Сергей Михеенков

Штрафники против гитлеровского спецназа. Операция «Черный туман»

Каждый порог, который мы перешагиваем, приводит нас на новую нейтральную полосу…

Вилли Вольфзангер. 1944 г.

I. День первый

Глава первая

Ночью 11 мая 1944 года в особый отдел штаба 33-й армии шифром из штаба Западного фронта была передана срочная радиограмма:

«10.05.44. между 14.30 и 15.00. в лесном массиве в районе Яровщинских болот в квадрате 808/2 северо-западнее высот 264 и 247 во время проведения войсковых испытаний совершил аварийную посадку опытный образец истребителя Ла-5ФН новой, усовершенствованной конструкции. Летчик в последний раз вышел на связь в 15 час. 58 мин., предположительно, с земли. Связь тут же оборвалась. Пилот, возможно, ранен. На борту находится секретное навигационное устройство, вмонтированное в приборную доску. Необходимо срочно сформировать несколько групп глубокого поиска с целью транспортировки останков самолета в расположение советских войск и дальнейшей переправки его в тыл, изъятия прибора, а также спасения пилота. В случае если это окажется невозможным, уничтожить все три объекта, включая пилота, и не допустить, таким образом, рассекречивания информации, составляющей важную государственную тайну. Выяснить также, по какой причине не приведено в действие самоликвидирующееся устройство, которым располагает самолет».

Спустя два часа на полевом аэродроме близ штаба армии приземлился транспортный борт, который доставил группу из шести человек: пятерых младших лейтенантов и капитана. Группа офицеров не мешкая погрузилась в автофургон вместе с контейнерами и оружием и тут же отбыла с территории аэродрома по дороге в сторону торфяных болот.

В ту же ночь в штаб 4-й полевой армии группы армий «Центр» на передатчик отдела 1-Ц (разведка) пришла срочная шифровка с пометкой «Особо секретно»:

«10.05.44 около 17.00 по берлинскому[1] времени в лесном массиве в районе высот 264 и 247 упал сбитый средствами ПВО аэродрома «Омельяновичи» новейший советский истребитель Ла-5ФН. Интерес представляет мотор нового типа, вооружение, а также секретный навигационный прибор, предположительно, американского производства, находящийся на борту истребителя. Срочно выслать несколько поисковых групп с целью розыска, захвата и транспортировки упавшего самолета либо его частей в ближайший гарнизон под усиленную охрану. Учитывая обстоятельства постоянного изменения линии фронта на этом беспокойном участке, привлечь к операции группу «Черный туман», расквартированную в этом районе и имеющую большой опыт действия в сильнопересеченной, болотистой и лесистой местности, занятой противником. Отличившиеся военнослужащие из состава вермахта, СС и спецподразделений, привлеченных к проведению операции особой важности, в том числе и ост-батальонов, будут поощрены наградами Рейха, повышены в звании. В особых случаях, по представлению командования подразделений, им будет предоставлен внеочередной отпуск на родину».

Через несколько часов на аэродроме «Омельяновичи» приземлился легкий «шторх». Пилот ловко зарулил под навес, закрытый камуфляжной сеткой, что свидетельствовало о том, что этот маршрут и аэродром были ему хорошо знакомы. Из кабины выпрыгнул стройный Oberstleutnant[2], в манере держаться, в тщательно подогнанной не без участия портного и подчеркнуто аккуратной форме которого угадывался офицер штаба не ниже армейского. На краю бетонной дорожки его встретил такой же подтянутый майор и, шагнув навстречу, приложил ладонь к фуражке:

– Майор Радовский! Командир боевой группы «Черный туман».

– Брукманн, – отрекомендовался прибывший и тут же на ходу бросил: – Срочно едем в ваш штаб. Утром на рассвете ваши люди должны быть уже в лесу. У нас осталось всего несколько часов, чтобы уладить некоторые детали операции.

– Прошу прощения, Herr Oberstleutnant, я как командир боевой группы располагаю лишь трофейным грузовиком, – преодолевая неловкость, снова козырнул Радовский. – Так что, как говорят в России, не обессудьте.

– О, полтора Ивана! – воскликнул Брукманн, увидев под деревьями полуторку, перекрашенную в серый армейский цвет с белым крестом на дверце.

– Да, это русская полуторка.

Грузовичок боевой группе Радовского служил уже третий год, еще с московских боев.

Брукманн обошел полуторку, снисходительно похлопал ее по плоскому крылу и сказал:

– Редкий уродец. Но они наступают! И не только на этих каракатицах, но даже на лошадях!

Радовский не позволил себе поддержать ни мысль, ни тон Oberstleutnant’a, которого знал мало и видел всего лишь дважды. Один раз в приемной фон Лахоузена, а другой в казарме и на учебном полигоне под Ганновером одного из батальонов полка особого назначения «Бранденбург-800».

– Сегодня же рейсом из Варшавы прибудет группа лейтенанта Шмитхубера, – сказал по дороге в Омельяновичи Брукманн.

Радовский сам вел машину. Когда Oberstleutnant заметил ему, что в партизанских лесах опасно передвигаться без охраны, Радовский со сдержанной улыбкой ответил:

– Если нам встретятся партизаны, они остановят нас, чтобы попросить закурить. Но в штабную машину с охраной они бросят гранату или запустят из-за деревьев длинную пулеметную очередь.

Oberstleutnant с той же сдержанностью покачал головой.

– Лейтенант Шмитхубер – специалист по России, – продолжил он. – Воевал под Вязьмой и Ржевом. Имеет около пятидесяти прыжков с парашютом. Имеет навыки пилотирования некоторых типов советских самолетов, в том числе истребителей. С ним несколько человек: радист, снайпер, авиационный механик и еще кто-то. Их миссия, как вы понимаете, начнется с того момента, когда советский самолет будет найден. Таким образом, Георгий Алексеевич, операция и условно, и реально делится на две фазы. Первой, поиском, руководите вы. Второй – транспортировка истребителя либо возможный демонтаж его особо ценного оборудования и частей – лейтенант Шмитхубер. Вы с момента наступления второй фазы приступаете к охране группы специалистов и груза. Операции дано кодовое наименование «Черный туман». Поздравляю.

– Да, это действительно честь для нас.

Притемненные фары выхватывали из темноты только ближние несколько метров дороги и часть обочины. В какой-то момент в узкий луч света метнулось белое пятно – поперек колеи шарахнулся заяц. Радовский машинально поправил лежавший на коленях МР40 и усмехнулся. Брукманн тоже замолчал на некоторое время. Видно, и ему стало не по себе. Ночь, лес, разбитая дорога, полное отсутствие промежуточных постов и… этот нелепый огромный русак, выскочивший на насыпь и едва не попавший под колеса столь же нелепой машины.

– Майора абвера не смущает, что какое-то время ему придется подчиняться лейтенанту, который к тому же вдвое моложе его? – снова заговорил Oberstleutnant. – Или вы благоразумно поручите исполнение этой операции кому-нибудь из своих надежных помощников?

– Нет, Herr Oberstleutnant, я пойду в лес с моими людьми сам.

– Тогда я должен слышать ответ на первый вопрос.

– Если того требуют интересы дела, готов выполнять приказания младшего по званию, – сказал Радовский, глядя в сумрак ночи, плотно обступившей дорогу. – Надеюсь, лейтенант Шмитхубер настоящий солдат и блестяще исполнит порученное.

– О да, для Шмитхубера и его людей это очередная операция. Ни больше ни меньше. Он уже посвящен в детали. По прибытии останется лишь согласовать некоторые нюансы.

И еще: во время выполнения задания возможны контакты с гражданским населением. Вас не должно останавливать ничто. Жестокое обращение с местными жителями, если этого потребуют интересы Германии, будет расцениваться как суровая необходимость войны. Вы меня понимаете, Георгий Алексеевич? К этому должны быть готовы и ваши люди. Если это необходимо, срочно произведите замену. Операция должна пройти в предельно короткие сроки. Вам дается три дня. Это потребует от личного состава такой же предельной самоотдачи. В группу должны войти физически выносливые люди, обладающие такой же устойчивой и адекватной психикой.

Перед вылетом сюда этот лощеный подполковник, должно быть, тщательным образом исследовал мое личное дело, подумал Радовский, внимательно следя за дорогой. Он выслушал Брукманна и сказал:

– Надеюсь, эта операция не станет одной из разновидностей карательных мер против местных жителей, связанных с партизанами.

– О, нет-нет! Вы же знаете, что абвер этим не занимается. – Немец снисходительно засмеялся.

И Радовский невольно подумал, что слова, произнесенные таким тоном, быстро забываются, если это необходимо тому, кто их произнес.

– Надеюсь, что это так.

Брукманн усмехнулся, теперь уже более сдержанно. Когда перед вылетом он получал последние инструкции, его предупредили, что командир группы «Черный туман» – человек опытный, бывалый, но с характером. Для выполнения приказа он сделает все, так что лучше его не ломать, а постараться с ним поладить. Только в абвере могли так относиться к русским, да еще бывшим царским офицерам с белогвардейским прошлым.

Ночь была теплой. И только небо прохладным алмазным ручьем Млечного Пути сияло над Омельяновичами, напоминая о весенней поре, когда такие ночи еще преждевременны, а значит, и ненадежны. Вглядываясь в густую влажную темень ночи и чувствуя на губах ее прикосновение и тепло, Радовский с иронией подумал: Соловьи на кипарисах и над озером луна…[3]

Третий батальон был поднят по тревоге. Девятой роте после поверки тут же объявили отбой. А Седьмую и Восьмую в полном составе выдвинули в район карьера, к старым баракам, где до войны и какое-то время в период оккупации жили рабочие местного торфопредприятия. Теперь бараки были превращены в казармы и их занимала часть особого назначения подполковника Кондратенкова.

Когда после построения вышли из деревни и, повзводно, запылили изношенными солдатскими ботинками и брезентовыми сапогами в сторону леса и болот, за которыми иногда порыкивал, встряхивая тыловую тишину, фронт, Воронцов побежал в голову колонны и вдруг услышал фразу, которую потом вспоминал всю войну. Возле конюшни, где был свален колхозный инвентарь, еще годившийся для какой-нибудь крестьянской пользы, а потому не сброшенный под горку, стояли офицеры штаба батальона и политотдела штаба полка. Они смотрели, как покидают деревню роты, и кто-то из них, возможно, не ожидая, что его голос прозвучит так громко, сказал:

– Воронцов и Нелюбин как стараются! Добивать своих повели…

Воронцов оглянулся. Но увидел возле конюшни только серые равнодушные лица, которые не выражали ничего. В какое-то мгновение внутри, как перед атакой, сработала тугая пружина, и он готов был вернуться, подбежать к стоявшим и, невзирая на звания и должности, попросить повторить брошенное ему в спину и пояснить, что имел в виду говоривший. Если бы такое случилось год или даже полгода назад, он именно так бы и поступил. Но теперь…

Теперь надо было думать о другом. О чем?

Они даже не знали, куда их выдвигают и зачем. Ни он, ни Нелюбин. Ни замполиты. Молчал и офицер с кантами войск НКВД на погонах. Офицер покачивался в седле на высоком тонконогом коне и ни с кем не разговаривал. Так что думать предстояло именно о том, что он только что услышал.

Куда их сдернули? Почему колонну ведет офицер СМЕРШа?

Перед выходом из строя приказали выйти всем, кто прибыл в составе маршевой роты. Вывели и пополнение, прибывшее буквально накануне из Ташкента. Узбеки, киргизы, несколько «печатников», как называл комбат тех из новоприбывших, кто имел во внешности интеллигентские черты вроде робости, медлительности, плохой реакции на исполнение команд, неумения носить форму и в надлежащем состоянии содержать личное оружие. К «печатникам» Солодовников причислял и тех, кто носил очки.

– Воронцов, оставь за себя кого-то из взводных. Пускай он тут на полигоне займется твоими печатниками и басмачами. Пока вы там… Глядишь, пара-тройка славян и из этой оравы получится. Ухвати их за душу. – Капитан Солодовников посмеивался, угощал уходящих «Герцеговиной флор», хлопал по плечу солдат, с кем вернулся из-под Омельяновичей. Но в глазах его Воронцов увидел беспокойство, почти панику. Батальон держался на старослужащих. И вот комбат их отпускал от себя, отправлял на какое-то непонятное задание. Получит ли он их назад через трое суток, как сказано в приказе?

– Куда нас, Андрей Ильич? – спросил Воронцов Солодовникова в последнюю минуту, когда лейтенант Одинцов скомандовал оставшимся – кругом и прямо, а они остались стоять в ожидании дальнейших распоряжений.

– Ни Соловцов, ни агитаторы ничего не знают. Представляешь? Или делают вид. Может, куда в оцепление? Опять кого-нибудь ловят. – В глазах у Солодовникова мелькнула надежда. – Ты ж видел, кто прибыл? СМЕРШ! Приказом по дивизии поступаете в распоряжение какого-то подполковника. А подполковник НКВД – это в переводе на наши общевойсковые звезды – генерал! Вот и смекай. Так что ты там, Сашка, гляди… Ребят береги. Им что? А нам… Нам еще до Берлина идти! – И капитан Солодовников засмеялся. Но глаза его говорили правду.

Гляди… Воронцов знал, что имел в виду комбат, говоря ему это: «Гляди…»

И вот возле конюшни он услышал более откровенное, что и оскорбило, и унизило одновременно. И как офицера, и как человека. Он перебрал в памяти офицеров штаба батальона и не мог представить, что кто-нибудь из них мог бросить им в спину подобное. Правда, из штаба полка он знал не всех, кто стоял там, у конюшни, наблюдая их марш.

Добивать повели… Стараются…

Через несколько часов, усталые, в потеках грязного пота, в потемневших от пота гимнастерках, они выстроились перед серыми бараками торфопредприятия. Пахло болотом и соляркой.

Рота Воронцова тремя неполными взводами стояла прямо напротив административного здания с высоким крыльцом. Тесовый фронтон над крыльцом был выкрашен свежей голубой краской. Все остальное вокруг: и строения, и дорога, и отвалы карьеров, – имело черно-серый грифельный цвет с коричневатым оттенком. И только лес вокруг бушевал молодой листвой, и откуда-то с откоса, заросшего тусклой осокой, время от времени потягивало густым ароматом черемухи. Сквозь свежую краску на фронтоне проступала черная вязь готических букв.

Воронцов подравнял первую шеренгу, окинул взглядом такие же куцые, будто обгрызенные, коробки взводов Седьмой роты, подал команду «Смирно!» и пошел докладывать. Потому что на крыльце появилась группа офицеров и среди них подполковник с пышными усами. Смершевец, сопровождавший их, шел рядом с подполковником и что-то быстро говорил ему на ухо. Тот кивал.

– Товарищ подполковник!.. – начал доклад Воронцов, вскинув ладонь к пилотке, и тут голос его дрогнул и осекся.

– Давай, старший лейтенант, продолжай, докладывай, – улыбнулся подполковник в усы.

Это был тот самый майор Кондратенков Иван Корнеевич, с которым Воронцов прошлой осенью лежал в госпитале в Серпухове и который после излечения звал его к себе в полк. Так вот каким полком командует теперь уже подполковник Кондратенков. Что ж, возможно, что и так. Потому что на его полевой гимнастерке были общевойсковые погоны с малиновым кантом. Да и некоторые из офицеров, стоявших рядом, имели такие же знаки различия. Хотя на погонах двоих капитанов Воронцов разглядел черные канты и скрещенные «топорики» инженерно-технических войск, а лейтенант позади Ивана Корнеевича стоял в лихо заломленной на затылок и немного набок кавалерийской кубанке, из-под которой выливался на загорелый лоб смоляной залихватский чуб. Что это была за часть, чем она занималась, по форме личного состава и знакам различия понять было невозможно.

Глава вторая

После выхода из-под Омельяновичей полк отвели во второй эшелон.

Восьмая гвардейская рота потеряла половину своего состава, в том числе командира первого взвода лейтенанта Петрова, четверых сержантов. Из отделения бронебойщиков остался только Мансур Зиянбаев. Роту дважды пополняли. Вернулся кое-кто из госпиталя. Но до положенного штата Восьмой по-прежнему не хватало почти взвода солдат и нескольких сержантов. Так что скрепя сердце Воронцов оставил в роте и Веретеницыну, и старика Добрушина, хотя давно собирался отправить их подальше от передовой, в тыл.

Веретеницына после выхода из-под Яровщины на какое-то время присмирела. Может, подействовало то, что она увидела там. Может, ее успокоила привязанность к лейтенанту, командиру взвода «сорокапятчиков». Это его в последний момент перед приходом немцев она вывезла из лесной сторожки и потом на березовых волокушах несколько километров тащила по оврагам и лесным тропам по колено в снегу. Лейтенант вернулся из госпиталя и время от времени наведывался в Восьмую роту. Во время первого визита зашел к Воронцову, представился, поблагодарил его за то, что не оставили в лесу под Яровщиной, и сказал, что хотел бы повидать его подчиненную старшину медицинской службы Глафиру Веретеницыну.

Глафира – это значит Глаша. Никто, кроме старика Добрушина, не звал санинструктора по имени. Веретеницына и Веретеницына. Тем более что фамилия весьма соответствовала и ее должности в роте, и характеру. А лейтенант вот имя запомнил. С того дня и зачастил. Хотя Гиршман несколько раз заводил свою волынку, как всегда издалека, мол, посторонние в расположении роты, да непорядок во взводах в смысле вшивости, да антисанитария. Намекал, что Веретеницына спустя рукава относится к своим служебным обязанностям.

Но в апреле полк отвели еще глубже в тыл. Артдивизион пополнили матчастью и людьми и снова выдвинули к передовой. Хотя в бой не бросали. Это Воронцов знал по рассказам Веретеницыной, которая регулярно получала от своего лейтенанта весточки. Однако в глубоком тылу, на отдыхе, когда заботы санинструктора свелись в основном к профилактике педикулеза, лечению опрелости солдатских ног и прочих грибковых и простудных заболеваний, к Веретеницыной снова начал возвращаться прежний задор. Видимо, действовала весна. Еще бы. Все в природе жило восторженной тоской и счастьем предвкушения. Дожди отмыли пригорки и опушки от паутины прошлогоднего тления. Осыпалась на свеженатоптанные стежки пыльца исполненного цветения и клейкие чешуйки лопнувших почек. Птицы на зорях пели так, как будто не было никакой войны и жизнь с ее извечной жаждой обновления и продолжения себя в подобном победила и теперь старательно стирала следы минувшей бойни. Даже сдержанный Василий Фомич, видать, затосковав по дому и своей семье, вздохнул, пристально посмотрел куда-то мимо Воронцова и сказал:

– Аверьяновна-то моя поди уже плуг готовит.

И Воронцов, слушая своего связиста, подумал: а ведь не в плуге его тоска, по жене соскучился. По детям. По брянской своей деревне. Да и по земле тоже. А земля без плуга, как известно, – пустошь да зарость, да сплошной исковерканный полигон. А Василий Фомич, стараясь хотя бы в мыслях своих отринуть происходящее вокруг, застопорить разрушительную машину войны, рисовал себе картину совершенно другой жизни, которая казалась ему более правильной и уместной сейчас, когда кругом все обновлялось, очищалось, смывая с себя мертвечину и тлен.

Так что весна разлилась по всей земле, захватив своим половодьем все живое и произрастающее. Где уж удержаться Веретеницыной? И опять она начала посматривать на ротного орлицей и поталкивать в траншее то боком, то задом, то передом. Опять зачастила на морковный чай. И Воронцов вздохнул с облегчением, когда роту подняли по тревоге и маршем выдвинули к торфяникам.

Санитарный обоз вместе с обозом старшины Гиршмана плелся где-то позади. И слава богу.

О торфяниках в деревне ходили разные слухи. Что во время оккупации там, в одном из карьеров, расстреливали партизан. Местные говорили, что теперь на торфяниках стоит какая-то часть, что туда часто возят тех, кто служил немцам, что возят, мол, туда многих, а назад возвращаются не все. Часто оттуда ходил транспорт в фильтрационный лагерь, расположенный в райцентре. Иногда из лагеря на крытых машинах людей доставляли на торфопредприятие. Словом, никто ничего толком не знал. Что за часть. Чем занят личный состав. Какие задачи выполняет. Кого возят туда-сюда.

И вот Воронцов доложил о прибытии подполковнику, командиру этой загадочной части, и командир оказался давним госпитальным знакомым, который полгода назад зазывал его в свой «полк». Удача это или несчастье, Воронцов еще не знал.

Что ж, подумал он, вполне может быть, что и – полк. Транспорта много. И лошадей целая конюшня. Свою Кубанку он оставил вначале в обозе, в распоряжении санинструктора. Но потом, видя, как связист Добрушин потеет под рацией, приказал оседлать ее.

Подполковник Кондратенков выслушал доклад и тут же распорядился:

– Командиры рот ко мне, остальным – вольно, разойдись.

Нелюбин подлетел, как на колесах, козырнул, прикладывая свой загорелый «ковшик» к помятой командирской фуражке. Новый командир ему, по всему видать, понравился.

– Вот что, ребята из пехоты, – сдержанно посмеиваясь из-под густых усов, сказал подполковник Кондратенков, – времени у нас нет. Выступаем основной группой через час. Остальные чуть позже. Задача следующая: отберите из своих рот по нескольку человек, самых надежных в бою. Но в бою не простом. Действовать придется в лесу. В деревнях. В поле. Среди болот. Словом, нужны выносливые, хорошо умеющие ориентироваться в лесу. Лучше из числа деревенских. А еще лучше из бывших партизан или полицаев. Есть такие? Не стесняйтесь. Они сейчас нам очень будут нужны. Возможно, что им придется на какое-то время снова переодеться в черную форму и надеть повязки. Все должны уметь сидеть в седле и обращаться с лошадью. Лошадь – не бронетранспортер. Когда кормить, когда поить и где лучше спрятать во время боя… За себя оставьте лейтенантов. Роты пойдут в оцепление. А вы… Вам приказ будет объявлен непосредственно перед выходом. Никому ничего не объяснять. Даже офицерам, которых оставите за себя. Через пять минут со своими группами собраться возле штаба. Старшина вас отведет на склад. Получите другое обмундирование и новые автоматы. Боекомплект. Паек на трое суток. Задача, повторяю, будет поставлена в дороге. Вот так, Александр батькович. – И подполковник Кондратенков выразительно посмотрел на Воронцова. – Не надолго ты, брат, увильнул от меня. Фронт у нас с тобой, получается, – один. Хотя фронтов много.

Нежданная встреча с Иваном Корнеевичем Кондратенковым оказалась в этот день не последней. Когда переоделись и получали оружие, к ним подошел капитан. Погон его Воронцов увидел из-под камуфляжной накидки. Точь-в-точь такие же накидки выдали и им. Скользнул по ним внимательным взглядом, кивнул Воронцову:

– Ну, здорово, смоленский, даже если и не признаешь. – И подал руку.

– Здорово, Гришка!

– Сашка!

На подбородке у Гришки все так же натягивался тонкой нежной кожей шрам. Но теперь он был не розовый, как в Серпухове, а коричневый от загара.

– Видишь как… Не захотел к нам, а судьба все равно свела. Батю видел?

Воронцов кивнул.

– Вот так. Он тут теперь всем заправляет. Об остальном не спрашивай. Дисциплина у нас не то что в пехоте. Но людей не хватает. А второй старлей с тобой, я вижу, мужик бывалый. Только вроде староват для нашего дела. А?

– Мы с ним вместе под Вязьмой по лесам бегали.

– Это хорошо. Побегать и тут придется. – И Гришка кивнул на планшет. – Сумку свою тоже лучше оставь. Иначе придется бросить.

– Почему?

– С собой – ничего лишнего. Оставь. А то в лесу будешь ею за березки цепляться.

Воронцов снял полевую сумку. В ней лежали письма от Зинаиды и сестер. Полотенце и «парабеллум», с которым он старался не расставаться. Обоймы он рассовал по карманам, «парабеллум» – за пазуху, на привычное место. Так он делал всегда в бою.

– Носишь два пистолета? – заметил Гришка.

Воронцов кивнул. Свой трофей, к которому привык уже как к штатному, Воронцов старался не демонстрировать. Но Гришка наметанным взглядом разведчика не пропустил того, как один из пистолетов перекочевал из полевой сумки за пазуху Воронцова. Пистолеты в группе, отобранной Воронцовым, имели все, кроме разве что Колобаева. И то Воронцов в этом не был уверен.

Через несколько минут Гришка подал команду строиться, и Воронцов понял, что их группу поведет именно он. Никто даже фамилии его не знал. Тот тоже не спешил им представиться.

– В одну шеренгу становись! – скомандовал своим Воронцов.

С собою он отобрал шестерых. Все как один они теперь стояли перед ним и сдержанно посматривали то на него, то на капитана Гришку. Темников держал у ноги трофейный МГ с круглой коробкой на пятьдесят патронов. Рядом – его неразлучный второй номер Лучников. Колобаев радостно шарил пальцами по прицелу снайперской винтовки. Старший сержант Численко смотрел под ноги, словно раздумывая, куда в очередной раз он попал со своим ротным. Фельдшер Екименков и старик Добрушин, которого Воронцов взял как коновода.

В шеренге Нелюбина стояли тоже шестеро. Нелюбин привел своих чуть позже. В строю стояли: Звягин, Пиманов, Морозов, Чебак, санинструктор Янович, Сороковетов.

– Меня зовут Капитан. Или просто – Гришка. Можно – капитан Гришка. Все. Так и обращаться. – Гришка выдержал паузу. – А теперь слушай боевую задачу. Но перед тем, как я ее озвучу, предлагаю всем подумать и решить, если у кого нет уверенности в себе, можете вернуться в роту. Никаких последствий для вас это иметь не будет. Повторяю: если кто-то из вас плохо себя чувствует или сомневается в своих силах, выйти из строя.

Строй не шелохнулся.

– Что ж, хорошо. Не зря вам доверяют ваши командиры. Наша задача состоит в следующем…

Почему именно их сдернули из второго эшелона выполнять чужую работу? Этот вопрос стыл в глазах и старшего сержанта Численко, и пулеметчика Темникова, и связиста, а теперь коновода Добрушина. Эту же думу думал и сам Воронцов.

Майор Радовский утром на рассвете стоял на плацу, отсыпанном серым гравием, и наблюдал, как офицеры выравнивают взводные колонны. В лес с ним пойдет только первый взвод. И то не в полном составе. Двадцать человек. Самые подготовленные. Самые надежные. Остальные – в оцепление.

Это был уже третий состав его роты особого назначения. Формировал он ее уже по новым штатам как Abwergruppe Schwarz Nebel (абвергруппу «Черный туман»). Однако своего номера она не имела и числилась как учебное строительное подразделение. Отчасти название соответствовало им. Строить пришлось немало. К казарме, размещенной в здании школы, пристроили столовую, где за тремя солдатскими столами мог теперь одновременно разместиться целый взвод. Пришлось вдобавок ко всему отремонтировать мост через речушку, чтобы по нему свободно ходили полуторки и «сорокапятки» с передками, нагруженными артиллерийскими зарядами. Что же касается учебы, то вот уже три месяца во взводах усиленно штудировали следующие дисциплины: парашютную подготовку, топографию и ориентирование на местности, методы наблюдения и сбора разведданных, подрывное дело и методы саботажа, стрелковую подготовку, рукопашный бой, методы маскировки, методы отрыва от преследования и перехода линии фронта.

Последнее, как казалось Радовскому, сейчас для его первого взвода было особенно важным. Действовать предстояло в болотистой местности, по которой, по сути дела, проходила линия фронта. Но, поскольку болота и бездорожье исключали сплошную линию обороны с той и с другой стороны, она имела характер отдельно расположенных опорных пунктов. Как правило, это были деревни, сухие высоты и островки лесистой местности. Опорные пункты, в свою очередь, выстраивались в некую линию, а точнее, в линии. Но эти противостоящие линии были настолько условны и порою имели такую причудливую конфигурацию, что некоторые укрепленные деревни, где, согласно разведданным, оборону держал взвод егерей, по сути дела, вписывались в линию обороны русских, и, наоборот, песчаные холмы, возвышавшиеся за спиной у горных егерей, занимали Советы. Таким образом, линию фронта, пусть даже условную, возможно, переходить им предстояло довольно часто.

Где он упал, этот русский истребитель, немцы толком не знали. Но у Радовского на этот счет уже сформировалась своя версия. Из разговора с Брукманном и Шмитхубером он понял, что подбитый Ла-5ФН новейшей конструкции с секретным оборудованием и вооружением упал все же на территории, занятой или контролируемой Советами. Хотя об этом, возможно, те еще и не знают. Вот почему бережливые и человеколюбивые немцы доверили эту сверхсекретную и сверхважную операцию ему, майору Радовскому, и его группе.

Что ж, оставалось гордиться и изо всех сил стараться выполнить порученное. Другого варианта ни у него, ни у его людей не было.

Начало операции живо напомнило Радовскому другую, проведенную весной сорок второго под Вязьмой против кочующего «котла» 33-й армии. Тогда тоже начали сумбурно, в спешке. Ивар прибыл накануне, точно так же, в общих чертах, отдал основные распоряжения. Через месяц из всей роты Радовский едва собрал десятую часть личного состава. Oberstleutnant Брукманн действительно очень сильно напоминал Ивара, под чьим псевдонимом тогда прибыл в район Вязьмы начальник отдела «Иностранные армии Востока» Генерального штаба сухопутных войск Германии (ОКХ) Oberstleutnant Рейнхард Гелен. После Вязьмы Гелен получил звание Oberst. А Радовский после госпиталя начал усиленно формировать новую роту. Возможно, Брукманн тоже приехал за повышением. Радовский, конечно же, постарается помочь ему осуществить желанную мечту. И с иронией подумал: видимо, в списках погибших подполковнику Брукманну страстно хочется быть в генеральской графе. Хотя до генерала он вряд ли дотянет. Большевики перережут ему горло гораздо раньше. Сталин дал своим «соколам» новые машины. Гитлер на такое уже не способен. Говорят, разовый залп пушек и пулеметов Ла-5ФН имеет такую мощь, что способен перерубить корпус любого самолета Luftwaffe. Прекрасный сюрприз Герингу. Повод для пошива очередного мундира, на этот раз черного.

Если операция пройдет успешно, и ему, Радовскому, будет что доложить своему шефу, руководителю отдела «Абвер II» г-ну фон Лахоузену, то он постарается, наконец, распрощаться с Россией. Пусть перебрасывают хоть в Африку, хоть на Балканы. Только бы подальше отсюда. Немцы с трудом сдерживали постоянный напор Советов. Они уже плюнули на существование у них в тылах целых партизанских районов, куда стараются не соваться. Но то, что отсюда рано или поздно придется уходить, оставлять территории, отбитые неимоверными усилиями и большой кровью, толкает их на такую жестокость, что смотреть на это и, тем более, участвовать в этом Радовский уже не мог. Психологические срывы начались и среди курсантов. Неделю назад двое исчезли во время учебных занятий. Ушли с оружием и боеприпасами. А на Пасху в туалете повесился радист Михайлин, один из лучших специалистов. Оставил записку: «Не могу воевать против своих». Записку Радовский изъял и тут же сжег. Тем, кто знал о ее существовании, приказал помалкивать. Здесь всюду и всюду пределы всему, кроме смерти одной… Но были среди курсантов и люди надежные. Солдаты идеи, как он их сам определял для себя. Их можно будет потом забрать с собой. К примеру, Сакович. Этот пойдет до конца. Такие, как Сакович, приходят в абвер-группу не за куском хлеба с маслом. К тому же он тоже одинок.

Глава третья

Лида спустилась вниз к ручью, прошла босыми ногами по натоптанной стежке, чувствуя кожей сырой песок и прохладную мелкую гальку. Поставила на пральню деревянное корыто, осмотрелась по сторонам и подоткнулась, чтобы не замочить подола.

Перво-наперво она выполоскала пеленки и подгузники, потом кое-какое свое белье. Внизу лежала гимнастерка. Погоны Лида отстегнула давно, еще прошлой осенью, перед первой стиркой, и спрятала их в сенцах под дежкой, в которой хранила запас ободранной гречки, пропущенной через крупорушку.

Старший сержант Калюжный встал на ноги зимой. До весны ходил в гражданской одежде. Так приказал местный полицай. И вот, забросив под горку костыль, упросил Лиду привести в порядок его летную одежду.

– Ой, Феденька, – принялась она уговаривать Калюжного, – погубишь ты нас.

– Пора мне, Лида. Пора. – И Калюжный с тоской смотрел на восточный край неба, откуда на Чернавичи всегда наползали серые дождевые облака и где слышались порой раскаты дальней канонады. Именно оттуда чаще всего появлялись самолеты. Поблескивая алыми звездами на плоскостях и фюзеляжах, они стремительно проносились над хутором в сторону Омельяновичей. Иногда это были «петляковы», иногда илы. Калюжный провожал их пристальным взглядом до тех пор, пока они не исчезали за горизонтом и гул их моторов не таял в тишине окрестностей.

– Так бы и полетел за ними, – вздыхала Лида, видя его тоску.

– Станцию и аэродром крушить полетели, – говорил он и стоял еще минут пять, вглядываясь в горизонт и вслушиваясь – вот-вот донесется оттуда гром далекой бомбардировки.

Когда за лесом грохотало, он мысленно считал: один заход, второй, а теперь отстреляют РСы…Так оно и происходило. Назад штурмовики возвращались другим курсом. И он понимал, почему.

В небе шныряли поджарые «мессершмитты», стремительно проносились скоростные «фокке-вульфы».

В тот день они перебирали картофель. Открыли копец, взвернули почерневшую отволгнувшую за зиму солому и начали сортировать, что на семена, а что на еду. И в это время над хутором показались самолеты сопровождения, начался воздушный бой. Пара «лавочкиных», сопровождавших звено пикирующих бомбардировщиков Пе-2, схватилась с четверкой «мессершмиттов». «Мессеры» атаковали, но Ла-5 довольно легко выскользнули из зоны огня, тут же, еще на вираже, перестроились для атаки и мгновенно обрушили на противника такой шквал огня, что те сразу же потеряли строй. Один немец тут же «клюнул» и пошел вниз, оставляя густеющий шлейф. Второй отвернул и кинулся догонять пару, которая преследовала «петляковых». Пикировщики, разгрузившись где-то в районе железнодорожной станции, вскоре тем же плотным строем протянули назад. А вот истребители летели порознь. Ведомый немного покружил и ушел догонять бомбардировщиков. А ведущий тянул почему-то низко. Мотор его делал частые перебои. Вскоре он выпустил узкий шлейф сизого дыма. Шлейф с каждым мгновение густел и окрашивался бурым.

– Подбили. Не дотянет, – тут же определил Калюжный.

Калюжный по шаткой лестнице забрался на сарай. «Лавочкин» миновал поле, потянул над Чернавичским лесом и там резко пошел на снижение. Ни взрыва, ни удара о землю Калюжный не услышал. Шасси истребитель не выпускал, пошел на посадку так, на брюхо, стараясь как можно ниже опустить фюзеляж, чтобы не уткнуть машину носом и не взорваться.

– Сел.

Спустя полчаса Лида ушла на ручей полоскать белье. А по хутору тем временем прогромыхала повозка полицая Рогули.

Калюжный выглянул через забор и увидел: Рогуля поправил винтовку, сунув ее на полок под подстилку и повернул в сторону переезда через ручей. Эта дорога вела на Омельяновичи, где находилась ближайшая полицейская управа и квартировал взвод каминцев[4].

Калюжный быстро оседлал коня, сунул за ремень под рубаху ТТ и по стежке спустился туда же, к ручью. Здешние места он успел изучить неплохо. Однажды взглянул на них через боковое стекло «фонаря» стрелка штурмовика Ил-2. А когда их самолет приземлили недалеко отсюда и когда Лида подняла его на ноги, он объездил на коне и обошел на лыжах весь Чернавичский лес, все окрестные луга. Ходил и вдоль Омельяновичского большака. Правда, недалеко. Побаивался встречи с полицаями или жандармским патрулем.

Калюжный знал, как причудливо петляет среди болот дорога и что, если ехать тропами, то путь можно сократить вдвое. А значит, полицая можно перехватить еще до того, как он достигнет ближайшего поста каминцев.

Он поправил под ремнем ТТ, сверху прикрытый рубахой и полами пиджака, прислушался. На крыльце играла со своими куклами Саша. Девочка укладывала их спать, бранила и целовала. Калюжный улыбнулся ей, беспокойно посмотрел в сторону ручья, куда ушла Лида. Он знал, что, если Лида увидит его верхом на коне, сразу поймет неладное. К тому же Рогуля проехал через брод. А значит, Лида его наверняка видела. И то, что полицай одет на выезд, с повязкой на рукаве, должно быть, уже насторожило ее. Надо быстрей уезжать, решил он. Иначе отнимет коня и спрячет пистолет. Такое уже случалось. Когда зимой на хутор забрела наша разведка, Лида перетащила Калюжного в баню и закрыла на замок. Он тогда еще не наступал на ногу. Рана сочилась гнойной сукровицей. Но, если бы не Лида, он бы уговорил разведчиков забрать его с собой. Саночки он уже приготовил. В лесу, неподалеку, в укромном месте с выходом в овраг, чтобы прятать его в случае крайней опасности, она вырыла землянку. Несколько раз Калюжный ночевал в ней. Один раз вместе с Лидой. В тот раз с торфяников приехала крытая машина. Кого-то искали. Офицер и трое солдат. С бляхами полевой жандармерии. Этим лучше не попадаться на глаза.

Конь послушно рысил по склону оврага, легко перескочил через ручей, миновал болотину и вскоре вынес его в березняк. Впереди начинался лес, который местные называли Чернавичской пущей.

Пистолет командира, торчавший за ремнем под рубахой, холодил кожу. Это был тот самый ТТ, с которым они выходили из немецкого тыла после того, как их самолет упал в лесу неподалеку от переправы. Несколько 20-мм зенитных снарядов во время выполнения ими противозенитного маневра попали в машину, и дотянуть до линии фронта они уже не смогли. Пистолет тогда послужил и им, и командиру отряда, к которому они прибились. Командира звали Курсантом. Когда расставались, Курсант вернул лейтенанту Горичкину его личное оружие, и с тех пор командир с ним не расставался.

Тело старшего лейтенанта Горичкина рядом с обломками самолета похоронила Лида. А его, раненого, потерявшего сознание от удара, как пишут в донесениях, вследствие соприкосновения падающего самолета с землей, взвалила на коня и привезла на хутор. Пистолет она вытащила из кобуры погибшего командира и сунула в мох под приметную сосну. Потом, когда Калюжный пришел в себя, она, уступая его просьбам, сходила к упавшему самолету и принесла ему командирский ТТ.

И вот теперь Калюжный ехал по лесной тропе, торопил коня, чтобы попасть к переезду через Каменку раньше Рогули, и время от времени трогал рубчатую рукоятку пистолета. ТТ, конечно, не ШКАС[5], но, во-первых, другого оружия у него сейчас не было, а во-вторых, он – память о командире, а в-третьих, в ближнем бою ТТ – штука незаменимая. Обойма – полная.

Солнце яркими бликами играло на тропе, на зарослях мха, на тусклых листочках черничника. Черничник еще не очистился после зимы от паутины, не встал, не распрямился, придавленный снегами и засыпанный рыжими сосновыми иголками. Он словно еще не верил, что зима прошла, снега растаяли и талицей ушли к корням, чтобы до первых дождей питать в лесу все живое. Внимательный глаз Калюжного все примечал. Чуткий слух не пропускал ни одного звука. Выросший в таежном поселке на реке Каменке, притоке Ангары, он прекрасно знал, что такое лес, как в нем ориентироваться, если даже здесь ни разу не бывал. Как найти следы и как скрыть их. Что можно есть. И какую воду пить. Где ночевать, если это понадобится.

И он спешил сейчас на речку Каменку, как на реку своего детства. Он и сам еще не понимал до конца, что заставило его метнуться сюда, чтобы остановить полицая Рогулю. То ли надежда, что летчик благополучно посадил в лесу свою машину и что, возможно, он жив и нуждается в помощи. То ли другая надежда, которая простиралась дальше. Если пилот жив, он сможет уйти через линию фронта вместе с ним. Теперь, когда рана затянулась и почти не беспокоила, он не будет обузой. Более того, он сам мог помочь тому, кто в этом нуждался. Тем более в пути к фронту, где идти придется все время лесом.

Но сейчас предстояло остановить Рогулю.

Василь Рогуля был из местных. Просторный дом его с добротными хлевами и амбарами, выстроенными еще до колхозной круговети, стоял наособицу, возле самого леса. Ставил усадьбу Рогуля вместе со старшими братьями. Их было четверо. Двоих расстреляли продотрядовцы. Один исчез. Оставил семью и ушел куда-то в сторону польской границы. Старшего взяли в тридцать шестом и дали десять лет лагерей. А он, пятый из корня Рогулей, самый молодой, вступил в комсомол, нацепил на грудь красный бант и остался при родителях. Хутор Чернавичи в тридцатые годы начал разрастаться. Сюда сселяли с мелких хуторов, вытаскивали из лесу зажившихся на воле хозяев, сгоняли в общественные конюшни и коровники скот и тягло. Когда-то тут было людно, шумно и весело.

Когда Лида вместе с дочерью и раненым летчиком появилась в Чернавичах и остановила коня возле двора своей тетки, Аксиньи Рогули, местный полицейский тут же наведался к ним при форме и оружии и с порога, не успела еще Аксинья обнять племянницу, поинтересовался, кто пожаловал к ним на хутор. Но Аксинья только мельком взглянула на Василя и, подбежав к коню, на котором поперек седла лежал наспех перевязанный летчик, сказала ему властным тоном:

– А ну-ка, деверек[6], помогай. Видишь, люди в беде. И не чужие.

Вот так Аксинья разом все и расставила на свои места.

В Чернавичах люди жили незлобно. Из мужиков на хуторе почти никого не осталось. Молодых почти всех призвали еще первым военным летом. Некоторые из них вскоре вернулись из-под Брянска, Рославля и Вязьмы, где попали в окружение два наших фронта, около десяти армий. Они добрели по лесам до родного хутора, приволокли раненых односельчан. Но прожили здесь недолго. Уже к весне сорок второго многие из них ушли в лес, к партизанам. А летом в Чернавичах начали мобилизацию призывных возрастов в Корпус белорусской самообороны {1} и 69-й батальон «Schuma» {2}. Кто не оказался в списках, бежали в лес. Некоторые вскоре вернулись, перезимовали дома, надеясь, что скоро Красная Армия освободит местность. Но Красная Армия продолжала стоять в пятидесяти километрах от Чернавичей и атаки ее направлением на Омельяновичи особого успеха не имели. А месяц назад подчистили последних хуторских мужиков. Местные власти провели мобилизацию в Белорусскую краевую оборону[7].

Рогуля благодаря своей изворотливости и чутью сумел избежать и мобилизации в Корпус, и в БКО, и в батальон «Schuma». Не пошел и в лес. Хотя знался и поддерживал кое-какие связи и с теми, и с другими. Осенью 1943 года, когда по инициативе руководителя Министерства оккупированных восточных областей Альфреда Розенберга на территории Белоруссии («Остланд») немцы начали создавать «самооборонные деревни», он понял, что тянуть больше нельзя, что пробил наконец и его час, и надел полицейскую повязку. И, похоже, не промахнулся.

«Самооборонные деревни» получали в полную собственность землю. К тому же из деревень, входивших в эту категорию, население не подлежало мобилизации в Белорусскую краевую самооборону. Правда, призывать в БКО из Чернавичей к тому времени было уже некого. Из мужиков остался только он и слепой восьмидесятилетний дед Рыгор. Вот тут-то и встрепенулось затаившееся в ожидании своего часа сердце Рогули и он явился в Омельяновичи, в полицейскую управу. И вышел оттуда с повязкой и старенькой красноармейской винтовкой, к которой ему выдали три обоймы патронов. Винтовка ему досталась хоть и без ремня, и с порядочным налетом ржавчины, так что прежде чем открыть затвор, ее металлические части пришлось обернуть тряпкой, намоченной в керосине, но вполне исправная, с хорошим боем и безотказная. Стрелял он из нее трижды. Один раз по стае одичавших собак в Чернавичском лесу. Один раз по связке щук в ручье во время весеннего нереста. И один раз в воздух, когда на переезде через Каменку в полночь он встретил не то человека, не то зверя. Тот вышел ему навстречу и остановился. Остановился и Рогулин конь и прижал уши, как перед стаей волков. Сердце Рогули заколотилось так, что стало закрывать горло. Он дрожащими руками дослал в патронник патрон и выстрелил поверх головы стоявшего на том берегу речки.

Винтовка винтовкой. Но стать полновластным хозяином Чернавичей ему не дали обстоятельства, которых он сразу не учел.

Хутором к тому времени управляла его свояченица Аксинья Северьяновна Рогуля, жена брата Андрея, ушедшего то ли в Польшу, то ли в Литву десять лет назад и с тех пор будто сгинувшего. Аксинья имела от Андрея двоих дочерей. Жила в таком же просторном, как и у Василя, доме над ручьем, умело вела хозяйство. Дочери подросли, тоже быстро ухватились за хозяйство, стали помощницами. Характер свояченица имела твердый. До прихода немцев председательствовала в здешнем колхозе. В колхоз, кроме Чернавичей, входили еще три хутора – Васили, Малые Васили и Закуты.

Рогуля, признаться, власть свою и не гнул. А зачем? Пусть свояченица и правит хутором. Ему и так жилось неплохо. Жонка ему досталась работящая, смирная и молчаливая. О такой только мечтать. Высватали ее за Рогулю в Малых Василях. Скромная, не заносчивая, из бедняцкой семьи. Однако в комсомоле его Аринка никогда не состояла, да и потом, став его женой, в актив не пошла. Стала рожать детей, и вскоре с комсомольской агитацией от нее отстали. И вот Аринка, будто дорвавшись до своего, бабьего, что, видать, и написано ей было на роду, нарожала ему детей – четверых сыновей. А теперь и пятого донашивала на последнем месяце. Так что война Василя Рогулю ни с какого бока, как говорят, не грела.

Винтовка колотилась под ногой, больно била по щиколотке. Василь посматривал по сторонам. Железные обода шуршали, утопая в песке, разболтанно звенели на камнях, когда выскакивали на простор. Но все звуки, которые доносились из лесу и из глубины дорожной просеки, помимо этих, тележных, его ухо улавливало чутко. Зачем он едет в Омельяновичи? Сидел бы со своей винтовкой и оборонял хутор там, не отходя от дворов. В управе как было сказано: охранять хутор Чернавичи от нападений партизанских банд, а также вылавливать одиночных диверсантов и разведчиков, засылаемых Советами через линию фронта. Никаких партизан и одиночных диверсантов и в помине не было. А он зачем-то мчится в Омельяновичи… Самолет упал. Вернее, скорее всего, сел. Ну и черт с ним, с тем самолетом. Какое ему до него дело? Упал и упал. Может, никто его падения с большака и не видел. Ближайший пост каминцев в нескольких километрах. До него даже от переезда через Каменку трястись и трястись по большаку. А может, пока не поздно, повернуть? И Аксюха обозлится, что с нею не посоветовался, а кинулся к каминцам самовольно. А вдруг те удумают прочесывать Чернавичский лес? Конечно, начнут прочесывать. И тогда обложат дополнительным налогом все окрестные деревни и хутора. Начнут приставать к бабам. Уж он-то знал этих разбойников, не понимавших ни своих командиров, ни немецкого порядка и строгости, ни Христовых заповедей.

Конь Стыр, словно чувствуя, какой туман хлынул в душу хозяина, перешел на шаг и понурил голову. Дрозд неожиданно сорвался с нижней ветки ольхи и кинулся чуть ли не под ноги коню. Видимо, семья лесных дроздов свила здесь гнездо. Вот и обороняли теперь свою территорию. А он, Василь Рогуля, зачем-то полез на чужую. Да какое ему дело до того, что делается в Чернавичской пуще?

Стыр хлопнул ухом и пошел еще тише.

Рогуля проводил шальной полет птицы и склонил наконец себя к тому, что надо поворотить назад. Но вначале решил доехать до Каменки, попить из родника. Заодно напоить из речки утомившегося Стыра.

Подъехав к песчаному броду через Каменку, Рогуля машинально посмотрел на противоположный берег, где недавно повстречал незнакомца, и вздрогнул в мгновенном ужасе, снова увидев того на прежнем месте.

Глава четвертая

Воронцов не стал менять свой надежный ППШ, который не раз выручал его в трудную минуту, на новый, со склада СМЕРШа. Добрушин, как было приказано, привел Кубанку. Лошадь тут же ткнулась в его плечо, понюхала руку, вздохнула. Воронцов вытащил из кармана кусочек сахару, и Кубанка тут же бережно взяла его с ладони своими теплыми и мягкими губами.

– До чего ж балуете вы ее, товарищ старший лейтенант, – усмехнулся Добрушин, снимая с седла металлический ящик рации, зачехленной в самодельный парусиновый чехол, заботливо сшитый связистом из трофейной плащ-палатки.

Воронцов осмотрел копыта, почистил палочкой стрелки.

– Хорошая кобыла, – похвалил Кубанку связист. – Эх, такую б к нам в колхоз! Бабам нашим в помочи! А там, видать, Аверьяновна… – И горестно махнул рукой.

– Всем проверить оружие и боеприпасы. – Воронцов кивнул Лучникову, у которого увидел новенький ППШ с сияющим прикладом. – Тем, кто получил новое оружие, пристрелять автоматы. Там, в карьере, по мишеням. Быстро. Пока есть время. И обмотайте приклады тряпьем. Светятся, как…

– А где взять мишени?

Воронцов пнул сапогом каску с эсэсовским щитком на боку. Каска валялась у дорожной обочины среди какого-то мусора, видать, выброшенного из помещений торфопредприятия, когда новые квартиранты здесь размещали свои казармы.

– Так по этой мишени до нас уже хорошенько отстрелялись. – И Лучников указал на двойное входное пулевое отверстие в теменной части стального шлема.

– Отстреляйте теперь и вы. – И Воронцов взглянул на снайпера. – Колобаев, вас это тоже касается.

Снайперскую винтовку Колобаева они пристреливали втроем. Кондратий Герасимович, чтобы не сидеть без дела, тоже пошел на стрельбище. По примеру Воронцова он оставил при себе испытанное, хотя и порядком послужившее и потому потрепанное оружие. Нелюбин взялся ставить мишень. Командир Седьмой роты сидел в окопе за триста шагов и на палке высовывал над бруствером старое жестяное ведро. После каждого выстрела опускал «мишень» в окоп, осматривал ее и выкрикивал результат.

По эсэсовской каске молотили из автоматов в другом конце карьера.

А во второй половине дня они были уже в Чернавичской пуще.

Ехали парами. Стремя в стремя. Впереди капитан Гришка со своей группой младших лейтенантов. Следом они. Пока они двигались по своей территории, особо не таились. Тихо переговаривались.

– Сашка, ты мне растолкуй. Ты ж ученый человек. Сон мне один снится. Раз в неделю точно. Один и тот же. Как в автоматном диске – патрон к патрону. Будто выхожу я на крыльцо своей хаты в Нелюбичах, сажусь на лавочку и смотрю на дерево.

– Сон как сон. Дома тебе побывать надо. Вот что. Затосковал ты, Кондратий Герасимович, по своему дому, по семье.

– По дому и по семье все тоскуют. Но тут вот какая хреновина, Сашка. И хата моя, и лавка, которую я смастерил за год до начала этой проклятой войны. И округа, куда ни глянь, вроде вся наша. А дерево – не узнаю. Нет там у нас, возле хаты моей, такого дерева!

– А какое дерево? Береза? Тополь? Яблоня?

– Да вот в том-то и дело, что не понять, какое дерево. А смотрю на него, как на родное! Часами! Оторваться не могу! И все о чем-то думаю.

– О чем же думаешь, Кондратий Герасимович?

– Представь себе, и этого вспомнить не могу! О чем столько времени думаю? Так что это тоже – вопрос. Думаю, думаю. А о чем, не могу потом вспомнить, хоть убей. И думы-то вроде хорошие. Не особо радостные, но и не особо чтобы и горестные. Такие, как вся наша жизнь.

Воронцов усмехнулся причудливому рассказу Кондратия Герасимовича и долго смотрел в глубину просеки, по которой в те минуты они пробирались, не слезая с коней. В стороне вдруг открылся косячок леса, так похожий на опушку Красного леса. Ту самую опушку, с валунами и одинокими березами на краю поля, которая всегда вот так же внезапно открывалась со стороны Прудков, стоило только миновать овраг. Воронцов потрогал в нагрудном кармане последнее письмо от Зинаиды и полотенце за пазухой рядом с трофейным пистолетом. Полотенцем он обмотаться не успел. Ничего, думал он, еще успею.

– Мне тоже хочется стать деревом, – неожиданно для себя самого сказал он. – Чтобы просыпаться на рассвете и расти каждый час, каждое мгновение. И видеть вокруг себя всегда одно и то же. Небо, землю, людей, которые не сделают тебе зла. – Он посмотрел на Кондратия Герасимовича. Лицо того было растерянным. – Ты меня понимаешь?

– Может, и понимаю, – задумчиво ответил Нелюбин. – Тебя, агронома, понять нетрудно. А может, и не понимаю. Ты ж человек ученый. А я, ектыть, Маркса не читал.

– Тут Маркс ни при чем. Чтобы понять друг друга, тем более на войне, Маркс не нужен. А дерево… Дерево – это жизнь. Вот так я понимаю твой сон, Кондратий Герасимович.

– Стало быть, там у меня, в Нелюбичах моих, все живы и здоровы? Так, я понимаю?

– И это тоже.

– Что-то, Сашка, сердце мое неспокойно. А главное, писем нет. И Сима молчит. Будто знает что-то, а написать мне не осмеливается.

Воронцов и сам понимал, что такое долгое отсутствие вестей из родной деревни Кондратия Герасимовича могло означать все что угодно, и, скорее всего, худшее из всего, что можно предположить. Но как скажешь об этом боевому товарищу и фронтовому другу, с кем делил и лихо, и радость с октября сорок первого года и с кем теперь опять неизвестно куда влечет его солдатская судьба.

Из головы колонны отделился один всадник и подъехал к ним.

– Впереди линия фронта, – сказал он. – Передать по цепи: соблюдать тишину.

– Есть соблюдать тишину, – ответил Воронцов и тут же передал приказ следовавшей за ними паре.

Линия окопов тянулась вдоль ручья по пригорку. Кое-где славяне отрыли неглубокую траншею и, видать, продолжали копать. Но, скорее всего, ночами. Сейчас в траншее, в боковых ячейках, отрытых в полный рост, маячили только часовые и дежурные пулеметчики. Судя по некоторой расхлябанности, с которой несла свою службу здешняя рота, противник стоял от них на значительном отдалении и свое присутствие, даже на расстоянии, еще никак не обозначил.

– Смирные у вас какие гансы, – заметил Воронцов, когда они пришли на НП командира роты. Ротный, молодой лейтенант, затянутый в кавалерийские ремни, говорил с явным прибалтийским акцентом.

– Не у них в руках козыри, – ответил тот и передал Воронцову бинокль. – Вон, видите мысок в болоте? Там их наблюдательный пункт. Сидит один человек. Но туда от КП проведена линия связи. Если что заметит, сразу по телефону передает на КП. Правда, в последнее время мои наблюдатели видели его с рацией. Значит, провод сняли. Завели более мобильную связь. Понадежней. Мои ребята их регулярно прослушивают. Но свои сообщения они шифруют. Так что толку мало.

– Часто выходят в эфир? – спросил Воронцов, пользуясь молчанием старшего по званию.

– Каждые два часа. Видимо, по завершении смены.

– А где КП? – спросил Гришка.

– КП дальше, в лесу. Там хуторок небольшой. Дворов, может, с десяток. Васили называется. Но между наблюдательным пунктом и хутором есть блиндаж. Что-то вроде промежуточного КП или караулки.

– Все ясно. А тропы туда нет?

– Есть тропа. А вон, Яшин возвращается. Что-то несет. – И лейтенант плотнее прижал бинокль. – Опять уток наловил. Охотник!

– Курорт тут у вас, а не война, – заметил Гришка.

Воронцов достал свой бинокль: действительно, по болоту шел солдат с закинутым за спину автоматом и волок прямо по воде тяжелую связку диких уток.

– Там у нас боевое охранение. Вон на том островке с тремя березами. – К легкому акценту лейтенанта прибавилась интонация неловкости, которую он, должно быть, испытывал в присутствии старших по званию, когда его боец шел по нейтральной полосе на виду у немецкого наблюдателя со связкой диких уток в руке.

– А приварок неплохой, – чтобы помочь ротному выпутаться из неловкой ситуации, хмыкнул Гришка и скользнул линзами вправо. – Мы, лейтенант, не проверяющие из штаба полка, и нам наплевать, в какую деревню ходят по бабам ваши подчиненные. Наша задача пройти в Чернавичскую пущу так, чтобы нас не заметил ни ваш сторож, ни тот, который караулит ваших соседей. Батальонная разведка сообщила, что здесь есть брод.

– Брод-то есть. – Лейтенант снял фуражку, повесил ее на гвоздь, вбитый над столом прямо в бревно накатника. – Но там придется метров пятьдесят переправляться вплавь. Была здесь когда-то дорога. Гать. Пользовались ею, по всей видимости, местные жители. Скорее всего вывозили из пущи сено, дрова. А теперь гать сгнила. Рота, которая тут до нас стояла, сунулась было, но чуть лошадей не утопили. Переправляться не стали. Плацдарм на той стороне не понадобился. Вот и окопались здесь.

– Ну, что ж, здесь поспокойнее. А там… – Воронцов кивнул за протоку. – Там сидели бы сейчас, как на плацдарме, с поджатыми хвостами.

– Если бы вы, лейтенант, со своей ротой находились там, мы бы сейчас отсюда на тот берег в бинокль не смотрели, – сказал капитан Гришка и остановил ротного, взявшегося за чайник. – Чайку? Нет, с чаем давайте пока отложим. На обратном пути попьем. А сейчас пойдемте посмотрим на то место, где проходит эта гать.

Пройти старой гатью с лошадьми, даже без повозок, действительно оказалось невозможно. Бревенчатый настил давно сгнил, торчал торцами черных топляков, усиливая запах болотины. Возле берега, в ивовых зарослях, они увидели замаскированный еловыми лапками плот из свежих бревен.

– Разведка ходит, – пояснил лейтенант. – Вот он и стоит тут, чтобы каждый раз новый не вязать.

– Что на той стороне?

– Там тихо. Никого там нет.

– И что, они даже не простреливают этот промежуток из пулеметов?

– Из пулеметов нет. А из минометов иногда бросают с десяток мин. Так, для острастки. Разведчики, которые были на том берегу, говорят, что там есть несколько троп. Тропы натоптанные. По ним ходят патрули. Два-три человека с рацией. Вот они и корректируют огонь минометчиков.

– Акулич! Смирнов! Баранов! – тут же окликнул Гришка троих из своей свиты. – Живо на ту сторону. Времени вам три часа. Осмотреть лес. Определить маршрут движения группы. В боестолкновение не вступать. Себя не обнаруживать. Старший – Акулич. С собой ничего, кроме пистолетов и ножей, не брать.

Нелюбин толкнул Воронцова в бок, шепнул:

– Строгие порядки у этих «смерть шпионам». Как они, ектыть, без автоматов пойдут?

Ушли. Быстро переправились на плоту на ту сторону. Когда плот шатнулся у них под ногами, уткнувшись в берег, и разведчики тут же соскочили на песчаный мысок, правее, в рукаве, уходившем к немцам, бабахнули два выстрела. Лейтенант тут же махнул рукой, успокоил:

– Это ружейные выстрелы. Кто-то из офицеров на уток охотится. Немцы, разумеется.

– Романтики, снобы. – Гришка снова поднял бинокль. – Если бы мы сюда не подкатили, они бы тут уже на лодках плавали. В тирольских шляпах. С породистыми легавыми на борту да с корзинками со снедью. Ну, ничего, скоро взорвем мы этот тихий рай.

– Это точно, товарищ капитан. Считай, отохотились. Последний сезон им, ектыть, в чужих угодьях.

Глава пятая

Уже после Пасхи, когда пора было бы и отсеяться, в Прудки из района пришла запоздалая депеша: предписывалось срочно собрать обоз для поездки в Рославль на станцию, за семенами. Петр Федорович живо снарядил пять подвод. На одну за погонщика решил сесть сам, а на другую занарядил Зинаиду. Группу ее коров, на время поездки, распределил между другими доярками. Семена – главное. Их необходимо было перевезти в Прудки немедля, чтобы как можно скорее отсеяться. Потому что земля уже перезревала, сохла. А выпадут ли до конца мая дожди, неизвестно. Было бы хорошо закрыть весеннюю влагу, и пускай бы она распаривала семена, будила в них жизнь, а в людях сохраняла надежду, что новая осень и зима окажутся не такими голодными.

Пришел домой вечером и сказал за ужином, когда за столом собрались все:

– Ну, вот что, доча, обоз выезжает через два дня. А ты отправляйся завтра утром. Запрягай Гнедого. К вечеру будешь в Подлесном. Там переночуешь, погостюешь у Курсантовой родни, покажешь им внучку. Внучку да племянницу. А послезавтра выезжай на Варшавку и дожидайся нас. Улиту хорошенько собери. Возьми одеяло. Укутай. Не застуди.

Утром, когда раннее солнце еще куталось в прохладные пелены тумана, Зинаида выехала из Прудков. Гнедой резво бежал по лесной дороге, косил глазом в темные лощины, откуда густо тянуло черемухой и где слышался птичий гвалт.

Улита сидела рядом, приткнувшись щекой к Зинаидиному локтю, и грызла кусок сахару, который ей сунул в дорогу Петр Федорович.

– Уля, доченька, а послушай, как птичка поет. – И Зинаида бережно шевельнула локтем Улиту.

Девочка не спала.

– Это соловей. Слышишь, какая красивая у него песня? Он один такой певун. Ни с какой другой птицей не спутаешь. – Зинаида оглядывалась по сторонам. Прислушивалась. Ехали по лесу. Места хоть и знакомые, а все же…

– Соловей, – повторила Улита.

– Да, соловей. Соловей-соловушка, песенна головушка. Вот, слышишь? Никто так больше не умеет.

– Какой он? – спросила Улита.

– Маленький. Серенький, как воробышек. Еще увидишь.

– Воробышек, – снова повторила Улита. Девочке хотелось спать, но кусок сахара, подаренный в дорогу дедушкой Петром, не давал ей покоя.

После Андреенок Улита все же уснула. Зинаида завернула ее в одеяло и положила рядом. Выпавший из рук кусок сахара завернула в платок. Проснется, спохватится в первую очередь – где ее сахар?

Когда выехали на шоссе, Зинаида увидела, что тележные следы узкими полосками тянутся по обочине дороги. И правда, ехать по шоссе оказалось невозможно. Телегу трясло, того и гляди обода погнутся и посыплются деревянные колодки колес. По грунтовой обочине телега шла мягко, как по полю. Так что через час-полтора езды Зинаида и сама задремала. Спохватилась, когда почувствовала, что совсем ослабли вожжи в руках, как будто коня выпрягли из оглобель, и что солнце сладко нагревает щеку. Открыла глаза: солнце поднялось над просекой дороги и хорошенько припекало. Улита лежала рядом, посапывая во сне. Дорожный узелок колыхался в ногах. Зинаида пощупала позади – корзина с гостинцами для Сашиной родни тоже была цела.

Провожая в дорогу, тятя наговорил всякого. И чтобы остерегалась лихого человека. И чтобы не оставляла нигде Улиту. И чтобы пуще глаза берегла корзину и узелок с продуктами. И чтобы коня не бросала на чужой догляд. И чтобы в лес не заходила в чужой местности, потому что там, под Рославлем, фронт стоял долго, и кругом все заминировано. Да и народ по дороге да по лесу бродит разный.

Некоторое время она с любопытством оглядывала окрестность, широкую просеку, ровную стрелу дороги, уходившую на запад, куда, казалось, вместе с их телегой неспешно катилось и жаркое весеннее солнце. Потом глаз привык к новому пейзажу и даже немного устал от однообразия дороги. Иногда попадались деревни. Так же, как и в Прудках, там и тут рубили новые срубы, крыли ослепительно белой дранкой, прямо-таки сияющей на солнце. От щепы, разбросанной до самой дороги, от ладно затесанных бревен пахло смолой и осиной. Чаще всего о близости деревни Зинаида как раз-таки и узнавала по стуку топоров. На углу свежего сруба обычно восседал старик или безногий инвалид в солдатской гимнастерке без погон и нашивок.

– Здравствуйте вам! – окликала плотников Зинаида.

– Доброго здоровьица, красавица! – И они щурились из-под ладоней, оглядывая незнакомую повозку и девушку в расстегнутой телогрейке и сброшенном на плечи платке.

– Куда путь держишь?

– К родне, в Подлесное!

– Так это уже недалече!

– А сколько километров?

– Да километров десять! Зайди водицы попить!

– Некогда! А водицу я свою везу!

– Откуда ж?

– Из Прудков! Слыхали про такую деревню?

– Нет, не слыхали! Ну, раз Прудки, то водица, видать, вольная!

– Вольная! Вольная! – согласно смеялась и она.

Улита тоже открывала глаза и улыбалась незнакомым людям, которые казались ей такими же добрыми, как и жители ее родной деревни.

Вскоре проехали Воронки. Деревня тоже отстраивалась. По обрезу берега через речушку Изверь, обозначенную дорожным знаком, тянулась траншея. Под липами виднелся холмик, убранный еловыми лапками, с деревянной пирамидкой со звездой, выкрашенной красной краской. Звезда яркая, как кленовый лист в сентябре. Видать, подновленная к Пасхе. Об этой могиле Саша ей рассказывал. Тут лежали его товарищи, курсанты и преподаватели Подольского военного училища. Она остановила Гнедого. Привязала вожжи к дереву. Ссадила с телеги Улиту и повела ее к могиле.

– Вот тут, Улюшка, солдаты лежат. Папкины товарищи.

– Папа?

– Нет, папа твой жив и здоров. А тут лежат убитые. Война тут была. Бомбы падали. Вон, видишь, какие ямы. Это бомбы.

Она положила веточку черемухи и утерла косячком платка слезу, набежавшую внезапно, словно бы от ветра.

На огородах по другую сторону дороги копошились люди. Они смотрели на Зинаиду и Улиту до тех пор, пока те не сели в повозку и не спустились под гору к мосту. Внизу, возле берега, среди камней, обросших бородатой тиной, Зинаида увидела несколько гильз от снарядов и две каски – русскую и немецкую. Они лежали рядом, наполненные водой, наполовину затянутые илом и песком. Война здесь становилась прошлым. И предметы, оставленные ею, казались уже не такими зловещими. Они уже не имели того смысла, который был заложен в них изначально. Стальные шлемы казались теперь никчемными посудинами, брошенными за ненадобностью. Даже природа их отторгала.

Указатель на Подлесное она увидела еще издали. Ей казалось, что она узнала его, что видела его уже не раз. Может, по рассказам Саши так живо представляла этот поворот, что он показался ей знакомым. Старая береза слева от шоссе, кострище внизу, и проселок, уходящий в березняк, который сквозил близким полем или лугом. Под березой стоял человек. И его она узнала – это был монах Нил. Зинаида даже не удивилась, что Нил, живший на озере в нескольких десятках километров отсюда, оказался здесь, на шоссе, на ее дороге, и именно теперь, когда она вдруг так разволновалась.

– Христос воскресе, батюшка! – запоздало поздравила она Нила со светлым Воскресением, потому что ничего другого на ум не пришло. Все кругом было необычным. Даже дорога. Даже березы, которые ничем не отличались от берез, росших вокруг Прудков. Даже небо над дорогой и березами.

– Воистину воскрес! – И Нил обмахнул их крестом, из длинного рукава рясы высвободив свою широкую ладонь. – Для светлой души Воскресение никогда не кончается. Оно всегда с тобой, сестра! – успокоил он Зинаиду, будто читая ее мысли.

Она натянула вожжи и посмотрела на монаха. Ряса его снизу была темна от росы, а солдатские сапоги до щиколоток заляпаны дорожной грязью.

– Садитесь, батюшка, довезу. Вы ведь в Подлесное?

– Я не батюшка, – снова, как когда-то, терпеливо поправил ее Нил, – я брат. А иду я туда, на Рославль. Иду иконке Божией матери поклониться. Отыскалась там старинная икона. Люди потеряли ее еще в ту войну. А теперь она явилась. У старушки одной. И лампада там горит. Никто ее не зажигал, а она горит. А теперь и мне надо туда.

– А куда же мне, брат Нил? – растерялась Зинаида.

– Туда, куда ехала, туда и поезжай. Там вас ждут. Там вы свои. И воин твой, о ком думаешь день и ночь, жив. Храни ему верность, и он вернется невредимым. А я за вас за всех помолюсь Богоматери. Поезжай, поезжай и ни о чем более не спрашивай. Я тебе все сказал. А о другом не горюй.

Зинаида послушно тронула вожжой коня. Гнедой дернул и легко пошел по проселку. Она оглянулась. Оглянулась и Улита.

– Мама, кто это? – теребила она рукав Зинаиды.

Нил снова обмахнул их крестом и сказал:

– У девочки глаза светлые. Душа у нее радостная, как у матери. Берегите ее. Опора вам на старости лет.

И долго потом Зинаида вспоминала ту встречу. Больше всего ей хотелось спросить пустынника о том, что давно беспокоило ее. Почему у нее не будет детей? Ведь если Саша вернется, то у них обязательно должны быть свои дети! Но Нил сразу запретил ей спрашивать о чем-либо. Будто и вправду знал, что у нее на душе. А обращался он не только к ней, но и к Саше. Будто тот, о ком она неустанно думала все эти дни и месяцы, сидел с нею рядом в телеге. «Опора вам…»

Так и ехала до самого села, потрясенная этой неожиданной встречей.

В Подлесном и Зинаиду, и Улиту ждали. Правду сказал монах Нил.

На околице возле моста через речку Зинаида окликнула девочку лет десяти-двенадцати. Она шла навстречу, пристально вглядываясь в лица Зинаиды и Улиты.

– Скажи, как нам проехать к дому Воронцовых?

– Вы к Воронцовым? – живо встрепенулась девочка, остановилась в двух шагах от повозки и вся выпрямилась, будто в ожидании. Какое-то слово, которое ей хотелось сказать, трепетало на ее губах, а серо-зеленые глаза сияли радостью. Зинаида не выдержала и тоже улыбнулась:

– Ты Сашина сестра?

Девочка тоже улыбнулась. Губы ее взволнованно дрожали, а пальцы перебирали поясок голубенького ситцевого платьица. Она в этот миг была очень похожа на того, ради которого Зинаида и ехала сюда. Такая же осанка. Те же серо-зеленые глаза. И та же неторопливость в словах и живость губ.

Девочка кивнула.

– А вы Зинаида? Сашина невеста? Да? – Лицо девочки сияло таким искренним счастьем, что Зинаида и сама не знала, что делать и что сказать. И поэтому она тоже молча кивнула, улыбаясь навстречу.

Сашина невеста… Вот она и приехала к нему на родину. Невеста…

– А меня Стешей зовут. А это Улита? Сашина дочь? – И Стеша подбежала к повозке, наклонилась к Улите и поцеловала ее в висок. – Как хорошо она пахнет!

И в глазах Стеши, и в ее словах, и в порывистых движениях было столько непосредственности, столько радости и чувства сбывшегося ожидания, что Зинаида и сама кинулась к ней и обняла как сестру.

– Ты так похожа на своего брата! Ты так похожа на него, Стешенька!

Эта встреча на околице Подлесного на долгие годы опередит их взаимные отношения. Одна из них полюбит в другой, быть может, лучшую часть того, с кем она связана кровным родством. А другая – из чувства благодарности.

– Можно, я Улиту на руках понесу? – попросила Стеша, когда они поехали к дому.

– Да она ведь тяжелая!

– Ничего. Я к тяжестям привычная.

– Улюшка, иди к тете Стеше. Смотри, какая у тебя молоденькая и красивая тетя!

Стеша умело подхватила девочку и снова поцеловала ее. Улита настороженно смотрела то на Зинаиду, то на незнакомую взрослую девочку. Но та, которую она знала как свою маму, не протестовала, а девочка, взявшая ее на руки, ей тоже сразу понравилась, и поэтому Улита каким-то внутренним чутьем почувствовала, что все здесь ей рады, все добры, и доверчиво обняла Стешу за шею.

– Вот видишь, она все чувствует. Родное. – Зинаида радостно вздохнула. Слезы колыхнулись у нее под горлом, но она не пустила их, подавила. Зачем плакать? Здесь, на родине Саши, где ее ждали как родную, надо радоваться. И за Улю, и за себя.

У крыльца дома в березах стояла женщина в переднике. На лавочке у распахнутой двери в сенцы сидел старик в валенках и треухе. Старик курил огромную самокрутку, и табаком пахло на всю улицу. А женщина что-то вдруг сказала старику и замерла.

– Это мама и дедушка, – сказала Стеша и крикнула ломким отроческим голосом: – Варюха! Встречай гостей!

За изгородью в огороде, примыкавшем к усадьбе, замелькал белый платок, и на стежку выбежала девушка лет шестнадцати с длинной русой косой. Голову она держала уже по-взрослому, и коса свисала вниз, на грудь, грациозно, правильно, подчеркивая плавный изгиб шеи и всех ее движений, тоже плавных, неторопливых. Будто догадываясь о своем достоянии, девушка придерживала косу загорелой рукой.

Они обнялись, как родня, которая долгие годы жила в разлуке и вот, наконец, обрела счастье встречи.

– И правда красавица. – И раз, и другой взглянула на Зинаиду Сашина мать. – Ну, пойдемте ко двору. Пойдемте. С дороги ведь… – Но остановилась. – Подожди-ка. Дай же я тебя поцелую, девонька ты моя.

Они прошли несколько шагов и остановились перед крыльцом.

– Мам, ну хватит тебе. Давай домой зайдем. А то люди смотрят. – Старшая, Варя, подталкивала к крыльцу мать, а сама все оглядывала Зинаиду.

– Погоди, доченька. Погоди. Я ж еще не разглядела нашу невестку. Вот такую ладную Саша выбрал. Ох, поскорей бы сам ворочался.

– Это ж кто? – поспешая за внучками, теребил их дед Евсей и указывал на Улиту. – Санькина дочка, что ли ча?

– Дочка, деда. Уля. Улей зовут. Улитой.

– Сашина, Сашина, – отвечали ему внучки наперебой. – Видишь, как на него похожа.

Дед Евсей остановился, вонзил костыль в землю и сказал:

– Вот молодец малый! Настоящий солдат! Все с войны – битые да увечные. А наш Санька – с дитем! С прибытком! С трохвеем! Вот как воевать надыть! Да и бабы ж молодцы! Война войной. Война смерть сеет. А они опять новый народ народят. Как поле рожью засеют… – И, оглядев Зинаиду, снова похвалил своего младшего внука: – Ну, Санька! Порох-малый!

Глава шестая

Рогуля посмотрел на свою винтовку, сверху притрушенную сеном, и сказал:

– И что будет, Стрелок, если мы с тобой сейчас пулять друг в друга начнем? Из мужиков в Чернавичах одного деда Рыгора оставим. Так?

Калюжный опустил голову.

– Василь, я тебя отпустить туда не могу. – И кивнул в глубину просеки, в сторону Омельяновичей. – Ты сам это должен понимать.

– А я туда и не собираюсь! – И Рогуля, неожиданно даже для себя самого сказав это, почувствовал облегчение.

– Куда ж ты ехал, если не в Омельяновичи?

– После того что случилось в нашем лесу, нельзя туда.

– Говори, говори дальше, раз начал. – И Калюжный постучал по луке седла стволом пистолета.

– Вот и говорю, что нельзя сейчас туда. Если каминцы узнают о том, что у нас произошло, в первую очередь перетряхнут весь хутор. Все перины наружу выпустят. Я их в деле повидал. Звери еще те. Кроме своих, никого не жалеют. А мы им не свои. Обида у них на нас, местных. Плохо их здесь приняли.

– Конечно, плохо. Окорока им копченого на белых скатертях навстречу не вынесли. Коров на мясо не привели. Жонок своих не отдали.

– А кто они такие, чтобы их кормить?! – Это уже говорил хуторянин. Говорил искренне, от души.

Да, подумал Калюжный, не зря здесь шутят: советская власть, мол, в Чернавичской пуще не растет…

– А что у нас произошло, Василь? – снова постучал по деревянной луке Калюжный своим ТТ, возвращая «самооборонщика» к начатому разговору. Пальца с курка он не снимал.

– Что произошло… А будто ты и сам не знаешь, что. Самолет упал. Вот что.

– Чей?

– Наш, Стрелок. Наш. И ты это тоже видел. Сам-то ты вон как разволновался, что и пистолет – за пояс…

– Ну, если наш, Василь, то надо что-то делать.

– А что?

– Туда идти. К нему. Искать. Может, летчик жив. В помощи нуждается.

– Да я и сам о том же думаю. Думаешь, если я с повязкой… Ты же знаешь, почему я повязку надел. Дети. Куда они без меня? Если б не семья, давно бы в лес ушел. По мне, знаешь… что одна власть, что другая… Один хрен. Гнет да поборы. А в пуще – какая-никакая, а все же свобода.

– Вот и я так же думаю. Поедем, Василь, в Чернавичский лес. Если бы каминцы видели, что он упал, уже давно тут бы были. Значит, пока тихо.

– Это так, Стрелок. Но ты вот что мне скажи: зовешь в лес, а зачем? Чтобы закопать меня там?

– Я бы тебя и тут закопал.

– Тут опасно. Могут найти. Собаки раскопают, коровы учуют. А в Чернавичской пуще – как на том свете. Там ни советской, ни немецкой власти нет. Ни большевиков-комиссаров, ни фашистов-каминцев.

Калюжный спрятал ТТ за пазуху.

– Ладно, поверю. А скажи тогда другое. – Рогуля перестал коситься на свою винтовку, словно забыв о ней. – Не боишься, что я тебя там похороню? Я ведь лучше тебя пущу знаю.

– Нельзя тебе этого делать, Василь. Скоро наши придут. Уж они-то все найдут. За все спросится. Недооцениваешь ты, хуторская душа, советскую власть.

– Это точно. – И плечи Рогули опустились, как у старика. Он шевельнул вожжой и сказал: – Поехали, Стрелок. Нечего время терять. На-ка вот, набери обе. – И он кинул на прибрежный влажный песок две помятые красноармейские фляжки. – Не бойся, в спину не стрельну.

Предложение Стрелка, которое тот произнес как приказ, вначале испугало Рогулю. Идти в Чернавичскую пущу, спасать советского летчика… Но потом он успокоился: а что ж, можно и сходить, если нагрянут каминцы, скажу, что организовал поиск упавшего самолета и все такое… Летчика возьму под стражу, все больше смелел в своих внезапных мечтах «самооборонщик» Василь Рогуля. А Стрелка можно и кокнуть. Пуща большая, есть тропы, по которым только зверь и ходил. А уж болота… Камень на шею, и – прости-прощай. Но, когда подумал, как это сделать, когда глянул на свою винтовку и на широкую спину Стрелка, который, нагнувшись к роднику, набирал в его фляжки воду, почувствовал, как разом вспотела макушка. Сегодня каминцы, завтра Красная Армия или Гурьян Микула со своим отрядом из лесу придет. Гурьян, хоть и свой, из Омельяновичей, но тоже не шибко жалостливый.

– Слышь, Стрелок, – позвал он Калюжного, чтобы развеять морок своих путаных мыслей, – а ты с этой, Аксиньиной племянницей, как с жонкой?.. Или так, набегом, как хан Батый?

Калюжный сдержанно засмеялся.

– Лида – очень хороший человек, – сказал он, сразу определяя тон затронутой Рогулей темы. – Она мне жизнь спасла. Лежал бы сейчас. Рядом с командиром. Под березкой. А я вот с тобой судачу, уговариваю тебя, дурака, как тебе лучше свою шкуру сберечь, детей сиротами не сделать.

– Ну да… А чего ж… Бабенка она красивая, еще молодая, одинокая. Лучше с ней полежать. Чем с лейтенантом в сырой земле…

– Мой командир погиб геройски. Нас сбили во время атаки. – Калюжный оглянулся на Рогулю. – И звание у него было старший лейтенант. Через два месяца получил бы капитана. А на женскую тему ты лучше не напирай. Сейчас о другом думать надо. Бабьи коленки, Василь, бруствер ненадежный. За ними долго не насидишься. А Лида мне больше сестра. Понятно?

– Оно так. Тебе, Стрелок, виднее. В этом смысле… Насчет коленок. Но баба, учти, никогда не предаст.

Калюжный покачал головой. Все это время он не спускал глаз с Рогули. Даже когда набирал воду, боковым зрением продолжал сторожить «самооборонщика». Хуторских он уже успел изучить. Народ непростой, себе на уме. А уж о Рогуле всякие байки ходят. Мужик, мол, странный, живет с какой-то тайной, которую носит в себе, как носят врожденный недуг.

– Слышь, Стрелок? А Красная Армия придет, с тебя ведь тоже спросится. По всей строгости военного времени. А? Ты-то на что надеешься? Думаешь, летчика спасешь и тебе разом все спишется?

– Мне нечего списывать. На совесть свою я ничего такого не брал. Немецкую повязку не ношу. А что оказался на временно оккупированной территории… Так ведь сбит в бою. Был тяжело ранен. Мне бояться нечего. Вот, табельное оружие командира храню.

– Хотел мне из него башку прострелить, – усмехнулся Рогуля.

– Ну да. Если бы ты к каминцам поехал.

– Все вы тут чистенькие. На кого ни глянь. Один Василь Рогуля в навозе найденный… Но и ты, Стрелок, не думай, что тебе все так легко сойдет. Даже если летчика найдем живого. Не такая она простая, советская власть.

Калюжный молчал. Знал, что, если Рогуля начал, то из него рано или поздно и остальное посыплется. Хотя, с одной стороны, он прав. Начнут разбираться, припомнят и брошенный пулемет, и рапорт командира отыщут. В нем еще вон когда лейтенант Горичкин писал о том, что он, стрелок Калюжный, оставил самолет и пулемет, не сделав ничего для их уничтожения. А теперь он, Калюжный, жив, а Горичкин погиб. За брошенный пулемет Калюжный отбыл месяц в штрафной роте. От звонка до звонка. Научили и его воевать в пехоте. Да еще в какой… А теперь все, при желании, можно представить так, что он отмстил своему командиру за рапорт. Но другой дороги нет.

В черемуховых зарослях, которые с берегов буквально обваливались в рыжеватые от близости торфяников, но уже прозрачные воды Каменки, время от времени вспыхивал соловей. Будто чуя посторонних, он выводил два-три коленца и замирал. И Рогуля, и Калюжный тоже слушали его с перерывами, больше следя друг за другом. Рогуля посматривал на оттопыренную на животе рубаху Стрелка, где торчал под ремнем ТТ. А Калюжный – на винтовку «самооборонщика», по-прежнему лежавшую в сене под вытянутой вдоль грядки ногой, обутой в солдатский сапог.

Весенний лес был полон гомона и счастья проснувшегося, обновленного мира, которому не было никакого дела до войны.

Капитан Линев лежал в зарослях черничника и слушал, как в кустах крушины переговариваются какие-то суетливые птицы. Они прилетели домой, на родину, и теперь, видимо, нашли укромное место и ладили гнездо. Совьют себе незамысловатый дом, отложат яйца и начнут высиживать потомство. И к осени стая дроздов в этом лесу станет больше. А мы, вздохнул капитан Линев, все бьемся, бьемся и бьемся. И нам без этого нельзя, вздохнул он, удерживая строй своих внезапных мыслей в той правильности, без которой невозможно было жить ни в воздухе, ни на земле. Потому что в воздухе надо было драться, а на земле служить.

Для комэска Линева этот полет был сто третьим боевым вылетом. Начинал он в сорок втором, под Калугой. Прибыл в истребительный полк лейтенантом. Ускоренный курс – «взлет – посадка». В первый же день дали старенький латаный-перелатаный «ишачок», который, как потом выяснилось, числился в полку как учебная машина. Но учиться в сорок втором, когда немцы начали танковый прорыв под Сухиничами и Жиздрой, угрожая выходом во фланг обороны Западного фронта, было некогда. Да и некому. Каждый день из полетов не возвращалась одна-две машины. Когда он забрался в кабину И-16, спросил у оружейника, как стрелять. Сержант оторопело посмотрел на него. Потом, видя такое дело, начал быстро объяснять принцип работы пулеметов и новой, недавно установленной 20-мм пушки ШВАК. В училище их научили только взлетать и садиться. Летать и стрелять предстояло научиться в бою.

И Линев научился. Стрелять за несколько минут научил сержант-оружейник. Линев оказался неплохим учеником. Вдобавок ко всему ему везло. В том числе и теперь. Сбит. Но машину посадил. Снаряд, застрявший в обшивке, не взорвался ни в момент попадания, ни во время посадки. Сам жив. Хотя ранен. Машина не горит. Немцев нет. Разве это не везение? И если ему снова повезет, как везло до сих пор, и он отсюда выберется, не отдав в руки врагу ни машины, ни прибор, этот полет он запомнит навсегда. Как и первый боевой.

В тот первый памятный день они вылетели сопровождать эскадрилью штурмовиков. «Горбатые» поразительно ровным строем пронеслись над их аэродромом. Взлетели и они. Звеном, тремя истребителями. Парами начали летать с сорок третьего, переняв эту тактику у противника. А тогда еще летали по старинке, тройками.

Легли на курс. Вскоре вышли на цель. Штурмовики быстро отработали по целям и начали уходить. Немного растянулись. Начали собираться. И в это время на них сверху бросились «мессершмитты». Командир звена качнул крыльями и бросился на перехват. Что было потом, Линев помнил отрывочно. Как смутный сон. Из боя они вышли вдвоем: командир звена, теперь подполковник Воробьев, и он, лейтенант Линев. Пулеметы и пушка были пустыми. Горючего – только до дома. Немцы преследовать их не стали. Потом, когда сели на своем аэродроме, старший лейтенант Воробьев вместе с техником и сержантом-оружейником вытащил его из кабины, дал хлебнуть из фляжки и рассказал, что лейтенант Иванов сгорел в самолете, выпрыгнуть не успел, что они срубили по одному «мессеру» и что надо идти докладывать «бате» о результатах полета. Лейтенант Иванов не выпрыгнул потому, что парашюта у него попросту не было. Без парашютов они продолжали летать еще три месяца. Потом в полк поступили новые машины, укомплектованные радиостанциями и парашютами.

Вчера во второй половине дня он взлетел с аэродрома «Шайковка». Ведущим у него был лейтенант Смирницкий. Только что получили новые самолеты. Предстояло опробовать их не просто в воздухе, а в бою. Потому и полетели самые опытные. Вернее, дело обстояло так. Когда полк получил это необычное задание, «батя» взглянул на него и сказал коротко:

– С кем полетишь в паре, решишь сам.

Задача стояла в общем-то обычная: сопровождать звено «петляковых». Цель – полевой аэродром подскока «Омельяновичи», где, по данным авиаразведки, базировались немецкие истребители и до полка пикировщиков Ю-87. Немецкий аэродром «Омельяновичи» – маршрут недальний, хорошо знакомый. Не раз летали туда. Не раз оттуда немцы налетали на их базу в Шайковке. Обычная история, когда неподалеку, через линию фронта, базируются два крупных аэродрома.

Эх, как они со Смирницким красиво атаковали «мессеров»! Как те хорошо горели! У нового истребителя была большая скорость, к которой немцы, встретившие их над Омельяновичами, совершенно не были готовы. Когда начинались гонки на горизонтальном вираже, они легко догоняли «мессеров» уже на третьем кругу, ловили в прицел и лихо валили мощными залпами из трех бортовых пушек УБ-20. Залп из всех пушек и пулеметов при точном попадании буквально разрезал «мессера» пополам, кромсал крылья, срубал элероны и рули высоты. Такое происходило, даже если трасса проходила по касательной. Это были новые Ла-5ФН, оборудованные ленд-лизовскими радиостанциями и кислородными масками, пневмоэлектрическим управлением огнем из пушек, усовершенствованными металлическими элеронами, которые выдерживали любые нагрузки и делали самолет маневренным и легко управляемым на вертикальных виражах.

Теперь его «лавочкин» лежал, зарывшись носом в торфяник на краю острова. А он, сбитый пилот, командир лучшей в дивизии эскадрильи, Герой Советского Союза, лежал с распоротой и наскоро перевязанной ногой, на другой его стороне и по рации пытался вызвать «Шмеля». Такой позывной имел «батя», бывший старший лейтенант, а теперь подполковник Воробьев.

– Шмель! Шмель! Как слышишь меня? Прием! Я – Пчела-один! Я – Пчела-один! Ответь Пчеле-один!

Когда они со Смирницким попали под трассу внезапно ожившего возле ангаров «эрликона», капитан Линев сразу вспомнил фразу «бати»: «Воздушный бой – это бой, где все решает реакция, опыт и хладнокровие, а вот если вылетел на зенитки, то – сам дурак». Удар он почувствовал мгновенно. Удар был двойной. Значит, поймал сразу два снаряда. Но взорвался только один. Тот, который попал между центропланом и правой плоскостью. Сорвало обшивку, обнажив каркас стабилизатора, лонжероны и нервюры. Зазубрины виднелись и на носовом стрингере. Удивительно, что еще слушался элерон и работали закрылки. Машину сразу стало заваливать набок. Линев сбросил скорость. Передал по радио ведущему:

– Леша, я подбит. Прикрой меня. Попытаюсь уйти в сторону фронта. Дотянуть до своих.

Смирницкий тут же ответил:

– Вижу, командир! Держись! Второй снаряд торчит у тебя возле подъемника шасси. Учти при посадке.

Учту, подумал он. Смирницкий разговаривал с ним, как с контуженым. Он ведь не знал его состояния.

Лейтенант Смирницкий был истребителем, как говорят, божией милостью. Азартный, храбрый, умный. Мгновенно просчитывал ситуацию наперед. Вот и теперь он, заглянув ему в подбрюшье, не просто так сказал о подъемнике шасси. Если даже он дотянет до Шайковки, садиться придется на брюхо. В этом случае снаряд, скорее всего, вырвет из обшивки в момент соприкосновения с землей. Если даже он взорвется, то это будет не так опасно. Но если взрыватель снаряда не сработал в момент попадания в машину, то, возможно, он бракованный и, в таком случае, не взорвется и в момент выпуска шасси. А выйдут ли шасси, если заклинило подъемник или перебило стойку?

Машина теряла скорость и уже плохо слушалась рулей. Линев все-таки развернул ее на восток и, ловя воздушные потоки, старался, сколько можно, удерживать курс даже при малой скорости. Домой. Какой нереальной мечтой мгновенно стало то, что заключало в себе это в общем-то обыденное слово.

Вот тебе и ас. Вот тебе и сталинский сокол. Наскочил на зенитный автомат. Как желторотый птенец из пополнения с богатым опытом «взлет – посадка». Даже в первом своем полете, когда ему подсунули учебный И-16, он вел себя более осмотрительно. Правильно совершил противозенитный маневр, так что ни одна пуля не попала в его юркий «ишачок». Точно так же вернулся домой. А теперь… Теперь поймал два снаряда. Один из которых все еще сидел в центроплане и мог взорваться в любой момент.

И все же ему пока везло: он не загорелся. И продолжал тянуть.

Смирницкий вдруг ушел на вираж, набрал высоту и нырнул вниз, разбрасывая трассирующий веер и пытаясь сосредоточить его на наземной огневой точке. Оттуда вверх восходила струя трассирующих пуль. Она с каждым мгновением приближалась к машине комэска. Линев попытался сделать маневр, но правый закрылок вдруг оторвался и закувыркался вниз, словно обломки черепичной крыши. Трасса ударила по обшивке. Мотор чихнул, сделал перебой и заработал с металлическим стуком. Линев включил радиопередатчик и сказал как можно спокойнее:

– Леша, следуй на базу. Это приказ. Кружить надо мной не надо. Попробую сесть в лесу. Курс буду держать тот же. Постарайся увести от меня «мессеров».

– Их нет, командир. Демаскировать не буду. Ухожу на базу.

Но лейтенант Смирницкий все же сделал круг. Он взмыл вверх, набрал высоту и вернулся к Омельяновичам. Встал под солнцем и осмотрелся. «Петляковы» уходили, они были уже над лесом. Омельяновичи горели. Машина капитана Линева медленно тянула курсом на северо-запад. Командир заранее маскировал место вынужденной посадки. Только дотянет ли он до леса? С правой стороны из-под капота мотора вниз, под центроплан, заструилась, стремительно разматываясь, сизая нить. Вначале она была тонкая, как парашютная стропа, но с каждым мгновением становилась все шире и заметнее. Менялся и ее цвет, из сизого превращаясь в бурый, безнадежный. Значит, перебило маслопровод. Только бы не взрыв в воздухе. Только бы пожар не перекинулся в кабину. Смирницкий видел сгоревших в воздухе. Видел, как его товарищи выпрыгивали из горящих кабин и камнем, факелом летели вниз вместе с горящими, уже бесполезными парашютами.

Но вот машина командира миновала блеснувшую полоску речушки, хуторок в пять-шесть усадеб и заскользила над лесом. Лес на картах был помечен как Чернавичская пуща. Смирницкий положил планшет на колено. Вот красная стрелка их маршрута. Вот Омельяновичи. Вот хутора. Один, второй, третий. Этот, должно быть, Чернавичи. Самый большой. А вот туда уходит Чернавичская пуща. Но внизу квадратами серых крыш виднелся еще один хуторок. На карте он не значился. Надо запомнить.

В училище их, курсантов ускоренных авиационных курсов, учили на лес садиться так: верхушки деревьев принимать как поверхность земли…

Лейтенант Смирницкий никогда в лесу не садился. Командир, насколько он знал его фронтовую биографию, тоже. Его вообще сбивали только один раз. В сорок третьем, год назад, над Хотынцом, во время Орловско-Курской битвы. Тогда его зажали «фокке-вульфы» на более тихоходном ЛаГГ-3. Четверка «волков» отжала его от общего строя. Командир успел завалить одного, но тут же получил точный залп. Ему обрубило часть фюзеляжа, рули высоты. Он начал падать. Выбросился с парашютом над самой землей. Потому что один из «фокке-вульфов» провожал падающий самолет еще несколько секунд, пока не убедился, что выпрыгивать из подбитой машины уже поздно. Капитан Линев выбросился поздно. И потому уцелел.

Сизо-бурый шлейф исчез в лесном массиве. Он прервался совершенно неожиданно. Ни взрыва, ни вспышки пожара не последовало. Смирницкий быстро нанес на маршрутную карту примерное место падения машины комэска и взял курс на базу.

Глава седьмая

Быстро перебраться через болото, в эту пору, должно быть, всегда превращавшееся в озеро, они не смогли. Пока ждали возвращения разведгруппы Акулича, пока вязали большой плот для лошадей, наступили сумерки. Но их-то и ждал капитан Гришка.

Плот выдерживал троих коней со всей поклажей и троих солдат. А потому переправа заняла сравнительно немного времени. Как только с плота сошли последние, начал накрапывать дождь.

– Вот и хорошо, – сказал Кондратий Герасимович. – След наш не так виден будет. И пускай он идет и ночь, и утро, и весь день. Мы не размокнем, кони наши тоже, а вот самолеты не полетят. Помнишь, Сашка, как мы с тобой из-под Вязьмы выходили? Это хорошо, что самолеты не летали. Побили б нас с воздуха. Всех бы побили.

Память мгновенно перенесла Воронцова в другой лес. Апрельский снег в тот год держался долго. Зима как будто не налютовалась и уходить не собиралась. Ночами снега стягивало морозом, так что утром, до обеда, по полю можно было ездить на лошади, как по мостовой. Когда начался прорыв, пошла оттепель. Дороги распустило. Туман. Морось, переходящая в дождь. И дождь тот был ледяным. А поэтому когда они во время обстрела вынуждены были броситься со льдины в воду, холода в первые минуты не почувствовали. Но потом едва вылезли. Если бы не помогла Тоня, не заполз бы Кондратий Герасимович на льдину, и умирать бы им всем в Угре. А Тоня с ее тяжелым ранением околела бы на той льдине в первую же ночь.

– Сашка, ты помнишь ту девчушку? На льдине с нами плыла…

– Тоню?

– Ну да. Видел я ее как-то недавно. В госпиталь ездил. А там, гляжу, она идет навстречу. Такая же худенькая, одни глаза.

– Иванкова подруга. Невеста, можно сказать.

– Да ну! От малый! Штык! Своего нигде не упустит! Одно слово – разведка!

Они поговорили и разошлись каждый к своей группе.

Лошадей вели в поводу. Шли примерно часа два. Остановились на полянке. Вернулась разведка. Акулич, сдернув капюшон, доложил:

– Впереди правее в километре хутор. Похоже, это и есть Васили. На выезде часовой. Рядом огневая точка. Пулемет. Окоп обложен мешками с землей. Разговаривают, не осторожничают. Чувствуют себя в безопасности. И – никаких чрезвычайных мер. Хотя и расхлябанности тоже нет. Видимо, старые вояки держат здесь оборону. Службу несут без натуги, без шума и гама.

– Думаешь, не ищут они наш самолет?

– Не похоже, чтобы искали. Иначе бы весь личный состав, до последнего ездового, на уши поставили.

– Что ж, тревожить их и мы не будем.

Они отошли в лес еще на километр и остановились на отдых.

Гришка разыскал Воронцова и сказал:

– А твоим, смоленский, привал отставить. Выдели троих. И пусть разведают, где находится минометная батарея. Поручаю ее вам. Когда начнем выходить, минометчики за спиной нам ни к чему. Уничтожить надо все. «Трубы» тоже. Гранату в ствол – и готово. Только так. Задача понятна? Предположительно, находятся они севернее Василей в противотанковом рву. Но батальонная разведка могла дать неточные сведения. Троих. Не больше троих. Если не успеют вернуться, пускай ждут нас здесь и наблюдают за хутором. С ними пойдет Акулич.

Воронцов отрядил Численко, Колобаева и минометчика Сороковетова из группы Нелюбина.

Акулич скомандовал: «За мной!» и тут же увел их по тропе в сторону Василей.

Все происходило быстро. Гришка импровизировал. План, который был намечен в самом начале и обговорен в деталях, рушился. Это раздражало и Воронцова, и Нелюбина. В окопах они уже привыкли к другой войне. Воронцов вновь почувствовал себя бесправным взводным, мнение которого высшим начальством всегда воспринимается как пререкания младшего по званию со старшим и по званию, и по должности, который всегда прав.

Через полчаса снова двинулись вперед. Разведка вернуться не успела.

Уже на рассвете, когда дождь немного прекратился, вышли к небольшому хутору. Гришка собрал своих, позвал ротных.

– Разведчики сообщили, что немцев здесь нет. Но в нескольких километрах, на перекрестье дорог, пост бригады РОНА. Другими словами, каминцев. А здесь у них никого нет. Полицай так себе. Живет при бабе. Первый парень на деревне. Связан с партизанами. Но отряд Гурьяна еще прошлой осенью отсюда ушел. Бывают только связные. Мужиков, по данным разведки, на хуторе больше нет. Нам понадобится проводник. Придется брать полицая. Заодно опросить местных, не видели ли падающего самолета. Кто пойдет на хутор? – И Гришка уставился на Воронцова. – Что молчишь, смоленский?

– Хорошо, я пойду. Твои мне не нужны. Я пойду с Нелюбиным и Екименковым.

– Подожди. С вами пойдет один из моих людей. – В голосе Гришки чувствовалась та командирская твердость, которая словно напоминала, на всякий случай, что решение здесь принимает он.

– Хватит нас троих. Или не доверяешь бывшим штрафникам? В тылу врага и все такое…

– Да ладно тебе, смоленский… Я для связи человека даю.

– Ну, для связи пусть идет, – согласился Воронцов.

Пошли.

В родном лесу Василь Рогуля мог найти упавшую с самолета спичку, а уж сам самолет… Была у него здесь и припрятанная лодка с шестом. Хорошо просмоленная, исправная. И на ней он мог объехать по протокам и рукавам всю пущу. Особенно сейчас, когда вода после половодья еще не сошла и лодку не надо было перетаскивать, чтобы попасть в соседнюю протоку или в болото, превратившееся до лета в озеро.

– Мне бы денька два. Я бы его, этот самолет, живо нашел.

– За два дня знаешь что может произойти? Если человек ранен и нуждается в помощи. Или кровью изойдет. Или гангрена начнется. А еще хуже – перитонит.

– А это что? Болезнь, что ли, такая?

– Это – если в живот ранен. Воспаление брюшины начинается. Ничем помочь уже нельзя.

– Да, в живот – это хуже всего. Ты, если что, в живот мне не стреляй. Лучше сразу в голову.

– Перестань. Твоя задача – самолет найти. Ты запомнил, где он упал?

– Запомнил. Как пошел на Котовичи, так и не отвернул. Где-то там, видать, и сел.

– Почему ты уверен, что подбитый самолет сел?

– Так не грохнуло. Не взорвался. Тихенько сел. Без грохота.

– Котовичи. Что это за место?

– Хутор до колхозов был. Два двора. Братья жили, Котовичи. Ихний хутор был. Потом переселились в Васили. Я что думаю: там у них в Котовичах луга были. Росчисти. Они до сих пор не особенно и заросли. Мы туда тоже косить ездили. Один луг василевские всегда выкашивали, один луг мы, чернавичские. Косили по очереди. Начальство помалкивало. Всем хорошо. Тут у нас так. Пуща. Воля.

– Ну и что? При чем тут ваши покосы? Все так делали. У нас на Каменке тоже лесные покосы были, о которых начальство либо не знало, либо знало и молчало.

– Вот так при каждой власти. Украдьмя, рывком. Только чтобы выжить, детей прокормить. А про росчисти я к тому, что, может, летчик и сел там? Поле там ровное, сухое. Сверху, должно, хорошо видно.

– Пойдем туда, – согласился Калюжный. – Посмотрим на твои Котовичи. А на телеге ты туда проедешь?

– Проеду. Есть одна дорога. По ней сено и вывозили. Только там болото есть одно… Раньше мост был. Потом сожгли. К сенокосу-то болото подсыхает. Вода уходит из проток. А сейчас там – озеро.

– Как же мы доберемся до твоих Котовичей?

– Доберемся. Рогуля в Чернавичской пуще не пропадет.

– Брод знаешь?

– И брод знаю. И лодка есть.

– Большое у тебя хозяйство, Василь. Справно живешь.

– Я много работаю, Стрелок. Род у нас такой. Воткни у Рогулей палку во дворе – она и зацветет. И, глядишь, через год на ней бульба начинает расти. Ты видал когда-нибудь, чтобы бульба, картоха по-вашему, на дереве росла?

Калюжный недоверчиво покосился на Рогулю, чуя явный подвох.

– Я тоже не видел. Нигде. А у нас, у Рогулей, росла. И плодоносила! Пока колхозы не пришли. Так-то. Не веришь? Хоть у кого спроси. Аксюха скажет. Она тоже до работы жадная. Много ты у нее на диване полежал, когда на ноги встал? А, ну вот…

Дальше, до самой протоки, ехали молча. Калюжный то придавливал коня каблуками и выезжал вперед, то нарочно отставал и наблюдал за «самооборонщиком». И думал: с одной стороны Рогуля – типичный шкурник, который готов пересидеть за своим высоким забором любую бурю. Никакого ему дела нет до того, что враг топчет и попирает родную землю. Понятие о земле у него свое, собственническое. Свой двор, своя усадьба, свой огород, свое поле, луг… Где можно что-то вырастить и потом что-то собрать и затащить собранное в погреб. Вот что такое для него земля. Ни больше ни меньше. Но тут-то как раз и открывается совершенно другой Рогуля – труженик, хозяйственный мужик, отец семейства. И как же ему поднять на ноги свою ораву, если не иметь достаточное количество земли? А тут еще и война… Кого не успели призвать, тот оказался в лесу или угодил в краевую оборону. Рогуля выкрутился. И дальше будет ужом завиваться, хоть вокруг немецкого штыка, хоть вокруг советского, только бы выжить, уберечь хозяйство, жену и детей от разорения и гибели. И с ним, с Калюжным, он согласился пойти, потому что другого выхода вдруг не оказалось. Да, невелик у него выбор. А дальше для Рогули курна начнет сужаться еще сильнее и сильнее.

В душу к нему лезть бесполезно. Он уже организовал надежную самооборону, чтобы никто туда не ступил ногой. Да что ногой, этот сучковатый и узловатый человек не даст и заглянуть в свою суть. Кому какое дело до того, кто он, комсомолец и «самооборонщик» Рогуля, на самом деле? А может, он ни тот ни другой, а просто мужик, хуторянин, крестьянин, которому не хочется думать ни о чем, кроме своей земли и своей семьи? Что тут плохого?

К протоке он подъехали, когда небо начало заволакивать тучами.

– В ночь дождь жди. – Рогуля посмотрел в небо, улыбнулся скупой улыбкой. – А это и хорошо. Земле дождь нужен. Отсеялись, отсажались. Пускай льет! За нас на земле поработает. Яровое скорее попрет.

Пока искали лодку, дождь пошел сильнее.

– Ночи-то нынче еще холодные, – сказал Калюжному Рогуля, оглядывая его легкую одежду. – Не по сезону ты оделся, Стрелок.

– Дождь, черт бы его побрал!..

– Дождь – это-то как раз неплохо. Следов поменьше. Ночь подольше да потемней. – И кивнул на береговой откос, где у него стояла какая-то, ему только приметная, вешка. – А вода-то не больно велика. По дамбе кони должны проехать.

Дамба лежала под водой ровным горбом насыпи, обросшей травой и реденьким, чахлым, будто придушенным кустарником. Кони осторожно ступили на нее, но вскоре осмелели и пошли скорее.

– Но! Шибче, Стыр, шибче! – подгонял коня Рогуля, радуясь тому, что не пришлось беспризорно бросать коня за протокой.

– Откуда здесь дамба, Василь?

– Давняя история, – уклончиво ответил Рогуля и поправил под подстилкой винтовку. – Одежда тебе нужна, вот что. Обожди-ка меня тут.

Рогуля ловко соскочил с телеги и исчез в зарослях шиповника. По бровке горы рос именно шиповник. В сумерках Калюжный разглядел сухие черные плоды на кустах. Значит, они уже дошли до усадеб.

Винтовку Рогуля почему-то не взял.

Появился он совсем с другой стороны. Как будто что-то искал по подгоричью. И вот нашел.

– На, накинь. – И Рогуля протянул Калюжному немецкую плащ-накидку.

На нем была такая же.

– Ты где это взял? – спросил Калюжный.

– Где взял, где взял… Взял. И тебя не обидел. А где взял… – И Рогуля махнул рукой.

Они обошли усадьбы, осмотрели луга и ближние березняки. Над болотом хоркали, летали вальдшнепы. Крякали, плескались возле залитых водой ивовых кустов утки. Запоздало пел скворец на дуплистом тополе. Рогуля долго пытался разглядеть его на сухой верхушке старого тополя. Потом сказал:

– Надо ж, почти пятнадцать годов, как хутор сселили, а скворец все на родину прилетает. Видать, в дупле обосновался. Тоже хозяин. Родного не бросает на произвол судьбы.

Да, подумал Калюжный, с человеком пожить надо, пот его понюхать да под дождем помокнуть, чтобы он тебе хотя бы краешек своей души приоткрыл.

– Это ж старшего Котовича, Михася, тополь. Он сажал. – Рогуля погладил шершавую древесину дерева и вдруг сказал: – А нету тут самолета, Стрелок.

– Вижу, что нету. Ты мне вот что скажи: дамба, та, которая за березняком начинается, куда ведет?

Рогуля ответил не сразу. Но сразу отдернул руку от тополя. Постоял немного и сказал:

– А вон к нему и ведет. – И кивнул на тополь.

– К кому?

– К нему. К Котовичу. К Михасю.

– Что ты несешь, Василь? Ты что, бабкиными сказками пугать меня надумал?

– Значит, слыхал эту историю. Видать, Аксинья Северьяновна рассказала. Ну, раз так, пойдем. Я этого проклятого места не боюсь. Я тут свой и зла никому не сделал. А ты как хочешь. Пистолет свой можешь в воду бросить. Там это не поможет. Вот только коней придется тут оставить.

Они привязали коней к яблоне и пошли в сторону березняка. Дождь немного утих. С болота стал наползать туман. Но Калюжному он показался не белым, каким он привык всегда видеть весенний туман в низинах у рек и болот, а серым, с темной изнанкой, словно подсвеченным сверху прозрачным лунным светом, и снизу подмокшим, изгваздавшимся в раскисших будыльях прошлогодней травы.

– Ты почему винтовку там оставил? – наконец осмелился спросить Рогулю Калюжный, когда они миновали березняк, наполовину затопленный туманом, и ступили на насыпь дамбы, уходившей куда-то в кромешную темень ночи и леса. Туман стоял впереди черной непроницаемой стеной, как будто там, в двадцати шагах от них, действительно вставало огромное здание сгоревшей пивоварни.

– Я тебе уже сказал, – коротко ответил Рогуля.

Калюжный слышал, как задерживает он дыхание, слушая каждый шорох, каждый всхлип ночного дождя, который то затихал, то переходил в ливень.

– Торфом пахнет, – сказал Калюжный чуть погодя и потрогал рубчатую рукоятку ТТ за пазухой.

Похоже, именно об этом брошенном лесном хуторе рассказывала ему и Лиде Аксинья Северьяновна. Был тут когда-то винокуренный завод. Жил хозяин, пан Ожеховский. Держал работников, прислугу. Семья его жила в Жешуве. Сюда даже не наведывалась. Ни жена, ни дети. И пан Ожеховский завел себе коханку. Из местных. Дочь своего управляющего, Марию. Но когда пан Ожеховский оставался с нею наедине, всегда называл девушку польским именем – Ядвигой. Говорят, так звали его первую жену, которая умерла родами в двадцатилетнем возрасте. И вот по этим местам прошла война, потом революция и Гражданская война. Потом начался польский поход Красной Армии. Много прошло войск по Чернавичской пуще. Много солдат останавливалось постоем в здешних местах. И все, конечно же, наведывались на винокурню пана Ожеховского. Солдат есть солдат, как сказала Аксинья Северьяновна, ему всегда выпить хочется. А когда солдат выпьет, ему и море по колено. А уж здешние болота – подавно. И вот остановился близ Котовичей красногвардейский отряд.

– Командир с комиссаром мигом к пану Казимежу, за водочкой. – Рогуля, похоже, не в первый и не во второй раз рассказывал эту историю. – А водку, надо признать, делали тут очень даже хорошую. Ее и в Москву возили, и в Варшаву. Простояли день, переночевали ночь. Пора в путь, а отряд опять на ночевку остается. Пан Казимеж пригласил весь отряд в свой дом. Дом хозяина стоял там, за дамбой. Теперь от него ничего не осталось. Только бугры от фундамента да засыпанные подвалы. Что там случилось, до сих пор никто толком не знает. Одни говорят, что красные, ну, красногвардейцы, перепились, связали пана Ожеховского, а пани Ядвигу, Анну… Пьяный-то солдат быстро в скотину превращается. Это я сам повидал. Тут, недалеко, деревня есть, Паново. Там всегда отряд Гурьяна квартировал. Ни немцы, ни полиция туда никогда носа не совали. Гурьян жил смирно, «железку» не трогал. Жонка там у него была, из местных солдаток. А прошлой осенью, когда пан Каминский сюда своих хлопцев понагнал, стали они партизан теснить. И до Панова очередь дошла. А нас всех – в оцепление. Вошли мы потом в ту деревню. Что ж они там сотворили! Что они с Гурьянихой сотворили, о том и говорить невозможно, потому как слов таких не существует. До чего люди могут дойти. Вот и тут, видать, такое же было. А пан Казимеж потом очухался, веревку перетер и, видя такое дело, поджег дом. Все там сгорели. Никто не спасся. И красногвардейцы. И пан Ожеховский со своей коханкой. Анна-то была дочерью старшего Котовича, Михася. Так-то. Здешняя. Отец не перенес такого горя. Долго бродил по пуще. Потом пропал. Говорят, видели его здесь, на развалинах. Ходил кругом фундамента, как сторож, и Анну кликал. Ну что, пойдем? Или лучше вернемся?

Калюжный ткнулся плечом в мокрую спину Рогули. Тот стоял вполоборота к нему и, оттопырив капюшон, слушал ночь. Калюжный тоже остановился и прислушался. Ночь как ночь. Дождь звенит легким звоном в молодой листве, капает вниз, под ноги. Лягушки лениво ворочаются в теплой воде заберегов. Цапля кричит. Утки пронеслись над самой головой, упруго разрезая воздух, и тяжело шлепнулись в воду неподалеку. Где-то кормились, а теперь прилетели на ночевку. Пуща жила своей жизнью, вековой, изначальной. Ни до чего и ни до кого ей не было дела. Человек сюда приходил и уходил, почти не оставляя заметного следа. Даже война не могла изменить вековечного уклада ее жизни.

– Тьфу! Сколько у вас, хуторских, мякины в голове! Вот и у нас на Каменке тоже хутора были. Так и там разные сказки рассказывают про всяких утопленников да злодеев.

– Стрелок, – будто и не слыша его протяжной песни, сказал Калюжному Рогуля, – сейчас, когда дамбу пройдем, нечистого лучше не поминай. Понял? А я Анну покличу. Чтобы она нас на Винокурню пустила.

– На какую винокурню? Ты что, Василь? Какая еще Анна?

– Да не бойся ты. Главное, молчи. И за пистолет не хватайся. Все равно не поможет. Место это теперь Винокурней называют.

Глава восьмая

Унтер-офицер Бальк сидел на широкой просторной лавке у окна и разглядывал свою солдатскую книжку. Он читал записи, сделанные на каждой странице, и думал, а будет ли он гордиться этими записями, когда закончится весь этот кошмар и они, солдаты, воевавшие в России, вернутся домой?

После окончания унтер-офицерских курсов он так и не получил обещанного отпуска на родину. Весь выпуск отправили сюда, в болота Восточного фронта.

Командир взвода Гейнце пропадал где-то на хуторе, у очередной солдатки. Пил молоко и пользовался милостями молодки, как русские называют молодых замужних женщин. А он, его заместитель, нес службу в этом сыром бункере, оставшемся от русской обороны сорок первого года и переоборудованном трудолюбивыми немцами, как Гейнце, то ли в похвалу, то ли с издевкой, теперь именует свой взвод. Впрочем, в последние недели они действительно больше работали лопатами, топорами и пилами, чем стреляли. И это нравилось всем. Всему взводу. Нравилась ли эта тишина их командованию, к примеру, командиру батальона или полка, они не знали. Да им всем, окруженным здесь водой, ором лягушек, который не прекращался ни днем ни ночью и который некоторых уже сводил с ума, было наплевать. Иваны в них тоже не стреляли. Даже снайперы с некоторых пор затихли. Да офицеры, пользуясь затишьем на их участке фронта, тоже нашли себе неплохое занятие. Пока солдаты бездельничали на своих песчаных островах, а их обер-фельдфебели ухаживали за русскими молодками, офицеры штабов развлекали себя утиной охотой. Утиная охота… Это даже звучит довольно красиво. Бальк не был охотником. Охотником был его отец. Отец любил днями бродить по лесам, по предгорьям, где водилось много зверья и дичи. А он, Бальк-младший, так и не унаследовал эту страсть.

Уже несколько раз наблюдатели докладывали унтер-офицеру Бальку о появлении в их секторе одиночных лодок, в которых находились люди в офицерской форме, вооруженные охотничьими ружьями и опоясанные охотничьими патронташами. В журнал наблюдений соответствующие записи, разумеется, не вносились.

И окно, в которое с тоской смотрел сейчас Бальк на парочку чирков, плавающих среди залитых водой ольх, и широкую лавку, на которой он спал, когда наступала ночь, и дверь, вставленную в бревенчатый присад просторной землянки трудолюбивыми немцами, они притащили с хутора Васили. Глиняный кувшин с узким горлышком, который здешние крестьяне называют глечиком, тоже принесен с хутора. Только вчера Гейнце принес ему гостинец от своей молодки – полный глечик молока и порядочный ломоть хлеба. Все свежее, еще теплое. Да, подумал Бальк снова, свежее и теплое, как руки молодки.

Чирки плавали друг за дружкой. Подныривали. Что-то искали в заберегах, в пожухлой прошлогодней траве и молодой осоке, успевшей уже вытянуть из воды свои сочные жирные стебли. Особенно юрким был селезень. Он крутил своей зеленой перламутровой головкой, поталкивал грудью уточку, так что порой она, как игрушечная, разворачивалась к нему боком, удивленно косила черной бусинкой глаза и крутила изящной головкой. Но потом уплывала, так что тому приходилось снова догонять ее. Чирки явно играли в свою весеннюю игру. Должно быть, они уже свили где-нибудь в укромном месте гнездо и готовились к кладке яиц.

А в это время в двадцати метрах от землянки в старом окопе, заваленном прошлогодней листвой и поросшем по брустверу нежно-зелеными лапками подснежников и хохлатки, сидел человек, примерно тех же лет, одетый в камуфляжный костюм с капюшоном, и тоже наблюдал за игрой парочки чирков. Он держал наготове ППШ. Его серо-зеленые глаза изредка вздрагивали. Он следил за тропой, за входом в землянку и за чирками одновременно. Больше всего его занимали чирки. Быть может, потому, что в них было то, о чем тосковали все они, вовлеченные во взаимное истребление. Солдаты обеих сторон.

Селезень иногда обгонял уточку, торопливо и азартно помогал себе крыльями и заступал своей подруге дорогу. И она, замерев на некоторое мгновение, вынуждена была ждать, когда он немного успокоится, чтобы снова неторопливо, с достоинством, продолжить свой путь. Как чисты и непосредственны они были в своем взаимном влечении друг к другу! Как естественны! Мир принадлежал им ровно настолько, насколько миру принадлежали и они. Они были частью и этого болота, и воды, и леса, и самой весны. И одухотворяли ее. Снова и снова утверждали существование смысла в потоке времен.

На тропе появились люди. Трое. С карабинами «Mauser К98». У каждого из троих за ремень были засунуты гранаты с длинными ручками. Они шли и довольно громко разговаривали. Видимо, чувствовали здесь себя свободно, не опасаясь ни противника, ни командирского глаза. Ведь русские были далеко. За лесом, за болотом, за протокой, образовавшей после таянья снегов настоящее озеро. А командиры… Командиры тоже были далеко.

Человек, замерший в старом окопе, прислушался. Он хорошо понимал, о чем разговаривали шедшие к землянке, а вскоре и понял, кто они. Правда, один из них разговаривал на каком-то странном диалекте, так что он понимал его с трудом.

– Черт бы побрал эти бессмысленные пробежки по лесу. Тропа уже раскисла. Сапоги промокли насквозь. До зимы нам новых не выдадут.

– Наш унтер, должно быть, спит, – сказал солдат на своем странном диалекте, так что понять его можно было с трудом. За плечами у него торчал, словно ранец, ящик рации.

– Черта с два он спит! Ждет нас. Опять потребует доложить по всей форме. Видимо, нашему новоиспеченному унтеру очень нравится, когда мы вытягиваемся перед ним.

– Да, этот студент такой… Он не пруссак?

– Нет. Шваб.

– Шваб? А разговаривает как настоящий берлинец.

– До войны, говорят, учился в университете, в Дюссельдорфе.

– Злится, что не побывал в отпуске.

– Я бы тоже злился.

– Два часа отдыха и опять в лес. Как надоело это бессмысленное патрулирование! Пусть берет свой пулемет и чешет в лес сам.

– Смельчак. Я посмотрю на тебя, как ты сейчас прижмешь хвост и будешь докладывать этому швабу с берлинским выговором и заикаться.

Двое засмеялись. Один молчал. Он курил сигарету и сосредоточенно смотрел под ноги.

– Да, вы правы, – сказал наконец он, – докладывать, в конце концов, мне.

– Генрих, что ты намерен сказать о той тропе, которую мы обнаружили в сосняке?

– Ничего. И вы помалкивайте. Иначе нас пошлют снова в лес и наши пара часов заслуженного сна накроются, как говорят русские, медным тазом.

– Генрих, – снова спросил один из них шедшего с сигаретой в зубах, – а почему они так говорят?

– Кто?

– Иваны. Про медный таз.

– У них много меди. Это только нашему фюреру не хватает меди. Поэтому он не может для нас сделать более совершенное оружие и достаточное количество патронов. А у Сталина ее навалом. Они даже тазы делают из меди.

Они снова засмеялись. Но в этот раз смеялись не так дружно. Что-то им мешало быть веселыми и раскованными. И Генрих сказал:

– Именно так. Россия вообще очень богатая страна. И нам ее не победить.

– Но люди живут очень бедно.

– Они только начали жить, а тут мы со своими танками и самолетами. И иванам не осталось ничего другого, как построить танки и самолеты намного лучше наших. Они отдали все, чтобы построить эти самолеты и танки. А сами остались жить в ветхих хижинах. Такой народ заслуживает уважения.

– Ты прав. И теперь мы это чувствуем на своих шкурах.

– Чепуха! У них все забрали комиссары и жиды! Вот почему они живут как нищие.

– Помолчи. Ты рассуждаешь, как эти партийные идиоты, которые и довели все дела до такого состояния.

– Когда же к нам поступит новое оружие?

– Секретное?

– Да, о котором нам протрубили все уши.

– Оно у нас в руках, дружище. Лучшее в мире. Что у тебя за плечом?

– Карабин системы Маузера калибра семь-девяносто два миллиметра, герр обершютце! – живо, как в строю, отчеканил солдат и ухмыльнулся.

– Нет, не просто карабин, а лучший в мире карабин. А за поясом что? Лучшие в мире гранаты. Да и ремень твой из настоящей свиной кожи и пряжка на нем из настоящего олова. Все очень качественное и прочное. Ты сгниешь где-нибудь в русском болоте, а твой ремень будет лежать в земле, как новенький.

– Да, это утешает.

– На ногах у тебя, – продолжал не без иронии тот, которого называли Генрихом и обершютце, – лучшие в мире сапоги, в которых два года назад под Москвой обморозила ноги вся группа армий «Центр». На голове… Скажи, Вилли, чем можно украсить такую тупую голову, имеющую очень правильный арийский череп?

– Это уже не смешно, Генрих.

– Конечно. Я и не смеюсь. Я говорю о твоем лучшем в мире стальном шлеме, дубина. Нам просто не хватает меди. И потому нас, тупых и послушных идиотов, погнали сюда, в Россию. Из нас вначале вытряхнули мозги. На плацу, на полигоне, на стрельбище. А потом привезли сюда. Здесь мы очень кстати.

– Генрих, тебя понесло. Успокойся, старина. Нам здесь всем одинаково хорошо. И дело не в меди. Хотя ее рейху действительно не хватает.

– …А в блиндаже нас дожидается самый дисциплинированный солдат нашего фузилерного полка и лучший в мире унтер-офицер Бальк. Чего же ты еще хочешь от нашего фюрера? Он дал нам все! Все, что у него было и есть! На, возьми сигарету и успокойся. И знай, что это сигарета из самого что ни на есть лучшего в мире эрзац-табака.

– Твой крик, Генрих, наверняка слышат русские. Сейчас закинут сюда парочку тяжелых мин. Теперь у них много минометов. И мин тоже.

– Лучше бы мои вопли услышали в Берлине. А иванам это дерьмо тоже надоело. Что, скажешь не так?

Дальше они пошли молча.

Когда вернувшийся из леса патруль исчез в блиндаже, к сидевшему в окопе подполз еще один разведчик, одетый в такой же камуфляжный комбинезон. Он двигался медленно, как озябшая ящерица. Но в движениях его чувствовалась уверенность опытного воина. Он втиснулся в окоп, сунул ППШ между ног и сказал:

– Ну что, Сашка? Высмотрел что?

– Высмотрел. Вон, видишь, чирки плавают.

– Видать, где-то гнездо вьют.

– Смотри, смотри, как он ее обхаживает! А мы, Кондратий Герасимович… – И Воронцов махнул рукой.

– Весна! – вздохнул Нелюбин. – Сейчас все живое друг на дружку лезет. Ну, говори, что ты тут выведал?

– Патруль – три человека. Вооружены винтовками. Без пулемета. После каждого выхода – два часа отдыха. С собой носят радиопередатчик.

– Богатые. И что-то не верится, что эти два часа лес они оставляют без призору. Не похоже это на немцев.

– Устали. Да и обрусели они тут, за три-то года.

– А может, еще где такой же блиндаж имеется?

– Ребята все обшарили. Только этот. И тропа отсюда прямиком на хутор. Там у них и минометная батарея, и пункт боепитания, и радиостанция. Минометные плиты лежат на дне противотанкового рва постоянно. Замаскированы. А «трубы» они уносят в деревню. Возле рва выставлен часовой.

– Радиостанция есть и у наблюдателя на косе, и наверняка в блиндаже.

Воронцов и Нелюбин еще несколько минут наблюдали за игрой чирков, потом выползли из окопа и скрылись в зарослях крушины и жимолости.

Группа поиска капитана Гришки весь день обшаривала лес, прилегающий к Василевским болотам. Разведка на хутор ничего определенного не дала. Старик, опрошенный одним из младших лейтенантов, который ходил в Васили, показал, что самолеты два дня назад над хутором пролетали, что летели они в сторону Чернавичей, на Омельяновичи, а назад возвращались другой дорогой, а сколько их было, он не помнит. Попытались на старика нажать, он вообще замолчал, начал путаться, что-то придумывать. Испугался. Вот и ищи теперь ее, другую дорогу…

Но все же удалось выяснить хотя бы примерное направление этой другой дороги. Самолеты после бомбежки станции возвращались севернее. Примерно такой же маршрут показывал и второй пилот группы прикрытия лейтенант Смирницкий.

– Севернее нас работает другая наша группа, – сказал капитан Гришка, когда они в очередной раз собрались, чтобы подвести итоги поиска и решить, что делать дальше. – Старший лейтенант Сапожников и лейтенант Васинцев из полковой разведки.

Воронцов и Нелюбин переглянулись.

Капитан Гришка тут же заметил:

– Что, знакомые все лица?

Человек он был наблюдательный и при всей его говорливости, склонности побалагурить в свободную минуту на отвлеченные темы, не болтливый. Многое из того, что, как казалось Воронцову и Нелюбину, им должны были сообщить еще на той стороне болота, они узнавали только теперь. И ротные в конце концов поняли, что это надо принимать как должное. Что ж, поиском руководили не они. И не им отвечать за его результаты. Лес, тем более по другую сторону фронта, это не линия окопов. Но им, проскитавшимся по лесам всю осень и зиму сорок первого и лето сорок второго года, к такой жизни было не привыкать. Нужно было просто кое-что вспомнить. Это в них и ценил капитан Гришка.

– Итак, что мы имеем. – Капитан Гришка положил на колено свернутую вчетверо карту. На карте ни единой пометки. – Вся группа прошла. Без потерь. Кажется, нас не заметили. Наблюдатель и одна рация на косе вот здесь. Мы прошли другой стороной. Блиндаж и, предположительно, вторая рация вот здесь. Патруль курсирует по этому маршруту. И тоже, как вы говорите, с рацией. В лесу немцев немного, до десяти человек. Примерно столько же в Василях. Плюс минометная батарея, около пятнадцати человек при трех «самоварах». Транспорт – семь лошадей и четыре фуры. Конечно же, там, в ближнем тылу, расквартирован второй эшелон или мобильная ударная группа. На случай прорыва здесь, через протоку. Хотя прорыва здесь они не ждут. Никаких противотанковых средств и приготовлений. И они правы. Танки здесь, конечно же, не пройдут.

– Зато пройдет кавалерия. А орудия можно и по болоту протащить. Гать положить и, ектыть, – пошли-поехали, славяне!

– Вот именно. – И капитан Гришка одобрительно посмотрел на Нелюбина. – Но это дело второстепенное. Хотя в донесениях потом надо будет изложить все, что видели, что наблюдали. Что слышали. – И он взглянул на Воронцова.

Они обошли хутор. Пересекли тропу, ведущую от лесного блиндажа в Васили. Присыпали свой след прошлогодней листвой. Судя по карте, хутор Чернавичи остался левее и юго-западнее. Именно там, если верить показаниям лейтенанта Смирницкого, начал снижаться падающий Ла-5ФН с секретным оборудованием. А верить им больше некому. Хотя наблюдения второго пилота, только что вышедшего из боя, могли иметь существенные погрешности. И в первую очередь: один хутор он мог спутать с другим. Младший лейтенант Акулич, вернувшийся с хутора, доложил, что старик, с которым он разговаривал, назвал свой хутор Большие Васили, и пояснил, что есть еще и Малые Васили. Находится тот крошечный хуторок о двух усадьбах ближе к Чернавичам рядом с какой-то Винокурней. Но Винокурня – это просто заброшенная усадьба, где давно уже никто не бывает. Так что путаница могла произойти из-за того, что на карте не помечен хуторок Малые Васили, но лейтенант Смирницкий сверху их наверняка видел и при этом мог спутать с любым из близлежащих населенных пунктов.

– Да, не думал, что во время этой операции нам еще и картографами придется поработать, – чувствуя, что надо каким-то образом разрядить напряжение, сказал капитан Гришка и сунул за голенище сапога карту.

До полудня они, разбившись на группы по два-три человека, обследовали лес и болота севернее и северо-западнее Больших Василей. После короткого привала, пообедав сухим пайком, двинулись в сторону Малых Василей.

– Карта может иметь погрешности, – решил наконец капитан Гришка. – Нам нужен проводник. Есть один человек. На хуторе Чернавичи. Был связан с партизанами. Но потом отряд отсюда ушел. Человек этот теперь служит в полиции. Связь с ним прекратилась. Теперь надо его разыскать. – И капитан Гришка посмотрел на Воронцова. – Искать его пойдешь ты, Сашка. Со своим власовцем.

– Он не власовец.

– Неважно. Вечером мы подойдет к Чернавичам. Остановимся примерно вот здесь. Переночуем. А утром с нашим проводником начнем обследовать вот этот лесной массив, где старик указывал Малые Васили и эту самую Винокурню. Власовца своего переоденешь в форму РОНА. Форма у нас есть. Правда, всего один комплект. Ничего, для нашего дела хватит и одного каминца.

II. День второй

Глава девятая

Радовский спешился и вел коня в поводу. Ехать по лесу стало невозможно. Шли молча. Команды передавали жестами. Было неясно, по чьей территории они продвигались и под чей пулемет могли попасть в любую минуту, если не соблюдать осторожности.

Группа лейтенанта Шмитхубера с радиопередатчиком возглавляла колонну. Там же с ними шел проводник. Вернее, проводница.

Проводником с ними должен был идти местный полицейский из «деревенской самообороны». Но он оказался больным. Скорее всего свою болезнь хитрый бульбаш имитировал. Работа разведчика научила Радовского читать в лицах то, что человек не мог сказать или намеренно скрывал в душе. Опытный физиономист, он перекинулся с больным двумя-тремя фразами и сразу понял, что перед ним человек с загогулиной, с потемком. Но понял он и то, что с кровати его все равно не поднять, даже под дулом пистолета. Понять этого хитрого «самооборонщика» было нетрудно: жена на сносях, вот-вот родит, а в доме и без того семеро по лавкам, так что случись что…

А случиться в лесу может все.

Полицейский лежал с приступом диареи. Белый, как парашютный шелк. Вдобавок ко всему у него, похоже, поднялась температура. Либо его действительно скрутило внезапной болезнью, либо принял какое-то сильнодействующее средство. Возможно, какое-нибудь самодельное зелье. Жители здешних мест – народ болотный, загадочный.

Немцы, унюхав запах фекалий, которые могли кишеть бактериями опасной заразной болезни, тут же вышли из дома и теперь совещались во дворе. Лейтенант Шмитхубер заметно нервничал. Сроки операции затягивались. Предстояло пройти мимо русских постов, расположенных среди болот и проток, а они еще не нашли проводника, который сумел бы провести их мимо пулеметов противника не просто без потерь, но, в чем и состояла одна из задач, незаметно. Чтобы на той стороне не переполошились по поводу появления в районе падения самолета столь многочисленной разведгруппы.

Радовский приказал своему фельдшеру осмотреть больного. Фельдшер тут же приказал принести теплой воды, засучил рукава и приступил к осмотру. Через несколько минут кивнул Радовскому, подтвердив, что полицейский действительно болен.

– Дайте ему каких-нибудь лекарств. И оставьте впрок. Хозяйке объясните, как пользовать. Ведь отдаст Богу душу, детей сиротами оставит.

– Слушаюсь, господин майор, – ответил фельдшер.

Фельдшер Петров. Человек, как определил его Радовский, загадочный. Сдержанный. С достоинством и хорошими манерами, которые, однако, не склонен демонстрировать. В недавнем прошлом, скорее всего, врач с большой практикой в звании не ниже майора медицинской службы РККА. На вид лет тридцати пяти. Видимо, где-то там, за линией фронта, не исключено, что в Москве, имеет семью. Но в анкете написал, что холост. Даже зная, что на жену и детей может получать ежемесячное дополнительное жалованье. Умеет ограничивать себя, даже в самом необходимом. Во взаимоотношениях с другими курсантами ровен, не конфликтен. Друзей не имеет. Как фельдшер, пользуется уважением курсантов. Радовский вытащил его из концлагеря в Орше уже после своего возвращения из-за линии фронта. Владимир Алексеевич Петров. Год рождения 1912-й. Бывший военфельдшер 749-го стрелкового полка 222-й стрелковой дивизии. Но вряд ли эта фамилия и должность подлинные. Вернее, и красноармейская книжка на имя старшины Петрова, и фамилия, имя, отчество подлинные, но принадлежат они не тому человеку, который сейчас заканчивал осмотр больного и который несколько месяцев назад назвался этим именем, когда Радовский вызвал его на собеседование в кабинет начальника лагеря для военнопленных. Слишком лаконичны и профессионально верны его движения, слишком точны вопросы, которые он задает больному, чтобы принадлежать простому армейскому фельдшеру. До мобилизации в 1941 году работал в той же должности в простой районной больнице где-то в Вологодской губернии. Вернее, области. Так по легенде. И всей правды о состоянии «самооборонщика» он, скорее всего, не узнает. Радовский заметил, как фельдшер Петров, прежде чем приступить к осмотру больного, взглянул на беременную хозяйку и детей, сгрудившихся возле печи. Дети буквально застыли в каком-то немом ожидании. Словно они, пришедшие незвано в это жилище среди лесов и болот, мешали им исполнять некий обряд по спасению жизни их кормильца, метавшегося сейчас в жару на соломенном матрасе.

Что ж, надо было поскорее отсюда убираться, чтобы действительно не мешать им.

Выходя из дома, Радовский обратил внимание на сапоги, стоявшие под порогом. Они были не просто заляпаны уличной или дорожной грязью, на них налипла лесная грязь – сухие крошки прошлогодней листвы, кусочки моха и еловые хвоинки. Между тем «самооборонщик» сказал, что весь предыдущий день он работал в огороде. То же подтвердила и хозяйка. Ах, эти болотные люди…

Когда выехали с хутора, Радовский приказал одному из своей группы остаться и понаблюдать за хутором. О своем решении пришлось поставить в известность Шмитхубера. Немец недовольно посмотрел на него, оглянулся на исчезающие в зарослях молодых сосен пологие крыши хуторских построек и кивнул в знак согласия. На каждую вынужденную задержку в пути, даже если она занимала минуту-другую, лейтенант реагировал как на острейший приступ зубной боли. Спустя некоторое время, когда уже ехали лесной дорогой, спросил:

– У герра майора есть основания не доверять этому русскому?

– Нет, – ответил Радовский.

Лейтенант с вопросительной усмешкой взглянул на него. Потом махнул рукой:

– Кажется, я что-то понимаю. Особенности здешней природы, болота, комары, леса, загадочные пространства, заселенные только зверьем, птицами и насекомыми, способствуют тому, что в характере местных жителей развиваются некие причудливые особенности. Они соответствуют здешнему краю, но не соответствуют характеру жителя равнин и полей. Так? И этот зазор раздражает одних и пугает других.

Радовскому ничего другого не оставалось, как только кивнуть немцу в знак согласия и польстить его проницательности и глубине познаний русской души.

– Толстой и Достоевский… – Абверовец покачал головой. – Я долго не мог понять, где же суть. С одной стороны их герои очень похожи на здешних жителей. С другой – абсолютно нет! В России все запутано. Даже в литературе. Пожалуй, только музыка ясна и чиста, как здешние озера. Посмотрите, герр Радовский, вода прозрачна даже в болотах! Я только теперь это заметил. Удивительно! Только здесь можно понять всю глубину вашей музыки. Ваш Чайковский, Рахманинов. Вы ведь себя считаете русским?

– А я и есть русский. – И Радовский повторил эту фразу по-русски.

Шмитхубер кивнул. Потом снова заговорил о музыке, о русских композиторах, которых, похоже, он действительно знал лучше своих, немецких и австрийских. Радовский слушал лейтенанта Шмитхубера с интересом, со сдержанной улыбкой, но разговора не поддержал. Когда офицер абвера лезет в душу другому офицеру абвера, который к тому же русского происхождения, это может быть более чем двусмысленно. Но может и не иметь никакой подоплеки. Немцы – народ романтичный. При всем их рационализме. А этот, Шмитхубер, наверняка откуда-нибудь с юга Германии, баварец, тиролец или шваб. Но не пруссак. Немецкую культуру делали не пруссаки. Пруссаки делали немецкую армию. И армии подчинили все. А этот – натура утонченная. И теперь, когда пролили столько крови и когда в эту кровь втянули многие другие народы, их особенно тянет на рассуждения о высоком.

– У русских, герр лейтенант, очень высокие культурные запросы, – наконец выдавил из себя Радовский и даже не взглянул на немца.

Тот тоже сделал вид, что не расслышал своего собеседника.

Вот и прикончили тему, с удовлетворением подумал Радовский.

Стычка между ними произошла вчера вечером, когда лейтенант Шмитхубер приказал своему радисту включить рацию. Радовский тут же спрыгнул с коня, подошел к ним и спросил:

– Что вы намерены предпринять? – И кивнул на ящик «Петрикса».

Немец-радист щелкнул тумблером, и рация издала характерный вибрирующий звук откликнувшегося эфира.

– Мне нужно выйти на связь с подполковником Брукманном. А в чем дело? – И лейтенант Шмитхубер выпрямился перед Радовским и побледнел.

– Выключите ваш передатчик. – Радовский сделал знак радисту. – Выключите немедленно! – повысил он голос. – Я запрещаю выходить в эфир до тех пор, пока мы не найдем то, ради чего направлены сюда.

– Но, герр майор, – попытался убедить его немец, все так же упруго покачиваясь перед ним с пятки на носок, – подполковник Брукманн ждет нашего отчета. Это – во-первых.

А во-вторых, на войне, даже среди своих, проигрывает тот, кто начинает выстраивать логическую цепочку. Будь то бой или спор по поводу того, как правильно организовать бой. Побеждает тот, кто действует. Действует молниеносно, грубо, уверенно. Когда лейтенант Шмитхубер начал выстраивать логическую цепочку, Радовский мгновенно понял, что тот проиграл.

И сегодняшний разговор о музыке, если можно так выразиться, это попытка немца замять вчерашний инцидент. Либо все же настоять на своем. Медленно вернуть утерянные позиции и уже не терять инициативы в дальнейшем.

Радовский подъехал к проводнице, окликнул ее по имени:

– Аксинья!

Женщина обернулась.

У нее было красивое имя. Когда-то, в другой жизни, Радовский мечтал назвать этим именем дочь. Они с Аннушкой приготовили два имени: для девочки – Аксинья, а для мальчика – Алексей. Аксиньей звали мать Радовского. Алексеем – отца. Родился сын.

– Как вас по отчеству? – спросил он.

– Северьяновна, – ответила проводница и снова посмотрела на него взглядом человека, который готов был выполнить приказание того, кому волею обстоятельств она оказалась подчинена, но при условии, что эта просьба окажется посильной и не будет выходить из рамок того внутреннего устава, которым живет она.

В этой женщине было то достоинство, присущее простым людям, которые прикоснулись к образованию и освоили грамоту и искусство управлять порученным делом. На вид лет сорока с небольшим. Еще не утратившая стройности, хотя уже по-крестьянски и по-бабьи отяжелевшая. Со смуглой и чистой кожей лица и рук. Волосы опрятно заплетены в косы и уложены на затылке в круг. Так здесь убирают волосы все замужние. На голове серый платок, повязанный наглухо. Возможно, она была чуть моложе Радовского. Такую бы лет двадцать назад, если бы встретил ее в родительской усадьбе, конечно же, приметил бы. На такую нельзя не обратить внимание. Даже теперь тянуло заглянуть в ее лицо, заговорить, пусть даже о постороннем, задержать взгляд.

Боже, как хотел бы он сейчас вернуться на озеро, на хутор Сидоряты, к своей семье, к Аннушке и Алеше! Но нет, нет, нельзя даже думать о подобном. Просто надо забыть, что есть где-то хутор с таким названием, озеро с уединенной кельей монаха Нила, усадьба крестьян Сидоришиных. Жена и сын теперь там. Они остались в России, на родине. Пусть живут в тишине и покое. И поскорее забудут о нем. А его, как отпавший от материнской ветки лист, уже ненужный и бесполезный, пускай гонит другой ветер и по другим дорогам. Теперь уже все равно, по каким. Я пропастям и бурям вечный брат…[8]

– Нам нужно как можно быстрее попасть в Малые Васили. – Он снова посмотрел в лицо проводницы и понял, что рассматривает ее больше, чем с любопытством.

– Туда мы и идем, – ответила та.

– А скажите, Аксинья Северьяновна, кто это с вами живет?

– Дочери.

– А муж у вас есть? Где он? На фронте? В лесу? В полиции?

– Мужик мой пропал еще до войны. В коллективизацию.

Радовский слушал ее и думал: не проста, знает, что говорит.

– Я имею в виду женщину. С ребенком. Кто она? Беженка?

– Племянница. Лида. Сестрина дочка. Намыкалась горя. С двумя пеленками прибежала. Тоже из самооборонной деревни. А Красная Армия пришла, так где ж от нее оборонишься? Под Брянском потом жили. А прошлой осенью опять стронулись в путь-дороженьку. Тут недалеко обоз ихний разбомбили. И брат мой старший погиб, и вся деревня. А она вот одна спаслась. С девочкой. Мужик ее где-то на войне. Может, живой. А может, и в земле уже лежит. В первое лето еще ушел, по мобилизации. Девочку она родила от чужого. От примака. Вот и прибежала с дороги ко мне. Натерпелась, Лидушка. Ладно хоть дите сберегла.

– Без мужской помощи трудно, – посочувствовал Радовский.

– Трудно. А ничего не поделаешь. Вы ж, мужики, нынче бьетесь, один другого убиваете. А нам, бабам, одно горе оставляете. Безутешное.

Радовский думал об Анне и Алеше. Как хотелось ему рассказать этой незнакомой женщине о своей семье и своей печали! Нет, все осталось в прошлой жизни. Он подавил в себе приступ нахлынувших воспоминаний и спросил:

– Огород посадили?

– Посадили кое-как.

– А хлеб?

– И хлеб посеяли. Детей-то кормить надо.

Рассказ проводницы, ее простые житейские рассуждения разрушали всю идеологию, которую взращивали и напрягали в себе обе стороны. А его, Радовского, судьба посреди этого кровавого хаоса казалась и вовсе абсурдной песчинкой, чудом еще не перетертой стальными жерновами событий и не превращенной в пыль и прах.

– А скажи мне вот что, Аксинья Северьяновна. – Радовский спешился и пошел рядом с проводницей. – Скоро мы уйдем. Снова большевики придут. Опять в колхоз пойдете? Как жить собираетесь?

– Мы свою долю никогда не выбирали, мил человек. Вот вы, новая власть, пришли на хутор, запрягли меня в свою нужду, как кобылу. Вы ж вот меня не спрашивали, потяну я ваши оглобли или нет. Где там! Н-но, милая!.. Вот так и в колхозах.

Радовский засмеялся.

– Веселая вы женщина. Жизнь, вижу, не сломила вас. Хоть и не баловала.

– Мне еще дочек растить да замуж отдавать. Еще, думаю, на свадьбе ихней погуляю. Винца попью да песню спою. Мне жизнь любить надо, а не меряться с нею силами. Глядишь, и меня кто-нибудь полюбит. Я и сама еще не старая. – И Аксинья Северьяновна улыбнулась. – Вас-то как зовут-величают?

– Георгием Алексеевичем.

– Нездешний, смотрю. Из господ, что ли?

Радовский ничего не ответил. «Из бывших» – так теперь называли тех, кто вынужден был покинуть родину двадцать лет назад. Так оно и есть. Кто он теперь у себя на родине? Бывший и есть. Для одних бывший, для других берлинец[9]. Что ж теперь обижаться…

– Так что пойдем и в колхоз, если другой доли нам не определят. Проживем и на колхозных хлебах.

– Хлеба-то эти – скудные.

– А ничего. У нас народ работящий. Сейчас тоже несладко. Тогда райкомы наш хлебушко в закрома родины ссыпали. А нынче по приказу обер-бургомистра господина Каминского тоже большой налог платим. Да и при царской власти хлебом не объедались. Хоть и растили его сами. Так что к нам наша справедливость издалека пришла. И милостей мы от нее повидали много. Так что спасибо и на том.

Подъехал вестовой, и Аксинья Северьяновна замолчала.

– Господин майор, впереди хутор. Кажется, Малые Васили, – доложил солдат.

– Они и есть – Васили, – подтвердила проводница.

– Барсуков! Семич! Выяснить, кто на хуторе. Лошадей оставьте у коноводов. Вперед!

Разведка ушла вперед.

Они расположились в овраге. Ждали. Радовский разрешил покурить. Позвал одного из коноводов. Сказал:

– Лещенко, приведи сюда Найду. – И посмотрел на проводницу.

Лещенко, молодой курсант, бывший танкист, попавший в плен во время неудачного наступления на Оршу осенью прошлого года, подвел молодую серую лошадь. Радовский взял у него повод.

– Ну, вот что, Аксинья Северьяновна, пешком вы далеко не уйдете. А нам предстоит передвигаться довольно быстро. Возьмите эту лошадь. Стремена подгоните под себя сами.

– Спасибо, Георгий Алексеевич. Кобылка-то, я гляжу, жеребая.

– Вот и берегите ее. Лещенко, помоги проводнице подогнать стремена.

– Ты скажи мне, сынок, к кому я обращаться должна, когда до ветру понадобится? – спросила она танкиста.

Тот покраснел и сказал:

– Тут всем один человек распоряжается. У него и спрашиваться надо.

Делать нечего, подумала Аксинья Северьяновна, надо отпрашиваться у самого. То-то, не на вольной работе…

– Караулить меня не надо, не убегу, – сказала она Радовскому и пошла в дальний конец оврага.

И только она присела, за кустом орешника зашуршало и снова затихло. Когда она встала и огляделась, за кустом снова шоркнуло. Аксинья Северьяновна оглянулась и чуть не вскрикнула.

Там стояли двое. На первый взгляд они ничем не отличались от тех, кого она вела к лесным хуторам. Но все же в одежде их были кое-какие особенности, которые отличали солдат одной армии от другой. А на груди висели русские автоматы с круглыми дисками. Оба молодые. Лица испуганные. Один из них приложил к губам ладонь. Она кивнула и тихо пошла назад, где ее уже ждали.

Глава десятая

Унтер-офицер Бальк вышел из зарослей черемушника, оглянулся на опушку, которая, казалось, была засыпана вернувшимся на эту землю русским снегом, и пошел к крайнему дому. Еще два дня назад Фриц так и сказал ему:

– Послушай, дружище, у меня плохое предчувствие. Между прочим, то же самое было перед Рождеством, когда мы стояли в Дебриках. Тогда тоже никто не предполагал, что иваны решатся атаковать.

Они помолчали. Каждый из них знал, почему молчит другой. Они вспоминали своих боевых товарищей. Эрвина Пачиньски, Вилли Буллерта, Арнольда Штриппеля, Пауля Брокельта, других.

– Думаешь, нас скоро отсюда вышвырнут? – нарушил, наконец, молчание Бальк.

– Конечно, вышвырнут. Но это будет лучшее, что с нами может произойти. В худшем… В худшем – мы останемся здесь навсегда. В этих болотах. Как остались наши ребята в той проклятой деревне. Мы здесь живем как у подножия Везувия. Мне кажется, что он вот-вот проснется.

– На тебя так плохо действует наша катастрофа в Крыму?

– А ты невозмутим? Пойми, Гитлер все силы бросал на юг, отдавал южной группе армий всю лучшую и самую новую технику и вооружение. И – что?! Наша Семнадцатая армия основательно потрепана, потеряла несколько дивизий и эвакуируется из Крыма. Румыны, те просто бегут! Получается, что у иванов союзники куда надежней. Англичане, канадцы, новозеландцы, австралийцы, французы, югославы, поляки. И их становится все больше! А что творится в Италии? Макаронники вот-вот повернут оружие против нас. Если еще высадятся и американцы… На юге – катастрофа. Еще один Сталинград. Сейчас там русские достигнут промежуточного результата и начнут перегруппировку. Но здесь, в центре, наступит пора наступать. Они атакуют, точно говорю тебе.

– Если это случится, то мы тут не удержимся. Би-би-си только толкуют об успехах союзников. Русские, конечно же, накопили сил и здесь. Теперь они давят на всех фронтах. А нам совсем не дают подкрепления. Кого нам прислали за это время?

– Тощую шею Мита и его очки с толстыми линзами. Знаешь, какая польза от них? Единственная. Если правильно разместить их в стволе тридцатисемимиллиметровки, звезды можно рассматривать даже днем.

Они рассмеялись. Но тут же заговорили снова о том, что угнетало больше всего:

– Такое пополнение доставляет больше хлопот. В бою он попадет под первую же пулю и его придется тащить в тыл.

– У фюрера больше нет резервов. Остались только такие, как Мит.

– С таким пополнением мы точно выиграем эту войну.

– Би-би-си сообщает, что это лето должно решить все. Как ты думаешь, томми намекают на высадку десанта во Фанции?

– Будь осторожен. По поводу Би-би-си. Ты знаешь, что за это может быть[10].

– Неужели война докатится до Германии?

– А ты думаешь, нам простят все то, что мы тут натворили?

– Мне страшно об этом думать. Иваны нам ничего не забудут.

– Послушай, Арним, я давно тебе хотел предложить развеяться. Не хочешь сходить на хутор? В гости к Марии. Чтобы твое мнение о русских немного изменилось в лучшую сторону.

– К Марии? Она ведь твоя подруга!

– Ну… Недавно я узнал одну печальную новость: ей больше нравишься ты, старина.

– Пошел ты к черту, Фриц! – И Бальк швырнул в него сапожную щетку, которой все это время надраивал короткие голенища своих сапог. – Между прочим, все это время ты ее называл «манькой».

– Нет, Арним, она – Мария. И она ждет тебя!

Странное чувство в нем пробудило предложение фронтового товарища. В другое время он либо посмеялся бы над ним, либо пришел в негодование. Но теперь он подумал о женщине так, как думает о женщине большинство из них, сидящих в этих болотах в ожидании атаки русских. Он думал просто о женщине. Почти абстрактной. И неважно, какая кровь течет в ней, на каком языке она говорит. В конце концов, им и разговаривать почти не надо.

И вот теперь первый раз в жизни он шел к женщине. Что подействовало на его решение? То ли игра чирков, которых он наблюдал в окно блиндажа вот уже второй день. То ли воспоминание о другой русской, с которой он был близок однажды во время отпуска. В северном городке. После налета на пирс и железнодорожную станцию британских штурмовиков. То ли вести об отступлении на юге. Если все случится так, как задумал Гейнце, то это будет его вторая женщина. И снова – русская. Ту, «остовку», звали Анной. Эту – Марией. Такие имена можно было встретить и в Германии, и во Франции, и где угодно.

Он несколько раз видел Марию, когда бывал на хуторе. Она совсем не старая, лет двадцати восьми, пухленькая, сероглазая, с красивым ртом и правильным носом. Если бы такую пышечку Бальк встретил где-нибудь в Дюссельдорфе или в своем родном Баденвейлере, то принял бы ее за немку, приехавшую с севера. И почему в таком случае с такой не провести хотя бы одну ночь?

Одну ночь… Но взводный на ночь его не отпускал. Всего на несколько часов. До вечера. Как всегда, Гейнце сможет усидеть на болоте только до вечера, не дольше. А вечером он пойдет на хутор сам. Вот свинья! От внезапной догадки Бальк даже остановился. Да он смеется надо мной! И Мария, возможно, не посвящена в его дурацкий замысел и вовсе не ждет Балька. Он слишком для нее молод. Бальк повернулся и поплелся назад. Но дошел только до опушки. На опушке наломал букет черемухи. И сразу приободрился, осмелел. К женщине надо идти с цветами. Даже если он идет к ней так, после друга. Это все-таки куда лучше, чем пользоваться услугами передвижного борделя, где пожилой фельдшер так обработает препаратами твой член, что ты потом будешь больше вспоминать именно об этой санитарной экзекуции, чем о других впечатлениях. Нет, Фриц над ним просто решил поиздеваться! Чтобы скрасить серость будней. Ведь на дворе весна. Хочется пребывать в ином, более приятном настроении. Если он заявится следом, то так оно и есть. Ну, тогда пусть пеняет на себя… И Бальк уже с азартом подумал о пышной талии Марии. Как такую обнимать? Для этого нужно быть старше хотя бы лет на пять и иметь хороший опыт обращения с женщинами. Ведь она может просто выставить его, непрошеного гостя, хоть он и солдат германской оккупационной армии, за дверь, когда поймет, зачем он пришел.

Но Мария настолько прочно засела в его мозгу, что остановиться он уже не мог.

Ради этого похода Бальк даже искупался в протоке. Вымылся, переоделся в чистое белье. Знакомство мужчины и женщины не должно начинаться с неприятного запаха. Как пахнут солдаты, Бальк знал хорошо. Когда с неделю посидишь в сыром окопе или землянке, да когда пропотеешь хорошенько и пот въестся в нижнее белье.

Марию Бальк всегда видел опрятной, в чистой одежде, даже если она работала в огороде или что-то делала во дворе. У нее не было детей, хотя с мужем она прожила несколько лет. Такое бывает. Потом дети могут появиться. А вдруг Мария забеременеет от кого-нибудь из них? Скорее всего, от Фрица. Ведь он с нею живет уже почти месяц. Может, плод уже зачат. Мы уйдем на восток, чтобы занять где-то там новые позиции, Мария родит здесь сына или дочь. И этот ребенок будет наполовину немцем. Или драгоценное немецкое семя так и не разбудит в этой красивой женщине новой жизни, о которой, должно быть, она мечтает день и ночь. А может, вдруг подумал Бальк, именно для этого ей и нужны разные мужчины? Такое тоже случается. Он где-то читал. В каком-то французском трактате. Женщина чувствует, что в ней происходит. Может, у нее просто не получается с Фрицем, как прежде не получалось с мужем, и она решила побыть с другим? Фрицу наплевать. Получается, Фриц сам его выбрал. Назначил, как старший по званию, как командир опорного пункта, которому здесь в округе подчинено все. Проклятая война, она вторгается во все, даже в это.

Бальк вспомнил, как выглядывал из землянки Фриц, покуривая сигареты из его пачки «Юно», оставленной на лавке у окна, когда он нагишом плескался в протоке, и окончательно пришел к выводу, что старый боевой товарищ над ним просто потешается. Среди скуки и однообразия болотной жизни – это все же какое-никакое развлечение. В том числе и для него, Балька. И это внезапное открытие не просто успокоило его, но привело его в настоящий восторг. Да, это все же развлечение. И оно волнует.

С этими мыслями Бальк переступил порог небольшого домика, крытого, как в прошлом веке, соломой. Здесь жила Мария.

Но Мария в доме оказалась не одна. За столом сидел человек в камуфляжном костюме «древесной лягушки» и пил из кружки молоко, должно быть, предназначенное Бальку. Или Фрицу. Но не ему, кого Бальк, просидевший на опорном пункте столько недель, и в глаза не видел. Должно быть, разведка, подумал он, мельком взглянув на незнакомца и так же, навскидку, определив его принадлежность. Нашивок Бальк не разглядел. Их как будто бы и не было. Должно быть, нашивки спрятаны под камуфляжем. Звание непонятно. Судя по уверенности, с какой себя ведет, не ниже унтер-офицера. Впрочем, в разведке все такие. А «древесные лягушки» могут быть и из СС, и из спецподразделений. У них всех особые задачи и особые полномочия.

Незнакомец взглянул на пышный букет, который в руках Балька начал слегка дрожать, покосился на хозяйку, стоявшую у окна, и отвернулся с едва заметной ухмылкой. Бальк положил букет на лавку, даже не взглянув на Марию. Когда руки освободились, он щелкнул каблуками, сделал прусскую грудь и на всякий случай, чтобы не подводить ни взводного, ни самого себя, представился:

– Унтер-офицер Бальк! Заместитель командира опорного пункта «Малые Васили»! С кем имею честь?

– Инженер Штайн, – неожиданно отрекомендовался человек в камуфляже «древесной лягушки». – Где ваш командир?

– Обер-фельдфебель Гейнце в данную минуту находится в лесном секторе на передовом КП. – И добавил с твердостью в голосе: – Но, герр инженер, о вашем визите не было никакого сообщения?

– И не должно быть.

– В таком случае я вас обязан задержать.

Инженер завернул в бумагу недоеденные печенья «Бальзен», сунул их в ранец, стоявший рядом, на лавке. Оттуда вытащил полную пачку «Бальзена» и положил ее на стол рядом с пустой кружкой. Вежливо кивнул хозяйке, как если бы все происходило где-нибудь в летнем кафе в Дюссельдорфе и он расплачивался за кружку прекрасного пива, и сказал:

– Пойдемте. Ориентировка на нас только что поступила на вашей частоте. Вас ждут майор Радовский и лейтенант Шмитхубер.

– Скажите, унтер-офицер, десятого числа после полудня вы и ваши подчиненные не наблюдали ничего необычного? В небе. На болотах. В лесу. Над лесом. В поведении местных жителей. Ну, и так далее. Нас может заинтересовать буквально все. – Радовский говорил неторопливо, настраивая и унтер-офицера на неторопливый вдумчивый ответ. Пусть хорошенько пошевелит мозгами и вспомнит все.

Десятого… Десятого… В этот день радиостанция Би-би-си передала сообщение о бегстве 17-й германской армии из Крыма и гибели семидесяти тысяч немецких и румынских солдат и офицеров. Но как они могли узнать о том, что я прослушиваю частоту союзников? Нет, чепуха, тут же спохватился Бальк, из-за прослушивания каким-то унтером вражеской радиостанции – такой переполох? Фриц… Обер-фельдфебель Гейнце предыдущую ночь провел здесь, в Малых Василях. Там же и, должно быть, так же, как и последующую. Но кто об этом знал? Он, его заместитель, и личный состав патрулей. Никто никуда не отлучался. Никто не мог сообщить о ночных отлучках командира опорного пункта «Малые Васили». Значит, дело в другом. И потом, реакция инженера на его букет черемухи… Инженер не вспылил. Но все понял. Ему на их шуры-муры, как говорят русские, с местными наплевать.

Офицер, который задавал вопросы, снял куртку, и Бальк увидел погоны майора вермахта. Слава богу, с облегчением вздохнул он, это не гестапо и даже не «цепные псы».

– Герр майор, разрешите доложить?

– Докладывайте.

– Десятого мая приблизительно в шестнадцать двадцать по берлинскому времени в небе наблюдался воздушный бой. Неподалеку от хутора, а точнее, в полутора километрах на юго-запад упал подбитый самолет Люфтваффе. Это был истребитель «Мессершмитт-109». Пилот кабины машины, к сожалению, не покинул. Самолет загорелся в воздухе и к моменту падения фактически развалился на две части. Останки пилота, фрагменты одежды, а также награды и личные вещи, которые были найдены при погибшем, в тот же день переданы патрулю жандармерии, который прибыл к месту падения через несколько часов на двух мотоциклах.

– Чей патруль? Полевая жандармерия?

– Нет, Люфтваффе. На них были синие горжеты, герр майор. Это я точно помню.

– Что еще?

– Местные вели себя как всегда. Здесь, герр майор, спокойно. В русских окопах тоже не наблюдалось ничего особенного. Все как всегда. Даже темп речи в их окопах был тем же, что и день назад. И голоса те же. Ничего не изменилось. Любые изменения были бы сразу же зафиксированы нашими наблюдателями.

– Попыток проникновения с их территории не наблюдалось? Разведгруппы, парашютисты, неизвестные в гражданской одежде…

– Нет. Ничего такого не было. Можно посмотреть журнал наблюдений.

– Ну, в журнале наблюдений, унтер-офицер, у вас, конечно же, полный порядок. Вы ведь служите здесь не первый год. – Радовский посмотрел на часы. – К одиннадцати пятнадцати, по местному времени, командира опорного пункта ко мне. А вы сейчас покажете нам место падения «мессершмитта».

Осматривать упавший немецкий истребитель поехали четверо: Радовский, лейтенант Шмитхубер, инженер, и Лещенко, которого Радовский всегда держал при себе и как денщика, и как связного, и как коновода, и как охранника. Бывший механик-водитель «тридцатьчетверки», ко всему прочему, прекрасно разбирался в технике.

Рассчитывать на то, что Советы еще не спохватились и не ищут свой пропавший истребитель, было бы опасной ошибкой, чреватой еще более опасными последствиями. Но почему их здесь нет? Означает ли это, что они ищут своего «лавочкина» со сверхсекретными пушками и бортовым оборудованием на своей территории? Или здесь действуют очень опытные специалисты? Радовский вдруг почувствовал, что упавший самолет лежит где-то неподалеку, что искать его нужно не на русской территории, а именно здесь. Правда, опорный пункт Советов, как только что выяснилось, находится в болотах всего в двух километрах от НП, расположенного в лесу. А следующий – в трех и значительно западнее. Так что они сейчас находятся фактически в тылу у красных. Но туда не добраться. Болота разлились в настоящие озера. Возможно, придется запрашивать дополнительную экипировку и снаряжение в виде надувных лодок, оснащенных легкими моторами, и болотные сапоги для всего личного состава.

– Русские самолеты возвращались через ваш участок? – спросил Радовский унтер-офицера, который неотрывно следовал за ним.

– Нет, немного южнее. Но мы их прекрасно наблюдали.

– Сколько их было?

– Три бомбардировщика. Это были двухмоторные пикировщики. И пара истребителей. Таких мы никогда не видели.

– Вот как?

– Да, они летели очень быстро. А в воздушном бою наши «мессершмитты» ничего не могли с ними поделать. Скорость у русских была заметно выше. Скорость, маневренность. Хотя и выглядят они крупнее наших истребителей. Такого мы никогда не наблюдали. Это что, новые самолеты Сталина, герр майор?

– Что вы наблюдали еще? – пропуская мимо ушей неприятный вопрос унтера, спросил Радовский и покосился на Шмитхубера.

– Что еще? – Бальк нахмурил лоб и вспомнил: – Назад пролетел только один, герр майор! Другого русского нигде не было.

– Вы хотите сказать, что во время воздушного боя один из советских истребителей был сбит?

– Нет, герр майор, во время воздушного боя были сбиты два наших истребителя. Один из них упал близ опорного пункта. А русский истребитель, по всей вероятности, был сбит где-то над аэродромом. Если вообще был сбит. Мы его не видели. На восток ушел один. Это мы наблюдали совершенно точно. Мы решили, что второй русский вернулся параллельным курсом. А теперь я понимаю, что он был все же сбит. Этого, герр майор, мы не наблюдали.

Лейтенант Шмитхубер все это время молча слушал их беседу. Когда же подъехали к обгорелому остову самолета, тут же поинтересовался, куда увезли тело пилота.

– В Омельяновичи, – ответил Бальк.

– Там есть солдатское кладбище?

– Да. И офицерское тоже.

Самолет выгорел почти целиком. Обломки обшивки, куски дюраля валялись повсюду. Похоже, специалисты из Люфтваффе здесь уже поработали. Несмотря на повреждения, причиненные пожаром и взрывом бензобака в момент соприкосновения с землей, следы попаданий 20-мм снарядов скорострельной пушки советского истребителя были отчетливо видны на фюзеляже и левой плоскости. Часть плоскости вовсе отсутствовала. Стабилизатор и хвостовой руль высоты были буквально обрублены плотным залпом. Широкие пробоины зияли возле фонаря пилота и по всей длине машины до самого капота. Попадание, надо отдать должное советскому пилоту, было таким, после которого выжить «мессершмитт» уже просто не мог. Трасса, видимо, прошла и по фонарю пилота. Часть дюралевых стоек каркаса буквально срезало.

Лейтенант Шмитхубер сделал знак рукой своим людям. Инженер тут же вытащил из футляра фотоаппарат и сделал несколько снимков. Снимал инженер в основном фрагменты, где хорошо просматривались результат попаданий 20-мм снарядов.

Радовский взял повод из рук Лещенко, ловко, как двадцать лет назад, вскочил в седло и подумал о следующем. Шмитхубер, видимо, сам того не заметив, однажды обмолвился, что из Варшавы вылетела группа в пятнадцать человек. А с ними сейчас идут пятеро: радист, авиамеханик, он же инженер, снайпер, сапер и сам Шмитхубер. А если лейтенант не оговорился и спецрейсом из Варшавы вчера прибыли действительно пятнадцать человек? Следовательно, те десять из них, которых здесь нет, тоже не сидят сейчас сложа руки. Значит, рядом с ними работает другая группа. Вот для чего Шмитхуберу необходимо постоянно держать в курсе событий подполковника Брукманна. Брукманн дирижирует обеими группами, сидя в Омельяновичах. Как можно доверить такую операцию русскому, даже если он майор вермахта? Радовский оглянулся на немцев. После того как он позволил лейтенанту Шмитхуберу выйти на связь по «Петриксу» опорного пункта, тот заметно успокоился и уже не торопил Радовского, не напоминал, что они отстают от графика.

Скорее всего, размышлял Радовский, по предположениям немцев, реальный район падения Ла-5ФН находится где-то в другом конце Чернавичской пущи. А группу Радовского держат возле хутора Малые Васили для того, чтобы воспрепятствовать возможным действиям поисковых групп Советов. Следовательно, они – не основная группа. Настоящий поиск ведут те десять, которые прибыли вместе с этим любителем Чайковского и Рахманинова. Именно через него, через лейтенанта Шмитхубера, Радовскому была передана информация о том, что советский истребитель упал на своей территории, но Советы якобы об этом пока не знают. Чушь. А вот то, что они – группа-дублер, очень похоже. Группа отвлекающего маневра. И засветиться они здесь должны были в первый же день. А он спутал все карты, запретив лейтенанту Шмитхуберу выходить на связь. Таким образом, роль группе Радовского отводилась довольно простая: принять на себя возможный удар Советов и связать боем их поисковую группу, если она здесь вдруг появится. Ну а если она появится не здесь, то их быстро перебросят туда, куда это будет необходимо. То же самое было и под Вязьмой в сорок втором, когда в руках Радовского фактически уже находилась штабная группа 33-й армии во главе с командармом Ефремовым[11]. Но и тогда немцы придумали многоходовую комбинацию с вариантами-дублерами. Правда, впопыхах все варианты запустили одновременно. Побоялись упорства русского генерала, который шел напролом и вот-вот мог выскользнуть из ловушки. В лесах вокруг кочующего «котла» тогда действовали многие ведомства и разведки самых различных служб. В итоге штабную группу уничтожили из орудий и минометов, а оставшихся в живых добил пехотный батальон. Иногда выстрелами в упор. Как во время ликвидации партизанских деревень. Словно и не существовало приказа захватить управление армии в целости и сохранности. А может, что-то существенное произошло в окружении фюрера и русскую карту из игры просто-напросто выбросили. Ведь и сейчас к русским относятся с недоверием. Где они, четвертые батальоны? {3} Хотя и трех уже нет. Русским по-прежнему не просто не доверяют, русских боятся. Потому что четвертый батальон может оказаться многочисленнее и сильнее первого, второго и третьего вместе взятых. А если учесть, что он будет находиться на фланге, который не защищен…

Радовский посмотрел на карту. Советский истребитель, скорее всего, упал восточнее, откуда они только что пришли. В лесу за Чернавичами. На карте в той части пущи обозначены обширные болота и пустоши. Пустоши – это луга. Иногда заболоченные. Но сверху не видно, что они не пригодны для посадки, и пилот, если он был жив и все еще управлял поврежденной машиной, мог соблазниться именно этими площадками.

Возле дома, где остановился Радовский и где квартировали минометчики, их ждал обер-фельдфебель. Этот наверняка воюет с тридцать девятого, взглянув на фигуру вытянувшегося перед ним старого солдата, подумал Радовский.

До вечера он снарядил две разведгруппы и развел их для переправки на ту сторону болот, в тыл к Советам. Переходить предстояло вечером, когда начнут сгущаться сумерки, или ночью, когда стемнеет совсем.

А остальных, после приема пищи и короткого отдыха, он вывел в лес северо-западнее Малых Василей, где находился, судя по карте, другой хутор. Дороги сейчас туда не было. Но в протоках местные прятали лодки-долбленки, и добраться до Закут, как и до примыкавших к хутору островков не залитого водой леса, особого труда не представляло.

Глава одиннадцатая

Рассвет в то утро наступил позже обычного срока. Дождь не прекращался, и он, казалось, занял все пространство между небом и землей и начал, как затянувшиеся холода, проникать в душу.

Самолет они нашли сразу, как только рассвело.

Всю ночь они обшаривали Винокурню, но так ничего и не нашли. А на рассвете потянуло ветерком. По воде побежала синеватая сумеречная рябь, и сразу же принесло запах бензина. Пахло из-за очередной протоки. Но дамбы туда не было.

– Чуешь, – толкнул Рогуля Калюжного, – бензином пахнет. Тут такого раньше не было. Я ж тебе говорил, что он где-то здесь упал. Вот и по воде мазут плывет.

– Иди за лодкой, – приказал Калюжный.

Рогуля посмотрел на восток, откуда растекался по округе тусклый серый свет начинающегося утра, и сказал:

– Бабы-то на хуторе, должно быть, воют. Подумают – перестрелялись. Искать кинутся. Моя хватится – винтовки на стене нет. Твоя – пистолета. Всё сразу и поймут.

– Побегают-побегают и успокоятся. Мы ж не перестрелялись.

– Все одно до утра надо на хутор вернуться. Мало ли что… Каминцы могут объявиться. И меня начнут таскать. И тебя поволокут: кто? откуда? Этим в руки только попади.

– Давай, бегом за лодкой. Если кого живого найдем, заберем. А нет, вернемся по-тихому. Бабам чего-нибудь набрешем.

– Скажем, что к девкам в Закуты ездили, да? – усмехнулся Рогуля и вздохнул. – В это они, между прочим, сразу поверят.

– Что, красивые девки в Закутах?

– А у нас тут на хуторах так: в Чернавичах женихи, а в Закутах да в Василях – девки. Вот мы туда и сбегали.

Капитан Линев очнулся от того, что кто-то трогал его раненую ногу. Он рывком открыл глаза, напрягся изо всех сил, чтобы разглядеть в кромешной темноте того, кто возился возле него, что-то пришептывая и кряхтя. Он схватился за пистолет, который с вечера передвинул наперед, по-пехотному, чтобы всегда был под рукой. Но кобура оказалась расстегнутой и пустой.

– Кажись, очнулся. Тихо-тихо, сынок. Я к тебе не со злом. – Голос женский, но не особенно добрый. И тем не менее слова, произнесенные незнакомкой, немного успокоили Линева.

– Ты кто? – спросил он, машинально потянул к себе раненую ногу, но острая боль тут же ударила по всему телу и он упал, ударившись затылком о корень дерева, выступавший из земли. Он вспомнил, что вечером, когда стало холодать и начал накрапывать дождь, заполз под старую ель и лег между ребрами корней.

Ногу он повредил во время падения. Видимо, за что-то зацепился, когда его выбросило из кабины в момент удара самолета о землю.

До линии фронта отсюда, по всей вероятности, километров пять. Может, даже меньше. До своих не дотянул. Немцы, должно быть, уже ведут поиски упавшей машины. А машина цела. И если такая, почти целехонькая, достанется в руки врагу…

Капитану Линеву даже думать было страшно о том, что может произойти, если пилотируемый им новый образец Ла-5ФН, только что запущенный в серию, будет захвачен немцами и транспортирован ими в свой тыл. Его машина со всем набором секретного оборудования в руках у врага, а он, комэск капитан Линев, Герой Советского Союза, жив. Как ему жить? Теперь у него нет даже пистолета. А может, он уже в плену? В этой местности действуют многочисленные полицейские формирования и подразделения так называемой бригады Каминского. Начальник особого отдела полка их об этом инструктировал. Зачем она его перевязывает? И зачем забрала оружие? А может, пистолет забрала вовсе не она?

– У тебя был жар. Рану я промыла, обработала, как смогла. А теперь богу молись, чтобы обошлось без заражения. – И женщина накрыла его ногу куском какой-то ткани. – Рана неглубокая. Но ты, видать, сильно ударился, когда упал твой ероплан.

Только теперь капитан Линев почувствовал, что лежит то ли на шинели, то ли на солдатском одеяле. Такие одеяла, в скатках, он видел на ранцах у пленных немцев. От мысли, что он уже в плену, его опять охватил озноб.

– На-ка, сынок, глотни, согреешься. Уснуть тебе теперь надо. А я помолюсь за тебя.

Женщина поднесла к его губам фляжку. Он перехватил ее и сделал несколько больших глотков. Первач был удушающе-крепким, не слабее спирта, которым их эскадрилью исправно снабжал начхоз Петр Макарыч.

– Ты скажи, где я? В плену? Или где?..

– Ты, сынок, в лесу. С неба упал. Вон и ероплан твой лежит.

Капитан Линев вздохнул с облегчением.

– А вы кто? Как вы-то здесь оказались?

– Я тут живу. Недалеко. – Слова эти женщина произнесла не сразу. Как будто сказанное ею составляло некую тайну, и она какое-то время раздумывала, доверить ему ее или нет. Доверила. Значит, не особенно верит в то, что он выживет. Плохи его дела.

Но незнакомка неожиданно успокоила его.

– Тебя искать будут? – спросила она.

– Будут, – ответил капитан Линев.

– Значит, скоро найдут. Я сделал что могла. Рана твоя не такая, от которой умирают. Выживешь. Просьба у меня к тебе. Не говори никому, кто тебя перевязывал.

– Ты что, прячешься здесь? От кого? Кто ты?

Женщина молчала.

Вскоре он уснул. Проснулся в полубреду. Снова начался жар. Рядом никого не было. Дождь прекратился. И он попытался выползти из-под ели и перебраться поближе к самолету. Пистолет лежал на месте. Даже ремешок на кобуре оказался застегнут. Линев прополз несколько шагов и почувствовал, что устал. Ломало, выкручивало все суставы. Нога одеревенела, набухла свинцовой тяжестью. Тащить ее по земле было так тяжело, что, сделав несколько движений, он замирал, прижимался к земле, чтобы немного отдохнуть и собрать силы для очередных нескольких движений вперед, к самолету. Теперь, имея пистолет, он мог защитить свою машину. Или попытаться уничтожить ее. Что же касается собственной жизни, то он сумеет распорядиться ею правильно. И его сыновьям не придется испытывать чувство стыда за малодушие и позорную трусость отца.

Откуда эта повязка, в следующую минуту подумал он, осматривая свою раненую ногу, забинтованную необычным бинтом. Это были узкие полоски плотной льняной ткани, ровно наложенные на голень. Его воспаленный мозг не удержал в памяти ни фигуры женщины, очертания которой он видел в темноте несколько часов назад, ни голоса ее, ни тех слов, которые его успокоили. Он снова был один. И ему надо было доползти до самолета, чтобы уничтожить его. А потом уже решить, что делать дальше.

Вначале капитан Линев услышал голоса. Разговаривали двое мужчин. Он замер, прислушался. Говорившие искали его. Он это понял сразу. По нескольким фразам и по той интонации, с которой они были произнесены.

– Ну, вот он.

– Кажись, без памяти.

И капитан Линев понял, что уничтожить самолет он уже не успеет. И, перевалившись набок, попытался расстегнуть кобуру. Надо было хотя бы успеть спасти своих сыновей…

– Василь! Василь! Быстро забери у него пистолет! – крикнул Калюжный.

И Рогуля выпрыгнул с лодки прямо в воду и, помогая себе руками, быстро побежал к берегу. Там, под елью, лежал на боку летчик с перевязанной ногой, правой рукой он судорожно пытался расстегнуть кобуру. Но движения летчика были неверными и медленными, и Рогуля успел перехватить его руку и вырвать из кобуры взведенный ТТ раньше его.

Когда раненого начали перетаскивать в лодку, тот вначале сопротивлялся, потом стал бредить, звать какого-то Лешу и вскоре потерял сознание.

– Откуда ж тут немецкое одеяло? – Калюжный сдернул с земли одеяло и увидел, что лежанка снизу выстлана еловыми лапками.

– Давай, все грузи в лодку. – Рогуля ошалелыми глазами смотрел по сторонам. Ему вдруг стало страшно, страшнее, чем на дамбе, когда они подходили к Винокурне. – Только вот как мы поплывем? – спохватился он, приходя в себя. – Троих лодка не выдержит.

– Вези его, – распорядился Калюжный и оглянулся на самолет. – А я пока посмотрю…

– Хочешь наладить и полететь? – усмехнулся Рогуля.

– Ну да. К девкам в Закуты. Вот тогда наши бабоньки действительно ахнут!

Не дожидаясь, пока Рогуля отчалит, Калюжный разбросал лежанку, собрал обрывки кровавого бинта и пошел к самолету.

Это был «лавочкин», по всей видимости, последней, новейшей конструкции. Металлические элероны, удобно расположенные створки капота, регулирующие охлаждение мотора, необычный фонарь с устройством аварийного сброса. Калюжный успел полетать на разных типах боевых самолетов. Часто видел работу истребителей, когда, случалось, и полк штурмовиков, и полк истребителей базировались на одном аэродроме. Как, например, в Шайковке. Но в Шайковке он таких не видел. Там летали на «яках» и «мигах». Даже французы из «Нормандии» таких машин не имели. А им всегда отдавали самое лучшее.

Он еще раз обошел упавший самолет, теперь уже внимательнее изучая его состояние. Шасси не вышли. Посадка произведена на фюзеляж. Пилот опытный. Садился со знанием дела. Не скапотировал. Не завалил машину на крыло. И рассчитал все правильно, так что самолет все же не снесло в болото силой инерции. Хотя грунт сырой, скольжение сильное.

Калюжный ступил на плоскость, осмотрел пробоины. «Лавочкину» досталось и от зенитного огня «двадцатимиллиметровок», и от пулеметного. Он заглянул в кабину. И сразу увидел странный прибор, закрепленный на приборной доске справа. Надписи по-английски.

Калюжный отжал защелки. Прибор легко вышел из ниши. От него под приборную доску тянулся провод. Ага, вот и соединение. Калюжный отжал клемму, и провод упал вниз. Он оглянулся на протоку. Время еще было. Рогуля стоял в долбленке во весь рост и торопливо работал шестом. Лодка под ним пошатывалась, казалась совсем крошечной. Вскоре шест Рогули и его сгорбленная фигура в немецкой накидке исчезли в ольхах и зарослях ивняка. Надо было торопиться. И Калюжный вначале забросал травой след скольжения самолета, потом наломал еловых лапок и завалил ими плоскости и центроплан. Рогуля вернулся, когда он тщательно укладывал лапник на капот, стараясь спрятать погнутый винт и кок винта, окрашенный в красный цвет.

– Ты что, Стрелок? Бросай эту хреновину! Поехали! У меня душа не на месте.

– Давай, Василь, не стой. Помогай. Быстрей закончим, скорей в путь двинемся, – не глядя на напарника, ответил Калюжный.

Рогуля выругался, вылез из долбленки, пошарил под доской кормового сиденья и вытащил небольшой топор.

Вдвоем работа пошла куда спорее. Рогуля подрубал молодые осинки и елочки. Калюжный плотно обставлял ими фюзеляж, прятал антенну.

– Вот, порядок. Теперь он не виден ни с земли, ни с воздуха.

– Тому, кто искать его не будет, может, и не виден. – И Рогуля недоверчиво покосился на самолет, надежно заваленный сучьями, ельником и сухим камышом.

– Ты где его оставил? – спросил Калюжный, когда они, стороной минуя Винокурню и обе дамбы, толкались в два шеста к усадьбам заброшенного хутора, где оставили лошадей.

– На телегу положил. Тяжелый. Видать, командование хорошо летчиков кормит. А?

– Я не летчик, я – стрелок.

– И что, у тебя паек другой был? У тебя вот тоже патрет широкий. – И Рогуля посмотрел на Калюжного так, как будто сравнивал его с тем, кого только что уложил на свою телегу, прикрыв немецким одеялом. – И потом, ты ж тоже летал!

– Я – стрелок. Я лечу как пассажир. В бою работаю совсем немного. Несколько очередей – и вся моя война. А командир постоянно в напряжении. Вначале взлет. С полным боекомплектом – это тебе не из окопа выскочить… А там сразу – в строй. И держи порядок до самой линии фронта. Над передовой смотри, чтобы тебя не сбили зенитки. Разорвался, к примеру, зенитный снаряд, так ты, если опытный пилот и не трус, машину к нему бросай. Осколки – это уже не так страшно. Страшно, если тебя зенитки от строя отобьют и уже прицельно, одного, добивать начнут. Зенитный снаряд опасен при прямом попадании. Потом – выход на цель и штурмовка. И опять – смотри в оба, чтобы и порядок в строю держать, и чтобы тебя немецкие истребители на встречном курсе не свалили. А мое дело – верхнюю полусферу прикрывать да по сторонам головой крутить и докладывать командиру, если вдруг появятся «мессеры».

– И много ты этих «мессеров» сбил?

– Двух сбил. А много это или мало, смотря как считать. Да, одного командир снес! Мы тогда работали над переправой. Построили «карусель» и пошли долбить понтоны и колонну грузовиков. А немец, шустрый такой, гад, вскочил в строй и уже начал нашему ведущему в хвост пристраиваться. Иван Тимофеевич как дал из всех бортовых огневых систем – так и отлетели плоскости у того ганса.

– Послушать тебя, Стрелок, так только вы их и сбивали. А сколько мне наблюдать пришлось, так всегда падали наши. Схватились, завертелись, глядишь, пошел один вниз, задымил. Немцы регочут, рады. Рус капут!

– Сбивали и нас. Нас четыре раза валили. На четвертом командир погиб. И мне бы конец, если бы не Лида.

– Да. Судьба. А ведь ты ее бомбил. Лиду с дитем. Всю ее родню, всю деревню там, на Яровщинском большаке, положил.

Долбленка хрустнула носом в сухие будылья пологого берега и остановилась, сразу осев и отяжелев. Они спрыгнули в камыши. Быстро замаскировали лодку. Отбросили в сторону шесты.

Когда уже пробирались к своему хутору кратчайшей лесной дорогой, Калюжный откинул край одеяла и внимательно осмотрел повязку на ноге летчика.

– Видал? Забинтовал себя так, как будто всю жизнь этим занимался. Не всякая медсестра в госпитале так сможет. И бинт какой-то странный…

Но Рогуля не поддержал разговора Калюжного и заговорил совершенно о другом.

– Вот куда его теперь девать? Слышь, Стрелок, нельзя его везти на хутор. Наживем беду.

Чем ближе подъезжали к Чернавичам, тем мрачнее и беспокойнее становился Рогуля.

– Ты, Василь, давай поезжай потихоньку. А я догоню… – И Калюжный свернул к оврагу.

Когда тот спустя некоторое время вернулся, внимательный глаз Рогули не обнаружил притороченного к седлу зеленого ящичка с рычажками и циферблатами, похожими на часы. Но спрашивать Стрелка ни о чем не стал. Сделал вид, что ничего такого не заметил. И подумал про себя: все считают Василя Рогулю дураком…

Раненый зашевелился. Видимо, он уже давно пришел в себя.

Рогуля остановил коня. Достал фляжку и поднес ее к губам летчика. Тот сделал несколько жадных глотков и едва заметно кивнул.

– Душно, – шевельнул он потрескавшимися губами.

Рогуля расстегнул летную куртку и тут же отдернул руку.

– Ты погляди-ка, Стрелок, кого мы везем, – опавшим голосом сказал он, не сводя взгляда с гимнастерки летчика, на которой поблескивала Золотая Звезда Героя Советского Союза. – За такого…

Калюжный тоже соскочил с седла и некоторое время молча смотрел на Героя Советского Союза. Ему тоже вдруг стало страшно. Он мгновенно понял, что попали они в непростую историю.

Глава двенадцатая

Воронцов перебежал через тропу и затаился за кустом жимолости. Следом за ним узкую просеку перескочил Кондратий Герасимович. А потом и фельдшер Екименков, переодетый в форму РОНА. Впереди, в ольхах и ивняке, виднелась небольшая речушка, летом, должно быть, усыхающая до размеров ручья. Выше, за пригорком, в утреннем мареве колыхались изгороди и гонтовые крыши хуторских домов и сараев.

Надо было отыскать брод или переезд. Не переться же через ручей по глубокой воде, чтобы потом чавкать по лесу в мокрых сапогах и добивать раньше срока казенную обувь. Тем более что на складе СМЕРШа и пары лишней для них не оказалось. Да и старшина Гиршман, при всей его запасливости, в новое их не переобует. И вдруг Воронцов понял, что именно та стежка, которую они только что пересекли, идя сюда, скорее всего, ведет к броду.

– Туда, – махнул автоматом Воронцов в сторону тропы.

Снова – короткими перебежками. С каждым шагом тропа становилась черней, и вскоре под ногами блеснула вода. Воронцов свернул на обочину. Оставлять следы, тем более здесь, где они должны взять проводника, было опасно.

Все верно, вон они, клади. Две ольхи, скрученные проводами, лежали поперек речушки, связывая две тропинки на противоположных берегах. С той стороны тропинка была песчаная и не такая сырая, как здесь, в болоте.

Он сделал знак Кондратию Герасимовичу, и тот сразу свернул в сторону от тропы, облюбовал толстую ольху и замер за нею. Воронцов решил перейти речушку и затаиться в зарослях сирени. Сиренью зарос весь склон. При необходимости там можно будет окопаться, а также скрытно передвигаться вдоль обрыва и ручья. В Чернавичи пойдет Екименков. Пока все шло по плану. Воронцов оглянулся на своего «каминца»: фельдшер осторожно шел вдоль заболоченной тропы по сухой прошлогодней листве с немецким карабином за спиной, поношенная серо-зеленая форма с нарукавной нашивкой в виде Георгиевского креста в белом поле с желтыми буквами «РОНА», зеленые погоны с красной выпушкой, такие же темно-зеленые петлицы с продольной белой плоской и белой пуговицей. Когда Екименков переодевался, Лучников ехидно пошутил, что форма предателя родины ему очень даже подходит… Екименков мгновенно побледнел, отвернулся и ничего не ответил. А Темников поправил усы и сказал всем, стоявшим рядом:

– Вот что, ребята, до конца операции этому трепачу табаку не давать. И тушенку пускай жрет из отдельной банки.

Егорыч был человеком добрым и такие резкие слова произносил не часто. Он редко кого осуждал, даже в тяжких проступках своих товарищей старался видеть житейскую необходимость или какой-нибудь простительный мотив. Но если он произносил приговор, во всяком случае в первом взводе, то этот приговор всегда приводился в исполнение.

В схватку своих подчиненных, которая, мгновенно вспыхнув, так же резко и прекратилась, Воронцов вмешиваться не стал. Все и без него пошло по правильному пути. Лучников в последнее время стал беспокоить его все чаще. Было что-то потаенное в этом человеке. Какая-то злая тайна, которую тот не доверял никому и которая угнетала его, но он все же терпел ее, словно дожидаясь какого-то решительного часа. Прятал, маскировал свою тайну шутками-прибаутками, притворным вниманием к старшине Веретеницыной.

– Давай, Екименков, вперед. Имя запомнил?

– Василий Семенович Рогуля. Тридцать лет. Среднего роста. Глаза серые. Худощавого телосложения. Найду. Приказ будет выполнен, товарищ старший лейтенант. – В глазах фельдшера Воронцов видел уверенность.

– Я буду ждать вон там, в кустах. Имей в виду.

Екименков ловко пробежал по кладям, спрыгнул на берег. Огляделся. Но по стежке в гору не пошел. Отмерил шагов сорок вверх по течению речушки и начал подниматься на горку. Все он рассчитал верно: там он выйдет как раз к двору Рогули, и в случае, если кто-то успеет засечь его появление, они, оставшиеся в прикрытии, смогут помочь ему вернуться назад. У Воронцова от Гришки был строгий приказ: ни в коем случае не наследить, не ввязываться в боестолкновение, но если этого избежать нельзя, утаскивать с собой даже убитых.

Воронцов подождал, пока Екименков отойдет подальше, и осторожно перешел по шатким кладям на другой берег. Теперь, хотя бы на десяток шагов, он был ближе к своему разведчику. Конечно, отпускать Екименкова одного – дело рисковое. И тут Воронцов действовал вопреки приказу Гришки. Но второго комплекта формы каминцев у них не было.

Вверху, за горой, по которой шла гладко утоптанная тропинка, жила деревня. Кричал петух. Лошадь фыркала неподалеку. Пел скворец, как поют у себя дома, на знакомой ветке возле скворечника. Где-то там, куда ушел фельдшер, скрипнула калитка. И не успел Воронцов подняться к зарослям сирени, за гребнем горки показался белый бабий платок. Он пригнулся и на четвереньках, придерживая одной рукой автомат, поскакал к ближайшему кусту. Но женщина почти бежала. И только потому, что постоянно оглядывалась, не заметила его сразу.

Как часто люди ошибаются, думая, что расстаются навсегда!

Лида, как ему показалось в первое мгновение, ничуть не изменилась. Только морщинки возле рта залегли чуть глубже да в глазах появились какие-то беспокойные тени. То ли годы положили эти тени, то ли пережитое. Раньше Воронцов их не замечал. Некоторое мгновение они молча смотрели друг на друга. Потом она коснулась его лица, и деревянное корыто с бельем, которое она придерживала другой рукой, с глухим стуком упало на стежку. Воронцов тут же нагнулся и начал торопливо подбирать вывалившееся белье.

– Вот так встреча, – разлепила она пересохшие губы. Она растерянно смотрела на него, торопливо и неловко подбиравшего у ее ног вывалившееся из корыта белье, и не знала, что ей делать.

По глазам Лиды он видел, что она еще не до конца поверила в то, что произошло.

– Да. – И он подал ей корыто. – Ты здесь живешь?

– Я здесь беженка. Добрые люди приютили. Тетя Аксинья. Аксинья Северьяновна.

– Аксинья Северьяновна? Уж не сестра ли Захара Северьяновича?

– Сестра. И моя родная тетка.

– Где же Захар Северьянович?

– Дядя Захар там, где вся наша деревня. В… поле. Там все погибли во время бомбежки.

– Царствие им небесное. Непростой человек был Захар Северьянович. Но я зла от него не знал.

– И я не знала.

– Немцы или полицаи на хуторе есть? – спохватился Воронцов.

– Есть! Уходи! Только что пришел солдат. На нем форма каминца. А час назад какие-то люди тетку Аксинью увели. Уходи скорее! Они тут везде!

– Подожди, Лида, расскажи толком.

– Саша! Неужели это ты? – Она не отрывала изумленных глаз от его лица. – Чего не ожидала от судьбы, так это встречи с тобой. Иногда просыпалась среди ночи и думала: а был ли ты когда-нибудь? Ты и я… Было ли такое?

Как только она коснулась кончиками пальцев его лица, он сразу вспомнил прикосновения ее рук, и ее запах, и все ее тело. Где это было? Неужели и правда с ними? Нагретый солнцем луг на берегу речки. Стрекот кузнечиков в высокой овсянице. Хриплое дыхание Лиды и слезинка пота на ее животе…

– Только вот не знаю, – прижимая ладонь к груди, сказала она, – что это, радость или несчастье.

Беженка… Так вот почему она здесь, возвращаясь из давно минувшего полдня на берегу забытой речки, подумал Воронцов и оглянулся. За ольхой качнулся ствол автомата, обмотанный камуфляжной материей. Кондратий Герасимович прикрывал его. Воронцов сделал рукой знак: все в порядке.

– Лида, я не могу тебе сказать всего. – Он опустил корыто с бельем на землю и взял Лиду за локти. – Мы здесь пробудем недолго. Сегодня же уйдем. Пусть никто не беспокоится. Но нам нужен человек, который хорошо знает здешние леса. Проводник. Он тоже вернется. Никого не тронем. Просто он должен помалкивать.

– Всем нужен проводник. Два часа назад какие-то люди увели тетку Аксинью. Она повела их до Малых Василей. Им тоже нужен проводник. Василь Рогуля отказался, больным сказался, так они тетке Аксинье приказали сопровождать их по лесу.

– Что за люди? В какой лес?

– Да в пущу. У нас тут один лес. А люди военные. Как и вы. По виду немцы, хотя некоторые разговаривали по-русски. Офицер, который ими командует, в годах уже и по-русски говорил без акцента. С теткой Аксиньей по-русски, а с немцами по-ихнему. – Лида говорила торопливо, словно спешила рассказать ему все, что могла, что знала, что могло помочь ему и задержать его еще хотя бы на минуточку.

Он по-прежнему держал ее за локти и чувствовал, как она дрожит. Он смотрел на ее тугие черные косы, которые она, как и прежде всегда, собирала на затылке. Он вдыхал ее запах. Ему тоже вдруг стало тоскливо и страшно.

– Самолет они ищут.

– Какой самолет?

– Тут на днях самолет упал. Вот его и ищут. О нем только и спрашивали. Никто им ничего не сказал. Толком никто ничего и не видел.

– Чей самолет?

– Советский, со звездами. – Лида внимательно, будто очнувшись, посмотрела на Воронцова. – А что ты так спросил? Как будто и ты сюда за тем же?

– Лидушка, я же тебе сказал, не могу я тебе ничего сказать. И о нашем разговоре пусть никто ничего не знает. Так будет лучше и для тебя, и для меня. И держи себя так, как будто мы с тобой незнакомы. Поняла? И не смотри на меня такими глазами. Иначе все всё сразу поймут.

– Так нас же никто не видит. Пока не видят, я и погляжу на тебя своими глазами. – Она вздохнула. – Знаю-знаю, наше с тобой винцо позавчера выпито. Только что-то я не пойму. Пилотка на тебе вроде со звездой, а напарник твой на хутор в другой форме пошел. А? Ты теперь в какой армии, Саша? Что-то я не пойму тебя…

– Какой присягал, той и служу.

– Значит, в Красной. И от меня ты в Красную Армию уходил. Будто к родне бежал.

– К родне и есть.

– Значит, тот, который на хутор пошел, тоже с тобой?

– Со мной.

– А форма?

– Так надо. Так ты говоришь, заболел полицай Рогуля?

– Лежит. Через минуту на двор бегает. Да и не полицай он никакой.

– А кто же?

– Так, самооборонщик. Винтовку дали. Семья у него большая. Дети.

– Дети…

– Да, дети. Ты еще не знаешь, как они привязывают человека. Куда вот от них?..

Чтобы дальше не слушать Лиду, он спросил:

– А где самолет упал, ты видела? Так?

– Значит, и вам тот самолет занадобился. Ладно, укажу я тебе тот самолет. Только в пущу я не пойду. Другой человек тебя проводит.

Капитан Линев лежал в сырой землянке и пытался собрать в памяти осколки минувших суток, которые вместили так много, что теперь могли опрокинуть всю его жизнь. Полет над линией фронта. Атака «мессершмиттов». Ответная атака. Удар в центроплан и в правую плоскость. Восходящая трасса с земли, от которой не отвернуть… Потом посадка в лесу, на лугу среди сияющих весенним разливом болот. Женщина, накладывающая повязку на его ногу. Какие-то люди в лодке. Повозка. Кто-то, кто тащил его на себе, сказал: «Пускай до ночи тут полежит». Брошенный где-то среди болот и разлившихся оврагов самолет. Самолет, который, в случае чрезвычайных обстоятельств, он должен был ликвидировать при помощи специального взрывного устройства, вмонтированного в корпус машины. «Пускай до ночи тут полежит…»

Нет, это не полицаи. Не каминцы. Зачем каминцам его в землянке прятать? Давно бы отвезли куда следует и сдали бы первому же немецкому патрулю. И пистолет на месте. Пистолет снова на месте. С этим пистолетом происходит настоящая чехарда. То он кем-то изымается из кобуры, то снова ему его возвращают, то вырывают из рук, то опять отдают.

Капитан Линев отстегнул ремешок и достал свой ТТ. Обойма была полной. Всё на месте. Он дослал патрон в патронник и поставил пистолет на предохранитель. Прислушался. Похоже, кто-то ходил возле землянки. Вот снова сделал несколько шагов и замер. Капитан Линев направил пистолет в узкий лаз, который светился бледным квадратом тусклого света, пробивавшегося откуда-то сверху.

Что сейчас, день или ночь? Утро или вечер? Где самолет? Капитан Линев ощупал пространство вокруг себя. Низкие полати из березовых жердей, застланные еловым лапником и соломой. Рядом планшет с картой. И карта цела. Он нащупал ее. Отсырела, как и все в этой землянке. Но цела. Кто же его, раненого, потерявшего способность передвигаться, таскает по лесу? И где самолет? Почему он не догадался снять хотя бы прибор? Его выбросило из кабины, и больше к самолету он не приближался. Он вспомнил. Вспомнил, как очнулся возле воды и увидел свою машину. «Лавочкин» уткнулся мотором в рыхлую землю. Но не скапотировал. Да и зарылся неглубоко. Мотор еще дымил. Ползти к машине было опасно, и он пополз прочь от нее…

Теперь капитан Линев как о спасении своей жизни думал о своем истребителе и секретном приборе. И то и другое в случае опасности предписывалось уничтожить. Кнопка самоликвидатора находилась на приборной доске. Даже если бы он выпры-гивал с парашютом, кнопку необходимо было нажать. Только потом выпрыгивать. Замедлитель рассчитан на несколько секунд, которых должно было вполне хватить на то, чтобы покинуть кабину. В воздухе или на земле. Он не сделал этого. Словно не поверил замедлителю.

Парашюта рядом тоже не было. Видимо, его отстегнули во время перевязки. Или он сам освободился от него. Капитан Линев пытался вспомнить все, что мог. Мелькающие внизу верхушки деревьев, открывшаяся, наконец, площадка луга, неожиданно мягкое, почти невесомое скольжение по земле, потом удар. Все. Больше ничего. Если бы луг оказался вытянутым по курсу, а не наоборот, он, пожалуй, смог бы сесть, не повредив машины. Но сделать новый заход он уже вряд ли бы смог.

Снова вверху послышались осторожные шаги. Капитан Линев снял пистолет с предохранителя и пополз к бледному квадрату лаза. Осторожно пропихнул наружу охапку лапника, которой был замаскирован вход, и выглянул наружу. Первое, что его поразило, так это ощущение того, что он снова может двигаться почти свободно. Боль чувствовалась, но она словно окликала, напоминала о себе издалека. Она уже не сковывала тело, не парализовала способностей привстать и даже опереться на раненую ногу. Капитан Линев ощупал ее и почувствовал, что опухоль спала и что повязка стала свободной. Внизу кровь просочилась наружу и засохла коркой.

Он привстал и понял, что никого возле его землянки нет, что сейчас, скорее всего, вторая половина дня. Небо над деревьями хмурое. По листве и коре деревьев струится дождь. Облачность низкая. В такую погоду вряд ли вылетит даже тихоходная разведка. И наша, и немецкая тоже. Ни По-2, ни «шторх».

Капитан Линев вздохнул с облегчением. И тут услышал приглушенные голоса. Только теперь он разглядел едва различимую среди прошлогодней листвы и зарослей подснежников и печеночницы тропинку. Тропинка убегала вниз, в неглубокую лощину, заросшую молодым липником и орешником. Именно оттуда слышались голоса. Он лег на землю и приготовил пистолет. Капитан Линев вдруг понял, что здесь, в лесу, имея всего лишь ТТ, в таком состоянии он вряд ли сможет вести бой. Если пистолет исправен, он сможет произвести несколько выстрелов в сторону противника. Только и всего. Когда он последний раз стрелял из своего личного оружия? Месяца два назад. Когда начхоз Петр Макарыч вдруг приволок пол-ящика трофейного рома. Откуда взялся этот ром? Но без этого рома им было бы туго. Встречали полк ночных бомбардировщиков. Накануне на их взлетную полосу компактно, почти роем, как пчелы, сели две эскадрильи По-2. В ту же ночь одна эскадрилья ходила на задание. Вернулись, к счастью, все. А наутро, вот в такой же дождливый день, в деревне, где квартировал личный состав обеих эскадрилий, устроили вечеринку. «Ночники» уже получили приказ перебазироваться ближе к фронту, на витебское направление. Так что вечер встречи, как это часто случалось на войне, стал и вечером расставаний. Потому и решили гульнуть на всю катушку. За столом он оказался рядом с комэска-1, сероглазой москвичкой в погонах капитана, очень сдержанной и даже строгой. Откружил с ней один вальс, другой. А вести и держать партнершу в быстром танце он умел. Потом в овраге на краю деревни учил ее стрелять из пистолета. Она вдруг сказала ему, что никогда не стреляла из своего нагана. Соврала, конечно. Он ей тоже врал. Врал с легкостью, как в шестнадцать лет. Они выпалили все патроны. Револьвер она держала правильно, плотно обхватив его своей красивой загорелой рукой, но он все равно прижимал ее дрожащие пальцы к рубчатой рукоятке. А потом начали стрелять по немецкой каске из его ТТ. И он снова прижимал ее смуглые теплые пальцы и чувствовал, как дрожит она вся, а не только пальцы.

В лощине замелькали тени. Одна, другая, третья… Их оказалось слишком много. Он решил сделать несколько прицельных выстрелов. Пока они хорошо видны. Пока не залегли. А потом можно будет решить и последнее. У него еще будет время. Несколько секунд. И несколько патронов. Забыть все. Что он хочет жить. Что у него семья, дети. Жизнь спасти уже невозможно, но честь… Для этого, как оказывается, всегда есть несколько секунд. Важно узнать их. Понять, что это именно они и есть, последние, спасительные.

Глава тринадцатая

– Ну, зачем ты пришел?

Воронцов посмотрел на нее чужими глазами и ничего не ответил. Она тоже спохватилась. Кинулась что-то искать в сундуке. Потом выбежала в сенцы и вскоре вернулась с небольшим свертком.

Калюжный развернул бумагу и увидел свои погоны. Тут же принялся пристегивать их к своей гимнастерке.

Воронцов еще раз посмотрел на Лиду. Лица ее он не видел. Видел плечи, тугие черные косы, ровно уложенные на затылке. Кажется, она немного похудела. И сразу что-то девичье, хрупкое появилось и в движениях, и в фигуре.

У окна сидели дочери хозяйки и держали на коленях ребенка. Чей это был ребенок, Воронцов так и не понял. Некогда было думать об этом. Местный полицай, которого они должны были взять проводником, оказался больным. К тому же на хуторе, буквально за два часа до их прихода, побывали немцы, и не простые немцы, а, похоже, разведка или, что еще хуже, группа поиска того же самого самолета, который пришли искать и они. Немцы увели проводником хозяйку дома, в котором они сейчас стояли и молча переглядывались, прощаясь друг с другом. И только когда Калюжный, наконец, справившись с погонами, подбежал к сидевшим у окна и разом обнял их, когда девочки начали утирать слезы, а он наклонился к ребенку и поцеловал его в смуглую макушку, Воронцов начал догадываться, чей это ребенок.

– Ладно, прощайтесь, – сказал он, чувствуя, как разом перехватило горло. Он мельком взглянул на Лиду. Та так и продолжала сидеть на сундуке, сжавшись, и даже не подняла головы, чтобы проводить его хотя бы взглядом.

В сенцах он расстегнул верхнюю пуговицу комбинезона, чтобы отдышаться.

Екименков стоял возле крыльца. Одной рукой он придерживал винтовку, а в другой дымилась самокрутка.

– Ну? Никого?

– Никого. Тихо.

– Примак этот, гляжу, знакомый ваш? – кивнул на дверь фельдшер.

– Знакомый. В сорок втором вместе из окружения выходили. Летающий стрелок Ил-2.

– О! Фигура! Как же он тут оказался?

– Сбили. Тут, недалеко.

– А из окружения с ним где выходили?

Воронцов смотрел на Екименкова, рассеянно отвечал на его вопросы и думал совершенно о другом. Но когда фельдшер повторно спросил о выходе из окружения, Воронцов насторожился. Для обычного любопытства эти уточняющие вопросы были слишком необычны.

– Слушай, Екименков, давно у тебя хотел спросить, кто у нас в роте к Лозовичу бегает? Не знаешь?

Лейтенант Лозович в полку исполнял обязанности начальника особого отдела. В каждой роте и в каждом взводе у него были «свои» люди. Те, кто докладывал о настроениях солдат и командиров. Какие разговоры ведут солдаты в окопах, кого ругают, что пишут из дома… Когда стояли под Дебриками, несколько раз Воронцов видел в окопах младших лейтенантов, дознавателей полковой контрразведки. Никаких особых происшествий в роте накануне не происходило, так что и расследовать было вроде бы нечего. Но дознаватели шныряли по ходам сообщения, подолгу сидели в землянках. Воронцов старался их не замечать, даже любопытства не проявлял. Знал, стоит поинтересоваться хотя бы у того же лейтенанта Лозовича, что делают его подчиненные на вверенном ему, старшему лейтенанту Воронцову, участке обороны, тот сразу занервничает, начнет коситься по всякому поводу и без повода. Так что оставалось смотреть на все происходящее и делать вид, что так и должно быть, что после ночи наступает утро, а весной на деревьях появляются листья…

Фельдшер выслушал вопрос своего ротного как долгожданный. Затянулся крепким табаком, старательно добивая слюнявое колечко, так что оно вдруг лопнуло и посыпалось вниз горящими искрами, и сказал:

– Знаю. Чего ж не знать.

– Кто?

– Да я и бегаю. Только не бегаю, а хожу. Раз в две недели. Если нет ничего срочного. Пока не было. – Фельдшер посмотрел на Воронцова в упор. – Вот такие дела, товарищ старший лейтенант.

Воронцов не ожидал такого откровения Екименкова и вначале опешил. Тот, видать, почувствовал его замешательство и покачал головой:

– Мои обстоятельства вам известны. Попробуй откажись… Между прочим, лейтенант Лозович каждый раз спрашивает о вас. Теперь я понимаю, почему. Окружение… Эх, будь она проклята, эта война! – вздохнул фельдшер.

Спустя несколько минут, когда они уже втроем шли вдоль речушки к кладям, он догнал Воронцова и сказал:

– Да вы не сомневайтесь, товарищ старший лейтенант, я ведь все понимаю. У вас семья, у меня семья… И потом это ведь вы настояли, чтобы меня зачислили в группу поиска. А для меня это означает, что сняты все подозрения, что мне теперь доверяют полностью.

Воронцов ничего не ответил Екименкову, но посмотрел на него с благодарностью. Глаз тот не прятал.

И все же этот разговор с подчиненным оставил в душе неприятный осадок.

Екименков был хорошим солдатом. Исполнительным, добросовестным. Да и ничего отвратительного, как из человека, не вылезало из него. А ведь в разных обстоятельствах успели побывать. Зная его историю и службу в самоохране, Воронцов ни разу не напомнил ему о прошлом. Он понимал, что оно, прошлое, все еще нависает над ним несмотря на «искупление кровью», что Екименков постоянно думает об этом и что каждый шаг его, каждый поступок делается с оглядкой туда, в недавнее прошлое, когда ему пришлось носить другую форму. А теперь выходит так, что и он, Воронцов, не без прошлого, что за ним даже приставлен человек, пускай не последний негодяй, который только и ждет, когда он оступится, но все же…

Да, прав Екименков, будь она проклята…

Они перешли речушку по шатким кладям и, стараясь не оставлять следов, быстро углубились в березняк на другой стороне.

Нелюбин догнал Воронцова уже в лесу.

– Помнишь сержанта, который выходил с нами возле Зайцевой горы? Вместе с раненым лейтенантом?

– Летчик?

– Да. Летающий стрелок. На «горбатом» летал. – И Воронцов кивнул автоматом в сторону проводника, который тем временем ощупывал шестом дно протоки. – Вон он. Старший сержант Калюжный.

– Да ну! – удивился Кондратий Герасимович. – То-то, смотрю, вроде личность знакомая. Да как же он в самоохрану попал?

– В самоохране он не служил. Обычная история – вышел из лесу, прятался у местных. Ранен был. А полицай наш остался на хуторе. Заболел.

– Небось, ектыть, животом? Как замполит мой?

– Точно, животом.

– Это у них всегда перед делом – понос. Хвершал смотрел?

– Смотрел. Говорит, что классическая диарея. Но потом усомнился. Мол, слишком верные симптомы. Черт с ним. У нас теперь проводник не хуже этого полицая. Калюжного сбили тут, недалеко. Осенью прошлого года.

– Зимовал, стало быть, здесь, на хуторе. В примаках. Небось за молодкой залег?

Воронцов насмешку Нелюбина пропустил мимо ушей. Не потому, что где-то в глубине души ему все же было неприятно узнать вдруг подробности личной жизни Лиды. Нет, совсем не это сейчас беспокоило Воронцова.

– Кондратий Герасимович, слушай меня внимательно, – сказал он. – Не оглядывайся. Иди как шел. За поворотом, в ельнике, я отстану и вернусь к оврагу, который мы только что прошли. За нами «хвост». «Древесная лягушка». Один. С автоматом. Ты догони ребят и скажи, чтобы повозились возле ближайшей протоки. Сам займи позицию правее них. Стреляй, если понадобится, под углом, чтобы не задеть меня. Но постарайся воздержаться от пальбы до последнего.

– Понял, Сашка. Понял. Давай действуй, как задумал. А мы его поведем…

Как только густые лапки молодого ельника сомкнулись за ними, Воронцов метнулся вправо, а Нелюбин побежал догонять фельдшера и проводника.

Воронцов пробежал метров сто и обнаружил, что ельник начал редеть. Дальше надо было ползти, иначе его заметят. Он лег на землю. Все пространство вокруг белело подснежниками. Иногда перед глазами вспыхивали голубые крапины печеночницы. Во время дождя этот укромный лесной цветок закрывается. Теперь заросли печеночницы маскировали его продвижение вперед, к осиннику. Осинник виднелся метрах в тридцати впереди, немного левее и уходил в глубину леса. Возможно, именно туда идет и «древесная лягушка».

Преследование Воронцов обнаружил сразу как только они вышли из поймы и углубились в березняк. Человек, вооруженный немецким автоматом, в камуфляже, в высоких ботинках и кепи с длинным козырьком, перебежал тропу левее, а потом начал сопровождать их, передвигаясь сзади и немного правее. Интервал держал постоянный. Шел тихо, короткими перебежками – от дерева к дереву. Кто он, Воронцов понял сразу. Теперь предстояло выяснить, с какой целью «хвост» увязался за ними, по чьему приказу, где остальные и сколько их.

Воронцов дополз до можжевелового куста. Отдышался. Комбинезон промок. Но, возможно, именно поэтому Воронцов скользил по сырой листве и зарослям весенних первоцветов легко, бесшумно. И теперь, лежа за можжевеловым кустом, оглушенный гулом крови, колоколами бившей в его виски, он старался уловить в монотонном шорохе и пляске дождя чужие звуки.

Если тот, кто их преследовал, пойдет по тропе, оставленной ими, то он сможет обойти его сзади. Тогда он не даст ему уйти. Тогда у «древесной лягушки» будет два варианта для дальнейших действий: первый – затаиться и ждать, когда группа продолжит движение; второй – отойти на безопасное расстояние и попытаться обойти ее. Второй вариант даст Воронцову возможность перехватить его без стрельбы и лишнего шума.

Но если «древесная лягушка» движется более сложным маршрутом и следом идут другие…

Вот он! Воронцов внезапно увидел его совсем близко, всего в двадцати – двадцати пяти шагах. Рост чуть выше среднего. Немецкий камуфляж. В руках МП40. Воронцов медленно убрал голову, положил на землю автомат, вытащил из-за голенища сапога трофейный офицерский кортик. Самое худшее, что может произойти, за «древесной лягушкой», на расстоянии видимости, идут другие. Тогда Воронцову понадобится автомат. Он ослабил ремень и перекинул ППШ через голову. Человек в камуфляже древесной лягушки остановился, повертел головой. Нет, он не мог услышать Воронцова. Не мог и увидеть его, затаившегося за можжевеловым кустом. Человек в камуфляже древесной лягушки немного постоял, огляделся, послушал лес и побежал прямо на заросли можжевельника.

Воронцов пропустил его немного вперед и бросился сбоку. Тот машинально отшатнулся в сторону, и Воронцов едва не пролетел мимо. Они оба упали на землю, тут же вскочили, схватились. В какое-то мгновение Воронцов почувствовал сильный удар в грудь и через мгновение понял, что отлетел в сторону на несколько шагов. То, что немец окажется сильнее его и лучше подготовленным для такой схватки, этого он даже не мог предположить. Всегда в таких случаях полагался на свою силу и реакцию. Но теперь, похоже, он сделал какую-то ошибку и противник попросту оказался сильнее. Воронцов увидел, как тот потянул из ножен короткую финку, и, сообразив, что медлить больше нельзя, тут же, коротким ударом снизу вверх, в середину корпуса, как учил его однажды Золотарев, опрокинул «древесную лягушку» в заросли печеночницы. Не так-то просто взять живым того, кто, возможно, сильнее тебя и момент внезапности упущен.

Нелюбин, Екименков и проводник Калюжный прибежали, когда все уже было кончено, и Воронцов, задрав вверх куртку и разрезав одежду «древесной лягушки», подсовывал марлевый тампон, чтобы остановить кровь. Фельдшер Екименков тут же перехватил руку ротного, сказал:

– Дайте-ка я сам…

Фельдшер осмотрел рану и взглянул на Воронцова:

– Товарищ старший лейтенант, допрашивайте. Скорее.

Воронцов наклонился к бледному лицу «древесной лягушки» и спросил по-немецки:

– Какое задание вы выполняете здесь?

Тот молчал. Наблюдал за руками Екименкова, который осторожно и умело накладывал на рану тампон, и молчал. Кровь, наконец, удалось остановить.

– Сколько вас здесь и каков маршрут движения?

Раненый посмотрел на Воронцова, поднял руку, словно пытаясь дотянуться до его кортика, рукоятка которого торчала из голенища сапога, и сказал:

– Как ты меня… Воровской удар… Будь ты проклят, красноперый.

– Русский. – Калюжный толкнул его в плечо стволом ТТ. – Ты, сволочь продажная, отвечай, когда тебя спрашивают! Ну? Чего молчишь, как будто ничего не понимаешь. Все ты понимаешь, шкура немецкая!

Воронцов повторил свои вопросы по-русски.

– Слышь, командир, – поднял голову раненый, – меня Андреем зовут. Давай поговорим по-человечески. Я знаю, мне хана. В живот… Это конец. Меня Андреем зовут. Хоть ты и сволочь комиссарская. А все же русский человек.

– Я не комиссар. Я офицер, командир стрелковой роты.

– А как оказался здесь? Где твоя рота?

– Не твое дело.

– Врешь, прихвостень жидовский.

– Вот уж кем никогда не был, – усмехнулся Воронцов.

– Не был? А кто же ты есть?

– Говорю тебе, командир стрелковой роты. Старший лейтенант Воронцов. Для тебя сейчас самое разумное ответить на некоторые вопросы.

– Андреем меня зовут. Андреем.

Воронцов вдруг почувствовал, что не может произнести его имени. Нелюбин, все это время молча стоявший рядом, нагнулся к раненому и сказал:

– Андрей, говоришь?

Раненый вскинул голову, посмотрел на Нелюбина и кивнул:

– Андрей, батя. Точно.

– И отец, должно быть, у тебя есть? И мать ко двору дожидается?

– И отец, и мать, – вздохнул Андрей и поморщился от боли. – Все как у людей. И крест на груди. А удача вот отвернулась. Ротный твой, батя, оказался половчее меня.

– Эх ты, Андрей, Андрей… Держи нос бодрей…

– Все, батя, отдержался. Убил меня ваш старлей. Воровской удар. А я думал, что возьму тебя легко. – И Андрей повернул голову и посмотрел на Воронцова. В глазах его уже появился туман.

– Куда ж ты шел, Андрей? – спросил Нелюбин. – За нами, что ли?

– За вами, – кивнул Андрей.

– А кто тебя за нами послал?

– Господин Радовский, командир нашей абвер-группы. Хана вам всем, ребята.

– Кто-кто? – И Нелюбин взглянул на Воронцова.

– Георгий Алексеевич Радовский, наш командир. Все, ноги холодеют. Ты врач? – И Андрей ухватил за рукав фельдшера Екименкова.

Тот кивнул.

– Тогда ты должен знать, сколько мне осталось?

– У меня нет медикаментов. Я ничем не могу вам помочь, – ответил Екименков и разжал его пальцы.

– Я спросил не об этом. В Красной Армии никогда не было достаточно медикаментов и бинтов. Раненые подыхали, как скот. И теперь подыхают.

– Зачем же мы понадобились твоему командиру, Андрей? – спросил Нелюбин.

– Вы – враги. Вот в чем суть нашей войны, ребята. И вам отсюда не выбраться.

– Что вы ищете в пуще? – спросил Воронцов.

– Самолет, – сказал Андрей. – А теперь оставьте меня. Хочу умереть один. А вы мне – враги. Не хочу. Лучше на траве. Здесь, среди деревьев.

Раненый замолчал. Но вскоре открыл глаза и заговорил быстро, неразборчиво. Бредил. Звал какую-то Риту.

– Сестру зовет, – сказал Нелюбин.

– Откуда ты знаешь? Может, жену.

– Нет, сестру, – уверенно сказал Кондратий Герасимович и кивнул им. – Идите. Я вас догоню.

Фельдшер Екименков встрепенулся, хотел что-то сказать, но натолкнулся на холодный взгляд Воронцова, собрал свой вещмешок и встал, опершись на винтовку.

– На вот, возьми. – И Воронцов сунул в руки Калюжному МР40. – Запасные рожки забери у него.

Нож, бинокль и пистолет Нелюбин у него уже забрал.

– Документов – никаких, – сказал Кондратий Герасимович и вытащил за тесемку овальный алюминиевый медальон. На нем был выбит индивидуальный порядковый номер и надпись: «Ost-Btl.» – Давай сюда свой ошейник, Андрюха. Он тебе ни к чему. Пускай твои мать, отец и сестра думают, что ты погиб в праведном бою.

Лягушки орали левее, за осинником. Значит, там начиналась протока. Дальше, за осинником, чернел ельник. Туда и вел их Калюжный. Перед тем как уйти, Воронцов вытащил из сапога кортик и протянул его Кондратию Герасимовичу. Тот сказал:

– Понял, Сашка, кто их ведет? Неужто тот самый Старшина?

– Не думал, что судьба сведет нас здесь, в этих болотах.

– Судьбе все равно где, – махнул рукой Нелюбин.

Спустя несколько минут Нелюбин догнал их. Нагнулся, помыл в протоке малую саперную лопату и сунул ее в брезентовый чехол. То же самое сделал с кортиком и протянул его Воронцову.

Глава четырнадцатая

Лесные массивы, уже обследованные группами поиска, Радовский обводил на своей карте синим карандашом и затем тщательно заштриховывал. Это занятие чем-то напоминало отроческие годы. Гимназию. Домашние задания. Набор цветных карандашей, привезенных отцом из поездки в губернский город…

Во второй половине дня в стороне хутора Закуты послышалась стрельба. Радовский тотчас выслал туда дозор. Спустя час дозор вернулся и доложил: в лесу близ хутора Закуты идет стрелковый бой, на опорный пункт неожиданно вышли то ли партизаны, то ли советская разведка, с обеих сторон есть потери ранеными и убитыми. Красные отошли на юго-запад.

– Как выглядят убитые большевики? – спросил Радовский.

– Никак, – ответил старший дозора.

– Поясните.

– Своих убитых они утаскивают. Никого не оставили.

– Либо их нет и не было вовсе. Так?

– Так. Из леса со стороны опорного пункта Советов работает снайпер. В итоге: четверо убитых, все в голову, трое раненых – все в поясницу или в печень.

– Так все же кто это был, разведка или еще кто-то?

– Командир опорного пункта пояснил, что противник действовал компактной группой, около двенадцати-пятнадцати человек, одеты одинаково – в камуфляжные комбинезоны и плащ-накидки, имели только легкое стрелковое оружие. Ни на солдат, которые стоят в обороне на этом опорном пункте, ни, тем более, на партизан они не похожи. И действуют совершенно иначе. Когда оказались обнаруженными, сразу стали отходить. Отходили, как я понял, очень грамотно. А когда попытались их преследовать, открыли такой огонь, что половина группы преследования тут же была перебита.

– А как одеты солдаты вермахта? Вы успели их разглядеть? – неожиданно спросил Радовский.

– Как обычно. Как здесь, – пояснил старший дозора. – Но среди них были и люди, одетые в куртки «древесных лягушек» и имели стальные шлемы другой формы.

– Какой?

– Такой же, как у людей господина лейтенанта Шмитхубера.

Предположения Радовского подтверждались. Скорее всего там, севернее, возле Закут, схватились две группы поиска, немцы и русские. Русские вовремя выставили снайпера, возможно, нескольких, и навалили трупов. Своих убитых и раненых, возможно, действительно успели утащить. Но, возможно, таковых на той стороне и не оказалось.

Как всегда, немцы им не доверяли. Основной сюжет операции «Черный туман» разворачивался севернее, возле Закут. Но сообщения о том, что русский самолет найден, до сих пор не поступало. Рация молчала. Одно из двух: либо к секретному объекту их не хотят подпускать вовсе, либо объект пока не найден и в их участии пока не нуждаются. Но обстоятельства мгновенно осложнились: вторая, основная, группа попала под огонь опорного пункта Советов и их снайперов. И Oberstleutnant Брукманн сейчас пребывает не в самом лучшем расположении духа. Ведь ему, как видно, регулярно приходится докладывать наверх о том, как проходит операция «Schwarze Nebel». Прав был Сиверс, сумрачный германский гений никогда не преодолеет своего эгоизма, граничащего с тупостью, когда дело касается других народов, их общих интересов и их общих разногласий. Брукманн сказал, что в штабных документах операция получила кодовое наименование «Черный туман». На деле выходит, что – нет. Все-таки – «Schwarze Nebel». А они здесь, в лесу, – пушечное мясо. Правда, под огонь снайперов попали сами носители высокой крови.

Радовский разделил своих людей на мелкие группы численностью до двух человек, определил им квадраты поиска. И теперь сидел в штабной избе и ждал результатов. Хотелось выпить. Но со Шмитхубером пить не хотелось. Не та компания. Командир опорного пункта, обер-фельдфебель о чем-то оживленно беседовал с лейтенантом. Похоже, они оказались земляками. Видимо, вспоминают, какой вкусный и наваристый айнтопф[12] готовили им жены до войны.

Но в следующее мгновение Радовский снова вернулся к своим размышлениям. Советы тоже действовали в составе разведгруппы. И действовали очень эффективно. В какой-то мере в неудаче второй группы виноваты именно они, подразделение «Черный туман», ведь именно им отведена роль щита от возможного огневого воздействия советских разведгрупп. Щит в нужную минуту оказался далеко в стороне. По чьей глупости, пока неизвестно.

Люди Шмитхубера явно бездельничали. И это раздражало Радовского. В конце концов кому нужен этот чертов самолет?

Немцам, конечно же, не хотелось совать свои головы под пули, тем более в своем тылу. Или Шмитхубер имеет какое-то определенное задание, в суть которого не посвящен он, назначенный руководителем поиска. Вот тебе и четвертый батальон.

Радовский отхлебнул из армейской фляжки, которую ординарец Лещенко предусмотрительно оставил на столе, и подошел к окну. Дождь не прекращался. Иногда порывами ветра его затаскивало на окна, крупные капли матовыми штрихами размазывало по стеклам. Еще и погода – дрянь. И Радовский сделал еще один глоток из фляжки, на этот раз потяжелее. Это был коньяк. Не французский, конечно. Где здесь достанешь французский коньяк? Вадим Зимин, конечно, достал бы и здесь. И сидели бы они сейчас, среди болот, в лесах Могилевской губернии, и пили бы настоящий «Леро» или «Курвуазье» из бочек лимузэнского или гасконского дуба. А почему бы и нет? Сюда бы зондерфюрера Зимина. Нет, поручика Зимина. Мы пили бы «Леро» и с удовольствием закусывали его квашеной капустой и огурцами из простой здешней дубовой бочки, которая в общем-то ничуть не хуже гасконской или лимузэнской. Вадим наверняка бы предложил сходить на болота, пострелять уток. За неимением женщин – охота. Что может быть прекраснее?!

А тут ходи хвостом за этими колбасниками.

За окном мелькнул унтер, провожавший их к сгоревшему «мессершмитту». Унтеру лет двадцать. Может, двадцать два. Чем-то похож на Курсанта.

Радовский отступил на шаг от окна, чтобы его не было видно с улицы, и принялся наблюдать за немцем. Вот он подошел к женщине-проводнику, о чем-то спросил ее или просто заговорил. Та внимательно посмотрела на него и ответила что-то по-немецки. Унтер, должно быть, услышал то, что хотел услышать. Подошел к ней вплотную. Та чистила кобылу. Найда, чувствуя новую хозяйку и ее ласку, ловила женщину то за рукав, то за плечо своими чуткими губами. Когда к ним подошел унтер, кобыла потянулась к нему, но тут же недоверчиво отпрянула, стоило тому протянуть к ней руку. Какая умная лошадь, подумал Радовский. И в памяти его на какое-то мгновение вспыхнула другая. Вернее, другой. Его конь. Буян. Которого он, поручик Радовский, бросил когда-то под Ново-Алексеевкой с притороченной к седлу казацкой шашкой с обломанным клинком. И которого он видел совсем недавно здесь, неподалеку, когда возвращался с Озера, навсегда, как ему казалось, оставив свою семью. Найда такая же умная и ласковая, каким был Буян. Как она похожа на него! Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его…

Наконец он стряхнул оцепенение. Снова подошел к окну.

Интересно, о чем они разговаривают? Да, подумал Радовский, это уже не те солдаты Германского рейха, которые пришли сюда в сорок первом году. Эти снисходят до общения. Стоило позимовать несколько зим, получить под зад в Сталинграде, под Курском и на Днепре, и характер нации господ сильно изменился в сторону человечности и, как сказал бы Вадим Зимин, общехристианских ценностей.

Радовский вышел на крыльцо, когда немец уже выходил со двора. Он приказал ему подойти и предложил составить ему компанию.

– Не могу позволить – служба, – ответил унтер и покраснел.

Видимо, предложение Радовского действительно смутило этого молодого служаку. Как будто они живут здесь, на болотах, этакими святыми старцами-затворниками группы армий «Центр».

– Ладно, свободны, – махнул рукой Радовский.

Над хутором пролетела парочка чирков. Уточка стремительно тянула впереди, а следом и немного правее, держа интервал на один корпус, шел селезень. Вот где хорошая охота, подумал Радовский, с восторгом провожая взглядом полет чирков. Он вспомнил подарок генерала Фейна – роскошную садочную курковку фирмы «Зауер и Сын» 1911 года выпуска. Она осталась в деревне под Омельяновичами, в доме, который он занимал. Долго ли ему удастся таскать ее в своем фронтовом багаже? И чьим трофеем станет она в ближайшем будущем? Какой-нибудь штабной майор из большевиков подберет ее среди брошенных мешков и чемоданов бегущей на запад немецкой армии…

Радовский подошел к женщине-проводнику. Погладил Найду.

– Жалко мне ее – под седло-то, господин майор, – сказала женщина и отпустила ногу кобылы.

– Называйте меня Георгием Алексеевичем.

Женщина кивнула.

– У меня к вам просьба, – сказал он. – Вы не могли бы мне составить компанию? Я хочу выпить, а одному как-то неловко. С подчиненными – тоже. Не подумайте ни о чем дурном. Просто я устал от одиночества. Вы меня понимаете?

– Да нет, не понимаю, Георгий Алексеевич. Попробуй понять вас.

– Вот вы и попробуйте. Не получается… Что ж… – И, не дожидаясь ее ответа, он взял ее под руку и повел в дом.

В настенном шкафчике он нашел чистые рюмки. Хлеб, рыбные консервы, искусственный мед и печенье – в ранце Лещенко.

– Вот, Аксинья Северьяновна, угощайтесь. А вначале давайте выпьем.

– За что же?

– А за то, чтобы все это поскорее закончилось.

– За это выпью, – согласилась она.

Радовский выпил одним махом. Положил на хлеб несколько кусочков сардин и протянул Аксинье Северьяновне.

– Я рад, что нашел с вами общий язык, – сказал он, когда она с благодарностью взяла хлеб с сардинами.

Как хорошо, думал он, ощущая действие коньяка, как хорошо… Оказывается, это счастье – сидеть в более-менее опрятной избе среди болот, в компании пожилой женщины из местных, бывшего председателя колхоза, пить коньяк «Jaegerbranntwein»[13], слушать ее рассказы о здешнем житье-бытье и ни о чем не думать. Это что, прощание с родиной? Чужая жизнь – на что она? Свою я выпью ли до дна?

Через час за окном мелькнула голова Лещенко.

Радовский встретил его на крыльце и по лицу ординарца понял, что в лесу что-то произошло.

– Что?

– В квадрате шесть ничего не нашли, – начал Лещенко. Но, как всегда, начал не с того, что и сам считал главным. В глазах стыло напряжение.

– Что еще?

– Сакович пропал. Никаких следов. Как в воду канул.

Вот и потери начались, подумал он. В воду канул… Хорошо, если Сакович действительно всего лишь по неосторожности утонул. Но если дозор возле Чернавичей сняли? Если так, то, значит, разведгруппа Советов, или группа поиска, бродит и в квадрате шесть. Довольно глубоко. И у них, по всей вероятности, более точные данные. Ведь мог пилот перед падением выйти на связь и передать свои координаты. А мог и вовсе уйти через линию фронта и теперь привел разведгруппу к месту падения своего самолета, чтобы демонтировать те приборы и вооружение, за которыми прибыли сюда из Германии люди Брукманна и сам Oberstleutnant.

Саковича он знал хорошо. Доверял ему то, чего другому никогда бы не доверил. Хотя до конца не доверял никому. Но Сакович был одним из самых надежных и способных его курсантов и на него можно было положиться вполне. В абвергруппу он пришел не потому, что хотел избавиться от ужаса концлагеря. Когда они встретились, концлагерь у Саковича был уже позади. Ненависть к большевикам, к их власти – вот что привело того в боевую группу Радовского. Таких людей он ценил. Такие попадались Радовскому редко. И быстро исчезали. Как это ни парадоксально. Потому что именно их приходилось посылать на самые трудные операции.

Еще через полчаса вернулась очередная группа. Старший доложил:

– В квадрате семь ни самолета, ни его следов нет. Обнаружена землянка, в которой недавно кто-то побывал. Отрыта, похоже, местными.

– Местными? Зачем местным землянка?

– На всякий случай. От каминцев прятаться. На хуторе девчата молодые… Похоже, что они и копали. Без понятия. Накатник слабенький – доски. И лаз прямой. Следов вроде никаких. Но лапник свежий. Как будто кто-то ночевал.

– Пойдем, покажи на карте, где это. – И Радовский тут же подумал, что Аксинья Северьяновна наверняка знает, что это за похоронка, кем и для какой надобности отрыта.

Глава пятнадцатая

Калюжному еще раз пришлось идти на хутор. Чтобы везти раненого, нужна была лошадь. Но спустя некоторое время он вернулся с пустыми руками.

– Не дала! – зло сказал Калюжный и бросил к ногам кусок грубой самотканой материи. – Вот все, чем разжился. Надо делать носилки. А коня не дала.

– Ты что, с бабой не мог договориться, – упрекнул его фельдшер Екименков.

– Договорись с ней, попробуй! Сразу чужим стал…

– Ну, не дала, так не дала, – подмигнул Калюжному Кондратий Герасимович. – Или тебе что, в первый раз баба отказала?

В овраге они выбрали подходящие орешины, быстро вырезали палки и закрепили на них кусок холста. Затем постелили шинель. Носилки получились удобными, легкими.

Раненого несли в две смены. Торопились успеть в назначенное место к назначенному времени.

Воронцов успел расспросить Калюжного о хозяйке.

– Так не она хозяйка, – сказал стрелок. – Это ее племянница. Беженка из-под Жиздры. Мы с ней в один день тут появились. Вернее так: она меня из лесу раненого приволокла. На хутор.

– Как ее зовут?

– А будто ты не знаешь, – ответил Калюжный.

Они некоторое время шли молча. Снова побрели протокой. Прежде чем ступить, нужно было осторожно потрогать ногой грунт. Впереди шел Кондратий Герасимович и ощупывал дно березовым шестом.

Носилки несли Калюжный и Воронцов. Капитан оказался ношей нелегкой, и менялись они часто. Калюжный оглянулся раз-другой, и Воронцов почувствовал, что тому хочется что-то сказать. И, чтобы помочь напарнику осилить томившие его мысли, спросил:

– Где ж вас сбили?

– А где нас сбивают… В небе! А дело было такое… В поле перед Омельяновичами, километров двенадцать отсюда, прихватили мы их колонну. Танки, бронетранспортеры, бензовозы, грузовики. Хорошая была колонна. И работа получилась хорошая. Ребята за нее наверняка несколько орденов получили. Атаковали четверками. Первая четверка сразу подожгла несколько танков в голове колонны. Сзади тоже. Заперли мы их. Кругом – поле. Некуда бежать. Зенитки тоже подавили с первой атаки. И – пошли разделывать! Только потом разглядели, что внизу две колонны, а не одна. Навстречу беженцы двигались. Как раз в поле и сошлись. Вот я ее, Лиду с дитем, в том поле и бомбил. Уже почти разгрузились, когда на нас сверху, от солнца, свалились «мессеры». Срубили нас сразу. С первой же атаки. Видать, опытный немец попался. Лихо атаковал. Рискованно. Помню, над головой колпак разлетелся, а больше ничего. Командир, видать, сажать пытался. Поэтому и не взорвались. А Лиду мы сверху наблюдали. И всю ее деревню. Гражданский обоз вел Лидин дядя. Когда увидел нас, сразу сообразил, что сейчас будет, отвязал заводного коня, посадил ее, девочку – в руки, и приказал ей гнать что есть силы в лес. В лесу пряталась. Так и спаслась. Дядя, считай, спас. А потом и мы недалеко упали. Вот так и познакомились.

Воронцов слушал рассказ Калюжного и вспоминал, как выхаживали на мельнице его. Как потом жил у Лиды. Как помогала она ему бежать. Как пришла она к нему на заброшенную усадьбу, как принесла его курсантскую шинель и котомку с едой в дорогу.

– Сколько ж ее дочери? – спросил Воронцов и почувствовал, как пересохло в горле.

– Саше-то? – Калюжный радостно и в то же время сдержанно, но как-то от души, засмеялся, как засмеялся бы отец, если бы его спросили о дочери. И улыбка долго не сходила с его губ. – Год и месяц. А что?

Нелюбин слушал их разговор, поглядывал на Воронцова. Когда тот вдруг начал спотыкаться, подошел и подменил его. Воронцов сошел с тропы, поискал, где вода почище, повесил ППШ на березовый сук и умылся. И долго потом еще шел замыкающим и плескал в лицо холодную воду.

Когда уже подошли к полю и просеке, на которой их должна была ждать основная группа, севернее, километрах в двух, началась стрельба. Они вошли в сосняк. Опустили носилки в заросли черничника и замерли.

– Похоже, не наши. – Кондратий Герасимович стащил с головы потный капюшон, прислушался.

– На соседнем опорном пункте.

– Там же наши! – встрепенулся Екименков.

– Судя по карте, да. – Воронцов еще раз сверил их маршрут по карте и сунул ее за пазуху. Планшет капитана Линева лежал там же.

– Кто тут теперь где, не поймешь. И свои могут обстрелять.

Капитан Гришка разглядел их в бинокль как раз в тот момент, когда в стороне Закут заработал «максим». Прозрачный лес, еще не набравший листвы, не глушил звуки, вода отражала их, и пулеметная очередь слышалась отчетливо, как будто огневая точка находилась неподалеку, не дальше конца просеки, метрах в трехстах. Полчаса назад туда прошли двое в камуфляжах «древесных лягушек», с автоматами МР40 в руках. Шли не спеша, останавливались, слушали, обшаривали округу в бинокли. Акулич доложил, что точно такую же пару видели в километре западнее. Двигались они в северо-восточном направлении. Экипировка и вооружение те же. Значит, немцы тоже уже вовсю обшаривают пущу.

И вот, наконец, возвращался Воронцов со своей группой.

– Акулич! – окликнул он младшего лейтенанта. – Иди-ка встреть. И будь осторожен. Их почему-то пятеро.

– Один на носилках, – уточнил Акулич.

– Вот именно. Что там у них произошло? Смирнов! Баранов! Прикройте Акулича!

Когда группа Воронцова благополучно миновала просеку и младшие лейтенанты опустили носилки к ногам Гришки, в лощине, где они остановились на привал, установилась тишина. Воронцов вместо доклада наклонился к раненому летчику, расстегнул его куртку, и все, сгрудившиеся вокруг носилок, увидели капитанский погон с «крылышками» возле пуговицы и Звезду Героя Советского Союза над клапаном нагрудного кармана.

– Это кто, капитан Линев? – наконец прокашлялся Гришка и взял из рук Воронцова планшет с документами.

– Да, он самый. Вот тут все его документы. Карта, офицерское удостоверение, летная книжка, личное оружие. Все цело.

– А почему «батя» не сказал, что Линев – Герой Советского Союза?

Воронцов выждал паузу и, понимая, что вопрос командира группы был адресован скорее самому себе, сказал:

– Ты же нам тоже не все говоришь.

Гришка только скользнул по лицу Воронцова взглядом и спросил:

– Что с ним? Что-нибудь серьезное?

– Голень задета. Кость вроде цела. Опухоль начала спадать. Надо поменять бинты. В пути не до того было.

– А где самолет? – О главном, для чего они сюда пришли, в эти нескончаемые болота, капитан Гришка спросил, даже не взглянув на Воронцова. Он сидел на корточках возле летчика и разглядывал содержимое его планшета. Все заметили, как напряглась его спина.

Значит, главной целью их рейда сюда, за линию фронта, был все же самолет. Или Гришка смотрит на летчика как уже на сделанное дело? Воронцов тоже выдержал паузу и ответил только тогда, когда командир группы резко выпрямился и неподвижным взглядом уставился на него. Шрам на его подбородке пульсировал, как живой. Словно там, под тонкой кожей, ожило вдруг некое существо, которое и напомнило своему хозяину о самом важном. Воронцов посмотрел на его шрам и сказал:

– Самолет находится там, где упал. К нему мы не подходили. Времени не было. Решили вынести вначале летчика. – И он кивнул автоматом на летчика.

– Он что, спит? Или потерял сознание?

– Я думаю, что ему нужна срочная медицинская помощь.

– А твой коновал что? Он смотрел его?

– Смотрел. И сказал, что нужно переправлять в госпиталь.

– Увидел Звездочку, и руки затряслись? Так?

– А у тебя не трясутся?

– У меня перестанут трястись, когда мы самолет найдем. Но тебе, Воронцов, и твоим ребятам, если дело сделаем до конца и чисто, ордена обеспечены. Это вам я говорю, капитан госбезопасности Омельченко.

Так Воронцов впервые услышал фамилию капитана Гришки. Настоящая это его фамилия или нет, никто из них не знал. В Серпухове, в госпитале, насколько Воронцов помнил, Гришка назывался другой фамилией. Ладно, Омельченко так Омельченко.

Тут же сели совещаться. Капитана Линева вместе с документами решили переправлять через линию фронта, не медля ни минуты.

– Кондратий Герасимович, летчика повезешь ты. – И капитан Омельченко по своему обыкновению несколько секунд неподвижно смотрел на Нелюбина, и эта пауза усиливала, утверждала его приказ в той незыблемости, которую не смеет уже поколебать никто. – С тобой пойдет один из моих ребят. Баранов. Еще двоих возьми из своих. В пути Баранов постоянно будет находиться возле раненого. Документы тоже будут у него. Ваша задача – обеспечение перехода. Костьми ложись, а летчика мне на ту сторону переправь. Задача ясна?

– Ясна.

– Но это еще не все. Если перейдете успешно, доложитесь подполковнику Кондратенкову, четыре часа отдыха и – назад. Искать нас здесь. Мы оставим связного. На связь выходить не будем. Никаких радиопереговоров. Полная тишина. «Бате» доложите: установили возможное место падения самолета, выдвигаемся туда, противником пока не обнаружены. Доложите еще и о перестрелке в районе Закут. Пусть сообщат на все наши опорные пункты, на все посты, чтобы не перестреляли нас во время выхода. Где будем выходить, неизвестно. Если сможем, сообщим по рации перед самым выходом. Все. Отправляйтесь немедленно. Лошади готовы. Отдохнете в пути.

А Воронцов тем временем перемотал сухие портянки и промасленной ветошкой принялся протирать свой ППШ. Кондратий Герасимович оставил ему два запасных диска и две гранаты Ф-1.

– Тебе, Сашка, оставаться, – сказал он, как будто из окопов отбывал в тыл, во второй эшелон. – А мне и одного диска хватит.

И теперь он осматривал их, проверял патроны. Диски были чистые, хотя и не новые. Бережливый и запасливый Кондратий Герасимович хранил свой боезапас в вещмешке. Развязал лямки, вытащил диски, завернутые в вафельное полотенце. Полотенце вначале сунул обратно в свой «сидор», но потом подумал, порылся на дне, погремел россыпью автоматных патронов и отыскал второе, точно такое же.

– На вот. На портянки пустишь. Переобуйся.

– А ты? Тебе ж сейчас в дорогу.

– Твой привал тоже будет недолог. Мне – домой. А тебе неизвестно куда. Все равно сейчас в дрегву лезть. Мне такие портянки жалко в свои вонючие сапоги совать. А тебе – что? Чужие! Чужого не жалко. – И Кондратий Герасимович сощурился, что означало улыбку.

Воронцов покачал головой, но подарок все же принял.

– Сам-то ты, гляжу, не догадался лишнюю пару портянок захватить. – И вдруг спросил: – О «древесной лягушке» не докладывал?

– Пока нет.

– Не спеши. Доложишь, когда мы уйдем. Боюсь, задержит нас Омельченко, начнет расспрашивать, что да как. А немцы, или кто там, вот-вот хватятся своего пропавшего, начнут искать. Могут выход перекрыть. Если выходить, то только сейчас. Летчик-то плох, с таким не разгонишься.

– Летчик, Кондратий Герасимович, – твой отпуск домой. Так что постарайся доставить его живым и при всех его документах и звездах.

– Думаешь, дадут отпуск?

– Вытащи этого Героя, а там Иван Корнеевич похлопочет. Он человек основательный. Сказал – сделает. И Омельченко ордена пообещал.

– Мне сейчас орден ни к чему. Мне бы ко двору съездить. Проведать своих. А то что-то не пишут. Пора бы уже письму прийти, а его все нет. Что там? Сердце каменеет от разных думок. Сны снятся разные… Один другого страшнее. А что подполковник сказал?

– Он сказал, что, если операция пройдет успешно, будет хлопотать о досрочном присвоении нам очередных воинских званий.

– Ну вот! Это ж не отпуск! Звание, ектыть… На что мне капитанская звездочка? Это тебе – служить. Тебе от капитана до генерала поближе будет. А мне…

– Вот ты свою звездочку на отпуск и обменяешь.

– Обменяешь… Армия – это тебе не базар. – И задумался. – Хотя и здесь многое купить можно. И обменять тоже. Ладно, поедем. Может, господин Радовский нам еще дорогу не перекрыл.

– Думаешь, это он тут кружит?

– Он. Вспомни, как мы возле Варшавки от него бегали. Те, которых ты пострелял тогда на опушке, точно так же были одеты. Смекаешь?

– Уже совсем к границе их придавили, а они все на что-то надеются. Не понимаю.

– Советская власть им сильно навредила. У кого хозяйство порушила, кого в Сибирь пихнула с путевкой на десять лет. У таких, как господин Радовский, имения отняла. Не смогут они смириться и нашей жизнью жить. Хотя Старшина – человек сильный. Такому поперек дороги лучше не становиться.

– А если война нас друг против друга поставила?

– Тогда – кто кого. Мы с тобой уже знаем, что он тут. А он? Как думаешь?

– Ты хорошо его прикопал?

– Прикопал… – И Нелюбин оглянулся на Воронцова, вздохнул. Тот не выдержал, отвел взгляд и невольно посмотрел на рукоятку трофейного кортика, выглядывавшую из голенища сапога.

– Живого ж закапывать не будешь…

Некоторое время молчали. И один и другой пытались унять свои беспокойные мысли, которые вот-вот могли вырваться из-под контроля. Так и сидели, спина к спине, глядя в разные стороны, но видя перед собой одно. У Кондратия Герасимовича нервы, видать, оказались потверже, и он заговорил первым:

– Ох, придется нам с тобой, Сашка, на Страшном суде!.. Я вот иной раз начну вспоминать своих… Мертвые сами в душу лезут… И – не могу. Одного, другого, третьего вспомню, а дальше – забыл… Вот теперь еще и этот будет сниться. Да еще и имя нам перед смертью зачем-то назвал. Будто в отместку. Андрей… Будем теперь его поминать.

– Брось, Кондратий Герасимович, рано нам с тобой об этом думать. Душу свою сокрушать убитыми будем после победы. Когда до Берлина дойдем и домой всех наших пленных вернем. Если доживем до того дня. А сейчас… Мы с тобой не на большой дороге, а на войне. Товарищей в беде не бросали. Чужих орденов не носим. Солдат своих не объедали. За их спины не прятались.

– Да это так, Сашок. И трохвеев не насобирали. Вот все мои трохвеи! – И Кондратий Герасимович потряс содержимым своего вещмешка. – У тебя-то, видать, не больше? Связка писем да запал для гранаты. А? Теперь вот еще новые портянки… – И Нелюбин снова сощурился, вытер со лба дождевые капли, накопившиеся в глубоких морщинах над бровями и переносьем. – И шрамы мои опять чешутся. Или к дождям беспросветным. Или к бою. И ты вон за автомат принялся… Что ты его протираешь, он и так у тебя чистый.

Воронцов посмотрел на свой автомат и снова начал полировать его промасленной тряпицей. Это успокаивало нервы.

Когда Кондратий Герасимович увел свою группу в сторону перехода, Воронцову снова вспомнилась брошенная в спину фраза: «… добивать своих повели». Кого он, Воронцов, повел добивать в Чернавичскую пущу? Екименкова? Добрушина? Колобаева? Или Егорыча? Да и Кондратий Герасимович, скорее, сам полезет на рожон, чем подставит кого из своих подчиненных. Вот и портянки мне свои отдал, добрая душа.

«Добивать своих повели…» Эх, сволочь!..

Почему мне все время приходится оправдываться, подумал Воронцов. И перед кем? Ведь он даже не увидел того, кто бросил им вслед ту несправедливую фразу. А это означает, что оправдываться теперь все равно придется. Сколько жить, столько и оправдываться. И вдруг Воронцов подумал, что, возможно, тех обидных слов, которые он явственно услышал в деревне во время выхода батальона из деревни, никто и не произносил, не бросал им в спину, что они, те слова, ему просто почудились, погребтились, как сказал бы Кондратий Герасимович. Или это он себя окликнул. На всякий случай. Чтобы помнить, что за ним идут живые люди. Не просто его подчиненные, солдаты для боя, расходный материал войны, а отцы, сыновья, братья и мужья тех, которые ждут не дождутся их дома. А он, командир, возможно, ведет их черт знает куда. Может, назад не всем суждено вернуться. В каждом человеке, это он вычитал еще в институте, в книге, которую ему как-то дал почитать профессор Флоровский, сидят двое: один твердит и зовет к одному, другой толкает на другое. Оба неутомимы. Один – Бог. Другой – Дьявол. Дьявол честолюбия, жестокой жажды стяжательства всего и вся – славы, золота, то есть денег, дорогих вещей. Да тех же орденов! И перед глазами поплыло – как внезапная соринка, окутанная слезой, – лицо майора Лавренова, командира их гвардейского полка. Вот уж кого второй не окликнет. А первый – тем более. В Лавренове давно один утвердился. И о существовании другого он и не подозревает. А может, это и хорошо? От внезапного сомнения Воронцов едва не выронил из рук ветошку, которой чистил затвор своего старенького, видавшего виды ППШ. Может, командир на передовой и не должен сомневаться? Зачем ему в решительный момент слушать в себе какие-то голоса сомнения и внутренней тревоги? Это только навредит и ему, и его подчиненным. В бою нужна твердость, быстрота, лаконизм приказа, который понятен всем. А всегда ли этой твердости хватает ему, старшему лейтенанту Воронцову? Вот уже к границе подошли. Самолеты, говорят, залетают уже в Польшу и в Восточную Пруссию. А немец все так же тверд. Каждый рубеж, каждый окоп приходится брать с бою. Оплачивать кровью товарищей. А тут еще – особое задание. Когда весь полк стоит в обороне, во втором эшелоне. Правильно заметил Егорыч: война солдату водку отмеривает кружкой, да и то только перед боем, а лиха – мерным ведром, иногда по нескольку раз на дню.

Что со мной происходит, в следующее мгновение подумал он и с беспокойством посмотрел по сторонам. Это что, страх? Или настолько расшатались нервы? Давно его так не трясло.

Воронцов стиснул зубы, стараясь преодолеть себя. Закрыл глаза, но тут же перед ним встала Зинаида с детьми, и он подумал с жалостью к ним и к себе: как хочется вернуться домой живым и здоровым! Как же хочется!.. Все, все, довольно. Он открыл глаза. Впереди в такт шагу покачивались деревья. Левее все еще виднелась просека. Он посмотрел на просеку, где несколько минут назад исчезла группа Нелюбина. Теперь он беспокоился за друга, которому предстояло выполнить непростое задание. В бою им было все же легче. Их роты, Восьмая и Седьмая, всегда стояли в обороне рядом, и вперед шли бок о бок, и там они всегда имели возможность помочь друг другу то огнем, то маневром. А теперь…

Здесь, в лесу, была другая война. Более жестокая. И враг перед тобой появлялся не в дальней цепи, по которой молотили все минометы поддержки, все пулеметы всех взводов, и там его можно было остановить на расстоянии. Тут он появлялся неожиданно, в двух шагах. И ты вынужден смотреть ему в глаза. А иногда и слышать его имя, которое он произносил сам, на твоем родном языке.

Но почему это имя, снова, – русское?

Глава шестнадцатая

Когда исчез Сакович, Радовский сразу понял, где надо искать упавший советский самолет. Прочесывать малочисленными группами огромный, к тому же сильно заболоченный массив Чернавичской пущи равносильно поискам иголки в стогу сена. Но тем, кто послал его на это задание, нет никакого дела ни до стога, ни до иголки. Вернее, так: иголка должна быть найдена, и как можно быстрее. И неважно, где она будет найдена, в стогу сена или в Чернавичской пуще. Пока ее не выхватили из-под носа Советы.

Сакович… Сакович… Андрей Сакович не из тех, кто мог уйти на ту сторону или по неосторожности утонуть в болоте. Сакович сам кого хочешь утопит. Если только нарвался на ровню и попытался действовать в одиночку…

История Андрея Юрьевича Саковича могла бы быть обычной историей перебежчика.

Год назад под Спас-Деменском 4-я и 9-я полевые армии, составляющие основные силы группы армий «Центр», готовясь к грандиозному, как тогда говорили в штабах и в окопах, наступлению на Курский выступ, начали планомерный отход на линию «Буйвола» с целью спрямления фронта и высвобождения дивизий для последующей переброски их на южный участок {4}.

У северного основания Ржевско-Вяземского выступа на советской стороне позиции занимала 43-я армия {5}. Именно она, находясь в выгодном положении, могла доставить немцам особые неприятности – отсечь пути отхода и выйти на тылы. Эта советская армия могла своим маневром смять порядки немцев и застопорить операцию «Движение буйвола». Но, вопреки всем ожиданиям, она даже не сдвинулась с места. Немцы блестяще завершили операцию. «Буйвол» выдвинулся на свою линию благополучно.

Сакович воевал в полковой разведке. Войну начинал в звании капитана. Осенью сорок первого его полк попал в окружение под Брянском. Из окружения он вышел вместе с группой командиров и политработников. Вывел полтора десятка своих бойцов. Но уже после госпиталя, прибыв в армейский офицерский резерв, подрался с бывшим своим комполка. Истинная причина драки Радовскому была неизвестна. Саковича понизили в звании и отправили на передовую с первой же маршевой ротой. Снова попал в разведку. Но – судьба – на должность командира дивизии вскоре прибыл тот самый полковник, с которым он повздорил по пьяному делу. Полковник оказался человеком злопамятным. Когда немцы начали отход, разведчики Саковича первыми на своем участке фронта обнаружили, что окопы противника пусты. Командир дивизии потребовал, чтобы взяли «языка». Но взять пулеметчиков, которые, наглотавшись первитина[14], не смыкали глаз и вели огонь на каждый шорох, на каждое движение, было делом непростым. «Языка» они взять не смогли. Один пулеметный расчет уничтожили минометным залпом. Живых не осталось. Ко второму подползли и забросали ручными гранатами. Потеряли троих своих. Когда доложили полковнику, тот потребовал к себе не выполнившего приказ. Крайним оказался старший лейтенант Сакович. В штабной землянке с него сорвали офицерские погоны и отправили в полк с приказом: утром привести «языка» во что бы то ни стало. Ночью по проходу, отмеченному саперами, Сакович переполз минное поле, отыскал немецкий пулеметный расчет и вышел к нему с поднятыми руками.

Радовский отыскал Саковича в ост-батальоне, в котором тот служил в качестве рядового. На предложение перейти в абвергруппу особого назначения согласился сразу. От командирской должности отказался. Участвовал в нескольких операциях. Был отмечен поощрениями. Сакович обладал редкой способностью: он умел действовать в одиночку. Но было в его истории нечто, что в глазах начальника курсов выделяло именно этого курсанта в особый разряд.

И вот он исчез. Исчез в районе Чернавичей. Там же группа Лещенко обнаружила землянку, в которой кто-то ночевал. Первоначально район Чернавичей не входил в число наиболее вероятных мест падения самолета. Теперь Радовский видел ситуацию иначе.

В сущности он сейчас оказался в тех же обстоятельствах, в которых в свое время пребывал старший лейтенант РККА Андрей Юрьевич Сакович, когда ему отдали приказ захватить «языка». Очень часто на войне случается такое, что цвет мундира и достоинство погон не имеют ровным счетом никакого значения. Какая разница, кто тебя вытащит на бруствер, под пулю снайпера противника, фельдфебель или сержант. Кто отдаст невыполнимый приказ, полковник или оберст. Ты умрешь бесславно иль со славой… В сущности, какая разница? Просто умрешь солдатом в чужом стане. Как будет страшен этот час!.. Страшен? Вряд ли. Мне сразу в очи хлынет мгла… Хорошо, если там ничего нет, подумал Радовский, освобождаясь от нахлынувших мыслей. Мгла… Мгла… Мгла – это ведь пустота. Пустота… А значит, там ничего нет. И поэт это чувствовал. И я это чувствую. Но сейчас надо найти упавший советский самолет. Самолет и пилота. Кто ночевал в землянке? Если летчик ранен, то он наверняка вышел к жилью. А он, конечно же, ранен. Если не произошло чудо. Чудо, конечно же, происходит. Но не в наших краях. Над тростником медлительного Нила, где носятся лишь бабочки да птицы…

И неожиданно, как после хорошей рюмки коньяка, подумал: вот бы уехать в Африку! Завербоваться добровольцем в Африканский корпус! Рядовым солдатом. При его великолепном владении немецким языком эта авантюра не стала бы проблемой. «Что ты видишь во взоре моем, в этом бледно-мерцающем взоре?» – «Я в нем вижу глубокое море с потонувшим большим кораблем…» Вот и вся твоя жизнь, поручик Радовский… Он горько усмехнулся, подспудно вспоминая вкус коньяка, которого, кажется, не осталось ни капли. Что твоя жизнь? Море затонувших кораблей. Кладбище… Пустыня… Тебе, поручик, даже бутылку коньяка выпить не с кем. И никто никогда не узнает о безумной, предсмертной борьбе и о том, где теперь отдыхает тот корабль, что стремился к тебе… Африка. Африка – это, конечно же, выход из того кочующего «котла», в котором он теперь находился. Африка… Сакович постоянно говорил об Африканском корпусе.

– Покажи точно на карте то место, где вы обнаружили землянку. – И он развернул перед Лещенко карту и бросил на стол остро отточенный карандаш.

И с тоской подумал: мечта об Африке – это то же, что и мечта об Озере, об уединенном хуторе среди непроходимых лесов. Ни там, ни там он не нашел бы покоя. Африканский корпус – это химера, иллюзия спасения. Такая же, как и штрафная рота в РККА. Воевать рядом с итальянцами, которые не хотят воевать…

– Землянку мы обнаружили вот здесь, за речушкой, на противоположной стороне от хутора. – И Лещенко отчеркнул галочкой предполагаемое место найденной ими землянки и бережно, как дорогую хозяйскую вещь, положил карандаш на карту. Лещенко предан ему, как собачонка. Но будет ли он видеть в нем хозяина, когда обстоятельства изменятся и майор Радовский станет одним из тысяч бегущих на запад от советской артиллерии и танков?

Какая к чертям собачьим Африка?.. Какое Озеро?..

Через десять минут группа уже стояла в полном сборе на опушке леса.

– А вас, обер-фельдфебель, я попросил бы о следующем: по возможности усилить патрулирование вот этого коридора. – И Радовский указал палкой на схеме, вычерченной на песке, участок леса и болот между хуторами Малые Васили и Чернавичи. Он ткнул концом заостренной палки в тщательно вычерченную косу и посмотрел на Гейнце. – Вот эту косу, которая, как я понял, уходит в сторону обороны противника, необходимо перекрыть хотя бы одним пулеметным расчетом.

– У меня для этого очень мало людей, герр майор, – сдержанно возразил командир опорного пункта. – И пулеметов тоже.

Обер-фельдфебель Гейнце понял, что этот майор неплохо знает местность и то, что коса – самое слабое их место. Именно на косе неделю назад попал под огонь снайпера их наряд. Никто не пострадал только потому, что в составе группы оказались одни старики. Зато ползли на пузе шагов сто. Вернулись злые, грязные, продрогшие. Больше туда старались носа не совать. И вот этот абверовец, от которого попахивало дорогим коньяком, посылает его людей именно туда.

– Никакой дополнительной нагрузки для ваших людей я в этом не вижу. Просто ваши люди должны быть более внимательны и при первом же обнаружении противника выйти на нашу частоту, сообщить квадрат нахождения и примерную численность русских. Только и всего. – Радовский старался говорить более спокойно. Он знал, что приказывать здесь, на передовой, даже фельдфебелю, бессмысленно и даже чревато неприятностями. Взвод этого старика-фельдфебеля по сути дела смертники. В случае какой-либо активности противника на этом участке фронта опорный пункт будет сметен в первые же минуты боя. Возможно, даже до его начала. Их здесь просто вырежут по-тихому. И старик-фельдфебель, и молодой унтер, который все это время находился рядом, тоже понимали это и потому вели себя с той уверенностью обреченных, которая дает им право презирать те незначительные мелочи, которые могут помешать им выполнить свой долг при любых обстоятельствах. Что же предложат им обстоятельства через день, через сутки или через час, никто не знал. Поэтому они были готовы ко всему. А он для них всего лишь незнакомый майор из абвера, возможно, случайно, а значит, не надолго попавший сюда, на болота.

Он ведь тоже находил в себе силы презирать многое. И эти двое, увешанные Железными крестами и другими знаками солдатской доблести, должно быть, это тоже чувствовали.

– Хорошо, – сдержанно согласился обер-фельдфебель. – Но об этом я должен доложить по команде.

– Разумеется.

Лейтенант Шмитхубер в разговоре участия не принимал. Он стоял в стороне, терпеливо слушал их и ждал дальнейших указаний. Его спокойствие, граничащее почти с равнодушием, настораживало. Еще вчера любитель Чайковского вел себя иначе. И даже сегодня утром он был более беспокойным. А после стрельбы в стороне Закут вдруг успокоился. Что это могло означать? Что-то произошло. Что-то такое, что помогает лейтенанту Шмитхуберу чувствовать себя более уверенно и спокойно.

Глава семнадцатая

«Древесные лягушки» ушли. Дождь на какое-то время утих, словно залег где-то в болотах моросящим тяжелым туманом. Бальк еще раз осмотрел свою группу, с которой должен был идти в сторону дальних болот и торчать там до вечера, пока не придет смена, с тоской взглянул на дом Марии и скомандовал: «Шагом – марш!» Когда отделение приблизилось к опушке леса, с болот потянуло влажным ветром. Снова зазвенел в воздухе мелкий дождь. Бальку казалось, что дождинки сталкиваются и дробятся, и это вызывает такой необычный звук. Видимо, такой звук дождь издает только на болотах. Если долго жить здесь, среди леса и болот, то невольно начнешь понимать здешнюю природу и, быть может, сможешь стать частью ее. Как Мария. Как другие здешние жители. Ветер рванул сильнее, и черемухи начали осыпаться на прошлогоднюю траву белым зрелым снегом. Вот и черемуха отцвела, а русские все не наступают, подумал Бальк и снова оглянулся на дом Марии. Ему показалось, что в дверях мелькнула и исчезла широкая спина Фрица. Вот свинья, подумал Бальк. Мог бы и сам эту смену отдежурить на дальних болотах. Настроил меня на свидание с Марией и в конце концов сам пошел к ней. Допивать молоко… Как он после этого будет смотреть мне в глаза. Друг…

И все-таки им повезло с размещением опорного пункта. Взводу достался неразрушенный, почти нетронутый войной хутор. Местные жители не обозлены, не обобраны ни армией, ни партизанами. С утра до вечера копаются в своих огородах, в окрестных полях и в хлевах. Посадили картошку. Посеяли ячмень и пшеницу. На днях их староста явился к Гейнце с просьбой, чтобы им разрешили пасти скот на тех лугах, которые не вошли в полосу минных полей. В качестве приношения преподнес узелок с бутылкой самогона, порядочным куском сала и глиняным горшком с прошлогодним засахаренным медом. Здесь, в России, так заведено, когда идешь к начальству что-то просить, надо что-то дать. Хоть бы самое простое, но лучшее, что имеешь сам. Русские это называют: «Подмаслить…» И Гейнце, конечно же, согласился. В штаб сообщил: чтобы не вызывать подозрения русской разведки и прочую чепуху. Бутылка самогона оказалась превосходным первачом, натуральный мед они не пробовали уже давно, а сало – это сало. Гейнце даже расчехлил «старика Луи», и весь вечер они подбирали на аккордеоне «Лили Марлен» и «Марш Хорста Весселя». «Старика Луи» они все-таки спасли в том бою под Дебриками. Нашли его в брошенном русском обозе. Он был в порядке. Его не зацепило ни пулей, ни осколком. Не всем из их взвода так повезло. И вот они, хорошенько набравшись крепким, как спирт, первачом, горланили:

Если в окопах от страха не умру,

Если мне снайпер не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь

Крутить любовь

С тобой, Лили Марлен,

С тобой, Лили Марлен.

Бальк пил и пел вместе со всеми. И даже пытался брать в руки аккордеон. Но так и не смог представить мысленно свою Лили Марлен. Когда он думал о женщине, ему представлялась то «остовка» Анна, то русская фельдшерица Оленуха, то Мария. Но все они были русскими. И он вдруг понял, что может погибнуть, умереть среди этих болот, и с ним умрет его драгоценная арийская кровь. Гейнце сказал, что все бабы одинаковы. Фрицу можно верить. Значит, Анна, Оленуха и Мария так же прекрасны в любви, как и женщины Шварцвальда. Иногда ему очень хотелось женщину. Но воображение не рисовало конкретного образа, который можно было бы назвать по имени. Ему грезилась просто женщина. Он доводил себя до такого состояния, что почти чувствовал ее кожу, тепло и запах… Первач старосты, который они пили, был куда сильнее шварцвальдского киршвассера.

Если мне снайпер не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь…

А снайпер их, возможно, уже стережет. Там, на косе, среди сосен. Он может стрелять из-за протоки. Для хорошего стрелка пятьсот метров – не помеха для точного выстрела.

В лесу они тут же, без всякой команды, подобрались в плотную колонну. Бальк шел впереди. Следом сопел коренастый Райгер с «Петриксом» за плечами. За ним, временами едва не налетая на своего товарища, нес ручной пулемет ефрейтор Генрих Дальке. Замыкал группу тощий очкарик Мит.

– Эти парни из абвера хотят, чтобы мы своими руками им натаскали каштанов из огня. – Дальке перекинул Schpandeu на другое плечо, подсунув под него свернутую вдвое пилотку. – Вы посмотрите, как они одеты и экипированы! На этих бездельников у фюрера хватает всего!

– И жратва у них, наверное…

– О жратве ни слова! – тут же оборвал любителя поесть пулеметчик и подсунул под Schpandeu еще одну пилотку, которую он грубо сорвал с головы идущего впереди. Пулемет при ходьбе давил на плечо. Все сочувствовали Дальке и потому тут же простили ему и пилотку, и раздраженный тон. «Сорок второй» – штука тяжелая. Но все же значительно легче, чем его предыдущая модель образца 1934 года. С ним не страшно даже в лесу. Конечно, за такую штуку, как единый пулемет МГ-42, Гитлеру можно было простить многое. Но не все!

– Наше дело маленькое, мы должны закрыть южную косу, чтобы иваны не вздумали сунуться туда, – тут же отреагировал Райгер.

Бальк хорошо знал своих подчиненных. Генрих Дальке чем-то напоминал ему помощника адвоката, который погиб зимой в Дебриках. Так же, как и Вилли Буллерт, ефрейтор давно наплевал на свою репутацию, ругал генералов и наци. Ворчал по поводу того, что, мол, если и дальше так пойдет, то и колбасу им заменят эрзац-колбасой.

– Но это еще полбеды, – однажды, войдя в азарт, отмочил Дальке. – Мне кажется, что, когда я вернусь домой – а это, черт бы меня побрал, когда-нибудь должно произойти! Так вот когда я вернусь, то вместо своей женушки найду в постели ее эрзац. Это будет справедливо? Справедливо, я спрашиваю? По отношению к солдату Великого рейха, который перекопал своей саперной лопатой всю Россию от Ржева до Орши и высушил своими штанами почти все болота на Востоке! Скажи, Арним, – обратился он к Бальку, – такое возможно? Ты же учился в университете, должен многое знать.

Хорошо, что на некоторые вопросы подчиненных можно было не отвечать.

Вилли Райгер был полной противоположностью своему первому номеру. Здесь, на опорном пункте, его назначили ответственным за нацистскую пропаганду, и он старался. Кто-то все равно должен был это делать. Так уж пусть лучше Вилли, думали все. Но Генрих, особенно когда перебирал ликера или русского самогона, начинал задирать своего второго номера. Бальк в их перепалки почти никогда не вмешивался. Их споры были их забавой.

– Черт бы побрал этот дождь, – выругался по-русски Дальке. – Еще пару таких дней, и болота превратятся в сплошные озера. Нам негде будет просушить свои подштанники.

Надо бы заткнуть им глотки, подумал Бальк, но кругом было тихо, и он махнул рукой на перебранку пулеметного расчета.

Вскоре вышли в назначенный квадрат. На востоке, примерно в километре, виднелся берег, заросший соснами. Здесь, на западной стороне болота, тоже стоял сосняк.

Бальк указал место для пулеметного окопа, а сам принялся осматривать в бинокль окрестность. За болотом, по обрезу сосняка чернели пунктиры свежих окопов. Иваны еще не успели их замаскировать как следует. Несколько дней назад ничего подобного здесь не наблюдалось.

– Похоже, иваны усиливаются, – сказал он и с беспокойством кивнул за болото.

– Не понимаю, на чем держится наша оборона? – Дальке расчехлил малую саперную лопату и принялся вырезать полоски дерна. Он аккуратно выкладывал их перед собой ровными кирпичиками. – И как русские до сих пор не атаковали на нашем участке и не прорвали фронт?

– Возможно, они здесь и не собираются атаковать, – снова возразил Райгер. Похоже, в этот раз он решил не спорить со своим первым номером.

– Позади стоит ударный полк. Танки, самоходки и даже ракетные установки. Так что не пройдут они здесь. – Бальк кивнул автоматом за сосны.

– Ну да, – тут же отреагировал Дальке. – Я это слышал не раз. Но когда все начиналось, они приходили, когда от нас оставались фрагменты тел, которые невозможно было даже опознать.

Ефрейтор начал раздражать даже Балька. Что ему нужно? Ему отменили очередной отпуск? Всем отпуска отменили. Бальку тоже. Ожидается наступление русских. И ударить они могут на любом участке фронта в любую минуту. Дальке не унимался:

– Там настоящая оборона. Там настоящие солдаты Великого рейха. Там настоящее оружие. И настоящий коньяк. – Он выложил очередной кирпичик влажного дерна и усмехнулся. – Последнее – действительно верно. Чем глубже в тыл, скажу я вам, тем выше качество выпивки. Жратвы тоже. Ставлю пятьсот русских рублей – в Омельяновичах пьют неразбавленный ликер и настоящее баварское пиво, а в Витебске и Орше – французский коньяк!

– Если я поставлю столько же, то как мы узнаем, что это не так?

– Пока мы будем отрывать окоп, – ухмыльнулся Дальке, – Мит туда сбегает и посмотрит.

Все засмеялись. Смеялся и Мит. Однажды он пожаловался Бальку, что над ним смеется весь взвод. Как непосредственный командир, Бальк поинтересовался, что пишут его солдату из дома, каково у него настроение. И тот сразу выложил свою печаль. Он-то, старожил Восточного фронта, понимал, что взвод посмеивался не над беднягой Митом. Глядя на толстые линзы его очков, которые во взводе прозвали «прицелами Мита», на то, как мешковато сидит на нем форма, как несуразно торчит на его узкой голове стальной шлем (германский стальной шлем, который каждого немца, пусть даже ни разу не державшего в руках винтовку, сразу делает солдатом!), как держит он в руках свой «маузер», все они, и Бальк в том числе, думали вовсе не о Мите. Мит оказался в общем-то неплохим парнем, верным товарищем и терпеливым солдатом, хотя у него не все еще получалось. Они со злой тоской понимали, что дела у Великого рейха плохи. Конечно, все резервы сейчас были брошены на юг. Там Манштейн из последних сил пытался выправить положение и не допустить катастрофы. Здесь, в центре, они это сделали осенью прошлого года. Тогда русские хлынули из-под Курска и Орла, с ходу переправились через Днепр и Десну. Но здесь, в белорусских болотах, они их кое-как остановили. Отбили их атаки, которые в первое время иваны вели постоянно и по всему фронту. Старики вспоминали первую зиму на Восточном фронте. Тогда, говорят, было то же самое. Иваны ротами лезли на пулеметы. За несколько минут атаки по взводу оставляли в снегу перед какой-нибудь деревней, а спустя час-другой повторяли точно такую же фронтальную атаку, даже не подавив пулеметы. Было такое впечатление, что их командиры и генералы разучились воевать. Всю зиму они изматывали иванов в позиционной обороне. Таков был приказ. И это получалось. Правда, позиционная оборона тоже стоила немалой крови. Бальк снова вспомнил своих товарищей. Русские иногда прорывались, вклинивались в их оборону одним-двумя стрелковыми батальонами и до десятка легкими танками, и это приносило новые огромные потери. В дело вступал ударный полк, стоявший во втором эшелоне именно для такого случая, быстро восстанавливал положение, отгонял русских назад, на линию их окопов. А они начинали убирать и хоронить убитых, расчищать завалы, ремонтировать блиндажи и землянки.

И вот на замену им, прошедшим Ржев, Вязьму и кровавое стояние под Жиздрой и Хвастовичами, прислали очкарика Мита.

– А ты смейся вместе со всеми, – посоветовал ему Бальк. – Вот увидишь, они тут же прекратят.

Мит неуверенно пожал плечами. Видимо, он думал, что это всего лишь очередной подвох старика. Но в первый же день проверил совет заместителя командира взвода и с радостью обнаружил, что правило действует.

– Вот видишь! Ты становишься настоящим солдатом! – сказал ему Бальк и весело хлопнул новичка по плечу, так что «прицел Мита» подпрыгнул на его носу.

Теперь Мит терпеливо тащил станок для «сорок второго». Нелегкая и достаточно неудобная в пути штуковина. Вместе со всеми он отрывал окоп и иногда всматривался через свои линзы в сторону иванов. Оттуда, из-за болота, слышались иногда какие-то чавкающие звуки, словно по болоту ходил великан, медленно переставлял свои огромные ноги-ходули, с трудом вытаскивая их из трясины. Вода отражала звуки, и они носились над разливом, эхом раскатывались на многие километры. Бальк уже предупредил их, чтобы соблюдали тишину и осторожность. Предупредил еще в дороге. А когда подошли к протоке и впереди показалась коса, живописно обрамленная вековыми соснами, он повторил свой приказ.

– Мит, – усмехнулся Райгер, покосившись на третьего номера, – посмотри в свой прицел, что там делают иваны? Не вздумали ли они переправляться?

– Нет, – простодушно ответил Мит. – Они тоже отрывают окопы. Их там очень много, не меньше роты.

Иванов на той стороне стало больше, отметил про себя Бальк. В этом нет ничего хорошего вообще, а для них, сидящих своим карликовым гарнизоном на хуторе и в его окрестностях, тем более. Русские усиливаются. На юге они оттеснили наши войска почти на тысячу миль, здесь, в центре, на триста и более. И они все время продолжают атаковать. Одна надежда на то, что Сталин ударит южнее. Но тогда их танковый клин повернет к Балтийскому морю, и все они, находящиеся сейчас здесь, окажутся в гигантском «котле». В любом случае время тишины на их участке фронта заканчивается. Но что лучше? Оказаться в этом «котле» или быть раздавленным танковыми гусеницами прорыва?

– Зачем мы взяли эту штуковину? Ты думаешь, нам придется стрелять? – И Дальке пнул ногой Schpandeu, толкнул Райгера, как будто он его притащил сюда и заставил отрывать окоп в сырой, еще не просохшей и потому неуютной чужой земле.

– Помолчи и перестань портить воздух.

Дальке только рассмеялся в ответ. Немного погодя он отшвырнул в сторону лопату и сказал:

– Вот прижмут иваны, и будем тут, в этом сраном окопе, гадить. Каждый в своем углу. Что ты тогда скажешь, приятель?

Ему никто не ответил.

– Тогда возможность облегчиться в своем окопе покажется великим благом.

По тому жесту, которым первый номер Schpandeu откинул в сторону свою лопатку, можно было догадаться, что ее владелец считал свою работу выполненной. Он закурил. Курил медленно. И смотрел на своих товарищей. Во взгляде его было то дикое выражение, которое взвод знал, как один из своих изъянов. Дальке хотелось над кем-нибудь покуражиться. Но никого подходящего он не видел. Мит был слишком банальной мишенью. Да и жалкой. А сила злобы пулеметчика Дальке была значительно выше. Наконец он докурил свою «Юно» и отвернулся. И ни с того ни с сего, что с ним иногда тоже случалось, брякнул:

– Ненавижу офицеров.

Бальк вначале решил, что он провоцирует своего второго номера. Но в следующее мгновение Дальке начал развивать свою мысль в его сторону:

– Арним, не дай утопить себя в этом дерьме. Ты и не почувствуешь, как оно поступит к тебе со всех сторон. Лейтенантский мундир, дружище, – наживка для дураков. Или ты решил забыть свой университет и сделать военную карьеру на фронте? Надеюсь, ты не настолько глуп, господин унтер-офицер! – по обыкновению рявкнул он напоследок, напирая на «офицер», и надолго умолк.

Он еще что-то бормотал в своем углу на охапке сосновых ветвей, источающих вязкий и по-весеннему молодой запах смолистой хвои, пинал свой Schpandeu, но несильно, чтобы ненароком не повредить свое оружие. Потом затих, и уже через минуту все услышали его храп.

– Чертов придурок, ведет себя так, как будто он здесь главный. А на сто миль кругом на одного ивана. – И Райгер в отместку довольно грубо пнул его ногой и отшвырнул с середины окопа ногу своего первого номера. Тот совершенно не отреагировал на удар товарища, даже храпеть не перестал. Вначале храп Дальке робкими камешками посыпался из распахнутого рта, пахнущего табаком и луком, но вскоре он сменился более мужественными раскатами, и от него задрожала молодая растительность, окружавшая окоп.

– Скотина, – снова сказал Райгер, устанавливая треногу для пулемета. – Ему просто не хотелось подчищать окоп и возиться с «сорок вторым». Вечно разыгрывает дешевый спектакль вместо того, чтобы честно признаться, что мечтает стать фельдфебелем. Или хотя бы штабс-ефрейтором. Мит, ну что ты там возишься, старина, – позвал он третьего номера, – давай сюда пулемет. А то он своими копытами сорок шестого размера приведет его в негодность. Угол стрельбы пускай устанавливает сам. В конце концов это его обязанность. – И, посмотрев по сторонам, сказал: – А почему у нас так мало патронов?

К Schpandeu была присоединена округлая, чем-то похожая на мини-противогаз, коробка с патронами. В ней вмещалась короткая, в пятьдесят патронов, лента. Еще две коробки лежали в ранце у Мита. Райгер знал об этих боеприпасах. Но в его мозгу сейчас, видимо, копошилось другое. Бальк и сам с беспокойством смотрел в бинокль за болото, в моросящую дождем даль, обрамленную черной грядой леса и узкой грязно-зеленой полосой берега, откуда совсем недавно ушла вода. Разлив терял очертания и характер стихии, и это произошло в одну из ночей, когда бывший крестьянин, житель небольшой деревушки, что под Ганновером, Генрих Дальке вернулся из очередного дозора и сообщил, что вода больше не прибывает, что колышек, воткнутый в песчаный берег сутки назад, не залило. А вначале казалось, что вода будет прибывать вечно и в конце концов поглотит их вместе с землянкой, с НП, лесными тропами, проложенными вдоль болота, и даже хутором, где жили местные. Все думали, что ужас России, кроме атак иванов, – это снега и мороз, да еще дороги, больше похожие не на дороги, а на широкие, иногда до пятидесяти метров, вытоптанные в сплошной грязи тропы. Но ужасом оказалась и весенняя вода, холодная, как арктическое море. Две недели назад разлив начал отступать, угроза того, что Россия поглотит их без артподготовок и танковых атак, исчезла. Но участки суши, освободившейся от паводковых вод, тут же начали занимать иваны. Вначале появлялись их дозоры и одиночные снайперы. Потом стрелковые подразделения численностью от взвода до роты. Подобное происходило и теперь. С поразительной быстротой они отрывали на узкой полоске сухой земли по опушке свои окопы. Еще сутки назад вернувшиеся с болот наблюдатели ни о каких земляных работах на той стороне болот не докладывали.

Бальк всегда смотрел на перепалку между своими подчиненными как бы со стороны. Он знал, что все его солдаты – отличные мужики и надежные товарищи. Даже Мита он не делал исключением. Что их грызня дальше драки не зайдет. А драка будет прекращена сразу. Знал и причину ненависти Дальке к офицерам.

Старик Фитц в их роту больше не вернулся. Говорят, он стал инвалидом. Кто-то из роты видел его в санитарном поезде с ампутированной ногой. Другие говорили, что на полевой лазарет налетели русские штурмовики, и гауптман Фитц во время бомбежки лишился обеих рук. Что ж, ему повезло, он вернулся к своей семье непобежденным героем. Так однажды сказал Фриц, когда они, старики, собрались в штабной избе за очередной бутылкой русской кустарной водки.

– А кем вернемся на родину мы? – сказал он тогда.

С тех пор каждый из них постоянно задавал себе этот вопрос. Утешение было. И был один общий ответ, который пусть немного и немногих, но все же примирял с неизбежным, как теперь уже становилось совершенно очевидно, будущим, – если вернемся… Потому что возможность возвращения из этого ада живым, пусть даже с какой-то потерей, руки или ноги, казалась теперь едва достижимым счастьем. Удачей, которая улыбается не всем. Призрачной мечтой. Если Везувий проснется, а это вот-вот произойдет, то кто уцелеет в потоке раскаленной лавы?

В роту прибыл из резерва другой офицер. Его звали Зангером. Рихардом Зангером. В звании обер-лейтенанта. Прибыл он из Югославии или Италии. Служил при каком-то штабе. Видимо, на побегушках при большом начальнике. Может, даже при генерале. По всему видать, натерпелся в своей денщицкой должности. И теперь ему самому хотелось покомандовать и хотя бы чуточку почувствовать себя генералом. По всей вероятности, его и имел виду Дальке, когда разразился своей злобной тирадой в адрес всего германского офицерского корпуса. Однажды новый ротный явился на их опорный пункт и начал наводить свой порядок, придираться буквально ко всему. Всех подняли на ноги, в том числе и смену ефрейтора Дальке, только что вернувшуюся из ночного дежурства. Их построили на хуторе напротив штабной избы. Обер-лейтенант Зангер осматривал их с каким-то жестоким сладострастием. Как будто прибыл с Балкан специально для того, чтобы в один из дней выстроить третий взвод своей роты и напомнить его личному составу, что они солдаты армии, которая покорила всю Европу и которая теперь, под его, обер-лейтенанта Зангера, руководством, покорит Азию, снова отнимет у русских ту тысячу миль пространства, которое оставлено после побоища под Сталинградом, захватит кавказскую нефть и выйдет к Индии.

И вот они, будущие покорители Индии, стояли перед ним и по его требованию демонстрировали состояние своего оружия, наличие шанцевого инструмента, в том числе противогазов. Выворачивали карманы, в которых солдат Германского рейха, конечно же, не должен хранить ничего лишнего.

– Штабная прусская скотина, – шипел потом Дальке, когда ротный, вдоволь насладившись властью, данной ему уставом и фюрером, покинул расположение их опорного пункта. – Он только в задний проход не заглянул.

– А там у тебя все в порядке? – фыркнул Райгер.

– Тебя, Вилли, приставили к нам для чего? – мгновенно отреагировал первый номер Schpandeu. – Для того, чтобы читать нам заявления и сводки Министерства пропаганды и разъяснения к приказам главнокомандующего! Заботиться о том, чтобы мы, солдаты нашего фюрера, были морально здоровы и не заразились какой-нибудь болезнью вроде пацифизма. А нашу гонорею пусть лечит унтерартц Штольц! Тебе понятно!

Самый большой непорядок у них оказался в снаряжении. К примеру, противогазы со всех их содержимым, маской с гофрированным шлангом и фильтрами, то есть исправными, годными к применению по прямому назначению, оказались только у Мита и еще у троих солдат из весеннего пополнения. Даже у Вилли Райгера, при всей его приверженности нацизму и фанатичной верности Гитлеру, в гофрированной коробке вместо противогаза оказались три пачки сигарет «Юно», припрятанных им на черный день, два индивидуальных медицинских пакета и разная чепуха.

Обер-лейтенант Зангер уехал, пригрозив им, что, если к следующему построению во взводе не будет наведен порядок, то обер-фельдфебель Гейнце и унтер-офицер Бальк будут разжалованы в рядовые, а весь личный состав взвода в свободное от боевого дежурства время будет мостить дорогу от Малых Василей до Закут. Дорога среди этого океана непролазных болот – это, конечно же, большое благо. Но все на передовой знают, что сигареты в дождь или даже когда сутки-другие проторчишь в сыром окопе или блиндаже, сохранить сухими можно только в противогазной коробке. Она герметична. А сигареты на передовой порой важнее боеприпасов. Так что пошел он, прусская задница!..

Покончив с установкой пулемета на станок, они тут же принялись натягивать на колья парусиновые накидки. Небольшие по размеру, к тому же неудобной для такого сооружения треугольной формы, они были куда хуже красноармейских. Те и размером побольше, и формы правильной.

И Бальк, прикрепляя бечевкой конец накидки к стойке, подумал: хорошо, что спит Дальке, иначе бы обругал сейчас и Гитлера, и весь германский офицерский корпус за то, что сэкономили на парусине для солдат.

В следующее мгновение произошло то, что в корне изменило обстоятельства, в которые они попали, и заставило на некоторое время забыть первоначальный приказ, с которым они сюда прибыли.

За разливом на русском берегу послышался характерный хлопок, и тотчас в воздухе просвистела одинокая мина и с металлическим хряском разорвалась среди сосен. Мина упала метрах в ста от их окопа. В общем-то далеко. Даже примитивный полог, более или менее спасавший их от дождя, не содрогнулся. Но лица сидевших в окопе сразу побледнели.

– Они что, нашу косу пристреливают?

– Это их земля, – зло буркнул Дальке, – и они здесь делают то, что считают необходимым.

Минометный огонь, пожалуй, похуже снайперского. От снайпера можно укрыться в окопе. Не высовывайся, и все будет в порядке. Снайпера можно отпугнуть парочкой пулеметных очередей. А мина может запросто залететь в окоп, и пулеметный огонь минометчикам не помеха.

Глава восемнадцатая

Командир Третьего гвардейского батальона капитан Солодовников, оставшись без своих двух рот, выдернутых приказом по дивизии для выполнения специального задания командования, затосковал.

Девятая рота продолжала заниматься по расписанию. Утром на второй день после ухода Седьмой и Восьмой в батальон прибыло пополнение – двадцать шесть человек с лейтенантом.

После распределения вновь прибывших капитан Солодовников вернулся в штабную избу и предложил своему начштаба составить ему компанию.

– Нет, Андрей Ильич, я не пил на передовой, а здесь и подавно не буду, – отказал ему капитан Подосинников.

– Пить… Я и не собирался пить. – Солодовников неподвижно смотрел в угол, где громоздились какие-то штабные ящики, и все ему и здесь, в штабе, и на улице, и во всем расположении батальона показалось вдруг таким тоскливым, что он с размаху плеснул полстакана водки, выпил и, не закусывая, вышел на крыльцо. Уже с крыльца он крикнул капитану Подосинникову, что отбывает в штаб полка по срочному делу.

Капитан Подосинников хотел было уточнить, по какому делу, но постоял посреди комнаты, посмотрел в окно, где мелькали возле джипа водитель и комбат, и махнул рукой.

Джип был новеньким. От него пахло свежей краской. Этот запах сливался с запахом весеннего ветра, будоражил, куда-то торопил. Капитан Солодовников, впрочем, знал, куда. Дорогу уже отремонтировали. Только кое-где насыпь все еще оползала в огромные воронки, оставленные авиабомбами, может, нашими, а может, немецкими. Возле воронок водитель притормаживал, лихо объезжал по самому краю и гнал джип дальше. Возле лесного болотца капитан Солодовников приказал остановить. Еще неделю назад он присмотрел в ольхах, залитых водой, заросли калужницы. Весенний первоцвет только-только зацветал. Снег на болоте, в ольхах, лежал, должно быть, долго, пока его не подтопило водой.

– У тебя лопата есть? – спросил он водителя.

– А как же! У меня, товарищ капитан, полный набор всего необходимого. – И водитель вытащил из-под сиденья большую саперную лопату с укороченным черенком.

– Иди-ка сюда, – позвал он водителя. – Давай вот этот цветок, прямо с корнем… Да не вывози его в грязи.

Капитан Солодовников вытащил из торфяной почвы длинные узловатые корни, обмыл их в чистой воде, потом несколько раз окунул весь цветок, так что он засиял своей молодой зеленью.

– Смотри, Голованов, – сказал Солодовников водителю, – в дождь этот цветок закрывается почти полностью. Сегодня дождя нет, и он немного раскрылся. В солнечный день будет сверкать. А ну-ка, давай вон ту каску.

Они опустили корни калужницы в немецкую каску, валявшуюся у насыпи, налили в нее воды.

– Вот, теперь порядок. – И капитан Солодовников посмотрел на своего водителя и спросил: – Голованов, ты в цветах разбираешься?

– Да не особенно.

– Как не особенно? Ты же деревенский!

– Деревенский. Но у нас, кроме георгинов, никаких других цветов не было. И георгины, товарищ капитан, все одинаковые. Бордовые, с желтой серединкой. У всей деревни – одинаковые! Но зато когда расцветут!.. – И водитель засмеялся.

– Вот видишь, разбираешься. А в женщинах?

– Пока еще нет. – И Голованов притушил улыбку. – Жениться не успел. Но после войны сразу женюсь. Это я уже решил.

– В женщинах, значит, не особенно. Что ты так? Усы уже бреешь, а на девок не поглядываешь?

– Да поглядывать-то поглядываю. Да только баловство все это. У нас в деревне так не принято.

– А как у вас принято?

– У нас так: нравится девушка, сватов засылай, а там все и решится, согласна она за тебя пойти или нет.

– Без сватов, значит, нельзя?

– Нельзя. Батька кнутом отходит, а с той стороны и покалечить могут.

– Строгие у вас нравы. Вот тебе и георгины.

– У нас так. Зато семьи крепкие. И если, к примеру, муж загулял или жена изменила, то виноватого могут и из деревни прогнать.

– Вот как?! Значит, и у вас штрафбат есть. Лихо. А скажи: вот этот букет женщине понравится?

– Вере Ивановне, что ль?

Капитан Солодовников хмыкнул, строго посмотрел на своего водителя:

– Разговоры, что ль, в батальоне разговариваете? А?

– Да нет, товарищ капитан, это я только вам…

– Ладно, говори, понравятся эти цветы Вере Ивановне или нет?

– Это дело такое… Когда женщине цветы даришь, она, мне кажется, на цветы особо и не смотрит. Главное, кто подарил. И то, что – цветы. Когда, товарищ капитан, преподнесете ей цветы, внимательно наблюдайте. Женщина в этот момент беззащитна. И свое к вам отношение тут же выкажет. Вы все поймете, как она к вам относится.

– Ну вот, а говоришь, что не разбираешься в женщинах. А тут же все и растолковал. Ты в какой деревне жил?

– Крутели. Большая деревня. У нас на Алтае все деревни большие.

– А цветы вы там женщинам дарите?

– Бывает. Муж – жене, жених – невесте.

– А просто так? Женщине!

– Как это – просто так? Просто так, как вы сейчас хотите подарить вот эти калужницы?

– Ну да.

– Нет, так не дарят. У нас если дарят цветы чужой женщине, значит, замуж ее зовут. Чтобы лишних слов не говорить.

– Вот как? – И капитан Солодовников задумался. – Мудреная у вас местность, Голованов. По-вашему, значит, если я сейчас с этими цветами к Вере Ивановне заявлюсь, то это все равно что в сваты приехал? Так?

– Так, товарищ капитан.

– Ну, тогда будешь моим шафером!

– Шафером? Шафер – это когда венчаются. Шафер держит венец над головой жениха в церкви, когда венчаются, – уточнил Голованов.

– И что, у вас в Крутелях и церковь есть?

– Есть. Наша деревня вовсе и не деревня, а село – Крутели-Покровское. Так оно называется. Раньше больше называли просто Покровским. На Покров устраивали ярмарку. Веселая была ярмарка! Даже духовой оркестр играл. А теперь называют просто Крутелями. Посреди церковь. Батюшка есть. Служит. Только в колокола не бьют. Сельсовет приказал языки с колоколов снять.

– И венчают?

– Венчают.

– Вот и родители мои – венчанные. Жизнь прожили – друг другу грубого слова не сказали. А я не венчался. И – что? А ничего хорошего.

И капитан Солодовников почувствовал вдруг, как отяжелела каска с калужницей в его руках. И, чувствуя, как в нем мгновенным вихрем закручивается смесь обиды и злости, поспешил сунуть цветы на заднее сиденье, с глаз долой. Он знал себя. Полетит сейчас в болото и эта каска, и калужница, и все его сватовство…

Не шла из головы Мальва. И, казалось бы, уже проклял ее, выжег из сердца порохом и огнем. Однажды встал с батальоном, взял винтовку убитого бойца и пошел в первой цепи. Никто не знал, что творилось в его душе. Даже капитан Подосинников. Даже этот интеллигент из бывших учителей ничего не понял. Он думал, что комбат граненый стакан засадил, вот и полез на бруствер с пьяной головы. Как же она могла? Как посмела? Уйти с немцами… Она что, полюбила другого? Немца? Или кого из полицаев? Так полюбила, что и его забыла и родину? Значит, все, что было до войны, – чепуха?

Письма он получал из дому регулярно. Писала и сестра, и отец. О Мальве больше – ни строчки. Ничего не спрашивал и он. Но сердце болело. Не мог он смириться с вероломством той, единственной, которую когда-то полюбил так, как любят только раз в жизни. Он и теперь, как ему казалось, любил, но уже не Мальву, не женщину, которую потом назвал именем цветка, а ту девочку со школьной скамьи, навсегда оставшуюся в прекрасном прошлом. И вот теперь рядом с той девочкой появлялась другая. Или это блажь? Или женщину захотелось, так что и за цветами в болото полез…

– Голованов, а у тебя, как у настоящего водителя, там, под сиденьем, фляжки нет?

– Воды?

– Нет, не воды.

– Другой нет.

– Хреново. – Капитан Солодовников задумчиво покачал головой. – Ты заведи. Пусть будет. Рану там кому промыть… Ну и прочее… А так, какой же ты водитель?

– Хорошо, заведу. Фляжку, между прочим, я уже заказал. Ребята за линию фронта пошли. Вернутся с трофеями. Немецкая лучше.

Когда водитель напомнил об ушедших на задание в Чернавичскую пущу, внутри у капитана Солодовникова все сжалось. И он сказал:

– Помалкивай об этом. Немецкая лучше… Помалкивай. Живыми бы вернулись. Отдал, дурак, самых лучших.

В штабе полка капитан Солодовников первым делом поинтересовался, нет ли каких сообщений о судьбе его рот. Ничего в штаб полка не поступало. Перед глазами поплыли лица ротных, Воронцова и Нелюбина, многих солдат, которых знал еще с боев под Зайцевой горой. Снова начал корить себя. А за что? Приказ пришел – направить. И он, комбат, уже ничего не мог изменить. Мог только послать Девятую вместо одной из ушедших рот. Но что бы это дало? Воронцов с Нелюбиным хотя бы друг друга держаться будут. В случае чего друг друга вытащат.

Находясь в штабе, капитан Солодовников обратил внимание на то оживление, которое там царило. Причины такого оживления он хорошо понимал: или грядет проверка из штаба дивизии или армии, или через неделю-другую начнется наступление. Вчера пришла сводка: Правобережная Украина очищена от немцев, сотни тысяч пленных, гигантские цифры трофеев. Румыны сдаются батальонами, полками. Пора и здесь надавить.

Восточнее, в лесу, гудели моторы грузовиков. Туда-сюда носились полковые интенданты. Склады перемещались ближе к «передку», и это, опять же, могло означать только одно. А он, комбат-3, без двух рот. И еще неизвестно, с кем он пойдет в бой, когда роты вернутся.

Командира полка на месте не оказалось, и Солодовников вздохнул с облегчением. Внутреннюю неприязнь к майору Лавренову он преодолеть не мог. Лишний раз смотреть в глаза человеку, которого тихо ненавидишь, и разговаривать с ним, делая вид, что ничего не происходит, не хотелось. С тех пор, как у него начались отношения со старшим лейтенантом медицинской службы Игнатьевой, Солодовников почувствовал, что комполка начал потихоньку давить на него. Новые пулеметы, поступившие в полк, были почти все отданы в первый и второй батальоны, так что третий батальон получил только три «горюнова» {6} и один ДШК[15]. Пополнение третий батальон получал исключительно в последнюю очередь, когда из маршевых рот выбирали уже весь гожий, как говорит Кондратий Герасимович, кадровый состав.

Когда они подъехали к госпиталю, размещенному в старом каменном двухэтажном доме в липовом парке, капитан Солодовников заметил, как на крыльцо выбежала и тут же, увидев знакомый джип, унырнула назад вместе с тазом медсестричка. Комбат невольно же покосился на водителя: тот улыбнулся, но, чтобы скрыть свою улыбку, поморщился, когда левые колеса подпрыгнули на рытвине.

Вера Ивановна, видимо, уже извещенная о его приезде, стояла у распахнутой створки окна. Затянутая ремнями, она, как всегда, была стройна и ослепительно красива. Солодовников посмотрел на нее и опустил глаза. И только потом спохватился и поздоровался.

Глаза Веры Ивановны вспыхнули. Она смотрела то на цветы, то в глаза капитану Солодовникову. Тот стоял у двери навытяжку, в левой руке держа немецкую каску, заполненную цветущей калужницей.

– Это для меня? – наконец улыбнулась она и кивнула на цветок.

– Это? – Он посмотрел на калужницу так, как будто видел ее впервые и теперь мучительно соображал, откуда она взялась в его руках. – А, да, это для вас, Вера Ивановна. Примите, пожалуйста, так сказать, от чистого сердца. И в знак… Ну, неважно.

– Калужница! Уже зацвела! А мы сидим здесь и не видим, что весна уже наступила!

Она взяла каску и поставила ее на тумбочку, подперев какими-то коробочками, чтобы она не опрокинулась.

– И ваза подходящая.

– Из подручных, так сказать, материалов. Уж не обессудьте.

– Калужница! Я так люблю ее! Вы представить себе не можете, какой праздник вы внесли в этот скучный кабинет! Спасибо вам, Андрей Ильич.

Вот я и услышал все, что она думает обо мне, подумал капитан Солодовников. Если, конечно, ефрейтор Голованов прав. А он, скорее всего, прав. Душа его ликовала, как если бы в полосе его батальона наметился успех и роты уже входили в прорыв. Теперь он не отрывался от прозрачно-желтых с зеленым отливом бутонов калужницы.

– Она еще не распустилась. – Он дотронулся пальцами до тугих зеленых шишечек бутонов.

– Ничего. Вот появится солнце… Я поставлю ее на подоконнике, где больше света. Для нее будет достаточно даже керосиновой лампы.

– Вера Ивановна! – встрепенулся он и в упор посмотрел на старшего лейтенанта медицинской службы и вдруг понял, что робеет.

Она вскинула глаза. Она тотчас все поняла. Она готова была броситься к нему, обнять его, этого растерянного человека, в благодарность за ту доброту и участие, которые он проявлял к ней все эти месяцы после того, что произошло во время неудачного наступления на Омельяновичи и Яровщину. Но зачем им это нужно? И ему, человеку семейному. И ей. Да и не время. Впереди наступление. Бои. Неизвестно, что с ними будет.

Вера Ивановна вздохнула, встряхнула головой и сказала:

– Хотите чаю?

Он тоже вздохнул и сказал:

– Хочу. – И улыбнулся. Ему сразу стало легче.

Выпили чаю, и она вдруг сказала ему:

– В полку уже разговоры пошли. Вот так, Андрей Ильич, товарищ капитан.

Он пожал плечами. Он готов был говорить с ней о чем угодно, но только не об этом.

– Я к тому, что война, Андрей Ильич, неподходящее место для устройства личной жизни.

– А другого у нас с вами может и не быть. – И он повернулся к окну и долго смотрел на тугие желто-зеленые бутоны калужницы.

Конечно, она права, думал он. На что похожи его ухаживания? Черт знает что. И разговоры эти… Лавренов ему, конечно же, не простит. А цветы ей все-таки понравились.

Глава девятнадцатая

Воронцов шел рядом с Калюжным, когда из-за протоки по ним ударил пулемет. Пули с легкими упругими щелчками сбивали кору с деревьев, осаживали заросли елового подроста, рикошетили от гряды камней, за которыми сразу залегли те, кто шел впереди и оказался в зоне огня. Скорострельный МГ выпустил длинную очередь и на мгновение умолк. Воронцов тут же передал Калюжному повод Кубанки и приказал ему переместиться в хвост колонны. Там, позади, уже поднялась суматоха. Группа капитана Омельченко, побросав коней в лощине, тут же бросилась вперед. Коноводы ловили перепуганных животных и уводили их в лес, подальше от протоки. Пулемет умолк, скорее всего, ненадолго.

Никого, слава богу, не задело. Позиция у пулеметчика была великолепная, и если бы нервы у него оказались покрепче и он подпустил бы их еще метров на пятьдесят, то сейчас бы они перетаскивали в безопасное место убитых и раненых и подсчитывали потери.

– А может, они просто остановили нас? Загнали в лощину и теперь начнут понуждать к сдаче? – Старший сержант Численко, как всегда, сгущал. За ним это водилось. Но Воронцов, среди прочих других, ценил в своем бывшем помкомвзвода и это качество: наихудший вариант развития событий Численко просчитывал мгновенно.

Очередь прошла над самой головой, так что чуткая Кубанка прижала уши и шарахнулась в сторону. Теперь она бежала вдоль ручья вслед за Калюжным, и Воронцов, увидев, как подпрыгивает мешок с боеприпасами, притороченный к седлу, успокоился. Теперь, главное, понять, кто перед ними, в какой силе и как расположен.

– Почему они не стреляют? – Численко лежал рядом, прижав голову к мокрой прошлогодней листве. Он не шевелился, даже не поднимал голову. Уж он-то знал, что оттуда, из-за протоки, пулеметчик сейчас, скорее всего, смотрит в бинокль, определяет цели для очередной атаки. Но вместо трассирующих пуль из-за гряды ольх, ветвистыми отражениями опрокинутых в воду, донесся голос:

– Эй, мудачилы! Из какого хозяйства и какого хера вы сюда забрели?

Голос пулеметчика и его настрой обнадеживали.

– Каминцы, что ли? Или мы вышли на наш северный опорный пункт? – Численко осторожно поднял голову, вытащил из-за пазухи бинокль и начал осматривать косяк береговой полосы, высовывавшейся из ольховых зарослей. – Ни хрена не видать.

– Вряд ли. Видимо, кто-то из наших. – У Воронцова вдруг мелькнула надежда: полковая разведка. Ведь Калюжный вел их не на северо-запад, а, скорее всего, на северо-северо-запад. Стрельба, которая два часа назад бушевала севернее Малых Василей, возможно, доносилась именно оттуда, куда они сейчас подошли. А значит, где-то здесь поблизости хутор Закуты? Но звуков близкого жилья не слыхать. Да и Калюжный обмолвился, что Закуты остались правее их движения.

– Не стреляйте! – перевалившись на спину и запрокинув голову, так что видны были отраженные в воде ольхи, закричал Воронцов. – Мы из хозяйства капитана Солодовникова! Кто вы?

– Хозяйство старшего лейтенанта Васинцева! – отозвались из-за протоки. – Назовите имя командира Седьмой роты!

– Кондратий Герасимович! – крикнул Воронцов, уже узнавая голос, окликавший их из зарослей ольховника. – Иванок! Это ты?

– Я, Сашка! Тропа левее! Держите на большую сосну с двойной макушкой!

Первыми пошли Воронцов и Численко. Темникову Воронцов приказал, на всякий случай, держать на мушке береговую полосу правее ольховых зарослей. Именно там Численко засек какое-то движение.

– Егорыч, молоти сразу по всей косе. Мы заляжем. Бей через головы.

– Понял, Александр Григорьич, – отозвался пулеметчик и начал устраиваться за сосной, поторапливать своего второго номера.

Лучников, словно парализованный, двигался медленно, ронял конец металлической ленты с плоским наконечником, и в конце концов Темников сам схватил ленту и заправил ее в приемник. Крышку придавил двумя руками, осторожно, чтобы не щелкнула, и оттянул рычаг затвора назад.

Пожилые солдаты стали называть Воронцова по имени и отчеству. Это заметил даже подполковник Кондратенков:

– Уважают тебя в роте, Александр батькович. Цени.

А он про себя подумал: когда на смерть уходишь, и черта братом назовешь. Но теперь, поднимаясь с сырой земли и чувствуя, как холодная влага пропитала комбинезон на локтях и коленках, он действительно чувствовал в своем пулеметчике брата. Все приказания были отданы. Капитан Омельченко торопил:

– Давай, смоленский, давай вперед.

Но уйти просто так Воронцов не мог. Оглянуться на своих солдат он не рискнул: вдруг они разглядят в его глазах испуг? И, не оглядываясь, он сказал им, обращаясь почему-то к Темникову:

– Ну, Егорыч, где наша не пропадала.

– С богом, командир, – ответили ему. Кто сказал эти слова, он уже не разобрал. Может, Темников, может, Лучников, может, кто-то из роты Нелюбина.

Вначале под ногами хрустела влажная, спрессованная в тонкий пергамент листва, пронизанная, как арматурой, мертвыми сучьями деревьев и кустарников. Потом зачавкала вода. Действительно, левее обнаружилась вдруг отмель, ровная, с двумя колеями посередине. Похоже, что это была рукотворная дамба. Значит, те, кто окликал их с той стороны голосом Иванка, неплохо знали местность. Или успели хорошо ее разведать.

Боковым зрением Воронцов заметил, как Численко отвинтил колпачок на деревянной ручке трофейной штоковой гранаты и нащупал шарик вытяжного шнура. Он держал автомат на плече, как делал это всегда перед атакой. Палец на спусковом крючке. Их напряжение, видимо, заметили в ольхах, и оттуда вышли тоже двое. Он узнал Иванка и командира взвода конной разведки старшего лейтенанта Васинцева. Иванок во все лицо улыбался, щуря щербатый рот.

– Сашка! – Крикнул он. – Вот так встреча!

Они обнялись. Но напряжение спало только тогда, когда Воронцов увидел остальных разведчиков. Их было всего двенадцать человек. Некоторых из них он знал в лицо. Один лежал на носилках. Раненый даже не взглянул на них, и Воронцов понял, что дела его плохи.

Численко завинтил колпачок гранаты, зачем-то потряс ее и, бормоча что-то себе под нос, пошел умываться.

– Махни там нашим, – сказал ему Воронцов, – пусть переправляются сюда.

Теперь, когда они соединились, их группа стала более внушительной. Теперь здесь, в лесу, они представляли силу, которая могла действовать более свободно. Но капитан Омельченко сразу обеспокоился. Выслушал доклад взводного и тут же спросил:

– Хвоста за собой не тащите?

– Мы оставили заслон, троих человек с пулеметом. Они контролируют дорогу и все тропы из Закут в нашу сторону. Пока все тихо. После боя мы вышли в сторону нашего опорного пункта, имитировали уход домой, а потом, болотами, обводным путем повернули сюда.

– Сколько отсюда до хутора?

– Километра четыре.

– Опасное расстояние. С кем был бой?

– «Древесные лягушки». Одеты как парашютисты. Аэродинамические шлемы. У убитого обнаружили нож-стропорез. – Старший лейтенант Васинцев указал пальцем в небо.

– А где на них напоролись?

– Опорный пункт мы обошли стороной. А в лесу нос к носу столкнулись с ними. Уже было не разойтись. Троих завалили. Одного утащили. Бой они вначале приняли, а потом вдруг начали отходить, даже убитых побросали.

Воронцов слушал разговор капитана и старшего лейтенанта и поглядывал на Иванка. Время и война делали свое дело. Иванок вытянулся. Взгляд уверенный, немного даже нагловатый. Разведчик. Прицел снайперской винтовки зачехлен парусиновым самодельным чехольчиком. Ствол и приклад замотаны полосками, нарезанными из немецкой плащ-накидки.

– Что пишут из дома? – спросил его Воронцов.

Тот прихватил зубами кончик трофейной сигареты, щелкнул зажигалкой, предложил Воронцову:

– Хочешь?

– Не курю.

По тому, как Иванок тянул с ответом, Воронцов догадался, что Иванок получил из дому известие о смерти Анны Витальевны.

– Ты-то сам когда от своих письмо получал?

– На прошлой неделе.

– От Зинки? Значит, все знаешь?

– Об Анне Витальевне? Знаю, – кивнул Воронцов.

– А больше никаких новостей.

О Радовском говорить Иванку не стоило. Вокруг много посторонних ушей. Да и неизвестно еще, о чем договорятся командиры групп. Капитан Гришка уже дважды произнес слово «партизанщина». Никто пока ни слова не сказал о самолете и о той задаче, с которой его группа сюда прибыла. Наконец Васинцев обронил, что они имеют информацию о том, что южнее их действует другая группа, имея то же задание, что и они.

– Какое задание? – тут же спросил капитан Омельченко.

– Если вы, товарищ капитан, та самая группа, то наша задача в Чернавичской пуще та же, что и у вас. – Ни один мускул на лице разведчика не дрогнул.

– Понятно. Не понятно только, как мы двигаться будем к одной и той же цели. Разными маршрутами? Чтобы в следующий раз где-нибудь все же перестреляться?

– В таком случае, – ответил Васинцев, – необходимо запросить штаб полка. Мы подчиняемся ему. Там растолкуют.

– Там-то, в вашем штабе, растолкуют. – Омельченко оглянулся на Воронцова. Что означал этот взгляд, Воронцов понял не сразу. Но на всякий случай переместился на два шага ближе к говорившим. Иванок ушел к раненому.

Омельченко снова спросил:

– Когда в последний раз выходили на связь?

– После перехода не выходили на связь ни разу. У них тут служба перехвата поставлена так, что, закинь на дерево антенну, через полчаса взвод полицаев с пулеметом будет здесь.

– Это хорошо, что не выходили. Мы тоже пока молчим.

Значит, полковая разведка ничего не нашла. И Омельченко снова посмотрел на Воронцова. О найденном летчике, которого группа Нелюбина, возможно, в эти минуты переправляла через линию фронта, капитан помалкивал. Да и о проводнике, который вел их прямиком к упавшему самолету, тоже.

– Нужен проводник, – сказал Васинцев. – Мы думаем взять его вот здесь. – И он ткнул пальцем в карту, где среди зеленого поля сплошного леса чернел квадратик хутора Чернавичи.

– И кого вы там хотите взять в проводники?

– Есть там один человек. То ли полицай, то ли партизанский связной.

– Заболел он, ваш партизан. Запоносил.

– Понятно. Значит, вы там уже побывали.

– И мы побывали, и те, кто в карманах стропорезы носит, тоже побывали. Только зачем им, на своей территории, с парашютов прыгать?

– Скорее всего высадились не здесь, а там, за протоками, на нашей стороне.

– Тогда слишком замысловатый маршрут. – Омельченко провел по карте размашистый зигзаг. – А вот если они так же, как и мы, действуют двумя группами, то картина вырисовывается более реальная. Одни обшаривают южную часть пущи, другие – северную. Западную наверняка уже оцепили каминцы. Ищут.

Капитан Омельченко и старший лейтенант Васинцев с минуту молча смотрели друг на друга. Воронцов наблюдал за этим поединком.

– Их маршрут и их действия укладываются в следующую логику. Первое: точного места, где упал самолет, они не знают. – Омельченко не сводил глаз с Васинцева. – Второе: они действуют двумя-тремя группами и имеют проводников, которые хорошо знают здешние места. Третье: если самолет они еще не нашли, то круг их поисков с каждым часом сужается.

– Я так вас понимаю, что вы знаете место падения истребителя. – И Васинцев вопросительно посмотрел на капитана Омельченко.

– В этих обстоятельствах нам необходимо действовать двумя группами. Основной. И группой прикрытия. Так как наиболее вероятно, что «древесные лягушки» от вас не отстанут, надо ждать их появления отсюда, с севера, со стороны Закут. Поэтому вам нужно двигаться параллельным маршрутом, прикрывая нас с севера. Если до объекта дойдем благополучно, назад возвращаться – тем же маршрутом и тем же порядком.

– Согласен. А что с проводником?

– Того полицая в Чернавичах надо забирать с собой. Иначе за ним придут немцы или каминцы. Если они не найдут самолет в том виде, в каком он им нужен, они здесь все перевернут и перепашут на полтора метра в глубину.

– Хуторам тоже достанется. – И Васинцев нахмурился. – Мы никогда не заходим в населенные пункты, когда в этом нет необходимости. Вы знаете, что они делают с деревнями, если заподозрят жителей в связи с партизанами или Красной Армией?

– Мы сюда направлены, старший лейтенант, не для охраны деревень, – тут же отреагировал капитан Омельченко.

Воронцов сразу подумал о судьбе Лиды и детей. Что будет с ними, если им удастся вырвать из-под носа у немцев упавший в лесу самолет? Кто защитит их? Или об этом лучше не думать?

Глава двадцатая

Весна в Прудках пахла молодыми тополями и пашней. Тополя прудковские школьники и учителя высадили еще первой весной после ухода немцев, и теперь аллея поблескивала на солнце клейкими листьями и побеленными стволиками.

После обеда однорукий Кирдяй, хлопая брезентовой сумкой, наполненной газетами, прошел по деревне, завернул в школу, а потом, будто вспомнив о самом главном, завернул к дому в ракитах возле нижнего пруда. Напился из родника и, скрипнув калиткой, постучал в окно.

Зинаида увидела его еще возле родника. Подумала: что ему тут надо, ведь газеты уже принес? И замлели ее ноги, когда почтальон начал подниматься от родника к дому, потом остановился у штакетника, порылся в своей сумке и взялся за калитку.

– Ты чего пришел? – испуганным голосом встретила его на крыльце Зинаида.

Кирдяй оглядел ее с ног до головы, осклабился, прокашлялся и сказал:

– Да я, Петровна, службу свою справляю. Вот и хожу.

– А чего во второй раз топчешься? И обшариваешь меня всю. Как все равно в сваты пришел.

– Эх, где мне, калеке увечному на немецко-фашистском фронте! – хрипло засмеялся Кирдяй и зашелся в отчаянном, каком-то лязгающем кашле. – И легкие мои обморожены в окопах. А я чего… Письмецо тут тебе имеется. Солдатское, между прочим. Штемпель полевой почты.

– Ну так давай. – В какой-то миг она обрадовалась, но тут же сжалась от мысли о том, что письмо может быть и не Сашино.

На прошлой неделе Зинаидиной сменщице, Валентине, пришло письмо из воинской части. Она обрадовалась – от мужа! Знакомый штемпель, номер полевой почты. А в письме: здравствуйте, уважаемая Валентина Васильевна, пишут вам боевые товарищи вашего мужа, ваш муж… А дальше рассказ о том, как погиб ее муж и какой он был преданный родине солдат и надежный товарищ. Извещение пришло через два дня. Так что теперь и писем она боялась.

– Вроде и почерк знакомый, – опять ухмыльнулся Кирдяй, вытаскивая из сумки помятый треугольник и расправляя его о полу шинельной куртки.

– А ну-ка дай сюда! – Она шагнула с крыльца и выхватила из рук почтальона письмо, отвернулась, тут же развернула треугольник.

Здравствуй, моя ненаглядная!

Поклон всем детям и родителям. У меня все хорошо. Жив, здоров, отдыхаю в тылу. Живем в белорусской деревушке вроде Прудков.

– Ну что, краса моя, хорошая весточка?

– Хорошая, – замотала головой Зинаида и сквозь слезы радости сказала почтальону: – Ты, дядь Володь, меня прости. Валя вон какое письмо получила.

– А я ж не виноват. Не я эту растреклятую войну придумал. Война письма шлет. Письма да извещения. А я… Мое дело солдатское. Раз надо доставить по назначению, так я и доставляю. Связь должна работать как? Бесперебойно! Вот так должна работать связь, невзирая, так сказать…

«Моя ненаглядная…» – снова перечитала она начало. Так он называл ее впервые. Видно, соскучился. Любит! Значит, любит! Только бы поскорее кончалась эта проклятая война. Сколько детей сиротами сделала, скольких вдовами. Скольких в могилу свела. Скольких искалечила.

– Ты не уходи, дядь Володь. Погоди. Я дочитаю.

Дочитав письмо, она украдкой поцеловала его и сунула в карман.

– Зайди, дядь Володь. Я тебе водочки налью.

– А на это я с превеликим удовольствием всегда готов! – хрипло засмеялся Кирдяй. – Сто грамм, они и перед боем человека спасали. Только я, краса моя, в председательский дом не пойду. Боязно. Я тут подожду, на крыльце.

– А закусить? Пойдем, сядешь, посидишь, поешь.

– Да разве ж обеденную закусывают? Пускай так по жилушкам погуляет. Вольно. Так мне привычней.

– Ну, как хочешь.

Зинаида вынесла Кирдяю налитую обрезь граненую стограммовую рюмочку и соленый огурец.

– На вот, дядь Володь.

Кирдяй осторожно, чтобы не расплескать ни капли, принял рюмку, наполненную прозрачным, как родниковая слеза, первачом, и сказал:

– Ну, Петровна, краса моя, за тех, кто в окопах. И – чтоб все пули их стороной облетали.

Он выпил одним махом, понюхал мятый пахучий огурец и с благодарностью сказал:

– Пошла по назначению! Хороша! Градусов, видать, под семьдесят. Нам, солдатам, в самый раз.

Кирдяй медленно жевал огурец и не уходил. Зинаида, желая поскорее выпроводить почтальона, чтобы еще раз и еще пробежать письмо, а потом, уже неторопливо, прочитать его вслух матери и детям, хотела уже предложить Кирдяю еще рюмочку, но тот, к своему несчастью, опередил ее.

– А я, Петровна, всегда рад с хорошими новостями. – И он, щурясь, кивнул недоеденным огурцом вверх, где над ракитовыми нежно-салатовыми облаками, пахнущими ранним медом, трепыхался, поблескивая стремительными крылышками, жаворонок. – Это ж надо! Всем нынче радостно! Слыхал я, краса моя, твой притеснитель женился. Уполномоченный Флягин. – Фамилию и должность районного оперуполномоченного Кирдяй произнес шепотом. И, на всякий случай, удостоверился, что стежка вдоль штакетника пуста.

Зинаида молчала. Об этом лучше было молчать. Так приказал отец. Молчать, не подавать виду, что даже интересуешься этим. Молчать. Потому что за тобой, Зинаида, дети. А Кирдяй человек болтливый. У одного крыльца одно, у другого – другое. Да ладно бы в Прудках. Из Прудков ничего не выйдет. А он ведь и до райцентра донесет. И она кивнула ему благодарно и улыбнулась.

А Кирдяю уже стало хорошо, весело. И он пошел своей дорогой, слушая жаворонка в вышине и принюхиваясь к молодым запахам весны, которые не обещали впереди людям, живущим здесь, ничего плохого.

Вечером, когда за просторным бороницынским столом собралась вся семья, Петр Федорович нарезал хлеба, раздал всем по хорошей скибке и, когда Евдокия Федотовна поставила на стол большой чугун и тряпкой скопнула с него сковороду, так что горница сразу наполнилась теплым мясным и капустным духом, – выждав как раз эту минуту, Петр Федорович взглянул на дочь и спросил:

– Что ж молчишь, что Топор письмо прислал?

– Ой, тятя, что ты Сашу так называешь? Он что, не по душе тебе?

– Лишь бы тебе по душе был, доча. А мы с матерюй только радоваться будем, на вас глядючи? Так, Федотовна?

– Так-то оно так, – сказала хозяйка. – Да только лучше б ты все же по имени его называл.

– Да я его не только по имени, а и по имени-отечеству звать буду. Лишь бы он детей не забыл. – И, отложив ложку, сказал, глядя на Зинаиду: – Завтра малого оформлять пойдем. Я уже в сельсовете сдоговорился.

Зинаида тоже опустила ложку и сказала:

– Саша пишет, чтобы на него Алешу писали.

– На него? Так и пишет?

– Да. Я его в прошлом письме спросила, как быть. Он и написал, чтобы сына оформляли поскорее, не тянули. Вот что он написал. Боится, что мы его отдадим. Если, пишет, тяжело, то просит отвезти Алешу его матери, в Подлесное.

– Так и написал?

– Да. Вот, возьми, почитай.

Петр Федорович вытащил из кармана очки, развернул письмо, пробежал первую строчку и тут же сложил письмо в треугольник и вернул дочери.

– На, тут все про тебя. Лучше сама зачитай то место, которое нашего дела касается.

Зинаида покраснела, оглянулась на мать. Та кивнула ей. И Зинаида начала зачитывать те места, где Саша писал о детях, о судьбе Алеши.

Дети слушали их разговор молча. Старшие все понимали. А младшие понимали, что говорят о них.

– Флягин-то, слыхал я, женился. – Петр Федорович снова взглянул на дочь. – Откуда-то из-под Смоленска невесту взял. Учительница. С образованием. Слава тебе, господи. Может, от этого ига освободимся.

Зинаида поперхнулась и выскочила из-за стола.

На следующий день Петр Федорович запряг Гнедого в легкую рессорную бричку, усадил в сено Улиту и Алешу. Справа села Зинаида. Слева он. Вожжи взяла Зинаида.

До Андреенок Гнедой их домчал быстро. В лесу дорога подсохла. Песком затянуло прошлогодние осенние колеи, прорезанные тракторами, дорога затвердела, и колеса с железными ободами летели по сырой ровной дороге, как автомобильные.

Председатель Андреенского сельсовета, хромой Ермиленок, доводившийся Петру Федоровичу дальней родней по материнской линии, уже ждал его на завалинке сельсоветской избы и с нетерпением расчесывал зудевшую грудь. Когда Зинаида остановила коня под черемухой и начала привязывать конец вожжей к столбу, Ермиленок, поскрипывая деревяшкой, проворно подбежал к бричке и спросил Петра Федоровича:

– Ну что, сват, привез?

– А как же. На вот. – И Петр Федорович достал из-под подстилки узелок.

Ермиленок схватил его и уковылял в сельсоветскую избу.

Зинаида с укоризной посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на отца. Тот ей сразу понимающе кивнул:

– Ничего, доча. Зато дело сделаем. Только бы не набрался, пока бумаги не выправил. Пойдем-ка. Пускай, правда что, сперва дело докончит.

Они вошли в небольшую комнатку о трех окнах. Посередине стоял стол, убранный красной материей. Скатерть эта, видать, служила здесь давно, со времен второго пришествия сюда советской власти после двух лет оккупации, когда в этих стенах попеременно размещался то штаб казачьей сотни, то гостиница для немцев. На выгоревшей белесой материи виднелись чернильные пятна и жирные круги, видать, от забытой хозяином закуски.

Вот и теперь, когда они переступили порог, хозяин кабинета сидел за своим рабочим столом. Перед ним были разложена снедь, привезенная прудковской родней, рядом с чернильницей возвышалась, как кремлевская башня, бутыль с самогоном.

– Вот спасибо, сват, – встретил их хозяин радостным возгласом, в котором была смесь благодарности и некоторой неловкости, очевидно, по поводу того, что дело еще не сделано, а он, по невоздержанности своей, уже, так сказать, приступил.

– Будем благодарны и тебе, Прокоп Ермилыч, – сдержанно отмолвил ему Петр Федорович.

Ермиленок отодвинул в сторону пустой граненый стакан, который, видимо, только что послужил ему верой и правдой, достал из стола картонную папку. Затем промокший от мастики мешочек с печатью размером с кисет. Распустил шнурок и достал ту самую печать, ради которой Петр Федорович вот уже месяц обхаживал дальнего родственника. Голос председателя сельсовета и движения его становились все увереннее. В них появилось то убогое величие, которое приобретают с годами местные начальники из вчерашних завхозов и армейских старшин. Например, захмелев и забывшись, Ермиленок вдруг обронил:

– Скажите, пожалуйста…

Услышав это, Петр Федорович с Зинаидой переглянулись.

– Ты, вот что, сват, – уставившись предсовета прямо в переносицу, сказал Петр Федорович и кивнул на детей. – Дело давай справляй. О деле не забывай.

– А, ну да, ну да, – тут же спохватился Ермиленок и обмакнул перо в белую с зеленой каймой фарфоровую чернильницу, какие Петр Федорович видел только в учительской да в кабинетах районного начальства.

Из серой картонной папки председатель сельсовета вынул два зеленых бланка свидетельства о рождении, отпечатанных на гербовой бумаге, с гербом РСФСР на обложке.

– Как писать, сват? – И дрожащая рука Ермиленка, совершив почти величественный жест, замерла над первым бланком. Перо с набухающей каплей чернил, которая, казалось, вот-вот упадет и испортит казенный бланк, усугубляло дрожание председателевой руки.

Петр Федорович, чувствуя, что тоже волнуется, аккуратно взял Ермиленка за руку и отвел ее от стола.

– Погоди, Прокоп Ермилыч, сперва давай обговорим. У тебя вон еще и рука дрожит.

– Ничего, сват. Рука сейчас успокоится. Писать начну, она придет в норму. Ты лучше скажи, кого писать первым.

– Первой пиши девочку. Она первой шла.

– Куда шла? Как шла?

– Как и куда ребята в первый раз выходят, ты, сват, должен знать и без меня. Они ж двойня. – И Петр Федорович внимательно, рассчитывая на понимание с полуслова, посмотрел на родню.

– Как двойня?! Мы, сват, на эту тему не договаривались. Ты об этом речи не вел.

– А теперь давай договариваться. Вот я тебе какую четверть привез. Смотри! Не пожалел.

– Да это да. Только… – Ермиленок взглянул на бутыль.

– А то могу и обратно в телегу отнести.

– Да ладно тебе, сват, – обиделся предсовета. – Двойня так двойня. В нашем роду двойни были. Были. У бабки моей, Евфросиньи Кузьминишны…

– Ну, вот видишь, против природы мы не идем.

– Правда, сват, правда. А отечество какое писать?

– Отчество-то? – вроде как и задумался Петр Федорович.

– Да. Родители кто? А может, твое впишем? Петровной?

– Зачем мое. У них у обоих батька есть. По батюшке и пиши. А матерью пиши старшую мою, Пелагею Петровну Стрельцову.

Ермиленок наклонился над столом и вдруг спросил:

– Нет, сват, сперва идет графа по отцу. Отца сперва давай впишем.

– Обоих пиши Александровичами. Отец Воронцов Александр Григорьевич.

Ермиленок поскрипел пером.

– Фамилию берем, значит, по отцу. Так?

– Так.

– От Ивана Стрельцова никаких вестей? – спросил, не поднимая головы, Ермиленок, и они, сидевшие напротив, поняли, что имел в виду предсовета.

– Никаких. Был бы живой, без ног бы до дому дополз. – Петр Федорович скрипнул стулом и подбодрил Ермиленка: – Пиши, сват, смело. Ты – власть. Твоя печать – главный наш закон. Что напишешь, то и будет. Нам с тобой стариться да самогоночку помаленьку попивать, пока пьется. А им еще жизнь жить. Вот сделаем им доброе дело, глядишь, придут на наши могилки и плесканут на земельку из стакана с благодарностью. Скажут: добрые старики были.

– За что ж нас благодарить, сват? У нас грехов, как в старой хате клопов.

– За то, что вот собрались мы с тобой, два старика, два сукиных кота, и выписали им документы, по которым они и при отце, и при матери и при родной советской власти, которая в обиду их не даст.

– Охо-хо-хо-хо, сват. Пелагеи-то уже нет. А Курсант воюет. Оттуда, видал, какими возвращаются? Либо битыми-перебитыми, либо и вовсе…

– Пиши-пиши, сват. Главное, что родились они при отце и матери. А воспитать мы их воспитаем.

Ермиленок долго и тщательно выводил в зеленых бланках тонким ученическим пером. Наконец поставил размашистые решительные подписи, положил ручку на газету, подул на написанное и пришлепнул свои подписи гербовой печатью.

– А что, сват! – радостно, как-то освобожденно воскликнул Ермиленок и кивнул на бутыль, возвышавшуюся на столе. – Вот и дети пошли! Вырастут! И дома отстроят, и землю распашут. И правда что, на наших поминках водочки попьют.

– Вот именно, сват. Давай-ка сюда наши документы. А то еще прольешь на них.

– Не пролью. Руки-то у меня, посмотри, уже не трясутся. Это, сват, дело такое. Как на фронте – до первой пули. – И председатель сельсовета, довольный и вольной выпивкой, и тем, что выправил сиротам метрики, облегченно засмеялся. И, если бы не племянница и не дети, сидевшие у окна, наверное, уже затянул бы: «По диким степям Забайкалья…»

– Вот и добро, Прокоп Ермилыч. Добро. Все по закону. Давай-ка их сюда, наши метрики. Обольешь. Точно, обольешь. Зина, доча, прибери-ка документы.

Улита и Алеша все это время сидели не шелохнувшись. Будто знали, что с этой минуты, в этом тесном казенном доме о трех окнах, начиналась их новая жизнь.

Глава двадцать первая

Напряженно наблюдали они, как прозрачным туманом над болотом клубится прозрачная пелена дождя. Ждали второй мины. Но она так и не прилетела.

– Она и не нужна, – шевельнулся Райгер. – Зачем мины портить? Репер, считай, пристрелян. Иван, который наводит этот «самовар», похоже, свое дело знает. Понадобится, вмиг огонь перенесет туда, куда надо.

– Вилли, слушай меня внимательно, – прошептал Райгеру Бальк. – Сейчас пойдешь на хутор, разыщешь взводного и все ему расскажешь, что на том берегу происходит. И вот еще что: будешь назад возвращаться, захвати пару коробок с лентами. И – что-нибудь поесть.

– А может, передадим по «Петриксу»? Вдруг они тропу перехватили? – В глазах Райгера мелькнул страх. Конечно, он боялся. Партизаны из леса давно ушли. Во всей Чернавичской пуще ни души этих лесных бандитов не осталось. Но русская разведка, пользуясь отсутствием сплошной линии обороны, от времени до времени здесь появлялась. Следы присутствия иванов на их берегу они замечали то там, то там. Везде.

– Сюда им переправляться пока нет смысла. Ни лодок, ни плотов не видать. А рацию нашу они сразу засекут. Вот тогда у них настоящая цель появится.

– Понял, – недовольно буркнул Райгер.

Райгер отполз до гряды ивняка, где начиналась лощина, и там встал и быстро пошел на северо-восток. Снайпер за грядой ивняка ему уже не страшен.

Мит продолжал подчищать саперной лопатой окоп. Он решил расширить его и теперь терпеливо подрезал западную стенку. Иногда вытягивал тощую шею и тоже смотрел за болота. В это время его голова на длинной юношеской шее, будто стереотруба, увенчанная стальным шлемом в испачканном глиной чехле, перехваченном узким ремешком, высовывалась из распаха френча цвета фельдграу и поворачивалась туда-сюда, поблескивая линзами. Но вряд ли он что-то видел вдалеке. Мит страдал близорукостью. Ротному, конечно, лучше было бы оставить парня в ближнем тылу и пристроить где-нибудь при пункте боепитания или поручить его унтерартцу Штольцу. В санитарном обозе Миту было бы куда легче, чем здесь, в пулеметном окопе на опорном пункте в трехстах метрах от русских окопов. И пользы там, при пункте первой медицинской помощи, он мог бы принести гораздо больше, чем здесь. Эта тишина здесь долго длиться не будет. Везувий уже дышит зловещим дыханием. Такие, как Мит, редко переживают первый же хороший обстрел.

– Они соединяют окопы ходом сообщения, – вдруг сказал Мит.

Значит, парень не так уж и плох, с удивлением подумал Бальк и опустил бинокль. Мелькать окулярами перед фронтом иванов становилось уже довольно опасным занятием. Если там окапывается вновь прибывшая часть, то наверняка в ее штате есть и снайперы. А это означает, что и они уже обустраивают свои огневые. Но сидеть без дела и слушать храп ефрейтора ему тоже не хотелось. И Бальк принялся обшаривать в бинокль свой тыл. В какой-то миг ему вдруг послышался лошадиный храп. Спустя некоторое время донеслись и другие звуки – шлепанье по воде, похожее на шаги. Но на болоте и в лесу стоял такой гвалт, что отделить одни звуки от других было почти невозможно. И все же это были чужие звуки. Они не принадлежали ни птицам, ни лягушкам, обосновавшимся здесь, в своих извечных владениях, с той домовитостью и основательностью, с какой на том берегу теперь обосновывались русские. Иванам тоже было наплевать на их присутствие, на скорострельный «сорок второй», на минометную батарею, спрятанную на хуторе, даже на ударный батальон, находившийся за спиной у гарнизона опорного пункта «Малые Васили». А может, там стоял целый полк. Никто, даже обер-фельдфебель Гейнце, точно не знал, какие силы прикрывают их в готовности прибыть на подмогу при первой же попытке русских переправиться через южную протоку. В разговорах носилась фраза: «Ударный полк с танками и самоходками стоит за спиной». Но не все во взводе верили, что у них в резерве есть танки и самоходки.

Так и есть. Теперь Бальк хорошо видел в свой бинокль тех, кто нарушил ритм звучащего хаоса болота. Звучащий хаос… Да, подумал он, это очень верное определение тому, что доносилось до их окопа со стороны болота, протоки и леса. Примерно так звучит перед концертом оркестровая яма. Каждый инструмент – сам по себе. Ему важны только свои звуки, свои ноты, свой строй. А потом вдруг наступает мгновенная тишина, звучит первая скрипка, и из хаоса является «Бранденбургский концерт» Бетховена или стройные образы Вагнера, седая старина Германии. Пруссаки это давно поняли и материализовали звучащие образы, перенеся их из музыкального искусства в другое – военное. Обер-лейтенант Зангер – первая скрипка в их оркестре на этом участке фронта. И неважно, как она звучит… Интересно, как Зангер отнесется к сообщению о появлении на том берегу протоки новых подразделений русских? Должно быть, взбесится по поводу того, что мы их просмотрели, пропустили в свой тыл. В любом случае в том, что произошло и еще может произойти, будут на девяносто процентов виноваты они, третий взвод. Опорный пункт «Малые Васили».

– Ну и черт с ним, – вслух подумал Бальк, не отрываясь от бинокля. Потому что на опушке леса он наблюдал сейчас совсем другое.

Мит на некоторое время перестал стучать лопатой и тоже выглянул через бруствер, протер залитые потом очки. Но пот снова наплывал на линзы, и Мит ничего не увидел там, куда пристально смотрел командир, и опять принялся за лопату.

Вначале из-за нежно-зеленых облаков ивняка, где несколько минут назад исчез Вилли Райгер, появился всадник. Он остановил лошадь и тоже поднял к глазам бинокль. То, что это был русский, Бальк понял сразу, даже не по тому, что на его груди висел автомат ППШ. В самом его облике, в посадке, и даже лошади, было что-то чужое, враждебное. Так, должно быть, в лесу зверь чует зверя. Всадник опустил бинокль, сделал знак рукой и каблуками толкнул лошадь в пах. В разрыве зеленых ивовых облаков появился еще один всадник, точно такой же, как и первый. Следом за ним вышел и третий. Одетый точно в такой же камуфляжный комбинезон, с ППШ под мышкой, он шел пешком. Лошадь держал в поводу. На лошади, низко наклонившись к луке седла, сидел раненый с перевязанной ногой. Следом за ними показался еще один всадник. Когда они поехали по лугу и свернули в сосняк, из ивняка выбрался замыкающий, шестой.

Снять их одной-двумя прицельными очередями из «сорок второго» ничего не стоило. Быстро развернуть станок в противоположную сторону, подкрутить винты, настроить угол стрельбы, одним рывком отвести рычаг затвора и… Все пятеро, нет, шестеро через несколько секунд лежали бы в крови на лугу, среди сосен, в зарослях ивняка. Там негде было спрятаться. Но в походке и осанке шедшего пешком Бальк вдруг уловил нечто знакомое. Да, ошибки быть не могло, это тот самый иван, который не дал его расстрелять прошлой зимой в лесу под Дебриками, а потом отвел к костру, где грелись солдаты их фузилерного полка, разрезанного на несколько частей неожиданной атакой русских и смятого в ту ночь. Все перепуталось во время встречного боя. Костры палили все, и они, и иваны. Невозможно было понять, кто у кого в тылу, кто окружен, а кто окружил. Как, впрочем, и теперь, когда один из опорных пунктов русских находится почти за их спиной. Тот офицер, который окликнул его в лесу, был настоящий «папаша», лет сорока. И этот тоже пожилой. Усы, походка, манера держать под мышкой автомат… Если бы еще услышать его голос. Но и так Бальк уже точно знал, что на опушке на расстоянии верного выстрела шел тот самый русский «папаша», его спаситель. Хотя… все они так похожи друг на друга.

Бальк вспотел, вглядываясь через линзы бинокля в фигуру пешего. Конечно, он. Тот самый. Ошибки быть не может. Бальк запомнил даже особенности его мимики – русский говорил всем лицом, прищуривался, посмеивался, поджимал губы. Это выдавало в нем человека эмоционального, искреннего и, возможно, пьющего.

Мит продолжал стучать лопатой и выкидывать песок на бруствер. Он трудился с тем же усердием, с каким иваны на той стороне болот отрывали свои позиции. Он ничего не заметил. Ничего пока не знает. Вилли, должно быть, тоже благополучно продолжает свой путь в сторону хутора. Генрих храпит. Русских не заметил никто. Только он. Вот и хорошо. Пусть поют птицы и орут лягушки. Он не будет нарушать этой гармонии весеннего леса. Прусская скрипка пусть помолчит… Пусть оркестровая яма звучит так, как звучит она, пока молчит первая скрипка. Спасительный хаос природы.

И вдруг Балька накрыла, словно минометный залп из-за болот, вот какая мысль: он не выстрелил, он узнал в одном из русских разведчиков того самого офицера, который спас ему жизнь и который вместе с Оленухой вправлял ему вывихнутое плечо. И теперь он возвращает ему долг. Но самое главное, при всем этом, было в другом: он не выстрелил потому, что решил не стрелять. Потому, что он может принять такое решение – не стрелять в противника, когда он не угрожает твоей жизни. И тем самым он сохраняет не только жизни русских, но и своих товарищей, которые сейчас сидят в окопе под парусиновым пологом и думают только об одном: что же принесет Райгер им на обед? Хорошо, что Генрих спит, иначе бы он закурил, а запах эрзац-табака, так же как и русской махорки, хороший разведчик тут же уловит за сотню шагов.

Спасительный хаос природы…

Бальк вспомнил Оленуху, эту высокую и стройную русскую, которая вытаскивала раненых из-под огня их пулеметов. Тогда, зимой, в Дебриках, он не выстрелил в нее. Не выстрелил и Пауль Брокельт. Никто не посмел в нее стрелять, пока она, передвигаясь от сосны к сосне, утаскивала в безопасное место своих раненых. Он подумал о том, что русские женщины так же прекрасны, как и женщины его родины. И если они снимут униформу, «остовские» робы и те лохмотья, в которые не без умысла кутают себя, пока они, оккупанты, здесь, на их земле, в их деревнях и городах, и наденут светлые шифоновые платья, то мир вокруг сразу станет иным. Для всех! И для мужчин, и для женщин.

– Все готово, – сказал Мит. – Господин унтер-офицер может проверить.

– Норберт, когда мы одни, можешь звать меня по имени. Мы ведь все здесь равны. Все – товарищи.

– Да, – как-то неуверенно кивнул Мит. Он снял свои очки и тщательно протирал их ослепительно белым платком. Без очков его лицо казалось совсем детским. – Спасибо, господин унтер-офицер. Но я не знаю вашего имени. Простите.

– Арним. Моя родина – Баденвейлер.

– Вы из Шварцвальда?

– Да. Вы бывали там? – Бальк снова перешел на «вы». Возможно, панибратство с подчиненным здесь действительно ни к чему.

– Конечно. И не раз. Но в самом Баденвейлере не приходилось. Прекрасные места. А я родом с севера, с побережья.

Бальк какое-то время смотрел на него. Мит тоже улыбнулся, близоруко хлопая глазами. И это его глуповатое выражение лица, и непорочно-белый платок в его руках, и птичий гомон вокруг, и даже храп ефрейтора Дальке, – все это неожиданно слилось в единый поток, который хлынул в душу Балька таким сильным эмоциональным переживанием, что он закрыл глаза и какое-то время неподвижно, будто оцепенев, сидел в углу окопа.

Мит нацепил на нос свой «прицел», когда русская конная разведка уже миновала луг, редкий сосняк и углубилась в заросли черемушника по краю болота. Стало ясно, что они возвращались. Там, в черемушнике, возможно, спрятаны лодки. А коней они пустят вплавь. Так в прежние времена преодолевали естественные преграды степные воины. Не только разведка, но и целые орды. Им это ничего не стоит. А раненый, видимо, и есть летчик того самого русского истребителя, сбитого над лесом, которого теперь ищут «древесные лягушки». Летная куртка, летный кожаный шлем с гарнитурой. Ранен. Вот почему для него не хватило лошади. Но об этом надо молчать. Пусть самолет и летчика ищут те, кто имеет на это соответствующий приказ. А задача третьего взвода – боевое дежурство на опорном пункте «Малые Васили». Тем более что работы здесь, похоже, прибавляется.

Храп под парусиновой накидкой, под которой бугрилось тело первого номера Schpandeu, неожиданно прекратился. Показалось красное лицо ефрейтора, искаженное гримасой ужаса. Все смотрели на него, ожидая, что же произойдет в следующее мгновение.

– Нет, здесь, в этих болотах, мне долго не выдержать, – сказал Дальке и посмотрел на свой пулемет. – Тем более с такими напарниками, как вы.

– Что случилось, Генрих? – спросил его Бальк. – Тебе опять приснилось что-нибудь неприятное?

– Вот именно. Приснилось. Но так явственно, что мне захотелось по-большому.

Через несколько минут Дальке вернулся. Настроение у него было уже не таким мрачным. Хотя дождь, конечно, портил многое.

– Мне снились русские, – сказал он. – Они подошли совсем близко и уже приготовили свои автоматы. Проклятье! Раньше мне снились исключительно женщины. Со всеми подробностями. Было что вспомнить. Иногда я даже хватался за штаны, не мокро ли. Яйца буквально горели. А теперь… Теперь я снова едва не испортил подштанники, но совершенно по другому поводу.

– И где ты их видел, Генрих? – усмехнулся Бальк.

– Вон там. – И Дальке неожиданно указал в сторону нежно-зеленых ивовых облаков. – Они двигались очень быстро. Так, как будто до нас им нет никакого дела. А мой «сорок второй» заклинило. Я не мог стрелять.

– Ты не смог стрелять, потому что храпел.

Мит засмеялся и тут же отвернулся, чтобы не нарваться на свирепый взгляд первого номера. Но Дальке даже не взглянул в его сторону. Он высунулся из окопа и некоторое время смотрел на гряду ив, на опушку и сосняк.

– Вон там они прошли. Стоило бы взглянуть. Нет ли каких следов. Странный сон.

– Опасно, – усмехнулся Бальк.

– Почему?

– А вдруг они все еще там? Твои русские?

– Да пошел ты!..

Они рассмеялись. Все трое.

Из-за болот снова прилетела мина. На этот раз она завершила свою траекторию значительно ближе к их окопу, так что осколками осыпало деревья и на парусиновую крышу над их головами упала срубленная ветка.

– Они что, нас засекли? – не на шутку испугался Дальке. Как пулеметчик, он знал, что такое охота минометчиков на пулеметную огневую точку. Две мины. Вилка. А третья уже – точно в окоп. Собирай потом по деревьям остатки обмундирования…

Но мина, как и предыдущая, оказалась такой же одинокой. Однако смысла ее прилета мог не понимать только Мит.

Глава двадцать вторая

Вечер в мае наступает не скоро. Природа, совершая свою церемонию, вначале любуется закатным солнцем, потом, пока еще не торопя сумерек, длит бархатный розоватый свет только что завершенного дня. И только после этого позволяет сумеркам начать свою кропотливую работу.

Ночевать они решили в Чернавичах.

Разведка, высланная вперед, застала Василя Рогулю в огороде. «Самооборонщик» делал грядку в огороде. Рядом ходила одна из дочерей, и, сложив пальцы щепотью, что-то ловко совала в рыхлую, как подушка, теплую землю. Разведчиков, прокравшихся на хутор задами, мимо гумна и остатков сена, наспех собранных в небольшие копны, он заметил слишком поздно. Он тут же присел, схватился за живот и пополз было к дощатой будке уборной, прилепленной к хлеву, но младший лейтенант Акулич окликнул его на местном говоре, и тот, видать спутав его с кем-то, может, приняв за партизан, махнул рукой и распрямился. На голоса из дому вышла жена Василя, повела животом и встала рядом с мужем, давая понять непрошеным гостям, что никуда она его не пустит.

– Забирайте что хотите, хоть коня, хоть корову, а его не трогайте, – сказала она дрожащим от отчаяния голосом и обхватила мужа обеими руками. – Он еще слабый. До леса не дойдет.

– Немцы или полицаи на хуторе есть? – спросил Акулич, пропустив мимо ушей бабьи причитания.

– Никого нет. Никого. – Рогуля бережно отстранил от себя жену, что-то ей тихо сказал, и она, часто и беспокойно оглядываясь, пошла к дому. Оттуда уже слышался детский плач. – Утром были. Свояченю, Аксинью, забрали и ушли. Ваши тоже были.

О Стрелке он на всякий случай умолчал.

Уже начало темнеть, и опушки за полем на востоке, где полчаса назад раскачивались над пашней розовые столбы мошкары, потонули в вязкой синеве. А еще некоторое время спустя там ничего нельзя было уже разглядеть.

Капитан Омельченко, принявший на себя командование объединенной группой, предупредил:

– Отдых – четыре часа. В два тридцать выступаем.

Выставили ближние и дальние посты и разошлись по дворам и сараям. Коноводы завели лошадей в дощатые шула, положили им вволю сена из хозяйских запасов. Наскоро поели сами. Открыли тушенку – по одной банке на двоих. Осмотрели оружие, зарылись в солому и захрапели смертным сном.

Первую смену постов Воронцов выставлял сам.

Когда возвращался, увидел во дворе Лиду. Та тоже пристально смотрела на него. Махнула рукой. Подошла, сказала:

– Ночевать приходи в дом. Я ужин приготовила. Будто знала, что вернетесь.

– Мои уже ужинают.

– Твои? Солдаты, что ли?

– Да, солдаты. Солдаты, подчиненные, товарищи. Моя фронтовая семья. Так у нас говорят.

– Семья? А женщины у вас есть?

– Есть и женщина. Санинструктор роты, старшина Веретеницына.

– Одна?

– Одна.

– Как же вы ее делите?

Воронцов усмехнулся, покачал головой. Характер Лиды он знал.

– А мы ее не делим. Она сама выбирает.

– Хорошо ей.

– Не знаю.

– Что, не попал в число избранных?

– Не попал.

– Бедненький. А ко мне сегодня придешь?

Воронцов вздохнул.

– Помнишь, как ты меня любил? – снова зашептала она, опахивая его своим теплом. – Помнишь, как нам было хорошо вместе? Никто нам тогда не смог помешать. Ни война, ни дядя Захар. А знаешь, что потом было? Когда он все понял, что ты ушел, хотел меня в казармы отдать. Это называлось – неделю полы мыть. Я ему сказала, что беременна. И он меня пожалел.

Значит, это его дочь бегает по дому. И назвала ее Лида в память о нем – Александрой.

– А Федор давно здесь?

– Будто ты не знаешь. Будто он тебе не говорил. – Она с укоризной посмотрела на него и отвернулась с горькой усмешкой обиды. – Что ты мне о нем сразу? Подобрала я его в лесу. Не бросать же живого. Привезла на хутор. Выходила. А дальше что… Дальше по природе…

По природе. Это было ее выражение. Его он помнил. Однажды, два года назад, когда он жил в ее доме и спал на лавке у двери, она сказала ему, чтобы шел на кровать. Позвала. А он не пошел. Ни в первую ночь, ни во вторую, ни потом. И она сказала ему: «Не люба я тебе. Не красивая, да? Если так, если не можешь забыть ту, которую любишь, сойдись со мной так, без любви, по природе».

Потом сошлись. По природе.

– Численко! Численко! Проснись, Иван! – растормошил он старшего сержанта.

Численко открыл глаза. Тут же нашарил автомат. Автомат у него всегда лежал под рукой. Сапоги старший сержант никогда не снимал, ремней не расстегивал. Воронцов никогда его не видел босиком и в распущенной гимнастерке.

– Через два часа разведешь посты. На дальний поставишь Егорыча. С пулеметом.

– А ты куда? – сразу догадался Численко.

– Я с Калюжным. В доме лягу.

– Понял.

– Егорычу объясни, что пойдем мимо него. Сразу его и заберем.

– Понял.

Ничего он не понял. Воронцов отдавал необходимые распоряжения, думал, как бы не забыть чего утром. Уходить придется еще потемну. Но в голове клубилось другое.

Когда он зашел в дом, Калюжный в одной исподней рубахе, уже умывшийся и свежий, как после бани, сидел за столом и бережно обдирал картофелину. Дети уже, должно быть, спали в большой горнице. Дверь туда была прикрыта. Ни звука не доносилось оттуда. Но когда Воронцов шел к крыльцу, видел, что в комнате горит керосиновая лампа. Свет приглушенный, тусклый, он все же оживлял пространство, расцвечивал белую занавеску и оттенял кустик герани в глиняном горшке на подоконнике.

– Садись, – сказал Калюжный и указал на табуретку рядом.

Воронцов повесил на гвоздь ППШ. Расстегнул верхние пуговицы комбинезона.

Калюжный посмотрел на него и отложил картофелину.

– Пойдем-ка во двор. Там в чугуне вода осталась. Теплая. Полью тебе.

И тут только Воронцов понял, что весь провонял потом. Ему стало неловко, и он попятился к двери. Вышли во двор. Автомат свой Воронцов взял с собой. Разделся до пояса. Вода уже остыла. Но и такая была приятна. И он вспомнил, как мылся такой же пахучей водой, пахнущей дымком, в бане у Пелагеи зимой сорок первого года, когда с Кудряшовым и Губаном после неудавшегося перехода через большак вернулись в Прудки. Губан был откуда-то из этих мест. Выговор у него такой же, как у местных.

Когда вода в чугунке кончилась, Воронцов увидел Лиду. Она быстро шла к ним, сияя в сумерках ослепительно белым полотенцем. Она молча подошла, накинула полотенце на плечо Воронцова, растерянно смотревшего на нее, и так же стремительно исчезла за штакетником.

– Мне полотенце никогда не приносила, – скупо заметил Калюжный.

Воронцов промолчал.

Когда он начал одеваться, вдруг обнаружил, что ни нательной рубахи, ни Зинаидиного полотенца, которым он обматывал себя перед боем, на березовой поленнице, где он оставил их минуту назад, нет.

– Забрала, – сказал, наблюдая за его напрасными поисками, Калюжный. – Постирает, отдаст. – И Стрелок усмехнулся.

Что было в его усмешке? Кто поймет. Спроси его самого, старшего сержанта Калюжного, что в ней, вряд ли и он сам скажет.

Воронцов натянул комбинезон на голое тело, подобрал с земли автомат и пошел вслед за Калюжным к крыльцу.

– Это что у тебя за полотенце? – спросил он.

– Да так, – нехотя ответил Воронцов.

– Память?

– И память, и… – Не хотелось Воронцову ничего сейчас говорить.

– Понятно.

Какая-то необъяснимая неприязнь к Стрелку вдруг охватила Воронцова. Такое он испытывал на вечерних гульбищах в Подлесном, в клубе, когда на его Любку поглядывал кто-нибудь из парней. А если из соседней деревни, то через минуту-другую вспыхивала драка, в которую потом втягивались все. Так что потом уже и вспомнить не могли, из-за чего вся каша заварилась.

Но не драться же с Калюжным. Он прожил с Лидой всю зиму. Гораздо дольше, чем Воронцов с ней в то лето. Их объединяло большее. Большее? А ребенок? Дочь? Девочку, которую дочери хозяйки называют Сашей. Лида не произнесла о дочери ни слова. Ни имени ее не назвала, ни обмолвилась даже о ней и словом. Ждет, когда он спросит. Значит, им все-таки надо побыть наедине. Неужели Стрелок этого не мог понять?! Черт бы его побрал с его услужливостью и двусмысленными усмешками. А может, зря он вообще пришел сюда?

На столе уже стояла бутылка самогонки, картошка в чугунке, квашеная капуста в алюминиевой миске. На дощечке – аккуратно нарезанное сало. Жареная рыба в сковороде, залитая томленой сметаной с луком. Это была щука, он ее узнал по запаху.

– Щука? – удивился он.

– Да! А чему ты удивляешься? Рыба у нас никогда не выводится. – В голосе ее была какая-то веселая, победная нотка, что, вот, мол, и без тебя мы на свете не пропали, без рыбы не остались…

Пили и ели почти молча. Не вязался у них ни разговор, ни вечер. Воронцов больше пил, чем ел. На Лиду старался не глядеть. Думал о своих бойцах, которые сейчас стояли на ближних и дальних постах и отдыхали возле лошадей, зарывшись в солому. Такой ночлег был для них делом привычным, но все же ему было совестно за то, что они сейчас лежали там, прижимаясь друг другу, чтобы согреться и уснуть, а он, умытый, прибранный, сидел за столом, уставленным яствами, и ждал чего-то еще. Чего-то большего, ради чего и пришел сюда, приняв приглашение хозяйки. Нет, зря он сюда пришел. Он посмотрел на часы и вдруг сообразил, что как раз успеет на смену. Он решил не просто развести последнюю смену постов. Темникова будить не надо, на дальний пост смену отведет сам. Сменит там Лучникова. Заодно и можно будет поговорить с ним. Разговор назрел давно. И Воронцов уже покосился на висевший на гвозде автомат, но вспомнил о полотенце и рубахе, которые забрала Лида. И догадался запоздало: вот баба, она ведь нарочно это сделала. И не уйдешь теперь никуда. Пока не отдаст сама. А когда она отдаст? Что у нее на уме? Что на уме… Что у бабы на уме? У Веретеницыной вон тоже все время на уме одно и то же.

– Белье твое до утра высохнет. Над печкой повесила. – Она посмотрела на него так, как смотрела не раз. Конечно, она все чувствовала. Она понимала все, что происходило сейчас в душе Воронцова. Его небогатый опыт общения с женщинами подсказывал ему, что такой силой интуиции, какой обладали женщины, которых он знал и знает, не обладал никто из мужчин. Даже видавший виды, битый-перебитый жизнью Кондратий Герасимович не мог и сравниться, к примеру, с Веретеницыной, которой, казалось, только скажи что, а она уже, оказывается, все наперед промыслила. И без твоей подсказки.

– Лида, – сказал он, – мне через час на посты. Смену поведу. Так что принеси все мое. На теле досохнет. Спасибо, что выстирала.

– Полотенце-то красивое, – заметила она как бы между прочим. – Подарок? Она, Пелагея, подарила?

И Воронцов, услышав дорогое имя, подумал вдруг о том, что эти два года вместили целую жизнь, что они прожили ее не то чтобы украдкой друг от друга, а просто вдали, что накопилось много того, что им уже и не рассказать друг другу, да и незачем.

– Тогда я сейчас раздую утюг. Угли в печи еще жаркие, живые. Я и трубу не закладывала.

Лида ушла. Выскользнула из-за стола. И Воронцов с Калюжным опять остались одни.

– Ну что, Курсант, давай допьем? Тут ж немного осталось. А потом морды друг другу набьем. А?

– Да это вряд ли.

– Почему?

– А потому.

– Считаешь, что ты здоровей? Или званием выше?

Воронцов вылил из бутылки последнее, поднял свой стакан и, не дожидаясь Калюжного, выпил одним махом, как научился на фронте. Он и хмелел, и не хмелел. В голове стоял какой-то туман, клубился лицами. Лица были разные. Некоторые он любил, а другие ненавидел. То вдруг улыбка Пелагеи и ее торопливый голос с хрипотцой усталости. То ее же улыбка, но на другом лице – Улиты. То лучистые глаза Зинаиды и запах ее волос. То мать, то отец. То брат Иван на сенокосе. То Любка. Нет уже ни Пелагеи, ни Любки, вспомнил он и стиснул зубы. И живы ли отец с Иваном? То майор Лавренов со своей Золотой Звездой на новеньком кителе… То Андрей в куртке и кепи «древесной лягушки»… А Георгий Алексеевич и не знает, что Анны Витальевны давно уже нет на свете, что как раз на Пасху в Прудках по ней справили полгода и Зинаида возила на могилу Алешу. Он подумал о Радовском с такой болью, что захотелось вдруг увидеть этого чужого и странного человека, в котором ему всегда угадывалась такая твердь и такая личная правда, что хотелось понять его, хотя бы вглядеться в эту его твердь. Если понять и постичь ее невозможно.

Так они и сидели вдвоем, думая каждый о своем и переживая это свое каждый по-своему. И когда вернулась Лида, им стало и легче, и тяжелее одновременно. Она положила перед Воронцовым стопку выглаженного белья. Сверху лежало полотенце, расшитое алыми кониками и крестами с аляповатыми буквами, разбросанными по всему полю вышивки, но если их сложить воедино, то получалось: «Кого люблю, тому дарю». И Лида, конечно же, не случайно положила перед ним его белье так, вышивкой вверх. Она разглядела эти буквы и собрала их воедино. Потому что именно они, а не коники и не кресты, образующие удивительную гармонию линий и символов, составляли суть полотенца.

Лида не сказала ни слова и ушла в большую горницу. Дверь за собой не притворила, оставив щель, в которую сквозила темень, пахнущая женщиной. Но разве протиснешься в прошлое через такую узкую щель?

Погодя начали готовиться ко сну и они.

– Ну, кто пойдет к ней? – спросил Калюжный.

– Иди. У меня жена есть. – Воронцов обмотал себя полотенцем и лег прямо тут, на широкой лавке, немного сдвинув ее к окну.

– Когда ж ты жениться успел? Или у тебя, Курсант, жонка на каждом хуторе?

Воронцов повернулся к стене и больше не проронил ни слова. Ночевать им на хуторе, в тепле и под крышей, осталось недолго, часа два.

III. День третий

Глава двадцать третья

Рассвет застал их возле Котовичей. Позади раздвинулась хмарь отступившей на запад ночи, высветлилась неожиданно яркая полоска освободившегося от туч неба и нежным светом зари легла на плечи идущим. Кто-то из них оглядывался на этот благодатный свет, должно быть, вспоминая себя в другой жизни, на родине, в детстве. И их души тоже озарялись негаданным светом, даря мгновения, казалось, уже навсегда утраченного и погубленного в хаосе войны.

Воронцов заметил, как остановился коновод Добрушин и некоторое время смотрел на разгоравшееся небо. Именно в нем, в этом старом солдате, неизвестно как попавшем на передовую, он почувствовал в этот миг родственную душу, способную разделить с ним всю муку радости и тоски, которую он сейчас испытывал. Он окликнул старика, шагнул к нему и, наблюдая, как меняются и тают отблески зари на его заросшем двухдневной щетиной лице, кивнул:

– А день-то будет другой.

– Да, – задумчиво согласился Добрушин, видимо, все еще переживая свое, и признался: – Аверьяновна моя седни капусту высаживать будет. Ясно как божий день – седни. Самая пора для капусты.

– Откуда вы знаете, Василий Фомич?

– Знаю. – На лице старика играла улыбка, она едва сдвинула его грубые черты, но мгновенно совершила в нем такое преображение, что лицо крестьянина, по нелепой случайности переодетого в солдатскую униформу и оказавшегося здесь, в чужом и враждебном лесу, показалось таким же юным и радостным, как и вся весенняя земля. – Говорю вам, самая пора. И комари уже кусаются. И землю я потрогал. Пахоту. Там. – И Добрушин кивнул назад, в сторону хутора.

Там, возле Чернавичей, они действительно проходили краем поля, по жнивью, наполовину вспаханному и, кажется, уже засеянному. Именно возле поля группа старшего лейтенанта Васинцева отделилась и повернула на север. Там Воронцов простился с Иванком, пожелав ему удачи. Иванок, задумавшись, сказал ему:

– Там, на хуторе, эта женщина, которая нас провожала… – Но махнул рукой.

– Ладно, как-нибудь в другой раз расскажешь.

– Расскажу.

Капитан Омельченко торопил группу. Вот уж он-то, человек сугубо военный, смотрел на разгоравшуюся зарю с ненавистью. Дождь прекратился, облака поднялись, небо расчищает, и, значит, жди – полетят самолеты. И свои, и немецкие. Они тоже будут искать то, что ищут они. Что они уже нашли и к чему сейчас торопились. А значит, обнаружат их на чужой территории. Вытащить самолет, даже с помощью местных жителей, они по такой погоде вряд ли смогут. Единственное возможное – демонтаж некоторых особо секретных узлов и механизмов и уничтожение истребителя.

А герой-то оказался парнем слабоватым, зачем-то подумал о постороннем капитан Омельченко и машинально оглянулся назад. Он почувствовал, как тонкая кожа шрама на подбородке натянулась и нервно запульсировала. Он прижал ее пальцем, словно пытаясь остановить испуганный трепет. Не ее, нет, – себя самого. Заря уже охватила половину горизонта позади, и он затылком чувствовал напиравшее оттуда тепло. День обещался быть жарким. В какое-то мгновение ему показалось, что там, позади, на просеке, рядом с двумя всадниками охранения качаются в седлах еще несколько фигур. Встряхивался, оглядывался снова – нет, это играли в глазах призраки усталости. Ни младшего лейтенанта Баранова, ни старшего лейтенанта Нелюбина с его людьми там не было. Капитан Омельченко успокаивал себя тем, что часть операции уже была успешно выполнена. Часть операции выполнена успешно. Ночью рация, работавшая на прием, приняла сигнал: «Сваты прибыли с женихом и подарком. Ждем остальную свадьбу». Ладно хоть так. Летчик и прибор уже дома. На той стороне фронта. Старший лейтенант оказался человеком бывалым. В представлении к наградам, решил капитан Омельченко, впишу его фамилию первой. И он поискал глазами Воронцова. Но всадники впереди двигались настолько плотной колонной, что разглядеть среди пятнистых спин и поднятых капюшонов того, кто ему сейчас был нужен, он не смог. Еще раз прокрутил в голове доклад Воронцова о встрече с «древесной лягушкой». Ведь они закопали тело немца где-то здесь.

Воронцов доложил капитану Омельченко о схватке с «древесной лягушкой» вечером, когда подъезжали к Чернавичам. Тот насторожился и хотел было отменить ночлег на хуторе. Но потом успокоился. Кругом стояла тишина.

– Вы хорошо прикопали этого немца? – спросил капитан.

– Прикопали так, что и сами теперь вряд ли найдем.

О том, что это был не немец, Воронцов промолчал. Гришка, он хоть и Гришка, но работал в СМЕРШе. И Воронцов уже имел возможность наблюдать, как хладнокровно он умеет разделять службу и дружбу. От Андрея, зарытого где-то здесь, среди осин и орешника, ниточка тут же потянется к Георгию Алексеевичу. От Георгия Алексеевича к Анне Витальевне, на хутор Сидоряты, на озеро, где смиренно, между небом и землей, живет монах Нил. А там – к Алеше, к Зинаиде. Первым, конечно же, возьмут бывшего старосту. Без отца детей Зинаида не удержит. Вот и думай, старший лейтенант Воронцов, как тут поступить, о чем доложить капитану Омельченко, а о чем помолчать, хотя бы пока. Как же так случилось с Анной Витальевной… Вдвоем с Зинаидой им было намного легче. Война… Война – это не только фронт, и не только то, что делают они сейчас за линией фронта. Война – это еще и не просыпать ненужного слова. Когда вернется Кондратий Герасимович, Гришка, конечно же, спросит о «древесной лягушке» и его. Пусть спрашивает. И Воронцов подумал, что лучше бы Нелюбину с группой не возвращаться. Погода для перехода линии фронта неподходящая. Хорошая видимость. Даже туман слабый. Да нет, подумал он с надеждой, Кондратий Герасимович не такой дурак, чтобы выложить офицеру СМЕРШа то, о чем, как они решили, докладывать будет Воронцов.

Он вспомнил убитого в лесу. Андрей… Это какой-то рок – половину войны воевал со своими. На той стороне мог оказаться и Кудряшов, его верный боевой товарищ, с которым он выбирался из окружения. Вначале под Медынью, потом под Юхновом. Из первого выбрались благополучно. А во время второго выхода Кудряшов погиб на льдине. Вот уж кого крепко обидела советская власть. Но все же не надломился в нем какой-то внутренний стержень и не ушел он к немцам. Не пошел и с Радовским. Хотя и причина, и обстоятельства толкали бывшего ссыльного на Енисей из раскулаченных брянских зажиточных крестьян именно туда. Да и Воронцов сам мог оказаться там. Вспомнились разговоры с Радовским. Георгий Алексеевич манил его к себе. Правда, открыто об этом почти никогда не говорил. Воронцов пытался убедить его взять чужие документы и пойти хоть в штрафную роту, хоть куда, но к своим, в Красную Армию. Однако оба остались на своих позициях. Там, где начинали войну. Воронцов слушал Радовского и понимал, что многих, кто рядом с ним воюет против Сталина и большевиков, он презирает. Но не всех. Народ среди них был разный.

– Быстрей! Быстрей! – услышал он голос капитана Гришки, а вскоре увидел и его самого.

– Что вы тут тянетесь, как беременные! – закричал капитан Омельченко на ехавших впереди. Его конь, пришпоренный, выкатывая глаза и ломая кусты, полез вперед, в протоку. И вскоре ухнул в болотину. Но это не остановило всадника, и он, матерясь, погнал его глубже и вскоре кое-как, с помощью Воронцова и Добрушина, вовремя оказавшихся рядом, выбрался на твердую почву.

– Ты, Гриша, вот что, – сказал ему Воронцов, так чтобы его не услышал никто из посторонних, – здесь лес, болота и ближний немецкий тыл. Погубить людей много ума не надо. Давай лучше подумаем, как лучше вывести отсюда всех. Без потерь.

Капитан Омельченко отреагировал мгновенно:

– Воронцов, – сказал он, – не ставь телегу впереди лошади. Мы с тобой здесь для того, чтобы выполнить задание. Суть его ты знаешь. И я его знаю. И ты, и я будем выполнять его до последнего человека. Что тебе не ясно? И еще. Чтобы на эту тему больше нам не разговаривать. Мы на войне. Без потерь войны не бывает.

– Все ясно.

– А я вижу, что не все.

– И я вижу, что ты не в себе, – взорвался в ответ Воронцов. – А в таком состоянии командир не способен в полной мере правильно анализировать ситуацию и ставить текущие задачи для группы. Тем более, мы здесь не одни. Представляю, что будет, когда мы окажемся под огнем. Так что возьми себя в руки.

Капитан Омельченко выругался и поскакал в голову колонны. Вскоре там, впереди, послышался его голос. Но быстрее колонна не пошла.

– Нервный у него конь, у вашего капитана, – сказал пулеметчик Темников и оглянулся на младшего лейтенанта Акулича, ехавшего рядом.

– Ты в свое дело смотри, – хмуро ответил Акулич и покосился на Воронцова.

Воронцов молчал. Выплеснув все накопившееся на капитана Гришку, он теперь думал о том, что, если будет бой, всех своих надо держать рядом, под рукой, иначе этот воин из СМЕРШа положит под пули всех. Он развернул Кубанку и кивнул Темникову:

– Егорыч, передай нашим – подтянуться.

Темников в окопах давно, с сорок второго года. Калач тертый. Он слышал их разговор и все понял. А потому, когда Воронцов произнес: «Передай нашим…», развернул коня и погнал его в хвост колонны, передавая всем бойцах Восьмой и Седьмой рот, чтобы подтянулись к ротному. Численко и Лучников двигались замыкающими. Их пулеметчик ждать не стал, подумал: отсталый заднему погоня, развернул коня и поехал догонять своего командира.

Бойцы из Седьмой, оставшись без Нелюбина, сразу сбились вокруг сержанта Пиманова и вестового Звягина.

– Вот они, Котовичи, товарищ капитан, – указал Калюжный на гряду тополей за протокой. – Самолет там.

Выслали разведку: младший лейтенант Акулич, Звягин, Добрушин. Следом за ними в пятидесяти метрах двинулась вторая группа: Воронцов, Темников, Морозов и Чебак.

– Егорыч, приготовь пулемет, – приказал Воронцов. – Чебак, вы у Егорыча – вторым номером.

– Понял, – ответил Чебак.

Акулич, Звягин и Добрушин уже перебрели через протоку, миновали Винокурню и спустились к дамбе. Воронцов со своей группой дошел до середины первой дамбы. И в это время справа в лесу, севернее, захлопали вначале одиночные выстрелы, а потом в перестрелку ввязались сразу несколько пулеметов. И Воронцов, резко натянув поводья, так что Кубанка присела на задние ноги, подумал: вот когда свадьба пошла, товарищ капитан…

Глава двадцать четвертая

Радовский опоздал на хутор Чернавичи примерно на час.

Первым делом он навестил «самооборонщика». Василь Рогуля лежал на лавке у окна, накрытый какой-то ветхой дерюжкой, какой накрывают больного проказой или тифом, чтобы в случае худшего исхода закопать эту ветошь вместе с охладевшим телом. Радовский сразу понял, что отец семейства снова притворяется.

– Аксинья Северьяновна, поговорите с ним. Скажите, нам его театр смотреть нет ни времени, ни желания. Если он будет молчать, я вначале прикажу повесить вниз головой его старшего. Вон на той раките. – И Радовский указал на дерево, росшее за дорогой напротив дома Василя Рогули.

– Царица Небесная, святая Богородица! – перекрестилась Аксинья Рогуля.

– А потом приступим к допросу и других жителей хутора. На раките сучьев много.

Она с ужасом смотрела на него. Он знал, о чем и о ком она сейчас думала. И был уверен, что сказанное подействует. Она – председатель колхоза, глава коллектива, бывшего, возможно, и настоящего, и уж точно будущего. Чувство ответственности за людей, живущих рядом, у нее в крови. Конечно, эта женщина сейчас его ненавидит и проклинает теми проклятиями, на какие только способна мать, детям которой угрожает опасность. Он знал, что проклятия матери могут быть сильнее молитвы и, если Бог попустит, они даже могут материализоваться. Но сейчас он должен был выполнить приказ и доложить подполковнику Брукманну об успехе. А судьба этих людей… В его памяти, придавленные чугунной заслонкой воли, были спрессованы несколько таких деревень и хуторов, уничтоженных его людьми вместе с жителями. Этот может стать еще одним. И его он придавит тяжелой заслонкой. Одним больше, одним меньше… После такой войны на рай рассчитывать очень даже глупо. Не всегда и ему, и его людям удавалось оставаться просто солдатами, выполняющими приказ. Так что лучше об этом и не думать.

Да, именно так. Сейчас он должен забыть, что и у него где-то далеко отсюда есть жена, ребенок и что они тоже могут оказаться в чьей-то власти. Когда его нервы слабели и размягчалось сердце, он совершал такие поступки, за которые потом приходилось расплачиваться слишком дорого и слишком долго. На войне нужно быть просто солдатом. Просто солдатом, выполняющим приказ. Это решает многие проблемы, в том числе и нравственные. Не владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ…

В глаза чудовищ он смотрел уже не раз. В самом начале войны, зимой, под Вязьмой, он увидел жителей одной из деревень с фанерными бирками на шее… Кто на них навесил эти бирки? Немцы? Или наши недоумки из полиции? Несколько месяцев спустя, уже весной, он стоял у рва, куда только что свалили тела расстрелянных партизан и красноармейцев. Ров был отрыт рядом со школой, переоборудованной партизанами под госпиталь. Штабель набухал кровью, кровавая слизь сочилась отовсюду, и штабель на глазах расползался и казался живым. Это было делом рук его боевой группы. В ту деревню они вошли с боем. Чтобы уничтожить партизанский госпиталь. Хотя это была обыкновенная сельская больница. В палатах лежали в том числе и местные жители. И врачом в больнице служил местный фельдшер. И медсестрами, и санитарками. Его люди всех отвели ко рву… Таков был приказ командира 5-го армейского корпуса, в зоне ответственности которого находился тот госпиталь.

Что ж, если судьбе угодно, чтобы здесь появился еще один кровавый штабель, и пусть будет так. Он заглянул в свою душу и подумал: смотри, как злобно смотрит камень… Вот так, Аксинья Северьяновна. И только так. Злобный камень – вот что такое человеческая душа на войне! Злобный камень! Смешно стараться казаться благородным там, где это невозможно. Незачем кривляться и перед самим собой, и перед своими подчиненными.

Большевики ушли в сторону выморочного хутора Котовичи. На карте его не было. Аксинья Северьяновна, оказавшаяся человеком достаточно благоразумным и сговорчивым, пояснила, что хутор сселили десять лет назад. Все постройки сгорели. Сейчас там ничего нет. Усадьбы заросли кустарником и лесом. По поводу землянки и они, и Василь Рогуля в один голос твердили, что ее вырыли не хуторские, что никто о ней ничего знать не знает. О Стрелке и о летчике они тоже промолчали. Когда Радовский снова спросил о Лиде, Аксинья сказала, что это ее племянница, пришла к ней после того, как под Омельяновичами на Яровщинском поле был разбомблен их обоз.

– В Котовичи я вас отведу. Только хутор не разоряйте. Мы ни в чем не виноваты, господин майор. Власти подчинялись. С утра до вечера работали. Овес, картофель и мясо в Омельяновичи возили по разнарядке. Мы люди смирные, тихие. – Губы у Аксиньи Северьяновны тряслись. Сейчас она думала не о себе, а о своих дочерях и племяннице с ребенком.

Вот тебе и Георгий Алексеевич, подумала о Радовском Аксинья Северьяновна. Коньяком угощал, шутил, о семье расспрашивал, кобылку посулил подарить…

Сколько раз Радовский слышал клятвы, подобные этой, но потом все оказывалось не так. Как раз по причине неверной информации, полученной от людей, явно или тайно сочувствующих партизанам, его боевая группа несла неоправданные потери. И виновных приходилось карать очень жестоко. За преднамеренную ложь, приведшую к гибели людей. И неважно, кто они, солдаты или гражданские. Эти двое, возможно, что-то скрывали. Но и правду они говорили тоже. Они признались, что большевики ночевали на хуторе и что ушли в сторону Котовичей. Ими командовал офицер в звании капитана. Вооружены стрелковым оружием. На лошадях. Всего около двадцати человек. Одеты в камуфляжные комбинезоны. Имеют радиостанцию.

Советы ведут себя очень осторожно. Служба радиоперехвата не смогла засечь ни одного радиосеанса. Видимо, их передатчик работает только на прием. Значит, сюда, за самолетом и пилотом, пришли не новички.

Куда подевался Андрей Сакович, этого выяснить пока не удалось. Радовский спросил, не вели ли Советы пленных.

– Нет, – сказал «самооборонщик». – Я никого не видел. Все были с оружием. Никого не конвоировали. Никого не запирали. Все приехали верхами и уехали верхами. Ни о каком пленном не разговаривали. Разговаривали вообще мало. Спали в сараях. В дома не пошли. Выставили часовых, поели из банок консервов и легли. С нами вообще разговаривали мало.

– Если ты говоришь неправду или что-то недоговариваешь, ответит весь хутор, – еще раз предупредил Радовский и вышел из дому, оставив Рогулю на лавке под его дрожащей дерюжкой.

Разведгруппу Советов они перехватили в Чернавичской пуще северо-восточнее Котовичей. Те будто ждали их. Передовое охранение попало под огонь снайперов. Сразу трое убитых и один раненый. Немцы не пострадали. Когда развернулись в цепь и попытались обойти снайперов, напоролись на огонь двух пулеметов. Движение застопорилось. Нужна была разведка. Радовский выслал двоих. Разведчики отошли метров на триста, и их с интервалом в две-три минуты подстрелил снайпер. Снайпер, по всей вероятности, замаскировался в ельнике. Обработали из пулемета ельник – никакого результата. Снайпер, видимо, поменял позицию. И тогда лейтенант Шмитхубер по рации запросил аэродром.

Самолет прилетел минут через двадцать. Легкий разведывательный «шторх» скользнул над верхушками деревьев, затем набрал высоту, пошел на вираж.

Стрельба мгновенно прекратилась. Самолет продолжал кружить над лесом. Шмитхубер несколько раз выстрелил из ракетницы, обозначая месторасположение своей группы. Эфир молчал. Шмитхубер тут же передал, чтобы тщательно осмотрели квадрат хутора Котовичи. Но летчики, видимо, не поняли приказа и сместились в сторону Чернавичей и какое-то время кружили там. Затем появилась пара «лавочкиных». Советские истребители стремительно пронеслись на бреющем с севера на юг, затем развернулись и перехватили тихоходный «шторх» где-то над большаком на Омельяновичи. Завязался воздушный бой. Он оказался скоротечным. «Шторх» не мог противостоять скоростным истребителям, вооруженным 20-мм пушками.

С земли казалось, что все произошло в одно мгновение. Лейтенант Шмитхубер, сжимая бинокль и осматривая пустое небо, ругался по-немецки. Радовский в его сторону даже не повернулся. Его группа продолжила стрелковый бой. Постепенно стали выявляться силы противника. Два пулемета. Два-три снайпера, хотя, возможно, всего лишь один, но очень опытный. До пятнадцати человек автоматчиков. Судя по тому, что Советы заняли позиции и не отходили, самолет мог находиться и здесь.

Вот оно, то мгновение, ради которого они пришли сюда. И возможно, там, у них, Сакович.

Пара советских истребителей снова прошла над лесом. Рев их моторов слышался долго, вибрирующим эхом отдаваясь в глубине урочищ. Новые самолеты. Скоростные. Маневренные.

– К Омельяновичам подались. К аэродрому.

Интересно, кто это сказал. Радовский поднял голову, привстал на локте, чтобы разглядеть курсанта, говорившего об аэродроме. Тот тоже поднял голову, начал всматриваться в глубину лощины. И в это мгновение там стеганул, будто длинным пастушьим кнутом, одиночный выстрел, и курсант, неестественно запрокинув голову, стал заваливаться набок. Кепи слетело с его головы, как будто его сорвало резким порывом ветра. К курсанту тут же подползли двое других, оттащили его за ноги за деревья.

– Ну что там? Живой? – спросил Радовский. Он чувствовал, что Советы переигрывают их. Они приготовились. Они словно знали, что погоня, если она будет, пойдет именно этим маршрутом. Что ж, маршрут несложный. Они торопились догнать ушедших, а потому ринулись наикратчайшим путем. Интересно, успели ли летчики «шторха» засечь советский самолет и передать на аэродром его координаты. Возможно, успели. Тогда через минуту-другую придет сообщение.

– Готов, – услышал Радовский голос фельдшера.

– Черт! Они перебьют нас по одному!

– А ты убери голову!

Радовский слушал, как переговаривались его солдаты, и вдруг вспомнил пасхальное яичко на полочке перед лампадкой в доме Василя Рогули. Это было обычное праздничное яичко, крашенное луковой шелухой. Крошечный огонек лампадки кое-как освещал своим тусклым маслянистым светом темный угол с иконами, но бордовое яичко на белом полотенце выделялось так, как будто только для него и зажгли лампадку. Когда Радовский закончил утомительный разговор с «самооборонщиком», ему захотелось подойти к святому углу, взять яичко и унести его с собой. Но как это сделать? Пасхальное яичко хранило мир и покой этого дома, наполненного жизнью простой крестьянской семьи, голосами детей, надеждами на лучшее будущее. А то, что хозяин лжет и изворачивается… Как ему спасти свою семью и при этом не испачкать рук в чужой крови?

На этой войне, подумал Радовский, каждый решал для себя эту проблему сам. Радовский тоже вначале надеялся обойтись малым, перешагнуть через кровавое месиво. Но очень скоро все повернулось так, что брезгливость пришлось отбросить.

Спустя несколько минут группа в семь человек скакала по лесной дороге, далеко стороной объезжая редкую стрельбу вялого боя. Возглавил группу сам Радовский. Они-то и выскочили к Котовичам в тот момент, когда капитан Омельченко со своими людьми уже подошла к самолету.

– Кто такие? Назад! Оружие на землю! – остановил их окрик, и тотчас длинная пулеметная очередь ударила поверх голов.

– Тихо, мудило! Свои! – закричал один из курсантов.

– Какие еще свои в немецкой форме? Пароль!

Они замешкались. Пароля никто не знал. И даже не предполагал, что Советы, действуя за линией фронта, введут пароль. Знал ли его Василь Рогуля? Вряд ли.

– Огонь! – закричал вдруг один из разведчиков. Он ловко соскочил с серой кобылы, огрел ее по крупу стволом автомата и тут же залег.

Следующая очередь выбила из седел двоих курсантов. Один из них запутался в стременах, и лошадь, одурев от стрельбы и криков ужаса, понесла его краем протоки прямо на пулеметный огонь. Второй, раненный в руку, ковырялся в зарослях печеночницы и пытался отползти вниз, к лощине, в безопасное место. Почти одновременно открыл огонь и пулемет Верченко. Казак залег за огромной, в два обхвата осиной, и посылал очередь за очередью через узкую протоку, откуда навстречу им высверкивали автоматные очереди залегших Советов.

– Кардин! Беленко! Зайдите левее! Верченко! Не задень самолет! Видишь его? – И Радовский указал стволом автомата в сторону русского истребителя, заваленного маскировкой.

– Вижу, господин майор! – отозвался Верченко.

Радовский уже овладел ходом боя. Советы тоже притихли, прикрылись пулеметным огнем и теперь переползали с места на место, отгоняли в лощину лошадей.

– Петров! Займись ранеными!

В следующую минуту произошло то, что изумило Радовского. Он снова убедился в том, что его фельдшер – человек, которого он совершенно не знает.

Петров встал. Отряхнул полы куртки, стряхивая с них налипшую прошлогоднюю листву. Автомата в его руках не оказалось. Автомат он оставил на земле. Передвинул брезентовую сумку с красным крестом на живот и, подняв над головой правую руку, пошел к раненому.

– Не стреляйте, ребята! Не стреляйте! – послышалось над протокой. Это кричал фельдшер Петров советскому пулеметчику.

И тот замолчал.

– Вы кто? – снова закричали из-за протоки. Похоже, там испытывали некоторое смятение: открыли огонь по людям в непонятной форме, которые, к тому же, говорят по-русски. Было бы неплохо успеть этим воспользоваться.

– Свои! Разведка! Черт бы вас побрал! – закричал Радовский.

– Назови фамилию командира! – тут же потребовали из-за протоки.

– Смирнов! – рискнул Радовский, зная, что Смирнов – самая распространенная фамилия, которая встречается даже чаще, чем Иванов или Петров.

– А ну-ка, Смирнов, встань! – Голос из-за протоки показался Радовскому знакомым. Неужели Курсант, подумал он. Надо было вставать. Но рядом ворохнулся Лещенко и сказал:

– Господин майор, я встану. – И, не дожидаясь разрешения, вскочил на ноги и махнул над головой автоматом.

Короткая пулеметная очередь. Лещенко ничком сунулся в заросли печеночницы и захрипел. Радовский подполз к нему. Его верный денщик еще был жив. Но глаза его видели одно только небо и не выражали ничего, кроме изумления. Как будто там он, наконец, увидел величественный образ Того, в Кого не верил с самого начала. Две пулевые пробоины намокали кровавой слизью на его груди. Пулеметчик стрелял очень точно. Одна пуля попала в середину груди. Вторая чуть выше, почти под ключицу. Она прошла навылет. Радовский перевернул обмякшее тело Лещенко на спину. Из-под разорванной куртки, в кровавую дыру, торчала плоская кость сломанного ребра. Перевязывать Лещенко было уже бессмысленно. Он машинально зажал рану ладонью и встряхнул денщика.

– Лещенко! Сынок!

– Готов Лещенко, господин хороший. – Это подполз Петров.

«Господин хороший…» Произнесено это было с едва скрываемой иронией. Эти люди, которых он вытащил кого из концлагеря, кого прямо из колонны военнопленных, кого из вспомогательных формирований немецкого ближнего тыла, согласились служить Великому рейху. Так же, как согласился и он. Но между ними пролегала пропасть. Иногда, когда он разговаривал со своими подчиненными, ему казалось, что он чувствует их настроение, понимает мотивы их поступков и цели их новой службы, но потом наступали минуты, которые опрокидывали все. В те трудные мгновения он начинал сомневаться даже в себе.

– Оставьте его. Он уже на небесах. – И Петров буквально вырвал из рук Радовского тело Лещенко.

Советы, похоже, тоже несли потери. Пулемет Верченко молотил по зарослям ольховника не переставая. Закусил, вошел в азарт, мстит за Лещенко, подумал Радовский, но пора бы уже поменять позицию. И только он об этом подумал, высматривая, куда бы расчету МГ лучше переместиться, первая граната разорвалась перед осиной с небольшим недолетом. Черт бы их побрал. Он вскочил на ноги и сделал короткую перебежку в сторону Верченко. Пулеметчик не прекращал огня. Как они могли забросить гранату на такое расстояние? Он прикинул: метров восемьдесят, не меньше. То, что это была граната, а не мина легкого 50-мм миномета, он это понял сразу. Ф-1.

– Верченко! Прекратить огонь! Отойди правее и замри!

Пулеметчик не отозвался. Он продолжал вести огонь короткими очередями. И прекратил стрельбу только когда кончились патроны. Верченко отщелкнул приемник, загремел новой лентой. У пулемета он почему-то был один. И когда он уже оттянул на себя рычаг затвора, вторая граната разорвалась почти рядом с ним. На этот раз толстый ствол осины не защитил пулеметчика.

Глава двадцать пятая

– Надо закинуть им пару гранат, командир. – Старший сержант Численко вытащил из гранатной сумки ребристую Ф-1 и кивнул на портупею Воронцова. – Мой солдатский не подойдет.

Они отползли в лощину. Бросать гранаты с ремня надо было стоя. Лежа далеко не закинешь. А пулемет работал шагах в восьмидесяти – ста, в осиннике. Он простреливал их с фланга, отгоняя группу от самолета.

Бросать тяжелые, как камни, «феньки» с офицерского ремня научил их бывший командир первого взвода лейтенант Петров, которого они потеряли во время неудачного наступления на Яровщину. Здоровяк Петров забрасывал таким способом гранаты на сто двадцать шагов. Несколько раз, на спор, выигрывал у лейтенантов соседней Седьмой роты их суточное довольствие. Курить Петров не курил, а выпивал только перед атакой, вместе с солдатами. Вот кто был настоящий гранатометчик. Взводный обучил этому способу забрасывать гранаты на дальнее расстояние многих, в том числе и Воронцова. Комбат однажды застал их за этим занятием и сказал:

– Мальчишество. Вы лучше личным составом займитесь. Обучите их бросать гранаты как положено. А то половина взводов гранат боится как черт ладана. Перед атакой в окопах закапывают.

Но однажды Петров забросал гранатами минометный расчет, который вел огонь из глубокой воронки по его взводу. Дуэль эта длилась всего несколько минут. С четвертого или пятого броска лейтенант забросил гранату прямо в воронку, и миномет затих. Комбат хотел представить уничтожившего минометный расчет к награде, но когда узнал, что это лейтенант Петров бросал гранаты с ремня, сказал: «Мальчишество», – и ход рапорту Воронцова не дал. Правда, через месяц Петров все же получил медаль «За боевые заслуги», но уже совсем за другой эпизод.

Они скатились в овраг. Воронцов быстро расстегнул ремень, снял с него антапки, расправил, просунул пальцы в рамку пряжки, сложил вдвое, прихватил свободный конец.

– Закладывай, – приказал старшему сержанту.

Численко просунул в петлю гранату, отвел пращу на размах броска, прижал скобу воспламенителя, разжал усики чеки и бережно вытащил ее.

– Готово, командир. Раз, два, три!

Воронцов ухватил тяжесть гранаты, с силой, ускоряя вращение, крутанул ремень над головой, разжал пальцы, конец ремня выскользнул, и граната черным шариком закувыркалась в сторону осинника, откуда короткими очередями продолжал бить пулемет. «Фенька», заброшенная на довольно приличное расстояние, взорвалась, едва достигнув земли.

– Стой на месте, – сказал Численко, проследив за полетом гранаты. – Недолет – пять метров. Давай еще одну, командир. Раз, два, три!

Воронцов лихо крутанул над головой пращу своего офицерского ремня, стараясь угадать необходимый угол поправки, отпустил конец. Черный, кувыркающийся ком гранаты ушел, казалось, по той же траектории, что и первый. Граната на этот раз хрястнула в воздухе, долететь до земли ей не хватило, казалось, всего лишь мгновения. Именно это мгновение и накрыло пулеметчика осколками.

– Артиллеристы, вашу мать! Быстро к самолету! – услышал Воронцов голос капитана.

За протокой молчали. Пользуясь паузой, которая не могла продолжаться долго, двое младших лейтенантов из группы капитана Омельченко подбежали к самолету, быстро разбросали маскировку. Один из них тут же залез в кабину. Истребитель был развернут носом в сторону протоки.

– Ларионов, что там с самоликвидатором? – крикнул Гришка младшему лейтенанту, который копошился в кабине летчика.

– Похоже, не сработало.

– Ладно, закладывай побольше. Сработает, когда все ухнет.

Из-за протоки снова началась стрельба. Протока порядком обмелела, вода едва доходила до колен, и «древесные лягушки» быстро начали продвигаться вперед, изредка постреливая наугад через подтопленные заросли ольх и прибрежного кустарника. Теперь их казалось больше и атаковали они двумя группами.

– Огонь! – крикнул Воронцов.

Капитан со своими младшими лейтенантами тем временем находился возле самолета. Демонтировать что-либо ни времени, ни возможности не оставалось. Младшие лейтенанты торопливо распихивали взрывчатку всюду, куда только было можно, прямо в вещмешках, разматывали провод электрического взрывателя. Капитан что-то кричал то своим подчиненным, то Воронцову.

– Отойди! Отведи людей, Сашка! – услышал он и тут только сообразил.

Один из младших лейтенантов, сидевший в кабине, сосредоточенно смотрел на протоку через выбитый фонарь. Вначале Воронцов подумал, что он ранен и, уткнувшись в приборную доску, не может вылезти из кабины. Но в следующее мгновение он высунулся через выбитое стекло «фонаря» и крикнул капитану Омельченко:

– Пушки исправны, командир!

Ах вот оно что, понял Воронцов. Храбрые и находчивые ребята, эти смершевцы.

– Давай, быстро! Разворачивай! – распоряжался капитан Гришка.

– Не развернем, командир!

– Помогай кто может!

И тут Воронцов понял, что задумали смершевцы. Он приказал пулеметчику Темникову усилить огонь, прикрыть их отход, а остальных отвел к самолету.

– Бревно! Бревно давай! – командовал один из младших лейтенантов, который все эти дни, ничем особо не выделяясь, двигался в середине колонны. – Приподнимай! Фюзеляж заводи! Заводи-заводи! Хорош!

Воронцов, ухватившись за обрубленную, искромсанную фанеру хвостового стабилизатора и руля высоты, вместе со всеми толкал фюзеляж вправо. И трехтонная махина истребителя, носом наполовину зарывшегося в землю, начала сдвигаться, затем наползла на рычаг подсунутого бревна и начала подниматься. В момент, когда угол горизонта стал подходящим, самолет неожиданно задрожал, загремел торопливыми выхлопами всех бортовых орудий и пулеметов. Воронцову и бойцам, обхватившим хвостовые части истребителя, показалось, что младший лейтенант, по-прежнему сидевший в кабине, запустил двигатель. Но в следующее мгновение они увидели сизые трассы, свивавшиеся в одну широкую дорожку, и все поняли. Дорожка уходила за протоку. Она рубила по воде, по ольхам, по кустарнику, росшему по обрезу противоположного берега. Фонтаны грязной воды смешивались с обрубками деревьев и человеческих тел, грохот авиационных пушек и пулеметов сливался с воем и стоном людей, оказавшихся в зоне огня.

– Отходи! – Капитан Омельченко размахивал автоматом и первым отскочил от самолета.

Следом за ним побежали остальные. Воронцов приказал двоим автоматчикам прикрывать отход.

– Отходить начнете, когда я добегу до дамбы! Отходить только через дамбу! Иначе потеряемся! Там, на берегу, заляжете и сразу открывайте огонь! Прикроете основную группу! – И он, придерживая болтавшийся на поясе запасной автоматный диск, побежал за Темниковым, который, пригнувшись, с трудом волок тяжелый МГ с дымящимся стволом. – Быстрей, Егорыч! Быстрей!

Хрипя и отплевываясь тягучей горькой слюной, они повалились возле дамбы. Темников тут же установил пулемет, оттянул рычаг затвора и устало, в несколько приемов, сказал:

– То-то, Александр Григорич… ноги только… и выручили…

Автоматчики, остававшиеся в заслоне, тоже встали и, делая зигзаги, пригнувшись, бежали к ним. А из-за протоки уже кричали, матерились и махали руками. Там все уже было готово к взрыву. И взрывники, видимо, нервничали, боясь, что «древесные лягушки» вот-вот опомнятся от внезапного залпа и понесенных потерь, возобновят огонь и могут перебить провод взрывателя. Как только Лучников и Численко пробежали мимо и прыгнули в протоку, Воронцов сказал пулеметчику:

– Давай, Егорыч, прикроем славян! – И, выискивая за дальней протокой хоть что-то похожее на движение, открыл огонь короткими очередями.

Темников тоже сделал несколько очередей. МГ рыкнул, захлебываясь торопливым боем, и замолчал.

– Ты чего? – оглянулся на пулеметчика Воронцов.

– А видишь… Вроде задело… А, командир? Посмотри-ка… – И Темников, видимо, хотел показать ему правое плечо, на котором расплывалось темное пятно, но не справился со своим телом и начал заваливаться набок.

Воронцов подполз к пулеметчику. Перевернул его на спину.

– Егорыч? Куда?

– Рука… Не владею…

Он оглянулся. Там, по мелководью дамбы, бежали, обгоняя друг друга, Численко и Лучников. Он крикнул им, но голос его никто не услышал в грохоте стрельбы и других криках. Кричал капитан, и один из младших лейтенантов, кажется, Акулич, привстав на колено, махал обеими руками. Воронцов понял, что все готово к взрыву и что они, заслон, своей медлительностью могут испортить все.

Пятно на плече Темникова стало просачиваться через комбинезон бурой слизью.

– Потерпи, Егорыч. – И Воронцов перекинул левее сошки пулемета, прижал к плечу короткий рог приклада и, ловя в прицел мелькающие среди обрубленных ольх и взбудораженной воды фигурки «древесных лягушек», начал вылавливать их, одну за другой – короткими и длинными, смотря по обстоятельствам, очередями. Наконец лента закончилась. Воронцов изо всех сил швырнул раскаленный МГ в воду, выбирая где поглубже. Взвалил на плечо Темникова и, пошатываясь от тяжести, побрел через залитую водой дамбу.

Со стороны Винокурни, по всей ширине берега, прикрывая их, лупили автоматы и несколько винтовок. Матерился капитан Гришка. С той стороны, куда был направлен их огонь, тоже стреляли. Несколько пуль стайкой пронеслись совсем рядом и с небольшим перелетом взбили фонтанчики мутной воды, перемешанной с серой листвой, поднявшейся со дна. Только бы не теперь, лихорадочно колотилась под самым горлом мысль о том, что могло произойти в любое мгновение. Только бы не теперь. Нет, он не может умереть от пули того, чьего сына, быть может, именно сейчас записывают в тылу на его, старшего лейтенанта Воронцова, отчество, чтобы не отдавать в детский дом, чужим людям, на произвол судьбы. Если это сейчас произойдет, думал Воронцов, если очередная пуля сейчас собьет его вместе с его ношей в воду, то большей несправедливости быть не может. А что ты видел вокруг себя все эти годы, мысленно подтолкнул он себя к наихудшему, словно заранее пытаясь смириться со всем, что может случиться с ним и с пулеметчиком Темниковым. Нет, нет, только не сейчас. Абсурд не может иметь такую чудовищную логику.

Там, за спиной, тоже орали по-русски. И возможно, думали то же и боялись того же.

Взрыв был такой огромной силы, что Воронцов в какое-то мгновение почувствовал, как его измученное усталостью тело теряет вес и притяжение земли и, словно сухой лист, затерянный среди травы и, казалось, надежно прилипший к приютившей его почве, невесомо поднимается и летит куда-то прочь. Он ударился каской о какой-то предмет. Поднял голову и увидел перед собой знакомые сапоги. Стоптанные донельзя и расквашенные на болотах до такой степени, что, казалось, снимать их уже нельзя, развалятся, они лежали неподвижно. Сапоги принадлежали Добрушину, оставленному позади, за протокой и дамбой, коноводом. Почему он здесь? Воронцов вскочил на колени и увидел, что Василий Фомич, самый пожилой солдат его роты, которого, конечно же, не следовало брать в этот рейд, лежит, вытянувшись во весь свой невеликий рост. Кто-то из своих уже приготовил его тело. А может, и сам лег, почувствовав, что умирает. Над левой бровью небольшая, размером с пуговицу, рана. Рана еще живая, в ней что-то пульсировало, и вниз по виску стекала вязкая струйка.

– Что ж ты наделал, Василий Фомич? – сказал, глядя ему в лицо, Воронцов. – Зачем же ты сюда пришел?

Воронцов поправил сложенные на груди руки старика. Не всем убитым на войне довелось так правильно лежать. На какое-то время Воронцов забыл о раненом Темникове, которого срочно надо было перевязать и отправить в тыл. Он смотрел на своего верного связиста и корил себя за то, что взял его сюда, в этот негаданный рейд за линию фронта. Ему сразу вспомнились слова Василия Фомича, который, с улыбкой восхищения глядя на молодых бойцов, всегда говорил: «Оно да, война дело молодецкое. А мы, старики…» Что ж ты, отец, голову-то под пулю подсунул так неурочно? Зачем сюда пришел? Ведь тебе где приказано было находиться? При лошадях. А ты… Услышал стрельбу, молодым пришел помочь…

Кто-то толкнул Воронцова. Что-то сказали на ухо. Он подвинулся, подтащил за собой автомат. Оглянулся. Екименков и санинструктор Веретеницына бинтовали плечо Темникова. Веретеницына… Откуда здесь Веретеницына? И тут Воронцов обратил внимание на то, какие руки у его мертвого связиста. Огромные ладони Добрушина, как-то нелепо, по-стариковски раскорячившись, прикрывали одна другую. Видать, такими и застала их смерть. Толстые пальцы с лопнувшими неровными ногтями, казалось, тянулись куда-то, словно все еще пытались выжить. Им, этим мозолистым рукам, пропитанным ружейным маслом, въевшимся во все поры, умевшим делать и фронтовую, и любую другую работу, все еще хотелось трудиться. Держать автомат, чистить копыто лошади, отрывать саперной лопатой очередную ячейку. И как он, исконный крестьянин, деревенская душа, стал на войне радистом? Как он, деревенский мужик, освоил на фронте эту довольно редкую профессию, требующую специальных знаний и сноровки? Ни разу он, ротный, даже не поинтересовался этим. Не до того было. Все – не до того. Нет, Василий Фомич не мог погибнуть теперь! Весной! Когда в тылу и даже здесь, вблизи фронта, люди пашут землю и сеют яровую рожь, сажают картошку и огороды! Вот и старшина Гиршман теперь горевать будет. Старики дружили. Будь все проклято! И это болото. И самолет. И их приказ. Вот только бы людей вывести…

Воронцов вытер тыльной стороной ладони слезы и увидел прямо перед собой глаза санинструктора Веретеницыной.

– Глаша, ты-то зачем тут? – устало спросил он.

– Уходим! Уходим! – послышался энергичный голос капитана Гришки.

– Убит? Убитых оставить. Раненых – на лошадей. Быстро! Быстро!

Воронцов вскочил на ноги. Осмотрелся. Увидел Нелюбина. Тот тоже смотрел на него. В глазах его была и радость, и еще что-то, что бывает у солдата в глазах после боя, когда в траншее, вокруг, не только стреляные гильзы, а и тела убитых товарищей, которых теперь надо как-то по-человечески похоронить, хотя ни времени, ни сил на это нет.

– Кондратий Герасимович, помоги-ка мне, – махнул он ему рукой.

И, ничего не говоря друг другу, они завернули тело связиста в плащ-палатку и перекинули через седло Кубанки. Им помогали Численко и Звягин.

– Кто ранен? – спросил Воронцов старшего сержанта.

– Пиманов и Чебак.

– Что?

– Кости целы. Пулевые. Выживут.

– На конях удержатся?

– Должны.

– Привяжите их. И проверьте всех! Никого не оставлять!

За протокой снова началась стрельба. Воронцов оглянулся. Похоже, на этот раз «древесные лягушки» палили куда-то в другую сторону. Неужели полковая разведка зашла им в тыл? Это было бы спасением. Так и есть. Стрельба сдвигалась в противоположную сторону. Молодец, какой молодец старший лейтенант Васинцев.

– Похоже, разведчики подошли, – кивнул Кондратий Герасимович. – Дело сделано. Теперь бы не завязнуть тут. Эх, подавай бог ноги!

Да, теперь бы не завязнуть. И снова на глаза ему попалась старшина Веретеницына. Значит, ему не почудилось. Значит, она действительно пришла с группой Нелюбина. Кондратий Герасимович привел взвод, три отделения во главе с сержантами. И она каким-то образом увязалась с ними.

Веретеницына занималась раной Темникова. Ей помогал Лучников. Второй номер крутился больше вокруг санинструктора, чем возле раненого. Какое-то неприятное чувство, совершенно неуместное теперь, похожее то ли на запоздалую ревность, то ли на брезгливость по отношению в Лучникову, шевельнулось в нем. Но он подавил его и крикнул Численко:

– Иван, давай быстро свободного коня! Егорыча вывезем!

Численко исчез и вскоре появился в осиннике со стороны протоки, ведя в поводу своего коня.

Они кое-как усадили Темникова в седло. Раненый, болтая головой, ловил стремена вялыми ногами, у него ничего не получалось и он только беспокоил коня. Нелюбин ловко подтянул стремена и поглубже засунул в них ноги раненого. Тот с благодарностью вздохнул.

– Ну, как ты, Егорыч?

– Беде терпеть, Александр Григорич. Куда деваться… Добрушина-то что? Завернули в палатку?

– Завернули…

– Ну, так и меня, коли что, не бросьте.

Воронцов замахал руками.

Стрельба за протокой не утихала.

Воронцов догнал капитана Омельченко, снова выехавшего в голову колонны, и сказал:

– Надо выслать туда боковое охранение и разведку.

– Охранение – да. Ты этим и займись. А разведка туда не нужна. Пусть старший лейтенант Васинцев делает свое дело.

– Капитан, пойми, они ведь тоже могли подтянуть резервы. Полковая разведка может нуждаться в помощи. Надолго ли их хватит?

Воронцов думал об Иванке. «Древесные лягушки» в лесу действовали так же уверенно, как и на открытой местности. Если они поняли, что разведгруппа невелика, то скоро перегруппируются и начнут окружать ее.

– В помощи сейчас нуждаемся только мы. Только мы, учти это, Воронцов. Все, выполняй. Давай, Сашка, давай, – поторопил капитан Воронцова, видя, что тот смотрит на него в нерешительности.

Лес в стороне болот, где продолжалась стрельба, начал наполняться каким-то новым шумом. Этот новый звук отражался от поверхности воды и колебал воздух на одной напряженной, вибрирующей ноте.

– Воздух! Рассредоточиться!

Половина колонны кинулась в ельник. Другие остановили коней под деревьями, едва обметанными молодой листвой.

Пара «мессершмиттов» на средней высоте пронеслась на север. Вскоре развернулась и тем же курсом проследовала назад. Над просекой, на которой самолеты застали пешие взводы и конную группу, они резко снизились и прошли над самыми верхушками деревьев.

– Как ты думаешь, почему они не обстреляли нас? – Кондратий Герасимович вывел свою лошадь из-под деревьев на просеку и некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь к гулу исчезнувших за деревьями самолетов.

– Они не уверены, что мы – это мы, а не их люди.

Левее, метрах в трехстах, куда только что ушло боевое охранение, взлетела белая сигнальная ракета.

– Видал? – Нелюбин вытащил из-за ремня ракетницу, быстро зарядил ее и выстрелил. – Теперь, ектыть, пущай думают, где свои, а где чужие.

– Обстреляют, когда начнем переходить линию фронта. А пока не тронут. Сколько у тебя белых ракет?

– Еще три штуки. Как чувствовал, что пригодятся.

Когда они снова вытянулись по просеке, прискакал младший лейтенант Акулич.

– Кто стрелял? Кто обозначил нас ракетой? – крикнул он, будто колонна шла по лесу уже на той стороне фронта.

Глава двадцать шестая

Третий батальон двумя ротами окапывался по обрезу обширного болота и залитой весенней водой протоки, заросшей ивняком и редкими березами. Вода каждое утро отступала, и берег, согретый по-летнему жарким солнцем, тут же затягивало лесной травой. Бойцы разделись, побросав гимнастерки на глиняный отвал только-только намеченной траншеи, которая ломаной линией тянулась от опорного пункта, занятого другим подразделением, до самой деревни. Там, в деревне, стояла артиллерийская часть.

Операция «Черный туман», которая вначале потребовала участия полувзвода с двумя офицерами, бывшими партизанами, теперь втянула добрую треть батальона. Капитан Солодовников обошел позиции рот. Что будет через час, предположить было трудно. Все решалось где-то наверху, даже не в штабе полка. Возможно, через час придется снимать еще несколько взводов и искать способ незаметно, без стрельбы переправлять их на ту сторону.

Утром наблюдатели слышали стрельбу. Стрелковый бой шел где-то за хутором Малые Васили. Снайпер засек одиночный пулеметный расчет в глубине косы, заросшей сосняком. Комбат и сам посмотрел на них в трубу оптического прицела: немцы маскировались, отрыв окоп, установили МГ на станке и переговаривались. Он приказал их пока не трогать, но постоянно держать на мушке. Дело в том, что группа Воронцова – Нелюбина, усиленная двумя взводами, должна была выходить именно здесь. Возможно, с каким-то грузом, о котором все молчали. Но штабные проговорились, что на той стороне, в Чернавичской пуще, упал наш истребитель. Истребитель новый, оснащенный секретным оборудованием и вооружением. Как они поволокут самолет, в котором больше трех тонн веса, капитан Солодовников не представлял. Но хорошо знал, что в штабах приказы отдают не всегда такие, которые можно выполнить. Когда за болотами ухнул затяжной взрыв, появилась надежда: взорвали. Значит, выходить будут налегке. Задача двух неполных рот Третьего батальона, таким образом, упрощалась до обеспечения выхода через линию фронта разведгрупп и взводов усиления.

Комбат сформировал взвод прорыва. Расположил в лесу в ста метрах от передовой траншеи минометную батарею. Прибывший взвод артиллеристов одну 76-мм дивизионную пушку выкатил на прямую наводку, замаскировав ее прямо в прибрежных кустах, в двадцати метрах от траншеи, а другую установили на закрытой позиции. По флангам окопались расчеты крупнокалиберных ДШК. Взвод прорыва имел несколько надувных лодок и плот. Кроме того, на ту сторону каждую ночь ходили разведчики и саперы. Они отыскали брод, натоптали узкую тропу, по которой теперь и переправлялись через болота, чтобы сделать в минных полях проходы. Немецкие пулеметчики обосновались метрах в двухстах правее тропы, за обмыском, заросшим ольхами и черемухами. Оставалось надеяться, что, если это круглосуточный пост, то ночами немцы будут сидеть в своем окопе и не бродить по берегу. Тогда их можно обойти и без помех переправиться на свой берег. С другой стороны, одиночный пост среди болот перед фронтом противника – совершенное безумие. Ночью его можно будет снять. Но вряд ли эта история затянется до ночи. А что, если немцы разгадали замысел операции и теперь спешно закрывают выход? Наблюдатели пока обнаружили только один пулемет. Но значит ли это, что других нет? Там, глубже, на их территории.

Капитан Солодовников вызвал к себе командира разведгруппы. Младший лейтенант с воспаленными от недосыпания глазами стоял перед ним и выслушивал очередное приказание. Его, видимо, только что разбудили. Видимо, в таком же состоянии и вся его группа, но других разведчиков в батальоне нет. Эти хорошо знали не только тропу, но и расположение немецких постов, маршруты движения патрульных групп. Нет, других посылать туда нельзя. Только этих. Эти надежнее. Измотаны. Работы у них сейчас много. Но приказ выполнят. Потом – двое суток отдыха. И – двойная пайка. Выпивку раздобудут сами. Не первый день на фронте.

Он снова и снова мысленно возвращался к своим лучшим офицерам, посланным за линию фронта, к солдатам, с которыми воевал еще под Зайцевой горой и которые ушли вместе с ними. С пополнением, каким бы оно ни было, таких больше ему не получить. Это люди сорок первого года. Как и он сам. И все же он поступил верно, послав в Чернавичскую пущу лучших своих офицеров и солдат. Другим такое задание оказалось бы просто не по плечу. Именно это вселяло надежду, что Воронцов и Нелюбин выполнят приказ и вернутся, выведут людей.

Вчера во второй половине дня снайпер доложил о том, что в глубине косы окапывается пулеметный расчет немцев. Спустя полчаса капитан Солодовников рассматривал немцев в прицел. А еще через час с небольшим сразу несколько наблюдателей засекли на той стороне возле брода конных. Комбат посмотрел в бинокль и в одном из разведчиков узнал командира Седьмой роты старшего лейтенанта Нелюбина. Он тут же выслал навстречу им разведчиков. Минометчиком и артиллеристам отдал приказ приготовиться к бою. Расчеты подняли на брустверы свои пулеметы. Снайпер взял в прицел пулеметчика, сидевшего возле МГ.

– Если поднимется заваруха, стреляй, – приказал ему капитан Солодовников. – И не подпускай никого к пулемету. Этот пулемет должен молчать.

– Понял, товарищ капитан, – ответил снайпер.

Снять пулеметчика особой сложности для него не составляло. Но когда начнется то, о чем сказал комбат, выполнить приказ будет уже сложнее. Во-первых, пулеметчик исчезнет за бруствером. Проснется его второй номер и тоже из мишени мгновенно превратится в опасного противника. Приступит к наблюдению третий номер. Хотя, похоже, наблюдатель из него, как из дерьма пуля. Очкарик. Именно таких, недоделанных, в последнее время притаскивали разведчики из-за болота, когда уходили за «языком». «Языки» из них были точно такие же, как, должно быть, и солдаты. Значит, наблюдать будет тот, который спит. А может, это и есть первый номер. А наблюдатель тот, который бодрствует возле пулемета. На нем нашивки унтера. Не похоже, чтобы он был наблюдателем. Но в любом случае его надо убирать первым. И снайпер решил стрелять сразу, как только возникнет опасность.

Саперные и штыковые лопаты, добытые славянами, скорее всего, где-нибудь в деревне или позаимствованные у артиллеристов, которым отрыли и основную, и запасную позиции, в первую очередь, гремели и стучали по всему фронту обороны батальона. Тянуло махорочным дымком. Слышался разговор, смех. Иногда солдаты, раздевшиеся до пояса, выскакивали к протоке и зачерпывали котелками воды и неторопливо поднимались на пригорок. Их окликали товарищи, и в ответ они смеялись и насмешливо указывали на ту сторону протоки, где, как все знали, должна быть немецкая оборона. Там пока никого не было видно. Такие минуты всегда расхолаживают солдат. До первого выстрела. Первый выстрел все ставит на свои места. Когда солдат видит истекающего кровью товарища и, машинально разрывая зубами упаковку индивидуального пакета, пытается хоть чем-то помочь ему, он уже понимает, что тому уже ничего не надо, что они наказаны за то, что забыли о главном – они на войне. Здесь убивают. Но сейчас эта видимая расхлябанность была необходима. Она маскировала то внутреннее напряжение, ту стальную пружину, которая сжималась на этом крошечном участке фронта все туже и туже. Пусть думают, что мы – обычная стрелковая часть, которая только что прибыла на передний край и приступила к обустройству своего участка обороны. Это были те редкие часы, когда комбат Солодовников был доволен своими людьми.

Снайпер неподвижно лежал в своем неглубоком, наспех отрытом у самой воды окопчике под поваленной ольхой, на которой нависла сухая трава и какой-то болотный сор, оставленный паводком и теперь высохший до хрустящей белизны. Он знал, что его позиция хорошая. С ней он может выбить весь пулеметный расчет. Но потом нужно будет срочно отсюда убираться. И он знал, куда. Запасная была приготовлена правее, в конце лощины, напротив тропы, по которой будут возвращаться разведчики. Первым – унтера. Затем того, который спит. Очкарика-недотепу – последним. Первые двое солдаты бывалые. А этот…

Снайпер медленным движением перевел прицел правее. Всадники уже пробирались по зарослям ольховника вдоль протоки. Они удалялись от немцев. Наконец, остановились. Они заметили тропу. Мины там, к счастью, сняты. Ага, зашевелился унтер. Вытянул голову. Неужели заметил? Заметил. Конечно, заметил. Снайпер вернул прицел назад. Уголки перекрестья сошлись на каске, затянутой камуфляжным чехлом, прихваченным узким ремешком. Под ремешок предусмотрительно натыканы черемуховые веточки. Без оптики его не разглядишь и с пятидесяти шагов. Ну что, стрелять? Снайпер погладил указательным пальцем теплую, мгновенно нагревшуюся скобу спуска. Винтовка у него была надежной. И он уже представил, как дернется после выстрела голова унтера над бруствером окопа на той стороне протоки, как запахнет сразу сгоревшим порохом, как он тут же спокойным, неторопливым движением передернет затвор и ухватит в перекрестье другую цель. Но что-то удерживало его. Что? Он на мгновение задумался и вдруг понял: немец, наблюдавший за вереницей всадников, пробиравшихся краем протоки к тропе, не первый день на передовой, он знает, что такое здешние болота и что такое для пулеметчика первым открыть огонь на виду у нескольких десятков стрелков, окапывающихся перед ним по фронту. Он не хочет стрелять, понял снайпер. Он видит разведчиков, но стрелять не хочет. Очкарик-недотепа ничего, конечно же, не видит. Где ему? Послушно копает своей лопатой, как всякий салага старается для коллектива. А второй номер, или наблюдатель, спит. Как всякий старослужащий. И унтер, единственный из всего расчета, кто заметил русских, почему-то решил не стрелять. Понятно, почему. Жить всем охота. Что ж, ганс, потерплю и я. И снайпер снял палец со скобы.

Кондратий Герасимович полез в воду первым. Лошадь доверчиво и послушно последовала за ним. Он еще на берегу понял, что перед ним тропа. Во-первых, вверху, среди ольх было порядком натоптано. Следы свежие, оставленные не далее как ночью. Во-вторых, все они сходились здесь, у воды, в одном месте. Вода успела очиститься, муть осела на дно. Но именно там, на дне, виднелись узкие следы, наполовину заплывшие илом и черной листвой, еще не успевшей перегнить и тоже превратиться в ил. И в тех следах еще клубилась неподвижными остатками тумана муть. Следы уводили на ту сторону. Значит, здесь, решил Нелюбин. За ним, стараясь не отставать, полез в протоку младший лейтенант Баранов. Этот парень, жилистый, как рессора, все время был рядом. Кобура пистолета расстегнута. Можно было подумать, что расстегнута она по небрежности. Но черта с два! Так он носил свой штатный ТТ. А за ремнем, на животе, торчал еще один, нештатный. И зачем, думал Нелюбин, ему столько оружия? Эх, молодежь, молодежь…

Младший лейтенант напряженно смотрел то по сторонам, то на летчика, с трудом державшегося в седле, прислушивался к звукам, доносившимся с болот и протоки.

– Слышь, младшой, – сказал он смершевцу, когда они заходили в воду, – застегни кошель, а то пистолет потеряешь.

Но тот даже не отреагировал.

– В такой дрегве потом не найдешь, – ощупывая шестом топкое дно, сказал Нелюбин.

Младший лейтенант Баранов положил на плечо автомат.

– Идут. Слышишь, младшой?

– Кто?

– А кто ж их знает. Может, наши. А может, немецкая разведка возвращается.

– Давай, быстро назад!

– Погоди. Вроде наши. Взводный знакомый, из Девятой роты.

Разведка, высланная навстречу им капитаном Солодовниковым, помогла им быстро переправиться на другой берег протоки. Там, в лощине, их встречали комбат и офицер СМЕРШа. Раненого летчика осмотрела Веретеницына. Поменяла повязку. Сделала противостолбнячный укол.

– Как он? – спросил санинструктора смершевец.

– Рана плохая. Но опасности заражения нет. А это главное.

Их всех, вместе с летчиком, тут же погрузили на полуторку и повезли в тыл, на торфяники, где их ждал подполковник Кондратенков.

Глава двадцать седьмая

Радовский вел свою группу параллельно движению советских разведчиков. Их неожиданно оказалось в три раза больше, чем доложило боевое охранение. Похоже, подошло подкрепление. Возможно, Советы действовали несколькими автономными группами, а теперь объединились. Лейтенант Шмитхубер со своими людьми остался собирать искореженные железки советского истребителя. Ну и черт с ним. Хотя их стало меньше, и напасть на Советы, чтобы попытаться отбить пилота, было теперь делом почти невозможным. Но и выпускать на ту сторону их нельзя. И он приказал радисту выйти на связь с опорным пунктом «Малые Васили». Когда связь появилась, передал шифром следующее: минометной батарее – полная боевая готовность; координаты огня будут сообщены дополнительно; предварительно пристрелять реперы на дальней косе напротив протоки и лес севернее; боеприпасов не жалеть. Рация командира опорного пункта ответила не сразу, через минутную паузу, и очень кратко: вас понял.

Теперь часть ответственности за исход операции он переложил на немцев. Советский самолет, пусть взорванный, в руках лейтенанта Шмитхубера. Он и его люди наконец-то получили то, зачем прибыли сюда из Берлина. Правда, полученное оказалось далеко не в том состоянии, на которое они, возможно, рассчитывали. А разведгруппа Советов – забота Радовского. И Радовский знал, что делать. Он будет гнать большевиков в том направлении, куда они сейчас идут – к линии фронта. И там, на переходе, перед протокой, когда их движение замедлит естественная водная преграда, минометы опорного пункта сделают свое дело. «Черному туману» останется только прочесать местность и выловить оставшихся в живых и добить раненых. Взять пилота. Живого или мертвого.

Несколько раз над ними пролетали самолеты. То пара «мессершмиттов», то пара советских «яков». Ни немцы, ни Советы не начинали атаки. Словно, разделив небо на две половины и положив между собой незримую черту нейтральной полосы, они теперь ходили невдалеке, каждые на своей территории, и лишь изредка, словно по расписанию, соблюдая очередность, снижались и проносились над обеими группами. И немцы, и люди Радовского, и Советы смешались среди болот в этом бесконечном неуютном лесу, так что даже сверху невозможно было понять, где кто. Ни «мессершмитты», ни «яки» не сделали ни одного выстрела.

Радовский, как было условлено, отмечал свое движение сигнальными ракетами. Но вскоре точно такие же ракеты начали бросать над лесом и Советы. Более того, примерно через полчаса разведка доложила: следом за группой «Черного тумана», примерно в ста метрах, то есть почти вплотную, движется группа Советов численностью приблизительно человек десять-двенадцать. С собою несут раненых.

Своих раненых и убитых Радовский оставил в лесу, вернее, вынес их к руинам Винокурни и поручил фельдшеру Петрову. С ними же оставил женщину. Теперь, когда они преследовали советскую группу, идя за ней буквально по пятам, проводник им ни к чему, тем более женщина.

У него четверо убитых и трое раненых. Из немцев, конечно же, никто не пострадал. И как Советы смогли произвести этот залп? Для того чтобы заработали авиационные пушки, необходимо было включить электропривод. Значит, смогли включить. Что ж, в донесении он так и отметит: самолет в момент захвата был почти исправен и, промедли они еще немного, мог бы вообще улететь… А лейтенант Шмитхубер пусть пишет свое донесение. Он не потерял никого. Теперь собирает искореженные, никому не нужные железки. Легче подобрать где-нибудь в поле сбитый советский истребитель этой же модификации. Он ведь не единственный. А над этим экземпляром поработал слишком сильный заряд взрывчатки. Но немцы есть немцы, они будут копошиться именно здесь, где приказано. И выковыривать из земли и из коры деревьев фрагменты оснастки советского истребителя новой конструкции. И возможно, что-нибудь действительно наковыряют.

Радовский злорадствовал. Он всегда испытывал это чувство, перераставшее в азарт, когда судьба бросала его выполнять какое-либо совместное задание, в котором всю грязную и невыполнимую работы обязаны были делать они, русские из несуществующих четвертых батальонов. Немцы старались не марать ни своих рук, ни отягчать душу тем, что могло потом преследовать их жуткими кошмарами и психозами, но что кому-то надо было делать на войне. Он уже точно знал, что все те мечты и надежды, которыми он жил с двадцатого года, с Новороссийска, потерпели крах. Мечтами этими была вся его жизнь. Я свет руками заслоню и буду плакать долго, долго, припоминая вечера, когда не мучило «вчера» и не томили цепи долга… Как это просто, подумал он о своей судьбе уже без всякого сожаления, и как невозможно сложно! Но все мог разрешить один выстрел. Отстать от группы, забраться в какой-нибудь овраг, в болото, чтобы и не нашли… Чтобы не таскали потом никому не нужное тело в качестве чьих-то доводов и оправданий… Тело пускай расклюют птицы и объедят звери. Именно так можно раствориться в этих болотах и лесах. Раствориться совершенно. Стать частью их. Частью зверя. Частью птицы. Частью деревьев. Частью болота…

Его окликнули из головы колонны. Снова послышался гул авиационных моторов. Он оглянулся и вздрогнул: в березняке, мелькая серыми яблоками крупа и седыми космами неопрятной гривы, которую, видимо, давно никто не подрезал и не расчесывал, шел его Буян. Он позванивал освобожденными трензелями, шел ровно, не отставая от колонны. Вот оглянулся и посмотрел на Радовского прямо, как смотрит боевой товарищ и верный друг, с которым когда-то развела судьба, а теперь свела снова. Радовский повернул коня и больно придавил шпорами трепещущие потные бока. Конь сделал несколько неверных шагов и шарахнулся в сторону.

– Вы куда, господин майор?! Там болото! Прорва! – крикнул ему курсант, ехавший следом.

Радовский соскочил с седла и с трудом высвободил из стремян ноги в тот самый момент, когда конь под ним провалился и стал быстро оседать в болотную жижу.

– Панченко! Быстро! Подсунь под передние ноги жердь!

– Под пах! Чтобы не провалился дальше!

– Веревку давай! Веревку!

– Эх, мать вашу ети! Куда ж попер!

Кто-то из курсантов вытолкнул его из воды на сухое. Толкнули так, что он поскользнулся и едва не упал. Мелькнули чьи-то остановившиеся глаза, в них неприязнь, почти злоба. Люди жалели коня, которого он чуть не утопил. Но не его. Они, его подчиненные, вдруг почувствовали себя такими же взнузданными под безжалостным и почти безумным седоком. Они спасали не коня, а своего товарища, и себя в том числе. Радовский это мгновенно понял и, чтобы не оставаться в стороне, безучастным и чужим, кинулся снова в воду, выхватил у кого-то из рук веревку, подсунул ее под передние ноги коня. Веревку тут же приняли с другой стороны, концы перекинули через спину, через седло.

– Привязывай крепче! Крепче! Чтобы не соскочила!

– Но, пошла! Пошла, милая!

Коня через минуту вытащили из болота. Кто-то из курсантов принялся мыть его, смывать с боков и ног болотную слизь и ил. Конь еще дрожал, когда Радовскому подали стремя.

– Садитесь, господин майор. – Голос сухой, как отмершая береста, безучастный.

Глаза курсантов были уже спокойны. В них он читал выражение прежней покорности и готовности выполнить любой его приказ. Они спасли своего товарища. И себя тоже. Движение возобновилось. Радовскому осталось последнее: на прощание оглянуться на тот самый березняк, где он видел своего Буяна с шашкой, притороченной к седлу. И он оглянулся. В это время кривые, искаженные тени немецких самолетов скользнули по поверхности воды, и по ней пробежала мгновенная мелкая рябь, дробя отражение ослепительно белых берез и черных ольх. Конь, ожидавший его в березняке, его верный Буян, с которым он пережил столько невзгод, видимо, устал его ждать и ушел, исчез в чаще, вон там, где начинаются заросли черемухи и откуда ветер доносит ее густой влажный запах. Радовский еще раз оглянулся на болото. Удивительно пахнет черемуха! Колдовской, безумный аромат!

– Уходим, уходим! – торопили друг друга его люди. И Радовский понял, что это «Уходим!» адресовано именно ему больше, чем кому бы то ни было.

…И не томили цепи долга.

Позади послышалась стрельба. Началась она одиночными винтовочными выстрелами. Потом в дело вступили автоматы. И ППШ, и МР40. Забасил, тщательно отделяя один выстрел от другого, пулемет Дегтярева. И все затихло. Но в конце снова ударила несколько раз своим резким боем русская винтовка. Как в сонете, подумал Радовский, рифма опоясала стих и завершила его. Сколько же убитых и раненых оставила ему эта рифма русского сонета?..

…Когда не мучило «вчера» и не томили цепи долга.

Он вспомнил Аннушку и Алешу. Нет, вначале он мысленно позвал к себе сына. И тот явился, радостный, со светлой головенкой и материными глазами, хотя Аннушка всегда твердила, что у сына его глаза. Явился и тут же исчез.

Заработала рация, включенная на прием. Обер-фельдфебель Гейнце сообщал, что его посты видят над лесом западнее и северо-западнее хутора Малые Васили сигнальные ракеты, что минометная батарея готова открыть огонь и что нужны уточненные координаты.

– Срочно передай, что ракетами себя обозначает и наша группа, и противник. Чтобы не ударили по ракетам.

«Вас поняли. Ждем уточненных данных местонахождения противника», – тут же ответила рация опорного пункта «Малые Васили».

– Уточненные данные… – вслух подумал Радовский.

Уточненные данные шли и впереди и позади его группы. И силами своего потрепанного взвода остановить он их и тем более блокировать не мог. На удачу надеяться бессмысленно. Удача – это не более чем русское авось, которое немцы потом ему не простят. Он запросил по рации подполковника Брукманна, вкратце изложил ситуацию и предложил способ решения проблемы: срочно заблокировать фронтом на запад участок обороны в районе опорного пункта «Малые Васили», создать сплошную линию и не пропускать через болота никого. Одновременно Радовский попытался изменить маршрут своего движения, чтобы выйти из возможной зоны огня авиации, артиллерии и минометов. В апреле сорок второго, когда под Вязьмой его группа должна была брать армейское управление 33-й армии, немцы добивали прорывающихся из гаубиц. О том, что вместе с ними идут спецподразделения, выполняющие особый приказ командования, никто даже не подумал. Подполковнику Брукманну в тех обстоятельствах, которые складываются, логику отчета наверх выстроить легче и безопаснее в случае, если группа захвата из подразделения «Черный туман» погибнет при самоотверженной попытке выполнить поставленную задачу. Погибнет вместе с советской разведгруппой. Взорванный Советами истребитель вряд ли может представлять интерес. А летчика вот-вот утащат на ту сторону. Если уже не утащили. Этот вариант Радовский уже обдумывал. Вполне могло случиться и такое, что Советы, не дожидаясь общего выхода, отправили летчика либо раньше, быть может, еще вчера, либо другим маршрутом. Обер-фельдфебель Гейнце будет стрелять по площади, по любой цели. Он будет выполнять свою часть приказа. Старый фронтовик, он добросовестно отстреляется по площади, которую ему укажут, выпустит все боеприпасы, лишь бы отогнать большевиков подальше от своего насиженного места и удержаться на болотах на своем рубеже. Ближний бой ему не нужен. Каждый командир бережет своих людей. Своих боевых товарищей. У человека, если он на войне больше года, нет уже ничего и никого. Ни семьи, ни дома. Это всего лишь иллюзия, фантастические сны, что где-то далеко его ждет жена, дети, родители. Это – сказка, которую можно рассказывать разве что самому себе. Никому он уже не нужен и никто его не ждет. Единственной реальностью для человека на войне остается сама война. И его товарищи. Потому что они всегда рядом. И такие, как оберфельдфебель, это прекрасно понимают. Любой солдат, даже самый распоследний очкарик, так и не научившийся правильно чистить свою винтовку, для него куда дороже фюрера и всех его генералов. Потому что ни фюрер, ни его генералы в трудную минуту в окопе рядом с ним не встанут. И на себе раненого, истекающего кровью, не потащат. И последним глотком воды, последней затяжкой сигареты тоже не поделятся. Если Советы прорвутся или нащупают незанятый участок и воспользуются им, чтобы уйти за болота на свою сторону, оберфельдфебель не станет преследовать их. Объективно он, как командир опорного пункта, не располагает ни силами, ни возможностями для подобного маневра. Субъективно он, старый солдат, и совать своих товарищей под пули, когда на всем фронте затишье, не станет.

А он, Радовский? Он разве бережет своих боевых товарищей? Чего ради он должен класть их головы? Да и свою собственную тоже. Когда немцы, по сути дела, устранились и ждут каштанов в стороне от огня…

Нет, вряд ли немцы устранились, в следующее мгновение подумал он. Просто они не посвящают его, командира диверсионной группы, в подробности операции. Его дело – партизаны, русские разведгруппы в оперативном тылу. Его дело – время от времени ходить в крови своих соотечественников и докладывать об этом представителям расы господ. Черный туман… Что в нем можно разглядеть?

Связной, прискакавший из бокового дозора, неожиданно сообщил, что путь на северо-восток закрыт.

– Направление перехвачено пулеметными расчетами и снайперами. У нас один раненый.

– Кто?

– Бачан.

– Тяжело?

– Нет, в руку. Кость цела. Но с коня не слезает.

– Какая рука?

– Правая.

Радовский развернул карту и попросил связного указать квадрат, где обнаружены заслоны Советов. Тот указал. Радовский соединил их линией. Противник загонял их снова в середину колонны. Замысел смелый, рискованный. Да и в умении осуществлять его в условиях леса, сплошных болот и плохой видимости тому, кто руководил операцией с той стороны, не откажешь.

– Что передать поручику Гаеву? Будем пробиваться?

– Нет. Ни в коем случае. Передай Гаеву – отход. Пусть медленно отводит людей назад.

Связной ускакал. Вскоре там, на левом крыле, стрельба прекратилась.

Опять над болотами, бросая мелкую рябь на поверхность протоки, пронеслись самолеты. Снова парой. На этот раз «яки». У них, черт возьми, просто показательные полеты, чертыхнулся Радовский. И подумал: пойдя по шерсть, не воротиться бы самому стриженым…

– Говорят, летчиками на них летают французы. Это правда, господин майор? – спросил Иванов.

Радовский невольно оглянулся на курсанта. Иванов человек непростой. Да, набрал он людей с загадками. Этот просто так, из любопытства, не спросит.

– Да, французы. Из Нормандии.

– Сбитый тоже француз?

– Нет. Советы не доверяют новые машины иностранцам.

– «Яки» тоже самолеты хорошие. Я видел, как они дерутся, – сказал курсант, глядя в небо, где таял спаренный гул моторов.

– Ты медикаменты для раненых оставил? – спросил курсанта Радовский, явно давая понять, что тему разговора ему лучше поменять. Или помолчать вообще. Курсант носил рюкзак с медикаментами.

– Оставил. Мальков тяжелый. Легкое пробито. И горло.

– Что, – обернулся к нему Радовский, – выстрел в горло?

– Да, одна из пуль попала в горло. Буравина тоже в горло. Наповал.

Радовский знал, что так стрелял Курсант. Это его почерк. Ту же манеру мог перенять и Иванок. Значит, один из них здесь. Если не оба.

Над болотом, которое они обходили слева, по неглубокой протоке с еще не осевшей мутью на дне и поднятой черной листвой, снова начал нарастать гул моторов. Очередная пара истребителей делала свой дежурный облет. Пока они не появились, было непонятно, кто залетает, немцы или русские. Хотя, возможно, как раз-то и не те, и не другие, а французы. Французы. Вот уже кого немыслимо было представить воюющими на стороне большевиков. Французские пилоты в русских самолетах с красными звездами… Только змеи сбрасывают кожи, чтоб душа старела и росла. Мы, увы, со змеями не схожи, мы меняем души, не тела…

Куда же он забрел? Он, считавший себя хитрым, изворотливым, предусмотрительным…

Глава двадцать восьмая

Пара «мессершмиттов» кривыми угловатыми тенями пронеслась над верхушками деревьев, взмыла в стороне сосняка, набрала высоту, одновременно сделала крутой вираж и начала так же стремительно возвращаться.

– Гляди-ка, Сашка, – кивнул за болото Нелюбин, куда самолеты унесли свой гул и теперь, после виража, беззвучно, будто с выключенными моторами, слегка приподнятыми скобками крыльев болтались над сосняком, выстраивая свою атаку. – Это ж они на боевой ложатся. Сейчас шарахнут.

– Воздух! – опередил их кто-то из группы капитана Омельченко.

Все сразу кинулись под деревья. Хоть и не особенно надежная защита – дерево в лесу, а все же не открытое место. Есть надежда, что пилот, атакуя растянувшуюся колонну взводов, не изберет твою фигуру в качестве основной цели, того репера, от которого потом поведет свою трассу дальше – по пробитой и, конечно же, заметной сверху тропе, по сгорбленным спинам, по втянутым в плечи головам, по лошадям, по окрестным деревьям, по голубым звездочкам печеночницы.

Впереди Воронцова спешился Нелюбин и, покрикивая на лошадей, завел их под толстую осину. Воронцов сунулся туда же. Они скорчились под деревом, сжимая в руках повода. Кубанка, привыкшая к обстрелам, изредка вскидывала голову и беспокойно выворачивала белки глаз. Но лошадь, на которую переложили тело связиста Добрушина, испуганно присела от близкой очереди и шарахнулась к протоке. Кондратий Герасимович не удержал ее, упал на спину, и лошадь тащила его за собой до тех пор, пока он не выпростал из повода руку.

– Ах ты, дура негодная! – бранил он убегавшую в березняк кобылу, на которой трепалось закоченевшее тело связиста и металлический ящик рации, обтянутый зеленой парусиной. – Эх, я т-тебе!..

– Давай в сосняк! Всем – под сосны! – закричал Воронцов.

– Ракеты давай!

Сосны высокими колоннами стояли над водой за протокой метрах в ста от них.

– Быстрей! Быстрей, ребята!

Спасение было за протокой. Все это понимали. Он видел, как наспех перевязав раненного в ногу, товарищи подсаживали его на коня и как торопливо, озираясь в сторону болот, куда ушли на очередной вираж «мессершмитты», садились на коней сами. Через минуту протока кипела под конскими копытами и солдатскими сапогами. Порядок движения был нарушен. Но сейчас, когда дело решалось минутами, которые дали им самолеты, ушедшие за болота, чтобы перестроиться для очередной атаки, ни о каком порядке нечего было и думать. Снова Воронцов и Нелюбин видели друг друга в потоке бегущих через протоку. Они знали, что нельзя терять друг друга из виду. Что-то кричали, то ли друг другу, то ли своим людям и людям капитана Омельченко. Все повторялось, словно судьба снова опрокинула их в сорок второй год, под Вязьму, в окруженную Западную группировку 33-й армии. Тот же беспорядочный бег под огнем. Только вместо мокрого снега под ногами вода. Но лес кругом тот же. И тот же сосняк впереди. Только тогда им нужно было вырваться из него, уйти подальше, за разлившуюся речку. А теперь, наоборот, поскорее надо достигнуть соснового бора, чтобы успеть до атаки истребителей укрыться под деревьями. То же надсадное дыхание десятков глоток, те же хрипы ужаса, похожие на стоны, лязг оружия, ставшего вдруг бесполезным и обременительным. Уже никто никем не командовал. Никто никого не подгонял. Все всё знали сами. Вперед! Спасение – там.

В какое-то мгновение гул моторов усилился. Но самолеты, появления которых ждали вот-вот, замелькали левее и выше. Их стало больше. Воронцов успел увидеть отходящие от них вееры сизых трасс. Неужели там идет воздушный бой? Неужели немцев перехватили наши «яки»?

Немецкие истребители не появлялись. Левее высоко в небе шел бой. До сосняка оставалось метров двадцать. Весь отряд уже втянулся в протоку. Только арьергард где-то петлял по лесу, удерживая на расстоянии преследующих их «древесных лягушек». Да группа полковой разведки шла своим маршрутом неизвестно где, но где-то севернее.

– Давай, ребята, давай! – снова закричал Воронцов. Он чувствовал, что протока кончается, вода становится мельче. Под ногами уже хорошо видно дно, устланное почерневшей прошлогодней листвой, упавшие деревья и сучья, такие же черные и неподвижные. Иногда неуместно смешно шарахались в стороны от лошадей и людей лягушки и зелеными стремительными молниями расходились в стороны от их хрипящего надсаженными бронхами и лязгающего железом потока. Кондратий Герасимович с лошадью в поводу, на которой рядом с пустыми стременами болталась растрепанная седая голова старика Добрушина, ехал впереди. Воронцов отстал, чтобы постоянно видеть его. Нелюбин тоже оглядывался и что-то кричал. Теперь он указывал в другую сторону. По выражению его лица Воронцов понял, что что-то случилось или вот-вот может случиться. Он придавил каблуками бока Кубанки. Лошадь сразу обогнала нескольких всадников, среди которых Воронцов узнал младшего лейтенанта Акулича. И в это время сзади послышался характерный истончающийся свист.

Это была уже не первая мина. Воронцов просто не заметил начала минометного обстрела. Бег через протоку захватил все его внимание. Мина разорвалась в стороне от их переправы, метрах в пятидесяти. Огонь, как видно, велся издалека, с закрытых позиций. Но в таком случае здесь находится корректировщик. Они вышли прямо на него, и он, выждав, когда они зайдут на середину протоки, где невозможно укрыться, передал точные координаты огня.

– Назад! На-за-ад! – закричали в середине колонны.

Воронцов добежал до конца берега, упал в заросли калужницы, перевернулся на спину и сразу увидел все, что происходило на протоке.

Люди и кони, смешавшись в беспорядочном беге в единый поток, мгновенно были накрыты плотным огнем. Болотная жижа, поднятая вверх взрывами мин, обрывки одежды, кровавые брызги, толовая гарь, человеческие стоны и лошадиное ржание, лязг рвущегося железа и шипящий свист осколков, от которого холодело все внутри и отнимались ноги.

– Быстрей! Быстрей! – закричал он. Но никто уже его не слышал. Вряд ли кому он помог своим криком. И только когда увидел, как уронил повод коня Кондратий Герасимович и начал беспомощно оседать на колени, неведомая сила оторвала его от земли и бросила туда, назад, на протоку, в кровавую бурю.

Буря уже утихала. Мины падали реже, смещаясь к сосняку. Минометчики, видимо, меняли прицел, рассчитывая добить уцелевших за протокой, куда они неминуемо будут стремиться.

– Назад! Назад! – хлебал Воронцов толовую гарь.

Кто-то бежал следом за ним, ведя в поводу его Кубанку. На мгновение он увидел широко раскрытые, полные ужаса глаза старшины Веретеницыной. И крикнул, не поворачиваясь к ней, но точно зная, что она расслышит его крик среди десятков криков и стонов:

– Глаша! Не отставай! Держись меня!

Минометы на некоторое время затихли. Должно быть, корректировщик менял наблюдательный пункт. Как же разведка просмотрела его? Надо послать людей на хутор, чтобы уничтожили минометную батарею.

Он подбежал к Нелюбину, поднял его и сразу почувствовал неладное. Тело Кондратия Герасимовича обмякло, отяжелело. Левая нога болталась.

– Помоги! – крикнул он Веретеницыной.

Они перекинули Нелюбина поперек седла.

– Назад! – кричал Воронцов.

Теперь его слышали. Те, кого не задело во время минометного налета, быстро пришли в себя. Они вытаскивали из воды раненых и тела убитых, выводили на мель коней.

– Иван! – окликнул Воронцов старшего сержанта Численко, радуясь, что тот жив и невредим. – Бери Колобаева, Лучникова и Сороковетова и – бегом на хутор. Собери у ребят побольше гранат. Минометы надо уничтожить. Давай, быстро. Сделаете дело, сразу выходите к нашим. Выходить самостоятельно. Нас не ждите. Брод, где мы входили, наверняка пристрелян. Так что ищите другой. И имейте в виду, где-то здесь, в сосняке, сидит «кукушка». Он и корректировал огонь. Будьте осторожны. Не налетите на него. Ваша задача – уничтожить минометы. Они не дадут нам выйти.

Численко ничего не ответил. Он только кивнул. Лицо его было серым, усталым, постаревшим.

Когда выбрались на сухое, начали перевязывать раненых.

Вдвоем с Веретеницыной они сняли с Кубанки Нелюбина. Кондратий Герасимович открыл глаза, посмотрел на Воронцова. Разлепил присохшие к зубам губы:

– До Берлина хотел дойти. Немку хотел попробовать. – И Нелюбин попытался улыбнуться. – А тут, видать, и своих молодок уже…

– Куда тебя, Кондратий Герасимович? – ощупывал его тщедушное тело Воронцов.

– Ничего не чую. Ничего… Воздуху не хватает. Сороковетов! Где ты, ектыть, бродишь! Отвори дверь! Душно в землянке…

– Бредит, – сказала Веретеницына.

– Сделай ему укол.

– Уже сделала. Ногу перебило. Осколком. Рана большая. Кость… – Голос у Веретеницыной дрожал.

Когда она закончила перевязку, Воронцов посмотрел на нее и сказал:

– Зачем ты сюда пришла?

И она вдруг улыбнулась. Он знал, что она подумала.

– Ладно, иди помоги Екименкову. Старшего лейтенанта Нелюбина поручаю тебе. Головой за него… Поняла? Скажи Екименкову, чтобы собрал всех свободных коней. Раненых – на коней и в середину колонны.

– Все поняла, – ответила Веретеницына, задерживая на нем взгляд.

– Иди, иди, – отмахнулся от ее глаз Воронцов.

И откуда у нее столько сил, подумал он, провожая своего санинструктора взглядом.

Кондратий Герасимович лежал на плащ-палатке и тяжело дышал. Небритые щеки его раздувались, будто он хотел что-то сказать, но всякий раз передумывал. Наконец, открыл глаза. Дыхание стало ровнее и не таким шумным.

– Вот, ектыть, кажись, отвоевался, – словно очнувшись от дурного сна, конец которого еще предстоит пережить, заговорил он хриплым опавшим стариковским голосом. – Нога-то, Сашка, моя… Совсем отбило? Или еще держится?

– Держится, Кондратий Герасимович, держится, – успокоил его Воронцов.

– Вот как они нас припутали… Грамотно. Ты капитану этому особо не доверяй. Ему что… Сашка, – вдруг позвал он совсем другим голосом, – вытащи меня, старика. Христом богом молю, не брось. Не хочу в этих болотах лежать. Неприютно тут. Деревню свою повидать хочу.

– Повидаешь, повидаешь ты свою деревню, Кондратий Герасимович. Никто тебя не бросит. Всех раненых вытащим. Сейчас немного отдохнем и – в путь. Ты ж сам сказал, что проход свободен.

– Был свободен. Минометы вон тоже молчали. А как мы пошли через протоку…

– Пить хочешь?

– А какое у тебя питье? Водочки бы…

– Есть и водочка. – Воронцов отвинтил колпачок фляжки и подал Нелюбину. Потом сделал несколько глотков сам.

– Загробное царство, может, и есть, – снова заговорил Нелюбин. – А мне в царство не надо. Все одно царями там не нам сидеть. Мы народ простой. В деревню хочу. В свои Нелюбичи. К бабам своим. К детям. На солнышке погреться… По пашне весной походить. Ты слышишь меня, Сашка? Черт с ней, с немкой…

Северо-западнее, в сосняке, куда ушла группа старшего сержанта Численко, одиночным выстрелом резко, как пробойником по тугому металлу, стукнула мосинская винтовка. Никто ей не отозвался. Винтовочный выстрел будто заткнул какую-то дыру, после чего на болотах и в сосновом бору наступила тишина. И как только она, эта неестественная тишина, разлеглась вокруг, Воронцов почувствовал, что тот, кто все эти дни шел по их следам, совсем рядом.

IV. Вечер третьего дня

Глава двадцать девятая

Старший сержант Численко был на войне человеком опытным. Когда он получил задание, сразу прикинул, во что это ему и его группе обойдется по времени. До Малых Василей километра полтора. Идти придется не напрямую. Значит, умножай еще на полтора. Перед уходом взглянул на карту командира и наметил для себя примерный маршрут движения. Лесом, и только лесом. Никаких дорог и троп, где можно встретить и немцев, и полицаев, и людей из бригады обер-бургомистра Каминского, и черт знает кого.

Он шел вторым. Впереди – Лучников. Лучников время от времени оглядывался, и Численко жестом руки и взглядом указывал ему дальнейшее направление движения. Следом шмыгал сырым комбинезоном Сороковетов. Замыкал их небольшую колонну Колобаев. Колобаеву он приказал немного отстать, внимательнее слушать лес и через головы просматривать их маршрут. Трехкратная оптика снайперского прицела вполне позволяла это делать.

В какой-то момент Численко даже не успел понять, как это произошло, Колобаев вдруг оказался впереди их и немного правее. Снайпер встал из зарослей черничника, сделал знак рукой: «Всем залечь и замереть», и сам опустился на корточки. Через минуту в однообразной тишине леса, заполненного птичьим гомоном и верховым шорохом ветра, послышались приглушенные голоса. Разговаривали немцы. Численко ошибиться не мог. Немцы. Он забеспокоился и приподнялся: где его снайпер? Колобаев по-прежнему сидел в черничнике, неподвижный, как муравейник. Потом медленно поднял винтовку, плотно забинтованную камуфляжной лентой, мягко передвинул затвор и долго целился. А может, выжидал.

Колобаев не целился и не выжидал. Он наблюдал.

Немец был один. Вот он отключил рацию и ловко забросил ее за спину. Потом собрал какой-то провод, сунул его за пазуху. Винтовка его висела на сосне, на сухом суку.

Колобаев убедился в том, что он один, и подвел перекрестье прицела под подбородок. Промахнуться с такого расстояния невозможно – не больше ста пятидесяти шагов. Такую цель можно снять и без оптики.

Выстрел прозвучал неожиданно громко, так что Численко вздрогнул и невольно сунулся лицом в черничник. Но тут же осмотрелся, сделал рукой знак Лучникову. Тот сразу вскочил и быстро побежал к дальней сосне, где мгновение назад стоял немец. Вскоре оттуда послышался неумелый крик кедровки, и они все разом поднялись из зарослей черничника и быстро пошли вперед.

Стороной, над болотами, пролетела пара истребителей. За деревьями невозможно было разобрать, чьи.

Немец лежал на боку, откинув голову, будто демонстрируя им свою рану, которая оказалась смертельной.

– Что? – Колобаев нагнулся к немцу, повернул его голову. – Лабешка.

– Молодец, Колобок, ловко ты его срубил, – похвалил бойца Численко.

– А может, теперь и незачем нам на хутор ходить, – сказал вдруг Лучников и указал автоматом на убитого. – Кто им теперь вилку установит?

– Хутор, скорее всего, там, за той пустошью, – кивнул Численко в глубину просеки, которую уже можно было угадать в просвете среди буйного подлеска. Он дал понять Лучникову, что сказанное им никакого отношения к тому, что делают здесь они, не имеет.

Тот понял. Хмыкнул и отвернулся.

Немец лежал в той позе, в которой застала его смерть.

– Ты его осмотрел? – спросил Численко.

– Да. Вот, возьми. – И Лучников протянул старшему сержанту пакет из непромокаемой бумаги. – Тут документы и письма. Фотографии там и прочее…

– Прикопать надо. – Колобаев кивнул на тело.

– Некогда прикапывать.

– Спрячем, – подытожил Численко.

Они оттащили тело корректировщика к болоту, забросали мхом и еловыми лапами.

– Сапоги у него хорошие, – запоздало сожалел Лучников.

– Они тебе малы. – И Численко похлопал его по плечу. – Думай о другом.

– О чем?

– О чем-нибудь хорошем.

– У меня в жизни ничего хорошего не было.

К минометной батарее они вышли через полчаса.

Вдоль противотанкового рва ходил часовой. Он делал полукруг, подходил к песчаному обрыву, заглядывал вниз и с кем-то перекидывался словом-другим.

– Нападем, когда они возобновят огонь. Кто пойдет снимать часового? Ну? Что пригорюнились? – И Численко толкнул в бок Лучникова.

Тот испуганно оглянулся на старшего сержанта и, видя, как побелели крылья его ноздрей, отвернулся и втянул голову в плечи. Погодя сказал:

– Могу не справиться, старшой. Что тогда?

– А что тогда. Тогда он тебе в задницу штык загонит по самое некуда. А зря, Лучников. Сапоги-то у него получше, чем у корректировщика. Хороший трофей упускаешь. А? – и тонкие ноздри Численко задрожали от внутреннего смеха. – Ладно. Пойду я. Колобок, ты держи его на мушке. Если у меня дело не пойдет, стреляй. Всем приготовить гранаты. Гранаты бросать только прицельно и только с расстояния не больше тридцати шагов. По одной «феньке» оставить для перехода. Всем все ясно?

И тут подал голос Сидор Сороковетов. На марше он все время помалкивал. Марш – дело грубое, знай передвигай ногами, тащи поклажу, которую на тебя командование взвалило, и не скули. На марше ты обыкновенный рядовой боец и ничего более. Но когда во рву захлопали минометы, душа бывалого минометчика сразу преобразилась, и он для начала лаконично отметил:

– Восемьдесят первые. Если при хорошем боезапасе…

– Ну, минометчик, говори, говори дальше. – Численко еще раз смотрел в бинокль на дальнюю опушку, тропу на хутор, поле и белую ленту большака, уходившего на юго-запад.

– Будь я маршалом, товарищ старший сержант, – сказал Сороковетов, – одну бы трубу постарался захватить в полной невредимости. Потому как выходить нам отсюда будет непросто. Поднимем сейчас шум, с хутора подкрепление прибежит. А если захватим миномет и пару десятков мин, можно будет проложить себе дорогу к своим и попрямей.

Минометы произвели по нескольку выстрелов и снова затихли.

– Ну, пора. – И старший сержант Численко пополз вперед, к березняку, заросшему густым подлеском крушины и жимолости.

Колобаев положил винтовку в развилку молоденькой ольхи и провел прицелом по обрезу рва, ухватил край загона, обнесенного загородкой из березовых кольев и затесанных жердей, стежку, которая уходила, по всей видимости, на хутор. Теперь березовые колья, вбитые еще до войны, были густо опутаны колючей проволокой. Заграждения. Значит, вокруг все минировано. Немцы проволоки и мин не жалеют.

Часовой курил сигарету и беспечно поглядывал в ту сторону, куда уходила тропа, как будто оттуда вот-вот должны были принести котел с макаронами, хорошенько заправленными тушенкой. Они обжились здесь, как у себя дома. И не исключено, что макароны тушенкой им тут заправляют наши бабы. Численко неподвижно сидел за кустом до тех пор, пока часовой не повернулся к нему спиной. Как только немец пошел в обратную сторону, он подхватил автомат, нырнул через куст вперед, перекатился к зарослям можжевельника. Снова замер. Пахнуло немецким табаком. Табачок так себе, эрзац с опилками. Часовой ничего не почувствовал. Численко подтянул правую ногу и нащупал за голенищем рукоятку ножа.

Радовский вовремя отвел своих людей. Мины накрыли разведгруппу Советов в ста шагах на протоке.

– Всем замереть и приготовить оружие! – приказал он.

Вторую группу Советов они встретят здесь. Позиция достаточно удобная. Если красные выйдут на луг, они тут же окажутся под перекрестным огнем взвода. Радовский залег за кустом орешника, положил перед собой МП40, оттянул затвор и оглянулся на правый фланг. Там залег поручик Гаев со вторым пулеметом. Первый, искореженный взрывом ручной гранаты, вместе с телами расчета остался на Винокурне. Как они смогли забросить гранату на такое расстояние? Когда его люди поняли, что пулеметный расчет Советы забрасывают ручными гранатами, возникла легкая паника, которая грозила перерасти во что угодно. Хорошо, что пулемет быстро накрыло. Накрыло очень точно, второй гранатой. Он и сам успокоился, когда понял, что противник держится на расстоянии и что «феньки» прилетели издалека.

На протоке хряснули еще две мины, и вскоре там наступила тишина. Лишь изредка доносился одинокий крик раненого да приглушенная команда. Видать, отстрелялись немцы неплохо. Результаты прицельного огня минометчиков он наблюдал не раз. И подумал: убитых они вряд ли потащат с собой, прикопают где-нибудь здесь. А то и просто забросают хворостом…

– Вон они, господин майор, – прошептал лежавший рядом с ним курсант.

Радовский поднял бинокль. Приземистая фигура в камуфляже качнулась в разрыве молодой листвы подлеска и исчезла. И через мгновение, только-только он успел повернуть голову, чтобы подать знак Гаеву, раздался оглушительный щелчок. Он сразу понял, что произошло, и мгновенно перекатился левее, за дерево. На той стороне протоки в наплывах молодой листвы появился запоздалый дымок выстрела.

– Гаев! По снайперу! – закричал он и одновременно увидел, как с размаху, будто чужую, откинул голову курсант, лежавший рядом. Радовский посмотрел на него и понял: санитар ему уже не нужен. Снайпер. Бьет разрывными.

Пулемет Гаева тем временем плотно обрабатывал подлесок на той стороне. Но Радовский знал, что стрелявший уже ушел. Два выстрела – это максимум, что мог себе позволить опытный снайпер.

Заросли печеночницы почти целиком скрывали тело убитого. Странно, он даже не помнит его имени. Первая пуля только благодаря случаю не попала в цель. Она прошла в каком-нибудь сантиметре-полутора от виска. Радовскому теперь казалось, что он почувствовал то короткое мгновение ее присутствия у своего виска, в котором ошибиться нельзя и которое потом будет настигать и настигать, пока не превратится в навязчивую идею, в психоз. Поручику Гаеву он явно задолжал бутылку хорошего коньяка. Что ж, они ее выпьют вместе. Когда выберутся отсюда.

Воронцов сделал знак рукой, и пулеметчик прервал очередь. Радовский, вслушиваясь в затихший лес, понял, что вторую группу советской разведки они упустили. Слишком осторожными оказались красные. В бой ввязываться не хотят. А что, если это вовсе не группа прикрытия, а основная группа? И пилот сбитого истребителя находится именно среди тех, кто только что повернул в лес, пытаясь обойти их заслон. Вполне вероятно. Но если его взвод сейчас увяжется за ними, другая разведгруппа может беспрепятственно уйти через линию фронта. И что они уносят с собой и кто среди них, неизвестно.

Он разделил свой взвод на два отряда. Поручику Гаеву приказал следовать за снайпером. А сам с другой группой пошел через протоку. То место, где несколько минут назад вода кипела от взрывов и осколков, они обошли стороной. Надо гнать большевиков прямо на опорный пункт немцев, решил он. Если немцы ввяжутся в драку, они уже не выпустят никого.

Однако преследование советских разведчиков в обязанности его боевой группы не входило. После обнаружения самолета он со своими людьми должен охранять людей лейтенанта Шмитхубера. Вместо этого он оставил на Винокурне всего нескольких человек, которые и сами-то нуждаются в помощи. Преследованием советских разведчиков должна заниматься другая группа. Но где она? Шмитхубер в своем донесении, конечно же, отблагодарит его. Все немцы, находясь в России проездом или в краткосрочной командировке, больше всего боятся партизан. Партизан и морозов. Хорошо, что сейчас лето. Остаются одни партизаны. Что ж, их появление в Чернавичской пуще не исключено. Хотя, пока здесь квартируют каминцы, партизаны вряд ли сюда вернутся.

Странно, почему замолчали минометы, спустя некоторое время подумал Радовский. Добраться до хутора Советы еще не могли. Не слышно стрелкового боя. Там, на опорном пункте, сидят старые вояки, просто так они себя взять не дадут.

Снова над верхушками ольх и осин замелькала пара истребителей. Радовский пытался понять направление их полета и кого они видят с высоты. Кого они видят… Видят-то, возможно, всех. Но как понять, где кто? О том, что Радовский уйдет в лес и начнет преследование советской разведки, не знал пока никто, ни подполковник Брукманн, ни лейтенант Шмитхубер. А значит, и пилоты видят сейчас внизу только русскую разведку. На связь Радовский не выходил. Знал, что Советы прослушивают их частоту. А шифровать сообщения сейчас некогда. Где же вторая группа «древесных лягушек»? Радовский вытащил ракетницу, но в это время из-за сосен в небо взметнулась сигнальная ракета, описала крутую траекторию и опала в стороне протоки, куда они только что вышли. Радовский мгновенно понял, что сейчас произойдет, и скомандовал взводу:

– Назад! Укрыться за деревьями! Воздух!

Кто-то из курсантов, оглядываясь на верхушки деревьев, устало проворчал:

– Кой к черту, это же наши самолеты…

А через минуту по краю протоки и опушке леса уже плотно рубили две трассы, одна за другой, уступом. Когда первая атака миновала, Радовский дал ракету.

Потерь в его группе не оказалось. «Мессершмитты» больше не открывали стрельбу. Хотя сделали еще два залета. Видимо, пытались понять, кто же внизу, под ними, на протоке. Радовский, чертыхаясь, дал еще одну сигнальную ракету, в сторону сосняка, куда ушли Советы. Но летчики, видимо, ничего не поняли и продолжали кружить над ними. По всей вероятности, их сориентировали на протоку. Началось то, чего он боялся с самого начала. Все пошло не так, как задумали немцы. Началась путаница. Как под Вязьмой в сорок втором.

– Чертовы колбасники! – ругались курсанты.

– Опять заходят.

– Могут и полыхнуть…

Через протоку они перешли, когда убедились, что «мессершмитты» улетели.

Именно теперь, когда Радовский понял, что Курсант, Иванок или старик, бывший председатель, здесь, он решил во что бы то ни стало догнать их. Даже ценой нарушения приказа, за что он может очень серьезно поплатиться. Что за игру ведет он с собой? Что будет в финале? А разве, спохватился вдруг он, финал еще не наступил? Нет, до финала еще надо дожить. Обезумевший мир свой финал будет праздновать не здесь. Здесь – что? Болота. Леса. Природа почти мгновенно прячет следы войны. Да они здесь и незначительны. Праздник произойдет там, дальше, куда катятся все фронты. В городах, среди руин и пепла. Душа должна содрогнуться при виде того, что сотворено с миром. Или насладиться. Все получат свое. Все, кроме мертвых.

Севернее, куда ушла группа поручика Гаева, началась стрельба. Но велась она вяло. Стреляли в основном винтовки. Две или три. Стреляли, по всей вероятности, издали. Значит, Гаев все-таки настиг северную группу Советов и теперь идет за ней, обозначая свой маршрут ружейной стрельбой. Если это так, то поручик свою задачу выполняет успешно. Но если это не так… Ведь в группе Гаева всего один карабин. Стрельбу же поддерживают две или три винтовки. Сомнительно, что после трех лет войны Советы ходят в разведку с винтовками. Если только эти винтовки не снабжены оптическими прицелами.

Иванок отполз за серый, обросший мохом валун и медленно просунул сквозь заросли черничника винтовку. «Древесная лягушка» показалась в прицеле почти сразу. Это был тот самый, который ранил в руку старшего лейтенанта Сапожникова. С карабином. Но без оптики. Хотя стреляет хорошо. И возможно, подумал Иванок, подводя перекрестье прицела чуть выше ключицы, мечтает завладеть моей винтовкой. Выстрел! Он тут же убрал винтовку, тихо перевел затвор, дослав в ствол новый патрон, и переполз правее. Прислушался, не обходят ли его, отсекая от основной группы. Нет, все тихо. Значит, он пока не обнаружен.

Тем временем из-за ручья с высокого берега вели отвлекающий огонь разведчики. А здесь, где затаился после первого удачного выстрела Иванок, было тихо.

Лейтенант Васинцев приказал: один выстрел – и уходи. Приказания старших по званию Иванок старался выполнять. Но почти всегда – по-своему.

По серому плоскому сколу валуна, облепленного разноцветным лишайником, ползла божья коровка. Иванок какое-то время следил за движением ее торопливых ножек. Потом начал медленно подниматься на колени. В прицеле было пусто. Неужели стрелок был один? Он снова осмотрел его через прицел. Стрелок не шевелился. Рука закинута за голову. Как упал после выстрела, так и лежит. Иванок точно знал, куда попала ему пуля. После такого ранения не живут. При случае он всегда осматривал своих убитых. Как-то Воронцов ему на это сказал: брось, мол, не смотри, это нехорошая привычка. Воронцов человек странный. Иногда ведет себя так, будто он и не на войне. А здесь все ходят по колено в крови и отталкивают от себя трупы, плывущие навстречу. Правда, некоторые из них плывут в обратном направлении, следом за тобой. И их становится все больше…

Качнулась ветка орешника правее лежавшего стрелка. На полянку вышел человек с автоматом. Приклад у автомата откинут. На таком расстоянии МП40 бесполезен. И Иванок взял на прицел вышедшего из-за орешника. Он знал, что не промахнется и на этот раз. Он знал, что каждый удачный выстрел приближает к сестре.

Когда связной, прибывший из группы поручика Гаева, сообщил о потерях, Радовский тут же дал команду на отход. Пусть они сами доделывают это дело, решил он. Группа соединилась. Люди Гаева несли в плащ-палатках двух убитых. У них были одинаковые раны.

– Господин майор, – доложил Гаев, – в лесу, возвращаясь, мы обнаружили жилье.

– Что за жилье?

– Так себе, избушка на курьих ножках. Похожа на сторожку лесника. Но на картах ее нет. Местные о ее существовании тоже ничего не знают. Так, всякие байки рассказывают…

– О коханке пана Ожеховского?

– Да. А вы тоже слышали?

– Слышал. И думаю, что это правда. Там кто-нибудь был?

– Никого. Но печь теплая и пол в сторожке подметен. Чувствуется женская рука.

Радовский усмехнулся и посмотрел на взводного так, как на Зимина, когда тот начинал говорить о женщинах. Хотелось выпить. Но коньяк, который был с собой, он уже весь выпил. До капли. Фляжка в буквальном смысле была сухой.

– У вас что-нибудь есть? – хмуро спросил Радовский.

Тот мгновенно понял, о чем командир спросил на этот раз, отстегнул фляжку и протянул ее Радовскому:

– Вот, возьмите.

– Что это? Самогон? Горилка?

– Так точно, она самая. Высший сорт! Градусов пятьдесят… – Поручик Гаев сделал паузу и не без гордости подытожил: – … девять!

– Слишком свирепая гадость. Надо бы развести.

– Ни в коем случае. Лучше запить. – И тут же окликнул идущего впереди: – Суровцев, дай фляжку с водой.

Горилка обожгла гортань и все внутри. Вода не помогла. Какое-то время Радовский чувствовал внутри пустоту. Как будто там полыхнули огнеметом. Самогон, который они когда-то пили с Владимиром Максимовичем, был куда спокойней. Но вскоре неприятное ощущение выжженного пространства исчезло и Радовскому стало лучше. А потом и вовсе хорошо. Совсем как после коньяка. Простонародье всегда пило свой самогон и вполне довольствовалось тем, что имеет. Дай им больше того, к чему они привыкли, и из людей они превращаются в животных. Эта история с паном Ожеховским и его женой, или кем она ему доводилась… Должно быть, именно на ее жилье наткнулся поручик Гаев со своей группой. Надо бы пометить на карте…

– Надеюсь, вы не наследили там? – И Радовский сделал еще один глоток самогона. Теперь он прошел легче и усвоился организмом быстрей.

– Что вы имеете в виду?

– Вот это там не искали? – И Радовский потряс фляжкой.

– Нет. В сторожку входили только двое: я и Серенко.

– А это не оттуда?

– Нет, господин майор. Эту выгнали сами.

– Кто ж такой у нас мастер?

– Струк. Чистая, как слеза. Не правда ли?

– Вы не видели слез, поручик, – зачем-то сказал Радовский, уже не глядя на Гаева.

Видимо, действовало выпитое. Начала одолевать какая-то непонятная тоска. Вспомнились Аннушка и Алеша. Вот и тут люди, как могут, скрываются от советской власти. Много же она им добра сделала… Но тогда почему эти люди не хотят воевать против власти, которая им ненавистна?! Вот вопрос, который, как оказывается, преодолеть-то и невозможно! Сын старика Сидоришина ушел добровольцем в Красную Армию… А его егерь… А Донец, которого он считал самым надежным в боевой группе… Верой и правдой, до конца, служат только подонки и те, кому туда, на ту сторону фронта, дороги нет. Вот вся идеология или, если хотите, вся духовная суть вашего православного и христолюбивого воинства, господин Радовский…

Он сделал еще один глоток и уже не почувствовал той крепости простонародного питья, которое вначале перехватило дыхание.

Все так… Все так… Но незачем среди этого хаоса будить сердце. Пытаться что-то им понять, почувствовать. Так недолго до полного падения. Стать амебой, размазней, рефлексирующей над телом каждого убитого, над каждой каплей пролитой крови. Но страшную клятву мою не нарушу… И Радовский понял, что его жестокость и есть его тайная свобода. На свою жизнь ему давно наплевать. Если бы было иначе, он давно бы перестал скитаться по лесам. Вот разве только с ружьем побродить по болотам… Ах, как славно они поохотились с генералом Фейном в его, Радовского, имении два года назад! Как хорошо им было! И вместе, и каждому в отдельности. Фейн, как он недавно узнал от штабных офицеров, переведен куда-то на Балканы. Там теперь тоже жарко. Тайная свобода… Окончательную свободу солдату на войне может дать только пуля. И она рано или поздно прилетит. И развяжет все узлы. На этот раз он сделал короткий глоток.

– Извините, господин поручик, я верну вам коньяком. – И он качнул полупустой фляжкой, давая понять Гаеву, что самогон он ему уже не вернет.

Гаев… Вот, пожалуй, только Гаев здесь такой же… обманутый судьбой. Во что он верит? Если спросить буквально, он, конечно же, поймет, о чем я. Но вряд ли ответит искренне. Как, впрочем, и я. Если спросит он. А он никогда не спросит. Потому что я могу ответить то, о чем давно хочу сказать самому себе. И что тогда услышит поручик Гаев? Он услышит свой собственный голос и те слова, которые давно таит от самого себя. Потому что после них лучшее средство – пуля в висок.

– Мы возвращаемся, господин поручик, – сказал Радовский взводному.

Ах, каким бы удивительным смыслом могли наполниться его слова, эта простая фраза, только что им произнесенная! Понимает ли это поручик? А вдруг понимает? Почему он отвернулся и не смотрит ему в глаза? Понимает. Все он понимает. Это мы с Зиминым не понимали, когда бежали к Новороссийску, чтобы попасть на последний теплоход. А эти… Эти понимают все. Как он похож на нас, подумал Радовский, глядя на своего взводного. Ему и лет-то, должно быть, ровно столько, сколько нам было тогда. И он, пожалуй, такой же избранник свободы… И тоже где-нибудь оставил своего верного коня и сломанный клинок. Подумав об этом, Радовский невольно оглянулся на березняк, который они в тот момент проходили. Что-то вдруг он напомнил ему. В следующее мгновение он вспомнил, что. Нет, никого там не было.

– Мы возвращаемся, – повторил он. Но теперь эта фраза прозвучала уже иначе. Все исчезло. Осталось только ощущение, что он прожил две жизни и вступил в третью. Первая была в далекой юности. Там были родители, дом в липах и дубах, которые сажал дед. Война. Но только ее начало. Потому что под Новороссийском… Нет, уже после Новороссийска началась другая, вторая жизнь. И она тоже была прекрасной. Потому что подарила ему Анну и Алешу. Жену и сына. А теперь он начал третью. И точно знал, что она – последняя. Каждая новая жизнь оказывалась значительно короче предыдущей. Третья будет самой короткой. Вот что волновало больше всего прочего. Вот что придавало азарта. Вот что лишало страха. Отрицание будущего. Полная свобода от тяжких забот о нем. Должно быть, древние воины чувствовали то же, думал Радовский. Они были свободны от страха именно потому, что твердо верили, что, умерев в бою, они тут же окажутся в цветущих садах по ту сторону всех земных страданий.

Радовский оглянулся на свой взвод. Некоторые из курсантов, поймав его взгляд, отвернулись, будто прочитав его мысли, другие смотрели вопросительно. А он думал о них, пытаясь понять душу каждого из них. Но ничего у него не вышло. И он прикончил свои неурочные думы последним протяжным глотком. Что им кони Апокалипсиса? Им бы поскорее вернуться в казарму и оказаться перед миской горячих щей с мясом. А вечером – в самоволку. В деревню, к местным бабам, жарким и безумным, как все бабы… И это, как оказывается, тоже – жизнь! Зачем их втянули в эту жуткую войну, где все должны воевать со всеми?! Разве им она нужна? Нужна тебе война, Серенко? А тебе, Струк? Да и тебе, поручик Гаев, она не нужна. А мне? Мне, майору вермахта Георгию Алексеевичу Радовскому, она нужна? Она нужна поручику Радовскому. Вот кому она все еще нужна. Но поручика Радовского давно уже нет! Он заблудился в бездне времен…

– Что это, господин майор? – услышал он удивленный голос поручика Гаева. – Стихи?

– Какие стихи?

– Вы только что произнесли…

– Нет, поручик. Какие, к чертям собачьим, стихи? Это – бред. Непроизвольные выбросы смертельно уставшего организма… – И Радовский снова подумал, что надо не забыть пометить на карте, где именно Гаев набрел на эту сторожку. А коня у него, конечно же, не было. Ни коня, ни сабли.

Глава тридцатая

Они бежали вдоль протоки, иногда, уже не в силах отвернуть правее или левее, забегали в воду, потом снова выскакивали на заросший печеночницей луг и чавкали сапогами дальше. Наконец Численко подал команду – привал. Повалились на землю, будто провалившись в зеленое облако кустарника. Густой подлесок мгновенно сомкнулся над ними, маскируя их присутствие. Хрипло дыша, сплевывали тягучую горькую слюну. Части миномета, тяжелую плиту, двуногу и трубу, бросили на землю и теперь старались на них не смотреть. Зачем они продолжали тащить эти, теперь уже ненужные железяки, никто из них ответить не мог. Тащили по инерции, все еще не веря, что Колобаев погиб. Именно Колобаев нес железные коробки с минами.

Первым отдышался старший сержант Численко. Он поднял голову и спросил:

– Кто видел, как он упал?

Никто ничего не ответил.

– Лучников, почему ты молчишь? Ты же бежал рядом.

– Я думал, что кто-нибудь видел больше меня.

– И что ты видел?

– Пуля попала ему в голову. Наповал. Он даже не шевелился.

– А говоришь, что плохо все видел. В голову, говоришь? Значит, ты уверен, что Колобаев мертв?

– Абсолютно уверен.

– А ты, Сороковетов? Что видел ты?

– Да ничего я не видел, – испуганно встрепенулся минометчик. – Потому как находился на другом краю рва. Я ж даже выходил по другой стежке. И помочь Колобаеву не имел возможности.

– Вот именно. Помочь! – Голос Численко стал твердым, как минометная плита, на которую он снова положил потную голову. – А ты, Лучников, даже не попытался помочь своему товарищу.

– Да я ж говорю, наповал его, товарищ старший сержант.

– Ты не уверен. А про пулю в голову и вовсе сочинил. И я теперь не уверен, что Колобаева мы не бросили раненого. Знаешь, что они сделают с ним, когда возьмут его со снайперской винтовкой? Знаешь, гад. И все-таки бросил.

Впереди, за ольхами, обступавшими обрывистый берег, виднелась протока. За нею, метрах в ста, противоположный берег. Тот берег был уже нашим. Все это знали. В крайнем случае протоку можно переплыть. Лишь бы на берегу не оказалось немецкого поста. Но, по их данным, пулеметная точка у немцев была правее, напротив хутора. Так что, считай, вышли. Только вот Колобаев…

– Возвращаемся, – устало прохрипел старший сержант Численко.

Смысл того, что он только что произнес, показался всем настолько невероятным, что и Лучникову, и Сороковетову показалось, что это всего лишь слуховые галлюцинации. Всему причиной усталость.

– Повторяю: всем проверить оружие, через минуту выдвигаемся в сторону хутора с целью розыска брошенного нами нашего товарища. Задача ясна?

Сороковетов оглянулся на разбросанные части миномета, на протоку за ольхами и обреченно махнул рукой, выражая свое согласие и на то, что только что приказал старший сержант, и на все, что за этим последует.

Лучников стоял бледный. Он хорошо понимал, что Численко от своих слов не отступит.

– Хочешь всю группу там оставить? – наконец сказал он, с ненавистью глядя в холодные глаза старшего сержанта.

– А это как сложится.

Лучников бросился на старшего сержанта, сбил его с ног. Несколько минут они, рыча, катались по земле. Тщедушный Сороковетов бегал вокруг них и время от времени выкрикивал какую-нибудь фразу.

– Ребята! – кричал он. – Мы не на своем берегу! Прекратите! Это я во всем виноват! Я пойду за Колобаевым!

Когда минометчик произнес фамилию Колобаева, Численко, уже добравшийся до горла Лучникова, разжал свои пальцы, оттолкнул своего ненавистника и сел, чтобы отдышаться.

– Моя вина, ребята. Мне и расхлебывать. Позарился на миномет, будь он проклят. Будь я маршалом… – И Сороковетов махнул рукой. – Только диск у меня неполный. У кого есть снаряженный диск? Давайте меняться, и я пошел.

– Подожди. Пошел он… Надо все обдумать. – И Численко встал, подхватил за ремень валявшийся в траве автомат и закинул его за спину.

Уже вечерело, когда они вернулись к противотанковому рву. До рва оставалось каких-нибудь сто метров, и в это время навстречу им вышла женщина. Она вела за веревку пегую корову и разговаривала с ней. Шла она не по дороге, а по тропе, которая выбегала из сосняка и вела на северо-запад, должно быть, на соседний хутор. Увидев их, женщина остановилась и перехватила корову за рог.

– Немцы на хуторе есть? – спросил Численко, пристально всматриваясь в лицо женщины, будто пытаясь понять, кто она, жена или дочь местного старосты, или партизанская вдова.

– А вы ж кто? – испуганно спросила женщина, в первое мгновение, видать, принявшая их за немцев.

– Мы с той стороны болот. – И Численко многозначительно качнул стволом автомата в сторону сосняка.

Женщина внимательно осмотрела их, беспокойно оглянулась на тропу, ведущую к хутору, и невпопад сказала:

– Да я тут, недалеко, в Закуты ходила. Телка вот загуляла. К быку водила.

Бойцы переглянулись и засмеялись. И теперь, после ее признания, смотрели на молодку уже другими глазами.

– Днем тут бой был. Вон там, в рову, немцев побили. Мне сперва не разрешали уйти. А потом ничего, обошлось. Телка блажить уже стала. Ей что, она войны не понимает.

– А наших среди убитых не было?

– Нет, никого больше, кроме ихних семерых, не было. Нас гоняли туда. Вытаскивать. А что? Потеряли кого?

– Потеряли.

– Так я его, братики, видела. – И женщина улыбнулась.

– Где?

– Он по протоке пошел. По воде. И как его немцы не нашли? Они тут весь лес прочесали. Пока мы убитых выносили, они все тут ходили, искали. А когда я телку в Закуты повела, его, этого вашего, и увидела. Туда пошел. Вроде как ранетый. Плечо перевязано. Шел осторожно, качался.

– Что видела нас, никому ни слова. Поняла? – И Численко погладил коровий бок. – Покрылась?

– А, не знаю. Вроде успокоилась. Бык так себе. Недорослый какой-то. Прыгал, прыгал… А моя-то, вон, как печка! Где он на нее запрыгнет.

– Ну так запрыгнул или нет?

– Запрыгнул. – И женщина снова улыбнулась. На вид ей было лет тридцать, может, чуть больше. И Численко, успевший заглянуть ей в глаза, не спешил расставаться. Задал еще несколько вопросов. Под конец и она вздохнула:

– Скоро ж нас освободите?

– Что, надоело под немцами?

Она не ответила. Может, обиделась, поняв его вопрос по-своему, по-женски. Только спросила:

– По хутору стрелять будете?

– А что, на хуторе у них оборона? Окопы?

– Нет у нас никакой обороны. В лесу землянка и пулемет на протоке. Оборона у них там, дальше, под Омельяновичами. Там и окопы, и танки зарытые, и землянки.

– Не будем стрелять по хутору. Но окопы, на всякий случай, отройте. Дети-то есть?

– Есть. Двое.

– А почему так мало? Вон какая красавица! У такой должно быть много детей!

Да, думали бойцы, слушая разговор старшего сержанта и хуторянки, не вовремя наш командир с ней встретился.

– Так некогда ж было, – простодушно ответила она. – Война началась, муж на фронт ушел.

– Солдатка, значит?

– Солдатка, – вздохнула она.

– Ну, ничего. Скоро освободим вас, а там, глядишь, и муж твой домой вернется.

– Ой, уж и не чаю. Хоть бы какой, а только бы пришел. Вон сколько народу война побила да покалечила.

В сосняке они вскоре нашли коробку с минами. Потом, возле воды, другую.

– Здесь он, видать, перевязывался. Вон след. Пошел правильно, на восток.

– Значит, котелок еще варит. А ты, Лучников, сбрехал, что ему в голову попало. Если Колобаева не найдем, пристрелю. Понял?

– За что?

– За то, что ты товарища раненого бросил.

– Я думал, он убит.

– Ты думал о своей шкуре!

Основная группа, оторвавшись от преследования, вышла южнее хутора и, растянувшись длинной цепочкой по березняку, которым густо зарос край поля, примыкавший к оврагу, начала спускаться к протоке. Разведка, высланная вперед, донесла, что брод свободен, но правее, на косе, немцы установили одиночный пулемет.

– Убрать его по-тихому. Пока их там немного, – предложил капитан Омельченко.

– Не получится, – возразил разведчик. – Место перед ними пустое. Просматривается далеко. Не подпустят.

– Если пулеметчиков не убрать, они нас здесь всех положат. Нет, Гриша, через косу они нас не пропустят. Поднимут переполох, придет подмога. Они тут сидят наверняка с радиопередатчиком. С минометами неясно. Дошел Численко, не дошел. Если они перехватили группу Численко, тогда к хутору вообще лучше не соваться. Ждать ночи?

– Нет, задерживаться тут опасно. Через час «бобики» из Омельяновичей будут здесь, а через два они замкнут нас в этом лесу, как овечек в сарае. – И Омельченко начал изучать карту. Шрам на его подбородке ожил, задергался. – Если рискнуть и вернуться вот в этот лес. И действительно дождаться там ночи. Но где гарантия, что они не возобновят погоню? Маршрут наш они уже вычислили. Самолеты весь день над головой висели. Все правильно. В лесу взять трудно. Распылимся, разбежимся. Легче взять на выходе. Сразу всех.

– Значит, надо разделиться.

– И что дальше?

– Одна группа попытается все же переправиться здесь и прямо сейчас, – сказал Воронцов. – А другая отойдет в лес. Но не в этот. Слишком явно и просто. Надо обогнуть хутор и выйти вот сюда. – И он указал на карте обмысок, выходящий на болота. – Тут самый узкий перешеек. Коней пустим вплавь. Привяжем к седлам раненых. А сами – следом.

– И ты надеешься все это сделать под носом у немцев?

– Другого выхода не вижу. При этом надо учесть следующее: если у первой группы, которая начнет переход здесь, ничего не выйдет, она не должна идти маршрутом второй.

– Сложно, но рационально, – подытожил капитан Омельченко. – Ладно, смоленский. Первую группу поведу я. Вторую ты. Если у нас ничего не выйдет, я уведу их сюда, к Чернавичам. Где лес погуще. Имей в виду. Если выйдешь со своими, срочно доложи бате, пусть нам сюда бросят все необходимое. Раненых много. Сидеть тут долго нельзя. Господин Каминский уже завтра утром начнет облаву. Так что контейнеры с медикаментами, продуктами и боеприпасами пусть выбрасывают немедленно. А людей ты на минометы послал ненадежных. Надо было мне своих послать. Акулич бы уже доложил о выполнении, и мы были бы спокойны. Да что ты все разглядываешь мой подбородок?! Ладно, не серчай. Надеюсь, встретимся не в госпитале.

– Ну, бывай. Двум смертям, как говорится… Да и ту, которой не миновать, ну ее к черту!

Воронцов отвел свой взвод в сосняк. Разведка, выброшенная вперед, сообщила, что на них вышла северная группа во главе со старшим лейтенантом Сапожниковым. У них трое раненых, в том числе старший лейтенант Сапожников. Группу ведет командир взвода полковой разведки лейтенант Васинцев.

То, что северная разведгруппа вышла на их маршрут, и обрадовало Воронцова, и озаботило одновременно. Первое, что он спросил у Васинцева, когда увидел его на тропе:

– Одни? Никого за собой не тащите?

– Одни.

Он изложил обстановку. Васинцев предложил свой маршрут:

– Севернее хутора у нас натоптана тропа. Протока хоть и широкая, но тропа идет вдоль островов. Острова большие, песчаные – сосны и березняк. Есть две лодки. Третья на том берегу. Можно связать плоты. – И Васинцев вытащил свою карту. – Вот здесь.

– Это еще три километра пути.

– Зато надежно. Там у нас двое ребят с пулеметом.

– Лодки караулят?

– Ну да. Присматривают, чтобы немцы острова не заняли, пока мы тут…

– Предусмотрительный ты человек. А где Иванок? – спросил наконец Воронцов, не видя среди разведчиков лейтенанта Васинцева своего друга.

– В охранении. Он и двое автоматчиков. На случай, если за нами все же кто-то идет.

– Значит, ты не уверен, что оторвался?

– Уверен я буду только тогда, когда перейдем протоку, – уклончиво ответил Воронцов.

– Острова, говоришь, большие?

– Да. Есть с полкилометра. На одном наша пехота сидит.

– Что, опорный пункт?

– Да нет, передовое охранение соседнего полка. Отделение с двумя «максимами». У них тоже две лодки. Так что как только до них доберемся, считай, дома.

– А не перестреляют они нас?

– Не перестреляют. Моих ребят они знают. Мы чуть правее ходим. Они знают друг друга по именам. Да, досталось вам, – сказал Васинцев, когда главное было уже обговорено. Видимо, об их потерях на протоке во время минометного налета он уже знал.

– Семеро убитыми, девять человек ранеными. Трое тяжелых. Такие, брат, потери. Вот тебе и отдых во втором эшелоне…

Воронцов выслал вперед связного, чтобы предупредить головное охранение об изменении маршрута, и в это время позади, в стороне сосновой косы, застучал немецкий пулемет. Длинная очередь, совсем не похожая на пристрелочную. Ему тут же дружно ответили сразу несколько ППШ. Значит, без схватки не обошлось. Внутри у Воронцова похолодело. Он ждал, что вот-вот там загремят мины. Но немецкие минометы молчали. А это могло означать только одно: старший сержант Численко, его лучший взводный, приказ выполнил.

Снайпер сбросил с прицела брезентовый чехол. Патрон мягко, как давно притертая деталь, вошел в патронник. Легкая синева первых сумерек не мешала снайперу быстро и правильно исполнить свои обязанности. Капитан Солодовников приказал открыть огонь сразу как только разведка начнет выходить. Снайпер отвел клок сухой травы, нависавший над кореньями сухой ольхи, и просунул винтовку чуть дальше. Так будет удобнее перезаряжать. Стрелять придется несколько раз. С одной позиции.

Головной дозор уже возился в зарослях черемухи. Видимо, вытаскивали из заводи плот. За грядой кустарника показались конные. Основная группа.

Снайпер перевел прицел на пулеметный окоп. Три каски неподвижно застыли над бруствером, замаскированным ветками орешника и клоками прошлогодней травы. Немцы не открывают огонь. Почему? Ждут, когда начнется переправа? Когда из-за кустарника на чистое пространство выйдет вся группа? Крепкие же у гансов нервы, подумал снайпер. Должно быть, бывалые ребята. И он прижал приклад поплотнее. Спусковая скоба была холодной, но как только он положил на нее палец, она тут же нагрелась. Когда снайпер плотнее придавливал к плечу винтовку, она становилась частью его самого.

Бальк приказал Миту не высовываться, а сам приготовил МП-40, откинул приклад и оттянул затвор. Хорошо, что они захватили с собой ящик с гранатами.

– Ну что, мужики? – Бальк оглянулся на расчет. Все ждали, что скажет он. От его слов зависело, выживут они здесь сегодня или нет.

– А если мы их пропустим? Они же нас пока не видят! А когда займутся переправой, им вообще будет не до нас! Ну и пусть уходят. Нам с ними все равно не справиться. – И Генрих Дальке вытер со лба пот. – Вон сколько их валит!

– Мы должны выполнить свой долг, – прошипел Райгер и побледнел. – Бальк, командуй – огонь. Мы должны выполнить свой долг. Иначе ты, как командир группы, пойдешь в штрафную.

Бальк молчал. Угроза Райгера его не напугала. Единственное, что он почувствовал в это мгновение, – жгучая неприязнь к своему подчиненному. В других обстоятельствах он, пожалуй, ударил бы его. Но теперь надо было думать о другом. Он продолжал наблюдать в бинокль за передвижением русских. Ни один мускул не дрогнул на его окаменевшем лице. Да, без всякого сомнения, это та самая разведгруппа, о которой говорили люди из абвера. Теперь они возвращаются назад. И угораздило же их выходить на нашем участке…

– Черт бы тебя побрал, Вилли, ты хоть бы здесь, в окопе, оставался человеком. Они же затопчут нас, если мы откроем огонь! Через десять минут твоя простреленная партийная башка будет лежать в болоте. Ты этого хочешь?

– Бальк, прикажи этому чертову пораженцу сесть за пулемет и открыть огонь. В противном случае я вынужден буду обо всем доложить командиру роты. – Райгер дрожащими руками перебирал гранаты и отвинчивал колпачки взрывателей. Во время боя делать это будет некогда.

– Генрих, к пулемету! – скомандовал Бальк, будто очнувшись. – Длинными очередями – огонь!

– Это безумие, Арним! Это безумие!

– Выполняйте свой долг, ефрейтор Дальке! – Бальк говорил чужим голосом. Как будто в нем вдруг ожила некая механическая сила, заводная машинка, которая в одно мгновение овладела им и теперь методично отдавала команды, заставляя действовать и других, и его самого так, как должен в таких обстоятельствах действовать германский солдат.

– Райгер, займись подачей ленты. И помните: если наш «сорок второй» заклинит, нам конец. Бейте в середину колонны.

Резкий щелчок сбил каску на голове первого номера Schpandeu набок, и тело Генриха Дальке, утратив живую упругость и будто сократившись в размерах, начало заваливаться набок, на Райгера, который тем временем возился с патронными коробками.

– Бог мой! Это снайпер! Мы у него на мушке!

Они оттащили мертвое тело Дальке в угол окопа.

– К пулемету! – рявкнул на Райгера Бальк.

Райгер еще сильнее побледнел. Теперь его колотило так, что Балька охватило сомнение, справится ли тот с «сорок вторым».

– Давай! Быстро! По центру колонны! Длинная очередь! Я буду держать ленту.

– Я выполню свой долг, – прошелестел одеревеневшими губами Райгер, вскочил на колени, потянулся к рукоятке затвора и тут же получил пулю под самый обрез каски.

Русские уже разворачивали цепь. Бальк увидел, как один из них, высокий, в расстегнутом до пояса камуфлированном комбинезоне бежал к их окопу, на ходу отстегивая от ремня гранату. До него было еще метров девяносто. Гранату с такого расстояния он, конечно же, не добросит. Но через минуту расстояние станет вполне подходящим.

Бальк отвалил тело Райгера от Schpandeu, передернул затвор и прижал короткий рог приклада к плечу. Шансов у него почти не было. Либо он уже на мушке у снайпера и тогда вот-вот последует удар очередной, третьей пули в его каску. Либо снайпер все же меняет позицию, а значит, у него есть минута или даже две, чтобы положить цепь русских, которые уже охватывают их окоп.

– Мит! Придерживай ленту!

Не может такого быть, мелькнуло смутной надеждой в его голове, чтобы меня убивали возле пулемета во второй раз. Снаряд дважды не падает в одну и ту же воронку.

Schpandeu лихорадочно задрожал в его руках. Патроны шли в приемник ровно, без задержек. Мит исполнял обязанности второго номера безукоризненно. Сильный удар внезапно отбросил Балька в угол окопа, к телу Генриха Дальке. Последнее, что он видел – толстые линзы очков Мита и в них огромные глаза, похожие на глаза какого-то сказочного насекомого, которого Бальк видел на детской картинке давным-давно, в далеком городе на сказочной реке…

Глава тридцать первая

Переправу начали в полночь.

Воронцов и Иванок сняли с коня Кондратия Герасимовича, перенесли в лодку. Нелюбин на прощание махнул рукой, что-то прошептал. А что, никто не разобрал.

Воронцов приказал срочно отыскать Веретеницыну и, когда она подбежала к нему, велел отправляться вместе с первой партией раненых. Но она отказалась.

– Если можно, я с вами.

– Нельзя. Отправляйся с Кондратием Герасимовичем. Ему твоя помощь нужнее. Постарайся сделать все возможное, чтобы он как можно скорее попал на операционный стол. Разыщи Игнатьеву. Она все сделает.

– Ну, тогда до встречи на том берегу. – И Веретеницына обхватила его за шею. Он почувствовал ее теплые руки и шершавые губы, пахнущие не то смолой, не то какой-то травой. Видимо, что-то жевала, пытаясь утолить голод. Сухой паек они доели сегодня утром, перед маршем. Отложить сухарь-другой про запас Веретеницына не догадалась. Избаловал ее старшина Гиршман.

Воронцов почувствовал, как она вся дрожит, и ему стало жалко эту странную девушку и стыдно за то, что так часто своими приказаниями подвергал ее опасности. На этот раз он не отстранил ее. Погладил сырые, пахнущие лесом волосы и сказал:

– Позаботься о Нелюбине. И не вздумай возвращаться. Видишь, что тут творится.

Она легко запрыгнула в лодку. Разведчики из группы лейтенанта Васинцева тут же оттолкнули перегруженное суденышко, предоставляя его судьбе и лодочнику. Плоскодонки неслышно ушли в прозрачную ночь.

Раненые были отправлены. Оставшиеся на западном берегу вздохнули с облегчением и принялись отрывать окопы.

Бой на юго-востоке, в стороне хутора, затих. Лишь через равные промежутки времени оттуда доносилась перекличка двух пулеметов. Вначале торопливо отстукивал тремя-пятью патронами немец, ему через две-три секунды тем же, только пореже, отвечал «максим».

Воронцов лег под ореховым кустом и затих. Ему, как когда-то осенью под Юхновом, после первого боя, захотелось вдруг исчезнуть, раствориться, стать частью леса, травой, побегом пахучей крушины или жимолости, затеряться среди мельчайших капелек тумана, который наползал с протоки, заполнял лес, глушил звуки и делал окружающий мир нереальным, придуманным кем-то для какой-то чудовищной забавы. Даже утки на болоте затихли. Какая тихая ночь! Но покой, царящий окрест, только натягивал нервы, дразнил, напоминая о его хрупкости, призрачности. Воронцов не выдержал напряжения и перевернулся на другой бок. А Кондратий Герасимович, вспомнил он о Нелюбине, похоже, отвоевался. Хорошо, если потеряет только ногу. Без ноги жить можно. Вернется в свои Нелюбичи, к своим женам и детям… Из полузабытья его вывел приглушенный голос Иванка:

– На вот, гостинец тебе от дяди Кондрата. – И Иванок воткнул в землю прямо возле его глаз малую пехотную лопату.

Вот это настоящий боевой товарищ, с благодарностью подумал о Нелюбине Воронцов и вдруг поймал себя на мысли, что завидует старику. И тому, что он уже, должно быть, скоро будет на своем берегу, и тому, что поедет домой… О друге вот позаботился, свою лопату мне оставил. Значит, не собирается в батальон возвращаться.

– А ты? – спросил он Иванка.

– У меня своя есть.

Окоп для солдата – дело привычное. Чаще всего даже – желанное. Воронцов тоже быстро отрыл неглубокую ячейку. Иванок принес из лесу охапку мха. Они выстелили дно сосновыми лапками, потом мхом и улеглись, приготовив автоматы. Зачехленную винтовку с драгоценной оптикой Иванок отправил на лодке вместе с Нелюбиным. Ночью она здесь была ни к чему.

– Чем это так сильно пахнет? – И Иванок беспокойно высунулся из тесного ровика и покрутил головой.

– Черемухой.

– Точно. Отвык. Забыл ее запах. А ты, Сашка, наверное, все про свою Зинку думаешь?

Воронцов усмехнулся. И тоже спросил:

– А ты?

– Нет, я больше о сестре думаю. Жива ли она? Если жива, то как ей там? Это ж ведь все равно что в плену. И зачем мы пленных берем? Нет, я понимаю, когда «языка» надо захватить. Допросить, вытащить из него все, что он знает. «Язык» есть «язык». А в бою? В бою мы их зачем берем? Ведь до боя они сдаваться и оружие бросать не хотят. А когда штык под ребро подведешь, тут сразу – «хенде хох».

– Иванок, расскажи что-нибудь о Прудках. Только потише.

– Вот и ты жалеешь проклятых, – вздохнул Иванок, не находя сил отвлечься от своих тяжелых, как болотный туман, дум.

– Да не жалею я их. Но, понимаешь, Иванок, все мы на войне – солдаты. И стреляем друг в друга только в бою. А убивать пленного… Это ниже достоинства любого солдата. Тем более офицера.

– А чувство мести? Отомсти!.. Тогда зачем нам каждый день об этом говорят?

– Правильно говорят. Мсти в бою.

– Так в бою и надо их шлепать. Всех! Всех подряд!

– И тех, кто руки поднял? Оружие сложил?

– Оружие сложил… Эти слова для книжек. А тут – война. Брал я одного такого, который оружие сложил. Зажали мы его вдвоем с Акимовым в траншее. Швырнул автомат и руки поднял. Я посмотрел, а автомат пуст. Если бы хотя бы один патрон был, он бы выстрелил. В меня или в Акимова. У Акимова дома трое детей и мать больная. Ноги отнялись. В оккупацию немцы ее на дороге разули. Валенки сняли. Босиком домой по снегу шла. Пять километров. Вот и обезножела. Что было бы, если бы он Акимова положил? А мне надо сестру найти. Вот ты, офицер, тогда и растолкуй мне, солдату: а убивать мирного жителя – это что?

– Это – преступление. Варварство. Я знаю, о чем ты думаешь. Это делают звери.

– А если мы до Германии ихней доберемся, думаешь, не будет того, что они у нас творили? И разве это не будет справедливой местью?

– Нет, это будет тем же варварством. Мы не должны уподобляться им. Мы должны вернуться с этой войны другими.

– Какими? Правильными? Вот я, к примеру, сестру должен найти. А найду ли я ее? И как я на их сестер должен смотреть, если с моей Шуркой что случилось?

– Успокойся, Иванок, мы же еще не в Германии.

– А до Германии отсюда уже не так и далеко. Я смотрел по карте. Командование технику понагнало. Как прошлым летом. Видать, скоро двинем вперед основательно. Вот почему я на тебя злился, что ты не отдал мне Кличеню. Если бы я его – своими руками… Мне б теперь легче было.

– Как бы я тебе его отдал? Кличеня на меня вышел.

– Все равно. Его должен был я застрелить.

– Кличеня не немец.

– Он хуже немца. На этой войне все так перепуталось. – Задумался, покачал головой: – И правда, какими мы вернемся домой?

Луна поднялась над болотами, и они, в сиянии ее отражения, приглушенного туманом, казались озерами. Вскоре в тумане появилась первая лодка, за нею другая, третья. Молодцы разведчики, пригнали еще одну лодку.

Третья лодка, которая прибыла с восточного берега, оказалась просторным баркасом. Правда, из нее приходилось все время вычерпывать воду. Тут же сняли каски, вытащили из вещмешков котелки и принялись за дело.

Воронцов смотрел на это сияние, на приближающиеся лодки, на людей с шестами, стоящими в них во весь рост, и ему захотелось окликнуть их, как будто лодки могли проплыть мимо и как будто кругом была не война, а царила обычная мирная ночь между небом и землей, и они, притаившиеся на заросшем ольхами и черемушником берегу, просто потерялись среди незнакомой местности. Он встал, чтобы отобрать для перевоза легкораненых. Но в это время рядом с Иванком на траву упало что-то продолговатое, как палка, и он, мгновенно догадавшись, что это ручная немецкая граната, ударил по ней ногой и ничком упал в ровик.

Сразу несколько взрывов сотрясли тишину ночи. Воронцов вскочил на колено и запустил в лес длинную, в половину диска, очередь. Стреляли и разведчики лейтенанта Васинцева, и младшие лейтенанты капитана Омельченко, и бойцы Седьмой и Восьмой рот, и Иванок. Из лесу ответили несколькими очередями, криками на немецком языке и отошли в глубину, к оврагам, откуда, должно быть, и пришли.

Воронцов приказал коноводам пустить коней вплавь. Хотя бы добраться до первого острова. Коноводы начали торопливо раздеваться, увязывать одежду на седла.

– Быстрей! Быстрей, ребята! – торопил он их.

Невозможно было понять, кто перед ними в лесу. Погоня или просто патруль случайно вышел на их окопы. Если патруль, то скоро уйдут. Возможно, вытаскивают раненых.

Лодки отчалили. Группа сразу сократилась на треть. Теперь их здесь, на западном берегу, осталось совсем мало. Серьезный бой они не выдержат.

Воронцов приказал все пулеметы расставить по периметру обороны. Пулеметчики нехотя выполняли его приказ. Они сразу поняли, что теперь им отсюда уходить в последнюю очередь.

– Я остаюсь с вами, – сказал он последнему пулеметчику из роты Нелюбина, и тот тут же передал по цепи. Цепь шевельнулась и понесла от ячейки к ячейке:

– Командир с нами!

– Ребята, держись! Командир с нами!

– Старший лейтенант с нами!

Следующим рейсом переправлялись люди капитана Омельченко и часть сводного взвода. Воронцов засек время: туда и обратно лодочникам требовалось ровно двадцать семь минут. Если они отпугнули патруль или разведку, то сообщение они уже передали. И немцы теперь знают, где находится русская разведка. Но им нужен примерно час, чтобы поднять людей и доставить их на транспорте на хутор. Чтобы добраться сюда от хутора, еще минут сорок. Гарнизон Малых Василей не настолько силен, чтобы самостоятельно проводить операцию по перехвату двух разведвзводов. По времени получалось так, что пулеметчики и полковая разведка успевали. Но если немцы или каминцы каким-либо образом сократят путь и прибудут сюда минут на десять-пятнадцать раньше, последних придется отправлять под огнем. Если такую возможность судьба им вообще оставит.

Лейтенант Васинцев приказал собрать все гранаты, и его разведчики по всему периметру метрах в ста от окопов натянули растяжки.

– Ну что там слышно? – спросил Воронцов разведчиков, когда те вернулись в окопы.

– Ходят. Разговаривают. В овраге сидят.

– Значит, не ушли. Ждут подкрепления. – И Воронцов снова посмотрел на часы. Глаза, привыкшие к темноте, различали даже мелкие детали.

Из глубины болот, видимо, с того самого песчаного острова, на котором обосновалось передовое боевое охранение соседнего полка, простучала пулеметная очередь. Трасса ушла правее. И тотчас там, где погасли трассирующие пули дежурной очереди «максима», щелкнуло, и яркая осветительная ракета взлетела над кромкой сосен и легко, как по воде, поплыла над болотом. Она еще не завершила свою траекторию, когда следом за ней взлетела вторая. Тут же заработал «максим». Но, словно дразня его, третья ракета осветила границу леса и болота примерно в ста метрах правее переправы.

– Ты понял, что они делают? – прошептал лейтенант Васинцев.

– Обозначают нас.

Следующая ракета взлетела в глубине леса. Она подтвердила предположение Воронцова.

Но позади, в лунном кружеве, отраженном в бесконечном пространстве протоки, уже показалась первая лодка. Воронцов привстал на локте. Он всматривался в прозрачную темень, решая, какие расчеты снимать первыми.

Воронцов, Васинцев и Иванок уплывали с западного берега на последней лодке. Васинцев сразу взялся за шест, подменив уставшего перевозчика. Воронцов и Иванок, притиснувшись друг к другу и подобрав ноги, легли на корме и приготовили автоматы. Когда лодка отплыла от берега метров на пятьдесят, в лесу сработали сразу две растяжки.

– Пускай теперь лезут, – засмеялся Иванок.

Под ногами шуршала вода. Отчерпывать из лодки было некогда. Плоскодонка шла тяжело, едва не зачерпывая низко осевшими бортами. Но с каждым мгновением берег, к которому они стремились, о котором мечтали как об избавлении от всех бед и страданий, становился все ближе.

– Ну что, Иванок, домой? – И Воронцов наклонился к бледному лицу своего товарища.

– Меня это не очень радует, – неожиданно ответил Иванок.

– Это ж почему? – недоуменно спросил перевозчик.

– А потому, Семенов, что движемся мы сейчас не на запад, а на восток.

Семенов одобрительно крякнул.

– Тише вы. Развеселились. Вода звуки отражает. Выйдут сейчас к берегу, шарахнут из пулемета…

– До утра будут выходить. Там ребята гостинцев им навешали…

Когда уже показался родной берег, лейтенант Васинцев спросил у Воронцова:

– Тебе что пообещали за удачно проведенную операцию? Отпуск домой? Или очередное звание?

– Отпуск, – признался Воронцов и тут же подумал о Зинаиде. Мысли о ней в последнее время для Воронцова стали той мечтой, которая, порой единственная, помогала ему выживать в самые трудные минуты окопной жизни, при этом не забывать в себе человеческое, основное, к чему еще придется возвращаться. Его заполняла та беспокойная нежность, глубину которой он познал только однажды. Но тогда с ним была другая.

– Ничего у тебя с отпуском не получится.

– Это ж почему?

– А потому, что на днях начнется наступление. Все отпуска уже отменили. Еще неделю назад. Я в штабе дивизии был, там у меня землячок служит в батальоне связи. Так что накрылся твой отпуск, Воронцов. Проси очередное звание. Глядишь, батальон дадут.

– Пошел ты к черту!

– Нет, это ты зря. Будешь на капэ сидеть, на немца в стереотрубу смотреть. Опять же, не придется по лесу бегать в последних сапогах… Подругу себе заведешь из санитарного взвода. Совсем другая жизнь!

Они засмеялись.

Лодка мягко налезла широким утиным носом на песчаный берег. Воронцов встал и в мутном мареве рассвета, приглушенного густым болотным туманом, увидел старшину медицинской службы Веретеницыну. Иванок тоже узнал ее, посмотрел на Воронцова и сказал:

– Не нравится она мне. Наглая.

– Она лучший в батальоне санинструктор. Понял? Иди, ищи свою винтовку. А то славяне махнут не глядя.

– Мою не махнут. Ее весь полк знает. – И Иванок снова с неприязнью взглянул на Веретеницыну. – Только не вздумай с ней сейчас обниматься на радостях. А то я все Зинке отпишу. Понял?

– Тогда давай хотя бы с тобой обнимемся. На радостях.

– Да ну тебя. Мне еще винтовку искать…

Сержанты уже построили сводный взвод на берегу. Воронцов осмотрел строй, спросил:

– Численко не вышел?

– Нет, товарищ старший лейтенант. Группа капитана Омельченко вышла в полном составе. Они уже на торфянике. Отдыхают.

Значит, Численко все же добрался до минометной батареи, с горечью подумал он. Надо предупредить здешнего командира роты, что на этом участке, возможно, будет выходить отставшая группа в количестве четырех человек.

Взводу он скомандовал направо и – шагом марш. Веретеницына догнала его, когда поредевшая колонна, растянувшаяся по проселку, усталая, скрылась под угор. Воронцов даже не оглянулся на нее, помня слова Иванка.

– Старшего лейтенанта Нелюбина отправили в медсанбат первой же подводой, – сказала она.

– Спасибо, Глаша. Спасибо тебе, сестрица.

Веретеницына прикусила губу и долго шла молча, видать, что-то снова себе придумывая.

Бойцы вполголоса переговаривались. Он разрешил закурить. И задымило его воинство невесть откуда взявшейся махоркой. Ведь еще на том берегу сшибали друг у друга «сорок». А теперь курили вольно, попыхивали толстенными «торпедами», как после приезда старшины. Ворчали по поводу того, что не прислали за ними ни машины, ни подвод, что назад приходится топать пешком. Да еще на голодный желудок.

Воронцов слушал эти обычные солдатские сетования и устало смотрел в поле, которое неожиданно открылось впереди вместе с приплюснутым багровым диском восходящего солнца. Он и сам представлял их возвращение иначе. Дело сделано. Донесения уже пошли по команде. В штабах майоры и полковники читают машинописные страницы и удовлетворенно кивают головами. Убитых не вернуть. Они будут значиться в самом конце донесений одной скупой цифрой. На войне как на войне. Раненых спасут врачи. А они, живые…

Они шагают по утреннему полю, и раннее июньское солнце напекает им левое ухо. О чем они думают? О доме? О женах и невестах?

Воронцов смотрел на спины своих солдат, на стриженые затылки. Те, кто помоложе, уже улыбались и посмеивались над усталостью «бород», как они называли пожилых бойцов. А пожилые посмеивались над молодыми и втайне обдумывали те радостные слова, которые сегодня они отпишут своим родным.

Примечания

1

На протяжении всей войны на Восточном фронте германская армия, несмотря на то, что действовала в полосе другого часового пояса, жила по берлинскому времени.

2

Оберстлейтенант – звание, соответствовавшее подполковнику в РККА.

3

Здесь и далее цитируются стихи Н. С. Гумилева.

4

Каминцы – члены воинского формирования, так называемой Русской освободительной народной армии (РОНА) или, как их также называли «Бригады Каминского». Сформированы обер-бургомистром Локотского округа самоуправления Б. В. Каминским. Воевали на стороне германской армии. Особой жестокостью отличились во время антипартизанских операций.

5

ШКАС – 7,62-мм скорострельный авиационный пулемет системы Шпитального и Комарицкого образца 1932, 1937 годов. Выпускался в крыльевом, турельном и синхронном вариантах и устанавливался на многих боевых самолетах периода Великой Отечественной войны. Стрелок штурмовика Ил-2 имел именно такой пулемет. Его высочайшая скорострельность – 3000 выстрелов в минуту – не имела аналогов.

6

Деверь – брат мужа.

7

БКА – Беларуская краевая абарона. Создана с согласия генерального комиссара «Белоруссии» СС-группенфюрера фон Готтберга и, по его замыслу, должна была сменить немецкие охранные части в ближнем тылу и вести борьбу с партизанами, а также, если бойцы БКА проявят себя с лучшей стороны, то и занять участки на линии фронта. Обязательному призыву в БКА.

8

Строка из стихотворения поэта Николая Гумилева. Здесь и далее.

9

Берлинцами в коллаборационистских кругах называли тех, кто пришел в Россию с немецкой армией. В основном это были бывшие белогвардейцы.

10

За прослушивание радиопередач английской радиостанции Би-би-си, по законам Рейха, положен был расстрел.

11

О действиях боевой группы Радовского под Вязьмой и Юхновом зимой – весной 1942 года с целью захватить штабную группу 33-й армии в романе «Иду на прорыв!» (М.: ЭКСМО-Яуза, 2009).

12

Aintopfessen (еда в одном горшке) – немецкое национальное блюдо, нечто вроде нашего супа, а точнее, русской похлебки, но очень густое, хорошенько заправленное мясом или копченостями.

13

«Охотничий».

14

Сильнодействующее наркотическое средство в виде таблеток. Выдавалось немецким солдатам в период интенсивных боев. Помогало человеческому организму выносить сверхнагрузки, вызывало прилив физических сил. Солдат, принявший препарат, мог несколько суток обходиться без сна и чувствовать себя вполне бодрым и способным вести бой в самых тяжелых условиях.

15

12,7-мм крупнокалиберный станковый пулемет системы Дегтярева – Шпагина образца 1938 г. Предназначался для поражения воздушных и наземных легкобронированных целей. Имел приемник барабанного типа. На расстоянии 500 м пробивал броню 15 мм. Масса в боевом положении 155 кг. Боевая скорострельность – 80–125 выстрелов в минуту. Емкость ленты – 50 патронов. Дальность стрельбы – 3500 метров. В 1945 г. усовершенствован механизм питания.

1

КБС – Корпус беларускай самааховы. Создан указом генерального комиссара «Белоруссии» Вильгельма Кубе 29 июня 1942 г. Штаб Корпуса располагался в Минске. Призыв в Корпус проводился как на добровольной основе, так и принудительно. Сформировано 20 батальонов и несколько более мелких частей. Каждый батальон имел двойное подчинение: белорусское и немецкое. Батальоном командовал белорусский офицер, а немец выполнял при нем обязанности советника и офицера связи. Однако немцы, побаиваясь опасной подоплеки создания на оккупированной территории военных формирований национального толка, всячески тянули с вооружением и экипировкой батальонов. Весной 1943 г. немцы решили распустить КБС. Был издан приказ, согласно которому личный состав батальонов переходил в подчинение полиции порядка, охраны железных дорог или отправлялся на принудительные работы в Германию. Расформирование батальонов не всегда проходило гладко. Некоторые солдаты Корпуса отказывались переходить в полицию или ехать в Германию. Иногда проблема решалась силой немецких штыков.

2

69-й охранный батальон «Schuma» был приписан к району Могилева. Он относился к формированиям «Вспомогательной полиции порядка». Уже в начале 1942 г. немцы поняли, что небольшие полицейские формирования самообороны неэффективны в борьбе с партизанскими формированиями. Поэтому начали формировать более крупные подразделения – батальоны. Предполагалось их использовать в антипартизанских мероприятиях. К апрелю 1944 г. было сформировано 11 батальонов, 1 артиллерийский дивизион и 1 кавалерийский эскадрон «Schuma». Бойцы батальонов носили стандартную униформу вермахта или немецкой полиции. В начале 1943 г. были разработаны специальные знаки различия. После расквартирования в своем районе дислокации каждый батальон получил стандартные задачи: 1. Защита войскового и оперативного тыла действующей армии от агентурных и диверсионных действий противника. 2. Охрана и оборона всех видов коммуникаций, имеющих значение для фронта или экономики Германии. 3. Охрана и оборона объектов, имеющих значение для вермахта и германской администрации (базы, склады, аэродромы, казармы, административные здания и т. п.). 4. Активное осуществление полицейских и, в случае необходимости, войсковых мероприятий по подавлению антигерманских выступлений в тыловых районах группы армий «Центр» и в генеральном округе «Белоруссия». В июне 1944 г. в ходе операции советских войск под кодовым названием «Багратион» часть батальонов «Schuma» была разгромлена, а часть отведена в Польшу. Здесь они вошли в состав 30-й гренадерской дивизии СС. 69-й «могилевский» батальон был практически полностью истреблен наступающими советскими войсками. Часть его пряталась в лесах и впоследствии была выловлена отрядами СМЕРШа.

3

На протяжении почти всей войны на Восточном фронте в немецком генеральном штабе велись консультации по поводу возможности и необходимости формирования при пехотных и иных полках, имевших, как правило, трехсоставный штат, так называемых четвертых батальонов. Так называемые четвертые батальоны в полках вермахта, по предложению полевых генералов германской армии, должны были формироваться из русских добровольцев из числа военнопленных. Когда зимой 1941/42 года стало очевидным, что формирование новых дивизий и пополнение существовавших, но сильно измотанных боями потребует призыва на военную службу сотен тысяч квалифицированных рабочих и специалистов, занятых в промышленности, в том числе и в производстве вооружения, на стол Гитлеру легли предложения о формировании «четвертых батальонов». Концлагеря были переполнены бойцами и командирами Красной Армии, которые хорошо знали военное дело и умело обращались с оружием. Многие из них сдались в плен добровольно, ненавидя советскую власть и райкомы. Они готовы были служить Германскому рейху, лишь бы покончить с большевизмом. Но фюрер так и не решился на реализацию идеи русских батальонов, которые четвертой боевой единицей могли войти в состав пехотных, кавалерийских, моторизованных и иных полков вермахта. Идея русских формирований его пугала. Он боялся, что войну с большевизмом выиграют сами русские, а потом неминуемо повернут оружие против немцев. Тем не менее в некоторых армиях, корпусах и дивизиях Восточного фронта такие батальоны были сформированы приказами самих командиров дивизий и корпусов.

4

Операцией «Движение буйвола» командовал генерал Модель. В течение февраля 1943 г. были созданы промежуточные рубежи обороны, и 1 марта немецкие дивизии, оставляя пулеметные заслоны, снялись с позиций по линии Пречистое – Белый – Ржев – Карманово – западнее Юхнова – Милятино. Эвакуированы склады с имуществом, вывезены запасы зерна, сельскохозяйственное оборудование, угнаны стада крупного рогатого скота. На запад ушли обозы с 60 000 гражданского населения. Многие из них уходили добровольно, так как служили «новому порядку» и ничего хорошего от прихода Красной Армии для себя и своих семей не ждали. Немцы, отступая, уничтожали все. Сжигали деревни и мосты. Колодцы заваливали трупами расстрелянных пленных красноармейцев. На железной дороге не оставляли ни одной неповрежденной шпалы, не говоря уже о рельсах. Дома, не преданные огню, тщательно минировались. Отход не остался незамеченным. Красная Армия тут же начала преследование. Отходящих атаковали войска Западного и Калининского фронтов, которыми командовали генералы В. Д. Соколовский и М. А. Пуркаев. Однако из-за неспособности командующих своевременно и грамотно развернуть свои войска немцы продолжали планомерный отход. Они занимали очередной рубеж, после чего, отбив атаку преследующих их дивизий Красной Армии, снова оставляли пулеметные заслоны и начинали новый отход на очередную промежуточную линию. И так – до линии «Буйвола», которая была конечной. Западный и Калининский фронты потеряли в боях преследования 138 000 человек, много техники. Из рук вон плохо было организовано обеспечение наступающих войск, подвоз на некоторых участках отсутствовал полностью. Комиссией ГКО, направленной весной 1943 г. на Калининский фронт, установлено: в результате того, что на позиции не доставлялось продовольствие, за первый квартал 1943 г. от голода умерло 76 бойцов. Генерал Пуркаев вскоре был отстранен от командования фронтом и был направлен на Дальний Восток, подальше от войск действующей армии. В должность командующего вступил прибывший из госпиталя генерал А. И. Еременко. Однако генералу Моделю за три недели удалось полностью завершить отступательную операцию, расположить войска по линии «Буйвола» и остановить советские дивизии. Фронт был сокращен на 330 километров. Высвобождены 12 дивизий, в том числе танковых, и переброшены в районы Орла и Брянска, на северный фас Орловско-Курской дуги, где в это время велась усиленная подготовка к наступлению (операция «Цитадель»). Генерал Модель за успешно проведенную операцию был награжден Мечами к Рыцарскому кресту.

5

Сохранились дневниковые записи генерала А. И. Еременко, относящиеся к этому периоду. Вот один из эпизодов, проливающий свет на причины некоторых наших неудач: «К сожалению, некоторые командиры, одни по халатности, другие по нерадивости, уделяли мало внимания вопросам питания… Что я обнаружил в 43-й армии. Командующий армией генерал-лейтенант Голубев вместо заботы о войсках занялся обеспечением своей персоны. Он держал для личного довольствия одну, а иногда и две коровы (для производства свежего молока и масла), три-пять овец (для шашлыков), пару свиней (для колбас и окороков) и несколько кур. Это делалось у всех на виду, и фронт об этом знал… Может ли быть хороший воин из этакого генерала? Никогда! Ведь он думает не о Родине, не о подчиненных, а о своем брюхе. Ведь подумать только – он весит 160 кг. КП Голубева, как трусливого человека, размещен в 25–30 км от переднего края и представляет собой укрепленный узел пощадью 1–2 гектара, обнесенный в два ряда колючей проволокой. Посередине – новенький рубленый, с русской резьбой пятистенок, прямо-таки боярский теремок. В доме четыре комнаты, отделанные по последней моде, и подземелье из двух комнат… Подземелье и ход отделаны лучше, чем московское метро. Построен маленький коптильный завод. Голубев держит человека, хорошо знающего ремесло копчения. На это строительство затрачено много сил и средств, два инженерных батальона почти месяц трудились… Это делалось в то время, когда чувствовалась острая нехватка саперных частей для производства инженерных работ на переднем крае». Только в мае 1944 г. Голубев был снят с должности командующего 43-й армией. На отстранении его от командования настоит генерал И. Х. Баграмян, который в период проведения операции «Багратион» будет командовать войсками 1-го Прибалтийского фронта. В состав фронта войдут: 4-я ударная, 6-я гвардейская, 4-я общевойсковая и 3-я воздушная армии. 43-я наконец-то получит талантливого командующего – генерал-лейтенанта А. П. Белобородова. В феврале 1942 г. Белобородов командовал 9-й гвардейской стрелковой дивизией, которая в тот момент в составе Западной группировки 33-й армии двигалась по свободному коридору к Вязьме. 2 февраля 1942 г. в момент рассечения противником 33-й армии и ликвидации свободного коридора 9-ю гвардейскую дивизию командующий 43-й армией, соседки попавшей в беду 33-й, переподчиняет себе. При этом не движется вперед ни на шаг. 43-я не смогла обеспечить для выходившей 33-й армии плацдармы и спустя два с половиной месяца, в апреле 1942 г., генерал М. Г. Ефремов с колоннами своей армии подошел к р. Угре, где должны были их ждать передовые дозоры соседней армии, чтобы переправить потом на левый берег, но вместо своих изнуренных многодневным переходом ефремовцев встретили немцы – пулеметными очередями.

6

7,62-мм станковый пулемет системы Горюнова образца 1943 г. С весны 1943 г. на смену пулемету системы Максима образца 1910 г. в войска начал поступать СГ-43. Он имел более совершенную и надежную автоматику. В отличие от «максима» заправлялся не матерчатой, а металлической лентой. Поэтому практически не имел задержек в стрельбе по причине перекоса патрона. Ствол был быстросменным. Масса в боевом положении 40,4 кг, что легче «максима» на 23 кг. Монтировался на станках двух типов: полевом и зенитном. Устанавливался на башнях танков и бронетранспортерах. Скорострельность – 300 выстрелов в минуту. Емкость ленты – 250 патронов. Прицельная дальность стрельбы – 2300 метров. В 1949 г. был модернизирован, получил треножный станок, более совершенную систему охлаждения и т. д.

Content

Сергей Михеенков
Штрафники против гитлеровского спецназа. Операция «Черный туман»

I. День первый

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

II. День второй

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

III. День третий

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

IV. Вечер третьего дня

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Примечания