что Лалита — это яблоко раздора для твоих родителей.

— Хм…

— По-моему, она хорошая девушка. Умная, энергичная, преданная делу.

— Хм…

— Ты что-то хочешь сказать?

— Нет! Просто думаю, что она положила глаз на папу. А мама страшно расстроена. Ей приходится наблюдать все это. Мне просто кажется… когда человек женат, не надо к нему лезть, ведь так? Женатые — по ту сторону черты. Я права?

Кац кашлянул, понятия не имея, к чему она клонит.

— Теоретически — да, — сказал он. — Но с возрастом жизнь делается сложнее.

— Это не значит, что я обязана ее любить. Или принимать. Не знаю, в курсе ли вы, но она живет в нашем доме, наверху. Она постоянно здесь. Чаще, чем моя мама. По-моему, это несправедливо. Лично я думаю, что ей лучше переехать и найти собственное жилье. Но папа, кажется, считает иначе.

— Почему он не хочет, чтобы она съехала?

Джессика натянуто и печально улыбнулась:

— У моих родителей масса проблем. Я имею в виду, в браке. Не нужно быть ясновидящим, чтобы это понять. Во-первых, у мамы депрессия. Уже много лет. И она не может из нее выбраться. Но они любят друг друга — я знаю, что любят, и поэтому мне неприятно смотреть на то, что здесь творится. Если она, в смысле Лалита, уедет, у мамы, возможно, появится шанс…

— Вы с матерью очень близки?

— Нет. Честно говоря, нет.

Кац ел молча и ждал, пока она продолжит. Ему посчастливилось застать Джессику в таком состоянии, когда она готова была излить душу первому попавшемуся.

— То есть она пытается со мной поладить, — объяснила девушка, — но у мамы просто талант говорить не то, что нужно. Она не уважает мое мнение. Хотя я, в общем-то, разумный и взрослый человек, который способен сам решать. В колледже у меня был парень, просто замечательный, а мама терпеть его не могла. Как будто боялась, что я выйду за него замуж. Она постоянно над ним смеялась. Это был первый мой настоящий парень, и мне хотелось извлечь максимум удовольствия, но мама не оставляла нас в покое. Однажды мы с ним решили провести выходные вместе, походить по музеям, а потом посмотреть на гей-парад. Мы приехали сюда, и мама начала спрашивать, нравится ли ему, когда девушки показывают грудь на студенческих вечеринках. Она прочитала какую-то дурацкую статью в журнале — якобы парни поощряют девчонок показывать грудь. Я сказала: нет, мама, это тебе не Вирджиния, у нас в колледже такого не бывает и вообще это давным-давно устарело; может быть, молодежь на Юге и развлекается подобными глупостями, но мои друзья не такие, как там описано. Мама не оставила нас в покое, она продолжала расспрашивать Уильяма, что он чувствует, когда видит женскую грудь. И сделала вид, что крайне удивилась, когда он ответил, что его это не интересует. Она ведь знала, что он говорит искренне, и потом, Уильям страшно смутился оттого, что мать его подружки вдруг заговорила о таких вещах, но мама притворилась, что не поверила. С ее точки зрения, все это была милая шутка. Она хотела, чтобы я посмеялась над Уильямом. Да, иногда с ним бывало нелегко, но, честное слово, разве я не вправе сама разобраться?

— Патти беспокоится о тебе. Она хочет, чтобы ты вышла замуж за достойного человека.

— Но я не собиралась за него замуж, в том-то и дело!

Кац невольно взглянул на грудь, которую Джессика закрывала плотно переплетенными руками. У нее, как и у матери, была небольшая грудь, но сама она была далеко не так хорошо сложена. Он подумал, что перенес свою любовь к Патти на ее дочь, за исключением того, что ему не хотелось переспать с Джессикой. Ричард понял, что Уолтер имел в виду, когда сказал, что Джессика внушает старшим надежду на будущее. Перед ней были открыты все пути.

— Ты проживешь хорошую жизнь, — сказал Кац.

— Спасибо.

— У тебя умная голова. Я очень рад встрече.

— Да. Взаимно, — ответила Джессика. — Не помню даже, когда мы с вами виделись в последний раз. Кажется, я училась в школе.

— Ты работала на благотворительной кухне. Мы пошли туда с твоим отцом, чтобы посмотреть на тебя.

— А, я хотела, чтоб у меня было хорошее резюме. Набрала семнадцать внешкольных занятий и носилась как ракета.

Кац положил себе еще пасты — с оливками и какой-то зеленью. Ну да, руккола. Он вновь в кругу респектабельного семейства. Кац спросил у Джессики, что она будет делать, если ее родители разведутся.

— Ого… даже не знаю, — ответила девушка. — Надеюсь, что не разведутся. А вы думаете, есть шанс? Это папа вам сказал?

— Я не стал бы исключать такую возможность…

— Значит, я пополню статистику. Половина моих друзей — из неполных семей. Но я никогда не думала, что это может случиться с нами. Пока не появилась Лалита.

— Ну, знаешь ли, для измены нужны двое. Не спеши винить ее во всем.

— Поверьте, папу я не обеляю. Он тоже виноват. Я слышу это в его голосе, и мне очень… неприятно. Неправильно. Ведь я всегда считала, что хорошо знаю папу. Но, видимо, я ошибалась.

— А как насчет мамы?

— Разумеется, она не в восторге.

— Нет, но если бы именно она захотела развода? Что бы ты тогда сказала?

Изумление заставило Джессику позабыть обо всем, что говорила Патти.

— Сомневаюсь, что ей бы этого захотелось, — сказала девушка. — Разве что папа бы ее заставил.

— Она достаточно счастлива в браке?

— Ну, Джоуи говорит, что нет. Думаю, мама наговорила Джоуи много такого, о чем не знаю я. Или просто он врет, чтобы меня расстроить. То есть она все время смеется над папой, но это ведь ничего не значит. Мама всегда надо всем смеется, и надо мной тоже, конечно, — когда меня нет поблизости и я не могу услышать. С ее точки зрения, мы такие забавные, и от этого я просто на стенку лезу, но она очень нас любит. Сомневаюсь, что она хоть раз думала о том, чтобы все изменить.

Кац задумался, правда ли это. Патти сама четыре года назад говорила, что не намерена оставлять Уолтера. Но тело Каца упорно твердило об обратном, да и Джоуи, возможно, разбирался в вопросах материнского счастья лучше сестры.

— Твоя мама — странный человек…

— Когда я не злюсь, то переживаю за нее, — призналась Джессика. — Она очень умная и всегда мечтала лишь о том, чтобы быть хорошей матерью. Когда у меня будут дети, я ни за что не буду сидеть дома целый день, это уж точно.

— То есть ты тем не менее хочешь детей. Невзирая на проблему перенаселения.

Джессика округлила глаза и покраснела.

— Одного или двух. Если встречу правильного мужчину. Что маловероятно в Нью-Йорке.

— Нью-Йорк — жестокий город.

— Спасибо, что сказали. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой маленькой, почти невидимой, приниженной, как в последние восемь месяцев. Я думала, Нью-Йорк — отличное место, чтобы найти вторую половинку, но все парни здесь либо неудачники, либо придурки, либо женаты. Это ужасно. То есть я не красавица, вовсе нет, но, по-моему, вполне стою пяти минут вежливого разговора. Прошло уже восемь месяцев, а я по-прежнему жду этих пяти минут. Мне даже больше не хочется развлекаться, это так деморализует…

— Дело не в тебе. Ты красивая девочка. Возможно, ты слишком хороша для Нью-Йорка. Там же все основано на неприкрытой выгоде…

— Но почему здесь столько девушек, похожих на меня, и так мало парней? Может быть, нормальные парни едут в другое место?

Кац принялся вспоминать молодых людей из числа своих нью-йоркских знакомых, включая прежних приятелей по «Ореховому сюрпризу», и понял, что не может назвать ни одного, кто был бы достоин свидания с Джессикой.

— Девушки приезжают, чтобы заниматься издательским делом, искусством и всякими некоммерческими штуками. А мужчин интересуют бизнес и музыка. Происходит так называемый эффект самоотбора. Все девушки хороши и интересны, а парни — сплошь придурки вроде меня. Не принимай близко к сердцу.

— Мне бы так хотелось хоть раз сходить на приличное свидание.

Кац пожалел, что похвалил внешность Джессики. Это могло показаться флиртом, и он надеялся, что девушка не восприняла его слова в качестве приглашения. К сожалению, Джессика, видимо, именно так и подумала.

— Вы действительно придурок? — уточнила она. — Или наговариваете на себя?

В ее голосе прозвучала пугающая нотка заигрывания. Кац решил, что нужно пресечь это в корне.

— Я приехал, чтобы помочь твоему папе, — сказал он.

— Ничего дурного я здесь не вижу, — поддразнила она.

— Поверь мне, я плохой человек. — Ричард постарался взглянуть на Джессику как можно суровее и убедился, что она слегка напугана.

— Не понимаю… — произнесла девушка.

— Я тебе не союзник на индийском фронте. Я твой враг.

— Что? Почему? В чем дело?

— Говорят тебе, я плохой человек.

— О господи. Ну и ладно. — Высоко подняв брови, Джессика обвела взглядом стол — смущенная, испуганная и одновременно раздосадованная.

— Между прочим, паста — просто объедение. Спасибо тебе за то, что ты ее приготовила.

— Не стоит благодарности. Салат тоже ешьте. — Она поднялась из-за стола. — А я, пожалуй, пойду наверх и почитаю. Скажите, если что-нибудь еще понадобится.

Кац кивнул, и Джессика вышла. Ему было жаль девушку, но в Вашингтон он приехал по грязному делу и не видел смысла подслащать пилюлю. Закончив с ужином, он внимательно изучил обширную библиотеку Уолтера и еще более объемное собрание дисков, после чего поднялся в комнату Джоуи. Ему хотелось зайти к Патти, а не сидеть и не ждать, когда она сама к нему придет. Ждать — слишком уязвимая позиция, вовсе не в духе Каца. В обычное время он терпеть не мог беруши, потому что от них звенело в ушах, но сейчас Кац вставил затычки, чтобы не прислушиваться к шагам и голосам.

На следующее утро он сидел в комнате до девяти часов, прежде чем спуститься по черной лестнице в поисках завтрака. На кухне было пусто, но кто-то — скорее всего Джессика — приготовил кофе и поставил на стол фрукты и оладьи. На улице шел легкий весенний дождь, окропляя нарциссы в крошечном заднем дворе и крыши соседних домов. Услышав голоса, Кац зашагал по коридору с кофе и оладьей и увидел Уолтера, Джессику и Лалиту. Свежие, с мокрыми от душа волосами, они ждали его в комнате для совещаний.

— Отлично, вот и ты, — сказал Уолтер. — Можно приступать.

— Я понятия не имел, что мы начнем так рано.

— Уже девять, — заметил Уолтер. — У нас рабочий день.

Они с Лалитой сидели бок о бок за большим столом.

Джессика устроилась на дальнем конце со скрещенными на груди руками, источая скепсис и явно готовясь к обороне. Кац сел напротив.

— Ты хорошо спал? — поинтересовался Уолтер.

— Отлично. А где Патти?

Уолтер пожал плечами:

— К нам она не присоединится, если ты об этом.

— Мы пытаемся достичь цели, — сказала Лалита. — И вовсе не намерены целый день смеяться по поводу того, что ничего добиться невозможно.

Взгляд Джессики перебегал с одного на другого: девушка наблюдала. Присмотревшись, Кац заметил, что глаза у Уолтера обведены жуткими темными кругами, а пальцы, лежащие на столе, то ли дрожат, то ли нервно барабанят. Лалита тоже казалась слегка усталой — ее лицо приобрело синеватый оттенок, как всегда бывает у людей с темной кожей, когда они бледнеют. Наблюдая за положением их тел — за тем, как они сознательно отстраняются друг от друга, — Кац подумал, что, возможно, взаимное притяжение уже сыграло свою роль. Уолтер и Лалита казались угрюмыми и виноватыми, словно любовники, вынужденные соблюдать сдержанность на публике. Или, наоборот, как люди, которые еще ни о чем не договорились и потому недовольны друг другом. Ситуация, во всяком случае, была достойна внимательного изучения.

— Итак, начнем с главной проблемы, — сказал Уолтер. — Она заключается в том, что никто в наше время не решается сделать вопрос о перенаселении предметом общенациональной дискуссии. Потому что это угнетает. Потому что новость далеко не свежа. Потому что, как и в случае с глобальным потеплением, мы еще не достигли той точки, когда последствия становятся очевидными. Потому что политики начинают казаться расистами, если убеждают бедных и необразованных людей обзаводиться меньшим количеством детей. Размер семьи обратно пропорционален экономическому статусу — как и возраст, в котором девушки начинают рожать, — и с точки зрения статистики это серьезная проблема. Можно сократить прирост населения вдвое, если женщины начнут рожать не в восемнадцать, а в тридцать пять. Крысы размножаются гораздо быстрее леопардов, потому что половая зрелость у них наступает намного раньше.

— Не вполне удачная аналогия, — вставил Кац.

— Вот именно, — сказал Уолтер. — Мы снова говорим как приверженцы элитаризма. Леопарды — высшие существа по сравнению с крысами или кроликами. Вот другая сторона проблемы: мы ставим бедняков на одну доску с грызунами, когда пытаемся привлечь внимание к высокой рождаемости в их среде или к тому, что они рано обзаводятся детьми.

— По-моему, можно провести аналогию и с сигаретами, — подала голос Джессика со своего конца стола. Было видно, что она получила образование в престижном колледже и научилась вести дискуссии на семинарах. — Люди, у которых есть деньги, покупают золофт и занакс. Облагая налогами сигареты — ну или алкоголь, — мы наносим тяжелый удар по беднейшим слоям населения, потому что поднимаются цены на дешевую гадость.

— Правильно, — сказал Уолтер. — Очень дельное замечание. И к религии это тоже относится, поскольку она — настоящий наркотик для людей, лишенных экономического потенциала. Если мы выступим против религии, которая является для нас серьезным противником, то нанесем удар по экономически не защищенным слоям населения.

— Оружие тоже, — добавила Джессика. — Охота — удовольствие для бедных.

— Ха, скажите это мистеру Хэйвену, — резко возразила Лалита. — Или Дику Чейни.

— По-моему, Джессика права, — сказал Уолтер.

Лалита обернулась к нему:

— Да? Я так не думаю. Каким образом охота связана с ростом населения?

Джессика нетерпеливо закатила глаза.

День предстоит долгий, подумал Кац.

— Все это завязано на одной проблеме — проблеме личных свобод, — сказал Уолтер. — Люди стремятся в Америку за деньгами и свободой. Если у тебя нет денег, ты все яростней цепляешься за свои права. Даже если курение разрушает твои легкие, даже если тебе не на что кормить детей, даже если их убивают маньяки, вооруженные винтовками. Ты можешь быть беден, но никто не может лишить тебя главного права — права разрушить свою жизнь любым доступным способом. Этот урок хорошо выучил Билл Клинтон — невозможно выиграть выборы, урезая свободы человека. Особенно те, что касаются оружия.

Лалита послушно кивнула в знак согласия, даже не думая обижаться, и ситуация прояснилась для Каца. Лалита умоляла, а Уолтер крепился. Он был в своей стихии, в персональной твердыне и мог изъясняться символически. Уолтер совершенно не переменился со студенческих лет.

— Ваш противник, — сказал Кац, — это свободный рынок. Если только вы не намерены вообще воспретить людям размножение, то проблема вовсе не в гражданских правах и свободах. У вас нет никаких шансов остановить рост населения, в первую очередь потому, что уменьшение количества детей означает ограничение экономического развития. Так? Вопрос роста — отнюдь не второстепенный в идеологии свободного рынка. Это самая суть капитализма. Так? Когда создаешь свободный рынок, то вычеркиваешь из списка такие мелочи, как окружающая среда. Какое там ваше любимое словечко?.. «Внешние эффекты»?

— Именно так, — подтвердил Уолтер.

— Сомневаюсь, что экономическая теория успела сильно измениться с тех пор, как мы закончили школу. Она заключается в том, что никакой теории на самом деле нет. Так? Капиталисты не говорят о рамках и пределах, потому что основная их цель — бесконечный рост капитала. Если хотите, чтобы вас услышали в экономических кругах, если хотите вращаться в капиталистической культуре, то нет смысла говорить о перенаселении. Это бессмысленно. Вот в чем ваша главная проблема.

— Тогда, возможно, следует поставить точку, — сухо сказала Джессика. — Раз уж мы ничего не можем сделать.

— Не я эту проблему придумал, — заметил Кац. — Я всего лишь на нее указал.

— Нам известно, что такая проблема существует, — ответила Лалита. — Но мы — прагматики. Мы не стремимся низвергнуть всю систему, но лишь пытаемся смягчить последствия. Нужно продолжить культурный диалог в условиях кризиса, прежде чем станет слишком поздно. Проблему перенаселения надо решать так же, как Альберт Гор решает проблему климатических изменений. У нас есть миллион долларов наличными, и мы можем предпринять некоторые практические шаги немедленно.

— Честно говоря, я не прочь низвергнуть систему, — сказал Кац. — Если соберетесь, можете на меня рассчитывать.

— В нашей стране система не может быть уничтожена именно из-за наличия свобод, — объяснил Уолтер. — Свободный рынок в Европе разбавлен социализмом, потому что европейцы не настолько зациклены на правах личности. И потом, рост населения у них ниже, несмотря на сопоставимый доход. Европейцы более рациональны по сути своей. А в Америке спорить о правах нерационально. Это уровень эмоций, классового негодования, вот почему наши свободы так легко эксплуатировать. И поэтому я хочу вернуться к примеру Джессики с сигаретами.

Джессика кивнула, словно в знак благодарности.

В коридоре послышались шаги — кто-то в обуви на каблуках прошел на кухню. Видимо, Патти. Кац, мечтая о сигарете, подвинул к себе пустую кофейную кружку Уолтера и отщипнул жевательного табака под неодобрительным взглядом Джессики.

— Позитивные социальные изменения происходят сверху вниз, — продолжал Уолтер. — Главный врач службы здравоохранения публикует свой отчет, образованные люди его читают, умная молодежь начинает понимать, что курить вредно, а вовсе не круто, и количество курильщиков в стране сокращается. Или же Роза Паркс садится в автобус, студенты узнают об этом, устраивают марш протеста в Вашингтоне, едут на Юг, и внезапно возникает национальное движение за гражданские права.[83] Мы достигли того этапа, когда всякий образованной человек способен понять суть проблемы, связанной с ростом населения. Значит, следующий шаг — сделать эту тему привлекательной для образованной молодежи.

Пока Уолтер рассуждал о молодежи, Кац старательно прислушивался к тому, что делает в кухне Патти. Нелепость ситуации наконец дошла до него. Патти, о которой он мечтал, не любила Уолтера. Домохозяйка, которая не желает больше быть домохозяйкой, а хочет переспать с рок-звездой. Но вместо того, чтобы подойти к Патти и признаться, что хочет ее, Кац продолжал сидеть здесь, словно студент, и выслушивать интеллектуальные фантазии старого друга. Что-то в Уолтере выбивало его из колеи. Кац чувствовал себя насекомым, попавшим в липкую семейную паутину. Он изо всех сил старался быть любезным с Уолтером, потому что тот ему нравился; если бы он его раздражал, Кац, возможно, не желал бы Патти. А если бы он ее не желал, то скорее всего не сидел бы здесь. Ну и бардак.

Шаги Патти приближались. Уолтер замолчал и сделал глубокий вдох, явно собираясь с силами. Кац повернулся к двери вместе со стулом. Вот она. Свежая и бодрая мать семейства, но тем не менее с червоточинкой. На Патти были черные сапоги, облегающая, красная с черным жаккардовая юбка и шикарный короткий плащ — в этом наряде она казалась красавицей и в то же время не походила на саму себя. До сих пор Кац видел ее только в джинсах.

— Привет, Ричард, — сказала она, взглянув на гостя. — Всем привет. Как дела?

— Мы только что начали, — сказал Уолтер.

— Тогда не буду вам мешать.

— А ты принарядилась, — заметил он.

— Пройдусь по магазинам, — ответила Патти. — Увидимся вечером, если не разбежитесь.

— Ты приготовишь ужин?

— Нет, я до девяти на работе. Если хотите, могу что-нибудь приготовить прямо сейчас, прежде чем уйти.

— Это было бы просто замечательно, — сказала Джессика, — потому что мы намерены совещаться целый день.

— Ну а я была бы рада приготовить ужин, если бы не работала по восемь часов.

— Никаких проблем, ма. Поедим в городе.

— Похоже, это и впрямь наилучший вариант, — согласилась Патти.

— Итак, — сказал Уолтер.

— Итак, — повторила жена. — Надеюсь, все отлично проведут время.

После чего, раздосадовав одних, разочаровав других и попросту не обратив внимания на третьих, она зашагала по коридору. Лалита, которая стучала по клавиатуре своего блэкберри с той самой секунды, как Патти заглянула в комнату, казалась откровенно несчастной.

— Она действительно работает семь дней в неделю или что? — уточнила Джессика.

— Вроде нет, — ответил Уолтер. — Сам не знаю, что стряслось.

— Но причина есть всегда, не так ли, — пробормотала Лалита.

Джессика обернулась, немедленно избрав ее следующей жертвой:

— Скажете, когда закончите со своим письмом, ладно? А мы посидим и подождем, пока вы допишете. Договорились?

Лалита, поджав губы, продолжала печатать.

— Может быть, займешься этим позже? — негромко спросил Уолтер.

Лалита шмякнула телефон на стол.

— Хорошо, — ответила она. — Я готова.

Получив дозу никотина, Кац почувствовал себя лучше. Патти явно бунтовала, а бунт — это хорошо. От его внимания не ускользнуло и то, что она принарядилась. Зачем? Чтобы предстать перед ним. Но для чего тогда работать в пятницу и субботу? Чтобы избегать встречи. Да, да, поиграть в прятки, точь-в-точь как он сам играл с ней. Теперь, когда Патти ушла, Кац мог лучше разглядеть ее, без помех получать от нее сигналы, представлять, как он дотрагивается до ее красивой юбки, и вспоминать, как Патти хотела его в Миннесоте.

Тем временем продолжался разговор о перенаселении. Первая конкретная задача, сказал Уолтер, — придумать проекту название. Сам он предложил «Молодежь против безумия» (в память о «Молодежи против фашизма»). Уолтер считал — и Кац с ним согласился, — что это отличная песня. Но Джессика настаивала, что название должно содержать утверждение, а не отрицание. За, а не против.

— Людям не нравится все, что отдает элитаризмом или неуважением к чужому мнению. Не надо твердить им о том, чего они не должны. Нашей темой должен быть позитивный выбор, который мы делаем сообща.

Лалита предложила название «Во имя живых», которое неприятно резануло ухо Каца. Джессика ответила ей уничтожающей насмешкой. Все утро собравшиеся спорили — с точки зрения Каца, им до крайности недоставало хорошего специалиста по пиару. Они отбросили «Одну планету на всех», «Свежий воздух», «Презервативы без границ», «Союз рожденных», «Свободное пространство», «Качество жизни», «Убежище» и «Довольно!» (Кацу понравилось, но остальные сказали, что это чересчур негативно; тем не менее он решил назвать так новую песню или будущий альбом). Они обсудили «Накормить живущих», «Будь разумен», «Здравомыслящие», «Достойный путь», «Сила в малом», «Меньше значит лучше», «Не спеши», «Ты, и больше никого», «Без детей», «Обеспечь себя», «Не рожай», «За снижение рождаемости», «Да здравствуют люди», «Ноль — хорошее число», «Нажми на тормоз», «Сократи семью», «Остынь», «Сойди с ноги соседа», «Больше места для меня», «Вздохни свободней», «Цени то, что есть», «Дети — в прошлом», «Конец детства», «Мой выбор — не рожать», «Семья — это двое» и «Куда спешить?» — и отклонили все варианты. С точки зрения Каца, происходящее доказывало несостоятельность проекта в целом и омерзительность заигрывания с публикой в частности, но Уолтер продолжал дискуссию оптимистично и рассудительно, как всякий человек, который провел долгие годы в вакууме неправительственных организаций. Невероятнее всего было то, что в это дело он намеревался вложить настоящие деньги.

— По-моему, следует остановиться на варианте «Свободное пространство», — наконец сказал он. — Мне нравится, что там есть слово «свобода», вполне в духе либерального Запада. Если у нас получится, можно будет назвать так все движение, а не только инициативную группу. Проект «Свободное пространство».

— Неужели это название лишь меня одну наводит на мысль о парковках? — поинтересовалась Джессика.

— Не такая уж плохая ассоциация, — заметил Уолтер. — Все мы знаем, как нелегко бывает найти место для стоянки. Меньше людей на планете — больше парковочных мест. Очень наглядный пример того, чем плохо перенаселение.

— Надо проверить, не запатентовано ли это название, — напомнила Лалита.

— К черту патенты, — сказал Кац. — Буквально все расхожие выражения превращены в товарные знаки.

— Можем расставить слова пошире, — отозвался Уолтер. — Если на нас подадут в суд, построим свою защиту на концепте свободного пространства. По-моему, неплохо придумано. «Словам тоже нужен простор».

— Но лучше, конечно, не доводить до суда, — намекнула Лалита.

Вечером, когда собравшиеся перекусили сэндвичами, а Патти вернулась домой и снова прошла мимо, никому не сказав ни слова (Кац успел заметить ее черные спортивные брюки), комитет под названием «Свободное пространство» выработал план действий для двадцати пяти активистов, которых Лалита вознамерилась привлечь к работе. Она предложила провести в конце лета музыкально-пропагандистский фестиваль на козьей ферме, ныне принадлежащей тресту «Лазурные горы», на южной оконечности заповедника. Джессика немедленно раскритиковала этот план. Разве Лалита не понимает, что современная молодежь иначе относится к музыке? Недостаточно просто пригласить крупную звезду. Нужно разослать двадцать помощников в двадцать городов по всей стране, чтобы они организовали местные фестивали.

— Битва музыкантов, — сказал Кац.

— Да-да, вот именно, двадцать разных концертов! — подтвердила Джессика. Весь день она была прохладна с Ричардом, но, судя по всему, благодарна ему за то, что он помог ей усмирить Лалиту.

Учредив крупные денежные призы, они предложат пяти популярным группам в каждом из двадцати городов соревноваться за право выступить на концерте в Западной Вирджинии под эгидой «Свободного пространства», причем в жюри будут сидеть звезды, которые одолжат немного своей харизмы делу борьбы с перенаселением и развенчания культа детей.

Кац, который даже по своим меркам поглотил колоссальное количество кофеина и никотина, впал в почти маниакальное состояние. Он соглашался со всем, о чем бы его ни просили — написать специальную песню для «Свободного пространства», вернуться в Вашингтон в мае, чтобы встретиться с молодыми активистами и помочь в их обращении в истинную веру, выступить на нью-йоркской «битве музыкантов», исполнить обязанности ведущего на фестивале в Западной Вирджинии, восстановить «Ореховый сюрприз» и уговорить нескольких звезд присоединиться к нему за судейским столом. С точки зрения Ричарда, это было все равно что подписывать пустые чеки: несмотря на поглощенные им разнообразные химические вещества, единственным веществом, определявшим его состояние, была пульсирующая, неотвязная мысль о том, что нужно увести Патти у Уолтера. Таков был ведущий ритм, а все остальное не имело отношения к делу. «Разрушь семью» — отличное название для песни. Как только семья будет разрушена, ему не придется исполнять обещаний.

Кац был так взвинчен, что в пять часов, когда совещание окончилось и Лалита вернулась в свой кабинет, чтобы приняться за реализацию планов, а Джессика ушла вниз, он согласился пойти в город с Уолтером. Он подумал, что это последний раз, когда они куда-то идут вместе. Случилось так, что внезапно прогремевшая модная группа «Ясноглазые», в которой пел некий одаренный юноша по имени Конор Оберст, выступала в знаменитом вашингтонском клубе тем же вечером. Билеты были распроданы, но Уолтер вознамерился попасть за кулисы, повидать Оберста и завербовать его в «Свободное пространство», и Кац, не в силах спуститься с небес на землю, сделал несколько довольно унизительных звонков и раздобыл пару проходок. Все лучше, чем слоняться вокруг дома, ожидая возвращения Патти.

— Поверить не могу, что ты это делаешь ради меня, — сказал Уолтер в тайском ресторане вблизи Дюпон-серкл — по пути они заглянули перекусить.

— Никаких проблем, старик. — Кац взял шампур, унизанный кусочками мяса, задумался, справится ли желудок с такой задачей, и решил, что нет. Вряд ли стоило это делать, но тем не менее он вновь вытащил жестянку с табаком.

— Похоже, мы наконец подошли к осуществлению тех вещей, о которых болтали в колледже, — сказал Уолтер. — Для меня это много значит.

Глаза Каца беспокойно блуждали по ресторану, останавливаясь на чем угодно, кроме собеседника. У него было такое ощущение, что он бросился головой в пропасть — еще летит, но вот-вот разобьется.

— Все в порядке? — спросил Уолтер. — Ты, кажется, нервничаешь.

— Я в норме.

— Я бы не сказал. Ты сегодня съел целую банку этой дряни.

— Не хочу дымить в твоем присутствии.

— Спасибо.

Уолтер съел мясо до последнего кусочка, а Ричард сплюнул жвачку в стакан с водой и немедленно ощутил спокойствие — таково было обманчивое воздействие никотина.

— Что у тебя с этой девушкой? — спросил он. — От вас буквально искры летят.

Уолтер покраснел и не ответил.

— Ты с ней спишь?

— Господи, Ричард. Не твое дело.

— То есть спишь?

— Нет. И это ни хрена не твое дело.

— Ты ее любишь?

— Хватит уже!

— Кстати, прекрасное название. «Хватит уже!» Непременно с восклицательным знаком. «Свободное пространство» звучит как-то старомодно.

— Зачем тебе непременно надо знать, спим мы или нет? Какая разница?

— Я всего лишь спрашиваю о том, что вижу.

— Мы с тобой разные люди. Ты понимаешь, что в мире есть и другие ценности помимо секса?

— Да, понимаю. Теоретически.

— Тогда заткнись, Ричард. Договорились?

Кац нетерпеливо оглянулся в поисках официанта. У него было скверное настроение, и все поступки и слова Уолтера раздражали его. Даже если он был слишком щепетилен, чтобы заняться Лалитой и предпочитал оставаться мистером Безупречным, — Кацу теперь было все равно.

— Пойдем-ка отсюда, — сказал он.

— Не раньше, чем я съем горячее. Ты, может быть, и не голоден, а я просто умираю.

— А, конечно. Ради бога.

Настроение у него окончательно упало час спустя, когда они стояли в толпе молодежи у входа в клуб. Кац уже несколько лет не бывал на концерте в качестве рядового зрителя; в последний раз он видел подросткового кумира, когда сам был подростком. Он привык к более взрослой аудитории на концертах «Травм» и «Орехового сюрприза» и забыл, что толпа юнцов — это совсем другое дело. От них веяло прямо-таки религиозной серьезностью. В отличие от Уолтера, который в своем неутомимом культурном любопытстве приобрел всю дискографию «Ясноглазых» и докучливо восхвалял их в ресторане, Кац знал лишь, что группа невероятно популярна. Они с Уолтером были как минимум вдвое старше всех, кто присутствовал в клубе, — парней с прилизанными волосами и их пухленьких подружек. Он чувствовал, что на него смотрят и узнают, пока они шли через пустой танцпол, и думал, что не так уж умно показываться на публике и одним своим присутствием выражать свое одобрение группе, о которой почти ничего не знаешь. Он гадал, что может быть хуже в подобных обстоятельствах — быть замеченным и стать предметом заискиваний или остаться стоять в темном углу, как положено старичкам.

— Попытаемся пройти за кулисы? — спросил Уолтер.

— Не могу, старик. Не хочется.

— Мы всего лишь представимся. Это займет одну минуту. Я попрошу разрешения заглянуть еще разок и объяснить поподробнее…

— Не хотелось бы. Я с ними не знаком.

Игравшая в перерыве музыка, которую традиционно выбирал хедлайнер, была безупречно эксцентрична. (Ричард, не раз выступавший в роли хедлайнера, видел в таком способе доказывать крутость своих музыкальных пристрастий, а потому предоставлял выбор микса товарищам по группе.) Тем временем техперсонал расставлял на сцене огромное количество микрофонов и инструментов, а Уолтер продолжал излагать историю Конора Оберста — он выпустил первый диск в двенадцать лет, сейчас живет в Омахе, его группа — скорее семья, нежели обычный рок-коллектив. Ясноглазые подростки текли в зал изо всех дверей (дурацкое название, рассчитанное на то, чтобы потешить самолюбие молодежи, с раздражением подумал Кац). Он чувствовал себя поверженным, и дело было не только в зависти или в том, что он пережил собственную славу. Кац скорее страдал из-за расколотости мира. Нация вела две безобразные войны, планета нагревалась, как духовка, а здесь, в клубе, вокруг него толпились сотни подростков, точные копии Сары — любительницы бананового кекса, со своими невинными устремлениями и притязаниями — на что? На чувства. На незрелое поклонение суперзнаменитой группе. На то, чтобы ритуально отречься на пару часов, в субботу вечером, от цинизма и гнева старшего поколения. Как и утверждала Джессика на сегодняшнем собрании, современные подростки не питали злобы ни к кому. Кац мог судить об этом по их одежде — она не отражала ни ярости, ни недовольства, которые подпитывали толпу в годы его юности. Подростки собрались не излить свой гнев, а отпраздновать найденный ими, целым поколением, более спокойный и респектабельный образ жизни, который отнюдь не случайно лучше гармонировал с идеологией потребления. А следовательно, гласил: умри, Кац.

Оберст вышел на сцену в одиночку, в зеленовато-голубом смокинге, проверил аппаратуру и спел несколько длинных песен соло. Этот мальчик действительно был талантлив, и тем более нестерпимым происходящее казалось Кацу. Имидж измученного жизнью задушевного певца, непростительное растягивание песен за все мыслимые рамки, изысканные преступления против традиций поп-музыки… Оберст воплощал собой искренность, а если вдруг прорывалась фальшивая нотка, он с неподдельным гневом говорил о том, как трудно быть искренним. Потом на сцену вышли прочие члены группы, в том числе три молоденькие бэк-вокалистки, сущие грации, в соблазнительных платьях. Шоу действительно получилось великолепное — Кац не в силах был унизиться до отрицания. Но он чувствовал себя единственным трезвым человеком в компании пьяниц. Единственным не верующим в обновление церкви. Его вдруг охватила острая тоска по Джерси-Сити, по улицам, убивающим любую веру. Ричарду казалось, что он что-то должен там доделать в своей раздробленной нише, прежде чем наступит конец света.

— Что скажешь? — весело спросил Уолтер в такси.

— Что я старею.

— А мне очень понравилось.

— Слишком много песен о подростковых любовных драмах.

— Все это — песни о надежде, — сказал Уолтер. — Невероятная пантеистическая попытка сохранить веру хоть во что-нибудь в мире, где правит смерть. Оберст в каждую песню вставляет слово «подняться». Это название нового диска — «Подъем». Та же религия, только без дурацких догм.

— У тебя поразительная способность восхищаться, — заметил Кац. И добавил, пока такси пробиралось в потоке машин по замысловатой развязке: — Сомневаюсь, что смогу принять участие в твоем проекте, Уолтер. Мне адски стыдно.

— Просто делай то, что можешь. Определи свои рамки. Если захочешь приехать в мае на пару дней и пообщаться с молодежью — может быть, даже переспать с какой-нибудь девушкой, — я не против. Это уже кое-что.

— Я подумываю о том, чтобы вновь заняться музыкой.

— Потрясающе! Отличная новость. Я бы предпочел, чтобы ты писал песни, нежели работал на нас. Только перестань, ради бога, строить дома.

— Возможно, мне это зачем-то нужно. Ничего не могу поделать.

В доме было темно и тихо, когда они вернулись, свет горел только на кухне. Уолтер сразу пошел спать, а Ричард ненадолго задержался внизу, решив, что Патти может услышать его и спуститься. Не считая прочих переживаний, он сейчас мечтал об обществе человека с чувством юмора. Он поел холодной пасты и выкурил на заднем дворе сигарету, потом поднялся на второй этаж и подошел к двери комнаты Патти. Судя по подушкам и одеялам, которые он видел накануне сложенными на кушетке, она спала именно тут. Дверь была закрыта, свет не горел.

— Патти, — позвал он так, чтобы она наверняка услышала, если не спит.

Кац прислушался, до звона в ушах.

— Патти, — повторил он.

Его тело не верило, что она спит, но, возможно, Патти просто не было в комнате — а Кацу отчего-то не хотелось открывать дверь и проверять самому. Недоставало легкого поощрения, подтверждения того, о чем говорили инстинкты. Он вернулся на кухню, доел пасту, прочел «Таймс». В два часа ночи, все еще пьяный от никотина, с растущим раздражением, Кац вновь пошел наверх, постучал в дверь и вошел.

Патти сидела на кушетке в темноте, по-прежнему в спортивном костюме, и смотрела в никуда, сложив руки на коленях.

— Прости, — сказал Кац. — Ничего, что я заглянул?

— Ничего, — ответила она, не глядя на него. — Но лучше давай пойдем вниз.

Ощущая незнакомую тяжесть в груди, он спустился по черной лестнице на кухню. Это было сексуальное предвкушение, которого Кац не испытывал, казалось, со времен ранней юности. Патти, пройдя на кухню вслед за ним, закрыла лестничную дверь. Она была в мягких носках — их обычно носят немолодые женщины с усталыми ногами. Без каблуков она все равно была высокой — это, как всегда, приятно удивило Ричарда, и он вспомнил строчку из собственной песни: о том, что тело Патти словно создано для него. Вот к чему пришел постаревший Кац — он мог растрогаться от собственных стихов. И это предназначенное для него тело по-прежнему было весьма красиво, ни одна линия не резала глаз — что, несомненно, было результатом многочасовых занятий в спортзале. Крупными белыми буквами на черной футболке было написано «Выше!».

— Я хочу чаю с ромашкой, — сказала она. — Будешь?

— Конечно. Кажется, такого никогда не пробовал.

— Жизнь прошла мимо тебя.

Патти зашла в кабинет и вернулась с двумя чашками кипятка, в которые бросила чайные пакетики.

— Почему ты не ответила, когда я поднялся в первый раз? — спросил Кац. — Я сидел на кухне два часа.

— Наверное, просто задумалась.

— Ты решила, что я ушел спать?

— Не знаю. Я просто думала… ни о чем, если ты меня понимаешь. А потом поняла, что ты наверняка захочешь со мной поговорить и что я обязана это сделать. И вот я здесь.

— Ты вовсе не обязана…

— Нет-нет, все в порядке, давай поговорим. — Она села за стол напротив Каца. — Хорошо прошел вечер? Джесси сказала, вы пошли на концерт.

— Мы — и еще восемьсот двадцатилетних мальчишек и девчонок.

— Ха-ха. Бедняжки.

— О, Уолтер отлично провел время.

— Не сомневаюсь. Он с таким энтузиазмом относится к современной молодежи.

Нотка неудовольствия в ее голосе воодушевила Каца.

— Я так понимаю, у тебя другая точка зрения?

— В общем, да. Мне никто не нужен, кроме собственных детей. Мои мне по-прежнему нравятся. Но остальные меня не волнуют.

Ее заразительный смех остался прежним. Несмотря на новую прическу и макияж, Патти теперь выглядела старше. Возраст работал только в одном направлении, и это было так очевидно, что внутренний голос советовал Кацу бежать, пока еще возможно. Он последовал инстинкту, приехав сюда, но между инстинктом и планом, как ему теперь становилось понятно, была большая разница.

— А что тебе в них не нравится? — спросил он.

— С чего бы начать? Во-первых, вьетнамки. Шлепанцы. Я их терпеть не могу. Как будто весь мир — это их спальня. И они даже не слышат это постоянное шлеп-шлеп-шлеп, потому что у них наушники в ушах. Стоит мне встретить на улице очередного подростка, как я немедленно прощаю сволочей-соседей, потому что они по крайней мере взрослые. Они хотя бы не ходят в шлепанцах и не стремятся доказать, какие они рассудительные и спокойные по сравнению с нами, старшими. Это меня раздражает, терпеть не могу видеть голые ноги в метро. Впрочем, всем остальным, наверное, приятно смотреть на красивые пальчики. Идеальные, восхитительные ноготки. Злятся только женщины, которые, к сожалению, уже слишком стары, чтобы заставлять окружающих любоваться пальцами у них на ногах.

— А я даже не заметил, что шлепанцы в моде.

— Жизнь и впрямь прошла мимо тебя.

В ее голосе было что-то механическое и несвязное — никакого знакомого поддразнивания, к которому Кац привык. В отсутствие поощрения исчезло и желание. Он начал сердиться на Патти за то, что она не такова, какой он ожидал ее увидеть.

— А кредитки? — продолжала она. — Пользоваться кредиткой, чтобы купить хот-дог или жвачку… Наличные — это же так старомодно. Я права? Наличные заставляют заниматься сложением и вычитанием, и вдобавок нужно уделить внимание человеку, который отсчитывает твою сдачу. В течение нескольких секунд ты уже не стопроцентно бесстрастен, тебе приходится покинуть собственный маленький мирок. Но кредитка тебя спасает — ты безразлично даешь ее продавцу и безразлично получаешь обратно.

— Да, примерно так и выглядела сегодняшняя толпа, — признал Кац. — Славные ребята, но чересчур погруженные в себя.

— Впрочем, лучше смириться. Джессика говорит, ты все лето будешь общаться с молодежью.

— Может быть…

— А я думала, ты уже окончательно решился.

— Да, но сейчас подумываю о том, чтобы отказаться. В общем, я так и сказал Уолтеру.

Патти встала, чтобы выбросить чайные пакетики, и замерла спиной к нему.

— Значит, это твой единственный визит, — сказала она.

— Да.

— Тогда мне следует извиниться за то, что я не спустилась раньше.

— Ты можешь в любое время навестить меня в городе.

— Да. Если пригласишь.

— Я тебя приглашаю.

Патти обернулась и прищурилась:

— Не играй со мной, ладно? Я не хочу видеть твою темную сторону, меня от этого тошнит. Договорились?

Он пристально взглянул на нее, пытаясь доказать, что говорит искренне, — пытаясь внушить это самому себе, — но взгляд Ричарда, казалось, только рассердил ее. Патти, качая головой, отступила в дальний угол.

— Как вы ладите с Уолтером? — сердито спросил он.

— Не твое дело.

— Целый день только и слышу. Что ты хочешь сказать?

Она покраснела:

— Что это не твое дело.

— Уолтер говорит, что не ахти.

— Что ж, так и есть. По большей части. — Патти вновь покраснела. — Но ты-то беспокоишься только об Уолтере, ведь так? О своем лучшем друге. Ты уже сделал выбор и дал мне понять, чье счастье тебя волнует больше. У тебя был шанс — и ты предпочел Уолтера.

Кац почувствовал, что теряет самообладание, и это было очень неприятно. Он ощутил давление в голове, нарастающий гнев, желание возразить. Ему показалось, что он вдруг превратился в Уолтера.

— Ты вынудила меня уехать, — сказал он.

— Ха-ха. «Прости, я не могу приехать в Филадельфию даже на день — из-за бедного Уолтера»?

— Это была всего минута. Полминуты. А ты потом в течение целого часа…

— …все портила. Я знаю. Знаю, знаю, знаю. Знаю. Я знаю, кто виноват. Знаю, что это я. Но, Ричард, ты ведь понимал, что мне трудней, чем тебе. Ты мог бы протянуть руку помощи! Например, не говорить о бедном Уолтере и его нежных чувствах, а вспомнить обо мне! Потому-то я и сказала, что ты уже сделал свой выбор. Возможно, ты этого еще не понял, но так оно и есть. Вот теперь с ним и живи.

— Патти…

— Возможно, я сама во всем виновата, но уж чего-чего, а времени на размышления у меня в последнее время было предостаточно, и я кое-что поняла. Я разглядела, кто ты такой и как живешь. Я прекрасно понимаю, как тебе нелегко оттого, что наша маленькая индианка не обращает на тебя внимания. О, тебе это так неприятно. Мир перевернулся вверх дном, поездка совершенно не удалась. Не исключено, что ты обхаживаешь Джессику, но тут уж я могу только пожелать удачи. Если получишь по носу, переключись на Эмили из строительного бюро. Но Уолтера она не интересует, а потому, полагаю, и тебе не нужна.

Кровь бросилась Кацу в лицо, его затрясло, как после хорошей дозы кокаина.

— Я приехал ради тебя, — сказал он.

— Не верю. Ты и сам себе не веришь. Ты не умеешь врать.

— А зачем бы еще мне приезжать?

— Не знаю. Тебя правда беспокоит проблема биоразнообразия и перенаселения?

Кац помнил, как неприятно было спорить с Патти по телефону. Она самым убийственным образом испытывала его терпение. Ричард не мог понять, отчего мирился с ее замашками. Наверное, оттого, что она хотела его, что бросилась за ним следом. Но теперь все это было в прошлом.

— Я так долго любила тебя, — продолжала Патти. — Ты вообще об этом знаешь? Я посылала бесчисленные письма, на которые ты не отвечал. Унизительный односторонний разговор. Ты вообще читал мои письма?

— Большинство.

— Ха. Не знаю, хорошо это или плохо. Впрочем, неважно, потому что теперь я всегда буду об этом помнить. Я провела три года в ожидании подарка, хотя и понимала, что он не принесет мне счастья. Но тем не менее я не переставала его желать. Ты был как наркотик, от которого невозможно отказаться. Всю жизнь я стремилась к отраве, которая наверняка бы меня убила. Но лишь вчера, когда я увидела твое истинное лицо, то поняла, что больше не нуждаюсь в наркотике. О чем я только думала? Ты ведь приехал ради Уолтера.

— Нет, — повторил Кац. — Ради тебя.

Она даже не слушала:

— Я чувствую себя старухой, Ричард. Быть человеком еще не значит жить. Это не поможет остановить время. У людей годы бегут еще быстрее…

— Ты не похожа на старуху. Ты прекрасно выглядишь.

— И это самое главное, правда? Я стала одной из тех женщин, которые тратят массу сил на то, чтобы хорошо выглядеть. Я могу по собственному желанию обзавестись идеальным телом. Все схвачено.

— Идем со мной.

Патти покачала головой.

— Поедем со мной. Уедем куда-нибудь и дадим Уолтеру свободу.

— Нет, — ответила она, — хоть мне и приятно наконец услышать эти слова. Я буду вспоминать о них, думая о минувших трех годах, и представлять, что могло бы произойти. Это обогатит мою и без того насыщенную фантазиями жизнь. Я представлю, что сижу у тебя дома, пока ты совершаешь мировое турне и трахаешь двадцатилетних девчонок. Или что я езжу с тобой и играю роль матери для твоих друзей-музыкантов — ну, знаешь, подаю им молоко и печенье в три часа ночи. Или что я стала твоей Йоко и все обвиняют меня в том, что ты выдохся. Или что я принялась закатывать ужасающие сцены и в конце концов до тебя дошло, что впустить меня в свою жизнь было ужасной ошибкой. Да я целые месяцы буду фантазировать не отрываясь.

— Не понимаю, о чем ты…

— Поверь, если б я сама себя понимала, мы бы не вели этот разговор. Я ведь действительно думала, будто знаю, чего хочу. Я понимала, что это плохо, но думала, что знаю. И вот ты здесь, как будто время остановилось.

— С той разницей, что Уолтер успел влюбиться в другую.

Патти кивнула:

— Ты прав. И знаешь что? Оказалось, что мне чертовски больно. Невероятно больно… — Ее глаза наполнились слезами, и она торопливо отвернулась, чтобы их скрыть.

Кац уже пережил несколько слезных сцен за этот день, но на сей раз впервые видел женщину, которая плакала от любви к другому. И ему это не понравилось.

— Он вернулся из Западной Вирджинии в четверг вечером, — сказала Патти. — Я могу тебе рассказать, раз уж мы старые друзья, ведь так? Он вернулся в четверг вечером и пришел ко мне — и случилось именно то, Ричард, чего я всегда хотела. Всегда. Всю мою взрослую жизнь. Я даже с трудом узнала его лицо, он как будто обезумел. Но я согласилась лишь по той причине, что он был уже как будто не здесь. Получилось своего рода прощание. Маленький подарок при расставании — чтобы показать, чего я лишаюсь навсегда. Потому что я слишком долго делала его несчастным. Теперь он готов к чему-то лучшему, но со мной ему ничего не светит… потому что я слишком долго делала его несчастным.

Судя по тому, что услышал Кац, он опоздал на два дня. Сорок восемь часов. Невероятно.

— Ты еще можешь все исправить, — сказал он. — Сделай его счастливым, будь хорошей женой. Он забудет эту девушку.

— Может быть… — Патти провела тыльной стороной ладони по глазам. — Если бы я была разумным человеком, то, вероятно, именно так и попыталась бы сделать. Потому что, знаешь, я всегда хотела победить. Я привыкла бороться. Но у меня появилось нечто вроде аллергии на разумные поступки. Я провела всю жизнь, злясь на саму себя.

— Вот за что я тебя люблю.

— Ах, любовь. Ричард Кац говорит о любви. Должно быть, это сигнал, что пора спать.

Это была финальная реплика, и Кац не пытался остановить Патти. Впрочем, он так верил в свои инстинкты, что, поднимаясь наверх десятью минутами позже, по-прежнему воображал, что найдет ее в своей постели. Но вместо нее он обнаружил толстую непереплетенную рукопись с именем Патти за первой странице. Рукопись называлась «Работа над ошибками».

Кац улыбнулся, потом сунул за щеку побольше табаку и принялся читать, периодически сплевывая в стоящую на столике вазочку, пока за окнами не забрезжил рассвет. Он отметил, что ему куда интереснее читать страницы, посвященные ему самому, нежели другим; это подкрепило его давнее подозрение, что люди на самом деле желают читать только о самих себе. Еще он с удовольствием заметил, что Патти искренне восхищается им, и вспомнил, отчего она ему нравится. Но тем не менее, когда Ричард дочитал до конца и выплюнул почти безвкусную табачную жвачку, его посетило ощущение полнейшего фиаско. Поражение нанесла ему отнюдь не Патти — ее писательские таланты впечатляли, но по части самовыражения Кац ей не уступал. Победителем был Уолтер — потому что книга была явно написана для него. Что-то вроде печальной и неосуществимой попытки попросить прощения. Уолтер был главным героем драмы Патти, а Кац — просто интересным актером второго плана.

На мгновение в его душе вдруг словно распахнулась дверь — достаточно широко, чтобы Кац мог увидеть свою раненую, уязвленную гордость, — но тут же он ее захлопнул и подумал о том, как глупо было разрешить себе желать Патти. Да, ему нравилось ее слушать; да, он питал фатальную слабость к умным женщинам в депрессии, но при этом ему был известен один лишь способ общения с ними — а именно заниматься любовью, потом уходить, возвращаться и снова ложиться в постель, опять уходить, ненавидеть их, снова трахаться, и так без конца. Ричард хотел бы вернуться в прошлое, когда ему было двадцать четыре года и он жил в вонючей берлоге на южной окраине Чикаго. Он поздравил себя с тем, что разгадал, какова роль женщины вроде Патти для мужчины вроде Уолтера, у которого, каких бы глупостей он ни совершал, хватало терпения и воображения, чтобы управляться с ней. Ошибка, которую сделал Кац, заключалась в том, что он упорно возвращался туда, где неизбежно должен был потерпеть поражение. Патти писала о том, как мучительно сложно бывает в подобной ситуации понять, что хорошо, а что плохо. Кац прекрасно умел распознавать, что хорошо для него самого, и обычно для достижения собственных целей этого ему вполне хватало. Лишь рядом с Берглундами он ощутил, что этого недостаточно. И от этого чувства ему было так нехорошо, что он готов был поставить точку.

— Итак, друг мой, — сказал он, — вот и конец нашей истории. Ты победила, детка.

За окном становилось все светлее. Кац пошел в ванную, вымыл вазочку, в которую сплевывал табак, и поставил ее обратно на столик. Часы показывали 5:57. Он собрал вещи, спустился в кабинет Уолтера и оставил рукопись на столе. Нечто вроде прощального подарка. Кто-то должен прояснить ситуацию, положить конец вранью — а Патти уж точно к этому не готова. Значит, она хочет, чтобы грязную работу сделал он? Ну ладно. Он готов выступить в роли неудачника. Дело его жизни — говорить неприглядную правду. Быть сволочью. Ричард вышел, и дверь на пружине щелкнула за спиной, словно символически подведя итог. Прощайте, Берглунды.

Ночью было влажно, машины в Джорджтауне были мокрыми от росы, извилистые тротуары блестели. На деревьях, покрытых молодой листвой, возились птицы, в бледном весеннем небе гудел самолет. Даже звон в ушах казался приглушенным на фоне утренней тишины. «Хороший день, чтобы умереть». Кац попытался припомнить, кто это сказал. Нил Янг? Индейский вождь Бешеный Конь?

Закинув сумку на плечо, он пошел на звук транспорта и добрался наконец до длинного моста, ведущего в самое сердце американской империи. Кац остановился на середине моста, посмотрел вниз, на женщину, которая бежала трусцой вдоль ручья, и попытался, оценивая интенсивность фотонного взаимодействия между ее задницей и своей сетчаткой, прикинуть, насколько сегодняшний день хорош для смерти. Высота была достаточной, чтобы он разбился при прыжке, и это казалось наилучшим способом. Будь мужчиной, ныряй головой вперед. Да. Его член на что-то откликнулся, и уж точно стимулом послужила не тяжеловатая задница удалявшейся бегуньи.

Может быть, именно о смерти тело твердило в тот момент, когда внушило Ричарду мысль о поездке в Вашингтон? Может быть, он просто неверно разгадал пророчество? Кац не сомневался, что никто не станет по нему скучать, если он умрет. Он освободит от бремени Патти и Уолтера — и избавит самого себя от необходимости быть бременем. Он может отправиться по стопам Молли — и отца. Кац взглянул на то место, куда, скорее всего, должен был приземлиться, — утоптанный клочок гравия и грязи — и спросил себя, достоин ли этот невразумительный пятачок стать его смертным одром? Местом гибели великого Ричарда Каца. Достоин ли?

Он рассмеялся над этим вопросом и пошел дальше.

Вернувшись в Джерси-Сити, Ричард принялся наводить порядок в квартире. Открыл окна, впустив теплый воздух, устроил весеннюю уборку, перемыл и вытер всю посуду, выбросил груды ненужных бумаг, собственноручно удалил три тысячи писем спама из электронной почты, то и дело останавливаясь, чтобы вдохнуть запах болота, гавани и мусора — так всегда пахло в Джерси-Сити весной. Когда стемнело, Кац выпил две банки пива и распаковал банджо и гитары, убедившись, что отломанный колок на «Страте» за месяцы, проведенные в чехле, так и не прирос обратно. Тогда он опорожнил третью банку и позвонил барабанщику из «Орехового сюрприза».

— Привет, придурок, — сказал Тим. — Думаешь, так приятно тебя слышать?

— Что я могу сказать…

— Ну, например, «прости меня за то, что я полный идиот, который взял и исчез, наврав с три короба». Придурок.

— Мне очень жаль, что так вышло, но я действительно должен был заняться делами…

— Да-да, быть придурком — это занятие, которое жрет время без остатка. Какого хрена ты вообще позвонил?

— Решил узнать, как у тебя дела.

— Не считая того, что ты полный неудачник, и пятьсот раз всех нас подставил, и постоянно врешь?

Кац улыбнулся:

— Можешь быть, на досуге изложишь свои претензии в письменной форме, а сейчас поговорим о чем-нибудь другом?

— Я уже их изложил, сукин сын. Ты проверял почту в этом году?

— Э… тогда просто перезвони попозже. У меня наконец заработал телефон.

— Наконец заработал телефон! Ловко придумано, Ричард. А компьютер у тебя тоже наконец заработал?

— Я всего лишь хочу сказать, что буду в пределах досягаемости, если решишь позвонить.

— А я тебе говорю — вали на хрен.

Кац положил трубку, испытывая некоторое удовлетворение. Тим вряд ли бы стал его оскорблять, если бы в перспективе у него имелось что-нибудь получше «Орехового сюрприза». Он выпил последнюю банку пива, проглотил таблетку снотворного и проспал тринадцать часов.

Ричард проснулся вечером от удушающей жары и прошелся по округе, разглядывая женщин, одетых в откровенные наряды по последней моде. Заодно он купил арахисовое масло, бананов и хлеба, заехал в музыкальный магазин и оставил гитару с отломанным колком мастеру, после чего поддался порыву поужинать в «Максвелле» и посмотреть, кто играет. Персонал в «Максвелле» обхаживал Ричарда, словно генерала Макартура, в горделивом унижении вернувшегося из Кореи. Девушки с вываливающимися из декольте грудями склонялись к нему, какой-то парень, которого Кац видел впервые в жизни — или уже успел позабыть, — непрерывно угощал пивом, и даже местная группа, «Тутси пикник», игравшая на сцене, не выказала своего отвращения. В общем, подумал Ричард, решение не прыгать с вашингтонского моста было разумным. Освобождение от Берглундов — это тоже нечто вроде смерти, только в смягченном и более приятном варианте. Смерть без боли, состояние частичного несуществования, в котором он тем не менее оказался способен поехать домой к сорокалетней книжной редактрисе («я ваша большая, большая поклонница»), которая прибилась к нему, пока он слушал «Тутси», и трахнуть ее, а потом, поутру, купить себе пончиков, возвращаясь по Вашингтон-стрит, чтобы убрать машину и не платить за парковку.

На автоответчике оказалось сообщение от Тима — и ни слова от Берглундов. Кац вознаградил себя четырехчасовой игрой на гитаре. День был невероятно жаркий и шумный — улица пробудилась после долгой зимней спячки. Подушечки пальцев на левой руке, с которых сошли мозоли, почти что кровоточили, но нервные окончания под ними, убитые несколько десятилетий назад, слава богу, так и не ожили. Кац выпил пива и пошел за угол, в любимую забегаловку, чтобы перекусить, а потом еще поиграть. Когда он вернулся с кебабом в руках, то обнаружил, что на крыльце сидит Патти.

На ней были льняная юбка и синяя блузка без рукавов. Пятна пота доходили почти до талии. Рядом стоял огромный чемодан и лежала кучка верхней одежды.

— Так-так, — сказал Кац.

— Меня выселили, — отозвалась она с грустной, слабой улыбкой. — Все из-за тебя.

И его член, несомненно, был польщен этим признанием его пророческих способностей.

Плохие новости

Мать Джонатана и Дженны, Тамара, получила травму в Аспене. Пытаясь избежать столкновения с продавцом хот-догов, она скрестила лыжи и сломала левую голень, в результате лишившись возможности поехать в январе вместе с дочерью в Патагонию, чтобы покататься верхом. Дженна видела падение Тамары — она догнала злополучного подростка и подала на него жалобу, в то время как Джонатан помогал матери. Для девушки это происшествие было очередным пунктом в длинном списке всего того, что шло вкривь и вкось начиная с минувшей весны, когда она окончила Дьюк. Но для Джоуи, который разговаривал в Дженной по два-три раза в день на протяжении последних нескольких недель, случившееся стало долгожданным подарком свыше — прорывом, которого он ждал уже больше двух лет. После выпуска Дженна переехала на Манхэттен, чтобы работать в крупной фирме по организации вечеринок. Она пыталась наладить отношения со своим почти что женихом Ником, но в сентябре сняла собственную квартиру, а в ноябре, повинуясь сильнейшему и притом неприкрытому давлению со стороны семьи — а также куда более тонким намекам Джоуи, который сделался ее наперсником, — вдруг порвала с ним, объявив, что чувства умерли навек. К тому моменту она сидела на антидепрессантах и ожидать в жизни ей было решительно нечего, не считая катания на лошадях в Патагонии — Ник постоянно обещал, что они поедут вместе, но всякий раз откладывал, ссылаясь на огромное количество дел в «Голдман Сакс». Выяснилось, что Джоуи пару раз, хотя и очень неуклюже, ездил верхом, когда проводил лето в Монтане, будучи школьником. Судя по огромному количеству звонков и сообщений от Дженны, он заподозрил, что его повысили до уровня промежуточного объекта внимания, даже если и не назначили полноценным бойфрендом. Последние сомнения развеялись, когда Дженна предложила поселиться вдвоем в роскошном номере на аргентинском курорте (его забронировала Тамара незадолго до несчастного случая). Поскольку оказалось, что Джоуи предстоит командировка в окрестности Парагвая и ему так или иначе придется туда лететь, он без колебаний принял предложение Дженны. Единственным доводом против совместного путешествия в Аргентину было то, что пять месяцев назад, в возрасте двадцати лет, Джоуи в приступе безумия, охватившего его в Нью-Йорке, женился на Конни Монаган. Но это, несомненно, была не самая большая проблема, и он решил временно пренебречь ею.

Вечером накануне отлета в Майами — Дженна, гостившая у бабушки с дедушкой, должна была встретить его в аэропорту, — Джоуи позвонил Конни в Сент-Пол и рассказал о предстоящей поездке. Ему неохота было врать и притворяться, но, в конце концов, южноамериканские планы давали хороший повод отсрочить ее переезд в квартиру, которую он снимал в далеко не самом красивом районе Александрии. Прежней отговоркой был колледж, но потом Джоуи взял отгул на семестр, чтобы привести в порядок свои дела, и Конни, которая искренне страдала, живя дома с Кэрол, Блейком и двумя маленькими сводными сестрами, просто не понимала, почему ей не дозволено жить вместе с мужем.

— Зачем тебе ехать в Буэнос-Айрес, — сказала она, — если твой поставщик живет в Парагвае?

— Хочу немного попрактиковаться в испанском, — ответил Джоуи, — прежде чем он по-настоящему мне понадобится. И потом, все твердят, какой замечательный город Буэнос-Айрес. Так или иначе, лететь через него.

— Может быть, возьмешь неделю отпуска и мы проведем там медовый месяц?

Медовый месяц, которого у них так и не было, оставался одним из больных вопросов. Джоуи заученно повторил, что он слишком занят делами, чтобы думать об отпуске, и Конни затихла — она по-прежнему предпочитала молчание прямым упрекам.

— Потом мы сможем поехать куда угодно, — сказал Джоуи. — Как только я получу деньги, то повезу тебя куда захочешь.

— Мне было бы достаточно всего лишь жить с тобой и просыпаться в одной постели.

— Знаю, знаю. Да, это прекрасно, но сейчас я кручусь как белка в колесе, и вряд ли бы тебе было весело на меня смотреть.

— Вовсе не обязательно, чтоб ты меня развлекал.

— Поговорим, когда я вернусь, ладно? Обещаю.

На заднем плане, в трубке, послышался вопль маленького ребенка. Джоуи знал, что это дочка Кэрол, но все равно занервничал. Он видел жену лишь раз с августа месяца, в Шарлотсвилле, во время Дня благодарения. Рождество (еще один больной вопрос) он провел, перевозя вещи из Шарлотсвилла в Александрию и периодически заглядывая в Джорджтаун к родителям. Он сказал Конни, что работает над правительственным контрактом, но на самом деле тянул время, смотря футбол, болтая с Дженной по телефону и чувствуя себя обреченным. Конни, возможно, в конце концов добилась бы разрешения приехать, если бы не заболела гриппом. Джоуи было горько слышать ее слабый голос и сознавать, что он не может сейчас сидеть у постели Конни, хотя она его жена. Вместо этого ему пришлось поехать в Польшу. После трех изнурительных дней в Лодзи и Варшаве в компании американца, который легко общался по-польски с официантами, но впадал в жесткую зависимость электронного переводчика, когда приходилось иметь дело с несговорчивыми славянскими бизнесменами, Джоуи так измучился и разволновался, что несколько недель по возвращении был не в состоянии сосредоточиться на делах дольше пяти минут. Теперь все зависело от Парагвая. И куда приятнее было думать о том, что ему предстоит делить постель с Дженной, чем о самой командировке.

— Ты носишь кольцо? — поинтересовалась Конни.

— Э… нет, — ответил Джоуи, прежде чем успел задуматься. — Оно лежит в кармане.

— Хм.

— Но сейчас я его надену, — сказал он, дотянувшись до тумбочки, где лежало кольцо. Тумбочкой служила обычная картонная коробка. — Оно так легко надевается, просто супер.

— А мое всегда на месте, — сказала Конни. — Мне нравится его носить. Когда я выхожу из своей комнаты, то обычно надеваю его на правую руку, но иногда забываю.

— Не забывай. Это нехорошо.

— Все в порядке, милый. Кэрол таких вещей просто не замечает. Она даже не смотрит на меня. Мы друг другу неприятны.

— Тем не менее нужно быть осторожными.

— Не знаю…

— Подожди еще немного, — попросил Джоуи. — Пока я не скажу родителям. Тогда ты сможешь постоянно носить кольцо. То есть мы оба будем носить их постоянно. Я это имел в виду.

На сей раз молчание, воцарившееся в трубке, было особенно тяжким и грустным. Он понимал, что необходимость держать их брак в тайне убивает Конни, и надеялся, что со временем будет не так страшно признаться родителям, но по мере того как шло время, становилось все страшнее. Он попытался надеть кольцо на палец, но оно застряло на последнем суставе. Джоуи купил его в спешке — в августе, в Нью-Йорке, — и оно было мало. Тогда он сунул кольцо в рот и потрогал языком, словно был внутри Конни, и у него слегка поднялось настроение. Джоуи снова ощутил связь с ней и мысленно вернулся в август, осознав все безумие своего поступка. Он надел мокрое от слюны кольцо на палец.

— Скажи, как ты одета?

— Как обычно.

— А точнее?

— Ничего особенного.

— Конни, клянусь, что расскажу родителям, как только мне заплатят на работе. Я просто не хочу валить все в одну кучу. Этот чертов контракт из меня все соки выжимает, и больше я ни о чем не могу думать. Просто расскажи, что на тебе надето, ладно? Я хочу тебя представить.

— Одежда.

— Пожалуйста.

Но Конни начала плакать. Джоуи услышал тихий всхлип — минимум отчаяния, который она позволила себе выразить.

— Джоуи, — прошептала она. — Милый. Мне очень, очень жаль, но я больше так не могу.

— Еще немного, — попросил Джоуи. — Подожди хотя бы, пока я не вернусь из командировки.

— Не знаю, смогу ли я… Сделай что-нибудь прямо сейчас. Что-то крошечное… но настоящее. Чуть больше, чем ничего. Ты же знаешь, я не хочу усложнять ситуацию, но, может быть, расскажем хотя бы Кэрол? Пусть хотя бы кто-нибудь знает. Я возьму с нее обещание, что она никому не скажет.

— Кэрол расскажет соседям. Сама знаешь, что она болтушка.

— Нет, я заставлю ее поклясться.

— А потом кто-нибудь забудет поздравить ее с Рождеством, и она сболтнет моим родителям, — сердито сказал Джоуи, злясь не на Конни, а на то, что весь свет как будто сговорился против него. — А потом… а потом…

— Тогда что мне можно, если этого нельзя?

Интуиция, должно быть, подсказывала ей, что в пресловутой парагвайской командировке есть нечто двусмысленное. И Джоуи, несомненно, ощущал себя виноватым, хоть и не из-за Дженны. По его собственным моральным расчетам, женитьба позволяла ему напоследок воспользоваться сексуальной свободой, которую Конни даровала Джоуи давно и с тех пор не взяла свои слова обратно. Если они с Дженной сойдутся всерьез, впоследствии он уладит это. Но сейчас Джоуи не давала покоя разница между огромностью того, чем он владел (подписанный контракт, который должен был принести шестьсот тысяч, если в Парагвае все пройдет как следует, а также перспектива провести неделю за границей с самой красивой девушкой из всех, кого он видел), и ничтожностью того, что он мог сейчас предложить Конни. Вина была одним из импульсов, заставивших Джоуи жениться на ней, но теперь, пять месяцев спустя, он чувствовал себя ничуть не менее виноватым. Он стянул с пальца кольцо, нервно сунул его обратно в рот, сжал зубами… Золото оказалось на удивление твердым. А он-то думал, что это мягкий металл.

— Скажи мне что-нибудь хорошее, — потребовала Конни. — Что нас ожидает?

— Мы получим уйму денег, — сказал Джоуи, прижимая кольцо языком к зубам. — А потом поедем в какое-нибудь потрясающее место и отлично проведем время. У нас будет медовый месяц. Мы закончим учебу и откроем собственное дело. Все будет хорошо.

Молчание, которым Конни ответила на сей раз, было окрашено недоверием. Он и сам не верил своим словам. Он так панически боялся рассказать родителям о женитьбе и рисовал себе сцену разоблачения в таких ужасающих подробностях, что документ, который они с Конни подписали в августе, казался ему скорее свидетельством о смерти, чем подтверждением брака. Тупик. Кирпичная стена. Их отношения имели смысл лишь в тот момент, когда они находились вместе и могли, слившись воедино, создать собственный мир.

— Жаль, что тебя тут нет, — сказал он.

— Мне тоже.

— Ты вполне могла бы приехать на Рождество. Это я виноват…

— Да, и ты подхватил бы грипп.

— Подожди еще несколько недель. Клянусь, что искуплю свою вину.

— Не знаю, смогу ли я. Но постараюсь.

— Мне так жаль…

И ему действительно было жаль. Но одновременно Джоуи испытал невыразимое облегчение, когда она положила трубку. Мысли юноши вновь вернулись к Дженне. Он вытащил обручальное кольцо языком из-за щеки, намереваясь вытереть его и убрать, но сделал неловкое движение — и случайно проглотил его.

— Мать твою!..

Он чувствовал, как оно движется по пищеводу — нечто чужое и твердое, раздражающее мягкие ткани. Джоуи попытался отрыгнуть кольцо, но в результате оно проскочило дальше, так что он перестал его ощущать, — должно быть, оно смешалось с остатками здоровенного сэндвича, съеденного на ужин. Джоуи подбежал к кухонной раковине и сунул пальцы в рот. В последний раз его тошнило в раннем детстве, и рвотные позывы вдруг напомнили о том, как он этого боялся. Рвота казалась Джоуи сравнимой с насилием. Все равно что пустить себе пулю в голову. Джоуи не мог заставить себя сделать это. Он наклонился над раковиной с раскрытым ртом, надеясь, что содержимое желудка каким-то естественным образом выйдет наружу, без дополнительного принуждения, но, разумеется, тщетно.

— Твою мать!.. Трус!

Было без двадцати десять. В одиннадцать часов следующего утра ему предстояло лететь в Майами, и он никоим образом не мог сесть в самолет с кольцом в желудке. Джоуи нервно мерил шагами грязный бежевый ковер в гостиной, пока не решил обратиться к врачу. После быстрого поиска в сети выяснилось, что ближайшая клиника находится на Семинари-роуд.

Джоуи надел куртку и побежал по Ван-Дорн-стрит в надежде поймать такси, но вечер был холодный, и машин оказалось на удивление мало. У него лежало достаточно денег на счету, чтобы купить собственную машину, притом неплохую, но, поскольку часть этой суммы принадлежала Конни, а остальное представляло собой заем, взятый в банке под ее поручительство, Джоуи тратил деньги очень осторожно. Он вышел на проезжую часть, словно вознамерился привлечь внимание водителей, став мишенью, но такси не было.

Шагая к больнице, он обнаружил на телефоне недавнее сообщение от Дженны: «волнуюс. а ты?» — и ответил: «Очень». Джоуи достаточно было увидеть ее имя в списке входящих, чтобы ощутить несомненное сексуальное возбуждение. Конни оказывала на него совершенно иное воздействие — в последнее время, как правило, на те части тела, что находились выше пояса (живот, легкие, сердце), — но не менее интенсивное и настойчивое. Дженна восхищала Джоуи, точь-в-точь как большие суммы денег, как восхитительная возможность отказаться от всякой социальной ответственности и предаться непрерывному удовлетворению потребностей. Он отлично понимал, что Дженна — это плохой знак. Честно говоря, волновало его главным образом вот что: достаточно ли он сам по себе плохой знак, чтобы у него с ней все получилось.

По пути к больнице Джоуи миновал здание с синими зеркальными стеклами, в котором провел минувшее лето, когда работал в ВЧПИ («Возрождение частного предпринимательства в Ираке»). Это был филиал «Эл-би-ай», который получил неконкурентный контракт на приватизацию хлебопекарной промышленности в недавно освобожденном Ираке (прежде она находилась под контролем государства). Шефом Джоуи был флоридец Кенни Бартлс, чуть старше двадцати, с большими связями, который приметил Джоуи годом раньше, когда тот работал в исследовательском центре у отца Дженны и Джонатана. Летняя должность Джоуи в этом центре была одной из пяти, оплачиваемых «Эл-би-ай», а его обязанности, которые официально назывались «консультационными», преимущественно состояли в разработке способов, при помощи которых корпорация могла извлечь коммерческую выгоду из американского нашествия в Ирак, и превращении этих «коммерческих возможностей» в аргументы в пользу оккупации. Чтобы вознаградить Джоуи за исследование в области иракской хлебопекарной промышленности, Кенни Бартлс предложил ему полноценную работу в ВЧПИ, в зеленой зоне Багдада. По многочисленным причинам — из-за протестов Конни, предупреждений Джонатана, стремления остаться поближе к Дженне, из страха быть убитым, нежелания бросать дом в Вирджинии и гнетущего ощущения, что Кенни не стоит доверять, — Джоуи отклонил предложение и взамен согласился провести лето в местном офисе ВЧПИ.

Узнав о поступке сына, Уолтер пришел в страшную ярость, и в частности из-за этого Джоуи не решался рассказать родителям о своей женитьбе — и по той же причине пытался постичь меру собственной беспощадности. Он хотел как можно скорее стать как можно богаче и жестче, чтобы никогда больше не нужно было выслушивать отцовскую ругань. Чтобы можно было рассмеяться, пожать плечами и уйти; чтобы походить на Дженну, которая знала почти все про Конни (за исключением того, что она вышла замуж), но тем не менее считала ее этаким пикантным дополнением к игре, которую вела с Джоуи. Дженна с особым удовольствием расспрашивала юношу, знает ли его подружка, что он проводит время с другой, и выслушивала, как он в очередной раз лжет. Она оказалась хуже, чем описывал Джонатан.

В больнице Джоуи понял, отчего на улицах так пусто: все население Александрии столпилось в приемной. У него ушло двадцать минут, чтобы добраться до регистратуры, и дежурную медсестру отнюдь не впечатлило описание жестоких болей в животе (Джоуи надеялся, что ему удастся пройти без очереди). Проведя полтора часа в обществе чихающих и кашляющих александрийцев, посмотрев последнюю серию «Скорой помощи» по телевизору в приемной и отправив несколько сообщений приятелям из Вирджинского университета, которые наслаждались зимними каникулами, Джоуи думал о том, насколько проще и дешевле было бы купить другое кольцо. Оно стоило не больше трехсот долларов, и Конни ни за что не заметила бы разницы. То, что он испытывал столь романтическую привязанность к неодушевленному предмету, чувствовал, что обязан вернуть Конни то самое кольцо, которое она помогла ему выбрать в магазине на Сорок седьмой улице душным летним вечером, не очень вязалось с его планом стать беспощадным источником дурных вестей.

Джоуи принял врач — молодой парень с бесцветными глазами и безобразным бритвенным порезом.

— Не о чем беспокоиться, — заверил он. — Уладится само собой. Эта штучка выйдет, вы даже и не заметите.

— Я беспокоюсь не о своем здоровье, — сказал Джоуи. — Мне нужно получить кольцо сегодня же.

— Хм… Оно дорого стоит?

— Очень. Наверное, есть какие-нибудь… процедуры?

— Если вам так необходимо именно это кольцо, то оптимальный вариант — подождать день-другой. А потом… — врач улыбнулся. — Знаете, есть старый врачебный анекдот. Мать привела в больницу ребенка, который проглотил ручку, и спросила, что ей делать, а доктор ответил: пока пишите карандашом. Глупый анекдот на самом деле, но суть именно в этом — ждите и следите за стулом, если уж вы намерены вернуть кольцо.

— Но я хочу знать, можно ли сделать что-то прямо сейчас.

— А я вам говорю, что нет.

— Отличный анекдот, — сказал Джоуи. — Со смеху можно умереть. Ха-ха.

За консультацию пришлось выложить двести семьдесят пять долларов. В отсутствие страховки — вирджинские законы требовали, чтобы в качестве финансовой гарантии был застрахован и один из родителей клиента, — Джоуи вынужден был выложить кредитку. Если только у него не случится запор — что в его представлении совершенно не вязалось с Южной Америкой, — начало поездки с Дженной обещало быть не слишком благоуханным.

Вернувшись домой уже за полночь, Джоуи собрал вещи, лег и попытался мысленно проследить процесс пищеварения. До сих пор желудок исправно выполнял свои обязанности, и Джоуи не обращал на него ни малейшего внимания. Как странно было думать, что стенки желудка и всякие загадочные кишочки в той же мере являются частью его организма, что и мозг, язык или пенис. Пока он лежал, прислушиваясь к легчайшим шумам и движениям в животе, у Джоуи появилось такое ощущение, что его тело — это давно забытый родственник, который ждет, стоя в конце долгого пути. Неизвестный родственник, на которого он сейчас впервые бросил взгляд. Джоуи доверял своему телу и надеялся, что оно будет служить еще долго, — но однажды, в далеком будущем, оно начнет подводить хозяина, и он умрет. Он вообразил человеческую душу в виде блестящего золотого кольца, которое неторопливо пробирается по странным зловонным краям, направляясь к вонючей смерти. Он остался наедине с собственным телом — а поскольку Джоуи и был этим телом, значит, он был совершенно один.

Он скучал по Джонатану. В каком-то смысле предстоящая поездка была предательством скорее по отношению к Джонатану, чем по отношению к Конни. Во время первого совместного Дня благодарения они не поладили, но за последние два года стали лучшими друзьями, и лишь в последние месяцы привязанность ослабла — сначала у Джоуи появились дела с Кенни Бартлсом, а потом Джонатан разузнал о предполагаемой поездке с Дженной. Но до тех пор Джоуи раз за разом приятно удивляли доказательства того, как привязан к нему Джонатан. Друг любил его целиком, а не только как отражение некоторых черт собственной личности, которые он демонстрировал миру, будучи студентом Вирджинского университета. Самым приятным и большим сюрпризом стало то, что Джонатан оценил Конни. Честно говоря, без одобрения друга Джоуи вряд ли бы зашел так далеко и женился на ней.

Не считая любимых порносайтов, которые, впрочем, были трогательно наивны по сравнению с теми, к которым обращался Джоуи в минуту нужды, у Джонатана не было никакой сексуальной жизни. Да, он был настоящим ботаником, но ведь даже еще большие по сравнению с ним зануды находили себе пару. Он был чудовищно неловок с девушками, неловок до такой степени, что они утрачивали к нему интерес; когда Конни познакомилась с ним, то оказалась единственной, рядом с кем Джонатан мог расслабиться и побыть самим собой. Несомненно, то, что она целиком и полностью посвятила себя Джоуи, избавило Джонатана от необходимости производить на нее впечатление и от тревожных мыслей о том, что ей чего-то от него надо. Конни держалась с ним как старшая сестра, но притом куда любезнее и внимательнее, чем Дженна. Когда Джоуи был на занятиях или в библиотеке, она часами играла с Джонатаном в компьютерные игры, искренне смеясь над своими промахами и увлеченно выслушивая его объяснения. Хотя постель с любимой детской подушечкой была для Джонатана святыней, как и потребность в девятичасовом сне, он молча выходил из комнаты, прежде чем Джоуи успевал попросить. Когда Конни вернулась в Сент-Пол, Джонатан сказал другу, что его девушка просто замечательная, очень красивая и вдобавок с ней так просто. Джоуи впервые начал гордиться Конни. Он перестал считать ее своей слабостью, проблемой, которую нужно поскорее решить во имя удобства, и наконец взглянул на Конни как на свою спутницу, чье существование можно не скрывать от друзей.

— Один вопрос, Джоуи, — сказала мать во время давнего телефонного разговора, в те дни, когда они с Конни присматривали за тетей Эбигейл. — Можно задать один вопрос?

— Смотря какой.

— Вы с Конни не ссоритесь?

— Мама, я не собираюсь это обсуждать.

— Тебе неинтересно, почему я спрашиваю? Совсем неинтересно?

— Ничуть.

— Потому что вы просто обязаны ссориться. Странно, если вы ладите.

— Да уж, с такой точки зрения у вас с отцом идеальная жизнь.

— Очень смешно, Джоуи.

— Зачем нам ссориться? Люди ссорятся, когда не могут договориться.

— Нет, люди ссорятся, если любят друг друга, но при этом обладают сформировавшимися характерами и живут в реальном мире. Впрочем, я вовсе не хочу сказать, что постоянные ссоры — это хорошо.

— Да, ссор должно быть ровно в меру, я понял.

— Если вы ни разу не ссорились, спроси себя почему. Вот что я имею в виду. Спроси себя, где затаилась фантазия.

— Нет, мама, прости, я не намерен это обсуждать.

— Спроси, кто поселился в твоем сердце. Если ты меня понимаешь.

— Честное слово, я сейчас повешу трубку и целый год не стану тебе звонить.

— Задумайся, на что ты не обращаешь внимания…

— Мама!

— Короче, вот что меня интересовало. Теперь вопрос задан, и повторяться я не стану.

Хотя Патти вряд ли могла похвалиться счастливой жизнью, она упорно продолжала навязывать Джоуи собственные правила. Возможно, она пыталась защитить сына, но, с его точки зрения, это был сплошной поток негатива. Особенно мать «беспокоило» то, что у Конни нет друзей, не считая Джоуи. Мать вспомнила свою безумную приятельницу студенческих лет, Элизу, у которой тоже не было друзей, и намекнула, что это — тревожный знак. Джоуи ответил, что у Конни есть друзья, а когда мать попросила назвать их имена, он демонстративно отказался обсуждать то, о чем она не имеет понятия. У Конни действительно были старые школьные подруги, две или три, но она заговаривала о них лишь затем, чтобы покритиковать за мелочные интересы или нелестно отозваться об их уме — сравнительно с интеллектом Джоуи. Он так и не запомнил, как зовут этих подруг. Таким образом, мать получила некоторое преимущество. Ей как никому другому следовало бы помнить, что не стоит растравлять рану, но либо ее намеки били без промаха в цель, либо Джоуи стал чересчур восприимчив. Достаточно было лишь упомянуть о предстоящем приезде Кэти Шмидт, давней подруги матери по баскетбольной команде, чтобы Джоуи услышал в этом несомненную шпильку в адрес Конни. Если он пытался уличить Патти, мать немедленно пускалась в психологические рассуждения и просила сына задуматься, отчего он столь чувствителен в этом вопросе. Заставить ее замолчать можно было лишь одним способом — спросить, скольких друзей она сама завела после колледжа (ответ: ни одного). Но Джоуи недоставало на это сил. В результате мать нечестным образом обретала финальное преимущество в любой ссоре — Джоуи жалел ее.

Конни не питала к его матери подобной неприязни. У нее была масса поводов жаловаться, но она всегда молчала, и от этого нечестное поведение Патти становилось еще очевиднее. В детстве Конни добровольно, безо всяких понуканий со стороны Кэрол, дарила Патти самодельные открытки на день рождения. И каждый год та восторгалась ими — до тех пор пока Джоуи с Конни не стали любовниками. Конни продолжала посылать их и после того, как они с Джоуи сошлись; будучи в Сент-Поле, он видел, как Патти открывает конверт, с каменным выражением лица читает поздравление и откладывает открытку, словно мусор. В последнее время Конни в добавление к открытке начала посылать Патти маленькие подарки — серьги или шоколад — и получала в ответ столь чопорные и неестественные изъявления благодарности, как будто они были почерпнуты из какого-нибудь официального отчета. Конни делала все, что могла, чтобы снова понравиться Патти, но добиться этого можно было лишь одним способом — перестать встречаться с Джоуи. Она была чистосердечна, а Патти буквально вытирала об нее ноги. Джоуи женился на Конни в том числе и потому, что был уязвлен этой несправедливостью.

Некоторым образом именно несправедливость заставила его стать республиканцем. Патти крайне высокомерно относилась к Кэрол и Блейку и ставила в вину Конни даже то, что она с ними живет. Патти не сомневалась, что все благоразумные люди, включая Джоуи, имеют сходное суждение о людях, находящихся на более низкой социальной ступени. В республиканцах Джоуи нравилось то, что они не презирали людей так, как либеральные демократы. Они ненавидели либералов, да, но лишь потому, что те начали первые. Их попросту тошнило от безмерной снисходительности сродни той, с которой его мать относилась к Монаганам. За последние два года Джоуи постепенно поменялся местами с Джонатаном в их политических спорах, особенно по поводу Ирака. Джоуи утверждал, что вторжение было необходимо, чтобы защитить нефтяные интересы Америки и отнять у Саддама оружие массового поражения, тогда как Джонатан, который летом работал сначала в редакции «Хилл», а потом в «Вашингтон пост», в надежде сделаться политическим обозревателем, выказывал крайнее недоверие к Фейту, Вулфовицу, Перлу и Чалаби, настаивавшим на войне. Оба с удовольствием поменялись ролями и стали некоторым образом отщепенцами в своих почтенных семействах — Джоуи говорил как отец Джонатана, а Джонатан — как отец Джоуи. Чем сильнее Джоуи хотелось быть рядом с Конни и защищать ее от материнского презрения, тем уютнее ему было в рядах ярых противников снобизма.

Почему он вообще сошелся с Конни? Единственный разумный ответ — потому что он ее любил. У него была возможность отделаться от девушки — точнее, он сам сознательно создал целый ряд таких возможностей, — но вновь и вновь, когда наступал критический момент, Джоуи предпочитал оставить все как есть. Впервые шанс представился, когда он уехал учиться. Затем — год спустя, когда Конни последовала за ним в Вирджинию, в Мортон-колледж. Теперь Джоуи мог с легкостью навещать ее, приезжая из Шарлоттсвилл на «лендкрузере» Джонатана (тот одобрял Конни и с легкостью одалживал свою машину). Кроме того, Конни встала на путь превращения в нормальную студентку, у которой есть собственная жизнь. После второго визита в Мортон — большую часть времени они провели, прячась от соседки по комнате, кореянки, — Джоуи предложил, ради ее же блага (поскольку Конни, судя по всему, нелегко было приспособиться к жизни в колледже), снова попытаться разорвать зависимость друг от друга и на некоторое время прекратить общение. Предложение не то чтобы было неискренним — пока что он еще не вычеркнул совместное будущее из своих жизненных планов. Но Джоуи вел много разговоров с Дженной и надеялся провести зимние каникулы в Маклине, с нею и Джонатаном. Когда Конни незадолго до Рождества прослышала об этих планах, Джоуи спросил, не хочет ли она поехать домой в Сент-Пол и повидаться с родными и друзьями (как это делают все нормальные первокурсники). «Нет, — ответила она, — я хочу быть с тобой». Подгоняемый перспективой провести время с Дженной и поощренный приятным знакомством, которое внезапно состоялось на недавней полуофициальной вечеринке, он обошелся с Конни сурово. Девушка так горько рыдала в трубку, что у нее началась икота. Она сказала, что не хочет возвращаться домой к Кэрол и малышам, но Джоуи заставил ее поехать. Хотя на каникулах они с Дженной почти не общались — сначала она каталась на лыжах, а потом отправилась в Нью-Йорк к Нику, — он следовал своей стратегии вплоть до того вечера в начале февраля, когда Кэрол позвонила ему и сообщила, что Конни бросила колледж и вернулась домой еще более подавленная, чем прежде.

Конни благополучно сдала два экзамена в декабре, но на остальные два просто не явилась; вдобавок она питала крайнюю антипатию к соседке по комнате, которая слишком громко включала музыку (это буквально сводило Конни с ума), целый день смотрела «Телемагазин», называла Джоуи занудой, уверяла, что он трахается за ее спиной с кем попало, и пропитала всю комнату запахом каких-то гадких солений. Конни получила второй шанс и вернулась в колледж в январе, но проводила столько времени в постели, что университетская служба здравоохранения вмешалась и отослала девушку домой. Все это Кэрол изложила Джоуи спокойно и, слава богу, безо всяких упреков.

Когда ему в последний раз представилась возможность избавиться от Конни (которая больше не могла делать вид, что ее депрессия — плод воображения Кэрол), Джоуи упустил свой шанс, прослышав о том, что Дженна якобы обручилась с Ником, несмотря на то что это даже была не настоящая помолвка. Хотя у Джоуи были все причины бояться серьезных душевных расстройств, он решил, что, устранив из своих планов весьма интересную молодую девушку, пусть и страдающую депрессией, он, скорее всего, окажется на мели. И потом, Конни впала в депрессию не просто так — они с соседкой по комнате друг друга терпеть не могли, и она умирала от одиночества. Когда Кэрол позвала дочь к телефону, Конни тысячу раз попросила прощения у Джоуи. За то, что подвела его, что оказалась такой слабой, что отвлекает его от занятий, что деньги на ее обучение вылетели в трубу, что она оказалась бременем для Кэрол и для всех остальных, за то, что с ней так скучно… Хотя Конни была слишком расстроена, чтобы расспрашивать, — кажется, она уже отчасти вознамерилась дать ему свободу, — а может быть, именно по этой причине, Джоуи сказал, что получил деньги от матери и прилетит повидаться с ней. Чем больше Конни его отговаривала, тем решительней он становился.

Неделя, проведенная на Барьер-стрит, была первой по-настоящему взрослой в его жизни. Сидя с Блейком в гостиной, которая оказалась гораздо меньше, чем он помнил, Джоуи смотрел по телевизору репортаж об очередном убийстве в Багдаде и чувствовал, что его негодование по поводу 11 сентября наконец начинает слабеть. Страна двинулась вперед, снова обрела контроль над ситуацией, и это некоторым образом соотносилось с теми уважением и благодарностью, с которыми его приняли Блейк и Кэрол. Джоуи делился с Блейком историями из жизни исследовательского центра, рассказами о своих столкновениях с известными личностями, о послевоенном планировании… Дом был маленьким, а он казался в нем большим. Джоуи научился держать младенца и кормить его из бутылочки. Конни побледнела и пугающе похудела, руки у нее стали словно веточки, а живот втянулся, совсем как в те времена, когда ей было четырнадцать и Джоуи впервые прикоснулся к ней. Ночью он держал ее в объятиях и пытался пробудить в Конни желание, пробить брешь в толстой стене равнодушия, чтобы девушка по крайней мере была не прочь заняться с ним любовью. Таблетки, которые принимала Конни, еще не начали действовать, и Джоуи почти что радовался болезненному состоянию подруги — рядом с ней он казался серьезным и целеустремленным. Конни твердила, что она его подвела, но он чувствовал обратное. Как будто он вступил в новый мир взрослой любви и в нем оставалось еще множество потайных дверей, которые предстояло открыть. Сквозь окно в спальне Джоуи видел дом, в котором вырос, — в нем теперь поселились новые жильцы, по словам Кэрол — люди высокомерные и замкнутые. На стене столовой у них висели университетские дипломы в рамочках. «Чтобы было видно с улицы», — подчеркнула Кэрол. Джоуи обрадовался, что вид старого дома почти не трогает его. Сколько он себя помнил, ему хотелось стать взрослым, и теперь, кажется, он этого достиг. Джоуи зашел так далеко, что однажды вечером позвонил матери и поделился новостями.

— Ну ладно, — сказала она. — Я тут слегка выпала из жизни. Говоришь, Конни училась в колледже?

— Да. Но ей не повезло с соседкой, и она впала в депрессию.

— Очень мило с твоей стороны мне об этом сообщить. Особенно теперь, когда все неприятности уже в прошлом.

— Насколько я помню, тебе не то чтобы интересно было слушать, как дела у Конни.

— Ну конечно, я тут главный злодей. Старая ведьма. Полагаю, именно так это выглядит со стороны.

— По-моему, на то есть причины. Если хорошенько подумать.

— Я знаю, что ты свободен и ничем не обременен. Колледж — это не навечно, Джоуи. Я связала себя семьей, когда была молода, и лишилась возможности получить ценный жизненный опыт, который, несомненно, принес бы мне пользу. Но, быть может, в твоем возрасте я просто не была такой зрелой, как ты.

— Угу, — отозвался Джоуи, который действительно ощущал свою зрелость. — Может быть.

— Я лишь хочу заметить, что ты таки солгал два месяца назад, когда я спросила тебя, нет ли новостей от Конни. По-моему, ложь не относится к числу зрелых поступков.

— Ты спросила далеко не дружелюбно.

— А ты ответил далеко не честно! Не то чтобы ты был обязан всегда быть честным со мной, но давай по крайней мере сейчас поговорим напрямую.

— Я всего-навсего сказал, что, кажется, Конни в Сент-Поле.

— Да, именно так. Ни в чем не хочу тебя упрекнуть, но когда человек говорит «кажется», обычно это значит, что он не уверен. Ты сделал вид, что не в курсе, хотя на самом деле все прекрасно знал.

— Я сказал, как мне казалось! На самом деле она могла быть в Висконсине или где угодно.

— Да-да, в гостях у кого-нибудь из своих многочисленных близких подруг.

— Господи, мама. Честное слово, тебе некого в этом винить, кроме самой себя.

— Пойми меня правильно. Это замечательно, что ты сейчас там, рядом с ней, и я действительно рада. Ты показал себя с хорошей стороны. Я горжусь, что ты заботишься о человеке, который тебе небезразличен. У одной моей приятельницы тоже была депрессия, и, поверь, я знаю, что в этом мало радости. Конни принимает таблетки?

— Да, селекс.

— Надеюсь, они ей помогут. Мои лекарства мне так и не помогли.

— Ты принимала антидепрессанты? Когда?

— Относительно недавно.

— Господи, я и не знал.

— Я же сказала, что хочу, чтобы ты был свободным и независимым. Я не хотела тебя беспокоить.

— Но ты могла хотя бы сказать!

— В любом случае это продолжалось всего пару месяцев. Трудно назвать меня образцовым пациентом.

— Таблетки нужно принимать некоторое время, они действуют не сразу.

— Да, так все говорят. Особенно папа, который, так сказать, на передней линии рядом со мной. Он очень расстроился, когда я остановилась. Но я-то была рада, что ко мне вернулась моя собственная голова, какая бы она ни была.

— Мне очень жаль.

— Понимаю. Если бы ты рассказал о Конни три месяца назад, я бы ответила: ла-ла-ла! А теперь тебе придется мириться с тем, что я снова способна чувствовать и думать.

— Я имею в виду, мне очень жаль, что ты страдала.

— Спасибо, детка. Прости меня за это.

Хотя депрессия в последнее время как будто распространилась повсеместно, Джоуи по-прежнему слегка тревожился из-за того, что обе женщины, которые любили его больше всего на свете, страдают душевно. Просто случайность? Или он действительно оказывает пагубное воздействие на женский рассудок? Джоуи решил, что депрессия Конни — это еще одна грань той огромной жизненной силы, которая ему всегда так нравилась в ней. В последний вечер в Сент-Поле, накануне возвращения в Вирджинию, он сидел и наблюдал, как Конни ощупывает кончиками пальцев собственную голову, как будто пытается добиться дополнительных ощущений от мозга. Она сказала, что постоянно плачет, потому что любые неприятные мысли, даже самые безобидные, мучительны для нее — и при этом, как назло, голова занята лишь неприятным. Она потеряла бейсболку с эмблемой Вирджинского университета, которую подарил ей Джоуи; была слишком занята войной с соседкой во время его второго визита в Мортон и даже не спросила, какую оценку он получил за свою большую работу по истории Америки; Кэрол однажды сказала: «Ты будешь больше нравиться молодым людям, если начнешь чаще улыбаться»; одна из маленьких сводных сестер, Сабрина, разрыдалась, когда Конни первый раз взяла ее на руки; она по глупости призналась Патти, что едет в Нью-Йорк повидаться с Джоуи; у нее были месячные накануне его отъезда в колледж; она писала такие глупости на открытках для Джессики в попытке помириться, но та ни разу не ответила; и так далее. Конни погрузилась в темные пучины печали и отвращения к самой себе, и в этих дебрях всякая мелочь обретала гигантские размеры. Джоуи никогда не достигал таких глубин, но депрессия необъяснимым образом привлекла его к Конни. Его даже возбудило то, что она начала рыдать, когда он попытался заняться с нею любовью на прощание. Рыдания перешли в истерику — девушка корчилась, металась и бранила себя. Конни в своем горе достигла опасной черты, она стояла на пороге самоубийства, и Джоуи не спал полночи, пытаясь отвлечь Конни от мыслей о том, какая она мерзкая, раз не может дать ему то, чего он хочет. Это было тяжело и мучительно, но тем не менее следующим вечером, возвращаясь в Нью-Йорк, Джоуи вдруг испугался, что будет, когда таблетки наконец возымеют эффект. Он вспомнил слова матери о том, что антидепрессанты убивают чувства. Конни без океана эмоций — не та Конни, которую он знает и желает.

Тем временем страна продолжала воевать, но война казалась странной — потери были только с одной стороны. Взять Ирак оказалось парой пустяков, точь-в-точь как он и надеялся. Кенни Бартлс присылал ликующие письма, утверждая, что Джоуи должен возглавить хлебопекарную компанию и взяться за дело как можно скорее. Джоуи упорно повторял, что он еще учится и не сможет приняться за работу вплоть до выпускных экзаменов. Джонатан, впрочем, был мрачнее обычного. Он думал только об иракских древностях, украденных мародерами из Национального музея.

— Небольшая оплошка, — сказал Джоуи. — Такое бывает, увы. Ты просто не хочешь признать, что все в целом идет хорошо.

— Признаю, когда найдут плутоний и ракеты, заряженные оспой, — ответил Джонатан. — Но их никогда не найдут, потому что все это чушь, чушь собачья, а люди, которые начали войну, — просто идиоты.

— Дубина, все говорят, что в Ираке есть оружие массового поражения. Даже «Нью-йоркер» об этом пишет. Папа даже хочет отказаться от подписки, так его это бесит. Мой папа, великий специалист по внешней политике.

— На сколько поспорим, что твой отец прав?

— Не знаю. На сто долларов.

— Договорились. — Джонатан протянул руку. — Сто баксов за то, что они не найдут никакого оружия до конца года.

Джоуи принял пари, а затем заволновался, что Джонатан прав. Не то чтобы он жалел ста долларов; у Кенни Бартлса ему предстояло зарабатывать восемь штук в месяц. Но Джонатан, помешанный на политических новостях, был настолько уверен в своей правоте, что Джоуи задумался: возможно, он каким-то образом упустил суть дела в разговорах со своими шефами из исследовательского центра и Кенни; не заметил, что они иронически подмигивают, когда говорят о причинах вторжения в Ирак, отличных от собственного или корпоративного обогащения. С точки зрения Джоуи, у исследовательского центра действительно имелись скрытые мотивы поддерживать вторжение — например, защита Израиля, который, в отличие от Соединенных Штатов, находился в пределах досягаемости любой, даже самой поганой боеголовки, построенной специалистами Саддама. Но Джоуи не сомневался, что неоконсерваторы серьезны хотя бы в своих опасениях за безопасность Израиля. Теперь же, в конце марта, эти люди размахивали руками и вели себя так, как будто вероятное наличие страшного оружия их совершенно не волновало. Джоуи, чья заинтересованность в войне подкреплялась материально (хотя он и утешался тем, что у начальства куда более возвышенные мотивы), ощутил, что его надули. Желания нажиться у него, впрочем, не убавилось, но зато он почувствовал себя подлее.

Неприятное настроение облегчило ему задачу обсудить с Дженной планы на лето. Джонатан, помимо прочего, ревновал к Кенни Бартлсу (он злился всякий раз, когда Джоуи разговаривал с Кенни по телефону), тогда как Дженна была буквально помешана на деньгах и была не прочь сорвать большой куш.

— Может быть, увидимся летом в Вашингтоне, — сказала она. — Я приеду из Нью-Йорка, и мы с тобой пойдем в ресторан, чтобы отпраздновать мою помолвку.

— Конечно, — ответил он. — Отлично проведем вечер.

— Должна предупредить, что я предпочитаю очень дорогие рестораны.

— А что скажет Ник, если я приглашу тебя на ужин?

— Чуть меньше утечет из его кошелька, подумаешь. Ему в голову не придет тебя бояться. Но вот что скажет твоя подружка?

— Она не из ревнивых.

— Ну да, ревность так безобразна. Ха-ха.

— То, чего она не знает, не сможет испортить ей настроение.

— Подозреваю, не знает она многого. Ведь так? Сколько раз ты изменял Конни?

— Пять.

— На четыре раза больше, чем я простила бы Нику, прежде чем отрезать ему яйца.

— Да, но если бы ты не знала, то и не обиделась бы, правда?

— Поверь, — сказала Дженна, — я бы узнала. В этом вся разница между мной и твоей подружкой. Я-то ревнива. Когда дело касается измены, я становлюсь дотошнее испанской инквизиции. Никакой пощады.

Интересно было это слушать, поскольку именно Дженна прошлой осенью убеждала Джоуи пользоваться теми случаями, которые подворачивались ему в университете, и, как ему казалось, именно Дженне он что-то доказывал, когда соглашался. Она учила его быть при встрече сдержанным с девушкой, чью постель он покинул четыре часа назад. «Не размякай, — наставляла она. — Они сами хотят, чтобы ты выражал равнодушие. Окажи им услугу. Делай вид, что никогда их в жизни не видел. Меньше всего девушкам хочется, чтобы ты слонялся вокруг или страдал от угрызений совести. Они же буквально молятся, чтобы ты их не смущал!» Несомненно, Дженна говорила, основываясь на личном опыте, но Джоуи не поверил, пока сам не попробовал, — и с тех пор его жизнь стала намного проще. Хотя он и не стал признаваться Конни в своих опрометчивых поступках, Джоуи искренне полагал, что она не стала бы возражать. (Зато ему приходилось таиться от Джонатана, у которого были прямо-таки средневековые представления о романтическом поведении и который яростно набрасывался на Джоуи всякий раз, когда слышал о «перепихе», как будто был старшим братом Конни или ее рыцарем-защитником. Джоуи клялся, что не притронулся к девушке и пальцем, но эта ложь звучала настолько нелепо, что он сам не мог удержаться от усмешки, и Джонатан обзывал его вруном и придурком, недостойным Конни.) Теперь Джоуи казалось, что Дженна с ее неустойчивыми критериями верности лжет ему точно так же, как и люди из исследовательского центра. Ради развлечения — чтобы досадить Конни — она делала то, что милитаристы творили ради денег. Но это отнюдь не отбило у Джоуи желания угостить девушку роскошным ужином — предварительно заработав денег в ВЧПИ.

Сидя в одиночестве в холодном маленьком офисе ВЧПИ в Александрии, Джоуи превращал сбивчивые сообщения Кенни из Багдада в убедительные отчеты о разумном использовании денег налогоплательщиков на благо иракских пекарей, которым отныне предстояло превратиться в свободных предпринимателей, вместо того чтобы ожидать подачек от Саддама. Используя свои исследования торговых сетей «Брэдмастерс» и «Хот-энд-красти», проделанные минувшим летом, Джоуи пытался создать привлекательный бизнес-план — образец, которому смогут следовать будущие предприниматели. Он разработал двухлетний план, способствующий подъему цен на хлеб в пределах справедливой рыночной стоимости, причем традиционные иракские лепешки должны были выступать в качестве «убыточного лидера», а дорогая выпечка и хорошо разрекламированный кофе — как основные источники прибыли. Он утверждал, что таким образом к 2005 году субсидии коалиции сведутся к нулю, притом без угрозы хлебного бунта. Все, что делал Джоуи, было как минимум предвзято и по большей части представляло полную чушь. Он не имел ни малейшего понятия о том, что представляет собой магазин в Басре, хотя и подозревал, что классическим стеклянным витринам «Брэдмастерс» скорее всего не место в городе, где взрываются автомобили, а летом стоит пятидесятиградусная жара. Но зато он, к собственному удовольствию, бегло владел пустопорожним языком современной коммерции, а Кенни уверил его, что главное — создать видимость кипучей деятельности и мгновенных результатов. «Распиши покрасивее, — сказал Кенни, — а потом мы уж изо всех сил постараемся наверстать. Джерри нужен свободный рынок немедленно, и мы должны это обеспечить». («Джерри» — это был Пол Бремер, их глава в Багдаде, которого Кенни, вероятно, в глаза не видел.) Бездельничая в офисе, особенно по выходным, Джоуи болтал с однокурсниками, которые проходили неоплачиваемую стажировку или продавали гамбургеры в родных городках, а потому смотрели на него с беспредельной завистью и поздравляли — как человека, которому досталась лучшая в мире подработка на лето. Джоуи считал это несомненным прогрессом — хоть 11 сентября и выбило юношу из колеи, но теперь его карьера вновь триумфально устремилась вверх.

Радость омрачало лишь то, что Дженна откладывала поездку в Вашингтон. Основной темой разговоров были ее опасения по поводу того, что она недостаточно нагрешила в юности, прежде чем всецело посвятить себя Нику. «В Дьюке я целый год спала с кем попало, но вряд ли это считается», — сказала она. В ее опасениях Джоуи мерещилось обещание, и потому он крайне смутился, когда Дженна, несмотря на неприкрытый флирт во время телефонных разговоров, дважды отказалась приехать и повидаться с ним. Еще сильнее он смутился, когда узнал от Джонатана, что она, не предупредив его, укатила к родителям в Маклин.

Четвертого июля, из вежливости нанеся родне визит, он снизошел до того, чтобы поделиться с отцом подробностями своей работы в ВЧПИ в надежде поразить его размерами зарплаты и масштабом обязанностей, но отец в ответ едва не отрекся от Джоуи. Всю жизнь их отношения были довольно холодными — ситуация по обоюдному согласию зашла в тупик. Но на сей раз отец отнюдь не удовлетворился очередной лекцией о том, как плохо быть высокомерным снобом. Он орал, что его тошнит от Джоуи, что он испытывает физическое отвращение при мысли о своем самовлюбленном отпрыске, который имеет дело с чудовищами, разоряющими страну ради личного обогащения. Патти, вместо того чтобы защитить сына, в страхе убежала наверх и заперлась в комнате. Джоуи знал, что на следующее утро она наверняка ему позвонит, пытаясь все уладить и внушая, что папа разозлился лишь из любви к нему. Но мать оказалась слишком труслива, чтобы вмешаться на месте, и Джоуи оставалось лишь скрестить руки на груди, сделать невозмутимое лицо, покачать головой и несколько раз попросить отца не критиковать вещи, в которых он не разбирается.

— В чем тут разбираться? — спросил тот. — Это война ради политики и выгоды. Точка.

— Если ты не любишь политику, — заметил Джоуи, — это не значит, что политики всегда неправы. Ты притворяешься, что все их поступки плохи, и надеешься, что у них ничего не получится только потому, что ненавидишь их политику. Ты даже слышать не хочешь о том, что делается много хорошего!

— Ничего хорошего не делается!

— Ну да. Мы живем в черно-белом мире. Мы злодеи, а ты ангел.

— Ты думаешь, Земля вращается только для того, чтобы твоим ровесникам на Ближнем Востоке отрывало головы и ноги, а ты зарабатывал на этом деньги? В твоем представлении таков идеальный порядок вещей?

— Конечно нет, папа. Может, на минутку перестанешь городить чушь? Людей убивают, потому что иракская экономика ни к черту не годится. Мы пытаемся ее исправить.

— Каким образом ты зарабатываешь восемь тысяч долларов в месяц? — поинтересовался отец. — Несомненно, ты считаешь себя очень умным, но, если неопытный девятнадцатилетний мальчишка получает такие деньги, здесь что-то не так. По-моему, дело попахивает коррупцией. Да-да, я говорю, что ты воняешь.

— О господи, папа. Как тебе угодно.

— Я знать не желаю, чем ты занят, мне от этого тошно. Можешь рассказывать матери, но меня, ради бога, избавь от подробностей.

Джоуи злобно улыбнулся, чтобы не заплакать. Он был уязвлен в самом дорогом — как будто они с отцом избрали политическую сферу лишь для того, чтобы ненавидеть друг друга, и единственным спасением был разрыв. Ничего не рассказывать отцу, не видеться с ним, разве что по крайней необходимости, — это, впрочем, порадовало Джоуи. Он даже не злился — всего лишь хотел позабыть об обиде. Он отправился на такси домой, в квартиру, которую мама помогла ему снять, и написал Конни и Дженне. Конни, видимо, легла спать пораньше, зато Дженна перезвонила ему за полночь. Она была не самым внимательным слушателем, но, во всяком случае, Четвертое июля прошло у нее достаточно неудачно и она заявила Джоуи, что мир несправедлив и справедливым никогда не будет, есть только победители и проигравшие и лично она, раз уж ей по несчастному стечению обстоятельств однажды суждено умереть, предпочитает побеждать и окружать себя победителями. Когда Джоуи напомнил, что она не позвонила ему из Маклина, Дженна сказала, что, с ее точки зрения, было бы «небезопасно» идти с ним в ресторан.

— Почему?

— Ты — что-то вроде моей дурной привычки, — сказала она. — Нужно держать ее под контролем. Не забывать о главном.

— Что-то не похоже, что вы с «главным» приятно проводите время.

— Мой «главный» чересчур занят. Он пытается спихнуть своего босса. Вот что такое их жизнь — они пытаются сожрать друг друга живьем. Как ни странно, никто не против. Но, к сожалению, на это уходит слишком много времени. А девушки любят, чтобы их развлекали, особенно в первое лето после колледжа.

— Ну так приезжай сюда, — сказал Джоуи. — Я охотно буду тебя развлекать.

— Не сомневаюсь. Но у моего шефа в будущем месяце невпроворот дел в Хэмптонсе, и я ему нужна как секретарь. Очень жаль, что тебе самому приходится столько работать, иначе я непременно тебя во что-нибудь втянула бы.

Джоуи уже потерял счет отмененным встречам и уклончивым обещаниям, которые давала Дженна со времен знакомства. Развлечения, которые она сулила, так и оставались мечтами, и Джоуи никак не мог понять, зачем она продолжает что-то обещать. Иногда ему казалось, что, возможно, дело в постоянном соперничестве с братом. Или в том, что Джоуи — еврей и нравится ее отцу, единственному человеку, на которого Дженна никогда не нападала. Или она восхищалась его романом с Конни и царственно наслаждалась теми обрывками личной информации, которые Джоуи складывал к ее стопам. Или же Дженна искренне была в него влюблена и хотела посмотреть, каким он станет, когда повзрослеет, и сколько денег будет зарабатывать. Или же все вышеперечисленное. Джонатан утверждал, что его сестра — сплошная проблема, избалованная девчонка, у которой моральных правил меньше, чем у моллюска, но Джоуи полагал, что способен разглядеть в Дженне нечто большее. Он отказывался верить, что женщина, обладающая такой красотой и властью, не имеет никакого понятия о том, как распорядиться этим богатством.

На следующий день он рассказал Конни о ссоре с отцом; она не стала уточнять, но перешла сразу к делу и сказала Джоуи, что очень сожалеет. Конни снова начала работать официанткой и, казалось, была готова прождать все лето, чтобы встретиться с ним вновь. Кенни Бартлс обещал дать ему в конце августа две недели оплачиваемого отпуска, если до тех пор он согласится работать по выходным. Джоуи не хотел, чтобы Конни была рядом и усложняла ситуацию в том случае, если Дженна приедет в Вашингтон; он сомневался, что ему удастся на один, два, а то и три вечера ускользнуть из дома, не соврав при этом Конни, а откровенную ложь он старался сводить к минимуму.

Спокойствие, с которым Конни приняла отсрочку, Джоуи списал на действие таблеток. Но однажды вечером, во время обычного телефонного разговора — Джоуи попивал пиво, сидя дома, — Конни вдруг замолчала надолго, а потом сказала: «Малыш, я хочу кое-что тебе рассказать». Сначала она сообщила, что перестала принимать таблетки. А потом добавила, что сделала это, поскольку спала с менеджером ресторана и отсутствие оргазма ей надоело. Конни созналась с необычным хладнокровием, как будто говорила о другом человеке — о какой-то девушке, чьи поступки были достойны сожаления, но тем не менее вполне понятны. У менеджера, по ее словам, были жена и двое детей-подростков.

— Я подумала, что ты должен знать, — сказала Конни. — Я прекращу, если захочешь.

Джоуи дрожал. Буквально трясся. Дверь, которая, по его мнению, была надежно заперта, оказалась широко распахнутой. Дверь, в которую он мог спастись бегством.

— А ты сама хочешь с ним порвать? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Мне, в общем, нравится, но только из-за секса. Я ничего к нему не чувствую. Я люблю только тебя.

— О господи. Мне надо подумать.

— Я знаю, что поступила очень плохо, Джоуи. Нужно было рассказать тебе сразу, как только это случилось. Но сначала… просто было приятно, что кто-то мной заинтересовался. Ты помнишь, сколько раз мы с тобой занимались любовью с прошлого октября?

— Да.

— Два раза. А если считать то время, когда я была больна, то ни одного. Это неправильно.

— Знаю.

— Мы любим друг друга, но совсем не видимся. Разве ты не скучаешь?

— Скучаю.

— Ты спишь с другими женщинами? Это тебе помогает?

— Да. Несколько раз я спал с другими. Но не более чем по разу с каждой.

— Я не сомневалась, что ты с кем-то спал, но не хотела спрашивать. Не хотела, чтоб ты чувствовал себя на привязи. Но сама я изменила не поэтому. Я переспала с другим, потому что мне одиноко. Очень одиноко, Джоуи. Я умираю от тоски. Я одинока, потому что люблю тебя, а ты далеко. Я занималась сексом с другим, потому что люблю тебя. Конечно, это звучит дико и мерзко, но я не вру.

— Я верю, — сказал Джоуи. Он действительно верил. Но боль, которую он испытывал, как будто не имела ничего общего ни с его верой, ни с ее словами. Сама мысль о том, что милая, ласковая Конни переспала с каким-то пожилым уродом — о том, что она неоднократно снимала джинсы и расставляла ноги для другого мужчины, — облеклась в слова лишь на то время, какое понадобилось ей, чтобы об этом сказать, а ему — выслушать. Затем эта мысль просто поселилась в нем, вне досягаемости для слов, как будто он проглотил что-то острое. Джоуи, разумеется, понимал, что Конни, скорее всего, думает о своем сволочном менеджере не больше, чем сам он думает о тех девушках — как правило, подвыпивших или вдребезги пьяных, — в чьих надушенных постелях он оказывался в минувшем году, но рассуждения о причинах не могли утишить боль. Все равно что кричать «стой!» несущемуся автобусу. Боль была невероятная. Но в то же время в ней было что-то до жути приятное и тонизирующее, напоминающее Джоуи о том, что он живой. И о том, что в мире он не один.

— Скажи что-нибудь, малыш, — попросила Конни.

— Когда у вас с ним началось?

— Не помню… месяца три назад.

— Почему бы тебе не продолжить в том же духе, — сказал Джоуи. — Давай заведи от него ребенка. Посмотрим, что он тогда запоет.

Он самым подлым образом намекнул на Кэрол, но в ответ Конни с подкупающей искренностью спросила:

— Ты бы именно этого и хотел?

— Не знаю, чего я хочу.

— Но я-то не хочу. Я мечтаю быть с тобой.

— Ну да. И поэтому ты три месяца трахаешься с другим.

От этих слов всякая девушка должна была бы заплакать и попросить прощения — или, наоборот, ответить резкостью, — но Конни не была обычным человеком.

— Да, — сказала она. — Ты прав. Я должна была рассказать тебе, как только это случилось в первый раз, а затем прекратить. Но мне показалось, что согрешить дважды немногим хуже, чем единожды. Ну и так далее — в третий раз, в четвертый… А потом я решила бросить таблетки, потому что глупо заниматься сексом, когда ничего не чувствуешь. Ну и вроде как начала счет сначала.

— Теперь к тебе вернулись ощущения, и это прекрасно.

— Да, так лучше. Ты — единственный, кого я люблю, но по крайней мере нервы у меня ожили.

— Тогда зачем ты сейчас призналась? Почему не подождала еще месяц? Четыре месяца — немногим хуже, чем три.

— На самом деле я и хотела подождать четыре месяца, — ответила Конни. — Я подумала, что расскажу тебе, когда приеду, и мы вместе придумаем, как сделать так, чтобы чаще встречаться, чтобы больше не изменять друг другу. Я до сих пор этого хочу. Но вчера у меня снова начались неприятные мысли, и я решила, что лучше рассказать сейчас.

— У тебя депрессия? Доктор знает, что ты перестала пить таблетки?

— Знает. А Кэрол — нет. Она, кажется, уверена, что лекарства помогут нам наладить отношения. Она думает, таблетки решат проблему раз и навсегда. Каждый вечер я беру из пузырька одну таблетку и прячу в шкаф. На тот случай, если Кэрол пересчитывает их, когда я на работе.

— Может быть, лучше их все-таки принимать?

— Я так и сделаю, если мы еще долго не увидимся. Но на тот случай, если мы встретимся, я хочу все чувствовать. Сомневаюсь, что таблетки мне понадобятся, если мы будем видеться чаще. Я понимаю, что это звучит как угроза, но на самом деле я не пытаюсь на тебя повлиять. Сам решай, встречаться со мной или нет. Я понимаю, что поступила плохо.

— Ты сожалеешь?

— Наверное, я должна бы сказать «да», но, честное слово, не знаю. А ты сожалеешь, что спал с другими?

— Нет. Не особенно.

— И я тоже, малыш. Точь-в-точь как ты. Надеюсь, ты будешь об этом помнить и позволишь мне увидеться с тобой.

Признание Конни был последним — и лучшим — шансом получить свободу, сохранив чистую совесть. Он мог бы с легкостью бросить ее, если бы достаточно разозлился. Положив трубку, Джоуи выпил бутылку виски, от которого обычно держался подальше, а потом отправился бродить по тусклым улицам квартала, наслаждаясь нестерпимой летней жарой и дружным ревом кондиционеров. В кармане брюк у него лежали монетки, которые он начал, по две-три штуки за раз, бросать наземь. Джоуи расшвырял их все, пенни своей невинности, четвертаки независимости. Он хотел освободиться. Освободиться. Ему некому было рассказать о своей боли — уж точно не родителям, но и не Джонатану, из опасения, что тот станет хуже думать о Конни. И уж конечно не Дженне, которая не понимает, что такое любовь. И не друзьям по университету — они все как один считали девушек преградой на пути к удовольствиям, которым были намерены предаваться в течение следующих десяти лет. Джоуи был совершенно один — и сам не понимал, как до этого дошло. Каким образом проблема по имени Конни сделалась центром его жизни? Он сходил с ума оттого, что так подробно чувствовал то же, что чувствовала она, оттого, что слишком хорошо ее понимал — и не мог вообразить ее жизни без него. Каждый раз, когда представлялась возможность порвать с ней, весь эгоизм Джоуи куда-то девался. Сознание словно переключалось на другой механизм, другую логику — и Джоуи начинал думать за них обоих.

Целую неделю Конни ему не звонила, потом прошла еще неделя. Джоуи впервые с особой остротой осознал старшинство возлюбленной. Ей исполнился двадцать один год — она официально достигла совершеннолетия. Интересная женщина, способная привлечь женатого мужчину. Страдая от ревности, Джоуи внезапно счел себя счастливчиком — парнем, которого Конни одарила своей страстью. В его воображении она приобретала какие-то фантастические черты. Он и раньше смутно сознавал, что их связь необычна, похожа на волшебную сказку, но лишь теперь вполне оценил, насколько полагается на Конни. Первые несколько дней Джоуи убеждал себя, что наказывает ее, не звоня, но потом понял, что наказан он сам. Он ждал в надежде, что Конни отыщет в океане чувств капельку милосердия и прекратит бойкот.

Тем временем мать сообщила Джоуи, что больше не будет посылать ему каждый месяц по пятьсот долларов.

— Папа поставил точку, — сказала она с пугающей бодростью. — Надеюсь по крайней мере, тебе была польза от этих денег, пока ты их получал.

Джоуи испытал несомненное облегчение при мысли о том, что больше не нужно потворствовать желанию Патти поддерживать сына и вести долгие телефонные разговоры; также он обрадовался, что можно больше не лгать штату насчет финансовой помощи от родителей. Но он уже привык полагаться на ежемесячные выплаты, чтобы сводить концы с концами, и теперь сожалел, что летом так часто ездил на такси и заказывал еду на дом. Джоуи ненавидел отца и чувствовал, что мать его предала. Патти неоднократно жаловалась сыну на свой неудачный брак, но тем не менее всегда вставала на сторону мужа.

А потом позвонила тетя Эбигейл и предложила Джоуи пожить в конце августа у нее. В течение полутора лет она регулярно приглашала его на представления, которые устраивала в маленьких нью-йоркских клубах со странными названиями, и каждые несколько месяцев звонила племяннику, чтобы произнести очередной самооправдательный монолог. Если Джоуи не брал трубку, Эбигейл не оставляла сообщения, а просто продолжала названивать, пока он не отвечал. У него сложилось впечатление, что тетушка просто обзванивает всех подряд, пока кто-нибудь наконец не откликнется. Джоуи крайне неприятно было думать о том, кто еще может быть в этом списке, принимая во внимание непрочность их связи.

— Я решила сделать самой себе подарок и отдохнуть у моря, — сказала тетя Эбигейл. — Бедный Тигра умер от рака, хотя я потратила уйму денег на лечение, и Пятачок остался совсем один.

Хотя Джоуи мучился угрызениями совести из-за флирта с Дженной и все возрастающего сознания собственной неверности, но тем не менее он принял предложение. Если не будет вестей от Конни, то он сможет утешиться, заглянув к Дженне и пригласив ее на ужин.

А потом позвонил Кенни Бартлс и сообщил, что продает ВЧПИ и все контракты какому-то своему другу во Флориде. Точнее, уже продал.

— Майк позвонит утром, — сказал он. — Я сказал ему, что придется оставить тебя на месте до пятнадцатого августа. Не хочу суеты. Тут нарисовалась добыча побольше…

— Да?

— «Эл-би-ай» намерена заключить со мной субдоговор на поставку тяжелых грузовиков. Работа не пыльная — и более хлебная, чем наш хлебушек, если понимаешь, о чем я. Проще начать, проще кончить, никакой возни с квартальными отчетами. Я присылаю грузовики, мне выписывают чек. Точка.

— Поздравляю.

— Да, в том-то вся и штука, — сказал Кенни. — Я не отказался бы и дальше пользоваться твоими услугами в Вашингтоне. Мне нужен партнер, который мог бы вложиться в дело вместе со мной и возместить небольшой дефицит. Если ты не прочь поработать, можешь принять участие.

— Отличная идея, — ответил Джоуи. — Но я должен вернуться к учебе. И у меня нет денег, чтобы делать вложения.

— Ну ладно. Как хочешь. Дело твое. Но как насчет небольшой помощи? Судя по спецификации, польские «А-10» — самое оно. Их уже сняли с производства, но они сотнями стоят на военных базах в Венгрии и Болгарии. И где-то в Южной Америке, но мне от этого не легче. Я хочу нанять в Восточной Европе шоферов и перегнать грузовики через Турцию в Киркук. Бог знает сколько времени потрачу, а у меня еще девятисоттысячный контракт на запчасти. Не смог бы ты этим заняться — на условиях субконтракта?

— Я не разбираюсь в автомобильных запчастях.

— Я тоже. Но в свое время этих «А-10» выпустили тысяч двадцать, так что запчастей должна быть уйма. Все, что нужно сделать, — найти их, собрать и прислать. Вложишь триста штук долларов — через полгода получишь девятьсот. По-моему, неплохой кусок, учитывая обстоятельства. И у меня такое ощущение, что это минимум. Никто не пикнет. Как по-твоему, тебе удастся раздобыть триста тысяч долларов?

— Мне с трудом удается раздобыть денег на обед, — признал Джоуи. — Не говоря уже о плате за обучение и так далее.

— Да, да, но на самом деле нужно только пятьдесят штук. Пятьдесят тысяч долларов и подписанный контракт на руках — на таких условиях любой американский банк выдаст тебе в долг остальное. И почти всю работу можно делать через интернет, не выходя из комнаты. По-моему, это лучше, чем стоять за конвейером, э?

Джоуи попросил некоторое время на раздумья. Несмотря на частые разъезды на такси и заказы еды на дом, он сберег тысячу долларов на предстоящий год, и еще восемь тысяч лежали на карточке. Быстрый поиск в интернете выявил огромное количество банков, предлагающих выгодный заем при минимуме гарантий. Когда он набрал в Google «запчасти А-10», то также получил множество информации. Джоуи понимал, что Кенни не предложил бы ему подобный контракт, если бы найти пресловутые запчасти действительно было легко, но тот, во всяком случае, выполнил все свои обещания касательно ВЧПИ, и Джоуи не мог удержаться от мыслей о том, как будет приятно получить полмиллиона на совершеннолетие. То есть через год. Повинуясь порыву, от радости и в кои-то веки не будучи занят исключительно личными проблемами, он нарушил молчание и позвонил Конни, чтобы узнать ее мнение. Впоследствии Джоуи упрекал себя за то, что в глубине души рассчитывал и на ее сбережения, которыми теперь она имела полное право распоряжаться, но на момент звонка юноше казалось, что его мотивы совершенно невинны и ничуть не эгоистичны.

— О господи, малыш, — сказала Конни. — А я уже начала думать, что ты никогда не позвонишь.

— У меня много дел.

— Я знаю. Знаю. Но я уже решила, что не нужно было ничего тебе рассказывать. Ты меня простишь?

— Возможно.

— О! Это намного лучше, чем «нет».

— Я тебя прощу, — сказал он. — Ты все еще хочешь приехать в гости?

— Сам знаешь, что хочу. Больше всего на свете.

Конни говорила вовсе не как независимая взрослая женщина — чего Джоуи ожидал, — и внутренний голос заставил его слегка сбавить темп и спросить себя, вправду ли он хочет воссоединения. Внутренний голос предостерегал Джоуи: страх потерять Конни и действительное желание ее вернуть — это разные вещи. Но ему хотелось скорее сменить тему и, не погружаясь в абстрактные рассуждения о чувствах, спросить, что она думает о предложении Бартлса.

— О боже, Джоуи, — сказала Конни, когда он все объяснил, — обязательно соглашайся. Я тебе помогу.

— Как?

— Дам денег, — сказала она, как будто это было нечто само собой разумеющееся. — У меня на счету больше пятидесяти тысяч.

При одном упоминании этой цифры он испытал сексуальное возбуждение и вспомнил начало их романа на Барьер-стрит, когда он только-только перешел в старшую школу. Оба потеряли невинность под пение U2, их любимой группы (особенно Конни). Это был альбом Achtung Baby, и его первая песня, в которой Боно заявлял, что готов ко всему, в том числе к сексу, стала их серенадой — в честь друг друга и капиталистической идеологии. Эта песня позволила Джоуи ощутить себя готовым к любви и к взрослению — он стал зарабатывать настоящие деньги, продавая часы в католической школе, где училась Конни. Они сделались партнерами в полном смысле слова: он был предпринимателем и производителем, а она — надежным поставщиком и на удивление талантливой продавщицей. Пока монахини не прикрыли их предприятие, Конни выказала себя настоящим мастером «мягкой» продажи — ее холодная отстраненность служила для одноклассниц лучшей рекламой. Все обитатели Барьер-стрит, включая мать, принимали сдержанность Конни за глупость и заторможенность. Лишь Джоуи, ставший для нее своим, разглядел в девушке потенциал — и теперь это казалось основой их совместной жизни. Он помогал Конни, побуждал ее к тому, чтобы превосходить ожидания, запутывать окружающих и в первую очередь — его мать, которая недооценивала скрытые активы Конни. Вот на чем зиждилась вера Джоуи в свой успех на деловом поприще — на способности видеть истинную цену, замечать потенциал там, где его не видели другие. И это же качество лежало в основе его любви к Конни. Она была тайны полна![84] Они занимались любовью, лежа на грудах двадцатидолларовых банкнот, которые она приносила домой из школы.

— Тебе понадобятся деньги, чтобы вернуться в колледж, — тем не менее сказал Джоуи.

— Я могу сделать это и позже, — ответила Конни. — Сейчас ты нуждаешься в средствах, и я могу их дать. Вернешь потом.

— Верну в двойном объеме. Хватит, чтобы заплатить за четыре года обучения.

— Если захочешь — пожалуйста, — сказала она. — Но вовсе не обязательно.

Они решили встретиться, чтобы отпраздновать его двадцатый день рождения в Нью-Йорке — там, где они провели самые счастливые недели жизни со времен отъезда Джоуи из Сент-Пола. На следующее утро он позвонил Кенни и сказал, что готов вступить в дело. Новый комплект иракских контрактов будет лишь в ноябре, ответил тот, так что Джоуи может спокойно учиться и держать денежки наготове.

Заранее чувствуя себя богачом, Джоуи купил дорогой билет на экспресс в Нью-Йорк и стодолларовую бутылку шампанского по пути к дому Эбигейл. У нее стало еще теснее, чем прежде, и Джоуи с радостью распрощался с тетушкой и на такси отправился в аэропорт Ла-Гуардиа встречать Конни (он настоял на том, чтобы она летела, а не ехала автобусом). Весь город — полуголые из-за августовской жары пешеходы, кирпичные стены и полинявшие мосты — действовал на него точно афродизиак. Идя навстречу своей девушке, которая изменила ему с другим, но теперь стремительно возвращалась в его жизнь, как магнит, притянутый другим магнитом, Джоуи ощущал себя королем. Когда он увидел, как Конни спускается по трапу, увертываясь от столкновений, — как будто слишком занятая своими мыслями, чтобы смотреть по сторонам, — он подумал, что богат не только деньгами. Джоуи обладал возможностями, жизненной энергией, удачей, разделенной любовью. Конни заметила его и закивала, заранее соглашаясь с чем-то, что он еще не сказал, — в ее лице были радость и удивление.

— Да, да, да, — порывисто сказала она, выпуская ручку чемодана и обнимая Джоуи. — Да.

— Да? — уточнил он, смеясь.

— Да!

Даже не поцеловавшись, они побежали за багажом, а потом на стоянку такси, где словно по волшебству не оказалось ни единого человека. Сидя в машине, Конни сняла пропотевший кардиган, устроилась на коленях у Джоуи и принялась плакать, как будто была близка к оргазму или у нее начались схватки. Ее тело казалось на ощупь совершенно новым и незнакомым. Конни действительно сделалась менее угловатой и более женственной — но по большей части Джоуи просто мерещилось, что Конни стала другой. Он был невероятно благодарен ей за неверность. Так благодарен, что, с его точки зрения, лишь предложение руки и сердца могло по заслугам ее вознаградить. Он готов был сделать его прямо сейчас, в такси, если бы не заметил странных отметин у нее на левом предплечье. Прямые параллельные порезы на нежной коже, каждый около двух дюймов в длину, один — ближе к локтю — уже заживший и почти неразличимый, другие — на запястье — еще свежие.

— Ну да, — сказала Конни, вытирая слезы и удивленно рассматривая шрамы. — Я это сделала. Но сейчас все в порядке.

Он спросил, что случилось, хотя знал ответ. Она поцеловала Джоуи в лоб, в щеку, в губы и серьезно взглянула в глаза:

— Не пугайся, детка. Я сделала это, чтобы наказать себя.

— О господи.

— Джоуи, послушай. Послушай меня. Я была очень осторожна и протирала лезвие спиртом. Один порез за каждый вечер, когда ты не звонил. На третий день я сделала сразу три, а потом — каждый раз по одному. И перестала, как только ты позвонил.

— А если бы я не позвонил? Что бы ты сделала? Перерезала вены?

— Нет. Я не собиралась кончать с собой. Я делала это как раз с обратной целью. Чтобы немного пострадать. Ты понимаешь?

— Ты уверена, что не хотела кончать с собой?

— Я бы никогда не причинила тебе такую боль. Ни за что.

Он коснулся шрамов кончиками пальцев, а потом прижал к глазам правое — нетронутое — запястье Конни. Он был рад, что она причинила себе боль ради него, и ничего не мог поделать с собой. Конни жила загадочной жизнью, но Джоуи видел в этом несомненный смысл. Где-то в глубине его памяти Боно продолжал петь о том, что все в порядке. Все в порядке.

— Знаешь, что самое невероятное? — спросила Конни. — Я остановилась на пятнадцатом. Именно столько раз я тебе изменила. Ты позвонил вовремя, это было что-то вроде знака свыше. И вот еще… — Из заднего кармана джинсов она достала сложенный банковский чек. Он еще хранил изгиб ее тела и был пропитан потом ее ягодиц. — У меня на счету пятьдесят одна тысяча. Ты сказал, что примерно столько тебе и нужно. По-моему, это тоже знак свыше.

Джоуи развернул чек, на котором значилось: «Уплатить Джозефу Р. Берглунду» и стояла сумма — «50 000 долларов». Он не был суеверен, но знаки свыше и впрямь впечатляли. Именно такого рода приметы внушают людям мысль убить президента или выброситься из окна. На сей же раз внутренний голос свыше настоятельно приказывал: «Поженитесь».

На внешней полосе Гранд-Сентрал стояла огромная пробка, но по внутренней машины двигались быстро, неподалеку показалось такси, и это тоже был знак свыше — им не пришлось ждать в очереди. Еще один знак: завтра у Джоуи был день рождения. Он совершенно забыл о том состоянии, в котором находился всего час назад, по дороге в аэропорт. Существовало только настоящее, с Конни, и если раньше они лишь ночью, в спальне или ином замкнутом пространстве, оказывались в мире на двоих, теперь это произошло при свете дня, в городской дымке. Джоуи держал Конни в объятиях, банковский чек лежал у нее на потной груди, между влажными бретельками майки, одна рука была плотно прижата к груди, как будто Конни сцеживала молоко. Взрослый запах ее подмышек опьянял Джоуи — он вдыхал его и чувствовал, что буквально мечтает о нем.

— Спасибо, что спала с другим, — пробормотал он.

— Мне пришлось нелегко.

— Знаю.

— То есть, с одной стороны, было легко. Но с другой — почти невозможно. Понимаешь?

— Абсолютно.

— Тебе тоже было трудно, когда ты с кем-то спал?

— Честно говоря, нет.

— Потому что ты парень. Я знаю, каково это, Джоуи. Ты мне веришь?

— Да.

— Значит, все будет в порядке.

В течение следующих десяти дней они жили как в раю. Впоследствии, конечно, Джоуи понял, что первые, насыщенные игрой гормонов дни после долгого воздержания были отнюдь не идеальным временем для принятия серьезных решений насчет своего будущего. Он сознавал, что следовало бы написать долговое обязательство с указанием сроков выплат, основной суммы и процентов, вместо того чтобы пытаться отблагодарить Конни за ее чудовищно щедрый подарок, сделав предложение руки и сердца. Джоуи понимал, что, если разлучится с нею хотя бы на час, чтобы погулять в одиночестве и поговорить с Джонатаном, он, скорее всего, обретет необходимую ясность мышления и взглянет на ситуацию со стороны. Он понимал, что решения, принятые после соития, обычно разумнее принятых перед ним. Впрочем, на тот момент никакого «после» не было — было только перед, и еще раз перед, и еще, и еще. Они так жаждали друг друга, что продолжали днями и ночами, с упорством автомата. Новые грани наслаждений и ощущение взрослой серьезности, внушенное им совместной деловой авантюрой, а также болезнью и неверностью Конни, заставило обоих позабыть о предыдущих радостях — в сравнении с настоящим они казались детскими и наивными. Наслаждение было столь велико, а потребность в нем — такой безграничной, что, когда на третье утро вожделение ненадолго ослабло, Джоуи потянул за первую же ниточку, которая подвернулась под руку, лишь бы продлить радость. Он сказал:

— Мы должны пожениться.

— Я тоже так подумала, — ответила Конни. — Ты хочешь, чтобы мы сделали это сейчас?

— То есть сегодня?

— Да.

— Если не ошибаюсь, есть какой-то период ожидания. Может быть, придется сдать кровь.

— Ну так давай это сделаем. Ты хочешь?

Сердце у Джоуи бешено гнало кровь к промежности.

— Да!

Но сначала они занялись любовью, радуясь мысли о том, что придется сдавать кровь. Потом еще раз — когда узнали, что это не обязательно. Потом они отправились на Шестую авеню, точно пьяные или убийцы, захваченные с поличным, не задумываясь о том, что подумают окружающие. Конни — без лифчика и растрепанная — привлекала мужские взгляды, а Джоуи с бурлящими в крови тестостеронами находился в состоянии блаженного безрассудства. Если бы кто-нибудь сейчас задел его, он бы ринулся в драку исключительно от радости. Он предпринял шаг, который нужно было предпринять. Шаг, которого Джоуи ждал с того самого дня, когда родители сказали «нет». Прогулка с Конни длиной в пятьдесят кварталов в жарком лабиринте гудящих такси и вонючих переулков казалась длиной в целую жизнь.

Они вошли в безлюдный ювелирный магазин на Сорок седьмой улице и попросили два золотых кольца, которые можно было бы забрать немедленно. Ювелир в полном хасидском облачении — ермолка, пейсы, филактерии, черный жилет — посмотрел сначала на Джоуи, чья белая футболка была забрызгана горчицей от купленного по пути хот-дога, а потом на Конни, которая раскраснелась от жары и от непрерывных поцелуев.

— Вы собираетесь пожениться?

Оба кивнули, не смея сказать «да» вслух.

— Мазлтов, — произнес ювелир, открывая ящички. — У меня есть кольца любых размеров.

Откуда-то издалека, сквозь крошечную брешь в плотной броне безумия, к Джоуи просочилось легкое сожаление по поводу Дженны. Не то чтобы он ее по-настоящему желал (желание вернулось потом, когда он остался один и вновь обрел рассудок), но Джоуи думал о ней как о жене-еврейке, которой у него никогда уже не будет. Как о женщине, для которой может быть действительно важен тот факт, что он — еврей. Он уже давно перестал придавать значение собственному еврейству, но, увидев ювелира с его поношенными атрибутами религии меньшинства, Джоуи вдруг подумал, что предает евреев, женясь на гойке. Хотя Дженна во многих отношениях не отличалась высокими моральными установками, она тем не менее оставалась еврейкой, с прабабушками и прадедушками, которые погибли в концентрационных лагерях, и это очеловечивало ее, делало неземную красоту менее пугающей, и Джоуи жалел, что подвел Дженну. Что интересно, он чувствовал это лишь по отношению к ней, а не к Джонатану, который для Джоуи был вполне человеком: ему не требовалось быть евреем, чтобы очеловечиться.

— Что скажешь? — спросила Конни, разглядывая разложенные на бархате кольца.

— Не знаю, — сказал он сквозь дымку легкого сожаления. — Они все красивые.

— Берите, примеряйте, пробуйте, — сказал ювелир. — Золота от этого не убудет.

Конни повернулась к Джоуи и взглянула ему в глаза:

— Ты уверен, что хочешь?

— Да. А ты?

— Тоже. Если ты хочешь.

Ювелир отошел от прилавка и занялся другими делами. Джоуи, разглядывая себя в глазах Конни, вдруг заметил на своем лице мучительную неуверенность и страшно разозлился. Буквально все сомневались в Конни, и она так нуждалась в том, чтобы хотя бы он не колебался. И он решился.

— Разумеется, хочу, — сказал он. — Давай-ка посмотрим вот эти.

Когда они выбрали кольцо, Джоуи попытался поторговаться, зная, что так принято, но ювелир с досадой взглянул на него, как бы говоря: «Ты женишься на такой девушке и торгуешься со мной из-за пятидесяти долларов?»

Выйдя из магазина с кольцами в кармане, Джоуи столкнулся со своим старым приятелем Кейси.

— Здорово, — сказал тот. — Вы что тут делаете?

Он был в костюме-тройке и уже начал лысеть. Они давно не общались, но Джоуи слышал, что Кейси летом подрабатывал в отцовской юридической фирме. Встреча с ним показалась очередным знаком свыше, хотя Джоуи не вполне понимал, хорошим или дурным. Он сказал:

— Ты ведь помнишь Конни?

— Привет, Кейси, — отозвалась та, гневно блестя глазами.

— А. Ну да. Привет, — ответил Кейси. — Но какого хрена, старик? Я думал, ты в Вашингтоне.

— У меня отпуск.

— Старик, а чего ж ты мне не позвонил? Я и не знал. Что вы вообще тут делаете? Покупаете обручальные кольца?

— Ха-ха, как смешно, — сказал Джоуи. — А ты что тут делаешь?

Кейси выудил из жилетного кармана часы на цепочке.

— Круто, а? Это дедушкины. Их почистили и починили.

— Очень красивые, — сказала Конни и нагнулась, чтобы посмотреть. Кейси изобразил на лице комическую тревогу и вопросительно взглянул на Джоуи. Из широкого арсенала ответов, допустимых в мужском разговоре, Джоуи предпочел глуповатую ухмылку, которая гласит о прекрасном сексе, досадных требованиях подружки, ее любви к побрякушкам, ну и так далее. Кейси взглядом знатока быстро окинул обнаженные плечи Конни и рассудительно кивнул. Обмен безмолвными репликами занял четыре секунды, и Джоуи с облегчением подумал, как легко даже в такие минуты казаться Кейси собратом по разуму — если не валить все в кучу. Это вполне соответствовало его намерениям вести обычную жизнь в колледже.

— Старик, тебе не жарко в костюме? — спросил он.

— Я настоящий южанин, — гордо отозвался Кейси. — Мы не потеем, как вы, ребята из Миннесоты.

— А мне нравится потеть летом, — вмешалась Конни.

Кейси, казалось, решил, что это чересчур сильно сказано. Он спрятал часы в карман и посмотрел в сторону.

— Короче, — сказал он. — Если однажды соберетесь в бар или еще куда, позвоните.

Когда они вновь остались одни в потоке прохожих — настал час пик, — Конни спросила у Джоуи: может быть, она что-то сказала не так?

— Я тебя смутила?

— Нет, — ответил он. — Кейси просто придурок. На улице тридцать градусов жары, а он нарядился в теплый костюм. Придурок и зазнайка с дурацкими часами. Точь-в-точь его отец.

— Мне просто не следует открывать рот.

— Не переживай.

— Ты стесняешься того, что женишься?

— Нет.

— А по-моему, да. Но я тебя не виню. Я просто не хочу смущать тебя в присутствии друзей.

— Ты меня вовсе не смущаешь, — сердито сказал Джоуи. — У большинства моих друзей даже нет постоянных девушек. Поэтому мое положение… немного странно.

Он с полным правом мог бы ожидать небольшой ссоры, попытки отстраниться, обидеться, упрекнуть его или выудить из него более решительное подтверждение намерения жениться. Но Конни была не из тех, кто ссорится. Сомнения, подозрения, ревность, собственнические инстинкты, паранойя никогда ее не посещали. То ли эти чувства действительно ей незнакомы, то ли их подавлял некий мощный животный инстинкт — Джоуи не мог понять. Чем ближе он сходился с Конни, тем сильнее ощущал, что не знает о ней буквально ничего. Она признавала лишь то, что находилось прямо перед глазами, делала то, что делала, откликалась на то, что он говорил, и, казалось, ее совершенно не волновали вещи, происходящие вне поля зрения. Джоуи не давали покоя слова Патти о том, что брак не обходится без ссор. Он как будто женился на Конни лишь затем, чтобы проверить, начнут ли они наконец ссориться. То есть чтобы постичь ее. Но когда они таки поженились — на следующий день, — ничего не изменилось. Сидя в такси по пути домой, она взяла его под руку, на которой теперь красовалось кольцо, и положила голову на плечо. Вряд ли Конни испытывала особенное удовлетворение, потому что была вполне довольна и раньше. Скорее, это было безмолвное признание факта, неизбежное соучастие в преступлении. Когда неделю спустя Джоуи встретил Кейси в Шарлотсвилле, ни один из них даже не вспомнил о Конни.

Обручальное кольцо по-прежнему лежало в животе у Джоуи, когда он пробрался через бурное и потное море туристов в международном аэропорту Майами и увидел Дженну — в прохладном и спокойном зале бизнес-класса. На ней были темные очки, а вдобавок — надежная защита в виде плеера и свежего выпуска «Конде Наст трэвелер». Она оглядела Джоуи с головы до ног, словно заказчик, который хочет удостовериться, что купленный товар доставлен в целости и сохранности, затем убрала с соседнего сиденья сумку и, как ему показалось, с неохотой вытащила из ушей наушники. Джоуи сел, беспомощно улыбаясь от предвкушения совместного путешествия. Он никогда еще не летал бизнес-классом.

— Что? — спросила Дженна.

— Ничего. Просто улыбаюсь.

— А я подумала, что у меня лицо грязное, ну или что-нибудь такое.

Несколько сидевших поблизости мужчин сердито посмотрели на него. Джоуи заставил себя взглянуть на каждого из них по очереди, как бы утверждая свои права на Дженну. Это был утомительный ритуал, который он проделывал каждый раз, когда они появлялись на публике. Иногда посторонние мужчины смотрели и на Конни, но обычно без особого сожаления соглашались с тем, что она принадлежит Джоуи. С Дженной же у него возникало ощущение, что чужой интерес в его присутствии не слабел, а искал обходные пути.

— Хочу предупредить, что я слегка не в духе, — сказала Дженна. — У меня месячные, и я вдобавок три дня провела у стариков, рассматривая фотографии внуков. Поверить не могу, но теперь в бизнес-классе нужно платить за спиртное. С тем же успехом я могла бы сидеть где угодно.

— Принести тебе что-нибудь?

— Да. Я хочу двойной джин с тоником.

Похоже, ни Дженне, ни, слава богу, бармену не пришло в голову, что Джоуи несовершеннолетний. Вернувшись с напитками — и потощавшим кошельком, — он обнаружил, что Дженна вновь сидит в наушниках, уткнувшись в журнал. Джоуи задумался, не спутала ли она его с Джонатаном — так мало внимания она обратила на его появление. Он вытащил книгу, которую сестра подарила ему на Рождество, — роман Иэна Макьюэна «Искупление» — и попытался погрузиться в описание дома и плантаций, но у него из головы не выходило сообщение, которое недавно прислал Джонатан: «Должно быть, приятно целый день пялиться в жопу лошади». Это была первая весточка от друга с тех пор, как Джоуи позвонил ему три недели назад, чтобы рассказать о предстоящей поездке.

— По-моему, для тебя все складывается наилучшим образом, — сказал Джонатан. — Сначала волнения в Ираке, а потом моя мать сломала ногу.

— Ну я же не хотел, чтобы она сломала ногу.

— Не сомневаюсь. И наверняка ты надеялся, что иракцы встретят нас с букетами цветов. Полагаю, тебе очень неприятно, что все полетело вверх тормашками. Но не настолько неприятно, чтоб ты перестал искать выгоды.

— А что я должен был делать? Отказаться? Отпустить Дженну одну? Она и так подавлена. Ей очень хотелось поехать.

— И Конни, конечно, тебя понимает. Несомненно, ты заручился ее согласием.

— Это не твое дело, а потому никакого ответа ты не получишь.

— Знаешь что? Это мое дело, потому что именно мне придется ей врать. Я и так вынужден всякий раз врать, когда речь заходит о Кенни Бартлсе, потому что ты взял у Конни деньги и я не хочу, чтоб она забеспокоилась. А теперь придется врать еще и о твоей поездке?

— Может быть, вам просто перестать постоянно общаться?

— Мы вовсе не постоянно общаемся, идиот. За последние три месяца я разговаривал с Конни всего несколько раз. Она считает меня другом. И, насколько я понимаю, целыми неделями не получает от тебя вестей. Ну и что я должен делать? Не брать трубку, когда она звонит? Конни звонит, чтобы спросить о тебе. В этом есть что-то странное, тебе так не кажется? Потому что, если не ошибаюсь, она по-прежнему твоя девушка.

— Я еду в Аргентину не затем, чтобы спать с Дженной.

— Ха-ха.

— Богом клянусь, я еду с ней как друг. Ведь ты точно так же дружишь с Конни. Твоя сестра подавлена, и я хочу ее поддержать. Но Конни меня не поймет, поэтому, если ты просто об этом умолчишь — на тот случай, если она позвонит, — так будет лучше для всех заинтересованных лиц.

— Ну и дерьмо ты, Джоуи. Я больше говорить с тобой не хочу. Не знаю, что там случилось, но меня от этого просто тошнит. Если Конни позвонит, пока тебя не будет, не поручусь, я не знаю, что я ей скажу. Возможно, я ничего ей не скажу. Но она звонит мне исключительно потому, что не получает вестей от тебя, и мне до чертиков надоело торчать между вами. Поэтому занимайся любой херней, только меня не впутывай.

Поклявшись Джонатану, что он не будет спать с Дженной, Джоуи почувствовал себя защищенным от любой непредвиденной случайности. Если ничего не произойдет, он докажет свою порядочность. Если что-нибудь все-таки случится, он не будет сожалеть о том, что поездка прошла даром. Он по-прежнему не мог найти ответа на вопрос, что он за человек и что уготовано для него в будущем. Будущее занимало Джоуи. Судя по ядовитому сообщению, Джонатан больше не желал быть частью его жизни. Письмо, несомненно, достигло цели, но Джоуи, со своей стороны, устал от бесконечных нотаций.

В самолете, наслаждаясь уединением — и, несомненно, под воздействием второй огромной порции спиртного, — Дженна наконец снизошла до того, чтобы снять очки и завязать разговор. Джоуи рассказал о недавней поездке в Польшу за запчастями для «А-10», о никудышном переводчике и о том, что, как выяснилось, большинство фирм-поставщиков, рекламирующих свои услуги в интернете, — это либо фикция, либо филиалы одного-единственного склада в Лодзи, на котором практически нечего было покупать. Габаритные огни, крылья, дверцы, немногочисленные аккумуляторы и радиаторы, но при этом почти ни одного мотора, ни одной подвески, жизненно необходимых для того, чтобы поддерживать на ходу автомобиль, снятый с производства в 1985 году.

— Интернет — просто помойка, — сказала Дженна. Она съела весь свой миндаль и теперь принялась за порцию Джоуи.

— Та еще помойка, — согласился он.

— Ник всегда говорил, что международная онлайн-торговля — удел неудачников, если только ты не являешься владельцем системы. Он говорит, бесплатная информация по определению ничего не стоит. Если видишь в интернете рекламу какого-нибудь китайского производителя, то сразу можно сказать, что ничего хорошего там нет.

— Да-да, знаю, я в курсе, — перебил Джоуи, не желая слышать о Нике. — Но наверняка запчасти для грузовиков можно достать на eBay или где-нибудь вроде того. По-моему, интернет — это оптимальный способ свести покупателя с продавцом. Возможно, лучший из существующих.

— Я лишь хочу сказать, что Ник никогда ничего не покупает через интернет. Он не доверяет даже PayPal. Он, сам понимаешь, хорошо разбирается в таких вещах.

— Вот именно поэтому я и поехал в Польшу. Потому что такие вещи нужно делать лично.

— Да, Ник тоже так говорит.

Джоуи раздражало ее рассеянное жевание и то, что пальцы Дженны — несомненно, красивые — методично рылись в его миске с миндалем.

— А я думал, ты не любишь спиртное, — сказал он.

— В последнее время я стала куда терпимее к порокам. Делаю большие успехи.

— Так или иначе, — продолжал Джоуи, — мне нужно, чтобы в Парагвае все сложилось, иначе даже не знаю, что будет дальше. Я потратил целое состояние на то, чтобы переправить из Польши это дерьмо, но запчастей, по словам Кенни, недостаточно, чтобы получить хотя бы часть денег. Они валяются где-то на козьем пастбище близ Киркука, где их даже не охраняют. И Кенни злится, что я не прислал каких-нибудь других запчастей, пусть даже от них не будет никакого проку, раз они от другой модели и другого производителя. Кенни твердит: просто посылай как можно больше, потому что их принимают на вес. Представляешь? Я говорю: это машины тридцатилетней давности, которые не рассчитаны на песчаные бури и жаркое солнце, они сразу сломаются, неужели ты хочешь, чтобы твой грузовик сломался, когда ты будешь удирать от разъяренной толпы? До сих пор я только терпел убытки, но не получал никакой прибыли.

Возможно, он бы не стал исповедоваться Дженне, если бы она внимательно слушала, но сейчас девушка занималась тем, что сердито дергала видеоэкран, пытаясь его выдвинуть. Джоуи поспешил на помощь.

— О, прости, — сказала она. — Если не ошибаюсь, ты говорил… что тебе не платят?

— Наоборот, мне хорошо платят. Скоро я буду зарабатывать больше, чем Ник.

— Честно говоря, сомневаюсь.

— Во всяком случае, я получу уйму денег.

— О, в тех кругах, где вращается Ник, заработки такие, что тебе и не снилось…

Джоуи решил, что с него хватит.

— Зачем я вообще тут сижу? — поинтересовался он. — Я тебе в принципе нужен? Ты либо не обращаешь на меня внимания, либо говоришь о Нике — с которым, если не ошибаюсь, ты порвала.

Дженна пожала плечами:

— Я предупредила, что не в духе. Можно кое о чем попросить? Меня не то чтобы крайне интересует твой бизнес. Ты, в отличие от Ника, сидишь здесь исключительно потому, что я устала круглые сутки слушать о деньгах.

— А я думал, ты любишь деньги.

— Это не значит, что я люблю о них говорить. Между прочим, именно ты первый начал.

— Прости.

— Извинение принято. И кстати, я не понимаю, почему мне нельзя упоминать Ника, если ты постоянно твердишь о своей женщине.

— Только потому, что ты спрашиваешь!

— Не понимаю, в чем разница.

— И потом, я с ней не порвал.

— Ага. Видимо, разница только в этом. — Вдруг Дженна наклонилась и прижалась губами к его рту. Сначала — легкое прикосновение, потом нечто мягкое и теплое, словно взбитые сливки, и наконец полный контакт. Ее губы оказались именно такими прекрасными, живыми и приятными, как он и полагал. Джоуи подался вперед, но Дженна тут же отстранилась и одобрительно улыбнулась.

— Счастливчик, — сказала она.

Когда стюардесса подошла принять заказ, Джоуи попросил бифштекс. Он был намерен до конца поездки питаться исключительно мясом, поскольку слышал, что оно крепит. Он надеялся добраться до Парагвая, прежде чем ему придется сходить в туалет и заняться поисками кольца. Дженна за едой смотрела «Пиратов Карибского моря», и Джоуи, надев наушники, присоединился к ней, неловко прислонившись к плечу девушки, вместо того чтобы выдвинуть собственный экран, но поцелуев больше не было. Когда фильм кончился и они устроились спать порознь, накрывшись одеялами, Джоуи решил, что единственный недостаток кресел в бизнес-классе — это то, что они мешают лежать в обнимку и полностью исключают случайный контакт.

Он сомневался, что сможет заснуть, но внезапно настало утро, и им подали завтрак, а потом они прилетели в Аргентину. Страна оказалась далеко не такой экзотической, как он представлял. Все надписи на испанском и курильщиков больше, чем дома, а в остальном цивилизация выглядела точь-в-точь как везде. Стеклянные двери, плитка на полу, пластиковые сиденья и осветительные приборы ничуть не отличались от американских, и пассажиров на рейс в Барилоче запускали, начиная с мест в хвосте самолета, совсем как на любом транзите в Америке. И не было никакой особенной разницы между фабриками, фермами и шоссе, которые Джоуи видел из окна. Грязь есть грязь, деревья есть деревья. Большинство пассажиров из салона первого класса говорили по-английски, и шестеро из них — английская чета и американка с тремя детьми — вместе с Джоуи и Дженной покатили свой багаж к белому фургону, который ожидал их в закрытой зоне у выхода из аэропорта.

Водитель, неулыбчивый молодой человек в полурасстегнутой рубашке, с грудью, густо поросшей черными волосами, забрал у Дженны вещи, уложил их в машину и помог ей забраться на переднее сиденье, прежде чем Джоуи успел спохватиться. Английская чета заняла следующие два места, а Джоуи оказался в самом хвосте с матерью и девочкой, которая читала какой-то подростковый роман.

— Меня зовут Феликс, — сказал водитель в микрофон, который на самом деле не требовался, — добро пожаловать в провинцию Рио-Негро пожалуйста пристегните ремни путь займет два часа иногда дорога будет неровная кто хочет пить могу предложить холодные напитки «Эль Триунфо» стоит в отдалении но отель шикарный поэтому простите что трясет спасибо за внимание.

День был ясный и солнечный, и путь до «Эль Триунфо» пролегал через богатые субальпийские земли, настолько похожие на западную Монтану, что Джоуи удивился: и ради этого они пролетели восемь тысяч миль? Феликс что-то непрерывно говорил Дженне вполголоса по-испански, но их разговор тонул в безостановочной болтовне англичанина по имени Джереми. Он разглагольствовал о старых добрых днях, когда Англия воевала с Аргентиной на Фолклендских островах («наш звездный час»), о поимке Саддама Хусейна («Ха, небось и вонял же этот тип, когда вылез из своей дыры!»), о том, что слухи о глобальном потеплении — чистой воды вранье («В следующем году нам скажут, что наступил новый ледниковый период!»), о смехотворной некомпетентности южноамериканских банкиров («Когда уровень инфляции — тысяча процентов, все остальные проблемы — просто мелочь»), о похвальном пренебрежении латиноамериканцев к женскому футболу («Пусть американцы сами занимаются этим извращением»), о потрясающих красных винах из Аргентины («Они выдворят с рынка лучшие южноафриканские вина!») и о собственной радости по поводу того, что ему предстоит есть мясо на завтрак, обед и ужин («Я хищник, я хищник, ужасный, мерзкий хищник!»).

Чтобы передохнуть от Джереми, Джоуи завязал разговор с матерью девочки, Элен, которая была мила, хоть и не особо привлекательна, и носила просторные брюки с многочисленными карманами, которые так любят большинство матерей.

— Мой муж — преуспевающий агент по продаже недвижимости, — сказала она. — Я училась в Стэнфорде на архитектора, но сейчас сижу дома с детьми. Мы решили дать им домашнее образование, это очень хорошо, и потом, можно устроить каникулы когда угодно, но отнимает столько сил, скажу я вам…

Ее дети, дочь с книжкой и сыновья с видеоиграми, сидевшие позади, либо не слышали слов матери, либо не сочли нужным возразить. Когда Элен узнала, что у Джоуи маленький бизнес в Вашингтоне, она спросила, не знаком ли он с Дэниелом Дженнингсом.

— Дэн — наш друг, он живет в Моронго-Вэлли, — сказала она. — Он исследует налоговую систему. Знаете, что он обнаружил, когда взглянул на отчет о дебатах в конгрессе? Что нет никакого юридического основания для взимания подоходного налога.

— Если хорошенького подумать, то юридического основания нет буквально ни для чего, — заметил Джоуи.

— Но, разумеется, правительство держит в секрете то, что деньги, собранные за последние сто лет, на самом деле по закону принадлежат нам, гражданам. У Дэна есть веб-сайт, и десять различных историков подтвердили, что он прав — никакого юридического основания нет. Но ни одна душа в ведущей прессе не рискнет об этом заговорить. Очень странно. Как по-вашему, способна ли эта тема заинтересовать хоть один канал, хоть одну газету?

— Я полагаю, что у истории наверняка есть и оборотная сторона, — сказал Джоуи.

— Но почему мы всегда смотрим именно на оборотную сторону? Разве это не сенсация — что правительство задолжало нам, налогоплательщикам, триста триллионов долларов? Дэн подсчитал сумму, включая сложные проценты. Триста триллионов…

— Да, сумма большая, — вежливо согласился Джоуи. — Миллион долларов на каждого жителя страны.

— Ну конечно. Потрясающе, вам так не кажется? Вот сколько правительство нам должно.

Джоуи захотелось намекнуть, что казначейству нелегко будет выплатить сумму, равную ущербу, понесенному во время Второй мировой войны, но потом он решил, что Элен не из тех, с кем стоит спорить, и его вдруг замутило. Он слышал, как Дженна прекрасно говорит по-испански — поскольку сам он учил испанский лишь в старшей школе, Джоуи не мог разобрать почти ничего, кроме повторения слова caballos.[85] Сидя с закрытыми глазами, в окружении компании придурков, он думал о том, что три человека, которых он больше всего любил (Конни), ценил (Джонатан) и уважал (отец), несчастливы рядом с ним — их буквально тошнит от него. Джоуи не мог избавиться от этой мысли, как будто совесть напоминала ему о каком-то невыполненном долге. Он изо всех сил старался не сблевать, потому что сейчас, спустя больше суток после того, как в этом действительно была необходимость, это была бы поистине злая ирония судьбы. Он представлял себе, что путь к ожесточению, к превращению в дурной знак будет становиться круче и опаснее не сразу, а постепенно, и что вдоль обочин его будут ждать всякие удовольствия, компенсирующие трудности, и что у него будет время привыкнуть к каждому новому этапу. Но Джоуи был еще в самом начале пути — и уже чувствовал, что кишка у него, кажется, тонка.

Впрочем, ранчо «Эль Триунфо» и вправду было сущим раем. Возле чистой реки, в окружении желтых холмов, которые тянулись до самых гор, росли пышные сады, стояли загоны, конюшни и современные каменные домики для гостей. В комнате Джоуи и Дженны были восхитительный прохладный пол, выложенный плиткой, и большое окно с видом на быструю реку. Джоуи боялся, что в комнате окажется две постели, но то ли Дженна изначально намеревалась спать на одной кровати с матерью, то ли поменяла номер. Он вытянулся на ярко-красном жаккардовом покрывале, наслаждаясь роскошью — тысяча долларов за ночь. Но Дженна уже переоделась в костюм для верховой езды и сапоги.

— Феликс покажет мне лошадей, — сказала она. — Хочешь пойти со мной?

Джоуи не хотел, но знал, что лучше согласиться. «А дерьмо-то воняет», — крутилось у него в голове, когда они подошли к благоухающим конюшням. В золотистом вечернем свете Феликс и грум водили на узде прекрасного черного жеребца. Он подпрыгивал, артачился и взбрыкивал, но Дженна смело подошла к нему, и Джоуи, видя восхищение на ее лице, вспомнил Конни. От этого Дженна показалась ему еще привлекательнее. Девушка потянулась, чтобы погладить коня.

— Cuidado,[86] — сказал Феликс.

— Все в порядке, — отозвалась Дженна, пристально глядя коню в глаза. — Я ему понравилась. Он мне доверяет. Правда, детка?

— Deseas que algo algo algo? — спросил Феликс, натягивая узду.

— Говорите, пожалуйста, по-английски, — холодно попросил Джоуи.

— Он спрашивает, хочу ли я на нем поездить, — объяснила Дженна и быстро заговорила по-испански с Феликсом, который доказывал, что это опасно. Но Дженна была не из тех, кого легко уговорить. Когда грум с силой потянул за узду, она схватилась за гриву, а Феликс облапил своими волосатыми руками ее бедра и помог сесть на неоседланного коня. Жеребец прянул вбок, натягивая повод, но Дженна подалась вперед, легла грудью на гриву, приникнув губами к уху животного, и что-то успокаивающе забормотала. Джоуи был потрясен. Когда конь успокоился, девушка взяла поводья, галопом понеслась в дальний угол загона и принялась выделывать разнообразные штуки, словно на соревнованиях по выездке, заставляя лошадь замирать, пятиться, вскидывать голову.

Грум что-то сказал Феликсу — вполголоса и с восхищением. Джоуи разобрал слово chica.[87]

— Кстати, меня зовут Джоуи, — сказал он.

— Привет, — ответил Феликс, не сводя глаз с Дженны. — Вы тоже хотите кататься?

— Пока нет. Пожалуйста, окажите мне любезность и говорите по-английски.

— Как вам угодно.

Джоуи приятно было видеть, что Дженна счастлива. Она была так подавлена и сердита — не только во время путешествия, но и во время телефонных разговоров в течение нескольких месяцев, — что Джоуи начал задумываться, есть ли в ней хоть что-то хорошее, кроме красоты. Теперь он видел, что по крайней мере она умеет наслаждаться тем, что дают ей деньги. И в то же время было страшно представить себе, сколько нужно денег, чтобы сделать Дженну счастливой. Быть человеком, который способен регулярно снабжать ее хорошими лошадьми, — задача не для слабых духом.

Ужин подали лишь в десять, за длинным общим столом, сделанным из одного-единственного дерева, которое, судя по всему, достигало шести футов в диаметре. Прославленные аргентинские стейки и впрямь были превосходны, вино удостоилось шумной похвалы Джереми. Джоуи и Дженна пили бокал за бокалом, и, возможно, именно поэтому в полночь, когда они наконец обнялись на огромной кровати, Джоуи впервые в жизни испытал ощущение, о котором часто слышал, но раньше не в силах был вообразить. Он не оставлял разочарованными даже самых непривлекательных девушек. Даже теперь, еще не успев раздеться, он ощутил, что член у него затвердел, как дерево, но то ли он себя переоценил, то ли смутился, оказавшись голым перед Дженной. Пока она вжималась сквозь трусики в его голую ногу, пыхтя от усилий, Джоуи почувствовал, что как будто летит, оторвавшись от земли, — он освободился от притяжения и становился все дальше и дальше от женщины, которая проникла языком в нему в рот и распластала свой внушительный бюст по его груди. Дженна оказалась в постели грубее, неподатливее, чем Конни, — такова была ее натура. Но Джоуи не видел в темноте ее лица — оставалось лишь воспоминание, идея красоты. Он продолжал твердить себе, что наконец добился этой девушки, что рядом с ним — Дженна, Дженна, Дженна. Но в отсутствие зрительного подтверждения он держал в объятиях всего лишь потную возбужденную самку.

— Может быть, включим свет? — предложил он.

— Слишком ярко. Мне не нравится.

— Хотя бы свет в ванной. Здесь совсем темно.

Дженна перекатилась на спину и капризно вздохнула:

— Давай лучше спать. Уже поздно, и тем более у меня месячные.

Джоуи потрогал свой пенис и с сожалением убедился, что он совсем дряблый.

— Наверное, я немного перепил.

— Я тоже. Поэтому давать спать.

— Я все-таки включу в ванной свет, ладно?

Он так и поступил, и зрелище Дженны, вытянувшейся на постели словно в знак подтверждения того, что она — самая красивая девушка на его жизненном пути, внушило Джоуи надежду на то, что все будет в порядке. Джоуи подполз к ней и начал целовать повсюду, начав с маленьких ступней и лодыжек, затем занявшись бедрами…

— Прости, это слишком вульгарно, — коротко сказала Дженна, когда он коснулся ее трусиков. — Подожди…

Она заставила Джоуи лечь на спину и взяла его член в рот. Поначалу Джоуи возбудился — было очень приятно, — но потом снова расслабился, забеспокоился и попытался усилием воли вернуть себе эрекцию, ощутить контакт, вспомнить о том, сколько раз девушки делали ему минет. В конце концов он признал, что происходящее нисколько его не интересует, и принялся гадать, что с ним не так. Очарование Дженны по большей части заключалось в невозможности ею обладать. А теперь, когда она — усталая, пьяная — скорчилась у него между ног и деловито делала минет, ее можно было принять за любую другую женщину. Кроме Конни.

Надо отдать Дженне должное, она продолжала трудиться еще долго после того, как Джоуи разуверился в своих силах. Когда она наконец остановилась, то с бесстрастным любопытством потрогала его член:

— Не получилось, да?

— Сам не понимаю… Мне очень неловко.

— Ха-ха, добро пожаловать в мой мир антидепрессантов.

Потом она заснула и начала тихонько похрапывать, а Джоуи лежал, исполненный стыда, сожаления и тоски по дому. Он страшно разочаровался в себе, хотя, честно говоря, сам не смог бы ответить, чего тут стыдиться, если он всего-навсего не сумел трахнуть девушку, в которую не был влюблен и которая даже особенно ему не нравилась. Он подумал о том, какой героизм требовался его родителям, чтобы столько лет прожить вместе, о взаимном притяжении, которое присутствовало даже в их сильнейших ссорах. Джоуи в новом свете увидел пиетет матери к отцу и даже отчасти простил ее. Неприятно было нуждаться в ком-либо — это доказывало прискорбную слабость характера, — но Джоуи впервые подумал, что его возможности не совсем безграничны и не на сто процентов гарантируют достижение всех целей, которые он себе поставил.

При первом свете зари он проснулся от сильнейшего возбуждения и даже не усомнился в том, что это надолго. Джоуи сел и взглянул на спутанные волосы Дженны, на приоткрытые губы, на нежный изгиб подбородка, на ее почти священную красоту. Теперь, при солнце, он поверить не мог, что в темноте сделал такую глупость. Джоуи скользнул под одеяло и слегка потыкал Дженну в спину.

— Прекрати, — немедленно отозвалась она. — Я пытаюсь заснуть.

Он прижался носом к спине девушки между лопаток и вдохнул аромат пачулей.

— Я что сказала!.. — Дженна порывисто отстранилась. — Я не виновата, что мы легли в четвертом часу.

— Вовсе не в четвертом, — пробормотал Джоуи.

— Во всяком случае, мне так показалось. По-моему, было вообще пять!

— Сейчас пять.

— О господи, зачем ты это сказал? Я должна поспать.

Он целую вечность лежал, щупая свой затвердевший член и пытаясь слегка его расслабить. Из-за окна доносилось ржание, стук копыт, пение петуха — обычные деревенские звуки. Дженна спала — ну или притворялась, — и тем временем в животе у Джоуи заурчало. Как он ни пытался сдерживаться, желание испражниться становилось все сильнее, пока наконец не превзошло остальные потребности. Джоуи пошлепал в туалет и запер дверь. В сумке с ванными принадлежностями у него лежала вилка, припасенная для крайне неприятного дела, которое ему предстояло. Джоуи сидел на унитазе, сжимая ее в потной ладони, пока дерьмо выходило из него. Дерьма было много, двух-, трехдневный запас. Через дверь донесся звонок будильника. Половина седьмого.

Джоуи встал на колени прямо на холодном полу и заглянул в унитаз, где плавали четыре внушительные какашки, в надежде тут же увидеть проблеск золота. Хотя он, как и все люди, втайне любил запах собственных газов, но вонь экскрементов — это совсем другое. Все равно что увидеть воплощенное зло. Джоуи потыкал экскременты вилкой, пытаясь перевернуть их и осмотреть с другой стороны, но они развалились и замутили воду, и он убедился, что ворочать их вилкой — пустая возня. Вода стала слишком грязной, чтобы рассмотреть в ней кольцо, а если оно и вывалилось из дерьма, то скорее всего упало на дно и кануло в канализацию. У Джоуи не было другого выбора, кроме как прощупать экскременты руками, притом быстро, прежде чем они размокнут и развалятся окончательно. Задержав дыхание, со слезами на глазах, он схватил самый крупный кусок и попытался воплотить в жизнь последнюю иллюзию, а именно — что одной руки будет достаточно. Но на самом деле пришлось использовать обе, одну — чтобы держать, а вторую — чтобы щупать. Джоуи чуть не вырвало, когда он принялся разминать пальцами мягкие, теплые и удивительно легкие на вес экскременты.

Дженна постучала:

— Что у тебя случилось?

— Погоди минутку!

— Что ты там делаешь? Дрочишь?

— Я сказал — минутку! У меня несварение.

— О господи. Тогда дай мне по крайней мере тампон.

— Сейчас!

Слава богу, кольцо он нашел со второй попытки — нечто твердое и круглое посреди мягкого и беспорядочного. Джоуи по мере сил сполоснул руки в вонючей воде, спустил воду локтем и стал мыть кольцо в раковине. Вонь была просто ужасающая. Он вымыл руки и кольцо три раза, с мылом, в то время как Дженна, стоя за дверью, жаловалась, что завтрак подадут через двадцать минут. Джоуи испытывал странное ощущение. Он словно стал другим человеком, когда наконец вышел из ванной с кольцом на пальце, а Дженна бросилась в туалет и немедленно выскочила, зажимая нос. Джоуи видел себя со стороны так отчетливо, словно вышел за пределы собственного тела. Он видел человека, который возился в дерьме, чтобы вернуть обручальное кольцо. Это был не тот, кем Джоуи себя представлял раньше или кем решил бы стать, если бы мог выбирать, но было нечто приятное и раскрепощающее в том, чтобы стать кем-то определенным, вместо того чтобы являть собой набор противоречивых вероятностей.

Мир моментально замедлился и пришел в равновесие, как будто тоже приспособился к новым условиям. Первая, весьма энергичная, лошадь, которая досталась Джоуи в конюшне, сбросила его наземь почти ласково, безо всякого злого умысла, потратив ровно столько сил, сколько требовалось для того, чтобы стряхнуть седока. Затем его усадили на старую кобылу; восседая на ее широкой спине, он наблюдал за Дженной, которая, стремительно уменьшаясь, неслась по пыльной дороге на своем жеребце, помахивая левой рукой — то ли в знак прощания, то ли просто того требовала хорошая посадка. Феликс промчался мимо Джоуи вдогонку. Тот решил, что будет справедливо, если Дженна переспит с Феликсом, а не с ним, поскольку Феликс — отменный наездник. Джоуи подумал об этом с облегчением, почти как о религиозном долге, поскольку бедная Дженна, несомненно, нуждалась в сексе. Сам он провел утро, гуляя и катаясь с Мередит, дочерью Элен, любительницей чтения. Она делилась с ним своим внушительным опытом по части лошадей. Общаясь с девочкой, Джоуи вовсе не ощущал собственную слабость — наоборот, он казался себе сильным и твердым. Погода была прекрасная, Мередит держалась с ним любезно и терпеливо объясняла, каким образом нужно вести себя, чтобы не пугать лошадь. Когда вся группа собралась для ланча на свежем воздухе (Дженна и Феликс так и не появились), Джереми принялся сердито шпынять свою тихоню-жену, которая, с его точки зрения, была виновата в том, что они сильно отстали от лидеров. Джоуи пил чистую воду из родника, набирая ее в ладони, и больше не тревожился о том, что затеяла Дженна. Он испытывал сочувствие к Джереми. Ездить верхом в Патагонии и впрямь было весело — Дженна не ошиблась.

Он пребывал в умиротворенном настроении до позднего вечера, а потом проверил сообщения на автоответчике в номере и обнаружил весточки от Кэрол Монаган и Кенни Бартлса. Привет, малыш, это твоя теща, — сказала Кэрол. — Ничего себе, а? Теща. Очень странно звучит. Да, да, это потрясающие новости, но знаешь что, Джоуи? Если ты достаточно ценишь Конни, чтобы жениться на ней, и если ты достаточно высокого мнения о своей зрелости, чтобы вступить в брак, по-моему, ты должен поступить порядочно и признаться родителям. Конечно, это всего лишь мое мнение, но я не понимаю, почему ты держишь случившееся в секрете — может быть, ты стыдишься Конни? Не знаю, что и сказать, раз уж зять стыдится моей дочери. Наверное, стоит тебя предупредить, что я не очень хорошо умею хранить секреты. И лично я против этой тайны. Поэтому подумай.

Какого хрена, старик? — интересовался Кенни Бартлс. — Где ты, блин? Я послал тебе десять писем. Ты в Парагвае? Чего ты застрял? Если в контракте сказано «31 января», то это хоть расшибись должно быть тридцать первое января. И я надеюсь, что ты таки достанешь запчасти, потому что тридцать первое января наступит через девять дней. «Эл-би-ай» уже сидит у меня на хвосте, потому что хреновы грузовики ломаются. Какой-то долбаный фабричный изъян в задней оси. Поэтому я очень надеюсь, что ты их мне привезешь. Привози что угодно, старик. Я тебя поблагодарю даже за пятнадцать тонн украшений для капота. Если ты не пришлешь нужный вес и если мы не утвердим дату поставки груза — груза чего угодно, — все пойдет к чертям.

Дженна вернулась на закате, вся в пыли и от того еще более прекрасная.

— Я влюблена, — сообщила она. — Я встретила лошадь своей мечты.

— Я уезжаю, — немедленно сказал Джоуи. — Мне надо в Парагвай.

— Что? Когда?

— Завтра утром. В идеале — сегодня ночью.

— Господи, ты так на меня обиделся? Но я не виновата, что ты соврал. Я приехала сюда не затем, чтобы ходить пешком. Впрочем, и не затем, чтобы платить за двоих.

— Прости. Я заплачу за себя.

— К черту деньги. — Дженна презрительно оглядела его с головы до ног. — Думаешь, тебе удастся найти еще один повод для обиды? По-моему, ты уже испробовал все возможности.

— Ты говоришь жестокие вещи, — негромко сказал Джоуи.

— Поверь, я могу выразиться и злее. И не собираюсь прикусывать язык.

— Кстати, я не предупредил, что женат. Я женат. На Конни. И мы собираемся жить вместе.

Глаза Дженны расширились, словно от боли.

— Господи, ну ты и псих. Долбаный псих.

— Я в курсе.

— Я думала, ты действительно меня понимаешь. В отличие от остальных парней. Боже, какая я дура.

— Вовсе нет, — ответил он, жалея Дженну за бессилие ее красоты.

— Думаешь, мне жаль слышать, что ты женат? Ты сильно ошибаешься. Если думаешь, что я рассматривала тебя как потенциального жениха… Я даже ужинать с тобой не хочу.

— В таком случае я тоже.

— Прекрасно, — сказала Дженна. — Отныне и навсегда ты официально самый худший компаньон.

Пока она принимала душ, он собрал вещи и помедлил, сидя на постели и думая о том, что, возможно, теперь, когда в комнате посвежело, они могли бы заняться любовью, чтобы избежать стыда и унижения, но когда Дженна показалась из ванной, в толстом гостиничном халате, она верно разгадала мысли Джоуи и сказала:

— Ни за что.

Он пожал плечами.

— Ты уверена?

— Да, уверена. Езжай домой, к своей маленькой жене. Я не занимаюсь любовью с психами. Честно говоря, мне сейчас очень неприятно находиться в одной комнате с тобой.

Джоуи поехал в Парагвай, и начались его мытарства. Армандо да Роса, владелец крупнейшей в стране фирмы по поставке военного снаряжения, оказался бывшим военным с густыми седыми бровями и волосами, как будто выкрашенными ваксой. В его конторе, которая находилась в трущобном пригороде Асунсьона, стоял огромный металлический стол, за которым на деревянном шесте безжизненно висел флаг Парагвая. За задней дверью начинался целый лабиринт грязных, ржавых сараев, между которыми бегали огромные собаки — тощие, как скелеты, с чудовищными клыками и шерстью дыбом, как будто их ударило током. Из сбивчивого монолога да Росы, который говорил по-английски немногим лучше, чем Джоуи по-испански, тот понял, что несколько лет назад Армандо пережил финансовый крах и избежал военного суда лишь усилиями некоего верного друга-офицера. В виде особой поблажки ему позволили продавать снаряжение и списанное военное оборудование. Он расхаживал в штанах защитного цвета и носил пистолет, отчего Джоуи, идя впереди, чувствовал себя неуютно. Они пробирались через заросли, которые становились все выше, и все громче жужжали вокруг огромные южноамериканские шершни, пока наконец у дальнего забора, увенчанного провисшей колючей проволокой, не обнаружились целые залежи запчастей от «А-10». Хорошие новости: их действительно было много. Плохие новости: все они находились в ужасном состоянии. Проржавевшие капоты лежали друг на друге, точь-в-точь костяшки домино, оси и бамперы, похожие на гигантские куриные кости, валялись грудами, двигатели выглядывали из сорняков, словно помет динозавра, целые пирамиды полурассыпавшихся мелких деталей поросли травой и дикими цветами. Пробираясь сквозь сорняки, Джоуи то и дело обнаруживал горки облепленных грязью и поломанных пластмассовых частей, перепутанные клубки шлангов и ремней, потрескавшихся от непогоды, сгнившие картонные коробки с польскими надписями. Он с трудом удерживал слезы разочарования при виде этой помойки.

— Здесь все ржавое, — сказал он.

— Что?

Джоуи соскреб чешуйку ржавчины с ближайшего колеса:

— Ржавчина. Оксид железа.

— Это из-за дождя, — объяснил де Роса.

— Я могу дать вам десять тысяч долларов, — сказал Джоуи. — Если здесь больше тридцати тонн, заплачу пятнадцать. Этот мусор того не стоит, учтите.

— Зачем он вам нужен?

— У меня много машин, которые нужно чинить.

— Вы очень молоды. Зачем вам это надо?

— Потому что я дурак.

Да Роса взглянул на сорняковые джунгли у забора:

— Я не могу отдать все.

— Почему?

— Эти машины сейчас не нужны нашей армии. Но они могут понадобиться, если будет война. Тогда они станут дороже.

Джоуи закрыл глаза и содрогнулся от нелепости этих слов.

— Какая война? С кем вы собираетесь воевать? С Боливией?

— Я просто говорю: если будет война, запчасти пригодятся.

— От них никакого проку. Я предлагаю за это барахло пятнадцать тысяч долларов. Quince mil dolares.[88]

Да Роса покачал головой.

— Cincuenta mil.

— Пятьдесят тысяч? Нет. Черта с два. Вы меня поняли? Ни за что.

— Trienta.[89]

— Восемнадцать максимум. Diez у ocho.[90]

— Vienticinco.[91]

— Я подумаю, — сказал Джоуи, поворачивая к конторе. — Вы получите двадцать тысяч, если здесь больше тридцати тонн. Договорились? Это последнее предложение.

Через несколько минут, пожав на прощание замасленную руку да Росы и сев в такси, которое дожидалось на дороге, Джоуи мысленно похвалил себя за то, что так ловко торговался, и за то, что ему достало смелости приехать в Парагвай и провернуть эту сделку. Джоуи обладал замечательным хладнокровием, которого отец в нем не ценил, — это понимала только Конни. Джоуи подозревал, что унаследовал этот инстинкт от матери, которая вечно с кем-нибудь соперничала, и теперь ощущал особое сыновнее удовлетворение, испытав его. Сумма, которую он намеревался заплатить да Росе, была намного ниже той цены, которую Джоуи предполагал выложить изначально. Даже за вычетом денег, полагающихся местному грузоотправителю, который должен был сложить запчасти в контейнеры и отослать в аэропорт, и внушительной суммы, в которую обошлась бы переправка груза чартерным рейсом в Ирак, Джоуи по-прежнему укладывался в рамки, гарантировавшие баснословный доход. Но, пока такси пробиралось через старинные, колониальной эпохи, районы Асунсьона, Джоуи начал опасаться, что задача ему не по силам. Разве можно посылать никуда не годное, бесполезное барахло американским солдатам, которые пытаются выиграть в жестоких условиях неконвенционной войны? Хотя проблему создал не он — все затеял Кенни Бартлс, выбрав устаревшие «А-10», которые можно было раздобыть почти задаром и тем самым выполнить условия контракта, — это была тем не менее проблема Джоуи. И она породила проблему еще более серьезную: с учетом цены стартапа и небольшой, но затратной пересылки запчастей из Лодзи, он уже потратил почти все деньги Конни и половину своего банковского займа. Даже если теперь он каким-то образом сможет вернуть эту сумму, то Конни останется без гроша, а сам он залезет по уши в долги. Джоуи нервно повертел кольцо на пальце, снова и снова, и уже собирался утешения ради сунуть его в рот, но передумал из опасения вновь проглотить. Он попытался внушить себе, что где-нибудь в мире должны быть и еще запчасти от «А-10» — в целости и сохранности, на каком-нибудь богом забытом складе в Восточной Европе, — но и так уже немало дней ушло на поиски в интернете и телефонные звонки, и шансов было мало.

— Гребаный Кенни, — сказал он вслух, подумав, что совесть ему сейчас совершенно некстати. — Гребаный бандит.

Вернувшись в Майами, в ожидании рейса Джоуи заставил себя позвонить Конни.

— Привет, малыш, — бодро сказала она. — Как там Буэнос-Айрес?

Джоуи умолчал о деталях своего маршрута и перешел прямиком к проблемам.

— Похоже, ты отлично справился, — сказала Конни. — Двадцать тысяч долларов — отличная цена.

— Да, да, но это примерно на девятнадцать штук больше, чем оно реально стоит.

— Нет, детка, оно стоит того, что Кенни тебе заплатит.

— И тебе не кажется, что я, например, должен бы обеспокоиться — с точки зрения морали? Из-за того что я всучиваю правительству полное дерьмо?

Конни замолчала, задумавшись.

— Наверное, — наконец сказала она, — если ты слишком переживаешь, то тебе не следует этим заниматься. Мне всего лишь хочется, чтобы ты получал радость от работы.

— Я не намерен терять твои деньги, — ответил Джоуи. — Вот это я знаю наверняка.

— Ничего страшного, даже если ты их потеряешь. Я хочу, чтобы ты вернулся в колледж. Хочу, чтобы мы жили вместе.

— Давай так и сделаем. Я готов, если ты того хочешь. Я совершенно готов.

Под беспокойным и серым небом Флориды туда-сюда сновали испытанные оружия массового поражения. Джоуи с сожалением подумал, что хотел бы жить в каком-нибудь ином мире, более простом, где хорошей жизни не обязательно достигать за чужой счет.

— Мне звонила твоя мать, — сказал он.

— Знаю, — отозвалась Конни. — Я плохо поступила, Джоуи. Впрочем, не я первая начала разговор. Она увидела кольцо и спросила, и я просто не смогла промолчать.

— Она злится, что я не сказал родителям.

— Пусть себе злится. Скажешь, когда будешь готов.

Джоуи добрался до Александрии в мрачном настроении. Лишившись возможности мечтать о Дженне или ждать новой встречи, не в состоянии вообразить себе благоприятный исход парагвайских дел и не видя впереди ничего, кроме проблем, Джоуи съел огромный пакет чипсов и позвонил Джонатану, чтобы пожаловаться и обрести у друга утешение.

— И вот что самое худшее, — сказал он. — Я поехал туда, будучи женатым.

— Чувак! Ты женился на Конни?

— Да. В августе.

— Ничего более безумного я в жизни не слышал.

— Я подумал, что лучше сказать тебе, иначе ты, скорее всего, узнаешь от Дженны. Честно говоря, она сейчас от меня не в восторге.

— Думаю, она страшно разозлилась.

— Да, я знаю, что она, на твой взгляд, просто ужасный человек, но ты ошибаешься. Она страшно растеряна, а все окружающие замечают лишь ее внешность. Ей повезло куда меньше, чем тебе.

Джоуи рассказал Джонатану историю о проглоченном кольце, об ужасной сцене в ванной, когда руки у него были полны дерьма, а Дженна стучала в дверь. Когда оба рассмеялись, он обрел желанное утешение. То, что в течение пяти минут вызывало нестерпимое отвращение, превратилось в отменный анекдот на всю оставшуюся жизнь. Когда Джоуи признал, что Джонатан был прав насчет Кенни Бартлса, тот ответил — ясно и твердо:

— Расторгни контракт.

— Это не так просто. Я должен сохранить деньги Конни.

— Найди какой-нибудь выход. Просто поставь точку. То, что там творится, — очень скверная история. Хуже, чем ты думаешь.

— Ты все еще меня ненавидишь?

— Ничего подобного. Хотя ты и полный придурок, но ненавидеть тебя мне в голову не приходило.

После разговора Джоуи почувствовал себя настолько подбодренным, что забрался в постель и проспал двенадцать часов. На следующее утро — в Ираке уже был день — он позвонил Кенни Бартлсу и попросил разрешения расторгнуть со своей стороны сделку.

— Как там запчасти? — спросил Кенни.

— По весу — достаточно, но все это бесполезное ржавое барахло.

— Все равно посылай. Иначе с меня шкуру снимут.

— Ты сам виноват, что купил дурацкие «А-10», — напомнил Джоуи. — Я ни при чем, раз к ним нет запчастей.

— Ты же сам сказал, что частей до черта. И я приказываю: присылай. Я что, чего-то не понимаю?

— А я говорю: ищи кого-нибудь другого на мое место. Я больше не желаю в этом участвовать.

— Джоуи, старик, послушай. Ты подписал контракт. И времени, твою мать, у нас нет совсем. Ты не можешь сейчас все бросить. Если только не хочешь потерять деньги. Во всяком случае, я не могу даже освободить тебя от обязательств, потому что сам еще ни цента не получил за запчасти: польский груз слишком мало весит. Попытайся взглянуть на дело с моей стороны.

— Но это парагвайское барахло выглядит просто ужасно. Сомневаюсь, что армейцы его примут.

— Предоставь все мне. Я знаю, что «Эл-би-ай» времени даром не теряет. Я сделаю так, чтоб система заработала. Просто пришли тридцать тонн, а потом можешь заниматься делами, читать стихи и так далее.

— Откуда мне знать, что система заработает?

— Это моя проблема, парень. Ты заключил контракт со мной — и я говорю тебе: пришли тридцать тонн, и получишь деньги.

Джоуи не знал, что хуже — что Кенни лжет и он потеряет не только уже потраченные деньги, но и влезет в еще большие долги или что Кенни говорит правду и «Эл-би-ай» заплатит восемьсот пятьдесят тысяч за бесполезный мусор. Он не видел иных вариантов, кроме как поговорить с людьми из «Эл-би-ай» через голову шефа. В итоге его целое утро переключали с телефона на телефон в штаб-квартире фирмы в Далласе, прежде чем наконец Джоуи добрался до вице-президента. Он изложил проблему как можно проще:

— В Парагвае нет нормальных запчастей для «А-10», Кенни Бартлс отказывается меня отпускать, а я не хочу посылать вам барахло.

— Бартлс готов принять то, что ты нашел? — спросил вице-президент.

— Да. Но это никуда не годится.

— Не твоя забота. Если Бартлс их примет, к тебе не будет никаких претензий. Поэтому отправляй груз поскорее.

— По-моему, вы меня не поняли, — сказал Джоуи. — Вам не нужен такой груз.

Вице-президент задумался на мгновение и сказал:

— В будущем мы не будем иметь дела с Кенни Бартлсом. Нам не нравится ситуация с «А-10», но сейчас это не твоя проблема. Твоя проблема — что на тебя подадут в суд за невыполнение условий контракта.

— Кенни подаст в суд?

— Теоретически. Ничего подобного не случится, если ты пришлешь запчасти. Просто помни, что мы ведем неидеальную войну в неидеальном мире.

И Джоуи постарался запомнить. Он усвоил: худшее, что может случиться в этом несовершенном мире, — все грузовики «А-10» поломаются и придется заменить их машинами получше, а победа в Ираке таким образом отодвинется на неопределенный срок, а американские налогоплательщики потратят еще два-три миллиона долларов на него, и на Кенни Бартлса, и на Армандо да Росу, и на рухлядь из Лодзи. С той же решимостью, с какой он искал кольцо в собственном дерьме, Джоуи полетел обратно в Парагвай, нанял экспедитора, проследил за тем, как тридцать две тонны запчастей укладывают в контейнеры, и выпил пять бутылок вина за пять вечеров, которые ему пришлось прождать, прежде чем запчасти погрузили в старенький самолет и увезли. Но в этом дерьме уж точно не крылось золотое колечко. Когда Джоуи вернулся в Вашингтон, он продолжал пить; когда Конни наконец переехала к нему с тремя чемоданами, он продолжал пить и плохо спал. Когда Бартлс позвонил из Киркука и сказал, что груз принят и что восемьсот пятьдесят тысяч долларов буквально у Джоуи в кармане, тому стало настолько скверно, что он позвонил Джонатану и покаялся в содеянном.

— Старик, это плохо, — сказал тот.

— А то я не знаю.

— Лучше молись, чтоб тебя не поймали. Я не первый раз слышу о пресловутых контрактах. Не удивлюсь, если дело закончится слушанием в конгрессе.

— Я могу кому-нибудь рассказать? Мне не нужны эти деньги — за исключением того, что я должен Конни и банку.

— Очень благородно с твоей стороны.

— Я не вправе разорить Конни. Вот единственная причина, по которой я это сделал. Но, может, ты бы мог рассказать кому-нибудь из «Пост», что тут творится. Ну, типа, узнал из анонимного источника?

— Не пройдет — если ты предпочтешь оставаться инкогнито. А если нет — сам знаешь, что тебя сотрут в порошок.

— Даже если я выступлю в качестве разоблачителя?

— Как только ты это сделаешь, Кенни и «Эл-би-ай» тебя уничтожат. У них в бюджете есть отдельная статья, чтобы бороться с разоблачителями. Ты — идеальный козел отпущения. Парнишка из колледжа, который продает ржавые запчасти? «Пост» охотно за это ухватится. Не то чтобы твои чувства не делали тебе чести, но я настоятельно советую тебе держать язык за зубами.

Конни нашла работу в агентстве по временному трудоустройству, пока восемьсот пятьдесят тысяч грязных долларов проходили через фильтры системы. Джоуи убивал время, сидя перед телевизором, играя в видеоигры и пытаясь научиться вести домашнее хозяйство — готовить ужин, делать покупки, — но даже простой поход в магазин доводил его до изнеможения. Депрессия, которая в течение долгих лет не давала покоя связанным с ним женщинам, наконец, казалось, нашла нужную жертву и вонзила зубы в Джоуи. Он твердо знал, что должен сделать одну-единственную вещь — рассказать родным о женитьбе на Конни, и не мог этого сделать. Эта необходимость переполняла маленькую квартирку, вынуждая Джоуи жаться по углам и не оставляя воздуха, чтобы дышать. Она нависала над ним, когда он просыпался и засыпал. Джоуи не представлял себе, каким образом сообщить новость матери, потому что Патти неизбежно сочла бы этот брак личным оскорблением. Некоторым образом так оно и было. Но не меньше Джоуи боялся разговора с отцом — он не желал бередить старую рану. День за днем Джоуи откладывал решение проблемы на потом, пусть даже тайна душила его, пусть даже он представлял, как Кэрол разбалтывает новости всем соседям, один из которых, разумеется, оповестит родителей. Конни не подгоняла мужа, и оттого Джоуи все яснее понимал: это действительно его проблема.

Однажды вечером по Си-эн-эн он увидел репортаж о засаде близ Фаллуджи, во время которой несколько американских грузовиков сломались, и водители были зверски убиты мятежниками. Хотя по телевизору не показали «А-10», Джоуи так встревожился, что ему пришлось выпить, чтобы заснуть. Он проснулся через несколько часов, в поту, почти трезвый, рядом с женой, которая спала сном младенца — бесконечно доверяя миру, — и понял, что утром придется позвонить отцу. Он в жизни ничего не боялся так, как этого звонка. Но Джоуи понимал теперь, что никто другой не в состоянии посоветовать ему, как быть дальше, — то ли забить тревогу и принять последствия, то ли держать рот на замке и получить деньги. И никто другой не мог его простить. Любовь Конни была слишком безоговорочной, любовь матери — слишком эгоистичной, любовь Джонатана — слишком второстепенной. Джоуи понял, что должен признаться своему суровому, принципиальному отцу. Он всю жизнь боролся с ним, и теперь настало время признать поражение.

Враг Вашингтона

Отец Уолтера, Джин, был младшим ребенком в семье неуживчивого шведа по имени Эйнар Берглунд, который эмигрировал в Америку в начале двадцатого века. В Швеции хватало неприятных вещей, будь то обязательная воинская повинность, лютеранские пасторы, которые совали нос в жизнь прихожан, или социальная иерархия, исключавшая всякое движение наверх, но, если верить истории, которую Дороти рассказала Уолтеру, Эйнар уехал из-за ссоры с матерью.

Эйнар был старшим из восьми детей, наследником фермы в южном Остерланде. Его мать — возможно, не первая женщина, разочаровавшаяся в браке с представителем рода Берглундов, — буквально боготворила своего первенца, одевала его наряднее, чем братьев и сестер, пичкала сливками и освобождала от домашних обязанностей, чтобы он мог посвятить себя учебе и уходу за собой. («Самый тщеславный человек из всех, кого я знала», — сказала Дороти.) Солнце материнской любви озаряло Эйнара в течение двадцати лет, а потом случайным образом мать родила позднего ребенка, мальчика, и полюбила его точно так же, как некогда Эйнара, и первенец не смог ее за это простить. Не желая оставаться на втором месте, он отплыл в Америку в день своего двадцатидвухлетия и никогда больше не возвращался в Швецию и не виделся с матерью. Эйнар с гордостью утверждал, что совершенно разучился говорить на родном языке, и при малейшем поводе пускался в длинные рассуждения по поводу «самой глупой, заносчивой, узколобой страны на свете». Он стал очередным участником американского эксперимента — эксперимента, который с точки зрения статистики не удался с самого начала, потому что переполненный Старый Свет в поисках новых земель покидали отнюдь не самые дружелюбные люди, а личности, не способные ужиться с окружающими.

В Миннесоте Эйнар работал сначала лесорубом в последних девственных лесах, затем копал ямы в качестве дорожного строителя; поскольку таким образом ему не удалось сколотить состояние, он примкнул к социалистам и принялся твердить, что его труд эксплуатируют капиталисты с Восточного побережья. Однажды на Пайонир-сквер, когда Эйнар слушал гневную речь коммунистического оратора, его осенило: наилучший способ достичь успеха в чужой стране — это стать эксплуататором самому. Вместе с младшими братьями, которые последовали в Америку за ним, он открыл собственное дело и стал дорожным подрядчиком. Чтобы не впадать в убытки зимой, они с братьями основали маленький городок в верховьях Миссури и открыли там универсальный магазин. Его политические убеждения на этом этапе по-прежнему оставались радикальными: Эйнар предоставлял неограниченный кредит фермерам-коммунистам, по большей части финнам, которые пытались вырваться из крепкой хватки капиталистов с Восточного побережья. Но вскоре торговля начала приносить убытки, и Эйнар уже намеревался продать свою долю, когда один его бывший приятель по имени Кристиансен открыл точно такой же магазин через дорогу. Исключительно по злобе (согласно уверениям Дороти) Эйнар оставил магазин за собой и владел им еще пять лет, пережив Великую депрессию и накопив груду неоплаченных долговых расписок от всех фермеров на десять миль окрест, пока бедняга Кристиансен наконец не разорился. Затем Эйнар переехал в Бемиджи, где поначалу преуспевал на поприще дорожного подрядчика, но в конце концов вынужден был продать фирму по чудовищно низкой цене своему же компаньону, человеку с вкрадчивыми манерами, который притворялся социалистом.

Для Эйнара Америка была страной другой, не-шведской свободы, средоточием огромных пространств, на которых оскорбленный сын мог по-прежнему чувствовать себя особенным. Но ничто так не мешает наслаждаться собственной уникальностью, как присутствие других людей, каждый из которых также, в свою очередь, считает себя уникальным. Достигнув благодаря природной сообразительности и упорному труду некоторого достатка и независимости — впрочем, того и другого Эйнару явно было недостаточно, — он предался гневу и разочарованию. Уйдя на покой в пятидесятых годах, он начал посылать родным поздравительные открытки на Рождество, в которых яростно критиковал глупость американского правительства, несправедливость политической экономии и бессмысленность религии. Так, в одном особенно ядовитом послании он ловко провел параллель между Девой Марией и «шведской шлюхой» Ингрид Бергман: она-де родила «ублюдка» (Изабеллу Росселини), и все американские СМИ, «подкупленные сверху», праздновали это событие. Сам будучи предпринимателем, Эйнар ненавидел крупный бизнес. Хотя он неплохо нажился на правительственных подрядах, он ненавидел и правительство. Он любил хорошие дороги, но в то же время они делали его несчастным и сводили с ума. Он покупал седаны с мощнейшими двигателями, чтобы на скорости девяносто миль гонять по гладким миннесотским автострадам (по большей части он их и строил) и с ревом проноситься мимо дураков, не уступавших ему дороги. Если вечером навстречу ехала машина с включенным дальним светом, Эйнар немедленно делал то же самое и оставлял фары горящими. Если какой-нибудь идиот пытался обогнать его на двухполосной дороге, он вжимал педаль газа в пол, чтобы не терять скорости, а потом притормаживал, чтобы помешать потенциальному обгонщику пристроиться в хвост, и испытывал особенное удовольствие, если тому с трудом удавалось избежать столкновения со встречным грузовиком. Если водитель подрезал Эйнара или отказывался пропустить, он преследовал нахала и пытался загнать его на обочину, после чего выскакивал из машины и выкрикивал ругательства. (Человек, мечтающий о безграничной свободе, как правило, бывает склонен к мизантропии и ярости, если его мечтам не суждено осуществиться.) Эйнару стукнуло семьдесят восемь, когда он сделал роковую ошибку, сидя за рулем, и вынужден был выбирать между лобовым столкновением и глубоким котлованом на обочине. Жена, сидевшая на переднем сиденье, в отличие от Эйнара не забыла пристегнуть ремень безопасности и три дня провела в больнице в Гранд-Рэпидс, после чего скончалась от ожогов. По словам полицейских, она могла бы выжить, если бы не пыталась вытащить мертвого мужа из горящей машины.

— Он всю жизнь обращался с ней как с собакой, — сказал впоследствии отец Уолтера, — а в конце концов убил.

Из четверых детей Эйнара Джин оказался единственным, кто никуда не стремился и предпочел остаться поближе к дому. Он желал наслаждаться жизнью и легко заводил друзей. Отчасти такова была его натура, отчасти — сознательный упрек в адрес отца. В Бемиджи Джин был звездой школьной хоккейной команды, а потом отправился в Перл-Харбор, к великой досаде антимилитариста Эйнара, и вступил в армию. Он отслужил два срока в Тихоокеанском регионе, оставшись целым и невредимым, но так и не продвинувшись выше рядового, после чего вернулся в Бемиджи, где ходил на вечеринки, работал в гараже и не обращал внимания на суровые отцовские наказы воспользоваться правом каждого солдата американской армии на получение образования. Никто не знал, женился бы он на Дороти, если бы она не забеременела, или нет, но Джин любил жену со всей нежностью, которой так недоставало его матери в браке с Эйнаром.

А что дело кончилось тем, что Дороти работала на него как вол и Уолтер за это возненавидел отца, — таков уж был один из поворотов семейной судьбы. Джин по крайней мере не настаивал, в отличие от Эйнара, что он во всем превосходит свою жену. Наоборот, он поработил ее слабостью — в частности, пристрастием к спиртному. Все качества, которые он унаследовал от Эйнара, также начинались как нечто противоположное. Джин был агрессивным популистом, который вызывающе гордился своей заурядностью и потому прельстился темной стороной «правой» политики. Он любил свою жену и был ей благодарен, друзья и знакомые восхваляли его за щедрость и верность, но тем не менее с возрастом Джин стал подвержен вспышкам язвительного негодования — как и все Берглунды. Он ненавидел чернокожих, индейцев, образованных людей, выскочек и, разумеется, правительство и обожал свои права и свободы (возможность пить, курить, ездить с приятелями на рыбалку) именно за то, что они были такими непритязательными. Он огрызался на Дороти, лишь когда она с робким волнением советовала ему пить поменьше — по большей части женщина винила в недостатках мужа не его самого, а Эйнара.

Доля Джина в отцовском наследстве, хотя и значительно сократившаяся после того, как Эйнар продал свой бизнес, все же оказалась достаточно большой, чтобы приобрести маленький придорожный мотель. Джин долго верил, что владеть и управлять им будет одно удовольствие. В «Шепчущих соснах» не было канализации, стены заросли плесенью, и вдобавок мотель находился слишком близко от большого шоссе, по которому днем и ночью громыхали груженные рудой фуры. Позади мотеля был овраг, заваленный мусором и поросший молодыми березками, одна из которых умудрилась прорасти сквозь исковерканную магазинную тележку, приняв весьма причудливую форму. Если бы Джин проявил немного терпения, он дождался бы появления на местном рынке чего-нибудь попривлекательнее. Но неудачные решения напоминают снежный ком. Чтобы мудро распоряжаться деньгами, человек должен быть амбициозен, а поскольку амбиций Джину явно недоставало, он хотел как можно скорее выбраться из неприятностей и забыть о том, сколько денег он потратил. В буквальном смысле забыть — впоследствии он искренне называл Дороти совершенно другую сумму как якобы уплаченную. Даже в несчастье можно обрести утешение — если только несчастье подлинное. Джин больше не боялся грядущих разочарований, потому что уже испытал их; он преодолел препятствие и постепенно утвердился в мысли о том, что он — жертва мира. Он с трудом добыл денег под вторую закладную, чтобы установить в мотеле систему канализации; все последующие неприятности: сосна, проломившая крышу, гость, наблевавший на покрывало, случайно забытая на двери табличка с надписью «Мест нет», которая провисела там все выходные, — лишь подкрепили мнение Джина о мироздании и о том, какое жалкое место он в нем занимает.

Первые несколько лет после покупки «Шепчущих сосен» более состоятельные братья и сестры Джина приезжали к нему погостить с семьями и жили в мотеле неделю-другую по специальному семейному тарифу, который не устраивал ровным счетом никого. Кузены Уолтера плескались в грязном бассейне, пока старшие помогали Джину мостить парковку или крепить оползающий склон оврага железнодорожными шпалами. Там, в овраге, сидя на остатках искореженной магазинной тележки, умудренный чикагский кузен Уолтера, Лейф, рассказывал душераздирающие истории о предместьях большого города. Больше всего в душу Уолтера запал жуткий рассказ о том, как некий восьмиклассник наконец улегся в постель с девушкой, а потом, не зная, что делать дальше, взял и помочился прямо ей на ноги. Поскольку городские кузены Уолтера были к нему добрее, чем собственные братья, лето всегда было счастливейшей порой его жизни. Каждый день приносил новые приключения и горести — укусы шершней, прививки от столбняка, не вовремя разорвавшиеся петарды, встречи с ядовитым плющом, несчастные случаи на воде. Поздно вечером, когда шум машин на трассе утихал, сосны возле дома действительно шептались.

Вскоре, впрочем, супруги братьев Берглундов дружно сказали решительное «нет», и визиты прекратились. Для Джина это было лишь очередным подтверждением тому, что братья смотрят на него сверху вниз и пренебрегают мотелем, считая себя принадлежащими к привилегированному классу, который сам он с все большим удовольствием порицал. Джин осыпал Уолтера насмешками за то, что тот любил своих городских кузенов и скучал по ним. В попытке сделать сына непохожим на них Джин поручал книголюбу Уолтеру самую грязную и постыдную работу. Уолтер красил стены, соскребал с ковров пятна крови и спермы, при помощи проволочного крючка извлекал из засорившихся сточных труб грязь и волосы. Если гость оставлял туалет загаженным, а Дороти не успевала немедленно его вымыть, Джин призывал сыновей, чтобы полюбоваться на отвратительное зрелище, после чего заставлял Уолтера заняться уборкой, приговаривая: «Это ему на пользу». Братья дружно повторяли: «Да, это ему на пользу». Если Дороти узнавала о случившемся и упрекала мужа, Джин выслушивал ее с улыбкой и удовлетворенно попыхивал сигаретой — он словно поглощал гнев жены, никак не откликаясь на него. Он всегда гордился тем, что не кричит на Дороти и ни разу не поднял на нее руку.

— Ладно, Дороти, перестань, — говорил он наконец. — Работа ему полезна. Она собьет с мальчишки спесь.

Как будто вся враждебность, которую Джин питал к своей образованной жене, но отказывался выпустить наружу из опасения уподобиться Эйнару, нашла себе легкодостижимую мишень в лице среднего сына. Впрочем, Уолтер, как убедилась мать, был достаточно силен, чтобы выдержать отцовскую ненависть. Дороти считала справедливость вещью долговоременной; конечно, Джин был несправедлив, относясь к Уолтеру столь сурово, но в перспективе ее сыну предстояло достичь успеха, тогда как муж ничего не добился. Сам Уолтер, безропотно и бесслезно выполнявший все неприятные поручения и никогда не жаловавшийся матери, доказал отцу, что способен победить его даже на его поле. Ночные спотыкания о мебель, ребяческая паника, когда заканчивались сигареты, неприязнь к преуспевающим людям… Если бы Уолтер не был настолько переполнен ненавистью, он бы, возможно, пожалел отца. Джин ничего не боялся так, как жалости.

Когда Уолтеру было девять или десять лет, он повесил самодельную табличку «Не курить» на дверь комнаты, в которой жил вместе с младшим братом, Брентом, — тот буквально задыхался из-за отцовских сигарет. Уолтер не поступил бы так лишь ради собственного удобства — он скорее позволил бы Джину пускать дым себе прямо в глаза, нежели польстил бы отцовскому самолюбию, предъявив жалобу. Джину, в свою очередь, недостаточно было просто сорвать табличку с двери — вместо этого он предпочел посмеяться над сыном.

— А что, если твоему братишке захочется ночью покурить? Ты выгонишь его на мороз?

— Он с трудом дышит из-за дыма, — сказал Уолтер.

— Никто мне об этом не говорил.

— Я сплю рядом и слышу, как он дышит.

— Но ты повесил табличку от лица вас обоих. Что по этому поводу думает Брент? Если не ошибаюсь, он спит в той же комнате.

— Ему всего шесть, — ответил Уолтер.

— Джин, у Брента действительно может быть аллергия на дым, — вмешалась Дороти.

— А по-моему, у Уолтера аллергия на меня.

— Мы просто не хотим, чтобы кто-то курил в нашей комнате, вот и все, — сказал Уолтер. — Кури в коридоре, но только не в спальне.

— Какая разница — курить по ту сторону двери или по эту?

— Таково новое правило для нашей комнаты.

— Так, значит, это ты устанавливаешь в доме правила?

— В нашей комнате — да, — сказал Уолтер.

Джин уже собирался ответить грубостью, но потом с усталым видом покачал головой и усмехнулся криво и вызывающе — он всегда так усмехался, когда кто-то пытался утверждать свою власть. Аллергия Брента стала хорошим поводом пристроить к мотелю «комнату отдыха», где Джин мог спокойно покурить и выпить с друзьями. Дороти безошибочно предвидела, что эта комната его прикончит.

Помимо школы огромное облегчение маленькому Уолтеру приносила семья Дороти. Ее отец был врачом в маленьком городке, среди его родственников имелись университетские профессора, двое актеров, художник-любитель, библиотекарь и несколько холостяков, которые скорее всего были геями. Родственники Дороти, живущие в городах-близнецах, забирали Уолтера на выходные, и он проводил время в восхитительных походах по музеям и театрам; родня из Айрон-Рэндж устраивала замечательные пикники и вечеринки. Эти люди любили играть в шарады и старинные карточные игры вроде канасты, они музицировали и пели хором. Они были настолько безвредны, что в их присутствии расслаблялся даже Джин — он высмеивал их вкусы и политические пристрастия как нечто эксцентрическое и по-дружески жалел родичей за неспособность «жить по-мужски». Они пробудили в Уолтере любовь к домашнему уюту, к которому мальчик стремился, но редко видел — разве что на Рождество, когда они всей семьей делали конфеты.

Эта работа была слишком трудоемкой и важной, чтобы предоставлять ее одним лишь Дороти и Уолтеру. Производство начиналось в первое воскресенье рождественского поста и продолжалось до конца декабря. Из дальних шкафов появлялись колдовские металлические приспособления — железные котелки, распорки, тяжелые алюминиевые щипцы для орехов, а также огромные запасы сахара и груды жестянок. Много литров несладкого масла растапливали пополам с молоком и сахаром (для приготовления помадки) или только с сахаром (для знаменитых рождественских ирисок Дороти) и им же намазывали огромное количество специальных сковородок и противней, которые мать Уолтера в течение многих лет покупала на дворовых распродажах. Шли бесконечные споры о мягкости и твердости. Джин в переднике ворочал в котлах половником, словно древний викинг веслом, стараясь не сыпать в содержимое сигаретный пепел. У него были три старинных кухонных термометра в плоских металлических оболочках; обыкновенно в течение нескольких часов они не отмечали абсолютно никакого повышения температуры, а затем внезапно свидетельствовали о том, что помадка сгорела, а ириски затвердели как бетон. Уолтер и Дороти дружно работали, чтобы успеть всыпать орехи и разлить содержимое котелков. И наконец, следовала нелегкая работа по разрезанию чересчур твердых ирисок — кухонных нож гнулся от усилий, которые прикладывал Джин, слышался неприятный звук, который отдавался в костях и зубах у всех присутствующих, — скрежет лезвия по дну железной сковороды, а затем во все стороны разлетались липкие янтарные кусочки. Следовали отцовский вопль «О господи, мать твою!» и недовольные просьбы Дороти не ругаться при детях.

В последние дни рождественского поста Джин, Дороти и Уолтер, взяв восемьдесят или сто жестянок, набитых помадкой и ирисками, украшенными миндалем и проложенными вощеной бумагой, отправлялись их раздавать. Это занимало два дня, иногда больше. Старший брат Уолтера, Митч, оставался в мотеле с Брентом — в детстве его укачивало в машине, хотя впоследствии Брент и стал военным летчиком. Сначала Джин отвозил конфеты многочисленным знакомым в Хиббинге, а потом после многочисленных разворотов и заездов в тупики отправлялся к дальним друзьям и родственникам, через Айрон-Рэндж к Грэнд-Рэпидс и дальше. В каждом доме предлагали чашку кофе или печенье, и отказаться было немыслимо. В промежутках между остановками Уолтер сидел сзади с книжкой и наблюдал за пятном солнечного света на сиденье, которое при правом повороте начинало двигаться, сползало на пол и вновь возникало в искаженном виде на спинке переднего кресла. За окном мелькали неизменные жидкие перелески, бесконечные заснеженные болота, объявления, прибитые к телефонным столбам, кружащие ястребы и отважные вороны. На сиденье рядом с Уолтером росла груда подарков от друзей и родственников, которых они уже посетили, — скандинавская выпечка, финские и хорватские сладости, бутылки вина от неженатых приятелей Джина — и уменьшалась гора жестянок с конфетами. Главное достоинство этих конфет заключалось в том, что они всегда были одинаковыми, с тех самых пор, когда Джин и Дороти поженились и начали вместе делать их на Рождество. Постепенно, с годами, они превратились из угощения в напоминание о прошлом. Это был единственный подарок, который могли себе позволить бедняки Берглунды.

Уолтер учился в предпоследнем классе, когда умер отец Дороти, оставив ей маленький домик у озера, где она в детстве проводила лето. В представлении Уолтера этот дом прочно ассоциировался с болезнью матери, потому что именно там еще девочкой она долгими месяцами боролась с артритом, который иссушил ее правую руку и изуродовал таз. На низкой полке у камина лежали старые жалкие игрушки, с которыми Дороти некогда возилась часами в попытке сохранить подвижность пальцев, изуродованных болезнью, — пружинная щелкушка для орехов, деревянная труба с пятью клапанами… Берглунды всегда были слишком заняты мотелем, чтобы долго жить в домике у озера, но Дороти его любила и мечтала, что переедет сюда с Джином на покой, если они когда-нибудь избавятся от «Шепчущих сосен». Поэтому она не стала соглашаться, когда муж предложил продать домик. Здоровье Джина пошатнулось, мотель был неоднократно заложен, а суровые зимы совершенно лишили его былой скромной привлекательности. Хотя Митч уже окончил школу, работал автомехаником и по-прежнему жил дома, все деньги он тратил на девушек, выпивку, тир, рыболовные принадлежности и уход за мотоциклом. Джин, возможно, изменил бы свое мнение о маленьком домике, если бы в близлежащем безымянном озерце водилась рыба, но, поскольку рыбалка там была скверная, он искренне не понимал, зачем держать пустой дом, которым они все равно не в состоянии пользоваться. Дороти, в обычное время образец покорного прагматизма, так загрустила, что слегла на несколько дней, жалуясь на головную боль. Уолтер, который предпочел бы страдать сам, лишь бы не видеть материнских мучений, вмешался.

— Я могу пожить в домике летом и сделать ремонт. Может быть, нам удастся его сдать, — сказал он родителям.

— Нам нужна твоя помощь здесь, — возразила Дороти.

— В любом случае я через год уеду. Что вы тогда будете делать?

— Подумаем, когда придет пора, — сказал Джин.

— Рано или поздно вам все равно придется нанять помощника.

— Поэтому и нужно продать дом, — ответил отец.

— Он прав, Уолтер, — добавила Дороти. — Мне нестерпимо об этом думать, но он прав.

— А как же Митч? Пусть отдает вам часть денег. На них вы бы могли кого-нибудь нанять.

— Митч уже самостоятельный, — заметил Джин.

— Мама по-прежнему кормит его и стирает одежду! Почему бы ему не платить за жилье?

— Не твое дело.

— Это мамино дело! Ты предпочитаешь продать мамин дом, вместо того чтобы вправить Митчу мозги!

— Я не собираюсь выгонять Митча из его законной комнаты.

— Ты действительно думаешь, что мы могли бы сдавать летний домик? — с надеждой спросила Дороти.

— Там придется прибирать каждую неделю и стирать белье, — сказал Джин. — Этому конца не будет.

— Я могу ездить туда раз в неделю, — ответила Дороти. — Ничего страшного.

— Но нам нужны деньги прямо сейчас.

— А если я поступлю так же, как Митч? — намекнул Уолтер. — Если просто скажу «нет»? Я поеду летом на озеро и отремонтирую дом.

— Ну что ж, — сказал Джин. — Мы тут и без тебя справимся.

— Джин, давай по крайней мере попытаемся сдать домик в следующем сезоне. Если не получится, продать его всегда успеем.

— Я поеду туда на выходных, — сказал Уолтер. — И точка. Митч поработает пару дней вместо меня.

— Если хочешь переложить свои дела на Митча, говори с ним сам.

— По-моему, это обязанность отца.

— Хватит, — сказал Джин и ушел к себе.

Отец попустительствовал Митчу по вполне понятной причине — он видел в первенце почти точное повторение самого себя и не хотел обращаться с сыном так же сурово, как некогда с ним обращался Эйнар. Но сдержанность Дороти поражала Уолтера. Возможно, жизнь с Джином уже настолько ее измучила, что у матери недоставало ни сил, ни смелости противостоять Митчу, а может быть, она заранее предвидела его несчастливое будущее и хотела, чтобы мальчик насладился годами безбедной жизни в родном доме, прежде чем жизнь обломает ему крылья. В любом случае Уолтеру выпало постучать в дверь Митча, обклеенную плакатами с изображениями рок-звезд, и попытаться сыграть для старшего брата роль отца.

Митч валялся на постели, курил и слушал магнитофон, купленный на заработанные в гараже деньги. Непокорная улыбка, которой он встретил Уолтера, была очень похожа на отцовскую, только еще презрительнее.

— Чего тебе?

— Я хочу, чтобы ты начал платить за жилье или делать какую-нибудь работу по дому. Или же выметайся.

— С каких это пор ты командуешь?

— Папа велел мне с тобой поговорить.

— Пусть сам придет и поговорит.

— Мама не хочет продавать домик на озере. Нужно что-нибудь придумать.

— Это ее проблемы.

— Господи, Митч, ты самый большой эгоист на свете.

— Ну да. Ты собираешься в Гарвард, а мне придется торчать здесь и содержать мотель. И после этого я эгоист.

— Да.

— Я пытаюсь скопить немного денег на тот случай, если они понадобятся нам с Брендой. И после этого я эгоист.

Бренду, весьма хорошенькую девушку, родители готовы были буквально проклясть за роман с Митчем.

— И каков же твой великий экономический план? — поинтересовался Уолтер. — Купить сейчас побольше барахла, которое потом можно будет заложить?

— Я работаю как вол. Мне что, нельзя ничего себе купить?

— Я тоже работаю как вол, но ничего не покупаю, потому что не получаю платы.

— А как насчет кинокамеры?

— Я одолжил ее в школе, дубина. Она не моя.

— Ну а мне никто ничего не одалживает, потому что я не подлиза.

— Тем не менее ты должен отдавать родителям часть денег или хотя бы помогать им на выходных.

Митч уставился в пепельницу, набитую пыльными окурками, и попытался втиснуть туда еще один бычок.

— Чего ты вообще пришел? — спросил он. — Я не обязан с тобой спорить.

Дороти отказалась разговаривать с Митчем («Я лучше продам дом», — сказала она), и, когда закончился учебный год и начался обычный туристический сезон в мотеле, Уолтер решил добиться своего, устроив забастовку. Живя дома, он не мог сделать то, что требовалось. Единственным способом заставить Митча принять ответственность было уехать, поэтому Уолтер заявил, что проведет лето, ремонтируя домик на озере и снимая экспериментальный фильм о природе. Отец заявил, что если Уолтер желает привести дом в приличный вид — это его дело, но дом в любом случае продадут. Дороти взмолилась, чтобы он наконец забыл о доме. Она сказала, что с ее стороны было крайне эгоистично поднимать такой шум — дом ей вообще не нужен, она всего лишь хочет, чтобы семья жила мирно; когда Уолтер сказал, что все равно поедет на озеро, мать заплакала и сказала, что он не стал бы уезжать, если бы действительно заботился о ее благе. Но Уолтер впервые по-настоящему рассердился на мать. Неважно, как сильно она его любила и насколько он ее понимал, — он ненавидел Дороти за то, что она покорилась отцу и Митчу. Он смертельно устал от этого. Уолтер попросил свою подругу, Мэри Силталу, отвезти его в летний домик — с небольшой сумкой вещей, десятью галлонами краски, старым велосипедом, подержанным экземпляром «Уолдена», школьной кинокамерой и восемью коробками пленки. Он взбунтовался всерьез.

Пол был усыпан мышиным пометом и дохлыми жуками; помимо покраски, требовалось починить крышу и заменить рамы. В первый день по приезде Уолтер прибрался в комнатах и целых десять часов дергал сорняки, после чего отправился в лес, залитый прекрасным вечерним солнцем, на поиски красоты в природе. Пленки у него было всего на двадцать четыре минуты; потратив три с половиной на бурундуков, Уолтер понял, что ему нужно нечто поинтереснее. На маленьком озере почти не жили птицы, но когда он выплыл в безмятежные воды на старом дедушкином каноэ, то спугнул нечто вроде цапли — это оказалась выпь, которая гнездилась в камышах. Выпи его вдохновили — они были такие скрытные, что он все лето выслеживал их, не потратив ни метра пленки.

Уолтер вставал в пять утра и очень медленно, стараясь не шуметь, греб к камышам, держа камеру на коленях. Выпи предпочитали прятаться в зарослях, надежно замаскированные своим коричнево-желтым оперением в вертикальных полосках. Они пронзали добычу крепкими клювами, а когда чувствовали опасность, то замирали, вытянув шею и устремив клюв в небо, — точь-в-точь сухой камыш. Когда Уолтер приближался в надежде наконец увидеть в объектив выпь, а не пустоту, они ловко ускользали из поля зрения, но иногда срывались в полет, и тогда Уолтер, откинувшись на спину, вел камерой вслед за ними. Хотя выпи напоминали бездушные автоматы, они казались ему весьма симпатичными созданиями, в том числе из-за контраста: на воде птицы были такими тусклыми, а в полете расправляли яркие черно-серые крылья. На суше, вблизи гнезда, выпи держались пугливо и скрытно, зато в небе делались величественными.

Проведя семнадцать лет в тесных комнатушках с семьей, Уолтер соскучился по одиночеству — и лишь теперь понял, сколь настоятельна эта потребность. Не слышать ничего, кроме ветра, пения птиц, жужжания насекомых, плеска рыбы, треска ветвей и шелеста березовых листьев, трущихся друг о друга. Соскребая краску со стен домика, он то и дело останавливался и наслаждался звуками леса. Чтобы добраться до магазина в Фен-Сити на велосипеде, уходило полтора часа. Уолтер готовил себе чечевичное рагу и фасолевый суп по материнским рецептам, а вечерами играл в пинбол на старом, но еще вполне пригодном пружинном автомате, который стоял в доме, сколько он его помнил. До полуночи он читал в постели, а потом лежал без сна, впитывая тишину.

Однажды вечером, в пятницу (на десятый день), когда Уолтер возвращался на каноэ после очередной неудачи с выпями, он услышал шум моторов, громкую музыку и рев мотоциклов на подъездной дорожке. Он вытащил каноэ на берег и увидел Митча, красавицу Бренду и еще три парочки — все это были бездельники-приятели старшего брата и их подружки в расклешенных брюках, которые вытаскивали пиво и переносные холодильники на лужайку за домом. Мотор пикапа, гулко кашляя, работал на холостом ходу, и к нему была подключена аудиосистема, гремевшая «Аэросмитом». У одного из приятелей Митча был ротвейлер на поводке, сделанном из цепи.

— Привет, отшельник, — сказал Митч. — Не возражаешь насчет компании?

— Возражаю, — ответил Уолтер, невольно вспыхивая от стыда — каким отсталым он, должно быть, казался этим ребятам. — Очень возражаю. Я здесь один, и вам сюда нельзя.

— А вот и можно, — сказал Митч. — Это тебе тут нечего делать. Можешь переночевать, если хочешь, но теперь тут живу я. Ты на моей территории.

— Нет, не на твоей.

— Я снял дом. Ты хотел, чтобы я платил за жилье, вот я и решил снять этот сарай.

— А как насчет работы?

— Я оттуда свалил.

Уолтер, чуть не плача, вошел в дом и спрятал камеру в корзину с бельем, а потом покатил на велосипеде в сумерках, внезапно лишившихся своего очарования и наполненных лишь москитами и неприязнью. Он позвонил домой из магазина в Фен-Сити. Да, подтвердила мать, они с отцом и Митчем поссорились и решили, что наилучший вариант — не продавать дом, а отдать его старшему сыну. Пусть сделает ремонт и научится быть ответственным.

— Мама, он устраивает там вечеринку! Он его сожжет дотла.

— Честно говоря, мне будет спокойнее, если ты вернешься, а Митч начнет жить самостоятельно, — сказала Дороти. — Ты был прав, детка. Теперь можешь ехать домой. Мы по тебе скучаем. И потом, ты еще недостаточно взрослый, чтобы жить все лето одному.

— Но я прекрасно проводил время. И так много сделал…

— Прости, Уолтер, но таково наше решение.

Возвращаясь на озеро в темноте, он услышал шум за полмили от дома. Громовое соло на гитаре, пьяные вопли, лай собаки, грохот петард, рев мотоцикла и визги. Митч и его приятели разбили палатки и развели большой костер — они курили травку и пытались жарить гамбургеры. Никто даже не взглянул на Уолтера, когда он вошел в дом. Он заперся в спальне, лег и с мукой стал прислушиваться к шуму. Почему они не могут вести себя тихо? Зачем акустически насиловать мир, некоторые обитатели которого так ценят тишину? Грохот продолжался без конца, гостям он, видимо, ничуть не мешал, но у Уолтера началась настоящая лихорадка. Всю ночь его терзало чувство отчужденности, смешанное с жалостью к себе. И эта отчужденность ранила его и вселяла ненависть к ревущему vox populi, а заодно, как ни странно, — отвращение к внешнему миру. Он пришел сюда, на лоно природы, с открытым сердцем, и природа в своей слабости, столь похожей на слабость Дороти, его предала. Она так быстро покорилась каким-то шумливым идиотам. Взрослый Уолтер любил природу, но абстрактно, не больше, чем хорошие книги или иностранное кино, и во всяком случае меньше, чем Патти и своих детей. За двадцать лет он сделался настоящим горожанином. Даже когда он предоставил «3М» заниматься консервацией земель, его первоначальным стремлением было защитить природу от грубых мужланов наподобие Митча. Любовь, которую Уолтер питал к живым созданиям, основывалась на том, что он уважал их стремление жить как можно дальше от шумных Homo sapiens.

Не считая нескольких месяцев, проведенных в тюрьме (Бренда в это время оставалась одна с их девочками), Митч жил на озере постоянно, пока спустя шесть лет не умер Джин. Митч починил крышу и подновил стены, но зато срубил несколько самых больших и красивых деревьев на участке, превратил берег в собачью площадку и проложил тропу для снегохода через камыш на дальнем конце озера — там, где некогда гнездились выпи. Насколько Уолтеру было известно, первенец не заплатил Джину и Дороти ни цента арендной платы.

Знал ли основатель «Травм», что такое настоящие травмы? Вот что это такое: спуститься в кабинет воскресным утром, с радостью думая о детях, которые в последние два дня внушили тебе настоящее чувство гордости, и обнаружить на столе длинную рукопись, написанную женой и подтверждающую твои худшие опасения — о ней, о себе и своем лучшем друге. Нечто отдаленно похожее Уолтер испытывал в тот раз, когда впервые онанировал в одной из комнат мотеля, пытаясь следовать добродушным инструкциям кузена Лейфа («используй вазелин»). Ему было четырнадцать, и полученное удовольствие настолько умалило все прежние наслаждения, а оргазм показался настолько восхитительным, что Уолтер ощутил себя героем научно-фантастического романа, которого перенесли с гибнущей Земли на новую планету. Рукопись Патти была столь же захватывающей и невероятной. Уолтеру показалось, что чтение заняло одну секунду — точь-в-точь как первая мастурбация. Словно он только что встал и вошел в кабинет — и вот уже прочитана последняя страница, и на часах 10:12, и солнце, которое светит в окно, кажется другим, не тем, к которому Уолтер привык. Болезненно-желтый свет звезды, ютящейся в каком-то странном, богом забытом уголке галактики. Сознание Уолтера после межзвездного путешествия, которое он проделал, изменилось не меньше. Он забрал рукопись из кабинета и прошел мимо Лалиты, которая что-то печатала у себя за столом.

— Доброе утро, Уолтер.

— Доброе утро, — сказал он и вздрогнул, ощутив исходящий от нее свежий утренний запах. Уолтер прошел через кухню и поднялся по черной лестнице в маленькую комнату, где любовь всей его жизни, по-прежнему в пижаме, нежилась в постели среди одеял с кружкой горячего кофе и смотрела повтор баскетбольного матча Национальной студенческой ассоциации. Патти улыбнулась — эта улыбка напомнила ему последний отблеск знакомого солнца, которое он утратил, и тут же превратилась в выражение ужаса, когда жена заметила, что он держит в руках.

— О черт, — сказала она, выключая телевизор. — О господи, Уолтер. О… — Патти яростно затрясла головой. — Нет, — сказала она, — нет, нет, нет.

Он закрыл дверь и сполз на пол, прислонившись к ней спиной. Патти сделала вдох, но так и не заговорила. В окна лился неземной свет. Уолтер снова вздрогнул, и у него застучали зубы — он пытался обрести самообладание.

— Не знаю, где ты это взял, — сказала Патти, — но я писала не для тебя. Я дала это вчера вечером Ричарду, чтобы он оставил меня в покое… чтобы покинул мою жизнь. Я пыталась от него избавиться, Уолтер. Не знаю, зачем он так поступил. Как ужасно!

До него донесся ее плач — через расстояние в множество парсеков.

— Я не хотела, чтобы ты это читал, — сказала Патти пронзительным голосом. — Богом клянусь, Уолтер. Я всю жизнь старалась тебя не обидеть. Ты так добр ко мне, ты этого не заслуживаешь…

Она еще долго плакала, десять минут — или сто. Все привычные воскресные планы повисли в воздухе, обычное течение дня было столь фундаментально нарушено сложившейся чрезвычайной ситуацией, что Уолтер даже об этом не жалел. Кусочек пола прямо перед ним всего три дня назад был свидетелем совсем иной, приятной, чрезвычайной ситуации — здесь они с болезненной страстью занимались любовью, которая теперь казалась предвестником нынешней беды. Поздним вечером в четверг Уолтер поднялся сюда и буквально набросился на Патти. С удивленного согласия жены он обошелся с ней так жестоко, что эти действия, не будь на то ее соизволения, можно было бы назвать изнасилованием: он сорвал с нее черные спортивные штаны, бросил Патти на пол и яростно овладел ею. В прошлом такая идея никогда не приходила Уолтеру в голову и он никогда бы этого не сделал, потому что не мог забыть, как ее изнасиловали в юности. Но у него выдался долгий и путаный день — он почти изменил жене с Лалитой, пришел в ярость из-за стычки на дороге, неожиданно услышал унижение в голосе Джоуи, которое весьма ему польстило; поэтому Патти показалась Уолтеру каким-то неодушевленным предметом, когда он вошел в ее спальню. Упрямым предметом, который нередко ему досаждал. Уолтер так устал от этого, устал от объяснения причин и взаимопонимания, и поэтому он просто бросил Патти на пол и обошелся с ней по-скотски. Удивленное выражение на ее лице — должно быть, такое же лицо было у самого Уолтера — заставило его остановиться, как только он начал. Он остановился, вышел из нее, сел Патти на грудь и сунул затвердевший член, вдвое больше обычного размера, ей в лицо. Чтобы показать жене, кто тут главный. Оба они улыбались как ненормальные. Потом он снова принялся за дело, и вместо обычных тихих вздохов поощрения Патти начала громко кричать, и это еще больше воспламенило Уолтера. На следующее утро, спустившись в кабинет, он понял по ледяному молчанию Лалиты, что вопли были хорошо слышны во всем доме. Эта ночь положила начало чему-то новому — он еще не сознавал чему. Но рукопись Патти дала ответ на вопрос. Жена никогда не любила его. Она завидовала неверному другу Уолтера. И теперь он обрадовался, что не нарушил обещания, данного Джоуи за ужином в Александрии, — обещания никому не рассказывать, особенно Патти, что сын женился на Конни Монаган. Этот секрет, как и некоторые другие тайны, куда более тревожные, которые поверил ему Джоуи, бременем лежали на душе Уолтера два дня — он помнил о них на долгих совещаниях и на концерте. Ему неприятно было держать Патти в неведении относительно женитьбы Джоуи — Уолтеру казалось, что он ее предает. Но теперь, по мере того как предательства сыпались одно за другим, он отчетливо видел, что его грех до смешного мал. Умилительно мал.

— Ричард еще здесь? — наконец спросила она, вытирая лицо краем простыни.

— Нет. Я слышал, как он ушел. До того как я встал. Сомневаюсь, что он вернется.

— Бог все-таки милостив…

Как же Уолтер любил ее голос. Но сейчас слышать его было просто невыносимо.

— Вчера вы занимались любовью? — спросил он. — Я слышал, как вы говорили на кухне.

Его собственный голос звучал хрипло, точно воронье карканье, и Патти сделала глубокий вдох, как будто готовясь к оскорблениям.

— Нет, — ответила она. — Мы поговорили, а потом я пошла спать. Я же сказала: все кончено. Кое-что у нас было много лет назад, но теперь все кончено.

— Ты совершила ошибку.

— Поверь мне, Уолтер. Честное слово, все кончено.

— С той разницей, что я физически не в состоянии сделать для тебя то, что делает мой лучший друг. Никогда не мог, видимо. И не смогу.

— Ох… — Патти умоляюще закрыла глаза. — Пожалуйста, не надо меня цитировать. Скажи, что я шлюха, ужас всей твоей жизни, только, ради бога, не цитируй. Пощади, если можешь.

— «Шахматы ему не даются, но в остальном ему нет равных…»

— Ну ладно, — сказала Патти, зажмуриваясь еще сильнее. — Ты намерен меня цитировать. Ладно. Цитируй. Давай. Делай то, что должен. Я понимаю, что не заслуживаю милосердия. Только, пожалуйста, учти: это худшее, что ты можешь со мной сотворить.

— Прости. Я думал, тебе нравится говорить о нем. Честно говоря, мне казалось, что это основная причина, по которой ты вообще общаешься со мной.

— Ты прав, так оно и было. Не стану лгать. Так было в течение трех месяцев. Двадцать пять лет назад. Прежде чем я полюбила тебя и провела с тобой всю жизнь.

— О, какая это была прекрасная жизнь. «Все шло вкривь и вкось». Если не ошибаюсь, именно так ты выразилась. Хотя реальные факты, на мой взгляд, говорят об обратном.

Патти поморщилась, по-прежнему не открывая глаз.

— Может быть, просто перечитаешь еще разок, цитируя самое неприятное? Если хочешь, давай. И поставим точку.

— Честно говоря, больше всего мне хочется засунуть эту штуку тебе в глотку. И посмотреть, как ты подавишься.

— Прекрасно. Разрешаю. Для меня это в некотором роде станет облегчением.

Уолтер с такой силой стискивал листы, что у него свело руку. Он расслабил пальцы и выпустил рукопись.

— Мне больше нечего сказать. По-моему, основные вопросы мы решили.

Она кивнула:

— Да.

— Я больше не хочу тебя видеть. Не хочу находиться с тобой в одной комнате. Не желаю больше слышать имя этого человека или иметь дело с кем-либо из вас двоих. Никогда. Я хочу остаться один и всласть поразмыслить о том, что столько лет было впустую потрачено на любовь к тебе.

— Понимаю. — Патти вновь кивнула. — Но — нет. Нет, я с этим не согласна.

— Мне плевать на твое согласие.

— Знаю. Но послушай. — Она шмыгнула носом, собираясь с силами, и поставила кружку с кофе на пол. От слез у нее подобрели глаза и покраснели губы, она прямо похорошела, только Уолтера она больше не волновала. — Я не хотела, чтобы ты это читал.

— Тогда какого хрена эта штука делала в доме, если ты не хотела ее мне показывать?

— Веришь или нет, но я говорю правду. Я писала ее для себя, чтобы измениться и стать лучше. Нечто вроде терапии. Вчера вечером я дала ее Ричарду — в попытке объяснить, почему я осталась с тобой. Почему я всегда предпочитала тебя. Я до сих пор хочу быть с тобой. Я понимаю, ты прочел ужасные вещи, даже представить не могу, насколько ужасные, но речь ведь не только о них. Я писала это, когда была в депрессии и думала только о плохом. Но со временем мне стало лучше. Особенно после того, что у нас было, — мне действительно стало лучше! Как будто мы наконец сделали решительный рывок. Разве ты не почувствовал себя лучше?

— Не знаю.

— Я ведь писала о тебе и хорошее, не правда ли? Намного больше хорошего, чем плохого. Сам увидишь, если будешь объективен. Конечно, не будешь, но тем не менее это же очевидно — что ты был добрее ко мне, чем я заслуживала. Что ты — самый замечательный человек из всех, кого я знала. Что вы с Джоуи и Джесси — вся моя жизнь. Что черен лишь один уголок моей души — я один раз, ненадолго, сделала ошибку…

— Ты права, — хрипло ответил Уолтер. — Я действительно отчего-то проглядел все плюсы.

— Но они есть, Уолтер! Может быть, когда ты успокоишься и подумаешь, то вспомнишь, что так оно и было.

— Я не намерен об этом задумываться.

— Не сейчас. Потом. Даже если ты не захочешь со мной разговаривать, то, может быть, хотя бы отчасти простишь меня…

Свет в окнах внезапно потускнел — по небу пронеслось облако.

— Ты сделала худшее, что только можно было сделать со мной, — сказал Уолтер. — Самое худшее, и ты об этом знала, но тем не менее решилась. Как по-твоему, о чем здесь думать?

— Мне так жаль. — Патти снова принялась плакать. — Так жаль, что ты не можешь взглянуть с моей стороны. Так жаль, что это случилось.

— Оно не «случилось». Ты все сделала сама. Ты трахалась с каким-то ублюдком, а он оставил эту дрянь на моем столе, чтоб я ее прочел.

— Господи, Уолтер, у нас был просто секс, и больше ничего.

— Ты позволила ему прочесть то, что не позволила бы мне.

— Это был просто секс, четыре года назад. Ничто по сравнению со всей нашей жизнью.

— Послушай. — Уолтер встал. — Я не собираюсь шуметь. Особенно когда в доме Джессика. Но, ради бога, не лицемерь, иначе я тебе башку оторву.

— Я вовсе не лицемерю.

— Патти, учти. Я не стану орать и ругаться — я сейчас выйду из комнаты и не желаю тебя больше видеть. Учти, вообще-то мне нужно в этом доме работать. А потому я не стану переезжать.

— Знаю, знаю, — сказала Патти. — Я понимаю, что мне придется уехать. Подожду, пока Джессика уйдет, а потом уберусь. Я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь. Но я должна сказать кое-что, прежде чем уйти, просто чтоб ты знал. Я хочу, чтоб ты понял, каково получить удар в самое сердце. Вот что я чувствую, оставляя тебя с твоей помощницей. Как будто с моей груди заживо сдирают кожу. Я не выдержу, Уолтер. — Она умоляюще взглянула на него. — Мне больно, и я ревную. Не знаю, что делать.

— Переживешь.

— Может быть. Однажды. До какой-то степени. Но понимаешь ли ты, что мне больно прямо сейчас? Понимаешь, что речь о том, кого я люблю? Ты вообще в курсе, что происходит?

Ее обезумевшие, умоляющие глаза стали в этот момент настолько невыносимыми, отталкивающими для Уолтера — вызвали такой пароксизм ненависти, напоминание о боли, которую они причинили друг другу в браке, — что он начал кричать, почти против воли:

— Кто меня до этого довел? Для кого я всю жизнь был недостаточно хорош? Кому всегда было нужно время, чтобы подумать? Тебе не кажется, что двадцать шесть лет — достаточно на раздумья? Сколько, твою мать, еще времени нужно? Думаешь, твоя писанина меня удивила? Думаешь, я каждую долбаную секунду не знал о том, что происходит?! И все равно тебя любил, потому что ничего не мог поделать! И даром потратил всю свою жизнь!

— Это нечестно, нечестно!

— В гробу я видел честность! С тобой заодно!

Уолтер в ярости пнул рукопись, но при этом ему хватило выдержки не хлопнуть дверью. Внизу, на кухне, Джессика ела бублик, а возле стола стояла сумка с вещами.

— Где остальные?

— Мы с мамой немного поругались.

— Я слышала, — сказала Джессика, иронически округляя глаза — ее обычная реакция на выходки неуравновешенной родни. — Но сейчас-то все в порядке?

— Посмотрим. Посмотрим.

— Я надеялась сесть на поезд в двенадцать, но могу уехать и попозже, если хочешь.

Поскольку Уолтер всегда был близок с Джессикой и знал, что может рассчитывать на ее поддержку, ему не пришло в голову, что он сейчас совершает тактическую ошибку, отмахиваясь от нее и предоставляя заниматься своими делами. Он не понимал, как важно было первым сообщить дочери новости и изложить всю историю с нужной точки зрения. Уолтер даже не догадывался, что Патти с ее инстинктами хорошего игрока способна очень быстро заключить союз с дочерью и пересказать Джессике свою версию событий («папа бросил маму под первым же предлогом, чтобы сойтись с молоденькой помощницей»). Сейчас Уолтер не думал ни о чем, и голова у него кружилась от чувств, которые не имели ничего общего с отцовскими. Он обнял Джессику и искренне поблагодарил за то, что она приехала и приняла участие в дискуссии, а затем поднялся в кабинет и взглянул в окно. Ощущение чрезвычайной ситуации несколько спало, и Уолтер вспомнил, что нужно заняться делами, но ему еще недостаточно полегчало, чтобы взяться за работу. Он наблюдал за дроздом, прыгающим по азалии, которая готова была распуститься, и завидовал птице, которая не знала ничего из того, что было известно ему. Если бы он мог поменяться с ней душами. Взлететь, хотя бы на час ощутить сопротивление воздуха… Но сделка была невыгодная, и дрозд, который выказывал полнейшее равнодушие к Уолтеру и не сомневался в собственном существовании, прекрасно понимал, как хорошо быть птицей.

Прошла целая вечность, прежде чем Уолтер услышал, как по полу катят большой чемодан. Входная дверь хлопнула, и в кабинет постучала Лалита:

— Все в порядке?

— Да, — ответил он. — Можешь сесть мне на колени.

Девушка подняла брови.

— Сейчас?

— Да, сейчас. А когда еще? Если не ошибаюсь, моя жена ушла.

— Да, с чемоданом.

— Она не вернется. Так что иди сюда. Почему бы и нет. В доме никого.

Лалита так и сделала. Она была не из тех, кто сомневается. Но деловое кресло плохо подходит для сидения на коленях — Лалите пришлось ухватиться за шею Уолтера, чтобы не упасть, и кресло опасно закачалось.

— Ты этого хочешь? — спросила она.

— Честно говоря, нет. Я не хочу здесь находиться.

— Согласна.

Ему о многом нужно было подумать, и Уолтер знал, что будет непрерывно размышлять в течение нескольких недель, если позволит себе начать прямо сейчас. Чтобы избавиться от мыслей, требовалось сделать решительный шаг вперед. Поднявшись в маленькую комнату Лалиты, с низким потолком — когда-то это была спальня служанки, — в которую он не заходил с тех пор, как она въехала (на полу стопками лежала чистая одежда и кучками — грязная), Уолтер прижал девушку к стене и слепо отдался той, что хотела его безо всяких условий. Он бросился в другую крайность, вневременную, с несомненным отчаянием. Уолтер поднял Лалиту, усадив к себе на бедра, и, шатаясь, пошел по комнате, не отрываясь от губ девушки, потом они начали яростно тереться друг о друга через одежду посреди разбросанных вещей, а затем настала пауза — неловкое воспоминание о том, какими универсальными путями они пришли к сексу. В этом было нечто безличное, точнее — над-личное. Уолтер резко отстранился, пошел к незастеленной узкой кровати и споткнулся о груду книг и бумаг, в которых речь шла о перенаселении.

— Одному из нас придется выехать в шесть, чтобы встретить Эдуардо в аэропорту, — сказала Лалита. — Я просто хочу напомнить.

— Который час?

Уолтер перевернул пыльный будильник.

— Семнадцать минут третьего, — удивился он. Уолтер в жизни не видел ничего настолько странного.

— Прошу прощения, что здесь такой беспорядок.

— Мне нравится. Я люблю тебя такой. Хочешь есть? Лично я немного проголодался.

— Нет, Уолтер. — Она улыбнулась. — Я не голодна. Но могу что-нибудь тебе принести.

— Например, стакан соевого молока.

— Сейчас.

Она пошла вниз, и странно было слышать, как через минуту шаги послышались вновь — они принадлежали женщине, которая заняла в его жизни место Патти. Лалита опустилась на колени рядом с ним и жадно наблюдала, пока Уолтер пил соевое молоко. Потом она расстегнула ему рубашку своими ловкими пальчиками с бледными ноготками. Ну ладно, подумал он. Ладно. Пойдем дальше. Но, пока он раздевался, перед ним проносились сцены неверности Патти, которые она изложила столь исчерпывающе, и с ними пришло слабое, но уловимое желание простить ее. Уолтер понимал, что обязан подавить этот импульс. Ненависть к жене и неверному другу была еще свежа и неустойчива, она не успела обрести форму — жалкий вид плачущей Патти был еще слишком свеж в его сознании. Слава богу, Лалита уже разделась до трусиков — красных в белый горошек. Она беззаботно стояла над ним, словно предлагая рассмотреть себя. Ее юное тело казалось фантастически прекрасным. Незапятнанное, отрицающее силу притяжения — на него было почти невыносимо смотреть. Несомненно, Уолтер некогда знал женщину еще моложе Лалиты, но он этого не помнил, он сам был слишком молод, чтобы оценить юность Патти. Он потянулся к Лалите и коснулся горячей, прикрытой тканью ложбинки между ног. Девушка слегка вскрикнула, ноги у нее подогнулись, и она рухнула на него, погружая его в сладкую агонию.

Уолтер мучительно пытался не сравнивать, пытался выкинуть из головы слова Патти: «В этом не было ничего дурного». Оглядываясь назад, он понимал, что некогда попросил Лалиту не торопиться, потому что хорошо себя знал. Но теперь, выгнав Патти из дому, Уолтер уже не видел смысла сдерживаться. Ему требовалось быстрое облегчение, просто для того, чтобы продолжать жить, не поддаваясь ненависти и жалости к себе, и, честно говоря, Уолтеру сейчас было очень приятно, потому что Лалита просто с ума по нему сходила — она светилась страстью, буквально истекала ею. Она смотрела в глаза Уолтера с любовью и восторгом, неустанно восхваляя его мужские достоинства, которые Патти в своей рукописи оклеветала и опорочила. Разве это могло не понравиться? Уолтер был мужчиной в расцвете сил, Лалита — прекрасной, юной и ненасытной… и, честно говоря, именно это ему и не нравилось. Его эмоции не поспевали за силой и скоростью их животного влечения, за бесконечной чередой совокуплений. Лалита то садилась сверху, то распластывалась под ним, то закидывала ноги ему на плечи, то становилась на четвереньки, то свешивалась с кровати, то прижималась лицом к стене, то обвивала любовника ногами, запрокинув голову, и ее круглые груди мотались из стороны в сторону. Происходящее казалось девушке чрезвычайно значимым, она то и дело страдальчески вскрикивала, и Уолтер ей ни в чем не отказывал. Он восхищался ее щедростью и стремился исполнить все желания, благо здоровье позволяло, — ведь она ему страшно нравилась. И все же это как будто происходило не с ним, и он никак не мог достичь оргазма. И это была странная, совершенно новая и непредвиденная проблема, быть может, отчасти связанная с его неумением обращаться с презервативами и с невероятным, чрезмерным возбуждением Лалиты. Сколько раз в течение последних двух лет он мастурбировал, думая о своей помощнице, и неизменно доходил до пика всего лишь за несколько минут? Раз сто, наверное. Его проблема, очевидно, была психологического толка. Ее будильник показывал 3:52, когда они наконец сдались. Было не совсем ясно, кончила ли Лалита, но Уолтер не осмеливался спросить. Пока он лежал, измученный, в сознание немедленно проник угрожающий контраст: Патти всякий раз, когда удавалось пробудить в ней интерес, непременно старалась за двоих, так что оба оставались совершенно довольны. Уолтер мог спокойно идти на работу или читать книжку, а Патти — заниматься своими маленькими Паттиными делами, которые она так любила. Сложность ее натуры вела к трениям, а трения — к удовлетворению…

Лалита поцеловала его распухшие губы:

— О чем ты думаешь?

— Не знаю. О многом.

— Тебе жаль, что мы так поступили?

— Нет-нет, я очень счастлив.

— Ты не кажешься очень счастливым.

— Я только что выгнал из дому жену, с которой прожил двадцать четыре года. Всего несколько часов назад…

— Прости, Уолтер. Ты еще можешь все исправить. Я уйду и оставлю вас…

— Нет. Это я могу тебе обещать. Я ничего не стану исправлять.

— Ты хочешь быть со мной?

— Да.

Он коснулся черных волос, от которых пахло кокосовым шампунем, и положил их себе на лицо. Теперь у него было все, о чем он мечтал, но отчего-то Уолтера охватило чувство одиночества. После долгого ожидания, которое казалось бесконечным, он лежал в постели с той самой девушкой, о которой мечтал, очень умной, красивой и преданной, но в то же время склонной устраивать беспорядок и не умеющей готовить. А еще ее не любила Джессика. Лалита — это все, что у него было, единственный оплот, стена между Уолтером и бесчисленными мыслями, которые он пытался отогнать. Например, мыслями о Патти и его друге — об их остроумных разговорах на Безымянном озере, о зрелой взаимности их секса, о том, как они радовались тому, что Уолтер далеко. Он начал плакать, уткнувшись в волосы Лалиты, и девушка утешала его, вытирала слезы, а потом они снова занимались любовью, доводя друг друга до изнеможения, пока он наконец не излился прямо ей в ладонь.

Последовали несколько трудных дней. Уолтер встретил в аэропорту прилетевшего из Колумбии Эдуардо Сокела и поселил гостя в «комнате Джоуи». На пресс-конференцию в понедельник утром пришли двенадцать журналистов, и Уолтер выдержал это испытание, после чего дал длинное телефонное интервью Дэну Кейпервиллу из «Нью-Йорк таймс». Уолтер, который всю жизнь работал в сфере общественных отношений, сумел побороть первоначальное ощущение хаоса — он не утратил бдительности и не стал заглатывать соблазнительную наживку журналиста. Общеамериканский птичий заповедник, сказал он, воплощает новую парадигму охраны окружающей среды, основанную на научных изысканиях и частном финансировании; несомненное безобразие открытых горных разработок вполне компенсируется блистательной перспективой развития экологически устойчивого «зеленого» природопользования в Западной Вирджинии и Колумбии (экотуризм, возобновление лесов и передача их в доверительное управление). Койл Мэтис и его соседи от всей души, что весьма похвально, согласились сотрудничать с трестом; они вскоре получат работу в одном из филиалов «Эл-би-ай» — щедрого партнера «Лазурных гор». Уолтеру приходилось старательно сохранять самообладание, восхваляя «Эл-би-ай», — учитывая то, что он услышал от Джоуи. Закончив телефонный разговор с Дэном Кейпервиллом, он отправился ужинать с Лалитой и Сокелом и выпил два бокала пива, доведя итоговый счет до трех.

На следующий день, когда Сокел уехал в аэропорт, Лалита заперла дверь кабинета Уолтера и встала на колени у него между ног, чтобы вознаградить шефа за труды.

— Нет-нет, — сказал он, откатываясь вместе со стулом.

Не вставая с колен, она последовала за ним.

— Я просто хочу на тебя посмотреть. Никак не могу насытиться…

— Нет, Лалита. — Он слышал, как в другой комнате возятся сотрудники.

— Всего на секунду, — настаивала девушка, расстегивая молнию. — Пожалуйста, Уолтер.

Он подумал о Клинтоне и Левински, а потом, глядя на Лалиту, которая улыбалась взглядом, держа во рту его мужскую плоть, вспомнил пророчество своего злокозненного друга. Похоже, это действительно доставляло Лалите радость, и все-таки…

— Нет. Прости, — сказал он, как можно аккуратнее отстраняя ее.

Она нахмурилась, явно обиженная.

— Тебе придется разрешить, — сказала она, — если ты меня любишь.

— Я тебя очень люблю, но сейчас не время.

— Я хочу, чтоб ты разрешил. Хочу сделать все сейчас.

— Прости… но нет.

Он встал и застегнул брюки. Лалита стояла на коленях, с опущенной головой. Затем она поднялась, разгладила юбку на бедрах и горестно отвернулась.

— У нас есть проблема, которую нужно обсудить, — сказал он.

— Ладно. Давай поговорим о твоей проблеме.

— Она заключается в том, что придется уволить Ричарда.

Имя, которое Уолтер отказывался произносить до сих пор, повисло в воздухе.

— Почему мы должны это сделать? — спросила Лалита.

— Потому что я его ненавижу, у него был роман с моей женой, и я больше никогда не желаю слышать об этом человеке, не говоря уже о том, чтобы с ним работать.

Лалита вздрогнула, когда он сказал это. Опустив голову, ссутулив плечи, она словно превратилась в обиженную маленькую девочку.

— Вот почему твоя жена ушла?

— Да.

— Ты все еще любишь ее?

— Нет!

— Любишь. Вот почему ты не подпустил меня сейчас.

— Неправда. Это неправда.

— Все может быть, — сказала Лалита, выпрямившись. — И тем не менее мы не можем уволить Ричарда. Это мой проект, и Ричард мне нужен. Я уже расхвалила его нашим активистам, и он нам понадобится в августе. Я понимаю, что у тебя с ним проблемы и что ты расстраиваешься из-за жены, но я не стану увольнять Ричарда.

— Милая, — произнес Уолтер. — Лалита. Я очень тебя люблю. Все будет хорошо. Но попытайся взглянуть на ситуацию с моей стороны.

— Нет, — ответила она, непокорно глядя на него. — Меня не волнует твоя сторона. Моя работа — заниматься вопросами перенаселения, и я буду делать именно это. Если наш проект и я тебе не безразличны, ты дашь мне делать все как я хочу.

— Вы мне крайне небезразличны. Но…

— Тогда поставим точку. Я больше не стану упоминать его имя. Можешь уехать из города, когда он приедет в мае, чтобы встретиться с нашими стажерами. А об августе подумаем, когда он наступит.

— Но он вряд ли захочет участвовать. В субботу он уже говорил о том, чтобы все бросить.

— Разреши, я с ним поговорю, — сказала Лалита. — Если помнишь, я хорошо умею убеждать людей делать то, чего они не хотят. Я — очень эффективный сотрудник, и, надеюсь, ты будешь достаточно добр и позволишь мне делать свою работу.

Он поспешно вышел из-за стола, чтобы обнять ее, но девушка убежала.

Уолтеру нравились преданность и воодушевление Лалиты, он был удивлен ее гневом и потому не стал настаивать. Но время шло — минуло несколько дней, известий об уходе Ричарда из «Свободного пространства» не было, и Уолтер сделал вывод, что он по-прежнему с ними. Ричард, который ни во что не верит! Единственное объяснение заключалось в том, что Патти поговорила с ним по телефону, внушила чувство вины и заставила остаться в проекте. Сама мысль, что они разговаривают — не важно о чем — хотя бы в течение пяти минут, особенно о том, чтобы «помочь бедному Уолтеру» (ох уж эта фраза, кошмарная фраза!) и спасти его любимый проект — что-то вроде утешительного приза, — сводила с ума. Он ощущал свою слабость, порочность, ничтожество, готовность во всем идти на компромисс. Это беспокойство встало между ним и Лалитой. Хотя они ежедневно и подолгу занимались любовью, секс был омрачен осознанием того, что и Лалита, хотя бы немного, изменила ему с Ричардом, а потому их отношения не становились более близкими, более личными, как бы Уолтеру того ни хотелось. Куда бы он ни повернулся, всюду был Ричард.

В той же мере, хоть и по-другому, его тревожила «Эл-би-ай». Во время ужина с отцом Джоуи, душераздирающе униженный и предающийся самобичеванию, разъяснил суть отвратительной сделки, в которую его втянули, и Уолтер убедился, что главный злодей — «Эл-би-ай». Кенни Бартлс, несомненно, был одним из тех отчаянных невежд, профанов и психов, которые в конце концов оказываются либо в тюрьме, либо в Конгрессе. Клика Чейни и Рамсфилда, какими низменными ни были бы их мотивы захвата Ирака, несомненно, предпочла бы получить пригодные запчасти, а не то парагвайское барахло, которое прислал Джоуи. А сам Джоуи, хотя и следовало бы подумать дважды, прежде чем связываться с Бартлсом, убедил Уолтера, что действовал лишь во благо Конни; его верность, искреннее раскаяние и смелость (ему было всего двадцать!) говорили в его пользу. Таким образом, ответственность лежала на «Эл-би-ай», на тех людях, которые прекрасно знали, что происходит, и обладали достаточной властью, чтобы санкционировать беззаконие. Уолтер не знал, что это за вице-президент, с которым говорил Джоуи, — тот самый, что пригрозил молодому человеку судом, — но, несомненно, он работал бок о бок с приятелем Вина Хэйвена, который согласился открыть в Западной Вирджинии завод по производству бронежилетов. Джоуи спросил у отца, что теперь делать. Поднять шум? Или пожертвовать все доходы в какой-нибудь фонд помощи ветеранам и инвалидам, после чего вернуться в колледж? Уолтер обещал подумать на выходных, но выходные, мягко выражаясь, отнюдь не располагали к спокойным размышлениям морального толка. Лишь когда утром в понедельник он вышел к журналистам и принялся восхвалять «Эл-би-ай» в качестве идеального партнера, всецело озабоченного сохранением окружающей среды, до Уолтера дошло, какова была степень его собственной низости.

Он попытался отделить личные интересы от подлинной заботы о Джоуи. Если сын исполнительного директора треста расскажет столь неприглядную историю журналистам, то Вин Хэйвен уволит Уолтера, а «Эл-би-ай» откажется от участия в вирджинском проекте. Каким бы высокомерным и жадным ни был Джоуи, Уолтеру казалось чересчур суровым требовать от двадцатилетнего парня из проблемной семьи полной моральной ответственности и способности выдержать публичное унижение, а возможно, даже судебное расследование. Но в то же время Уолтер понимал, что совет, который в таком случае даст Джоуи — «пожертвуй доходы на благотворительность и живи своей жизнью», — имеет целью не повредить ни ему самому, ни тресту. Он хотел прибегнуть к помощи Лалиты, но вспомнил, что обещал сыну никому не рассказывать, а потому позвонил Джоуи и сказал, что все еще думает. Может быть, они с Конни на следующей неделе приедут в гости в честь дня его рождения?

— Конечно, — ответил Джоуи.

— Еще я должен предупредить, что в воскресенье мы с твоей матерью разъехались. Мне нелегко тебе об этом говорить, но это произошло. Она уехала на некоторое время, и мы оба не вполне понимаем, что будет дальше.

— Угу, — отозвался Джоуи.

Уолтер нахмурился:

— Ты меня понял?

— Да. Она мне уже рассказала.

— Так. Ну конечно. А она…

— Да. Она многое рассказала. Как всегда, избыток информации.

— Значит, ты понимаешь, почему…

— Да.

— И ты по-прежнему не против приехать в гости?

— Мы обязательно приедем.

— Спасибо, Джоуи. Я тебя люблю. Я тебя за многое люблю.

— Угу.

Потом Уолтер послал Джессике сообщение — с прошлого воскресенья он делал это дважды в день, но ни разу не получил ответа. Джессика, послушай. Не знаю, разговаривала ли ты с матерью, но, что бы она тебе ни сказала, пожалуйста, перезвони мне и выслушай. Хорошо? Пожалуйста, перезвони. У этой истории две стороны, и я думаю, что тебе стоит выслушать нас обоих. Наверное, следовало бы добавить, что между ним и Лалитой ничего нет, но лицо и руки Уолтера настолько пропитались запахом ее вагины, что даже после душа он еще ощущался.

Он уступал и проигрывал на всех фронтах. Еще один удар настиг Уолтера во второе воскресенье его свободной жизни в виде большой статьи Дэна Кейпервилла на передней полосе «Таймс»: «Угольный трест разрушает горы, чтобы спасти их». Статья не то чтобы серьезно грешила в фактическом отношении, но Кейпервилла явно не удалось ввести в заблуждение нестандартным взглядом на новые разработки. В материале даже не был упомянут южноамериканский блок Общеамериканского птичьего заповедника, и лучшие доводы Уолтера — новая парадигма, экологически ориентированная экономика, мелиорация, основанная на научном подходе, — оказались оттеснены в самый низ, намного дальше слов Джослин Зорн: «Он заорал: эта *** земля принадлежит мне!» — и Койла Мэтиса: «Он в лицо назвал меня дураком». Основными выводами помимо того, что Уолтер — чрезвычайно неприятная личность, стало то, что трест «Лазурные горы» действует рука об руку с угольной промышленностью и оборонным подрядчиком «Эл-би-ай», позволяет проводить испытания ядерного реактора на девственных землях заповедника, ненавидим местными экологами, выгнал местных тружеников с земли их предков и получает финансовую помощь от Винсента Хэйвена — старательно избегающего внимания прессы энергетического магната, который с молчаливого согласия администрации Буша губит и другие районы Западной Вирджинии, буря там газовые скважины.

— Не так уж плохо, не так уж плохо, — сказал Вин Хэйвен, когда Уолтер позвонил ему в Хьюстон в воскресенье днем. — Мы получили Общеамериканский птичий заповедник, и никто у нас его не отберет. Вы с помощницей отлично справились. Что касается всего остального — теперь ты понимаешь, почему я никогда не общаюсь с прессой? Журналисты освещают только недостатки и никаких положительных сторон.

— Я два часа разговаривал с Кейпервиллом, — сказал Уолтер. — Я думал, в главных пунктах мы с ним сошлись.

— Все твои главные пункты никуда не делись, — ответил Вин. — Хотя их не сразу и найдешь. Впрочем, не беспокойся.

— Но я беспокоюсь! Да, мы получили парк и можем спасти певуна. Но предполагалось, что это будет образцовая модель! А получилась модель того, как делать не надо.

— Суматоха утихнет. Как только мы добудем уголь и начнем мелиорацию, все увидят, что ты был прав. Этот тип, Кейпервилл, к тому времени будет перебиваться сочинением некрологов.

— Но до тех пор пройдут годы!

— У тебя есть другие планы? Вот в чем дело? Беспокоишься из-за послужного списка?

— Нет, Вин, меня приводит в отчаяние пресса. На птиц наплевать, речь только о человеческих интересах.

— Именно так все и будет, пока прессу контролируют люди с птичьими мозгами, — ответил Вин. — Увидимся в Вашингтоне через месяц? Я сказал Джиму Элдеру, что появлюсь на открытии фабрики бронежилетов, разумеется, при условии, что мне не придется позировать фотографам. Могу подхватить тебя на пути туда.

— Спасибо, мы полетим коммерческим рейсом, — сказал Уолтер. — Сэкономим немного топлива.

— Не забывай, что я зарабатываю на жизнь, продавая горючее.

— Да. Ха-ха.

Приятно было получить отцовское одобрение Вина, но было бы гораздо приятнее, если бы Вин в роли заботливого отца не выглядел бы столь сомнительно. Самым худшим в этой истории — не считая того, что Уолтер выглядел полным придурком в статье, которую прочли и приняли за чистую монету все, кого он знал, — был страх, что «Таймс» права насчет треста «Лазурные горы». Уолтер давно боялся, что пресса его сотрет в порошок, и теперь, когда журналисты и впрямь напали на след, ему пришлось более серьезно изучить причины своего страха.

— Я слышала твое интервью, — сказала Лалита. — Ты их наголову разбил. Единственная причина, по которой «Таймс» не может признать, что мы правы, — так это то, что им придется отречься от всех нападок на открытые разработки.

— Но с Бушем и Ираком они именно так и делают.

— Ты сделал что должно. И теперь мы с тобой получаем маленькое вознаграждение. Ты сказал мистеру Хэйвену, как продвигается наш проект?

— Я был счастлив, что меня не уволили, — сказал Уолтер. — Мне показалось, это неподходящий момент для разговора о том, что я собираюсь потратить весь дискреционный фонд на проект, который, скорее всего, понравится прессе еще меньше.

— Ох, милый. — Лалита обняла его, прижавшись головой к груди. — Никто не понимает, какие хорошие вещи мы с тобой делаем. Только я понимаю.

— Возможно, так оно и есть, — отозвался он.

Ему было приятно просто подержать девушку в объятиях, но тело Лалиты требовало иного, и Уолтер уступил. Ночи они проводили на ее узкой кровати, поскольку комната Уолтера была полна напоминаниями о Патти — жена не оставила никаких инструкций по поводу того, как распорядиться вещами, и он не мог обойтись с ними по собственному усмотрению. Его не удивляло то, что Патти не подает вестей, и в то же время это казалось тактическим отступлением с ее стороны. Для человека, который, по собственному признанию, совершает лишь ошибки, Патти отбрасывала чересчур внушительную тень, что бы ни делала. Уолтер чувствовал себя трусом, прячась от жены в комнате Лалиты, но что еще он мог предпринять? Его обложили со всех сторон.

В день рождения, пока Лалита показывала Конни помещения треста, Уолтер отвел Джоуи на кухню и сказал, что по-прежнему не может ничего посоветовать.

— Я не советую тебе поднимать шум, — сказал он, — но мои мотивы небезупречны. В последнее время я, можно сказать, растерял моральные ориентиры. История с твой матерью, статья в «Нью-Йорк таймс»… ты ее видел?

— Да, — ответил Джоуи. Он сидел, сунув руки в карманы, по-прежнему одетый как студент-республиканец, в синем блейзере и начищенных мокасинах. Впрочем, насколько Уолтеру было известно, он и был студентом-республиканцем.

— Я предстал не в лучшем свете, а?

— Да уж, — отозвался сын. — Но думаю, большинство людей поняло, что это несправедливая статья.

Уолтер с благодарностью, не задавая вопросов, принял заверение Джоуи. Он чувствовал себя таким ничтожным.

— На следующей неделе придется поехать в Восточную Вирджинию. «Эл-би-ай» открывает завод по производству бронежилетов, на котором будут работать все эти люди, которых мы выселили. Поэтому не стоит обращаться ко мне с вопросами по поводу «Эл-би-ай» — сам понимаешь, я заинтересованное лицо.

— Зачем тебе туда ехать?

— Придется сказать речь. Поблагодарить их от лица треста.

— Но ты уже получил Общеамериканский птичий заповедник. Почему бы просто не забить на них?

— Потому что у Лалиты есть новый большой проект, который касается проблемы перенаселения, и нужно сохранять хорошие отношения с боссом. Мы ведь собираемся потратить его деньги.

— У меня такое ощущение, что лучше тебе оттуда свалить, — сказал Джоуи.

Он явно не испытывал энтузиазма, и Уолтер возненавидел себя за то, что предстает перед сыном таким слабым и жалким. Словно желая еще усугубить это ощущение, он спросил, не знает ли Джоуи, как дела у сестры.

— Я с ней говорил, — ответил тот, не вынимая рук из карманов и не отрывая глаз от пола. — Она на тебя злится.

— Я отправил ей штук двадцать сообщений!

— Можешь не стараться. Сомневаюсь, что она их прослушивает. В любом случае люди не слушают все сообщения подряд — просто смотрят, кто звонил.

— Ты сказал Джессике, что у этой истории две стороны?

Джоуи пожал плечами:

— Не знаю… их действительно две?

— Да! Твоя мать дурно поступила со мной. Мне очень больно!

— Честно говоря, я не то чтобы хочу подробностей, — признался Джоуи. — Она уже все рассказала. И мне неохота думать, на чьей я стороне.

— Когда ты с ней говорил?

— На прошлой неделе.

Значит, Джоуи знал, что именно сделал Ричард — что Уолтер позволил сделать своему лучшему другу, рок-звезде. Теперь он окончательно пал в глазах сына.

— Я хочу выпить пива, — сказал он. — Раз уж у меня день рождения.

— Можно нам с Конни тоже пива?

— Конечно. Потому-то мы вас и пригласили пораньше. Впрочем, Конни и в ресторане может пить что захочет. Ей ведь двадцать один?

— Да.

— Я не настаиваю, просто хочу знать: ты сказал маме, что женился?

— Папа, я об этом думаю. — Джоуи явно напрягся. — И позволь уж мне решать самому, ладно?

Уолтеру всегда нравилась Конни (ему даже втайне нравилась ее мать, которая с ним флиртовала). На девушке были туфли на чудовищно высокой шпильке, глаза густо накрашены ради праздника; Конни была еще в том возрасте, когда стараются выглядеть намного старше. В ресторане он с бьющимся сердцем наблюдал за тем, как трогательно внимателен к ней Джоуи — он читал вместе с ней меню и помогал выбрать блюда. Конни отказалась от коктейля и попросила колы — потому что Джоуи еще не имел права пить спиртное. Они молчаливо доверяли друг другу, и Уолтер вспомнил себя и Патти в те времена, когда они были совсем молоды и объединились против всего мира. Его глаза затуманились при виде их обручальных колец. Лалита, которой было неловко, явно старалась отстраниться от молодых людей и примкнуть к человеку вдвое старше — она заказала мартини и попыталась заполнить тишину разговором о «Свободном пространстве» и кризисе перенаселения. Джоуи и Конни выслушали ее речь с безукоризненной вежливостью, как и всякая пара, для которой не существует ничего на свете, кроме собственной любви. Хотя Лалита избегала обращаться к Уолтеру, тот не сомневался, что Джоуи знает: эта девушка — не просто его помощница. Попивая третье пиво за вечер, Уолтер все сильнее стыдился своих поступков и был благодарен Джоуи за равнодушие. Ничто в течение многих лет не раздражало его в сыне сильнее, чем равнодушие, а сейчас он испытывал благодарность. Джоуи победил в этой войне, и отец радовался.

— Значит, Ричард все еще с вами работает? — спросил Джоуи.

— Э… да, — ответила Лалита. — Он нам очень помогает. Ричард сказал, что группа White stripes может принять участие в нашем мероприятии в августе.

Джоуи задумался, стараясь не смотреть на Уолтера.

— Мы должны туда поехать, — сказала Конни. — Нам ведь можно? — обратилась она к Уолтеру.

— Конечно, — ответил он, натянуто улыбаясь. — Будет весело.

— Мне очень нравятся White stripes, — радостно заявила Конни.

— А мне нравишься ты, — сказал Уолтер. — Я очень рад, что теперь ты — часть нашей семьи. Хорошо, что сегодня вы здесь.

— Я тоже рада.

Джоуи, кажется, не возражал против их сентиментального разговора, но его мысли явно где-то витали. Возможно, он думал о Ричарде, о своей матери, о семейной беде, которая разворачивалась перед ним.

— Я не могу, — сказал Уолтер Лалите, когда они вдвоем вернулись домой. — Я больше не потерплю, что эта сволочь участвует в проекте.

— Мы уже это обсуждали, — заметила Лалита, торопливо шагая на кухню. — И решили.

— Нужно подумать еще раз.

— Нет, не нужно. Ты видел, как обрадовалась Конни, когда я упомянула White stripes? Кто, кроме Ричарда, сумеет договориться с такими звездами? Мы приняли решение, хорошее решение, и я больше не хочу слышать о том, как ты ревнуешь к человеку, с которым спала твоя жена. Я устала, много выпила, и сейчас мне лучше лечь.

— Он был моим лучшим другом, — пробормотал Уолтер.

— Меня это не интересует. Правда, Уолтер. Да, для тебя я очень молода, но я ведь старше твоих детей, мне почти двадцать восемь. Да, было ошибкой влюбляться в тебя. Ты понимал, что не готов, но теперь мы любим друг друга, а ты по-прежнему думаешь только о ней.

— Я все время думаю о тебе. Ты мне нужна.

— Ты спишь со мной, потому что я тебя хочу и ты можешь меня удовлетворить. Но во всем остальном мир по-прежнему вращается вокруг твоей жены. Решительно не понимаю, что в ней такого особенного. Она всю свою жизнь причиняла проблемы окружающим. Сейчас мне нужен небольшой перерыв, я хочу поспать. Поэтому давай сегодня ты будешь спать у себя. Заодно подумай о том, чего ты хочешь.

— Что я такого сказал? — взмолился Уолтер. — Я-то думал, мы отлично провели день.

— Я устала. Вечер был трудный. Увидимся утром.

Они разошлись по комнатам не поцеловавшись. На телефоне Уолтер обнаружил сообщение от Джессики — она звонила именно тогда, когда он сидел в ресторане, чтобы поздравить отца с днем рождения. «Прости, что не отвечала. Я была очень занята и не знала, что сказать. Но сегодня я о тебе думала. Надеюсь, ты хорошо провел день. Может быть, однажды мы встретимся и поговорим, хотя и не знаю, когда у меня появится такая возможность».

Все.

В течение недели Уолтер спал один, и это было облегчение — находиться в комнате, по-прежнему наполненной одеждой Патти, ее книгами и фотографиями, чтобы укрепиться духом. Днем было много работы — создать организации по землеустройству в Колумбии и Западной Вирджинии, начать контрнаступление против СМИ, найти новых спонсоров… Уолтер и сам подумывал о том, чтобы сделать перерыв и некоторое время не заниматься сексом с Лалитой, но их постоянная близость в течение дня лишала его такой возможности — они нуждались в контакте. Впрочем, спать Уолтер уходил к себе.

Накануне отлета в Западную Вирджинию он собрал вещи, и тут ему позвонил Джоуи, сказав, что решил не поднимать тревогу насчет «Эл-би-ай» и Кенни Бартлса.

— Они просто отвратительны, — сказал он. — Но Джонатан твердит, что я лишь поврежу себе, если их разоблачу. Поэтому, видимо, я просто пожертвую деньги на благотворительность. По крайней мере, это избавит меня от необходимости платить уйму налогов. Но я хотел спросить, по-прежнему ли ты считаешь, что это правильно.

— Да, Джоуи, — сказал Уолтер. — Я так считаю. Я знаю, какой ты амбициозный и как это нелегко — отдать деньги. Это тоже немало.

— Не то чтобы я совсем вышел из дела. Просто перестал отсвечивать. Теперь Конни может вернуться в колледж, это главное. Я подумываю о том, чтобы взять отгул на год — я поработаю, а она тем временем нагонит меня в учебе.

— Прекрасно. Так приятно видеть, что вы заботитесь друг о друге. Что-нибудь еще?

— Э… я виделся с мамой.

Уолтер держал в руках два галстука, красный и зеленый, пытаясь сделать выбор. Не особенно важный, как он понял.

— Да? — переспросил он, выбирая зеленый. — Где, в Александрии?

— Нет, в Нью-Йорке.

— Значит, она живет там?

— Точнее, в Джерси-Сити.

У Уолтера что-то сжалось в груди.

— Ну да, мы с Конни решили лично ей сказать. О том, что поженились. И все прошло не так уж плохо. Мама была очень любезна с Конни. Конечно, вела себя снисходительно и немножко фальшиво, смеялась все время, но так, беззлобно. Думаю, сейчас ее отвлекает куча других вещей. Так или иначе, мы считаем, все хорошо прошло. По крайней мере Конни так кажется. Я бы сказал, что получилось как-то двусмысленно. Но я хотел, чтобы ты знал, что она знает. Так что, если будете вдруг общаться, тебе больше не нужно хранить секрет.

Уолтер взглянул на свою левую руку, которая казалась такой беззащитной без обручального кольца.

— Она осталась с Ричардом, — проговорил он.

— Э… да, видимо, так, — сказал Джоуи. — А что, лучше было бы об этом умолчать?

— Он там был, когда вы пришли?

— Да. И Конни очень обрадовалась, потому что любит его музыку. Он показал ей гитары и все такое. Не помню, говорил ли я тебе, но она подумывает научиться играть на гитаре. У Конни очень приятный голос.

Уолтер и сам не знал, где, по его мнению, должна была жить Патти. У своей давней подруги Кэти Шмидт, или у Джессики, или даже у родителей. После того как она столь красноречиво заявила, что у них с Ричардом все кончено, Уолтер даже не подозревал, что она окажется в Джерси.

— Папа…

— Что?

— Послушай, я знаю, что это очень странно. Но у тебя ведь тоже есть подружка, если не ошибаюсь. Поэтому давай поставим точку, ладно? Жизнь у вас изменилась, и нужно смириться. Ты так не считаешь?

— Да, — ответил Уолтер. — Ты прав. Нужно жить дальше.

Положив трубку, он открыл шкаф, достал кольцо из коробочки для запонок и спустил его в унитаз. Одним движением Уолтер сбросил все фотографии Патти с комода — детские снимки Джоуи и Джессики, командные фотографии женской баскетбольной команды в трогательной форме семидесятых годов, ее любимые и весьма лестные изображения самого Уолтера. Он давил и топтал стекла и рамочки ногами, пока не утратил к ним интерес, после чего начал биться головой о стену. Известие о том, что Патти вернулась к Ричарду, должно было принести ему облегчение, позволить свободно и с чистой совестью наслаждаться Лалитой. Но Уолтер не испытал никакого облегчения — ему казалось, что он умирает. Он прекрасно понимал теперь (а Лалита поняла уже давно), что минувшие три недели были всего лишь местью, кратким удовольствием, которое он позволил себе, чтобы отплатить Патти за предательство. Несмотря на свои заверения, что браку пришел конец, Уолтер ни на мгновение в это не верил. Он бросился на постель и зарыдал. Мир продолжал двигаться — мир, в котором существовали «Эл-би-ай», охочий до поживы Кенни Бартлс, Конни, возвращающаяся в колледж, Джоуи, наконец-то поступивший правильно, Патти, которая жила с рок-звездой, Лалита, готовая бороться до последнего, и Ричард, который снова принялся сочинять музыку. Ричард, который страдает от того, что он гораздо агрессивнее Уолтера; Ричард, который очаровывает Конни и приглашает White stripes, в то время как Уолтер остается с мертвыми, умирающими и позабытыми — с теми, кто, не в силах приспособиться, должен исчезнуть с лица земли.

В два часа ночи он пошел в ванную и обнаружил пузырек со старым снотворным — срок годности истек примерно полтора года назад. Уолтер выпил три таблетки, надеясь, что они подействуют, и, видимо, так и произошло: в семь его разбудил решительный толчок Лалиты. Он заснул одетым, свет горел, комната была завалена барахлом, в горле пересохло от храпа, голова болела — и причин на то хватало.

— Нам уже нужно быть в такси, — сказала Лалита, дергая его за руку. — Я думала, ты готов.

— Я не могу ехать, — ответил он.

— Живей, мы опаздываем.

Уолтер сел и попытался держать глаза открытыми.

— Мне нужно в душ.

— Некогда.

Он заснул в такси, а потом проснулся в пробке — где-то впереди случилась авария. Лалита говорила по телефону с сотрудниками авиалинии.

— Нам пришлось ехать через Цинциннати, — сказала она. — Мы опоздали на самолет.

— Почему нельзя просто плюнуть и развернуться? — поинтересовался Уолтер. — Надоело притворяться хорошим.

— Мы не поедем на ланч, а сразу отправимся на фабрику.

— Ты будешь по-прежнему меня любить, если я стану отрицательным героем?

Лалита встревоженно нахмурилась:

— Уолтер, ты наглотался таблеток?

— Я серьезно. Ты будешь меня любить?

Она продолжала хмуриться и не ответила. Уолтер заснул в аэропорту, и в самолете, и в Цинциннати, и во время рейса в Чарльстон, и во взятой напрокат машине, которую Лалита гнала в Уитменвилл — там он окончательно проснулся, чувствуя себя лучше, под серым апрельским небом, на фоне пустынного ландшафта, который стал таким привычным в Америке. Церкви с виниловыми панелями на стенах, магазины, обширные автострады, огромные белые фуры. Птицам бы здесь не понравилось — не считая, конечно, скворцов и ворон. Завод по производству бронежилетов («АрДи энтер-прайз», группа компаний «Эл-би-ай») находился в огромном бетонном здании, с недавно заасфальтированной парковкой, уже поросшей сорняками и потрескавшейся. Парковка была набита огромными автомобилями, в том числе там стоял черный «линкольн-навигатор», из которого вылезли Вин Хэйвен и несколько мужчин в деловых костюмах — в ту самую минуту, когда Лалита остановила машину.

— Простите, что опоздали на ланч, — сказала она Вину.

— Думаю, ужин все равно будет лучше, — ответил тот. — По крайней мере, я на это надеюсь — после такого ланча.

В помещении фабрики стоял сильный и приятный запах краски, пластмассы, новых станков. Уолтер заметил отсутствие окон и явное пристрастие к электрическому освещению. Возле задней стены, задрапированной прямоугольными кусками новенькой ткани, словно алтарь, стояли возвышение и ряды складных стульев. Вокруг слонялись человек сто местных, в том числе Койл Мэтис, в мешковатом свитере и просторных джинсах — видимо, купленных в магазине по пути сюда. Операторы двух местных телеканалов направляли камеры на трибуну и висевший над ней плакат: «Рабочие места + национальная безопасность = гарантия занятости».

Вин Хэйвен («Можете всю ночь просматривать прессу, но не найдете ни одной моей цитаты за все сорок семь лет работы в бизнесе») сел позади камер, а Уолтер забрал у Лалиты экземпляр речи, которую он написал, а она одобрила, и присоединился к остальным — Джиму Элдеру, старшему вице-президенту «Эл-би-ай», и Рою Деннету, исполнительному директору одноименного филиала, сидевшим позади возвышения. В первом ряду, перед трибуной, скрестив руки на груди, сидел Койл Мэтис. Уолтер не видел его со времен злополучной стычки во дворе (который превратился теперь в заваленную мусором пустошь). Койл смотрел на Уолтера, и этот взгляд вновь напомнил ему об отце. Взгляд человека, пытающегося силой презрения преодолеть собственную неловкость и пресечь всякие попытки сочувствия. Уолтеру сделалось грустно. Когда Джим Элдер принялся восхвалять храбрых американских солдат в Ираке и Афганистане, он слабо улыбнулся Мэтису, показывая, что ему жаль — жаль их обоих. Но выражение лица Койла не изменилось, и он продолжал пристально смотреть на Уолтера.

— Думаю, теперь настало время для комментариев со стороны представителей треста «Лазурные горы», — сказал Джим Элдер, — благодаря которому в Уитменвилле появилось столько замечательных стабильных рабочих мест. Давайте поприветствуем Уолтера Берглунда, исполнительного директора треста. Уолтер?..

Жалость к Мэтису превратилась в нечто более глобальное — в сочувствие ко всему миру. Стоя на возвышении, он поискал глазами Вина Хэйвена и Лалиту, которые сидели рядом, и слегка улыбнулся, словно прося прощения. А потом склонился к микрофону.

— Спасибо, — сказал Уолтер. — Добро пожаловать. Я особенно рад видеть здесь мистера Койла Мэтиса и прочих обитателей Форстеровой низины, получивших работу на этом заводе, который тратит энергию почем зря. Никакого сравнения с Форстеровой низиной, правда?

Кроме потрескивания в скверных динамиках, не было ни звука — только эхо голоса, усиленного микрофоном. Уолтер быстро взглянул на Мэтиса, который продолжал с презрением смотреть на него.

— Добро пожаловать, — повторил он. — Добро пожаловать в средний класс. Вот что я хочу сказать. А еще, прежде чем пойти дальше, я хотел бы быстренько обратиться к мистеру Мэтису, который сидит в первом ряду. Я знаю, что не нравлюсь вам. А вы не нравитесь мне. Но в прошлом, когда вы вообще отказывались иметь с нами дело, я вас хотя бы уважал. Мне вы не нравились, но я уважал вашу позицию. Вашу независимость. Потому что сам я, прежде чем вступить в ряды среднего класса, жил в точно такой же Форстеровой низине. А теперь вы тоже представитель среднего класса, и я хочу вас поприветствовать, потому что американский средний класс просто прекрасен. Это оплот экономики по всему миру!

Он видел, как Лалита что-то шепчет на ухо Вину.

— Теперь, получив работу на фабрике по производству бронежилетов, — продолжал Уолтер, — вы сможете участвовать в экономике. То есть поможете уничтожать последние клочки живой природы в Азии, Африке и Южной Америке. Вы сможете покупать шестифутовые плазменные телевизоры, которые пожирают огромное количество энергии, даже когда выключены. Но ведь в первую очередь мы и вышвырнули вас из домов, чтобы разрыть ваши древние холмы и найти уголь для генераторов, которые являются главной причиной мирового потепления, ну и других занятных вещей, например кислотных дождей. Идеальный мир, не так ли? Идеальная система. Потому что, пока у вас есть шестифутовый плазменный телевизор и электричество, чтобы он работал, не приходится думать о страшных последствиях. Можете смотреть научно-популярные фильмы об Индонезии, пока сама Индонезия не исчезнет с лица земли!

Койл Мэтис первым принялся шикать, к нему быстро присоединились прочие. Боковым зрением Уолтер видел, что Элдер и Денетт встали.

— Я быстро, — сказал он. — У меня лишь краткие замечания. Краткие замечания по поводу нашего идеального мира. Я хочу сказать пару слов про новые большие машины, галлон на восемь миль, которые вы станете покупать и водить сколько вздумается теперь, когда вы принадлежите к среднему классу. Этой стране нужно столько бронежилетов, потому что некоторые люди в некоторых странах не хотят, чтобы мы крали всю их нефть, чтобы заправлять наши машины. Таким образом, чем больше вы на них ездите, тем выше гарантия вашей занятости на оборонной фабрике. Разве не прекрасно?

Слушатели вскочили и принялись орать на Уолтера, требуя, чтобы он замолчал.

— Достаточно, — сказал Джим Элдер, пытаясь оттащить его от микрофона.

— Еще пару замечаний! — крикнул Уолтер, хватая микрофон и отбегая вместе с ним. — Я хочу поздравить вас с вступлением в одну из самых коррумпированных и беспощадных корпораций в мире! Вы слышите? «Эл-би-ай» плевать на то, что ваши сыновья и дочери истекают кровью в Ираке, — лишь бы компания получила тысячу процентов дохода! Я это точно знаю! У меня есть доказательства! Таков идеальный средний класс, в который вы вступаете! Работая на «Эл-би-ай», вы сможете скопить достаточно денег, чтобы вашим сыновьям не нужно было вступать в армию и погибать в сломанных грузовиках и игрушечных бронежилетах!

Микрофон отключили, но Уолтер снова отскочил, подальше от надвигающейся толпы.

— А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, — заорал он, — КАЖДЫЙ МЕСЯЦ К НАСЕЛЕНИЮ ЗЕМЛИ ДОБАВЛЯЮТСЯ ТРИНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК! ЕЩЕ ТРИНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ, КОТОРЫЕ БУДУТ УБИВАТЬ ДРУГ ДРУГА В БОРЬБЕ ЗА ИСЧЕРПАЕМЫЕ ПРИРОДНЫЕ РЕСУРСЫ! КОТОРЫЕ СОТРУТ С ЛИЦА ЗЕМЛИ ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ЖИВЫЕ СУЩЕСТВА! ТАКОВ, МАТЬ ВАШУ, ИДЕАЛЬНЫЙ МИР — ДО ТЕХ ПОР ПОКА УДАЕТСЯ НЕ ОБРАЩАТЬ ВНИМАНИЯ НА ПРОЧИЕ СОЗДАНИЯ ПРИРОДЫ! МЫ — ЯЗВА ПЛАНЕТЫ! ЯЗВА!

И тут Койл Мэтис врезал ему в челюсть. Уолтер обернулся вокруг своей оси, в глазах у него замелькали огненные мушки, очки слетели. Тогда он решил, что сказано достаточно. Его окружили Мэтис и еще десяток человек, явно с серьезными намерениями — боль, во всяком случае, они причиняли нешуточную. Уолтер упал на пол и попытался пробраться через лес ног, которые его пинали; рот наполнился кровью, как минимум один зуб был выбит, пинки так и сыпались. Потом они прекратились, и за Уолтера схватились сразу несколько рук, в том числе руки Лалиты. Обретя способность слышать, он различил ее яростный крик:

— Отойдите от него! Отойдите!

Он сплюнул кровь на пол, и Лалита, пачкая в ней волосы, взглянула Уолтеру в лицо:

— Ты в порядке?

Он улыбнулся — по мере сил:

— Уже лучше.

— Мой бедный милый босс.

— Да, мне определенно полегчало.

Настало время ежегодной миграции — время полета, песен и любви. Где-то в неотропическом регионе, который по степени биологического разнообразия превосходит все прочие экосистемы на Земле, несколько сотен видов птиц вдруг забеспокоились и покинули своих друзей и родных, которые предпочли остаться на прежнем месте, сосуществовать и благополучно размножаться в райском блаженстве. Из сотен видов южноамериканских танагров лишь четыре отправились в Соединенные Штаты, преодолевая опасности путешествия ради обильной пищи и новых мест гнездования в умеренном климате. Голубые певуны промчались вдоль побережий Мексики и Техаса и впорхнули в лиственные леса Аппалачей и Озаркских гор. Красногорлые колибри подкрепились цветочным нектаром в Веракрусе и двинулись за восемьсот миль через залив; потеряв по пути половину веса, они остановились в Гальвестоне перевести дух. Крачки летели из одной субарктической зоны в другую, стрижи умудрялись вздремнуть в воздухе, не приземляясь, звонкоголосые дрозды ждали южного ветра, а затем неслись безостановочно в течение двенадцати часов, пересекая за ночь территорию целого штата. Высотные здания, линии электропередачи, ветряки, башни мобильной связи и машины на дорогах губили миллионы воздушных путешественников — но другие миллионы преодолевали опасный путь и возвращались на те же самые деревья, где гнездились в прошлом году, на тот же утес, на то же болото, где они кормили птенцов, — и там самцы начинали петь. Каждый год они все чаще обнаруживали по прилете, что их прежний дом заасфальтирован и превращен в парковку или шоссе, или вырублен и пущен на древесину, или перегорожен, или обращен в пустыню трудами добытчиков нефти и угля, или застроен торговыми центрами, или приспособлен для производства этанола, или замысловато переделан под лыжный спуск и поле для гольфа. Птицы, утомленные путешествием в пять тысяч миль, соперничали с теми, кто прибыл раньше, за оставшиеся кусочки территории; они тщетно искали пару, не вили гнезд, отчаивались обзавестись потомством и гибли в лапах бродячих кошек. Но Соединенные Штаты по-прежнему оставались богатой и относительно молодой страной — если поискать, можно было еще найти нетронутые уголки, полные певчих птиц.

Найти именно такое место и вознамерились Уолтер с Лалитой, в конце апреля погрузив в фургон все необходимое для походной жизни. У них в распоряжении был целый месяц, после чего предстояло энергично приняться за работу над «Свободным пространством». Их обязанностям в отношении горного треста «Лазурные горы» был положен конец. А что касается вреда, наносимого атмосфере старым автомобилем, то Уолтер утешался тем, что в течение последних двадцати пяти лет путешествовал преимущественно пешком или на велосипеде и что не владеет больше никакой недвижимостью, за исключением маленького заколоченного домика у Безымянного озера. Он чувствовал себя как человек, который в итоге долгой добродетельной жизни стал обладателем нефтяной скважины. Отдых на лоне природы в качестве компенсации за то лето, которого он лишился в отрочестве.

Пока он еще лежал в больнице с вывихнутой челюстью, разбитым лицом и помятыми ребрами, Лалита изо всех сил пыталась доказать, что вспышка шефа была нервным срывом, вызванным употреблением таблеток.

— Он просто спал на ходу! — взывала она к Вину Хэйвену. — Не знаю, сколько таблеток он выпил, но явно не одну, притом всего несколько часов назад. Уолтер не знал, что говорит! Я виновата, что позволила ему выйти на трибуну. Поэтому лучше увольте меня!

— По-моему, он прекрасно сознавал, что говорит, — заметил Вин на диво спокойно. — Какая жалость, что умственный труд не довел его до добра. Уолтер так хорошо работал, но ему зачем-то понадобилось все это осмыслить.

Вин созвал прочих членов правления на конференцию, где было одобрено немедленное увольнение Уолтера; затем адвокаты треста получили инструкцию выкупить принадлежавшую Берглундам часть дома в Джорджтауне. Лалита оповестила активистов «Свободного пространства», что спонсирование прекращено, что Ричард Кац более не участвует в проекте (Уолтер, лежа в больнице, наконец настоял на этом) и что само существование «Пространства» отныне под угрозой. Некоторые соискатели отозвали свои заявки, двое сказали, что по-прежнему готовы помогать, остальные вообще не ответили. Поскольку Уолтеру грозило выселение, но он по-прежнему отказывался разговаривать с женой, Лалита позвонила Патти сама. Та приехала во взятом напрокат грузовом фургоне через два дня и, пока Уолтер отсиживался в ближайшем кафе, собрала вещи, которые не хотела отдавать на хранение.

В конце тяжелейшего дня, когда Патти уехала, а Уолтер вернулся из изгнания, Лалита проверила входящие и обнаружила восемьдесят новых сообщений от молодых людей по всей стране, которые спрашивали, можно ли еще записаться в волонтеры для «Свободного пространства». Их электронные адреса были гораздо пикантнее, чем какое-нибудь liberalkid@expensivecollege.edu первой волны. Письма приходили от freakingfreegan, iedtarget, pornfoetal, jainboy3 и jwlindhjr, с @gmail и @cruzio. На следующее утро она получила еще сотню подобных сообщений заодно с предложениями от крошечных групп из Сиэтла, Миссулы, Буффало и Детройта организовать музыкальные мероприятия под эгидой «Свободного пространства» в своих районах.

Лалита вскоре догадалась, что репортаж местного телевидения о выступлении Уолтера и последовавшее народное возмущение разошлись волной по всей стране. Видео недавно появилось в интернете, а уитменвиллский клип «Язва планеты» — в радикальных отсеках блогосферы, на сайтах националистов, поклонников «Бойцовского клуба» и сторонников гуманного обращения с животными. Кто-то из них обнаружил ссылку на «Свободное пространство» на сайте треста «Лазурные горы». Буквально за одну ночь проект, оставшийся без спонсоров и Ричарда Каца, обрел искренних поклонников, а также своего героя в лице самого Уолтера.

Ему уже давно не доводилось смеяться, но теперь он постоянно хихикал — и тут же стонал, потому что ребра отзывались болью. Однажды вечером он куда-то вышел, а потом вернулся в старом белом фургоне и вывел зеленой краской на бортах и на задней дверце неровную надпись «Свободное пространство». Уолтеру хотелось пойти дальше и на собственные деньги, вырученные от неизбежной продажи дома, поддержать проект в течение лета — напечатать буклеты, немного заплатить волонтерам и учредить приз для победившей музыкальной группы, но Лалита предвидела возможные трудности в связи с разводом и не позволила ему. Сразу после этого Джоуи, хоть и неожиданно, выписал «Свободному пространству» чек на сто тысяч долларов, прослышав про отцовские планы на лето.

— Глупости, Джоуи, — сказал Уолтер. — Я не могу принять такую сумму.

— А вот и можешь, — ответил тот. — Остальное я пожертвую ветеранам. Мы с Конни решили, что у тебя интересный проект. И потом, ты ведь заботился обо мне, когда я был маленьким.

— Да — потому что ты мой ребенок. Родители должны заботиться о детях. Они не ожидают непременной отплаты. Тем более что ты никогда не разделял мою идею…

— Забавно, что именно я могу тебе помочь. Несомненная ирония судьбы. Эти деньги — все равно что бумажки из «Монополии», они мне не нужны…

— У меня есть собственные сбережения, которые я могу потратить, если захочу.

— Отложи их на старость, — посоветовал Джоуи. — Вряд ли я стану раздавать деньги на благотворительность, когда начну зарабатывать по-нормальному. Это особые обстоятельства.

Уолтер гордился сыном и был очень рад, что они больше не ссорятся, а потому охотно позволил Джоуи сыграть роль покровителя и не стал возражать. Однако не стоило упоминать об этом Джессике. Она наконец позвонила отцу, когда он оказался в больнице, но по тону было ясно, что дружить с Лалитой она не намерена. Дочь явно не впечатлилась тем, что Уолтер сказал в Уитменвилле.

— Не говоря уже о том, что «язва планеты» — именно те слова, которые неизменно приводят к обратным результатам, — заметила она, — я сомневаюсь, что ты верно выбрал врага. Ты никого не увлечешь призывом защищать природу от необразованных людей, которые мечтают улучшить свою жизнь. Я знаю, что они тебе не нравятся. Но лучше скрой это, а не выставляй напоказ.

Позже, по телефону, она нетерпеливо намекнула на республиканские взгляды Джоуи, а отец возразил, что тот изменился после женитьбы на Конни. Уолтер сказал, что теперь Джоуи — главный спонсор «Свободного пространства».

— А где он взял деньги? — немедленно спросила Джессика.

— Ну он не то чтобы вложил очень много, — поспешно сказал Уолтер, осознав свой промах. — Проект у нас крошечный, поэтому все величины относительны. Я выражаюсь символически — в том смысле, что он вообще хоть что-то дал… это свидетельствует о том, как он изменился.

— Хм…

— Как бы там ни было, деньги — ничто по сравнению с твоим вкладом. Ты оказала огромную пользу. Провела с нами целые выходные, помогая выработать концепт. Это бесценно.

— И что теперь? — поинтересовалась Джессика. — Ты отрастишь длинные волосы и будешь носить бандану? Разъезжать по стране в своем фургоне? Предаваться кризису среднего возраста? Вот что нас ждет? Я бы предпочла видеть тебя таким, как раньше.

— Обещаю не отращивать волосы. И не ходить в бандане. Не буду тебя смущать.

— Боюсь, что уже поздно.

Возможно, так и должно было случиться — Джессика говорила совсем как Патти. Гнев дочери огорчил бы Уолтера гораздо сильнее, если бы он не наслаждался любовью женщины, которая желала его без остатка — каждый день, каждую минуту. Это счастье напоминало ему о ранних годах жизни с Патти, о том, как они вместе растили детей и ремонтировали дом, но сейчас Уолтер жил настоящим, он живее и острее сознавал собственную удачу, а Лалита не была такой загадочной и упрямой незнакомкой, какой для него до сих пор оставалась Патти. С Лалитой все было понятно до конца. Как только Уолтер оправился от травм, их постельные утехи стали тем, по чему он всегда скучал, даже не сознавая этого.

Когда грузчики убрали из дома все следы пребывания Берглундов, Уолтер и Лалита двинулись к Флориде, намереваясь достичь запада по южному поясу страны, прежде чем станет слишком жарко. Он хотел показать Лалите выпей, и первую они обнаружили во флоридском заповеднике, рядом с тенистым прудом, под дощатым настилом, который скрипел под ногами туристов. Но это была не вполне настоящая выпь, она стояла у всех на виду в своем ненужном маскировочном оперении, от которого отражались вспышки фотоаппаратов. Уолтер настоял на поездке в Биг-Сайпрес в поисках настоящей пугливой выпи и прочел Лалите целую лекцию об экологическом ущербе, причиняемом вездеходами туристов — духовных братьев Койла Мэтиса и Митча Берглунда. Тем не менее, несмотря на помянутый ущерб, в лесах и вблизи черных водоемов было еще достаточно птиц — как и аллигаторов. Уолтер наконец заметил выпь на болоте, заваленном стреляными гильзами и выгоревшими на солнце пивными банками. Лалита притормозила и послушно восхищалась птицей, глядя на нее в бинокль, пока мимо не прогрохотал огромный грузовик, оставивший облако пыли.

Лалита никогда прежде не жила в палатке, но охотно приняла правила игры и казалась Уолтеру невероятно сексуальной в легком походном костюме. Вдобавок кожа у нее от природы была устойчивой к солнечным лучам, и москиты совершенно не обращали на Лалиту внимания, зато Уолтер их явно привлекал. Он попытался научить свою спутницу хотя бы основам готовки, но девушка предпочитала заниматься сбором вещей и планированием маршрута. Уолтер поднимался каждое утро на рассвете, варил эспрессо в кофейнике на шесть чашек и приносил Лалите в палатку соевый латте. Потом они отправлялись гулять по росе в медовом утреннем свете. Лалита не разделяла его любви к дикой природе, но прекрасно умела находить маленьких птиц в густой листве. Она штудировала справочники и светилась восторгом, когда замечала и поправляла ошибки Уолтера в классификации. Потом, когда птицы утихали, они несколько часов проводили в дороге и находили какую-нибудь парковку перед отелем с незапароленным доступом в интернет: Лалита общалась с будущими активистами, а Уолтер делал записи в блоге, который она для него открыла. Потом — очередной заповедник, очередной ужин на траве, очередные восхитительные объятия в палатке.

— Тебе еще не надоело? — спросил он однажды вечером, на особенно красивом и безлюдном кемпинге под мескитовыми деревьями, на юго-западе Техаса. — Можем на неделю поселиться в мотеле, поплавать в бассейне, поработать…

— Нет. Очень приятно наблюдать за тем, с каким восторгом ты ищешь птиц, — ответила она. — Хорошо, что ты счастлив, особенно после всего пережитого. Мне нравится путешествовать с тобой.

— Но, может быть, с тебя уже хватит?

— Пока нет, — сказала Лалита. — Хотя, как выяснилось, я не то чтобы безумно люблю природу. Не так, как ты. Мне она кажется чем-то очень жестоким. Ворона, которая пожирает птенцов воробья, мухоловки, еноты, которые грабят птичьи гнезда, ястребы-убийцы… Люди называют природу мирной, но я вижу нечто противоположное. Это постоянные убийства. Даже хуже, чем у людей.

— С моей точки зрения, — ответил Уолтер, — разница в том, что птицы убивают лишь потому, что хотят есть. Не со зла и не ради удовольствия, в этом не задействована психика. Вот почему природу называют мирной. Птицы живут или умирают — но их жизнь не отравлена сожалениями, неврозами и идеологией. В лесу я отдыхаю от собственного гнева.

— Но ты даже не кажешься сердитым.

— Потому что я каждую минуту с тобой, мне не приходится общаться с другими людьми и идти на компромисс. Подозреваю, однажды гнев вернется.

— Если и так, меня не волнует моя безопасность, — сказала Лалита. — Я уважаю твое право на гнев. В том числе поэтому я тебя и люблю. И так приятно видеть тебя счастливым.

— Казалось бы, ты просто не сможешь стать лучше, чем есть. — Уолтер обнял ее за плечи. — Но тем не менее с каждым днем ты все больше приближаешься к идеалу.

По правде говоря, горькая ирония этой ситуации беспокоила его. Наконец дав волю гневу, сначала в адрес Патти, а потом — в Уитменвилле, расставшись с женой и расторгнув сделку с трестом, Уолтер избавился разом от двух причин сердиться. Одно время в своем блоге он пытался преуменьшить свой гневный «героизм» и подчеркнуть, что главный злодей — это Система, а отнюдь не жители Форстеровой низины. Но поклонники «Свободного пространства» столь единодушно и красноречиво упрекнули его за это («мужик, наберись смелости, ты клево выступил»), что в конце концов Уолтер почувствовал: они заслуживают честного отчета обо всех ядовитых мыслях, которые посещали его, пока он ездил по Западной Вирджинии, обо всех нелицеприятных соображениях относительно демографического роста, которые ему прежде приходилось держать при себе во имя профессионализма. Со времен колледжа у Уолтера накопилось достаточно язвительных аргументов и обличительных фактов; самое малое, что он мог сделать, — это поделиться ими с молодежью, для которой они чудесным образом обрели несомненное значение. Маниакальная ярость читателей, впрочем, тревожила его, она не сочеталась с мирным настроем Уолтера. Лалита, со своей стороны, неустанно просматривала сотни новых заявок и звонила тем, кто казался наиболее ответственным, вменяемым и не склонным к насилию, — почти все они оказывались молодыми женщинами. Решимость Лалиты посвятить себя борьбе с перенаселением оказалась столь же практична и гуманистична, насколько решимость Уолтера — абстрактна и мизантропична, и его любовь к Лалите определялась тем, насколько он завидовал ей и хотел на нее походить.

Накануне прибытия в последний пункт назначения — калифорнийский округ Керн, ставший приютом для невероятного количества певчих птиц, — они навестили брата Уолтера, Брента, который жил в Мохаве неподалеку от воздушной базы. Брент так и не женился; его политическим и персональным кумиром был сенатор Джон Маккейн, а его эмоциональное развитие, кажется, завершилось в тот момент, когда он вступил в Военно-воздушные силы. Он с полнейшим равнодушием отнесся к тому, что Уолтер разъехался с Патти и вступил в связь с Лалитой (Брент несколько раз назвал ее «Лиза»). Тем не менее он принял приглашение на ланч — и у него были вести о старшем брате, Митче.

— Я подумал, — сказал он, — если мамин дом еще стоит пустым, то, может быть, ты позволишь Митчу там пожить. У него ни телефона, ни адреса. Он по-прежнему пьет и уже пять лет не платит алименты. У них со Стейси родился очередной ребенок прямо накануне того, как они расстались.

— Сколько же у Митча всего детей? — поинтересовался Уолтер. — Шестеро?

— Нет, пятеро. Двое от Бренды, один от Келли, двое от Стейси. Нет смысла посылать Митчу деньги, он их все равно пропьет. Но, по-моему, жилье бы ему не помешало.

— Ты чересчур заботлив, Брент.

— Я знаю, как ты к нему относишься. Но если дом все равно стоит пустым…

Пятеро отпрысков — достойное потомство для певчих птиц, которых повсеместно преследуют и уничтожают, но отнюдь не для человека. Когда Уолтер услышал эту цифру, ему стало еще труднее сочувствовать Митчу. В глубине его сознания крылось желание, чтобы все население планеты размножалось чуть помедленнее, чтобы он мог хотя бы разок, всего один раз, зачать ребенка с Лалитой. Конечно, желание было недостойное — он возглавлял движение против перенаселения и дал жизнь двум детям, уже достигшим зрелого возраста. Уолтер перестал испытывать разочарование по поводу Джоуи и по возрасту вполне мог стать дедом. Но тем не менее он постоянно представлял себе Лалиту беременной. Мечта о детях лежала в основе их занятий сексом, именно поэтому Уолтер так восхищался ее телом.

— Нет-нет-нет, милый, — сказала она, улыбаясь и придвинувшись к нему вплотную, когда Уолтер поделился с ней этой идеей в палатке, в кемпинге округа Керн. — Именно поэтому мы с тобой сошлись. И ты это знаешь. Я не похожа на других девушек. Я странная, как и ты, — только по-другому. И, если не ошибаюсь, я все заранее прояснила.

— Да. Просто я решил проверить.

— Проверяй сколько угодно, но ответ всегда будет один и тот же.

— А знаешь почему? Почему ты отличаешься от остальных?

— Не знаю. Зато я твердо знаю, что не хочу детей. Такова моя миссия в этом мире.

— Я люблю тебя такой, какая ты есть.

— Тогда пусть это будет моим небольшим изъяном.

Они провели июнь в Санта-Крусе, где лучшая подруга Лалиты по колледжу, Лидия Хан, училась в аспирантуре — она занималась литературой. Сначала они ввалились к ней домой, потом разбили палатку на заднем дворе, а затем переселились в сосняк. На деньги Джоуи Лалита купила двадцать билетов на самолет для избранных волонтеров. Научный руководитель Лидии Хан, вечно растрепанный Крис Коннери, марксист и специалист по китайской культуре, позволил прибывшим расстелить свои спальники у него на газоне и мыться в его ванной — а также в течение трех дней пользоваться университетским конференц-залом для обучения и планирования. В числе волонтеров были восемнадцать девушек — в дредах или обритых наголо, с ужасающими татуировками и пирсингом, — являвших собой прямо-таки воплощение плодородия; они то и дело заставляли Уолтера краснеть, пока он разъяснял им ужасы неконтролируемого роста населения. Он с облегчением вздыхал, когда удавалось вырваться и отправиться на прогулку с профессором Коннери в окрестностях Санта-Круса, по коричневым холмам и поросшим секвойями полянам. Там Уолтер слушал оптимистические пророчества своего спутника о неизбежном экономическом кризисе и рабочей революции, рассматривая незнакомых птиц калифорнийского побережья и знакомясь с молодыми фриганами, радикалами-коллективистами, которые жили на общественной земле в сознательной нищете.[92]

Лишь в июле, покинув эту уютную гавань и вновь отправившись в путь, они окунулись в атмосферу ярости, окутавшую страну тем летом. Для Уолтера оставалось загадкой, почему консерваторы, контролировавшие все три ветви местного управления, по-прежнему злились — на вполне понятный скепсис по поводу войны в Ираке, на однополые пары, которые хотели сочетаться браком, на вкрадчивого Альберта Гора и осторожную Хилари Клинтон, на вымирающие виды и их защитников, на налоги и цены на газ, едва ли не самые низкие в мире, на крупнейшие СМИ, чьи хозяева и сами были консерваторами, на мексиканцев, которые стригли их газоны и мыли посуду… Его отец, конечно, тоже пылал подобным гневом, но эпоха-то была куда либеральнее. Ярость консерваторов породила ответный взрыв со стороны «левых» — и это пламя подпалило Уолтеру перышки на мероприятиях, прошедших под эгидой «Свободного пространства» в Лос-Анжелесе и Сан-Франциско. В среде молодых людей, с которыми теперь общался Уолтер, Джорджа Буша, Тима Рассерта, Тони Блэра и Джона Керри называли универсальным словом «говнюк». Эта молодежь почти безоговорочно верила в то, что теракт 11 сентября устроила газовая компания «Халлибертон» в сговоре с саудовской королевской семьей. Три маленькие музыкальные группы исполнили песни, авторы которых предавались безыскусным фантазиям о пытках и казни президента и вице-президента («Я набью твой рот дерьмом и пристрелю тебя потом…»). Лалита внушала активистам, а особенно Уолтеру, что нужно быть дисциплинированным, неся свою весть, придерживаться фактов о перенаселении и стремиться охватить как можно больше людей. Но в отсутствие звездных шоу, которые мог бы обеспечить Ричард, мероприятия «Свободного пространства» привлекали преимущественно уличных радикалов — ту вечно недовольную публику, которая, натянув маски, шумно протестует против ВТО. Каждый раз, когда Уолтер выходил на сцену, ему аплодировали за скандал в Уитменвилле и резкие записи в блоге, но, как только он заикался, что факты должны сами говорить за себя и что нужно действовать разумно, толпа затихала или начинала скандировать хлесткие фразочки — «Язва планеты!», «Папу на мыло!». В Сиэтле, где настроение активистов было особенно опасным, Уолтер покинул трибуну под свист и шиканье. Гораздо лучше его приняли на Среднем Западе и на Юге, особенно в университетских городах, но и толпы там оказывались намного меньше. К тому моменту, когда они с Лалитой достигли Афин в штате Джорджия, Уолтер с трудом вставал с постели поутру. Он измучился от скитаний и был подавлен мыслями о том, что гнев всей страны — это не более чем усиленное эхо его собственного гнева, что из-за личной обиды на Ричарда он лишил «Свободное пространство» возможности обратиться к широким массам, что он впустую тратит деньги Джоуи, которые лучше было бы передать организации «Планирование семьи». Если бы не Лалита, которая исправно выполняла обязанности шофера и пылала энтузиазмом, Уолтер наверняка прервал бы поездку и предался наблюдениям за птицами.

— Я знаю, что ты разочарован, — заметила Лалита, выезжая из Афин. — Но мы тем не менее ввели проблему в поле зрения общественности. В бесплатных еженедельниках публикуют наши тезисы. В блогах и интернет-обзорах только и речи что о перенаселении. Открытого разговора об этом не было с времен семидесятых, а теперь вдруг он возник. Как будто мысль явилась сама собой. Новые идеи всегда находят приверженцев среди маргиналов. Не следует расстраиваться только потому, что это не всегда выглядит красиво.

— Я спас сто квадратных миль в Западной Вирджинии, — сказал Уолтер. — Больше, чем в Колумбии. Хорошая работа и настоящие результаты. Почему я это бросил?

— Потому что понял, что этого недостаточно. Планета будет спасена лишь в том случае, если у всех людей изменится образ мыслей.

Он взглянул на свою подругу, которая крепко держала руль и не сводила ясных глаз с дороги, и понял, что его переполняет желание стать похожим на Лалиту. И в то же время Уолтер был благодарен ей за то, что она позволяет ему быть самим собой.

— Проблема в том, что я недостаточно люблю людей, — сказал Уолтер. — И не очень-то верю, что они могут измениться.

— А вот и любишь. Я никогда не видела, чтобы ты кому-то причинил зло. Ты постоянно улыбаешься, когда с кем-нибудь говоришь.

— В Уитменвилле я не улыбался.

— Улыбался. Даже там. И потому это выглядело так странно.

В любом случае теперь ему труднее было наблюдать за птицами. Заявив свои права на территорию и выкормив потомство, птицы отнюдь не стремились выставлять себя напоказ. По утрам Уолтер бродил по заповедникам и паркам, которые, как он знал, кишели жизнью, но высокие заросли и густая листва оставались неподвижны под лучами жаркого летнего солнца, точь-в-точь запертые дома или влюбленные, которые смотрят только друг на друга, как куколки. Северное полушарие впитывало солнечную энергию, и растения превращали ее в пищу для животных в тишине, нарушаемой разве что жужжанием и писком насекомых. Для гостей из тропиков настало время блаженства — дни, которые нельзя было упускать. Уолтер завидовал птицам, потому что они занимались делом. Возможно, он чувствовал себя таким подавленным, потому что впервые за сорок лет остался без работы.

Национальную «Битву музыкантов» под эгидой «Свободного пространства» назначили на последние выходные августа и, к сожалению, в Западной Вирджинии. Этот штат находился далеко не в центре страны, и туда было нелегко добраться общественным транспортом, но когда Уолтер в своем блоге предложил перенести мероприятие в какое-нибудь другое место, оказалось, что его поклонники уже вовсю планировали поездку в Вирджинию и критиковали ее за высокий уровень рождаемости, угольную монополию, огромное количество христианских фундаменталистов и подачу решающих голосов за Джорджа Буша на выборах 2000 года. Лалита попросила у Вина Хэйвена разрешения провести концерт на бывшей козьей ферме, ныне принадлежавшей тресту (она давно это задумала), и Хэйвен, потрясенный безрассудной смелостью девушки, согласился. Он, как и все остальные, был не в силах противостоять ее ласковому давлению.

После мучительного переезда через Ржавый пояс[93] общее количество проделанных миль перевалило за десять тысяч, а объем истраченного бензина достиг тридцати баррелей. Получилось так, что их прибытие в города-близнецы в середине августа совпало с первыми холодами — предвестниками осени. В огромных северных лесах Канады, Мэна и Миннесоты, которые оставались практически нетронутыми, певуны, мухоловки, утки и воробьи распростились с родительскими обязанностями, сменили брачное оперение на маскировочное и начали готовиться к возвращению на юг; холодный ветер и тусклое солнце послужили им достаточным намеком. Зачастую взрослые птицы отбывали первыми, а молодняк самостоятельно учился летать и кормиться, после чего отправлялся тем же путем на зимовку, неуклюже и с огромными потерями. Меньше половины тех, кто покинул Америку осенью, должны были вернуться весной.

«Больные из Челси», сент-польская группа, которую Уолтер некогда слышал и подозревал, что она не протянет и года, оказалась на редкость живучей и собрала на свой концерт под эгидой «Свободного пространства» столько фанатов, что стала главным событием в «Битве музыкантов». Единственными знакомыми лицами в толпе оказались Сет и Мерри Полсен, старые соседи Уолтера по Барьер-стрит, — они, как и сам Уолтер, были тридцатью годами старше всех собравшихся. Сет восхищался Лалитой и не мог оторвать от нее взгляда. Не обращая внимания на Мерри, которая жаловалась на усталость, он настоял на том, чтобы после концерта они пошли ужинать в тайский ресторан. Он не давал приятелю покоя, требуя сведений о свадьбе Джоуи и Конни, о местонахождении Патти, о романе Уолтера и Лалиты, о расправе над ним в «Нью-Йорк таймс» («Ну и гадом тебя там выставили!»). Мерри тем временем зевала и всячески изображала покорность судьбе.

Вернувшись в отель поздно вечером, Уолтер и Лалита впервые пережили нечто вроде настоящей ссоры. Они намеревались на несколько дней отправиться в Миннесоту — побывать на Барьер-стрит, на Безымянном озере и в Хиббинге, а заодно по возможности разыскать Митча, но теперь Лалита требовала ехать прямо в Западную Вирджинию.

— Половина наших последователей зовет себя анархистами, — сказала она. — И это не просто так. Нужно ехать туда немедленно и обеспечить тыл.

— Нет, — сказал Уолтер. — Мы специально отложили Сент-Пол на потом, чтобы провести здесь несколько дней и отдохнуть. Разве ты не хочешь повидать места, где я вырос?

— Конечно, хочу. Давай повидаем их чуть позже. Например, в следующем месяце.

— Но мы уже здесь! Никому не повредит, если мы проведем здесь два дня, а потом поедем в Вайоминг. Тогда не придется делать крюк. Зачем проезжать лишних две тысячи миль?

— Почему ты так говоришь? Почему не хочешь на время позабыть о прошлом и заняться тем, что по-настоящему актуально?

— Потому что таков был наш план.

— План, а не договор.

— И я, знаешь ли, немного беспокоюсь о Митче.

— Ты ведь его ненавидишь.

— Но я при этом не хочу, чтобы он остался на улице.

— Да, но один лишний месяц ничего не решит, — сказала Лалита. — А потом мы сразу вернемся.

Уолтер покачал головой.

— Еще мне нужно взглянуть на дом. В нем больше года никого не было.

— Уолтер, нет. Есть мы с тобой, есть наше дело, и нужно заниматься им прямо сейчас.

— Мы можем оставить фургон здесь и отправиться в Вирджинию самолетом или взять машину напрокат. В конце концов, потеряем всего один день. У нас останется еще целая неделя. Пожалуйста, соглашайся — ради меня.

Лалита взяла его лицо обеими руками и умоляюще взглянула на него.

— Нет, — сказала она. — Это ты, пожалуйста, соглашайся. Ради меня.

— Ты это сделаешь, — сказал он, отстраняясь. — Ты полетишь, а приеду через пару дней.

— Почему ты так себя ведешь? Из-за Сета и Мерри? Они заставили тебя вспомнить прошлое?

— Да.

— Ну так выкинь это из головы и поезжай со мной. Нам нужно оставаться вместе.

Словно холодный ключ на дне теплого озера, в душе Уолтера пробилось давнее шведское уныние — ощущение, что он не заслуживает такой подруги, как Лалита; что он не создан для свободы и романтического героизма; что ему нужна скучная обстановка постоянного недовольства, с которой он мог бы бороться и чувствовать себя живым. Уолтер понимал: с появлением этих ощущений возникает новая ситуация — недовольство Лалитой. Было бы лучше, подавленно подумал он, если бы она поскорее поняла, что он собой представляет. Что он похож на брата, отца и дедушку. И Уолтер снова покачал головой.

— Я не стану менять планы, — сказал он. — Мне на два дня нужен фургон. Если не хочешь ехать со мной, купим тебе билет на самолет.

Все бы изменилось, если бы Лалита заплакала. Но она была упряма, энергична и сердита, поэтому утром Уолтер отвез ее в аэропорт и извинялся до тех пор, пока девушка не велела ему замолчать.

— Все нормально, — сказала она. — Я успокоилась и уже не переживаю. Все мы делаем то, что должны. Позвоню, когда доберусь. Увидимся.

Это было в воскресенье. Уолтер позвонил Кэрол Монаган и поехал знакомыми улицами на Рэмзи-Хилл. Блейк срубил несколько деревьев во дворе, но в остальном Барьер-стрит почти не изменилась. Кэрол тепло обняла Уолтера, толкнув его грудью, что не наводило на мысль о родственных чувствах, а потом в течение часа они старательно изображали друзей, в то время как двойняшки с воплями носились по гостиной, а Блейк, явно нервничая, то входил, то выходил.

— Я очень хотела тебе позвонить, как только все выяснила, — сказала Кэрол. — Просто держала себя за руки, чтобы не набрать твой номер. Не понимаю, отчего Джоуи не захотел сам рассказать.

— У него возникли некоторые разногласия с матерью, — ответил Уолтер. — И со мной тоже.

— Как там Патти? Я слышала, вы разошлись.

— Да.

— И я не собираюсь молчать, Уолтер, я выскажусь, пусть даже откровенность всегда мне вредила. По-моему, у вас давно дело шло к разводу. Она же ужас как с тобой обращалась. Видимо, думала, что все должны плясать вокруг нее.

— Знаешь, Кэрол, ситуация довольно сложная. И, в конце концов, она теперь свекровь Конни. Поэтому, надеюсь, вы сможете каким-то образом договориться.

— Ха. Нам вовсе не обязательно видеться, поэтому за себя-то я не беспокоюсь. Надеюсь, Патти наконец поймет, что у моей дочери золотое сердце.

— Во всяком случае, сам я это понимаю. Конни — прекрасная девушка, и у нее огромный потенциал.

— Ну, из вас двоих ты всегда был самым любезным. И у тебя у самого золотое сердце. Я никогда не жалела, что ты был моим соседом, Уолтер.

Уолтер решил закрыть глаза на эту несправедливость и не напоминать собеседнице о том, что Патти много лет изливала свою щедрость на Конни и Кэрол. Но ему было обидно за бывшую жену. Уолтер знал, что она изо всех сил старалась творить добро, и теперь с грустью убедился, что оказался в стане людей, видевших Патти лишь с плохой стороны. Комок в горле свидетельствовал о том, как сильно он, невзирая ни на что, продолжал любить ее. Присев, чтобы поболтать с двойняшками, Уолтер вспомнил, что Патти всегда умела обращаться с маленькими детьми гораздо лучше, чем он, что она совершенно забывала о себе рядом с Джессикой и Джоуи, когда они были в возрасте дочек Кэрол, — она думала только о них и блаженствовала. Уолтер решил: да, очень хорошо, что Лалита уехала в Западную Вирджинию, предоставив ему в одиночестве страдать от мыслей о прошлом.

Удрав от Кэрол и услышав холодное «пока» от Блейка, которое означало, что Уолтер не прощен за свой либерализм, он отправился в Гранд-Рэпидс, зашел в магазин и добрался до Безымянного озера к вечеру. На соседнем участке Лунднеров стояла зловещая табличка «Продается», но дом Уолтера пережил 2004-й неплохо, как и многие другие непростые годы. Запасной ключ висел под старой деревянной скамьей, и оказалось не слишком мучительно находиться в комнате, где ему изменили жена и лучший друг, — слишком много других воспоминаний нахлынуло на него и требовало внимания. Уолтер подметал и сгребал листья до ночи, радуясь настоящей работе, а затем, прежде чем лечь, позвонил Лалите.

— Здесь какое-то безумие, — сказала она. — Хорошо, что я приехала, а ты остался, потому что, скорее всего, ты бы расстроился. Это какой-то Форт Апачи. Нашим активистам буквально приходится спасаться от поклонников, которые приехали раньше. Такое ощущение, что все придурки из Сиэтла собрались тут. У нас небольшой лагерь на ручье, с одним туалетом, и его буквально осаждают триста человек. Они бродят по всей ферме, пьют из нашего ручья, гадят прямо рядом с ним и ссорятся с местными. Стены вдоль дороги сплошь исписаны граффити. Мне пришлось утром послать наших активистов извиняться перед местными, кому изрисовали дома, и предложить бесплатную покраску. Я ездила по лагерю и убеждала людей успокоиться, но на площади в десять акров все обкурились либо валяются пьяные, и никто ими не руководит, толпа живет сама по себе. Потом стемнело, и пошел дождь, поэтому я вернулась в город, чтобы найти мотель.

— Я могу прилететь завтра, — сказал Уолтер.

— Нет, приезжай лучше на машине. Тогда мы сможем поселиться прямо на месте. Но если приедешь сейчас, то только разозлишься. Я могу справляться с проблемами не злясь. Когда ты доберешься, здесь уже наверняка все будет лучше.

— Будь осторожна, хорошо?

— Обязательно. Я люблю тебя, Уолтер.

— И я тебя.

Женщина, которую он любил, отвечала ему взаимностью. Впрочем, это было единственное, что Уолтер знал наверняка, — остальные жизненно важные факты оставались во мраке неизвестности. Например, достаточно ли осторожна Лалита на дороге, не понесется ли она наутро сломя голову по скользкому шоссе, направляясь к козьей ферме, и не станет ли на опасной скорости брать крутой поворот. Может быть, из-за очередного поворота вылетит угольная фура и произойдет то, что случается в Западной Вирджинии каждую неделю. Или какой-нибудь тип на внедорожнике — скажем, хозяин сарая, изуродованного надписями «Свободное пространство!» и «Язва планеты» — увидит темнокожую женщину в маленьком автомобиле и подрежет ее, или прицепится в хвост, или вынудит съехать в кювет.

Что в точности и случилось примерно без четверти восемь в пяти милях к югу от пресловутой фермы — машина Лалиты скатилась по длинному крутому спуску и врезалась в дерево. Судьба не даровала девушке мгновенную смерть, Уолтеру было отказано в этом относительном утешении. Но травмы оказались крайне тяжелыми — сломанный таз, разрыв бедренной артерии, и Лалита умерла, прежде чем Уолтер, в половине восьмого в Миннесоте повесил ключ от дома под скамью и отправился в округ Эйткин на поиски брата.

Он знал, по долгому опыту общения с отцом, что с алкоголиками лучше видеться утром. О последней жене Митча, Стейси, Брент сообщил лишь, что она работала в банке в Эйткине — главном городе округа, поэтому Уолтер объезжал их один за другим и нашел Стейси в третьем. Она была красива — здоровой красотой провинциалки, ей было лет тридцать пять, но говорила она как подросток. Хотя Стейси никогда не видела Уолтера, она охотно переложила на него ответственность за то, что Митч бросил ее детей.

— Съезди на ферму к его приятелю Бо, — сказала она, пожав плечами. — Насколько я знаю, Бо разрешил Митчу пожить в гараже, но это было месяца три назад.

Болотистый, изуродованный ледниками, бесплодный округ Эйткин был самым бедным в Миннесоте, и, следовательно, там жило множество птиц, но Уолтер не останавливался, пока не добрался до фермы Боба. Он увидел огромное поле с островками рапса и еще одно, меньшее, поле кукурузы, заросшее сорняками свыше всяких разумных пределов. Сам Бо стоял на коленях на дорожке возле дома и чинил подножку детского велосипеда, украшенного несколькими розовыми флажками. Несколько ребятишек выглядывали из открытой двери. Несмотря на относительную молодость, щеки у Бо были в синих прожилках, как у всякого любителя джина, но при этом он отличался атлетическим сложением.

— Значит, вы его брат из города, — сказал он, удивленно взглянув на машину Уолтера.

— Да. Я слышал, Митч живет у вас.

— Ну да, приходит и уходит. Сейчас он скорее всего у озера Питер, там местный кемпинг. Он вам зачем-то нужен?

— Нет, я просто проезжал мимо.

— Он здорово переживал, когда Стейси его выгнала. Я всего лишь хочу ему немного помочь.

— Она выгнала Митча?

— Хе. У всякой истории есть две стороны.

До озера был почти час езды. Добравшись до кемпинга, который больше походил на свалку старых машин и казался особенно неприглядным под лучами полуденного солнца, Уолтер увидел пожилого мужчину с брюшком, который сидел под грязным пологом красной палатки и чистил рыбу на газете. Он проехал мимо и лишь потом, по сходству с отцом, догадался, что это Митч. Уолтер оставил машину в тени под тополем и задался вопросом, что он здесь делает. Он не собирался предлагать Митчу дом у Безымянного озера — Уолтер думал, что они с Лалитой могут сами там пожить год-другой, пока не разберутся с планами на будущее. Но ему так хотелось походить на Лалиту, бесстрашную филантропку. Хотя Уолтер понимал, что, возможно, гуманнее было бы оставить Митча в покое, он собрался с духом и подошел.

— Митч…

Тот, увлеченный чисткой окуня, ответил, не поднимая глаз:

— Чего?

— Это Уолтер. Твой брат.

Наконец Митч поднял взгляд, и задумчивая усмешка превратилась в искреннюю улыбку радости. Митча было уже не назвать красавцем, но его улыбка как будто оставалась крошечным оазисом на фоне бесформенного обветренного лица.

— Охренеть, — сказал он. — Малыш Уолтер. Что ты тут делаешь?

— Заехал повидаться.

Митч вытер ладони о грязные шорты и протянул дряблую руку Уолтеру. Брат крепко пожал ее.

— Рад тебя видеть, — спокойно сказал Митч. — Я как раз собирался пить пиво. Будешь? Или ты по-прежнему трезвенник?

— Я выпью, — ответил Уолтер. Он подумал, что следовало бы привезти Митчу пару ящиков пива — поступок в духе Лалиты, а потом решил, что, с другой стороны, брат имеет право проявить щедрость. Уолтер сомневался, что лучше. Тем временем Митч сходил по загаженной стоянке к огромному переносному холодильнику и вернулся с двумя банками.

— Держи, — сказал он. — Я увидел твой фургон и подумал, что прикатили какие-то хиппи. Ты что, заделался хиппи?

— Да нет.

Предоставив мухам и осам ползать по внутренностям недочищенной рыбы, братья сидели на старых шезлонгах из заплесневелой парусины, которые некогда соорудил их отец. Уолтер обнаружил на кемпинге и другие знакомые вещи. Митч, как и отец, любил поговорить; он рассказывал Уолтеру о себе — о неудачах, больной спине, авариях и непримиримых брачных противоречиях, которые привели его к нынешнему образу жизни, — и брат вдруг с удивлением заметил, что Митч совсем не похож на отца, хотя оба они были пьяницы. То ли алкоголь, то ли минувшее время изгладили память о вражде с Уолтером. У Митча не было никакого чувства ответственности, но при этом он ни на кого не держал зла и не испытывал потребности защищаться. Светило солнце, и он просто радовался жизни и пил пиво не спеша — его ждал долгий день.

— У тебя есть деньги? — спросил Уолтер. — Ты работаешь?

Митч вытащил ящик с инструментами. Там лежали небольшая стопка банкнот и примерно на пятьдесят долларов мелочи.

— Мой банк, — сказал он. — Достаточно, чтобы дожить до холодов. Прошлой зимой я работал в Эйткине ночным сторожем.

— Что ты намерен делать, когда деньги закончатся?

— Что-нибудь подыщу. Уж я-то как-нибудь проживу.

— Ты думаешь о детях?

— Да. Иногда. У них хорошие матери, которые знают, что делать, а от меня все равно проку мало. Я наконец это понял. Я-то умею заботиться только о себе.

— Ты свободный человек.

— Точно.

Они замолчали. Подул легкий ветерок, и поверхность озера засверкала миллионами ярких блесток. На дальней стороне озера в легких лодочках сидели несколько рыбаков, где-то каркал ворон, а сосед Митча по кемпингу рубил дрова. Уолтер все лето прожил под открытом небом, зачастую — в куда более уединенных и неустроенных местах, но сейчас он чувствовал себя невероятно далеким от тех вещей, из которых состояла его жизнь. Дети, работа, идеи, любимые женщины… Он знал, что Митча не интересует чужая жизнь — брата вообще ничего не интересовало, — и потому не испытывал никакого желания об этом говорить. Навязывать ему свою ношу. Но в тот момент, когда Уолтер думал о собственном везении, у него зазвонил телефон — звонок был с незнакомого вирджинского номера.

РАБОТА НАД ОШИБКАМИ

(Заключение)

Нечто вроде письма читателю от Патти Берглунд

Глава 4

Шесть лет

Автор, которая неизменно помнит о своем читателе и о пережитых им потерях, а также о том, что было бы лучше замолчать перед лицом все возрастающего уныния жизни, изо всех сил старалась написать эти страницы от первого и второго лица. Но, увы, как писательница она обречена обращаться к себе в третьем лице. Хотя сама она верит в то, что полностью изменилась и живет гораздо лучше, чем в прошлом (а потому достойна внимания), у нее по-прежнему недостает сил заговорить тем голосом, который она обрела в себе, когда больше уцепиться было не за что, даже если это значит, что читатель отправит рукопись прямо в мусорное ведро.

Для начала нужно заметить, что шесть лет молчания — очень долгий срок. Когда Патти только уехала из Вашингтона, она поняла, что замолчать — это лучшее, что можно сделать ради себя и ради Уолтера. Она понимала, что он придет в ярость, если узнает, что она осталась с Ричардом. Она знала, что Уолтер решит, будто у нее нет никакого уважения к его чувствам, что, должно быть, Патти лгала или обманывала саму себя, когда твердила, что любит его, а не Ричарда. Но справедливости ради заметим: прежде чем поехать в Джерси-Сити, она все-таки провела одинокую ночь в отеле «Мариотт», пересчитывая таблетки снотворного, привезенные с собой, и рассматривая маленький полиэтиленовый пакетик для льда. Читатель скажет: «Да, но ведь она все-таки не покончила с собой, не так ли?» — и подумает, что Патти всего лишь драматизирует ситуацию, предается жалости к себе, самообману и прочим эгоистическим вещам. Автор тем не менее настаивает, что Патти тем вечером достигла опасной черты и буквально заставляла себя думать о детях. Она очень страдала — хотя, наверное, не больше, чем Уолтер. И в таком положении она оказалась из-за Ричарда. Он был единственным человеком, способным ее понять, единственным, кого она могла видеть, не опасаясь умереть от стыда, единственным, который еще ее желал, — и Патти в этом не сомневалась. Она сейчас никоим образом не могла исправить вред, причиненный жизни Уолтера, но полагала, что имеет право попытаться спасти себя.

Честно говоря, Патти была очень зла на мужа. Как бы больно ему ни было читать пресловутую рукопись, она по-прежнему считала, что Уолтер поступил несправедливо, выгнав ее из дома. С точки зрения Патти, он сгустил краски, причинил ей боль и постарался внушить самому себе, что хочет от нее избавиться и сойтись наконец со своей подружкой. Гнев Патти подкреплялся ревностью, потому что эта девушка действительно любила Уолтера, а Ричард — вовсе не тот человек, который по-настоящему способен кого-нибудь любить (за исключением разве что Уолтера, и это очень трогательно). Хотя Уолтер, несомненно, думал иначе, Патти решила, что будет справедливо, если она поедет в Джерси-Сити в поисках утешения и что ее самооценка, несомненно, поднимется, если она переспит с самолюбивым музыкантом.

Автор опустит подробности пребывания Патти в Джерси-Сити, признав лишь, что растравление старых ран принесло ей несомненное, хоть и краткое удовольствие. Патти сожалела, что не сделала этого в двадцать один год, когда Ричард приехал в Нью-Йорк, а потом, в конце лета, она вернулась бы в Миннесоту, чтобы проверить, по-прежнему ли ее хочет Уолтер. Вот что еще нужно отметить: всякий раз, занимаясь сексом в Джерси-Сити, она вспоминала о том, как это было в тот последний раз с мужем, на полу ее комнаты в Джорджтауне. Хотя, несомненно, Уолтер считал Патти и Ричарда чудовищами, совершенно равнодушными к чужим чувствам, на самом деле его тень постоянно витала над ними. Например, размышляя над тем, стоит ли Ричарду и дальше участвовать в проекте по борьбе с перенаселением, они немедленно решили, что он должен и дальше помогать Уолтеру. Вовсе не из чувства вины, но из любви и восхищения. И этот факт должен был о многом сказать Уолтеру — ведь Ричарду приходилось притворяться перед знаменитыми музыкантами, что его волнует вопрос перенаселения. Честно говоря, роман не мог продлиться долго, потому что Патти и Ричард непрестанно друг друга разочаровывали: они любили друг друга меньше, чем Уолтер — их обоих. Каждый раз, отдыхая после секса, Патти начинала страдать от грусти и одиночества, потому что Ричард всегда оставался Ричардом, тогда как с Уолтером всегда была вероятность, хоть и слабая и с трудом реализуемая, что их жизнь сможет измениться к лучшему. Когда Патти узнала от детей о безумной речи Уолтера, которую он произнес в Западной Вирджинии, то совершенно отчаялась. Похоже, Уолтеру достаточно было всего лишь избавиться от нее, чтобы обрести свободу. Прежняя теория — что он любит жену и нуждается в ней больше, чем она в нем, — превратилась в нечто противоположное. Патти утратила любовь всей своей жизни.

Потом пришли ужасающие новости о смерти Лалиты, и Патти охватили разнообразные чувства — сильнейшая печаль и сочувствие к Уолтеру, чувство вины за то, что она не раз желала Лалите смерти, страх умереть, эгоистичная вспышка надежды, что муж теперь вернется к ней, а затем — страшное, мучительное сожаление о том, что она ушла к Ричарду и таким образом исключила для Уолтера возможность принять ее обратно. Пока Лалита была жива, всегда оставался шанс, что любовница наскучит Уолтеру, но, как только девушка умерла, надежда кончилась. Поскольку Патти ненавидела Лалиту и не делала из этого тайны, она не имела права утешать Уолтера, понимая, что, если она воспользуется таким печальным предлогом, чтобы пробраться в его жизнь, это будет выглядеть чудовищно. Патти долго пыталась сочинить сочувственную записку, достойную скорби Уолтера, но пропасть между чистотой его чувств и нечистотой ее стремлений была непреодолима. Максимум, что можно было сделать, — это передать свои соболезнования через Джессику и надеяться, что Уолтер поверит, будто ею движет исключительно желание утешить его. Пусть убедится: Патти не прислала письма лично, потому что ничего не хочет обсуждать. Таким образом она молчала шесть лет.

Биограф, к сожалению, не может сказать, что Патти покинула Ричарда немедленно после гибели Лалиты — на самом деле она прожила с ним еще три месяца. Впрочем, ее никогда нельзя было назвать образцом решимости и самоуважения. Патти знала наверняка, что пройдет долгое время — может быть, целая жизнь, — прежде чем человек, который ей по-настоящему нравится, снова захочет с ней спать. Ричард благородно, хоть и неубедительно старался быть хорошим — теперь, когда она потеряла Уолтера. Патти не так уж любила Ричарда, но, во всяком случае, ценила музыканта за благие намерения (хотя даже тут, приходится признать, она на самом деле продолжала любить мужа, потому что именно Уолтер вложил в голову Ричарда мысль о том, что нужно творить добро). Ричард терпеливо ел то, что она готовила, заставлял себя сидеть дома и смотреть с нею видео, терпел постоянные взрывы эмоций, но Патти всегда помнила, что ее приезд весьма неудачным образом совпал с его вновь пробудившейся тягой к музыке. И следовательно, с потребностью проводить ночи в городе с приятелями, или в одиночестве, или в спальнях бесчисленных подружек. Хотя Патти в теории уважала потребности Ричарда, она не могла не иметь своих собственных, в том числе — потребности не чувствовать на нем запаха другой женщины. Чтобы развеяться и раздобыть немного денег, вечерами Патти подрабатывала в кафе-баре, готовя те самые кофейные напитки, которые некогда высмеивала. Дома она изо всех сил старалась быть веселой и уступчивой и не превращаться в обузу, но очень быстро ее положение стало просто нестерпимым, и автор, которая уже, возможно, рассказала больше, чем хочется знать читателю, избавит его от сцен мелочной ревности, взаимных обвинений и открытых противоречий, которые привели к тому, что Патти с Ричардом расстались не вполне друзьями. Примерно так же Америка пыталась отстраниться от Вьетнама; закончилось тем, что наших вьетнамских друзей сбросили с крыши посольства, вытолкали из отлетающих вертолетов и охотно позволили убить или заключить в лагерь. Но это и впрямь все, что биограф намерен сказать о Ричарде, за исключением маленького замечания, которое последует ближе к концу.

Последние пять лет Патти жила в Бруклине и работала помощницей учителя в частной школе — помогала первоклассникам делать уроки, а детей постарше учила играть в баскетбол и софтбол. Сейчас биограф расскажет, каким образом она получила эту убого оплачиваемую, но в остальных отношениях почти идеальную работу.

Оставив Ричарда, Патти решила пожить у своей подруги Кэти в Висконсине; случилось так, что сожительница Кэти, Донна, двумя годами раньше родила близнецов. Кэти была государственным адвокатом, а Донна работала в женском приюте — их совместный заработок составлял одну среднюю зарплату и часов сна на обеих приходилось столько же, сколько составляет норму для одного. Поэтому Патти предложила сидеть с детьми и немедленно полюбила своих подопечных. Их звали Наташа и Селена, и они были необыкновенными, идеальными малышками. Патти казалось, что они родились с викторианскими представлениями о поведении — даже если им хотелось поплакать, этому непременно предшествовали несколько секунд сосредоточенного размышления. Разумеется, девочки были полностью сосредоточены друг на друге — они внимательно наблюдали, советовались, учились друг у друга, с живым интересом, но без всякой зависти и соперничества сравнивали свои игрушки и лакомства. Они были мудры совместным умом. Когда Патти заговаривала с одной из них, другая также прислушивалась — с уважительным вниманием, но без лишней робости. Поскольку малюткам шел всего лишь третий год, за ними требовался постоянный присмотр, но Патти никогда не уставала от своих обязанностей. По правде говоря, она настолько же прекрасно умела обращаться с маленькими детьми, насколько чуждыми ей были подростки (и Патти радовалась, слыша это). Она испытывала искренний восторг, наблюдая за тем, как малыши учатся двигаться, говорить и вести себя, как у них формируется характер. Иногда прогресс Селены и Наташи казался все более отчетливым день ото дня. Патти восторгалась их невинностью — ведь дети не сознают, насколько они забавны, — недвусмысленностью нужд и полнейшим доверием, которое они ей выказывали. Автор не в состоянии объяснить, что конкретно вызывало у нее такой восторг, но Патти понимала, что в ее жизни был один-единственный шаг, не оказавшийся ошибкой, — то, что она решила стать матерью.

Она прожила бы в Висконсине дольше, если бы у нее не заболел отец. Читатель, несомненно, в курсе, что у Рэя был рак — внезапно появившийся и вдобавок быстро прогрессирующий. Кэти, очень мудрая женщина, велела Патти ехать домой, в Уэстчестер, прежде чем будет слишком поздно. Патти отправилась к родителям, дрожа от страха, и увидела, что дом, в котором она выросла, почти не изменился, с тех пор как она видела его в последний раз. Количество коробок со старым барахлом еще увеличилось, плесени в подвале стало больше, груды книг, рекомендованных «Нью-Йорк таймс», сделались выше и ненадежнее, подшивки неиспользованных рецептов из кулинарной колонки — толще, груды непрочтенных воскресных приложений к «Нью-Йорк таймс» — желтее, мусорные ведра, как всегда, оставались переполненными, печальные попытки Джойс разводить цветы — по-прежнему жалкими и безрезультатными, задумчивый либерализм ее мировоззрения — несоотносимым с реальностью, а неловкость в присутствии старшей дочери — столь же явной. Поддельная веселость Рэя теперь еще больше сбивала с толку. На сей раз серьезной вещью, над которой он самым непочтительным образом смеялся, была его собственная неизбежная смерть. Его тело, в отличие от всего остального, кардинальным образом изменилось — он похудел и побледнел, глаза ввалились. Когда приехала Патти, он еще продолжал просиживать по несколько часов в офисе, но это продлилось неделю. Увидев Рэя больным, Патти упрекнула себя за многолетнюю холодность, за ребяческий отказ простить отца.

Впрочем, Рэй во многом оставался прежним. Каждый раз, когда Патти обнимала его, он прикасался к ней на секунду, после чего убирал руки, словно не мог ни ответить взаимностью, ни оттолкнуть дочь. Чтобы отвлечь внимание от собственной персоны, он находил другие объекты шуток — смеялся над карьерой Эбигейл, которая стала артисткой, над религиозностью своей невестки (о чем будет сказано позже), над стремлением жены участвовать в управлении штатом, над профессиональными трудностями Уолтера, о которых прочел в «Нью-Йорк таймс».

— Похоже, твой муж связался с жуликами, — сказал Рэй однажды. — Может, он и сам немного жулик?

— Уолтер не жулик, — ответила Патти. — Ручаюсь.

— Да, Никсон тоже так однажды сказал, я помню его речь, как будто это было вчера. Президент Соединенных Штатов уверял своих избирателей, что он не жулик. Словечко-то какое. Я со смеха чуть не помер. «Я не жулик». С ума сойти.

— Я не читала статью об Уолтере, но Джоуи говорит, что там сплошное вранье.

— Джоуи, если не ошибаюсь, республиканец?

— Он определенно консервативнее нас с тобой.

— Эбигейл говорит, что ей пришлось сжечь простыни после того, как Джоуи со своей подружкой переночевали у нее. Везде были пятна. Даже на обивке мебели.

— Рэй, Рэй, я не желаю об этом слушать. Запомни наконец, что я — не Эбигейл.

— Ха. Когда я читал статью, то все время вспоминал тот вечер, когда Уолтер так беспокоился о Римском клубе. Он всегда был немного чокнутым. Теперь-то, надеюсь, я могу это сказать?

— Потому что мы с ним разошлись?

— Да, в том числе. Но главное — потому что я все равно долго не протяну и могу наконец высказаться начистоту.

— Ты всю жизнь «высказывался начистоту».

Рэй улыбнулся:

— Не всегда, Патти. Реже, чем ты думаешь.

— Назови хоть одну вещь, по поводу которой ты хотел бы высказаться, но удержался.

— Я никогда не умел выражать свои чувства. И понимаю, что тебе было нелегко. Очень нелегко. Ты всегда принимала все настолько серьезно по сравнению с другими. А потом случилась эта неприятность…

— Неприятность заключалась в том, как вы с матерью решили проблему!

Рэй предостерегающе поднял руку, как будто желая пресечь дальнейшие безрассудства.

— Патти…

— Да уж, неприятность!

— Патти, но… но… Мы все совершаем ошибки. Я всего лишь хочу сказать, что… что ты мне небезразлична. Я тебя очень люблю. Просто не умею выражать свою любовь.

— Какая беда.

— Я пытаюсь говорить серьезно, Патти. Я хочу кое-что тебе сказать…

— Я понимаю, папа, — сказала она и тут же разрыдалась. И отец снова, как всегда, на секунду положил руку ей на плечо и тут же нерешительно ее отдернул и позволил повиснуть в воздухе, и дочери наконец стало ясно, что Рэй не может иначе.

Когда он умирал, когда сиделки приходили и уходили, когда Джойс постоянно, с мучительными извинениями, удирала в Олбани на очередное «важное» голосование, Патти спала в своей старой постели, перечитывала любимые детские книги и сражалась с домашним беспорядком, без разрешения выбрасывая журналы двадцатилетней давности и целые коробки предвыборных буклетов времен Дукакиса.[94] Когда у Джойс вновь вспыхнула страсть к садоводству, Патти ее поддержала, и у них наконец появился один общий интерес, о котором они могли поговорить. Тем не менее Патти как можно чаще сидела с отцом, держала его за руку и позволяла себе любить Рэя. Она почти физически ощущала, как перестраиваются органы чувств, как на передний план выступает жалость к себе во всей ее отвратительности, словно какая-то ужасная опухоль, которую нужно было удалить. Проведя столько времени с отцом, который по-прежнему пытался смеяться надо всем на свете, хотя слабел с каждым днем, Патти с тревогой поняла, что похожа на него. Она поняла, отчего Джоуи и Джессика не в восторге от ее способности смеяться и что, возможно, она сумела бы лучше понять своих детей, если бы в критические годы чаще виделась с родителями. Мечта о том, чтобы начать жизнь с нуля, с чистого листа, в полной независимости, так и осталась мечтой. Патти была дочерью своего отца. Они оба до сих пор оставались детьми и теперь сообща работали над проблемой. Невозможно отрицать, что Патти, которая всегда испытывала потребность соревноваться, испытывала удовлетворение при мысли о том, что она меньше смущена и испугана болезнью отца, чем прочие члены семьи. В детстве ей хотелось верить, что Рэй любит ее больше всего на свете, и теперь, когда она держала его за руку, помогая перетерпеть боль, с которой уже не справлялся даже морфий, детские мечты становились правдой. Они вместе воплотили их — и это изменило Патти.

На поминальной службе, проходившей в унитарианской церкви в Гастингсе, она вспомнила о похоронах отца Уолтера. Пришедших было очень много — пятьсот человек. Как будто все адвокаты, судьи, бывшие и нынешние прокуроры в Уэстчестере пришли отдать дань уважения Рэю, и те, кто произносил надгробную речь, говорили одно и то же — что он был не только успешным юристом, но также и самым добрым, трудолюбивым и честным. Его профессиональная репутация поразила Патти, а для Джессики, сидевшей рядом с матерью, стала настоящим откровением; Патти безошибочно предвкушала те упреки, которые впоследствии, и не без основания, обрушит на нее дочь за то, что она лишила ее столь необходимого и значимого общения с дедушкой. Эбигейл тоже поднялась на кафедру и заговорила от лица семьи — она пыталась шутить, но шутки показались неуместными и исполненными себялюбия. Впрочем, Эбигейл отчасти искупила свой промах, разрыдавшись от горя.

Лишь когда семья вышла из церкви после службы, Патти увидела простых людей на задних скамьях — больше сотни чернокожих, латиноамериканцев и прочих представителей национальных меньшинств, всех возрастов, в костюмах и платьях, которые, несомненно, были лучшими в их гардеробе. Они сидели с терпеливым достоинством людей, которым приходится присутствовать на похоронах гораздо чаще, чем ей. Все это были бывшие «бесплатные» клиенты Рэя — или их родственники. На поминках один за другим они подходили к Эмерсонам, в том числе к Патти, пожимали руки, заглядывали в глаза и коротко благодарили за то, что Рэй для них сделал. За спасенные жизни, предотвращенную несправедливость, проявленную доброту. Патти не то чтобы была страшно поражена (в конце концов, именно благотворительность обошлась семье так дорого), но тем не менее она удивилась — и постоянно думала об Уолтере. Теперь она сожалела о том, что высмеивала мужа за попытки спасти исчезающие виды; Патти сознавала, что делала это из зависти — к птицам, которые были так милы его сердцу, и к самому Уолтеру, способному их любить. Патти пожалела, что не может поехать к нему немедленно, пока он еще жив, и откровенно признаться: «Я люблю тебя за твою доброту».

Вскоре Патти поняла, что особенно притягательной чертой в Уолтере было равнодушие к деньгам. В детстве ей посчастливилось развить это качество и у себя; и, как порой бывает с везунчиками, Патти получила дополнительное поощрение, выйдя замуж за Уолтера, — она наслаждалась бескорыстием мужа, ни о чем не задумываясь и не испытывая благодарности, пока не умер Рэй и она вновь не погрузилась в кошмар семейных финансовых проблем. Эмерсоны, как неоднократно твердил Уолтер, были воплощением вечного дефицита. Хотя он выражался метафорически, под действием эмоций, иногда Патти убеждалась, что он прав. Но поскольку сама она выросла чужаком в собственной семье и под этим предлогом устранилась из семейной гонки за ресурсы, у нее ушло много времени, чтобы понять, что неизменно манящее, но недостижимое богатство родителей Рэя — искусственно созданный дефицит — лежало в основе всех семейных неурядиц. Патти не удавалось полностью это осознать, пока она не приперла Джойс к стенке вскоре после похорон Рэя и не добилась от матери рассказа о недвижимости в Нью-Джерси и о затруднительном положении, в котором теперь оказалась Джойс.

Ситуация была следующей: Джойс на правах супруги Рэя теперь владела домом, который перешел к ее мужу после смерти Августа, шестью годами раньше. Рэй обычно отшучивался и не обращал никакого внимания на просьбы Эбигейл и Вероники «разобраться» с наследством (то есть продать его и поделить деньги), но теперь, когда он умер, Джойс ежедневно выдерживала атаки младших дочерей — и явно была не в силах справиться с подобным давлением. К сожалению, она не могла «разобраться» с наследством по тем же самым причинам, что и Рэй, — за исключением разве что сентиментальной привязанности. Двое братьев Рэя, узнав, что старый дом выставлен на рынок, могли предъявить моральные права на изрядную долю вырученных денег. Более того, в настоящее время там жил брат Патти, Эдгар, с женой Галиной и тремя маленькими детьми (а вскоре ожидалось пополнение). Дом изрядно пострадал от регулярных попыток собственноручного ремонта, ни одна из которых не продвинулась дальше сноса нескольких перегородок, поскольку у Эдгара не было ни работы, ни сбережений — зато уйма нахлебников. Эдгар и Галина угрожали в случае выселения переехать в Израиль, забрав с собой малышей — единственных внуков Джойс, и жить на подаяния благотворительного фонда, чей откровенный сионизм внушал Джойс чувство крайней неловкости.

Разумеется, это был сущий кошмар. Джойс, словно школьницу, привлекли язвительность Рэя, богатство его семьи и социальный идеализм. Она понятия не имела, во что ввязалась и что в итоге ей придется десятилетиями терпеть отвратительные чудачества, нелепые финансовые авантюры и надменную грубость Августа. Джойс, бедная еврейка из Бруклина, ездила за счет Эмерсонов в Египет, Тибет и Перу, ужинала с Дагом Хаммаршельдом и Адамом Клейтоном Пауэллом.[95] Как многие люди, ставшие политиками, она не отличалась целостностью натуры и была еще расшатанней, чем Патти. Она хотела чувствовать себя особенной и, войдя в семью Эмерсонов, достигла этого; когда у Джойс появились дети, ей также захотелось, чтобы они стали особенными, словно в виде компенсации за то, чего недоставало ее собственной душе. В детстве Патти постоянно слышала: мы — не такие, как другие семьи. У других семей есть страховка, но папа не верит в страховку. В других семьях дети подрабатывают после школы, но мы предпочтем, чтобы ты развивала свои уникальные способности и воплощала мечты. Другие семьи откладывают деньги на черный день, но дедушкино богатство избавляет нас от такой необходимости. Другие люди вынуждены быть реалистами, строить карьеру и копить на старость, но тебя все равно ждет целое состояние, пусть даже дедушка так много жертвует на благотворительность.

В течение многих лет внушая это детям и коверкая их жизнь, Джойс — так она призналась Патти дрожащим голосом — теперь испугалась и ощутила свою вину перед Эбигейл и Вероникой, которые требовали продать старый дом. В прошлом чувство вины проявлялось скрытно — Джойс переводила дочерям нерегулярные, но внушительные суммы, а также воздерживалась от упреков (например, когда Эбигейл поздно вечером поспешила к умирающему в больнице Августу и буквально в последнюю минуту вытребовала у него чек на десять тысяч долларов). Патти услышала об этой выходке от Галины и Эдгара, которые сочли поступок Эбигейл в высшей степени нечестным, но, казалось, больше всего сожалели о том, что сами до такого не додумались. Но теперь Патти, как ни странно, испытывала удовлетворение, видя, что мать открыто мучается угрызениями совести. Вот что лежало в основе семейного либерализма Джойс.

— Не знаю, в чем ошиблись мы с папой, — сказала Джойс, — но мы, несомненно, ошиблись. Трое из четверых наших детей не готовы к… просто ни к чему не готовы. Они не способны себя содержать. Наверное… даже не знаю. Но если Эбигейл еще раз попросит продать дедушкин дом… наверное, я это заслужила… некоторым образом я несу ответственность.

— Не нужно уступать, — сказала Патти. — Никто не давал Эбигейл права мучить тебя.

— Не понимаю, почему ты выросла такая непохожая на них, такая независимая, — продолжала Джойс. — Такое ощущение, что тебе незнакомы их проблемы. То есть я знаю, что у тебя они есть, но ты отчего-то… кажешься сильнее.

Без преувеличений — это был один из самых приятных моментов в жизни Патти.

— Нашу семью всегда содержал Уолтер, — возразила она. — Он замечательный человек. Надежная опора.

— А твои дети?

— Они похожи на Уолтера. Умеют работать. Джоуи, наверное, самый независимый парень в Северной Америке. Возможно, он унаследовал эту черту от меня.

— Хотела бы я почаще видеть Джоуи, — сказала Джойс. — Хочется верить… теперь, когда все по-другому… когда мы… — Она издала странный сиплый смешок. — Теперь, когда мы прощены, надеюсь, у меня будет шанс хотя бы познакомиться с ним.

— Думаю, он тоже будет рад. Он интересуется своими еврейскими корнями.

— Ну, сомневаюсь, что я — подходящий человек для такого разговора. Пусть лучше обратится… к Эдгару. — И Джойс снова засмеялась.

Эдгар, впрочем, не то чтобы был настоящим евреем — разве что в пассивном смысле. В начале девяностых он, как и многие выпускники лингвистических факультетов, стал биржевым маклером. Бросив изучать грамматические структуры восточноазиатских языков и занявшись финансами, он быстро заработал достаточно денег, чтобы привлечь внимание хорошенькой русской еврейки по имени Галина. Как только они поженились, русский материализм взял верх. Галина вынуждала Эдгара работать еще больше и тратить заработанные деньги на особняк в Шорт-Хиллс, шубы, дорогие украшения и прочую показуху. В течение некоторого времени Эдгар, заправлявший собственной фирмой, преуспевал так, что привлек внимание своего надменного и вечно рассеянного дедушки, который в приступе старческого маразма вскоре после смерти жены охотно позволил внуку обновить его запас ценных бумаг, распродав американские голубые фишки и профинансировав предприятие в Юго-Восточной Азии. Когда Америка вдруг заинтересовалась азиатскими акциями, Август в последний раз пересмотрел завещание: ему казалось исключительно честным оставить ценные бумаги младшим сыновьям, а недвижимость в Нью-Джерси — Рэю. Но Эдгар был не тем человеком, кому стоит доверять в финансовых вопросах. Азиатский пузырь, как положено, лопнул, Август умер вскоре после этого, и двое дядьев Патти остались ни с чем, в то время как дом удвоился в цене, поскольку неподалеку проложили новое шоссе, а в северо-западном Нью-Джерси началась активная застройка. Единственным способом отвергнуть моральные притязания братьев Рэя было оставить дом себе и пустить туда на жительство Эдгара и Галину. Те с радостью согласились, поскольку Эдгар полностью разорился. Еврейская кровь Галины дала о себе знать. Она вдруг стала настоящим ортодоксом, перестала предохраняться и усугубила финансовое бремя семьи, обзаведясь целой толпой отпрысков. Эдгар питал не больше приверженности к иудаизму, чем прочие члены его рода, но он всегда подчинялся жене, особенно со времен своего банкротства, а потому смирился. Как же Эбигейл и Вероника ненавидели невестку!

И с этой ситуацией Патти предстояло разобраться — ради матери. Только она обладала нужными навыками, так как была единственной дочерью Джойс, которая стремилась самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Патти испытывала очень радостное, воистину чудесное чувство — Джойс повезло, что у нее есть такая дочь. Она наслаждалась этим ощущением несколько дней, прежде чем ее настигло осознание того, что она возвращается на круги своя и ей предстоит опять состязаться с сестрами. Она уже почувствовала нечто привычное, когда помогала ухаживать за Рэем, но никто и не оспаривал ее права быть рядом с отцом, и совесть Патти была спокойна, поскольку ее помыслы были чисты. Одного вечера с Эбигейл, впрочем, было достаточно, чтобы давнее соперничество вновь напомнило о себе.

Еще во время жизни в Джерси-Сити с очень высоким мужчиной, пытаясь меньше походить на немолодую домохозяйку, которая не туда свернула, Патти купила красивые сапоги на каблуке — и, несомненно, некий злой дух посоветовал ей надеть их, когда Патти собиралась на встречу со своей коротышкой сестрой. Она возвышалась над ней, словно взрослый над ребенком, когда они шагали в соседнее кафе, где Эбигейл была постоянной посетительницей. Словно в качестве компенсации за маленький рост, Эбигейл произнесла длинную вступительную речь — она говорила целых два часа и позволила Патти сложить воедино все фрагменты ее жизни. Женатый мужчина, ныне известный исключительно как «придурок», на которого она потратила лучшие двенадцать лет (Эбигейл ждала, пока его дети закончат школу, чтобы он мог наконец оставить жену, что он и сделал, но ради женщины помоложе); презирающие нормальных мужчин гомосексуалисты, к которым она обратилась в поисках более приятного общества; впечатляющая компания безработных актеров, драматургов, комиков и артистов, где Эбигейл, безусловно, ценили за щедрость; приятели, которые исправно покупали билеты на представления друг друга, причем большая часть денег все равно поступала из других источников — например, с чековой книжки Джойс; жизнь, не блистательная, не выдающаяся, но тем не менее приятная и естественная для Нью-Йорка — жизнь богемы. Патти была искренне рада видеть, что Эбигейл нашла свое место в мире. Лишь когда они вернулись домой к сестре, чтобы выпить чего-нибудь покрепче, и Патти заговорила об Эдгаре и Галине, атмосфера накалилась.

— Ты уже была в этом кибуце? — спросила Эбигейл. — Видела их «мо’очную ко’ову»?

— Нет, я еду туда завтра, — ответила Патти.

— Если повезет, Галина позабудет снять с Эдгара поводок и ошейник перед твоим приездом. Он в них такой красавчик! Очень мужественный и религиозный. И уж точно она не удосужится стереть коровье дерьмо с пола на кухне.

Патти сделала встречное предложение, а именно: Джойс продает дом, отдает половину денег братьям Рэя, а остальное делит между Эбигейл, Вероникой, Эдгаром и собой (поскольку Патти не проявила никакого финансового интереса). Эбигейл покачала головой.

— Во-первых, — сказала она, — мама разве не рассказала, что произошло с Галиной? Она сбила на перекрестке школьного регулировщика. Слава богу, детей в тот момент на дороге не было — только старик в оранжевом жилете. Галина отвлеклась на своих сопляков, сидевших на заднем сиденье, и въехала прямо в него. Это случилось два года назад, и конечно, машина была не застрахована, потому что так уж они с Эдгаром живут. Я уже молчу о законе штата Нью-Джерси, о том, что даже папа купил страховку на машину. Но Эдгар не видел в этом необходимости, а Галина, хотя и прожила здесь пятнадцать лет, утверждает, что в России все по-другому, поэтому она «понятия не имела». Регулировщик получил компенсацию — он теперь не может ходить, — но страховая компания предъявила Эдгару и Галине иск на невероятную сумму. Все деньги, которые они теперь получают, отправляются прямиком страховщикам.

Джойс, что интересно, даже не обмолвилась об этом.

— Что ж, возможно, так и должно быть, — сказала Патти. — Если регулировщик остался калекой, это справедливо. Разве нет?

— Значит, они удерут в Израиль, поскольку остались без гроша. Я-то не против — чао! Но даже не пытайся объяснить это маме. Она обожает детишек.

— Так в чем проблема?

— Вот в чем, — сказала Эбигейл. — Эдгару и Галине не полагается ничего, потому что они шесть лет жили в старом доме и превратили его в помойку. А также потому что деньги все равно пропадут зря. Не кажется ли тебе, что лучше отдать их людям, которые сумеют ими воспользоваться?

— Если не ошибаюсь, ими воспользуется бедняга регулировщик.

— Ему уже заплатили. Теперь деньги получает страховая компания.

Патти нахмурилась.

— А что касается дядюшек, — продолжала Эбигейл, — то я бы и им предъявила кукиш. Они похожи на тебя — взяли и сбежали. Им, в отличие от нас, не нужно было по выходным торчать у дедушки. Папа ездил туда почти каждую неделю, всю жизнь, и ел мерзкое бабушкино печенье. Что-то не припомню, чтобы его братья делали то же самое.

— То есть, по-твоему, нам должны заплатить за доброту.

— А почему бы нет? Все лучше, чем не получить ничего. Дядюшки в любом случае не нуждаются в деньгах, они и без них прекрасно обходятся. А что касается меня и Ронни, то для нас это будет серьезное подспорье.

— Ох, Эбигейл! — не выдержала Патти. — Так мы никогда не договоримся.

Возможно, уловив нотку сожаления в ее голосе, Эбигейл сделала злое лицо.

— Между прочим, это не я сбежала из дому, — напомнила она. — Не я задирала нос, не я не понимала шуток, не я вышла замуж за мистера Суперзамечательного-любителя-природы-из-Миннесоты и так далее. Я хотя бы не притворялась, что люблю нашу семью. Ты думаешь, что отлично живешь, что мы тебе и в подметки не годимся, но мистер Суперзамечательный бросил тебя по какой-то непонятной причине, которая, уж конечно, никак не связана с твоим восхитительным характером, и ты решила, что можно вернуться и изображать здесь мисс Совершенство, посланца доброй воли, Флоренс Найтингейл и не знаю еще кого. Очень интересно.

Патти сделала глубокий вдох, прежде чем ответить.

— Я уже сказала — сомневаюсь, что мы с тобой когда-либо поладим.

— Я звоню маме каждый день лишь потому, — сказала Эбигейл, — что ты пытаешься все испортить. Я перестану докучать ей в ту самую минуту, когда ты уедешь и займешься своими делами. Договорились?

— Почему же проблемы с наследством — не мое дело?

— Ты всегда говорила, что равнодушна к деньгам. Если хочешь взять свою долю и отдать ее дядюшкам — ладно. Если от этого у тебя повысится самооценка — ради бога. Но не диктуй нам, что делать.

— Хорошо, — ответила Патти. — Думаю, мы почти договорились. Только… уточни, пожалуйста… по-твоему, принимая подачки от Рэя и Джойс, ты всю жизнь оказывала им большую услугу? Думаешь, именно так Рэй благодарил своих родителей за помощь? Ты требуешь, чтобы тебе заплатили за эти бесценные услуги?

Эбигейл снова сделала злую гримасу и задумалась.

— Ну да, конечно, — сказала она. — Конечно, ты все хорошо объяснила. Именно так я и думаю. Ты считаешь это странным, поскольку тебе не приходится иметь дела с нашими проблемами. Ты — такой же посторонний человек для нас, как и Галина. Но ты, кажется, считаешь иначе. Тогда почему бы вообще не оставить маму в покое? Пусть сама принимает решения! И говорить с Ронни тоже не надо.

— Не твое дело, буду ли я говорить с Ронни.

— А вот и мое, и я требую — оставь сестру в покое! Ты ее только запутаешь!

— Если не ошибаюсь, речь о человеке, у которого IQ равен ста восьмидесяти.

— После смерти папы дела у Ронни не то чтобы идут в гору, и не нужно ей досаждать. Сомневаюсь, что ты меня послушаешь, но я-то знаю, о чем говорю, — я провела с Ронни в тысячу раз больше времени, чем ты. Поэтому постарайся быть хоть немного деликатной.

Некогда красивый фамильный дом Эмерсонов, куда Патти поехала на следующее утро, теперь напоминал то ли фотографию Уокера Эванса, то ли Россию девятнадцатого века. В середине теннисного корта без сетки стояла корова; пластмассовая ограда вокруг была сломана и погнута. Эдгар перепахивал старый конский выгон на маленьком тракторе, останавливаясь через каждые пятьдесят футов, когда трактор увязал в раскисшей от дождей весенней почве. На нем были грязные резиновые сапоги и запачканная рубашка, он оброс жирком и мышцами и напоминал Пьера из «Войны и мира». Эдгар оставил опасно накренившийся трактор в поле и побрел по грязи к подъездной дорожке, где Патти оставила машину. Он объяснил, что сажает картофель, побольше картофеля, чтобы в грядущем году семья могла перейти на самообеспечение. Сейчас, весной, когда прошлогодний урожай и запасы оленины закончились, семья в основном существует благодаря гуманитарной помощи от Бейт-Мидраша — на земле у сарая стояли коробки с консервами, хлопьями и детским питанием. Некоторые упаковки были открыты и початы, отчего у Патти возникло впечатление, что еда уже не первый день стоит под открытым небом и никто не спешит занести ее под крышу.

В доме повсюду валялись игрушки и немытая посуда, стоял слабый запах навоза, но пастель Ренуара, набросок Дега и картина Моне по-прежнему висели там же, где и всегда. Галина, беременная, с тусклыми измученными глазами, немедленно протянула Патти годовалого малыша — хорошенького, тепленького, хоть и не очень чистого. Патти познакомилась с невесткой на похоронах Рэя, но они почти не общались. Галина была одной из тех вечно озабоченных матерей, которые заняты исключительно детьми, — волосы растрепаны, на щеках лихорадочный румянец, одежда в беспорядке, ужасающая худоба, — но она, несомненно, могла еще показаться красивой, если бы уделила себе несколько минут.

— Спасибо, что навестила нас, — сказала Галина. — Сейчас нам очень нелегко путешествовать.

Прежде чем заговорить о деле, Патти пришлось восхититься малышом, потереться с ним носами и вызвать у ребенка улыбку. У нее появилась безумная мысль, что она может его усыновить, облегчив бремя Галины и Эдгара, и начать новую жизнь. Как будто догадавшись об этом, мальчик ухватил ее ручонками за лицо и радостно потянул к себе.

— Ему нравится тетя, — сказала Галина. — Он давно не видел тетю Патти.

Эдгар вошел, уже без сапог, в толстых серых носках — грязных и рваных.

— Хочешь хлопьев? — спросил он. — Еще есть печенье.

Патти отказалась и села за стол с племянником на коленях. Остальные ребятишки были такие же милые — темноглазые, любопытные, бесстрашные, хоть и не наглые, — и она понимала, отчего Джойс так их любит и не хочет, чтобы они эмигрировали. После неприятного разговора с Эбигейл Патти трудно было смотреть на Эдгара и Галину как на главных злодеев. Они скорее казались заблудившимися в лесу детьми.

— Ну что, ребята, расскажите, какие у вас планы на будущее, — попросила она.

Эдгар, который явно предпочитал, чтобы за него говорила Галина, сидел и отскребал грязь с носков, пока жена объясняла: они осваивают земледелие, рабби и синагога оказывают им большую поддержку, Эдгар скоро получит сертификат на производство кошерного вина, а охота здесь просто на диво хороша.

— Охота? — уточнила Патти.

— Олени, — сказала Галина. — Невероятное количество оленей. Эдгар, скольких ты застрелил прошлой осенью?

— Четырнадцать, — ответил тот.

— Четырнадцать оленей на нашей земле! А они все приходят и приходят, просто невероятно.

— Дело в том, — сказала Патти, пытаясь вспомнить, считаются ли олени кошерной пищей, — что это не совсем ваша земля. Теперь она принадлежит Джойс. Раз уж у Эдгара такая отличная деловая хватка, ему, может быть, стоит вернуться на работу и получать стабильный доход. Пусть Джойс самостоятельно распоряжается своей собственностью.

Галина упрямо покачала головой:

— Страховая компания. Она хочет отобрать все, что зарабатывает Эдгар, — это сотни тысяч.

— Да, да, но если Джойс сумеет продать дом, вы расплатитесь со страховой компанией и начнете с чистого листа.

— Он просто жулик! — У Галины гневно вспыхнули глаза. — Думаю, ты слышала, что случилось? Этот регулировщик — самый настоящий жулик, на сто процентов. Я едва до него дотронулась, стукнула совсем чуть-чуть — и теперь он не может ходить?

— Патти, — сказал Эдгар, точь-в-точь как Рэй, когда вел себя снисходительно, — ты не вполне понимаешь ситуацию.

— Прости, но чего тут не понимать?

— Твой отец хотел, чтобы ферма всегда принадлежала вашей семье, — сказала Галина. — Он не хотел, чтобы она обратилась в деньги и разошлась по карманам отвратительных, непристойных театральных продюсеров, которые занимаются так называемым искусством, и по карманам психиатров, которые берут с твоей младшей сестры по пятьсот долларов за сеанс, а лучше ей не становится. Ферма останется у нас, твои дядья могут о ней забыть, а если всерьез понадобится — я не имею в виду богему и жуликов-психиатров, — Джойс может продать часть земли.

— Эдгар, ты согласен? — спросила Патти.

— В общем, да.

— О, как благородно с твоей стороны. Тебе небезразличны папины желания.

Галина наклонилась к Патти вплотную, словно гостья от этого могла лучше ее понять.

— У нас дети, — сказала она. — Скоро придется кормить шесть ртов. Твои сестры думают, что я хочу уехать в Израиль, — но я не хочу. Нам здесь хорошо живется. Как по-твоему, кому стоит верить — мне, у которой есть дети, или твоим сестрам, у которых их нет?

— У вас действительно славные дети, — признала Патти. Племянник дремал у нее на руках.

— Вот и оставьте нас в покое, — попросила Галина. — Навещай детей, когда захочешь. Мы не плохие люди, не какие-нибудь психи, мы очень любим гостей.

Патти вернулась в Уэстчестер, полная грусти и разочарования, и утешилась, посмотрев баскетбольный матч по телевизору (Джойс уехала в Олбани). На следующий день она вернулась в город и встретилась с Вероникой — младшей и самой несчастной сестрой. В ней всегда ощущалось нечто не от мира сего. Прежде «непохожесть» была связана с внешностью темноглазого, тоненького лесного эльфа, которой Вероника пыталась соответствовать разными губительными способами, включая анорексию, неразборчивые половые связи и пристрастие к алкоголю. Теперь Вероника по большей части утратила свою прелесть и пополнела, хотя назвать ее толстой было нельзя; при взгляде на сестру Патти вспомнила бывшую подругу Элизу, которую однажды, много лет спустя после колледжа, заметила в переполненном офисе отдела транспортных средств. Теперь инаковость Вероники гнездилась в душе — она отрицала обычную логику и с рассеянным удивлением взирала на внешний мир. Некогда она подавала большие надежды как художница и балерина — по крайней мере с точки зрения Джойс, влюблялась и встречалась с огромным количеством перспективных молодых людей, но с тех пор пережила несколько серьезных приступов депрессии, по сравнению с которой проблемы Патти были просто увеселительной прогулкой. По словам матери, Вероника сейчас работала помощником администратора в танцевальной школе. Она жила в скудно обставленной квартирке на Ладлоу-стрит, и Патти застала ее во время медитации, несмотря на то что позвонила и предупредила заранее. Вероника впустила гостью, и та обнаружила младшую сестру в спальне, на коврике для йоги, в выцветшем спортивном костюме. Девическая танцевальная подвижность сменилась поразительной гибкостью йога. Вероника, судя по всему, не жаждала видеть Патти, и сестре пришлось полчаса сидеть на кровати, тщетно ожидая ответа на привычные любезности, прежде чем Вероника наконец смирилась с ее присутствием.

— Красивые сапоги, — сказала она.

— Спасибо.

— Я не ношу кожу, но иногда, когда вижу красивую обувь, скучаю по ней.

— Угу…

— Ты не против, если я их понюхаю?

— Мои сапоги?!

Вероника кивнула, подползла по полу к Патти и вдохнула запах кожи.

— Я очень чувствительна к запахам, — сказала она, блаженно закрывая глаза. — То же самое с беконом — я его не ем, но очень люблю запах. Я так остро его чувствую, как будто ем.

— Угу, — повторила Патти.

— Помнишь восточную сказку про запах жареного мяса?

— Да. Я тебя понимаю. Интересно. Но сапоги-то ты никогда не ела.

Вероника расхохоталась и на некоторое время расслабилась. В отличие от остальных членов семьи, за исключением Рэя, она засыпала Патти вопросами о ее жизни и о недавних переменах. Самые болезненные эпизоды казались ей невероятно смешными, и, как только Патти привыкла, что Вероника хохочет над ее разрушенным браком, она поняла, что сестра испытывает облегчение, слушая про ее беды. Казалось, это убеждало ее в правильности некоей семейной аксиомы и помогало расслабиться. Но затем, за чаем (Вероника утверждала, что выпивает как минимум галлон зеленого чая в день), Патти заговорила о старом доме, и смех сестры сделался куда менее искренним.

— Я серьезно, — сказала Патти. — Зачем ты пристаешь к Джойс насчет денег? Если бы ей не давала покоя только Эбигейл, мама уж как-нибудь справилась бы, но она всерьез страдает, поскольку и ты в этом участвуешь.

— Сомневаюсь, что мама страдает из-за меня, — ответила Вероника. — Насколько я знаю, у нее полно своих причин.

— В таком случае из-за тебя ей еще более неловко!

— Вряд ли. По-моему, мы делаем из мухи слона. Если мама хочет, чтобы больше не надо было мучиться, пусть продаст дом. Я всего лишь прошу денег, чтобы не нужно было работать.

— А в чем проблема с работой? — поинтересовалась Патти, уловив эхо вопроса, который однажды задал ей Уолтер. — Она повышает самооценку.

— Я могу работать, — возразила Вероника. — Например, сейчас я работаю. Хотя предпочла бы сидеть дома. Это скучно, и со мной обращаются как с секретаршей.

— Ты и есть секретарша. Пусть даже с самым высоким IQ во всем Нью-Йорке.

— Я мечтаю уволиться.

— Джойс охотно даст денег, чтобы ты могла продолжить учебу и найти работу, которая будет соответствовать твоим талантам.

Вероника рассмеялась:

— Боюсь, мои таланты — не из тех, что нужны миру. Поэтому я предпочту наслаждаться ими сама. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, Патти. Вот чего я прошу. Покоя. Эбигейл не хочет, чтобы дядя Джим и дядя Дадли получили деньги. Мне, честно говоря, все равно, лишь бы я была в состоянии платить за жилье.

— Джойс говорит, ты тоже не хочешь, чтобы дядя Джим и дядя Дадли получили деньги.

— Я всего лишь пытаюсь помочь Эбигейл. Она мечтает основать женскую комедийную труппу и поехать на гастроли в Европу, где люди ее оценят. Она хочет жить в Риме и наслаждаться славой. — Вероника снова засмеялась. — И я не против. Нам вовсе не обязательно часто видеться. Эбигейл добра, но ты сама знаешь ее манеру… После общения с ней я всегда думаю, что лучше было бы не встречаться. Я люблю быть одна. Я хочу спокойно медитировать, не боясь, что меня отвлекут.

— Значит, ты мучаешь Джойс, потому что не хочешь видеться с Эбигейл? А почему бы просто не прекратить видеться с Эбигейл?

— Потому что мне твердят, что нельзя жить отшельницей. Эбигейл — нечто вроде телевизора на заднем плане. Составляет компанию.

— Но ты только что сказала, что тебе неприятно с ней видеться!

— Да. Трудно объяснить. У меня в Бруклине есть друг, которого я, наверное, видела бы чаще, если бы не Эбигейл. Наверное, это тоже было бы неплохо. — Вероника засмеялась при мысли о своем друге.

— А почему Эдгар не может сказать то же самое? — спросила Патти. — Почему бы им с Галиной и дальше не жить на ферме?

— Действительно, почему бы и нет. Возможно, ты права. Галина просто ужасна, и Эдгар скорее всего в курсе, именно поэтому он и женился — чтобы навязать ее нам. Он мстит маме за то, что оказался единственным мальчиком в семье. Лично мне все равно — я ведь не обязана с ней видеться, — но Эбигейл просто терпеть не может Галину…

— Значит, ты стараешься ради Эбигейл.

— У нее большие амбиции. Я ничего не хочу, но охотно помогу сестре.

— Единственное, чего тебе нужно, — так это денег, чтобы не нужно было работать.

— Да, от такого я не отказалась бы. Не хочу работать секретаршей. Ненавижу говорить по телефону. — Она рассмеялась. — И вообще, на мой взгляд, люди слишком много разговаривают.

У Патти возникло ощущение, что она пытается отлепить от пальцев огромный комок жевательной резинки. Логика сестры была невероятно гибкой — настолько, что путалась не только Патти, но и сама Вероника.

Сидя в вагоне, Патти, как никогда, была поражена тем, насколько успешнее оказались Джойс и Рэй по сравнению с детьми, включая ее саму, и как странно, что никто из отпрысков не унаследовал и доли той социальной ответственности, которая всю жизнь направляла родителей. Патти понимала, что мать считает себя виноватой, особенно перед бедной Вероникой, но в то же время знала, что неудавшиеся дети — это страшный удар по самолюбию Джойс, которая, возможно, проклинает гены Рэя, наследие старого Августа Эмерсона, за некомпетентность и слабость своих чад. До Патти дошло, что политическая карьера Джойс не столько послужила причиной семейных неурядиц, сколько стала своего рода бегством от всех проблем. Было нечто пронзительное и даже достойное уважения в желании Джойс отстраниться, стать политиком, творить добро и таким образом спасти себя. И как человек, который точно так же шел на крайние средства во имя своего спасения, Патти признавала, что не только Джойс повезло с дочерью, но и ей, Патти, повезло с матерью.

Она не понимала лишь одного. Когда Джойс на следующий день вернулась из Олбани, пылая гневом на сенаторов-республиканцев, которые парализуют управление страной (к сожалению, уже не было Рэя, способного напомнить жене о пагубном влиянии демократов), Патти ждала на кухне с вопросом наготове. Как только Джойс сняла плащ, дочь спросила:

— Почему ты никогда не приходила на мои баскетбольные матчи?

— Да, да, — немедленно ответила Джойс, как будто тридцать лет ожидала этого вопроса. — Ты права, права, права. Я должна была приходить чаще.

— Так почему ты этого не делала?

Джойс ненадолго задумалась.

— Трудно объяснить, — сказала она. — У нас было столько дел, что мы не могли уделить внимание всему. Мы были неидеальными родителями. Наверное, ты тоже. Сама понимаешь, как все сложно и сколько бывает дел. Очень сложно поспеть везде.

— В том-то и дело, — сказала Патти. — У тебя ведь находилось время для других вещей. Ты не приходила исключительно на мои игры. Пропустила все, сколько их было.

— Почему ты сейчас об этом заговорила? Я же сказала: прости, я была неправа.

— Никто тебя не винит, — ответила Патти. — Но я ведь хорошо играла в баскетбол. Очень, очень хорошо. Возможно, в качестве матери я сделала еще больше ошибок, чем ты, поэтому я тебя не критикую. Просто подумала: возможно, ты бы порадовалась, если бы увидела, как хорошо я играю. Какая я способная. Тебе стало бы приятно.

Джойс отвела взгляд:

— Я никогда не любила спорт.

— Но ты же ходила на соревнования по фехтованию к Эдгару.

— Не так уж часто.

— Чаще, чем на мои матчи. Что-то не похоже, чтоб ты так уж любила фехтование. И у Эдгара не сказать что хорошо получалось.

Джойс, безупречно сохраняя самообладание, подошла к холодильнику и достала бутылку белого вина, которую Патти почти прикончила накануне вечером. Мать вылила остатки в стакан для сока, выпила половину и рассмеялась.

— Не знаю, почему у твоих сестер ничего не получается, — сказала она, как будто безо всякой логики. — Но Эбигейл однажды сказала интересную вещь. Ужасную вещь, которая до сих пор не дает мне покоя. Эбигейл была… нетрезва. Однажды, когда она еще пыталась стать актрисой, она надеялась получить какую-то замечательную роль, но ей ничего не дали. Я пыталась подбодрить Эбигейл, твердила, что верю в ее таланты, нужно лишь не оставлять попыток. А Эбигейл сказала ужасную вещь. Что я и есть причина всех неудач. Я, которая всю жизнь ее поддерживала. Именно так и сказала Эбигейл.

— Она объяснилась?

— Она сказала… — Джойс горестно посмотрела в окно на свой садик. — Она сказала, что не может ни в чем преуспеть, потому что, если хоть раз получится, я отберу у нее победу. Как будто это моя победа, а не ее. Вот чушь! Но почему-то Эбигейл так казалось. Единственный способ показать мне, что она чувствует, и сделать так, чтоб я не думала, будто с ней все в порядке, — это упорно терпеть поражение. Какой кошмар. Я сказала, что она ошибается, и надеюсь, Эбигейл поверила. Потому что она не права.

— Да, это действительно звучит жестоко, — сказала Патти. — Но какая тут связь с моими баскетбольными матчами?

Джойс покачала головой:

— Не знаю. Просто к слову пришлось…

— Я-то преуспевала, мама. В том вся странность. Я была очень успешной…

Лицо Джойс вдруг сморщилось. Она снова покачала головой и, словно с отвращением, попыталась сдержать слезы.

— Знаю, — сказала она. — Я жалею, что не приходила поболеть. Я виновата.

— Ничего страшного, что ты не приходила. Может быть, так даже было лучше, если подумать. Но мне просто стало любопытно…

После долгого молчания Джойс подвела итог:

— Моя жизнь не всегда была счастливой и простой. Много получилось не так, как хотелось. Честно говоря, я просто стараюсь не задумываться о некоторых вещах — иначе у меня разорвется сердце.

Вот и все, чего Патти добилась. Не так уж много — и Джойс не разрешила ни одной загадки, — но приходилось довольствоваться этим. В тот же вечер Патти предъявила матери результаты расследования и предложила план действия, и Джойс, послушно кивая головой, согласилась. Дом надлежало продать; Джойс решила отдать половину денег братьям Рэя, долю Эдгара положить на счет, с которого те могли бы снимать, сколько им нужно, на жизнь (в таком случае им не придется эмигрировать), а также предложить внушительные суммы Эбигейл и Веронике. Патти, которая получила семьдесят пять тысяч долларов, чтобы начать новую жизнь без помощи Уолтера, чувствовала себя немного виноватой перед мужем, когда думала, что поспособствовала очередному уничтожению лесов и полей. Патти надеялась, что Уолтер поймет: совокупное несчастье дятлов и иволг, чьи дома она разрушила, — не больше в данном случае, чем несчастье семьи, вынужденной продавать землю.

И вот что скажет биограф про эту семью: деньги, которых они так долго ждали и из-за которых столь некрасиво ссорились, отнюдь не были потрачены впустую. Так, Эбигейл начала процветать, как только получила сумму, которую можно было пустить на поддержание богемного образа жизни; Джойс теперь звонит Патти всякий раз, когда имя Эбигейл появляется в «Нью-Йорк таймс» — ее труппа имеет успех в Италии, Словении и других европейских странах. Вероника сидит в одиночестве в своей квартире, в ашраме или в студии, а ее картины того и гляди пойдут нарасхват как работы гения — и неважно, что Патти они кажутся незрелыми и незаконченными. Эдгар и Галина переехали в ортодоксальную коммуну Кирьяс-Джоэл, в Нью-Йорке, где обзавелись последним, пятым, ребенком и, кажется, никому не причиняют серьезного ущерба. Патти видится со всеми родственниками, за исключением Эбигейл, по несколько раз в год. Она, разумеется, балует племянников и племянниц, а недавно поехала вместе с Джойс в Англию, в садовый тур, и ей понравилось гораздо больше, чем она предполагала. Они с Вероникой охотно вместе шутят и смеются.

Впрочем, в основном она ведет тихую жизнь. Патти по-прежнему каждый день отправляется на пробежку в Проспект-парк, но больше уже не помешана на физической нагрузке — да и, в общем, ни на чем. Бутылки вина хватает на два дня, иногда на три. В школе у Патти завидное положение — ей не приходится иметь дело непосредственно с родителями, которые куда менее адекватны и уступчивы, чем в ее времена. Они, видимо, полагают, что учителя должны помогать первоклассникам писать черновики вступительных сочинений в колледж и за десять лет начинать готовить их к выпускным экзаменам. Но Патти обращается с детьми просто как с детьми — интересными и по большей части невинными маленькими личностями, которые охотно учатся писать, чтобы рассказывать свои истории. Она занимается с маленькими группками и поощряет малышей учиться, и они не настолько малы, чтобы совершенно забыть миссис Берглунд, когда вырастут. Ученики средних классов уж точно запомнят ее, потому что спорт — любимая часть работы Патти: в качестве тренера она без остатка предана своим подопечным и учит их работать в команде, точь-в-точь как некогда учили ее саму. Почти каждый день после занятий миссис Берглунд на пару часов превращается в девушку, которой была когда-то, влюбленную в игру и победу. Она от всей души хочет, чтобы ее команда победила. И раз мир дает ей такую возможность теперь, когда она, в сущности, уже не молода, и несмотря на то, что ей далеко до идеала, — значит, не так уж этот мир и жесток.

Летом, несомненно, приходится тяжелее. Вновь накатывают приступы жалости к себе и желание соперничать. Патти дважды работала волонтером в городском парковом департаменте и играла с детьми в подвижные игры, но выяснилось, что она не в состоянии управиться с мальчишками старше шести-семи лет либо пробудить в себе интерес к активной деятельности исключительно ради самой активной деятельности. Ей нужна команда, собственная команда, чтобы приучать ее к дисциплине и настраивать на победу. Молодые незамужние учительницы, которые не пропускают ни одной вечеринки (и разумеется, потом блюют в ванной), летом почти все разъезжаются, и у Патти есть время почитать и прибраться в крошечной и без того чистой квартирке, слушая кантри и не испытывая никакого желания отправиться на вечеринку самой. Оба несостоявшихся романа с местными учителями, гораздо моложе ее, оба злополучных свидания, которые состояли преимущественно из обоюдной неловкости и вымученных разговоров и о которых читатель точно не захочет слышать, случились именно летом. В течение последних трех лет Кэти и Донна любезно позволяют Патти проводить весь июль в Висконсине.

Ее главная поддержка — это, конечно, Джессика. Настолько, что Патти тщательно старается не перегнуть палку и не наскучить дочери своими нуждами. Джессика — рабочая лошадка, она, в отличие от Джоуи, не любит показухи. Когда Патти ушла от Ричарда и обрела наконец некоторое самоуважение, у Джессики появился план, каким образом можно помочь матери. В основном он не представлял собой ничего особенного, но Патти, исполненная благодарности и раскаяния, покорно отчитывалась дочери в своих успехах каждый понедельник за ужином. Хотя она знала о жизни больше Джессики, ошибок она тоже наделала больше. Патти охотно позволила дочери чувствовать себя нужной и полезной, и все их разговоры сводились к обсуждению ее нынешнего места работы. Встав наконец на ноги, Патти, в свою очередь, тоже начала предлагать дочери поддержку, но с этим приходилось быть крайне осторожной. Когда она читала избыточно лирические записи дочери в блоге, полные легко исправимых недостатков, то вместо критики позволяла себе сказать лишь: «Отличный пост!» Когда Джессика влюбилась в барабанщика из рок-группы, почти подростка, который вылетел из Нью-йорского университета, Патти вынужденно позабыла все, что знала о музыкантах, и поддержала хотя бы тем, что не стала высказываться, — веру девушки в то, что человеческая природа за последнее время претерпела серьезные изменения и что люди ее возраста, даже рок-музыканты, невероятно отличаются от ровесников Патти. А когда Джессика стала разочаровываться, медленно, но верно, матери пришлось изображать искренний ужас по поводу этого совершенно непредвиденного события. Хотя и было трудно, она радовалась своим попыткам, отчасти потому, что друзья Джессики действительно отличаются от поколения Патти (мир кажется им страшнее, а путь к взрослению — труднее и не обещает особого вознаграждения за труды), но главное — потому что теперь она зависит от дочерней любви и готова сделать все, чтобы помочь Джессике.

Несомненным плюсом разрыва с Уолтером стало то, что их дети сблизились. В течение нескольких месяцев после отъезда Патти из Вашингтона брат с сестрой регулярно общались (судя по тому, что информация, которой мать делилась с одним из них, становилась известна и второму), и нетрудно было угадать, что главной темой разговоров служит то, насколько их родители эгоистичны, неконструктивны и непонятны. Даже после того как Джессика простила Уолтера и Патти, она не утратила тесного контакта с собратом по оружию — они сблизились, сражаясь бок о бок.

Патти, потерпевшей в этой войне поражение, было интересно наблюдать за тем, как брат и сестра преодолевали несходство характеров. Джоуи весьма проницательно распознал двуличие пресловутого барабанщика и разъяснил сестре ряд вещей, о которых Патти предпочла тактично умолчать. По счастью, Джоуи, которому непременно нужно преуспевать, процветает в бизнесе, который Джессика одобряет. Не то чтобы сестра перестала драматически закатывать глаза и соперничать с братом. Ее терзает, что Уолтер с его южноамериканскими связями направил Джоуи в кофейный бизнес именно в тот момент, когда там стало возможным сколотить состояние, — и в то же время родители ничего не могут поделать, чтобы помочь Джессике, избравшей карьеру редактора. Девушку раздражает то, что она, как и отец, отдает свои силы убыточному, гибнущему и невыгодному предприятию, тогда как Джоуи богатеет, не прикладывая к тому почти никаких усилий. Не способна она и скрыть зависть к Конни, которая путешествует по миру с мужем и посещает жаркие страны, к которым сама Джессика питает столь разносторонний культурный интерес. Но Джессика, хоть и неохотно, восхищается прозорливостью невестки, которая не спешит заводить детей, а также, говорят, признает, что для «девушки со Среднего Запада» Конни неплохо одевается. И уж никак невозможно отрицать тот факт, что выращивание кофе не вредит окружающей среде, в том числе птицам, и что Джоуи, провозглашающий эту истину и ловко продвигающий свой товар на рынке, заслуживает доверия. Иными словами, Джоуи обставил сестру, и это еще одна причина, по которой Патти так старается стать ее другом.

К сожалению, автор не может сказать, что у них с Джоуи все гладко. Увы, нет. Сын по-прежнему замыкается в присутствии Патти, его броня крепче, чем прежде, и ничего не изменится, пока мать не сумеет доказать, что любит Конни. Но, хотя Патти заметно продвинулась во многих областях, к сожалению, любовь к Конни в их число не входит. Та изо всех сил старается быть примерной снохой, но ситуация только ухудшается. Патти нутром чувствует, что неприязнь взаимна. В том, как Конни ведет себя с Джоуи, есть нечто собственническое и очень вызывающее, то есть неправильное, отчего Патти просто лезет на стену. Она, конечно, хочет исправиться, но с грустью сознает, что идеал, возможно, недостижим и что между нею и сыном всегда будет стоять стена — вечное наказание за совершенные ошибки. Джоуи, впрочем, безукоризненно вежлив с матерью — он звонит раз в неделю, помнит имена всех ее коллег и любимых учеников, приглашает Патти в гости и иногда сам приходит с визитом. Он оказывает ей ровно столько внимания, сколько позволяет преданность жене. В последние два года Джоуи даже вернул Патти, с процентами, деньги, которые она посылала сыну во время учебы в колледже и от которых так мечтала однажды отказаться. Но душа Джоуи заперта от матери, и та понятия не имеет, когда эта дверь наконец откроется.

Точнее сказать, она видит лишь один вариант — автор боится, что читатель не захочет об этом слышать, но тем не менее придется о нем упомянуть. Патти думает: если она опять сойдется с мужем, и ощутит его любовь, и встанет утром из теплой супружеской постели, чтобы снова лечь в нее вечером, сознавая, что она принадлежит Уолтеру… вот тогда, возможно, она наконец простит Конни и оценит те качества, которые все остальные находят столь притягательными. Тогда она будет с удовольствием сидеть с ней за ужином и радоваться при виде того, как Джоуи верен и предан своей жене, а тот, в свою очередь, слегка приоткроет матери душу — лишь бы потом Патти могла вернуться домой с Уолтером, положить голову ему на плечо и знать, что она прощена. Но, конечно, это очень маловероятно, и Патти никоим образом не заслуживает такого развития событий, как бы ни было гуманно мироздание.

Сейчас Патти пятьдесят два, и она не выглядит моложе. Месячные у нее сделались нерегулярными. Каждый раз, когда приходит время подавать налоговую декларацию, возникает ощущение, что минувший год был короче предыдущего, а еще все годы стали похожи один на другой. Патти может предположить несколько нелицеприятных причин, почему Уолтер так с ней и не развелся, — например, он настолько ее до сих пор ненавидит, что не хочет вступать хотя бы в минимальный контакт, — но сердце по-прежнему черпает силы в том, что он этого все-таки не сделал. Она назойливо расспрашивала детей, есть ли в жизни Уолтера новая женщина — не потому что Патти имела право или хотя бы желание ревновать, но просто потому, что в таком случае у нее появился бы малюсенький шанс. Может быть, Уолтер, как и Патти, по-прежнему считает их брак не худшим, а лучшим событием в своей жизни. Совершив столько ошибок, Патти вполне сознает, что предается фантазиям и отказывается признавать самоочевидные, непреодолимые препятствия на пути к воссоединению. Но эта мысль не оставляет ее, она посещает Патти день за днем, год за годом — она тоскует по лицу Уолтера, по его голосу, гневу, доброте, тоскует по родственной душе.

В общем, вот и все, что биограф может сказать читателю, осталось упомянуть в заключение о том, что вынудило ее об этом написать. Несколько недель назад на Спринг-стрит, по пути домой из книжного магазина, где Патти купила книгу многообещающего молодого романиста, которую издала Джессика, она встретила высокого мужчину средних лет, который шагал навстречу, и узнала Ричарда Каца. Седые волосы были коротко подстрижены, очки придавали ему необычайную элегантность, пусть даже Ричард по-прежнему одевался как подросток эпохи конца семидесятых. Встретив Ричарда на Манхэттене, где невозможно затеряться в толпе, в отличие от Бруклина, Патти поняла, какой старой она, должно быть, кажется сама — воплощение блудной матери. Будь у нее возможность спрятаться, она бы так и поступила, чтобы избавить Ричарда от замешательства, а себя — от неприятных воспоминаний о том, что она — его отвергнутая игрушка. Но деваться было некуда, и Ричард с привычной наигранной любезностью после нескольких неловких фраз предложил пойти в бар.

В баре он выслушал новости с рассеянным вниманием занятого и преуспевающего человека. Он, кажется, наконец примирился со своим успехом: Ричард без смущения и извинений упомянул, что написал несколько авангардных вещиц для Бруклинской музыкальной академии, что его нынешняя подружка, известный продюсер документальных фильмов, которые так нравились Уолтеру, познакомила Ричарда со своими коллегами и что у него в разработке несколько крупных проектов. Патти ощутила легкий укол при мысли о том, как он доволен, и еще один — когда подумала о влиятельной подружке, прежде чем, как всегда, перевести разговор на Уолтера.

— Ты с ним не общаешься? — спросил Ричард.

— Нет. Как в сказке. Мы не разговаривали с того дня, как я уехала из Вашингтона. Ни слова за шесть лет. Я лишь слышу о нем от детей.

— Почему бы тебе не позвонить?

— Не могу, Ричард. Я упустила свой шанс шесть лет назад, и теперь, скорее всего, Уолтер хочет, чтобы его оставили в покое. Он живет в доме на озере и работает в Совете по охране природы. Если он захочет поговорить, то всегда может позвонить сам.

— Вероятно, он думает то же самое.

Патти покачала головой:

— Все понимают, что он страдал больше моего. Это было бы жестоко — считать, что он обязан мне позвонить. И потом, я уже сказала Джесси, что очень хочу его увидеть. Скорее всего, она передала мои слова отцу — девочка мечтает спасти положение. Значит, Уолтер по-прежнему сердится и ненавидит нас с тобой. И трудно его винить, ей-богу.

— По-моему, он все-таки немного виноват, — возразил Ричард. — Помнишь, как Уолтер объявил мне бойкот в колледже? Он не прав. Я всегда терпеть не мог эту сторону его натуры.

— Тогда, может быть, позвонишь первый?

— Нет. — Ричард рассмеялся. — Я все-таки сделал Уолтеру небольшой подарок — увидишь через пару месяцев, если не будешь торопить события. Небольшой дружеский привет из другого часового пояса. Но извиняться у меня никогда не хватало смелости. В отличие от тебя.

— Что?

Он помахал официантке, прося счет.

— Ты умеешь рассказывать, — сказал Ричард. — Вот и расскажи ему.

КЕНТЕРБРИДЖ-HA-ОЗЕРЕ

У домашней кошки, которую выпускают гулять, есть много способов умереть — ее могут разорвать койоты или раздавить машины, но когда Бобби, любимец семьи Гофбауэров, как-то раз в начале июня не вернулся домой, сколько бы его ни звали, ни осматривали Кентербридж-на-озере, не ходили вдоль дороги и не развешивали фотографии на деревьях, все пришли к выводу, что его убил Уолтер Берглунд.

Кентербридж-на-озере был новым поселком из двенадцати просторных домов в современном стиле на юго-западной стороне небольшого водоема, который теперь официально назывался озером Кентербридж. Хотя до города было довольно далеко, правительство охотно выделило денег на застройку, и возникновение поселка, заодно с расширением и мощением ведущих к нему дорог, моментально взбодрило застойную экономику округа Итаска. Низкие ссудные проценты позволили многочисленным пожилым людям из городов-близнецов и молодым местным семьям, в том числе Гофбауэрам, приобрести дом своей мечты. Когда они осенью 2007 года начали въезжать в новые жилища, поселок еще выглядел первобытно. Передние и задние дворы, поросшие травой, были сплошь в ухабах, там валялись огромные булыжники и торчали березы, не упавшие каким-то чудом; все, вместе взятое, напоминало наспех сделанную школьную модель террариума. Кошки новых жильцов немедленно принялись бродить по зарослям на примыкающем участке Берглунда, где жили птицы, и Уолтер, еще до того как заселили последний дом в Кентербридже, обошел всех соседей, представился и вежливо попросил следить за своими животными.

Уолтер был настоящим жителем Миннесоты, очень дружелюбным, но что-то в нем — то ли характерное подрагивание голоса, то ли седая щетина фанатика на щеках — покоробило кентербриджские семьи. Уолтер жил один в старом уединенном домике, и хотя приезжим, несомненно, было приятнее видеть на противоположном берегу озера его живописные владения, нежели Уолтеру — их голые дворы, никому не нравится ощущать себя разрушителем чужой идиллии. Некоторые из новоприбывших действительно задумались о том, сколько от них шуму, но в конце концов вспомнили, что они заплатили деньги и у них есть право тут находиться. Действительно, за землю они платили куда большие налоги, чем Уолтер, и у многих без того хватало проблем — платить по закладной или откладывать на образование детей. Когда Уолтер, явно не знавший таких забот, пришел, чтобы пожаловаться на кошек, соседи решили, что беспокойство о птицах — это верх снобизма. Линда Гофбауэр, евангелистка и самый красноречивый человек в поселке, особенно на него обиделась.

— Да, Бобби убивает птиц, ну и что? — сказала она.

— Дело в том, — ответил Уолтер, — что домашние кошки не являются коренными жителями Северной Америки, поэтому наши певчие птицы не успели выработать никакой защиты против них. Это нечестный бой.

— Кошки всегда охотятся на птиц, — возразила Линда. — Такова их натура.

— Да, но домашние кошки родом из Старого Света. Они не являются частью здешней природы. И не являлись бы, если бы люди их не привезли. В том-то и проблема.

— Честно говоря, — отвечала женщина, — главное для меня — чтобы мои дети научились заботиться о домашнем питомце и отвечать за него. Вы хотите сказать, что у них нет такого права?

— Конечно, есть, — ответил Уолтер. — Но вы ведь не выпускаете Бобби на улицу зимой. Я всего лишь прошу не выпускать его и летом — во имя местной экосистемы. Здесь живут и размножаются множество птиц, которые постепенно вымирают в Северной Америке. У этих птиц тоже есть потомство. Когда Бобби убивает птицу в июне или июле, у нее остается целый выводок птенцов, которые не выживут.

— Значит, пусть гнездятся где-нибудь в другом месте. Бобби любит бегать на воле. Нечестно держать его взаперти, когда погода хорошая.

— Ну да. Конечно. Я понимаю, что вы любите вашего кота. Если он не будет выходить за пределы двора — пусть себе гуляет. Но птицы освоили эту территорию задолго до того, как вы сюда приехали. И им никак не объяснишь, что тут неподходящее место для гнездования. Они будут, как раньше, прилетать сюда — и их снова и снова будут убивать. Самая большая проблема в том, что птицам уже не хватает места, потому что домов становится все больше и больше. Поэтому очень важно, чтобы мы бережно хранили эту прекрасную землю, на которой поселились.

— Прошу прощения, — сказала Линда, — но мои дети для меня важнее, чем птичье потомство. По-моему, я, в отличие от вас, не вдаюсь в крайности. Бог отдал этот мир человеку, и больше тут не о чем говорить.

— У меня тоже дети, и я вас понимаю, — ответил Уолтер. — Но речь всего лишь о том, чтобы не выпускать кота из дома. Почем вы знаете, что ему не нравится сидеть взаперти? Вы что, с ним разговариваете?

— Это же животное. Животные не наделены речью, в отличие от людей. Поэтому мы и знаем, что созданы по образу и подобию божьему.

— Да, так. Но сейчас речь о том, откуда вам известно, что Бобби любит бегать на воле.

— Все кошки это любят. Как и остальные живые существа. Когда становится тепло, Бобби подходит к двери и просится наружу. Не нужно с ним разговаривать, чтобы понять.

— Но если Бобби — всего лишь животное, а не человек, почему его потребности важнее потребностей певчих птиц?

— Потому что Бобби — часть нашей семьи. Дети любят его, и мы желаем ему блага. Будь у нас птичка, мы бы и ей желали блага. Но у нас не птичка, а кот.

— Что ж, спасибо, что выслушали, — сказал Уолтер. — Надеюсь, вы подумаете на досуге и, может быть, измените свое мнение.

Этот разговор весьма разозлил Линду. Уолтер не мог считаться настоящим соседом, он даже не входил в ассоциацию домовладельцев; то, что он водил японскую машину, на которую недавно наклеил стикер с надписью «Обама», с ее точки зрения, указывало на откровенное безбожие и бессердечие по отношению к честным труженикам наподобие Гофбауэров, которые изо всех сил стараются свести концы с концами и воспитать своих чад добрыми и заботливыми. Линда не пользовалась особой популярностью в Кентербридже, но ее опасались как человека, способного поднять шум из-за того, что сосед забыл запереть на ночь припаркованную машину, или кто-то нарушил условия договора ассоциации домовладельцев, или ее дети видели кого-то из соседских отпрысков с сигаретой за углом школы, или она обнаружила незначительный дефект в конструкции дома… После визита Уолтера Линда стала отзываться о нем не иначе как о чокнутом зеленом, который спросил у нее, разговаривает ли она со своим котом.

Несколько раз в течение лета жители Кентербриджа замечали у Уолтера гостей — красивую молодую пару, приезжавшую на новеньком черном «вольво». Мужчина был светловолосый, крепкого сложения, а его жена или подружка отличалась стройностью, как любая бездетная жительница большого города. Линда Гофбауэр заявила, что эти двое «задирают нос», но большинство обитателей Кентербриджа с облегчением смотрели на столь респектабельных гостей, поскольку до сих пор Уолтер, невзирая на всю свою вежливость, казался им чудаковатым отшельником. Некоторые из соседей постарше, склонные к долгим утренним прогулкам, осмелели настолько, что решились поболтать с Уолтером, когда встретили его в поселке. Они узнали, что гости — это его сын и сноха, у которых процветающий бизнес в Сент-Поле, и что еще одна, незамужняя, дочь живет в Нью-Йорке. Они пытались выведать семейное положение самого Уолтера, надеясь допытаться, разведен он или вдовец, но тот ловко уклонялся от подобных расспросов; тогда кто-то, знакомый с современными технологиями, вышел в интернет и обнаружил, что Линда Гофбауэр права и что Уолтер действительно псих и угроза для общества. Как оказалось, он основал какую-то радикальную группу охраны окружающей среды, прекратившую свое существование после смерти второго основателя, молодой женщины со странным именем, которая уж точно не была матерью детей Уолтера. Как только эти интригующие новости распространились по Кентербриджу, его вновь оставили в покое — не столько потому, что соседей обеспокоил его экстремизм, сколько потому, что теперь его отшельничество отдавало горем, таким сильным, что безопаснее было держаться подальше. Долгое горе, как и все формы безумия, кажется угрожающим, даже заразным.

В конце следующей зимы, когда начал таять снег, Уолтер снова появился в Кентербридже, на сей раз с коробкой ярких кошачьих нагрудников. Он заявил, что кошка в таком нагруднике может гулять на воле сколько угодно, лазать по деревьям и гоняться за бабочками, но эта штука помешает бросаться на птиц. Он сказал, что колокольчик на кошачьем ошейнике абсолютно бесполезен, и добавил, что приблизительное количество певчих птиц, ежедневно убиваемых кошками в США, равняется одному миллиону (то есть триста шестьдесят пять миллионов за год). Уолтер подчеркнул, что это весьма приблизительный подсчет, который не учитывает умерших от голода птенцов. Хотя он, кажется, не понимал, какая морока нацеплять на кошку яркий нагрудник всякий раз, когда она выходит на улицу, и как глупо она в нем будет выглядеть, пожилые жители Кентербриджа вежливо приняли подарок и пообещали им воспользоваться. Как только Уолтер оставил их в покое, нагрудники отправились в помойку. Лишь Линда Гофбауэр открыто отказалась от этого нововведения. Уолтер, в ее представлении был одним из тех либералов, которые раздают в школах презервативы, ратуют за запрет личного оружия и заставляют всех граждан носить карточку с идентификационным номером. Она поинтересовалась: что, неужели он — хозяин всех птиц на своем участке? А если нет, то какое ему дело, если Бобби нравится за ними охотиться? Уолтер ответил выдержкой из Договора о североамериканских перелетных птицах: закон-де воспрещает причинять вред птицам, пересекшим канадскую и мексиканскую границы. Линда безо всякого удовольствия подумала о новом президенте, который хотел передать национальный суверенитет в руки ООН, и как можно вежливее намекнула, что занята воспитанием детей и будет весьма обязана Уолтеру, если больше он не станет ее беспокоить.

С точки зрения дипломатии Уолтер неудачно выбрал время, чтобы раздавать кошачьи нагрудники. Страна переживала серьезный экономический спад, акции вылетали в трубу, и беспокойство о судьбе певчих птиц казалось просто неприличным. Даже пожилые пары из Кентербриджа страдали от кризиса — дефляция вынудила многих отменить ежегодную зимнюю поездку во Флориду или Аризону, — а две молодые семьи, Денты и Долберги, запоздали с внесением платежей по закладной, которые, как водится, не вовремя выросли, и, судя по всему, им предстояло лишиться жилья. Пока Тиган Долберг ожидала ответа от кредитных компаний, которые, казалось, еженедельно меняли телефоны и адреса, и от дешевых долговых консультантов, которые, как выяснялось, не были ни дешевыми, ни компетентными, ее долги достигли трех-четырех тысяч долларов, а друзья и соседи, которым она делала маникюр в импровизированном салоне на дому, продолжали приходить, не принося никакого дохода. Даже Линда Гофбауэр, хотя у ее мужа был надежный контракт на строительство дорог в округе Итаска, вынуждена была понизить планку и отправлять детей в школу на автобусе, вместо того чтобы возить их на машине. Беспокойство облаком окутало Кентербридж, наводнило каждый дом, где смотрели новости, слушали радио и выходили в интернет. В твиттере щебетания было порядком, но щебечущий и чирикающий мир природы, о котором, по заверению Уолтера, люди по-прежнему должны были заботиться, казался совершенно излишним бременем.

В следующий раз Уолтер дал о себе знать в сентябре: под покровом ночи он засыпал весь поселок листовками. Дома Дентов и Долбергов теперь стояли пустыми, с темными окнами, а оставшиеся обитатели Кентербриджа-на-озере однажды утром обнаружили у себя на крыльце письмо, начинавшееся вежливым обращением «Дорогие соседи». В нем перечислялись те же самые аргументы в защиту птиц, которые Уолтер излагал уже дважды. К письму прилагались четыре страницы фотографий, которые уж точно нельзя было назвать корректными. Уолтер, судя по всему, целое лето протоколировал гибель птиц у себя на участке. Картинок было более сорока, и под каждой значились название птицы и дата. Жители Кентербриджа, у которых не было кошек, обиделись, что их включили в этот список, а те, у кого кошки были, сочли оскорблением то, что, по мнению Уолтера, в смерти птиц на его участке были повинны их любимцы. Линда Гофбауэр особенно разозлилась из-за того, что листок мог попасть в руки ее детям, которые, несомненно, получили бы психологическую травму, увидев безголовых воробьев и выпотрошенные тушки. Она позвонила шерифу округа и намекнула, что Уолтер незаконно докучает порядочным людям. Шериф решил, что тот ни в чем не виноват, но согласился заглянуть к нему и предупредить. В результате Кентербридж неожиданно узнал, что Уолтер — профессиональный юрист, который осведомлен не только о своих правах, перечисленных в Первой поправке, но и о содержании договора кентербриджских домовладельцев, где сказано, что хозяева обязаны постоянно держать животных под контролем. Шериф посоветовал Линде выкинуть листовку и забыть о случившемся.

А потом снова настала зима, и соседские кошки сидели дома (даже Линда была вынуждена признать, что они вполне довольны затворничеством), а муж Линды лично проложил дорогу через Кентербридж таким образом, что Уолтеру приходилось после каждого нового снегопада целый час откапывать свою подъездную дорожку. Когда листва опала, соседи могли отчетливо видеть по ту сторону замерзшего озера маленький домик Берглунда, в окнах которого никогда не виднелось мерцание телевизора. Трудно было вообразить, чем Уолтер занимается там, в полном одиночестве, долгими зимними вечерами, не считая враждебных помыслов. На Рождество его дом стоял пустым неделю — видимо, он отправился погостить к родне в Сент-Пол, и это тоже нелегко было представить — что такой придурок может быть кем-то любим. Линда испытала особенное облегчение, когда каникулы закончились и «придурок» вновь вернулся в свое уединенное жилище; она снова могла предаваться незамутненной ненависти, не думая о том, что кто-то любит этого человека. Однажды вечером в феврале муж Линды сказал, что Уолтер пожаловался в суд округа на то, что ему нарочно перегородили подъездную дорожку, и Линде было очень приятно это слышать. Пусть знает, что его ненавидят.

Когда снег вновь растаял, деревья зазеленели, а Бобби опять начал гулять на улице и исчез, Линда почувствовала, что ей как будто растравили давнюю рану. Она немедленно догадалась, что в исчезновении кота повинен Уолтер, и ощутила глубокое удовлетворение при мысли о том, что он откликнулся на ненависть, дав ей новый повод и подлив свежего масла в огонь; что он согласился играть по ее правилам и стать местным козлом отпущения. Устроив поиски пропавшего любимца по всему поселку и изливая свою ярость соседям, Линда втайне наслаждалась их гневом и с удовольствием подстрекала окружающих возненавидеть Уолтера. Она, конечно, любила Бобби, но понимала, что грешно поклоняться животному. Грех, который она так ненавидела, был воплощен в Уолтере. Как только стало ясно, что Бобби не вернется, Линда повезла детей в местный приют для животных и позволила выбрать трех новых кошек; как только они вернулись домой, она лично выпустила животных из коробок и погнала в направлении участка Уолтера.

Уолтер никогда не любил кошек. Они казались ему социопатами животного мира, необходимым злом, тварями, которых сначала приручили, чтобы контролировать численность грызунов, а затем принялись обожествлять, точь-в-точь как в некоторых неблагополучных странах поклоняются военным, салютуя убийцам в форме. Точно так же владельцы кошек гладят мягкий мех своих питомцев и прощают им царапины и укусы. Он видел в кошках лишь самодовольство, равнодушие и эгоизм; достаточно подразнить кошку игрушечным мышонком, чтобы понять, каковы ее истинные стремления. Впрочем, пока Уолтер не поселился на озере, ему приходилось сталкиваться с иными, более серьезными проблемами. И лишь теперь, когда жестокие кошки сеяли хаос и разрушение на землях, которыми он управлял от имени Совета по охране природы, когда ущерб, нанесенный озеру новым поселком, усугубился уроном от разгуливающих на свободе домашних животных, давнее предубеждение Уолтера против кошек превратилось в ослепляющее, непреходящее негодование, в котором все мужчины рода Берглундов так нуждались, чтобы придать содержание и смысл своей жизни. Негодование последних двух лет (он страдал, видя бензопилы, бульдозеры, кувалды и эрозию почвы) теперь минуло, и Уолтер искал новый объект.

Некоторые кошки ленивы или просто не умеют убивать, но белоногий Бобби был не из таких. Ему хватало ума, чтобы убираться домой с наступлением сумерек, чтобы не стать жертвой енота или койота, но каждое утро весной и летом он вновь бодро бежал по южному берегу озера на участок Уолтера — свои охотничьи угодья. Воробьи, тауи, дрозды, желтогорлые певуны, синешейки, щеглы, крапивники… Бобби никого не обделял вниманием. Ему не надоедало убивать, и вдобавок в силу врожденной неверности и неблагодарности он никогда не относил добычу владельцам. Он ловил птицу, играл с ней и потрошил, потом частично съедал, но чаще всего просто бросал тушку. Заросли возле дома Уолтера и прибрежный лесок были особенно притягательны для птиц — и для Бобби. Уолтер держал под рукой запас камней, чтобы кидать в кота, а однажды, устроив засаду, окатил Бобби водой из садового шланга, но вскоре тот приучился таиться в зарослях, пока Уолтер не уходил на работу. Некоторые из участков, которыми Уолтер управлял от имени Совета по охране природы, находились достаточно далеко, и порой он не ночевал дома несколько дней — и почти всегда, возвращаясь, обнаруживал свежий трупик на берегу. Он, возможно, смирился бы, если бы это происходило лишь на его участке, но Уолтер знал, что птицы гибнут повсюду, и приходил в ярость.

Тем не менее он был слишком добросердечен и законопослушен, чтобы убить чужое животное. Он подумывал, не пригласить ли Митча, но вспомнил о послужном списке брата и передумал. Вдобавок Уолтер понимал, что Линда Гофбауэр просто-напросто возьмет новую кошку. Когда два года дипломатических разговоров и просветительских усилий ни к чему не привели и когда муж Линды в очередной раз завалил снегом его подъездную дорожку, Уолтер решил, что Бобби должен наконец лично ответить за преступления, пусть даже он — всего лишь один из семидесяти пяти миллионов американских котов. Уолтер купил капкан, снабженный подробной инструкцией, у одного из знакомых подрядчиков, который вел безнадежную войну с дикими кошками на своем участке, и однажды в мае перед рассветом установил ловушку, наживив ее беконом и куриной печенкой, на тропинке, по которой Бобби обычно проникал на участок. Он знал, что у него есть только один шанс. Через два часа его ушей достигли пронзительные вопли, и вскоре Уолтер сунул в багажник дергающийся и воняющий кошачьим калом мешок. Линда Гофбауэр не надевала на кота ошейник, видимо, полагая это незаконным ограничением драгоценной свободы, и Уолтер после трехчасового путешествия сдал Бобби в кошачий приют в Миннеаполисе, где его должны были либо усыпить, либо отдать какой-нибудь городской семье, которая точно будет держать питомца взаперти.

Однако по пути из Миннеаполиса его накрыла неожиданная депрессия, ощущение потери, грусти, пустоты — как будто они с Бобби были некоторым образом связаны друг с другом, и даже столь ужасная связь казалась лучше, чем ее отсутствие. Невольно Уолтер вообразил вонючую клетку, в которой теперь предстояло обитать коту. Он, конечно, сомневался, что Бобби будет сильно скучать по Гофбауэрам — кошки не привязываются к людям, — но тем не менее в нынешнем положении кота было нечто, достойное жалости.

В течение вот уже почти шести лет Уолтер жил один и пытался с этим справляться. Местный филиал Совета по охране природы, который он некогда возглавлял и от которого теперь его тошнило, поскольку этот Совет заигрывал с владельцами фирм и миллионерами, удовлетворил желание Уолтера и позволил ему работать в качестве управляющего, а зимой — в качестве помощника по самым утомительным и занудным административным делам. Уолтер не то чтобы безупречно справлялся с обязанностями менеджера, но не причинял и вреда, и те дни, когда он в одиночестве бродил среди сосен и осоки, были воистину благословенными. Еще он писал заявки на гранты, делал обзоры литературы о популяциях диких животных, агитировал по телефону за новый налог с продаж в пользу местного фонда охраны природы — то есть жил вполне приемлемой жизнью. Вечерами Уолтер готовил простой ужин — выбирая один из пяти вариантов, — а потом, поскольку он больше не мог читать романы, слушать музыку или делать хоть что-нибудь, связанное с человеческими чувствами, играл на компьютере в шахматы или в покер, а иногда смотрел порнографическое видео, которое тоже не имело к чувствам никакого отношения. В такие времена он чувствовал себя больным старым извращенцем, который живет в лесу, и исправно отключал телефон — ведь Джессика могла позвонить и спросить, как дела. С Джоуи Уолтер оставался самим собой, потому что Джоуи был мужчиной и вдобавок Берглундом, слишком бесстрастным и тактичным для того, чтобы вмешиваться. Хотя с Конни было сложнее — в ее голосе всегда звучали страсть и невинный флирт, — Уолтеру с легкостью удавалось перевести разговор на нее саму и на Джоуи, потому что она была так счастлива. Но разговоры с Джессикой стали настоящим испытанием. Ее голос все больше напоминал голос Патти, и к концу беседы Уолтер обычно покрывался потом от тщетных попыток говорить исключительно о жизни дочери, ну или, на худой конец, о своей работе. После аварии, которая положила конец всему, Джессика приехала утешать отца в его горе. Отчасти она надеялась, что ему станет лучше, но когда осознала, что улучшения не будет и что Уолтер не испытывает к тому ни малейшего желания, то очень рассердилась. Потребовалось несколько нелегких лет, исполненных холодности и суровости, чтобы дочь оставила его в покое и занялась своими делами. Теперь каждый раз, когда в разговоре возникала пауза, Уолтер чувствовал, что она задумалась, не возобновить ли терапевтическую атаку, и мучительно изобретал новые сюжетные ходы неделю за неделей, чтобы ее избежать.

Когда наконец он вернулся домой из миннеаполисской командировки, после плодотворного трехдневного визита в крупный заповедник в округе Белтрами, то обнаружил на стволе березы в начале подъездной дорожки листок, гласивший «Я потерялся. Меня зовут Бобби, и моя семья скучает по мне». Черная мордочка Бобби плохо получилась на ксерокопии, бледные кошачьи глаза казались призрачными, но Уолтер неожиданно понял, отчего люди считают обладателя этой мордочки достойным любви и защиты. Он не жалел, что спас экосистему от угрозы и таким образом сохранил множество птичьих жизней, но уязвимость маленького животного заставила его задуматься о главном изъяне собственного характера — о том, что он способен жалеть даже тех, кого ненавидит сильнее всего. Уолтер пошел к дому, стараясь наслаждаться недолгим покоем, осенившим его владения, тем, что больше не нужно беспокоиться из-за Бобби, вечерним светом, белогрудыми воробьями, которые распевали гимны в честь Канады… но у него возникло ощущение, что за четыре дня отсутствия он состарился на много лет.

В тот же вечер, когда Уолтер жарил яичницу и тосты, ему позвонила Джессика. Возможно, она это сделала намеренно, а может быть, услышала в голосе отца непривычную потерю решительности, но, как только они обсудили скудные новости в ее жизни и Уолтер сделал долгую паузу, дочь осмелела и предприняла очередную попытку.

— Я недавно видела маму, — произнесла она. — И она сказала кое-что интересное. Думаю, тебе захочется услышать. Ты не против?

— Против, — жестко ответил Уолтер.

— Можно спросить почему?

С улицы, в синих сумерках, через открытое кухонное окно донесся далекий детский крик: «Бобби!»

— Послушай, — сказал Уолтер. — Вы с ней общаетесь, и я не возражаю. Мне было бы жаль, если б вы утратили связь, — я хочу, чтоб у тебя были и отец и мать. Но если бы мне хотелось узнать, как у нее дела, я бы сам позвонил. Тебе нет нужды работать гонцом.

— Но я не против.

— Зато я против. Послания от Патти меня не интересуют.

— Но это хорошее послание.

— Мне плевать, какое оно.

— Тогда можно спросить, почему ты до сих пор не развелся, если не хочешь иметь с ней ничего общего? Пока вы остаетесь мужем и женой, ты вроде как подаешь маме надежду.

К детскому голосу присоединился второй, и оба хором принялись звать Бобби. Уолтер закрыл окно.

— Я не хочу слышать о ней.

— Ладно, папа, но по крайней мере ответь на вопрос. Почему ты не развелся?

— Сейчас я просто не желаю об этом думать.

— Прошло уже шесть лет! Разве не пора задуматься? Хотя бы справедливости ради?

— Если Патти хочет развода, пусть напишет. Или попросит адвоката.

— Но я спрашиваю, почему лично ты не хочешь развода.

— Потому что неизбежно всплывут неприятные вещи. У меня есть право не делать то, чего я не хочу.

— Но чего ты боишься?

— Боли. С меня достаточно. Я ее чувствую до сих пор.

— Знаю, папа. Но Лалиты нет. Она шесть лет как умерла.

Уолтер замотал головой, как будто в лицо ему плеснули кислотой.

— Я не желаю об этом думать. Всего лишь хочу каждое утро выходить из дому и видеть птиц, которые не имеют к прошлому никакого отношения. Птиц, у которых своя жизнь и свои проблемы. Я хочу что-нибудь для них сделать. Они — единственные существа, которые доставляют мне радость. Не считая тебя и Джоуи. Вот и все, что я могу сказать, и больше не спрашивай об этом.

— Ты не думал сходить к психотерапевту? Не пора ли наконец сделать шаг вперед? Не такой уж ты старый!

— Я ничего не хочу менять, — сказал Уолтер. — Да, по утрам у меня бывает несколько неприятных минут, но потом я иду и до изнеможения занимаюсь делом. Если я работаю допоздна, то быстро засыпаю. К психотерапевту ходят, если хотят что-нибудь изменить. Но мне нечего будет ему сказать.

— Ты ведь любил маму, не так ли?

— Не знаю. Не помню. Помню лишь то, что случилось после ее ухода.

— Надо сказать, она стала такой приятной женщиной. Очень сильно изменилась по сравнению с тем, что было раньше. Настоящая идеальная мать, как бы невероятно это ни звучало.

— Я уже сказал, что рад за тебя. Хорошо, что вы не перестали общаться.

— Но ты предпочтешь держаться в стороне?

— Послушай, Джессика… я знаю, чего тебе хочется. Ты мечтаешь о счастливом финале. Но я не могу передумать только потому, что ты об этом мечтаешь.

— То есть ты до сих пор ненавидишь маму.

— Она сделала свой выбор. Больше я ничего не могу сказать.

— Прости, папа, но это адски нечестно. Именно ты первым сделал выбор. Она не хотела от тебя уходить.

— Так она сама говорит, да? Вы встречаетесь каждую неделю, и она вдалбливает тебе свою версию событий, которая, несомненно, очень лестна для нее. Но ты не жила с мамой последние пять лет, до того как она ушла. Это был сущий кошмар, и я полюбил другую. Я вовсе не намерен был изменять, и конечно, тебе не нравится то, что я сделал. Но это случилось лишь потому, что с твоей матерью стало невозможно жить.

— Тогда нужно было развестись. По крайней мере, ты обязан оказать ей услугу — после стольких лет брака. Если она оказалась достаточно хороша, чтобы благополучно прожить с ней много лет, разве теперь нельзя проявить к маме уважение и честно развестись?

— Мы не так уж благополучно жили, Джессика. Она постоянно лгала, и я сомневаюсь, что многим ей обязан. Как я уже сказал, если она хочет развода, я не лишу ее такой возможности.

— Она не хочет развода! Она хочет вернуться!

— Я ни минуты не желаю быть с нею рядом. Это слишком больно.

— Может быть, тебе так больно, потому что ты до сих пор ее любишь?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, Джессика. Если тебя волнуют мои чувства, не поднимай эту тему. Я не хочу вздрагивать от страха каждый раз, когда ты звонишь.

Он долго сидел, закрыв лицо руками, ужин стоял нетронутым, а дом медленно погружался в темноту, и земной весенний мир уступал место небесному, более абстрактному: розовые завитки стратосферы, ледяной холод космоса, первые звезды. Вот какой стала жизнь Уолтера — он оттолкнул Джессику и скучал по ней с той самой секунды, когда она ушла. Он решил было наутро вернуться в Миннеаполис, забрать кота и вернуть детям, которые его искали, но потом понял, что способен на это не больше, чем на то, чтобы позвонить Джессике и извиниться. Что сделано, то сделано. Что кончено, то кончено. Шесть лет назад в округе Минго, в Западной Вирджинии, отвратительным пасмурным утром он позвонил родителям Лалиты и спросил, можно ли ему увидеть тело их дочери. Ее родители были бесстрастные странные люди, инженеры, которые говорили с сильным акцентом. Отец стоял с сухими глазами, но мать то и дело громко и безо всякой видимой причины срывалась на пронзительный, чужой плач, который звучал как песня и казался до странности торжественным и безличным, словно скорбь по идее. Уолтер вошел в морг один, ни о чем не думая. Его любовь лежала под простыней, на носилках, очень высоко — слишком высоко, чтобы опуститься на колени рядом с ней. Волосы у Лалиты оставались шелковистыми, черными, густыми, но с челюстью было что-то не так, ее исковеркал жестокий удар, а лоб, когда Уолтер поцеловал его, показался невероятно холодным — тело молодой девушки не должно быть настолько ледяным. Этот холод проник в Уолтера через губы и не покинул его. Что кончено, то кончено. Радость жизни умерла, и больше ни в чем не было смысла. Общаться с женой, как настаивала Джессика, значило позабыть о последних моментах, проведенных с Лалитой, и Уолтер имел право этого не делать. В несправедливом мире он имел право быть несправедливым к жене — и право сделать так, чтобы маленькие Гофбауэры тщетно звали своего кота, поскольку ни в чем больше не было смысла.

Черпая силу в отрицании — достаточно сил, чтобы вставать поутру с постели, долго работать, долго ездить по дорогам, забитым туристами и жителями пригородов, — Уолтер пережил еще одно лето, самое одинокое в его жизни. Он сказал Джоуи и Конни, не вполне погрешив против истины, что слишком занят для визитов, и перестал воевать с кошками, которые продолжали охотиться на участке, — у него недостало бы сил для драмы наподобие той, что он пережил с Бобби. В августе Уолтер получил толстый конверт от жены, нечто вроде рукописи, которая, видимо, имела отношение к «посланию», о котором говорила Джессика, и сунул ее, не открывая, в шкаф, где лежали старые налоговые декларации, банковские счета и завещание, в которое он так и не внес никаких изменений. Через три недели он получил компакт-диск с подписью «Кац» и обратным адресом в Джерси-Сити и спрятал в тот же самый ящик. Эти две посылки, а также заголовки газет, которые он неизбежно замечал, когда отправлялся за покупками в Фен-Сити (новый кризис в Америке и за границей, новые лживые демагоги из правого крыла, новые экологические проблемы, приближающие катастрофическую развязку), наводили Уолтера на мысль, что мир берет его в кольцо, требуя внимания. Но пока он оставался один в лесу, он мог хранить верность своему отрицанию. Он происходил из давнего рода профессиональных отрицателей — так уж он был создан. Казалось, что ничего не осталось от Лалиты, она пропала точно так же, как пропадают мертвые птицы — они ведь невозможно легкие, и, как только маленькое сердечко перестает биться, птица превращается в комочек пуха, который запросто разносит ветром. Но это лишь заставляло Уолтера крепче держаться за те немногие воспоминания о девушке, которые еще оставались.

Именно поэтому октябрьским утром, когда внешний мир наконец подступил вплотную — в виде нового седана, припаркованного на дорожке, на заросшем травой пятачке, где у Бренды и Митча некогда стояла лодка, — он даже не остановился, чтобы посмотреть, кто приехал. Уолтер торопился в Дулут, на заседание Совета по охране природы. Он лишь слегка притормозил и увидел, что переднее сиденье откинуто назад — видимо, водитель спал. У него были причины надеяться, что чужак уедет к тому времени, когда он вернется, потому что иначе, несомненно, гость бы постучал. Но машина осталась стоять на месте: от нее отразился свет фар, когда Уолтер вернулся в восемь часов вечера.

Он вышел, заглянул в окно седана и увидел, что автомобиль пуст, а водительское сиденье возвращено в нормальное положение. На улице было холодно, в воздухе пахло снегом; со стороны Кентербриджа доносился слабый гул человеческих голосов. Уолтер вернулся в машину и подъехал к дому — там на ступеньке крыльца сидела женщина. Патти. В синих джинсах и тонком вельветовом пиджаке. Колени подтянуты к груди, чтобы согреться, подбородок опущен.

Уолтер закрыл дверцу и долго ждал — двадцать или тридцать минут, — чтобы она встала и заговорила, если Патти приехала ради этого. Но она не двигалась, и наконец Уолтер, набравшись смелости, отошел от машины и зашагал к дому. Он ненадолго задержался на пороге, всего в шаге от Патти, давая ей шанс начать. Но она по-прежнему сидела с опущенной головой. Его собственное нежелание говорить показалось столь детским, что он не удержал улыбки. Но эта улыбка была опасной уступкой, и Уолтер немедленно ее подавил, укрепившись духом, вошел в дом и закрыл дверь.

Впрочем, силы были не бесконечны. Он ждал в темноте, у двери, еще долго — может быть, целый час, в надежде услышать, когда Патти пошевелится. Уолтер старался не пропустить легчайшего стука в дверь, но вместо этого мысленно услышал Джессику, которая требовала от отца честности — он по меньшей мере обязан был из вежливости попросить Патти уйти. После шести лет молчания Уолтер ощутил, что даже одно слово все перечеркнет, положив конец его отрицанию, конец всему, что он хотел доказать.

Наконец, словно очнувшись от полусна, он включил свет, выпил стакан воды и подошел к шкафу — это был своего рода компромисс. Он мог по крайней мере узнать, что мир желал ему сказать. Сначала Уолтер открыл посылку из Джерси. Записки не было — только компакт-диск в водонепроницаемой полиэтиленовой оболочке с северным пейзажем на обложке. Название гласило «Песни для Уолтера».

Уолтер ощутил острую боль, свою собственную, как чью-то чужую. Сукин сын, это нечестно. Он трясущимися руками перевернул диск и просмотрел список песен. Первая называлась «Два ребенка — хорошо, ни одного — лучше».

— Господи, ну и негодяй, — сказал он, улыбаясь и всхлипывая. — Это же нечестно, подлец такой.

Поплакав немного над несправедливостью мира и над тем, что Ричард оказался не таким уж бессердечным, Уолтер сунул диск обратно в коробку и открыл конверт, присланный Патти. В нем лежала рукопись, и он прочел один лишь небольшой абзац, а потом бросился к двери, распахнул ее и затряс листами перед женой.

— Я не желаю! — заорал он. — Не хочу читать! Забирай это, садись в машину и согрейся, потому что здесь холодно!

Она и в самом деле дрожала, но как будто окостенела в позе эмбриона и даже не посмотрела на то, что у Уолтера в руках. Патти лишь опустила голову, как будто ее били.

— Полезай в машину! Согрейся! Я не просил тебя приезжать.

То ли ее сильнее затрясло от холода, то ли Патти действительно слегка качнула головой.

— Обещаю, что позвоню, — продолжал Уолтер. — Обещаю, мы поговорим по телефону, если ты сейчас залезешь в машину и согреешься.

— Нет, — тихонько сказала она.

— Как хочешь! Тогда мерзни!

Он захлопнул дверь, пробежал через весь дом и выскочил черным ходом, к озеру. Уолтер вознамерился хорошенько продрогнуть, раз уж Патти была настроена торчать на крыльце. Он все еще держал в руке рукопись. По ту сторону озера виднелись яркие огоньки Кентербриджа — на огромных телеэкранах мелькало все то, что, по мнению внешнего мира, происходило сегодня на Земле. Люди сидели в нагретых комнатах, угольные электростанции нагнетали тепло, но Арктика продолжала сковывать холодом хвойные леса в октябре. Уолтер никогда толком не знал, как жить, а сейчас его знания как будто сократились до нуля. Но, когда мороз перестал быть бодрящим и начал пробирать до костей, Уолтер начал беспокоиться о Патти. Стуча зубами, он вернулся, обошел дом и обнаружил, что она лежит, свернувшись клубочком, на траве. Патти перестала дрожать — зловещий признак.

— Ну ладно, — сказал он, опускаясь на колени. — Не надо так, а? Пойдем внутрь.

Она слегка шевельнулась. Мышцы у нее не гнулись, под пиджаком как будто был лед. Уолтер попытался поставить ее на ноги, но не смог, поэтому пришлось внести ее в дом, положить на кушетку и накрыть одеялами.

— Очень глупо, — заметил он, ставя чайник. — От этого можно умереть, Патти. И вовсе не обязательно температура должна быть ниже нуля — достаточно лишь посидеть на улице подольше. Сколько лет ты прожила в Миннесоте? Неужели ты ничему не научилась? Черт возьми, как глупо с твоей стороны.

Он включил отопление, принес Патти кружку с кипятком и заставил сесть и сделать глоток, но ту стошнило прямо на кушетку. Когда Уолтер снова попытался ее попоить, Патти покачала головой и слабо забормотала в знак протеста. Пальцы были ледяными, плечи и руки так и не согрелись.

— Черт возьми, Патти, как глупо. О чем ты думала? Это самая большая глупость в твоей жизни.

Она заснула, пока он раздевал ее, и пришла в себя, лишь когда Уолтер, стащив с нее пиджак, пытался снять брюки. Он лег рядом с Патти в одних трусах, навалив сверху груду одеял.

— Не спи, — сказал он, прижимаясь к мраморно-холодному телу жены. — Верхом идиотизма сейчас будет потерять сознание. Слышишь?

— М-м… — отозвалась она.

Уолтер обнял Патти и слегка помассировал, не переставая ругаться и проклинать то положение, в которое она его поставила. В течение долгого времени она не могла согреться, упорно засыпала и с трудом приходила в себя, но наконец в голове у нее что-то щелкнуло, и она начала дрожать и цепляться за него. Он продолжал обнимать ее и растирать, и наконец внезапно Патти широко распахнула глаза.

Она смотрела не моргая, и в глазах было нечто мертвое, очень далекое. Казалось, она смотрит ему в душу и даже дальше, в холодное пространство будущего, когда оба они умрут и уйдут в ничто, туда, куда уже ушли Лалита и его родители, и в то же самое время Патти смотрела Уолтеру прямо в глаза, и он чувствовал, что с каждой минутой ей становится все теплее. Тогда он перестал смотреть ей в лицо и тоже начал смотреть в глаза — пока не стало слишком поздно, пока не успела оборваться связь между жизнью и тем, что после жизни. Уолтер хотел, чтобы Патти увидела его злобу, его ненависть, которая не давала ему покоя в течение двух тысяч одиноких ночей. Оба соприкасались с пустотой, в которой все, что они когда-либо сказали или сделали, вся боль, какую когда-либо причинили друг другу, всякая радость, которую разделили, весило меньше птичьего перышка.

— Это я, — сказала она. — Просто я.

— Знаю, — ответил Уолтер и поцеловал ее.

Почти в самом конце списка вероятных вариантов было то, что жителям Кентербриджа-на-озере будет жаль проститься с Уолтером. Никто, и уж меньше всех Линда Гофбауэр, не мог предвидеть тот декабрьский воскресный вечер, когда Патти, жена Уолтера, прикатила в поселок и начала звонить в двери, знакомиться с соседями и раздавать коробки с домашним рождественским печеньем. Линда оказалась в неловком положении, потому что не сумела усмотреть в Патти ничего откровенно отталкивающего — и потому что невозможно было отказаться от традиционного подарка. Любопытство и ничто иное заставило ее пригласить Патти в дом; прежде чем Линда успела опомниться, гостья уже стояла на коленях на полу, гладила кошек и спрашивала, как их зовут. Она была настолько же по-человечески теплой, насколько ее муж — холодным. Когда Линда спросила, отчего они раньше не виделись, Патти звонко рассмеялась: «Мы с Уолтером решили немного отдохнуть друг от друга…» Странная, но довольно ловкая формулировка, в которой трудно было увидеть что-нибудь явно предосудительное. Патти пробыла в гостях достаточно долго, чтобы успеть восхититься домом и видом на заснеженное озеро. Уходя, она пригласила Линду и ее родных в гости на Новый год.

Линде не особенно хотелось входить в дом человека, который убил Бобби, но, когда она узнала, что остальные жители Кентербриджа получили такое же приглашение, она уступила любопытству и чувству христианского смирения. Честно говоря, она не пользовалась особой любовью в поселке. Хотя у нее были преданные друзья и союзники из числа прихожан, Линда твердо верила, что все соседи обязаны быть заодно; приобретя трех новых кошек вместо Бобби (некоторые искренне полагали, что он умер естественной смертью), она перегнула палку — возникло ощущение, что она мстит. Тем не менее она, оставив мужа и детей дома, поехала к Берглундам одна в назначенный день — и была просто потрясена гостеприимством Патти. Та познакомила ее с дочерью и сыном, а потом, буквально не отходя от Линды, отвела к озеру и показала издалека дом Гофбауэров. До Линды дошло, что рядом с ней настоящий профи, который умеет завоевывать умы и сердца; и действительно, меньше чем через месяц Патти очаровала даже тех соседей, которые устояли перед Линдой и оставляли ее стоять на крыльце, когда она приходила с очередной жалобой. Линда несколько раз пыталась уколоть Патти в надежде, что та не выдержит и обнаружит свою истинную натуру. Так, она поинтересовалась, как Патти относится к защите птиц («Никак, но я люблю Уолтера, а потому смирилась»), а также намерена ли она посещать какую-нибудь местную церковь («Очень хорошо, что здесь их так много и можно выбрать»), после чего сделала вывод, что новая соседка — слишком опасный противник для того, чтобы очертя голову бросаться в схватку. Как бы желая окончательно поставить точку, Патти устроила роскошный фуршет, и Линда с почти приятным чувством собственного поражения нагрузила свою тарелку с горкой.

— Линда, — сказал Уолтер, приблизившись к ней, когда гостья подошла за добавкой. — Спасибо, что пришли.

— Очень мило со стороны вашей жены пригласить меня.

С возвращением супруги Уолтер вновь начал регулярно бриться, и лицо у него было ярко-розовым.

— Послушайте, — сказал он, — мне страшно жаль, что ваш кот пропал.

— Правда? А я думала, вы ненавидели Бобби.

— Да, ненавидел. Он убивал птиц десятками. Но я знаю, что вы его любили. Потерять домашнего питомца очень грустно.

— Теперь у нас их три.

Он спокойно кивнул.

— Постарайтесь не выпускать их за калитку, если сможете. Дома им будет спокойнее.

— Это что, угроза?

— Нет, — ответил Уолтер. — Но наш мир чересчур опасен для маленьких животных. Принести вам что-нибудь еще выпить?

Всем стало ясно в тот день — и еще яснее в последующие месяцы, — что Патти оказала огромное облагораживающее влияние на самого Уолтера. Вместо того чтобы сердито катить по поселку на машине, он теперь притормаживал, опускал стекло и здоровался. По выходным он приводил Патти на маленький каток, где соседские ребятишки играли в хоккей, и учил ее кататься на коньках — она освоила эту премудрость в очень короткий срок. Когда ненадолго наступала оттепель, Берглунды отправлялись на долгую уединенную прогулку и иногда доходили пешком почти до Фен-Сити, а когда в апреле потеплело окончательно, Уолтер снова прошел по Кентербриджу, но на сей раз не затем, чтобы предупредить насчет кошек. Он пригласил соседей на познавательные экскурсии в мае и июне — там желающие могли познакомиться с местной природой и вблизи понаблюдать за удивительными формами жизни, которыми были полны здешние леса. К тому моменту Линда Гофбауэр окончательно перестала сопротивляться Патти и добровольно признала, что та умеет командовать мужем. Соседям понравилась эта перемена в Линде, и они стали относиться к ней чуть теплее.

Потому-то жители Кентербриджа неожиданно загрустили, когда в середине лета узнали, что Берглунды, успевшие уже устроить несколько пикников и получить массу ответных приглашений, переезжают в Нью-Йорк в конце августа. Патти объяснила, что ей не хочется бросать работу в школе и что ее мать, сестры, брат, дочь и лучший друг Уолтера также живут в Нью-Йорке или его окрестностях. И потом, ничто не длится вечно, пусть даже дом на озере так много значит для них обоих. Когда Патти спросили, будут ли они приезжать в отпуск, та слегка помрачнела и сказала, что у Уолтера другие планы. Он передал свой участок местному земельному тресту под устройство птичьего заповедника.

Через несколько дней после отъезда Берглундов (Уолтер сигналил, а Патти махала, прощаясь с соседями) приехали представители компании и воздвигли вокруг участка высокий, непроницаемый для кошек забор. Пользуясь отсутствием Патти, Линда Гофбауэр рискнула заявить, что он просто безобразен. Вскоре рабочие вынесли всю мебель из маленького домика Берглундов, оставив голые стены, — теперь там могли гнездиться совы или ласточки. До сего дня свободный доступ на участок дозволен только птицам и жителям Кентербриджа-на-озере — они проходят через калитку с цифровым замком, код которого им известен. На калитке висит керамическая табличка с фотографией красивой темнокожей девушки, в честь которой назван этот маленький заповедник.

Слова благодарности

За помощь, оказанную во время работы над книгой, автор особенно благодарен Кэти Четкович, Элизабет Робинсон, Джоэлу Бейкеру, Кэму и Бонни Блоджетт, Скотту Чеширу, Роланду Комстоку, Нику Фаулеру, Саре Грэм, Чарли Герловичу, Тому Хьельму, Лизе Леонард, Дэвиду Минсу, Джорджу Пэкеру, Дианне Шемек, Брайану Смиту и Дэвиду Уоллесу; а также Американской академии в Берлине и Кауэлл-колледжу (Калифорнийский университет в Санта-Крусе).

О романе

Его персонажи так осязаемы, а их внутренняя жизнь прописана до таких мельчайших когнитивных частиц, что они преодолевают границу, отделяющую искусство от реальности, и трогают нас так же, как друзья, соседи, одноклассники и любовники.

New York Magazine

История Уолтера и Патти Берглунд отражает опыт целого поколения американцев, которое пережило 11 сентября, вторжение в Ирак, экономический кризис — и выбрало президентом Барака Обаму. В романе, блистательно воскрешающем стиль большой прозы XIX века, Джонатан Франзен размышляет о том, возможна ли свобода выбора, знаем ли мы, к чему стремимся, когда хотим свободы, и о том, как легко мы жертвуем своими близкими ради ее призрака.

Это рассказ о семье, воюющей с самой собой, и блестящий разбор разочарований современной Америки. Но если в «Поправках» автор получал удовольствие от злоключений своих героев, к героям «Свободы» он относится с нескрываемой нежностью, хоть и посмеивается над ними. Причина восхищаться Франзеном не в том, что он делает что-то новое, — нет, он продолжает старое, то, что уже давно считали мертвым, и делает это блестяще.

The Telegraph

Глубокий и вдумчивый взгляд писателя проливает новый свет на мир, который, как нам казалось, мы хорошо знали.

The NY Times Book Review

Примечания

1

Перевод Т. Щепкиной-Куперник. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

«Миннесота майнинг энд мэньюфэкчеринг» — инновационная компания, занимающаяся производством товаров для медицины и многих других отраслей.

3

Классическая детская книга Маргарет Уайз Браун, которую вот уже пятьдесят лет читают детям перед сном.

4

Булгур — разновидность пшеничной крупы.

5

Города-близнецы — Миннеаполис и Сент-Пол, два крупнейших города штата Миннесота. Они расположены так близко друг к другу, что постепенно фактически слились в единое целое, юридически оставаясь независимыми муниципальными образованиями. Миннеаполис стоит на правом берегу реки реки Миссисипи, а Сент-Пол — на левом.

6

Джеймс Шибель — американский политик-демократ, в 1990–1994 годах — мэр Сент-Пола.

7

Гаррисон Кейлор — голливудский актер.

8

Кирби Пакетт — центральный принимающий игрок из Главной бейсбольной лиги.

9

Уникальна (лат.).

10

Тедди — Эдвард (Тедди) Кеннеди, младший брат убитых Джона и Роберта Кеннеди. В 1972 году его убеждали выставить свою кандидатуру на президентских выборах, но он отказался из страха повторить судьбу братьев. В 1980 году сам попытался выдвинуть свою кандидатуру в президенты, но безуспешно.

11

Луиза Мэй Олкотт (1832–1888) — американская писательница, автор романа «Маленькие женщины» (1868).

12

Проводится в Нью-Йорке во второе воскресенье июня. Главное событие праздника — парад нью-йоркских жителей пуэрториканского происхождения, во время которого происходят непременные драки с представителями других общин.

13

Старинная юридическая формула. Суд присяжных вырос из требования: «Судите меня судом равных мне по положению». Дворян могли судить только дворяне, купцов — купцы, крестьян — крестьяне. В неявной форме от этого принципа стараются не уходить слишком далеко и в наши дни.

14

«Ром ударил мне в голову» (исп.).

15

Три войны — Вторая мировая, корейская и вьетнамская.

16

Бьерн Борг — шведский теннисист, в 1977–1980 годах — первая ракетка мира.

17

Нэнси Дрю — неизменно восемнадцатилетняя девушка-детектив, героиня 350 книг, выходивших в 1930–2003 годах, и многих экранизаций.

18

Комедийный сериал «Мэри Тайлер Мур» повествовал о жизни успешной незамужней женщины, предпочитающей карьеру личной жизни, и пользовался огромной популярностью.

19

Большая Десятка — старейшая спортивная университетская ассоциация в США, на данный момент объединяющая, вопреки своему названию, двенадцать учебных заведений.

20

Спортивная команда Университета Миннесоты.

21

Государственный защитник — адвокат, чьи услуги оплачиваются государством (например, в тех случаях, когда обвиняемый не может сам за них заплатить). Государственным защитником работает и отец Патти.

22

Имя главной героини пишется Patty, в то время как известную певицу зовут Patti.

23

Голубой бык по имени Малыш — спутник Пола Баньяна, национального героя штата Миннесота.

24

По преданию, в этом городе родился Пол Баньян.

25

«Утром я выхожу замуж…» (I’m getting married in the morning) — популярная строка из арии отца Элизы Дулитл Get Me to the Church on Time в мюзикле My Fair Lady.

26

Патти впервые увидела фотографию Каддафи через несколько лет после того, как закончила колледж, но даже тогда, хотя и поразилась его схожести с Ричардом Кацем, не сделала никакого вывода из того факта, что сочла главу ливийского государства самым очаровательным главой из существующих в мире. (Прим. авт.)

27

«Я обвиняю!» (фр.)

28

Мононуклеоз — острое вирусное заболевание, при котором у больного возникают лихорадка, ангина и увеличиваются лимфоузлы.

29

«Участница свадьбы» — пьеса американской писательницы Карсон Маккалерс (1917–1967).

30

Гарри Блэкман — член Верховного суда США. Автор мнения большинства в суде по делу «Роу против Уэйда» о легализации абортов на сроке до 6-го месяца беременности.

31

На этом маленьком острове на реке Саскуэханна расположена атомная электростанция, где в 1979 году произошла первая в истории ядерной энергетики крупная авария.

32

«Угнетение женщин» (1869) — работа английского философа и экономиста Джона Стюарта Милля.

33

Телевизионный сериал, который шел по каналу Эй-би-си больше шести лет.

34

Извините; очень жарко; чего желаете? (исп.)

35

Костыли (исп.).

36

Римский клуб — международная общественная организация, занимающаяся изучением биосферы и гармонизацией отношений человека и природы.

37

В семейном кругу (фр.).

38

«Ржавый пояс» — промышленный регион на северо-востоке США, включающий в себя штаты Иллинойс, Индиана, Огайо, Мичиган, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Мэриленд и Западная Вирджиния.

39

По дороге из Чикаго в Хиббинг Патти пришло в голову, что Ричард мог отвергнуть ее потому, что его бесило равнодушие к его песням. Впрочем, она все равно не могла ничего с этим поделать. (Прим. авт.)

40

Антон Веберн (1883–1945) — австрийский композитор, оказавший большое влияние на Стравинского, Шнитке и других.

41

Эдвард Бенджамин Бриттен (1913–1976) — британский композитор и пианист.

42

Дьердь Шандор Лигети — венгерский композитор. Его музыка звучала в фильме «2001: Космическая одиссея».

43

Джон Майкл Стайп — американский музыкант, вокалист группы R.E.M.

44

Джефф Твиди — американский музыкант, лидер группы Wilco.

45

Компания «Трекс» (Trex) производит настилы, перила, ограждения и отделочные материалы.

46

Вулворт-билдинг — один из 50 самых высоких небоскребов в Нью-Йорке.

47

«Морган Стэнли» — американский коммерческий банк (осн. в 1939 году).

48

«Верайзон» (Verizon) — одна из крупнейших телекоммуникационных компаний в США и мире.

49

Гирос — греческая разновидность шаурмы: мясо с овощами, завернутое в питу.

50

Моя вина (лат.).

51

Уолтер вспоминает об их с Ричардом детстве, т. е. начале 60-х годов: население земного шара тогда составляло около трех миллиардов человек.

52

Нативизм — теория о превосходстве граждан, родившихся в стране, над иммигрантами.

53

Клуб Сьерра — самая старая и самая обширная общественная организация по охране окружающей среды в США.

54

Учредитель дискреционного фонда предоставляет его совету широкие полномочия по распоряжению средствами фонда.

55

Бен Гиббард — американский музыкант, лидер нескольких групп.

56

Джек Уайт — американский рок-музыкант и актер, лидер группы The White Stripes.

57

На общественных началах (лат.).

58

Джерри Сайнфелд — голливудский актер и сценарист.

59

Томас Вулф — американский писатель и журналист, создатель литературного течения «новая журналистика».

60

Майкл Блумберг — мэр Нью-Йорка, бизнесмен и владелец информационного агентства Bloomberg.

61

Джон Керри — старший сенатор от штата Массачусетс, соперник Джорджа Буша на президентских выборах в 2004 году.

62

Пол Вулфовиц — американский политик, бывший президент Всемирного банка.

63

Гровер Норквист — известный американский адвокат и общественный деятель.

64

Bad Brains — американская хардкор-панковая группа.

65

Ян Маккей — американский певец и гитарист.

66

По традиции названия студенческих обществ часто состоят из названий букв греческого алфавита. Общество «Хи Фита» (Chi Phi) — одно из крупнейших студенческих обществ Америки.

67

Голубой хребет — цепь горных хребтов и массивов на юго-восточной окраине Аппалачей.

68

Имеется в виду американская баскетбольная команда «Кливленд кавалерс» (Cleveland Cavaliers).

69

Озера Верхнее, Гурон, Мичиган, Эри и Онтарио.

70

Региональный телевизионный канал Миннесоты и Сент-Пола (KSTP).

71

Правило десятого игрока в бейсболе позволяет команде назначить подающего, чтобы тот бил по мячу вместо питчера.

72

Здесь — «на самом деле» (лат.).

73

Belle and Sebastian — британская инди-поп-группа.

74

CAT (SAT — Scholastic Aptitude Test) — общеамериканский экзамен, прохождение которого дает право поступления в высшее учебное заведение, его российский аналог — ЕГЭ.

75

Утренняя программа новостей на канале Эн-би-си.

76

Эли Визель — еврейский, французский и американский писатель и журналист, лауреат Нобелевской премии мира 1986 года.

77

Хаим Поток — американский еврейский писатель и историк.

78

Культовая книга американского еврейского писателя Леона Юриса.

79

«Слим Шэйди» (Slim Shady) — альбом Эминема, известнейшего американского рэпера.

80

«Песнь Соломона» — роман афроамериканской писательницы Тони Моррисон.

81

Тина Фей — американская комедийная актриса и сценаристка.

82

Сара Сильвермен — американская актриса, автор сатирических скетчей.

83

Роза Ли Паркс — американская общественная деятельница, зачинательница движения за права чернокожих граждан США. 1 декабря 1955 года Роза отказалась по требованию водителя освободить свое место для белых пассажиров, и общественная реакция на поступок Паркс привела к бойкоту автобусных линий города.

84

She moved in mysterious ways (англ.) — отсылка к песне U2.

85

Лошади (исп.).

86

Осторожней (исп.).

87

Девушка (исп.).

88

Пятнадцать тысяч долларов (исп.).

89

Тридцать (исп.).

90

Восемнадцать (исп.).

91

Двадцать пять (исп.).

92

Фриганизм — стиль жизни, отрицающий принципы потребительства. Его приверженцы ограничивают свое участие в экономической жизни и стремятся к сокращению потребляемых ресурсов. В качестве источника продуктов питания и других материальных благ фриганы нередко используют свалки, мусорные контейнеры и т. п.

93

Ржавый пояс — географическая зона США, где добывают железную руду и производят и перерабатывают сталь; охватывает Пенсильванию, Западную Вирджинию, Средний Запад.

94

Майкл Стэнли Дукакис — американский политик, губернатор штата Массачусетс и кандидат в президенты США (1988).

95

Даг Хаммаршельд (1905–1961) — шведский государственный деятель, дипломат; с 1953 года до конца жизни — генеральный секретарь Организации Объединенных Наций; Адам Клейтон Пауэлл (1908–1972) — американский священник и политик.

Content

Джонатан Франзен
Свобода

ДОБРЫЕ СОСЕДИ

РАБОТА НАД ОШИБКАМИ Автобиография Патти Берглунд, написанная самой Патти Берглунд (по предложению ее психотерапевта)

Глава 1 Покладистая

Глава 2 Лучшие подруги

Глава 3 Свободные рынки стимулируют конкуренцию

2004

Открытые разработки

Страна женщин

Гнев доброго человека

Довольно

Плохие новости

Враг Вашингтона

РАБОТА НАД ОШИБКАМИ (Заключение) Нечто вроде письма читателю от Патти Берглунд

Глава 4 Шесть лет

КЕНТЕРБРИДЖ-HA-ОЗЕРЕ

Слова благодарности

О романе

Примечания