Михаил Валерин

Если судьба выбирает нас…

Глава первая

1

Как там у Льва Николаевича Толстого про небо Аустерлица сказано?

«Над ним было опять все то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которое виднелась синеющая бесконечность… Он видел над собою далекое, высокое и вечное небо…»[1]

У меня вот почти то же самое. Лежу, понимаешь, смотрю на небо. Потому как никуда больше смотреть не могу… по непонятным причинам. И небо тут какое-то не такое — низкая серая беспросветная муть, характерная для поздней осени. Ни облаков, ни высоты, ни вечности-бесконечности. Сплошная проза жизни. Хорошо, хоть дождя нет…

В голове звенит, гудит и даже вроде как потрескивает что-то. Вы знаете, что такое похмелье? Ну так вот мне гораздо хуже. Причем в разы.

Где я? Кто я? И что вообще тут происходит?

Я — Александр Валерьянов, юрист адвокатского бюро «Карельский и партнеры», тридцати трех лет от роду. Не состоял, не привлекался, не участвовал. Из заметных событий в жизни — первая чеченская, в составе 165-го полка морской пехоты Тихоокеанского флота. Всего-то полгода до дембеля не хватило. Ранение в ногу, признан негодным к строевой, комиссован. Поступил в Московскую юридическую академию, на вечерний факультет. Окончил. С тех пор тружусь у своего бывшего одноклассника Андрея Карельского. Завсегдатай нескольких исторических форумов. Холост. Дети, может быть, где и имеются, но мне о них неизвестно.

Я — Александр фон Аш, прапорщик, 1899 года рождения, восемнадцати лет от роду. Следую вместе с пополнением в расположение Московского 8-го гренадерского полка.

То есть в расположение полка я, конечно, следовал…

Но, видимо, не доследовал. Последнее, что помню, — шли в походной колонне, затем нарастающий свист, удар и темнота.

Это — помню, как юный прапор.

Как трудоголик-юрист с кризисом среднего возраста, помню, что ехал домой в жуткий снегопад, и вдруг фура, вылетевшая передо мной со встречной полосы — лоб в лоб.

Постепенно помехи и посторонние шумы в голове стабилизировались и пошли на убыль. Процесс ощущался как-то вроде настройки телевизора.

Я немного освоился в новой ситуации и смог наконец двигаться. Приподнял правую руку и поднес ее к лицу.

В исцарапанном кулаке зажат смятый комок глины. Разжал пальцы, пошевелил ими.

Вроде все функционирует. Вставать надо, если получится, конечно.

С трудом приподнявшись на локтях, обнаружил, что лежу на дне старой воронки с осыпавшимися краями. Внимательно осмотрел нижнюю часть тела — перетянутый ремнем живот в оборванном кителе, вытянутые ноги в разодранных бриджах и высоких яловых сапогах.

Мои исследования были прерваны появлением целой группы лиц в несомненно русской военной форме: фуражки, гимнастерки, скатки через плечо, заправленные концами в котелок. Означенные лица удивленно меня разглядывали, качая головами, бурно что-то обсуждали и оживленно жестикулировали. Однако звенящий гул в ушах создавал полный эффект немого кино.

Меня оглушило — вот ничего и не слышу, догадался я.

Наконец дискуссия была прервана тем, что двое солдат спрыгнули в воронку и, аккуратно подхватив меня под руки, приподняли и подтащили к краю. Другая пара не менее аккуратно приняла меня наверху.

Судя по всему, походная колонна с пополнением попала под артобстрел. На дороге виднелось несколько свежих воронок, лежали раненые и убитые. Солдаты бережно посадили меня на землю, нахлобучили на голову фуражку. Один из них заговорил со мной, присев рядом на корточки.

— Я ничего не слышу, меня оглушило, — с трудом разлепив спекшиеся губы, проговорил я.

Собеседник закивал. Потом, словно встрепенувшись, отстегнул от пояса фляжку, открутил пробку и протянул мне. Тут на сцене появилось новое действующее лицо — пожилой седоусый дядька в фуражке с красным крестом над кокардой, медицинской сумкой через плечо и белой повязкой санитара на рукаве. Санитар что-то спросил, но сразу несколько человек ему ответили. Он кивнул, задумчиво глянул на меня, расправил левой рукой свои пышные усы, а потом забрал у сердобольного солдатика из рук флягу и, придерживая меня одной рукой за плечо, стал поить.

После нескольких глотков я почувствовал облегчение, но почти тут же скрутило живот. Тугой комок ринулся снизу вверх, и меня мучительно стошнило. Отблевавшись, я поднял глаза на «добродетеля», борясь с головокружением. Тот с озадаченным видом почесал в затылке, а потом махнул рукой солдатам. Меня подняли и, поддерживая с двух сторон, на подгибающихся ногах поволокли к подъехавшей телеге. Уложили на свежее сено, подоткнув под голову свернутую шинель. Седоусый дядька-санитар хлопнул ездового по плечу, и телега двинулась с места. От резкого рывка у меня в голове будто разорвалась граната, и я вновь потерял сознание.

2

Тепло, светло и мухи не кусают. Тюфяк удобный, подушка мягкая, чистота и больницей пахнет.

Хорошо, что я в лазарете. Есть время разобраться в ситуации и в себе — благо оглушенного и контуженного бедняжку прапорщика никто не беспокоит.

Полковой врач — забавный дедуля профессорского вида, с бородкой и в пенсне, — осмотрев меня, определил контузию средней тяжести и предложил погостить недельку. Общались мы с ним при помощи карандаша и тетрадки. Он писал вопрос — я отвечал. Расстались весьма довольные друг другом.

Офицерский лазарет — просторная светлая комната со скромным интерьером: беленые стены, печка, образа в красном углу, простая и добротная мебель. Прекрасное место для медитаций.

Личность Александра фон Аша тихо и незаметно угасала во мне, оставляя лишь воспоминания, с помощью которых я и пытался понять, что же со мной, в конце концов, произошло.

Перебросило меня в 10 мая 1917 года. Идет Первая мировая война. То есть, конечно, просто «мировая». Местные жители, к счастью, пока не догадываются о том, что она не последняя.

Ну, с войной — понятно, а вот все остальное…

Это не мой родной мир. Какой-то, видимо, параллельный или перпендикулярный. Чем больше подробностей я усваиваю из памяти реципиента, тем больше удивляюсь.

Итак. 1 августа 1914 года Германия объявила войну Франции,[2] обвинив ее в «организованных нападениях и воздушных бомбардировках Германии» и в «нарушении бельгийского нейтралитета».[3] И в тот же день немцы безо всякого объявления войны вторглись в Люксембург.

Франция обратилась за помощью к Англии, англичане, естественно, отказали Франции в поддержке, заявив, что «Франция не должна рассчитывать на помощь, которую мы в настоящий момент не в состоянии оказать». При условии, если «немцы вторгнутся в Бельгию и займут лишь ближайший к Люксембургу „угол“ этой страны, а не побережье, то Англия останется нейтральной». Немцы решили, что Англия в войну не вступит, и перешли к решительным действиям.[4]

Второго августа германские войска окончательно оккупировали Люксембург, и Бельгии был выдвинут ультиматум о пропуске германских армий к границе с Францией. На размышления давалось всего двенадцать часов.

Бельгия ответила на ультиматум отказом, и 3 августа Германия объявила ей войну, а 4-го лавина германских войск хлынула через бельгийскую границу.

Вот тут-то чужая память и подкинула мне информацию, которая вывела меня из равновесия минимум на полдня.

Россия объявила войну Германии 4 августа, потому что была связана с Бельгией союзническим договором. А все потому, что российский император Александр IV женат на бельгийской принцессе Клементине-Альбертине-Марии-Леопольдине,[5] в миру — государыне Марии Петровне.

Так! Стоп! Какой, к черту, Александр IV?

Мама, роди меня обратно! Я и так на всю голову контуженный, так тут еще и такие потрясения.

Александр Александрович Романов — второй сын Александра III. Родился 20 мая 1869 года. Но, в отличие от нашей истории, не умер в возрасте 11 месяцев от менингита, а жив, здравствует и крепко держит в руках бразды правления.

А как же великомученик Николай, который Второй и Кровавый?

А никак! Трагически погиб 13 марта 1881 года, когда народоволец Игнатий Гриневицкий бросил бомбу в карету, сопровождаемую императорским конвоем на набережной Екатерининского канала. В карету, в которой ехал двенадцатилетний внук императора Николай со своим воспитателем генералом Даниловичем. Фатальное стечение обстоятельств. Император Александр II в тот день поехал другим маршрутом — торопился подписать проект конституции графа Лорис-Меликова…

Пришел санитар — тот самый усатый дядя, который эвакуировал меня с дороги. Звался он Василием Авдеевичем Парамошковым и до войны работал в Москве в Снегиревской больнице. Той самой, которую вместе с Кречетниковским и Дурновским переулками снесли в 60-х, когда строили Новый Арбат.

Санитар принес обед — горячий бульон, кашу, печеные яблоки и крынку с молоком.

Тошнота отступила после того, как я проспал целые сутки. Но передвигаться самостоятельно пока не мог — кружилась голова, подгибались ноги. С трудом «до ветру» ходил, и то при помощи Авдеича. Однако аппетит уже возвращался, и я с удовольствие м поел, сидя на лавке и подложив под спину подушку.

Откушав и завершив трапезу стаканом парного молока, я вновь улегся в постель и продолжил самоинвентаризацию.

Дворянский род фон Ашей происходит из Силезии и известен с XIV века.

В России семейство обосновалось в начале XVIII века, когда Фридрих фон Аш поступил при Петре I на военную службу. Он участвовал в битве под Полтавой, в Прутском и других походах, в 1726 году назначен почт-директором в Санкт-Петербурге.

Грамотой римского императора Франца I от 17 декабря 1762 года санкт-петербургский почт-директор статский советник Фридрих Георг (Федор Юрьевич) фон Аш возведен, с нисходящим его потомством, в баронское Римской империи достоинство за многочисленные заслуги. Высочайшим указом государыни-императрицы Екатерины II от 11 марта 1763 года разрешено ему принять вышеозначенное достоинство и пользоваться им в России.

Нынешний я — прапорщик барон Александр Александрович фон Аш 3-й, принадлежу к ветви, происходящей от третьего сына означенного Федора Юрьевича фон Аша — Ивана. Каковой прославился как известный дипломат, русский резидент в Варшаве и в Вене, где состоял при римском императорском дворе. В 1783 году император Иосиф II выдал ему диплом и утвердил герб на баронское достоинство, пожалованное отцу фон Аша родителем императора Францем I.

Мой отец — статский советник барон Александр Николаевич фон Аш, государственный управляющий на КЗВС[6] в Мытищах. Матушка — Мария Кирилловна, урожденная Елисеева.

Кроме меня у родителей еще двое сыновей. Старший — Николай, который барон фон Аш 2-й, старший лейтенант, командует на Балтике эскадренным миноносцем. Младший — Федор, в будущем барон фон Аш 4-й, сейчас постигает латынь в гимназии.

Надо сказать, что военной карьеры мой подопечный делать не собирался. Так что, заручившись поддержкой матушки, от поступления в кадетский корпус он отмазался. Маман было вполне достаточно одного сына, исполняющего воинский долг, да и система полного пансиона в кадетских корпусах ее тоже не устраивала.

И вырос бы Саша фон Аш банальным «ботаником», если бы не дядька — уссурийский казак Никифор Беспалый. Он обучал детей премудростям походной жизни, а также всяческим воинским уловкам, стрельбе и рукопашному бою. Однако это совершенно не способствовало превращению Александра в готового офицера русской армии. Учился он с удовольствием, но, будучи от природы спокойным и уравновешенным ребенком, войне предпочитал охоту, а детским шалостям — чтение книг. Его больше вдохновлял пример отца — прекрасного инженера, всю жизнь отдавшего государственной службе.

С уссурийским пластуном Никифором Беспалым случай свел старшего фон Аша в 1897 году, в период работы на строительстве Амурско-Маньчжурской железной дороги.

Да-да! Никакой КВЖД[7] в этом мире не было и в помине.

Но не суть…

Никифор был урядником и руководил охраной строительства моста через реку Сунгари. Там-то они и познакомились с моим батюшкой, отстреливаясь от большой банды хунхузов, решивших пощипать лагерь строителей.

Второй раз судьба свела их в 1904 году во Владивостоке.

Отец был членом комиссии, принимавшей только что построенные верфи и морской завод «Вильям Крамп и сыновья».[8] Никифор же приехал в штаб Уссурийского казачьего войска увольняться «по неспособности несения службы ввиду полученного увечья», ибо во время так называемого Хуньчуньского инцидента он потерял кисть левой руки. Впоследствии его любимой присказкой была: «Родился Беспалым, а помру — безруким».

Встретились, поговорили — и отец предложил пожилому инвалиду-вдовцу стать воспитателем его сыновей. Матушка в то время была сильно занята новорожденным Феденькой, и мы с Николя предоставлены сами себе. А должный присмотр нам был просто необходим.

Подумав три дня, Никифор согласился.

Кстати, история появления в семье фон Ашей дядьки Никифора выявила для меня новые различия исторических событий двух миров.

А все началось с того, что тройная интервенция — России, Франции и Германии — в Китай началась не после, а во время Японо-китайской войны 1894–1895 годов.

Обеспокоенные ходом войны, наносящей значительный ущерб их интересам в Китае, правительства трех государств заключили так называемое Кильское соглашение. В соответствии с данным очень хитрым документом в Китай вводились оккупационные войска означенных стран «для прекращения кровопролития и защиты своих граждан, находящихся на территории Китая». Чуть позднее к договору присоединилась Великобритания, понимавшая, что поддержка Японии — это хорошо, но иначе все преференции поделят без нее. Однако активного участия в интервенции бритты не принимали — хватало забот с восстанием Махди в Судане…

Нельзя сказать, что китайцев эти действия сильно обрадовали, и Восстание боксеров произошло на три года раньше, нежели в нашей истории. Это дало участникам Кильского соглашения чудесный повод с большой буквы «П».

В итоге по Сеульскому мирному договору 1895 года произошел банальный раздел Китая между четырьмя великими державами и Японией. В результате Россия получила северную китайскую провинцию Хэйлунцзян, где русских к этому моменту и так было предостаточно, а также кусочек Внутренней Монголии «для спрямления железнодорожного пути до Владивостока». Германия приобрела стратегически важный Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, но Россия получила право на строительство порта Дальний. Англия приросла Циндао и Вэйхайвеем, вместе с полуостровом Шаньдун. Франция в жаркой схватке с англичанами вырвала для себя остров Хайнань. Японцы получили Формозу[9] и Пескадорские острова. Кроме того, Китай признал самостоятельность Кореи, тем самым открывая возможности для японской интервенции.

Этой самой интервенции пришлось ждать девять лет, до апреля 1904 года, когда высадили десант в корейских портах Чемульпо, Пусане и Гензане. Началась оккупация Кореи, воспринятая великими державами без особого беспокойства. Все понимали: восточному тигру тоже надо чем-то питаться.

Тогда-то и произошел единственный в местной истории военный конфликт России и Японии, не приведший, однако, к серьезным последствиям.

Эпизод назвали Хуньчуньским инцидентом.

Оккупировав Корею, японцы двинулись дальше в Южную Маньчжурию. А из Гензана на участок новой русско-китайской границы направился сводный отряд под командованием полковника Микавы. Возрастание напряженности привело 9 мая 1904 года к открытым столкновениям подразделений японской армии и русских казаков в районе китайского городишки Хуньчунь. Боевые действия продлились 4 дня, после чего японцы, понеся значительные потери, отошли.

Появление японских войск в Маньчжурии, в непосредственной близости от немецкого Ляодуна, да еще на территории Китайско-Маньчжурской железной дороги, соединявшей Дальний и Порт-Артур с русским Харбином, вызвало резкую реакцию Санкт-Петербурга и Берлина.

Японцы отвели все свои воинские подразделения в Корею, а конфликт посчитали исчерпанным.

3

Увлекшись историко-политическими изысканиями в своей новообретенной памяти, я незаметно заснул и проспал до утра следующего дня.

Разбудил меня задорный петушиный крик.

Вот зараза, горластый какой! Как его до сих пор на суп не пустили «по законам военного времени»? И только несколько минут спустя до меня наконец-то дошло: я — слышу! Слух вернулся.

Ну наконец-то… Мне, признаться, здорово надоела моя вынужденная глухота, и теперь я наслаждался доносящимися с улицы через открытое окно разнообразными звуками.

Вот глухой лошадиный топот и скрип несмазанных колес — проехала телега. Вот мерный гул множества шагающих ног — строем прошли солдаты. Птички чирикают, ветер шумит в кронах деревьев. Лепота…

Я лежал, не открывая глаз, и с удовольствием слушал.

Бухнула дверь, затопали по коридору, и в комнату вошел Авдеич. В руках он тащил облупленный кожаный чемоданчик и походный брезентовый ранец — мои вещи, оставшиеся в обозе.

— Доброе утро, Авдеич!

— Доброе, доброе, ваше благородие! Я тута вещички ваши у полкового каптера получил. Куда ставить-то? — пробормотал себе под нос седоусый санитар, не особо рассчитывая на ответ.

— Да вон под лавку и ставь!

Мой ответ заставил его замереть на месте:

— Ой, царица небесная, да вы никак от контузии очухались? Ну и слава богу! Ну и замечательно! — Авдеич пристроил вещи и размашисто перекрестился на иконы в красном углу. — Богородица Дева, радуйся! Я за дохтуром побегу и насчет завтрака все устрою! Сей секунд…

Прежде чем я успел что-то сказать, он опрометью выскочил из комнаты.

Я подоткнул подушку и сел на постели — ожидать прихода полкового врача. Ожидание, надо сказать, продлилось недолго. Не прошло и десяти минут, как в дверях появился давешний доктор Айболит. Сходство с персонажем старого советского фильма было поразительным.

— Ну здравствуйте, голубчик! Поскольку в прошлый раз ваше самочувствие не позволило нам соблюсти формальности, разрешите представиться: старший полковой врач надворный советник Нижегородский Валерий Михайлович!

— Прапорщик барон Александр Александрович фон Аш Третий! Очень приятно!

— Вот и славно! Ну-с, как мы себя чувствуем?

— Удовлетворительно, но очень скоро будем чувствовать себя хорошо!

— Шутить изволите?

— Что вы, Валерий Михайлович! Пытаюсь выглядеть оптимистом.

— А выглядите записным острословом, голубчик! — отсмеявшись, ответил доктор. — Я, признаться, рад, что вы воспользовались нашим гостеприимством. Полк сейчас стоит в резерве, на фронте затишье, и я в некотором роде лишен медицинской практики. А тут вдруг германский аэроплан сбросил бомбы на нашу колонну с пополнением — вот и пациенты появились. Ничего не поделаешь, люблю свою работу!

— А я думал, что нас обстреляла артиллерия…

— Вовсе нет, дорогой мой! Тогда бы вы так легко не отделались — до фронта далеко, и к нам только изрядные «чемоданы» от восьми дюймов залетают.

Появился Авдеич с ведром воды. Вылил ее в громадный чугунок и стал хлопотать у печи — разогревать воду. Потом вновь ушел и опять вернулся — на этот раз он принес полотенца и потертый кожаный саквояж.

Доктор тем временем засыпал меня вопросами:

— Вы испытываете головокружение? Слабость? Тошноту?

— Легкие головокружения. Остальное меня больше не беспокоит.

— А нет ли звона в ушах? В глазах не темнеет? Аппетит вернулся?

— Нет! Нет! Да!

— Замечательно! — Доктор извлек из бокового кармана френча тетрадку и огрызок карандаша. Раскрыл и стал делать какие-то заметки, напевая что-то вроде «трум-пум-пум, трум-пум-пум».

— Валерий Михалыч! Водица поспела, — подал голос из-за печи Авдеич.

— Иду! — Полковой врач отложил тетрадку и присоединился к санитару, на ходу засучив рукава. — Полей мне, дружочек.

Доктор опять возник в поле зрения, вытирая руки расшитым полотенцем. Подошел к саквояжу и вытащил из него свернутый белый халат. Расправил, надел и повернулся ко мне:

— Снимайте рубаху, голубчик, и садитесь — я буду вас осматривать!

Сперва он измерил мне пульс, отмеряя время по большим часам на цепочке, извлеченным из кармана бриджей. Затем достал стетоскоп и продолжил осмотр традиционным «дышите — не дышите», поочередно прикладывая трубку к груди и к спине. Закончилась процедура постукиванием каучуковым молоточком по локтям и коленям. Потом доктор уселся за стол и вновь взялся писать что-то в своей тетрадке, сопровождая свои действия уже знакомым мне «трум-пум-пум».

— Ну что ж, голубчик! Я думаю, что денька через два вас можно выписывать. Здоровье у вас отменное, и задерживать я вас более не стану. — Он поправил свое пенсне. — Кушайте побольше. Я распоряжусь, чтобы вам выдали красного вина для укрепления организма. Гуляйте, дышите свежим воздухом. Попробуйте завтра заняться гимнастикой — разомнете мышцы. А во вторник приступите к службе.

— Спасибо, Валерий Михайлович!

— На здоровье, голубчик! — Доктор стал собирать свои вещи. — Я скажу полковому адъютанту, что ваше обмундирование пришло в негодность. Он пришлет кого-нибудь разрешить этот вопрос. До свидания, Александр Александрович!

— До свидания!

После того как он ушел, явился Авдеич с завтраком, и я уселся за стол — заморить червячка.

4

Досыта наевшись, я взялся за ревизию своего барахла.

Сперва принялся за брезентовый походный ранец, обшитый по углам кожей. Открыл клапан и начал разглядывать содержимое.

В левом внутреннем кармане лежал гуталин в железной баночке и сапожная щетка. В правом — завернутые в тряпицу принадлежности для ухода за оружием: отвертка, масленка, протирные штирки.

В кармане на задней стенке ранца хранился кожаный походный несессер и два куска душистого мыла, которое дала мне мама. (Удивительно, но уже сейчас я именно так и воспринимаю эту женщину — как любимую и единственную Маму.) Там же — носовые платки и жестянка со швейными принадлежностями.

На дне ранца сложены полотенца, нижнее белье, свитер. Два комплекта портянок и пара шерстяных носков. Поверх этого — кружка, в которой обнаружились два кисета — с чаем и с сахаром. Мешочек сухарей и банка мясных консервов (неприкосновенный запас).

Венчала все коробка с патронами. Ее я тут же вытащил и стал изучать надписи на крышке: «Казенный патронный заводъ г. Тула» — ну это понятно. «Патронъ унитарный револьверный 20 шт.» — тоже понятно. «Калибръ 4 линiи» — а вот это интересно!

Четыре линии — это же сороковой калибр. Десять миллиметров с копейками.[10]

Неслабо! Что-то я в нашей истории таких калибров в 17-м году не припомню.

Однако память услужливо подсказала, что калибр известен на весь мир как «русский сороковой», принят основным для личного оружия русской армии в 1905 году. Причиной перехода стало недостаточное останавливающее действие старого патрона 7,62 мм «Наган». После долгих споров и испытаний различных боеприпасов решили пожертвовать унификацией револьверных и винтовочных стволов и принять самый универсальный боеприпас.

Открыв коробочку, я стал разглядывать извлеченный оттуда патрон. Длинная гильза с пулей, полностью утопленной в зауженное дульце, — явно для револьвера с обтюрацией газов.

— Для нагана, ясное дело, — вновь поделилась информацией память.

— Черт!!!

Я сидел, вертя в пальцах злополучный патрон, и размышлял о том, что с этим раздвоением памяти на «свой — чужой» недолго сойти с ума. Если осознанный «модус операнди» полностью мной контролировался, то эмоциональные оттенки воспоминаний, доставшихся мне от личности фон Аша, сильно изменяли мое восприятие. Про то, как я воспринимаю свою новую маму, я уже упоминал. То же касается всех членов ставшей мне родной семьи. При мысли об императоре Александре IV я испытывал щенячий восторг и благоговение. Всей душой ненавидел германцев и австрияков, а перед будущими сослуживцами чувствовал почтительную робость.

Выстроить ассоциативные цепочки с чужой «базой данных» пока не получалось. На любой внешний раздражитель сперва реагировала память моей корневой личности, а уж потом подключалась память реципиента, причем иногда в виде диалога с самим собой.

И что мне теперь с этим делать?

Вопрос риторический…

Но в голове как будто что-то щелкнуло — все стало на свои места…

Отложив в сторону ранец, я взялся за чемодан.

Так-с. Две простые и одна крахмальная рубашки. Один свитер. Жилетка. Гражданский двубортный костюм. Галстук. Четыре пары носков. Носовые платки. Ага, а вот и то, что я искал: черные форменные бриджи от юнкерской формы. Хоть будет что надеть, а то я так в исподнем и хожу.

В вещах обнаружился бумажник с крупной по тем временам суммой в двести двадцать рублей с мелочью и фотография в деревянной рамке. На фотографии — вся моя родня. Семейный портрет клана фон Ашей в интерьере. Я вспомнил (легко и непринужденно), как мы все вместе отправились к фотографу на Малой Бронной.

Мне оставался месяц до окончания Александровского военного училища. Четырехмесячный ускоренный выпуск. На побывку с Балтики приехал старший брат Николай — командир эсминца «Эмир Бухарский».[11] Отец на полдня вырвался с завода. Помню, как мы дожидались, пока младший брат Федечка придет из гимназии.

С грустью смотрю на фото. Родители сидят на стульях с высокими резными спинками. Мама — в строгом закрытом платье и в шляпке. Отец — в сюртуке с орденом Святого Владимира. Справа стоит Николя в морской форме, заложив руки за спину. Мы с Федечкой — слева. Я — в юнкерской, а он — в гимназической форме.

Нахлынувшие воспоминания ввели меня в такое смятение, что я даже поначалу не понял всей важности момента, а осознав — буквально впился глазами в фотографию.

До сих пор мне не представлялось возможности увидеть себя со стороны. Зеркала в доме не было, а ушат, в котором я умывался, был слишком мелок, чтобы на поверхности воды появлялось отражение. Внимательно, стараясь не упустить ни единой детали, я изучал свою новую внешность.

Лицо европейского типа, мужественное, открытое, располагающее к себе. Волосы — светлые. Глаза?

— Глаза — голубые, — откликнулась память.

В общем, образ эдакий одухотворенно-возвышенный и сплошь положительный. Вспомнилась фраза из «Семнадцати мгновений весны»: «Характер нордический, стойкий…»

Да уж! Не то что в прошлой жизни — пьяный мачо рязанского разлива.

В общем, с внешностью мне повезло…

5

Надо бы мне пойти прогуляться — подышать свежим воздухом.

Я натянул старые бриджи и оглянулся в поиске сапог.

— Упс! — Сапоги по непонятной причине отсутствовали. — Авдеич! Авде-е-и-ич!

— Туточки я, ваше благородие! — искомый персонаж нарисовался в дверном проеме.

— Авдеич, а сапоги-то мои где?

— Дык здеся все! Сей секунд! — Санитар извлек из кармана шаровар связку ключей на большом металлическом кольце. Подслеповато щурясь, выбрал нужный и направился к старому окованному железом сундуку, стоящему в ногах моей кровати. Открыл замок, приподнял массивную крышку: — Извольте, ваше благородие!

— Спасибо! — Я подошел ближе и заглянул в сундук. Все на месте. Наклонился и стал по очереди вынимать вещи — сапоги, бриджи, китель, фуражку, скатку, ремень с кобурой и шашку.

Н-да… Доктор был абсолютно прав, сказав, что обмундирование пришло в негодность. Китель изорван. Один погон болтается на пуговке, второй вообще отсутствует. Левый рукав — лохмотья. Левая пола кителя вместе с карманом оторвана начисто. Обратив внимание на заметную припухлость нагрудных карманов, я хлопнул себя по лбу.

— Ну конечно же! Документы!

Так! Тут у нас офицерская книжка, простенькая, заполненная от руки.

Посмотрим… «Фон Аш Александр Александрович. Рожден января 28 числа 1899 года. Роду дворянского, достоинства баронского…» — бла-бла-бла.

О! Тут еще какой-то листочек вложен. «Предписание. Явиться в расположение Московского 8-го гренадерского полка для дальнейшего прохождения службы». Тоже понятно.

А здесь у нас что? В другом кармане обнаружилась фотография на толстом картоне — мама. Снимок оттуда же — с Малой Бронной. Вместе с фото иконка в деревянной оправке — Богородица, на обороте крестик и надпись «Спаси и сохрани». Засунув все под подушку, я продолжил осмотр.

Бриджи зияют многочисленными прорехами. Левая штанина разодрана по шву сверху донизу. Взяв скатку, я увидел, что она буквально разрезана пополам — видимо, крупным осколком. По спине пробежал неприятный холодок. Чудом уцелел, господин прапорщик. Еще бы чуть-чуть — и хана…

Не пострадали только фуражка и сапоги. Ремень с кобурой из кожи желто-коричневого цвета тоже выглядел нормально. А вот ножны шашки смотрелись так, будто по ним прошлись наждачкой.

Присев к столу, я раскрыл кобуру и достал револьвер. То, что это изделие братьев Наган, сомнений не вызывало. Характерная форма рукояти, рамки, спицы курка. Только вот массивнее привычного мне образца. На вороненой рамке клеймо: двуглавый орел и надпись «Императорскiй Тульскiй оружейный заводъ. 1912 г.». Чуть ниже — пятизначный серийный номер. На стволе — другая надпись: «Наганъ М1906 кал. 4 л.» — модель девятьсот шестого года, калибр четыре линии.

Моторная память — великая вещь! Руки сами все сделали — открыли защелку, откинули влево шестизарядный барабан.[12] Сдвинули штифт экстрактора назад, вытряхивая патроны на стол.

Не знаю зачем, посмотрев на свет через каморы револьверного барабана, я щелчком поставил его на место.

Знатная пушечка, однако. Примерился и нажал на спусковой крючок — самовзводом пошло туговато. Сухо щелкнул курок. Потом, взведя курок большим пальцем, попробовал еще раз. Ага, так гораздо лучше. Что ж, если по надежности он своему прародителю не уступит, то по убойной силе явно превзойдет.

Пару раз крутанув револьвер на пальце, зарядил оружие и убрал в кобуру.

В принципе мне приходилось иметь дело с наганом советского образца выпуска 28-го года. Он попал ко мне в Чечне зимой 1995-го. В нашу засаду угодила группа боевиков, пытавшаяся просочиться в занятый нашими войсками поселок через лесопосадки.

Наган вместе с кобурой я снял с пояса убитого чеченца — немолодого бородатого мужика в пижонской папахе. Вот тогда-то я и рассмотрел легендарное оружие как следует. Мы даже постреляли из него по банкам и бутылкам, пока не закончились найденные в карманах «горца» патроны. Наган потом сменял за ненадобностью «контрабасу»[13] из инженерной разведки — на три бутылки водки.

На очереди — шашка. Особенно она меня не заинтересовала — обычная драгунка. Выдвинул из ножен клинок, прочитал надпись «За веру, Царя и Отечество!» да и задвинул обратно — пора и честь знать.

Сложил вещи обратно в сундук — мало ли как у них тут с отчетностью. Шашку повесил на спинку кровати, ремень с кобурой убрал под подушку.

Намотал портянки, натянул вычищенные до блеска сапоги. Встал, притопнул, проверяя, как сидит обувь.

— Э-эх! — потянувшись всем телом, вышел в узкий темный коридор. Авдеич куда-то запропастился, поэтому я двинулся дальше — на улицу, по пути едва не споткнувшись о стоящее прямо у дверей ведро.

На высоком крыльце не обнаружилось никого, кроме пушистой полосатой кошки. Она дремала на перилах, нежась в лучах предполуденного солнца. Я встал рядом и осмотрел окрестности.

Дом, где находился лазарет, был частью большого хутора, весьма своеобразно застроенного. Налицо было явное смешение стилей — традиционно-русского и восточноевропейского. С парой больших изб соседствовали крытые соломой мазанки и двухэтажный дом немецкого типа — с мореными внешними балками, белеными стенами и красной черепичной крышей.

Я задумался, пытаясь определить, в каком регионе я нахожусь. Попытка вспомнить хоть какие-то детали успехом не увенчалась. Причиной всему была явная посттравматическая амнезия — последствия контузии. Закрыв глаза, я усиленно рылся в памяти, но кроме мелькающей череды смутных образов — ничего. Внезапно в голове явственно прозвучал звон станционного колокола и хрипловатый, зычный голос объявил: «Поезд отправляется!» — а перед глазами встала картина — двигающиеся за окном вагона постройки, люди на перроне и крупная вывеска на здании вокзала: «ВАРШАВА».

6

Нервное напряжение сказалось незамедлительно — я почувствовал головокружение: волной накатила слабость. Меня качнуло. Чтобы не упасть, пришлось ухватиться за опорный столб крыльца.

Окружающая действительность сильно искажалась фиолетовыми кругами в глазах и все время норовила расплыться до полной потери четкости. Обняв полированное резное дерево, я прикрыл веки и попытался привести мысли в порядок. В голове бурлило, как в перегретом паровом котле, который взорвется с минуты на минуту. Какая-то чудовищная воронка закружилась в моем сознании, увеличиваясь в размерах. Я чувствовал, что сейчас может произойти что-то необратимо ужасное…

Неожиданно меня прорвало:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, — сами собой шептали непослушные губы. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь! — сказал и, не открывая глаз, медленно перекрестился…

Отпустило…

В голове всплыла глупая фраза из известного фильма: «Вот что крест животворящий делает!»[14]

Переждав внезапные последствия своего вынужденного мнемонического кретинизма, я осторожно спустился с крыльца и, пройдя с десяток шагов, с облегчением присел на завалинку.

— Фу-у-ух. Эвона как меня торкнуло…

— Я прошу прощения, но мне показалось, вы что-то сказали? — Неуверенный ломающийся голос прозвучал совершенно неожиданно.

Я повернул голову, пытаясь разглядеть говорившего. В воротах стоял высокий нескладный молодой человек в форме с погонами вольноопределяющегося. Обмундирование топорщилось на нем, в полной мере олицетворяя идиому «как на корове седло». Маленькие круглые очки-велосипеды на носатом веснушчатом лице усиливали впечатление общей несуразности.

— Э? Да… — только и смог я выговорить.

— Ах, простите! — Он подошел ближе, смешно, по-птичьи, переставляя ноги. — Мы, кажется, незнакомы. Засим разрешите представиться. Комаровский Георгий Сергеевич, вольноопределяющийся при штабе полка.

— Очень приятно! Прапорщик фон Аш Александр Александрович. — Я сделал попытку встать, чтобы поздороваться, но был остановлен собеседником:

— Сидите-сидите! Мне показалось, что вы чувствуете себя не совсем хорошо!

— Спасибо. — Я с облегчением плюхнулся обратно.

— Собственно говоря, господин прапорщик, меня направил к вам мой непосредственный начальник — полковой адъютант. Доктор доложил, что ваше обмундирование утрачено в результате боевых действий. Я вызвался оказать содействие. — Комаровский извлек из-за спины доселе невидимую пухлую полевую сумку, расстегнул ремешок и с заметным трудом вытащил тетрадку в картонной обложке. — Вы позволите?

— Присаживайтесь!

— Благодарю! — Он по-сиротски примостился рядом, раскрыл тетрадку на чистой странице, заложенной карандашом. — Итак, вы не могли бы поведать мне все подробности произошедшего?

— В каком смысле?

— В прямом. Ваш рассказ станет основой для разъяснительной записки об обстоятельствах приведения в негодность действительного обмундирования. На основании данной записки вам выдадут внеочередные «мундирные». Военная бюрократия, так сказать.

— Ну что ж… Я не очень хорошо помню произошедшее, но… — И я принялся рассказывать.

Выслушав краткое изложение события, Комаровский попросил рассказать поподробнее, то и дело задавая наводящие вопросы. При этом он непрерывно чирикал карандашом в своем «кондуите».[15] Обессиленный, я почти не сопротивлялся и лишь под конец вежливо спросил — неужели получившийся рассказ на пять страниц необходим для соблюдения всех формальностей?

— Ну что вы! — Мой собеседник смущенно улыбнулся. — Для отчетности мне бы и трех строк хватило. Дело в том, что я в некотором роде летописец полка. Записываю все важные события или занимательные происшествия. А ваше чудесное спасение вполне достойно быть занесенным в анналы. Я, возможно, несколько злоупотребил вашим вниманием, но поверьте — это же живая история.

— М-да… — Я не нашелся что ответить. Все сказанное вольноопределяющимся было столь искренне и непосредственно, что я даже раздумал возмущаться. — Георгий Сергеевич, а давно ли вы ведете свою хронику?

— В полку я менее полугода, однако мои записки пополняются ежедневно. Собственно, записи я начал вести с самого первого дня войны, еще будучи студентом. — Комаровский поправил очки. — Я просто почувствовал, что должен непременно составить отчет о столь тяжком для отчизны времени.

— А где вы учились?

— Историко-философский факультет Московского университета. Я верю в свое призвание и в действующую армию пошел, дабы стать непосредственным участником событий. Вот посмотрите. — Вольноопределяющийся достал из своей сумки кипу тетрадок. — Общий ход военных действий, мои размышления о судьбе Отечества, жизнь в тылу. А вот тут уже фронтовые записи.

— Любопытно. Георгий Сергеевич, не могли бы вы одолжить мне для первичного ознакомления хотя бы вот это? — Я взял из его рук тетрадку с надписью «ВОЙНА. 1914–1915 –1916».

— Да-да, конечно! — Собеседник аж покраснел от смущения. — Буду рад.

— Премного благодарен.

— Прошу прощения я, кажется, отнял у вас много времени. Впрочем, меня, наверно, и так уже ищут. — Вольноопределяющийся стал судорожно засовывать свои тетрадки в полевую сумку. — Ах да! Я готов забрать ваши документы для зачисления в полк и соблюдения всех формальностей. Завтра же вы сможете получить у полкового казначея казенные средства на приобретение обмундирования и снаряжение, а как только доктор сочтет возможным — будете представлены командиру полка и офицерскому собранию.

— Извольте.

7

Когда утомительный, но неожиданно полезный посетитель ушел, я, сняв сапоги, расположился на кровати с заветной тетрадкой в руках. На потрепанных, исписанных трудночитаемым почерком листах была масса так необходимой мне сейчас информации.

Эдакая игра «Что? Где? Когда?» с самим собой.

Итак…

«Кампания 1914 года почти сразу же пошла по совершенно иному сценарию — гораздо более благоприятному, чем в нашем варианте истории.

Восточно-Прусская операция до поры до времени шла в колее, знакомой всем по школьным учебникам: русская 1-я армия наступает в Восточной Пруссии севернее Мазурских озер, отрезая основные силы германской армии от Кенигсберга. 2-я армия наступает из Польши, западнее тех же Мазурских озер, с целью недопущения отхода немцев за Вислу. Однако Ренненкампф, который командовал всем Северо-Западным фронтом,[16] подгоняемый регулярными животворящими пинками из Ставки, повел операцию в tempo di marcia,[17] отличившись при этом жесткой скоординированностью действий обеих армий.

Итак! Германская 8-я армия после Гумбинен-Гольдапского сражения с русской 1-й армией была развернута на юг, против 2-й армии. В моем родном мире из-за задержки продвижения 1-й армии на 2 дня эта авантюра окончилась для немцев удачно. Здесь же…

Остановка русского наступления в Восточной Пруссии была, но на деле оказалась гроссмейстерской паузой, сопровождаемой изящной дезинформацией о невозможности дальнейшего продвижения.

Немцы купились.

Оставленный против них заслон — полторы пехотных и одну кавалерийскую дивизию — части русской 1-й армии просто смели, выйдя в тыл основной группировке германской 8-й армии. Потомки нибелунгов, увлеченные боданием с передовыми частями 2-й армии, по сути, оказались между молотом и наковальней.

Итог — левый фланг немцев был отрезан от основных сил, окружен и уничтожен в районе Алленштайна. Правый фланг 8-й армии в упорном сражении вырвался из клещей, и немцы спешно стали отходить к Висле. Потери германской стороны убитыми, ранеными и пленными составили 43 тысячи человек. Три немецких генерала были убиты, пятеро попали в плен. В том числе и фон Гинденбург![18]

Эх! Не назовут теперь его именем дирижабль.

Кроме того, было захвачено двести пятьдесят орудий и большое количество иного военного имущества. Общие потери немцев за все время операции превысили семьдесят пять тысяч человек.

Русская армия вышла на линию Лаутенбург — Эльбинг. Началась осада Кенигсберга.

Боевые действия в Восточной Пруссии и поражение германской 8-й армии вынудили немецкий генштаб перебросить три армейских и один кавалерийский корпус с Западного фронта в Восточную Пруссию, что серьезно ослабило германскую армию перед битвой на Марне, результатом чего было ее поражение. Французский маршал Фош сделал вывод: „Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России, поскольку русская армия своим активным вмешательством отвлекла на себя часть сил и тем позволила нам одержать победу на Марне“.[19]

Кроме того, успех русского оружия в Восточно-Прусской операции вынудил немцев отказаться от нанесения удара по северному фасу Варшавского выступа в момент, когда на его южном фасе шла Галицийская битва, что позволило русской армии нанести поражение австро-венгерским войскам.

Сентябрьский контрудар германских войск с целью деблокировать Кенигсберг и вытеснить русских из Восточной Пруссии успехом не увенчался. В упорных боях Ренненкампф отступил, заняв оборону по восточному берегу рек Пассарга и Алле.

Галицийская битва, в свою очередь, протекала по привычному мне сценарию.

В этом грандиозном сражении австрийские войска потерпели сокрушительное поражение: их потери составили 400 тысяч человек, в том числе 100 тысяч пленными; в ходе боев русские захватили более 400 орудий.

Наши войска заняли почти всю восточную часть Западной Галиции и почти всю Буковину с Черновцами и осадили Перемышль. В начале ноября русская армия взяла Лупковский перевал и перешла Карпаты, а к концу ноября были заняты города Медзилаборце, Свидник, Гуменне, Снина.

На Дальнем Востоке германская Восточно-Азиатская крейсерская эскадра с началом войны блокировала Дальний. Военным кораблям — броненосцу „Пересвет“ и, вот судьба, крейсеру „Варяг“, а также двум миноносцам был выдвинут ультиматум. Русские моряки ответили отказом. В результате завязавшегося боя удалось вырваться лишь одному миноносцу. Остальные корабли в коротком, но тяжелом бою погибли, нанеся немцам заметный урон: броненосный крейсер „Шарнхорст“ получил тяжелые повреждения, а германский легкий крейсер „Эмден“ и один эсминец — потоплены.

Русские торговые корабли, находившиеся в порту, наши моряки затопили, чтобы не достались врагу.

Немцы же высадили в Дальнем десант, вступив в бой с войсками гарнизона, и, подавив сопротивление немногочисленных защитников, захватили порт.

В ответ русские начали переброску по железной дороге из Харбина двух стрелковых дивизий и одной казачьей кавалерийской дивизии. Из Владивостока вышли корабли Тихоокеанского флота.

Обеспокоенные таким развитием событий, японцы спешно объявили войну Германии и приступили к формированию экспедиционных сил и военной и транспортной эскадры для переброски войск на Ляодунский полуостров.

В итоге русские войска освободили Дальний и южное побережье Ляодунского полуострова. Японцы захватили сердце германских владений в Китае — Порт-Артур и северную и центральную часть Ляодунского полуострова. Немецкая колония на Дальнем Востоке перестала существовать.

Кампания 1915 года началась вступлением в войну Османской империи.

Первого января Турция объявила банальный для моих современников „джихад“ странам Антанты. Турецкий флот под командованием германского адмирала Сушона[20] обстрелял Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск.[21] 2 января Россия объявила Турции войну, за ней последовали Англия и Франция. Вступление Турции в войну прервало морскую связь между Россией и ее союзниками через Черное и Средиземное моря. Был открыт Кавказский фронт между Россией и Турцией. В ходе Сарыкамышской операции русская Кавказская армия остановила наступление турецких войск на Карс, а затем разгромила их и перешла в контрнаступление, выйдя на линию Ольта — Сарыкамыш — Баязет.

Как и в нашей истории, в 1915-м немцы нанесли основной удар на Восточном фронте, пытаясь вывести Россию из войны и следуя своей доктрине „больших качелей“.

Исходно германский план подразумевал гигантские „Канны“ — фланговыми ударами из Восточной Пруссии и Галиции прорвать русский фронт и окружить противника в Польше.

На северном фасе в ходе зимних сражений в Мазурии немцам удалось оттеснить русские войска и деблокировать Кенигсберг, но большего они добиться не смогли — удар 8-й армии на юг успехом не увенчался. Понеся чудовищные потери при прорыве глубокоэшелонированной обороны русской 12-й армии, германские войска смогли продвинуться не более чем на 5–6 километров от русской границы.

На юге битва за перевалы в Карпатах закончилась боевой ничьей. Первая попытка австрийцев выйти к Перемышлю тоже полностью провалилась, а сам город-крепость капитулировал в начале марта.

В конце марта австро-германские войска начали широкое фронтальное наступление на Варшаву, бросив в бой немецкую 9-ю и 1-ю и 2-ю австрийские армии, а австрийская 3-я армия вновь двинулась на Перемышль. В ходе кровопролитных сражений армии центральных держав захватили Лодзь и Ченстохов и продвигались дальше. Части русских 1, 2, 3, 4, 5, 8, 11 и 12-й армий упорно оборонялись, медленно отступая на восток.

К сентябрю фронт стабилизировался на линии Инстербург — Танненберг — Лодзь — Сандомир — Перемышль — Черновцы. Стороны перешли к позиционной войне.

На Кавказском фронте в июле 1915-го русские войска отразили наступление турецких войск в районе озера Ван. В октябре русские войска высадились в порту Энзели, а к концу декабря разгромили протурецкие вооруженные отряды и взяли под контроль территорию Северной Персии, предотвратив выступление Персии против России и обеспечив левый фланг Кавказской армии.

В мае в войну на стороне Антанты вступила Италия.

В январе — феврале 1916 года на Кавказе русская армия осуществила успешную Эрзерумскую наступательную операцию, в результате которой русские войска подошли к Эрзеруму. И после пятидневного штурма город был взят. Турецкая армия отступила, потеряв больше половины личного состава и почти всю артиллерию. Преследование отступавших турецких войск продолжалось, пока линия фронта не стабилизировалась в 100 км западнее Эрзерума. Действия русских войск на других направлениях Кавказского фронта также были успешными: русские войска подошли к Трапезунду, выиграли сражение у Битлиса. Весенняя распутица не дала русским войскам полностью разгромить отступавшую из Эрзерума турецкую армию, однако на побережье Черного моря весна наступает раньше, и русская армия начала там активные действия. Уже в апреле в ходе успешной наступательной операции был захвачен порт Трапезунд. К лету 1916 года русскими войсками была занята большая часть Западной Армении.[22]

Поражение турецкой армии в Эрзерумской операции и успешное наступление русских на трапезундском направлении принудили турецкое командование принять меры к усилению 3-й и 6-й турецких армий с целью перехода в контрнаступление. В начале июня турецкие войска перешли в наступление с целью отрезать русские силы в Трапезунде от основных сил. Наступавшим удалось прорвать фронт, однако спустя две недели, понеся большие потери, турки были вынуждены приостановить наступление. Фронт стабилизировался, а к концу августа, когда в горах выпал снег, боевые действия практически прекратились. Линия соприкосновения пролегала южнее Трапезунда, далее Эрзинджан— Муш — озеро Ван.

На Западном фронте русская армия воспользовалась тем, что немцы вновь обратили внимание на Францию, пытаясь вывести ее из войны, а Антанта в свою очередь запланировала свое наступление на Сомме. Шестнадцатого мая началось крупное русское наступление. Одновременно наносилось аж четыре основных удара. Первый — отвлекающий, с юга по германской 10-й армии в Восточной Пруссии в районе Инстребурга в направлении на Кенигсберг. Второй — силами двух русских армий (8-й и 11-й) под общим командованием Брусилова, от Перемышля на запад по 3-й и 4-й австрийским армиям в Австрийском Прикарпатье. Третий и четвертый удары — сходящиеся — от Танненберга на юго-запад и от Сандомира на северо-запад. Цель — окружение частей германской 9-й армии фон Маккензена и 1-й и 2-й австрийских армий в районе Калиша на западной границе Польши.

Удар Брусилова был сокрушительным: австрийская армия просто развалилась. Русские войска двигались на запад ударными темпами. Первого июня взяли Горлице и Тарнув и стремительно продвигались к Кракову. Обеспокоенное австро-германское командование развернуло навстречу русскому наступлению австрийскую 1-ю армию, но в момент перегруппировки их настиг удар 3-й и 9-й армий русских под командованием генерала Лечицкого. Австрийский фронт практически рухнул на всем протяжении от Лодзя до Карпат. К концу лета русские войска полностью захватили Прикарпатье, освободили Ченстохов, взяли Краков и вторглись в Силезию, захватив Ратибор и Катовице, вплотную подойдя к Оппельну.

На правом фланге наступление развивалось не столь удачно. Разгромить или окружить немцев не удалось. В кровопролитных боях, с огромным напряжением всех сил, удалось оттеснить 9-ю армию фон Маккензена и XX армейский корпус к довоенной границе Польши.

Немцы спешно перебросили с запада два армейских корпуса, но исправить положение не удалось. Удар 8-й армии фон Белова из Восточной Пруссии на юг удалось сдержать ценой больших потерь частей русской 12-й армии.

К концу 1916 года фронт проходил по линии Инстребург — Танненберг — Александров — Калиш — Ополье — Ратибор— Карпатское нагорье. Австро-германские войска потеряли два миллиона человек убитыми, ранеными и пленными. Двуединая монархия была на грани краха.

Что касается Болгарии и Румынии, то в этом мире они остались нейтральными».

Читал я запоем.

Незаметно подошло время обеда. Оторвавшись ненадолго, я на автомате съел все, что подал к столу Авдеич, не чувствуя вкуса. Не глядя махнул кружку «особо пользительного» красного вина и вновь принялся за чтение.

Закончил уже под вечер и почти сразу же уснул, утомленный обилием впечатлений, которые обрушил на меня этот теплый майский день.

8

На следующее утро за завтраком меня наконец-то настигла сильно припозднившаяся мысль, навеянная внезапными «новыми старыми» воспоминаниями.

Офицеры снаряжаются за свой счет! Во вчерашнем разговоре Комаровский изрек нечто подобное, но я, находясь в состоянии некоторого помрачения рассудка, не врубился. Все эти «мундирные», «столовые» и «снарядные» деньги время от времени прибавляются к жалованью. Не регулярно, но непременно полностью.

Значицца, так! У меня там, кажись, было двести с лишним рублей — приличные деньги. На них и экипируюсь. Вот только надо узнать где.

— Авдеич, а где бы мне тут приобрести новую форму? — как бы невзначай изрек я, оторвавшись от вкуснейшей яичницы с перченой колбасой.

— Дык в лавке!

— …???

— Эвона, через два двора от нас походная лавка «Обчества». Там все и прикупите, ваше благородие, — отозвался старый санитар, сосредоточенно ковыряясь в печи. — Токмо вы сейчас не ходите. Сейчас — дохтур придет!

— Ну а после-то покажешь, где это?

— А как же! Отчего ж не показать-то? Я ить и сопроводить могу дотудова!

— Договорились!

— День добрый, господин прапорщик! — Сияющий доктор появился в комнате как раз в тот момент, когда я серьезно раздумывал над вопросом «что надеть?». Надо ведь как-то до полковой лавки добираться, а то в рубахе и непонятных бриджах могут и за шпиона принять с перепугу. Или, что гораздо хуже, напорешься в таком виде на начальство — и прощай репутация.

— Доброе утро, Валерий Михайлович! Рад вас видеть!

— И я, голубчик, рад вас видеть. Как самочувствие?

— Прекрасно! — Я действительно чувствовал себя прекрасно. Энергия буквально переполняла меня. Хотелось прыгать, кричать и совершать всякие несовместимые с моим прошлым возрастом поступки.

— Чудесно. Тогда сегодня ограничимся первичным осмотром. — Доктор присел на скамейку. — Будьте любезны присесть на корточки и вытянуть руки вперед.

— Пожалуйста…

— А теперь встаньте-ка!

— Оп!

— За-ме-ча-тель-но, — по слогам произнес Валерий Михайлович. — Голова не кружится? В глазах не двоится? Не тошнит?

— Нет. Я же сказал, что чувствую себя от-лич-но, — передразнил я медицинское светило.

— Ну тогда, голубчик, извольте явиться ко мне после обеда — я оформлю выписку. — Валерий Михайлович с усмешкой посмотрел на меня. — Хотя, признаться, еще вчера я серьезно опасался за ваше здоровье!

— Почему? — При воспоминании о вчерашнем «откате» у меня екнуло сердце…

— Боялся, что наш вольноопределяющийся при штабе — Жорж — заговорит вас до смерти! — Доктор весело рассмеялся. — Ага! Испугались?

— Так и удар может хватить!

— Экий вы чувствительный. Вот пропишу вам еще недельку в лазарете — будете знать, как шутить с пожилыми земскими врачами. Ну до свидания, голубчик!

— До встречи, Валерий Михайлович.

Шутник, блин!

Ведь правда чуть инфаркт не хватил. Думал, вдруг кто-нибудь наблюдал, как меня вчера колбасило! Не гожусь я в нелегалы. Чуть не прокололся на такой ерунде.

Ладно, проехали…

— Авдеич, ты где там?

— Туточки мы. — Санитар возник в дверном проеме с ведром в руках. — Чего изволите, ваше благородие?

— В лавку проводи!

— Сей секунд, только воду поднесу!

Пока мой «домохозяин» хлопотал в сенях, я сунул бумажник в карман бриджей и полез в сундук за останками старой формы. Если попадусь — всегда можно сказать, что иду к полковому портному. Ну или еще что-нибудь изобрести.

Фуражку я лихо нахлобучил на манер бейсболки, а вот китель придется в руках нести — не надевать же лохмотья.

Вернулся Авдеич и, оглядев меня с ног до головы, с ходу просек мои затруднения:

— Ваше благородие, да вы не сумлевайтесь. Я дворами вас проведу — никто и не увидит. Фараоны по дворам не лазиют.

— Фараоны? — Я слегка опешил. — Какие фараоны?

— Ну дык жандармская команда!

— А-а-а! Ну тогда пошли.

Идти оказалось и правда через два двора. Авдеич не обманул и провел меня палисадниками прямо к большой армейской палатке, пристроенной к длинному защитного цвета фургону с вывеской «Военное экономическое общество. Отделение Московскаго 8-го гренадерскаго полка».[23] Интересно!

— Спасибо, Авдеич! — Распрощавшись со стариком, я решительно двинулся ко входу в местный «супермаркет».

9

Внутри палатка представляла собой беспорядочный склад различных ящиков, коробок и тюков с неизвестным, но несомненно разнообразным содержимым.

Складской беспорядок начинался сразу за добротным прилавком из струганых досок, передняя стенка которого была облеплена рекламными афишками, предлагавшими покупать «Папиросы ПУШКА фабрики А. Ф. Миллера» и «Папиросы ОТТОМАНЪ», «Мармеладъ ЛИЛИПУТЪ. Товарищество А. И. Абрикосова и Сыновей» или «Какао товарищества Эйнемъ». Горы барахла были частично скрыты несколькими открытыми шкафами с полками, заставленными различным товаром.

В зоне для посетителей имелся небольшой стол и пара массивных стульев.

Поскольку за прилавком никого не было, я, прокашлявшись, подал голос:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

— Чего-с изволите-с? — Из-за шкафов появился румяный прилизанный тип в армейской гимнастерке без погон и подобострастно уставился на меня.

— Прапорщик фон Аш, — представился я. — Хотел бы приобрести обмундирование и снаряжение.

— Все-с к вашим услугам-с, ваше благородие, — приказчик поклонился. — У нас наилучший выбор-с для господ офицеров.

— Мне нужно китель полевой, бриджи, шинель, погоны, портупею и все необходимое снаряжение. И… как там тебя?

— Власием величают, ваше благородие!

— Ну так вот, Власий, я отсюда должен выйти при полном параде!

— Не извольте-с сумлеваться! Все сделаем-с в лучшем виде-с! — Приказчик вытянулся во фрунт, еще раз поклонился и закричал куда-то за шкафы: — Дорофей! Дорофе-э-эй!

— Чегось? — донесся из глубин палатки солидный бас.

— Дорофей, тащи мерный аршин! И Федьку сыщи, пущай в примерный угол бежит… Да поворачивайся шибче!

— Чи-ча-ас иду-у…

— Идемте-с в примерную, ваше благородие. — Власий провел меня в дальний угол палатки, где стояло ростовое зеркало, швейная машинка и манекен.

Вслед за нами появились здоровенный мужик борода-лопатой и худенький кучерявый паренек в жилете.

— Я аршин принес, — пробасил человек-гора.

— Ну дык Федьке отдай! И пошли, снимешь мне тюк с кителями.

Приказчик и его подчиненный удалились, а вокруг меня захлопотал кучерявый Федька. Замерил рост, охват, длину и размах рук, черкая при этом огрызком карандаша прямо на струганой поверхности стола со швейной машинкой.

Тут же все завертелось и понеслось полным ходом — притащили три кителя на примерку, бриджи, шинель — и подгоняли, подшивали, утягивали, наращивали. Меня крутили и вертели, кололи булавками, пачкали мелом. Потом примеряли и вновь корпели над формой…

Спустя пару часов я, уже в новых бриджах, сидел за столиком у входа с кружкой душистого чая, поправляясь свежевыпеченной сдобой. Все эти портновские манипуляции здорово меня утомили, и теперь я отдыхал в ожидании своего заказа.

За прилавком вновь появился Власий, который приволок кучу чего-то, завернутого в промасленную бумагу. По очереди распаковывая товар, приказчик выкладывал его на прилавок: портупея «уставной» желтой кожи, бинокль в кожаном же футляре, кармашек со свистком на плечевой ремень, полевая сумка. Все новое, добротное.

Бинокль меня порадовал особенно — шестикратный, с надписью «Казенный оптическiй заводъ г. Изюмъ»,[24] он был отделан кожей и медью и выглядел шикарно.

А потом мне задали интересный вопросик:

— Ваше благородие, не желаете ли приобрести-с пистолет?

— Какой пистолет?

— Русский браунинг Сестрорецкого заводу. Рекомендованный для господ-с офицеров!

— Тащи!!! — Предложение заинтересовало меня чрезвычайно, и, пока Власий копался в закромах, я мучительно пытался вспомнить что-нибудь про означенный девайс.

Тщетно.

Какие-то смутные образы и ощущение щенячьего восторга…

Наконец на столик передо мной поставлена коробочка мореного дерева с красивым клеймом «Браунингъ русскiй. Нацiональная фабрика военнаго оружiя г. Сестрорецкъ». Внутри на подушке лежал массивный армейский пистолет, как две капли воды похожий на «Кольт М1911», виденный мною на картинках.

Хотя, присмотревшись, я заметил отличия — не было автоматического предохранителя в рукоятке и головка курка вроде другая. Ну и калибр, конечно: уже известный мне «русский сороковой», только патрон другой. Здесь же в коробке, вместе с пистолетом, два магазина, отвертка, масленка и еще какая-то мелочь.

— Сколько?

— Тридцать четыре рублика, ваше благородие. Вместе с кобурой и двумя коробками патронов.

— Беру!!! — Эта пушка получше нагана будет. Я, человек XXI века, уважаю револьвер за надежность, но автоматический пистолет в бою — лишний шанс выжить. — Скажи, Власий, а еще пару запасных магазинов к пистолету можно купить?

— Никак нет-с. У нас не имеется, но можно у полкового оружейника сговорить, за долю малую.

Из большого ростового зеркала на меня смотрит веселый юнец в ладно сидящей форме русской армии. Как картинка — новый китель, перетянутый ремнями, на одном боку кобура с браунингом, на другом — полевая сумка. На шее — бинокль. На плечах зеленые полевые погоны с металлической «гранатой об одном огне»[25] и полковым знаком — вензелем в виде стилизованной буквы «М».

Орел!!!

Я бы даже сказал: БЕРКУТ!!!

— Красавец писаный, — бубнит за спиной Власий.

— Хоть сейчас на парад, — вторит ему голосок кучерявого Федьки.

— Молодцы! Хорошо поработали! Спасибо!

На выходе из палатки я столкнулся с высоченным офицером в синих кавалерийских бриджах и в синей фуражке. «Жандарм», — понял я, приглядываясь повнимательней.

Роста он был такого, что шашка казалась при нем несуразно короткой. На простом открытом лице — рыжие бородка и усы.

Блин. Приветствовать же надо!!!

— Прапорщик фон Аш, — гаркнул я, прикладывая ладонь к виску.

— Поручик Михайлов. — Он тоже козырнул, а потом протянул руку: — Михаил Афанасьевич. Командую полковой жандармской командой.

— Александр Александрович! Весьма рад, — представился в ответ. — Назначения пока не получил.

— Зато получили известность.

— В каком смысле?

— Наш Жорж, по обыкновению, сочинил из служебного документа настоящий исторический эпос. Теперь подробности вашего чудесного спасения попадут в архивы военного министерства.

— Не знаю даже, хорошо это или плохо. А что касается чудес — Господь сохранил!

— Вы куда-то торопитесь, Александр Александрович?

— Хотел еще заглянуть к скорняку. Ножны моей шашки безнадежно испорчены.

— Ну это не к спеху. При полевой форме пехотные ее все едино не носят…[26]

В общем, немного поболтали о всякой ерунде и расстались, вполне довольные друг другом. Милейший и интеллигентнейший человек.

Хоть и жандарм.

10

Волнительный момент.

Стою навытяжку перед командиром полка.

Полковник Николай Генрихович Беренс.[27] Высокий, представительный, с пышными ухоженными усами и аккуратным пробором в волосах. Маленькие круглые очки несколько смягчают суровый образ кадрового офицера.

Рядом за столом сидит начальник штаба — подполковник Левицкий. Грузный седоусый мужчина с озорным огоньком в прищуренных глазах.

Справа от меня у дверей стоит адъютант полка — поручик Шевяков.

— Ну что ж, — полковник заложил руки за спину, — очень рад, барон, что вы к нам присоединились. Вы назначаетесь младшим офицером в десятую роту. Служите достойно и помните о богатой истории нашего славного полка! — Он взял со стола мою офицерскую книжку и нагрудный полковой знак 8-го гренадерского. — Поручик Шевяков введет вас в дела. А в ближайшие дни ждем вас в офицерском собрании.

— Слушаюсь! Разрешите идти?

— Идите.

Четким шагом вышел за дверь и, пройдя еще пару метров, привалился к стене.

Фу-у-у-у-у…

Пронесло…

Снял фуражку и дрожащей рукой провел по взмокшим волосам.

Почему-то момента представления командиру полка я боялся больше всего. Обе половинки моей, с медицинской точки зрения, шизофренической личности впадали в панику при одной только мысли о предстоящей процедуре. Я-старый боялся ляпнуть что-нибудь не то. Я-молодой опасался показаться несерьезным.

Слава богу, обошлось.

Теперь: что там с назначением?

По довоенному штату, в роте три младших офицера — заместители командира роты по различным вопросам. Сейчас, во время войны, в связи с большой убылью офицерского состава что-то могло и измениться.

Значит, буду заместителем командира роты.

Вообще, местная войсковая организация значительно отличалась от того, что было в нашем мире. Полки были трех-, а не четырехбатальонного состава, зато значительно сильнее оказались прочие подразделения.

Пулеметная рота — двадцать четыре станковых «максима». Артиллерийская рота — шестиорудийная батарея знаменитых «трехдюймовок», три полевые 122-мм гаубицы и шесть траншейных 47-мм пушек Гочкиса[28] для действия в рядах пехоты. Минометная команда из шести четырехдюймовых минометов. Егерская команда — десяток снайперов.

Кроме того, значительно урезали нестроевой состав полка. Стало меньше денщиков, избавились от всяческих носильщиков-уборщиков и прочих бездельников.

В общем, воевать можно.

Только осторожно.

Хлопнула дверь, и в коридор вышел адъютант:

— Господин прапорщик, сего дня вы поставлены на довольствие. Если желаете питаться от солдатского котла — извольте, за счет казны. Если хотите разносолов — взнос в офицерскую столовую 30 рублей. — Поручик задумался, что-то припоминая. — Огнеприпасы для личного оружия получаете под расписку, тоже за счет казны. Денежные выплаты будете получать соответственно. А сейчас зайдите к вашему знакомому — Жоржу. У него для вас ордер на внеочередные «мундирные». Их получите у казначея. — Он немного помолчал. — Вроде бы все. Идите!

— Есть, — четко развернулся через левое плечо и двинулся в полковую канцелярию.

— И не тянитесь, барон! Чай, не на параде! — насмешливо бросил мне вслед адъютант.

У-у-у… Крыса штабная. Еще прикалывается.

Пройдя по коридору в первую от входа комнату, я был радостно встречен ославившим меня на весь полк вольноопределяющимся историком-летописцем Жоржем Комаровским.

— Здравия желаю, господин прапорщик! — Он вскочил из-за стола, отдавая честь. При этом его гимнастерка, по обыкновению, встопорщилась, живя как бы отдельной от тела жизнью.

— Здравствуйте, господин вольноопределяющийся. Знаете, Жорж, я пришел вас пожурить. Благодаря вашему опусу меня теперь не вышучивает только ленивый. И я не могу сказать, что меня это радует. Мне кажется, вы злоупотребили моим доверием.

— Простите… Я… Я не хотел ничего такого. Просто историки пишут для грядущих поколений и могут быть не поняты современниками. Еще раз прошу прощения.

— Ничего-ничего. Вы полностью искупите свою вину, если выдадите мне полагающийся денежный ордер и совсем чуть-чуть расскажете мне о моих новых сослуживцах. — Я присел на стул у окна. — Итак, я весь внимание!

— Да-да, конечно! — Комаровский с облегчением плюхнулся обратно за стол. — Вы, кажется, назначены в десятую роту?

— Именно так.

— Ну что ж, — он поправил очки, — командует ротой поручик Казимирский. По имени-отчеству — Казимир Казимирович, но все называют его «triple Kazimirsky».[29] Он — поляк. Храбрый и решительный офицер, но слишком эксцентричен. Отмечен наградами.

— А командир батальона?

— Капитан Берг. Иван Карлович. Очень уравновешенный во всех отношениях офицер, коренной москвич.

— Достаточно. Спасибо вам, Жорж. Давайте ордер — и я пойду, мне еще в расположение роты надо добраться дотемна. И, кстати, будьте добры забрать вашу тетрадь.

— И каково ваше мнение о моих сочинениях? — Вольноопределяющийся аж привстал от волнения.

— На мой взгляд, для историка вы слишком субъективны и многословны, но как часть большого романа о великой войне — ваше произведение вполне достойно!

— Спасибо за откровенность. Вот ваш ордер, господин прапорщик. А что касается вашего беспокойства о своевременном прибытии в роту, то сегодня вечером в третий батальон едет наш полковой священник — отец Серафим. Он будет рад компании…

На том и порешили, а я отправился к полковому казначею получать свои кровные, которые мундирные.

Вечерело.

Стрельбы, которая время от времени доносилась от линии фронта, слышно не было. Видно, и наши, и немцы на сегодня уже угомонились.

Трещали цикады, мерно поскрипывала телега, на которой мы с полковым священником путешествовали в расположение 3-го батальона.

Отец Серафим, массивный здоровяк с заметной офицерской выправкой, поначалу расспрашивал меня о моем житье-бытье, о ставшем уже притчей во языцех моем спасении. А потом предложил спеть что-нибудь жизнеутверждающее, дабы скоротать дорогу.

Хотя ехать было недалеко — минут двадцать — батальон стоял в двух верстах) — я согласился. Дело в том, что в прошлой своей жизни петь я любил, но совершенно не умел. Переболев в детстве бронхитом, я навсегда потерял способность к воспроизведению каких-либо мелодий голосом. Зато здорово научился играть на гитаре: не могу петь — значит, буду аккомпанировать…

Теперь же, когда я для пробы спел вместе со священником «Рвемся в бой мы всей душою…», обнаружилось, что я стал обладателем весьма приятного баритона.

А когда, батюшка предложил мне спеть что-нибудь по моему выбору, я затянул Розенбаума:

Ох, проводи-ка меня, батя, да на войну,

Да не серчай, но чует сердце — быть беде,

Ты дай-ка, батя, я в последний раз прильну

Щекою к мокрой бороде.[30]

Голос красиво играл в пахнущем майскими травами теплом вечернем воздухе, а я думал совсем о другом.

Песни песнями, а ведь еду-то на ВОЙНУ…

Глава вторая

1

«Социализм — это учет и контроль!» — так, кажется, говорил видный теоретик марксизма, а по совместительству вождь мирового пролетариата и мой теперешний современник товарищ Ульянов-Ленин.

Так вот. Армия — это учет и контроль, помноженные на русский авось и приправленные русским же народным раздолбайством.

Особенно ярко все это осознается в тот момент, когда ты, взяв голову в руки и напрягая мозговые извилины до полного перегрева, распределяешь жалованье по роте.

Картина маслом — сижу на бревнышке, а передо мной импровизированный стол из двух патронных ящиков, поставленных друг на друга. На столе ведомость на десяти листах — весь списочный состав 10-й роты, числом двести тридцать пять голов, не считая двух офицеров — меня и ротного.

Означенный ротный — расфуфыренный польский индюк (хотя, надо признать, индюк бойцовый), усвистал куда-то в тыл — «по бабам», оставив младшего офицера (то есть меня любимого) на хозяйстве.

И вообще мой «тройной Казимирский» считает, что занятия с личным составом, хозяйственная канитель и прочая проза военной службы — это ниже его достоинства. Даже ротную кассу мне отдал, ибо на то и есть младшие офицеры, чтобы начальство не обременяло себя рутиной.

Вот и сижу — мучаюсь. Занимаюсь, так сказать, распределением материальных благ.

По правде сказать, я этим не один занимаюсь. Рядом со мной примостился ротный фельдфебель — Кузьма Акимыч Лиходеев. Замечательный дядька годов около сорока. Крепкий, почти квадратный, с шикарными «тараканьми» усами на добром улыбчивом лице. Солдаты его уважают и обожают — у него и по службе не забалуешь, и по жизни не пропадешь.

Тут же, прямо на земле, расположились четверо взводных унтеров. А за моей спиной маячит ротный каптенармус — унтер-офицер Копейкин, которого на эту должность выбрали за одну только фамилию и по местному обыкновению зовут «артельщиком».

Спрашивается, зачем для раздачи денег созывать такой консилиум?

А это и есть та самая вышеупомянутая проза военной службы. Жалованье одного солдата — два рубля с копейками. А ведь еще есть ефрейторы, унтеры. И у всех выплаты — тоже с копейками. Проблема в том, что полковой казначей выдает деньги на всю роту скопом и в основном ассигнациями. Вот и получается, что есть купюры по рублю, трешки, пятерки и десятки, а то и четвертной дадут. Мелочи же — кот наплакал, и ту приходится выцарапывать с боем.

Выходит, что деньги надо раздавать «артельно», то есть на несколько солдат общая сумма. Сиди теперь и решай, а как самый образованный, еще и высчитывай — кому сколько.

Бяда…

— Филимон, — это я Копейкину. — Сколько ты там мелкой деньги припас?

— Чятыре целковых да тридцать одну копеечку, вашбродь!!!

— Молодец! Тащи все сюда! Делить будем.

Полк уже некоторое время стоит в тылу и активно пополняется и снаряжается.

Чего-то ждем.

Чего ждем — никому не известно, но всем понятно.

А по значительной концентрации в округе других воинских частей понятно особенно: скоро наступление. Опять же распутица прошла. Здесь, в северной Польше, на границе Мазурских болот, это немаловажный фактор.

Так что попал я удачно, есть время осмотреться и втянуться.

Мое прибытие к месту службы прошло без особой помпы.

Представился командиру батальона — высокому флегматичному блондину. Он порасспрашивал меня о моем военном и гражданском образовании. Поинтересовался, не сын ли я Александра Николаевича фон Аша. Спрашивал, где мы жили в Москве и тому подобную ерунду.

Тем временем появился мой непосредственный начальник — поручик Казимир Казимирский. Высокий, как все гренадерские офицеры, темноволосый, с ухоженными и напомаженными усиками на породистой шляхетской физиономии. Наперекор уставу он носил при полевой форме золотые галунные погоны, белые перчатки и шпоры на высоких кавалерийских сапогах. Форма, сшитая из дорогого сукна, сидела на нем безукоризненно.

В общем, «франт шел по бульвару из театра…».

В процессе дальнейшего общения мне было сообщено, что я принимаю должность младшего офицера 10-й роты прославленного (георгиевские ленты, георгиевские трубы и какие-то непонятные «мальтийские знамена») Московского 8-го гренадерского полка и типа должен соответствовать.

Я сделал вид, что проникся.

После чего мы с Казимирским отбыли в роту.

Уже в полной темноте солдаты под руководством каптера поставили мне палатку, в которую я и завалился спать, укутавшись в шинель.

Проспал до подъема мертвецким сном без сновидений.

— Следующий. Подходи! — гаркает Лиходеев.

— Так. — Я сверяюсь со списком. — Четвертый взвод! Акимкин, Белов, Воскресеньев и Гусев! Вот вам записка, кому сколько причитается. Кому деньги давать?

— Акимкину!

— Получай. — Отсчитываю положенное. В ведомости — в трех экземплярах под копирку — чернильным карандашом напротив означенных фамилий ставлю «галки».

— Дальше.

— Следующий. Подходи! — вновь орет над ухом ротный фельдфебель.

И вот так полдня, до самого обеда.

2

Последние несколько дней я нахожусь в состоянии перманентного шока. Причем только я отхожу от шока по одному поводу — как тут же появляется новый.

Источников непрерывного напряжения моей нервной системы два, причем равноценных.

Во-первых, я в шоке от необходимости управлять ротой. Учитывая, что прежде я ничем крупнее отделения морпехов не командовал, а тут, считай, две с половиной сотни подчиненных. Сами понимаете.

Конечно, Лиходеев мне здорово помогает — золото, а не мужик. Но все равно тяжко.

Во-вторых, «неизвестно-какой-хренов» шок от несоответствия местного окружения моим представлениям о данном времени, почерпнутым из исторических книг и мемуаров. Почти каждый день сталкиваюсь с чем-то, чего в известном мне варианте истории не было и быть не могло.

Например, в первый же день ротный каптенармус Копейкин вручил мне казенный противогаз и каску. Противогаз как противогаз — что-то подобное я видел на картинках и старых фотографиях. А вот каска сразила меня наповал. Вместо привычного «русского Адриана»[31] у меня в руках оказалось нечто, весьма напоминающее «стальной шлем РККА образца 1936 года», виденный мною в музее, только гораздо менее «ушастый» и с имперским гербом на лобной части.

И это только цветочки.

На утреннем построении роты, когда поручик Казимирский любезно представил меня личному составу, меня ожидал новый удар судьбы. Морально я был к этому готов — модернизированный наган и штатный браунинг уже дали какое-то представление об уровне вооружений. Но оружие доблестных московских гренадер превзошло все мои ожидания.

«Единый трехлинейный карабин образца 1907 года» — модернизированная «мосинка». Укороченный ствол, новая, более удобная форма ложа и приклада, рукоять затвора, загнутая книзу, на курковой части затвора — кольцевой прицел, как у английского «Ли-Энфилда».[32] В придачу — ножевой штык с десятидюймовым клинком. В общем, венец эволюции.

В каждом взводе по ручному пулемету. «Ружье-пулемет системы Бертье — Федорова[33] образца 1914 года» со складными сошками под стволом и вертикальным рожком магазина сверху. Сделано грубовато, но в целом неплохо.

Кое-кто из солдат вооружен дробовиками. Обладатели «траншейного ружья Браунинга модели 1905 года»[34] выделяются «охотничьими» патронташами крест-накрест, дополнительной гранатной сумкой и кинжалом-бебутом вместо штыка.

До нормативов образца 1945 года, конечно, далековато, но для 1917-го — мечта…

Может быть, я чего-то не понимаю, но, по моему скромному мнению, подобный прорыв в организации армии и обеспечении ее вооружениями без какого-либо «постороннего» вмешательства абсолютно НЕВОЗМОЖЕН. Даже учитывая ту самую «роль личности в истории», которую у нас сыграл Николай II Кровавый, а здесь исполняет Александр IV Реформатор.

Я настолько погрузился в размышления по данному вопросу, что прослушал всю «торжественную» речь командира роты и очнулся только после команды «разойдись».

У меня появился ординарец.

Вообще-то, в теории, у каждого офицера должен быть денщик — нестроевой солдат, который в атаки не ходит, а занимается хозяйством командира. Знаменитая военная реформа 1908 года, не перестающая меня удивлять, несколько урезала офицерские привилегии. Теперь денщик полагался не по званию, а по должности. Командиру роты — положено, а мне вот — не положено.

Поэтому у меня — ординарец.

Ординарца мне «родил» Лиходеев после того, как «тройной Казимирский» приказал ему это сделать. Буквально так и сказал:

— Лиходеев, где хочешь, но роди господину прапорщику ординарца!!!

— Слушаюсь, вашбродь!!! — гаркнул бравый фельдфебель и, четко повернувшись через левое плечо, рысью унесся к палаткам личного состава — «рожать».

Через четверть часа он вернулся, притащив на буксире долговязого темноволосого парня с ухоженными маленькими усиками на курносом лице.

— Савва Мышкин, Кондратьев сын! — отчеканил «новорожденный», вытягиваясь передо мной во фрунт.

Родом Савва был из города Мышкина Ярославской губернии. С двенадцати лет в Москве. Сначала мальчиком в лавке, потом помощником приказчика. На ответственную должность был выбран Лиходеевым за сметливость, прошлые умения и добрый характер.

Хороший паренек. Мне понравился.

3

Командир батальона Иван Карлович Берг приказал провести в ротах полевые занятия и стрельбы. Как мне потом шепнул подпоручик Литус, младший офицер 9-й роты, обычно комбат так реагировал на какой-либо непорядок по службе. В данном случае катализатором послужило то, что повозка с обедом из офицерской столовой опоздала на полчаса.

Обед привозили прямо в судках к штабу батальона, где собирались все офицеры. Ели за вкопанным в землю большим дощатым столом под парусиновым навесом. Солдаты питались от полевых кухонь, каждая рота отдельно, по месту расквартирования.

Сегодня полковые кашевары припозднились, поэтому начальство решило пресечь расхлябанность, но почему-то именно в наших рядах.

Рассевшись за столом, офицеры принялись за еду, приправляя и без того вкусные блюда приятным разговором.

Я с удовольствием пообщался с уже упомянутым Генрихом Литусом — румяным блондином со светлым пушком на верхней губе, подразумевающим усы. Мы как-то очень быстро познакомились и перешли на «ты».

— Скажи, Генрих, а что Берг подразумевает под «занятиями»?

— Дадут пострелять по мишеням, по две обоймы на ствол. Стрелять надобно поотделенно, без пулеметчиков — они занимаются сами. Потом проверка состояния оружия, снаряжения, обмундирования. — Подпоручик пожал плечами. — Не знаю, Саша, что тебе еще сказать. Может быть, потом батальонный результаты стрельб спросит. И все!

— А если не спросит?

— Не спросит сам — пришлет адъютанта. Он запишет — и тогда совсем все!

— Хм. Понятно…

— Что понятно?

— Понятно, что ничего не понятно! — вздохнул я.

Глаза у Литуса округлились, он покраснел, с трудом проглотил очередной кусок гуляша и захихикал, прикрывая рот рукой. В общем-то обычный для моего времени грустный каламбур вызвал весьма бурную реакцию.

Впрочем, реакцию вполне ожидаемую.

Я очень быстро оказался в полку в записных остряках. Этому способствовало то, что, зная массу шуток и анекдотов из своей прошлой жизни, по неизменной привычке очень часто применял их в качестве присказок или комментариев. А поскольку в большинстве случаев все эти приколы были моим сослуживцам внове, просьбы рассказать какую-либо соответствующую случаю шутку случались довольно часто.

Вот и теперь, заметив смеющегося Генриха, офицеры, до сих пор занятые пересудами о стратегических перспективах текущего 1917 года, обратили на нас свое внимание.

— Так! Что тут у нас! Барон, вы опять о чем-то несерьезном? — шутливо обратился ко мне начальник Литуса, командир 9-й роты штабс-капитан Ильин.

— Что вы, господа! Всего лишь смиренные рассуждения о превратностях судьбы!

— Не поделитесь своими умозаключениями?

— Мы с господином подпоручиком пришли к выводу, что в жизни каждого должна быть хотя бы одна любимая женщина… Главное, чтобы жена о ней не узнала…

После секундной задержки мои сослуживцы взорвались хохотом! Обычно невозмутимый Берг даже промокнул салфеткой уголки глаз, слезившиеся от смеха.

— Нет, ну каков… — восхищенно приговаривал потешавшийся вовсю Ильин.

— Вы, помнится, рассказывали какую-то презабавнейшую историю про британцев? Не напомните ли подробностей? — вмешался батальонный адъютант подпоручик Цветаев.

— Один англичанин спрашивает другого: «Извините, сэр, ваша лошадь курит?» — «Нет! А в чем дело?» — «Тогда, сэр, мне кажется, что у вас горит конюшня».

Сидевшие за столом офицеры вновь захохотали.

Вот так и живем.

— Подходим поотделенно, получаем огнеприпасы — и марш на стрелковую позицию. Лиходеев, проследи! — Стоя перед ротными шеренгами, я как раз закончил объяснять солдатам суть предстоящих занятий.

— Слушаюсь, вашбродь! — Фельдфебель козырнул и, повернувшись лицом к строю, скомандовал: — Ро-о-та-а! На-а-а-ле-во-о-о!!! Бего-о-ом, марш!!!

Мой незабвенный ротный опять куда-то свинтил, сказавшись штабной надобностью. Теперь я проводил сверхплановое полевое занятие без его трогательного участия.

Конечно, по здравом размышлении это даже хорошо. Если стану делать что-то не то, под руку никто вякать не будет. А вот «что-то не то» я вознамерился делать с самого начала.

Дело в том, что по местным понятиям гренадерский полк — ударное подразделение, заточенное под прорыв обороны противника. Взводы вооружены и организованы так, чтобы образовывать готовые штурмовые группы. Вот мне и захотелось посмотреть, на что они способны. В принципе гренадерские части стараются пополнять обстрелянными солдатами и унтер-офицерами, но процент новобранцев из учебных полков все же велик. В моей роте это пятьдесят человек — почти каждый пятый. А главное, очень интересно было понаблюдать за действиями опытных солдат, узнать, каковы их повадки и методы ведения боя.

Я тоже принял участие в стрельбах. Сперва пострелял из нагана, потом взялся за браунинг.

Наган, конечно, хорош, но отдача сильная, перезаряжать долго, и усилие на спусковом крючке великовато. А браунинг — удобен, скорострелен и перезаряжается быстро. Отдача терпимая, и бьет точно. Буду тогда наган вторым стволом носить — пригодится.

В целом рота отстрелялась неплохо, хотя обнаружилось, что мой ординарец отнюдь не снайпер: едва-едва в мишень попадает. Надо будет ему карабин на дробовик сменить — парню меня в бою прикрывать. Так оно надежнее будет.

Потом, пока личный состав готовился к смотру, собрались с унтерами, поговорили по душам. Чтобы солдат поучили, как по полю боя двигаться, как укрываться, как врукопашную биться.

Заодно я вопросики всякие практические позадавал. И, видать, правильно задавал. Потому что унтер-офицеры — сплошь бывалые мужики за тридцать (многие с нашивками сверхсрочников) — по мере продвижения разговора оттаяли ко мне, и беседа вышла весьма конструктивной.

Под конец я решил проверить их в рукопашном бою.

— Савка, — окликнул я своего ординарца. — Ты колышки заготовил?

— Так точна, вашбродь!!! — Он протянул мне пару коротких кольев, которые я хотел использовать как имитацию ножей.

— Ну кто мне покажет, как действовать, когда в траншее на вас германец с тесаком кинется?

— Это как? — опешил старший унтер Наумов.

— А так! — Я бросил ему деревяшку и встал. — Вот я. Патроны у меня кончились. А ты на меня с траншейным ножом прешь! Ну нападай!

— Эвона как… — Наумов поднялся, перехватил колышек поудобнее, но остановился в нерешительности. — А ну как задену я вас, вашбродь?

— Нападай, говорю!!!

Унтер бросился на меня, замахиваясь «ножом» сверху, и… со всего маху плюхнулся на траву после броска через бедро. Его деревянный клинок остался у меня в руках.

— Вот так вот… — Я бросил деревяшку на землю рядом с поднимающимся Наумовым. — Видать, и вам есть чему у меня поучиться.

— Ловко вы, вашбродь! — высказался за всех Лиходеев, задумчиво покручивая кончик длиннющего уса.

— Я с детства уссурийским казаком учен. И учен на совесть. А теперь и вас учить буду, ну и сам учиться понемногу. Ладно. Фельдфебель, командуй оружие к осмотру. Гляну, как наши олухи стволы содержат!

— Ро-о-та-а! — Лиходеев вскочил на ноги и заорал во всю глотку: — А-аррружи-я-а-а к осмотру-у-у!!!

Ближе к вечеру я стал свидетелем самого настоящего воздушного боя. С севера над нашим расположением появился аэроплан и, еле слышно стрекоча мотором, стал описывать растянутые круги.

— Эвона! Германец прилетел, — задрав голову и придерживая фуражку рукой, изрек Лиходеев, сидевший вместе со мной на бревнышке у моей палатки. Мы проверяли результаты бурной хозяйственной деятельности Фили Копейкина.

— Бомбить будет?

— Не! Это, вашбродь, разведчик. Покружит, поглядит да и улетит восвояси.

— Ну-ну…

Неожиданно сверху со стороны солнца на немца спикировала размытая тень. Затрещали пулеметы. Германский аэроплан начал крутить виражи со снижением, уворачиваясь от атак русского истребителя. При этом немец уходил в сторону линии фронта — отрывался.

Не помогло.

Через пару минут наш летчик подловил противника и начал палить по нему практически в упор. От германского разведчика отлетели какие-то куски, потом одно крыло надломилось, и он, беспорядочно вращаясь, рухнул вниз.

Из-за деревьев мы не могли видеть, куда он упал.

Русский самолет снизился и прошел над нашими головами, покачивая крыльями с нарисованными на них красно-сине-белыми кругами. Хвост истребителя черного цвета был украшен черепом и костями.

Пилот помахал рукой, приветствуя наших солдат, которые азартно орали, свистели и подбрасывали вверх фуражки.

— Молодец. Чисто он его уделал, — невольно восхитился я искусством пилота. — Но вернемся к нашим баранам.

— Чего? — недоуменно пробасил до этого молча стоящий передо мной каптенармус.

— Не «чего», а «так точно, ваше благородие»! — передразнил я его. — Ладно, унтер-офицер Копейкин, иди! Пока у тебя с учетом все в порядке. На кухню и на выдачу казенного припаса ни у кого жалоб тоже нет.

— И смотри у меня, Филька! Будешь шельмовать — в первом ряду на германские пулеметы выйдешь! — Сказал свое веское слово Лиходеев, поднеся к вытянувшейся физиономии «артельщика» внушительного размера кулачище.

4

Рано утром прискакал вестовой из штаба полка.

Сие заурядное на первый взгляд событие я наблюдал лично в процессе умывания. Не знаю, что тут за водоем поблизости, но вода настолько холодная, что даже Савка, помогающий мне в оной гигиенической процедуре, не может смотреть на все это без содрогания. Каждое утро умываюсь до пояса, а потом растираюсь полотенцем до красноты. Зато бодрит!

Слава богу, роса по утрам прибивает пыль к земле, иначе мне пришлось бы мыться заново. Всадник пронесся мимо нас и погнал коня дальше между рядами палаток по направлению к штабу батальона.

— Тьфу, оглашенный! — буркнул Савка, подавая мне чистую рубаху.

— Интересно… Что ж это такое случилось, если вестового сюда погнали? — вслух поразмыслил я. — Могли ведь и по телефону позвонить.

— Не могу знать, вашбродь.

— А знать, Савва, и не надо. Надо догадываться!

Гадал-гадал, да не догадался — приказ командира батальона, полученный получасом позже, приводил в еще большее недоумение.

— Господа офицеры! Получено указание из штаба полка. Всем офицерам, а также ротным, взводным и отделенным унтер-офицерам прибыть на поле для занятий, предварительно заготовив мишени. Всем остальным расположения батальона не покидать! — Капитан Берг сложил полученный из штаба полка пакет и положил его на походный столик. Делегаты от каждой роты прибывают по расписанию. Для нашего батальона оно таково: девятая и десятая рота — в тринадцать часов; одиннадцатая и двенадцатая рота — в четырнадцать часов. — Приказ ясен?

— Так точно! — хором отозвалось батальонное офицерство.

— Меня вызывают в штаб. За меня остается штабс-капитан Ильин. Дмитрий Владимирович, проследите за надлежащим исполнением приказа.

— Слушаюсь! — козырнул командир 9-й роты. — А что вообще происходит, Иван Карлович?

— Не знаю и даже не догадываюсь, господа!

Во как!!!

— Черт возьми! Да что же, в конце-то концов, происходит? — страдал командир «последней» 12-й роты поручик Павлов. — Приказы какие-то бессмысленные.

— Они не бессмысленные. Просто мы этого самого смысла в них не видим, — флегматично отозвался Казимирский, раскуривая очередную папиросу. — Пока не видим…

Хм… Надо же! А он у меня — философ, оказывается. Вот так и открываются в человеке, которого ты уже оценил, взвесил и наклеил ярлычок, новые стороны характера.

Офицеры батальона скопом торчали у штабной палатки, оживленно обсуждая полученные указания. Версий было множество, пустого трепа — и того больше. «Мозговой штурм» начался спустя минуту после отбытия комбата в штаб полка и продолжался с небольшими паузами уже полчаса.

Моего мнения тоже спросили.

Я честно ответил, что для полноценного анализа ситуации маловато информации…

А они ржать начали — решили, видать, что опять прикалываюсь.

Тьфу…

Всеобщий спор и мои грустные размышления были прерваны стрельбой со стороны учебного поля.

— Из пистолетов бьют! — прислушавшись, сообщил Генрих Литус. — С чего бы это вдруг?

— Вот именно… С чего бы это вдруг понадобилось из личного оружия мишени портить? — задумчиво изрек штабс-капитан Ильин.

— Может быть, начальство какое нелегкая принесла? Или очередной приказ «о недопущении» огласили — вот наши там с горя и стреляются, — иронично отозвался Казимирский.

Приказ «о недопущении» — это такая местная хохма.

Верховное командование издало приказ «О недопущении использования противогазов для очистки через активированный уголь, в них содержащийся, денатурата, лака и других спиртовых суррогатов. Предлагается командному составу установить наблюдение и не использовать противогазов для очистки спиртовых суррогатов».[35] Поскольку, ввиду малообразованности солдатской массы, никто не знал, что противогаз может служить хорошим фильтром для очистки денатурата и прочей химии, никто этим и не занимался. А как только означенный приказ довели до личного состава — просветили, так сказать, — злоупотребления с употреблением спиртосодержащих жидкостей начались сплошь и рядом.

В общем, века идут, а в русской армии ничего не меняется. Чем старше наши командиры — тем круче их идиотизм.

Тем временем одиночная стрельба сменилась сухим треском очередей.

— Вот черт! — Штабс-капитан Ильин метнулся в штабную палатку. — Штаб полка давай! — гаркнул он на унтера-связиста, сидевшего у полевого телефона. — Быстрее!!!

— Есть! — Тот схватил трубку и яростно закрутил ручку аппарата. — Береза! Береза! Я — Сосна! Извольте, вашбродь! — Унтер-офицер протянул трубку Ильину.

— Алло-алло! Это штабс-капитан Ильин. Слышим стрельбу из пулеметов со стороны штаба! Да? Что? Понял! Понял! Хорошо! — С озадаченным видом он вернул трубку связисту.

— Ну что там? — набросились на него остальные офицеры.

— Сказали, что все в порядке. Так и должно быть. Интересовались нашей готовностью к часу дня.

— Чертовщина какая-то!

— Секретики!

— Ничего не понимаю…

Все загомонили разом, а я скромненько помалкивал. И хотя тоже ни хрена не понимал, но догадывался — уж звук пулемета от пистолета-пулемета я отличить в состоянии.

5

В 13–00 офицеры и унтеры 9-й и 10-й рот уже выходили согласно приказанию начальства на поле для занятий. Младшие унтеры тащили на плечах заготовленные мишени — дощатые щиты на палках, с намалеванным по центру темным кругом.

Навстречу нам попалась делегация двух рот 2-го батальона в сопровождении полкового адъютанта. У каждого из них при себе был брезентовый футляр для охотничьего ружья, что вызвало недоумение у моих сослуживцев.

Наша попытка переговорить с офицерами была этим самым адъютантом пресечена на корню. Правда, после того как сразу несколько человек попросили его «не зарываться», поручик Шевяков закатил глаза и взмолился:

— Да успокойтесь вы, господа! Я тут ни при чем! Приказано соблюдать строжайшую секретность. Сейчас вам все разъяснят.

На окраине поля было выставлено несколько больших палаток. На площадке перед палатками стояли длинные столы, вокруг которых суетилось полковое начальство и несколько незнакомых штаб-офицеров. Здесь же присутствовала вся наша полковая жандармская команда, выставленная в караул.

— Вы вовремя, — поприветствовал нас подошедший капитан Берг. Комбата просто распирало сообщить нам нечто совершенно, по его мнению, удивительное, но он явно сдерживался. — Девятая рота, занимайте места у столов с первого по пятый, десятая — с шестого и далее.

Мы распределились по столам, как и было приказано, и замерли в ожидании.

К нам вышел сухощавый артиллерийский полковник с аксельбантом Генерального штаба на правом плече:

— Здравствуйте, господа. Я — полковник Феклистов Александр Федорович. По поручению командования должен ознакомить вас с новым образцом вооружения, поступающим в войска. Это пистолет-карабин системы Фролова. Оружие сконструировано под четырехлинейный пистолетный патрон и способно вести как одиночный, так и автоматический огонь…[36]

Я слушал и внутренне восхищался своей прозорливостью.

В принципе, идея пистолета-пулемета была реализована итальянским инженером Ревелли еще в 1915 году. Но вот сам путь реализации…

Означенный девайс, вошедший в историю как «Виллар-Пероса», или «ФИАТ», представлял собой именно двуствольный пулемет под пистолетный патрон — тяжелый, сложный и жутко ненадежный. Всего через пару недель все присланные на фронт образцы вышли из строя и были заброшены в мастерских в связи с невозможностью ремонта. И только после серьезной модернизации боевое применение этого чуда инженерной мысли стало хоть как-то возможно.

А вот у представленного нам изделия господина Фролова схема была лучше, но по идее тоже не фонтан. Для пистолета-пулемета система с закрытым полусвободным затвором — не лучший вариант. Оружие будет клинить при загрязнении и перегреве.

Прообраз всех современных пистолетов-пулеметов — немецкий «бергман» 1918 года — был сделан по прогрессивной схеме со свободным затвором, однако надежностью тоже не отличался. Хотя на безрыбье…

Короче, будем воевать тем, что дают.

На стол перед каждым был положен уже знакомый чехол для охотничьего ружья. А инструктор — штабс-капитан с нашивками пулеметчика на рукаве — стал объяснять устройство, последовательность сборки-разборки и давать рекомендации по уходу за оружием на примере демонстрационного образца.

Собственно, сам пистолет-карабин представлял собой короткое ружье на деревянном ложе с классическим прикладом. Ствол — толстый, сужающийся к срезу, с набалдашником на конце, без какого-либо кожуха или оребрения. Переводчик режима огня и окно для выбрасывания гильз — справа. Рукоятка затвора — снизу, между защитной скобой курка и горловиной тридцатипатронного магазина.

Под руководством инструктора мы достали из чехлов автоматы, осмотрели, попробовали частичную разборку. В общем, жить можно.

Потом каждому выдали по четыре магазина — два снаряженных патронами и два пустых для комплекта — и разрешили попробовать оружие на практике.

Сначала стреляла 9-я рота. Подходили по пять человек, били по мишеням. Сперва одиночными, потом короткими очередями.

Затем пришел и наш черед.

Я вышел на позицию, подсоединил магазин, передернул затвор и, с разрешения инструктора, открыл огонь. Первый магазин расстреливали одиночными из положения стоя, с колена и лежа.

Точность боя меня приятно удивила. На дистанции в сто шагов все пули попали в «яблочко».

Потом сменил магазин, перевел оружие в автоматический режим — и короткими очередями расстрелял положенный остаток патронов. При автоматической стрельбе ствол задирало вверх, и меткость резко снизилась, но в саму мишень я попадал стабильно.

Учтем…

После стрельб инструктор записал номера выданных нам автоматов, порекомендовал в походе носить оружие в чехле, в бою — беречь затвор от загрязнения и длинными очередями не стрелять.

На чем и распрощались.

На обратном пути нам навстречу попались офицеры и унтеры 11-й и 12-й рот.

Интересно, у нас были такие же недоуменно-любопытные лица, когда мы шли на стрельбище?

6

— Мудрено как-то все… — бубнил Кузьма Акимыч Лиходеев, с которым мы возле моей палатки учились обращаться с новинками вооружения, расположившись на патронных ящиках.

— Ну конструкция, конечно, не ахти… — я выложил на тряпки извлеченный из автомата затвор, — но сама идея очень прогрессивная.

— Это как это? — Фельдфебель аккуратно повторил мои действия со своим оружием.

— А так! Эта машинка короче и легче пулемета. В окопе с ней поворачиваться удобно. Стреляет очередями — при штурме самое оно. А то, что попасть с большого расстояния трудно, — не беда. Головы солдаты противника попрячут — пули-то над головой свистят (я припомнил, как советская пехота в 1941-м пряталась от немецких МП), а ловить их лбом никому не хочется.

— Это верно…

— Во-о-о-от! — Я заглянул во внутренности автомата. — Смотри, каждому отделенному и взводному такой пистолет-карабин выдали, значит, в роте, почитай, две дюжины пулеметов прибавилось. Плотность огня какая получается!

— Мудрено говоришь, вашьбродь! Но в суть-то я проник — выходит, немака можно огнем прижать?

— Точно! А потом подойти поближе и гранатами забросать. — Я вздохнул. — Только вот обращаться с нашим чудо-оружием надо бережно, аки с иконой Божьей Матери.

— Это почему, вашбродь?

— Сейчас объясню. — И, посмотрев на часы, продолжил: — Как только узнаю, где наши унтеры ходят. Савка, где взводные? Сказано было — после ужина всем к моей палатке с оружием явиться.

— Сей минут будут, вашбродь! — подскочил ординарец.

— Ну-ка, пробегись — посмотри, где они там запропастились! А найдешь — хоть пинками сюда гони!

— Слушаюсь! Токмо…

— Что?

— Вона они идут, вашбродь!

Плотной группой, держа чехлы с автоматами в руках, из-за рядов палаток показались искомые унтер-офицеры.

— Та-а-а-ак… Где вас черти носят? — вступил в разговор Лиходеев.

— Дык пока то, пока се…

— Ладно! — Я встал, потянул спину и продолжил: — Садитесь к ящикам, готовьте оружие и слушайте внимательно, что я говорить буду!

Подчиненные расселись на расставленных полукругом ящиках и начали доставать из чехлов свои автоматы.

— Итак! Всем вам выдали образцы нового оружия, и теперь надо научиться правильно с ним обращаться. Главное — следите, чтобы грязь и земля не попали снизу в затвор и сбоку в окошко для выброса гильз. Это вам все инструктор говорил, а я повторяю! — Я взял с тряпицы затвор. — Вот этот вот выступ при откате затвора после выстрела упирается в паз на коробке ствола. Если между направляющими затвора и стенками коробки попадет грязь — его на хрен заклинит! Рукоятка затвора маленькая, и с первого раза выкинуть застрявший патрон, скорее всего, не получится. То же самое может произойти при перегреве. Это понятно?

— Точно так, вашбродь.

— Чтобы всего этого избежать, надо смотреть, куда кладешь оружие. Если в грязь упало, я понимаю, всякое может быть — рукавом затвор протри и стреляй дальше. Издали лучше стрелять одиночными, так как точность у пистолета-карабина отличная. Ближе к окопам подошли — тут можно и очередями стрелять, но короткими. По три-пять выстрелов. И перегрева не будет, и германцев огнем поприжмем. Как в окопы вошли — то же самое. Чтобы человека убить, трех пуль вполне достаточно. Длинными очередями стрелять можно, только когда другого выхода нет — много народу на вас лезет или взводный пулемет вышел из строя. Но долго оружие этого не выдержит — перегреется и заклинит. Понятно?

— А зачем оно нам такое, ежели этого нельзя, того нельзя? — изрек наш народный философ — старший унтер-офицер Наумов.

— А затем, что стреляет оно чаще, а значит, можно убить больше врагов! Машинка сложная, но при должном уходе — незаменимая. Будете ее холить и лелеять, как жену любимую, — и она вас не подведет.

Мужики заржали. И принялись на все лады повторять и склонять мое сравнение автомата с бабой.

— Тихо! Слушайте дальше! При стрельбе держите оружие за цевье. За магазин не хватайтесь — иначе патрон перекосит. Перед тем как магазин вставлять, берете его вот так, — я взял магазин в руку, — и вот так стучите себе по каске. — Пару раз стукнул себя по тулье фуражки — на манер того, как это делают американские солдаты в военных фильмах. — Это чтобы и в магазине патроны выровнялись и не было перекоса. Вопросы есть? Если есть, зададите их Лиходееву! Он сейчас проверит, как вы усвоили то, что я вам тут наговорил, а заодно — как вы умеете собирать-разбирать новое оружие.

Пока унтеры, собравшись кружком, обсуждали сказанное и готовились к занятиям, я быстренько собрал автомат, убрал его в чехол и, посадив Савку набивать магазины, рванул по нужде. Ну очень хотелось, а из-за этих «опоздунов» пришлось терпеть. На обратном пути из-за палаток мне навстречу шагнул Казимирский.

Черт! Этому еще что понадобилось?

— Браво, браво, барон! — Он пару раз хлопнул ладонями, затянутыми в белые перчатки, изображая овацию. — Прекрасная лекция!

— Благодарю. Я всего лишь исполнил свой долг.

— Позвольте полюбопытствовать: откуда такие познания в области оружейных механизмов? Вы же, кажется, училище оканчивали ускоренным выпуском? К тому же сразу после гимназии?

— Видите ли, в чем дело, господин поручик… — Я остановился, как бы подбирая слова, а на самом деле — усиленно изобретая отмазку. — Мой отец — известный инженер. Он принимал участие в разработке многих образцов вооружений и руководил организацией производства этих образцов на различных заводах. Дома у нас — масса соответствующей литературы и подшивки российских и иностранных технических журналов. Я с раннего детства имею интерес к инженерии, а посему достаточно подкован, дабы правильно оценить некоторые технические решения.

Во завернул! Прямо адвокат Плевако, прозванный «московским златоустом».

— Надеетесь на этом сделать военную карьеру? — Хотя тон Казимирского был шутливым, по глазам я понял, что для него все очень серьезно!

— Увы! Никогда не мыслил себя кадровым офицером. И хотя весьма интересуюсь техникой, все равно собирался поступать в Императорское училище правоведения. Мама всегда говорила, что у меня склонность к юриспруденции.

— Зачем же вы пошли в армию?

— В этом мой долг честного человека и дворянина — помогать стране в трудное время всеми доступными мне методами.

— Еще раз браво, барон! Надеюсь, что у нас с вами не случится каких-либо недоразумений на почве вашей склонности к гуманитарным, а не военным наукам?

— Не стоит беспокойства, господин поручик! В данный момент все мои помыслы направлены на победу русского оружия.

— Прекрасно. В таком случае не смею вас больше задерживать. И поторопитесь — скоро отбой. — Казимирский заложил руки за спину, развернулся и неторопливо направился к своей палатке.

Я длинно и сочно выматерился — естественно, про себя!

Принес же шайтан этого карьериста долбанного. Я себе чуть мозги не вывихнул, придумывая правдоподобное объяснение и одновременно упражняясь в изящной словесности.

Пся крев! Или как там у вас, у пшеков, говорится?

Уже после отбоя, шуганув часового, ко мне явились Лиходеев с Копейкиным.

— Вашбродь, разговор есть!

— Чего вам?

— Говори уж! — Фельдфебель ткнул каптера кулаком в спину.

— Ну это… Мне полковой каптенармус сказал — завтра получать патроны и походные пайки…

— И что?

— Ну дык, значит, выступаем завтра.

— Ага… — Я задумчиво потер переносицу. — До линии фронта тут верст десять?

— Так точно, вашбродь.

— Значит, идем в наступление!!!

7

Подготовив одежду и снаряжение к подъему по тревоге, я улегся на походную кровать — эдакую разновидность раскладушки.

Все-таки палатка — это хорошо. От погодных неприятностей прикрывает, не лишая при этом прелестей ночевки на природе. Хотя, конечно, кровати я бы предпочел спальник.

Погода теплая. Воздух пахнет сосной и травами. Мягко потрескивают в ночной тишине костры.

Лежа на душистой, набитой сеном подушке, я постепенно расслаблялся после тяжелого дня, пытаясь собраться с мыслями.

Не получалось. Мешали отчетливо слышимые голоса солдат. Люди вели неспешные беседы о доме и родне, о войне и смерти, о всякой ерунде. Говорили о чудесах и предчувствиях, рассказывали различные солдатские были и небылицы. Вспоминали мирное житье.

Кто-то тихонько пел «Долю горькую проклинаючи…».

Манера исполнения живо напомнила мне фильм «Особенности национальной охоты» — там мужики так же тянули «Черного ворона».

Внезапно накатила тоска. Вспомнил свою прошлую жизнь, родителей, друзей, коллег…

Остро захотелось маминых домашних котлет, поспорить с отцом о футболе, послушать мою любимую группу «Dire Straits».

Эх!

Телик хочу посмотреть! В Интернете полазить! В стратегию какую-нибудь поиграть или бродилку-стрелялку!

И бабу! Бабу хочу особенно — гормоны молодого тела жару подбавляют.

Перед глазами стояла моя последняя пассия — Татьяна. Высокая спортивная брюнетка. Милая, умная, смешливая, с озорным взглядом карих глаз из-под «анимешной» челки. Вспомнилось, как мы катались на теплоходе по Москве-реке, как ели суши в ресторанчике в Камергерском переулке, как потом поехали ко мне…

Прошлое… Прошлое… Прошлое…

А как насчет будущего?

Пока что перспектива моего существования ограничивается завтрашним днем.

Завтра полк скорее всего выдвинется к линии фронта и пойдет в атаку на немецкие позиции. Вероятно, намечается прорыв фронта с юга на север с целью отрезать Восточную Пруссию вместе с 8 и 10-й германскими армиями.

Хватит ли нам сил для осуществления задуманного?

Хватит ли сил лично мне — поднять в атаку свою роту на вражеские пулеметы и колючую проволоку?

Хватит ли мне удачи — выжить?

С этими невеселыми мыслями я уснул…

Тревожного подъема не случилось, и до завтрака ничего необычного не происходило, а потом — началось!

Говорят: переезд равносилен пожару.

Так вот — экстренное свертывание воинской части для передислокации по разрушительной силе сравнимо с одним потопом и двумя землетрясениями, вместе взятыми. Все бегают, орут, суетятся. Лиходеев матерится с такой громкостью и интенсивностью, что лесополоса, в которой мы расположились, вероятно, увянет навсегда. Я тоже успел сорвать голос и отбить кулак, раздавая животворящие тумаки и ценные указания.

— В-Господа-Бога-твою-душу-мать!!! — убедительно мотивировал я копейкинского зама — тормознутого, но исполнительного ефрейтора со смешной фамилией Юрец. — Если ты сейчас же не свернешь своих долбаных палаток и не погрузишься со всем своим долбаным барахлом на свои долбаные подводы, я тебе… Я тебе… В общем, не знаю, что я с тобой сделаю, но тебе от этого будет очень-очень плохо!!!

— Слушаюсь, вашбродь!!!

— Бего-о-о-о-о-о-м!!!

Ефрейтор унесся прочь, едва ли не оставляя за собой инверсионный след, — подальше от начальственного гнева.

Ротное имущество — это семь повозок и две полевые кухни. Собрать весь ротный скарб, разместить его на повозках, причем в максимально упорядоченном виде, — это эпический подвиг, особенно с учетом того, что Филя Копейкин сейчас занят в полку с погрузкой пайков, патронов и массы другой сопутствующей хрени, а Лиходеева на всех не хватает.

Передо мной возникает унтер-офицер Шмелев — командир 4-го взвода.

— Вашбродь, каптеры на нашу подводу шанцевый инструмент нагрузили!

— Твою мать!!! Поймаю Юрца — расстреляю на фиг, как врага народа!

— Дык чего делать-та?

— Сам разбирайся! Ты гренадер или хрен собачий? — Сказал, не подумав, а фраза мгновенно «ушла в народ» и употреблялась потом во всем полку по поводу и без повода.

Феерическая картина — посреди всего этого бардака стоит ясновельможный пан Казимир Казимирович Казимирский. В отутюженном кителе со сверкающими золотыми погонами, начищенных до зеркального блеска сапогах, в белых перчатках. И курит папироску, морщась от удовольствия, как сытый кот.

Вот кого точно пристрелил бы к едрене-фене…

Тьфу…

— Ваши блаародия! — Из глубин хаоса вынырнул вестовой командира батальона. — Господин капитан требует господ офицеров к себе.

— Идемте, барон, узнаем последние новости. — Казимирский щелчком выбросил окурок. — Быть может, они нас даже порадуют…

Все просто, честно и кристально ясно…

— Через час выступаем походной колонной. По прибытии на место — господам офицерам организовать рекогносцировку на местности, привязку по ориентирам для артиллерии, пулеметных и минометных команд. Личному составу батальона провести развертывание и по сигналу быть готовым к выдвижению в первую линию окопов. Вопросы? — Капитан Берг окинул взглядом офицеров батальона, окруживших стол с лежащей на нем картой.

— Цель и время начала наступления? — будничным тоном спросил штабс-капитан Ильин.

— Вы все узнаете на месте. Секретность, господа!

8

— Бух! Бух! Бух! — стучат солдатские сапоги по дороге. Мы выдвигаемся к линии фронта. Полковые колонны растянулись на порядочное расстояние. Впереди всех идет конная разведрота. За нею стройными ротными колоннами двигаются гренадеры, саперы, связисты. Позади движутся пулеметные повозки, за ними — артиллерия полка: привычные трехдюймовки и легкие полевые гаубицы. Еще дальше — минометная команда и обоз.

Казимирский с Лиходеевым топают в голове нашей колонны, а я с Савкой — в конце.

Идти не то чтобы очень весело — когда я нацепил на себя всю положенную амуницию, почувствовал себя верблюдом. Даже при условии, что мой ранец ехал отдельно — вместе с ротным обозом, — получалось тяжеловато.

Конечно, во времена оные — в учебке — мне пришлось побегать в «полной боевой», а в Чечне-то — мы все больше на БТР или на «уралах» рассекали…

Но сейчас — другое дело и другое тело. Да и амуниция образца 90-х годов XX века не в пример практичнее амуниции года 1917-го. Тут все надо подгонять до миллиметра, ибо всего до хрена и размещается исключительно на поясе. Если бы не плечевые ремни — вообще труба.

— Бух! Бух! Бух! — Мерный топот множества ног постепенно вводит в какое-то гипнотическое состояние.

Жара, пылища, мошкара… Все тридцать три удовольствия.

На ходу внимательно осматриваюсь по сторонам: признаки серьезного наступления налицо. Прифронтовая полоса буквально забита частями русской армии — видны позиции тяжелой артиллерии. То и дело мимо нас проскакивают кавалерийские разъезды, мелькают посыльные, связисты.

Сквозь грохот сапог, скрип телег и сопровождающую повседневную жизнь русского человека матерщину мне послышался странный тарахтящий звук — подвывая мотором, навстречу колонне катил мотоцикл. На вид — гибрид горного велосипеда с машинкой для стрижки газонов. На узком длинном седле, крепко вцепившись в руль руками в громадных кожаных крагах, восседал пропыленный самокатчик. На голове кепка козырьком назад и очки-консервы.

У меня перед армией был мотоцикл «Ява» — летал на нем как сумасшедший, но к этому агрегату я бы и близко не подошел. Экзотика, блин…

— Вашбродь! — От головы колонны мелко рысил нам навстречу Лиходеев.

— Ну что там случилось?

— Господин поручик отослал проверить — не растянулись ли.

— Не растянулись вроде. — Я окинул взглядом шагающий строй. — Четве-о-ортый взвод, шире шаг!!! О! А это еще кто такие?

По обочине дороги нам навстречу разрозненными группами движутся какие-то пехотинцы. Хмурые, серые, небритые и замызганные, в худом заношенном обмундировании.

— Это, вашбродь, линейная пехота. Та, что тут фронт держала да в траншеях всю зиму просидела. Отводят, видать, на переформирование. — Фельдфебель недобро зыркнул на плетущихся оборванцев. — Эвона, так и рыщут глазенками-то, ироды. Как бы Филька там, в обозе, чего не проворонил!

— Чего это ты их так?

— Да ведь линейные — это ж первейшие воры. Глазом моргнуть не успеешь — непременно чего-нибудь сволокут: кусок сахару, котелок, походную кухню, заводную лошадь, пушку… Да хоть самого императора германского упрут и в борщ сунут. Такие социял-дымокрады, что ой-ой-ой…

Да-а-а…

Век живи — век учись!

Плотной группой мы — офицеры 3-го батальона — в сопровождении ординарцев идем проводить рекогносцировку.

Пройдя насквозь обгорелые, но уже начавшие заново зеленеть останки небольшого леса, выходим на открытое место.

Километра за два до линии фронта начинается жуткий постапокалиптический пейзаж. Та самая «лунная поверхность», о которой я прежде только читал. Ни кочки, ни холмика, ни деревца, ни кустика… Воронки, воронки, воронки…

Развороченная земля практически без травы вся изрезана траншеями, ходами сообщений, капонирами, блиндажами, пулеметными гнездами.

Сразу же втягиваемся в бесконечные извилистые переходы полного профиля, тянущиеся эмпирическим зигзагом до самой первой линии окопов.

Сопровождает нас усталый и апатичный подпоручик из «аборигенов», державших оборону на данном участке, — 6-го финляндского полка. На бледном лице офицера ярко выделяются болезненно-красные глаза в темных полукружьях от недосыпа и напряжения.

В ходах сообщения то и дело натыкаемся на «бледные тени» наподобие тех, что встретились нам на дороге. Солдаты в грязном заношенном обмундировании — худющие, угрюмые и молчаливые — занимаются своими повседневными делами: кто-то спит, кто-то ковыряет ложкой в котелке, кто-то возится с оружием. При нашем появлении они равнодушно козыряют и уступают дорогу.

Однако во всем виден порядок — окопы и переходы укреплены плетнем или досками, а дно устелено кругляком и горбылем.

Минуем минометную позицию — квадратную площадку с капониром. Тут установлена пара вполне даже современных минометов солидного калибра, сделанных по схеме «мнимого треугольника».

— «Система Стокса» Путиловского завода, — сообщает сопровождающий нас офицер, видя мой заинтересованный взгляд.

— А какой калибр?

— Четыре дюйма!

Неплохо! Нечто среднее между полковым и батальонным минометом. И конструкция вполне прогрессивная.

Я в музее, в Питере, видел всякие чудесатые приспособления времен Первой мировой. Так там такие экземпляры есть, что мама не горюй…

Продолжаем путь.

Время от времени слышны одиночные разрывы снарядов — это ведет беспокоящий огонь немецкая полевая артиллерия. Изредка прилетают гостинцы калибром покрупнее — подозреваю, дюймов эдак около шести.

Пройдя через этот лабиринт, оказываемся у мощно укрепленного блиндажа — крыша в пять накатов и более метра земли сверху. Это — ротный командный пункт.

По очереди заходим внутрь, в узкое помещение с бревенчатыми стенами и низким потолком. У самого входа за ширмой расположился связист со своими телефонами. Он что-то старательно записывает, высунув кончик языка и прижимая трубку к уху плечом.

Посредине — заваленный картами стол. Нас встречают два офицера — командир батальона капитан Патрикеев и адъютант подпоручик Роотс.

Короткий деловой разговор, обмен мнениями.

Офицеры нависают над картой немецких огневых точек, составленной финляндцами, — слушают комментарии, задают вопросы.

А на меня напал какой-то ступор.

Стою… Молчу… Слушаю…

И понимаю, что ничего не понимаю. Просто не воспринимаю. Сознание почему-то отказывается фиксировать информацию.

Внутренне напрягаясь, заставляю себя вслушиваться. С большим трудом начинаю вникать — говорят о возможном немецком противодействии.

Чтобы как-то прийти в себя, достаю из планшета карту и карандаш и начинаю перерисовывать линию боевого соприкосновения, огневые точки и тому подобное.

Мои опыты в военной картографии заканчиваются одновременно с прениями о достоинствах и недостатках наших и немецких позиций.

— Господа офицеры, извольте провести рекогносцировку самостоятельно. Через полчаса жду вас здесь для обсуждения плана атаки, — прекратил диспут капитан Берг, а мы по очереди стали выбираться на свет божий.

На позициях финляндцев было два наблюдательных пункта в первой линии окопов, и еще один — в третьей линии, у артиллеристов. Мы с Казимирским вместе со штабс-капитаном Ильиным и Генрихом Литусом, естественно, направились в передовую траншею.

Все траншеи как бы двухъярусные — по нижнему ярусу глубиной больше человеческого роста можно спокойно передвигаться. С верхнего яруса, который представляет собой порог на полметра выше дна траншеи, солдаты ведут огонь в случае отражения вражеской атаки.

Наблюдательный пункт — это выступающая вперед сдвоенная ячейка с таким же высоким порогом и укрепленными стенками. Здесь установлено две стереотрубы, у которых непрерывно торчат наблюдатели.

Пока наши командиры заняли места у окуляров, мы с Генрихом немного поговорили вполголоса, дабы не привлекать внимания начальства:

— Ну что, Саша? Завтра — в атаку?

— Смело мы в бой пойдем! — пропел я.

— Что?

— Это песня такая. Слышал когда-то, вот строчка и вспомнилась.

— Как ты думаешь, чем все обернется?

— Если все пойдет как задумано, то это будет перелом в войне. Этот театр для Германии хоть и второстепенный, но значимый. Поражение здесь приведет к поражению во Франции.

— Это в глобальном масштабе. А для нас?

— Для нас, Генрих, все окончится хорошо, если не будем пороть горячки.

— В каком смысле?

— В таком! Задачу надо выполнить хладнокровно, с минимальными потерями, и для этого приложить все наше умение и сообразительность.

— Ты, Саша, слишком рассудителен!

— А ты, Генрих, слишком романтичен!

— А вы, господа офицеры, будьте любезны к перископам! — вмешался в наш разговор штабс-капитан Ильин.

Казимирский прикурил очередную папиросу, поглядывая на нас с Литусом с молчаливой насмешкой. Видно было, что наш разговор его позабавил, но от комментариев он воздержался.

Вздохнув, я взобрался на порог и прильнул к окулярам… Сразу у наших окопов местность слегка понижалась, так что на выходе образовалось подобие «мертвого пространства», где огонь стрелкового оружия нам не опасен. Для наступающих это было как раз «живое» пространство — шагов пятьдесят шириной, — а дальше бугорок и чистое, изрытое воронками поле, по которому надо пройти еще две сотни шагов до передовой немецкой траншеи.

Я внимательно оглядывал вражеские позиции, пытаясь в уме увязать увиденное с информацией, нанесенной мною на карту.

Получилось не сразу.

Пришлось дважды сверяться с планшетом и усиленно вертеть верньеры настройки стереотрубы, прежде чем я обнаружил наконец ориентиры.

Почти незаметная верхушка бетонного дота. «Pillbox» — коробка для пилюль, как их называли англичане. Небольшой, примерно два на два метра, бетонный параллелепипед.

Ага! Судя по отметкам, их должно быть два.

А вот и второй.

Я вновь посмотрел на карту и наконец «прозрел» — все стало на свои места. Схема немецкой обороны накрепко отпечаталась у меня в мозгу.

Теперь не пропадем!

По возвращении в блиндаж мы узнали подробности предстоящей атаки. Артиллерийская подготовка начнется в четыре часа утра и будет продолжаться почти двенадцать часов, то есть до 16–00, когда наступит наш черед идти в атаку.

До этого в передовых окопах будут только секреты и пулеметные команды 6-го финляндского полка. Наш полк будет рассредоточен на запасных позициях до пятнадцати часов, чтобы не попасть под упреждающий огонь немецкой тяжелой артиллерии, который непременно будет. Как только противник поймет, что с нашей стороны это не обстрел, а артподготовка, он начнет бить по окопам и по местам вероятного сосредоточения резервов, чтобы расстроить атаку.

В ответ специально выделенная с нашей стороны артиллерия начнет контрбатарейную стрельбу, а в воздух будет поднят отряд бомбардировщиков «Александр Невский»[37] для подавления обнаруженных германских батарей.

Роты занимают исходное положение: 9-я в передовом окопе, наша — 10-я — во второй параллели, 11-я в третьей и 12-я в четвертой.

Как только 9-я рота выходит, 10-я ходами сообщения сразу же идет на ее место и, не задерживаясь, выходит за ней в поле, следом 11-я, за ней 12-я.

Таким образом, в указанную минуту, безо всяких дополнительных приказаний, весь боевой порядок начинает движение одновременно. Наступаем вслед за огневым валом.

Порядок выдвижения таков — в авангарде саперная команда, за ней 9-я рота повзводно.

Потом — наша 10-я рота двумя полуротами по флангам, а вместе с нами приданные четыре «максима» и две траншейные пушки Гочкиса. Следом — 11-я рота развернутой цепью, с нею — телефонисты и артиллерийские наблюдатели. Замыкает 12-я рота, тоже цепью. В арьергарде — минометная команда: два 4-дюймовых «стокса», санитары и подносчики боеприпасов.

— Вопросы? — Командир батальона, как всегда, предельно лаконичен. — Если вопросов нет — отправляйтесь в роты готовиться к завтрашнему дню. С Богом, господа!

Глава третья

1

Тяжелый артиллерийский снаряд летит очень шумно и страшно. Когда он пролетает над головой на высоте нескольких сотен метров, его вибрирующий гул напоминает проносящийся мимо автобус. Звук рассекаемого снарядом воздуха накатывает подобно волне, а затем медленно удаляется. Если постараться, летящую смерть даже можно увидеть, глядя ей вслед. Черное веретено падает с неба, описывая дугу куда-то за переделы видимости, а через несколько секунд долетает раскатистое «гда-да-а-ах».

Страшно от мысли, что вот эдакий «чемодан» ухнет тебе на голову, и тогда — все. Совсем все!!!

Артподготовка длится уже шесть часов.

Через наши головы непрерывно долбят орудия всех калибров. Очень утомительно слушать всю эту многодецибельную какофонию, а еще более утомительно — сидеть и ждать. Пока стреляла только наша артиллерия — было еще ничего, но около девяти утра немцы начали встречный обстрел. Для начала досталось выгоревшему лесу, отделявшему нас от передовых позиций, а потом германские двадцативосьмисантиметровые гаубицы стали бить по предполагаемым районам сосредоточения резервов.

Вот тут-то я страху и натерпелся.

Этот страх двойной — подсознательный и иррациональный, который испытывает тело, и сознательный, с которым пытается бороться разум, понимая опасность.

Одиннадцатидюймовые снаряды перелетали через наши позиции и взрывались где-то в пятистах метрах позади.

Тем не менее сотрясение земли ощущалось всем телом.

Это вам не минометный обстрел, под который в 95-м угодил на Кавказе…

Я посмотрел вверх. Там, на значительной высоте, шли большие четырехмоторные бипланы — русские бомбардировщики несли свой смертоносный груз, предназначенный немецким артиллеристам. Шесть групп по три самолета. На некоторой дистанции от бомбовозов мелькали шустрые истребители.

Поторопились бы, а то мы тут уже час сидим, обстрел терпим. Вот накроют нас, совершенно случайно притом, — им потом стыдно будет.

Земля вновь содрогнулась от падения очередного двадцатипудового гостинца.

Сволочи…

Напротив меня, скрючившись и зажав между коленями дробовик, в окопе сидел Савка.

При каждом взрыве его каска звякала о ствол ружья. Бледные губы непрерывно шевелились — мой ординарец истово молился.

А вот сидящий справа от меня унтер-офицер Наумов внешне был абсолютно спокоен. Глаза закрыты, на умиротворенном лице — улыбка.

Как там у поэта — «Гвозди бы делать из этих людей»?

Так вот, Наумов — мужик для этого дела вполне подходящий. Нервы — так точно железные.

Блин! Да когда же все это кончится!!!

У меня сейчас такое состояние, что дайте мне немца — я его зубами загрызу. Даже стрелять не буду, потому что пуля — это слишком легкая смерть.

Однако спустя некоторое время вражеский обстрел внезапно прекратился.

Слава богу!

Наши же орудия продолжали палить, перемалывая оборону противника, районы сосредоточения подкреплений, полевые батареи. И это хорошо. Чем больше они сейчас перебьют немцев, тем меньше нам потом возни.

Я посмотрел на часы — без четверти одиннадцать.

2

Прошлым вечером, незадолго до ужина, нас посетили командир полка с офицерами штаба и мой знакомый любитель пения — отец Серафим, оказавшийся протоиереем!

Полковник Беренс произнес прочувствованную речь о трудном часе для Отчизны, о полковых традициях, о чести и мужестве.

Под сенью развернутого полкового знамени батюшка отслужил молебен: «Моли, Угодник Божий Николай, воинству нашему даровати на враги одоление, Отечеству во благочестии непоколебиму пребыти и сыновом Российским спастися».

По окончании обряда в сопровождении служки с иконой он прошелся вдоль строя всех четырех рот нашего батальона, окропляя шеренги святой водой. Потом солдаты повзводно подходили за благословением, целовали крест.

Я тоже приложился.

Артподготовка продолжалась.

Из ответвления хода сообщения появился Лиходеев и с заговорщическим видом вручил мне бебут в ножнах — изогнутый обоюдоострый кинжал с сорокасантиметровым клинком. Бебутами вооружали пулеметчиков и солдат с дробовиками — вместо штыка. Савка тоже обзавелся таким, когда сменил винтовку на помповое ружье.

— Это еще зачем?! — Из-за грохота артиллерийской стрельбы приходилось орать.

— Нехорошо это, вашбродь, без ножа по траншеям лазать. Тут ведь как — тонущий за соломину хватается, а гренадер — за нож.

— Да куда мне такой! Им же коня зарубить можно!

— Вот! — Лиходеев поучительно поднял палец. — Вы, вашбродь, в самую суть проникли! Без него — никак невозможно. Бебут знатный. Сам подбирал в оружейке!

— А ты-то как же?

— А у меня «братишка» при себе. — Кузьма Акимыч ловким движением достал из-за спины топор с оплетенной кожаными ремешками ручкой. — Я к нему привыкши. А вам бебут — в самую пору будет.

— Ладно, давай… — Я забрал у совершенно счастливого фельдфебеля кинжал. — Пригодится!

Разберусь как-нибудь. Скомпилирую знание ножевого боя конца XX века и науку Никифора Беспалого, учившего меня и брата владению шашкой в XX века начале!

Вздохнув, встал на одно колено и принялся цеплять ножны к правому боку. Е-мое! Ремень и так обвешан по периметру — кобура с браунингом, фляжка, лопатка, противогаз, патронная сумка, а теперь еще и это. Через плечо на ремнях — гранатная сумка, полевая сумка. На шее — бинокль, в руках — автомат в чехле и свисток в кожаном кармашке на портупее — до кучи. Сразу вспомнился анекдот: «А теперь со всей этой фигней мы попытаемся взлететь…»

Это притом, что ранец офицеру в бою не полагается и мой сухпай и четыре коробки патронов тащит Савка. Мне еще вчера при переходе нелегко пришлось, а тут — в атаку идти. Залегать, ползать, окапываться.

В общем, «Господи, спаси и сохрани…».

По окопу в сопровождении двух вестовых аккуратно пробирался Казимирский, тоже весь обвешанный амуницией. Различие состояло в отсутствии холодного оружия и наличии фонарика в кожаном футляре и нагана в кобуре. Поручик наконец-то сменил погоны с галунных на полевые, и перчатки на руках были уже не белые, а из коричневой кожи.

Все равно — пижон…

— Ну что, барон, не скучаете? — Командир роты присел рядом со мной на корточки.

— Нет, господин поручик! Немцы два часа развлекали, как могли, — сильно подняли настроение!

— Рад за вас! Напоминаю — при развертывании вы находитесь на правом фланге цепи и ведете вторую полуроту, я — на левом, с первой полуротой, фельдфебель идет в арьергарде! Связь через вестовых! Я вам, кстати, привел двоих. Распоряжайтесь!

— Слушаюсь!

3

После десятичасового грохота, в полуобалделом состоянии, с шумом в ушах, мы — все офицеры батальона — отошли немного в сторону, поднялись на холмик на окраине леса — самое высокое место, откуда немецкие позиции были довольно хорошо видны. Но рассмотреть ничего не удалось: над всей немецкой линией стояло сплошное густое облако пыли, и к роте мы вернулись ни с чем.

В пятнадцать минут третьего роты выстроились в порядок, удобный для прохождения наших траншей. Артиллеристы и минометчики пойдут впереди, чтобы занять позиции для прикрытия рот в атаке. За нами должны выдвигаться пулеметные команды.

Тройной Казимирский еще раз деловым тоном повторил, как мы должны идти, по каким ходам сообщения проходить из линии в линию, как выходить в поле и кто кого замещает в случае чего.

Накануне у всех офицеров и унтер-офицеров часы были выверены минута в минуту.

В полтретьего, под грохот непрекращающегося артобстрела, на позицию тронулись расчеты двух траншейных пушек и минометные команды. Без пятнадцати три пошла девятая рота, а за ней в обгорелый лесок вошли и четыре наших взвода. Дождавшись, пока передовая рота втянется в ходы сообщения, Казимирский махнул рукой, подавая сигнал к движению.

Переходы извилистые и узкие, так что идти можно только цепочкой. Я во главе четвертого взвода иду по крайне правому на нашем участке. Правее нас, через несколько сот метров, уже участок наступления соседей — Сибирского 9-го гренадерского полка.

На полста метров левее, по соседнему ходу сообщения, идет третий взвод унтер-офицера Зайцева.

Еще левее, по двум соседним ходам, движутся первый и второй взводы, с Казимирским во главе.

Сразу за мной по траншее топает Савка, с ним — мои связные: Жигун и Палатов. За нами поспевает старший унтер-офицер Шмелев со своим взводом.

Наконец доходим до второй линии окопов и рассредоточиваемся. К нам присоединяются четыре пулеметных расчета со своими «максимами» под командованием тощего чернявого унтера по фамилии Смирняга.

Смотрю на часы — без четверти четыре. Еще пятнадцать минут. Ждем-с.

Солдаты проверяют оружие, гранаты. Я тоже вынимаю автомат из чехла, осматриваю, вставляю магазин. Передергиваю затвор. Ту же операцию проделываю с пистолетом, ставлю его на предохранитель и убираю в кобуру. Еще раз проверяю гранаты в сумке.

Ну все, я готов!

Стрелка на швейцарских наручных часах со светящимся циферблатом показывает без трех минут четыре…

Без двух минут…

Время ползет необычайно медленно.

16-00!!!

Звук артиллерийской канонады изменяется. Тяжелые удары становятся глуше — теперь тяжелая артиллерия бьет по немецким тылам. Громче и звонче звучат разрывы у немецких траншей — это наши трехдюймовки создают огневую завесу.

Еще минута — и послышались первые выстрелы винтовок, затрещали пулеметы.

Солдаты вокруг меня снимали каски и крестились.

Я последовал их примеру.

— Господи, спаси и сохрани! — Надел каску и скомандовал: — Гренадерство! Штыки примкнуть!

Со всех сторон защелкало.

— Па-а-ашли!!!

По прямой до первой линии окопов было около ста шагов. Но по извилистым ходам — раза в три больше.

Стрельба нарастала, сквозь артиллерийскую канонаду и пулеметно-винтовочную пальбу слышались звонкие хлопки ручных гранат. Доносился и отрывистый треск автоматов.

Беглым шагом, пригнувшись, подходим к передовой траншее.

Там пусто. Значит, девятая рота вышла.

Бегу влево, мое место — на стыке взводов. Останавливаюсь у деревянной лесенки, выходящей наверх — в поле.

— Выходим! Выходим!

На бруствер вылезает шустрый Жигун и подает мне руку.

Выбираюсь наверх, вслед за ним, помогаю вылезти Савке. За ним лезет Палатов и остальные.

Перебегаю чуть вперед, встаю на одно колено — и что есть сил диким голосом ору, начисто забыв про свисток:

— Десятая, выходи! Вперед! В ата-а-ку-у-уу!

Гренадеры хлынули из окопов. Кучка здесь, кучка там. Впереди пулеметчики и гранатометчики.

Наконец вышла вся полурота. Группируемся у прикрывающего нас бугорка.

И вперед — на затянутое дымом и изрытое воронками открытое пространство.

— Ура-а-а-а-а-а-а-а!!!

Полурота пошла! Небольшими группами, перебежками от воронки к воронке…

Перед тем как бежать следом, успеваю увидеть, как артиллеристы по деревянным мосткам выкатывают траншейные пушки.

Выскакиваю из-за бугра, пробегаю пару десятков шагов и спрыгиваю в глубокую воронку, за мной ныряют ординарец и связные. Выглядываю — рота продвигается вперед. Командую:

— За мной!

Пригибаясь, бежим дальше, до следующей подходящей воронки. Ныряем.

Судя по всему, авангард батальона уже занял первую линию немецких окопов. Густой дым закрывает видимость. Обращаю внимание, что активного огня по нам почему-то не ведется. Ни пулеметного, ни артиллерийского.

В следующей воронке встречаем раненых из девятой роты. Двое тяжелораненых лежат на дне. Один — без сознания, второй, раненный в бедро, громко стонет. Оба довольно грамотно перевязаны. С ними трое легкораненых, в том числе ефрейтор с простреленной рукой.

— Что тут у вас? — спрашиваю его.

— Да пулемет германский, вашбродь! Откуда-то справа бьет, прямо наскрозь дым! Нас и подранило. Мы тяжелых-то в воронку стащили, а троих — наповал.

— Ясно! Из десятой проходил кто?

— Были. Дальше пошли! Из ваших вроде никого не зацепило!

— Это хорошо!

Подползаю к краю воронки, выглядываю: уже видны остатки немецкого проволочного заграждения. Колючка в восемь колов снесена практически начисто — на немногих уцелевших столбиках лишь жалкие обрывки. Знатно наши пушкари поработали.

Впереди, шагах в десяти, лежат убитые. Не повезло мужикам.

Передаю автомат Савке и пытаюсь в бинокль разглядеть, откуда ведут огонь.

Облом. Все скрыто дымом и пылью.

Хотя, если рассуждать логически, пулемет может быть только между участками наступления — нашего и соседнего. Причем ближе к нам, иначе стрелял бы по сибирцам.

— Ладно! Пошли! — Забираю у ординарца оружие.

Первым выскакивает Жигун, за ним — мы. Перебегаем до следующего укрытия. Здесь уже наши. В двух соседних воронках расположились младший унтер-офицер Рябинин и шестеро солдат. На дне нашей воронки — убитый. Лежит навзничь, широко раскинув руки, на груди несколько темных пятен. Лицо закрыто каской.

— Кто? — вместо приветствия спрашиваю у унтера, кивая на труп.

— Орехов… — просто и коротко отвечает он.

— Другие потери есть?

— Никак нет! Там, у кольев, в воронке еще пятеро наших. Успели добежать, а нас накрыло. Пулемет-то с перерывами бьет. — Рябинин вздохнул.

Глядя на его вытянутую унылую физиономию, почему-то вспомнил ослика Иа. Жалкое, душераздирающее зрелище. Вот не повезло человеку с внешностью, хоть и служака он отменный. Спокойный, расчетливый.

— Что думаешь делать?

— Обождем, пока он по нас пулять перестанет, и поползем, по трое.

Тем временем над нашими головами засвистели пули, сбивая с развороченного края воронки комья земли.

Вот гад! Пристрелялся!

Вдруг откуда-то сзади раздалось резкое и короткое: «Банг»! Потом еще раз: «Банг», — и пулемет, подавившись очередным патроном, смолк.

Мы с Рябининым одновременно высунулись посмотреть — что и как? Сзади, у нашего предыдущего укрытия, маячил клепаный щит 47-миллиметровки системы Гочкиса. Артиллеристы подоспели вовремя.

— Чего сидим? Кого ждем? — Я сразу взбодрился. — Пошли! Вперед!

Еще один короткий бросок — и мы в воронке посреди бывшего проволочного заграждения. Тут уже никого нет — ушли вперед. Дождавшись остальных, двигаемся следом. По пути замечаю еще несколько убитых.

Наши? Не наши?

Еще полсотни шагов короткими перебежками — и мы сваливаемся в полузасыпанную немецкую траншею.

— Фух… — С трудом пытаюсь отдышаться. — Дошли…

4

Оглядываюсь.

Со мной четырнадцать человек. Гренадеры распределились по окопу, изготовившись к бою.

Кругом картина полнейшего разрушения — траншея местами обвалилась, местами отсутствует вообще… Справа от нас — разбитый прямым попаданием блиндаж, из-под расщепленных бревен торчат тощие ноги в ботинках с обмотками. Еще несколько убитых в «фельдграу»[38] застыли в различных позах у лежащего на боку, среди измятых патронных коробок и обрывков лент пулемета МГ-08.[39]

Огневая завеса, создаваемая нашей артиллерией, ушла вперед. Но несколько орудий бьют гранатами и шрапнелью по немецким траншеям метрах в двухстах правее нас. Обеспечивают фланг. Огонь русской тяжелой артиллерии стал еще глуше — эти гасят дальние тылы.

— Вашбродь! Наши идут! — окликает меня Рябинин.

Слева по окопу пробираются несколько человек, один из них с ручным пулеметом на плече. Впереди, низко наклонив голову, идет некто с автоматом в руках и тремя унтер-офицерскими лычками на погонах. Шмелев? Точно — Шмелев!

— Добрались?

— Так точно, вашбродь!

— Потери есть?

— Четверо раненых. Один — тяжелый. Вынесли мы его. Я там, у хода сообщения, второе и третье отделение оставил, прихватил пулеметчиков — да и вас двинулся искать.

— Кого-нибудь из девятой роты встретили?

— А как же. Там раненых с десяток. И один часовой — пленных охраняет.

— Пленных? И много пленных-то?

— Дюжины две будет. И новых тащат и тащат. Я уж думал, тут всех поубивало, ан нет — есть живые-то. Токмо очумелые совсем. Не соображают ничего.

— Ну еще бы! Двенадцать часов без перерыва долбили. Очумеешь тут!

Что там у нас на повестке дня? Задача второй волны атаки — обеспечение флангов. Значит, будем обеспечивать! Начинаю распоряжаться:

— Слушайте все! Сейчас идем вправо до первого хода сообщения, ставим там пост с пулеметом и ждем подхода одиннадцатой роты. Палатов, давай бегом, ищи командира роты. Доложишь, где мы и что с нами. Понял?

— Так точно!

— А чего стоишь, раз понял? Брысь отсюда!!! — Я перехватил оружие поудобнее. — Остальные — со мной. Кто там с дробовиком? Гусев? Пойдешь первым!

Двинулись. Первый — с ружьем, второй — с заточенной лопаткой в одной руке и гранатой в другой, третьим шел Рябинин с автоматом на изготовку.

Продвинувшись метров на двадцать, дошли до поворота. Гусев резко выглянул за угол, осмотрелся и посеменил дальше. По пути мы наткнулись на разбитый прямым попаданием наблюдательный пункт. Кругом какие-то окровавленные ошметки, обрывки проводов, разбитая стереотруба. Сразу за НП в окопе навзничь лежит убитый немецкий офицер с оторванной рукой и окровавленным лицом. Проходим мимо, стараясь не наступить. Ушлый Жигун наклоняется и снимает с убитого ремень с кобурой, безжалостно разрезав портупею штыком. Оглядывается на меня — я показываю ему кулак.

Еще немного — и подбираемся к развилке. Гусев повторяет свой фокус с выглядыванием: никого.

— Трое — по ходу сообщения, до ближайшего поворота! — оценив обстановку, командую: — Рябинин и еще трое — дальше по траншее. Осмотреться. Акимкин с пулеметом — здесь.

Гренадеры расползаются по окопам. Все предельно напряжены. Двигаемся уже минут десять — и ни одного немца.

Ну вот… Накаркал.

Рябинин спешит к нам.

— Немцы, вашбродь! За поворотом траншеи. Голоса слышно.

— Приготовиться!

У самого поворота, изготовившись, скрючился кто-то из наших с двумя гранатами — по одной в каждой руке. За ним с дробовиком на изготовку сидит на корточках Гусев. Еще один гренадер, не вижу кто, расположился на «смотровом» пороге траншеи, сжимая в руках карабин с примкнутым штыком.

— Давай! — командую Рябинину. Тот хлопает Гусева ладонью по спине, а Гусев хлопает гранатометчика.

Поехали.

Одна за другой за поворот траншеи летят гранаты. Дождавшись разрывов, в клубящиеся дым и пыль ныряют мои солдаты.

Бац! Бац! Бац! — гремит дробовик, словно бичом щелкает выстрел карабина.

— Oh! Mein Gott…[40] — кричит кто-то за углом. Я выскакиваю вслед за остальными.

У небольшого блиндажа с оружием на изготовку замерли гренадеры. На дне траншеи лежат несколько убитых немцев. У самого входа в укрытие, схватившись за развороченный живот, корчится и стонет еще один — из дробовика досталось. Не жилец…

— Давай, давай!!! — машу рукой. — Не останавливаемся!

Неожиданно где-то начинает бить пулемет. Пули с визгом проносятся над нашими головами.

Что за хрень? Неужели напоролись?

5

Спустя полминуты до меня наконец доходит: стреляет станковый пулемет. Видимо, откуда-то из второй линии немецких окопов.

Твою мать!!!

Чуть правее нашего участка наступления должен быть еще один бетонный дот! Это наверняка из него пуляют.

Что делать?

С одной стороны — фланг в передовой траншее мы прикрыли и теоретически можем спокойно ждать подхода одиннадцатой роты, а уж потом только идти дальше.

С другой стороны — этот долбаный «Pillbox» просто не даст подкреплениям подойти.

«Гочкисы» его не достанут — только если прямо в амбразуру, что маловероятно…

Навести на дот наши гаубицы — тоже нельзя. Связи нет, корректировать никто из нас не умеет, да и пушкари скорее в нас вмажут — до второй траншеи метров сто по прямой.

Вывод — надо брать своих бойцов и идти совершать подвиг, за который непременно дадут медаль. Но вручат ее уже семье…

— Шмелев! У кого-нибудь граната Новицкого есть? — осенило меня. Пятифунтовая граната системы Новицкого, прозванная в войсках «фонариком», обычно использовалась для подрыва проволочных заграждений и полевых укреплений. Для нашего случая — самое то!

— Так точно, вашбродь! Белов! Ко мне!

К нам с унтером протискивается названный ефрейтор.

— У тебя «фонарик» есть?

— А как же! Цельных три! И ишшо четыре фунта динамиту в шашках и десять аршин огнепроводного шнура!

— Тогда слушай мою команду! Подорвать германское пулеметное гнездо! Со мной пойдет отделение Рябинина! А тебе, Шмелев, обеспечить фланг наличными силами, потому что пулемет мы у тебя заберем!

— Слушаюсь, вашбродь!

— Пошли, что ли?

Быстро перебегаем до нашего поста в ходу сообщения. Рябинин о чем-то говорит с солдатами, а потом по очереди тыкает пальцем в бойцов передовой группы и всей ладонью указывает направление — вперед.

Движемся привычным порядком, разве что третьим по счету теперь идет пулеметчик с бертье-федоровым наперевес.

Один поворот, второй. Пока никого. Из живых, по крайней мере. Парочка мертвецов в «фельдграу» разной степени укомплектованности частями тела нам все же попалась.

Сразу за третьим поворотом ход сообщения обрывался. Дальше его просто не было, а была воронка от тяжелого снаряда. Идущий первым Гусев привычным макаром выглянул из-за нагромождения земли и расщепленных досок, образовавших на нашем пути своеобразный бруствер.

Тут такое началось!

По выходу из траншеи палило около десятка стволов. Сквозь щелчки винтовочных выстрелов слышались обрывки фраз по-немецки:

— Russische Grenadiere… Der Тeufel… Feuer![41]

Пули попадали в стенки окопа, в отвал вывороченной взрывом земли. Никого, слава богу, не задело, видимо потому, что стенка траншеи нас все-таки прикрывала. Мои бойцы справедливо отреагировали на такое негостеприимство трехэтажным матом.

А потом чертовы бундесы зафигачили в нас гранатой. Самой что ни на есть банальной «колотушкой»[42] на длинной деревянной ручке.

Сначала я услышал крик «Achtung! Granate!»,[43] а потом увидел, как эта самая граната пролетела над нашими головами и разорвалась на поверхности земли над ходом сообщения, засыпав нас землей.

В ответ обозленный Гусев запулил к немцам целых три «лимонки» с самым прогрессивным на тот момент «автоматическим» запалом системы Миллса. То есть практически знакомую всем Ф-1, прозванную по фамилии изобретателя характерной формы — англичанина Лемона.

Взрывы. Крики.

Для полноты эффекта протиснувшийся вперед пулеметчик дал в сторону противника длинную очередь на полмагазина.

И тут же солдаты рванулись вперед. Пару раз бахнул дробовик. Мы с Рябининым, переглянувшись, поспешили следом. Проскочив большую, не меньше пяти метров в диаметре, воронку, я вслед за унтером ввалился в горловину хода сообщения.

Прямо на немецкие трупы. Враги лежали густо — прямо «тетрис» из десятка мертвецов. Как меня не стошнило — до сих пор удивляюсь.

Огляделся.

Ого! У нас потери. Наш ловкий гранатометчик — рядовой Селиванов — убит. Его подстрелил из «парабеллума» контуженный взрывами немецкий фельдфебель, которому спустя секунду Акимкин богатырским ударом прикладом пулемета под срез каски размозжил голову.

Гусев сидел у стенки окопа, зажимая ладонью распоротое плечо. Шустрый немчик, которого не задело гранатами, пырнул его штыком, получив в ответ заряд дроби в грудь. Наповал…

Перебинтовав раненого, двинулись дальше.

Теперь первым шел Рябинин. За ним — протиснувшийся мимо нас Белов с ручной гранатой в руке. Следом — Акимкин с пулеметом, я, Савка, Жигун и остальные.

Слава богу, без сюрпризов. Желающих нас убить нам не встретилось до самой траншеи второй линии. Да и в самой траншее серьезной опасности не угрожало. Не считать же за таковую двух олухов с катушкой полевого телефона, которых унтер скосил из автомата.

Треск пулемета, стреляющего длинными очередями, слышен уже совсем рядом. Буквально за поворотом траншеи.

Туда одна за другой летят две гранаты, а потом в дымное облако в два ствола стреляют Рябинин и Акимкин. Толпой вываливаем на небольшую площадку у стены дота — еще три трупа, посеченных осколками и продырявленных пулями.

Распределяемся в траншее. Белов начинает раскладывать под стальной дверью — входа в бетонную коробку — свое взрывоопасное хозяйство.

Я сижу рядом, на корточках, прислонившись спиной к стенке дота.

— Готово, вашбродь! — Довольная улыбка на закопченном лице ефрейтора. — Подрывать?

— Погоди! — Я неожиданно вспомнил, что теперь прекрасно говорю по-немецки, и, громко стукнув прикладом автомата в дверь, заорал:

— Die deutschen Soldaten — ergeben Sie sich! Wir werden den Bunker sprengen![44]

Стрельба прекратилась. Из-за двери нерешительно крикнули:

— Was ist los? Wer dort?[45]

— Es ist der Offizier der russischen Armee! Ergeben Sie sich! Meine Grenadiere werden den Bunker sprengen![46]

— Russischen Grenadiere?[47] — Голос умолк. Некоторое время никто не отзывался, но пулемет при этом не стрелял. Немцы, наверное, совещались.

Я еще раз стукнул прикладом в дверь.

— Ich gebe die Minute auf die hberlegung![48]

— Schie8en Sie nicht! Wir gehen hinaus![49]

— Не стреляйте! Они сейчас вылезут! — перевел я своим. — Только держите ухо востро! Мало ли что.

— Не сумлевайтесь, вашбродь!

За дверью что-то загремело, и она со скрипом открылась. Из проема показались вытянутые вверх грязные трясущиеся руки, и наружу шагнул тощий лопоухий немец в очках. За ним второй — пожилой седоусый, в мятой бескозырке с красным околышем.

Мои бойцы шустренько их обыскали и разоружили. Рябинин сунулся в дот, выставив вперед ствол автомата.

— Никого!

Я тоже заглянул внутрь.

Н-да! Места маловато! Это прямо какой-то бетонный шкаф. У амбразуры, занимая половину площади, стоит на станке пулемет МГ-08. На стенках — полки с патронными коробками. На крючках висят две противогазные сумки и винтовка «маузер». Весь пол завален стреляными гильзами. Духота и пороховая вонь. Как они тут сидели?

Пленных увели, а я присел на разбитый патронный ящик.

Интересно получилось — мы победили, а я даже ни разу не выстрелил!

Бывает же…

6

Передав захваченный дот подошедшей 11-й роте, мы двинулись разыскивать своих. Бой затихал. Артиллерия продолжала бить куда-то через наши головы, но в окопах выстрелы почти прекратились.

Это значит, что все линии окопов уже захвачены, а уцелевшие немцы либо удрали, либо сдаются в плен.

Устало шагая по ходам сообщения следом за вестовым, я пытался размышлять — что же дальше? Моя стратегическая прозорливость была величиной, близкой к нулю, а опыт ведения войны в условиях Первой мировой отсутствовал полностью. Если мне не изменяет память, согласно прочитанной когда-то книге «Великая война» Джона Террейна, за те двое-трое суток, во время которых наступающая сторона вела артобстрел, обороняющиеся успевали усилить вторую линию обороны в трех — пяти километрах от первой. Атакующие войска захватывали полностью разрушенный участок, продвигались до соприкосновения с более укрепленной и подготовленной линией обороны, и на этом наступательная операция с их стороны заканчивалась, а начиналось контрнаступление противника. Под Верденом таким вот макаром за год положили миллион человек.

Повторять судьбу наших малахольных союзничков как-то не очень хочется.

Не вдохновляет, знаете ли!

Хотя тут ситуация несколько иная. Наш полк базировался в районе старой польской границы. Если я правильно помню географию, то до Балтики тут по прямой километров сто. Мощных линий укреплений по дороге не предвидится. Разве что в самом конце — Мариенбург, Эльбинг. Но это — крепости. Их и обойти можно. Реальная угроза для наступающих русских войск — исключительно с флангов. Либо с запада, если немцы попытаются предотвратить выход наших войск к Балтийскому морю, либо с востока, если немецкие армии попытаются прорваться из образующегося мешка. Либо — и то, и другое одновременно. Последнее — очевидно, но маловероятно. Сидеть и ждать, пока мы отрежем Восточную Пруссию, — самоубийство. Быстро перебросить с Запада достаточное количество войск у немцев тоже не выйдет.

«Шанс — он не получка, не аванс…» — вспомнилась вдруг песенка из мультика «Остров сокровищ».

Наш удар — это и есть и шанс, и аванс! А сдачу с этого аванса нам выдаст Рейхсвер.

— А вот и вы, барон! — поприветствовал меня Казимирский. Он был прямо-таки необыкновенно приветлив. — Поздравляю вас с боевым крещением!

— Благодарю, господин поручик!

— Позвольте полюбопытствовать: каковы ваши успехи?

— Обеспечили фланг, захватили укрепленное пулеметное гнездо. Не знаю уж, много это или мало…

— Главное, что этого было достаточно, барон! — Казимирский закурил очередную папиросу, спрятал зажигалку, затянулся. — Сейчас подойдет Лиходеев. Быстренько подсчитайте наши потери в людях и снаряжении и готовьтесь к дальнейшему наступлению — если повезет, к вечеру мы выйдем к Штрасбургу.

— Слушаюсь!

— Я — к штабс-капитану Ильину! — сообщил ротный и, крикнув вестовых, стал пробираться по ходу сообщения к последней линии немецких окопов.

— Савка! — окликнул я своего ординарца. — Найди мне на чем сидеть и на чем писать!

— Сей момент, вашбродь! — Парень мгновенно вытянулся во фрунт, козырнул и шустро шмыгнул в какое-то ответвление траншеи.

Я тяжело привалился спиной к стенке окопа. Устал как собака, а оказывается, это еще не конец. Чувствую, что денек будет длинным…

Девять убитых, шестнадцать раненых, из которых четверо — тяжело, а двое и вовсе «не жильцы».

Такой вот итог.

Могло быть и хуже, но то ли везение, то ли умение, то ли провидение…

Пробегавший Генрих сообщил, что у них в девятой роте потери убитыми и ранеными — треть строевого состава. И это — тоже не самый худший исход.

Мы с Лиходеевым, пройдясь для порядка по окопам, расположились у входа в бывший немецкий блиндаж, чтобы заняться учетом матчасти. Фельдфебель называл номера стволов, собранных с наших убитых и раненых, а я записывал их в тетрадку.

Бой окончился, началась бухгалтерия…

— Вы тут хоть прибарахлились? А то ведь война войной…

— Да уж не без этого, вашбродь.

— Молодцы.

— Рады стараться! — с довольной ухмылкой козырнул Лиходеев.

Трофеи были богатые — одних пулеметов взяли десяток. Правда, половина из них нерабочие. Винтовки, пистолеты, боеприпасы и прочее снаряжение. На левом фланге, где окопы зачищали первый и второй взводы, наши взяли ротный склад продовольствия. Опытный Лиходеев вовремя пресек попытку расхищения спиртного и съестного — все пошло в ротный котел.

Сам фельдфебель щеголял трофейным цейссовским биноклем на шее, а за ремень с правой стороны был заткнут новенький «парабеллум».

Орел у нас Кузьма Акимыч.

Я закончил писать и поинтересовался у него:

— Чего там слышно? Когда выдвигаемся?

— Дык, вашбродь, вот разведка своих коней через окопы да воронки проведет — и уйдут в дозор. Осмотрятся, капитану доложат, а там, глядишь, и дальше двинемся.

— Главное, чтобы немцы не очухались.

— Не должны, вашбродь! Пушкари наши их зна-а-а-тно проредили. Да и Ленька Птицын — земляк мой, с-под Твери — писарем при штабе полка служит, сказывал, мол, по сведениям разведки, нету у германца тут сильных войск. Во второй линии ландвер ихний да запасники. Пушек у них, конечно, много, но мы-то тоже не лыком шиты?

— Ну да. Немцы тут воевать-то по-серьезному не собирались. Если бы не наступление, они бы тут до морковкиного заговенья просидели. Окопы вон какие, гнезда для пулеметов бетонированные, блиндажи. Ты вот «лисью нору» у командного пункта видел?

— Как не видеть! Видел, вашбродь. Сурьезно сделано — там сажени четыре глубина. Не всякий снаряд возьмет. Только ежели прямо в горловину «чемоданом» попасть.

— То-то и оно.

Из хода сообщения появилась процессия подносчиков во главе с Филимоном Копейкиным.

— Вашбродь, огнеприпасы доставлены!

— Хорошо! Молодцы!

— Рад стараться!

— Лиходеев, скажи по взводам, пусть скоренько пополняются, а то чует мое сердце, скоро двинемся.

— Слушаюсь, вашбродь! Ну-ка, Филька, скидайте ящики вон туда, по пересчету, — засуетился фельдфебель. Пока они там возились, Кузьма Акимыч успел выспросить про обед. Оказалось, что к темноте подвезут.

Хорошо бы. А то есть уже хочется. Я сидя откинулся на стенку траншеи и прикрыл глаза. Почувствовал, как расслабляется тело, уходит напряжение. Хо-ро-шо!

7

Спустя два часа после начала атаки мы двинулись дальше.

Наша рота теперь — головная, а девятая переведена в арьергард «по причине значительной убыли строевого состава».

Впереди двигается разъезд полковой разведроты, а следом — мы, повзводно, в сопровождении приданных нам пулеметчиков. Оборачиваясь, то и дело натыкаюсь взглядом на этих бедняг. С обреченностью верблюдов они несут на себе разобранные «максимы», стараясь не отставать.

Я, как Чапаев, впереди, разве что только без лихого коня. Казимирский торжественно поручил мне следовать в авангарде. Вот и следую. Вместе с гренадерами четвертого взвода, с которыми штурмовал немецкие окопы.

Иду и поражаюсь немецкой основательности и хозяйственности. Сразу за пригорком, заросшим молодой порослью, который отделял немецкую линию обороны от тылов, мы обнаружили узкоколейку, по которой, видимо, доставлялись снаряжение и припасы. По обеим сторонам от дороги раскинулись аккуратные, любовно ухоженные огороды. Посадок было великое множество — огороженные камешками, взрыхленные грядки с пробивающейся зеленью имели бы очень мирный вид, если бы не воронки, хаотично разбросанные среди этого «сельского хозяйства».

— Во немаки обустроились! — восхитился Савка, шагавший рядом со мной.

— Да-а! Капитально! Только коров да овец не хватает для полноты картины!

— Скотину тут держать невместно — осколками побьет! — вздохнул ординарец и прибавил шагу.

Продвигаясь вдоль узкоколейки, мы стороной обошли разбитую и брошенную батарею немецких 77-миллиметровых полевых пушек. Артиллерийская позиция была уничтожена полностью. Среди раскуроченных орудий, передков и зарядных ящиков густо лежали мертвецы в «фельдграу». Хорошо их тут накрыло — без шансов.

— Эвона, разведка скачет! — объявил глазастый Жигун, топавший следом за мной.

Действительно со стороны небольшой рощицы приближался всадник. Подлетев к нам, он резко осадил коня, откозырял:

— Рядовой Николаев!

— Что там, Николаев?

— Пушкари германские, вашбродь! Сдаются!

— Много их там?

— Десятка два будет! Почитай, ранетые все.

— Ну пойдем глянем, что там за пушкари.

Н-да… Жалкое зрелище. Грязные, оборванные, почти все в окровавленных бинтах. При моем появлении сидевшие кружком под присмотром разведчиков немецкие артиллеристы зашевелились, а мне навстречу поднялся толстый немолодой дядя с погонами фельдфебеля. Вытянувшись, он козырнул и заговорил сиплым лающим голосом:

— Feldfebel Klose! Der Ober Unteroffizier der Hundert neuzehn dreitener abgesonderten Feldbatterie.[50]

— Fhnrich Von Asch. Moskauer Grenadier regiment,[51] — представился я в ответ.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что фельдфебель взял на себя командование после того, как выбыли из строя все офицеры. Среди раненых их было двое, и оба тяжелые: командир батареи капитан Маттеус и лейтенант Клинсманн. Под чутким руководством фельдфебеля артиллеристы сложили оружие и надеются получить медицинскую помощь.

Пообещав свое содействие, я оставил двоих гренадер охранять пленных, и мы двинулись дальше. По моим ощущениям, мы прошли больше двух километров, когда от разведчиков вновь прискакал вестовой Николаев:

— Немцы, вашбродь!

— Где?

— С полторы версты будет. Сразу за болотцем. Окопы роють!

— Вас заметили? (Чуть не ляпнул — «засекли», но вовремя спохватился.)

— Никак нет, вашбродь!

— Давай к командиру роты — доложишь, что и как!

— Слушаюсь! — Николаев развернул коня и погнал его наметом вдоль остановившейся колонны гренадер.

Похоже, нам предстоит еще один бой…

Закатное солнце медленно клонилось к горизонту, заливая пейзаж красно-оранжевым светом.

А пейзаж был, откровенно говоря, весьма занятным. Немецкие саперы численностью около роты спешно сооружали оборонительные позиции. Копали со всей присущей нации тщательностью и производительностью, которые можно было реально оценить в мой шестикратный бинокль, в двенадцатикратный бинокль Казимирского и трофейный цейссовский — Лиходеева. Мы удачно расположились в густых зарослях ольховника, в четырех сотнях метров от противника.

— Шустро работают! — Ротный опустил бинокль и задумчиво потер подбородок. — Теоретически ночью они подтянут сюда подкрепления, и без артподготовки мы дальше не пройдем. — Казимирский перекинул на колено полевую сумку и извлек из нее карту-трехверстку. — Тэк-с. Мы находимся приблизительно вот здесь… Вот — березняк, вот — болотце, а вот — высота…

— Ага, высота два-девять-ноль. Вижу! — Я склонился вперед, разглядывая подробности. — А это, по-видимому, большое болото?

— Верно, барон! Немцы прикрыли им свой фланг. Сибирский гренадерский скорее всего будет обходить его справа, а нам остается только атаковать в лоб. Посмотрите сюда — слева от нас в полосе первого батальона хутор Новотный, а дальше в четырех верстах — Штрасбург. А у Штрасбурга — вторая и главная германская линия обороны, за которой уже нет никаких резервов, только гарнизоны.

— Тогда, господин поручик, если мы сейчас их отсюда не выбьем, потом это будет весьма сложно!

— Согласен! — Казимирский вновь приник к биноклю, осматривая немецкие позиции.

Я оглянулся на Лиходеева, который молча слушал наш разговор, изредка посматривая в бинокль по сторонам. Заметив мой взгляд, Кузьма Акимыч подмигнул и жестом показал, что надо подождать.

Рота сосредоточилась сразу за густыми зарослями приболотных кустов в ожидании нашего решения. Подошедшая следом одиннадцатая рота под командованием поручика Щеголева готовилась нас поддержать.

— Барон, хочу устроить вам «un petit examen»,[52] — обратился ко мне Казимирский, отрываясь от созерцания расположения противника. — Допустим, я — тяжко ранен, и вы должны принять решение самостоятельно. Как вы предполагаете атаковать вражеские позиции?

— Я заметил два станковых пулемета за временными брустверами и около двух десятков человек в боевом охранении. Солнце заходит, и условия для атаки вполне благоприятные. Чтобы подойти поближе, можно использовать камыши по краю большого болота. Два взвода обходят немецкие позиции справа — пулемет на фланге закидаем гранатами, а саперов возьмем в штыки — они не успеют организовать оборону. Второй пулемет следует подавить огнем приданных нам «максимов». Они же обеспечат огневое прикрытие наступающим с фронта двум другим взводам.

— Неплохо, барон! У вас развито тактическое мышление! Вы уверены, что не хотите продолжить военную карьеру в будущем? — насмешливо прищурился мой «сложнохарактерный» ротный.

— Нет. Полководческие лавры меня не прельщают!

— План хорош! Но! Я предлагаю другой вариант. Атаковать фронтально будет одиннадцатая рота, а мы попытаемся совершить фланговый охват с двух сторон. Вы с третьим и четвертым взводом пойдете через замеченные вами камыши, а я с первой полуротой прикрою левый фланг от возможных неожиданностей.

— А что на это скажет поручик Щеголев? — скромно поинтересовался я.

— А вот мы у него сейчас и спросим! Вестовой, к командиру одиннадцатой, мухой!!!

8

— Главное — не нашуметь, пока пойдем через камыши! Это понятно? — спросил я у командиров взводов.

— Так точно, вашбродь! — вполголоса гаркнул Шмелев.

— Ясней ясного! — браво отозвался унтер-офицер Зайцев.

— Вот и ладненько! Выдвигаемся!

План Казимирского был принят без изменений, и теперь я со своей полуротой осторожно пробирался к краю камышового поля, раскинувшегося на границе большого болота, простиравшегося на пару верст на восток.

Самым тонким местом в реализации задуманного было наше незаметное продвижение во фланг немецким саперам. Если нас засекут — скосят на хрен из пулеметов. И не спрячешься…

Вперед ушла группа унтер-офицера Рябинина, хорошо зарекомендовавшего себя при прорыве немецкой обороны. Я оценил грамотные и слаженные действия его отделения и теперь доверил им подавление правофлангового пулемета немцев.

Мы осторожно продвигались следом. Я крался на полусогнутых, аккуратно раздвигая камышовые стебли стволом автомата. За спиной натужно пыхтел Савка.

Не знаю, удалось бы нам задуманное на все сто процентов, но в дело вмешался Его Величество Случай.

Мы были уже на полпути, как вдруг далеко на левом фланге началась бешеная стрельба. По моим ощущениям, где-то в районе уже упомянутого хутора Новотного. Судя по всему, первый батальон нашего полка, продвигаясь на север, столкнулся с немцами и теперь ведет бой.

Столь замечательное событие не могло не привлечь внимания неприятельских саперов. Они засуетились, забегали. Многие прекратили работу, дружно обратив головы на запад.

Под шумок Рябинин со своими орлами подобрался к основанию высоты два-девять-ноль вплотную. И теперь я с напряжением наблюдал за двумя фигурами, ползущими по склону к укрытому бруствером немецкому пулемету.

Вот одна из фигур махнула рукой, и в воздухе мелькнуло темное пятно — следом грохнул взрыв! Тут же с нашей стороны заговорили «максимы», уничтожая зазевавшихся врагов, прижимая их к земле, подавляя их волю к сопротивлению. Бруствер, через который перелетела граната, разворотило полностью, торчавший на фоне неба ствол МГ-08 исчез. Судя по мощности взрыва и разрушениям, по немцам запулили пятифунтовку системы Новицкого — чтоб уж наверняка.

Второй германский МГ открыл огонь по фронту, откуда стреляли солдаты одиннадцатой роты и наши пулеметы. Вражеские саперы попрятались в наполовину вырытые окопы, расхватав свои «маузеры», и теперь суматошно палили в белый свет как в копеечку.

— Вперед! — заорал я, поднимаясь во весь рост. — В атаку-у-у-у!!!

Рывком преодолев расстояние до подножия высоты, я полез вверх. Впереди, помогая себе прикладом карабина, карабкался здоровяк Палатов. Справа и слева от меня по склону поднимались другие гренадеры. Из-за спины короткими очередями огрызался бертье-федоров третьего взвода.

Уф!!! Вот и вершина…

У разбитого пулеметного гнезда — мелко нашинкованные остатки расчета. Осматриваюсь поверх выставленного вперед автоматного ствола: гренадеры схватились с упорно сопротивляющимися немецкими саперами. Тут и там вспышки выстрелов, крики, разрывы гранат.

— Вперед! — поднимаюсь и, пробежав несколько шагов, спрыгиваю в траншею. Пригибаясь, бегу следом за Палатовым, спотыкаясь о трупы. Стрельба не утихает. У развилки ходов сообщения хлопаю вестового ладонью по спине. — Давай направо!!! — Сломя голову несемся дальше.

Траншея мельчает, постепенно сходя на нет, и мы выскакиваем на открытую площадку, на которой кипит рукопашная.

Палатов пальнул из карабина в ближайшего немца и, выставив вперед штык, ломанулся в гущу схватки. С другой стороны площадки из хода сообщения выскакивают несколько фигур в «фельдграу». Не целясь, даю в них очередь на полмагазина, а потом падаю на колено и уже прицельно расстреливаю оставшиеся патроны.

Щелк!!! — выпалил все до железки. Ору:

— Савка, прикрой! — вынимаю пустой магазин, сую его за голенище сапога, хватаю из подсумка другой, снаряженный, и судорожно вставляю его в горловину.

— А-а-а-а-а!!! — на меня, вопя во всю глотку, несется здоровенный немец с винтовкой наперевес.

Черт! Не успеваю…

— Гдах! Гдах! — гремит над ухом дробовик. Картечь останавливает яростный рывок вражеского солдата, и он утыкается в землю в трех шагах от меня. Это верный Савка прикрыл меня.

Повезло… Передергиваю затвор автомата. Все! Теперь подходите, сволочи, — всех отоварю!!!

Яростное раскатистое русское «Ура!» слышится откуда-то сзади. Орлы из одиннадцатой роты наконец-то прочухались и пошли в атаку.

Теперь мы немцев точно дожмем!

Площадка уже очищена от врагов, из ходов сообщения набегают новые и новые гренадеры.

— Вперед! — машу рукой, указывая направление. Успеваю подумать, что это — любимое мое словечко на сегодня. Следом за выскочившим откуда-то Акимкиным с его бертье-федоровым ныряю в следующий ход сообщения.

Еще несколько минут суматошного бега и стрельбы — и мы оказываемся у пары аккуратных палаток, возле которых у раскладного столика стоят несколько немцев с поднятыми руками, опасливо косясь на штыки окруживших их гренадер.

Финита ля комедия… Противник предпочел сдаться — и слава богу!

Фу-у-у-у-у-у…

Жрать хочется — сил нет!!!

9

Какая вкуснотень!!!

Я жадно поедал горячую рассыпчатую гречневую кашу с мясом и луком. Тыловики наконец-то добрались до нас, причем ровно за полчаса до полуночи. Теперь оголодавшие солдаты активно уничтожали доставленную провизию.

Тут же был организован пункт раздачи огнеприпасов. Подтянулись санитарные повозки под командованием младшего врача коллежского секретаря Эльбова, а за ними минометчики и артиллеристы со своими траншейными пушками.

После окончания боя мы успели подсчитать потери и трофеи, с помощью пленных саперов подготовить позиции к обороне, развернув их фронтом на север. Для полного счастья нам не хватало только здорового трехразового питания.

Я даже сгрыз несколько сухарей из сухпая, пока мы с Лиходеевым осуществляли традиционный военно-административный учет, а Савка набивал патронами опустевшие автоматные магазины.

Блаженное чувство сытости меня и подвело. Едва закончив ужин, увенчавшийся несколькими глотками красного вина из фляги, я вырубился, сидя на трофейной скамейке и привалившись спиной к стенке траншеи.

Выспаться как следует не удалось.

Савка разбудил меня в пять утра, едва только стала заниматься заря.

— Вашбродь! Вашбродь! — потеребил он меня за плечо. — Немцы!!!

— Что? Где? — Сон как рукой сняло.

— Караул у болота доложил — германская колонна! Кузьма Акимыч велел вас будить, а сам побег к пулеметчикам.

— Ага! — Я выбрался из-под одеяла, которым меня накрыл мой заботливый ординарец, нахлобучил каску, подхватил автомат. — Идем!

Мы рысью пробежали по ходам сообщения до самого флангового поста, стоявшего на краю болота, по которому мы вчера так ловко обошли немцев.

Лиходеев был уже здесь и вместе с фельдфебелем-пулеметчиком Смирнягой распоряжался установкой второго «максима». В передовом окопе готовились к бою гренадеры.

— Здравия делаю, вашбродь!

— Утро доброе! Ну что тут у вас?

— Эвона! Глядите! — Кузьма Акимыч махнул рукой в направлении открытого поля, начинавшегося сразу за болотом.

Я схватил бинокль и впился взглядом в утреннее туманное марево, стоявшее над полем.

Оба-на! Действительно, метрах в шестистах маячила немецкая ротная колонна, идущая прямо на нас.

— Где командир роты?

— Двух вестовых послал его сыскать, да, видать, пока не нашли. Его благородие ночью ушел к медицинским — винца попить. Да так и не вернулся, — откликнулся Лиходеев.

— Ладно! Без него разберемся… — Я вновь приник к биноклю. — Подпустим германца поближе — и ударим!

Затаив дыхание, мы ждали приближения немцев. Они шли четко, сомкнутой походной колонной. Офицер вышагивал рядом со строем впереди справа.

Подпустив их шагов на триста, я крикнул:

— Огонь! Пли!

Застрекотали «максимы», жадно поедая патронные ленты, их поддержали ручные пулеметы третьего и четвертого взводов. Гренадеры, высунувшись из окопов, тоже бегло палили по противнику.

Первые ряды вместе с офицером были скошены сразу. Остальные немцы шарахнулись в стороны и бросились на землю — окапываться. Но плотность нашего огня была такова, что через какие-нибудь десять минут вся колонна оказалась перебита или прижата к земле.

— Третий взвод! — обернулся я к унтер-офицеру Зайцеву. — Вперед! Прочесать поляну, там должен был кто-то остаться. Идите аккуратненько вдоль болота, а то мало ли что…

— Слушаюсь! — Зайцев схватился за висящий у него на шее медный свисток и пронзительно засвистел, призывая своих подчиненных. — Третий взвод! Выхо-о-одим!!!

Гренадеры засуетились, выбираясь из окопа, и мелкими группами посыпались в приболотную низину. Потом, развернувшись цепью, под прикрытием наших пулеметов они пошли вперед — на немцев.

Сопротивления никакого не было. Уцелевших быстро сгуртовали и погнали к нашим окопам.

Я опустил бинокль и, откинув назад каску, вытер рукавом внезапно выступивший пот.

Весело, однако, денек начинается…

10

Н-да… Колючка в четыре кола глубиной, а за ней линии окопов, доты.

Немцы тут обустроились весьма и весьма капитально. К тому же и сам город должен быть неплохо укреплен.

Мы расположились на вершине одного из мелких холмов менее чем в километре от Штрасбурга, бывшего когда-то замком Тевтонского ордена. От самого замка осталась только высоченная восьмиугольная главная башня, торчащая как перст среди невысоких городских кварталов. Другие ориентиры — это кирха и белый шпиль ратуши. Все это — на дальнем берегу речки Дрвецы.

В принципе в этом районе вся оборона построена по ее северному берегу, однако часть города находится на южном берегу. Река изгибается подковой на север, а внутри ее изгиба и располагаются городские предместья, а главное — два моста на тот берег. Линия обороны как раз соединяет основания подковы, образуя предмостные укрепления.

Передо мной только голое поле, раскинувшееся вплоть до вражеских окопов, ухоженное и обработанное даже в военное время.

Я с грустью разглядывал в бинокль германские позиции.

Конечно, здесь оборона не столь насыщенна, как та, которую мы уже прорвали, но теперь-то нас ждут, и такого козыря, как эффект внезапности, мы лишены. К тому же именно за этой линией находятся последние немецкие резервы и их тяжелая артиллерия.

Интересно — что же дальше? Как наши многомудрые генералы решили для себя эту задачку?

Я убрал бинокль, махнул рукой гренадерам 11-й роты, сидевшим в линии боевого охранения, и, отползши назад, стал спускаться с холма, у подножия которого с ружьем в обнимку сидел Савка.

— Пойдем, Савка, в роту. Узнаем новости, а заодно и поедим!

— Давно пора, вашбродь! Живот уж сводит! Цельный день не жрамши, — откликнулся мой бравый ординарец, поднимаясь с травы.

— Да уж… Денек был веселый. Но завтра, боюсь, будет еще веселее!

Обосновавшись на захваченных вчера позициях у высоты два-девять-ноль, мы отбили еще две германские атаки, почти полностью уничтожив батальон 3-й резервной дивизии.

А ближе к вечеру, пережив короткий, но интенсивный артналет и продвинувшись еще на три километра, наш батальон вышел к холмам у Штрасбурга.

Теперь нам предстояло прорвать последнее препятствие на пути к Балтике.

Как это будет происходить, я представлял довольно смутно, но, вымотавшись за день, не имел никакого желания размышлять о стратегии и тактике. Хотя невеселые мысли о днях грядущих постоянно крутились в голове…

Теперь батальон спешно окапывался, готовясь к возможному немецкому контрнаступлению. Пока личный состав рыл окопы, подошедший взвод саперов обустраивал блиндажи. Вся эта полевая фортификация производилась в невидимой для немцев зоне за холмами и по сути серьезного препятствия для противника не представляла. Настоящие позиции будут возводить ночью по вершинам холмов, а в этих можно будет переждать артобстрел.

Кстати, немцы почему-то не стреляли. Я абсолютно не сомневался в том, что они знают о нашем присутствии, но, следуя какой-то своей логике, противник не вел даже беспокоящего огня.

Перекусив сухпаем, я вместе с Лиходеевым осмотрел, как идут работы. Гренадеры нашей и девятой роты возводили полевые укрытия во втором эшелоне, двенадцатая рота рыла окопы, а одиннадцатая сидела в боевом охранении.

Убедившись, что тут все в порядке, отправился на поиски своего исключительного и замечательного ротного командира.

Поручик обнаружился у обустроенного каптером временного склада боеприпасов. Сидя на патронном ящике, он собственноручно чистил свой револьвер. Надо сказать, что Казимирский не доверял автоматическим пистолетам и принципиально носил наган. Правда, оружие у него было в специальном исполнении — с шестидюймовым стволом, с серебряной насечкой и рукоятью из резного моржового клыка. Оставалось неизвестным, как же он пережил оснащение своей персоны таким сложным и капризным оружием, как автомат. Он ни словом, ни жестом не выразил своего неудовольствия, но я подозреваю, что за два дня так ни разу и не вынимал его из чехла. Меня же пистолет-карабин системы Фролова, уже прозванный солдатами «фролом», или «фролычем», вполне устраивал.

Заметив меня, Казимирский оторвался от своего занятия и, устало оглядев меня с ног до головы, поинтересовался:

— Чего нового, барон?

— Ничего, господин поручик! Личный состав и саперы возводят полевые укрытия. В строю — сто семьдесят восемь человек, из них семеро легкораненых.

— Неплохо…

— Опасаюсь только, что это ненадолго… — Не знаю уж, почему я это сказал. Наверное, Казимирскому этого бы говорить не следовало, но, мучимый нехорошими предчувствиями, я не смог сдержаться.

— Увы, барон, мы на войне, — спокойно ответил ротный, возвращаясь к чистке оружия. — Потери неизбежны!

— Я понимаю, но с этим трудно смириться…

— С этим не нужно мириться, к этому нужно просто привыкнуть, барон.

— А что известно о планах командования? — тактично сменил я тему разговора.

— Подождите до темноты. Был вестовой от командира батальона. Капитан Берг обещал прибыть лично. Вот тогда все и узнаем — и планы, и последние новости, приятные и неприятные.

11

— Господа офицеры… — Капитан Берг стоял во главе стола в свежевырытом и укрепленном блиндаже — штабе батальона. — Нам предстоит окопаться и ждать подхода частей Сороковой дивизии или иных изменений обстановки. Наступать через открытое поле на хорошо укрепленную линию обороны в лоб — это самоубийство. Тем более что, по данным разведки, в старом замке расположился артиллерийский парк противника. На нашем участке нет путей сообщения, кроме узкоколейки, чем затруднено снабжение, пополнение и поддержка сил второго эшелона. Поэтому, рассмотрев диспозицию, в штабе корпуса изменили план наступления, и теперь нашей дивизии предписано занять оборону. Батальон располагается штатно — фронтом по двести пятьдесят саженей на роту. В первой линии — одиннадцатая и двенадцатая роты, девятая и десятая — в резерве. Вопросы?

— Ну то, что нас в атаку не погонят, это новость хорошая, — задумчиво произнес штабс-капитан Ильин. — И что же теперь? Конец наступлению?

— Отнюдь! По последним данным, части Первого Ударного корпуса и части Двадцать третьего и Двадцать пятого армейских корпусов прорвали участок германского фронта шириной около тридцати километров и вышли на оперативный простор. В прорыв по тылам противника брошены три кавалерийских и одна казачья дивизия. Части Первой Ударной дивизии ворвались в Торн. В свою очередь, части Второго армейского корпуса прорвали оборону противника восточнее нашего участка и продвигаются вдоль железной дороги на Дойче-Эйлау.

Мы лишь потрясенно молчали.

— Ура, господа! — наконец подал голос очнувшийся от ступора Казимирский.

— Ура!

— Ура-а-а-а-а!!!

— Сумасшедший успех! Невероятно! — Ильин приложил ладонь ко лбу. — Но, черт возьми! Как? Как, Иван Карлович?

— Концентрация наших войск оказалась для противника полнейшей неожиданностью. Немцы перебросили все резервы во Францию. Там под Аррасом и Камбре сейчас жуткая мясорубка. А наша Девятая армия нанесла отвлекающий удар в направлении Бреслау. Так что тевтонам пока не до нас.

— И все же…

— Кроме того, по слухам, было применено новейшее оружие — «бронеходы». Это самоходная бронированная крепость на гусеничном ходу, — продолжил Берг. — Нечто подобное применили англичане на Сомме в шестнадцатом году. В журнале «Нива» об этом писали.

— А! Припоминаю! Так называемая «лохань»,[53] или, если по-английски, «танк»?

— Именно так!

— Для меня эффект от данной новинки сомнителен, но раз вы говорите… — Ильин покачал головой.

— Надеюсь, теперь всем понятна необычная филантропия нашего командования?

— В свете вышеизложенного? Да! Несомненно!

— Прекрасно! Исполняйте!

— Один вопрос, господин капитан! — вмешался молчаливый и рассудительный поручик Щеголев. — А что же наши соседи?

— Остановлено наступление дивизии! Так что потрудитесь состыковать правый фланг с Сибирским гренадерским.

— Слушаюсь!

— Все свободны. Жду вас к ужину!

Круто, однако, наши с немцами обошлись. Теперь если они не отведут свои войска от Штрасбурга, то окажутся в окружении.

Действительно, успех просто сумасшедший.

Надо же — с ходу взяли Торн. А Торн — между прочим, это крепость на Висле. И то, что наши войска ее вот так вот неожиданно захватили, — признак растерянности германского командования.

Такого мощного удара с применением новейшего оружия, авиации и специально сформированных ударных частей противник не предвидел, а его разведка банально прощелкала.

Интересно, что они теперь будут делать?

Быстро перебросить достаточное количество войск с запада — не получится. Прорываться на восток силами двух армий — не имеет смысла. Значит, будут обороняться и контратаковать, ожидая подкреплений.

Размышляя о стратегии, я чисто механически хлебал густую селянку с картошкой и копченостями, поданную на ужин.

Заметив мою отстраненность, Генрих Литус поинтересовался:

— О чем мечтаешь, Саша?

— О победе над Германией и о том, чтобы поспать, — честно ответил я.

— Именно в таком порядке?

— Нет, что ты! В первую очередь — о «поспать», а после того, как высплюсь, можно и Германией заняться…

12

Ранним утром меня разбудила канонада, доносившаяся с немецкой стороны.

Спал я в блиндаже-новоделе, разделенном на две половины — для меня и ротного.

— Ну что там за шум? — послышался из-за перегородки голос Казимирского. — Епифан! Епифа-а-ан! — окликнул он своего денщика. — Где тебя черти носят?

Я откинул шинель, сел на своей походной кровати и стал приводить одежду в порядок. Застегнул рубаху, натянул бриджи и стал наматывать портянки, а там и до сапог дело дошло. Накинув китель, я вышел из блиндажа в ход сообщения. И сразу же налетел на несущегося мне навстречу Савку с ведром в руках.

— Тише ты, оглашенный!

— Прощения просим, вашбродь! — просипел запыхавшийся ординарец.

— Что там такое?

— У немаков пальба началась под утро. Сначала из ружей врассыпную, потом пулеметы принялись, а теперь — эвона, уже из пушек палят.

— Понятно… А сам-то ты где был, рядовой Мышкин?

— К каптеру бегал, вашбродь! Насчет воды сговорился!

— Ну раз сговорился, давай, польешь мне…

Умывшись, я ради приличия подождал явления Казимирского народу. Однако, убедившись, что народу придется подождать еще не меньше часа, отправился на поиски Лиходеева.

Кузьма Акимыч обнаружился в хозяйстве Копейкина, где разбирался с трофейным оружием.

— Утро доброе!

Фельдфебель вскочил, вытянулся и, козырнув, затараторил:

— Здравия желаю, вашбродь! Рота расквартирована в резерве, происшествий нет!

— Вольно! Чем ты тут занимаешься?

— Учитываю трофейное имущество!

— И это правильно! — Неожиданно меня осенило: — Скажи-ка, сколько мы у немцев пулеметов взяли?

— Пять, вашбродь!

— Так вот, три сдашь по команде оружейникам, два оставишь, чтобы были! Мы их в ротную книгу писать не будем. (Имеется в виду ротный гроссбух, в который шел весь приход-расход подразделения по всем статьям — от личного состава и вооружения до запасов еды и прочего.)

— Удумали чего, вашбродь? — прищурился Лиходеев.

— Не без того… Я как рассуждаю? На войне-то лишних пулеметов не бывает, правильно? Да и запас карман не тянет.

— Так-то оно так… — нерешительно промолвил Кузьма Акимыч. — Токмо чего мы с ними делать будем?

— Как чего? Два себе оставим — один про запас, а другой сейчас поставим вот сюда и будем изучать устройство! По уму — это тот же самый «максим». Разберемся как-нибудь. А если поломаем чего — не беда! На разборку пойдет, чтоб запас для наших пулеметов был. Понятно?

— Понятно! Отчего ж не понять-то?

— Сейчас прямо и займемся! Савка, ну-ка зови сюда наших пулеметчиков. Если кого из пулеметной роты встретишь, тоже сюда тащи — вместе покумекаем. Быстро! Одна нога здесь, другая там!

— Слушаюсь, вашбродь! — Мой ординарец сорвался с места и рысью умчался по ходам сообщения.

Я присел на патронный ящик и прислушался — звуки боя со стороны Штрасбурга усиливались. Интересно — что же там происходит? Теоретически это может быть одна из ушедших в прорыв наших частей, которая обошла городишко с севера.

Если так, то грядут перемены…

Как я и предполагал, принципиально пулемет МГ-08 от нашего «максима» образца 1910 года отличался несильно. Та же конструкция Хайрема Максима в немецком исполнении, с незначительными вариациями.

Все это мы узнали во время лекции, проведенной командиром 1-го пулеметного взвода подпоручиком Спириным.

Худой, низкорослый, совершенно не гренадерских статей, Спирин оказался прекрасным преподавателем. Помахивая пальцем перед своим длинным носом, он очень просто и творчески объяснил устройство пулемета и предложил задавать вопросы, на которые отвечал внятно и полно.

Успех лекции был несомненным.

Надо сказать, что процесс квалифицированного обучения организовался совершенно случайно. Быстроногий Савка, отыскав всех наших пулеметчиков, шастал по окопам в поисках кого-нибудь из унтеров пулеметной роты, а нарвался на командира этой самой роты — штабс-капитана Затравина.

Лично мне до этого момента не пришлось напрямую общаться с нашим пулеметным воеводой, но по отзывам мужик он был отличный, хоть и шибко хитрый. Помимо полагавшихся нам по штату двух дюжин «максимов» у него обретались несколько неучтенных МГ-08 и «льюисов».

Явившись лично для разъяснения возникшей ситуации, Затравин внимательно меня выслушал и, хитро прищурившись, поинтересовался:

— А для чего вам, господин прапорщик, лишние пулеметы, если пулеметчиков к ним нет?

— Пулеметчика, господин штабс-капитан, воспитаем в своем подразделении. А не воспитаем — так родим!

— А не надорветесь — рожать?

— Прикажут — мы и ежика против шерсти родим! А тут, для собственной пользы, — сам бог велел!

Затравин смеялся так, что аж слезы выступили.

А отсмеявшись, принялся торговаться.

Сговорились на том, что нам и одного сверхштатного пулемета хватит. Другой неучтенный ствол мы пожертвуем славной пулеметной роте в обмен на добротное и анонимное обучение.

Приятно иметь дело с понимающими людьми.

13

Проследив, чтобы качественное огневое усиление нашей роты было тщательно запрятано в одной из ротных повозок вместе с двумя ящиками «тяжелых»[54] пулеметных патронов германского образца, я направился к своему блиндажу в сопровождении Лиходеева.

— Интересно, нас сегодня обедом будут кормить или как? Атаки вроде не предвидится, значит, по идее и обед будет.

— Приказа не было, — на ходу пожал плечами фельдфебель. — Но ежели воевать сегодня не будем, то куда ж без обеда-то?

Казимирского на месте не оказалось. Сидевшие у нашего блиндажа вестовые сообщили, что ротный ушел в штаб полка, и когда будет — неизвестно.

М-да… «Mon cher chef»[55] в своем репертуаре…

Прямо-таки Неуловимый Джо польского происхождения…

— О! Гляди-ка!!! — Вестовые повскакали с земли, тыкая пальцами куда-то мне за спину. — Чаго творится-то!

Обернувшись, я увидел резко идущий со снижением биплан. Он летел с немецкой стороны с креном на левый борт, как-то странно покачиваясь на курсе. Двухместная машина с «радужными» кругами русских ВВС на крыльях явно была повреждена.

Пройдя над нашими головами, этажерка снизилась еще больше и пошла на посадку на оставленное под паром поле в полуверсте от нас.

Резко потеряв высоту, аэроплан (ну не могу я, даже про себя, назвать «это» — самолетом) неловко плюхнулся в траву и, пробежав несколько десятков метров, завалился на крыло и уткнулся носом в землю.

Отлетался сокол ясный…

К месту вынужденной посадки со всех сторон бежали наши солдаты.

Я схватил бинокль, дабы разглядеть все последствия летного происшествия: откуда-то из-под крыла выбрался летчик в кожаном костюме и стал помогать другому покорителю неба выбраться из передней кабины.

Судя по всему, пострадали они несильно.

Ого! Извлеченный из останков этажерки напарник пилота оказался в лохматой казачьей папахе.

Очень интересно! Что бы это значило?

Разъяснения я получил спустя час в штабе батальона.

— Части нашей Пятнадцатой кавалерийской дивизии обошли Штрасбург с севера, перерезав железную дорогу на Грауденц. Сам Штрасбург частично захвачен. Казаки Второго Уральского полка ведут бои на улицах. Германский гарнизон местами рассеян, местами упорно обороняется. Захвачены артиллерийские парки в орденском замке и штаб Шестой бригады ландвера, — бегло зачитывал нам оперативную обстановку капитан Берг. — Наша задача: под прикрытием дымовой завесы приблизиться к предмостным позициям противника на южном берегу Дрвецы и атаковать их силами второго и третьего батальонов.

— Веселый разговор! — хмыкнул штабс-капитан Ильин. — Средь бела дня?

— Штаб дивизии, учитывая обстановку, не ожидает значительного противодействия со стороны немцев. Они лишились почти всей своей артиллерии. На этом берегу осталась только полевая семидесятисемимиллиметровая батарея. Но ее орудия отвлечены боем в городе — противник упорно обороняется в районе ратуши.

— Ну конечно! Из штаба-то дивизии видно гораздо лучше, — буркнул из-за спины Ильина Казимирский.

— Поручик, извольте держать свое мнение при себе! — одернул моего ротного Берг.

— Слушаюсь, господин капитан!

— Итак! Батальону поставлена задача атаковать правый фланг предмостных укреплений. Артподготовка силами нашей полковой артиллерии начнется через два часа. Последние три залпа будут дымовыми. Атакуем следующим порядком: в авангарде двенадцатая рота строем ударных групп, за ними — одиннадцатая рота, цепью. Десятая и девятая роты в арьергарде поддерживают атаку. Вопросы?

— Нет вопросов! — Видя, что комбат не в духе, никто не решился продолжать прения.

— Отлично! Господа офицеры, у вас полчаса на рекогносцировку и час на подготовку к атаке. Не смею вас более задерживать!

Мы гурьбой повалили из блиндажа штаба батальона.

— Закурим, господа? — предложил Ильин, оказавшись на свежем воздухе.

— Вы курите, а я в роту, — отмахнулся поручик Павлов. — Мне сегодня открывать бал! — И командир двенадцатой роты в сопровождении вестовых исчез в ходе сообщения.

— Да уж, чую, попляшем мы сегодня! — ухмыльнулся Казимирский, закуривая сам и давая прикурить Ильину.

— Вздор, Казимир Казимирович! — Ильин назидательно поднял палец. — Это пусть немцы пляшут, а мы им подыграем! — Обернувшись на нас с Литусом, стоявших в ожидании дальнейших приказаний, он с важным видом изрек: — Запомните, господа будущие генералы, простую истину! В танце главное — понимать, кто ведет, а кто — следует!

— Мы постараемся! — обнадежил я штабс-капитана.

— Молодцы! Ну все, как там говорят у флотских? По местам стоять?! С якоря сниматься?!

— Так точно! — подтвердил Генрих.

— Тогда — полный вперед!!!

Глава четвертая

1

Штрасбург — маленький, тихий, патриархальный восточнопрусский городишко с узкими и чистенькими улочками, застроенными аккуратно оштукатуренными, крытыми черепицей домами.

Был…

До того как тут не погуляли казаки…

В целом гуляние можно было бы разбить на четыре стадии — две боевых и две небоевых. Первый акт «марлезонского балета»: «Руби их в песи! Круши в хузары!» — начался прошлой ночью, когда 2-й Уральский казачий полк с ходу ворвался в город. Второй акт: «Гром победы, раздавайся!» — стал логическим завершением первого, после того как в дело вмешались славные московские гренадеры. Третий акт: «Горе побежденным!» — начался через некоторое время после капитуляции гарнизона Штрасбурга. Четвертый и, надеюсь, заключительный акт: «Йо-хо-хо! И бутылка рому!» — продолжался всю ночь и тихо окончился к утру в связи с отходом ко сну большинства действующих лиц.

Местное население предусмотрительно покинуло город пару дней назад, как только мы прорвали первую линию немецкой обороны. Несколько десятков человек позже обнаружились в кирхе, где они прятались во время боя и последовавшего погрома.

Найти для постоя более или менее подходящее жилище оказалось делом непростым. Большинство домов было либо уже занято, либо приведено в неприличное состояние. Приглянувшийся нам с Казимирским ухоженный дом с лепными колоннами у входа для постоя уже явно не годился.

В красивых комнатах с высокими потолками следы совершенно бесцельного разгрома. На полу, у вдребезги разбитого рояля, обломки фарфоровой посуды, изорванные ноты и книги, опрокинутые вазоны, столы и шкафы. Из комнаты в комнату одна и та же картина: настежь раскрытые буфеты и опустошенные ящики комодов. Нет ни белья, ни одежды. Уцелели только постельные матрацы, одиночные зеркала и большие вазы с фарфоровыми крышками. В углах комнат кое-где скверно пахнущие… Э-э-э… Следы азиатского цинизма.

Осмотрев еще несколько домов примерно в таком же состоянии, мы приняли решение разместиться в просторном здании торговой компании у старых городских ворот. Строение имело П-образную форму с удобным внутренним двором. Первый этаж, сложенный из серого необработанного камня, служивший складом, был пуст, а на втором этаже были конторы и небольшая гостиница. При известном старании тут можно было разместить всю роту в ее теперешнем составе — сто сорок человек.

Так и поступили.

Мы с Казимирским заняли квартиры в гостинице, а гренадеры разместились на первом этаже и в конторах.

Девятая рота заняла ряды малого рынка, двенадцатая и одиннадцатая роты оккупировали соседние улицы — Хеллерштрассе и Святого Якоба. Штаб батальона тоже нашел себе надежное местечко — банк.

Замок был полностью занят первым батальоном, второй батальон, понесший при атаке предмостных укреплений большие потери (так уж получилось, что на немецкие позиции они полезли раньше нас, за что и пострадали), остался в предместьях на южном берегу реки, вместе с артиллерией и полковыми обозами. Штаб полка занял гостиницу у Старой башни, охранявшей когда-то каменный мост через Дрвецу.

Опередившие нас казаки бессистемно расселились по городу, отпустив стреноженных лошадей пастись в садах и на клумбах, а их штаб расположился на центральной Ратушной площади, по соседству с нашим.

2

Проснулся я рано, умылся, оделся и пошел проверять караулы.

Грозные орлы-гренадеры бдели ворота, я решил, что неплохо было бы, если бы кто-то бдел и самих орлов. За неимением под рукой достойных этой чести соратников пришлось вызваться добровольцем…

Конечно, можно было бы найти Лиходеева или кого-нибудь из унтеров…

Однако я пришел к парадоксальному выводу: мне лень идти их искать — зато не лень прогуляться до городских ворот самому.

Да! У меня хорошее настроение! Именно поэтому я не совсем адекватно воспринимаю окружающую действительность и склонен к диалогам с самим собой…

В метафорическом смысле, конечно!

Утро было замечательное: солнце, свежий воздух, пение птиц, симпатичный городишко, местами пошарпанный после вчерашних боев.

Орлы, кстати, несли службу выше всяких похвал. Унтер-офицер Шишаев из первого взвода обстоятельно доложил порядок несения караульной службы и добавил, что, за исключением скачек пьяных казаков по городским улицам, иных происшествий не было.

Довольный собой, я вернулся в свой номер. Распахнул окно, выходящее на площадь перед воротами, присел за стол и замурлыкал себе под нос подходящую под настроение песню. Под настроение подошел «Эльдорадо» группы «Ва-БанкЪ»:

Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо.

И всего только надо опустить паруса.

Здесь наконец мы в блаженной истоме утонем,

Подставляя ладони золотому дождю…

Когда я допевал последние строки, у меня за спиной что-то блямкнуло, заставив резко обернуться на звук.

В дверях стоял Савка с исходящим паром медным чайником в одной руке и каким-то кульком в другой. В его взгляде читалось какое-то восторженное удивление.

— Ты чего?

— Красиво поете, вашбродь! И песня… Эдакая чудесная… Я прям представил все как наяву…

— Кхм-м…

— А что такое это самое Эльдорадо?

— Это, Савка, такая волшебная страна. Рай на земле, если проще говорить…

— А-а-а! Вона оно как!

— Чего с чайником стоишь? Давай, ставь на стол!

— Ой! И верно! — Савка поставил чайник и стал разворачивать свой кулек. — Я тута раздобыл, вашбродь, поутреничать!

В кульке оказалось печенье. В самый раз к чаю!

Позавтракав, я выложил на стол чехол с автоматом — после вчерашнего боя оружие требовалось почистить. Иначе нельзя, «фролыч» чистоту и уход любит. Конструкция обязывает. А ведь надо еще магазины набить.

— Савка, тащи патроны сороковые!

— Сей минут, вашбродь!

Неожиданно с улицы послышались какие-то вопли, шум, мат-перемат. Что-то загрохотало, разбилось — и опять матерщинная скороговорка на разные голоса.

Что там, черт побери, происходит?

Снаружи вновь что-то грохнуло, а потом раздался зычный крик: «Наших бьют!» — и топот множества ног.

Я подскочил к окну и, свесившись через подоконник, выглянул на улицу…

Твою мать!

На другом конце площади наши гренадеры вовсю махались с какими-то казаками!!!

Нацепив фуражку, я ринулся на выход, на ходу застегивая портупею:

— Савка, пулей к Михайлову, в жандармскую команду!

— Слушаюсь, вашбродь! — откликнулся торопящийся за мной по лестнице ординарец.

Выскочив из здания, я побежал через площадь к Хеллерштрассе, обгоняя спешащих к месту событий солдат. Растолкал собравшихся зевак и продрался в первый ряд.

Слава богу! Не мои! Видать, из расквартированной здесь одиннадцатой роты.

Трое казаков против пятерых гренадер.

Точнее, двое на четверо — двое уже выбыли. Казак без папахи сидел у стены, зажимая рукой разбитую голову, а солдат лежал скрючившись на мостовой, обхватив руками живот, и мучительно блевал.

Начало было лихое, но к моменту моего появления дрались уже как-то лениво и без энтузиазма — по причине сильного алкогольного опьянения.

Осмотревшись, я обнаружил, что других офицеров в толпе нет, и заорал что есть мочи:

— Пре-кра-ти-и-и-ить!!!

Ноль внимания…

— Я вам приказываю!!!

Опять никакой реакции — слишком пьяны и заняты друг другом. Сволочи!

Вот вы так? Ну все! Терпеть не могу пьяных скотов! У меня просто сорвало крышу, и с криком «Песец вам пришел!» я ринулся вперед.

— Вы что, сукины дети, оглохли?! — Первый попавшийся мне под руку гренадер, получив в ухо, сел на мостовую, больно приложившись копчиком. — Прекрати-ить! — Следующий солдат, схваченный за руку, с разворота влетает в толпу зрителей. — Кому сказал, мать вашу! — Еще двое драчунов, с клацающим звуком столкнувшись головами, вышли из строя, синхронно рухнув на колени в обнимку друг с другом. — Ур-р-роды! — Третьего казака я просто пихнул в грудь так, что он, запнувшись о ноги сидевшего на мостовой собрата, упал прямо на него.

Я развернулся к последнему участнику драки. Здоровенный детина в разорванной гимнастерке смотрел на меня мутными быдлячьими глазами, сжимая в окровавленной руке гранату без запала. Видимо, именно ею он казака по голове и приложил — вместо кастета.

— Брось! — Я исподлобья глянул на бузотера, потирая отбитый кулак. — Брось гранату, кому сказано?!

— Ы-ы-ы! — Качнувшись, эта туша шагнула на меня и…

И получив сапогом в промежность, согнувшись, завалилась набок, издавая вой подстреленного бизона…

— Кому было сказано — прекратить? А? — Я злобно оглядел и драчунов, и собравшихся зрителей. — Вы что, сволочи, совсем нюх потеряли? Чего не поделили? Я вас… В Бога… В душу… Научу Родину любить!!!

— Что здесь происходит? — раздался из толпы возмущенный голос, и на пятачок передо мной вышел младший офицер одиннадцатой роты прапорщик Софьин — аккуратно прилизанный юноша с широко распахнутыми карими глазами. Увидев меня, он остановился и как-то испуганно повторил свой вопрос: — Что? Что происходит?

— Это у вас, господин прапорщик, надо спросить! Что происх-о-о-одит? Ваши подчиненные тут драку затеяли, а вы шляетесь неизвестно где! — взвился я.

В общем, «Остапа понесло…»

3

— Господин прапорщик, я ценю ваше рвение в поддержании дисциплины, но не одобряю ваших методов! — Командир полка Николай Генрихович Беренс резко развернулся на месте, сверкнув стеклами очков. Заложив руки за спину, он строго посмотрел на меня и добавил: — Кроме того, хочу вам напомнить, что оспаривать суть исполнения другими офицерами служебных обязанностей в присутствии нижних чинов — недопустимо! Уясните это на будущее!

— Так точно, господин полковник!

Также в комнате присутствовали: начальник штаба подполковник Левицкий и адъютант полка поручик Шевяков — в качестве стенографистки.

— Объясните мне, барон: зачем вы ввязались в драку? Надо было дождаться прибытия жандармской команды. — Полковник вновь начал ходить по комнате из угла в угол.

— Опасался, что дойдет до смертоубийства, господин полковник!

— Хм? В такой обстановке вам следовало выстрелить в воздух. Обычно это помогает.

— Не думаю, чтобы это их образумило, господин полковник. Гренадеры были слишком пьяны, а казаки могли неадекватно среагировать.

— Ход ваших мыслей мне понятен, господин прапорщик. Обождите пока в коридоре.

— Слушаюсь!

— И пригласите сюда поручика Щеголева и прапорщика Софьина — они ожидают за дверью!

Выйдя из комнаты, я хмуро посмотрел на офицеров одиннадцатой роты и буркнул:

— Ваша очередь, господа!

Честно говоря, я ожидал худшего.

Слава богу — обошлось! А вот Щеголеву и Софьину досталось по полной программе — Беренс под конец десятиминутной обструкции орал на них так, что звенели немногие уцелевшие в здании стекла.

За этим последовало продолжение банкета. В штабе появились командир 2-го Уральского казачьего полка полковник Поленов со товарищи.

Арестованных драчунов отлили водой, дабы привести в чувство, и прямо во дворе гостиницы учинили быстрое разбирательство.

Начали с казаков, как с более трезвых.

— Ну, шалопаи, чего с гренадерами не поделили? А? — грозно хмуря густые брови, вопрошал Поленов.

— Пьяные были, господин полковник, — глядя в пол, буркнул приказный[56] с забинтованной головой.

— Эх ты! Сказано же: «Допьяна — не пей…» Чего умолк? Дальше говори!

— В орлянку играли — кому последняя фляга достанется… Да пятак на ребро встал — меж досок… Ну и…

— Вот те раз! Ну ладно — солдаты, им и барабан — потеха![57] Но вы-то как?

— Виноватые, господин полковник! — хором загундосили казачки.

— Вы у меня взысканием не обойдетесь! Всем — строгие выговора! И по пяти нарядов[58] каждому, дабы впредь головой думали!

Во, блин! «Крутой Уокер. Правосудие по-казацки…»

С нашими орлами все было проще. Троим — по трое суток в карцере, с удержанием денежного довольствия. А рядовому Антошину — тому самому бугаю, который попер на меня с кулаками, — досталось аж семь суток «темного» карцера с выговором и удержанием денежного довольствия, по совокупности. Считай, повезло. Могли в следующем бою и на бруствер выставить.

После того как справедливость восторжествовала, меня похвалили, а Софьина — пожурили, но без взысканий.

Казаки отбыли, забрав своих «оглоедов», а адъютант казачьего полка подъесаул Брыкин звал заходить в гости, ибо у них есть «что разыграть в орлянку».

— Вы, барон, просто кладезь неожиданных талантов! — Казимирский сидел на стуле задом наперед, положив скрещенные руки на резную спинку. — Просто диву даюсь!

— О большинстве этих талантов, господин поручик, я узнаю так же неожиданно, как и окружающие! Видимо, на меня так влияет суровая военная обстановка.

— Знаете что, барон, я, пожалуй, даже рад, что ко мне в роту попал молодой офицер со столь уникальными способностями. — Ротный помахал в воздухе рукой с дымящейся папиросой. — И польза от вас немалая, и скучно с вами не бывает!

— Весьма польщен… — Я стоял посреди комнаты, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок.

Только что я доложил Казимирскому подробности моего вмешательства в драку и последующие события в штабе полка. Поручик выслушал меня с огромным интересом, время от времени комментируя мои реплики и то и дело иронично вскидывая левую бровь…

— К черту, барон! Плюнуть и забыть! По крайней мере, ваши действия верны по сути! А то, что это не совсем «comme il faut»,[59] я как-нибудь переживу. Честно говоря, ожидая вашего прибытия в полк, я опасался, что мне назначат младшего офицера наподобие этой амебы Софьина или тем паче кого-нибудь вроде нашего Жоржа.

— Теперь я чувствую себя переоцененным. — Я был очень удивлен поведением этого гуляки и авантюриста, отчего-то решившегося на откровенный разговор.

— Ну что вы! Я уверен, что воспитательная беседа с командиром полка не даст вам впасть в грех гордыни! — Казимирский щелчком выбросил окурок в окно, встал, одернул китель. — И поэтому приглашаю вас в офицерское собрание. На Ратушной площади привели в порядок тамошний кабак, так что намечается интересный вечер!

— Не думаю, что это хорошая идея, господин поручик. — Я замялся. — Придется встретиться там со Щеголевым и Софьиным…

— Вздор! — Ротный пренебрежительно махнул рукой. — Во-первых, любые претензии к вам будут просто смешны. Во-вторых, им назначили три дня дисциплинарных занятий с личным составом без права оставления роты. Так что жду вас нынче вечером сразу после смены караулов.

— Слушаюсь!

— Ну вот и замечательно!

4

Проверив караулы, я привел себя в порядок и, оставив роту на Лиходеева, отправился в собрание.

Искомый кабак находился в полуподвале, а посему несильно пострадал от боевых действий. Кроме того, погреба заведения каким-то образом избежали погрома и разграбления.

Когда я зашел, застолье было в разгаре — только что подали жаркое в исполнении нашего полкового «шефа». Казимирский сидел за одним столом со штабс-капитаном Ильиным и Генрихом Литусом. Увидев меня, он замахал рукой:

— Проходите-проходите, барон! Мы вас заждались!

— Прошу прощения! — Бросив свою фуражку приказчику офицерского собрания, я направился к ним.

— Вы пьете, барон? — поинтересовался Ильин, едва я только уселся за стол.

Пью ли я? Самому интересно! Вот если бы меня спросили об этом в мою прошлую жизнь… Не то чтобы я был любителем выпить — свою норму я знал, и норма эта, надо сказать, была немалой. Если, конечно, не смешивать. Ну а если смешивать, то в зависимости от обстоятельств.

А что говорить теперь? Откуда я знаю, какое количество спиртного я могу употребить, оставаясь при этом в здравом уме и доброй памяти?

До моего заселения в это тело Александр фон Аш пробовал крепкие напитки трижды: в юности — исследуя содержимое буфета, — и дважды во время обучения в военном училище: на дне рождении сокурсника и на выпускном. Вроде бы без печальных последствий, но стоит проявить осторожность. Авось сойдет за скромность!

— Немного вина, пожалуй!

В целом вечер протекал весьма приятно. Отужинав, офицеры разбились на группы по интересам. Болтали о женщинах, о лошадях, о политике и конечно же о войне.

Несколько человек высказались по поводу утреннего инцидента — в целом отношение было благожелательное. И слава богу!

Старшие офицеры во главе с командиром полка сидели в дальнем углу, почти не обращая внимания на остальных, и что-то спокойно обсуждали.

Наконец поручик Шевяков объявил тост «за победу!». Выпили стоя, отметив событие троекратным «Ура!».

— Интересно, что же будет дальше? — шепнул я Генриху. — В первый раз вижу наших офицеров в столь неофициальной обстановке.

— Не будем загадывать! — ответил он, весело сверкнув глазами. — Но, кажется, веселье только начинается!

Судя по всему, моему другу было уже «хорошо», так как в обычной обстановке столь легкомысленный ответ скромному и задумчивому Литусу был нехарактерен.

Действительно, веселье только начиналось: поручик Павлов извлек откуда-то гитару с большим белым бантом и с цыганским перебором спел «Очи черные», порвав на заключительных аккордах последнюю струну.

Его выступление вызвало целую бурю эмоций: и восторг от выступления, и печаль от порчи инструмента.

Потом к стоящему в углу пианино сел поручик Леонов из первого батальона и приятным тенором исполнил романс «Белой акации гроздья душистые»:

Белой акации гроздья душистые

Вновь аромата полны,

Вновь разливается песнь соловьиная

В тихом сиянии чудной луны![60]

Со всех сторон послышались крики «Браво!» и требования спеть что-нибудь еще. Чем-нибудь еще стал «Ямщик, не гони лошадей…» Тут уже подпевали хором и размахивали бокалами.

Уже когда звучали последние строки романса, в зале появились гости: «на огонек» заглянули офицеры Уральского казачьего полка, принеся в качестве гостинцев две корзины с бутылками.

Последующий тост «за воинское содружество!» пришелся как нельзя кстати.

Оттеснив от пианино Леонова, за инструмент сел уже знакомый мне подъесаул Брыкин, и под его аккомпанемент казаки хором исполнили свою полковую песню:

В степи широкой по Иканом

Нас окружил кокандец злой,

И трое суток с басурманом

У нас кипел кровавый бой.[61]

Во время исполнения этого замечательного произведения я решительно встал из-за стола и, юркнув в угол, завладел вышедшей из строя гитарой.

Дело в том, что для меня произошедшая с ней неприятность была как нельзя кстати. Перенастроить семиструнку без одной струны в шестиструнку — дело пяти минут. К тому же большинство известных мне песен исполнялось именно на шестиструнной гитаре.

Пока я тренькал струнами и подкручивал колки, добиваясь нужного звучания, собрание от пения песен вновь перешло к употреблению крепких напитков по различным торжественным поводам. Выпили «за Русь Святую!», «за Честь и Храбрость!», «за погибель германскую!», после чего вновь наступила стадия разговоров по интересам.

Ко мне подсел Генрих с бокалом красного вина.

— Что ты делаешь, Саша?

— Пытаюсь привести гитару в рабочее состояние. А что?

— Без одной струны?

— Это не проблема, Геня! Я умею играть и на шести струнах.

— Здорово! А петь?

— Что «петь»?

— Петь ты собираешься? Наш батюшка как-то обмолвился, что у тебя недюжинный талант.

— Ну это не мне судить. Но кое-что я, пожалуй, спою!

Тем временем мои манипуляции с гитарой заинтересовали ближайших к нам офицеров. Подсевший к нам Павлов, понаблюдав за мной, посоветовал:

— Оставьте, барон. Этого уже не исправишь.

— Ну почему же! Все уже почти готово… — Подтянув последнюю струну, я быстренько сыграл гамму «до мажор». — Вот как-то так!

— Ну тогда просим-просим!!!

— Comme il vous plaira.[62] — Взяв несколько пробных аккордов и дождавшись относительной тишины, я запел песню Крестовского из «Земли Санникова».

Необычное исполнение сразу привлекло внимание, и к нам стали собираться остальные офицеры.

Пусть этот мир вдаль летит сквозь столетия,

Но не всегда по дороге мне с ним.

Чем дорожу, чем рискую на свете я —

Мигом одним — только мигом одним.[63]

Сначала мне стал подпевать Павлов, потом к нему присоединились Генрих с поручиком Леоновым.

Успех был полным. От меня потребовали исполнить песню на бис и хором принялись подпевать. После чего дружно выпили «за миг, что называется жизнь!». А потом прозвучал логичный вопрос:

— А какие еще песни вы знаете, барон? — И понеслось-поехало…

5

Мне подарили маузер.

Самый что ни на есть знаменитый С-96, с деревянной кобурой-прикладом.

Это казаки расщедрились из трофеев в благодарность за исполнение «Только пуля казака во степи догонит» Александра Розенбаума.

Погуляли мы вчера знатно, но недолго. Поэтому я не успел ознакомить гостей и сослуживцев со своим богатым репертуаром.

Точнее, воздержался из соображений осторожности. Дабы не задавали ненужных вопросов и не удивлялись уклончивым ответам.

Пришлось прибегнуть к отмазкам типа «не помню» и «не знаю» и петь подброшенные памятью реципиента вальс «Гимназисточка» и «Конфетки-бараночки»,[64] а потом и вовсе дать слово другим желающим исполнить что-нибудь подходящее по случаю.

Теперь вот, тщательно упаковав подарок, решил — пусть будет первым экспонатом моей будущей коллекции. Ведь при наличии автомата и браунинга перспективы практического применения изделия «Gebrhder Mauser und Cie»[65] виделись мне весьма туманно.

А как произведение искусства — пусть будет!

С утра на нас обрушился целый поток разноплановых новостей. Причем масштаб этих новостей варьировался от мировых до сиюминутных.

Главной мировой новостью стал конец наступления союзников под Аррасом. Так называемое «Наступление Нивеля» провалилось, унеся жизни ста восьмидесяти семи тысяч французских и британских солдат и ста шестидесяти трех тысяч немцев. Эта бойня стала решающей в карьере главнокомандующего французской армией Роббера Нивеля — его отправили в отставку. Его место занял генерал Петен — тот самый, который в нашей истории сотрудничал с немцами после оккупации Франции в 1940 году.

Ведущей российской новостью было рождение дочери у государя-императора Александра IV. В царской семье это был уже четвертый ребенок. Кроме цесаревича Владимира Александровича и младшего сына Николая у Романовых была еще и дочь Елизавета.

Самой значительной военной новостью оказалось взятие нашими войсками Дойче-Эйлау — важного железнодорожного узла на пути нашего наступления, а также выход передовых частей русской армии к крепости Грауденц на Висле.

Кроме того, добрые вести пришли с Кавказского фронта. Наши отразили турецкое наступление, и теперь инициатива перешла к русским войскам.

Из местных армейских новостей определяющими стали две. Первая — приятная: до подхода пополнений наша дивизия останется на нынешних позициях. Вторая — неприятная: штаб дивизии перебирается к нам в Штрасбург.

Тема сиюминутных новостей сводилась к тому, что кобыла командира разведроты штабс-капитана Никольского принесла жеребенка, подпоручик Цветаев выиграл пари на сто рублей и наконец в город прибыла уже знакомая мне передвижная лавка Экономического общества.

Честно говоря, первые две новости оставили меня равнодушным: союзничкам — так и надо, а за царя-батюшку я, конечно, рад, но без фанатизма.

То, что русские войска взяли Дойче-Эйлау, — это хорошо, но дальнейшие перспективы туманные. Пополнение — это тоже хорошо, но ничего, кроме неприятностей, не предвещает. С новичками придется возиться именно мне, да и столь оперативное пополнение части личным составом — тоже не к добру.

Будущее соседство со штабом дивизии? К чертям собачьим такие новости! Понаедет штабных, будут тут везде свои носы совать…

Вместе с новостями пришла почта…

6

Я сижу за столом в своей комнате. Передо мной на столе лежит конверт из плотной коричневой бумаги со штемпелем московского почтамта.

«Прапорщику фон Ашу Александру Александровичу».

Обливаясь холодным потом, дрожащими руками попытался вскрыть конверт — безуспешно.

Так! Спокойно!

Ом-мани-падме-хумм!!![66]

И медленно вдыхаем через рот и выдыхаем через нос…

Письмо из дома… Дома, который заочно стал для меня почти родным…

Образы из памяти настоящего Александра фон Аша завертелись в моей голове. Но все это было как-то не совсем со мной. Словно я видел это все в кино. Бесконечный ежедневный сериал длиной в восемнадцать лет.

Детство, отрочество, юность…

Москва, Владивосток, Феодосия, Нижний Новгород, Петербург… Опять Москва.

Гимназия, военное училище…

Родители, братья, бабушки, дедушки, дяди, тети, кузены, кузины, друзья, знакомые…

Брр… Сейчас голова лопнет!!!

Ом-мани-падме-хумм!!!

И вновь: медленно вдыхаем через рот и выдыхаем через нос…

Кое-как успокоившись, перочинным ножом вскрываю письмо…

«Сашенька!

Дорогой мой мальчик! Ну что же ты не пишешь, сердечко мое? Последнее письмо от тебя пришло из Варшавы датою апреля 25-го дня. Я очень беспокоюсь о тебе. Добрался ли ты в полк? Удачно ли твое назначение? Здоров ли ты, сыночек?

Давеча ходила в церковь Святого Ермолая, заказала службу за тебя и за Николеньку. Господа молю неустанно, дабы хранил он вас в трудах ратных.

Со мною все хорошо. Все время провожу в хлопотах да в заботах, но беспокойство о вас, дети мои, не оставляет меня ни днем, ни ночью. Я здорова, вот только ноги стали болеть, зато мигрень покинула меня совершенно.

Батюшка днями пропадает на заводе в Мытищах. Устает безмерно, особенно от долгой дороги. Теперь мы совсем уже решились перебраться по лету в нашу усадьбу в Покровском, как только у Федечки начнутся вакации.[67]

Братец же твой учится весьма прилежно, радуя нас с батюшкой отличными оценками. Однако кажется мне, что он хочет сбежать к тебе на войну.

Господи спаси!

Бабушка твоя Ирина Анатольевна совсем плоха. Почти уже и не встает с постели, и лучше ей никак не становится. Доктор бывает у нас ежедневно, но прогноз неутешительный.

От родственников наших из Петербурга новостей никаких нет. Знаю только, что братец мой Олег Кириллович получил новое назначение во флоте.

Мальчик мой, очень жду твоего письма или иной весточки. Успокой матушку, отпиши хоть пару словечек. Хоть карточку почтовую отошли ближайшее время.

P.S. Батюшка велел кланяться твоему полковому начальнику подполковнику Левицкому от брата его Константина Михайловича.

Твоя матушка

Мария Кирилловна

Писано мая 4-го дня 1917 года».

Дочитав письмо, я неожиданно успокоился. На сердце потеплело, и я отчетливо ощутил тоску по дому. Только вот понятие «дом» как бы раздваивалось — на особнячок с флигелем по Ермолаевскому переулку и «двушку» в Южном Бутове.

«Все-таки у меня вялотекущая шизофрения», — с грустью и некоторым облегчением подумал я.

Но это меня почему-то совершенно не беспокоит. Странно, да?

Однако надо же срочно писать ответ!

Придется вновь как-то переключать сознание в режим автопилота, чтобы почерк совпал. Моторная память — штука хитрая. У меня, слава богу, переключение происходит в некотором роде подсознательно-автоматически. Рационально это необъяснимо, но факт.

Задумчиво почесав подбородок, я решился:

— Савка, тащи писчую бумагу, перо и чернила! У Копейкина там где-то заначено!

«Милая и дорогая мамочка!

Спасибо тебе за письмо. Извини, что долго не писал: не было никакой возможности. До места службы добрался успешно, хоть и с некоторыми приключениями, коих не буду упоминать ввиду их незначительности. В полку меня приняли хорошо — я назначен младшим офицером роты. С сослуживцами сошелся удачно, а с некоторыми даже подружился. Служба у меня ответственная и хлопотная, отнимающая все мое время. Веришь ли, с тех пор, как прибыл в полк, ни разу даже не брался за чтение.

В целом же я бодр духом и телом, одет, снаряжен и обихожен полно. Несмотря на фронтовые условия, всем доволен и ни в чем не испытываю нужды.

Мне уже приходилось бывать в бою, и хотя меня охватило некоторое волнение, я не посрамил нашей фамилии, выполняя свой долг русского офицера.

Не беспокойтесь обо мне. Бог меня хранит, и надеюсь на его благословение и впредь.

Дня не проходит, чтобы я не вспоминал о вас, родные мои. Скучаю по тебе и папе и братьях.

Очень рад, что ты, милая мама, избавилась от мигрени. Беспокойно только за твои ноги. Что говорит доктор?

Весьма взволнован вестью о здоровье бабушки. Передай ей мой поклон и скажи, что буду молиться за нее Богу.

Федечке передай, чтобы учился прилежно, помогал вам во всем и не забывал о дисциплине, без которой в войсках, в кои он так хочет сбежать, никак невозможно.

Передавай батюшке мой низкий сыновний поклон.

Твой сын Александр

Писано мая 31-го дня 1917 года».

Вот как-то так. Понемногу обо всем и ни о чем одновременно. Все-таки моя прошлая адвокатская практика в составлении документов и писем дорогого стоит.

Теперь надо в лавку Общества сходить за конвертом, и можно отправлять.

7

Поход в лавку за конвертом вылился в небольшой шопинг.

Помимо конверта я приобрел жестяную банку мармелада, такую же банку монпансье, коробку «Лучшего чаю от С. А. Спорова», душистого мыла и бутылочку[68] одеколона от фирмы «Чепелевецкий и Сыновья».

После этого услужливо-прилизанный Власий соблазнил меня «офицерскими шальварами с кожаными вставками на коленьях, аккурат как на меня сшитыми». Действительно удобно: на передней части снизу от голенищ к колену и выше вшит клин из коричневой кожи. По окопам ползать — самое то!

Еще я купил перчатки из тонкой кожи, тоже коричневого цвета. Дабы не чувствовать себя белой вороной среди коллег-офицеров: все они в боевой обстановке носили перчатки. Подобрав подходящие по размеру, померил — неплохо, но надо привыкнуть… Можно, конечно, пальцы на перчатках отрезать…

Но не стоит, пожалуй…

Не поймут-с…

Выйдя из гостеприимных дверей с вывеской «Военное экономическое общество. Отделение Московскаго 8-го гренадерскаго полка», я направил свои стопы к скорняку — заказать нормальный подсумок для автоматных магазинов. Решил заказать что-то вроде того, что носили немцы для магазинов «шмайссера» во Вторую мировую. А то ведь так и таскаю их в большом парусиновом подсумке для винтовочных обойм — жутко неудобно.

От скорняка, поразмыслив, двинулся к оружейнику — узнать, есть ли автоматные магазины. Все же три запасных — это маловато.

Магазинов у мастера как бы «не было», но, поторговавшись, за три рубля все-таки приобрел парочку «случайно завалявшихся».

В общем, считай, как в супермаркет сходил.

По возвращении я обнаружил у себя в комнате томящегося в ожидании Генриха.

— Добрый день!

— А! — обрадовался мой друг, вскакивая со стула. — Вот и ты!

— Я тоже очень рад тебя видеть! Какими судьбами?

— Есть достоверные сведения, что тебя представили к ордену! Совершенно случайно столкнулся у радиоузла с Шевяковым. Так вот он под большим секретом сообщил, что направил в штаб корпуса список на награждение, и твоя фамилия, друг мой, там фигурирует.

— Ух ты!

— За прорыв линии обороны, ночной бой и взятие Штрасбурга тебе теперь причитается «клюква»! Поздравляю, Саша!

— Не за что пока! Вот когда вручат, тогда и поздравишь, — поскромничал я.

«Клюквой» называли орден Святой Анны 4-й степени. Носить сей орденский знак полагалось на холодном оружии в виде красного темляка и красного Анненского креста на эфесе, за что награда и получила свое прозвище. Кроме того, на ободках эфеса гравировалась надпись «За храбрость».

Меня наградили! Приятная неожиданность!

— Я тебя полчаса ждал, чтобы сообщить эту новость, — возмутился Генрих. — А ты, я вижу, не рад?

— Что ты! Я рад до полной потери соображения. Просто растерялся немного…

— Ты — и растерялся? Ни за что не поверю! — Литус помахал в воздухе указательным пальцем. — Твой «triple Kazimirsky» вчера тебя хвалил как раз за находчивость, что для него совершенно нехарактерно!

— Это когда это?

— Когда ты скрылся, дабы похитить гитару! Так и сказал Ильину, что весьма тобой доволен, особенно твоей находчивостью и рассудительностью.

— Приятно, черт побери!

— Презрев скромность, я небескорыстно поинтересовался иными счастливчиками.

— И что же?

— Шевяков, как обычно, скорчил кислую мину, но потом смилостивился и сообщил, что меня представили к «Станиславу»[69] третьей степени!

— Поздравляю, Геня! — Я был искренне рад за друга. Кстати, для Литуса это была уже вторая награда. Почти год назад он тоже удостоился «клюквы».

Орденоносцы, однако…

Ближе к вечеру в городе объявились первые ласточки из штаба дивизии, а на следующее утро волна вестовых, адъютантов, прикомандированных и прочих, прочих, прочих просто захлестнула городок.

Мы с Казимирским, от греха, загнали всех наших подчиненных во двор нашей «квартиры», оставив только караулы у городских ворот.

— Чем меньше их попадется на глаза штабным крысам, тем меньше нам с вами хлопот, барон! — пояснил ротный после того, как мы вернулись из офицерской столовой, организованной при собрании. — Если вдруг кто-нибудь из их братии будет требовать от вас каких-либо срочных мер, ссылайтесь на меня. Я умею с ними разговаривать!

— Слушаюсь!

— Не спорьте с ними, просто изобразите из себя эдакого Митрофанушку. Глядишь, немного покричат да быстро отстанут.

В целом же пана ротного больше всего удручал тот факт, что в присутствии штаба дивизии резко ужесточится дисциплина. Ни выпить, ни погулять, ни даже в картишки перекинуться. А вот дрючить будут по поводу и без повода.

Теперь, наблюдая за улицей в окно, я сравнивал проявившееся суетное движение с нашествием на город полчища крыс, как в старой сказке…

Где бы теперь найти героя с дудочкой, который выведет их и утопит в море-окияне?

8

— Пополнение прибывает! — Зычный крик пронесся по узким средневековым улочкам Штрасбурга. Подобно петушиному «ку-ка-ре-ку», пробуждая городок из сонного оцепенения первых дней июня.

Я поднялся из резного деревянного кресла, в котором коротал время за чтением бессмертной классики — «Фауста» Гете в оригинале. Причем в редком «посмертном» издании 1832 года.

Книгу мне притащил неугомонный Савка, раздобывший сей раритет по случаю.

— Ваше благородие! Ваше благородие-э-э! — В дверь уже стучался вестовой командира роты рядовой Пафнутьев.

— Чего тебе?

— Господин поручик велел передать вам свое приказание: идти и принимать пополнение!

— Иду! Савка, ты где есть? Найди мне Лиходеева!

— Эге… — Кузьма Акимыч задумчиво обозревал топающих мимо нас солдат маршевого батальона, присланного нам для пополнения.

Мы расположились у моста, соединяющего берега реки Дрвецы, в ключевой точке, так сказать: мимо нас не пройдешь, дабы заранее оценить потенциальных сослуживцев.

— Воевамших-то совсем мало, — вздохнул фельдфебель, провожая взглядом ротные колонны. — Остальные все увальни деревенские да щеглы желторотые. Будет нам с ними потеха…

Действительно строй состоял в основном из пожилых степенных дядек и молодых обалдуев, таращившихся по сторонам, как дети в зоопарке. Кое-где мелькали лычки унтер-офицеров, но маловато для такой толпы.

Я насчитал четыре роты по двести человек под командованием поручика и двух прапоров.

— Пойдемте, вашбродь! — окликнул меня Лиходеев. — Сейчас их построют и делить будут — кого куда…

— Пойдем…

Собственно отбор происходил по следующему сценарию: для начала новоприбывших построили и просветили по поводу славного прошлого и великих традиций нашего полка. Потом волевым решением две роты вместе с офицерами определили во второй батальон, как понесший наибольшие потери.

Еще рота отправилась в первый батальон, а последняя была передана в чуткие руки нашего батальонного адъютанта подпоручика Цветаева.

Штабс-капитан Ильин забрал себе восемьдесят человек, нам с Лиходеевым отсчитали сорок голов вместе с лопоухим младшим унтер-офицером. Остальных же поделили между одиннадцатой и двенадцатой ротами в пропорции тридцать на пятьдесят.

— Фамилия? — задал я первый вопрос новоприобретенному унтеру.

— Матросов, вашбродь! — поедая меня глазами, гаркнул тот. От усердия у бедняги даже кончик носа покраснел.

— Хоро-о-ошая фамилия, — только и смог я выговорить, с трудом сдерживая смех. — А звать как?

— Ляксандр, Ипатьев сын, вашбродь!

— Ну и откуда ты, Александр Матросов, родом?

— Тульской губернии, деревни Бородинка, вашбродь!

— Служил где? За что произведен в унтер-офицеры? Воевать приходилось?

— Призван в пятнадцатом годе в Двести семидесятый гатчинский пехотный полк второй очередью. Воевал в шестнадцатом под Инстербургом, там же получил ефрейтора. От нашего гатчинского, почитай, сводная рота осталась, а меня в запасный полк перевели. А перед отправкой сюда аккурат младшего унтера дали, вашбродь!

— Хорошо! — Я обернулся к Лиходееву: — Принимай людей! Рассчитай по взводам, поставь на довольствие. После обеда я их в книгу перепишу.

— Слушаюсь, вашбродь! — Фельдфебель развернулся к новобранцам: — Слушай мою команду! Нале-во! Шаго-о-ом! Арш!

Н-да… Народец прислали, как говорится, «не фонтан», но унтер вроде вменяемый.

Ладно!

Будем решать проблемы по мере их поступления. А самая насущная моя проблема на данный момент — очень кушать хочется!

Так что пойду-ка я обедать!

9

— Ну вы хоть что-нибудь поняли, обалдуи? — усталым голосом проговорил прапорщик Бриз, командовавший нашей полковой газовой командой. Он только что закончил лекцию о применении противогазов и о действиях в случае газовой атаки и теперь стоял перед выстроенными в шеренгу новобранцами девятой и десятой рот, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок.

— Так точно! — нестройным хором загундели «студенты».

— Не слышу!

— Так точно, ва-ше-бла-го-ро-дие! — грянул строй.

Лекция происходила в рощице за замком, где на полуразрушенных немецких позициях младшие офицеры батальона натаскивали пополнение.

Мы с Генрихом сидели в тени развесистой липы, отдыхая от трудов праведных и вполглаза наблюдая над мучениями коллеги. Сегодня — его очередь отдуваться.

— Разойдись! — наконец гаркнул «лектор» и направился к нам.

Подошел, присел на траву, извлек из кармана бриджей носовой платок и, сняв фуражку, вытер вспотевший лоб.

— Пекло!

— Ну как успехи, Ипполитушка? — ехидно поинтересовался Генрих.

— Бесполезная трата времени! — возмущенно отозвался Бриз. — Половина потравится при первой же атаке, а вторая половина задохнется от неумения пользоваться маской! Смотрят на меня своими телячьими глазами, моргают, кивают. А я по рожам их тупым вижу, что они ни черта не понимают. Им бы еще хвосты — от мух отмахиваться — я бы совсем себя пастушком перед стадом коров почувствовал.

— Ты, Ипполит, не пастушок, а ПАСТЫРЬ! Несущий идеи прогресса в заблудшие крестьянские головы. Голос разума! — продолжал веселиться Литус.

— Оставь, Генрих, — отмахнулся Бриз, обмахиваясь фуражкой, как веером. — Им это слово разума надо как гвозди в голову забивать. Одним ударом — и чтобы по самую шляпку! Иначе не доходит.

— Господа, вам не надоело? — Я наконец решил вмешаться в разговор. — Жарища дикая! Давайте-ка лучше морсу выпьем!

Вот уже второй день мы возимся с пополнением. Гоняем отдельной группой — для того, чтобы они хотя бы азы усвоили.

Все, чему их обучали в запасном полку, — это шагистика, устав, стрелковка, метание гранат и атака цепью.

Шагают более или менее, устав знают в основном дисциплинарный, а не полевой. Стреляют хреново, гранаты кидают — как бог на душу положит. Знать не знают, что перед броском надо выдернуть чеку, — их на деревянных колобашках обучали. Про системы немецких гранат я уж и не говорю. Кое-как их научили развертываться в цепь и атаковать в рассыпном строю. Штыковой бой — на уровне трех приемов.

В общем, сплошное развлекалово.

Нам — геморрой.

Им — Диснейленд.

Это вот Кузьма Акимыч у нас педагог хоть куда. Чуть что — сразу в морду. Это они понимают — усваиваемость военной науки сразу резко повышается.

Но ненадолго…

Сейчас вот сгоняю свое «стадо» на стрельбище и разошлю поотделенно. Пусть их унтера дрючат, до полного автоматизма. Сначала на своем уровне, потом на взводном, а там, глядишь, и всей ротой развлечемся.

Если я, конечно, не пристрелю кого-нибудь из этих баранов за доведение меня, толерантного московского юриста начала XXI века, до белого каления.

— Антипкин! В-Господа-Бога-твою-душу-мать!!! Ты как патронташ нацепил, олух царя небесного!

Элитный гренадерский полк, однако…

И смех и грех…

Среди всей этой серости все-таки было одно светлое пятно — кроме унтера Матросова, конечно.

Я наблюдал, не вмешиваясь, за тренировками новобранцев в составе взводов. Целью было научить их действовать совместно с остальными и постараться довести приемы боя до уровня рефлексов.

Унтеры уже полдня гоняли новичков сначала поодиночке, потом в составе отделений, теперь вот занимались целыми взводами.

После команды «Вольно! Разойдись!» солдаты группками расселись на траве и на брустверах, свесив ноги в окопы. Разговаривали, курили, смеялись.

Ко мне подбежал старший унтер-офицер Наумов, который временно исполнял обязанности ротного фельдфебеля вместо Кузьмы Акимыча, отправленного мною в санчасть с острой зубной болью. Дабы Лиходеев не слинял по дороге заниматься лечением народными методами, с ним был отправлен Савка с запиской к Нижегородскому.

— Ну что скажете, вашбродь? — спросил Наумов, кивнув на подчиненных.

— Еще пару раз сходите повзводно! Потом еще раз прогонишь олухов из пополнения сначала по одному, потом всех скопом. А после обеда позанимаемся всей ротой — и на стрельбище.

— Слушаюсь, вашбродь!

— Вот и ладненько! — Оглядев отдыхающее воинство, я обратил внимание на солдата, который, отделившись от общей массы, кругами ходил вокруг подорванной немецкой полевой семидесятисемимиллиметровой пушки, внимательно ее разглядывая. Там присел, тут осмотрел, пощупал и стал возиться с затвором. — Это еще что за фрукт?

— Где?

— Да вон, у пушки!

— Этот вроде из шмелевских, вашбродь, из четвертого взвода! Кажись, Степанов его фамилия.

— А ну-ка подойдем к нему.

Подобравшись поближе, мы увидели, что солдат уже ковыряется в открытом затворе орудия.

— Чем занят, гренадер? — поинтересовался я.

Тот дернулся, развернулся к нам и, вытянувшись, отрапортовал:

— Рядовой Степанов! Любопытствую устройством сего механизма, вашбродь! — и замер, глядя на нас сверху вниз.

Е-мое! Здоровенный-то какой! Как шкаф! Причем трехстворчатый…

Степенный мужик, лет около тридцати. Пышные усы, нос картошкой и прямой и бесхитростный, как у ребенка, взгляд.

— И как? Интересно?

— Так точно, вашбродь! Уж и разобрался вроде, как работает…

— Понимаешь в этом что-то? Учился где? Работал?

— Кумекаю маленько, вашбродь! Как положено, в приходской школе обучался. Кузнецом был…

— А почему был?

— Да как женка родами померла, так и запил… Кузню спалил спьяну. Да что уж теперь. — Степанов махнул огромной, как совковая лопата, ладонью.

— А дальше что?

— А дальше — брату моему молодшему гумага призывная пришла. А у него семеро по лавкам да родители на попечении. А у меня ни жены, ни детей, ни хозяйства путного. Вот вместо него и вызвался в армию идти.

— Как звать-то тебя, рядовой Степанов?

— Степаном величают, вашбродь!

— Вот что, Степан! Сейчас ты пойдешь с унтер-офицером Наумовым — он тебя к делу интересному приспособит. Как раз по тебе!

— Слушаюсь, вашбродь!

— А ты, Наумов, отведи-ка его к нашим пулеметчикам. Скажешь, я приказал. Мужик здоровый, к технике интерес имеет опять же. Пусть пользу приносит, а то во всей роте от силы человек десять знают, с какой стороны за бертье-федорова браться. А у нас еще и пулемет немецкий в хозяйстве образовался. Не пропадать же добру!

10

Вечером, вместе с ротой возвращаясь с занятий, я нарвался на штабного начальника. То, чего так опасался Казимирский, все-таки случилось. Причем начальство было очень высокое…

Рота строем пылила по дороге в сторону Штрасбурга, когда мимо нас пронесся кавалерист с криком: «Дорогу! Дорогу дайте!»

Оглядываюсь и вижу, что нас догоняет группа всадников, сопровождающих какую-то повозку. Пришлось отдать роте команду «Стой!» и свернуть на обочину.

Мимо нас в сторону города медленно проехала огромная…

Э-э… Карета? Фаэтон?

В общем, длинное и массивное сооружение в екатерининском стиле с большущими задними колесами, запряженное шестеркой лошадей тремя выносами.

Впереди — кавалерист-ординарец, позади — еще двое. На козлах два солдата с шашками и карабинами.

Проехав чуть вперед, экипаж внезапно остановился. Из фаэтона выглянул тучный седой генерал с пышными усами и бакенбардами и орденом Святого Владимира на груди. Пыхтя и отдуваясь, он выбрался на дорогу и зашагал к нам. Вслед за ним из антикварного транспорта выскочил юркий поручик в малиновых гусарских чикчирах[70] и высоких сапогах с серебряными розетками.

Ешкин кот! Только этого мне не хватало…

Я, откровенно говоря, растерялся: «Что делать-то?»

Но рефлексы, вбитые в военном училище, не подвели.

— Ро-о-та! Нале-э-во! Ру-у-жья снять!

Гренадеры сняли оружие, приставив его к ноге.

— Слушай! На кра-ул!

Четко взяли на «караул» и на счет «три» изобразили равнение на приближающееся начальство.

Я же встал перед строем посредине и, дождавшись, когда генерал приблизился на положенные уставом восемь шагов, откозыряв, доложил:

— Ваше превосходительство! Десятая рота Московского восьмого гренадерского полка следует с полевых занятий в расположение части! Младший офицер роты прапорщик фон Аш!

— Здорово, молодцы-гренадеры! — гаркнул генерал сиплым басом.

— Здра-ви-я же-ла-ем, ваш-прес-схо-ство! — проревел в ответ строй.

— Стремоухов, генерал для поручений штаба корпуса, — представилось мне начальство. — А это мой адъютант, — указал он на поручика-гусара. — Я направляюсь в штаб вашей дивизии с инспекцией по вопросам снабжения. А посему хотел бы задать вам несколько вопросов! Прямо здесь! Дабы избежать показных реляций со стороны ваших начальников. Отвечайте как на духу, прапорщик: как в вашем полку работает интендантство? Доставляет ли сено, овес, хлеб, сухари и прочие реестровые съестные припасы? Всего ли хватает? Как обстоит дело со снабжением военным снаряжением и огнеприпасами?

Я мысленно перекрестился и стал отвечать. Коротко и ясно. Мол, снабжают отменно всем необходимым, жалоб не имеется, и далее по пунктам. Чего мне скрывать-то?

Генерал слушал и кивал, а адъютант — записывал.

— Что ж, хорошо! Хорошо… — наконец произнес Стремоухов. — А что местные жители?

— Большинство покинули город, а немногие оставшиеся переносят наше присутствие смиренно и терпеливо, ваше превосходительство.

Адъютант прекратил писать, нахмурился и посмотрел на меня исподлобья.

— Понемногу привыкают? — переспросил генерал.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ну-ну… — усмехнулся в усы Стремоухов и махнул адъютанту: — Запишите: «Жители привыкают к нашим войскам».[71]

— Благодарю, прапорщик, за краткий и обстоятельный доклад! Продолжайте движение! — И, повернувшись к строю, прогудел: — Благодарю за службу!

— Рады стараться, ваш-пре-схо-ство! — слаженно отозвались гренадеры.

Погрузившись в экзотический экипаж, начальство степенно удалилось в сопровождении конвоя, а я облегченно вздохнул!

Обошлось! Слава богу!

Когда мы наконец дотопали до города, Штрасбург напоминал растревоженный улей.

Причем в варианте худшем, чем в день прибытия штаба дивизии.

На ротной квартире нас встретил Лиходеев, сияющий как медный пятак по причине избавления от зубной боли.

— Здравия желаю, вашбродь!

— Ну что? Излечили тебя наши эскулапы?

— Про эскалопа не скажу, не знаю! — честно ответил фельдфебель. — А вот младший дохтур Бусаров — вылечил! Зуб выдрал да на память подарил!

— Вот видишь! А ты идти не хотел! Одними травками здесь не поможешь! Тут хирургическое вмешательство нужно.

— Хто ж знал-то…

— А Казимирский где? — поинтересовался я, поднимаясь на второй этаж.

— Его благородие в штаб полка срочно вызвали. А зачем да почему — не знаю.

— Я — знаю! Генерал из штаба корпуса приехал. Мы его на дороге видели.

— Не к добру это, вашбродь! — нахмурился Кузьма Акимыч. — Видать, погонят нас скоро воевать. Кровь за Царя и Отечество проливать…

Появившийся спустя час ротный эту догадку подтвердил:

— Завтра выступаем!

11

Сумасшедший дом, характерный для сборов в поход, начался с раннего утра. Полк спешно свертывался, готовясь выступать. Единственным, что упрощало мою задачу по контролю и руководству процессом, было то, что здесь у нас не было полевого лагеря и большинство ротного имущества все время нашего пребывания в Штрасбурге так и оставалось в повозках.

Солдаты уже получали сухие пайки, когда пришел приказ к парадному построению на ратушной площади города.

— Черт знает что! — выразил свое отношение к воле начальства Казимирский.

И вот весь полк стоит выстроенный поротно по периметру площади. В центре квадрата под знаменем дивизии расположилось начальство: начальник нашей славной 3-й гренадерской — генерал-лейтенант Владимир Иванович Малинка, офицеры штаба и уже знакомый мне «генерал для поручений» Стремоухов.

Перед ними, напротив строя первого батальона, наш командир Николай Генрихович Беренс с офицерами и полковым знаменем.

Играет оркестр…

У меня возникла стойкая ассоциация с парадом на Красной площади. Не хватало только министра обороны на открытом лимузине, Мавзолея и традиционного «Гав-гав-гав! Ура-а-а-а-а!», которым участники парада отзываются на приветствие.

К слову о Мавзолее.

Торжественную речь нам толкнули и без использования этого архитектурного излишества. Сначала начальник дивизии, а потом и генерал-порученец. Особенно тяжко было выслушивать последнего оратора.

Сразу вспоминался фильм «Карнавальная ночь» и сакраментальная фраза: «Коротенько. Минут на сорок…»

Он говорил напыщенно и многословно, но настолько пафосно-туманно, что смысл сказанного терялся в славословиях.

К тому же я стоял довольно далеко от точки вещания, и до меня долетали только невнятные обрывки фраз. А в остальном торжественное выступление свелось для меня в выслушивание монотонного «бу-бу-бу», от которого клонило в сон.

У меня вообще с детства идиосинкразия[72] к подобным мероприятиям. С тех пор, как съездил в пионерский лагерь.

По-моему, я даже задремал, стоя в строю, но меня разбудил парадный марш, означавший, что «линейка» окончилась.

В заключение отец Серафим отслужил торжественный молебен…

А потом пошел дождь…

Голодные и мокрые солдаты даже не шагают, а бредут по дороге.

Сквозь шум дождя слышно чавканье ног, позвякивание амуниции и мат-перемат, сопровождающий любую потерю русским человеком душевного равновесия.

Сразу после завершения возвышенно-торжественной светотени поступил приказ: «Спешно выдвигаться на Госслерсхаузен».

Ну, мы и выдвинулись всем полком — ровно в полдень, под проливным дождем.

До железнодорожной станции Госслерсхаузен, где нам необходимо быть до завтрашнего утра, — двадцать верст.

Строй гренадер извивается по дороге подобно змее, голова которой теряется в струях дождя.

Я, по традиции, в конце ротной колонны. Еду верхом на выделенной мне из резерва смирной кобыле по кличке Сметанка. Почему лошадь зовут Сметанка — совершенно непонятно. Мое транспортное средство заурядной гнедой масти и никаких ассоциаций со сметаной не вызывает.

Хотя, конечно, дареному коню в зубы не смотрят. А уж казенному и подавно…

Когда объявили, что мне выдадут коня, я пришел в некоторое недоумение пополам со смятением.

Зачем мне конь? Я и ездить-то толком не умею…

А потом, как обычно, накатило приобретенное воспоминание. Во-первых, офицеры при долгих переходах едут верхом, а лошади выделяются из резерва, который также используется всеми гужевыми подразделениями полка — от роты разведки до обоза второй очереди. Многие офицеры имеют своих личных коней. Если владелец не в состоянии содержать лошадь за свой счет, он может передать ее, так сказать, на баланс полка, и она тоже будет числиться в резерве.

Во время нашей стоянки в Штрасбурге конный резерв был пополнен, и коня я получил без промедления.

Во-вторых, я, оказывается, прекрасный наездник — все-таки казацкий воспитанник. Что подтвердилось, как только мне подвели оседланную лошадь. На автопилоте похлопал ее по шее, проверил вальтрап и потник. Оценил, верно ли натянуты подпруги, сунув под них два пальца. Подогнал стремена.

По совету коновода, приведшего кобылу, угостил ее морковкой. А пока лошадка с удовольствием ею хрумкала, осмотрел уздечку. Все было в порядке.

Теперь вот еду верхом, как белый человек, только промок сильно.

Надо будет прикупить в лавке Общества дождевик. Видел там намедни прекрасный английский тренчкот[73] из прорезиненного брезента. Мыслишка приобрести плащ промелькнула, но затерялась по причине удивительно хорошей погоды, которая держалась почти весь май.

Теперь вот страдаю из-за собственной глупости.

Хотя, конечно, солдатам еще хуже приходится.

Первые два батальона так размесили дорогу, что мои орлы с трудом выдирают сапоги из грязевой каши, в которую она превратилась.

Даже Сметанка иногда поскальзывается в этом месиве.

А артиллерии и обозам вообще несладко — им еще и пушки с зарядными ящиками, и телеги из грязи вытаскивать приходится.

Идем уже второй час, и они уже заметно от нас отстали.

Местность здесь вообще болотистая, так что общая скорость движения снизилась весьма заметно.

Нам теперь дай бог засветло до этого Госслерсхаузена дойти.

12

Когда мы под непрекращающимся дождем наконец-то дотащились до пункта назначения, уже темнело.

В сумерках было не разобрать — то ли это очень маленький город, то ли большая деревня… Кирха, дома, хозяйственные постройки.

Куда теперь?

Полк распределили по квартирам таким образом: первый батальон занял окрестности железнодорожной станции, склад и пакгауз, второй — северную часть, а наш третий батальон разместился в южном конце Госслерсхаузена, у сенных сараев.

Едва дойдя до места, гренадеры просто попадали на землю от усталости.

На полдороге полк делал привал у небольшого озера, так как люди были вымотаны до предела. А сам путь от Штрасбурга занял у нас больше восьми часов…

Чертова погода…

Поесть бы… Я на привале успел перехватить только чаю с сухарями, а по дороге спасался леденцами.

С трудом я сполз с седла и потрепал Сметанку по крупу.

— Спасибо тебе, милая… — Кобыла стояла с опущенной головой — мне даже показалось, что ее шатало. — Устала, бедная! — Лошадь фыркнула и прянула ушами. — На-ка тебе сахарку!

Бросив поводья подбежавшему Савке, я поинтересовался:

— Нашел, где ночевать?

— Вона, вашбродь, в том доме. Я уж и с хозяйкой сговорился!

— Как же ты с ней сговорился? Ты ведь по-немецки ни бельмеса!

— Дык и без немецкого обошелся! И так, и сяк потолковали, она рукой махнула и говорит — мол, «комме хаус». Я зашел. А хозяйка рукой на кровать да на лавку тычет: «битте». И в другую комнату ушла. Стало быть, располагаться разрешила.

— Молодец!

Подошел заляпанный грязью Лиходеев. Кузьма Акимыч выглядел неважно: осунулся, глаза запали, мокрые усы обвисли, как у запорожца.

— Обоз отстал, до сих пор не видать.

— Эге… — В обозе следовали обе наши ротные кухни. — Ну пусть из пайка что-нибудь сварганят. А то кухонь можно и до утра дожидаться.

— Делать нечего, вашбродь! Распоряжусь…

— Ты сараи осмотрел? Годятся?

— А как же! Тепло, сухо, сена вдоволь. Эвона, мы тот беленый заняли, — отозвался фельдфебель.

— Хорошо. Выставляй караулы — пусть ужинают, чем бог послал, и спать. И благодарю за службу!

— Рад стараться!

Доковыляв до дома, на который мне указал Савка, я вошел.

Тепло, чисто, на столе горит толстая свеча… Мой ранец с притороченным к нему автоматом в чехле стоит в ногах простой деревянной кровати.

Ординарец суетится у печи, сооружая ужин из сухого пайка.

— Пришли, вашбродь?

— Пришел, Савка… Приполз… — Я с трудом расстегнул намокшие ремни амуниции, снял и повесил все на спинку кровати. Стал снимать китель… — Чего ты там химичишь?

— Аюшки? Ну дык суп с крупою да с солониной варю. Картошки, моркошки да луку я ишшо в Штрасбурге припас. Не пропадем, вашбродь!

Чудо, а не парень! Что бы я без него делал?

Наверное, лег бы спать голодным…

Развесив китель на веревке, натянутой у печки, я принялся стаскивать с себя сапоги…

Черт! Хрен снимешь! Вроде верхом ехал, а сапоги намокли.

Фух! Получилось.

Поставив обувь у кровати, я уселся за стол. К тому моменту, когда Савкино варево было готово, я уже откровенно клевал носом.

Поел, обжигаясь и не чувствуя вкуса, и, отказавшись от чая, завалился на кровать…

Спать!!!

13

Дождь льет уже второй день подряд. Мы с Генрихом увлеченно играем в шахматы в станционном буфете Госслерсхаузена, изредка поглядывая в окно на то, как первый батальон загружается в прибывший поутру поезд.

Поезд был самым что ни на есть немецким — на вагонах красовались черные прусские орлы. Это было вполне естественно: все-таки у немцев колея другая — не будешь же перешивать полотно. Как нам пояснил прапорщик железнодорожных войск, командовавший конвоем и поездной бригадой, в Торне наши войска захватили значительное количество подвижного состава — противник просто не ожидал от нас столь стремительного продвижения. Теперь это здорово помогало в снабжении и переброске резервов.

Поезд представлял собой комбинированный пассажирско-грузовой состав: два вагона 2-го класса, десяток светло-серых вагонов 4-го класса, пять теплушек и шесть открытых грузовых платформ.

В самый раз перевезти батальон.

Кстати, шахматную доску мы позаимствовали у немца — начальника станции. Седой дядечка почтенного возраста с видимым душевным сопротивлением передал нам ее во временное пользование.

— Конем ходи! Конем! — азартно подсказывал наблюдавший за нашей игрой прапорщик Остроумов. Этот румяный здоровяк был младшим офицером двенадцатой роты.

— Спокойно, Платоша! Всему свое время… — отмахнулся я.

— Но ты же упускаешь такую возможность!

— Платон, не вмешивайся! — просил сидящий с нами за одним столом адъютант батальона подпоручик Цветаев.

— Скажи-ка мне, Данила, как всезнающий оракул, — куда мы путь держим?

— В Дойче-Эйлау.

Вчера по прибытии на станцию полковника встречал штабс-капитан Тищенко из штаба дивизии, ответственный за нашу передислокацию. Он-то и разъяснил порядок и цель нашего передвижения. На многочисленные вопросы он ответил просто: что уже отправил отсюда Самогитский 7-й гренадерский полк на Дойче-Эйлау.

— А какие новости с фронта?

— Хорошие новости таковы: Грауденц наконец-то взяли вчера вечером, после того как позапрошлой ночью охотники подорвали мост через Вислу, лишив немцев подкреплений. Ударная дивизия понесла огромные потери в предыдущих боях, потому и возилась несколько дней. Тищенко сказал, что поддержки у нее практически не было, так как гвардия ушла дальше — на Мариенвердер. К тому же немцы подтащили несколько батарей тяжелой артиллерии и стреляют через Вислу со своего берега.

— А плохие?

— Похоже, что наше наступление выдыхается. Обозы и подкрепления отстали. Кроме того, снабжение затруднено из-за необходимости перегружать грузы с наших поездов на немецкие, с узкой колеей. В настоящий момент линия фронта проходит от Алленштайна через Остероде, далее по южному берегу озер за Дойче-Эйлау и далее вдоль железной дороги на Розенберг — это такой мелкий городишко. Дальше непонятно. В районе Ризенбурга немцы удрали без сопротивления, открыв фланг наступления на Мариенвердер. А сама крепость пока держится, но это ненадолго.

Еще сообщил, что германская 10-я армия блокирована под Кенигсбергом. 8-я армия практически разгромлена и отходит на линию Мариенбург — Бартенштайн, где есть подготовленная линия обороны, а у нас нет сил, а главное — возможности ее преследовать.

— А на черта они вцепились в Мариенвердер? Их же отрежут от основных сил!

— В штабе полагают — для того, чтобы выиграть время. По последним разведывательным данным, с запада по морю в Эльбинг перебрасываются две полных дивизии. Кроме того, Мариенбург они будут держать до конца — там последний железнодорожный мост через Вислу. И по этому мосту они спешно перебрасывают подкрепления из Центральной Германии.

— Предполагается контрнаступление?

— Да! Весьма вероятно!

— В самое пекло лезем…

Как там у группы «Любэ» поется?

Я думал о многом, я думал о разном,

Смоля папироской во мгле.

Я ехал в вагоне по самой прекрасной,

По самой прекрасной земле…[74]

Навеяло, знаете ли.

Колеса звенят, вагоны летят, погоны скучают… Народ опять же разночинный, от рядового до капитана…

И думаю я и о многом, и о разном… И еду в вагоне по пусть не прекрасной, но Прусской восточной земле…

Не хватает только шутников-студентов, гармошечки и папироски…

До пункта назначения — городка Розенберга — два часа пути. Первый и второй батальоны, саперная и пулеметные роты с частью обоза уже там. Теперь настала и наша очередь.

Трофейный поезд ходит чартером — до места и обратно за сутки он сумел обернуться четыре раза.

Раннее утро, за окнами мелькают укрытые туманом леса и поля.

Наш батальон весь предыдущий день просидел в Госслерсхаузене в ожидании погрузки.

Я просто опупел от скуки.

В шахматы играть надоело, в карты я не играю по идеологическим соображениям, читать нечего, да и телевизора опять же в ближайшие лет сорок не предвидится…

Развлекается народ исключительно байками навроде той, что рассказал намедни штабс-капитан Ильин. Когда кто-то всуе упомянул печально знакомого мне историка-любителя в чине вольноопределяющегося, командир 9-й роты припомнил подходящую по случаю историю.

— Нам вообще везет на вольноопределяющихся, — повествовал Ильин, развалившись на потертом ковровом диване. — Нынешний — Жорж Комаровский, это еще ничего. А вот в пятнадцатом году был у нас тако-о-о-ой фрукт! — Рассказчик мечтательно закатил глаза. — Некий Валентинкин… Из Харькова, кажется… Но сие — не суть. Большой, знаете ли, был философ и мистик. Такие теории разводил — ум за разум заходит. Вот только слушать весьма утомительно, а главное, бессмысленно. Об эфирных полетах, о космосе, о тайных властителях мира толковал. О каком-то «оке силы» мистическом, об иезуитах и древних греках. И все… сумбурно все как-то. Непонятно.

Штабс-капитан некоторое время помолчал, что-то обдумывая, а потом продолжил:

— Хотя припоминаю: как-то один адъютант из корпуса все ж-таки оценил его сентенции — сильно пьян был, бедняга. Вот его и пробрало, и пока не протрезвел — не отпускало. А как протрезвел да вспомнил, что ему Валентинкин наплел, — так сразу пошел и заново напился: к черту, говорит, такую философию…

— И что же? — полюбопытствовал Литус.

— Было дело, отправил его как-то полковой адъютант проследить, как саперы офицерский нужник сооружают. Занял делом, дабы не надоедал людям со своими поучениями, а то от него уж и вестовые да денщики прятаться стали. Он же как в ажитацию[75] войдет, то и до помрачения рассудка заговорить мог. Так вот, руководит он, значит, возведением сего военного объекта да и саперам все об устройстве мира рассказывает. И объясняет сугубое несовершенство вселенной на примере сортира — то яма неглубока, то стенки кривые…

— Большой оригинал этот ваш Валентинкин, — усмехнулся поручик Павлов.

— Слава богу, не мой! — расхохотался в ответ Ильин. — Так вы будете слушать или нет?

— Будем-будем! — хором отозвались офицеры.

— Тогда я продолжу! В общем, солдатики поскорей работу сделали — лишь бы от него отвязаться, а унтер саперный ему и говорит: «Вы, дескать, посмотрите на этот мир — и посмотрите на этот нужник. Ежели умеючи делать, то и совершенство достижимо». И предлагает ему испытать, так сказать, творение на себе. — Штабс-капитан откашлялся и возобновил повествование: — Как только Валентинкин удалился в нужник, а саперы бегом в роту — лишь бы от философа этого подальше. И тут ка-а-а-а-к ухнет…

Ильин замолчал, выдерживая паузу…

— Обернулись они — ни сортира, ни вольноопределяющегося. Мистика?

— …??? — Слушатели недоуменно переглянулись.

— А вот и нет! Всего лишь снаряд германской мортиры. Девятидюймовым «чемоданом» нас попотчевали. На кого, как говорится, Бог пошлет… А вы говорите — судьба. Вот оно как на войне-то бывает.

Офицеры размещены в вагоне 2-го класса. Очень похоже на купе поезда дальнего следования моего времени, только просторнее и отделка из натуральных материалов.

Попив с Генрихом чаю, я вышел в тамбур — подышать свежим воздухом.

Поезд идет со скоростью около тридцати верст в час — не ахти…

А теперь еще и стал замедляться — мы въехали в пригород. Состав шел все медленнее — и наконец практически накатом вполз на небольшой вокзал и остановился. На обгорелом и посеченном осколками здании покосившаяся вывеска «Deutsch-Eylau»…

Привокзальная площадь представляла собой ужасное зрелище.

И совсем не оттого, что сильно пострадала во время боев в городе.

Раненые…

Сотни раненых…

Вся платформа и площадь кишит ранеными.

Они лежат всюду — на земле, на деревянных скамейках и просто на голом цементном полу. Они сидят у стен, на обломках, на кучах битых кирпичей.

Я вижу измученные глаза, пепельно-серые лица. Кто-то мечется в горячке, выкрикивая непонятные слова. Кто-то просто стонет…

Раненые то и дело хватают за ноги суетящихся между ними санитаров, обращаются к ним с мольбами и жалобами. Несколько докторов в забрызганных кровью халатах с криками бегают среди всего этого безумия:

— Ну что делать? Что делать? Санитары!

— Где этот чертов поезд? Да вы шинелями их накройте!

— Морфину сюда! Этого в операционную!

— А вы чего трупы тащите? Складывайте в стороне, вот там, у пакгаузов…

Мне стало жутко…

Вот он, истинный лик войны!

— Езус Мария! — раздался у меня за спиной потрясенный возглас. Это Генрих решил составить мне компанию и тоже увидел эту шокирующую картину. — Откуда их столько?

— Не знаю… Бои сейчас только под Мариенвердером. Наверняка оттуда!

Генрих встал рядом со мной и стал напряженно всматриваться в лица раненых солдат:

— Ты знаешь, Саша, я впервые вижу что-то подобное. В бою видишь все как-то урывками, там некогда отвлекаться… Там тобой владеет или азарт, или холодный расчет… Нет места для созерцания или осмысления… За этот год я видел множество смертей и разнообразных ранений… Но столько страдания одновременно — это ужасно!

— Согласен с тобой! Апофеоз войны — это не только черепа или могильные кресты. Это еще и люди, искалеченные душой и телом…

Лязгнула сцепка, поезд тронулся и стал набирать ход, увозя нас прочь…

Я на всю жизнь запомнил этот маленький полуразрушенный вокзал в Дойче-Эйлау…

14

Розенберг — очередной маленький восточно-прусский городок, раскинувшийся на берегу вытянутого S-образного озера…

Полк получил приказ занять оборону в районе фольварка Вельке. Мы должны сменить 157-й имеретинский пехотный полк.

Наша 3-я гренадерская дивизия занимает место отводимой в тыл 40-й пехотной дивизии на участке между Христовым озером и озером Гауда, в десяти верстах севернее Розенберга.

Русская армия переходит к обороне ввиду отсутствия перспектив дальнейшего наступления, до конечной цели которого города-порта Эльбинг еще пятьдесят километров…

Войска измотаны, тылы отстали… Видимо, взятие Мариенвердера станет лебединой песней, а потом останется только держаться против неизбежного немецкого контрнаступления.

Самогитский 7-й гренадерский полк нашей дивизии уже на позициях у Христова озера, а с подходом Сибирского 9-го гренадерского передислокация завершится.

Части 40-й дивизии, сменившись, останутся в резерве в районе между Розенбергом и Ризенбургом.

Сейчас вот разгрузимся и «шагом марш» на точку.

Хорошо, хоть дождь прекратился еще с ночи, и жаркое летнее солнце быстро подсушило дорогу.

Обойдемся без нового «болотного похода».

По-моему, саперам 40-й пехотной дивизии надо выдать медали за трудовой подвиг. По крайней мере, саперному батальону — точно.

Это ж надо — за неполные трое суток устроить оборонительную позицию с окопами в три ряда, ходами сообщения, блиндажами, норами и прочими инженерными изысками.

Под это дело пошел «под топор» небольшой лесок, закрывавший сектор обстрела на правом фланге обороны. Делу здорово помогла имевшаяся на фольварке пилорама.

Нам, правда, работы досталось тоже непочатый край.

Во-первых, нет проволочных заграждений ввиду отсутствия колючки как таковой. Во-вторых, надо делать в окопах дренажную систему и мостки: местность болотистая, множество ручьев, озера опять же. В-третьих, нужны доты и капониры для минометов и траншейных пушек. В-четвертых, медалей нашим предшественникам можно и не выдавать, потому как пехота обобрала все продовольствие в окрестностях и нам теперь придется жить на привозных харчах…

Мы получили свой участок обороны строго уставной — длиной в двести пятьдесят саженей, в первой линии. По обыкновению, девятая и десятая рота — на передовой, одиннадцатая и двенадцатая — в резерве. Каждые три дня меняемся.

Командир батальона сообщил, что по данным разведки немцы в десяти — двенадцати верстах севернее нас, сидят на своей резервной линии обороны. А посредине — ничья земля, где происходят постоянные стычки между нашими и немецкими дозорами.

Особенно Иван Карлович просил обращать внимание на кавалеристов — без нужды огонь не открывать, но и быть всегда начеку. Потому как вероятность того, что это будет противник или разъезд нашей 15-й кавалерийской дивизии, примерно одинакова.

Проверив посты, я вернулся в свою палатку, установленную на месте будущей минометной позиции, — заглубленной площадки два на два метра. Пан ротный ночевал на такой же позиции по соседству.

Дело в том, что доставшийся нам с Казимирским блиндаж требовал доработки — надо было углубить дно еще на полметра и сделать пол на сваях или слегах для отвода воды.

Утром придут наши саперы доделывать пулеметные гнезда и доты — вот и займутся. А я отправил одно отделение вместе с нестроевыми нашей роты в лес: набрать и напилить кругляка и разжиться досками или горбылем. Нужно делать мостки в траншеях, а то если пойдет дождь, нас тут затопит к чертям собачьим.

У палатки, сидя на патронном ящике, меня поджидал Лиходеев.

— Здравия желаю, вашбродь!

— Здравствуй. Ты чего невесел?

— Да вот смекаю, чем людей кормить. В округе на предмет продовольствия совсем небогато, а у нас ротный припас на исходе. На полковом складе токмо чечевица, сухари да чай с сахаром. Мяса никакого — ни солонины, ни консервов… Муки тоже нет, значит, и пекарня хлеба не даст. Я Копейкина услал разузнать, когда провизию доставят, да неспокойно мне что-то…

— Н-да. Дела неважнецкие. — Я задумался. Провиант для солдат рота получает двумя путями: с полкового интендантского склада и приобретая что-либо на «кормовые» деньги.

Обычно ассортимент склада небогат, но как-то приближается к положенной норме снабжения: ржаных сухарей — 1 фунт 72 золотника (717 г) или хлеба ржаного — 2 фунта 48 золотников (1024 г); крупы — 24 золотника (102 г); мяса свежего — 1 фунт (409,5 г) или 72 золотника (307 г) мясных консервов; соли — 11 золотников (50 г), масла сливочного или сала — 5 золотников (21 г); подболточной муки — 4 золотника (17 г), чаю — 1,5 золотника (6,4 г), сахару — 5 золотников (21 г), перца — 1/6 золотника (0,7 г). Общий вес всех продуктов, получаемых одним солдатом в день, составлял, таким образом, 1908 граммов.[76]

Мне эти нормы, наверное, по ночам сниться будут, ибо, ведя всю ротную бухгалтерию, я их выучил наизусть.

— Здравия желаю, вашбродь! — Перед нами возник вышеупомянутый Филя Копейкин, вернувшийся из «разведки» в обозе второй очереди. Судя по его кислой физиономии, дела обстояли плохо.

— Ну говори — что там?

— Продовольствие доставят не раньше чем через два дня, вашбродь!

— Это еще почему?

— Дык пока Сибирский гренадерский не перевезут, снабжение никак не можно. Квартирмистр сказывал, мол, поезд-то токмо один.

— Дела-а-а-а-а… — хором произнесли мы с Кузьмой Акимычем.

15

Рано утром пришел вестовой из штаба полка с приказом явиться для получения карт местности.

— Надо же, как быстро объявились карты, — удивился Казимирский. — Не думал, что штабные раньше чем через месяц проснутся. В прошлом году, бывало, и по сезону с кроками в тетрадках ходили. Отправляйтесь-ка, барон, получить от штабных щедрот.

Штаб располагался непосредственно на фольварке, в главном доме, выкрашенном в веселенький фисташковый цвет, резко контрастировавший с рыжей черепичной крышей.

На входе я столкнулся с полковым адъютантом поручиком Шевяковым:

— Доброе утро, барон!

— Доброе утро, господин поручик! Вот прибыл получить полагающиеся карты местности.

— Ах да! Зайдите к Жоржу, он вас обеспечит.

— Благодарю…

В одной из боковых комнат за столом расположился наш философ-летописец Жорж Комаровский.

— Здравствуйте, господин прапорщик! — обрадованно вскочил мне навстречу вольноопределяющийся.

— Здравствуйте, Жорж! Я к вам с вопросом сугубо деловым — мне сказали, что у вас можно получить карты?

— Да-да, конечно! — Комаровский метнулся в угол к большому серому ящику, едва не опрокинув при этом стул. С видимым усилием приподняв крышку, он извлек два пухлых конверта из вощеной бумаги и протянул их мне: — Извольте!

Внимательно осмотрев пакет, я обнаружил на нем полустертую печать с германским орлом, на которой, кроме слова «regiment»,[77] ничего было не разобрать, и надпись пером «Kept — April, 4, 1914».[78]

Надорвав конверт, я понял, что предчувствия моего ротного не обманули — карта была немецкая. Аналог нашей трехверстки…

— И откуда такое богатство? — поинтересовался я у Жоржа.

— Намедни доставили с нарочным из штаба корпуса. Вот целый ящик… — Комаровский поправил очки и, пододвинув мне разлинованную тетрадь, протянул карандаш. — Получите и распишитесь…

Расписавшись, я как бы невзначай поинтересовался — что там с провиантом для нижних чинов?

— Вся полнота снабжения возможна лишь через пару дней, — вздохнул вольноопределяющийся. — Но возможно и ранее, как только наши войска возьмут Мариенвердер.

Вот так…

Ни много ни мало…

Глава пятая

1

Три дня тоскливого сидения в окопах на урезанном пайке в нервном ожидании немецкого реванша…

Проверка постов и секретов, перемежаемая со вздрючиванием личного состава. Последнее — средство от скуки и против намечающихся пролежней от безделья. Я учу гренадер «Родину любить» — они учатся.

Все при деле.

Любовь к Родине выражалась в непрестанном совершенствовании обороны в соответствии с буквой Устава, известного мне по прошлой жизни, и, что удивительно, в соответствии с буквой Устава нынешнего. При обнаружении некоторых совпадений я мысленно поставил себе отметку «разобраться при случае».

Кузьма Акимыч честил наших подчиненных:

— Это окоп? Это, по-твоему, окоп? Ити твою мать через коромысло!!! Выроют себе, как куры в пыли, по ямке, бросят на дно охапку соломы — и ладно! Бревна еще волоките, ироды, будем подбрустверную нишу устраивать!

При таком живейшем участии Лиходеева в процессе я в некотором роде чувствовал себя ненужным.

Где-то гремит артиллерийская канонада, время от времени слышны звуки далекой перестрелки.

В остальном — тишь да гладь.

Только на третий день обстановка оживилась.

В два часа пополудни на нас вышли два потрепанных эскадрона 15-го татарского уланского полка с куцым обозом и парой орудий без снарядов.

Вести были неутешительными: немцы наконец-то двинулись вперед, вытесняя наши кавалерийские части с полосы «ничейной» земли.

Ближе к вечеру из Розенберга пришел обоз с трофейной колючей проволокой. Саперы, сопровождавшие подводы, сообщили, что на станции разгружаются две гаубичные батареи и все же добравшийся до нас провиантский состав.

Это хорошо.

Я бы даже сказал, удачно!

Потому как сытому помирать как-то спокойнее — меньше терзаний душевных и телесных. Ибо сказал философ: «Как мое насыщение таит в себе наслаждение, так и мое наслаждение довершает мое насыщение».[79]

А ночью нас сменили.

Хорошенько выспавшись в просторном блиндаже на резервных позициях, я завтракал, наслаждаясь кулинарными изысками, доставленными из офицерской столовой.

Все-таки хорошо, когда снабжение налажено. Чай с бутербродами, свежайшие бисквиты и даже кремовые трубочки «Эйнем», купленные расторопным Савкой в нагнавшей полк лавке Экономического общества.

Лепота.

В прошлой жизни я бы, наверное, закурил… А теперь воздержусь, пожалуй. Поберегу здоровье молодецкое, которое легко может подорвать немецкий снаряд, пуля или штык. На войне как на войне…

Но курить все равно не буду!!!

Дабы не пришлось потом мучительно больно расставаться с вредной привычкой, ежели не убьют, конечно.

Начал в мажоре, а скатываюсь к минору…

В общем, ерунда это все! Пойду-ка я лучше проведаю Генриха — они тоже сменились той ночью.

Поговорим о высоком, низком, далеком и близком.

Стихи, однако…

Затянув ремни амуниции, я, напевая под нос «Широка страна моя родная…», отправился на поиски поручика Казимирского, дабы уведомить командира, что собираюсь посетить расположение девятой роты.

Похоже, настроение, несмотря ни на что, весьма позитивное!

Генрих сидел у входа в блиндаж за столом из свежеструганых досок и сосредоточенно скрипел пером по бумаге, время от времени задумчиво покусывая кончик перьевой ручки.

— Здравствуй, Геня! Что ты там сочиняешь?

— Добрый день, Саша! Письмо домой сочиняю. Сегодня после обеда в Москву едет наш квартирмистр[80] Суменков — в отпуск, по болезни. Есть возможность передать с ним мое послание, дабы миновать цензуру.

— Разумно!

— Еще бы! Цензоры, ввиду своей теплой тыловой жизни, отличаются излишней ретивостью: то половину тушью измажут, то письмо и вовсе не дойдет. Да и неприятно, знаешь ли, что твое послание вскрывают и читают посторонние люди.

— Да, действительно…

— Буквально вчера получил письмо от отца — он очень за меня беспокоится. А тут такая оказия подвернулась…

Отец Генриха — профессор политэкономии в Александровском коммерческом училище, что на Старой Басманной — был единственным близким человеком для моего друга. Мать Генриха умерла от удара,[81] когда ему было четырнадцать, а другой родни, кроме полумифических троюродных кузин, у Литусов не было.

— Извини, я, верно, не вовремя…

— Чепуха! Я уже заканчиваю! Обожди немного, и мы вместе пойдем в собрание.

— Ладно, Геня, я никуда не тороплюсь. Так что можешь немного поупражняться в эпистолярном жанре.

— Доброе утро, барон! — Из блиндажа вынырнул штабс-капитан Ильин в свежем кителе, начищенных до блеска сапогах, подтянутый и благоухающий «вежеталем».[82]

— Доброе утро, Дмитрий Владимирович! — поздоровался я по имени-отчеству, так как после памятного «вечера песен» в Штрасбурге мы, выпив на брудершафт, перешли на новый уровень общения.

— Генрих, я — в штаб! Встретимся за обедом в офицерском собрании! Роту оставите на Кузьменко.

— Слушаюсь, Дмитрий Владимирович!

— Прекрасно! До встречи, барон! — Ильин быстрым шагом углубился в ход сообщения, ведущий в тыл.

— Яков, иди сюда! — окликнул Литус своего ординарца — костлявого, вечно хмурого мужика, который, однако, отличался просто-таки материнской заботой о своем командире.

— Тута я, вашбродь! — Солдат возник откуда-то сбоку, на ходу оправляя гимнастерку.

— Найди мне быстро Кузьменку!

— Слушаюсь… — буркнул Яков. — А как изволите искать? Быстро или шибко быстро?

— Побыстрее!

— Ага… Дык щас будет… — Ординарец быстрым шагом ринулся на поиски фельдфебеля девятой роты — Федота Кузьменко.

— Ну твой Яшка и фрукт! — прокомментировал я исключительный диалог офицера с подчиненным.

— Зато он вдумчивый и ответственный!

— Рад за вас обоих!

— Спасибо, Саша, — иронично отозвался Генрих. — Однако позволь мне закончить письмо.

Следующие несколько минут прошли в молчании — Литус писал, обмакивая перо в походную чернильницу, а я смотрел на небо, мурлыкая под нос: «Какой чудесный день! Какой чудесный пень…»

— Ну вот и все! — Генрих тщательно промокнул исписанный лист и, помахав им в воздухе, аккуратно сложил и убрал в темно-коричневый конверт. Разогрел спичкой сургуч, покапал на конверт и припечатал его печатью девятой роты.

В это время из хода сообщения вынырнул фельдфебель в сопровождении Якова:

— Фельдфебель Кузьменко по вашему приказанию явился! — козырнул главный ротный унтер-офицер — рослый хохол с перебитым носом и нагловатым взглядом прищуренных черных глаз. Правую сторону лба и бровь рассекал прямой шрам, полученный, по словам Генриха, в рукопашной схватке и придававший лицу удивленно-насмешливое выражение.

— Вот что, Кузьменко! — Литус встал из-за стола, поправляя замявшийся китель. — Мы с прапорщиком идем в собрание. Вернемся после обеда. Ты — на хозяйстве.

— Слушаюсь, вашбродь!

2

Перед тем как идти в офицерское собрание, мы с Генрихом посетили лазарет, где готовился к отъезду наш полковой квартирмистр.

Передав письмо и пожелав удачной дороги и скорейшего выздоровления, мы покинули обитель Асклепия, попутно засвидетельствовав свое почтение доктору Нижегородскому. Полковой врач встретил нас как обычно приветливо и посоветовал следить за своим здоровьем, особенно в бою.

Прибыв в собрание незадолго до обеда, мы с Литусом стали свидетелями интереснейшего спора, должно быть, характерного для людей этой эпохи с их восприятием Первой мировой войны.

В полемическом клинче сошлись бывший студент Казанского университета — подпоручик Агеевич из второго батальона и командир нашей артиллерийской батареи капитан Петров-Тарусский, бывший преподаватель философии в университете Московском.

— Войну развязали генералы, — с юношеской горячностью утверждал первый. — Генералы ради наград и почестей, недоступных в мирное время, ищут любой повод к возвышению. Для них война — это игра в солдатики с гарантированным выигрышем. Старые прусские мясники в пикельхаубе [83] заварили эту кашу только для подтверждения своих безумных теорий. И первейший из них — это император Вильгельм Второй, как выражение всей германской сути!

— Не могу с вами согласиться, подпоручик, — после недолгого молчания откликнулся Петров-Тарусский. — Нет, Вильгельм воюет по воле народа. А немецкий народ воюет во имя великого государства и во славу Вильгельма. В сознании всей нации ответственность за войну падает на противника — как на препятствие соблюдения интересов народа. Значит, войска калечатся и умирают потому, что этого требует от них народ как нация.

— Так что же? По-вашему, Сергей Викторович, нация в самоутверждающем безумии жаждет самоуничтожения?

— Любая нация, осознавая себя как мирный народ, отрицает войну и жаждет мира. Все эти противоречия восстают на мир сплошным безумием, а умные люди услужливо оправдывают войну, во-первых, потому что ум по своей природе услужлив, а во-вторых, потому что ум не переносит безумия. Безумие же спокойно царствует в мире, прикидываясь высшею мудростью и Божьим судом. Остается верить, что «Бог судил иначе…».

— Но тогда получается, что нам нужно оставить войну как дело богопротивное и уповать на высшие силы? С одной стороны — если бы все так поступили, то и войны бы не было… А с другой? На бога надейся, да сам не плошай? Не оплошать бы!

— Странные речи, Владимир Янович! Только что вы заявляли войну ненужной для общества в целом, а лишь как поживу генералам. Теперь же я слышу из ваших уст призывы к продолжению кровопролития.

— Нет, призыв к продолжению кровопролития — это, ссылаясь на общее безумие, участвовать в никому не нужной бойне. И это говорит доцент историко-философского факультета? Рационализм побеждает совесть?

— Увы! Если потребует ситуация, то я буду стрелять из своих пушек безо всяких угрызений совести. Причина этого противоречия в том, что мной будет руководить мой поверхностный интеллигентский рационализм, несмотря на то что в душе я войну не приемлю. С другой стороны, как и все мы, личной ответственности за все происходящее я не несу и сущности кровопролития душою не постигаю.

— Я уже сказал и вновь повторяю, что прекрасно вижу нерастворимый в абсолют остаток глубоко чуждой нам немецкой действительности во всем, что стало причиной величайшей из войн.

— Вы оба правы, каждый со своей точки зрения! И оба не правы — одновременно! — неожиданно вступил в разговор внимательно прислушивавшийся к спору штабс-капитан Ильин. — Причина в восхождении к зениту своей материальной силы и славы молодой промышленной неметчины Берлина, Франкфурта и Эссена. Суть — промышленный империализм, глубоко чуждый идее богопомазанности монарха и благополучия народа. Идет подмена идей! Вместо упомянутых вами величия и славы — отвратительный сытый «маммонизм» и бытовой позитивизм — тупой, приземистый, надменный и самонадеянный.

— Откуда столь глубокие выводы, Дмитрий Владимирович? — удивился Петров-Тарусский.

— В этом я не раз убеждался, беседуя с пленными и видя, как немцы идут под огонь. Войну нам объявила именно молодая восходящая «неметчина». Но ведет она ее, умело эксплуатируя идеалистические силы старой Германии. Судьба войны решится внутри самой Германии в поединке Канта[84] и Круппа.

— Вот это да! — восхищенно прошептал я на ухо Генриху. — Не знал, что Ильин так подкован в философии и обладает столь возвышенным слогом. А кем он был до войны?

— Книгоиздателем, писателем — всего понемногу, — прошептал в ответ Литус.

Надо же, третий год идет война, а споры о ее причинах не утихают до сих пор. Офицеры исполняют свой долг до конца, глубоко в душе противясь идее взаимного уничтожения.

К моему глубочайшему удивлению, на фронте нет ненависти к немцам. Есть сожаление и даже некое огорчение от необходимости убивать людей, к которым испытываешь определенное уважение. Для большинства офицеров Германия — высококультурная цивилизованная страна, родина Гете, Гегеля, Канта и Вагнера.

И это — несмотря на газы, огнеметы и одиннадцатидюймовые «чемоданы».

У нижних чинов ситуация схожая: немцы для них — добротные и умелые вояки. Несомненный враг, но враг из тех, которого уважают. Большинству же солдат война чужда абсолютно — крестьяне, коих в строю процентов восемьдесят, просто не понимают, для чего она. Им бы пахать землю, сеять хлеб, вести хозяйство, а не сидеть оторванными от дома и семьи в болотах Восточной Пруссии в ожидании смерти.

Ненависть под громкие лозунги — это прерогатива тех, кто сидит в тылу: промышленников, политиков, журналистов и многочисленных суконно-посконных патриотов. Одни вскармливают других — эдакая «пищевая цепочка». Магнаты подкармливают политиков, политики — журналистов, журналисты — «патриотов». Ненависть обеспечивает им сытное житие вдали от ужасов войны.

Забавно, что возвышенная интеллигенция настроена на «войну до победного конца!», а военные противятся ей с искренним отвращением.

Сам был таким… Как-то вдруг накатило восторженно-гневное настроение, с которым Саша фон Аш записывался в военное училище, с которым ехал на фронт.

Наверное, если бы не мое внезапное «заселение», его бы ожидало огромное разочарование…

3

После обеда, возвращаясь вместе с другими офицерами на позиции, я продолжал размышлять о превратностях судьбы и роли «либеральной интеллигенции» в развязывании войн. В мое время все это политкорректно называлось «миротворческими операциями»…

Генрих, видя мое состояние, тактично молчал, время от времени искоса на меня поглядывая. Когда он наконец решился со мной заговорить, то был безжалостно прерван свистом приближающегося снаряда.

— Ба-бах! — Впереди, метрах в трехстах, расцвел пышный султан разрыва, разбросав жирные комья вывороченной земли. Облако поднятой взрывом пыли медленно опадало, стелясь по траве…

— Шестидюймовый! — прокомментировал Ильин. — Вот, господа, война нас и догнала…

Редкий бессистемный обстрел продолжался целый час — били немецкие 150-миллиметровые гаубицы — и прекратился так же внезапно, как и начался.

Я вышел из блиндажа с мыслью — сходить на наблюдательный пункт, дабы оценить причиненный ущерб.

В переходе между траншеями стоял Казимирский с неизменной папиросой в зубах, зачем-то вглядываясь в небо.

— Ну что, барон, кончилось наше мирное житье? — полувопросительно-полуутвердительно изрек он, заметив меня.

— Странно, что этого не произошло раньше, Казимир Казимирович!

— Это означает только то, что они подошли на дальность выстрела: девять верст!

— А также и то, что их наблюдатели находятся в пределах прямой видимости? — развил я мысль.

— Именно так, барон! Или нас внимательно рассмотрели вон с того аэроплана, что кружится в небе уже полчаса. — Ротный указал кончиком папиросы нужное направление.

Действительно, среди редких облаков назойливой мухой то и дело мелькал вражеский самолет-разведчик.

— Однако я не заметил, чтобы он подавал какие-либо сигналы. Следовательно, ваше предположение ближе к истине. — Щелчком выбросив окурок за бруствер, Казимирский подтянул перчатки и распорядился: — Проверьте расположение роты — нет ли потерь и повреждений. И выставьте наблюдателей на резервный пункт.

— Слушаюсь!

— Идите!

Ни потерь, ни повреждений, слава богу, не было. Осмотрев в бинокль наши передовые позиции, я убедился, что они мало пострадали. Пара случайных попаданий в ходы сообщения и траншеи второй линии. Несколько близких разрывов, вызвавших осыпание стенок, не более.

Выставив пост, я направился на поиски Лиходеева, однако искомый нашел меня сам.

— А я вас сыскиваю, вашбродь! А вы — вот они! — обрадовался Кузьма Акимыч.

— Что случилось?

— Копейкин огнеприпасы доставил, вашбродь! Надобно учесть и в книгу прописать.

— Ну раз надобно, пойдем!

Проходя по траншеям, я стал свидетелем настолько интересного разговора, что даже приостановился послушать.

— Вот я страху-то натерпелся! — восклицал рябой носатый солдатик из последнего пополнения. — Воет, воет-то как! Аки зверь антихристов! А потом грохнет — аж земля трясется. Душа в пятки ушла…

— Ну это какой страх! — перебивает новобранца круглолицый младший унтер-офицер Самсонов — командир отделения и георгиевский кавалер. — От такого страху, брат, не сдохнешь. — Унтер извлек на свет божий трубку и кисет с табаком. — В передних окопах — вот где страх! Под самую шкуру залезает!

— Это как же так?

— Да вот так! Вот вспомню свою первую атаку под Ченстоховом в пятнадцатом годе — до сих пор оторопь берет! — Самсонов раскурил трубку и, пуская густые и ароматные клубы дыма, продолжил: — Вылез я, стало быть, из окопа. Бяда! Снаряды кругом взрываются. Гремит все, грохочет. За дымом неба не видать, да округ стон стоит. Хочу идти — ноги не подниму, ровно кто за пятки хватает. Ни в праву, ни в леву сторону не гляжу — боюсь!

— Так уж и боисся? — встрял в разговор кто-то из старослужащих гренадер.

— Не то слово! Припал страх смертный, загреб за самое сердце, и нет того страху жутче. Ровно тебе за шкуру снегу холодного насыпали! Зубы стучат, и кровь в жилах не льется: застыла вся. Взял я карабин, а он тяжелый показался, как цельный пуд.

— И чего?

— Его благородие орет «В атаку!», наганом машет. Смотрю округ — люди поднялись да вперед пошли. Ну и я страх свой зажал, словно в кулак какой, и тож — поднялся. Все «ера!» кричат, и я, стало быть, тоже крикнуть хочу… Ан не выходит! Завыл, захрипел по-зверьи да и на германца пошел!

— Со мной, почитай, так же было, — подтвердил гренадер. — Взял я винтовку на прицел, а курка спустить и не знаю как… Так и не смог, ровно обеспамятел…

— Вы не тушуйтесь, вы на ус мотайте! — окликнул новичков Самсонов. — Такая наука тут завсегда полезна!

Когда мы немного отошли от разговаривавших солдат, я сказал Кузьме Акимычу:

— А Самсонов-то — мужик дельный!

— Так-то оно так, вашбродь! Да только — соцьялист он… Ненужные разговоры да не к месту иногда заводит.

— Воюет-то как?

— Воюет справно…

— Не подведет?

— Не подведет, вашбродь!

— Ну, значит, пускай пока разговоры разговаривает, а там посмотрим…

— Да уж как не посмотреть-то!

— Не ворчи, Лиходеев! Пойдем-ка лучше огнеприпасы учитывать! И расскажи, что там наш Филька на ужин задумал?

И пошли мы заниматься военной бухгалтерией под аккомпанемент раздающейся из соседней траншеи солдатской песни — немного задорной и одновременно грустной:

Ты прощай, моя сторонка,

И зазнобушка, и жонка.

Обнялися горячо — и ружьишко на плечо.

Уж как нам такое счастье —

Служим в гренадерской части.

Будь хучь ночью, будь хучь днем —

По болоту пешки прем…[85]

4

Утро следующего дня началось с массированного артналета. Немецкая гаубичная батарея выпустила по позициям нашего полка три сотни снарядов — по полста на орудие.

Затем после небольшого перерыва обстрел возобновился — такой же, как и вчера: редкий и бессистемный…

Через некоторое время немцы перенесли огонь правее, на позиции Сибирского гренадерского, и я отправился на наблюдательный пункт, по дороге осматривая наши позиции.

До нас долетели только отдельные снаряды и, к счастью, все мимо.

А вот первая линия обороны заметно пострадала. Это было отчетливо видно в бинокль. Все три ряда траншей получили повреждения, а в одном месте я разглядел развороченную землянку — расщепленные бревна торчали вокруг воронки наподобие тернового венца.

Значит, без потерь не обошлось.

И точно, через некоторое время из хода сообщения вынырнули санитары с носилками, а вслед за ними появилась группа кое-как перевязанных раненых. Поддерживая друг друга, со стенаниями и матюками люди шли в тыл.

Вот и первые потери.

Я перевел бинокль на поле перед передовой позицией.

Никого…

А вот дальше уже отчетливо различался бруствер немецких траншей первой линии.

Вот черти! За ночь отстроились!

И что теперь?

Честно говоря, я был в растерянности! То есть предсказать возможное поведение немцев не получалось — не хватало информации.

Во всех читанных мною мемуарах о Восточном фронте времен Первой мировой есть три типа воспоминаний: «враг упорно обороняется», «враг бежит» и «враг наступает, а мы бежим».

В данном случае ни один из сценариев для нашей ситуации явно не подходил.

— Доброе утро, барон! — поздоровался заглянувший на НП Казимирский. — Что вы с таким интересом рассматриваете?

— Противника, Казимир Казимирович!

— О! Наконец-то германцы соизволили появиться нам на глаза! — Ротный достал из чехла свой бинокль и принялся осматривать вражеские позиции. — До первой траншеи где-то полторы версты будет. Значит, сегодня не полезут!

— Почему?

— А потому что немец по голому полю за полторы версты в атаку не пойдет. Если сильно приспичит, то за версту — может быть. А если они не торопятся, то атаки следует ожидать не ранее, чем их траншеи приблизятся на полверсты. Не дураки же они, в конце-то концов? Так что я думаю, что сегодня нам точно ничто не грозит, кроме артиллерийского обстрела. А вот завтра… Завтра они, может быть, и рискнут.

— А если не рискнут?

— Значит, их первая атака придется как раз в наш черед сидения на передовой!

— Замечательно… — буркнул я.

— Будьте оптимистом, барон. То ли еще будет! Говорят, что оптимистам легче живется!

— Это потому, что пессимисты обеспечивают им безопасное существование![86]

— Весьма остроумно! Надо запомнить! — похвалил меня Казимирский. — Блесну при случае! Спасибо!

— На здоровье, Казимир Казимирович!

— Кстати о здоровье! Я как раз собирался посетить наш лазарет! Так что имейте в виду — я вас покидаю до обеда.

— Учту!

5

После обеда ротный не появился.

Зато появились артиллерийские офицеры в сопровождении телефонистов и посыльных. Сначала они паслись на нашем наблюдательном пункте, а потом всей компанией ушли в первую линию.

Я же вернулся в свой блиндаж и занялся приведением в порядок ротного гроссбуха — дебет с кредитом по огнеприпасам требовал правки.

Обстрелы различной степени интенсивности беспокоили нас весь день.

Ближе к вечеру наступила блаженная тишина. Опять слышны обычные мирные звуки. Где-то чирикнула птица. Ветер шумит в кронах деревьев. Радуясь приближающемуся закату, застрекотали цикады.

Через нашу позицию потянулся куцый людской ручеек: саперы, навьюченные шанцевым и плотницким инструментом, досками и прочим материалом, начинают готовиться к ночной работе. Это гренадеры по ночам спят, за исключением тех, кто на посту, а для саперов ночь — самая горячая пора.

За нашими спинами, в низине за третьей траншеей, сложены бревна, колья, пустые мешки, собранные рогатки, обтянутые колючей проволокой, и сама проволока в мотках на деревянных коромыслах.

На наш наблюдательный пункт заявился старший унтер-офицер Матюшкин — командир саперного взвода. Суровый неразговорчивый мужик лет сорока с усталыми глазами.

— Здравия желаю, вашбродь!

— Чего тебе, Матюшкин?

— Дозвольте, вашбродь, осмотреться в биноклю! Надобно глянуть, где минометные дворики строить.

— Зачем нам еще минометные дворики? У нас минометов-то полдюжины всего!

— Дык, вашбродь, два часа как прибыли две траншейно-минометные команды. Велено позиции оборудовать!

— Ну осмотрись! Карпин, дай ему бинокль!

Забрав у ефрейтора-наблюдателя искомый прибор, Матюшкин принялся внимательно оглядывать передовые позиции, время от времени задумчиво хмыкая и агакая.

Я между тем переваривал принесенную сапером новость.

Траншейно-минометная команда — это, считай, батарея. Шесть стволов. И в обороне они будут не лишними.

Нам бы еще парочка пулеметов не помешала. А то в первой линии, которую сейчас занимает двенадцатая рота, три станкача. Один в первой траншее и два во второй. Еще один «максим» — в резерве на нашей позиции.

Реалии таковы, что основная тяжесть обстрела перед атакой будет на первой траншее. В это время в ней остаются только наблюдатели и один пулеметный расчет в надежном убежище. Личный состав отходит во вторую траншею, а после переноса противником заградительного огня или сигнала к атаке все перемещаются обратно в первую.

Соответственно распределяются и главные огневые средства.

В довесок к пулеметам на участке обороны каждой роты есть несколько позиций для траншейных сорокасемимиллиметровок Гочкиса.

В принципе неплохо, если учитывать ручные пулеметы в каждом взводе и автоматы у офицеров и унтеров.

Но запас карман не тянет!

Кстати о запасе! У хозяйственного меня есть еще и трофейный немецкий МГ-08, на всякий пожарный случай.

«Последний довод королей»,[87] так сказать.

От раздумий меня отвлекает голос Матюшкина:

— Спасибочки вам! — С этими словами он возвратил бинокль наблюдателю и повернулся ко мне: — Разрешите идти?

— Иди!

6

Утро добрым не бывает!

И быть не может! Особенно когда оно начинается с ураганного обстрела.

Я и так не спал полночи, слушая стук топоров и матюки саперов и минометчиков. А теперь еще и это.

Грохот стоял неимоверный. Судя по звуку, по нам лупили кроме давешней батареи шестидюймовок еще и легкие стапятимиллиметровые гаубицы и полевые семидесятисемимиллиметровки в придачу.

Земля ходила ходуном. Между потолочными досками блиндажа то и дело сыпалась земля.

Круто они за нас взялись!

В мой закуток заглянул Казимирский:

— Подъем, барон!

— Уже, Казимир Казимирович. Такой побудки не проспишь!

— Я — на наблюдательный пункт! А вы идите к телефонистам и будьте наготове!

— Слушаюсь.

Ротный выскочил наружу, а я намотал портянки и стал натягивать сапоги.

В блиндаж ввалился Савка:

— Здравия желаю, вашбродь!

— Где Жигун с Палатовым?

— Туточки они, вашбродь, в траншее под навесом расположились!

— Савка, хватай все это, — я махнул рукой на полевую амуницию, сложенную в углу, — и за мной!

Кое-как затянув ремни, схватил чехол с автоматом, подсумок с магазинами и, нахлобучив каску, выбежал наружу. Некогда мне всю эту светотень на себе развешивать!

Пробежав по ходу сообщения, скатился в блиндаж узла связи. Савка ссыпался по ступенькам следом за мной.

Наш телефонист младший унтер-офицер Токмаков, надсаживаясь, орал в трубку:

— Да! Да! Слушаюсь. Будет исполнено! — Увидев меня, он радостно вскочил и сунул трубку мне: — Вас, вашбродь! Командир батальона!

— Алло! Прапорщик фон Аш у аппарата!

— Барон! Роту в ружье! Готовиться к отражению немецкой атаки! — захрипела мембрана голосом капитана Берга.

— Слушаюсь!

— Где командир роты?

— На наблюдательном пункте!

— Хорошо! Будьте у телефона! И храни вас Господь! — В трубке что-то щелкнуло, и комбат отключился.

— Сидим! Ждем! — сообщил я Савке, раскладывающему мое барахло на скамейке. — Вестовых ко мне!

Мой ординарец метнулся к выходу и спустя минуту вернулся уже в сопровождении наших «бегунков».

— Жигун, давай мухой по взводам! Гренадерам в ружье! Готовиться к отражению атаки! Палатов — на наблюдательный пункт к командиру роты. Доложишь, что звонил капитан Берг. Приказал в ружье!

— Слушаюсь!

— Бего-о-ом!

Даже не оглянувшись вслед выскочившему вестовому, я стянул с плеч ремни, расстегнул пояс и стал навешивать на себя всю причитающуюся мне фигню — от лопатки до противогаза.

Если все пойдет не очень хорошо, то наш черед наступит уже скоро…

Из нашей вечной экономии, помноженной на лень и раздолбайство, телефонная связь на НП резервной позиции отсутствовала. Поэтому сообщались мы с Казимирским исключительно через вестовых.

Первым вернулся Палатов. Ввалившись в блиндаж, он сперва принялся отряхиваться от запорошившей его земли — и только потом, приложив ладонь к каске, доложил:

— Так что, вашбродь, господин поручик велел вам сказать — мол, «от телефона ни ногой». А ежели прикажут «вперед», то, стало быть, по свистку бросать пункт связи к чертовой матери — и вместе со всеми вперед идтить сам-первый.

Ну и доклад. Палатов — он парень ловкий да здоровый, но слегка тугодум.

— Вот скажи мне, рядовой, когда я отучу тебя от этого «так что» и «стало быть»?

— Не могу знать, вашбродь…

— Сдается мне, что я тоже «не могу знать»…

— Чего?

— Кру-у-у-гом! На патронный ящик у входа шаго-ом арш! — Ну не садист я, в самом-то деле, человека под обстрел выгонять.

— Есть!

Вот так-то… А касаемо «вперед идтить сам-первый» — что ж, вперед так вперед… Я не гордый — могу и сходить, коли надо.

Говорят, что хуже нет, чем ждать и догонять.

По моему скромному мнению, как говорится, — ждать начала атаки, находясь при этом под обстрелом артиллерии всех калибров. Да еще вдобавок догонять эту самую атаку, вероятно, под тем же обстрелом — гораздо хуже!

Хотя, если быть до конца объективным, именно по нашей позиции немцы стреляют не в полную силу.

Теоретически сейчас основной удар артиллерии противника приходится по передовой позиции. После того как немцы пойдут в атаку, они перенесут огонь на промежуток между первой и резервной позицией, дабы не допустить с нашей стороны подхода подкреплений. Да еще и долбанут по самим резервам, для того чтобы расстроить порядки еще до вступления в бой.

Накаркал…

Жахнуло так, что я чуть не слетел со скамейки, а телефонист едва успел поймать подпрыгнувший телефонный аппарат. С потолка посыпался мусор. Во входной проем сыпануло землей, и в воздухе отчетливо запахло сгоревшей взрывчаткой…

Египецкая сила!!!

Это где-то совсем рядом шестидюймовый ухнул. Хорошо, хоть не прямо на голову…

— Спаси и сохрани, Царица Небесная! — истово перекрестился Савка, которого взрывом чуть не сбило с ног.

— За нас германец принялся… — буркнул Токмаков, одной рукой придерживая трубку на весу, а другой отирая запорошенный стол.

— Давай связь с командиром батальона! — гаркнул я, немного придя в себя.

— Береза! Береза! Я — Рябина-девять! Порфирич, давай мне третий батальон! Третий батальон? Лапшин, ты, штоль? Начальника зови к трубке! — Телефонист протянул мне трубку: — Готово, вашбродь!

— Капитан Берг у аппарата! — ожила мембрана.

— Господин капитан, прапорщик фон Аш! Немцы перенесли огонь на резервные позиции!

— Слышу вас! Понял! Ожидайте приказа!

— Слушаюсь! — Я вернул трубку Токмакову.

Интересное кино: «Ожидайте приказа»!

Еще и Жигун куда-то запропастился. Причем, может быть, и навсегда…

Сквозь грохот разрывов отчетливо послышался треск пулеметов и беглая стрельба из винтовок.

Немцы в атаку пошли!

Чего делать-то?!

Тут к грохоту немецкого обстрела прибавился зычный голос нашей артиллерии. Судя по звуку, палили из всех стволов: трехдюймовки, полевые гаубицы, минометы… Постановка заградительного огня в действии.

Жалко, посмотреть нельзя…

С другой стороны, даже с НП много не увидишь. Там небось сплошная стена из пыли и дыма от разрывов стоит.

Главное — чтобы атакующих немцев обработали по полной программе!

7

Канонада постепенно затихала.

Взрывы становились все реже — и наконец прекратились совсем. Еще с полчаса огонь продолжала вести только наша артиллерия, но и она в конце концов смолкла.

На столе у Токмакова затрезвонил телефон:

— Я — Рябина-девять! Да! Так точно! Вашбродь, извольте к аппарату! Командир батальона!

— Алло! Прапорщик фон Аш у аппарата!

— Отбой, барон! Как только появится Казимирский — срочно ко мне!

— Слушаюсь!

Савка, обрадованный тем, что все закончилось, стащил с головы каску и с облегчением вытер лоб рукавом:

— Отбились… Дозвольте, вашбродь, я что-нибудь покушать сготовлю?

— Давай!

Вслед за ординарцем я вышел в траншею…

Солнышко светит, легкий ветерок шелестит в траве, неся с собой запах гари и свежевырытой земли…

Сняв каску, задираю голову и смотрю в бледно-голубое июньское небо…

Хорошо жить… Хорошо, что жив…

Минут десять спустя в переходе появился ротный в сопровождении своих связных.

— Как вы себя чувствуете, барон?

— Бодрым, Казимир Казимирович!

— Чудесно! Какие новости?

— Капитан Берг просил вас прибыть к нему со всей возможной срочностью!

— Сейчас иду! А вы, барон, распорядитесь протянуть на наш наблюдательный пункт телефонную связь. И выясните с Лиходеевым наши потери.

— Слушаюсь!

Удивительно! Только что тут ад земной был, а пан Казимирский выглядит так, словно не из-под обстрела, а с «шумного бала» вернулся: блестящий и слегка неопрятный.

Вернувшись в блиндаж, я велел Токмакову соединить меня с командой связи. Попрепиравшись со мной для порядка, те согласились выделить аппарат для сего благородного дела.

Вот и ладненько…

— Вашбродь! — Из нашей с Казимирским квартиры появился Савка. — Я завтрак спроворил!

— Ну идем, мой верный Санчо Панса!

— Никак нет, вашбродь, никакой я не Панча… А кто это такой есть?

— Это, Савка, верный оруженосец одного легендарного рыцаря!

— Выходит, что я оруженосец и буду, — озадаченно согласился парень.

С наблюдательного пункта открывалась жуткая панорама — куда там Бородинской.

Изрытая воронками земля, полузасыпанные траншеи, клочья проволочного заграждения. А перед ними — поле, покрытое трупами в серой форме. Я насчитал больше роты только перед нашими позициями.

Если учесть, что немцы атаковали не только здесь, но и на соседних участках…

До колючей проволоки так никто и не добежал: все полегли в поле. Немецкие окопы, кстати, придвинулись еще метров на триста.

Все как и предрекал ротный…

Среди воронок обозначилось какое-то шевеление, я схватился за бинокль: немецкие санитары ползали среди неподвижных фигур в «фельдграу».

Раненых подбирают.

На НП появились связисты с катушкой полевого телефона и аппаратом.

Сподобились!

— Ефрейтор Антонов! Куды, вашбродь, телефон-то ставить?

— Вон в подбрустверную и ставьте! И провод положите, чтоб никто не спотыкался!

— Слушаюсь! Будет исполнено!

Пока связисты возились с установкой, я попытался разглядеть немецкие позиции. С такого расстояния видно было очень мало: ломаную передовую траншею, фрагменты ходов сообщения.

Проволочного заграждения перед немецкими позициями не было — только рогатки. Если бы мы пошли в контратаку, то шансы захватить первую линию немецких окопов были бы весьма велики. Но без серьезных потерь нам ее не взять, да и с подкреплениями у нас туго.

— Готово, вашбродь! — Связист закрутил ручку телефона. — Алле! Прокопенко? Прокопенко, слушай сюда! Антонов говорит! Ага! Мы на наблюдательном второй линии. А позывной какой? Ага! И тебе не кашлять!

— Работает?

— Так точно! Позывной: «Рябина-девять наблюдательный».

— Молодцы! Благодарю за службу!

— Рады стараться!

— Сделай мне восьмую роту! — Я решил позвонить Генриху.

— Сей момент!

Связист вновь принялся орать в трубку, прорываясь к искомому адресату.

Каменный век, блин!

Рацию хочу! Уоки-токи.[88] И «Wi-Fi» с Интернетом в придачу, чтобы ролики в «YouTube» вывешивать, как американцы в Ираке и Афгане.

Мечты… Мечты…

— Восьмая, вашбродь! — протянул мне трубку ефрейтор.

— Алло! Прапорщик фон Аш у аппарата! Подпоручика Литуса к телефону!

— Будет исполнено!

Несколько минут спустя в трубке послышался голос Генриха:

— Подпоручик Литус у аппарата!

— Добрый день, Геня!

— Здравствуй, Саша! Рад тебя слышать и рад, что с тобой все в порядке!

— Я тоже рад! Как у вас дела? Есть ли потери?

— Пятеро убито, дюжина раненых. Легко отделались!

— У нас одних убитых восемь человек, — вздохнул я. — Прямое попадание в землянку.

— Да! Не повезло… Кстати, Софьин погиб. Осколком, через каску. Наповал!

Мне сразу вспомнился этот румяный юноша с выверенным до миллиметра пробором в темных волосах и немного восторженным взглядом больших карих глаз.

Убит…

Не могу сказать, чтобы мы были друзьями. Скорее даже наоборот: наши отношения после известного случая с дракой были весьма натянутыми.

И все же! Ему было всего девятнадцать лет…

8

Сумасшедшая ночь…

Беготня, суета, мат-перемат — и все в кромешной темноте, время от времени освещаемой вспышками ракет.

Мы сменяем на передовой двенадцатую роту.

В ходах сообщения образуются пробки, как на Садовом кольце в час пик.

Гренадеры со своими пожитками смешиваются с саперами, которые волокут стройматериалы для ремонта позиций. Тут же снуют подносчики боеприпасов с патронными и гранатными ящиками. В довершение всего нас посетила команда разведчиков с целью слазить на нейтралку…

Поскольку орать нельзя — немцы могут и пульнуть для острастки, — приходится наводить порядок мануально. Дабы не отбить руку, я вооружился метровой палкой, таким образом регулируя траншейное движение. То есть в случае необходимости несильно колотил зазевавшихся по спине или по плечам.

Можно, конечно, и по голове стукнуть — все равно все в касках, но опять же звону будет…

В принципе немцы спокойно относились к шуму строительных работ на наших позициях. Но вот на необычный звук противник мог отреагировать открытием огня.

Так, на всякий случай.

Короче, взяла обезьяна палку — и сразу стала начальником.

Над другими обезьянами.

Эволюция, однако…

Командный пункт роты на передовой позиции был совмещен с узлом связи, так что, оставив Савку располагаться на старом новом месте, я отправился на обзорную экскурсию.

Вполголоса наорал на гренадер третьего взвода — за лень и раздолбайство. Вздрючил пулеметчиков, разнес саперов и теперь воспитывал любовь к порядку в Филе Копейкине.

— Филя, ити твою маман через карман! Это что тут у тебя такое? Это склад огнеприпасов или мина замедленного действия?

— Это, вашбродь, патроны да гранаты! — изрек каптер после минуты молчания, потраченной на переваривание информации.

— Это унтер-офицер Копейкин, хрень какая-то! Гранаты и патроны в ящиках раздать по взводам и по пулеметным гнездам. Это ж надо было додуматься все в одном месте свалить!!!

— Ну дык темно ведь! Подносчики заплутали…

— Когда светло будет, немцы так врежут — не обрадуешься! Бего-о-ом арш!

Вечный русский авось, чегось да небось…

Иногда мои подчиненные меня просто бесят своими словами и поступками! Вот тот же Копейкин — третий год на войне, а баран бараном: «бе-э», «ме-э» и «не могу знать, ваше благородие». И не поймешь — то ли дурак, то ли прикидывается…

Интересно, какую часть моей личности все это раздражает больше — юриста начала XXI века или барона из обрусевших немцев?

Пожалуй что пятьдесят на пятьдесят.

В равной степени выводит из себя и непонятная для человека будущего тупость, и возмутительная с точки зрения человека с приставкой «фон» в начале фамилии недисциплинированность и лень.

Те же, прости господи, сортиры!

Солдатикам ходить и стоять в очередях к специально отрытым и тщательно замаскированным нужникам попросту лень. Гадят — кто во что горазд.

Приходится дрючить унтеров, дабы следили за порядком, и гонять попавшихся на «загрязнении окружающей среды» на принудительные работы по уборке траншей.

Вот такое, с позволения сказать, единство противоположностей!

9

Про немецкий «орднунг»[89] я раньше только в книгах о войне читал, а теперь чувствую его на собственной шкуре.

Обстрел начался ровно в восемь утра — минута в минуту…

На наши позиции навалились как минимум две батареи легких гаубиц при поддержке полевых пушек.

К счастью, шестидюймовых гостинцев немцы нам сегодня пожалели. То ли посчитали нас недостойными такого внимания, то ли просто перебросили батареи куда-то еще. В общем, обошлись без веских доводов. Посему обстрел был воспринят мной достаточно спокойно. Наш блиндаж 105-миллиметровая гаубица не возьмет. А уж полевая пушка тем более, — а ведь она еще и стреляет по настильной траектории.

Однако снарядов немцы не жалели.

Я было попытался считать разрывы, но быстро сбился: шесть снарядов в минуту, на три или четыре батареи — многовато получается. Тем более что стреляют все одновременно, и серии взрывов перекрывают друг друга.

Навык соответствующий опять же отсутствует…

Черт, палят и палят, как оглашенные. Так что потерь не избежать просто по закону больших чисел.

Это, конечно, не наша двенадцатичасовая артподготовка в последнем наступлении, но тут-то и укреплений таких нет.

Маньяки, в общем. Чего еще от фашистов ожидать…

От нечего делать я проверил амуницию, подтянул где надо, осмотрел автомат…

Все пучком — можно воевать!

Посмотрел на часы: восемь тридцать. Полчаса уже пуляют… Может, хватит? Утомили — сил нет. Скорей бы в атаку пошли — надоело уже сидеть и ждать.

Словно услышав мои пожелания, немцы перенесли огонь за наши спины, создавая огневую завесу.

Сейчас начнется!

— Вестовые, вперед! — заорал Казимирский. — Всех в первую линию!

Вслед за солдатами мы выскочили из блиндажа. Мимо нас пробегали гренадеры, в воздухе раздавались трели унтер-офицерских свистков и матерные рулады.

— Барон, вы — направо, я — налево!

— Слушаюсь!

— Удачи! И с Богом! — Ротный поправил каску и в сопровождении своих посыльных исчез в горловине хода сообщения.

— Савка, за мной! — гаркнул я и, закинув ремень автомата на плечо, двинулся в противоположную сторону.

Траншеи были повреждены, а кое-где и обрушены, поэтому стометровка от второй линии окопов до первой заняла несколько больше времени, чем я рассчитывал.

Когда я ввалился на НП, в воздухе уже зазвучало немецкое «Хур-ра», перемежаемое выстрелами из винтовок.

В ячейке наблюдательного пункта обнаружился младший унтер-офицер Рябинин.

— Где Шмелев? — с ходу поинтересовался я.

— Убит…

— Как?

— Снарядом накрыло, вашбродь… Под конец уже…

— Что ж, земля пухом! А ты, Рябинин, теперь за взводного!

— Слушаюсь!

Я выглянул в амбразуру, проделанную в сложенном из бревен бруствере НП: по полю в нашу сторону катилась волна серых фигур.

Заходите, гости дорогие…

10

За день мы отбили три атаки…

Пытаюсь собраться с мыслями, но понимаю, что с трудом осознаю сегодняшние события.

Как будто это не со мной было… Не складывается единой картины… Слайд-шоу какое-то…

Или даже флэшбэк! Помню, как-то при рассмотрении одного хитрого дела вычитал определение последнего: «Нарушение восприятия после употребления галлюциногенов — внезапный рецидив визуальных нарушений, физических симптомов, утраты границ „я“ или интенсивных эмоций…»

Очень похоже!

Жуткое и депрессивное визуальное нарушение с интенсивными эмоциями.

Первая атака захлебнулась на полпути к нашим окопам. Густые цепи серых фигурок в «пикельхаубе» покосили из пулеметов. Немцы сперва залегли, а потом по свистку откатились к своим траншеям. После чего обстрел наших позиций возобновился.

Через полтора часа интенсивного обстрела они попробовали вновь.

На этот раз солдаты противника заранее покинули свои убежища и под прикрытием артиллерии накапливались на нейтралке.

Им почти удалось добежать до нашей колючки, прежде чем они опять были вынуждены отойти под интенсивным ружейно-пулеметным огнем.

Третьей атаке предшествовал почти трехчасовой артобстрел, после которого сценарий атаки номер два повторился. Хотя силы, брошенные в бой, превосходили обе предыдущие атаки, вместе взятые.

В отражении последней на сегодня попытки немецкого наступления помимо нас участвовали и минометчики, и артиллеристы.

Германские солдаты уже не отходили, а залегали, а потом вновь поднимались и шли вперед.

Лично я расстрелял два магазина, вступив в бой, когда фрицы уже лезли через проволочные заграждения.

После провала последней атаки противник еще полчаса обстреливал нас силами тех же четырех батарей, а потом все затихло так же внезапно, как и началось.

Поле перед нашими позициями являло собой лунную поверхность, густо покрытую трупами в серо-мышиной форме.

Господи…

Я даже затрудняюсь предположить, сколько народу тут лежит…

Точнее, и думать боюсь…

Две роты? Три? Больше?

Действительно бойня — бессмысленная и беспощадная!

Солнце, подернутое туманной дымкой, медленно клонилось к закату.

Я сидел на ящике перед блиндажом, погруженный с головой в военно-бухгалтерские обязанности.

Настроение было препоганейшее. Сначала ефрейтор Юрец вымотал мне все нервы с отчетностью по приходу-расходу огнеприпасов! Когда учетная книга была наконец заполнена, на очереди была ведомость убыли личного состава.

С наблюдательного пункта возвратился Лиходеев:

— Кажись, на сегодня успокоился германец, вашбродь!

— Да уж… Кто-то успокоился, а кого-то мы успокоили…

— В самую суть вы сказали, вашбродь. Успокоили мы их изрядно… Вонища завтра будет — Господи спаси! Лето все ж… — сделал неожиданный вывод мой практичный фельдфебель.

— А у нас сколько упокоилось? — Я присел на патронный ящик и снял каску. Жарко!

— Осьмнадцать душ, вашбродь! И раненых, почитай, три десятка. Тяжелых мы прибрали — санитары их уже выносят. А легкие сами дойдут.

— Полста человек за день. Черт! — Я вдарил кулаком по колену. — Это что же? У нас, получается, сто тридцать человек в строю?

— Где-то так оно и выходит, вашбродь! Авось легкоранетые опосля перевязки возвернутся. Глядишь, на десяток больше будет!

— Не густо…

Ну, все! Последняя закорючка поставлена и заверена ротной печатью.

Образовавшееся свободное время я решил использовать для ухода за оружием: разобрал и вычистил автомат, набил патронами опустевшие магазины.

В ожидании ужина поразмышлял на тему «Что день грядущий нам готовит…», без особого, впрочем, успеха.

Ничего хорошего и уж тем более позитивного в голову не пришло.

Депрессия, однако…

Стресс…

11

Ближе к ночи в наши траншеи пришла команда разведчиков — пошарить по нейтральной полосе, пока саперы будут восстанавливать проволочное заграждение.

Послушать, пощупать, понюхать…

По такому случаю Казимирский отправил меня на наблюдательный пункт — бдеть, а сам завалился спать.

Благодетель…

Приведший разведчиков Лиходеев о чем-то шушукался с их фельдфебелем, настороженно косясь на меня.

Задумал что-то Кузьма Акимыч…

Как пить дать…

О, сюда идет! И выражение на физиономии хитровато-просительное…

— Вашбродь, тут такое дело…

— Ну? — Я вопросительно приподнял бровь.

— Тут, стало быть, разведка к немецким траншеям идет…

— Идет…

— Значит, нам бы того-самого… Этого… Тоже бы не худо было бы… — Темнит что-то Кузьма Акимыч. Аж дар связной речи потерял…

— И нам не худо было бы пойти? — Мысленно сложив два и два, я вычислил мотив столь пространно-нерешительных речей. — Хочешь послать солдатиков у мертвяков по карманам пошарить?

— Выходит так, вашбродь!

Ну что ж… С одной стороны — это «ай-яй-яй»! С другой стороны, меня вежливо известили о скромном намерении помародерничать, а это не может не радовать в плане дисциплины!

— Ладно! Шут с вами! Сколько думаешь народу пустить?

— Восьмерых! — выпалил Лиходеев, обрадованный моей сговорчивостью.

— Не-э… Четверых! И один из них — мой вестовой.

— Так точно, вашбродь! — гаркнул фельдфебель. Если он и был недоволен, то виду не показал.

— Жигун! — кликнул я своего самого шустрого вестового. — Пойдешь на ничейную землю с остальными… Глянешь там, что да как! Уяснил?

— Будет исполнено, вашбродь!

— Все! Сгиньте с глаз моих!

Сначала, аккуратно и бесшумно, по одному, на нейтралку ушли разведчики, следом приготовились и мои ушлые подчиненные.

Лиходеев лично проинструктировал каждого, уделив особое внимание Жигуну. Пальцем левой руки, подцепив вестового за ремешок каски, подтянул его ухо к своему рту и что-то вполголоса внушил, наставительно помахивая указательным пальцем правой перед носом гренадера.

— Уяснил, босота казанская? — закончив поучения, взрыкнул Кузьма Акимыч.

— Так точно, господин фельдфебель!

— Ну тогда идите! С Богом!

Гренадеры по очереди перемахнули через бруствер и исчезли в ночи.

Отправив солдат на задание, фельдфебель подошел поинтересоваться: «Какие будут приказания?»

— Вот что, Лиходеев! Раз уж я сегодня такой добрый, то сиди-ка ты тут вместо меня и наблюдай. А я вздремну, пожалуй! Устал, как собака, а вы тут со своими инициативами лезете!

Бросив охапку принесенного Савкой свежего сена в подбрустверную нишу, я расстегнул амуницию, пристроил в изголовье автомат и улегся спать, завернувшись в шинель. Лето хоть и теплое, а земля-то — холодная!

Уснул быстро, даже несмотря на то что в наших окопах уже вовсю шумели, разворачивая свою ремонтно-хозяйственную деятельность, бравые саперы.

12

Выспаться как следует мне так и не удалось…

Часа через два после ухода «охотников» со стороны нейтралки прозвучало несколько выстрелов…

А потом началось такое!

Переполошившиеся посты палили с обеих сторон, взлетали ракеты, стрекотали пулеметы. Забухали полковые орудия и минометы.

Вся эта катавасия продолжалась почти сорок минут и постепенно сошла на нет.

— Сходили! Мля… Поглядели! — бурчал я себе под нос, вжимая голову в плечи…

Когда стрельба только началась, на наблюдательный пункт посыпались звонки сначала от командира роты, потом из батальона и наконец из штаба полка.

Прикрывая мембрану телефонной трубки рукой, чтобы было лучше слышно, я раз за разом докладывал, что движения противника не наблюдаю, никаких сведений о разведывательной команде не имею, но как только — так сразу!

Упаси нас Господи от огня противника и излишнего внимания начальства! К тому моменту как вернулись наши охотники, я был доведен до белого каления и то и дело взрыкивал на окружающих. Окружающие предпочитали держаться от недовольного меня как можно дальше.

Так вот, сначала в траншею через бруствер ссыпались четверо моих нерадивых подчиненных, а уже следом поочередно спустились гренадеры из разведкоманды.

Причем, что характерно, не одни!

Добычей и, собственно, прибавлением, в этой теплой компании оказались два связанных немца с кляпами во рту.

— Савка, фонарь давай! — распорядился я и с ходу застроил фельдфебеля разведчиков. — Докладывайте! Что у вас там приключилось? Что за стрельба?

— На германскую разведку наткнулись, вашбродь. На артиллеристов… Приглядывали мы за ихней траншеей. Слышим — ползет кто-то. Ну мы их подпустили поближе и кинулись. Двоих в ножи взяли, еще двоих скрутили. Хто ж знал, что там еще один лезет… Он, ирод, палить начал… Мы его, конешна, кокнули, да поздно — нашумели… Германцы так палили — страсть! Как живы-то остались — непонятно! Одной помощью Господней и спаслися! — Разведчик размашисто перекрестился.

— Раненые есть?

— Никак нет, вашбродь! Царапины токмо, хучь и до крови!

— Ну молодец, показывай пленных!

— Сергунька! — окликнул фельдфебель кого-то из своих. — Давай немаков сюды!

Вид пленные имели довольно жалкий: в грязной изорванной форме, с разбитыми физиономиями и какими-то тряпками во рту в качестве кляпов.

Судя по расцветке галуна и погон — действительно артиллеристы: офицер и унтер.

— Ну-ка выньте у офицера кляп! Поговорить с ним хочу!

Кляп вытащили, и пленный предстал передо мной, щурясь от света потайного фонаря уцелевшим глазом, — другой был подбит и заплыл огромным синяком.

— Name? Dienstgrad? Truppenteil?[90]

— Leutnant Lamm! Die erste Schwerebatterie des zwanzigsten Armeekorps![91]

— Fhnfzehnzentimeterkaliber?[92]

— Ja…[93]

Поболтав еще немного с очумелым немецким лейтенантом, я выяснил, что на нейтралку они вылезли с целью оборудования поста скрытого наблюдения, дабы корректировать артиллерийский огонь во время завтрашней атаки.

Когда немцев увели в штаб полка, я взялся за телефон — пора было доложить о событиях веселой сегодняшней ночки.

К тому моменту когда я вдоволь наобщался с вышестоящими начальниками всех уровней, у меня над душой уже стоял довольный Лиходеев.

— Разрешите доложить, вашбродь?

— Докладывай!

— Хорошо охотники сходили. С прибытком вернулися… Спасибо вам, вашбродь! Вот, стало быть, благодарствуем. — Лиходеев положил на снарядный ящик, используемый в качестве телефонного столика, нечто, завернутое в тряпицу.

— Разрешите идти?

— Иди… — Кузьма Акимыч исчез как утренний туман — тихо и незаметно, а я осторожно развернул оказавшийся тяжелым сверток.

Ого! Массивная кобура из коричневой кожи и небольшой никелированный пистолет с рифленой деревянной рукояткой.

Последний я взялся внимательно рассматривать.

Надпись с левой стороны гласила: SELBSTLADE PISTOLE BEHOLLA CAL 7,65 — значит, «бехолла» калибром 7,65. Над спусковым крючком — серийный номер: 9019. С правой стороны название расшифровывалось: BECKER U HOLLANDER WAFFENBAU SUHL.

О! У отца есть охотничий карабин «маузер» — и тоже «Беккер и Холландер».

А пистолетик-то хорош! Маленький, ухватистый и выглядит весьма и весьма стильно. Выщелкнул обойму — семь патронов. Для скрытого ношения и как оружие последнего шанса — самое оно!

Отложив понравившуюся мне обновку, я взялся за кобуру.

Тут никаких неожиданностей не было — банальный и брутальный «парабеллум» с запасной обоймой и инструментом.

Неплохо.

Достойное пополнение моей коллекции, начавшейся с подаренного казаками-уральцами «маузера».

Завернув подарки обратно в кулек, я отправился в наш с Казимирским блиндаж.

Надо бы наконец выспаться…

Что-то мне подсказывает, что день завтра будет дли-и-и-нным…

Глава шестая

1

Скукота…

Нет! Не так…

СКУ-У-КО-ТА!!!

Причем не просто так, а по ряду объективных причин.

Например, качество окраски стены и лепнину на потолке я изучил до мелочей, а вместе с тем и прочие архитектурные изыски вроде пилястр и капителей палаты номер четыре Варшавского военного Александровского госпиталя…

Развлечения как таковые отсутствуют, да и настроения развлекаться нет. Читать при свечах — некомфортно. Гулять — здоровье не позволяет.

Формулировка безупречна — именно что «скукота»… Большими буквами…

Сейчас вообще ночь, то есть вдобавок еще и темно, одиноко и тоскливо…

Надо бы, наверное, поспать, но не получается. Мешают стоны артиллерийского подпоручика — моего соседа по палате.

Руку опять же отлежал… Левую… Потому что сплю только на левом боку…

Сплю я так по той простой причине, что правая сторона груди у меня прострелена…

Навылет… И легкое тоже — навылет…

А главное — снится все время тот день… Тот самый — самый длинный…

В ночь немцы сменили потрепанный резервный полк, безуспешно атаковавший наши позиции, на переброшенный с Западного фронта пехотный. Атаку перед самым рассветом начали германские штурмовики.

Как они оказались в наших окопах — непонятно…

Возможно, свет на это прискорбное событие смог бы пролить командир второго взвода старший унтер-офицер Филиппов. Но он сгинул безвестно, вместе со всем секретом, бывшим в боевом охранении впереди наших окопов…

Так или иначе, немецкие штурмовые команды ворвались в передовую траншею, паля из пистолетов и забрасывая гранатами блиндажи, землянки, окопы и ходы сообщения.

Пулемет в первой траншее даже не успел открыть огня.

Разбуженные стрельбой и взрывами, мы с Казимирским, одевшись впопыхах, выскочили в траншею:

— Вы — направо! Я — налево! Барон, любой ценой не дайте немцам прорваться во вторую траншею, и да хранит вас Бог!

— Oui, mon chef! Bon courage![94] — Почему я ответил по-французски — Бог весть. — Савка, за мной! — Нахлобучив каску и перехватив автомат за цевье, ринулся к ходу сообщения, соединявшему траншеи.

Немцы как раз начали обстрел наших позиций, дабы предотвратить подход подкреплений. Снаряды рвались вокруг, поднимая дымные фонтаны земли, подсвеченные изнутри оранжевым светом…

В палату вошла сестра милосердия Ядвига — сухощавая немолодая полька с бледным костистым лицом.

— Не спится, пан прапорщик?

— Не спится, пани Ядвига.

— Пану заварить ромашки?

— Спасибо, не стоит! Позаботьтесь лучше о подпоручике Лазареве — он опять стонал.

— Непременно… — Женщина вышла так же тихо, как и появилась.

Лазарев, отброшенный взрывной волной на станину орудия, очень страдал — у него было сломано несколько ребер, ключица и раздроблена рука.

Я же, своевременно прооперированный в нашем полковом госпитале, по сравнению с ним, считай, легко отделался.

Когда бессознательного меня с пузырящейся на губах кровавой пеной притащили на перевязочный пункт, выглядело все достаточно печально. Спасением своего бренного тела ваш покорный слуга обязан Савке и здоровяку Степану Степанову. Первый — быстро закрыл раны, не допустив пневмоторакса.[95] Второй — вынес на руках, словно ребенка, пока тот же Савка, которому не под силу было меня тащить, прикрывал наш отход из ручного пулемета.

Все эти подробности я узнал уже в Варшаве, ибо две недели находился на грани жизни и смерти.

Спустя десять дней после ранения с меня, только очнувшегося от горячечного бреда, сняли дренаж и отправили в Розенберг. А оттуда — по железной дороге в Варшаву.

2

Уже которую ночь подряд я мучаюсь, пытаясь заснуть.

Лежу, ворочаюсь и грежу наяву: мой «самый длинный день»[96] никак не хочет меня отпустить…

В полудреме мне мнятся эпизоды боя, о которых я бы очень хотел забыть…

А еще лучше — никогда их не видеть… Не знать… Не пережить…

Когда я с вестовыми добрался до второй траншеи, в первой бой уже затихал. Теперь предстояла схватка за ходы сообщения, дабы не дать противнику прорваться дальше.

Если я правильно помнил читанную в свое время книгу о тактике германских штурмовых групп в Первую мировую, то сейчас они двинутся дальше вперед, а в захваченную ими передовую траншею подтянутся пехотные части.

Наши пулеметы во второй траншее время от времени постреливали короткими очередями, но непрерывного огня не велось — не по ком было пока стрелять, потому что весь бой шел в окопах.

Минометы молчали, а артиллерия вела беспокоящий огонь.

Предположим, мы сейчас ломанемся в ход сообщения и наткнемся на германских штурмовиков, которые наверняка уже ждут наших ответных действий или же движутся сюда.

Лотерея… Кто первый гранату бросит…

Значит, надо сделать так, чтобы мы успели первыми.

Например, устроить засаду! В узком извилистом ходе сообщения это практически невозможно. К тому же немцы будут двигаться, бросая гранату за каждый поворот.

То есть засаду надо делать в неочевидном месте.

Хотя бы в воронке! Есть метрах в пятидесяти отсюда подходящая яма от шестидюймового снаряда: глубокая и расположена рядом с ходом сообщения.

Так и поступим!

— Так! Ты, ты и ты! — потыкал я пальцем изготовившихся к бою гренадер. — За мной! Гранат побольше берите!

Солдаты завозились, распределяя снаряжение, а я подозвал к себе подоспевшего унтер-офицера Рябинина.

— Рябинин, мы пойдем вперед — немцев встретить. Ты оставляй тут два отделения и готовься с двумя другими в случае успеха нас поддержать!

— Слушаюсь, вашбродь!

— Главное — ходы прикрыть. По открытому месту немцы не пойдут. Воронок пока маловато — близко не подберешься.

— Вы, вашбродь, не сумлевайтесь! Ученые мы! Врасплох нас не возьмешь!

— Вот и ладно! — Я передернул затвор автомата. — Ну мы пошли.

Передвигаться пришлось привычным окопным манером: впереди боец с дробовиком, за ним — гранатометчик, а следом остальные.

До искомой воронки добрались не быстро, но без приключений.

Затихарились и сели ждать гостей.

Бой тем временем разгорался. В какофонию звуков включились новые исполнители — наши минометы и артиллерия.

Значит, немцы уже двинулись от своих траншей через нейтралку к захваченным позициям. Если их сейчас не осечь — нам хана!

Да где же эти чертовы штурмовики?!?!

Накаркал! Идут вроде.

В ходу сообщения грохнула граната, за ней другая, но уже ближе. Еще один взрыв грохнул совсем рядом.

Гренадеры изготовились, ожидая моей команды.

— Огонь, пли! — заорал я и первым бросил ребристое стальное яйцо в то место, где, по моим расчетам, находились враги.

Бах! Бах! Бабах!

Сквозь грохот артиллерийских разрывов хлопки гранат прозвучали несколько приглушенно, а мы, перевалившись через край воронки, уже вели огонь по немцам. Растерянные, раненые и оглушенные, они стали легкой добычей.

Перебравшись в ход сообщения, гренадеры организовали охранение, а я бегло осмотрел результаты засады.

Восемь… Нет! Девять трупов.

Все в новых рогатых касках образца 16-го года. Все увешаны гранатами и вооружены весьма разнообразно — от пехотных лопаток и самодельных палиц до «маузеров» и карабинов.

Ага, а это, судя по всему, офицер… Был…

Ого! А что это тут у нас?

Из-под неловко вывернутой руки посеченного осколками мертвеца я вытащил длинноствольный «парабеллум». Артиллерийская модель, однако! С удлиненным магазином.[97] В коллекцию пойдет.

В этот момент самый дальний от меня немец громко застонал и шевельнулся.

Как уцелел? Шел первым, потому и пострадал меньше всех?

Черт! Да он же в кирасе! На руках тоже какие-то железяки…

Крови нет — значит, его только оглушило! Доспех спас…

Ну, сука!

Я сделал шаг вперед, наступил зашевелившемуся штурмовику на спину и, аккуратно прицелившись, выстрелил из «парабеллума» в зазор между каской и горловиной доспеха…

Немец дернулся и обмяк…

«Requiescit in pace»,[98] как обычно пишут в компьютерных играх…

Черт! Приснится же…

Проснулся я в холодном поту. Поганый сон…

Но поганее всего то, что так оно и было на самом деле: засада, «парабеллум» и застреленный мною в затылок штурмовик.

Вновь заболела левая рука — отлежал. И пить хочется.

Неловко извернувшись, я с трудом сел, откинувшись на подушки.

За стеклянной дверью коридора замерцал оранжевый свет керосиновой лампы, и в палату вошла пани Ядвига.

— Вам плохо, пан прапорщик? Вы опять кричали и ругались…

— Нет-нет… Эта боль не телесная…

— Вам снится война?

— Да…

— Давайте я напою вас отваром из ромашки, пан прапорщик? Вам станет легче, и вы, быть может, хоть немного поспите…

— Спасибо, пани Ядвига. Весьма кстати…

3

Наша контратака оказалась успешной — все штурмовики были уничтожены… И хотя их было немного — около полуроты, но дрались они отчаянно.

В плен эти ребята сдаваться не собирались…

Да и не собирался никто брать их в плен… Эта участь не для бойцов ударно-штурмовых отрядов… Недаром их символом во всех армиях Первой мировой были череп и кости. Добровольцы все как один…

Тяжелораненых гренадеры добили штыками… Как говорится, «Поднявши меч…».

Такой вот суровый закон войны…

Осмотревшись в траншеях, мы заняли оборону. Из хороших новостей — пулемет не поврежден, из плохих — расчет погиб… Народу у меня негусто — человек около пятидесяти. Считай, взвод, а еще недавно была полурота…

Увидев среди подошедших гренадер Акимкина, я распорядился:

— Давай, братец, к «максимке» вставай! Ты же вроде ученый?

— Так точно, вашбродь!

— Отдашь своего «бертье»… да вот хоть Степанову! — заметил я еще одно знакомое лицо. — Справишься, Степанов?

— Отчего же не справиться-то? То исть так точно, вашбродь!

— Вот и ладно! Всем остальным — не расслабляться. Сейчас немец опять полезет!

— Встретим да попотчуем от души! Не сумлевайтесь! Ужо мы им! — отозвались со всех сторон гренадеры.

Я вновь вынырнул из беспокойной полудремы, навеянной тяжкими воспоминаниями…

Больно-то как…

Разволновался во сне, дыхание участилось, и простреленное легкое тут же напомнило о себе резкой тянущей болью.

У-у-у…

Сейчас я завою…. Сейчас я залаю… Сейчас я кого-нибудь съем…

Уф… Вроде отпустило…

Ужасно хлопотное ранение… Неудобное и по нынешним временам чрезвычайно опасное!

Но ведь и повезло мне… Повезло — хоть и не уберегся, но все же живой!

Пуля пробила правый нагрудный карман, где у меня лежал перевязочный пакет, прошла через легкое в верхней его части и вышла из спины, напоследок продырявив ранец…

Вот и получилось, что исподнее в ранце закупорило рану с одной стороны, а бинты, прижатые к ране Савкой вместе с карманом, закупорили входное отверстие. Пневмоторакса не случилось, то есть легкое не схлопнулось…

Дальше ничего не помню…

Остальное знаю из рассказов Генриха: когда меня приволокли на фольварк, где расположился полковой лазарет, дело было почти что плохо…

Оперировал меня наш дорогой и любимый Валерий Михайлович Нижегородский, собственной персоной.

Очень качественно и умело оперировал! Опыт, знаете ли…

Кстати, мой лепший друг Генрих Литус тоже здесь! В Варшавском военном Александровском госпитале долечивают тех, кто не может быть возвращен в строй ранее чем через шесть недель. Прочих лечат либо в полковых, либо в дивизионных лазаретах.

Мне, например, еще как минимум пару месяцев лечиться, при отсутствии осложнений.

А вот Генриху…

Литус, похоже, попал «под списание»: шрапнельная пуля угодила ему в бедро, раздробив кость, буквально через час после того, как ранили меня. Рана заживает плохо, и хотя его операция также прошла успешно, но нога стала заметно короче…

Эвакуировали нас вместе на одном поезде, только вот положили в разных палатах. Я вроде как тяжелораненый, а Генрих вдобавок еще и не ходячий…

4

Ох вы, думы горькие… Ох вы, думы тяжкие…

Перед глазами вновь стоит тот самый, «последний» бой…

В первой траншее мы задержались ненадолго — отбили две атаки, а потом… Потом осколками разорвавшегося поблизости снаряда повредило пулемет. Без станкача удержать позиции было невозможно. Подошедших близко немцев забросали гранатами и отошли, на ходу заваливая ходы сообщения рогатками с колючей проволокой…

Следующая моя позиция была у капонира траншейной пушки Гочкиса. Присев на дно окопа, я хотел было набить автоматные магазины патронами, да не вышло — руки дрожали…

Здесь меня нашел вестовой от командира роты.

— Принимайте командование, вашбродь, — сипло кричал солдат, перекрывая грохот разрывов. — Господин поручик в беспамятство впал. Оглушило его и контузило… Но, кажись, оклемается. За него там фельдфебель Лиходеев остался.

Веселый разговор!

Казимирского приложило, и я теперь командую ротой. Точнее, тем, что от нее осталось…

По сути, у нас два опорных пункта обороны — это пулеметные гнезда второй траншеи. Два «максима». На нашем фланге еще и 47-миллиметровка, до кучи. Вот и воюй как хочешь.

А немцы лезут и лезут. И останавливаться не собираются!

Опять лежу без сна…

Уже светает — летние ночи коротки…

За окнами легкий ветерок шумит в кронах деревьев, а мне почему-то вспомнилось прекрасное стихотворение Николая Гумилева:

Углубясь в неведомые горы,

Заблудился старый конквистадор,

В дымном небе плавали кондоры,

Нависали снежные громады…[99]

Навеяло, однако, печальным событием: два дня назад умер один из моих товарищей по несчастью, а точнее — сосед по палате штаб-ротмистр Путятин…

Я знал этого молодого жизнелюбивого парня всего около недели, но его характер, мужество и неугасимый оптимизм останутся для меня примером на всю жизнь…

Двадцатипятилетний Сергей был старшим сыном князя Михаила Сергеевича Путятина — начальника Царскосельского дворцового управления.

С многочисленными осколочными ранениями он был доставлен в Варшаву за неделю до меня.

Несмотря на раны Сергей вел себя как тот самый конквистадор — был дерзок и спокоен, не знал ни ужаса, ни злости. Вспоминал балы и женщин, пел романсы…

Поначалу мне показалось, что это у него истерическая реакция на стресс, связанный с ранением. Но пару дней спустя понял, что этот ироничный брюнет действительно таков, как он есть, на самом деле…

Сергей с превосходством местного старожила дал шутливые характеристики госпитальному медперсоналу. Доктора, мол, — счастливые теоретики, наконец дорвавшиеся до практики. Их и в поварята взять зазорно, потому что он, князь Путятин, с ножом и вилкой и то лучше управляется, чем доктора со своими ланцетами.

Сестры милосердия тоже удостоились нелестных эпитетов в свой адрес. Молоденькая Елена Адамовна — средоточие мистических противоречий (барышня действительно напоминала героиню Марины Дюжевой из фильма «Покровские ворота»: «Я вся такая внезапная. Такая противоречивая вся…»). Баронессообразная пани Ядвига — несгибаемая сострадательница (она сострадала исключительно при помощи мимики и слов, избегая при этом каких-либо действенных методов помощи раненым. В лучшем случае поправит подушку, принесет отвар из ромашки или попросту позовет доктора). И наконец Зоя Кондратьевна — невеста героя (кокетливая, влюбляющаяся и боящаяся, что в нее все влюбятся: ей-то нужен непременно ГЕРОЙ).

До последнего неунывающий Путятин общался с нами, поддерживая в трудную минуту. Несмотря на то что сам он — умирал. Я уверен — Сергей это понимал и чувствовал, но оставался верным себе.

Когда Смерть пришла за ним, вряд ли он предложил ей «поиграть в изломанные кости» на манер старого конквистадора. Скорее всего — пригласил выпить и расписать пульку…

Гумилев, кстати, тоже, наверное, воюет. В нашей истории он один из немногих поэтов, кто отправился на фронт добровольцем, вместо того чтобы сидя в тылу слагать патриотические стихи. Был отчаянным кавалеристом, имел награды: Георгиевские кресты 3-й и 4-й степени.

Неожиданно промелькнула крамольная мысль: «А вдруг — погиб…»

Нет! Ерунда все это! Будем надеяться, что он переживет эту войну, и я вместе с ним.

Там, глядишь, встретимся! Как говорится, «пути Господни — неисповедимы»…

5

Я вновь окунулся в воспоминания о том бое… О моих товарищах и сослуживцах, павших в тот страшный день… Слишком дорого мы заплатили за то, чтобы удержать эту позицию меж двух озер.

Слишком много людей погибло… Знакомых мне лично русских людей!

На меня накатила невыносимая печаль, в горле запершило, к глазам подкатили слезы… Я сжился с этими солдатами. Делил с ними все тяготы войны и походов. Ругал, хвалил, учил…

Ротная книга стала для меня не просто отчетным документом, а практически — семейным альбомом…

Но, черт возьми, они не канули в небытие, а навсегда остались в моей памяти такими, как я их запомнил: такими разными, но простыми и настоящими.

Я словно иду вдоль строя на утренней поверке, вглядываясь в лица, стараясь запечатлеть их как можно лучше…

А они…

Они смотрят на меня: кто-то — серьезно, кто-то — с усмешкой, кто-то — с грустью…

— Ничего, вашбродь, ты там держись! Не раскисай! Зря мы, что ли, тут головы свои сложили? Ты уж выздоравливай поскорей да верни немцам должок…

— Ничего, братцы… Они еще заплатят мне за все… По максимальному курсу!!!

Немцы накатывали волнами, и мы яростно отбивались на пределе сил! В какой-то момент противник прорвался во вторую траншею, но вновь был отброшен.

Нас оставалось все меньше и меньше.

Вот пуля нашла немолодого степенного калужанина Дятлова.

Упал, пронзенный штыком, наш подрывник-любитель Белов. Когда немцев отбили, он был еще жив, и Савка наклонился осмотреть его рану. Открыв глаза, раненый посмотрел на меня ясным взглядом и проговорил:

— Убили меня, вашбродь… Как есть — убили… Вы уж отпишите жене моей Евдокии, что так, мол, и так… — Глаза умирающего закрылись, и он уронил голову на грудь…

И опять бой…

Автомат перегрелся и заклинил — я выхватил из кобуры браунинг. Стрелял, командовал что-то, бросал гранаты, ругался…

Потом меня оглушило, и несколько минут я пребывал в окружении звенящей тишины. А кругом гибли люди…

Мой вестовой — добродушный увалень Палатов — лег на гранату, спасая нас от неминуемой гибели. Другому вестовому — шустрому и плутоватому Жигуну — осколком снаряда оторвало по локоть левую руку.

Я навалился на дрожащего от шока солдата и резво перетянул культю ремешком от бинокля, приговаривая: «Давай, держись!» — стараясь при этом не глядеть в его выпученные от ужаса и боли глаза. На обрубок руки смотреть было не так страшно…

Убило пулеметчика, и мне пришлось встать к «максиму». Размытые серые фигурки появлялись в прорези пулеметного щитка, так и норовя соскочить с мушки.

Я стрелял — фигурки пропадали, но потом вновь возникали…

И я вновь стрелял…

Огонь пулемета жег глаза, а в голове крутилось легендарное: «В очередь, сукины дети! В очередь!»[100]

От вибрации руки почти не чувствовали рифленых рукояток «максима», и казалось, что грохочущий, пышущий жаром станкач стал продолжением меня самого…

Савка, вставший ко мне вторым номером, что-то возбужденно кричал, указывая влево. Разворачиваю ствол и:

— Тра-та-та-та-та… Тра-та-та-та… — и только стреляные гильзы сыплются из-под щитка…

— Вашбродь! Вашбродь!

— Цыц! Ленту гляди!!!

Фух… Отступили… Перерыв на обед?

К нашей группе пробились Акимкин с Гусевым и еще с полдюжины гренадер — почти все раненые, но с оружием в руках и готовые сражаться до конца.

Я с некоторым облегчением уступил пулемет более опытным специалистам, сел на дно траншеи и перезарядил верный браунинг…

Потом нас все-таки выбили из второй траншеи, но тут подошла двенадцатая рота, и мы, контратаковав, полностью очистили окопы от немцев…

Тогда погиб мой «почти что друг» прапорщик Платон Остроумов — пуля-дура ударила его в грудь… Он остановился, покачнулся, приложил руку к ране, поднес окровавленную ладонь к лицу и неловко, боком повалился на дно траншеи.

Двенадцатая рота под командованием поручика Павлова заняла передовую траншею по фронту и изготовилась к обороне.

А остатки десятой роты собрались у нашего с Казимирским блиндажа.

Кругом разруха и смерть…

В полузасыпанной траншее вперемешку лежат трупы в русской и германской форме.

У входа, прислонившись плечом к стенке окопа, сидел самый молодой солдатик из нашего пополнения — курносый голубоглазый Лаврушка… Мертвый… На его бледном лице застыло удивленно-испуганное выражение…

В самом блиндаже среди убитых немцев, навалившись грудью на телефонный аппарат и сжимая в окровавленной руке наган с пустым барабаном, лежал унтер-связист Токмаков. Он до конца защищал свой узел связи от врагов…

Но были и живые: Акимкин с Воскресеньевым, Гусев, великан Степан Степанов с ручным пулеметом в руках, взводный унтер Рябинин с окровавленными бинтами на голове. Всего — двадцать пять человек.

В их числе, слава богу, был и Кузьма Акимыч Лиходеев — грязный, в изорванной гимнастерке с красными от крови рукавами, но с задорно торчащими «тараканьими» усами на закопченном лице…

Захотелось пить, но фляжка с разведенным вином была пуста. Я потряс ею над ухом, а потом недоуменно оглядел, ища повреждения.

Да нет — вроде цела. Дырок никаких нету…

Когда я успел все выпить?

В изнеможении я привалился к стенке траншеи.

Поскорей бы все кончилось…

Но потом была еще атака… И еще одна… И еще…

Двенадцатая рота отошла во вторую траншею — и опять вражеская атака. Ополоумевшие немцы прорвались и сюда — грянула рукопашная.

Я палил из двух пистолетов — браунинга и «парабеллума». Савка прикрывал меня с дробовиком, еле успевая перезаряжаться. А когда он не успел и чумазый немец попытался пропороть меня штыком — пришлось вспомнить, чему меня учил старший сержант Костырев в учебке морской пехоты. То есть — отбить оружие в сторону и рукоятью разряженного пистолета в лицо, затем — коленом в живот…

Затем наступило короткое затишье, после которого немцы навалились на нас с новой силой…

Как раз тогда мой хозяйственный ординарец предложил забрать наши ранцы из блиндажа, а то как бы чего не вышло…

Это меня в конечном итоге и спасло…

Когда мы в очередной раз отступили под напором превосходящих сил противника, я и получил свою пулю. Откуда она прилетела — Бог весть…

От несильного удара у меня перехватило дыхание. Боли не было… Я попытался сделать шаг, но земля вывернулась у меня из-под ног, и наступила темнота.

6

Заснул я на рассвете, когда солнце уже показалось из-за горизонта.

Хорошо заснул: легко, спокойно и без сновидений…

Проспал, однако, недолго — сестры милосердия разбудили: скоро утренний обход.

Никакой, понимаешь, врачебной этики! Сплошная конкретика…

Меня вообще весьма забавляло то положение, которое занимают в госпитальной структуре сестры милосердия. Дамы ухаживают за ранеными, помогая им сугубо в примитивно-бытовом плане: налить отвар, сделать компресс, поправить подушку или укрыть дополнительным одеялом. В остальном — эти замечательные представительницы прекрасного пола содействуют в написании писем, чтении книг, газет и тому подобной ерунде.

Всю грязную работу по уходу за ранеными выполняют санитары — в большинстве своем уже немолодые мужики-добровольцы. Фельдшеры делают перевязки и уколы, а врачи оперируют и осуществляют общее руководство лечением.

Кстати, о перевязках!

Эти садисты, эти варвары в белых халатах знать не знали, что для того, чтобы приставший к телу бинт легче отходил, его надо намочить раствором перекиси водорода или, на худой конец, марганцовки. А эти упыри попросту рвали по-живому.

Боль адская…

На третий раз я обложил фельдшеров матом в три этажа с балконом и мезонином, упомянув всех их родственников до седьмого колена и их вольных и невольных сожителей из числа представителей животного мира. А потом огласил суть рацпредложения с пероксидом водорода и попросил впредь делать именно так — иначе я буду очень огорчен и прострелю коленки тому лечиле, который будет действовать по старинке.

Консенсус был достигнут.

Ну вот, все суетятся, изображая бурную деятельность. Топочут по коридору, забегают в палаты, проверяя, все ли на вид в порядке, перед появлением профессора. Причем главное — это именно внешний вид, а остальное — издержки…

Наконец все затихает в ожидании.

Ага! Значит, начальство идет!

И точно — из коридора слышится голос профессора Болеслава Яновича Зелинского.

У меня даже как-то каламбур в стихах родился: «И вот нас посетило медицинское светило…»

Наша очередь подойдет минимум через полчаса, потому как палата у нас четвертая, а Зелинский — дядечка на редкость дотошный, вплоть до занудности…

— Доброе утро, господа! — В дверях появился наш профессор в сопровождении свиты из врачей и сестер милосердия.

— Утро — добрым не бывает! — буркнул я.

Не выспался потому что. И вообще! Не люблю, когда они вот так вот толпой вламываются, — чувствуешь себя обитателем зоопарка. Однако поздороваться все-таки надо… Noblesse oblige:[101]

— Здравствуйте, уважаемый Болеслав Янович!

— Ну-с, как вы себя чувствуете, господин прапорщик?

— Отвратительно! Но полон оптимизма!

— Ха-ха… Это очень трогательно, но хотелось бы услышать подробности. Особенно по первому пункту!

Мы с профессором в некотором роде пикируемся. С соблюдением всех приличий, естественно! Не знаю почему, но у меня на врачей всегда такая реакция — юмористическо-истерическая. Хорошо еще, когда у оппонента есть чувство юмора!

— Слабость, пульс учащенный, одышка, боли вот здесь и здесь… — перечислил я. — То же самое, что и вчера.

— Василий Михайлович! — обратился профессор непосредственно к моему лечащему врачу — доктору Исачкову. — Каково, на ваш взгляд, состояние раны?

— Удовлетворительно, Болеслав Янович, — отозвался тот. — Заживление идет хорошо, без осложнений.

— И слава богу! — Зелинский извлек из кармана своего белоснежного халата слуховую трубку, дабы помучить меня традиционным «дышите — не дышите». — Поднимите-ка рубашку, господин прапорщик!

После того как осмотр моей скромной персоны наконец удовлетворил любопытство «светила», профессор взялся за моего соседа — поручика Лазарева.

С ним было сложнее — практически все повреждения внутренние и довольно болезненные. Однако спустя четверть часа величественная процессия медработников торжественно удалилась, оставив нас в покое.

Ну наконец-то!

Утомили — сил нет!

Тем временем наступило время завтрака. Тоже, если честно, непростая процедура в нашем положении. Я неделю привыкал держать ложку левой рукой, потому что правую мне поднимать крайне не рекомендуется — рана может открыться.

Лазарева так вообще медсестры кормят с ложки…

Собственно, за завтраком мы и узнали, что к полудню прибудут раненые и у нас появятся новые соседи.

Может быть, станет немного получше в плане общения, а то я со скуки совсем с ума сойду!

7

Итак, у нас в палате пополнение, и теперь нас четверо.

Новыми жильцами нашего скорбного покоя стали два весьма примечательных со всех сторон человека.

Во-первых, прапорщик братского Сибирского 9-го гренадерского полка нашей 3-й дивизии Иван Иванович Евграшин — младший офицер пулеметной роты. Полный георгиевский кавалер. Нелюдимый чубатый парняга крепкого телосложения, с сурово нахмуренными бровями на круглом лице. Эпикриз — проникающее штыковое ранение грудной клетки.

Пока новоприбывших таскали на перевязку, доктор нам поведал, что того несчастного недоумка, который рискнул проткнуть Иван Иваныча штыком, этот спокойный на вид хлопец взял за горло и забил насмерть пятифунтовой гранатой Новицкого.

Наш человек!

Ибо не хрен!

Вторым по очереди, но не по значению, был штабс-капитан Анатолий Акинфиевич Логинов — самый что ни на есть настоящий танкист! То есть, конечно, бронеходчик из 52-й особой бронебригады (так здесь обозвали танковые части).

Немолодой общительный мужчина среднего роста с лукавым оценивающим взглядом.

Эпикриз — множественные осколочные ранения. Плюс ко всему — выбитые передние зубы. Все это как результат пробития брони шрапнелью, поставленной «на удар».

Больше всего Логинов страдал не от ранений, а от переживаний по поводу факта гибели большей части экипажа и, собственно, самого танка, носившего гордое название «Бегемот». Кто-то погиб сразу, кто-то потом, когда машина загорелась.

Самому Анатолию Акинфиевичу, на мой взгляд, крупно повезло, что его в полубессознательном состоянии выволокли из подбитого «бронехода» до того, как машину охватило пламя.

После перевязки, проведенной в соответствии с моими скромными пожеланиями в традициях, отличных от эпохи раннего палеолита, я упросил санитара проводить меня в палату к Генриху.

Я уже мог с грехом пополам передвигаться самостоятельно, держась за стену. Но в данном случае нужно было идти в другое крыло здания, а такой подвиг был мне пока не по силам.

Литус лежал на койке у стены, откинувшись на подушку и прикрыв глаза.

Санитар усадил меня на стул, стоявший в изголовье, и, шмыгнув носом, поинтересовался:

— Ну дык я пойду?

— Ступай… — отозвался я, внимательно оглядывая Генриха. Последний раз мы с ним виделись в санитарном поезде, а по прибытии в госпиталь общались исключительно посредством записок, передаваемых через сестер милосердия.

На фоне белой наволочки его лицо казалось изжелта-зеленым. Под глубоко запавшими глазами — темные круги. Даже светлые волосы моего друга приобрели какой-то пепельный оттенок…

— Геня… Генрих! — осторожно позвал я.

Потемневшие веки дрогнули и приоткрылись… Несколько секунд Литус смотрел на меня не узнавая, но потом взгляд обрел осмысленное выражение:

— Саша…

— Геня… Как ты?

— Увы… Приличия обязывают меня сказать сейчас что-нибудь возвышенно-бодрственное, но — не могу. — Он облизнул сухие растрескавшиеся губы. — Лихорадка не проходит. Значит, есть воспаление. Нога — словно бревно! Каждый день эти компрессы на рану… Гной, сукровица… Боль… Господи, Саша, я подумать не мог, что человеку вообще может быть так больно…

— Терпи, казак, атаман будешь![102]

— Терплю… Знаешь, когда вытаскивали обломки кости — было гораздо хуже. Я все время был в сознании, а морфий не помогал. — Генрих вздохнул. — А теперь — это глупое воспаление.

Мне нечего было ему сказать. Не было нужных слов… Не находилось… Поэтому я просто сжал его правую руку своей «рабочей» левой…

Тень благодарной улыбки промелькнула на его изможденном лице.

— Видишь, Саша, как оно получается — когда тебя притащили на перевязочный пункт, все думали, что все… Что ты при смерти… Что помочь уже невозможно… А ты — вот он, живой… И даже сидишь почти ровно, хоть и похож на бледную тень себя самого. А я, когда меня ранило, — наоборот, думал, мол, ерунда это все! За пару недель оклемаюсь! И операция прошла успешно, и даже кость, говорят, срастается нормально. И вот тебе… Как все бессмысленно, нескладно…

— Ничего, Геня. Ничего… Прорвемся! — Я так разволновался, что употребил в речи явный анахронизм.

— В каком смысле? — Литус был в недоумении.

— В смысле: «Прорвемся сквозь жизненные неприятности»!

8

Разговор с Генрихом разбередил мне душу…

Вновь припомнились офицеры нашего батальона…

Я до сих пор до конца не осознал всей глубины трагедии того дня: потери были фатальными…

Когда я, будучи в бессознательном состоянии, покидал поле боя, немцы пошли на последний штурм. На участке нашего батальона обороняться было уже практически некому… Да и нечем…

Капитан Берг, взяв с разрешения командира полка всех доступных на тот момент строевых солдат, занял оборону в последней, третьей траншее. В бой пошли все: разведчики, саперы, комендантские и даже жандармская команда. Да и мой трофейный немецкий пулемет им очень пригодился.

Схватка была страшной, но отступать было некуда, отходить на вторую линию обороны — бессмысленно. Главное — выиграть время до подхода подкреплений.

И они выстояли!

Но какой ценой…

Наш командир батальона Иван Карлович Берг был смертельно ранен. Тяжелое ранение получил поручик Щеголев — осколок повредил позвоночник, и через шесть дней командир одиннадцатой роты скончался в полковом лазарете. Павлов, так храбро сражавшийся в этом бою, был убит.

Положение спасли подошедшие части Имеретинского 157-го полка 40-й пехотной дивизии. Молодцы-имеретинцы с ходу ударили в штыки, сперва отбросив противника, а затем полностью очистив окопы от немцев.

После всего от нашего третьего батальона осталась одна только сводная рота, к тому же почти без офицеров…

Батальонным стал не получивший ни единой царапины штабс-капитан Ильин. Адъютантом при нем — подпоручик Цветаев. А командиром единственной роты стал с трудом оправившийся от контузии мой незабвенный пан Казимирский!

Савка…

Мой верный Савка тоже был ранен. Вечером этого же дня осколок снаряда выбил ему левый глаз. Рана болезненная, но не опасная…

Когда меня грузили в санитарную двуколку, чтобы везти на станцию в Розенберг, он вышел меня провожать.

Бледный, худой, с перевязанной головой, он сам был похож на привидение.

Савка уложил в повозку мои вещи, прикрикнул на санитаров, которые, на его взгляд, не слишком аккуратно со мной обходились, и, взобравшись на подножку, сказал:

— Вы выздоравливайте, вашбродь! А я за вас помолюсь!

— Постараюсь…

— Я-то, видать, свое уж отвоевал: куда мне — кривому… Чую, не свидимся мы с вами боле… Так что — прощевайте! И не поминайте лихом!

9

Чувствую себя белой вороной!

Все пишут письма всем! Причем многие чуть ли не ежедневно. Кто-то собственноручно, кто-то надиктовывает сестрам милосердия. Но страсть к эпистолярному жанру неистребима.

А я вот — не знаю, что мне писать.

То есть вроде бы, конечно, надо, а что именно — непонятно!

На мой взгляд, письмо следующего содержания вызовет стресс у любого адресата: «Дорогая мама, меня тяжело ранили! Прострелили навылет для улучшения вентиляции легких! Я чуть не помер, но уже оклемался! Теперь пролеживаю кровать в госпитале в Варшаве. Твой сын Александр».

Согласитесь, текст несколько спорный, а ничего другого в голову не идет.

В предыдущий раз я вымучивал письмо несколько дней, а потом просто кратко ответил на подсказки и вопросы из маминого письма, приукрасив его общими фразами.

И что теперь? «To be, or not to be?»[103] Писать или не писать? Вот в чем вопрос! А я не Шекспир ни разу…

Не чувствуя склонности к писанию писем, я весь отдаюсь чтению — практически на всем протяжении светового дня.

Начал с газет и теперь постепенно перехожу на книги, которые беру у доктора или заказываю «сестричкам» и «ходячим» раненым приобрести в городе.

Одна беда: город этот — Варшава…

Дикие места: все сплошь по-польски или по-немецки. Со вторым у меня проблем нет, но газеты сплошь на первом. Лишь изредка удается раздобыть русские источники информации.

Меня очень интересует история проявления различий между моим родным миром и тем, в котором я ныне обитаю.

Порыться в памяти не получается. Все-таки мозг — это не поисковая система в Интернете, чтобы давать готовый ответ на сформулированный вопрос. К тому же память очень ассоциирована с личностью моего носителя.

До моего появления Сашу фон Аша не шибко интересовала новейшая история, политика и государственное устройство. Он просто среди всего этого жил и не стремился к глубинному анализу.

Какие-то смутные воспоминания всплывали, но все крайне бессвязно и бессистемно.

Теперь же при чтении газет включился «контекстный поиск», и «открытия» поперли одно за другим.

Итак, двухпалатный парламент существовал в Российской империи с 1888 года, когда Александр II скрепя сердце разразился «Парламентским манифестом от 7 ноября».

Если уж «плясать от печки», то «согласительная» конституция Лорис-Меликова действовала с 13 марта 1881 года, а потом еще четыре года валандались с временными подготовительными комиссиями.

«На обязанности комиссий лежало бы составление законопроектов в тех пределах, кои будут им указаны высочайшею волею. Засим составленные подготовительными комиссиями законопроекты подлежали бы, по указанию верховной власти, предварительному внесению в общую комиссию, имеющую образоваться под председательством особо назначенного высочайшею волею лица из председателей и членов подготовительных комиссий, с призывом выборных от губерний, в коих введено положение о земских учреждениях, а также от некоторых значительнейших городов, по два от каждой губернии и города; причем в видах привлечения действительно полезных и сведущих лиц губернским земским собраниям и городским думам должно быть предоставлено право избирать таковых не только из среды гласных, но и из других лиц, принадлежащих к населению губернии или города».[104]

Подготавливались, подготавливались — и наконец подготовились: еще через четыре года. Со скрипом, спорами и матюками вползла матушка-Расея в парламентаризм.

Парламент состоял из верхней палаты — Государственного совета, формируемого смешанным путем по территориальному признаку: один депутат от каждой губернии избирался, а другой назначался. Госсовет, созданный при Александре II, просуществовал неизменным вплоть до его кончины в 1890 году, а в период царствования Александра III — c 1890 по 1894-й — был переименован в Сенат.

Нижняя же палата — родимая Государственная Дума, избираемая полностью представительным путем. Первая Дума, выбранная по путаному и сложному избирательному закону, просуществовала всего полгода и была распущена.

Хороший старт, однако. В нашем мире Николай II свою Думу в 1906 году через семьдесят два дня разогнал.

Вторая Дума тоже превзошла свою тезку из нашей истории — целый год против ста двух дней.

Третья Дума была избрана в соответствии с новым избирательным законодательством и, хотя не была источником непрерывных и неразрешимых конфликтов, заметных успехов в законодательной деятельности не достигла. Распущена была 20 февраля 1890 года в связи со смертью императора Александра II.

Четвертая Дума от своей предшественницы отличалась в основном большим представительством консерваторов и, аналогично Третьей, была распущена после кончины Александра III в 1894 году.

Восшедший на престол Александр IV одним из первых своих указов повелел перейти к трехпартийной системе формирования Государственной Думы, дабы избегнуть «фракционной грызни» и не допустить к законотворчеству «неблагонадежных и нечестных людей».

Были проведены выборы, в результате которых сформировались три парламентские партии: консерваторы (монархисты), демократы (либералы и промышленники) и социалисты.

Последнее было закреплено законодательно за подписью всех депутатов обеих палат парламента и государя императора.

10

Как-то само собой пришло воспоминание, что даты исчисляются по «новому стилю» с 1 января 1900 года, когда вся страна официально перешла с юлианского на григорианский календарь. К «старому стилю» традиционно относился церковный календарь. Почти как в наше время: Новый год — 1 января, а Рождество — в ночь с 6-го на 7-е.

Дальнейшие изыскания в средствах массовой информации привели к новым открытиям в области государственного устройства Российской империи.

Например, по конституции президентство принадлежало государю императору. Право участия в законодательных вопросах царь имел лишь в качестве поручителя, без права «вето», и ему же принадлежало право обнародования законов. Помазаннику Божию предоставлялось, впрочем, довольно широкое право издавать собственные указы. Кроме того, в случаях, грозящих общественной безопасности как в военное, так и в мирное время, объявить любую часть империи на особом или же военном положении.

Император имел право назначения и увольнения всех главных должностных лиц, начиная с канцлера, и правом роспуска Государственной Думы. Государственный канцлер являлся высшим должностным лицом исполнительной власти и вместе с тем единственным ответственным перед Государственным советом и Думой за все действия этой власти.

Канцлер избирался парламентом из кандидатур, предложенных императором.

Кстати, губернаторы назначались государем напрямую, а губернские советы на местах избирались по партийной схеме.

Независимые кандидаты имели право быть избранными только на уровне местного самоуправления. Для дальнейшего продвижения во власть требовалось вступить одну из трех партий.

Читаешь — аж дух захватывает.

Впечатлений масса.

Особенно впечатлял перечень министерств. Тут тебе и Министерство связи, и Министерство труда, и Министерство здравоохранения, и полное отсутствие Министерства императорского двора. Зато было Министерство государственной безопасности.

Здорово! Правда?

Прямо ностальгия разыгралась по «кровавой гэбне» и Меркулову[105] с Абакумовым…[106]

Но само название наводит на интересные мысли, не правда ли?

От «интересных мыслей» меня отвлекла перебранка между подпоручиком Лазаревым и прапорщиком Евграшиным.

К слову, как раз по вопросам государственного устройства.

Сошлись, как говорится, непримиримые политические противники — почти как в телепередаче «К барьеру».

Лазарев — гвардейский конноартиллерист, сын предводителя Тверского дворянского собрания — был истовым монархистом реакционной направленности и считал, что «быдлу дали слишком много свободы». По его мнению, думские консерваторы вели недостаточно жесткую политику в отношении низов.

Евграшин — кузнец из Иркутска, выслужившийся в прапорщики из рядовых. Матерый социал-демократ, убежденный в том, что социалисты в Думе идут на поводу у представителей правящих классов, продав великую идею за материальные блага.

В общем, они нашли друг друга.

Кстати, несмотря на довольно бессистемное самообразование, «пролетарий» Евграшин регулярно побеждал «барчука» Лазарева в ставших ежедневными политических баталиях. После чего более образованный, но менее эрудированный Виктор Андреевич переходил «на личности».

Теперь, проиграв в споре по крестьянскому вопросу, подпоручик обозвал Ивана Ивановича «замухрыжным чалдоном»[107] и торжественно объявил о своем намерении отойти ко сну.

Честно говоря, пока он не пошел на поправку, я был к нему более расположен — бедняга мучился молча. А теперь оказалось, что он редкостное хамло.

11

Жажду общения…

Однако разговаривать с Лазаревым, во-первых, не хочется, а во-вторых — он старательно изображает из себя спящего.

Евграшин к общению также явно не расположен — я же все-таки тоже «барчук», как и его обидчик. К тому же еще и целый барон — то есть «барчук законченный»…

Попытаю-ка я счастья с Логиновым.

Анатолий Акинфиевич — личность весьма и весьма интересная. Будучи инженером Ярославского моторного завода, он непосредственно участвовал в создании и испытаниях первых образцов русских танков, или, как их тут называют, бронеходов.

Работы велись аж с 1913 года, когда при заводе открыли «опытовое бюро» под руководством Александра Александровича Пороховщикова.[108]

Интересно — слов нет!

У нас и Ярославский завод открылся только в 1916-м, и Пороховщиков свой первый гусеничный танк под названием «вездеход» выдумал в августе 1914-го — будучи мастером Русско-Балтийского завода…

Кстати, здесь и сам Ярославский завод открыли еще в 1909 году, к тому же совершенно независимо от союзников.

Дело в том, что в нашей истории и ярославский ЯМЗ, и мытищинский КЗВС, где нынче управляет мой отец барон Александр Николаевич фон Аш, были построены при непосредственном участии англичан. А именно — фирмы «Кроссли»[109] или, как тогда говорили, «Кросслей». Компания братьев Кроссли стала первой выпускать именно специальные военные автомобили с 1908 года.

Что-то я размечтался на исторические темы….

— Анатолий Акинфиевич, вы не будете так любезны и не просветите меня в устройстве вашего знаменитого бронехода?

— С удовольствием, Александр Александрович, — живо откликнулся Логинов. О своей боевой машине он мог говорить часами, понятно и подробно объясняя неофитам тонкости современного танкостроения. Видимо, сказывалась недолгая преподавательская деятельность в реальном училище.

— Итак, русская конструкторская мысль изначально пошла в ином, отличном от англичан направлении. Британцы, создавая свою «лоханку», исходили из того, что машина прежде всего нужна для преодоления проволочных заграждений — отсюда большая высота и ромбическая форма корпуса. Этим же обусловлено расположение вооружения в боковых спонсонах: во-первых, высота корпуса позволяет, во-вторых — предполагалось, что, достигнув траншеи, машина сможет вести продольный огонь. Вы, наверное, видели изображения английских «лоханок» в журнале «Нива»?

— Да, конечно. Производит солидное впечатление, — поддакнул я, дабы поддержать разговор. На самом деле этого самого журнала в глаза не видел. У меня книга была «Энциклопедия танков», да и фото в Интернете и книгах рассматривать приходилось.

— Безусловно! Однако, на мой взгляд, производимое впечатление не заменит качеств, необходимых для боя. — Логинов торжественно воздел палец. — А в этом наш бронеход значительно превосходит иностранные образцы!

Круговой обстрел из башенного оружия: пушки — 47-миллиметровки Гочкиса и пулемета «льюис» авиационной модели. Более прогрессивная конструкция гусениц и каткового движителя по системе «Кегресс»,[110] эффективное лобовое бронирование под острыми углами — по методу Мгеброва.[111]

— Здорово! — согласился я, про себя пытаясь представить оное чудовище.

Получалось неплохо, а по меркам нашего мира — почти замечательно.

У английского танка «Марк-1» экипаж восемь человек, у французского «Сен-Шамон» — девять.

А тут — всего четверо: механик, наводчик, заряжающий и командир. Да и компоновка «классическая» для танков: мотор и трансмиссия — сзади, вооружение в башне.

Конечно, можно сказать, что у французов был «Рено» ФТ-17 аналогичной компоновки. Но ведь в семнадцатом году его только до ума довели, а первый бой у них случился аж 3 июля 1918 года под Виллер-Котре!

Россия впереди планеты всей!

Отрадно, но лишний раз убеждаюсь, что без помощи «извне» тут не обошлось, и я не единственный попаданец…

12

После перевязки я вышел в госпитальный парк — для совершения посильного моциона и насыщения легких кислородом.

Приятно в жаркий летний денек посидеть в тени раскидистой липы, поразмышлять о бренности жизни, а то и просто подремать.

Расположившись на скамейке, я попытался изобразить серию глубоких вдохов: по рекомендации врача.

Получилось не очень… Все закончилось приступом болезненного кашля.

— Добрый день, господин прапорщик, — окликнул меня смутно знакомый голос…

На парковой дорожке, заложив руки за спину, стоял подполковник Левицкий — начальник штаба нашего полка.

— Добрый день, господин подполковник!

— Это очень удачно, что я вас разыскал! Сестры милосердия сказали, будто вы гуляете в парке, и у меня возникли опасения, что найти вас будет затруднительно. — Александр Михайлович подошел ко мне вплотную и осмотрел с неким строгим вниманием. — Что ж, отрадно видеть вас в весьма удовлетворительном состоянии. Тем лучше…

— …???

— Я хочу с вами серьезно поговорить, молодой человек! Мне ваше поведение видится неподобающим! Как такое вообще возможно! — Подполковник начал вышагивать передо мной из стороны в сторону.

У меня чуть сердце не остановилось…

Неужели он о чем-то догадался? Что я — на самом деле совсем не я…

— Поэтому хочу поговорить с вами не как командир, а как человек, годящийся вам в отцы… Да я и есть отец двоих взрослых сыновей! То, что вы не посылаете о себе никаких известий родителям, — совершенно возмутительно! Невозможно понять, почему о случившемся с вами несчастии ваши близкие узнают от полкового начальства!

— Но…

— Помолчите! — Левицкий остановился и присел рядом со мной на скамью. — Мы с вашим батюшкой вместе учились в кадетском корпусе, а посему я посильно сообщал ему о ваших успехах. И что я узнаю? Прошло уже больше месяца с момента вашего ранения, а вы даже не потрудились сообщить об этом! Как это понять, Александр?

— Господин подполковник… Александр Михайлович, — с некоторым облегчением отозвался я. — Прошу простить меня, но это происходит от моей глубокой растерянности…

— Потрудитесь объяснить!

— Дело в том, что я совершенно не представляю, что именно написать… Положение дел таково, что моя бабушка вдовствующая баронесса фон Аш находится при смерти, и забота о ней отнимает у матушки множество душевных сил. Я боялся сообщить о своем ранении, дабы не беспокоить ее сердце. Известить семью было выше моих сил… И сие обстоятельство непрестанно меня гложет! Я не прошу меня извинить — я прошу меня понять!

— Что ж… — Левицкий глубоко вздохнул. — Такое оправдание кажется мне вероятным в силу вашего юношеского максимализма… Возможно, мне и следовало раскрыть всю глубину ваших заблуждений, но — не буду! Неуместно это…

— Благодарю вас, господин подполковник.

— Не за что! Имейте в виду: о вашем ранении извещен только отец. Мать до сих пор находится в неведении! Именно благодаря заботе вашего отца об ее здоровье! А вот о здоровье отца вам бы следовало позаботиться самому и своевременно сообщить ему о том, что угроза жизни его среднего сына миновала!

Я склонил голову, понимая и принимая его правоту.

— Что ж! Не будем о печальном! — Подполковник поднялся. — Идемте, господин прапорщик. Настала пора для приятных сюрпризов!

Левицкий показал себя великим темнилой, ибо для полноценности сюрприза мне пришлось самостоятельно добираться до палаты Литуса, сделав вид, что я зашел его навестить безо всякой корысти.

«Официальное» явление подполковника пред наши очи произошло в преувеличенно бодром стиле.

Александр Михайлович порадовался «выздоравливающим молодцам, не посрамившим славного Московского гренадерского полка», осыпал нас комплиментами и поощрительными шутками.

А потом оказалось, что сюрприз преподнесен не только Генриху, но и мне: в палату из коридора вошел вестовой из штаба полка с большим парусиновым свертком и кожаным футляром от гитары.

— Итак, господа. — Левицкий окинул нас торжествующим взглядом. — Я рад вручить вам от лица командования давно заслуженные вами награды. Вам, подпоручик Литус, орден Святого Станислава третьей степени. Вам, прапорщик фон Аш, орден Святой Анны четвертой степени! Приходится сожалеть о том, что орденские знаки отличия вручаются вам без соответствующего случаю торжества. Но сие происходит по не зависящим от меня обстоятельствам, волею судьбы, так как награды пришли в полк днем позже вашего отбытия в Варшаву. Кроме того, офицерское собрание нашего полка посчитало достойным вручить вам памятные подарки!

Глядя на него, я про себя восхитился педагогическому таланту нашего начштаба.

Макаренко, блин!!!

Сначала поругал и поучил, а потом похвалил и наградил…

Подарки, кстати, были выше всяких похвал: Генриху вручили роскошные золотые часы «Павел Буре» с дарственной надписью и значком Московского 8-го гренадерского полка на крышке. А мне достались Анненская шашка с красным темляком и орденским значком и великолепная гитара работы знаменитого русского мастера Роберта Ивановича Архузена — с дарственной же табличкой и полковой эмблемой.

До самого вечера, перебирая струны роскошного инструмента, я пребывал в отстраненно-возвышенном состоянии…

У меня две новости: одна хорошая, а другая — настораживающая…

Во-первых, моя коллекция пополнилась еще одним экземпляром огнестрельного оружия — австрийским пистолетом «штайр-ханн» модели 1912 года. Причем вся соль была именно в уникальности новоприобретенного ствола: он был сделан под патрон 9х19 «Люгер», а не под стандартный 9х23 «Штайр».

Помнится, я статейку читал, что Бавария собиралась заказать такие пистолеты в 1916 году, но что-то у них там не срослось…

В этом мире, видимо, стороны достигли консенсуса — об этом свидетельствовала надпись «Bayerische Zeughaus»[112] на боковине, сразу за заводской эмблемой.

Пистолет я приобрел у пехотного поручика — соседа Генриха по палате. Молодой человек, будучи весьма азартен, проиграл в карты несколько больше денег, чем имел, — а посему и продал мне свой «трофей» за пятнадцать рублей.

Что касается «настораживающей» новости, то она была такова: эвакуационная комиссия приняла решение о переводе нас с Генрихом для дальнейшего излечения в Москву.

Санитарный поезд ожидался через три дня.

Предстояло то, чего я больше всего боялся: встреча с семьей. С теми, кто знает меня с детства — от самого рождения до отправления на фронт.

Конечно, рано или поздно это должно было произойти, но случилось очень и очень некстати…

Что делать?

Дабы успокоить нервы, я сел за разборку штайровского пистолета…

Глава седьмая

1

«А из нашего окна площадь Красная видна! А из вашего окошка — только улица немножко…»[113]

Так, кажется, у дедушки Михалкова написано?

Из моего окошка видны переулки и сады Таганского холма, искрящиеся золотом в утреннем летнем солнце маковки аж двенадцати церквей (вот уж поистине «сорок сороков») и сине-зеленую опушку пригородного леса вдали.

Евангелический полевой госпиталь располагается между улицей Воронцово Поле и Грузинским переулком,[114] в который и выходит окно моей палаты.

В Москве начало августа.

Я сижу, облокотившись на подоконник и подпирая голову руками.

Яркий солнечный луч греет мое левое ухо, играет в гранях стакана с минералкой, стоящего на столе, размечая белую скатерть теневой клеткой от оконной рамы.

Страшно хочется за окно: посмотреть эту волшебную «старую» Москву! Пройтись по узким извилистым улочкам и переулкам, выискивая знакомые по прошлой «будущей» жизни места. Послушать незнакомую мне какофонию звуков, вдохнуть аромат эпохи…

Но нельзя — режим потому что…

Я посмотрел на мирно спящего на соседней койке Генриха…

Мой друг постепенно выздоравливал — ему уже несколько дней колют какой-то чудодейственный противовоспалительный препарат с эпическим названием «панацеум».

Типа лекарство от всех болезней.

Судя по тому, как шло заживление столь беспокойной для Литуса шрапнельной раны, — под этим именем скрывался «пенициллин». Которого в данное время теоретически быть не должно…

Если мне не изменяет память, его открыли году эдак в 1928-м, а применили — и вовсе в начале сороковых…

Хотя я не врач — мало ли что эскулапы там изобрели…

Наше прибытие в Москву было обыденным и долгожданным.

Все-таки ехали почти четверо суток: это вам не скоростной поезд конца XX века… Постоянные остановки на стрелках и перегонах, а ведь паровоз надо еще и бункеровать углем, заправлять водой. Так что скорость передвижения, прямо скажем, не впечатляла.

Перед отъездом из Варшавы я послал санитара на телеграф — сообщить отцу на завод о моем скором прибытии. Только даты не указал, потому что сам не знал, сколько времени придется провести в пути.

А вот обыденность испарилась сразу после начала разгрузки.

К железнодорожной платформе с противоположной стороны подошел самый что ни на есть настоящий трамвай с красным крестом вместо номера, в который санитары начали резво перетаскивать раненых.

Сказать, что я был в изумлении, — это ничего не сказать!

Санитарный трамвай![115] Охренеть!

От самого Александровского вокзала[116] мы проехали сначала по Тверской-Ямской, а потом по Садовому кольцу.

Я, прильнув к окну, с интересом рассматривал мелькающие за стеклом здания и магазины, пешеходов и усачей-городовых, пролетки и редкие автомобили.

Людей на улицах почти не было: девять часов вечера — по этим временам поздний вечер.

Наконец трамвай остановился напротив усадьбы Усачевых-Найденовых, недалеко от Яузы. Оставшиеся полсотни метров от трамвайных путей на Земляном валу до дверей госпиталя в Грузинском переулке кто-то добирался сам, а кого-то тащили санитары.

По моей настойчивой просьбе нас с Генрихом разместили в одной палате. Правда, на третьем этаже, что «костыльному» Литусу не очень удобно.

Ну ничего — считай, мы уже дома!!!

2

Всю дорогу из Варшавы я не находил себе места, тоскливо глядя на пробегающие за окнами вагона пейзажи средней полосы России.

Причина же оных терзаний была донельзя банальной — родственники. Встреча с ними — по сути, главный экзамен, успешная сдача которого и определит мое место в жизни.

Только они — те люди, что знают меня с детства, — смогут распознать во мне фальшь, заметить несоответствия в моем поведении, словах и поступках.

Задумчиво бренча на гитаре что-то такое из «Чижа»,[117] я размышлял над создавшейся ситуацией, выстраивал внутренний диалог по принципу «вопрос — ответ», подобно тому, как когда-то готовился выступать в суде.

Итак…

Несоответствие моего психологического портрета: изменение поведения, характера — и несоответствие образу юного балбеса из хорошей семьи начала XX века?

В принципе, это основной вопрос.

Однако тут мы имеем весомый контраргумент: мальчик (то есть я) воевал, был контужен, потом тяжело ранен — и вообще «хлебнул лиха» и «повидал войну».

Объективно — данная отмазка прокатит стопроцентно!!!

Если вдруг кто-то что-то заметит, то не придаст этому значения, потому как причина возможных изменений лежит на поверхности.

Дальше.

Изменение моего «модус операнди»?

Все-таки образ мышления и образ действия человека начала XXI века существенно отличается от того, что имеет место в данный период. Я по-другому интерпретирую полученную информацию и, соответственно, иначе реагирую, да еще и используя при этом жизненный и профессиональный опыт ушлого юриста в возрасте «чуть за тридцать».

Вывод — надо вести себя аккуратнее, предварительно анализируя слова и поступки, чтобы возможное несоответствие можно было отнести к штампу типа «мальчик повзрослел».

Следующим пунктом у меня идут «привычки, умения и интересы».

Курение.

Курить я в «новой» жизни зарекся, да и желания-то особого нет. Хотя и читал когда-то статейку, что, мол, «курение есть привычка не физиологическая, а психологическая», но как-то обошлось.

Саша до моего подселения не курил, ну а если бы и начал, то опять же «война все спишет».

Привычка чесать в затылке.

Тут самоконтроль необходим, ибо в силу дворянского воспитания для юного барона таковой жест неприемлем.

Почесывание кончика носа в процессе размышления — на людях недопустимо.

Это все полусознательные привычки, которых надо всячески избегать.

Слава богу, мелкая моторика и нормы поведения мне достались в полном объеме, и, например, за столом я не облажаюсь.

Надо постараться жестко привязать поведенческие императивы Саши к моему сознательно-бессознательному (еще не знаю «как», но идеи есть)…

Умения, приобретенные вместе с памятью реципиента, адаптации не требуют и могут быть использованы по мере надобности.

Что касается моего собственного багажа навыков, то они в данную эпоху в большинстве своем неприменимы. За некоторым исключением…

Мое умение разбираться в людях и находить с ними общий язык — очень полезно и незаметно.

Навык общения с женщинами надо адаптировать под местные реалии, ибо многие «безотказные» приемы годов двухтысячных тут вызовут совершенно противоположную реакцию. Хотя, конечно, главное правило «сделать вид, что ты внимательно ее слушаешь» и тут актуально.

Надо будет перед зеркалом поработать с выражением эмоций, а то лицо у меня теперь другое, и какая-либо реакция при изменившейся мимике может показаться странной или недостоверной. Дамы это чувствуют и сразу замечают.

Последний пункт — это интересы.

Тут тоже все путем… Тяга к оружию и всяческой технике полностью совпадает. И хотя уровень этой самой техники существенно разнится, теоретические знания у меня достаточные, дабы не вызывать подозрений.

Что может меня выдать? Неизвестные песни под гитару?

К счастью, на гитаре Саша выучился играть еще в гимназии, втайне от родителей (хотя отец, кажется, обо всем догадывался). Исполнять романсы под «цыганский» инструмент было тогда модно.

А песни…

Будем либо плагиатить, либо ссылаться на трагически погибшего автора сих произведений. Надо только продумать эту легенду.

Кроме того, крайне подозрительным может показаться мой интерес к данной эпохе с документально-исторической точки зрения. Мой реципиент, в силу своей молодости, многими крайне необходимыми мне вещами не интересовался.

Так что свое общение с печатными источниками желательно скрывать, а в разговорах осторожно подводить собеседника к обсуждению интересующей меня темы.

Ух, черт! Чуть не забыл один важный вопрос!

Личные привязанности и прочие «амуры-тужуры».

Конечно, жизнь Саши не обошлась без некой доли романтики, и он был тайно влюблен в гимназистку Оленьку Алексееву-Сорбэ.

К моему счастью — безответно…

Все мои рассуждения касались лишь «сознательной» стороны предстоящего общения с родителями.

А вот относительно эмоциональной стороны вопроса…

В настоящий момент мы с Сашей уже окончательно сформировались как единая личность. На чувственном уровне я, безусловно, буду счастлив увидеть отца и мать, пусть даже часть моего сознания каким-то образом воспринимает их иначе.

Но эта часть исчезающе мала и в дальнейшем исчезнет совсем.

Это единение произошло уже довольно давно, и реакция моя будет искренней и абсолютно естественной.

Уже сейчас я ощущаю теплоту и умиротворение, представляя, как отец обнимет меня, а потом, отстранив, посмотрит в глаза и спросит: «Ну, как ты, сын?»

И мама… Милая мама…

Как мне не хватает ее мягкой обволакивающей заботы, ощущения от прикосновения маленьких рук и тихого мелодичного голоса, зовущего меня домой…

Не хватает именно мне: барону Александру Александровичу фон Ашу!

Это — МОЯ СЕМЬЯ!

Отныне и навсегда!

3

Само воссоединение семьи произошло как-то буднично — тихо и трогательно.

Я как раз остался в палате один — Литуса санитары утащили на какие-то процедуры. Мне же пора было принимать положенные порошки и пилюли.

Употребив лекарства, я запил их водой и, поставив стакан на стол, собрался предаться так полюбившемуся мне в последнее время занятию — наблюдению за жизнью города Москвы образца 1917 года.

В коридоре послышался торопливый топот множества ног, а потом голос нашей сестры милосердия Мэри произнес:

— Вот его покои…

Дверь скрипнула, я обернулся…

Они стояли и смотрели на меня, выстроившись как на семейной фотографии: впереди матушка и брат, а отец на заднем плане. Эффект старинного фотоснимка портил насыщенный цвет и объем «изображения», сопряженный с небывалой его четкостью.

И взгляды… Взгляды у всех были разные: отец смотрел спокойно, хотя в глазах светились радостные огоньки, тринадцатилетний Федя разглядывал меня со счастливым испугом, а в глазах мамы плескались беспокойство и тревога.

Выглядел я, конечно, так себе: тощий, бледный, в сером больничном халате, пижаме и войлочных тапках.

«Мхатовская» пауза, отведенная на обмен взглядами, истекла, и мы бросились навстречу друг другу…

Матушка сидела рядом на больничной кровати, держа меня за руку и, промокая глаза кружевным платочком, причитала:

— Сашенька, сыночек мой миленький… Как же это? Что же это?

Федечка примостился рядом на стуле, зажав ладони между коленями, и продолжал таращиться на меня как на какое-то заморское чудо-юдо.

Отец стоял у окна, разглядывая меня с затаенной гордостью, и время от времени одобрительно кивал.

А я…

Я пересказывал закрученные перипетии своей военной жизни, вызывая горестные ахи-вздохи, перемежающиеся слезами у мамы, восторженные повизгивания у братца и молчаливое одобрение главы семьи.

Ближе к концу повествования к нашей теплой компании присоединился Генрих, доставленный обратно суровыми усатыми дядьками-санитарами.

Литус, восседая на носилках подобно римскому вельможе в паланкине, торжественно поздоровался:

— Добрый день. Прошу прощения, что прерываю вашу беседу, но в силу моего положения сие можно считать не зависящим от меня обстоятельством. Позвольте представиться: подпоручик Литус Московского 8-го гренадерского полка.

— Мой друг и сослуживец! — закончил я обязательные формальности.

На мой взгляд, Генрих появился как нельзя кстати, ибо я уже устал говорить, да и матушкины причитания одновременно и радовали, и утомляли.

После взаимных приветствий я предложил родным переместиться в сквер при больнице.

Там, на скамеечке под сенью старых тополей, наш разговор продолжился.

— А потом немцы вновь атаковали, и мы отошли в третью траншею… Тогда-то меня и ранило…

— Господи! — Мама вновь разразилась рыданиями. — Тебе было больно, Сашенька?

— Нет, мама! Я сразу потерял сознание…

— А потом? Ты, наверное, сильно страдал, сыночек?

— Успокойся, мама. Особенных мук от ранения я не испытывал. Боль была, но скорее неприятная и беспокоящая…

Вру, конечно…

Одно время болело так, что я был готов на стенку лезть… Это уже в сознательной фазе моего ранения. А первые две недели остались в моей памяти калейдоскопом из тягостной, режущей боли и горячечного бреда…

Расспрашивала меня в основном мать, так как отец был в курсе моих приключений и только время от времени задавал невинные на вид вопросы, призванные в основном отвлечь внимание от тягот воинской жизни.

Под конец батюшка огорошил меня новостью — за беспримерную стойкость в обороне при Розенберге и недопущение прорыва фронта офицеры Московского 8-го гренадерского полка представлены Кавалерской Думой[118] при штабе фронта к награждению Георгиевскими крестами!

Ух ты! Не было ни гроша, да вдруг алтын! Месяц провоевал — и уже второй орден падает…

Хотя и ранения тоже — два, если контузию считать… так что получается, что из статистики я не выбился: во время Первой мировой войны прапорщик проводил на фронте до смерти или ранения в среднем четырнадцать дней.

— Александр Михайлович сообщил? — поинтересовался я у отца.

— Именно так.

Мама осторожно меня обняла:

— Поздравляю, мой мальчик!

Федя, благовоспитанно молчавший все это время, убедившись, что разговор взрослых окончен, радостно возвестил:

— Сашка, да ты настоящий герой! Да я… Да мне теперь все в гимназии завидовать будут!!! А твою Анненскую шашку можно посмотреть? А револьвер? А когда тебе Георгия дадут?

Это сразу же разрядило обстановку — мама перестала всхлипывать и строго посмотрела на своего младшего, а отец с облегчением рассмеялся…

4

Побочным результатом от посещения моей скромной особы стала целая корзина всяческой снеди.

Мы с Генрихом не замедлили воспользоваться свалившимся на нас изобилием. Нет, вы не подумайте — госпитальный рацион отнюдь не был скуден по военному времени.

Но вот качество приготовления оставляло желать лучшего.

А тут и фрукты, и пироги, и колбасы, и вошедшая после нелепой песенки группы «Белый орел» в интернетовский фольклор начала XXI века хрустящая французская булка…

Еще одним приятным сюрпризом была бутылка красного французского вина.

Медсестру Мэри, обнаружившую «нарушение режима», мягко отшили, сказав, что мы, мол, «выздоравливающие».

Призванный ею на помощь фельдшер ловко поймал пущенную в него палку колбасы и, укоризненно посмотрев на возмутительницу спокойствия, изрек:

— Шо ж вы, Мария Ивановна, суетите? Их благородия кушать изволят. Не пьянствуют, в потолок из револьвертов не палят, девок непотребных не тискают. Звиняйте, пойду я…

Мы с Литусом притихли, вслушиваясь, как уже за дверью «опытный» медработник вразумлял «малахольную»:

— Сидят, хрухты кушают. С чего мне их к порядку-то призывать? Мне с ними ссору затевать — без нужды. А ежели вы чего еще хотите, дык это пущай лучше дохтур с ними разговоры разговаривает.

— Хам! — фыркнула Мэри, и за дверью послышались удаляющиеся торопливые шаги.

Мы с Генрихом переглянулись и заржали…

Черт! А смеяться-то пока еще больно!

Вечером того же дня нашу скромную обитель посетил отец Генриха.

Профессор Отто Бертольдович Литус — высокий представительный мужчина лет около пятидесяти с пышными седыми бакенбардами — вошел в палату с той непередаваемой рассеянной стремительностью, свойственной только ученым и преподавателям.

Обозрев обстановку сквозь стекла маленьких круглых очков, он одернул темно-синий вицмундир министерства просвещения и поставленным голосом лектора поздоровался:

— Здравствуй, сын! Здравствуйте, молодой человек!

После такого приветствия я поспешил исчезнуть, оправдавшись необходимостью немедленной и важной медицинской процедуры.

Совершив вечерний моцион в больничном скверике от церкви Илии Пророка до церкви Грузинской Иконы Божьей Матери и обратно, я вернулся в госпиталь.

Уже на третьем этаже мы едва не столкнулись с профессором на лестничной площадке. Отец Генриха шел нетвердой походкой усталого больного человека, держа очки в опущенной руке…

По его лицу текли слезы, и он то и дело бормотал по-немецки:

— Meine bedauernswert Sohn… Jesus, Maria und Joseph… Was dieser verfluchte Krieg geschaffen hat![119]

Вечером в самой большой палате на нашем этаже, по обыкновению, собираются все способные передвигаться раненые: поиграть на разнообразных музыкальных инструментах — от гармошки до скрипки, — попеть песен — от романсов до похабных частушек, — порассказывать анекдотов, большей частью несмешных…

Кстати, азартные игры, в отличие от варшавского госпиталя, здесь запрещены — госпиталь хоть и военный, но церковный. Так что карты употребляются исключительно для раскладывания пасьянсов.

Отсюда такая творческая специфика нехитрых лазаретных развлечений.

По окончании литературно-музыкальной части начинаются нескончаемые военно-полевые рассказы. Тут все наперебой берут немецкие окопы, режут проволоку, обходят фланги, идут врукопашную, палят из пушек, рубят на скаку…

И так до тех пор, пока не придет медсестра, не выключит свет и энергично не прикажет расходиться по палатам, иначе она позовет доктора.

Офицерский состав чрезвычайно пестрый — от кадровых к 1917 году практически никого не осталось. Почти две трети нынешнего офицерского корпуса — из рабочих и крестьян, еще четверть — мещане и купцы, потомственные дворяне — едва ли не один из двадцати.

Евангелический полевой госпиталь — в своем роде одно из лучших лечебных заведений в Москве, да и в стране тоже, а посему процент «голубой крови» у нас несколько больше, чем в целом по армии.

Хотя, с другой стороны, очень многие из «простых» выслужили себе как личное, так и потомственное дворянство через получение воинских званий и наград.

Сидя в уголке, разглядываю своих товарищей по несчастью и мучительно пытаюсь привести в порядок мысли по поводу «какие офицеры и за кого воевали в гражданскую?».

Пока безуспешно…

5

Хотя в данной реальности никакой революции пока не было, нет и не предвидится.

То есть сейчас август 1917 года.

«Буржуазной» или, точнее, Февральской революции, отречения царя и прочего, прочего, прочего пока не было.

Так же, как и «первой» — революции 1905 года: Русско-японской войны ведь тоже не было.

Октябрьской «социалистической» революции на горизонте тоже не просматривается по причине довольно стабильной ситуации внутри Российской империи.

Эта самая стабильность с моего «шестка» видится вполне отчетливо.

Если обращаться к классикам, то Ленин в 1915 году три объективных признака революционной ситуации описал ясней ясного,[120] по крайней мере, в «нашей» истории. Первый — невозможность господствующего класса сохранять в неизменном виде свое господство, ситуация, когда верхи не могут править по-старому.

Тут трудно судить, ибо это самое «господство правящего класса» тоже немного отличается от читанного мной в старых советских учебниках. В общем и целом система управления государством тут несколько иная, и мне банально не хватает информации для более углубленного анализа.

Второй признак — резкое обострение выше обычного нужды и бедствий угнетенных классов, когда низы не хотят жить по-старому.

Резкое обострение нужды и бедствий, по идее, должно быть, ибо война идет. А вот как оно было обычно — не знаю. По той же самой причине, что и по первому вопросу.

И наконец третий признак — значительное повышение активности масс, их готовность к самостоятельному революционному творчеству.

Самый провокационный, на мой взгляд, ибо лукавил Владимир Ильич. Потому как активность можно или нужно стимулировать, а готовности к творчеству — обучать.

Активности я невооруженным глазом не вижу — ни живой, ни газетной. С готовностью — несколько сложнее, это надо спрашивать у тех, кто «готовить» умеет…

А за такими «кулинарами» тут Четвертый департамент Министерства государственной безопасности присматривает. С много говорящим понимающему человеку названьицем «Государственная тайная полиция», или просто «Гостапо».[121]

Мило, правда?

Кстати, сам автор вышеописанных признаков «революционности» в информационном пространстве не просматривался.

То есть абсолютно…

Нет, конечно, контекстный поиск в Интернете для меня в данное время в данном мире недоступен, но ранее изученные мною источники ни разу, ни по каким причинам сакраментального сочетания фамилий Ульянов-Ленин не упоминали.

Нашлись несколько хвалебных статей про Михаила Францевича Ленина — актера Малого театра, с описаниями его неподражаемой игры в «Свадьбе Кречинского» и «Женитьбе Фигаро».

А вот официальная фамилия вождя мирового пролетариата мне встретилась только однажды — в подшивке журнала «Вокруг света» за 1903 год.

Цикл интереснейших статей профессора кафедры зоологии факультета естественных наук Петербургского университета Александра Ильича Ульянова:[122] «Русский натуралист в Африке». Написано великолепно и с естественно-научной, и с литературной точки зрения.

Где-то на задворках сознания мне даже слышался голос незабвенного Николая Николаевича Дроздова из телепередачи «В мире животных» — настолько красочно и увлекательно читалось, что в моей бедной голове срабатывал некий «эффект телетрансляции»…

Стоп…

Это что же выходит?

Ежели братец Саша жив-здоров, по миру шляется и про зверушек пишет, то и братец Володя мог не пойти «иным путем»?

С этой жизнеутверждающей мыслью я отошел ко сну.

6

На следующий день после утреннего обхода к нам в палату пришел лечащий врач-ортопед Генриха — доктор Финк.

Молодой, чуть полноватый мужчина с большими залысинами на высоком лбу, Финк был всегда приветлив, внимателен и умел удивительно улыбаться — одними только глазами.

— Здравствуйте, господа!

— Доброе утро, Якоб Иосифович!

— Генрих, вы готовы? Сейчас мы с вами отправимся на рентген! Доктор Калиновский уже раскочегарил свою адскую машину!

— Ну ради доктора Калиновского я, пожалуй, попробую обойтись без помощи санитаров. Тем более что вы сами рекомендовали мне чаще двигаться.

— Именно так, иначе и до пролежней недалеко!

— Раз так, подайте-ка, Якоб Иосифович, мои костыли!

В такой манере — с шутками да прибаутками — эта парочка меня покинула, оставив один на один с моими мыслями.

Я извлек из футляра свою чудесную гитару и, расположившись на койке, стал наигрывать эдакое попурри из мелодий и ритмов конца XX — начала XXI века…

Просто мне так лучше думается…

Начал почему-то с Агутина: «Оле-оле…»

А думалось мне вот о чем: как и кто тут поработал, чтобы настолько изменить историю.

То, что вмешательство было, — неоспоримо, ибо нынешнее положение дел не может быть следствием какого-то одного случая, нарушившего привычный мне ход исторических событий.

Давайте рассуждать!

Первым по времени и заметным расхождением является ныне правящий император Александр IV. В нашем мире он умер от менингита в апреле 1870-го, не прожив и года.

В цепочке наследников он был вторым после Николая, который здесь так и не стал «вторым» и святым.

Это уже вторая развилка.

Причем самая значительная, потому как если чудесное спасение младенца Александра формальной логике не поддается, то события 1881 года в свете моего послезнания кажутся неслучайными.

Итак. Император Александр II был убит бомбой народовольца Игнатия Гриневицкого. Причем это была вторая бомба. Первая, которую бросил другой террорист — Николай Рысаков, — своей цели не достигла. Император вышел из кареты посмотреть на последствие первого взрыва и стал жертвой второго.

Всего же «бомбометателей» было четверо, но у первого «не хватило духу», а до последнего — не дошла очередь.

Каждое воскресенье император присутствовал на торжественном разводе караула в Михайловском манеже. После этого он заезжал на короткое время в Михайловский замок к великой княгине Екатерине Михайловне, а затем отправлялся обедать в Аничков дворец к старшему сыну великому князю Александру Александровичу (будущему Александру III). И только после этого возвращался в Зимний дворец. Его маршрут проходил по набережной Екатерининского канала или по Малой Садовой улице.

По воспоминаниям Софьи Перовской,[123] набережная Екатерининского канала была резервным вариантом, а покушение предполагалось именно на обоих концах Малой Садовой улицы.

Расчет и случайность привели к известному результату.

А что же мы имеем здесь?

Александр II каким-то чудесным образом едет в карете своего младшего брата великого князя Сергея Александровича в Зимний дворец. Причем совершенно иным маршрутом, исключающим любое пересечение с местом возможного теракта. А народовольцам на набережной подсовывают императорский экипаж с конвоем, вот только едет в нем старший внук царя-освободителя — Николай. Причем именно что «подсовывают», потому что за этой каретой террористы и следили.

А здесь получается вот что: Александр уехал раньше, добрался до Зимнего, подписал очень важный в историческом масштабе документ, а потом с некоторой задержкой получил весть о гибели внука… С задержкой — видимо, для того, чтобы не отвлекся и не передумал.

Конституция Лорис-Меликова — подписана, будущий царь-великомученик — досрочно помер, а чудом воскресший одиннадцать лет назад тезка императора — становится наследником номер один после своего отца.

Если это не спланированная акция, то я ничего не понимаю…

Все последующие глобальные изменения в истории и в государственном устройстве Российской империи можно считать следствием данной хитрой комбинации.

Ежели углубляться в конспирологию[124] попаданчества, то государь Александр номер четыре — один из них.

А так — все в порядке. В полном порядке…

Мои размышления были прерваны появлением Литуса в сопровождении нашей «старшей» сестры милосердия — княжны Ливен.

— Доброе утро, Софья Павловна,[125] — вежливо поздоровался я, оставшись сидеть. Статус раненого дозволяет столь внушительные отступления от этикета.

— Доброе утро, Александр Александрович!

— Уф! — Генрих, самостоятельно доковылявший до своей койки, с облегчением плюхнулся на покрывало. — Тяжело, но весело… Видите, Софья Павловна, ваша помощь вовсе не понадобилась!

— Увы, Генрих Оттович. А вы сегодня — молодец! — улыбнулась девушка.

— Вы меня перехваливаете, Софья Павловна. — Литус смутился и, дабы сменить тему разговора, переключил все внимание на меня. — А что это за странную пьесу ты играешь, Саша?

А действительно, что это я играю? Точнее, до чего я доигрался, пока мой мозг был занят решением конспирологических задач?

Выбор, сделанный подсознанием, совпал с моими последними рассуждениями, ибо играл я Элвиса Пресли: «That`s All Right».[126]

— Гм… Это не пьеса, это песенка… Американская… Выучил еще мальчишкой, когда мы жили во Владивостоке, — выкрутился я.

— Забавная мелодия и очень необычный ритм, — удивленно сказала княжна. — Никогда не слышала ничего подобного… Вы не будете так любезны исполнить ее еще раз?

— Для вас, Софья Павловна, — все что угодно! — И я тихонечко, вполголоса запел, впервые с момента ранения:

Well, that’s all right, mama

That’s all right for you

That’s all right mama, just anyway you do

Well, that’s all right, that’s all right.

That’s all right now mama, anyway you do…

7

Большое событие для госпиталя — эвакуационная комиссия.

Сегодня наш с Генрихом черед предстать пред суровым военно-врачебно-чиновничьим оком.

Комиссия заседает в большой комнате с высоким сводчатым потолком.[127] Сугубую официальность процедуры лишний раз подчеркивает стоящий у дверей жандарм с шашкой и карабином.

Назвали мою фамилию — я подтянул пояс халата и вошел, с трудом открыв тяжелую дубовую дверь.

За длинным столом, застеленным зеленым, «государева цвета», сукном, расположилась живописная компания, встретившая меня взглядами, выражавшими весь спектр эмоций — от интереса до равнодушия. Главный врач госпиталя — профессор Гагеманн, мой лечащий врач, — заведующий хирургическим отделением доктор Вильзар, незнакомый мне кавалерийский подполковник, седенький дедуля-генерал с пышными усами и бакенбардами и двое чиновников с абсолютно незапоминающейся внешностью.

За отдельным столом у стены сидел то ли писарь, то ли секретарь — в общем, некто с пером в руке, полускрытый кипами бумажек.

— Прапорщик фон Аш! — объявил один из чиновников.

— Да-да! — подтвердил мою личность Гагеманн. — Сквозное ранение верхней трети правого легкого. Прооперирован в полевых условиях в полковом лазарете. Что скажете, Людвиг Иванович? — обратился он к Вильзару.

— Заживление идет нормально, осложнений не было и не предвидится. По моему мнению, господин прапорщик пробудет нашим гостем еще полтора-два месяца, — отозвался тот.

— Согласен! — кивнул главврач.

— Как вы себя чувствуете, господин прапорщик? — бесцветным голосом спросил подполковник, глядя на меня пустыми рыбьими глазами.

Наверняка этот тип — контрразведчик. Это только контрики умеют задавать столь содержательные вопросы с равнодушно-отвлеченным видом.

— Лучше, чем было, но хуже, чем мог бы, — отвечаю.

Нате вам! С кисточкой!

— Теперь вижу, что выздоровление не за горами, — зыркнув глазами, пробубнил подполковник.

— Замечательно! — прервал нашу «милую» беседу Гагеманн. — Получите у секретаря предписание с постановлением комиссии. И ждем вас вновь через месяц, господин прапорщик.

— Благодарю вас! — чуть поклонился я. Не стоит забывать о вежливости.

Выдав мне предписание, секретарь уведомил меня, что теперь с оной бумагой надобно идти в кабинет номер пять.

В искомом кабинете сидел замшелый чинуша в затертом мундире и что-то старательно выводил пером по бумаге.

Я представился и подал свои документы.

Чиновник внимательно их изучил и, почесав пером ухо, печально вздохнул. Потом он достал из правой тумбы стола какой-то бланк и принялся его заполнять, опрашивая меня по пунктам.

Затем мне было предложено расписаться, «где птица»,[128] что я не преминул сделать.

Бюрократ-страдалец опять вздохнул, вытащил еще один бланк — меньшего размера — и заполнил его, сверяясь с предыдущим.

Наконец из верхнего ящика стола была извлечена массивная печать на резной деревянной рукоятке, которая, будучи приложена к документу, оформила этот этап «хождения по мукам» окончательно.

— Вот эту бумагу вы, господин прапорщик, должны отдать в кабинете номер шесть. — Чиновник протянул мне бланк и опять грустно вздохнул. — До свидания! Всего наилучшего!

В шестом кабинете сидел худощавый молодой человек в ведомственном мундире и бархатных нарукавниках и оживленно стучал костяшками на счетах.

— Здравствуйте. Мне в пятом кабинете сказали, что вот это надо передать вам!

— Да! Все верно! Проходите, садитесь… Чаю хотите? — Этот чиновник хотя бы общался по-человечески.

— Спасибо! Но, пожалуй, воздержусь. Извольте! — Я протянул ему свои бумаги.

— Ага! — Изучив бумаги, парень аж подскочил на стуле. — Вы из Московского гренадерского полка?

— Именно так!

— Это же замечательно, что из Московского! Тогда вы будете получать жалованье не в Казенной палате на общих основаниях, а из полковой казны и безо всяких проволочек! Сейчас я все оформлю, и мы с вами подпишем постановление! Вы даже не представляете, как вам повезло! Полковая администрация будет выдавать вам все прямо в больнице! — Чиновник просто сиял.

Ишь ты, как он возбудился!

Наверное, оттого, что моя «зарплата» — теперь не его проблема…

8

Намедни нам было сообщено, что через неделю нас с концертом посетят воспитанницы Александровского женского института. Кроме того, княжна Ливен объявила, что если кто-то пожелает исполнить что-либо в дополнение к оному выступлению, — это будет всячески приветствоваться.

Новость вызвала среди раненых офицеров волну энтузиазма.

Даже две волны, правда, разнонаправленных…

Одни радовались самому факту посещения барышнями нашего скорбного приюта. Другие сразу же стали строить планы своего участия в концерте.

Откровенно говоря, я не хотел высовываться и надеялся тихонько отсидеться среди зрителей, но судьба распорядилась иначе.

По возвращении в палату я был тотчас же атакован Генрихом с предложением исполнить на концерте что-нибудь эдакое…

— Геня, если честно, я не готов солировать перед барышнями…

— Странно! Обычно ты напеваешь или мурлыкаешь что-либо по поводу и без повода…

— Увы и ах…

— Саша, ну что тебе стоит? В твоей голове крутятся самые разные необыкновенные и удивительные песни. Чего плохого в том, чтобы исполнить что-нибудь новенькое не просто ради забавы, а для пользы дела?

— Какого дела? Лично я никакого «дела» не наблюдаю!

— Прапорщик, в конце концов, я старше вас в чине! Извольте исполнять! — Генрих принял вид грозного командира, но не выдержал и рассмеялся: — Саша, ну, пожалуйста!

— Добрый вечер, господа! — В палату вошла Софья Павловна.

— Добрый вечер! — хором откликнулись мы с Литусом.

— Александр Александрович, я здесь, чтобы просить вас выступить на концерте. Мне кажется, что музыка в вашем исполнении украсит сие достойное мероприятие. С вашим талантом…

— Прошу прощения, но я действительно не готов выступать…

— Но…

— Во-первых, я просто опасаюсь петь с моим ранением! Во-вторых, я никогда не выступал перед столь обширной аудиторией. И в-третьих, я просто не знаю — что именно петь?

— Ваш лечащий врач доктор Вильзар, узнав, что вы занимаетесь пением, всемерно одобрил это занятие. При ранениях легкого сие является полезной гимнастикой, — решительно пошла в контратаку княжна. — Аудитория пусть вас не смущает, ибо там соберутся люди, не лишенные как музыкального вкуса, так и чувства такта. А с тем, что именно исполнить, мы поможем вам определиться. Не правда ли, Генрих Оттович?

— Да-да! Несомненно! — закивал «предатель» Литус.

— Ну хорошо! — Я вздохнул. — Позвольте мне поразмыслить над вашими доводами… До завтра… Утро вечера мудренее, не так ли?

Во попал!

Что теперь делать? Княжне не шибко повозражаешь, а Генрих меня задолбает своими уговорами…

Петь на сцене под гитару не хотелось совершенно. И что петь — тоже непонятно… Настроение было испорчено, и поэтому ничего путного в голову не приходило…

В задумчивости я пришел на вечерние посиделки и, забившись в угол, рассеянно наблюдал за неформальным песенным соревнованием среди офицеров.

Юрмала, блин! И Сан-Ремо в придачу…

Мое внимание привлек хорунжий Чусов из 3-го Уфимско-Самарского казачьего полка, обитавший в соседней палате. Казак виртуозно, «с переборами да переливами», играл на гармошке с бубенцами и приятным тенором пел «Она милая моя, Волга-матушка река…»

Что-то в его импровизации показалось знакомым, что и навело меня на, не побоюсь этого слова, гениальную мысль.

Утром я объявил «заговорщикам» в лице подпоручика Московского 8-го гренадерского полка Генриха Оттовича Литуса и старшей сестры милосердия княжны Софьи Павловны Ливен, что я согласен выступить на концерте и даже готов исполнить нечто совершенно потрясающее, но только при одном условии!

Выступать я буду не один. Генрих будет аккомпанировать мне на рояле, который имелся в большом Лекторском зале госпиталя, а Софья Павловна должна уговорить присоединиться к нам хорунжего Чусова.

После небольшого спора мое предложение было принято как руководство к действию.

Княжна не подвела, и к нашей первой вечерней репетиции с энтузиазмом присоединился чрезвычайно заинтригованный самарец со своей чудо-гармошкой…

А впереди была еще целая неделя упорных занятий по слаживанию нашего «трио».

9

И вот наконец торжественный день настал…

Вместе с большой группой воспитанниц Александровского женского института под руководством графини Коновницыной в госпиталь прибыли его попечители из евангелической общины, а также несколько старших офицеров московского гарнизона.

Раненые постарались встретить гостей при параде, насколько это вообще было возможно: кое-кто даже был в полной форме, а на остальных приходилось в среднем по половине костюма — остальное бинты, лубки и гипс.

Барышни были действительно милы…

По крайней мере, мне так показалось.

Они читали стихи, исполняли романсы, русские народные и иностранные песни как в сольном, так и в хоровом варианте.

Следом стала выступать «встречающая» сторона: премилый романс исполнила одна из сестер милосердия, сыграл на рояле вальс «Амурские волны» худой штабс-капитан из «контуженых» со второго этажа.

Наконец настала наша очередь…

Проковыляв на костылях на сцену, Литус уселся за клавиши. Мы с Чусовым расположились на вынесенных на сцену стульях…

Три раза хлопнув по гитаре ладонью, я заиграл ритм. Потом вступил Генрих, и следом повела основную тему сладкоголосая гармошка нашего хорунжего…

Идея, возникшая в моей бедовой голове, была навеяна двумя случайно проскочившими в ней словами «Сан-Ремо» и «гармоника». Эту грустную и забавную песенку я знал еще с девятого класса, когда для школьного спектакля мы учили ее в оригинале, подражая пантомиме Вячеслава Полунина…

И вот впервые с тех пор я запел, тщательно выговаривая слова на итальянском:

Blue canary di ramo in ramo,

Gorgheggi al vento il tuo richiamo.

Blue canary attendi invano

Che torni al nido chi ando lontano.[129]

10

Как-то незаметно втянувшись в неспешное течение госпитальной жизни, я с удивлением отметил, что мне здесь даже нравится.

Полноценный сон, трехразовое питание, прекрасный уход и забота со стороны младшего персонала — по сравнению с Варшавой просто небо и земля. Еще тут замечательные врачи: Евангелический госпиталь всегда славился своими специалистами.

Масса свободного времени, которое я трачу на чтение и игру на гитаре, размышления и разговоры с Генрихом.

Вечерние посиделки с песнями и байками, от которых я не в восторге, на фоне всего этого кажутся мелким недоразумением.

Два дня в неделю меня навещают родственники: каждую среду приезжают мама с Федечкой, а по субботам к ним присоединяется отец. Они привозят еду и книги, а главное — отвлекают меня от скуки и монотонности, присущей всем медицинским учреждениям.

Намедни даже прислали портного, дабы я смог выправить новое обмундирование. Не везет мне, однако, на военную форму: один комплект был практически разодран в клочья в момент моего попадания в тело Саши фон Аша, теперь вот второй пришел в негодность.

Суета сует…

А вообще жду не дождусь момента, когда мне наконец-то разрешат покинуть эти гостеприимные стены. Ведь до сих пор я знакомлюсь с окружающим миром как-то фрагментарно. Фронт, госпиталь, поезд, вновь госпиталь… Моя свобода передвижений, так или иначе, все время ограниченна.

Прогулки по парку в Варшаве или в скверике здесь не в счет…

Хочется идти без цели и раздумий куда глаза глядят, чтобы наконец ощутить: каков он, этот «чужой» 1917 год!

Двадцатое число — священный день…

День выдачи жалованья!

Сегодня утром нашу палату посетил один замечательный во всех отношениях человек: высокий подтянутый поручик с небольшим саквояжем в руках.

— Стра-афстфуйте-э, го-оспода-а! — с характерным акцентом заговорил вновь прибывший. — По-осфольте предстафитца-а: атъюта-ант сапасно-офа батальо-она Ма-асковскофа восьми-фа кренате-орскафа по-олка пору-учик Юванен. Исполняя-аю такше казначейски-ие опясанно-ости!

— Очень приятно. Подпоручик Литус.

— Прапорщик фон Аш.

— Казенна-ая пала-ата, соблюта-ая фсе формално-ости, ны-ыне перечисля-ает фа-аше шалофани-ие ф батальо-он. Ф мои ше опясанно-ости фхо-отит фытатча де-энешного дофолстфи-ия, ка-аштого тфатца-атого тчисла-а ка-аштого ме-эсятца. — Офицер положил фуражку на стол и раскрыл саквояж. — От фас потребуетца-а ра-асписатца ф тре-ех эксемпля-арах фе-этомости.

— Спасибо, мы знакомы с процедурой, — поторопил долгожданный момент Генрих.

— Токта-а при-иступим…

Выдав причитающиеся мне за июнь — июль сто двенадцать рублей и рассчитавшись с Литусом, поручик собрал бумаги и степенно удалился, пожелав скорейшего выздоровления.

Какой сервис, однако!

Позже от других офицеров, лежавших в госпитале, я узнал об их мытарствах, связанных с получением жалованья, и только тогда осознал, как же нам повезло.

Раненому офицеру следовало лично доставить бумагу, полученную от эвакуационной комиссии, в офицерское собрание Московского гарнизона. Там, выстояв очередь и сдав бумагу, надо написать прошение, с которым следует через полгорода тащиться в Казенную палату. И наконец после стояния в длиннющей очереди, вымотавшись и морально и физически, вы получите свои кровные.

Мрак…

Издевательство, да и только! Ведь многие раненые могут передвигаться только на костылях, лежачим, которые не могут явиться в собрание лично, жалованье не платят вовсе — они полностью находятся на попечении госпиталя.

Если бюрократия ставит в такие условия офицеров, то каково же отношение к нижним чинам?

11

День спустя мой послеобеденный сон был прерван шумом и топотом за дверью.

— Вы к кому? — раздался голос нашей «милосердной» Мэри.

— К подпоручику Литусу и прапорщику Ашу!

— Не пущу! Они почивают! И не шумите здесь! Это госпиталь, а не плац! Раненым нужна тишина!

Дальше спорщики заговорили на полтона ниже, и до меня долетали только обрывки фраз:

— Срочно…

— Обождите…

— Никак невозможно…

Вот черт! Не дадут поспать!

Я встал, нашел ногами тапки, надел халат и, стараясь не потревожить мирно спящего Генриха, вышел в коридор.

Отважная маленькая Мэри решительно не допускала к нам здоровенного самокатчика в замызганном кожаном реглане и с большой сумкой через плечо.

— Я — прапорщик фон Аш! Что происходит?

— Здравия желаю, вашбродь! — вытянулся скандалист, приветствуя меня по всей форме, несмотря на то, что одет я был сугубо по-больничному. — Вам пакет из штаба округа!

В первый момент я немного растерялся, гадая, зачем штабу понадобилась моя скромная персона, однако быстро пришел в себя — пакет был не мне «лично», а нам с Генрихом.

Точнее, не пакет, а пакеты…

Ибо посланий было два: одно — мне, одно — Литусу.

Тем более что самокатчик, вполголоса пообщавшись с Мэри, отправился на второй этаж — разыскивать других адресатов.

Значит, я не один такой «счастливец». Интересно, к чему бы это?

Вернувшись в палату, я разорвал грубую вощеную бумагу и извлек на свет сложенный вдвое лист гербовой бумаги с водяными знаками: «Штаб Московского военного округа настоятельно приглашает Вас на торжественное награждение, кое состоится августа 28-го числа 1917 года в зале Московского Малого театра по адресу…»

Награждение? В театре? Ничего не понимаю…

Подожду, пока проснется Литус. Может быть, хоть он мне что-нибудь объяснит?

Мое недоумение действительно быстро рассеялось после разговора с Генрихом. Оказывается, награждения в публичных местах — очень даже распространенное явление. Все дело в том, что это не только и не столько воздаяние храбрецам за их подвиги, а скорее рекламно-благотворительная акция.

Народ осязает своих героев, но и попутно жертвует денежки на военные расходы или на помощь вдовам и сиротам — на подобных мероприятиях собирался весь цвет московского общества.

Я, по правде говоря, не совсем понимал, какой смысл тащить раненых из госпиталя на всеобщее обозрение, но, как говорится, «Tempora mutantur et nos mutamur in illis».[130]

Значит, придется меняться в соответствии с этими самыми временами.

12

«Теперь я — Чебурашка…»

Вот ведь привязалась дурацкая песенка, весь вечер в голове крутится…

То есть теперь я — подпоручик… Судьба распорядилась так, что вслед за «Георгием» на грудь мне на погоны упала вторая звездочка…

Нет, вы не подумайте, что я отношусь к этому несерьезно…

Просто…

Просто опять накатило ощущение нереальности всего происходящего. Эдакое «дежавю», как от какого-то нескончаемого сна на военно-историческую тему…

С другой стороны: чего еще ожидать после того, как я пережил весь этот цирк с церемонией награждения? Тут у кого хочешь помутнение рассудка начнется.

Вот представьте: вы стоите на сцене Малого театра в компании четырех десятков калек, и вам, под бурные овации переполненного зала, вручают маленький белый Георгиевский крестик. Вручает не кто иной, как великий князь Михаил Александрович, напутствуя словами:

— Поздравляю вас подпоручиком!

Я думал, что у меня мозг взорвется. Всю дорогу до театра я был еще как-то в сознании. Наверное, ветерок обдувал мою разгоряченную голову, не допуская перегрева системы…

Все остальное — как в тумане: и торжественное богослужение, и награждение, и последующий концерт…

Кажется, пел сам Шаляпин.

Более или менее я пришел в себя только на обратном пути, когда лихач[131] вез нас с Литусом в госпиталь. Под цокот копыт по булыжным московским мостовым почему-то думалось о том, какое будущее ждет этот измененный мир. Ведь война идет в гораздо более благоприятном для России варианте. Революцией и не пахнет…

А значит, миллионы людей, которых уже не было бы в живых, которых в дальнейшем погубила бы Гражданская война и голод, все еще ходят по земле, и будущее совершенно непредсказуемо.

Все мои знания обесцениваются с исторической точки зрения.

Однако если рассуждать с позиции культуры — я теперь носитель традиций СССР, с его песнями, книгами и фильмами. Ведь теперь многое из того, что я помню, никогда не будет создано из-за отсутствия предпосылок да и самих создателей.

Возможно, в этом мире уже не будет ни Эдуарда Успенского, ни Чебурашки, ни песенки Шаинского, которая так и вертится в голове…

Кстати об искусстве…

Моя шутка с песенкой «Блю канари» получила свое продолжение…

Конечно, о том, что исполнение данной песенки было одним большим приколом, никто, кроме меня, не догадывался. Честно говоря, было немного обидно, что никто не может оценить всего юмора ситуации.

Хотя ценители все же нашлись…

Я как раз совершал вечерний моцион в сквере за больницей. Сегодня прогулка была более продолжительной, так как утром шел дождь и насладиться свежим воздухом в должной мере не удалось.

Находившись, я присел на скамейку — передохнуть. Сейчас немного отдышусь — и в палату. Погода портится, с каждым днем холодает, хотя летнее тепло пока не спешит покидать Москву.

А ведь завтра — первое сентября! Учебный год начинается. Мое семейство уже вернулось в город из нашего имения в Покровском: ведь Федечке завтра в гимназию.

Мои размышления были прерваны появлением санитара.

— Вашбродь, стало быть, господа просили вам передать, — запинаясь, пробубнил мужик, сунув мне в руку белый картонный прямоугольник.

Визитка…

Написано «Фридрих Томас»…

— Постой-ка! Какие господа?

— Дык вон те! — Санитар ткнул кривым толстым пальцем в сторону церкви Грузинской Иконы Божьей Матери.

Я обернулся. У кованой решетки церковной ограды стояли двое прилично одетых господ. Первый — среднего роста, в темно-сером костюме — держал в руках широкополую шляпу, открыв ветру длинные вьющиеся волосы. Второй…

Второй был негром… В светлом костюме и котелке, он стоял, опираясь на щегольскую трость.

Ух ты! Это кто ж такие? Кому же не терпится со мной познакомиться?

— Попроси их подойти! — велел я санитару.

— Добрый вечер, господа! Чем обязан?

— Позвольте представиться… — Негр снял с головы котелок и поклонился: — Фридрих Томас, антрепренер!

Черт! Как я сразу не догадался? Это же знаменитый на всю Москву Мулат Томас, владелец кабаре «Максим» и театра «Аквариум»,[132] что на Большой Садовой. Его имя постоянно попадалось в разделах светской хроники столичных газет, когда я штудировал прессу.

— Кошевский Александр Дмитриевич,[133] артист оперетты, — в свою очередь представился другой посетитель.

Вблизи он казался старше. Лет около сорока, пожалуй.

— Простите нашу назойливость, господин прапорщик… — вновь вступил в разговор Томас.

— Подпоручик…

— Еще раз прошу прощения! Нас неверно информировали… Однако давайте перейдем к сути нашего знакомства. От некоторых очень уважаемых мною людей я услышал о некой комической итальянской песенке, исполненной несколько дней назад на концерте в этой больнице.

— Госпитале…

— Да-да, простите! Так вот, мы с господином Кошевским решились нарушить ваш покой покорнейшей просьбой. Не будете ли вы так любезны ознакомить нас с данным произведением — хотя бы в письменной форме, — дабы мы могли прославить сие достойнейшее творение на стезе лицедейства? Дело в том, что Александр Дмитриевич снискал себе славу не только непревзойденного артиста оперетты, но и исполнителя комических куплетов. Узнав же о вашей «Голубой канарейке», он загорелся желанием познакомиться с автором и получить ваше соизволение на исполнение песни.

— Видите ли, господа, я не являюсь автором этой песни… — Пауза, взятая мною под видом нерешительного молчания, на самом деле была вызвана совсем другой причиной…

Черт! Чего бы такого соврать? Воспользуюсь готовой отмазкой!

— В детстве, когда мы жили во Владивостоке, я услышал эту забавную песенку от итальянского моряка. Моя няня (во вру — няня) была так любезна, что записала ее на память (гы! — суровый однорукий дядька-казак, записывающий песенку на итальянском, живо промелькнул перед моим внутренним взором). — Переведя дух, я продолжил: — Однако я с радостью передам вам эту песню — ведь в исполнении столь выдающегося артиста она заиграет новыми красками.

На том и порешили…

На следующий день мне доставили нотную тетрадь, а еще через день меня вновь навестил Кошевский. На этот раз в сопровождении оркестратора (так он и выразился) театра «Аквариум» господина Пухлевского Евгения Антоновича, который на самом деле оказался Евно Абрамовичем.

Вместе мы обсудили тонкости исполнения «Блю канари» на различных инструментах, а Пухлевский пообещал представить конечный результат на мое рассмотрение через несколько дней.

Ладно, посмотрим, что у них получится!

13

Со всеми этими музыкальными хлопотами время пролетело незаметно. Близилось 15 сентября и очередная эвакуационная комиссия, которая решит мою дальнейшую судьбу.

Я морально готовился к скорому отбытию на фронт…

Хотя на самом деле фронт не покидал меня все это время — он был со мной, таясь где-то в глубине души. Стресс, который испытывает человек на войне, становится как бы частью его сознания. Психика адаптируется к экстремальному состоянию, да так, что на обратный процесс уходят годы.

Однажды я все это уже пережил — в той прошлой жизни, в будущем 1995 году… Различия все же есть. Тогда я был моложе, глупее и бесшабашней. И война была иной… И понимал прекрасно, что с моим ранением меня комиссуют.

Тут все иначе…

Даже со стороны заметно, что офицеры, готовящиеся к повторному отъезду на фронт, меняются с приближением решающей даты: кто-то становится более задумчив и молчалив, кто-то излишне воинствен и шумен. Люди готовятся вновь стать актерами страшного спектакля Великой войны: бессмысленного и беспощадного…

Что-то я размяк, разнюнился. Настроение с утра поганое, что-то гложет внутри непонятное. Тянет и не отпускает.

И погода отвратительная — еще с ночи зарядил дождь. На улице сыро и холодно, и отправиться на прогулку нет ни желания, ни возможности.

Сидя у окна, я отстраненно наблюдаю за барабанящими по стеклу крупными каплями, будто размывающими вид из окна на сентябрьскую Москву.

В таком мрачном настроении ожидаю приезда матушки — сегодня среда, отведенная, согласно условному внутрисемейному графику, для посещения меня, болезного.

Из дождливого марева вынырнула пролетка и остановилась под окнами госпиталя. Это не ко мне гости? Не разберу — кто? Приехавший укрылся под зонтом и заспешил ко входу в нашу богадельню, оставив извозчика мокнуть в ожидании.

Раз извозчик ждет, то посетитель к нам явно ненадолго, а значит, не ко мне.

Как оказалось, я ошибся.

В коридоре послышался торопливый перестук каблучков, перемежающийся с чьими-то тяжелыми неторопливыми шагами, скрипнула дверь, и в палату вошла наша Мэри.

— Александр Александрович, к вам посетитель!

В распахнутую дверь как-то боком просочился крупный бородатый мужик в сером кафтане, теребивший в руках смятый картуз.

Я с некоторой задержкой, но все же узнал в нем нашего дворника из Ермолаевского переулка — Архипа Герасимова.

— Здравствуйте, стало быть, Ляксандра Ляксандрыч! Меня барыня послала, чтобы я, стало быть, вам сообчил…

— Здравствуй, Архип… Чтобы что сообщил?

— Стало быть, старая барыня, бабка ваша Ирина Натольевна, — дворник вздохнул и размашисто перекрестился, — нынче под утро преставилась…

Дом. Милый дом…

Желтый особняк с белой лепниной на фасаде и маленьким садиком за кованой чугунной решеткой.

Фамильное гнездо в двух шагах от Патриаршего пруда или, если точнее, от бульвара Патриаршего пруда. Городская усадьба конца XIX века, если говорить официально.

Этот дом построил мой дед — генерал-майор Николай Егорович фон Аш на месте пепелища, оставшегося от дома Бриткиных,[134] уничтоженного пожаром в 1884 году.

Выбравшись из пролетки вслед за Архипом, я на мгновенье остановился, чтобы полностью осознать для себя этот привычно-непривычный образ. Дождь почти прекратился, и ничто не мешало синхронизации новых воспоминаний с моим новым «я», вызвавшей сильное душевное волнение.

Пройдя через кованую калитку и поднявшись на крыльцо, вновь застываю в нерешительности — рука не поднимается открыть дверь.

Сделав над собой усилие, вхожу, и…

Голова кружится от знакомого запаха. Пахнет домом… Домом и еще тысячей других неосознаваемых запахов: уютом, теплом, защищенностью…

Хочется закрыть глаза и до отказа наполнить легкие этим приятным, сладким ароматом.

Так и стою в сенях, любуюсь: на стены с «французскими» обоями в белую и зеленую полоску, обшитые понизу деревянными панелями, на высокие двустворчатые двери из мореного дуба, на резные столбики лестницы…

Взгляд натыкается на большое зеркало, накрытое темным покрывалом…

Смерть в доме…

Из боковой двери, ведущей на кухню, выбегает наша горничная — Ульяна.

— Ой! — Сложив руки на груди, девушка в испуге застыла. Не узнала, наверное.

— Здравствуй, Ульяна! А матушка где?

— Ой! — вновь восклицает она. — Александр Александрович приехали! Сейчас, бегу… — И, что характерно, убежала. Вверх по лестнице.

Вот чумовая…

Водружаю фуражку на вешалку и, подавив пришедшее из конца XX века желание разуться и надеть тапочки, поднимаюсь вслед за ней, на ходу расстегивая ремень и портупею.

Наверху меня встречает мама… В черном платье с накрахмаленным воротничком она стоит, держась рукой за перила, и молча смотрит покрасневшими от слез глазами.

Отшвырнув амуницию в стоящее рядом кресло, бросаюсь навстречу матери и обнимаю, прижимаю к себе…

— Мама…

— Сашенька… Мальчик мой… Горе у нас…

Мне — старшему в двух ипостасях — она кажется такой маленькой и беззащитной. А может быть, причина в том, что «мы» стали старше…

Ведь каждый раз, когда судьба отнимает у нас близкого человека, мы становимся старше — такова плата за взросление.

Интересно, сколько же лет добавила мне потеря моей «прошлой» жизни: родителей, родных, друзей…

Господи! Тоска-то какая…

Глава восьмая

1

«А я иду, шагаю по Москве…»

Если быть совсем точным, то «гуляю по Москве». Скоро уже месяц, как волею эвакуационной комиссии и при попустительстве врачей я переведен на домашнее лечение под надзор нашего семейного доктора.

Многоуважаемый Андрей Михайлович посещает нас ежедневно, кроме воскресенья, с целью изведения меня своими занудными вопросами о состоянии здоровья. Кроме того, каждый вторник и пятницу я вынужден мотаться в госпиталь на осмотр к не менее уважаемому мной доктору Вильзару.

Никогда, знаете ли, не был столь поглощен заботой о собственном самочувствии, как в последнее время, ибо количество медосмотров превышает все разумные пределы.

Лучше бы в госпитале остался, ей-богу! Там один обход с утра — и весь день свободен!

Хотя, конечно, дома — лучше. Лучше, чем в гостях, и гораздо лучше, чем в лазарете!

Самое главное, что я наконец свободен! Путь ненадолго… А посему — спешу насладиться свободой передвижения.

Если погода позволяет, я по несколько часов кряду гуляю по городу, каждым вздохом, каждым взглядом, каждой частичкою своей души впитывая эту волшебную старую Москву. Москву, не тронутую ни безжалостною рукою Сталина, ни равнодушным рационализмом застоя, ни жадными руками «новых русских».

Сижу на скамеечках возле Патриаршего пруда, прохаживаюсь по Козихинским переулкам среди поредевшего в связи с войной студенческого люда. Здесь, на Козихе, учащихся высших учебных заведений всегда было немало — вокруг полно дешевого, но приличного жилья.

Даже стишок такой был:

Есть в столице Москве

Один шумный квартал —

Он Козихой Большой прозывается.

От зари до зари,

Лишь зажгут фонари,

Вереницей студенты здесь шляются…

И я — шляюсь! Шляюсь по Малой Бронной — от «Романовки»[135] на углу Тверского бульвара и до доходного дома Страстного монастыря на Большой Садовой. Заглядываю на Спиридоновку, дабы насладиться суровым палаццо[136] в венецианском стиле работы архитектора Жолтовского или готической роскошью морозовского особняка.

Пью чай в трактире Пронькина рядом с палатами Гранатного двора, вкушая знаменитые сырные пироги «а la Pronkinne».

Если есть настроение, иду на Большую Никитскую, где Московский университет, Консерватория и Зоологический музей. Или на тихую и респектабельную Поварскую, где, соперничая друг с другом, утопают в осенней листве роскошные доходные дома и особняки…

А ежели идти в сторону Тверской, то и в родном Ермолаевском переулке есть на что посмотреть: свежепостроенное здание Московского архитектурного общества или совершенно сказочный особняк Шехтеля.

Навещаю своих новых знакомцев в театре «Аквариум» — Мулат Томас в порыве благодарности осчастливил меня «вечной контрамаркой» во все свои заведения.

Кстати, имел удовольствие внимать «Блю канари» в исполнении Кошевского.

Волшебно…

Все же он талантливейший человек и хороший профессионал. Не чета мне, юристу-песеннику начала XXI века.

На фоне городских красот и достопримечательностей не менее интересны люди, этот самый город населяющие: суровые дворники и бравые городовые, солидные купцы и услужливые торговцы, беспечные студенты и шустрые гимназисты.

По улицам ходят нарядные офицеры и бесцветные служащие, простецкие мещане и холеные буржуа.

Совсем иной народ живет на Пресне: бойкие лоточники с Тишинки, шумные цыгане с Грузин. Еще дальше — заводские районы 1-й Пресненской части: Трехгорка и Рабочий поселок, удручающие суровой нищетой фабричных кварталов.

Хотя контрастов хватает и так: те же мальчишки-газетчики на фоне ухоженных дитятей, что с мамками и няньками гуляют по бульвару Патриаршего пруда или на Собачке.[137]

Покажите мне Москву, москвичи!

Дома — хорошо… Тепло, спокойно, уютно…

Если я не гуляю или не предстаю перед бдительным оком последователей Гиппократа, то основным времяпрепровождением является чтение.

Читаю я либо у себя в комнате, либо в гостиной, сидя на массивном кожаном диване. Сенсорный голод для человека информационного века на фоне второго десятилетия века двадцатого — проблема номер один.

Проблема номер два — это скука.

Если в госпитале я не стремился к общению, то теперь мне этого самого общения жутко не хватает. Эмоциональные и отстраненные разговоры с матушкой или утомительно-назойливое общество младшего брата для этого абсолютно недостаточны.

Отец целыми днями пропадает в Мытищах: управление таким предприятием, как КЗВС, — дело хлопотное. Завод выпускает штабные и санитарные автомобили, грузовики и шасси для броневиков — продукцию для воюющей страны совершенно необходимую.

Вся семья собирается только за завтраком. Здесь и общаемся, обсуждаем домашние дела, вести с фронта, политические новости. Затем за папой приезжает авто, и он отбывает на службу, с которой возвращается поздним вечером.

Федечка идет грызть гранит науки в гимназию, чтобы по возвращении донимать меня просьбами «рассказать про войну». Братец постоянно уговаривает встретить его после учебы, тайно мечтая, чтобы однокашники наконец лицезрели героического меня. Причем желательно при полном параде, с шашкой и орденами!

Матушка хлопочет по дому, разбирает бумаги от управляющего имением или идет в гости к подругам.

Хуже, когда ее подруги идут в гости к нам…

В этом случае мою скромную персону рекламируют как самый чудесный из «чудо-йогуртов», с глубоко законспирированным желанием найти мне подходящую партию.

Я очень быстро научился избегать подобных презентаций, ссылаясь на какое-нибудь недомогание, дабы отправиться на прогулку или продолжить штудирование домашней библиотеки.

2

Кроме чтения я веду эдакий кондуит. «Секретную» тетрадку, которая хранится в запирающемся на ключ ящике моего письменного стола. По ночам, когда весь дом уже спит, я при тусклом свете настольной лампы чирикаю чернильным карандашом — какие изменения в истории я обнаружил по сравнению с тем будущим, которого в этом мире уже не будет.

Например, нынешний комфлота — великий князь Георгий Александрович. Жив-здоров и замечательно этим самым флотом командует. Да и с чего бы ему помирать? Николая террористы ухлопали, а значит, никакого кругосветного путешествия[138] не было. И чахотки, от которой Георгий Александрович умер в 1899 году, — тоже не было.

Или Столыпин.[139] Должность премьер-министра занимает вот уже двенадцать лет. И ничего — справляется. Тем более что террористы на него хоть и покушались, но крайне неудачно. Царствие им небесное.

С террористами тут тоже — отдельная песня. Все более или менее значимые фигуры, важные для укрепления государства Российского, охраняются — будь здоров! Ни одного удачного теракта, даже частично удачного — в том смысле, что жертва не убита, а хотя бы ранена.

А вот что касается фигур не важных… А то и вовсе сказать — вредных…

Так тут террористы были куда как успешны. Список впечатлял: великий князь Николай Николаевич-младший, великий князь Сергей Михайлович, Гучков, Милюков, Родзянко и множество других имен и фамилий тех людей, которых потомки добрым словом не поминали.

Информация к размышлению, не правда ли?

Все следы вели в замечательную контору под названием Министерство государственной безопасности Российской империи, созданное непосредственно Александром IV через несколько недель после его восшествия на престол.

Исходя из анализа газет, организация, по крайней мере в нынешнем ее виде, — весьма и весьма внушительная. Одни названия чего стоят: Первый департамент — иностранная разведка, Второй — контрразведка, Третий — охрана. Еще в структуру министерства входят Отдельный корпус жандармов и Отдельный корпус пограничной стражи. Ну и, конечно, Государственная тайная полиция, великая и ужасная.

Все это многообразие служб плодотворно трудилось под чутким руководством весьма часто упоминаемого, но совершенно мне неизвестного генерал-адъютанта графа В. И. Белоусова.

Надо хорошо заботиться о своем здоровье.

Тело у меня нынче не то чтобы «супер», зато — молодое! А значит, довести его до приемлемых кондиций — вполне даже в моих силах.

Что для этого нужно?

Желание, упорство, возможности и правильное питание. Со всем этим проблем нет. Есть проблемы с закаливанием. При моем ранении в ближайшие несколько месяцев подобные процедуры могут скорее повредить моему здоровью. Но это — издержки.

Намедни я посетил «Магазин товаров для охоты, спорта и путешествий» Биткова на Большой Лубянке с целью приобретения необходимых тренажеров.

Конечно, был и еще один вариант: начать посещать Цандеровский институт механотерапии — местный аналог тренажерного зала. Но туда меня совершенно не тянуло, так как с некоторыми механизмами тех времен я ознакомился еще в своей прошлой жизни в славном городе Ессентуки.[140] Представьте себе помесь заводского цеха и пыточной камеры с кучей «станков», которые «сберегают силы пациента и в то же время без всякого с его стороны напряжения действуют на мускулы механически путем трясения, валяния, толчков, глажения и вибрационного движения особых приборов…».[141] Причем все эти чудеса с приводом от электромотора или, на худой конец, — от паровой машины.

Боже упаси…

Ассортимент магазина меня откровенно разочаровал. Помимо традиционных одно— и двухпудовых гирь в продаже имелись штанги, причем не с блинами, а с шарами на концах, булавы для жонглирования, диски для метания и боксерские груши на подставке. Нормальных тренажера было целых три: «лодка» — имитирующий греблю, «насос» — имитирующий, понятное дело, работу ручного насоса, и обычная гимнастическая скамья с упорами, поперечной спинкой и подлокотниками.

Остальные товары для моих целей не годились: куча всякого барахла для верховой езды — от седел до жокейских шапочек, полнейшее разнообразие охотничьего и рыболовного снаряжения. Костюмы для всех видов спорта и активного отдыха. Сундуки и чемоданы вперемешку с коньками, лыжами и теннисными ракетками. Сабли, шашки, рапиры и широкий выбор пистолетов всех марок и моделей. Я даже присмотрел себе браунинг 1910 года — для коллекции.

Короче, пришлось довольствоваться тем, что было. Заказал две гири-пудовки и штангу. Надо же с чего-то начинать.

Ну вот, опять дождь!

Почему-то вспомнился монолог эстрадного артиста Велюрова, которого в фильме «Покровские ворота» сыграл Леонид Броневой: «Осень, друзья мои! Прекрасная московская осень! На улице идет дождь, а у нас идет концерт!»

Так и хочется перефразировать: «На улице идет дождь, а у меня идет время!»

Хотя мысль о концерте, точнее, о музыке можно признать своевременной — где там моя гитара?

Взял в руки инструмент и в очередной раз восхитился его исключительным совершенством — просто шедевр!

Встав у окна, тихо перебираю струны, пытаясь подобрать мелодию, наиболее созвучную нынешнему состоянию души. Наигрываю то одно, то другое, ищу и не нахожу — получается какое-то нескончаемое попурри на «дождливую» тему…

Разве что…

Пальцы будто сами заиграли лирический мотив Кинчева:

Дождь

Выстроил стены воды.

Он запер двери в домах.

Он прятал чьи-то следы.

А мне хотелось дышать,

Дышать во всю грудь,

Но я боялся забыть,

Боялся уснуть…[142]

За спиной скрипнула дверь…

Ну вот, опять меня застали врасплох за несвоевременными песнопениями!

Обернувшись, встречаюсь взглядом с мамой и с удивлением замечаю в ее глазах слезы!

— Мама?

— Сашенька, эта песня… Откуда?

— Сочинил… Недавно… — Не хочется врать матери, но ведь приходится!

— Господи! Как же тебе, должно быть, одиноко, если в твоей душе рождается такое?

— О чем ты говоришь, мама?

— Я пришла позвать тебя к обеду, Федечка вернулся из гимназии, — резко сменила тему матушка. — Ждем только тебя.

— Сейчас иду!

Ну вот, попал так попал… С какой стороны ни глянь… Теперь меня точно женят на какой-нибудь девице благородных кровей в целях борьбы с одиночеством духа.

Хотя чего кривить душой? Есть оно, это самое одиночество: тяжелое и беспросветное. Одиночество человека в чуждом для него мире…

Поскорей бы на фронт: там некогда задумываться о высоких материях. Выжил — и счастлив. Сыт, одет и с потолка не капает — и внутренний мир легко приходит в равновесие.

Там все намного проще. Или сложнее?

Да и к чему загадывать? Все равно эвакуационная комиссия через два дня.

3

Свершилось! Меня выписывают!

Привычная уже процедура комиссии закончилась тем, что все члены сего благородного собрания пришли к консенсусу по поводу моего выздоровления.

Меня похвалили, поздравили и попросили завтра утром зайти за выписным листом в канцелярию главного врача.

После чего мы распрощались и я вышел в коридор. В очереди я был последним, по лазаретной традиции пропустив менее здоровых офицеров вперед. Так что спешить мне было некуда.

— Ну что, Саша? — поинтересовался Генрих, сидевший на колченогом стуле, ожидая меня. Комиссию он прошел раньше и теперь грустил, огорошенный решением оставить его в госпитале еще на месяц. Он-то надеялся получить «домашнее лечение»…

— Признан годным для несения службы, — процитировал я вердикт. — Сказали, завтра зайти за документами — и адью!

— Даже не знаю — завидовать тебе или сочувствовать?

— Сочувствовать? Что за упаднические настроения, господин поручик?

— Ладно! Идем! И не забудь: с тебя «отходная».

— Предлагаю, дабы не прятаться от врачей, отпраздновать мою выписку в каком-нибудь приятном месте!

— А ты уверен, что меня выпустят из нашего богоугодного заведения, дабы я смог насладиться твоим обществом?

— Не волнуйся! Со мной — выпустят! — Моя уверенность отнюдь не была показной: ведь с санитарами я договорился заранее…

Получив выписной лист, я направился отметить его у военного коменданта госпиталя капитана Лютца.

Капитан встретил меня весьма приветливо, и мы мило поболтали о всяких пустяках, присущих лазаретной жизни. Зарегистрировав выписку, комендант забрал у меня выписной лист и под расписку вручил предписание. На этом мы и распрощались.

Перед уходом я зашел в палату к Литусу.

Генрих увлеченно играл в шахматы с доктором Финком. В последнее время они очень подружились, чему я был несказанно рад. Теперь моему другу будет не так скучно коротать время в нашей уютной маленькой палате. Все потому, что, пока я долечивался на дому, к Литутсу подселили тяжелораненого офицера-пулеметчика. Бедняга был ранен в шею и для полноценного общения никак не годился ввиду временной неспособности говорить.

— Здравствуйте, господа!

— Здравствуй, Саша! — обрадованно вскинулся Генрих.

— Добрый день, Александр Александрович, — поприветствовал меня Финк.

— Я вижу, что вы с толком проводите время?

— Да. Теперь у нас с Якобом Иосифовичем ежедневный турнир! — похвастался Литус.

— И кто выигрывает?

— Двенадцать против семнадцати в пользу поручика! — с притворным сожалением посетовал доктор. — Но возможности для реванша я не исключаю!

— Получил предписание? — живо поинтересовался Генрих.

— Вот! — Я достал из нагрудного кармана свернутый листок.

— И что там?

— Полюбуйся сам! — ответил я, протягивая другу бумагу.

Едва выйдя от Лютца, я тотчас же развернул предписание с целью узнать свою дальнейшую судьбу:

«Ноября 1-го 1917 года подпоручику фон Ашу А. А. прибыть в распоряжение штаба Московского гарнизона. Генерал от инфантерии П. Д. Ольховский».

Никаких неожиданностей. Все банально и предсказуемо. Чего-то подобного я и ожидал, наблюдая дома преувеличенное равнодушие отца и спокойствие мамы в преддверии решения эвакуационной комиссии. То есть подсознательно я чувствовал некоторую неестественность, но, занятый самокопанием и историческими изысканиями, не придал этому значения.

Вывод напрашивался сам: «Папа похлопотал».

4

Из здания штаба Московского военного округа на Пречистенке я вышел, будто заново родившись.

Авантюра моих родственников, призванная оградить меня от фронта, завершилась для меня наиболее благоприятным способом. По дороге сюда я больше всего опасался, что именно здесь мне и предстоит служить, а штабы и штабных я еще с прошлой жизни на дух не переношу. Да и тянуться и щелкать каблуками с видом «чего изволите» — это тоже не мое!

Казалось бы, пробыл тут всего каких-то полчаса, а уже рука устала честь отдавать — военных тут избыток, особенно начальников.

Слава богу, что у меня теперь иная судьба: запасной батальон родимого Московского 8-го гренадерского полка.

Несмотря на сильный холодный ветер, я решил прогуляться по Волхонке до Кремля, проветриться и поразмышлять.

Конечно, спасение меня от ужасов войны для родителей было задачей номер один, особенно в свете того, что за неполных два месяца на фронте я дважды был на волосок от смерти. В том, что отцу было под силу решить мою дальнейшую судьбу, я нисколько не сомневался: статский советник, согласно «Табели о рангах» — это нечто среднее между полковником и генерал-майором. К тому же папа — чиновник Военного министерства.

Удивительно другое: как он тонко меня просчитал!

Ведь очевидно, что служба при штабе у меня, скорее всего, не сложилась бы! Хотя с точки зрения любого родителя — сие есть предел мечтаний. Отец поступил мудрее и учел мой прошлый характер и те его изменения, которые он наверняка приписал нахождению во фронтовой обстановке.

Протекция вышла удачной во всех смыслах — я опять в строю, в своем полку, и при этом дома.

Надо будет поблагодарить его, желательно тет-а-тет… Ведь маме ни к чему лишний раз волноваться!

Черт! Как же неудобно ходить с шашкой на боку! Приходится придерживать ее левой рукой, чтобы эта «селедка» не путалась в ногах. Однако надо привыкать — здесь не «полевая обстановка» и ношение данного аксессуара теперь обязательно.

Зато выгляжу теперь как на картинке: шинель с башлыком, шашка, фуражка и пистолет в кобуре.

Особенно резкий порыв ветра заставил меня поежиться — хорошо, что матушка заставила меня поддеть под китель безрукавку из козьего пуха. Мне еще простудиться не хватало!

Незаметно для себя я дошел до Публичной библиотеки, которая размещалась в доме Пашкова, и остановился в нерешительности.

И куда бедному подпоручику податься? Разве что в Александровский сад? А потом пройтись до Исторического музея и свернуть направо — на Красную площадь? Там, у памятника Минину и Пожарскому, есть стоянка извозчиков.

Решено!

Итак, на чем я там остановился? Папа — молодец, а шашка — на хрен не нужна?

М-да… Глубока и извилиста мысль русского офицера, который к тому же и российский юрист…

Итак, что меня ожидает на новом месте службы?

Скорее всего, что очередной геморрой — в переносном смысле этого слова. Запасные части, по воспоминаниям современников, — это редкостное болото. Старшие офицеры — сборище посредственностей. Унтеры — редкостные садисты, а солдаты — угрюмое быдло. И снабжение — в целом хреновое.

Мечта идиота!

Теперь опять почему-то начинаю думать, что фронт — это наилучший выход… Как вспомню пополнение, которое мы получили после взятия Штрасбурга, сразу хочется сначала напиться, а потом — застрелиться!

Можно и наоборот — сначала застрелиться. А ведь мне наверняка придется со всеми этими запасниками возиться! Типа «сено-солома-шагом-марш» — и учить, с какой стороны держаться за винтовку!

Ладно! Поживем — увидим!

Сейчас возьму извозчика — и за Генрихом, в Грузинский!

Поедем в ресторан праздновать мое новое назначение. Надо только подобрать что-нибудь на первом этаже и без ступенек, чтобы ему на костылях можно было войти.

5

Ну вот я и прибыл к новому месту службы.

Покровские казармы, построенные еще при Павле I, и в прошлой жизни поражали меня своей монументальностью: мощный восьмиколонный портик увенчан массивным фронтоном с изображением двуглавого орла. Здесь и дислоцируется запасной батальон Московского 8-го гренадерского полка.

Дежурный унтер-офицер объяснил мне, как найти батальонного адъютанта, и я, пройдя по длинному сводчатому коридору, вошел в канцелярию.

В узкой, плохо освещенной комнате — двое: чубатый писарь в звании ефрейтора и уже знакомый мне поручик Юванен.

Поздоровавшись, предъявляю свое предписание.

— О-о! — вскидывает брови батальонный адъютант. — Отчен ра-ад, што-о имено-о фы тепер пу-утете у на-ас слуши-ить! Приса-ашифайтес! Хоти-итте тча-аю?

Блин! Теперь придется привыкать к чухонскому выговору такого нужного человека, как Юванен. До этого мы встречались трижды — в связи с выдачей жалованья, — но тогда общение ограничивалось двумя-тремя общими фразами. Вообще-то понятно почти все, что он говорит, только некоторые слова трудно разобрать из-за сильно искаженного произношения.

К концу нашего недолгого, но чрезвычайно информативного разговора я уже почти приспособился правильно понимать своего собеседника.

Юванен объявил, что я буду назначен командиром 4-й роты. Сие знаменательное событие произойдет сразу же, как только командир батальона подполковник Озерковский подпишет соответствующий приказ. Но произойдет это не скоро, так как начальство имеет обыкновение появляться не часто и не раньше чем к обеду.

Рота под командованием фельдфебеля только три дня назад прибыла из Сокольнических казарм, где и была сформирована из учебных команд. Унтер-офицеров крайне мало — по одному на взвод. Кроме того, я буду единственным офицером в роте, так как младших офицеров в батальоне нет и не предвидится. Вооружение получено согласно штату, вот только это не карабины, а пехотные трехлинейки старого образца с гранеными штыками…

Вывалив на меня весь этот ворох информации, поручик, видя мое обалделое состояние, вежливо поинтересовался:

— Есчо тча-аю?

Н-да… Начальничек у меня, оказывается, чудненький.

В нехорошем смысле слова.

Если кратко: болванус напыщеннус вульгарис, хоть архетип с него пиши. Холеный, самодовольный, холерик с возмущенными глазами навыкат и подкрученными усами, как у Вильгельма II.

Явился дражайший подполковник уже в пятом часу вечера. Поздоровавшись и выслушав мой доклад, он первым делом посоветовал мне отращивать усы, дабы полностью соответствовать традициям столь славного полка. Потом, не глядя, подмахнул приказ о моем назначении и отбыл «в оперу», на прощанье осчастливив нас с Юваненом откровением, что «с этим быдлом надо построже!».

Судя по отнюдь не восторженному выражению лица батальонного адъютанта, подполковник и для него не был его любимым начальником.

— Флатисла-ав Йу-урьефитч, претпочита-ает комантофать фесьма-а лаконитчно-о! — с иронией произнес поручик, заметив мой задумчивый взгляд.

Позже Юванен со всей возможной политкорректностью в сжатой форме познакомил меня с некоторыми страницами из личной биографии Озерковского.

Сей замечательный тип был незаконнорожденным сыном князя Любомирского. Окончил пажеский корпус и стал служить в лейб-гвардии Кексгольмском полку. В самом начале Мировой войны под Алленштайном от близкого разрыва тогда еще штабс-капитана Озерковского контузило и поцарапало осколком ухо. После чего он впал в прострацию и два месяца мычал и закатывал глаза, а когда заговорил, обнаружилось, что бедняга подхватил синдром «фронтобоязни»: даже от звуков далеких разрывов у него начинался нервный тик. Начальство услало героя в тыл — адъютантом запасного батальона того же Кексгольмского полка, предварительно наградив его орденом Святого Владимира 4-й степени. В 16-м году Озерковский стал капитаном, а полгода назад получил под командование наш запасной батальон, при переаттестации из гвардии став подполковником.

Службой в Москве Владислав Юрьевич тяготился, так как считал ее понижением, отчего старался появляться в части как можно реже.

Вот такая история.

На этом мы с поручиком Юваненом распрощались — под предлогом того, что уже вечер, а необходимые для моего вступления в должность формальности могут быть соблюдены не ранее чем завтра.

6

На следующий день, приехав «на работу», я первым делом уселся подписывать целую пачку бумаг, врученную мне батальонным адъютантом: списки, приказы, ведомости и тому подобная макулатура.

По завершении бюрократических процедур мы напились чаю из начищенного пузатого самовара, и Юванен отправил вестового в мою новообретенную 4-ю роту с приказом фельдфебелю «явиться пред очи командира».

И вот теперь я внимательно разглядывал человека, которому теперь предстояло быть моей правой рукой: чуть выше среднего роста, крепкий, с неподвижным вытянутым лицом. Под длинным крючковатым носом — короткие густые усы. Внимательные, с прищуром глаза смотрят жестко. И для полноты картины — три Георгия на груди.

Суровый дядя.

— Фельдфебель Дырдин по вашему приказанию явился!

— Эт-то фаш но-офый команти-ир ро-оты — по-одпорутчик фон Аш. Ему-у и токла-атыфайте!

— Господин подпоручик, рота в составе двухсот двух душ нынче на строевых занятиях! Больных нет! Ранетых нет! — вскинул ладонь к козырьку фуражки Дырдин.

— Вольно! — козырнул я.

— Я-а фас по-ольше не сате-эршифаю! — кивнул мне Юванен. — Шелла-аю прия-атна профести-и фре-эмя!

Осмотрев расположение роты, мы с Дырдиным вышли на плац, где взводные унтеры дрессировали личный состав.

Выстроившись в две шеренги, бойцы дружно пролаяли «здрав-желаю-ваш-бродь» и замерли неподвижно, пожирая меня глазами.

А ничего их там, в учебной команде, вымуштровали. Стоят почти прилично.

Я внимательно разглядывал своих новых подчиненных. Народец, надо сказать, там был самый разномастный — от молодых увальней до степенных мужиков. Унтеры тоже вроде ничего — на вид, по крайней мере: все четверо с наградами.

Ладно. Разберемся.

— Вольно! Продолжайте занятия!

Повинуясь моему приказу, зарявкали унтер-офицеры, возвращая личный состав к постижению главной воинской науки — шагистики.

А мне пора переходить к скучной, но необходимой обязанности — военно-бухгалтерскому администрированию. Я в сопровождении Дырдина отправился на экскурсию по бесконечным сводчатым подвалам Покровских казарм — искать делопроизводителя по хозяйственной части. Чиновник должен выдать мне ротную печать, книгу «приход-расход» и денежный ящик, затем предстояло назначить на роту артельщика из нестроевых и подыскать себе денщика.

Последний вопрос был для меня животрепещущим. Как я уже успел убедиться, денщик или ординарец — это практически личный тыл офицера, и очень важно, чтобы в этом самом тылу был нормальный, надежный человек.

Решилось все неожиданно просто…

В коридоре у оружейной комнаты я нос к носу столкнулся с высоким ефрейтором с черной повязкой на глазу и Георгиевским крестиком на гимнастерке:

— Савка?

— Вашбродь… Господин пра… Господин подпоручик!!!

Домой мы поехали уже вместе с Савкой, отныне официально назначенным моим денщиком.

— Ну рассказывай, братец: как ты тут оказался?

— Чего рассказывать-то, вашбродь?

— Вне службы можешь звать меня Александром Александровичем. Ведь ты мне жизнь спас…

— Ну дык… — смутился Савка. — Раз оно такое дело…

— Ты рассказывай, рассказывай!

— Стало быть, как вас в госпиталь отправили, почитай, недели две прошло, и тут приказ — отвести полк на пер-фор-ми-ро-вание.

— Переформирование?

— Ну да! По железной дороге повезли нас на Млаву. Там полк весь остался, а нас, раненных, дальше повезли — до Варшавы. Там еще, почитай, две недели в госпитале лежал. Тут приказ пришел — мол, «наградить Георгием, с повышением в чине». Прямо в палате крест вручили, поздравили всяко, а потом на комиссию. И вышла мне, стало быть, полная отставка по увечью. Бумаги дали, что негодный я, и в Москву отправили. Пока на поезде добирался, маялся всю дорогу — куда себя деть? В приказчики теперь не возьмет никто — кому кривой в лавке нужен? В Мышкин воротиться? Дык я ж с двенадцати лет в Москве по торговой части служил — дома-то, почитай, уж и забыли все. Мамка с тятькой померли, а у брата старшого детев мал мала меньше. Куда им еще нахлебничек-то? Вот и думай — то ли в поденщики идти, то ли по церквам побираться.

— Да уж… — только и смог сказать я в ответ на сие немудреное повествование.

— Приехал, стало быть, я в Москву, — продолжил Савка, — и в Казенную палату двинул — пенсию справить и поощрение орденское. Туды-сюды по комнатам побегал, а в одной такой комнате — офицер сидит. Капитан. И говорит, что приказ такой есть — увечные воины, кои желают и далее служить в войсках во благо Отечества, могут прошение подать в Особый комитет[143] и поступить на нестроевую службу. Я маленько подумал да и попросил рассказать, где этот самый Комитет сыскать. Ну а там уже все просто было. Направили меня к месту моей прошлой службы — в наш Московский гренадерский. С тех пор и служил при арсенальной комнате. Вот так…

— Теперь, надеюсь, тебе повеселее служить будет?

— С вами, Алексан Алексаныч, и вправду веселее будет! Привык я с вами… Вы не сумлевайтесь, я не подведу!

— А я и не сомневаюсь!

Извозчик остановился у кованой калитки нашего дома. Я расплатился и приглашающе махнул рукой:

— Вот, Савка, это мой дом! Идем…

7

Офицеры нашего батальона, расположившись в так называемой «штабной комнате», обсуждали текущие дела.

На без малого восемь сотен солдат и унтеров офицеров было всего шестеро, считая подполковника и адъютанта. Время от времени компанию нам составлял наш батальонный доктор Остап Никандрович Борисов — сухощавый и глуховатый мужчина лет около пятидесяти.

Со своими сослуживцами я сошелся легко, в основном в силу прошлого жизненного опыта, ибо работа юриста подразумевает умение «просчитать» клиента.

Командиром первой роты был поручик Беляев — любимчик нашего Озерковского. Заносчивый и нелюдимый тип, к тому же хам и матерщинник, не упускавший случая пораспускать руки в отношении подчиненных. На его бледном узком лице, казалось, навечно застыло брезгливое выражение.

Второй ротой командовал поручик Пахомов — румяный и вечно сонный вьюнош весом никак не менее семи пудов. Точнее, «командовал» — это не то слово. То слово — это «числился». Командовал за него фельдфебель, а Пахомов вел бухгалтерию, ел, спал и разглагольствовал о лошадях. Как его занесло в гренадеры, мне было непонятно — ему бы в кавалерию податься. Хотя, конечно, при таких габаритах его никакая лошадь не выдержит.

Третьей роте повезло больше, чем первым двум. Ибо начальствовал там подпоручик Сороковых — балагур и весельчак с обаятельными ямочками на щеках. Фронтовик, как и я, он, помимо «Анны», имел еще и «Станислава». В запасном батальоне оказался волею бюрократов из штаба округа, ибо в тылу откровенно скучал, не зная, к чему себя применить. Вся его бурная энергия расходовалась исключительно на шутки и розыгрыши, мишенью которых обычно был флегматичный Пахомов.

Больше всех, несомненно, повезло четвертой роте, потому как командовать ею назначили умелого и скромного меня.

Сейчас господа офицеры были заняты — обсуждали обстановку на фронтах у нас и у союзников.

На начало ноября 1917 года ситуация была несколько отличной от той, что я помнил из читанных когда-то книг о Первой мировой войне.

На Северо-Западном фронте, где мне посчастливилось воевать, русская армия не смогла продвинуться на север дальше линии Мариенбург-Бартенштейн-Вейлау. Таким образом, задача отрезать восточно-прусскую группировку германских войск и выйти к морю с захватом Эльбинга и окружением Кенигсберга выполнена не была. Левый фланг Северо-Западного фронта проходил по восточному берегу Вислы.

На западе русские войска вышли и закрепились практически по линии государственной границы. Кроме того, были заняты районы Юго-Восточной Силезии от Оппельна и далее на юг вдоль Одера и до австрийской границы. Попытка прорыва дальше на юг — на Ольмюц, во внутренние районы Австрии — была остановлена только ценой чудовищных потерь австро-венгерских войск. По сути, двуединая монархия еще могла как-то трепыхаться, воюя с итальянцами, но возможности вести какие-либо наступательные операции на русском фронте не просматривалось.

Поскольку Болгария и Румыния в этом мире в войну не вступали, то следующим по значимости фронтом для России был Кавказский. После захвата в прошлом 1916 году большей части Внутренней Армении из-за суровой зимы боевые действия возобновились только в апреле, когда горные районы стали более или менее проходимы. Сил и ресурсов для дальнейшего наступления в направлении Стамбула было явно недостаточно, поэтому боевые действия свелись к отвлекающему удару русских войск в Месопотамии. Это вынудило турок перебросить войска с востока, после чего англичане смогли взять Багдад.

Что касается союзников, то ситуация на их фронтах складывалась аналогично нашей истории, хотя те же США вступили в войну не в апреле 1917-го, как у нас, а в июле.

«Бойня Нивеля» в апреле — мае, стоившая обеим сторонам порядка 480 тысяч жизней, закончилась все с тем же результатом. Утерев кровавые сопли, союзники решили попробовать еще раз. Наступление во Фландрии началось 1 августа и продолжалось до сих пор, хотя я знал, что финал этой драмы наступит в конце ноября при Камбре и будет стоить противоборствующим сторонам еще почти 600 тысяч убитых.

Что касается итальянцев… Была такая поговорка: «Для чего нужны итальянцы? Для того чтобы и австриякам было кого бить!» Наступление итальянских войск под Изонцо началось одновременно с боевыми действиями во Фландрии, но закончилось все довольно печально, ибо австро-венгерские войска, в основном при помощи приданного им германского корпуса, перешли в контрнаступление и отбили захваченное обратно. Если я правильно помню, то в нашей истории австрийцы следом разгромили непутевых потомков древних римлян при Капоретто, захватив одними только пленными 275 тысяч человек. В этом мире макаронникам повезло, ибо еще три немецких корпуса, которые могли склонить чашу весов в пользу центральных держав, были заняты в Восточной Пруссии.

Стратегические экзерсисы были прерваны появлением на плацу под окнами наших соседей.

Дело в том, что Покровские казармы были рассчитаны на полноценный полк четырехбатальонного состава, поэтому к нашему Московскому 8-му гренадерскому подселили временных жильцов в лице 56-го запасного пехотного полка в составе двенадцати рот.

Несколько дней назад, гуляя по Александровскому саду, я представлял себе ужасы службы в запасной части, но на деле все оказалось немного лучше, чем я ожидал. В гренадеры отбирали народ покрепче, половчее и посообразительнее.

А вот 56-й запасной был полнейшим воплощением всех возможных недостатков строевой части. Если кратко: стадо баранов под командованием козлов. Я, конечно, слышал, что пастухи именно так и поступают, потому как козлы умнее и берут на себя функции вожаков стада, но в приложении к людям все это выглядело удручающе.

Народец подобрался все больше мелкий, ленивый и туповатый. Процедура тренировок запасников на плацу вызывала жалостливое недоумение: «что все эти люди здесь делают?».

С офицерами в 56-м полку дела были еще хуже, чем у нас. Нас-то на четыре роты двое вменяемых — я и Сороковых. А у них на двенадцать рот вменяемых было трое: двое выслужившихся в офицеры из унтеров и один московский интеллигент Сережа Эфрон[144] — кстати, муж Марины Цветаевой!

Наше гренадерское офицерство с «запасными» коллегами не ладило, за исключением Эфрона — Сергей был принят нашим сообществом благосклонно по причинам, мне неизвестным.

В продолжение темы о запасном пехотном остается добавить, что вооружены они были трофейными австрийскими «манлихерами» без штыков, причем винтовок хватало только на половину личного состава, и подразделения постоянно делились по типу тренировки на «шагистов» и «стрелков», передавая оружие по кругу.

Поглядывая в окно на мучения пехотинцев, изображавших штыковой бой с помощью прикрепленных к винтовкам прутиков, я размышлял о том, что, несмотря на явный прогресс, по сравнению с известным мне вариантом развития исторических событий, Россия все же не смогла в достаточной степени обеспечить себя всем необходимым для ведения полномасштабной войны.

Думы тяжкие были прерваны неожиданным вопросом поручика Беляева:

— Барон, вы ведь служили в третьем батальоне?

— Именно так, Владимир Игнатьевич!

— Вот видите! Я же говорил! — победно ухмыльнулся Беляев. — Капитан Берг был вашим начальником?

— Да. А в чем дело?

— Просто мы с Андреем Ильичом обсуждаем целесообразность похорон штаб-офицеров на Родине за счет казны.[145]

— Я считаю, что это почетно! — подтвердил Пахомов.

— А при чем тут капитан Берг?

— Ну как же! — удивился наш «самый весомый гренадер». — Ему же еще летом памятник справили на Немецком кладбище на Введенских горах, за казенный счет! Я еще с одним взводом в караул ходил. Командование гарнизона было и из штаба округа тоже!

Но я уже не слушал…

Надо же, а я, лопух, и не знал, что Иван Карлович похоронен здесь, в Москве!

8

Извозчик остановился у стрельчатой арки кирпичных ворот готического стиля на Госпитальной площади и объявил:

— Извольте, вашиблаародия, Немецкое кладбище!

— Савка, отблагодари! — велел я, выбираясь из коляски на брусчатку мостовой.

— Ирод! Чуть не растряс! — пробурчал мой денщик, спрыгивая с облучка, где сидел бок о бок с извозчиком. Потянувшись, он сунул руку в карман шинели и, недовольно зыркнув единственным глазом, кинул вознице положенное вознаграждение: — Накося тебе твой двугривенный!

— Благодарствую! Прикажете ожидать? — ничуть не обидевшись, поинтересовался «ванька», осматривая монетку.

— Нет! Езжай себе!

— Да помогите мне наконец вылезти! — возмутился сидевший в коляске Литус, который на протяжении всей мизансцены терпеливо ожидал, когда же о нем вспомнят.

Мы с Савкой подхватили Генриха под руки и аккуратно поставили на мостовую, следом вручив болезному его костыль. Надо сказать, что мой друг шел на поправку и последнее время обходился только одним костылем, напоминая при этом незабвенного Джона Сильвера.[146]

— Венок не забудьте! — напомнил Литус, одной рукой пытаясь одернуть шинель.

— Тебя же не забыли? — огрызнулся я. — Савка! Венок!

— Уже, вашбродь!

Узнав у кладбищенского сторожа, где находится интересующее нас захоронение, мы двинулись в глубину главной аллеи.

Иноземное, а точнее, Немецкое кладбище на Введенских горах и в мое время было одним из памятников культуры. Многочисленные надгробия с надписями на русском, немецком, французском и польском языках поражали разнообразием — от простых каменных плит до роскошных мавзолеев из мрамора.

А вот и цель нашего печального путешествия: трапециевидная стела на резном четырехугольном постаменте.

«Капитанъ ИВАНЪ КАРЛОВИЧЪ БЕРГЪ Московскаго 8-го гренадерскаго полка. Родился 22 сентября 1881 г. Палъ въ сраженiи 16 iюня 1917 г.»

Чуть ниже под прочерком — все то же самое, но по-немецки. Вот только вместо «Иван Карлович» — просто «Johann», и в самом низу — «Ruhe in Gott».[147]

У подножия памятника — небольшой венок с надписью «Dem Lieblingsmann und dem Vater».[148]

Савка без слов возложил рядом и наш поминальный дар «От друзей и сослуживцев» и вместе с нами обнажил голову.

Стоя на холодном ноябрьском ветру, я вспоминал этого строгого, но душевного человека с высоким лбом мыслителя и блеклыми печальными глазами. Отличавшийся в житейских делах типично остзейской флегматичностью, по службе Иван Карлович был суров, но справедлив. Будучи одним из младших офицеров нашего 3-го батальона, я всегда чувствовал уверенность в себе и в нем как в вышестоящем начальнике.

Теперь же, стоя у строгого черного камня, ощущаю только глубокую печаль и чувство потери…

Стоящий за спиной Савка начал было «Помяни, Господи Боже наш…»…

Я подумал, что надо заказать заупокойную службу, но вовремя вспомнил, что лютеране не признают церковных заупокойных молитв — они верят, что только пока человек жил, за него можно и нужно было молиться.

Пошел легкий пушистый снег. Снежинки, кружась в воздухе, оседали на наших непокрытых головах, таяли на лице…

Покойся с Богом, Иван Карлович Берг, капитан московских гренадер…

— Здравствуйте, господа! — произнес из-за наших спин тихий женский голос с едва заметным акцентом. — Вижу, вы пришли навестить моего бедного Йоганна?

На дорожке стояли две дамы в темных пальто и шляпках с черными вуалями. Та, что постарше, тяжело опиралась на руку своей юной спутницы.

Мы четко, как на параде, надели фуражки и поочередно представились:

— Третьего батальона Московского гренадерского полка поручик Генрих Литус!

— Запасного батальона Московского гренадерского полка подпоручик Александр фон Аш!

— Анна Леопольдовна Берг… Вдова Ивана Карловича. А это моя дочь — Эльза…

Упомянутая девушка сделала книксен, а мы в ответ склонили головы и щелкнули каблуками. Точнее, щелкнул я, а Генрих изобразил стойку «смирно» настолько, насколько это возможно сделать, опираясь на костыль.

— Мы пришли помянуть Ивана Карловича. Ведь он был нашим батальонным начальником, — пустился в объяснения Литус. — Как только вышла оказия, мы взяли на себя смелость возложить венок от лица тех, кому довелось служить вместе с ним.

— Я вижу, вы ранены? — Дама глазами указала на костыль.

— Мы с Александром вместе находились на излечении в госпитале.

— Это… После ТОГО боя?

— Да. Мы оба были ранены в том бою под Розенбергом. Александр чуть раньше…

— Скажите, господин поручик… — Анна Леопольдовна замялась. — Вы были при этом, когда моего Йоганна… Когда он умер?

— Нет. Когда господина капитана… Ивана Карловича… — неуверенным голосом поправился Генрих, — ранили, я был в другом месте. Но так случилось, что нас вместе несли в лазарет…

— Он что-нибудь говорил? — Лицо женщины побледнело, и она крепче сжала локоть дочери.

— Иван Карлович был в беспамятстве… — убитым голосом проговорил Литус.

Анна Леопольдовна покачнулась, и я бросился ее поддержать.

— Благодарю вас, — еле слышно прошептала она. Потом медленным движением подняла вуаль и посмотрела в глаза бледному как смерть Генриху. — Я должна знать, как… Как это случилось!

Но Геня молчал, стиснув изо всех сил перекладину костыля.

На самом деле «это» произошло прямо у него на глазах. Они с Иваном Карловичем стояли у перископа на только что отбитом у немцев наблюдательном пункте, когда шрапнель разорвалась почти на бруствере. Свинцовый дождь хлестнул по всех, кто там находился: погибли вестовые и телефонист, Берг был смертельно ранен, а Литусу досталась одна пулька, раздробившая бедро.

По сути, Иван Карлович заслонил Генриха собой…

Вот об этом как раз и не стоило говорить…

Никогда!

9

Жизнь в батальоне текла своим чередом: муштра, построения, отчетность и прочее, прочее, прочее…

Кроме прочего — ночное дежурство по батальону раз в четыре дня.

В целом я был доволен тем, как Дырдин справляется с обучением солдат и поддержанием дисциплины в роте. Жесткий и молчаливый, он одним только движением брови вгонял провинившегося новобранца в трепет. Поначалу я несколько раз наблюдал, как фельдфебель раздавал «особо отличившимся» увесистые тумаки. Пришлось провести с ним воспитательную беседу, поделившись богатым опытом, почерпнутым из будущего арсенала старшин 165-го полка морской пехоты. Дырдин проникся, и теперь наши «таланты» отбывали свои «залеты» в виде «лечебной физкультуры»: отжимания, приседания, ходьба гусиным шагом или наматывание кругов вокруг длиннющих корпусов Покровских казарм. Хотя в некоторых случаях было заметно, что кулаки у него чешутся. Я его понимал, ибо чувства фельдфебеля были мне понятны и знакомы, — новобранцы конца XX века отличаются от своих товарищей по несчастью из начала века только уровнем образования — и уж никак не способностью к «залетам».

Кстати, намедни «залет» был и у меня — подполковник опять поставил мне на вид за отсутствие усов. Пообещав исправиться, я отделался приказом «удивить» начальство новой строевой песней.

Расположившись в «штабной», я грустил, сидя со стаканом свежезаваренного чая в руках, разглядывая причудливые блики в начищенных боках самовара.

Какие строевые песни я знаю?

Местные не подходят под требования Озерковского по пункту «новая». Советские? Эти — не катят по идеологическим соображениям и из-за явных анахронизмов.

Что еще?

«Солдат молоденький в пилотке новенькой»? Не то!

«День Победы»? «Десантная строевая»? «Нам нужна одна победа»? Или родимые «Мы — тихоокеанцы»?

Все не то!!!

Что делать-то? Не самому же сочинять! Давайте, господин подпоручик, мыслите масштабно! Какие еще источники могут быть?

Ну конечно! Кино!!! Ведь «Нам нужна одна победа» — это песня из фильма! Какие у нас есть подходящие фильмы?

«Гусарская баллада»! Там песенка есть «Жил-был Анри четвертый, отважный был король…» — вполне даже строевая. Хотя мои лопухи деревенские такого сложного текста не потянут…

Мм… Сейчас башка взорвется!

Эврика!!!

Несколько дней спустя рота совершала учебный марш до стрельбища в Ростокино. Шли в колонну по четыре, с полной выкладкой, для веса добавив в ранцы мешочки с песком.

Мне пришлось топать пешком вместе со всеми, потому что так положено! Хорошо еще, что идти сравнительно недалеко, — всего-то десять верст. Дабы длинная ротная колонна благополучно прошла сквозь лабиринт московских улиц, нас сопровождала пара конных жандармов. Так и шли: сперва по Бульварному кольцу, потом по Сретенке, по 1-й Мещанской и дальше по Ярославскому шоссе.

Со всеми вынужденными остановками вышло почти три часа — все же ходить по густонаселенному городу походной колонной довольно хлопотно. Я замаялся подавать команды и следить, чтобы строй не растянулся.

Передохнули, получили огнеприпасы и погнали гренадер на позицию. Стреляли повзводно, под чутким присмотром местных унтеров-инструкторов. Результаты записывал дежурный офицер — молодой румяный штабс-капитан без трех пальцев на левой руке и со значком нижегородского 22-го пехотного полка на груди.

Стрельба велась из положения «стоя с руки» с трехсот шагов по поясной мишени и «лежа с руки» с шестисот шагов по грудной мишени. В первом случае на «отлично» из пяти патронов надо было попасть четырьмя в щит размером 30 на 36 вершков,[149] из них двумя пулями — в фигуру человека на щите. Из положения «лежа» — тот же результат по мишени 20 на 20 вершков.[150]

Отстрелялись хреново.

Отличников на всю роту оказалось одиннадцать человек, включая всех унтер-офицеров. «Хорошистов», уложивших три пули в щит, при этом одну — в фигуру, было еще семнадцать. Зато тех, кто в щиты не попал вообще, было больше половины роты!

Офицер-наблюдатель, сверив результаты, хмыкнул и сказал, что это еще ничего…

Как же тогда в его понимании стреляют «плохо»?

Передохнув в пустующих конюшнях и пообедав выданным еще в казарме сухпаем, рота двинулась обратно «домой».

Бухая сапогами по проезжей части Ярославского шоссе, гренадеры распевали разученную за последние дни строевую песню, под чутким руководством нашего запевалы Пашки Комина. Моя задумка удалась — «стрелецкую» песню из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» солдатики усвоили очень даже неплохо:

Зеленою весной под старою сосной

С любимою Ванюша прощается.

Кольчугой он звенит и нежно говорит:

«Не плачь, не плачь, Маруся-красавица…»[151]

10

На следующий день после службы я поехал в госпиталь навестить Литуса, предварительно заслав Савку в магазин за гостинцами. Теперь денщик тащил позади меня корзинку всяческой снеди.

В коридоре мы нос к носу столкнулись с доктором Финком:

— Здравствуйте, Якоб Иосифович! Как там ваш подопечный?

— Добрый вечер, Александр Александрович! Который из многих?

— Уверен, что вы догадываетесь, чье именно здоровье меня интересует!

— Хорошо-хорошо! Сдаюсь!

— Охотно принимаю вашу капитуляцию! Итак, что там с Генрихом?

— Думаю, что сможем выписать его на домашнее лечение в конце декабря. Заживление прошло успешно, опасность тромбоза миновала — теперь нашему общему другу необходимо разрабатывать ногу. Генриху Оттовичу надо отставить костыли и заново учиться ходить, хотя бы с тростью.

Распрощавшись с доктором, мы двинулись в палату к Литусу.

Мой друг сидел у окна, задумчиво созерцая хлопья мокрого снега, летящие из темноты. На столе стояла корзинка с едой, подобная той, что Савка нес с собой, и букетик свежих цветов в граненой вазочке.

— Ого! Я вижу, ты без меня не скучаешь? Отец приезжал?

— Нет… — Генрих смущенно потупился. — У меня были Анна Леопольдовна и Эльза.

— …???

— Они неожиданно приехали сегодня утром. Привезли гостинцы, цветы… Анна Леопольдовна сказала, что они решили опекать меня до самого выздоровления. Я был в смятении и во всем с ними согласился…

— Дела…

— И еще… Эльза подарила мне книгу… — Литус продемонстрировал томик стихов Гейне.

— Мм… — Я оглянулся — соседняя койка пустовала. — А где твой сосед?

— Днем увезли на операцию…

— Ага! Савка, ставь корзину вот сюда и иди-ка погуляй — нам поговорить надо!

— Слушаюсь, вашбродь! — Денщик оставил подарки на тумбочке в изножье кровати и исчез за дверью.

— Рассказывай, друг мой ситный! — потребовал я, расстегивая портупею.

— О чем?

— О том, что тебя так взволновало!

— Саша, ты же знаешь, как погиб Иван Карлович? Я не могу… То есть я не чувствую себя вправе обременять этих дам заботой о себе, когда… Понимаешь, ведь я жив только потому, что он заслонил меня собой…

— Спокойно, Геня! Давай рассуждать логически. Итак, как ты считаешь, взрыв шрапнели — это досадная случайность?

— Естественно, ведь на войне…

— Стоп! Скажи, а Иван Карлович намеренно заслонил тебя собой?

— Не думаю… Но ведь…

— Никаких «но», Генрих!!! Это — судьба! Он погиб, потому что пришло его время! Ты жив, потому что тебе, видимо, еще предстоит выполнить свое предназначение! (Что я несу?)

— Твои слова… Это как-то излишне материалистично… Или, скорее, даже мистично!

— А другого объяснения у меня нет! Извини! — Я выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Не хочу, чтобы ты изводил себя напрасными терзаниями на тему «что могло бы быть, если бы…». Это все экзистенции! Живи и не думай о прошлом — думай о будущем! В общем, к черту все!!!

— Не знаю…

— Прими это как данность! Вот лучше расскажи мне — с чего это ты сидишь с книжкой поэта-романтика и мечтаешь непонятно о чем?

— Я не мечтаю, — неожиданно покраснел Литус. — Я думал об Эльзе…

— Похвально! Лучше думай об этой милой барышне, а не о превратностях судьбы!

— Ты считаешь ее милой? — встрепенулся Генрих.

— Ну да! Хотя, признаться, я не шибко ее разглядывал, да и вуаль закрывала половину лица…

— Когда они с Анной Леопольдовной сегодня были здесь, мне показалось, что у нее улыбка ангела…

— Да-а-а…

По пути домой, когда мы с Савкой тряслись в пролетке, я думал о том, как все в жизни переплетено. Иван Карлович погиб, а Генрих влюбился…

Кстати, надо будет найти краснодеревщика и заказать трость для Литуса. Не прощу себе, если такой подарок преподнесет ему кто-нибудь другой!

Хм… Гравер тоже нужен, однако!

11

По утрам я делаю гимнастику.

Сначала разминка, а потом наклоны, отжимания, упражнения на пресс — и под конец гири. Организм надо укреплять! Жаль только, что пробежки здесь не приняты, — не поймут-с!

Как раз когда я совершал вторую группу отжиманий, за дверью происходил интереснейший разговор. Мой младший брат Федечка постоянно донимал Савку просьбами рассказать о войне, и вот теперь я стал свидетелем одного такого разговора:

— Савва, ну расскажи — как вы германцев били?

— Известно как, Федор Алексаныч! Крепко мы их били!

— А братец в них стрелял?

— А как же? Стрелял! Еще как… И из браунинга своего стрелял, и из «парабела», и из пулемета, и из «траншейки»…

— А что такое «траншейка»?

— Это, Федор Алексаныч, ружье такое дробовое. Чтобы, стало быть, картечью стрелять. Ежели в окопе, то как метлой все подметает…

— А в рукопашную вы с шашками ходили?

— Не-эт! При полевой форме шашка не положена — неудобная она, длинная, цепляется за все… Мы ж не казаки — это им с коня шашкой шуровать сподручнее!

— А как же тогда в рукопашную?

— А это, Федор Алексаныч, кто как! Кто со штыком, кто с топором, кто с лопаткою… Или с бебутом навроде моего… Эвона у нас один гренадер — и вовсе немаков гранатой по головам тюкал.

— Гранатой? Она же взорвется!

— А с чего ей взрываться-то? В германской гранате запал с теркой — она за просто так не взрывается! И обух у нее ухватистый — как кистенем можно вдарить!

— Савва, а запал с теркой — это как?

— Ну Федор Алексаныч, это как спичкой черкануть, но токмо у гранаты внутрях. Там веревка с шариком особая есть!

За завтраком мама сделала мне замечание:

— Саша, этот твой «Сyclope terrible» рассказывает Федечке отвратительные вещи… Сделай ему, пожалуйста, замечание!

— Мама, этот, как ты выразилась, Ужасный Циклоп меня тяжелораненого вынес на себе. Он мне столько раз в бою жизнь спасал… — Я стиснул зубы, дабы не наговорить лишнего. — В общем, если бы не он — мы бы с тобой сейчас не разговаривали!

Мать поджала губы и настойчиво постучала ножом по тарелке:

— Ульяна, почему опять скатерть несвежая?

— Хорошо, мама, я попрошу Савву не рассказывать Федечке историй с фронта! — согласился я лишь потому, что ни в чем не повинную горничную ждала бы хорошая взбучка, ибо подобным образом моя матушка указывала мне на то, что возражения неприемлемы.

Когда Савка зашел ко мне в комнату, принеся начищенные сапоги, я решился наконец сделать то, что давно собирался.

— Постой-ка! — окликнул я его. Достал из комода желтую кожаную кобуру и торжественно вручил опешившему парню: — Держи, Савка! Это тебе подарок от меня!

Я долго маялся, размышляя, как мне отблагодарить этого замечательного человека за все то, что он для меня сделал и продолжает делать до сих пор. Когда же возникла необходимость сделать подарочную трость для Генриха, то решение пришло само собой — наградное оружие с гравировкой.

В кобуре был тот самый наган сорокового калибра, что я разглядывал в первые дни пребывания в этом теле. Теперь револьвер был украшен гравировкой: «Ефрейтору Мышкину С. К. за спасение командира. 16 iюня 1917 г.»

Глава девятая

1

Второе декабря 1917 года было воскресенье.

Вчера у меня было ночное дежурство по батальону, так что сегодня до полудня — выходной. Поскольку я ничтоже сумняшеся выдрыхся «на работе», собственно, в процессе самого дежурства, то мы с Савкой отправились к краснодеревщику забирать подарок для Генриха.

Мастер не подвел: шафт трости был выполнен из ореха, серебряная Т-образная рукоять с насечкой удобно ложилась в руку. На ладонь ниже ручки — серебряное кольцо с дарственной надписью: «Генриху Литусу на добрую память.1917 г.».

Расплатившись, я забрал презент, упакованный в особый картонный тубус, и вышел на улицу, где меня ожидал Савка с нанятым извозчиком. Москва уже покрылась пушистым снежным ковром, и теперь основным транспортным средством стали санки.

На перекрестке метался мальчишка-газетчик в облезлом малахае:

— «Русское слово»! «Русское слово»! Ежедневная газета «Русское слово»! Последние новости с фронта. Вооруженные беспорядки в Берлине. Мятеж германских матросов в Киле! «Русское слово»! Свежайший выпуск!

— Чего? — вслух пробормотал я. — Какой, на фиг, мятеж? Еще год как минимум… — И, чуть опомнившись, закричал газетчику: — Эй, ну-ка поди сюда!

— Свежие новости, ваше благородие! «Русское слово»! — Мальчик сунул мне свернутую газету и, получив свою монетку, побежал дальше, выкрикивая: — «Русское слово»! «Русское слово»!

— Гони в Грузинский на Земляном валу, — буркнул я вознице и, торопливо развернув газетный лист, впился глазами в передовицу.

Так-с. Что тут у нас? На Западном фронте без перемен. Экстренное заседание правительства. Всякая хрень. Ага! Вот оно: «Как сообщает „Таймс“, в Киле произошел вооруженный мятеж нижних чинов кайзеровского флота. Есть убитые и раненые. В Берлине беспорядки среди рабочих. Происходят столкновения с полицией и военными. Погромы на складах продовольствия».

Ух ты! Ну прям февраль 1917 года в той, другой России.

Не то чтобы я был сильно удивлен — ведь беспорядки, забастовки и акции открытого неповиновения в разных регионах Германии происходили еще с 15-го года. Голод, увеличение налогов, ограничение прав и свобод, рабская эксплуатация в условиях военной экономики, чудовищные жертвы на фронтах — все это привело к социальному взрыву в ноябре 1918 года. Хотя историки всегда считали, что основное влияние оказала успешная социалистическая революция в России.

Теперь же, если верить газете, события ускорились, причем явно не без помощи извне. Я в свое время немножко читал про эту самую «Ноябрьскую революцию 1918 года». Странная она была. По-немецки аккуратная и дисциплинированная. Никакой тебе «дубины народного гнева» — все чинно, хотя и не без эксцессов. Создали советы, усилили профсоюзы и решили жить дальше по-новому.

К тому же сама «матросская буза» в Киле произошла из-за того, что кайзеровский флот получил приказ идти на «последнюю битву». Пускай все погибнут, но нанесут англичанам максимальный урон, дабы потом был повод торговаться на мирных переговорах. Естественно, что выполнять столь идиотский приказ отказались даже дисциплинированные немцы.

А здесь мы имеем искусственно спровоцированный и организованный мятеж.

Главный вопрос теперь: а дальше-то что?

Дальше было «временное» перемирие.

Сначала с немцами, потом с австрийцами, а еще через неделю — с турками. Боевые действия на всех фронтах прекратились. Возможно, союзники и хотели бы продолжать свое давление на Западе, но ни сил, ни средств для этого у них не имелось. Британские войска были сильно истощены, а французские, кроме всего прочего, находились на грани открытого неповиновения командованию — все же «Бойня Нивеля» обошлась им слишком дорого.

В то же время разборки в Германии продолжались, но по сценарию, отличному от того, что был известен мне. Вспыхнуло еще несколько восстаний в различных регионах страны.

Начались волнения в Австро-Венгрии. Там ситуация была еще более запутанной — как известно, «двуединость» монархии была весьма зависима от личности самого монарха. А уж когда император Франц-Иосиф, прозванный Стариком Прогулкиным, помер от банального запора,[152] в стране начался разброд и шатание, ибо за последние четверть века у «дедушки» сменилось аж четверо наследников, как и в моем мире. Вот только Франца-Фердинанда в Сараево никто не стрелял — его тихо отравили еще за полгода до начала мировой войны. Точнее, непопулярный наследник двуединой монархии умер естественной смертью — ведь при отравлении мышьяком такой исход куда как естественен. Что касается ставшего императором Карла I, то это был не тот человек, вокруг которого могла объединиться держава, а жесткое подавление любых выступлений только ускорило развал страны.

Австро-Венгрия вспыхнула, словно старый дом, подожженный со всех сторон одновременно. Поджигателей было много: венгры, чехи, хорваты и прочие, прочие, прочие…

Так что прогнозировать дальнейшие события мне было весьма сложно, ибо я все же не историк-специалист и о европейской политике начала XX века знаю маловато.

Хотя, если учитывать мое «послезнание» о том, как все это происходило в нашем мире, вероятность того, что боевые действия возобновятся, — крайне невелика.

Кайзер в Германии пока от престола не отрекся, но потенциальный распад Австро-Венгрии уже не за горами.

Будем посмотреть…

2

Ждать пришлось недолго: как-то разом полыхнул Будапешт — Венгрия провозгласила республику и объявила о разрыве унии с Австрией.

На третий день после событий в Будапеште все офицеры батальона были собраны в штабной комнате. Даже подполковник почтил нас своим присутствием. Поручик Юванен довел до нас приказ по гарнизону о переходе на казарменное положение и усилении патрулей за счет учебных частей. Кроме того, был обнародован новый распорядок по батальону: отныне офицеры ночуют в казармах, роты участвуют в патрулировании через три дня на четвертый.

Кстати, на этом «марлезонский балет» не закончился — всех командиров рот поочередно вызвали в жандармскую команду, что квартировала при Павловских казармах, где занудный ротмистр прочитал каждому краткую лекцию о возможных случаях неповиновения среди подчиненных и недопущении коллективного бунта. Кроме того, была отмечена высокая вероятность беспорядков в городе, из-за чего, собственно, и вводилось усиление.

После прочувствованной речи гэбэшника я задумался о том, кто может стать источником проблем в роте. Таковых, при внимательном подсчете, оказалось шестеро. Однако для полноты картины я решил посоветоваться со своим фельдфебелем.

Дырдин внимательно меня выслушал, почесал в затылке и попросил разрешения закурить. Раскочегарив свою трубку-носогрейку, он перебрал предложенные мной кандидатуры, отметя по ходу половину по причине «неавторитетности» и добавив к списку потенциальных «зачинщиков» еще пару фамилий.

В конечном итоге мы пришли к выводу, что открытого неповиновения опасаться не стоит, потому что в казарме все под присмотром, а возможное «выступление» можно достаточно быстро пресечь.

Положительной новостью можно было считать, что наша очередь идти в патрули наступит через три дня, а к этому времени обстановка прояснится.

Обстановка действительно прояснилась, вот только ясность эта была безрадостной. В Москве начались беспорядки. Увлеченный примером наших военных противников, народ решился устроить свою революцию.

Как я ошибался, рассуждая о ленинских признаках революционной ситуации, — сказывалось мое попаданчество и ограниченный круг общения. Предпосылки к выступлению как трудящихся, так и не шибко трудящихся масс, несомненно, были, вот только моему неискушенному глазу не удалось заметить ничего подобного.

Начало было традиционным: стачки, забастовки, демонстрации. Далее по плану следовало ожидать погромов и попыток вооруженного выступления.

Мое первое дежурство в городе пришлось на «собачью вахту» с ноля часов и до восьми утра, но обошлось без происшествий, ибо рота была направлена на охрану Курского вокзала и прилегающих к нему товарных складов от Колокольникова переулка до Яузы.

Было холодно, половину ночи мела сильная метель, и посты приходилось сменять каждые два часа, чтобы люди не замерзали. Караульные жгли костры, пританцовывали на морозе, натянув башлыки до самых глаз.

Я, пользуясь своим положением, грелся в жандармском пункте при вокзале, распивая чаи с его начальником — штаб-ротмистром Алексеевым. Выбираться на холод приходилось только для смены постовых, чего мне за ночь хватило с головой, даже притом что одет я был значительно теплее, чем мои солдаты.

В целом же «ночная стража» прошла спокойно, и к девяти утра мы вернулись в казармы, сдав охрану роте Телеграфно-Прожекторного полка.

Доложившись Юванену, я позавтракал и завалился спать в своих апартаментах. Офицерское жилье при казарме представляло собой полноценную двухкомнатную квартиру с санузлом, которую я про себя называл «полулюксом». Большая комната предназначалась непосредственно для проживания «благородия», а вторая представляла собой помесь кухни и прихожей и являлась жилищем для денщика. В общем, если бы не убогая казенность жилища, то даже по меркам конца XX века — неплохо.

Новости я разузнал только в обед, когда, кое-как выспавшись и приведя себя в порядок, явился в офицерскую столовую.

Оказывается, в городе неспокойно. Ночью произошло несколько перестрелок — в основном с деклассированными элементами, пытавшимися под шумок совершить передел собственности, — а также нападение на жандармский пост при управе Трехгорной мануфактуры: среди чинов полиции и жандармерии есть раненые и убитые. Собственно, цель нападения моим сослуживцам была непонятна, но сам факт настораживал. Я предполагал, опираясь на опыт смутных девяностых годов XX века и знание истории, что целью нападавших был захват оружия.

Мне подумалось, что Пресня опять становится «горячим местом», пусть и на двенадцать лет позже, нежели это произошло в моем мире.

Хотя чего еще ожидать? Густонаселенный рабочий район с тяжелыми жилищными условиями, и для людей, работающих на производстве, по определению должен быть потенциальным источником социальной напряженности.

Вероятно, в ближайшие дни обстановка ухудшится и начнутся открытые столкновения «недовольных» с полицией и войсками, а то и вовсе вооруженный мятеж.

3

Утро следующего дня было шумным: во дворе казарм при скудном свете дежурных фонарей строились роты 56-го запасного пехотного полка.

Я как раз дежурил по батальону и вышел на дворовое крыльцо поинтересоваться: что происходит?

— Не могу знать, вашбродь! — вытянулся часовой, «поедая» начальство глазами.

— И давно это у них? — переиначил я вопрос в более доступную для гренадера форму.

— Толька шта, всем гуртом набежали, вашбродь. При унтерах по взводам выходили!

Из соседнего подъезда выскочил фельдфебель Дырдин и, разглядев начальство, мелкой рысью потрусил ко мне:

— Разрешите доложить, вашбродь! — как положено по уставу, предварительно перейдя на строевой шаг. — В карауле…

— Вольно! — махнул я рукой, отметая официальный доклад. — Что происходит?

— Перегоняют их куда-то, вашбродь! Эвона как выстроились — с полной выкладкой, но без оружия. И унтера с выкладкой опять же.

Интересно…

Во дворе выстроились восемь рот полка из двенадцати, но все без оружия. Хотя трофейных «манлихеров», использовавшихся у пехотинцев для учебы, хватало на половину всего личного состава.

Значит, их переводят куда-то, где это самое оружие есть, и местное «б/у» без штыков — там без надобности.

То есть с вероятностью девяносто процентов ребята едут на фронт…

А как же перемирие?

Подробности удалось выведать у Сережи Эфрона — поступил срочный приказ из штаба округа о переформировании первых восьми рот 56-го полка в маршевые батальоны и переброске их в Польшу.

«Что? Зачем? И почему?» — непонятно, но очень любопытно.

Попивая в штабной комнате чай, я размышлял над причинами столь поспешной передислокации наших соседей. Получилось сформулировать для себя две версии — логическую и конспирологическую.

Логическая версия подразумевала зыбкость достигнутого на фронте перемирия и означала банальную переброску резервов при использовании образовавшейся паузы в военных действиях.

Конспирологическая версия основывалась на необходимости вывода из города политически неблагонадежных воинских частей. Учитывая дисциплину в запасном полку, данная версия имела право на существование.

Вечером я был вызван к Юванену и отпущен домой на ночь — согласно приказу подполковника.

Причиной этого своевременного чуда послужила записка от отца, оному подполковнику доставленная. Батюшка обращал внимание моего полкового начальства на то, что в моем случае возможно послабление относительно объявленного казарменного положения в свободное от службы время.

Любого командира части конца XX века подобный шедевр эпистолярного жанра оставил бы равнодушным, но в моем случае Озерковскому было некуда деваться, ибо noblesse oblige.

В связи с обострением обстановки в городе извозчики все куда-то подевались, поэтому мы с Савкой двинулись по заснеженной Москве пешком с Покровского бульвара домой — на Ермолаевский.

Вечерний город производил удручающее впечатление: пустынный, холодный и злой…

Именно «злой»: ощетинившийся штыками многочисленных патрулей, пугающий темнотой неосвещенных переулков и бельмами заколоченных магазинных витрин.

Жизнь в Москве как будто замерла, спряталась и затаилась…

Напряжение буквально висело в морозном воздухе…

Пробираясь через сугробы в свете редких горящих фонарей и окон, я чувствовал себя неуютно. Было какое-то нехорошее предчувствие.

Гадкое и необъяснимое…

Так мы с Саввой и шли — от костра к костру, у которых грелись солдаты, жандармы и городовые, в преддверии комендантского часа расставленные на основных перекрестках и площадях.

4

Я проснулся и резко сел на кровати: за окном злобно завывала декабрьская вьюга…

Бах! Бах!

Выстрелы разорвали ночную тьму.

И вновь: — бах!

Едва осознав происходящее, бросаюсь одеваться и с пистолетом в руке выскакиваю в гостиную: весь дом уже на ногах.

У лестницы стоит отец в своем любимом бархатном халате с охотничьим карабином в руке. Матушка в накинутом на плечи платке тщетно пытается удержать Федю от благородного порыва защищать родовое гнездо:

— Федор, изволь сейчас же идти в свою комнату!

— Что там? — спрашиваю отца.

— Не знаю… Стреляют совсем рядом…

По лесенке, бухая сапогами, взбежал запыхавшийся Савка — ворот гимнастерки расстегнут, поясной ремень с кобурой нагана перекинут через плечо.

— Ваши благородия, дворник сказывает, что на Козихе палят!

Так…

По уму, надо забаррикадироваться и организовать оборону дома. Потому что если началось то, о чем я думаю, то это может быть весьма опасно: Пресня рядом. А неприятностей следует ожидать в первую очередь именно оттуда.

По совести, надо выяснить, что там происходит, и посильно вмешаться.

Значит, будем поступать и по уму, и по совести.

— Савка, собирайся со мной! Пойдем глянем, что там за шум.

Бухнувший на улице очередной выстрел не смог заглушить взволнованного аханья матушки.

Поскольку наш домашний арсенал был довольно богат, на вылазку мы с Савкой отправились, вооружившись до зубов.

Я, помимо верного браунинга в кобуре и «запасной» «бехоллы» в кармане теплых зимних шаровар, прихватил охотничий карабин «винчестер». Такой, знаете, как в фильмах про ковбоев — со скобой внизу, которую для перезарядки надо передергивать вниз-вверх. Главное его преимущество, помимо скорострельности, было в том, что он «питался» русскими винтовочными патронами 7, 62х54Р.[153]

Мой воинственный денщик к дареному нагану и бессменному гренадерскому бебуту прибавил охотничий же карабин Мосина-Лютцау.

Вообще нарезного оружия в доме хватало. Помимо моей зарождающейся коллекции пистолетов в оружейном шкафу у отца стояли охотничий «Ли Энфилд» британского производства и швейцарский «Шмидт-Рубин». Кроме того, был еще и любимый батюшкин «Маузер 98К» в эксклюзивном исполнении «Беккер и Холландер» — родственник моего карманного пистолета.

При таком многообразии винтовок патронов к нашим с Савкой стволам нашлось всего-то сорок штук. Аккурат две коробки.

Надолго не хватит, но мы и не на войну собираемся…

Пока мы вооружались и снаряжались, отец пытался дозвониться в полицию, однако связи не было — телефонная трубка молчала.

Интересно, это случайность или вариации на тему «Почта. Телеграф. Телефон»?

Хотя сейчас это не столь важно — нужно делать вылазку.

Я осмотрел Савку и обратил внимание на оттопыренную сухарную сумку у него на левом боку:

— Сумка-то тебе зачем? Чего ты туда понапихал?

— Гранаты там, вашбродь… — тихим голосом ответствовал мой Санчо Панса.

— И где ж ты, голубь сизокрылый, гранаты взял?

— Дык вчерась в арсенальной парочку прихватил! Покудова Пал Макарыч отвернумшись… Ему они все равно без пользы, а нам для дела сгодятся. Смутно в городе… Неспокойно… Как же тут без гранаты-то?

Я даже не знал, что сказать в ответ на столь категоричное заявление. В нынешней обстановке гранаты нам несомненно пригодятся. Чего уж там…

— Чего хоть за гранаты?

— «Немки» Обуховского заводу.[154]

— Ладно, пошли… С Богом!!! — махнул я свободной от оружия рукой, краем глаза заметив, как стоящая на лестнице матушка меня перекрестила.

5

Выскользнув через калитку, открытую для нас дворником Архипом, мы с Савкой ныряем в снежную муть, кружащуюся над бульваром Патриаршего пруда.

Выстрелы, доносящиеся со стороны Козихинских переулков, слышны лишь изредка, но теперь сквозь свист ветра доносится не только раскатистое бабаханье винтовок, но и резкие хлопки пистолетных выстрелов.

Короткими перебежками пересекаем сквер и останавливаемся на углу Малой Бронной и Малого Козихинского переулка.

Осторожно выглядываю в переулок: на следующем перекрестке в размытом свете фонаря видно распростертое на мостовой тело.

Грохает выстрел, и пуля с громким «банг» пробивает театральную тумбу-афишу рядом со мной…

— Черт!!! — Поспешно прячусь за углом. — Что там вообще происходит? Кто и в кого стреляет? И почему?

— Дык в нас палят, вашбродь!

— Давай дворами, через дровяной сарай! — киваю денщику на невысокую заднюю стенку подсобного строения между домами на Малой Бронной.

Савка подсаживает меня, потом подает карабины и, вцепившись в протянутую руку, забирается на крышу сарая. По одному спрыгиваем во двор и, аккуратно пробравшись вдоль стены, выглядываем в подворотню, выходящую в Малый Козихинский.

У стены подворотной арки двое городовых в черных шинелях. Один — помоложе, сидит на снегу, прижимая руку к плечу. Второй — седоусый, с унтерскими лычками на погонах — стоит на одном колене с револьвером в руке.

— Иван Силантьич, когда ж подмога-то придет? — стонет раненый полицейский.

— Терпи, Гриня, сейчас подойдет хто…

— Да поскорей бы, а то ж я тут кровью истеку!

Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, в разговор вступает Савка:

— Иван Силантьич, не стреляй!

— Хто тут?!?!

— Я это! Савка Кривой из девятого дома! И его благородие тут со мной! Глянуть зашли — что тута за шум!

Старший унтер-офицер полиции Иван Силантьевич Коробков отвечал за порядок на бульваре Патриаршего пруда и примыкающих улицах.

Этой ночью они с напарником обнаружили исчезновение патруля с пересечения Малой Бронной и Садового кольца — костер горел, а трое солдат куда-то подевались.

Коробков принял решение пробежаться по окрестностям, как вдруг раздался гулкий взрыв со стороны Малого Козихинского переулка.

Бравые городовые бросились на шум.

На углу Малого и Большого Козихинского, у выбитых дверей аптеки, стоял солдат с винтовкой наперевес. На оклик он отреагировал нестандартно, а именно — открыл огонь по полицейским.

— Я-то после первого выстрела сразу в подворотню схоронился, а Гриня варежку-то раззявил. Вот солдатик его со второго раза и подбил в плечо… — закончил свой рассказ Иван Силантьевич, наблюдая, как Савка перевязывает вышеозначенного Гриню. — А я его, ирода, стало быть, из револьверта и укокошил. Хто ж знал, что их там, в аптеке, ешшо есть!

— Сколько их там?

— Не менее троих, ваше блаародие! С винтарем один и двое с револьвертами. Лаются на нас, а выйти боятся. Стреляют… Ироды! Ну и я, стало быть, стреляю — шоб не разбежались. — В подтверждение своих слов полицейский не глядя выстрелил за угол.

— Ну а подмога что же?

— Не пойму что-то… Уж хто-нить должон был подойти!

— Давай-ка тогда, Иван Силантьевич, сами разберемся.

— А стоит оно?

— Ты, Силантьич, не боись! — подмигнул городовому Савка. — Справимся! Чай, я глаз-то не на базаре потерял!

— Ладно… Есть у меня задумка, как их половчее взять! — согласился старый полицейский и, выставив руку, вновь пальнул из своего нагана в сторону аптеки.

План был прост и изящен.

Пройдя через пустующую квартиру первого этажа, открытую для нас перепуганным дворником, мы с Савкой открыли огонь из угловых окон.

Выстрелив через витрину аптеки в смутно мелькнувшую тень, я сразу добился успеха. Разбив огромное стекло, на мостовую вывалился труп в солдатской шинели.

Минус один…

Я успел выстрелить в глубину магазина еще дважды, прежде чем на улицу выскочили двое налетчиков. Первый запнулся и упал, получив пулю в ногу из Савкиного карабина. Второй истошно завопил: «Суки-и-и-и!» И замахнулся зажатым в руке предметом.

Время как будто замерло…

Я аккуратно подвел мушку «винчестера» под срез нелепого картуза и спустил курок.

— Бах! — грабитель завалился назад, выронив себе под ноги дымящуюся палку.

Черт! Это же динамитная шашка с фитилем!

— Савка-а-а! Ложи-и-сь!

Взрыв грохнул спустя мгновенье, заглушив вопль дикого ужаса, издаваемый раненым бандитом.

Блистательная, вашу мать, победа!

Четыре трупа и один пленный…

Как оказалось, в аптеке прятался еще один солдат, который, увидев трагическую развязку, поспешил сдаться, выкинув свою винтовку на улицу.

Экспресс-допрос дал кучу информации о мотивах преступления и методах действия сего преступно-прискорбного сообщества.

Ванька Уксус (тот, кого я застрелил с динамитом в руке) — бывший балтийский матрос — предполагал взять в аптеке «марафету», который владелец хранил в торговом зале в несгораемом шкафу. Заодно предполагалось «пощипать буржуев». Для этого означенный Ванька вместе со своим подручным Фимкой Змеем (тот, который, будучи ранен в ногу, погиб при взрыве), вступил в преступный сговор со своим старинным дружком Кондратом (первый из солдат, убитый полицейскими на перекрестке). Означенный Кондрат, служивший в 192-м запасном пехотном полку, подговорил своих сослуживцев, с которыми он был назначен в патруль на углу Малой Бронной и Большой Садовой.

Собственно, сам допрашиваемый был бел, пушист и боголепен и решился на преступление только под давлением своих сослуживцев — уже упомянутого Кондрата и Васятки (солдат, застреленный мной через витрину).

Иначе — ни-ни… Как есть! Свят-свят! И так далее, и тому подобная брехня.

Больше всего меня заинтересовала фраза, вскользь оброненная «кающимся грешником», что «аптеку надо ломануть нынче же ночью, потому как потом будет большая буза, и фараонам станет не до нас…»

А это означает, что «большую бузу» следует ожидать в ближайшие часы?

6

Знаете, в американских фильмах частенько встречается ироничная фраза «А вот и кавалерия!», пришедшая из вестернов середины 50-х годов.

Кавалерия, как это обычно и происходит в кино, явилась несколько позже, чем вовремя.

Из снежной пелены вынырнули два десятка кавалеристов и, распределившись по сторонам перекрестка, с настороженным интересом воззрились на нашу теплую компанию.

— Кто такие? Что здесь происходит? — К аптеке подъехало начальство: жандармский полковник и подполковник-кавалерист в роскошной бекеше лейб-уланского полка.

Я глубоко вздохнул и, приставив «винчестер» к ноге, доложился по всей форме, обратив внимание на то, кто мы и откуда тут взялись.

— Ага! Так вы барона Александра Николаевича сын? — кивнул жандарм, ловко соскочил с коня и, держа его под уздцы, протянул руку для рукопожатия. — Я — полковник Конешевский. Третий департамент Министерства государственной безопасности. Изложите-ка, господин подпоручик, вашу версию произошедшего.

Я вкратце рассказал историю наших с Савкой приключений, заострив внимание на результатах допроса «пленного». Слушая меня, полковник кивал и задавал наводящие вопросы.

— Вы слышали, Андрей Борисович? — обратился он к подполковнику, который во время нашего рассказа тоже спешился и прохаживался по перекрестку, разглядывая место происшествия: «большая буза» назначена именно на сегодня. Какая прелесть!

— Отрадно сознавать, что вы, Владислав Янович, оказались, как всегда, правы! — с изрядной долей иронии в голосе отозвался тот.

— Я понимаю ваше волнение, подпоручик, — вновь обратился ко мне Конешевский, — однако особый приказ по Московскому гарнизону уже вступил в действие. Согласно ему объявлены неблагонадежными пятьдесят пятый, пятьдесят шестой и сто девяносто второй запасные полки, первая запасная артиллерийская бригада и Телеграфно-Прожекторный полк.

— А как же… — я неуверенно кивнул на убитых солдат.

— Мне, подпоручик, тоже весьма и весьма интересно, какого черта тут делают патрули из сто девятосто второго полка!

— Это что же, в мой огород камешек, Владислав Янович? — вступил в разговор подполковник.

— «Это» — просто мысли вслух, уважаемый Андрей Борисович! — недовольно огрызнулся Конешевский. — Итак, подпоручик, оперативная обстановка такова, что большинство проверенных частей использованы для блокирования частей неблагонадежных. То есть Пресня контролируется лишь несколькими заставами, чего явно недостаточно. Посему слушайте приказ: организовать заставу на Малой Бронной, чтобы перекрыть выход из района Тишинки через Владимиро-Долгоруковскую улицу.[155]

— Слушаюсь!

— Я оставлю вам десяток гусар из нашего конвоя и распоряжусь прислать подкрепление. Задача ясна?

— Так точно, господин полковник!

Получив под свое начало десяток орлов из Сумского гусарского полка под началом младшего унтер-офицера Бахтина, я принялся за сооружение баррикады поперек Малой Бронной.

Для этого пришлось позаимствовать со двора доходного дома Страстного монастыря пару саней и разбитую ломовую телегу. Управный дьяк, естественно, возражал, ну да мы и не таких видали. Так что помимо аренды стройматериалов я уболтал вредного деда приютить на время гусарских коней — все же зима на улице.

Поверх конфискованных средств передвижения взгромоздили два шестиметровых бревна, заготовленных для ремонта Ермолаевской церкви.

Осмотрев «цитадель», я велел укрепить баррикаду снегом, а потом облить водой. Несмотря на то что гусары были явно недовольны моими изысканиями в области кустарной фортификации, работали споро и довольно быстро возвели нечто вроде снежного городка.

Тем временем, сопроводив подстреленного Гриню в Снегиревскую больницу, к нашей компании вновь присоединился Иван Силантьевич.

— Я уж тут с вами постою. Мой участок-то, — пояснил свое поведение ветеран-городовой.

На часах была половина четвертого утра.

Метель прекратилась, и теперь в свете фонарей медленно кружили редкие снежинки.

Неугомонный Савка дважды бегал к нам домой и доставлял горячего чаю на всех, а в последний раз притащил еще и каравай хлеба.

К четырем прибыло обещанное полковником подкрепление в лице учебной пулеметной команды с пулеметом Гочкиса на здоровенной треноге.[156] Чудо французской инженерной мысли имело длину два метра, массивный бронзовый радиатор и снаряжалось двадцатичетырехпатронными обоймами, вставляющимися сбоку. Вдобавок оно потребляло французские патроны «8х50Р Лебель», которых в наличии имелся небольшой железный ящик с тремя десятками снаряженных обойм.

Хотя, конечно, «дареному пулемету в дуло не смотрят», и как ни крути, это был серьезный аргумент на данном этапе классовой борьбы.

Распределив свои «войска» на дежурство, я присел в дворницкой монастырского дома попить чаю.

Время — пять утра, а революции все нет и нет…

7

Хуже нет, чем ждать и догонять!

Вот, стало быть, сижу я, жду революции и пытаюсь догнать: что делать-то? Горячее питье способствовало более активной работе мозга, особенно если это крепко и хорошо заваренный настоящий листовой чай.

А в кого я, собственно, собрался стрелять? Пулемет приготовил, солдат расставил…

Ладно, предположим, если пойдет гопота с Тишинки и из трущоб у Нобелевских складов. Дезертиры, цыгане и прочие… Громить будут, грабить…

В этом случае все просто и понятно…

А если пойдут с крестами да хоругвями, как в нашем 1905 году?

Что тогда? Ведь лично я классовым шовинизмом не страдаю и простых людей за быдло не держу, пока они не докажут обратного.

А гусары да пулеметчики — моя застава — будут ли стрелять?

Тогда на Дворцовой площади, в первую русскую революцию, гвардейская пехота открыла огонь без раздумий. В этом мире ничего подобного не было, но общее падение доверия к власти, связанное с войной, никуда не делось. Да и можно ли считать расстрел мирной демонстрации признаком высокого боевого духа?

Существует еще один вариант развития событий: если нас атакуют организованные и вооруженные рабочие дружины. Стачки и забастовки в последнее время проходят как по нотам, и наличие боевых отрядов не исключено.

Тогда мы долго не продержимся: могут дворами обойти…

Так что же?

Бить или не бить — вот в чем вопрос!

Первые выстрелы прозвучали со стороны Пресни в пять минут шестого утра. Сначала это были отдельные редкие хлопки, далеко разносившиеся в предрассветной тишине. Через некоторое время разгорелась интенсивная перестрелка, затем все стихло — и после небольшой передышки началось заново…

Беспорядочный перестук винтовочных выстрелов накатывал волнами, пока наконец в него не вплелись звуки пулеметной стрельбы и гулкие и раскатистые выстрелы пушек.

В голове промелькнула мысль, что как-то все слишком быстро дошло до артиллерии.

Не к добру это…

К семи часам бессистемная стрельба доносилась сразу с нескольких сторон, а впереди за 3-й Пресненской частью занималось оранжевое зарево большого пожара…

— Склады товарные подожгли… — сиплым голосом проговорил Иван Силантьевич и перекрестился. — Пошла потеха!

Со стороны Александровского вокзала длинными очередями замолотил «максим». Судя по темпу стрельбы — мишеней там было много, и боеприпасов не экономили.

Перестрелка постепенно приближалась…

Резко и неожиданно подал голос пулемет в районе Кудринской площади — коротко и зло, а потом залился длинной очередью на половину ленты.

— Приготовиться! — махнул я рукой Бахтину и взял «винчестер» на изготовку.

Однако в узком, скудно освещенном ущелье Владимиро-Долгоруковской улицы никакого движения пока не наблюдалось.

Тем временем бой слева от нас разгорался все сильнее — пулемет тарахтел непрерывно.

А потом — раз, и вновь наступило затишье, прерываемое редкими винтовочными выстрелами.

Что там происходит — неизвестно. Да и спросить не у кого: не будешь же названивать в штаб гарнизона, а то и округа, дабы ознакомиться с оперативной обстановкой.

Редкая перестрелка постепенно перемещалась в район Тишинки — это означало, что попытки прорваться с Пресни напрямую пока прекратились.

Вопрос был в том — надолго ли? Меня откровенно угнетала неопределенность нашего положения. Застава — обоюдная ловушка. С одной стороны, мы блокируем вероятное направление прорыва и контролируем выходы на Садовое кольцо, с другой — инициатива принадлежит противнику.

А что от этого самого противника можно ожидать?

Да чего угодно!

Опять вспыхнула ожесточенная перестрелка в районе вокзала — затарахтел пулемет, грохнуло несколько гранатных разрывов.

Мимо нас по Большой Садовой в сторону Кудринской, нахлестывая коня, пронесся извозчик в роскошных кованых санках. Сидевший на ковровом диванчике офицер прокричал нам что-то на ходу, но смысл сказанного им утонул в звуках беспорядочной стрельбы.

Сейчас я начну ругаться! Матом!

Потому что ни хрена не понимаю, хотя очень хочется!

Время тянулось бесконечно…

Стрельба опять стала смещаться от вокзала в сторону Пресни. Пулемет смолк, но только для того, чтобы передать эстафету своему собрату на Кудринской площади.

Правда, ненадолго — в этот раз все обошлось несколькими короткими очередями.

И вновь затишье…

То есть, конечно, затишье-то весьма условное: в других районах города перестрелка не утихала. Стреляли в Сокольниках и в районе Мещанской, и дальше на восток со стороны Яузы, и на юге — в Замоскворечье. С севера до сих пор раздавались редкие орудийные выстрелы, приглушенные большим расстоянием.

Странно, что на нас пока никто не вышел. Теперь мне абсолютно понятно, что основными направлениями выдвижения восставших были Александровский вокзал и выход с Пресни через Кудринскую площадь.

Хотя возможно, что пройти пытались и через Горбатый мост и Большой Девятинский переулок — на звук определиться сложно.

Каким будет следующий ход?

Скорее всего, пойдут через Тишинку и по Владимиро-Долгоруковской прямо на нас, потому что все остальные выходы им перекрыли. А вот как и когда бунтующие сюда доберутся — это уже другой вопрос. На Тишинской площади есть полицейский участок, так что сначала воевать будут с ними, а уж потом и за нас возьмутся…

Порассуждав сам с собой на военно-тактические темы, я немного успокоился. Так что когда перестрелка возобновилась, а затем и переросла в полноценный бой как раз на том направлении, волнение прошло абсолютно. Определенность — это большое подспорье в любом деле.

Теперь я был полностью сосредоточен и готов защищать пусть и не «царский режим», а общественный порядок и свою семью!

Боевые действия на Тишинке тем временем продолжались — трещали винтовки, короткими очередями тарахтел неопознанный мною по звуку пулемет. Потом грохнул взрыв, и пулемет замолчал…

Черт! Это плохо… Это очень плохо!

Перестрелка не унималась, но следом за первым взрывом последовал второй, и бой стал стихать, разбившись на отдельные выстрелы, а на фоне зарева горящих товарных складов появилось зарево нового пожара.

Если я не ошибаюсь, то это — полицейский участок 2-й Пресненской части…

8

По Владимиро-Долгоруковской улице бежал человек — расплывчатая тень на фоне белого снега. Бежал, неловко вскидывая ноги, оскальзываясь и местами проваливаясь в наметенные за ночь снежные волны.

Солдаты на баррикаде изготовились к бою. В темную фигуру нацелилась дюжина карабинов и длинный ствол пулемета.

Человек выскочил на перекресток и, лишь в последний момент разглядев в предрассветной зимней мгле наше «кратковременное» укрепление, резко затормозил и, потешно взмахнув руками, свалился в сугроб.

— Стой! Хто идет! — зычно гаркнул унтер-офицер Бахтин.

— Городовой я… Званцев… — испуганно отозвался пришелец, принимая сидячее положение.

Я вопросительно посмотрел на Ивана Силантьевича.

— Осип! Ты, штоль? — окликнул бегуна старый полицейский.

— Я, Иван Силантьич!!! — обрадованно заорал тот.

— Побожись!

— Святой истинный крест! — Городовой, сидя на снегу, перекрестился.

— Ну раз так… Подь сюды да рассказывай, чего носишься как оглашенный!

— За подмогой я… — отозвался Званцев, подходя к баррикаде. — Бунтовщики участок запалили… Сперва бонбой взорвали, а потом, стало быть, запалили. Пристав с робятами да жандармские тама стреляются ешшо… А меня вот, вишь, за подмогой послали!

— Да ты не мельтеши, ты толком говори! — оборвал я городового.

— Дык я и говорю… — Мужик как-то затравленно глянул на меня и, переведя глаза на Ивана Силантьевича, сипло проговорил: — Ероху Гвоздева убило… И Тимоху Ермоленко тож…

По словам Званцева, к возможным неприятностям сумели подготовить только сам полицейский участок на Тишинской площади. То есть улицы не перекрывались. Сложно сказать, в чем была причина такой недальновидности — в отсутствии необходимого опыта у пристава или по простой безалаберности…

Присланное усиление в виде десятка жандармов с ручным пулеметом «Шоша» на обороноспособность повлияло не сильно. Дом, в котором располагался участок, выходил на площадь углом, будучи зажат между Трындинским и Малым Тишинским переулками и не позволял контролировать подходы со стороны Пресни, будучи развернут в сторону Садового кольца.

Полицейские и жандармы с крыши наблюдали, как часть толпы пошла вдоль железнодорожных путей по Грузинскому валу в сторону площади Тверской заставы и к Александровскому вокзалу. По пути к бунтовщикам присоединились рабочие железнодорожных мастерских.

Засада с пулеметами была расположена в здании Технического училища, по обеим сторонам от которого за ночь спешно возвели баррикады.

Натолкнувшись на плотный огонь, толпа отхлынула. Часть людей попыталась обойти засаду через Трындинский переулок, но, будучи обстреляна, отошла по Большой Грузинской.

В то время как на Пресне вовсю воевали, организованные группы бунтовщиков вновь попытались сунуться к вокзалу, но были отбиты.

Городовой обратил внимание, что большая часть восставших, растеряв энтузиазм, обратилась к грабежу складов в районе Пресненского вала.

Полицейский участок, перекрывавший выход к Садовому кольцу и обходной путь через Большую Грузинскую к Тверской заставе, атаковали одновременно с двух сторон.

Первое время выручал пулемет, простреливая Тишинскую площадь и выходы с близлежащих переулков, но потом бунтовщики, забравшись на крышу соседнего дома, подорвали его динамитными шашками, а затем и подожгли участок.

9

Перестрелка тем временем постепенно приближалась к нашему «потешному» укреплению.

Вскоре на Владимиро-Долгоруковской улице замельтешили какие-то фигуры.

Присмотревшись, я догадался, что это полицейские и жандармы, отступающие со стороны Тишинки к Садовой-Кудринской.

Жандармы отступали грамотно — отстреливаясь из винтовок с колена и передвигаясь короткими перебежками, прикрывая друг друга. Городовые же бестолково палили из наганов, прижимаясь к домам.

Пришло время принимать решение.

Теоретически боевые группы восставших, натолкнувшись на пулемет, либо отступят, либо попытаются обойти нас дворами.

Большого стратегического смысла от просачивания нескольких боевых групп в центр города я не вижу. Основную массу бунтовщиков, состоящую, судя по всему, из люмпенов и сочувствующих, которая, соблазнившись возможностью поучаствовать в погромах, примкнула к «революции», пулеметы вполне образумили. То есть, получив сколько-нибудь серьезный отпор, боевики, оставшись без поддержки толпы, скорее всего, отойдут. Ведь весь смысл прорыва именно в создании тотальных беспорядков.

Боевикам сейчас после уничтожения полицейского участка логичнее было бы двинуться к Тверской заставе и Тверской-Ямской улице по Большой Грузинской и Васильевским улицам — раз уж они туда так рвались.

Следовательно, нам следует ожидать попытки прорыва «толпой» при поддержке боевиков.

Трудно описать мое нынешнее состояние…

В некотором роде я даже разочарован!

Возможное боестолкновение, к которому я так готовился, закончилось, по сути, так и не начавшись. Нестройная толпа непонятных людей, с криками и стрельбой двигавшаяся по Владимиро-Долгоруковской улице в нашу сторону, встретив сопротивление, рассеялась практически бесследно.

Если не считать нескольких трупов на утоптанном снегу.

Нестройный залп из винтовок и карабинов и пара израсходованных обойм Гочкиса — и все!

Даже боевики, которых я так опасался, не оказали никакого сопротивления. Я абсолютно уверен, что они там были, только вот связываться с нами не стали. То ли не смогли правильно оценить наших сил, то ли посчитали воевать с заставой занятием бессмысленным и опасным. У них и так сегодня несколько крупных обломов произошло сразу по всем направлениям.

Короче, черт его знает что они там на самом деле решили, но рассвет мы встретили во всеоружии, плотной группой из десятка гусар, девяти городовых и жандармов и двух гренадер — меня и Савки.

Вялая перестрелка во всех частях Пресни продолжалась еще пару часов, пока наконец все не утихло.

А потом… Потом — в город вошли казаки.

Общую обстановку в Москве я узнал лишь к обеду, когда, освобожденный наконец от своей почетной обязанности коменданта баррикады, прибыл в батальон.

Серьезные столкновения, помимо Пресни, произошли в районах, прилегающих к казармам неблагонадежных частей.

На Ходынке, где располагалась 1-я запасная артиллерийская бригада и мастерские тяжелых и осадных орудий, дело дошло до пушек. Мятежники захватили орудия учебных взводов и в течение нескольких часов держали жандармские и казачьи подразделения на почтительном расстоянии. Положение спасла подошедшая конно-артиллерийская батарея. Едва только на территории казарм стали рваться снаряды — всяческое сопротивление полностью прекратилось.

В Сокольнических казармах мятеж вспыхнул в запасном батальоне Телеграфно-Прожекторного полка и расположенных по соседству 2-й и 22-й авторотах и самокатном батальоне. Именно там разгорелись самые кровопролитные бои с применением бронеавтомобилей. Два жандармских эскадрона, учебная рота пулеметной школы, а также запасной батальон Екатеринославского 1-го лейб-гренадерского полка смогли подавить мятеж только к полудню. Да и то лишь при поддержке вошедших в Москву утром казачьих частей.

В районе Серпуховской части взбунтовались роты 55-го запасного пехотного полка. Там, помимо жандармов, пришлось повоевать и сослуживцам моих «засечников» из Сумского гусарского. Противостояние продолжалось почти три часа, но порядок был восстановлен — в основном благодаря тому, что «запасники» испытывали серьезные трудности с оружием и боеприпасами. На двенадцать рот у них было всего около тысячи трофейных «маузеровских» винтовок и по десятку патронов на ствол. К тому же, встретив организованное сопротивление правительственных войск, бунтовщики растерялись, и управление мятежом было потеряно.

Кроме того, было несколько столкновений с полицией и жандармскими патрулями в Марьиной Роще и на Хитровке, где к восстанию попытались примазаться уголовные элементы.

Что касается 192-го запасного пехотного полка, то по чьему-то недосмотру или же злому умыслу четыре из двенадцати рот были выведены в город на патрулирование в район 1, 2 и 3-й Пресненской частей, где и приняли посильное участие в развернувшихся событиях на стороне восставших. Оставшиеся восемь рот, будучи абсолютно безоружными, были легко заблокированы в Спасских казармах.

10

Ставшие мне почти родными Покровские казармы тоже подверглись волнениям.

Больших неприятностей удалось избежать лишь потому, что две трети личного состава 56-го запасного пехотного полка заранее успели отправить на фронт. Хотя оставшиеся восемь сотен охреневших от ежедневной муштры мужиков успели натворить дел.

Связав и избив некоторых офицеров, бунтовщики попытались прорваться в подвалы казарм, где располагались арсеналы. В завязавшейся рукопашной отлично показали себя гренадеры 3-й роты нашего запасного батальона во главе с подпоручиком Сороковых — им удалось не допустить «ударной группы» мятежников в главный корпус казарм.

В первой роте несколько неблагонадежных гренадер напало на своего ротного командира — поручика Беляева. Он попытался отстреливаться, но был убит ударом скамейки по голове. Узнав о его печальной участи, я не удивился и не огорчился — Беляев сам стал творцом своей судьбы, измываясь над своими подчиненными.

Часть офицеров 56-го полка забаррикадировалась в столовой и отбилась от нападавших из личного оружия.

Жандармская команда, усиленная двумя десятками человек и пулеметом, довольно быстро очистила плац от бунтующих пехотинцев, открыв огонь из окон бокового крыла главного корпуса казарм. Подошедшие часом позже два эскадрона казаков гонялись за разбежавшимися по прилегающим улицам «революционерами» до самого рассвета.

В моей роте мятеж начался и закончился в течение пяти минут. «Неблагонадежные», при скромной моральной поддержке некоторых гренадер, предъявили свои претензии фельдфебелю Дырдину и унтерам. Петр Иванович их внимательно выслушал, а потом двумя хлесткими ударами вырубил двоих главных «переговорщиков». Рванувшиеся было вперед борцы за правое дело увидели перед собой стволы унтер-офицерских револьверов и резко растеряли свой энтузиазм. Да и воспитательный эффект заковыристого фельдфебельского фольклора тоже сыграл не последнюю роль в разрядке напряженности. Все же у меня и у Сороковых люди в ротах были более организованны и вменяемы, так как мы, будучи фронтовиками, в основном занимались обучением солдат, а не муштрой. В итоге шестеро «делегатов» были связаны и заперты в подсобке, а остальные разошлись по нарам, не решившись вступать в конфронтацию с младшими командирами роты.

Что касается 2-й роты поручика Пахомова, то она в веселье не участвовала ввиду того, что была отправлена на патрулирование в район Павелецкого вокзала.

Разглядывая следы погрома и перестрелки, я размышлял о прозорливости начальства, в частности Министерства государственной безопасности, которое заранее озаботилось выводом из города наиболее неблагонадежных запасных частей. Ведь если бы не спешная отправка восьми рот 56-го полка на фронт, печальных последствий было бы гораздо больше. Кроме того, мельком мне удалось услышать разговор двух жандармских офицеров, которые забирали у нас арестованных мятежников. Один из них упомянул, что за последнюю неделю из Москвы вывели еще два запасных полка — 85-й и 251-й.

А изрядное количество жандармских подразделений и введенные в город под утро три казачьих полка со средствами усиления наводят на мысль, что к мятежу заранее готовились обе стороны.

Вооруженные выступления произошли еще в двенадцати городах Российской империи: Петербурге, Киеве, Казани, Харькове, Нижнем Новгороде, Ростове-на-Дону, Баку, Иваново-Вознесенске, Екатеринославе, Чите, Красноярске, Новороссийске.

Волнения были в Прибалтике, Польше, Финляндии, а также на Кавказе и в нескольких центральных губерниях: Курской, Орловской, Саратовской, Тамбовской и Черниговской.

В стране было объявлено «особое положение», и с теми, кто открыто проводил антигосударственную политику, особо не церемонились. Все попытки вооруженного мятежа были подавлены жестко и в кратчайшие сроки, в том числе и за счет снятых с фронта благонадежных частей.

Министерство государственной безопасности трудилось не покладая рук, снабжая военные трибуналы обвиняемыми в измене.

Начались громкие аресты среди либералов и социалистов: Мануйлов, Маклаков, Львов, Коновалов, Рябушинский, Керенский, Чернов, Авксентьев…

Правительства Великобритании и Франции получили резкие ноты по поводу недопустимой политической деятельности их дипломатических представителей, а послы Дж. Бьюкенен и М. Палеолог были объявлены «персонами нон грата».

Так что новый, 1918 год по всей России встречали «весело», а кое-где даже и с огоньком.

И самое главное — с надеждой!

Надеждой на долгожданный мир! На будущее непременно всеобщее благополучие и порядок.

11

Светлое Христово Рождество 1918 года встречали всей семьей — из Петербурга приехал Николай. Эскадренный миноносец «Эмир Бухарский» встал на ремонт на Балтийском заводе, и братец получил долгожданный отпуск.

Теперь Федя был совершенно очарован старшим братом, ибо черно-золотой флотский мундир намного презентабельнее моего скромного кителя, да и наград там было поболее.

Николай, напротив, с большим интересом расспрашивал меня о сухопутной войне и про то, как я получил свои награды.

— Абсолютно никакой романтики. Кровь, грязь, вши… — пожал я плечами в ответ. — Не то что у вас, на морях…

— У нас, Сашка, романтика тоже до поры до времени… На Балтике навигация сложнейшая — никаких нервов не хватит! Веришь, как в поход выходим — с мостика не схожу! Малейшая ошибка — и здрасте-пожалуйста: то ли на мель налетишь, то ли на минную банку! Не море, а суп с клецками. Сначала мы от немцев минами отгородились, а потом они от нас. Вся война на море сводится к охране этих самых «клецек» от противника — немцы их тралят, мы тральщики гоняем и новых подарков подсыпаем.

Это немного расходилось с моими представлениями о войне на море:

— А как же новейшие эсминцы типа «Новик»? А операция против немецкого флота в шестнадцатом году?

— Ты, братец, моего «Финна» с «новиками» не путай! Другие возможности означают другие задачи — нам и охрана минных постановок нелегко дается. «Новики» в основном с крейсерами рейдовые операции проводят: пошумят — и домой. А немцев от Эзеля и Даго в шестнадцатом — так вообще торпедные катера отогнали. В открытом бою нам с «Хохзеефлотте»[157] тягаться — силенок не хватает. Вот и взяли германца за счет неожиданности. Когда линкоры притащились свои тральщики прикрывать и береговые батареи обстрелять — тут-то их катера и атаковали. Двенадцать катеров, на каждом по две торпеды. Утро, туман и много храбрости и немного наглости — вот и все составляющие победы.

Честно говоря, я слушал и мучительно вспоминал историю нашего мира — а было ли там что-нибудь подобное? О потоплении одного и повреждении другого немецкого линкора я читал в местных газетах, но тогда не обратил на это внимания: история ВМФ — не мой конек… Вот только в исторической литературе ничего похожего мне не встречалось. Помню, что в 1918 году итальянцы вроде бы австрийский линкор катерами потопили в Средиземном море.[158] Но вот чтобы русские да на Балтике?!

Рождественское навечерье.

Наряженная конфетами и хлопушками пышная елка. В красном углу под образами на сене стоят изукрашенные ясли, к которым выставлены чашки с пшеницей на меду и взваром из чернослива — дар Младенцу Христу.

За заиндевелыми от мороза окнами — преобразившаяся рождественская Москва.

Кажется, и не было никакого мятежа, хотя следы столкновений отчетливо видны на улицах, словно следы тяжелой болезни. В город потянулись обозы с продовольствием — народ готовился разговеться от души, но с поправкой на военную годину.

В том, прошлом, мире Россия была единственной страной, не вводившей продовольственных карточек на протяжении всей войны, до февраля 1917 года. Здесь же обстановка гораздо благополучнее. Да, есть инфляция! И значительная! Но ведь не катастрофическая же. Продовольствия хватает. На казенных заводах и предприятиях с временным военным управлением рабочим платят достаточно, чтобы обеспечивать семью всем необходимым.

В моих новоприобретенных детских воспоминаниях видится Москва, полная предрождественского изобилия. Полнейшее разнообразие замороженной птицы: хочешь — рябчики, хочешь — голуби, выкормленные на клюкве. Заиндевелые свиные туши лежат длинными рядами, словно дрова, — только копытца да пятачки торчат из-под снега. Громадные чаны с солониной, подернутые розовым ледком. Мороз! За свиным рядом — поросячий да бараний, а дальше — гусиный, куриный, утиный, тетеревиный…

На площадях в большом разнообразии продают елки — от мала до велика. Словно лес вырос. А среди засыпанных снегом зеленых красавиц гуляет народ, снуют сбитенщики, предлагая желающим свое варево из пышущих паром самоваров по копейке за стакан. Горячий сбитень с медом да с имбирем, да с сахарным калачиком — вкусно-о-о!

Нынче все победнее, попроще…

Война!

Но дух праздника, великого праздника, — жив!

Сочельник… Это когда до первой звезды — нельзя.

В смысле кушать. После первой звезды можно есть кутью — постную пшеницу, взваренную на ореховом соке, иначе называемую «сочиво». Тот же Савка так и зовет сочельник — кутейником.

Сегодня оканчивается пост: переходим с рыбы на мясо. Во время шестинедельной рыбной диеты я с грустью вспоминал суши и роллы, которые с удовольствием поедал в многочисленных псевдояпонских ресторанчиках начала XXI века…

Наше семейство, мягко говоря, не бедствует. Так что за время поста пришлось и белугу да севрюгу попробовать. Вкусно, конечно, но разум требовал сырой рыбки с рисом, завернутой в морскую капусту…

И чтобы непременно палочками кушать!

Бзик какой-то… Откат от прошлой жизни…

Господи, о чем я думаю! Встречаю Рождество в 1918 году!

Хлопнула дверь, и в сени, напустив в дом холода, ввалился Федя в припорошенном снегом меховом пальто:

— Звонят! Звонят ко всенощной! Идти надобно!

И вот уже мы всем семейством, с чадами и домочадцами, направляемся в церковь…

Над Москвой в прозрачном морозном воздухе разносится радостный колокольный перезвон. Гулкий, необыкновенно чистый, отдающийся серебром… Все московские «сорок сороков» поют на разные голоса, будто соперничая друг с другом…

Звук, кажется, уходит далеко ввысь, до самого космоса, к черной, искрящейся звездами глубине…

Голова ясная как никогда…

Иду, дышу полной грудью и слушаю, слушаю, слушаю, слушаю…

Потом была служба в переполненной церкви Святого Ермолая, всенощная молитва, проповедь…

Трудно описать мое состояние… Мир грезился нереальным… Миражом из мерцания свечей, запахов воска, ладана и пения с хоров…

И мое прошлое из будущего, которого уже никогда не будет, уходило все дальше и расплывалось, таяло, исчезало…

После службы все кажется уже совсем иным — благостным и удивительно чудесным… Ощущается сильнейший душевный подъем и успокоение.

Над головой мерцают обновленные звезды! И где-то далеко та самая — яркая и древняя, святая…

Здравствуй, Рождество!!!

Глава десятая

1

28 января 1918-го мне исполнилось девятнадцать лет.

Совсем взрослым стал. Смешно…

Смешно и грустно одновременно! Интересно — как теперь определять мой истинный возраст? Сложить предыдущие тридцать три и нынешние девятнадцать? Биологический возраст тела и психологический возраст личности складывать не получается — как и килограммы с километрами. И на гипотетические пятьдесят два года я себя не ощущаю. Слава богу, что хоть для себя определил, кто я такой есть на самом деле.

Разрешите представиться: барон Александр Александрович и еще раз Александрович фон Аш-Валерьянов — единственный и неповторимый.

А отчество и фамилия двойные — потому что жизнь у меня двойная… В честь ныне покойного Александра Валерьянова. Ибо таковым, каким был, он быть перестал. Умер и переродился, практически как в «Песенке о переселении душ» Высоцкого: «Быть может, тот облезлый кот был раньше негодяем, а этот милый человек был раньше добрым псом!»

Хорошо, хоть баобабом не родился!

Нет, вы ничего «такого» не подумайте — с самосознанием у меня все в порядке. С целостностью личности проблем нет, и разделение на «я» и «не-я» — тоже имеет место быть.

И это мое новое «я» не старше тридцати четырех лет. Из которых только последний год — местный. Ну почти что год… В мае будет.

В общем, с днем рождения!

Кстати, самого факта празднования дня рождения я немного побаивался. Точнее, ощущал смутное беспокойство.

Причина банальна — предполагался набег родственников, знакомых и прочих по списку. Как уже упоминалось, я периодически скрывался из дома на время визита матушкиных подруг, дабы не потворствовать гипотетическим матримониальным планам в отношении моей скромной персоны.

Нет, конечно, я не боялся, что меня женят. Все же ценз для вступления офицеров в брак хоть и был снижен до двадцати пяти лет,[159] но до этого еще дожить надо!

Проблема в ином! Помолвка, по местным понятиям, дело архисерьезное, с далеко идущими последствиями. Благодаря моему благоприобретенному социальному статусу о подобных событиях тут в газетах пишут. А расторжение помолвки — это вообще скандал! Все как в книгах и кинофильмах из жизни высшего света! Помолвка ведет к построению новой системы межродовых и межличностных отношений как с социальной, так и с экономической точки зрения.

Вах! Хорошо сказал! Самому понравилось!

Не подумайте, что в нашем благородном семействе кто-то кого-то к чему-то принуждает, но матушка считает, что я обязательно должен иметь хотя бы платонические отношения с девушкой из хорошей семьи, потому что так должно.

Но даже это не главное.

Если быть до конца откровенным, даже с самим собой, я просто не хотел становиться объектом всеобщего внимания и восхищения, свойственного таким светским мероприятиям, как день рождения сына статского советника, занимающего заметную должность в Военном министерстве.

Это же все будут ходить и умиляться, какой я молодец… Как вырос! Какой герой! И так далее и тому подобная хрень.

Все приглашенные просто обязаны будут засвидетельствовать свое почтение подобным образом, в соответствии с условностями, принятыми в обществе.

И если для девятнадцатилетнего подпоручика оное сюсюканье слегка утомительно, то для меня — просто кошмар!

Ведь никто не ведет себя так с мужиками «чуть за тридцать», а я именно такой и есть, пусть мне снаружи всего девятнадцать!

В общем, хреновый был праздник…

Даже несмотря на то что пришло всего-то три десятка гостей, с трудом сдерживался, чтобы не сбежать куда-нибудь подальше от этого великосветского фарса в миниатюре. Одно радует — эпоха балов уже практически закончилась. Иначе бы точно что-нибудь учудил…

Победив в себе «светского труса», весь вечер боролся с желанием стать «светским пьяницей».

Впрочем, небезуспешно!

И даже не напился после того, как все разошлись, хотя и было такое желание. Однако усталость моральная и физическая была столь велика, что я рухнул на кровать и мгновенно заснул с мыслью: «Скорей бы уже на службу!»

2

В батальоне произошли большие перемены — теперь у нас три роты вместо четырех. Жандармерия вычистила из части «сорную траву», а первая рота была полностью расформирована и распределена по маршевым подразделениям. Для того чтобы упорядочить нумерацию, мою четвертую роту переименовали в первую.

Так что прошу любить и жаловать!

Начальство у меня теперь тоже новое. Подполковник Озерковский вследствие последних событий заполучил очередной нервный тик и был отправлен в отставку.

Нынче комбатом у нас подполковник Михаил Никифорович Чернявский — фронтовик, только что после госпиталя. Лихой и суровый дядька: одноглазый и с палочкой. Слуга царю, отец солдатам…

Собственно, из-за этой самой «одноглазости» Чернявского я и стал командиром первой роты. Точнее, из-за того, что новый батальонный командир нос к носу столкнулся с моим Савкой.

— Эге, братец! Видать, я не один тут кривой? — возрадовался подполковник, выслушав уставное приветствие моего денщика. — Ну-ка рассказывай, откуда ты тут таковой взялся?

Выслушав бесхитростный доклад и задав пару наводящих вопросов, Чернявский Савку отпустил. А потом, через несколько дней, ознакомившись с положением дел в батальоне, взял да и переназначил номера рот.

Необычность была в том, что тем самым был нарушен обычный порядок назначения. Поручик Пахомов, командир второй роты, был старше меня и по званию, и по выслуге, а следовательно, именно он должен был стать начальником роты под номером один. Причем независимо от того, какой именно роте этот самый номер был бы присвоен.

Чернявский решил иначе, так что теперь приходится соответствовать высокому званию.

Пахомов, кажется, сильно обижен данным назначением и последнее время стал гораздо менее приветлив в общении со мной. Подпоручик Сороковых, напротив, мне только посочувствовал — понимал, что все не просто так.

Свет на темное дело моего назначения пролил всезнающий и ироничный Юванен:

— Миха-и-ил Ники-и-форофитч о-отшень саинтересова-а-лся ва-ашей биограф-фи-ей! И та-аше сте-елал не-есколка зфо-онкофф! И есчо-о о-он смо-отрел, ка-ак фы санима-аетесс с кренате-орами на пла-атцу-у!

— Все равно — ничего не понимаю! Помилуйте, Андрей Бенедиктович, при чем тут моя биография?

— А-а прито-ом что коспоти-ин потполко-офник исфо-олили упомяну-утть, мо-ол, мне-е не-е па-артчук, а нача-алник на-а ро-ту на-адопен!!!

— И чем ему Андрей Ильич не угодил? Подумаешь, «барчук»…

— Те-эм, что по-ороху не-е нюха-ал. А-а мо-ошет есчо-о че-эм. Не сна-аю-у!

Короче, тайна сие великая есть! Хотя я, кажется, догадываюсь, в чем тут дело: на днях Чернявский зверски вздрючил Пахомова при всем честном народе «за неуместную праздность и отсутствие прилежания в занятиях с подчиненными».

Ну что тут скажешь?

Служба!!!

Пятого февраля было подписано «Всеобщее перемирие» между всеми воюющими сторонами, с целым списком взаимных обязательств.

В нашей истории я такого удивительного документа не припоминал — там все закончилось в штабном вагончике маршала Фоша с учетом «четырнадцати пунктов»[160] от президента САСШ Вудро Вильсона.

Что характерно, тут не только не было послания к Конгрессу с перечислением вышеупомянутых «пунктов»: в этом мире Вильсон и вовсе не был президентом! Вот такие, понимаете ли, гримасы истории.

А 20 февраля в Париже открылась мирная конференция.

На год раньше… Учитывая реальный расклад сил в Великой войне на настоящее время, в этом не было ничего удивительного. Ничуть не сомневаюсь, что согласование всех условий мира и здесь займет как минимум год!

Первая мировая война закончилась… И хотя еще трудно судить об окончательных результатах, одно можно сказать точно — Россия победила!

И пусть победа далась нелегко, но мы сумели отстоять государство в прежних границах и с устоявшимся внутренним строем. Сейчас я еще не готов уверенно сказать, хорошо или плохо то, что сохранилось самодержавие: не было времени и повода к глубокому изучению этого вопроса. Однако в одном я уверен точно — призрак гражданской войны отступил, и теперь Россию ждет иное будущее.

А что это будет за будущее — посмотрим.

Дай бог, чтобы не хуже!

3

По столь знаменательному случаю я пригласил Генриха отужинать в ресторане и вообще приятно провести вечер.

Поскольку я не без оснований рассчитывал на гостеприимство Мулата Томаса, то не удивительно, что для моих целей вполне подошел ресторан-кабаре «Максим», что на Большой Дмитровке.

Зарезервировав столик в «ложе», мы с Литусом явились задолго до начала основной программы, ибо с утра мне нужно было быть в батальоне.

Генрих, находясь на домашнем излечении, откровенно изнывал от скуки, а поэтому несказанно обрадовался моему предложению.

Выпили, обсудили международную обстановку. Сообща пришли к выводу, что разрядке напряженности нет альтернативы.

А потом как-то сам собой разговор зашел о нашем ближайшем будущем.

— Я твердо намерен подать в отставку! — заявил Литус. — В войсках от хромого калеки толку мало, особенно в мирное время.

— Сейчас начнется активная демобилизация, и тех, кто сам не уйдет, об этом настойчиво попросят. Необходимость в многомиллионных армиях отпала, и в первую очередь будут увольнять именно офицеров «военного времени». И пускай таковых почти четыре пятых, но критерии отбора будут довольно жесткими.

— Возможно, ты прав, Саша.

— Я в этом абсолютно уверен!

— Пусть так! А что ты думаешь о своем будущем?

— Ну я уже не раз упоминал, что военная карьера меня не прельщает. Особенно в мирное время! Поверь, Геня, такого бардака, что я наблюдаю в запасном батальоне, и вообразить трудно. А уж когда весь полк станет условно «запасным» — война-то кончилась, — от такого счастья надо бежать подальше, пока не догнало! Учиться пойду… На юридический, скорее всего.

— Что ж, тебе виднее… Хотя мне всегда казалось, что ты просто создан для военной службы!

— Вот уж не знаю…

— Там, на войне, ты, Саша, всегда был так категоричен, уверен и немногословен! — Литус сделал паузу, подбирая нужные слова. — Я бы даже сказал, что ты был органичен! Как будто всегда знал, что нужно делать. И тебе всегда хватало решительности поступить именно так, как необходимо. Поверь, многие наши старшие офицеры тебе просто поражались и жестоко завидовали Казимирскому.

— Ты заставляешь меня краснеть! — Я с деланым азартом набросился на доставленное официантом жаркое.

Будем объективны, господа хорошие. Ну сами подумайте, как я должен был себя вести? Как восемнадцатилетний отпрыск хорошей фамилии с патриотическим туманом в голове? Так ведь не знаю даже, каково это выглядит со стороны! И вел я себя сообразно опыту былых тридцати трех лет. Продумывал каждый шаг, как разведчик-нелегал на враждебной территории. Вживался!

А получается — все равно облажался! Убедить — убедил, но создал о себе ненужное мнение…

— Геня, давай лучше обсудим твои планы на будущее!

— Планы мои просты и незатейливы. Собираюсь поступать на медицинский! — Генрих с некоторым вызовом посмотрел на меня.

— Если ты ожидаешь, что я буду тебя отговаривать или осуждать, — и не надейся! Только один вопрос: почему?

— Потому что считаю, что врачевать раны — занятие куда более почетное, чем эти самые раны наносить! Я видел, как работают врачи в госпиталях! Это тяжелый и нужный труд, направленный на благо людей. Созидательный труд! — Глаза у Литуса горели, словно он произносил эту речь с трибуны.

— Поздравляю! Достойный выбор! Хотя я уверен, что именно общение с доктором Финком в значительной степени повлияло на твое решение! Не суть важно! Давай-ка лучше выпьем за то, чтобы «доктор Литус» влился в ряды тех замечательных медиков, чей пример подв€иг его ступить на стезю Гиппократа! Ура!

— Ура!

Каюсь! Я не до конца был честен с Генрихом!

На самом деле никакой уверенности в выборе карьеры у меня нет! До сих пор мучаюсь вопросом — что же дальше?

Теперь лежу без сна, разглядывая лунную дорожку на полу комнаты, и думаю о том, куда бедному барончику податься.

Да! Мне крупно повезло, что я стал тем, кем стал! Мое сознание могло занести в тело какого-нибудь дикого бушмена или монгола. В пожизненного каторжанина, наконец! Но судьба сложилась иначе…

Благодаря общественному положению передо мной все дороги открыты! И эпоха подходящая — все же не раннее Средневековье!

«У меня растут года, вот уж девятнадцать! Кем работать мне тогда? Чем заниматься?»

Ну про военную карьеру тут уже много сказано. И что характерно — ничего хорошего. Не люблю строиться, хотя понимаю необходимость «держать руки по швам». Награды, слава и генеральское звание меня абсолютно не прельщают. Да и возраст не тот, если брать «истинное» количество прожитых лет. В общем, есть такая профессия — Родину защищать! Но это — не мое!

Что еще?

В медицину, подобно Литусу, я точно не пойду! Резать живого человека я могу только с целью сделать этого самого человека мертвым: нервы не те!

Податься в инженеры? Прогрессором заделаться?

Спорно… Нет, я, конечно, в технике разбираюсь, но все же гуманитарий по образованию. Техническое мышление у меня не настолько развито, чтобы стать кем-то б€ольшим, нежели инженером средней руки. Даже немного зная историю техники, я абсолютный профан в столь специфических дисциплинах, как технология и конструирование. Так что изобрести автомат Калашникова, как это принято у попаданцев, у меня не получится даже в том случае, если я получу техническое образование. Пусть я и знаю устройство АК наизусть! Максимум, на что я способен, — «гениальные» озарения в присутствии людей, действительно разбирающихся в инженерном деле. А вот показаться бессмысленным прожектером — очень не хочется!

Стать чиновником?

Не знаю. Не уверен. На чиновничьей службе я со скуки подохну или прибью кого-нибудь «особо одаренного до воровства». Характер не тот.

Значит, выход у меня только один — идти по проторенной дорожке. В юристы! Дело знакомое, привычное. Вот только корпоративное право, в котором я большой специалист, тут еще в зачаточном состоянии. Остается нотариат, имущественные споры и уголовка… Вот только ни то, ни другое, ни третье меня не прельщает.

Плагиатить стихи, песни или книги из несбывшегося будущего ради того, чтобы заработать славу классика современности, — это уже совсем стремно. Во-первых, совесть не позволяет! Во-вторых, придется всю жизнь изображать из себя того, кем на самом деле не являюсь. А мне и так кривить душой нелегко, особенно перед близкими людьми! В-третьих, не хочу я в творческие интеллигенты! Как там Лев Николаевич Гумилев сказал? «Я не интеллигент, у меня профессия есть»?

И мне очень хочется эту самую профессию получить!

Что там еще осталось?

Дипломатическая служба? Где тут у вас в дипломаты набирают? Ах, МГИМО еще не построили? Тогда извините…

Я бы в Бекхэмы пошел, пусть меня научат! Так ведь и профессиональный футбол на Руси еще не прижился, а до Мутко с Абрамовичами, с их миллионными вложениями, еще жить да жить!

Куда ни кинь, всюду клин!

4

Гениальное озарение настигло меня, когда я заполнял ротную книгу, сидя в гордом одиночестве за столом в штабной комнате казарм.

Музыкой навеяло.

Стало быть, высчитываю остаток по кассе подотчетного подразделения и тихонечко напеваю себе под нос.

Настроение хорошее… Не успели еще испортить!

Начальство — в штабе гарнизона, подчиненные — на плацу, под присмотром фельдфебеля… Тишина, покой…

Как-то так получилось, что напевал я мелодию из замечательного польского фильма «Ва-банк».

Тара-та… Тарара-рара-та… Тарара-тара-та…

Ва-банк… Ва-банк? Ва-банк!

А не пойти ли мне ва-банк и не попробовать ли выйти на контакт с теми веселыми людьми, что так лихо изменили здешнюю реальность?

Время, кажись, подходящее: Россия выиграла войну. Я тоже в некотором роде перевернул эту страницу своей жизни, однако все еще не могу определиться с планами на будущее.

Так что же? Быть может, стоит узнать, какие планы у попаданцев?

Судя по тому, насколько и в какую сторону изменилась судьба этого мира после их вмешательства, — нам явно по пути!

Чтобы наладить контакт, для начала нужно обратить на себя внимание. И лично я вижу только один способ это сделать — средства массовой информации.

На данный момент времени — это пресса.

Можно написать какую-нибудь статейку на научно-техническую тему, с тонким намеком на толстые обстоятельства.

Например, про синхрофазотрон!

Не-ет! Это я не потяну…

Тогда, может быть, про великое будущее глобальных информационных сетей или про то, какие автомобили будут ездить по дорогам через сто лет?

Или же просто тиснуть в нескольких газетах объявление: «Продам компьютер „Интел Селерон“. Недорого»? Или же: «Куплю. Недорого…»?

А что? Это — мысль! Точнее, это даже не мысль — это уже ИДЕЯ! Что-то подобное было в одной фантастической книге, которую я когда-то читал. Там для установления контакта в газете было опубликовано биржевое объявление на фоне атомного взрыва.[161] Отличный вариант!

Кстати, как альтернативное послание можно запустить какую-нибудь песенку. Только вот для того, чтобы эта песенка широко распространилась, нужен большой потенциал в смысле «усваиваемости» ее местным населением. Что-нибудь простое, понятное, но в то же время явно указывающее на меня.

Какую песню выбрать?

Это зависит от того, как развивалась история в той реальности, откуда пришли попаданцы. Если анализировать известные мне факты, то аббревиатура «МГБ» и «Государственная тайная полиция» в структуре этого самого МГБ явно намекают, что у них там был СССР, Третий рейх и Мюллер с Меркуловым!

Пожалуй, вполне подойдет что-нибудь из Утесова. У моего деда была целая коллекция его пластинок.

Сделаем очередной подарок Мулату Томасу! Врежем джаз в этой дыре!

Я разгладил чистый лист бумаги, обмакнул ручку в чернильницу и, высунув от напряжения кончик языка, вывел заголовок:

«Все хорошо, прекрасная маркиза…»[162]

5

На самом деле я решил обратить на себя внимание всеми тремя упомянутыми способами.

Написал две статьи в журналы «Наука и жизнь»[163] и «Автомобиль»[164] — о думающих машинах для вычислений и роботах (думаю, что Карел Чапек не обидится)[165] и об автомобилях будущего соответственно.

Разослал в крупнейшие газеты объявления с изображением ядерного взрыва: «Продам картины „Малыш из Хиросимы“ и „Толстяк из Нагасаки“, работы г-на Оппенгеймера».[166] И подпись: «Джон Леннон».

Ну и, естественно, осчастливил одного известного московского театрального антрепренера новым хитом. Пришлось даже несколько раз присутствовать на репетиции оркестра господина Пухлевского, прежде чем композиция была доведена до совершенства. «Прекрасная маркиза» в исполнении уже знакомого мне А. Д. Кошевского и мадам Ручьевой имела бешеный успех в обеих столицах, после того как труппа театра «Аквариум» посетила Петербург с краткими гастролями.

Теперь оставалось самое трудное — ждать!

От долгого ежедневного ожидания и постоянного внутреннего напряжения человек способен «перегореть». Так бывает перед сложным экзаменом или же важным матчем — наступает некое душевное опустошение. Стресс…

Так случилось и со мной. Я замкнулся в себе. Отгородился от внешнего мира стеною общих фраз и лаконичных ответов.

Жил на автопилоте: дом — служба, служба — дом…

А по ночам мучился от неразрешимого вопроса: правильно ли я поступил?

Стоило ли заявлять о себе? Может быть, нужно было и дальше сохранять инкогнито и жить «чужой» жизнью?

А если пресловутые попаданцы не заинтересованы в контакте со мной? Вдруг я окажусь тем самым человеком, который «слишком много знал», и теперь мне грозит опасность?

К черту! К черту все это! Поступить иначе я не мог!

Будем посмотреть, какая у меня планида!

— Сашенька, ты заболел! — безапелляционно заявила мама.

— Нет! Я абсолютно здоров!

— Ну я же вижу, что это не так! И будь любезен не перечить матери. Я уже пригласила Андрея Михайловича, чтобы он тебя осмотрел.

В этом — вся мама. Обычно тихая и скромная, она буквально преображается, если что-то происходит не так, как д€олжно. В это понятие входит длинный список догматов, определяющих ее мировосприятие в равновесии с окружающим миром. Матушка у меня — ретроград и хранитель традиций.

Батюшка же — напротив, демократ. Он считает, что каждый должен сам набивать шишки и в процессе этого учиться жизни. Вмешивается папа только в том случае, если ситуацию надо подкорректировать, или же под давлением мамы.

Доктор, осмотрев мою скромную персону, отметил ее неудовлетворительное состояние и назначил мне лечение. Слава богу, что в 18-м году нет антидепрессантов и психотерапевтов, иначе бы меня обкормили всякой химией и заплели мозги до полной потери соображения. Все обошлось настойкой валерианы, зверобоя и рекомендациями кушать мед для укрепления организма.

Распрощавшись с любезным Андреем Михайловичем, я с облегчением удалился в свою комнату.

Мед — это, конечно, хорошо, но лучше всего меня успокаивало и отвлекало только чтение.

«Три мушкетера» в оригинальном издании 1894 года с великолепными иллюстрациями Мориса Лелуара для этого подходили как нельзя лучше. Все-таки иностранные книги лучше всего читать на том языке, на котором они написаны. В переводе теряется оригинальность изложения — та самая изюминка, которая иногда увлекает сильнее самого сюжета.

Я взял книгу и завалился на диван — почитать.

В дверь постучали, и в проеме возник Савка:

— Алексан Алексаныч, там посыльный вам письмецо доставил. Стало быть, вот оно, — денщик протянул мне плотный голубой конверт.

Так, что тут у нас?

«Подпоручику барону А. А. фон Ашу. В собственные руки». Почтовый штемпель отсутствует.

Посмотрим…

В конверте оказалось два вложения: пропуск на мое имя в здание Министерства государственной безопасности Российской империи: «Апреля 22-го 1918 г. 12 часов ровно.7-й подъезд. 703-й кабинет», — и записка.

«Уважаемый Александр Александрович. Ваше предложение насчет картин г-на Оппенгеймера нас очень заинтересовало. Готовы обсудить условия сделки».

6

Здание МГБ расположилось на Всехсвятской улице,[167] на том самом месте, где в Москве из моего мира находится знаменитый «Дом на набережной».

Надо сказать, что по монументальности министерство мало уступало памятнику сталинской архитектуры, зато значительно превосходило его с архитектурно-эстетической точки зрения.

В положенное время я вошел в 7-й подъезд, выходивший на Болотную Набережную.

На проходной дежурный офицер проверил у меня документы, отметил пропуск и пояснил, что искомый кабинет находится за углом направо.

Постучав в высокую двустворчатую дверь с медной табличкой «703», я вошел и оказался в маленькой приемной, обставленной просто и функционально.

За столом сидел молодой жандармский подпоручик в черных канцелярских нарукавниках поверх мундира и сосредоточенно чинил карандаш.

— Подпоручик барон фон Аш, — откозырял я. — Мне назначено на двенадцать.

— Подпоручик Одинцов! — Жандарм вскочил и коротко поклонился. — Вас уже ожидают! Вы можете раздеться вот в этом гардеробе. Оружие и амуницию необходимо оставить там же.

— Благодарю!

Воспользовавшись предложением подпоручика, я неторопливо разоблачился, подтянул китель, пригладил волосы и, сдерживая волнение, сообщил:

— Я готов!

— Проходите. — Одинцов отворил массивную лакированную дверь.

В небольшом квадратном кабинете за столом, застеленным сукном «государева цвета», сидел худощавый жандармский подполковник.

— Подпоручик барон фон Аш. Прибыл согласно полученному пропуску.

Окинув меня внимательным взглядом холодных, почти бесцветных глаз, офицер указал мне на стул:

— Присаживайтесь. Подполковник Черемисинов. Седьмой департамент. Необходимо, чтобы вы ответили на несколько вопросов.

— Хорошо!

— У вас продается славянский шкаф? — внимательно глядя мне в глаза, вкрадчиво поинтересовался жандарм.

— Что, простите? — Сказать, что я удивился, — это ничего не сказать. Я просто ОХРЕНЕЛ.

— У вас продается славянский шкаф? — терпеливо повторил подполковник.

— С тумбочкой? — Мозг включился и заработал на полную катушку, вытаскивая из глубин памяти нужные слова и фразы.

— С тумбочкой!

— Шкаф продан. Осталась никелированная кровать. — Может быть, я цитировал и не дословно, но, по крайней мере, близко к тексту.[168]

— Оч-чень хо-ро-шо! — по складам произнес подполковник.

Пока ваш покорный слуга пребывал в шоке и недоумении, мой собеседник снял телефонную трубку, постучал пальцем по бронзовым рожкам аппарата, дунул в микрофон и гаркнул так, что уши заложило:

— Коммутатор!!! Коммутатор! Алло-алло! Да? Номер пятьсот! Срочно! — Подполковник недовольно покосился на меня и продолжил: — Алло-алло! Это Черемисинов! Гость пришел! По первому варианту! Да! Да! Так точно! Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!

7

Этот кабинет был значительно больше предыдущего. Примерно в десять раз.

Стены, затянутые в ткань изумрудно-травяного цвета, украшали картины в золоченых рамах, среди которых выделялся ростовой портрет государя-императора Александра IV размером два на три метра. С белого сводчатого потолка, отделанного лепниной и императорскими вензелями, свисала на цепях монструозно-помпезная люстра размером чуть меньше, чем в Большом театре.

Посреди всего этого великолепия за громадным столом орехового дерева сидел седоватый дядечка в очках и с приветливым любопытством разглядывал мою скромную персону. Голубой жандармский мундир хозяина кабинета был богато украшен наградами и, главное, золотыми эполетами и аксельбантом генерал-адъютанта.

Сомнений быть не могло: передо мной — министр государственной безопасности граф Василий Илларионович Белоусов.

Я браво промаршировал до середины кабинета, вытянулся во фрунт и, щелкнув каблуками, отрапортовал:

— Подпоручик барон фон Аш Третий по вашему приказанию явился!

— Проходите! Присаживайтесь! — Граф жестом указал на резной колченогий стул. — И рассказывайте, господин подпоручик: как вы дошли до жизни такой?

— …???

— Эка вы побледнели! Шучу! Признаюсь честно, я высоко оценил вашу смекалку в столь щекотливом вопросе, как предложение к сотрудничеству, особенно «Прекрасную маркизу».

— Весьма польщен, ваше высокопревосходительство!

— Можете называть меня по имени-отчеству! Итак, давайте начнем с того, кто вы и каким образом оказались в данном времени и реальности?

— Я — Александр Михайлович Валерьянов, одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения. Москвич. Холост. Юрист в области корпоративного права. Здесь оказался по причинам, мне абсолютно непонятным. Шестнадцатого февраля две тысячи восьмого года я ехал домой с работы и попал в аварию. Очнулся в теле прапорщика фон Аша десятого мая семнадцатого года, будучи контужен близким разрывом бомбы с немецкого аэроплана.

— Что ж! Рад познакомиться с вами еще раз! А теперь расскажите о себе, о своей прошлой жизни. Начните с биографии. Давайте пообщаемся в режиме собеседования. По ходу вашего рассказа я непременно буду задавать дополнительные вопросы, какими бы странными или неуместными они вам ни казались. И попрошу быть со мной максимально откровенным!

— Хорошо…

Собеседовались мы почти два часа.

К тому моменту когда граф удовлетворился своими расспросами, я был выжат как лимон. Заметив мое, мягко говоря, помраченное состояние, Белоусов вызвал адъютанта и приказал подать «по пятому номеру».

Пока я пребывал в недоумении, адъютант вернулся с серебряным подносом, на котором стояли графин и две резных хрустальных рюмки.

— Павел Николаевич, распорядитесь подать обед на две персоны.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — Офицер коротко поклонился и бесшумно исчез за дверью.

— Давайте-ка, батенька, выпьем по рюмашке для снятия стресса! Да и за знакомство не помешало бы… Коньяк употребляете?

— С удовольствием! — Я немного расслабился.

— В таком случае для начала я тоже представлюсь по-настоящему, дабы это самое знакомство состоялось. Разрешите представиться: полковник в отставке Кошкин Александр Сергеевич, Управление «В2» КГБ СССР. Можете считать это тостом! — поднял свою рюмку хозяин кабинета.

— Ура!

— Ну вот и ладно! Сейчас откушаем, чем бог послал, а потом я постараюсь дать ответы на ваши вопросы, за некоторым исключением.

8

После обеда разговор продолжился. На этот раз на вопросы отвечал граф Белоусов.

— Как в этот мир попали вы?

— Почти так же, как и вы. Мгновенным переносом сознания в тело реципиента. Учитесь задавать правильные вопросы, батенька!

— Я, право, немного растерялся… Извините, Василий Илларионович, ощущение такое, как будто открылась большая халява: даже не знаешь, что выбрать!

— Тогда давайте я сам расскажу всю историю и предысторию, а вы в случае чего не стесняйтесь переспрашивать.

— Всенепременно!

— Итак. Все началось с того, что двое молодых ученых-физиков открыли новый эффект, который теоретически позволял визуализировать прошедшие события. То есть открытие позволяло графически спроецировать на электронно-лучевую трубку положение частиц в любой предыдущий момент времени. Это все равно что посмотреть видеозапись какого-то события. Идею развили, дополнили и творчески переработали, да так, что в итоге получилась установка, дающая возможность видеть прошлое, как будто смотришь кинохронику. Меня, в то время еще подполковника, назначили куратором проекта. Первый удачный запуск произошел в апреле тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, однако при этом обнаружился главный недостаток установки — она показывала только те события, которые происходили в месте ее физической фокусировки. Вооружившись результатами испытаний, ученые засели за теорию и в конце концов додумались, как это ограничение обойти. Нужна была точка отсчета — некий центр координат, который позволял бы фокусировать установку в произвольном месте в пределах магнитного поля Земли. Вот только энергия, проходящая через эту точку, должна быть порядка одного гигаватта.

— Ого!

— Вот именно что «ого»! Тем не менее таковые мощности имелись, а в качестве излучателя нулевой точки решено было использовать антенное поле в подмосковном поселке Радиоконтроль.[169]

— Так это же…

— Именно то самое место, где вы попали в аварию. Но об этом чуть позже! С вашего позволения, я продолжу. На доработку установки и подготовку к новым экспериментам ушло три года, и следующий запуск был осуществлен в июне восемьдесят шестого года. В целом же установку запускали еще несколько раз, выбирая различные временные и территориальные параметры. А дальше все произошло в полном соответствии со следствиями из закона Мэрфи: «Все не так легко, как кажется», «До поры до времени» и «Изо всех возможных неприятностей произойдет именно та, ущерб от которой больше». Во время определения верхнего предела возможного периода прямого наблюдения на максимально возможную глубину, то есть, по сути, «наработки на отказ», случилась авария. Из-за внезапного неконтролируемого волнообразного нарастания нагрузки произошел взрыв и последующий пожар. Установка полностью вышла из строя, дежурный наблюдатель впал в кому. Последней полученной информацией была запись наблюдения покоев императрицы Марии Федоровны от тринадцатого апреля одна тысяча восемьсот семидесятого года. Запись обрывалась в момент, когда второй сын четы Романовых — Александр — мирно почивал в люльке, оставленный без присмотра.

— Александр Александрович Романов? Александр Четвертый?

— Он самый! Дальше было просто: после «разбора полетов» дорогостоящий проект закрыли, аварию списали на ошибку в теоретических построениях. Меня перевели на другую работу, а когда в девяносто первом власть переменилась — выперли на пенсию за «нелояльность».

Промочив горло минералкой, Белоусов продолжил:

— Вышеизложенное — это все преамбула. Теперь собственно фабула: по прошествии восемнадцати лет, в две тысячи четвертом году, новое руководство Российской Федерации решило возобновить проект. Подредактировали теорию, восстановили и модернизировали установку в соответствии с веяниями нового времени — и начали баловаться. В конце две тысячи седьмого года повторили «местный» эффект визуализации прошлого, а потом замахнулись на повторение главного эксперимента. Меня достали из-за шкафа, отряхнули от пыли, обласкали и назначили консультантом. Понадобился, значит…

— Прошу прощения, а что вы подразумеваете под «повторением главного эксперимента»? Наработку на отказ?

— Хороший вопрос! Нет, под «главным» я подразумеваю визуализацию прошлого без ограничения радиуса действия установки. Итак, шестнадцатого февраля две тысячи восьмого в шестнадцать ноль-ноль произошел пробный запуск. — Заметив, как я вскинулся при упоминании даты, граф остановил меня жестом: — Не надо так волноваться! Сейчас я все разъясню и поясню.

— Я весь внимание!

— С самого начала предполагалось, что объектом наблюдения станет убийство императора Александра Второго на набережной Екатерининского канала первого марта одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Настроили установку, запустили запись и стали наблюдать исторические события вживую. Тут и настал тот самый час «Че», когда наступил полный «пэ», и некоторые оказались глубоко в «жэ». Началась та же самая ерунда, что и в прошлый раз, — неконтролируемое волнообразное нарастание нагрузки. Последнее, что помню, — огненный шар, окруженный голубоватым свечением… Очнулся уже здесь, в теле коллежского секретаря Департамента общих дел Министерства внутренних дел Российской империи Василия Белоусова. Двадцать второго октября одна тысяча восемьсот девяностого года.

9

В дверь постучали, и в кабинет бесшумно просочился адъютант:

— Ваше высокопревосходительство, к вам генерал-майор Зубатов с экстренным докладом!

— Зовите через пять минут!

— Слушаюсь!

— Мне жаль, что нашу беседу прерывают, но дела государственной важности не терпят отлагательств! — Белоусов мгновенно преобразился. Ироничную расслабленность сменила суровая сосредоточенность.

— Я понимаю…

— Тогда будьте так любезны обождать у меня в гостиной! После продолжим! Павел Николаевич, проводите господина подпоручика.

Гостиной оказалась небольшая по сравнению с кабинетом комната по соседству. Жестом указав на пухлый кожаный диван, штаб-ротмистр сухо сообщил:

— Поскольку разговор у его высокопревосходительства предполагается долгим, располагайтесь поудобнее. Я распоряжусь насчет чая с вареньем!

— Благодарю!

Когда адъютант графа удалился, я погрузился в размышления, переваривая полученную информацию.

Как говорил Штирлиц, запоминается всегда последняя фраза. Поэтому я мысленно прошелся по личности шефа Государственной тайной полиции Сергея Васильевича Зубатова — он и в нашем мире был заметной фигурой в политическом сыске и талантливым администратором. Здесь же он возглавлял самый одиозный из департаментов МГБ. Судя по всему, «дела государственной важности» слишком серьезны, если он явился к шефу «экстренно».

Ладно! Подожду, подумаю, чаю попью… С вареньем!

Пока что из нашего с Белоусовым общения я почерпнул три ключевых даты, которые следовало бы проанализировать.

Первая дата — это перенос 16 февраля 2008 года. Судя по всему, кроме меня и графа, в этой реальности есть и другие попаданцы. Даты нашего проявления в новых ипостасях не совпадают абсолютно — май 1917-го и октябрь 1890-го. Можно предположить, что и другие «товарищи по несчастью» могли провалиться в разные времена.

Вторая дата — март 1870 года. И младенец Александр, который должен был через две недели умереть от менингита. Тут вмешательство явное, но пока непонятное. Надо будет порасспрашивать Василия Илларионовича, если сам не расскажет.

Третья дата — март 1881 года. Несостоявшееся убийство императора Александра II и состоявшееся — его внука Николая. Тоже явное вмешательство, с далеко идущими последствиями. Да еще такое заковыристое — целая интрига с подменой жертвы. Жутко любопытно: как они это провернули?

Погрузившись в раздумья, я благополучно забыл про чай и пришел в себя, когда меня пригласили обратно в кабинет графа.

— Итак, на чем я остановился?

— На вашем переносе в тысяча восемьсот девяностый год.

— Тогда продолжу. Как я вживался и легализовывался в новой ипостаси — это разговор особый. Мне очень помог мой предыдущий опыт.

— В каком смысле?

— До того как меня перевели в Управление «В2», я долгое время работал в первом Главном Управлении КГБ. Управление «К» — контрразведка.

— Понятно…

— В ходе адаптации я обнаружил, что это не наше прошлое, а прошлое иного мира. Прошлое, отличное от нашего сразу по нескольким ключевым эпизодам. Не обязательно быть историком-профессионалом, чтобы заметить расхождения, которые бросаются в глаза. Начав расследование, я через некоторое время обнаружил, что отличия происходят из-за вмешательства в исторические события или даже в исторический процесс. Это могло означать только одно — я не единственный, кто перенесся в прошлое.

— Я уже догадался. Пока вы встречались с Зубатовым, размышлял на эту тему.

— Вот и отлично! Тогда опустим подробности моих поисков и перейдем собственно к личностям. В момент проведения повторного эксперимента, непосредственно в аппаратной, нас было четверо: я, дежурный оператор, куратор из ФСБ и специалист по компьютерам.

— Системный администратор?

— Да, именно! Я никогда не различал специфических тонкостей, да и уже забывать начал. Значит, мы четверо и составили первую четверку переселенцев…

— Попаданцев. В литературе тех, кто перенесся в иной мир или иное время — как телесно, так и ментально, — называют попаданцами.

— Давайте не будем отвлекаться на уточнения терминов?

— Молчу-молчу!

— Я продолжу. Одновременно с нами установка воздействовала еще на нескольких человек. Тех, кто случайно оказался рядом с антенным полем поздним вечером возле поселка Радиоконтроль. Случайная авария привела к непоправимым последствиям. Столкнувшись с вами, фура пробила забор и въехала на антенное поле. Вашу «хонду» отбросило на автобусную остановку, где погибли еще три человека. Произошел прорыв энергии, проходящей через «нулевую точку». Очевидцы описывали событие как взрыв шаровой молнии.

— Очевидцы? А откуда…

— Об этом потом. Сейчас мы говорим о наших «товарищах по несчастью», не так ли? Судьбе было угодно, чтобы помимо вас, батенька, и водителя того злосчастного грузовика в вихре времен сгинули еще трое: врач с подстанции «Скорой помощи», студентка-востоковед и учитель истории старших классов. Отличная компания, не правда ли?

10

— Надо сказать, что «вихри времен» — это не фигура речи, это наиболее точное описание процесса. И нас, и вас раскидало по разным эпохам будто ураганом. Напрямую переносу подверглись только операторы установки в восемьдесят шестом и в две тысячи восьмом годах соответственно. Эти без сомнения деятельные люди внесли весомый вклад в изменение истории этого мира. Начнем с того, что капитан Рыбак из 1986-го перенесся в тело десятимесячного великого князя Александра. Каким именно образом внедрение иной личности излечило ребенка от менингита — неизвестно, но факт!

— Как же этот ваш Рыбак с ума не сошел? Попасть в тело грудничка — это же полный… Я, считай, по грани прошел после переноса! А тут…

— Не волнуйтесь так, батенька. Последствия переноса мне знакомы не понаслышке! А что касается ныне царствующего императора и капитана Рыбака в одном лице, то перенесенное сознание не проявлялось до момента повторного контакта с нашей установкой. Как я уже упоминал, Рыбак впал в кому. Видимо, благодаря этому процесс остался незавершенным. Осознание себя произошло непосредственно первого марта одна тысяча восемьсот восемьдесят первого, когда система вновь заработала. В тот же момент врачи констатировали смерть Рыбака, тело которого лежало в медицинском центре КГБ — ФСБ последние двадцать два года. На основе имеющихся данных я утверждаю, что полный перенос сознания возможен только после физической смерти тела. Причем исключительно в тело человека, находящегося без сознания или в состоянии сна.

— Возврата нет?

— Увы и ах!

— А второй оператор?

— Майор Плетневский пришел в себя великим князем Сергеем Александровичем Романовым. Установка пошла вразнос еще на стадии наведения, и на момент переноса фокус проходил через спальню великого князя в Зимнем дворце. Забавные совпадения, не так ли?

— Да уж… Хотя, если учитывать, что в обоих случаях наблюдали за семейным гнездом Романовых, это неудивительно. Но придворных и лакеев в Зимнем все же больше, чем представителей царствующей династии.

— Согласен с вами, батенька! Тем не менее вышло именно так…

— Василий Илларионович, меня терзают смутные подозрения по поводу удивительных событий первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Я имею в виду трагедию на набережной Екатерининского канала.

— Хвалю за сообразительность! Дело в том, что операторами установки, в соответствии с приказом начальника Управления, становились исключительно бывшие оперативники. И капитан Рыбак, и майор Плетневский, осознав перенос и, главное, дату переноса, независимо друг от друга предприняли некоторые действия для предотвращения известного им исхода. Им, конечно, немного помогли, но об этом опять же поговорим позже. Понятно, что опытные оперы ни за что не стали бы вмешиваться в ситуацию, но они находились под воздействием эмоционального шока, связанного с совмещением личностей. Вам ведь это знакомо?

— Знакомо…

— Ну тогда давайте не будем пускаться в рассуждения о мотивах их поступков. И так все понятно. Ну а в частности великий князь Сергей Александрович на своей карете поехал с Александром Вторым в Зимний по набережной реки Мойки. А великий князь Александр Александрович отправил своего старшего брата Николая на дедушкиной карете на набережную Екатерининского канала. Каким именно образом был достигнут желаемый результат — это тема отдельного разговора.

— А дальше что?

— А дальше — они нашли друг друга и жили долго и счастливо. И до сих пор живут! И слава богу!

— И слава богу! — согласился я.

— Может быть, чайку? А то у меня в горле пересохло: с полудня только и делаю, что разговариваю да разговариваю. — Белоусов откашлялся и нажал кнопку вызова адъютанта.

Мы пили чай в полнейшей тишине.

Граф делал вид, что полностью увлечен процессом, а я внезапно задумался о причинах его откровенности.

С чего бы это? С какой стати он все так подробно мне рассказывает? Ведь мы только сегодня познакомились!

Безусловно, Василий Илларионович подробно меня расспросил не только о моей прошлой и нынешней жизни, но и постоянно интересовался мотивами моих поступков и логикой поведения.

Но, на мой взгляд, этого мало. Тут что-то еще…

Заметив мою задумчивость, Белоусов демонстративно глубоко вздохнул и, глянув на меня с эдакой хитринкой в глазах, поинтересовался:

— Что, батенька, задумались? Не можете понять, почему это я тут перед вами соловьем разливаюсь?

— Как вы догадались?

— Ну-у-у… У вас такое лицо сделалось, что и дворник бы понял, о чем вы думаете. А я все же контрразведчик с двадцатилетним стажем!

— Вы правы…

— Тогда позвольте развеять ваши сомнения в чистоте моих намерений. Все не просто, а очень просто! Вы уже почти месяц «под колпаком» у Седьмого департамента. Донесения о вашем времяпрепровождении ежедневно ложатся мне на стол, а подробнейшие характеристики от ваших сослуживцев, командиров и просто знакомых и незнакомых вам людей я имел счастье изучить за несколько дней до того, как вас пригласили на встречу.

— Э-э-э… Да-а-а… — только и смог вымолвить я.

— И наконец я читал вашу «Секретную тетрадь». Удивлены?

— Теперь уже нет… Принял как данность!

— Вот и ладно!

11

— Вам, наверное, не терпится узнать судьбу остальных попаданцев?

— Сгораю от любопытства!

— Тогда слушайте дальше — расскажу о тех, кто был перенесен с антенного поля. Первый по номеру и по значимости для истории России — это Юрий Семенович Бородин. Учитель истории средней школы номер сто пятьдесят шесть. Человек, глубоко преданный своей профессии, славянофил и радетель православия. Интересная характеристика, не так ли? А уж история его появления в этом мире — еще интереснее. Представьте себе: тринадцатое июля одна тысяча восемьсот двадцать шестого года, кронверк Петропавловской крепости. На эшафоте с веревками на шеях пятеро декабристов. Представили?

— Неужели?

— Именно так, батенька. Едва только сказаны последние слова… Барабанная дробь — и под приговоренными открываются люки в эшафоте! Перенос происходит, когда у трех из пяти несчастных обрываются веревки: они проваливаются внутрь эшафота и в полузадушенном состоянии извлекаются на свет божий…[170] Да… И в этот момент Кондратий Федорович Рылеев приходит в себя совсем другим человеком, в полном смысле этого слова!

— Охренеть!

— Не то слово! Как вы помните из истории, их повесили повторно, нарушив обычай. Но тут все пошло наперекосяк: Рылеев-Бородин с разбитой головой, в кандалах, со связанными за спиной руками начал читать молитву Вознесению Господню. Громко и с выражением… Я внимательно изучил все доступные источники: абсолютно все сходятся на том, что над головой у молящегося был явно видно золотое свечение. Возможно, таковы были последствия переноса на столь значительный промежуток времени или же чисто физический эффект, но свидетели уверяли, что это был нимб! Надо сказать, что и в реальной истории среди представителей карающей стороны не было единодушия — и Бенкендорф, и Чернышев, и Дурново перенесли экзекуцию очень тяжело и были бы рады поступить «по обычаю». Тогда все решил Голенищев-Кутузов, а в этот раз у него решимости не хватило! Тем более что солдаты разволновались, народ, наблюдавший за экзекуцией с Троицкого моста, пришел в смятение, а священник Мысловский крикнул: «Господь явил чудо…» — и потерял сознание.

— Да уж…

— Казнь отменили до особого распоряжения. В Зимний был отправлен нарочный с докладом о происшествии. А пока император Николай Первый решал, что следует делать, Рылеев молился, молился, молился… В итоге тройку выживших вернули в камеры Петропавловской крепости, а государь впал в глубокую задумчивость.

— Было отчего! Такое представление или, может быть, предзнаменование?

— Вот! Вы, батенька, уловили самую суть. Николай был в смятении, многие из его окружения вспомнили о «покаянии» и «прощении», не говоря уж о деятелях церкви! Тем паче что Рылеев в камере написал пространное письмо на духовно-философскую тему, каялся, упоминал об открывшейся ему истине. Ведь до подселения к нему еще одной «истинно христианской души» Кондратий Федорович раскаялся и проводил время в молитвах. А тут такое… В общем, всем троим — Рылееву, Муравьеву-Апостолу и Бестужеву-Рюмину — наказание было изменено на пострижение в монахи и ссылку в отдаленные монастыри, дабы провести остаток жизни в молитвах.

— Подозреваю, что «отдаленный монастырь» — это мягкая формулировка. И куда же его законопатили?

— Туруханский Свято-Троицкий монастырь. Это в устье Нижней Тунгуски, в тридцати верстах от самого Туруханска.

— Ого!

— Ни в коем случае не подумайте, что принятие схимы и ссылка смогли остановить столь деятельного человека, как Рылеев-Бородин. Будучи пострижен в монахи и приняв имя Симеон, он среди молитв и трудов праведных находил достаточно времени для сочинительства. Нынче «Откровения святого праведного Симеона Туруханского» можно найти в любой книжной лавке. Да и кроме «Откровений» из-под его пера вышло немало значительных произведений. Основатель и главный идеолог Подвижничества, суть которого заключается в «преподавании через отречение от сословных привилегий блага для народа путем его просвещения». Именно благодаря ему мы имеем широкое распространение начального трехклассного образования. Кроме того, эта идея в значительной степени потеснила народничество, особенно его революционные и анархические течения. А уж как он повлиял на русскую литературу! У того же Льва Николаевича Толстого библиография почти на треть изменилась из-за того, что он ударился в подвижничество. В итоге Кондратий Федорович Рылеев прожил девяносто пять лет и умер как раз в тот год, когда меня забросило сюда, а в одна тысяча девятисотом году был канонизирован.

— Что тут сказать? Как глаголет древняя мудрость: «Величие человека определяется по делам его и наследию оных дел…»

12

Врач «скорой помощи» Алла Петровна Старикова оказалась в сентябре 1852 года в теле семнадцатилетней воспитанницы Сиротского женского института Анны Николаевны Кранц. Отец реципиентки поручик Кранц пал в Ичкерийском сражении в 1842 году, мать умерла годом позже. Анна как раз оканчивала Высшие курсы института и готовилась стать учителем. Старикова-Кранц, оправившись от шока, не стала вести никакой активной деятельности, а старательно вживалась в новую среду. Летом 1853 года вышла замуж за штаб-ротмистра конной артиллерии Георга Лемке и вместе с ним уехала к новому месту службы мужа в Казань. Но счастье их было недолгим — грянула Крымская война, и 20 сентября 1854 года Георг был убит в сражении на Альме.

— Нелегко ей пришлось… Остаться вдовой в девятнадцать лет!

— Да, нелегко, но она справилась! Вернулась в Петербург и стала преподавать теперь уже в Николаевском сиротском институте. Чтобы не сойти с ума, Анна начинает записывать все, что помнила о медицине двадцатого века. В одна тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году вновь вышла замуж, на этот раз за капитан-лейтенанта Иванова, родила ему троих детей и почти двадцать лет вела тихую жизнь домохозяйки. Ведь тогда для женщины быть врачом было неуместно и непозволительно. В одна тысяча восемьсот семьдесят втором году одной из первых, несмотря на возраст, поступила на Женские медицинские курсы, которые успешно закончила четыре года спустя. С началом Турецкой войны уехала вслед за старшим сыном в Болгарию и работала там в армейском госпитале при штабе армии в Горно-Студенах. Там она познакомилась с Николаем Ивановичем Пироговым и с этого момента начала активную учебно-медицинскую деятельность. Практически Анна Николаевна создала современную школу неотложной помощи. Основатель и бессменный директор Женского медицинского института в Петербурге, автор нескольких фундаментальных работ по медицине. Умерла в одна тысяча восемьсот девяносто девятом году. Замечательная была женщина — нас познакомил великий князь Сергей Александрович в одна тысяча восемьсот девяносто пятом.

— А он-то как ее разыскал?

— Ну князюшка у нас меценат и благотворитель! Анна Николаевна была представлена ему как лучший специалист Мариинской больницы. А дальше — дело техники, он ее вычислил и вышел на контакт.

— Почему же она не сразу стала вести свои записи? Ведь это бесценный материал!

— Я однажды спросил ее об этом. А она грустно так улыбнулась и сказала, что пыталась убежать от судьбы…

— Что касается водителя того злосчастного грузовика, из-за которого вы все здесь оказались, то его следы обнаружились совершенно случайно. — Белоусов встал, подошел к инкрустированному золотом комоду и извлек оттуда удивительный экспонат: модель тягача с прицепом из светлого дерева на темной подставке. — Вот! Из березы вырезано и на деревянных шпильках и рыбьем клею собрано.

Я наклонился, чтобы рассмотреть получше. Сделано было весьма искусно, с большим вниманием к деталям, вплоть до зеркал заднего вида. На решетке радиатора вырезана надпись «Scania», а на бампере табличка с номерным знаком…

— Откуда это у вас, Василий Илларионович?

— Из Холмогор! Это работа поморского корабела Касьяна Шергина. Старик умер двенадцать лет назад, а модель я у его сыновей выкупил — сам ездил в Холмогоры разузнать подробности. У них такого добра много — машины, самолеты, корабли, здания. Насколько я понял, перенос случился в одна тысяча восемьсот тридцать девятом или сороковом году. Коч,[171] на котором поморы шли на промысел, попал в шторм, и его выбросило на камни. Молодому Касьяну перебило обе ноги — по тем временам тяжелейшая травма. Однако он очень быстро оправился, хотя так и остался хромым на всю жизнь. Старики вспоминали, что парень странно переменился, замкнутым стал, говорил непонятно, но это списали на последствия болезни. В море Касьян ходить уже не мог, и его взяли подмастерьем к плотникам-корабелам. Так он всю жизнь и прожил в Холмогорах, женился, родил шестерых детей, внуками обзавелся. Уважаемым человеком был, но с одной только странностью — любил из дерева мастерить поделки непонятные и удивительные.

— Действительно удивительные! Просто чудо какое-то!

— Талант у него был! И немалый! В одна тысяча девятьсот восьмом году, когда я со следственной бригадой появился и стал про него расспрашивать, мне вручили старую тубу из вощеной кожи — старик завещал отдать, ежели будет таковой случай! А в тубе было письмо от Руслана Сергеевича Захарченко, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения, — крик души человека, заброшенного в иное время…

— А как вы на него вообще вышли? В Холмогорах-то?

— Мне из Архангельска один из сотрудников привез сувенир: Спасскую башню Московского Кремля, вырезанную из дерева и со звездой вместо орла на шпиле… То ли старик, когда мастерил этот шедевр, напутал что-то, то ли намеренно сделал не так, как есть, а как могло бы быть. Не знаю…

— Понятно, а сувенир где?

— Дома у меня стоит, в библиотеке…

13

— Теперь наступила очередь тех, кто вместе со мной находился в момент переноса в аппаратной. Больше всего я опасался за одного из моих коллег — того самого куратора от ФСБ. Мутный человек — хоть мы и были знакомы около месяца, но очень уж он мне не по нраву пришелся. Чутье, знаете ли… Этот был не из оперов, а из породы сотрудников новой формации, как он сам хвастался: «Я — не убогий держиморда! Я — эффективный менеджер». На самом деле только и знал, что бюджет пилить и победные реляции наверх отсылать… Тьфу… Да еще и интересовался время от времени «экономическими выгодами» проекта!

— Неприятный тип…

— Не то слово! Ну да история нас рассудила, не дала ему шанса «развернуться».

— В каком смысле?

— В самом прямом! Помер он быстро… Уж как я землю рыл, чтобы хоть какую-то информацию о нем найти, — словами не передать! Аж бессонницей начал маяться! Но мои поиски увенчались успехом: следы нашего «менеджера» отыскались в записках лекарского помощника Мелантия Лопухова. Двадцать шестого августа одна тысяча восемьсот двенадцатого года в лазарет с Багратионовых флешей был доставлен раненый солдат Одесского пехотного полка Власий Козлов. Автор записок уверен, что ранения его были смертельны, но человек без правой руки и с вырванным боком каким-то чудом был еще жив! То и дело бедняга впадал в беспамятство, а приходя в сознание, каждый раз спрашивал — где он находится, какое сегодня число и какой год? В бреду он назывался «полковником Малышевым из Выизбы», твердил, что «они не знают, с кем связались» и «песец яйцеголовым»! Раненый умер спустя несколько дней от заражения крови и был похоронен на Бородинском поле.

— Сурово… А «Выизбы» — это что?

— Видимо, Лопухов так интерпретировал незнакомую ему аббревиатуру ФСБ!

— Ну да, конечно… Мог бы и сам догадаться!

— Последним в нашем списке, но не последним по значению я считаю нашего системного администратора Павла Померанцева. То, что с ним произошло, заслуживает отдельного разговора. Итак, в момент аварии установки трое из четверых присутствующих в аппаратной, в том числе ваш покорный слуга, были переброшены мгновенно, а вот дальше стало происходить нечто странное. Центральная часть помещения оказалась заключена в полупрозрачную сферу, которая просуществовала еще трое суток, после чего схлопнулась в себя, вместе со всем содержимым. Таким образом, перенос Павла был сопряжен с удивительным эффектом, который в конечном итоге перебросил его в двенадцатое марта одна тысяча восемьсот первого года в Михайловский замок, в спальню, где на измятой кровати лежало мертвое тело императора Павла Первого. Точнее, в момент начала переноса его величество был еще жив, но поскольку процесс оказался растянут во времени, то к его завершению реципиент уже скончался.

— Ого!

— То ли еще будет! Перенос, в его «классическом» виде, не состоялся, зато благодаря уникальному стечению обстоятельств лейтенант-стажер Померанцев не получил материального воплощения.

— Это как?

— А черт его знает! Но факт! Как он сам говорит: «Я — энергетическая форма жизни»!

— Простите, кажется, я чего-то не понимаю…

— Я, батенька, понимаю еще меньше вашего, но это не мешает мне с ним общаться. Отличный парень, юморист… Людям непосвященным он известен как «призрак Инженерного замка».

— Призрак?

— Такова его планида. Видимым он может быть только в пределах здания, а учитывая, что материальные объекты не являются для него препятствием, никак иначе называться он не может. Тем более что этот умник взял моду показываться в мундире покойного императора.

— Действительно — юморист!

— Люди пугаются до обмороков и заикания, а Пашу это забавляет. Все время изобретает что-то новенькое.

— Охренеть! Ну а как он себя чувствует в новом качестве?

— Замечательно! Говорит, что за все сто семнадцать лет своего существования ни разу об этом не пожалел. Мол, есть и другие способы развлечения, кроме «радостей телесных»! Конечно, прошло довольно много времени, прежде чем он научился хоть как-то взаимодействовать с окружающим миром. Сначала получилось стать видимым, потом Паша почти десять лет учился издавать звуки, а уж взаимодействовать с материальными объектами вышло только через полвека… Он парень упрямый и терпеливый.

— А каким же образом ваш Павел вышел на контакт?

— Элементарно! Явился к великому князю Сергею поболтать! Короче, если он вас так заинтересовал, поезжайте в Петербург — сами с ним пообщаетесь на метафизические темы. А мне недосуг!

14

— Так сложились судьбы всех известных нам на данный момент попаданцев. Пока что мы не имеем никакой информации только о студентке, которая вместе с вами была переброшена с антенного поля. Если рассматривать возможные гипотезы, то их всего три. Первый вариант — она сгинула, не оставив каких-либо материальных следов своего пребывания. Второй — попаданка еще жива, но полностью адаптировалась и оттого до сих пор не выявлена либо находится в труднодоступном месте. Хотя и тут возможны частные случаи развития ситуации. И наконец третий вариант — ее перенос еще не осуществился. Именно его я и мои коллеги считаем самым вероятным. Павел, на основе созданной им математической модели, прогнозирует, что переселение произойдет в период с тысяча девятьсот двадцать восьмого по тысяча девятьсот сорок второй год, в особь женского пола, проживающую на территории Великого княжества Финляндского где-то между Николайштадтом[172] и Улеаборгом.[173] Более того, область ее попадания достоверна на девяносто девять процентов — даже если мы ошибаемся и перенос уже состоялся.

— Откуда такая точность?

— Не вникал, но его выводы кажутся мне логичными, хотя и не бесспорными. Этот вопрос, несомненно, подлежит обсуждению, но как-нибудь в другой раз. Тем не менее, как только он обосновал свою теорию, я немедленно отправил в указанный район следственную группу. Места там малонаселенные, так что результаты будут через пару недель.

Мы стояли у огромного окна, выходившего на Берсеневскую набережную.

Темнело. Контуры кремлевских башен смутно различались в слабом свете немногочисленных фонарей. Мерцали огни домов на том берегу Москвы-реки, таяла в сумерках громада храма Христа Спасителя.

— Ну что же, о прошлом мы с вами поговорили, пришла пора говорить о будущем! — Граф медленно заложил руки за спину. — Прежде всего о вашем будущем.

— И каким вы его видите, Василий Илларионович?

— А это, батенька, от вас зависит! То, что военная карьера вас не привлекает, я уже понял. Посему хотел бы услышать: какую стезю вы намерены для себя выбрать?

— Знаете, а ведь я не так давно над этим размышлял! Все думал — куда же себя применить? И пришел к неутешительному выводу, что ничего полезного я делать не умею, а просиживать штаны ради жалованья мне совесть не позволит. Для начала решил поступать на юридический, а там видно будет!

— Тогда давайте вернемся к вопросу о причинах моей откровенности! — Белоусов вопросительно вскинул бровь, поощряя меня к ответу.

— Бесплатный сыр?

— Ну, если считать предложение поступить на службу в Министерство государственной безопасности приглашением в мышеловку — то да!

— А всю предыдущую беседу можно считать вербовкой… — задумчиво проговорил я.

— Я уже и так знал о вас немало, а наш разговор лишь подтвердил мою убежденность в том, что вы нам подходите. В вашем исходном состоянии, как юрист Александр Валерьянов, вы были бы мне совершенно неинтересны. А вот нынешняя ваша личность меня вполне устраивает — Саша фон Аш передал вам свою целеустремленность, находчивость и тягу к приключениям. Аналитические способности у вас весьма примечательные, мыслите вы остро и авантюризм вам не чужд! Боевая подготовка очень даже на уровне, поднатаскаем в оперативном мастерстве — и вперед! Так что как будущий подчиненный вы мне вполне подходите.

— Так будет легче меня контролировать?

— Несомненно. Кроме того, мне нужны ваши знания и жизненный опыт, а главное — свойственная людям компьютерной эпохи способность обрабатывать большие объемы информации.

— А образование?

— Ну высшее юридическое у вас уже есть, надо только официально это оформить. Предлагаю экстернат — не думаю, что это будет для вас большой проблемой. В крайнем случае позанимаетесь с репетитором.

— Возможно, вы правы, но…

— Никаких «но»! Это — то самое предложение, от которого невозможно отказаться. После получения диплома звание поручика Корпуса жандармов вам обеспечено.

— Меня смущает возможная реакция моих родителей на столь неожиданный выбор профессии. Престиж вашей службы невелик, и МГБ скорее боятся, чем уважают!

— Это я возьму на себя!

— Гм… Все как-то неожиданно!

— Знаете, Саша, — Белоусов впервые обратился ко мне по имени, — сомневаться надо было раньше! Еще до того, как вы затеяли всю эту авантюру с выходом на контакт. Так что выбор вами уже сделан, а я просто предлагаю вам наиболее продуктивный способ сотрудничества.

— Я согласен!

— А я и не сомневался!

— А я не сомневаюсь, что вы не сомневались! — отшутился я, снимая напряжение, царившее в комнате.

— Тогда предлагаю отметить наше соглашение! — Граф подмигнул и кивнул на оставленный на столике графин…

Глядя, как играет свет на гранях хрустальной рюмки, расцвечивая коньяк всеми оттенками темного янтаря, Василий Илларионович произнес:

— Анна Николаевна как-то сказала, что пыталась убежать от судьбы… — Он помолчал. — От судьбы не надо бежать! Надо идти ей навстречу! Только тогда тебе откроется все многообразие возможностей, все шансы стать творцом своего будущего! Того будущего, каким его видишь ты! И если судьба выбрала нас, подарила новую жизнь и новые перспективы, значит, мы должны достойно ответить на этот вызов! Так выпьем же за то, чтобы наше будущее нас не разочаровало!!!

Примечания

1

Толстой Л. Н. «Война и мир».

2

В нашей истории 1 августа Германия объявила войну России.

3

Причина объявления Германией войны Франции совпадает, а вот дата иная: 3 августа 1917 г.

4

Именно так все и происходило на самом деле.

5

Принцесса Клементина-Альбертина-Мария-Леопольдина родилась 30 июля 1872 г. и стала четвертым ребенком и третьей дочерью в семье короля Бельгии Леопольда II (1835–1909) и его супруги Марии Генриетты (1836–1902).

6

КЗВС — Казенный завод военных самоходов, в нашей истории открылся в 1917-м и изготовил только два автомобиля. Ныне — Мытищинский машиностроительный завод.

7

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога — железнодорожная магистраль, проходившая по территории Маньчжурии и соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Построена в 1897–1903 гг. как южная ветка Транссибирской магистрали.

8

«Вильям Крамп и сыновья» («William Cramp & Sons») — американская судостроительная компания в Филадельфии (шт. Пенсильвания), основанная в 1825 г. Вильямом Крампом. В XIX в. — ведущая компания США по строительству стальных кораблей. На ее верфях построен легендарный крейсер «Варяг». Один из предполагаемых контрактов с правительством Российской империи предусматривал строительство судостроительного завода во Владивостоке.

9

Тогдашнее название острова Тайвань.

10

Калибр в 4 линии соответствует 0,4 дюйма, то есть 10,16 мм.

11

Введен в строй 1 августа 1905 г. Эскадренный миноносец типа «Финн» — строились в 1904–1906 гг. для Российского императорского флота на стапелях Сандвикского корабельного дока в Гельсингфорсе и на Путиловском заводе в Санкт-Петербурге. До 10 октября 1907 г. классифицировались как минные крейсеры. Всего было построено 4 корабля этого типа: «Финн», «Эмир Бухарский», «Москвитянин» и «Доброволец».

12

Фирма братьев Наган действительно выпустила в 1910 г. револьвер с откидным барабаном, но без обтюрации, ибо патент на нее принадлежал Российской империи. Револьвер с обтюрацией и откидным барабаном был предложен для производства в России, но Главное артиллерийское управление это предложение отклонило.

13

Военнослужащий-контрактник.

14

Фраза из к/ф «Иван Васильевич меняет профессию», реж. Л. Гайдай.

15

Кондуит — (от фр. conduite — поведение) — штрафной журнал, список, в который заносились проступки учащихся.

16

В реальности П.К. Ренненкампф командовал 1-й армией Северо-Западного фронта.

17

В темпе марша, музыкальный термин (ит.).

18

Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорф унд фон Гинденбург — немецкий военный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против России (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919). Прусский генерал-фельдмаршал (2 ноября 1914). Рейхспрезидент Германии (1925–1934).

19

Фош действительно это сказал.

20

Вильгельм Антон Сушон — немецкий адмирал времен Первой мировой войны. Командовал эскадрой в составе линейного крейсера «Гебен» и легкого крейсера «Бреслау», которая была формально включена в состав Турецкого флота. 23 сентября 1914 г. Сушона назначили командующим флотом Османской империи.

21

В нашей истории это произошло 11–12 ноября 1914 г.

22

Так все и было на самом деле.

23

В действительности «Экономическое общество» имело не общеармейскую, а исключительно полковую организацию при офицерском собрании.

24

В реальности завод начали строить в конце 1916 г.

25

В действительности гренадерских знаков на погонах не носили. Принадлежность полков определяли по цветам выпушки.

26

Еще одно различие миров — вменяемый устав.

27

Николай Генрихович Беренс (1862–1921) — полковник от инфантерии, русский военный деятель, действительно командовал Московским 8-м гренадерским полком, но в период с 17 июля 1915 по 12 октября 1915 г.

28

В действительности траншейная пушка Гочкиса была калибром 37 мм. В данном случае автор обыгрывает идею использования многочисленных морских скорострелок Гочкиса калибром 47 мм.

29

Тройной Казимирский (фр.).

30

Песня Розенбаума А. Я. «Проводи-ка меня, батя, да на войну…».

31

Каска Адриана M1915 (шлем Адриана) — французская армейская каска, разработанная генералом армии Огюстом Луи Адрианом и находившаяся на вооружении армий ряда стран начиная с периода Первой мировой войны. «Русский Адриан» — модифицированная каска образца 1916 г., более прочная, технологичная и с российским гербом.

32

Одно из реальных предложений по модернизации винтовки Мосина образца 1891 г.

33

Авторская фантазия. На самом деле предложенная генералом Адольфом Бертье в 1908 г. модель ручного пулемета во всем мире никого не интересовала до 1917 г. И только опыт Первой мировой подвиг США (!) развернуть производство.

34

Укороченный вариант охотничьего ружья.

35

Такой приказ действительно был. Дело в том, что с началом Первой мировой войны Российская империя ввела сухой закон, и винная порция в армии не выдавалась.

36

Русский оружейник П. Н. Фролов действительно разработал пистолет-пулемет оригинальной конструкции, но под револьверный патрон «наган» калибром 7,62 мм.

37

Проект тяжелого бомбардировщика И. И. Сикорского. Дальнейшее развитие идеи самолета «Илья Муромец».

38

От нем. feldgrau — серо-полевой; основной цвет полевой формы германской армии с 1907 г.

39

Maschinengewehr-08 — вариант пулемета «максим», который выпускался в Германии с 1908 г. и активно применялся немецкой армией в Первую мировую войну.

40

О! Боже мой (нем.).

41

Русские гренадеры… Черт… Огонь! (Нем.)

42

«Колотушка» — Stielhandgranate-16; немецкая ручная осколочная граната, прозванная так за характерную форму.

43

«Внимание! Граната!» (Нем.)

44

Немецкие солдаты — сдавайтесь! Мы взорвем бункер! (Нем.)

45

Что случилось? Кто там? (Нем.)

46

Это офицер русской армии! Сдавайтесь! Мои гренадеры взорвут бункер! (Нем.)

47

Русские гренадеры? (Нем.)

48

Даю минуту на размышление! (Нем.)

49

Не стреляйте! Мы выходим! (Нем.)

50

Фельдфебель Клозе! Старший унтер-офицер сто девяносто третьей отдельной полевой батареи (нем.).

51

Прапорщик фон Аш. Московский гренадерский полк (нем.).

52

Небольшой экзамен (фр.).

53

В статье, опубликованной в журнале «Нива», действительно использовали буквальный перевод слова «tank».

54

В германской армии для пулеметов использовались патроны с тяжелой остроконечной пулей «s.S» (schweres Spitzgeschoss) массой 12,8 г.

55

Мой дорогой шеф (фр.).

56

Казачий чин, соответствующий армейскому ефрейтору.

57

Это поговорка такая: «Солдату и барабан — потеха!»

58

Казачий устав не допускал дисциплинарных взысканий с числом нарядов более пяти.

59

Прилично, соответствует правилам хорошего тона (фр.).

60

Впервые романс «С вокальными партиями для тенора и сопрано» был издан в 1902 г. в Петербурге нотопечатней В. Бесселя и Ко, в серии «Цыганские ночи». Авторство приписывают цыганам.

61

Это действительно песня 2-го Уральского казачьего полка. Сочинил ее в 1870 г. есаул А. П. Хорошхин, со слов очевидцев. Песня посвящена бою Уральской казачьей сотни с превосходящими силами противника у туркестанского селения Икан 4 декабря 1864 г.

62

Как вам будет угодно (фр.).

63

«Есть только миг». Музыка А. Зацепина, стихи Л. Дербенева.

64

Популярнейшие музыкальные произведения начала XX в.

65

«Братья Маузер и Компания» — официальное название фирмы с 1874 по 1922 г.

66

Одна из самых известных мантр в буддизме Махаяны. Олицетворяет собой чистоту тела, речи и ума. Успокаивает и приводит мысли в порядок.

67

Каникулы.

68

В буквальном смысле. Фирменная емкость — 1/40 ведра = 0,307475 литра.

69

Орден Святого Станислава.

70

Чикчиры — узкие кавалерийские брюки гусар и улан из цветного сукна, отделанные шнуром по швам, с кожаной прокладкой по внутренней стороне бедра. Название тюркское, а покрой венгерский.

71

За основу взят реальный случай.

72

Медицинский термин. Болезненная реакция, возникающая у отдельных людей на раздражители, которые у большинства других не вызывают подобных явлений.

73

От англ. trenchcoat — буквально «траншейное пальто». Фасон плаща, появившийся во время Первой мировой войны.

74

«Дорога». Музыка И. Матвиенко, стихи А. Шаганова и М. Андреева.

75

Ажитация (от лат. agitatio — приведение в движение) — сильное эмоциональное возбуждение.

76

Суточная норма продовольствия согласно Уставу 1912 г.

77

Полк (нем.).

78

«Опечатано 4 апреля 1914 г.» (нем.).

79

Ф. А. Степун — русский философ, социолог, историк, литературный критик, общественно-политический деятель, писатель. Во время Первой мировой войны служил в артиллерии.

80

Квартирмистр — должностное лицо, заведующее продовольствием для войск и размещением их по квартирам. На тот момент времени написание слова было именно таким.

81

То есть от инсульта.

82

От фр. vegetal — растительный. Жидкость на спирту с примесью парфюмерных веществ для смачивания волос.

83

От нем. Pickelhaube — кожаный шлем с острием на макушке, носившийся в XIX и XX вв. германскими вооруженными силами. Символ прусского милитаризма.

84

Иммануил Кант — немецкий философ, родоначальник немецкой классической философии, стоящий на грани эпох Просвещения и Романтизма.

85

Солдатская песня времен Первой мировой войны. Народный фольклор.

86

Кристофер Сташефф. «Чародей поневоле».

87

Ultima ratio regum (лат.) — термин впервые был широко использован в Тридцатилетней войне, когда кардинал Ришелье приказал отливать на стволах всех французских пушек эти слова.

88

«Walkie-Talkie» (англ.) — буквально «ходилка-говорилка». Первая в мире переносная рация, выпущенная в 1940 г. фирмой «Моторола».

89

порядок (нем.).

90

Фамилия? Звание? Воинская часть? (Нем.)

91

Лейтенант Ламм. Первая тяжелая батарея 20-го армейского корпуса (нем.).

92

Пятнадцатисантиметровая? То есть 150-миллиметровая? (нем.)

93

Да (нем.).

94

Так точно! Удачи! (Фр.)

95

Схлопывание легкого при попадании воздуха в плевральную полость. Типично для проникающего ранения.

96

«Самый длинный день» (The Longest Day) — американский черно-белый кинофильм о высадке союзников в Нормандии во время Второй мировой, снятый в 1962 г. по одноименной книге Корнелиуса Райана. Картина получила две премии «Оскар».

97

Пистолет «Борхарт-Люгер-08» с длиной ствола 200 мм, предназначался для унтер-офицеров пулеметных команд армии Германии времен Первой мировой войны. Троммель-магазин (барабанного типа) был запатентован в 1916 г. и производился с 1917 г. Емкость — 32 патрона.

98

Покойся с миром (англ.).

99

Стихотворение Н. Гумилева «Старый конквистадор», написанное в мае 1908 г.

100

М. А. Булгаков. «Собачье сердце».

101

Французский фразеологизм, буквально означающий «происхождение обязывает». Переносный смысл — «честь обязывает» или «положение обязывает».

102

Именно так поговорка звучит в исходном варианте.

103

«Быть или не быть» — крылатая фраза и одновременно название известного монолога из пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет». Акт III, сцена 1-я.

104

Цитата из подлинной Конституции Лорис-Меликова.

105

В. Н. Меркулов (1895–1953) — руководитель ГУГБ НКВД СССР (1938–1941), нарком (министр) государственной безопасности СССР (1941, 1943–1946).

106

В. С. Абакумов (1908–1954) — генерал-полковник, заместитель наркома обороны и начальник Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР (1943–1946), министр государственной безопасности СССР (1946–1951).

107

Чалдоны — название первых русских поселенцев в Сибири и их потомков.

108

А. А. Пороховщиков (1892–1941) — российский изобретатель и конструктор военной техники, летчик, предприниматель.

109

«Crossley Motors» — фирма по производству автомобилей в г. Манчестер. Зарегистрирована 11 апреля 1906 г. как правопреемник компании «Crossley Brothers» (1867–1906), производившей насосы и паровые двигатели.

110

Адольф Кегресс (1879–1943) — французско-русский инженер, механик и изобретатель. Был личным шофером Николая II и заведующим технической частью императорского гаража. Изобрел подвеску Кегресса, использующуюся в том числе на танках и полугусеничных бронеавтомобилях.

111

Владимир Авелевич Мгебров (1886–1915) — штабс-капитан, изобретатель и конструктор оружия и бронетехники. Создатель ряда весьма прогрессивных для своего времени проектов бронеавтомобилей, в том числе автор идеи «рационального» наклона броневых листов.

112

Баварский арсенал (нем.).

113

Стихотворение С. В. Михалкова «А что у вас?».

114

Ныне — переулок Обуха. Тогда — один из двух одноименных Грузинских переулков в Москве.

115

В Москве действительно использовались специальные трамваи для перевозки раненых.

116

Ныне — Белорусский вокзал.

117

Группа «Чиж & Co».

118

Кавалерская Дума — собрание кавалеров некоторых орденов (Святого Георгия, Святого Владимира и Святой Анны) для рассмотрения представлений о награде этими орденами.

119

Мой бедный сын… Иисус, Пресвятая Дева Мария и Иосиф… Что сотворила эта проклятая война! (Нем.)

120

Статья В. И. Ульянова (Ленина) «Оппортунизм и крах 2-го Интернационала», 1915 г.

121

Аналогия проста: Гестапо — это сокращение от нем. Geheime Staatspolizei — «тайная государственная полиция».

122

Александру Ульянову прочили большое научное будущее. Его исследования в области зоологии и химии обращали на себя внимание видных ученых, таких как Д. И. Менделеев, Н. П. Вагнер и А. М. Бутлеров. Каждый из них желал оставить его в университете на своей кафедре. Одна из его работ по зоологии, выполненная на третьем курсе, была удостоена золотой медали. Александра Ульянова прочили в профессора.

123

Софья Львовна П е р о в с к а я (1853–1881) — одна из руководителей организации «Народная воля». Повешена за убийство императора Александра II 1 марта 1881 г. Перовская была главным координатором покушения.

124

Конспирологией называется любая теория, отрицающая общепринятое историческое или современное понимание событий и вместо того утверждающая, что эти события являются результатом манипуляций двух и более человек либо разнообразных тайных сил и заговоров.

125

Княжна С. П. Ливен действительно работала в Евангелическом лазарете. Ее сестра М. П. Ливен также работала в Лифляндском лазарете старшей сестрой милосердия, а все потому, что их отец князь П. П. Ливен был уполномоченным Красного Креста в России.

126

Песня Элвиса Пресли «Все в порядке, мама», записанная 5 января 1954 г. на студии «Сан» в г. Мемфисе, штат Теннесси.

127

Авторский произвол. В действительности медицинская и эвакуационная комиссии были разными инстанциями. В Москве офицерам, прошедшим медкомиссию, приходилось ехать за семь верст за город, в эвакуационную комиссию, дабы уладить формальности с назначением на службу, инвалидностью или даже выплатой жалованья.

128

То есть где «галочка».

129

«Голубая, или печальная, канарейка» («Blue Сanary») (англ.) — популярная американская песня Винсента Фьорино, написана им в 1953 г. для известной голливудской актрисы и певицы Дины Шор.

130

«Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними» — известное латинское изречение.

131

Лихачи — извозчики «бизнес-класса». У них были хорошие, ухоженные лошади, лакированные коляски, зачастую на шинах-дутиках. Лихачи, как правило, работали на себя, рассчитывая на богатых клиентов. На лихачах ездили офицеры, кавалеры с дамами, богатые купцы и др.

132

Фридрих Томас — знаменитый московский антрепренер. Кроме кабаре «Максим» и театра «Аквариум», владел также театром «Буфф» и театром в саду «Эрмитаж».

133

Кошевский Александр Дмитриевич (1871–1931). Настоящая фамилия Кричевский — композитор, автор оперетты «Возвращение сабинянок», артист оперетты (баритон), талантливый мастер комического жанра, театральный деятель, организатор и директор московского театра-кабаре «Нерыдай» (1921–1924), режиссер и журналист.

134

В действительности «дом Бриткиных» с окружающими строениями снесли в начале 40-х гг. XX в.

135

Дом на углу Малой Бронной и Тверского бульвара под номером 2/7. Назван по фамилии последнего владельца.

136

Палаццо — (от лат. palatium) — дворец. Итальянский городской дворец-особняк XV–XVIII вв.

137

Она же Собачья площадка — площадь в Москве, уничтоженная в 1962 г. при прокладке улицы Новый Арбат. Располагалась непосредственно к северу от нынешнего дома № 17 по Новому Арбату.

138

Именно во время совместного кругосветного путешествия с братом Николаем в 1891 г. великий князь Георгий Александрович заболел чахоткой.

139

Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) — государственный деятель Российской империи. В разные годы занимал посты уездного предводителя дворянства в Ковно, гродненского губернатора, саратовского губернатора, министра внутренних дел, премьер-министра. Умер от ран, полученных в результате покушения в сентябре 1911 г. в Киеве.

140

Тренажерный зал, устроенный по системе Цандера, существует в Ессентуках до сих пор.

141

Цитата из рекламного буклета Цандеровского института.

142

«Дождь». Песня группы «Алиса». Автор и исполнитель К. Кинчев.

143

Особый комитет — авторский произвол, навеянный Комитетом набора солдат-инвалидов при Временном правительстве. Абсолютный факт: в одном только Петрограде с 27 мая по 25 октября 1917 г. было сформировано три полных батальона добровольцев-инвалидов!

144

Сергей Яковлевич Эфрон (1893–1941) — российский публицист, литератор, офицер Белой армии, марковец, первопоходник, агент НКВД, муж Марины Цветаевой. В начале 1917 г. закончил юнкерское училище и 11 февраля был откомандирован в Петергофскую школу прапорщиков для дальнейшего прохождения службы. Через полгода зачислен в 56-й запасной пехотный полк.

145

Такое предложение действительно рассматривалось, но было отклонено ввиду нехватки средств.

146

Если кто забыл — это одноногий пират из «Острова сокровищ» Р. Л. Стивенсона.

147

«Покойся с Богом» (нем.).

148

«Любимому мужу и отцу» (нем.).

149

Примерно 1,33х1,6 м.

150

Примерно 89х89 см.

151

Песня из к/ф «Иван Васильевич меняет профессию». Реж. Л. Гайдай, музыка А. Зацепина, слова Л. Дербенева.

152

Это реальная причина смерти, если кто сомневается.

153

В действительности винтовки «винчестер» М1985 под русский патрон поставлялись в Россию только по военному заказу. Однако коммерческие переделки охотничьих карабинов «винчестер» можно встретить и сейчас.

154

Имеются в виду немецкие «колотушки» русского производства, принятые на вооружение за простоту и дешевизну изготовления.

155

Ныне — улица Красина.

156

Имеется в виду станковый пулемет «Hotchkiss» Mle1914.

157

Hochseeflotte — Флот открытого моря (нем.). Основной военный флот германских кайзеровских ВМС в ходе Первой мировой войны

158

Итальянский торпедный катер «MAС-15» потопил австрийский линкор «Сент-Иштван».

159

В действительности ценз для вступления в брак для офицеров был 28 лет. Однако при желании можно было жениться и в двадцать три года, заплатив в полковую кассу солидный «страховой» взнос, который выплачивался семье в случае смерти.

160

Четырнадцать пунктов Вильсона — проект мирного договора, завершающего Первую мировую войну, разработанный президентом США Вудро Вильсоном и представленный Конгрессу 8 января 1918 года.

161

Айзек Азимов. «Конец вечности».

162

«Все хорошо, прекрасная маркиза» — переведенная на русский язык французская песня «Tout va trPs bien, Madame la Marquise» (букв. «Все хорошо, прекрасная маркиза», 1935. Автором оригинального текста и музыки является композитор Поль Мизраки в соавторстве с Шарлем Паскье и Анри Аллюмом. Аранжировка была выполнена джазменом Рэем Вентурой. В 1935 г. песню перевел советский поэт Александр Безыменский (по другим данным — Анатолий Френкель).

163

«Наукаижизнь» — ежемесячный научно-популярный иллюстрированный журнал широкого профиля. Основан М. Н. Глубоковским в 1890 г. Целью журнала провозглашалась популяризация науки. Журнал выходил раз в неделю и был небольшим по объему (16 страниц). Годовая подписка стоила 5 рублей.

164

«Автомобиль» — ежемесячный иллюстрированный журнал для автолюбителей. Основан в 1902 г. известным автогонщиком А. П. Нагелем.

165

Слово «робот» было придумано чешским писателем Карелом Чапеком и его братом Йозефом и впервые использовано в пьесе Чапека «Р.У.Р.» («Россумские универсальные роботы», 1920).

166

Атомные бомбы по прозвищу «Малыш» (сброшена на Хиросиму) и «Толстяк» (сброшена на Нагасаки) были разработаны при участии физика Дж. Р. Оппенгеймера.

167

Ныне — улица Серафимовича.

168

Пароль-отзыв из к/ф «Подвиг разведчика», реж. Б. Барнет, 1947. Главную роль исполнил Павел Кадочников.

169

Расположен между Северным и Южным Бутовом и в настоящее время входит в городскую черту г. Москвы.

170

Эпизод полностью описан в воспоминаниях декабриста князя А. И. Одоевского.

171

Коч — поморское деревянное, одно— или двухмачтовое однопалубное промысловое парусно-гребное судно.

172

Ныне г. Вааса в Финляндии на побережье Ботнического залива.

173

Ныне г. Або в Финляндии на побережье Ботнического залива.

Content

Михаил Валерин
Если судьба выбирает нас…

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания