Сергей Егорович Михеенков

Заградотряд. «Велика Россия – а отступать некуда!»

«Велика Россия, а отступать некуда!»

– Что ж вы, детушки, стоите? – закричал Иван Кузьмич. – Умирать так умирать: дело служивое!

А.С. Пушкин. Капитанская дочка

Глава первая

Возле небольшой деревушки фронтом на юго-запад окапывалась рота московских ополченцев. Неровный пунктир ячеек тянулся от крайних дворов по берегу речушки, заросшей ольхами и ракитником, через пойменный луг, полого поднимавшийся к полю, и по самому полю, где ровными рядами, куда ровнее окопов, стояли в «бабочках» снопы необмолоченного овса.

– Эх! Славные наши колхознички! В гриву-душу их!.. – матерился ротный, оглядываясь то в поле, золотившееся на солнце сияющими снопами, то на свое воинство. Беспокоило его больше, однако, не то, что местные жители не успели обмолотить и, как положено, отправить в закрома родины выращенный урожай, а то, как медленно и неумело окапывались его подчиненные. – Орда! В гриву-душу их!.. Бульварный сброд…

Ротный и сам несколько раз брался за лопату, срезал угол окопа для своего НП, делал ступеньку, чтобы легче было при необходимости выскочить вперед. Вперед… Хватило бы духу удержаться. В гриву-душу… Но ступеньку он все же вырезал.

Глядя на ротного, то же начали делать связисты и первый взвод лейтенанта Багирбекова.

Первый взвод окапывался в центре обороны Третьей роты.

Шаркая остро отточенной малой пехотной лопатой по сырой податливой земле, Мотовилов вдруг поймал себя на мысли, что думает совершенно о другом, не о том, о чем сейчас надо думать. Перед глазами стояло лицо председательши, сияющий матовой белизной кожи овал с темным ртом и глубоко посаженными глазами. Он даже вспомнил ее последние слова, пытаясь восстановить в памяти и то, что она ему сказала, сами слова, и интонацию, с которой они были сказаны, и жесты, и наклон головы.

Красивая женщина, снова подумал он о ней. Хоть и председатель колхоза, лицо, можно сказать, официальное и наполовину казенное, а все же – красивая.

Окапывались ополченцы действительно вяло. Может, потому, что порядком вымотались во время ночного марша и предыдущих нескольких суток, которые для Третьей роты тоже прошли без сна и покоя. Шли пешим ходом от самой станции, волокли на себе не только оружие и боеприпасы, но и все ротное хозяйство. И штатное, и то, что он, Мотовилов, по своей хозяйской привычке прихватил сверх штата. Хоть и тяжело было на марше тащить все нажитое, а не бросишь. В пути не останавливались. Мотовилов гнал свою одинокую роту к месту сосредоточения с тем азартом, с которым разве что у смерти отнимают мгновения, минуты и часы, обреченные ей. А вдруг да удастся обмануть старуху.

Когда взводы рассыпались вдоль поля и речки, перехватив большак, самые шустрые тут же сбегали в деревню, принесли большие лопаты, найденные, видать, в огородах, быстро отрыли свои ячейки и теперь сидели, покуривали и смотрели на кромку леса и извилистый хвост дороги, уходящей на запад. Там, за лесом, куда уводила та единственная дорога, время от времени погромыхивало, глухой грохот то нарастал, то слабел, будто катаясь по земле огромными катками.

Интересно, сколько лет ей? Лет тридцать, не больше. Примерно Тасиных лет…

– Брыкин! В гриву-душу! Что ты копаешь, Брыкин? Ты что, комбайн сюда хочешь загнать? – закричал он вдруг, чтобы сбросить с себя морок посторонних мыслей, которые теперь только мешали, отвлекали от главного.

Перед ним из довольно глубокого окопа встал пожилой боец, поправил пилотку, сбившуюся на затылок, и, приложив ковшиком к потному седому виску крупную мужицкую ладонь, словно для того природой и созданную, чтобы каждодневно выполнять любую физическую работу, спокойным голосом ответил:

– Ячейку, товарищ старший лейтенант. – Боец неуверенно отнял от виска слегка подрагивающую ладонь, утер ею вспотевший лоб и тем же тоном произнес: – Индивидуальную ячейку для стрельбы стоя.

– Да у тебя, Брыкин, не ячейка, а корыто! Выгребная яма для ротной уборной! Первая же мина, первая граната закатится именно в твой окоп, Брыкин! И воду ты к себе соберешь со всего поля! Индивидуальная ячейка…

Боец, которого распекал ротный, огляделся по сторонам, критически оценивая свое укрытие, но, должно быть, так и не поняв, почему его окоп не нравится командиру, устало махнул рукой:

– Сейчас исправлю. – И исчез за бруствером, втянув за бурую бровку свежего отвала свое сухощавое сутулое тело.

Конечно, все устали. И что из этого? Дать им отдых? Чтобы выспались, а немец придет и возьмет их тепленькими? И роту, и этот рубеж. Нет, пусть копают. В окопах и отдохнут, и согреются, и покурят. Пускай привыкают к окопной жизни. Солдата не перед боем жалеть надо, а в бою, вспомнил он поговорку своего первого командира эскадрона.

Дальше по линии окапывался пожилой ополченец Хаустов. Ротный намеревался пройти мимо, не хотелось ему лишний раз расстраивать свои и без того слабые нервы и материться на все поле. Но то, что он неожиданно увидел, заставило его остановиться и уделить увиденному некоторое время. Его поразила правильная геометрия окопа, точные, сантиметр в сантиметр, размеры и пропорции. Окоп профессор отрывал быстро, без суеты, явно со знанием дела. И винтовка, и шинельная скатка, и «сидор» с котелком ополченца лежали там, где им положено было лежать. И лопату он держал как боец не первого года службы.

– Вот, товарищи бойцы! Уважаемые рабочие московских заводов и люди умственного труда! – обратился он к первому взводу. – Обращаю ваше внимание на то, как правильно отрывает свою ячейку боец Хаустов! Берите пример с уважаемого профессора! Рядовой Хаустов! Объявляю вам благодарность!

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, – ответил Хаустов.

– А вот отвечаете неверно.

– Служу трудовому народу! – тут же поправился ополченец.

Ротный оглянулся на левый фланг, окликнул лейтенанта Багирбекова:

– Прикажите бронебою переместиться сюда! Вот пусть и берет себе Брыкина вторым номером. Окоп подходящий, и расширять не надо. Запасную отрыть в двадцати-тридцати метрах – там. – И Мотовилов указал рукой в тыл, в сторону овсяных «бабочек».

– Младший сержант Колышкин!.. – тут же послышался голос взводного.

И тотчас с левого фланга прибежал коренастый боец в стеганой короткополой фуфайке. Спрыгнул в просторную ячейку Брыкина и принялся примерять к брустверу свое длинноствольное ружье. Этот свое дело знает, наблюдал за действиями бойца Мотовилов. И Брыкина подтянет.

– А ну-ка, комбайнер, убери вот здесь и здесь немного земли и перекинь ее туда, – тут же приступил к делу бронебойщик.

– Сам копай. Кум нашелся, – нахмурился Брыкин.

– Запомни, боец, – наставительно сказал бронебойщик, – с этого момента ты мой второй номер. Я – твой непосредственный командир. Что прикажу, то и будешь делать. Это – как на гармони сыграть. Лучше приготовим позицию, дольше проживем в бою. Смекаешь? Так что давай, одолевай, комбайнер, суворовскую науку побеждать. – И младший сержант засмеялся, бережно устраивая на бруствере противотанковое ружье.

Мотовилов не стал вмешиваться в разговор бойцов. Более того, сделал вид, что не слышит их. Шла обычная притирка двух характеров, неожиданно оказавшихся в одном окопе. Ничего, подумал ротный, завтра будут неразлейвода. Он постоял бы в первом взводе и еще несколько минут, но со стороны деревни захлопали сырые полы шинели. Так, торопливо перебирая ногами, вечно куда-то спеша, в Третьей роте ходил только один человек, он-то сейчас и подошел к Мотовилову.

– Ну что, Овсей Исаевич, вы-то окопались? – встретил подошедшего ротный.

Младший политрук Бурман потоптался на бруствере ячейки бронебойщиков, наклонился всем корпусом к Мотовилову и, высунув из широкого рукава шинели сухую смуглую ладонь, густо пахнущую табаком, коротким жестом, как бы подчеркивая особую конфиденциальность предстоящей беседы, отозвал ротного в сторону.

– Давайте отойдем. Поговорить, так сказать, накоротке…

Младший политрук отвел его от линии окопов шагов на двадцать. Далековато, прикинул Мотовилов, окидывая взглядом взводы и край деревни. Канонада на юго-западе утихла. Гремело только севернее. А там, в стороне Тарусы, залегла непонятная, напряженная тишина. Что это? Неужели отогнали? Или немцы все же сбили дивизионные заслоны и прорвались. Какие уж там дивизионные заслоны. От всей дивизии разве что полк остался. И тот сводный. С бору по сосенке…

Младший политрук Бурман между тем откашлялся и заговорил:

– Во-первых, должен вам поставить на вид, что вы, как командир роты, а в данном случае отдельного подразделения, выдвинутого на угрожаемый участок, действуете не по уставу. Где ваш НП? Откуда вы собираетесь управлять взводами? Отсюда? Из стрелковой ячейки? Во-вторых…

Да, в гриву-душу, подумал Мотовилов, у бронебоя с его напарником горя меньше, чем у меня. Нанес же лихой заместителя… Он мгновенно вспомнил все, что ему не нравилось в его заместителе: и то, как он фактически отменил его приказ на переправе, отдав распоряжение грузиться вначале первому взводу, а потом всем остальным, и то, как минуту назад начальственно и повелительно махнул ему смуглой ручкой, в нужный момент вынырнувшей из широкого рукава шинели, и такой же самоуверенный взгляд, и манеру влезать не в свои дела в самый напряженный момент, как будто специально для того, чтобы показать, что и он в роте хозяин. Пришло время комиссара ставить на место. Он ухватил младшего политрука за ремень портупеи, притянул к себе, как подростка, которого пора бы хорошенько высечь, да нехорошо при посторонних, и сказал:

– Во-первых, младший политрук, в роте командир один. И этот командир не ты. Понял? Я хочу, чтобы ты это понял раз и навсегда. Во-вторых, займись своими делами. А в-третьих, мне наплевать на то, что тебе наговорили обо мне в штабе дивизии. Кто я, что я… И что ты доложишь им, мне все равно. Рота выдвинута на отдельный рубеж с задачей удержать его до подхода основных сил полка. Задачу надо выполнить любой ценой. Ты думал об этом, товарищ младший политрук? Ценой может быть жизнь любого из нас. Моя. Твоя. Вот этого профессора. Тракториста Брыкина. Лейтенанта Багирбекова. А кто мы с тобой, покажет бой. Ты, Бурман, в бою еще не бывал. Так что советую тебе присматриваться к тем, кто уже нюхнул пороху, и вести себя хотя бы так же, как они. И голова будет целее, и в штаны не наложишь. Вот так. А сейчас, товарищ младший политрук, прошу вас заняться следующим: разыщите, где хотите и как хотите, старшину Ткаченко, отматерите его как следует, чтобы впредь от роты не отставал и успевал со своей кухней вовремя. Иначе переквалифицирую его на должность второго номера пулемета «максим»! Так и передайте.

Старшина Ткаченко такой участи, конечно же, не заслуживал. Ладно, подумал Мотовилов, пускай притираются эти два характера. Раз в один окоп попали.

– Но, товарищ старший…

– Выполняйте, Бурман. Я знаю вас как человека добросовестного. Давайте так на ближайшие дни и порешим: с этого часа берите на себя обязанность контролировать регулярное, согласно уставу, обеспечение личного состава роты горячей пищей и другими видами довольствия. Горячая каша в окопе и табак в солдатском кисете – тот же боеприпас. Вот это, между прочим, и есть – бить врага всеми имеющимися средствами.

Бурман, вытянувшись, стоял перед Мотовиловым. Когда ротный отпустил ремень его портупеи, младший политрук встряхнулся, как курица, счастливо выскочившая из-под крыльев и когтей коршуна, и сказал, уже спокойно глядя в лицо своему командиру:

– А с бойцами, товарищ старший лейтенант, постарайтесь разговаривать все же корректно. Вот сейчас вы набросились на рядового Брыкина. А ведь он из первого состава дивизии. На фронт пошел добровольно. Между прочим, лучший в колхозе комбайнер.

Так вот почему бронебойщик Колышкин назвал этого землекопа комбайнером. А Мотовилов почему-то запомнил, что Брыкин – тракторист. Тракторист, комбайнер… Колхозник.

– … Стахановец, – продолжал, как будто читал передовицу, Бурман. – Висел, так сказать, на районной Доске почета.

– Не знаю, где он, ваш передовик производства, до войны висел, но если ему Колышкин не вставит мозги туда, где они должны быть, немец развесит его кишки на ближайшей раките.

– И все же, товарищ старший лейтенант, призываю вас, так сказать…

– А профессор Хаустов, – сменив тон на более спокойный, спросил Бурмана Мотовилов, – он по какой части профессор? По технической? Или так, по какой-нибудь эстетической?

– Хаустов как раз эстетику и преподавал. Талантливейший ученый. Масса публикаций! Гордость советской науки!

– Кгм! – кашлянул в кулак Мотовилов. – Как же мне эту фарфоровую вазу в бой посылать?

Бурман задумчиво пожал плечами.

– Эстетику? – вдруг заинтересовался Мотовилов. Он понял, что надо переключиться на что-нибудь второстепенное, чтобы поскорее избавиться от младшего политрука. Тот любил поговорить на отвлеченные темы. Черт с ним, ведь надо же и ему что-то уступить. Конфликт с заместителем сейчас ни к чему. А если еще и тыл подтянет, то и спасибо политоргану.

– Да, представьте себе.

– Так это ж буржуазная наука!

– Ну что вы, Степан Фомич…

И в это время за рекой, в стороне дальней кромки леса полыхнуло, и раскатистый грохот разорвавшегося снаряда пронесся по полю и накрыл все пространство перед ними.

– Что это?

– Уже подошли?

– Немцы?

– Шальной. Если бы били прицельно, тут бы был. Прицельно он – как свеклу сажает.

– Тяжелый. Не меньше «сотки».

– А вроде, по звуку, наш. И откуда он прилетел?

– Из Астрахани! – пошутил кто-то на левом фланге, и, как ни странно, окопы неурочному шутнику ответили смехом.

На правом же фланге замерли. Бойцы вытягивали головы, прислушивались, спрашивали друг друга о том, чего пока никто из них не мог знать. Некоторые, кто уже побывал в деле, спокойно надевали каски. Другие торопливо и деловито поправляли брустверы своих ячеек, маскировали их клоками травы и соломы.

– Эй, малый, количков, количков наторкай, – подсказывал студенту Петрову сосед по окопу, трясущимися пальцами подтягивая в подбородку пряжку ремешка, отчего просторная каска сразу скрыла часть его лица почти до переносицы. – Тогда маскировку не снесет во время обстрела. Смекаешь?

– Понял, дядя Игнат. – И молодой ополченец кинулся к зарослям полыни, уже хорошенько прореженным бойцами первого взвода.

Там с порядочной охапкой уже бродил, беспокойно оглядываясь за реку, Хаустов. Казалось, удар первого снаряда не произвел на него никакого впечатления. И Петров, до этого избегавший профессора, спросил его:

– Простите, Глеб Борисович, где это вы так научились отрывать окоп?

– На курсах.

– Вы были на военных курсах?

– Да, судьба не обошла.

– И что за курсы?

– Да вот такие же. – И профессор оглянулся в сторону окопов.

Ответ профессора только озадачил Петрова. И он спросил снова:

– Когда же вы успели эти курсы окончить?

– Давно, Петров. Давно. Мне было, пожалуй, столько же, сколько нынче вам. Не думал, что это мне еще пригодится. Пригодилось. Командир похвалил. Посмотрим, как оценит мои приготовления неприятель.

Петров внимательно наблюдал за профессором. Когда тот умолк, подумал: наговорил много, но о чем-то главном, как всегда, умолчал. Петров вспомнил лекции профессора Хаустова: мысль развивалась стремительно, выводы были парадоксальными и потому ошеломляющими, а потом, в конце, профессор, как бы между прочим, бросал какую-нибудь фразу, которую не все и улавливали, и именно она, брошенная как намек на главное, была финалом, а значит, сутью. После лекции кто-нибудь из студентов подходил к профессору и заговаривал с ним на тему главного, но тот снисходительно улыбался и говорил, что точный ответ на вопрос можно найти у классика, например, у Карла Маркса, том такой-то, страница такая-то…

Они наломали сухих будыльев полыни и бурьяна и пошли к своим окопам.

За рекой было тихо. Выдвинутое вперед, к лесу, боевое охранение молчало. Никаких вестей от него не поступало.

Ротный и младший политрук стояли поодаль на чистом месте и о чем-то, не уступая друг другу, разговаривали.

– Командир нам попался уж больно строг, – заметил Брыкин и кивнул в поле своей ухоженной, как оловянная ложка, лопатой.

В ручищах Брыкина малая саперная смотрелась действительно как оловянная ложка. Лопата была разве что на пару миллиметров шире его ладоней. Взрыхленную землю бывший комбайнер обычно выбрасывал через бруствер руками. Так получалось быстрее и чище. А сам он, глядя на свой малоспособный инструмент как на детскую игрушку, не раз говорил, что на ней только перепелиные яйца жарить, а не землю копать, и мечтал найти себе нормальную лопату и обрезать покороче черенок.

Хаустов спрыгнул в свой окоп. Брыкин, похоже, поджидал его, чтобы поговорить. Разговаривать с младшим сержантом, который хозяином засел в его просторном окопе, он не желал. Окоп он отрывал для себя, а теперь вот пришлось тесниться двоим, да еще с человеком, прикрепленным к такой огроменной мортире. С винтовочкой он тут, за своим бруствером, как-нибудь, глядишь, и пересидел бы. А теперь что? Все пули – сюда. Бронебоев, как говорят бывалые бойцы, немец в первую очередь выцеливает.

– Ничего. Строгий командир только для нерадивого солдата – беда. А военное дело он знает. С таким воевать легче. Поверьте мне. Беда была бы, когда бы ротой, к примеру, Бурман командовал.

– А, этот… И то правда. Пущай уж лучше газеты читает. Его, говорят, ротный в тыл услал, картохи на кухне чистить. – И Брыкин посмотрел в сторону Екатериновки, как будто там, за полем, можно было разглядеть и ротную кухню, и младшего политрука.

– Гаврюша, а ну-ка, голубчик, не сочтите за труд, помогите с маскировкой. Взгляните вон оттуда, со стороны противника, на мое сооружение. А я вам, в качестве компенсации, немного из своего изобилия выделю. Вам вот этот край надо замаскировать более тщательно.

Боец ловко перескочил через бруствер и на корточках подполз к соседнему окопу.

– В Первую мировую, Гаврюша, одиночные ячейки всегда соединяли ходами сообщения. Получалась траншея, удобная во всех смыслах. В бою можно было свободно передвигаться по фронту. Переносить раненых. Для командира опять же, чтобы управлять боем.

– А откуда вы знаете про ту германскую, Глеб Борисович?

– Знаю. – Хаустов снова поморщился. – А вот здесь, как вы считаете, не надо немного убрать? Вроде как высоковато. Неестественно для обычного рельефа. А? Демаскирует.

– Хороший окоп. Просторный. По всем правилам. Не зря вас командир похвалил. – И Брыкин сощурился в улыбке, которая казалась настолько нелепой на его грубоватом, монгольского типа лице, что постороннему казалась гримасой боли. – А до окопа ротный вас не жаловал.

– Психология. Психология, Гаврюша. Я не вполне соответствую стандарту среднего солдата. Дело вовсе не в окопе. Мой вид его раздражает. Он хороший командир. Ему надо, чтобы рота копошилась, как муравейник. Чтобы все в этом муравейнике соответствовало его командам и воле. И чтобы каждый муравей мало чем отличался от другого. И притом знал свой маневр.

– Ну да, такой муравейник и должен быть, – согласился Брыкин. Ему явно нравились рассуждения профессора и то, что можно поговорить с добрым человеком и не слушать придирки своего нового начальника. Но звуки боя, доносившиеся из-за реки, его отвлекали настолько, что он терял нить разговора и чувствовал небывалое: низ живота начинал подрагивать и слабеть. Что это я, как баба перед мужиком, испуганно думал Брыкин и утирал потный лоб тыльной стороной ладони. Отвлекал и вид деревни. Надо было, пока относительно тихо, сбегать туда, набрать соломы или сена, подстелить в ячейке. Снег, выпавший два дня назад, растаял. Но теперь накрапывал дождь, и, по всему видать, скоро он перейдет в затяжной, нудный, который похуже ливня. Сыро. Холодно. Когда потянет вдоль реки ветер, совсем лихо. А может, подумал он как о заветном, и лопату там подходящую где-нибудь раздобуду.

Но пока они, разогретые окопными работами, терпели и ветер, и мелкий дождь. Поход в деревню можно было и отложить. Немец-то, видать, уже близко. А окопы еще надобно соединить ходом сообщения.

Деревню осматривал в бинокль и ротный.

Деревня была брошена жителями. Когда рано утром рота вошла в деревню, дворы оказались уже пустыми. Еще не развиднело, и в поле теснились сумерки. Мотовилов сразу отправил двоих разведчиков проверить, что и как там. Приказал:

– Опросите местных жителей, не видели ли чего подозрительного. Узнайте, может, кто в лес ходил. Местные есть местные, они всегда знают больше, чем видят.

Разведка вернулась и доложила, что деревня пуста, никого нет.

– Даже хлева пусты, товарищ старший лейтенант, – доложил сержант, поправляя на плече новенький ППД.

Автомат ему подарил Мотовилов. За удачно проведенную разведку и захват «языка» под Тарусой.

– Тебя, Плотников, похоже, больше интересовали души, что в хлевах обитают?

Вопрос ротного разведчика не смутил.

– Разведчик должен обследовать все! – выпалил тот в ответ.

– Ладно, Плотников, свободен. Но не думай, что после Тарусы тебе все можно.

Боевые охранения ушли за реку. Мост заминировали. Саперы с группой прикрытия окапывались там, внизу.

Из первого взвода Мотовилов приказал передать им пулемет «гочкис» [1] с небольшим запасом патронов.

На Десне они были вооружены лучше. Но и там не удержались. Мотовилов старался об этом не думать. Но не получалось. Надо было выкраивать из того, что имелось в наличии. Два пулемета по флангам, без них не обойтись. Один – к мосту. Оставался один, нештатный. Старенький, повидавший виды пехотный Дегтярева они подобрали в нескольких километрах западнее Тарусы, когда сменяли группу прикрытия. Тех только что обработали пикировщики. Раненых увезли в тыл, убитых сложили неподалеку. Оружие и боеприпасы тут же разошлись по рукам. Пулемет он нашел возле землянки, в ровике. Его либо не заметили, либо никто брать не захотел. У пулеметчика на фронте судьба незавидная. Все за ним охотятся: и снайперы, и минометчики, и орудия прямой наводки. Всем он кость в горле. Мотовилов приказал забрать тот пулемет. Пулемет слегка покорежило осколками. Но ничего, в роте нашлись умельцы, отремонтировали. Теперь этот сверхштатный ПД связисты всегда носили с собой. Устанавливали рядом с ротным НП. Мотовилов иногда стрелял из него сам.

Если взглянуть на карту глазами немца, хотя бы командира пехотного полка, то явным виделось следующее. Самый короткий путь до шоссе и железной дороги – через Серпухов. И Мотовилов от этой мысли мгновенно вспотел. Чтобы смести с позиций его роту, состоящую на девяносто процентов, как он иногда выражался, из московского бульварного сброда и людей умственного труда, вполне достаточно будет батальона. А если с усилением, то и двух взводов достаточно. Забросают окопы минами, а тем временем обойдут с флангов и – крышка роте, в гриву-душу…

Немцы напирают с запада и юго-запада. На северо-западе, в стороне Детчина и Недельного, их, должно быть, не пропустили. Там гремит не переставая. День и ночь. А в стороне Тарусы тишина. Может, уже прорвались. Значит, скоро будут здесь.

Неужели, думал минуту спустя старший лейтенант Мотовилов, мы, Третья стрелковая рота, с четырьмя пулеметами и девяносто двумя винтовками, и есть последние войска, которые закрывают путь на Москву? В Тарутине, когда неделю назад они выступили оттуда после переформировки, никого не оставалось. В роты в качестве пополнения были включены даже местные жители призывных возрастов. Там, позади них, уже никого нет. Одни женщины, дети, старики. И свободное пространство, никем не охраняемое. Пустые, открытые дороги…

От этих мыслей можно было сойти с ума.

Вчера в штабе дивизии Мотовилову неожиданно отдали приказ форсированным маршем двигаться в сторону железной дороги, а там повернуть на северо-восток, переправиться через Оку в районе села Подмоклого и занять оборону по реке Боровне на участке деревни Малеево северо-западнее Серпухова. Начштаба нарисовал маршрут на карте Мотовилова и сказал: «Бегом, Степан Фомич. Чтобы немцы нас не опередили. Перед Тарусой мы не удержимся. А там, на Протве и Боровне, может, и зацепимся. Постоим. Только вот что… Это уже и приказ, и пожелание командующего: роту не положи, как полк положил на Десне. Другой не будет. Уцелеете и здесь, дальше воевать пойдете рядовым солдатом». – «Что, прямо так и сказал?» – переспросил Мотовилов, глядя в глаза начштаба. «Передаю, Степан Фомич, слово в слово». Мотовилова вначале охватила обида. Как же так? Остатки полка, знамя, дивизионный медсанбат, приставший к ним в пути, из окружения вывел в полном составе. Триста шестнадцать человек одних только раненых!.. Вот тебе благодарность. Какому-то Мехлису, гниде тыловой, на глаза попал, когда у того было плохое настроение… Но потом одумался и согласился с командармом: роту надо беречь, потому как более или менее полносоставных рот сейчас тут, под Москвой, меньше, чем полков под Вязьмой. И через минуту он уже забыл обиду, которая все эти дни сидела в нем, саднила, как вчерашняя заноза под кожей. Жалко только было автомата. Как бы теперь он ему пригодился!

Перед самым выдвижением прошел слух, что на станцию Тарусская начали прибывать составы с пополнением. То ли маршевые батальоны, то ли свежая дивизия. Была надежда, что их сменят, что на новый рубеж выбросят другую, свежую группу. Более многочисленную, с усилением хотя бы в виде артдивизиона или минометной роты. Сменили. Не говоря уже об усилении. Правда, перед самым выходом сюда дали троих бронебойщиков. Без вторых номеров, но хотя бы с ружьями и достаточным запасом патронов.

Мимо той станции они прошли ночью. Только слышали в отдалении, как сопел паровоз под парами и погромыхивали буферами вагоны. Полки выгружали из теплушек армейское имущество, выводили коней. Снимали с платформ дивизионные орудия и короткоствольные полковушки. Минометчики хлопотали возле своих обозов, бережно складывали на подводы трубы и плиты батальонных и ротных минометов. А их Третью роту с ходу погнали сюда. С шестью «гочкисами». Даже боекомплект им выдали не по полному штату. Бойцы получили по двенадцать обойм и по шесть гранат на отделение. А это – ровно половина того, что должен иметь боец в своих подсумках [2].

Опять Мотовилова начала угнетать неприятная мысль о том, что, как и полк в сентябре, так и роту теперь, спустя какой-то месяц, бросают на убой с не вполне ясными задачами. Впрочем, что тут неясного, успокаивал он себя как мог, задача-то как раз ясна как божий день: оседлать большак и данное, так сказать, направление фронтом на запад и держаться здесь до последнего, вплоть до самопожертвования, пока не подойдут основные силы дивизии.

Через Оку переправлялись на каком-то старом скрипучем баркасе. Баркасом управлял пожилой штатский в засаленной телогрейке и заячьей шапке. Бойцы с завистью смотрели на его добротную шапку, жались друг к другу, когда баркас, поскрипывая и мягко цепляя песчаное дно, начал вдруг отчаливать от берега и оказался в другой стихии. Бойцы привыкли чувствовать под собой твердь, надежность земли, теперь, оторванные от этой тверди, выглядели беспомощными и никуда не годными, брошенными на произвол судьбы людьми, на которых случайно надели армейскую форму и дали в руки оружие. Старший лейтенант Мотовилов, чтобы лишний раз не сокрушать душу затрапезным видом своих бойцов, отвернулся и, пока баркас не уткнулся носом в отмель противоположного берега, смотрел на серое бугристое тело реки, которое сталисто поблескивало в предрассветной дымке реденького, как ветхое сито, тумана, и напоминало ему что-то давнее, как будто бы даже чужое или прожитое в другой, более счастливой и удачливой жизни. От воды тянуло осенним холодом, сырым октябрем, не обещавшим уже ничего, кроме холодов. И все-таки влажная свежесть реки, резкие порывы ветра, заставлявшие сгруппироваться и противостоять, стальной блеск тугих жгутов быстрого течения успокаивали Мотовилова. В этот ранний час река приобретала цвет металла, хорошо отдраенной винтовки или минометной мины, которую уже протерли и приготовили к делу…

Их полк находился где-то на юго-западе, в стороне Тарусы, маленького районного городка, притулившегося на левом обрывистом берегу Оки. Мотовилов бывал там до войны. Правда, всего один раз. Жена получила путевку в местный дом отдыха, кажется, имени Куйбышева. Могли бы махнуть на море, пожить в просторном номере на двоих. А тут ютились в тесной комнатушке, половину которой занимала кровать. Но тот месяц ему запомнился на всю жизнь. Может, потому, что все случилось после их очередной размолвки. В те дни в доме отдыха Тася была другой. Она умела бывать разной, и такой тоже, когда он души в ней не чаял, готов был на руках носить. И носил ведь! Носил…

Из полудремотного оцепенения его вырвал звук ударившегося о металлическую палубу баркаса ружейного приклада. Не иначе, кто-то из этих московских раздолбаев опять уронил винтовку. В гриву-душу их… Мотовилов резко вскинул голову. Сержанты и лейтенант Багирбеков уже наводили порядок, толкали задремавших, заставляли всех проверить оружие и застегнуты ли подсумки.

И лейтенанты, и младшие командиры, особенно побывавшие в боях, тоже озабочены неполным боекомплектом. Хотя Мотовилов знал, что у каждого хорошего бойца в «сидоре», среди портянок и комплектов запасного белья, среди бритвенных принадлежностей и припрятанных сухарей, лежит горсть-другая винтовочных патронов. Так это ж у хороших бойцов…

А тут еще младший политрук пытается командовать, несет всякую чушь. Лучше бы занимался своим делом.

Порой ему казалось, что начинают болеть зубы. Сразу все.

Разгружались тоже не мешкая. Через полчаса пути зашли в придорожную деревушку. Мотовилов увидел возле колхозного амбара каких-то людей. По виду вроде местные, не беженцы. Подошел к ним. Трое мужчин пожилого возраста и две женщины. Женщины помоложе. Когда он обратился к ним, одна из них выступила вперед, поправила платок, плотно облегавший ее округлое, прямо-таки сияющее в темноте лицо и сказала:

– А вот так, большаком, вдоль речки и идите. Пройдете Кременки, а там повернете вправо и еще километров пять.

Мотовилов какое-то время пристально смотрел в ее лицо, стараясь разглядеть черты, то женское, о существовании чего он, казалось, уже забыл. Женщина снова поправила платок и сказала:

– Я председатель здешнего колхоза. – Назвала фамилию, которую он в памяти не удержал. Потому что запоминать ее в то мгновение казалось ненужным, лишним. Фамилия очень простая. У него в роте не то двое, не то даже трое солдат с такими фамилиями. – А мы тут решили зерно семенное по дворам раздать. Чтобы немцам наше добро не досталось. Звонила в район, там никто не отвечает. Вот, собрала правление, и решили раздать людям. Весной соберем. – Она на минуту замолчала, приблизила к нему сияющий овал своего лица и спросила: – Вы ведь их сюда не пустите?

Мотовилов увидел, как шевельнулся ее красивый рот, почувствовал, как похолодело у него в груди и от ее неожиданного вопроса, и той искренней интонации, с которой он был произнесен, и кивнул:

– Да, будьте спокойны. Мы отсюда не уйдем. А с зерном… Правильно решили. – И, приложив к фуражке ладонь, отрекомендовался: – Старший лейтенант Мотовилов.

Теперь, снова и снова перебирая в памяти все, что произошло этой ночью, Мотовилов корил себя за эти самонадеянные, пафосные и глупые слова. Не уйдем… Обработают «лаптежниками», пустят танки – и не соберешь ты, Мотовилов, свою роту, этот ненадежный и разношерстный московский сброд. Не уйдем… Самое скверное, думал он теперь, что его слова мог слышать и младший политрук Бурман, и кто-нибудь из взводных, и даже бойцов. Лучше бы промолчал. Но, с другой стороны, ей, председательше, надо было что-то сказать. Что-то правильное и обнадеживающее. Иначе зачем они сюда пришли, зачем беспокоят ее вопросами о дороге на ту деревушку, которая определена как конечный пункт, ближайшая цель их внезапного ночного марша, тот рубеж, который, возможно, решит судьбу многих, не только их Третьей роты.

И все-таки он сказал правду. Для себя он ее уже определил. Хотя за роту по-прежнему не ручался.

А председательша чем-то похожа на Тасю. Вот что в ней разволновало Мотовилова. Только, подумал он, может, росточком поменьше да взгляд посмелее. Все же – начальница. Должно быть, подумала, что он тоже из ополченцев. Для кадрового старшего лейтенанта все же староват. И Мотовилов поморщился.

Глава вторая

История старшего лейтенанта Мотовилова

Первую атаку батальоны отбили удивительно легко. Когда волны немецкой пехоты начали откатываться от линии их окопов, полковник Мотовилов приказал «сорокапятчикам» сосредоточить огонь на бронетранспортерах. Чтобы как можно больше их осталось перед обороной полка. Вид подбитой, особенно горящей техники врага действовал на личный состав самым лучшим образом. Горят! Вот и бей их дальше! «Гробы» [3] как прозвали бойцы немецкие полугусеничные вездеходы, медленно двигались по флангам наступающих взводов, молотили из крупнокалиберных пулеметов, плотно прикрывая настильным огнем свою пехоту. Мотовилов сразу отметил грамотную организацию атаки. Забеспокоился, не запаникуют ли на стыке первого и третьего батальонов. Но когда начали бить орудия ПТО, когда загорелся сперва один «гроб», потом другой, стало понятно, что характер и ход боя изменились. Артиллеристы стреляли экономно, с большими паузами. И Мотовилов вскоре понял, что за причина заставляла расчеты после каждой серии выстрелов менять позицию. Из леса, видневшегося над Десной метрах в шестистах, по позициям прямой наводки вело огонь одиночное орудие.

– Верченко! – позвал он к стереотрубе командира артдивизиона, приданного полку три дня назад. – Взгляни. Видишь, из ельника торчит? Твои, видать, увлеклись ближними целями, не видят. Скажи, чтобы срочно накрыли.

Вторую атаку немцы предприняли через час с небольшим. Ее тоже отбили. А ночью на их участке по ту сторону Десны заурчали моторы. Мост через Десну взорвали еще их предшественники, саперы 100-й стрелковой дивизии, которую они здесь сменили несколько дней назад. Но левее насыпи и черных свай, срубленных мощным взрывом, в стереотрубу виднелся брод и каменистое мелководье. А по нему танки могли пройти тем же походным маршем, что и по мосту. Брод плотно минировали, прикрыли, чем могли, – взводом ПТО, двумя «сорокапятками» с достаточным количеством бронебойных снарядов. Там же, у брода, окопалась в полном составе полковая разведка, тогда еще полнокомплектный взвод во главе с лейтенантом. О договоренности со штабом соседней дивизии, что, если немцы танками попрут через брод, те им помогут залпом-другим реактивных минометов, полковник Мотовилов старался не думать. У соседей гремело не переставая, и им, видать, было не до них. К тому же в возможность поддержки его стрелкового полка огнем такого грозного оружия, как «катюша», он верил так же, как и в поддержку авиацией. Хотя об этом говорилось в каждом приказе.

Полк Мотовилова занимал участок обороны 100-й дивизии, которую буквально накануне немецкого наступления [4] отвели во второй эшелон для отдыха и пополнения. Дивизия была изрядно потрепана в августовских боях на Ельнинском выступе. Полк Мотовилова, как отдельная единица, подчинялся напрямую штабу армии. Так что приказы с обещаниями и артиллерийской, и авиационной поддержки приходили оттуда. Потом, уже когда отступали, на боевое охранение вышел офицер связи, который на словах передал приказ командарма о переподчинении полка соседней дивизии. Дивизии той уже не существовало. Полк же пока сохранял свой состав, дисциплину и отходил сосредоточенно, с короткими арьергардными боями. Так что полковник Мотовилов из того приказа понял главное: теперь он подчиняется сам себе, одним словом, помощи ждать неоткуда.

Из второго батальона, который прикрывал переправу, пришел связной и доложил:

– С правого берега, со стороны противника, слышен гул танковых моторов. Снайпер второй роты обстрелял их разведку.

– Где? Где обнаружили разведку? Почему решили, что это именно разведка? – Мотовилов посмотрел на своего начштаба. Тот, как всегда, слушал молча и внимательно, накапливая вопросы к концу доклада, чтобы не сбивать с толку связного.

– Здесь, на переправе. – И сержант ткнул пальцем в карту, разложенную на столе и придавленную керосиновой лампой. – Трое. Шестами глубину измеряли. Там старые колеи. Вот они их и обследовали. Еще двое в кустах сидели. Прикрытие. Так действует разведка.

– А может, саперы? – снова не выдержал Мотовилов.

– Нет, товарищ полковник, не саперы. Ни одной мины не тронули. Не за ними приходили. У них порядок такой: каждый делает свое дело.

– Значит, искали брод для танков. Так?

– Похоже.

Все противотанковые орудия они сконцентрировали у брода.

– Значит, так, – приказал он своему начштаба, – прикажи боевому охранению, чтобы саперов, если снова появятся на переезде, не трогали. Пусть расчищают брод. Как только закончат, а закончат они быстро, тут же отогнать двумя-тремя пулеметными очередями. После этого брод снова плотно заминировать. В том числе и противопехотными минами.

На рассвете рокот моторов усилился. Но вначале им пришлось пережить налет пикировщиков. Две стаи по семь-девять машин все утро висели над позициями полка. Он знал, что бомбардировка, даже прицельная, большого урона его полку не причинит. Беспокоило одно: орудия прямой наводки, на которые в предстоящем бою он возлагал все надежды, сконцентрированы в одном месте, и, если немецкая разведка их обнаружила, то «лаптежники» смешают их позиции с землей и это может произойти в любую минуту. Ночью, как он и предполагал, с той стороны появилась группа саперов и приступила к расчистке проезда. Им дали выполнить задание, с которым они сюда прибыли, чтобы они могли доложить о том, что проезд свободен, и обстреляли из пулемета. Следом за ними на переезд пришел саперный взвод лейтенанта Колесникова. Мины разложили в том же порядке. А по берегу набросали противопехотных.

Вместе с начштаба Мотовилов пришел проверить работу своих саперов. Все было сделано так, как он приказал.

Во время налетов ни одна бомба не упала на переезд и на дорогу. «Лаптежники» ходили вдоль линии окопов. Отбомбили тылы, медсанчасть. Досталось и артиллеристам, находившимся в тылу, на закрытых позициях. Но позиции прямой наводки, хорошо оборудованные за ночь и тщательно замаскированные, немецкие пилоты не заметили.

И вот все затихло. Батальоны начали приводить себя в порядок. Быстро расчистили завалы. Убрали убитых и раненых. Потери, как и предполагал Мотовилов, оказались небольшими. Правда, случилось несчастье в третьем батальоне – прямым попаданием накрыло батальонный НП. Все, кто находился в тот момент в землянке, погибли. В том числе командир батальона, начальник штаба и еще четверо человек. Все, кто оказался рядом.

А дальше все было просто. В жизни Мотовилова вообще не было каких-то необыкновенных приключений или даже событий. Все происходило просто и, как казалось Мотовилову, естественно, так что ни радоваться чему-то неожиданному или, наоборот, огорчаться особо не приходилось. Вспоминая свою прожитую жизнь, ничего такого яркого он не припоминал. И человек он был простой, звезд с неба не срывал. Хотя к сорока годам дослужился до полковника. Но все его достижения по службе оплачивались такими мозолями, таким потом, что, когда начальство зачитывало приказ о присвоении ему очередного воинского звания, он уже не испытывал ничего, кроме усталости, тихой, правда, все же приятной усталости, которую, должно быть, как казалось ему, испытывал любой человек, справившись с очередной нелегкой работой.

Все было просто и на этот раз. Немцы пустили танки и пехоту. Значит, подумал с надеждой Мотовилов, соседи пока держатся.

Вначале немцам предстояло пройти через брод. Разведка их всю ночь обшаривала берег реки, но другой подходящей переправы на многие километры вверх и вниз по течению не оказалось. Мотовилов это знал. Берега крутые, обрывистые. Там и тут болотца, заполненные водой старицы. Местность для танкового маневра самая неподходящая. Только через брод. И вот тут-то, перед бродом, когда им пришлось вытягиваться в колонну, их накрыли орудия прямой наводки. Вот это был бой! Такого боя он больше не видел. Шесть танков и четыре бронетранспортера были подожжены в первые же минуты боя. Несколько подбитых машин немцы потом вытащили, отбуксировали назад, в лес. Луг за рекой буквально полыхал. Густой дым горящего топлива и железа тянуло через всю пойму. Батальоны приободрились.

До вечера немцы смирно сидели в лесу, за болотами. Урчали их тягачи – вытаскивали подбитую технику. Санитары собирали убитых и раненых. Лишь иногда оттуда прилетали два-три артиллерийских снаряда и ложились неприцельно то в тылу, то по берегу реки. Полковой артиллерии полковник Мотовилов приказал молчать. Вечер тоже ничего нового не принес. Командиры батальонов нервничали, постоянно звонили на НП. Он тоже чувствовал, что это не та тишина, которая приносит покой.

Так и случилось. Ночью их попросту обошли с флангов.

А случилось это так. Поднялась стрельба в тылу. Мотовилов выслал туда разведвзвод. Разведчики тут же завязали бой. Прибыл связной, доложил: до роты пехоты и мотоциклисты отсекли обозы, атаковали артдивизион, прорвавшихся сковали боем силы охранения, обозники и разведвзвод, немцы медленно отходят к лесу, но севернее слышен шум моторов, возможно, идет подкрепление с танками и бронетранспортерами.

Из того опыта, который полковник Мотовилов приобрел на войне, он вывел несколько правил и следовал им, как уставу. Правило первое: если попал в окружение, выходить надо немедленно, пока противник не укрепился по периметру кольца, пока сам не уверен, что его взял, пока, возможно, существуют разрывы, незанятое пространство, куда можно вывести людей, вынести раненых, хозяйственную часть и вооружение. И вот полк пошел на прорыв. Прорвались. Из роты, оставленной прикрывать отход, их догнал один лейтенант и шесть красноармейцев. Но полк все же вышел, и батальоны заняли новый рубеж. Тогда Мотовилову казалось, что соседи тоже сражаются, что вот-вот подойдут части второго эшелона и они восстановят положение, вернут утраченные накануне позиции. Однако офицеры связи и разведка приносили мрачные новости: соседние дивизии отходят в беспорядке, немецкие танки прорвались на всю глубину обороны, второго эшелона не существует, фланги полка оголены, леса забиты бегущими красноармейцами и медсанбатами, войска перепутались, кто какого полка, не понять, неразбериха, паника…

Вскоре выбрались на Варшавское шоссе. Тут хоть стало понятно, где они и сколько километров бежали. Бег надо было прекращать. Вечерело. Нашли подходящее место, остановились. Окопались. Рядом, по южную сторону дороги, держал оборону свежий батальон, неизвестно откуда появившийся, как оказалось, всего лишь часом раньше их. Вечером, чуть только начало темнеть, со стороны Рославля подошел дивизион ПТО и две установки «катюш» с большим запасом снарядов. А ночью параллельной дорогой вышли два КВ. Командиры экипажей осмотрели их оборону, посовещались и тоже начали окапывать машины у дороги.

Пока они окапывались, мелкие подразделения и одиночки, где-то там, западнее и северо-западнее, вырвавшиеся из окружения, выходили на линию окопов полка и батальона. Некоторые брели по дороге, усталые и голодные. Чаще всего ими командовал какой-нибудь старшина или сержант. Другие, более собранно и осторожно, держась от шоссе на расстоянии, пробирались проселками. Они сохраняли порядок, несли оружие, раненых.

Одну из таких групп Мотовилов остановил на дороге в лесу. Человек двадцать пять. Все с винтовками. Две подводы. Одной управляла женщина с петлицами сержанта медицинской службы. Другой – старик в гражданском. Из колонны навстречу ему вышел младший лейтенант и доложил: такой-то взвод, такой-то роты, такого-то стрелкового полка, следует туда-то…

– В Медынь, говоришь? – Мотовилов еще раз осмотрел младшего лейтенанта и его взвод. – А что тебе делать в Медыни? Занимай оборону здесь.

– У меня приказ, – нахмурился младший лейтенант. – Сборный пункт полка – Медынь.

– В бою бывали?

– Бывали. Трое суток – непрерывный бой. Пока не вырвались.

– За трое суток непрерывного боя слишком маленькие потери, товарищ младший лейтенант!

Младший лейтенант оглянулся на вереницу своих людей, на подводы и спокойно сказал:

– Это все, что осталось от батальона, товарищ полковник. Командир батальона майор Свиридов тяжело ранен и не приходит в сознание. – И младший лейтенант шагнул к ближайшей повозке, где лежали, плотно прижатые друг к другу, раненые.

Он, полковник Мотовилов, в сущности, был в таком же положении.

– Ладно, поезжайте. Комбата постарайтесь довезти.

Младший лейтенант устало поднес ладонь к пилотке и подал команду продолжить движение. Ладонь его дрожала. Мотовилов задержал взгляд на этой дрожащей ладони младшего лейтенанта и спросил его:

– А почему не идете по шоссе? По шоссе быстрее.

– Нет, мы пойдем так, как шли. На шоссе часто налетают самолеты. К тому же их мотоциклисты время от времени перехватывают шоссе. Я должен вывести людей на сборный пункт. Таков приказ майора Свиридова. Разрешите выполнять?

– Да, выполняйте.

Когда младший лейтенант докладывал, назвал свою фамилию. Но Мотовилов по привычке не обращать внимание на малозначительное тут же забыл ее. Переспрашивать посчитал неуместным. Этот младший лейтенант с колонной разбитого батальона ему понравился. Потом часто вспоминал его. Они, по сути дела, делили одну судьбу. Разница заключалась только в том, что полковник Мотовилов нес ответственность за свой полк да за приставших к нему в пути, а этот младшой тащил за собой весь батальон вместе с тяжелораненым комбатом. Кажется, Старцев его фамилия. Или Стариков. Не запомнил, а стоило.

Немцы появились на рассвете. Вначале несколько мотоциклов выскочили из-за бугра, остановились. Мотоциклисты рассматривали их оборону в бинокли, переговаривались. Потом, словно ради развлечения, постреляли из пулеметов, покричали: «Иван! Иван!» Развернулись и уехали. Появились танки. Танки шли колонной, не осторожничая, словно разведка им не доложила о том, что впереди русские окопы. Их сразу подожгли «сорокапятчики». Реактивные установки сделали несколько пусков по шоссе и в глубину. Снаряды летели вразброс, каждая огненная стрела, казалось, уходила по своей траектории. Гвардейцы быстро зарядили свои установки, подкорректировали прицел и сделали еще один залп. На этот раз снаряды легли кучнее, заметно расширив просеку дороги. После двух залпов гвардейцы быстро снялись и уехали на восток, в сторону Юхнова. Действия свои с ним, полковником Мотовиловым, к которому как-то само по себе перешло руководство стихийно образовавшимся на Варшавском шоссе боевым участком, они не согласовали, позиции свои покинули, можно сказать, самовольно. Правда, командир дивизиона еще перед боем предупредил Мотовилова, что у них своя задача и задерживаться здесь, на промежуточной и внеплановой позиции, они не имеют права. Потом, в госпитале, когда писал донесение, он на всякий случай не стал даже упоминать о гвардейцах-минометчиках, которые в первые минуты боя так лихо помогли им, а потом так же лихо драпанули. Упомянул только, что подошли две установки, сделали несколько залпов и отошли восточнее, что действовали по своей инициативе. Вот и все. В сущности, так оно и было.

Перед боем Мотовилов видел лица солдат и командиров. Слышал, как они переговариваются между собой.

– Слышь, Митурин, – говорил один боец другому, – ты письмо жене написал?

– А я неженатый.

– Ну так матери напиши. Так, мол, и так, к смертному бою готовимся.

– Зачем ее расстраивать?

– Не в том дело. Если убьют, весточка домой полетит. Найдут в кармане письмо. О, так это Петька Митурин! – И боец хрипло засмеялся.

Никто его шутку не поддержал. А Митурин спросил:

– И кого мы тут защищать собираемся?

– Лес да болото.

Их разговор молча слушали другие бойцы. Один из них сказал:

– Дураки вы несознательные. Ро-ди-ну! Родину мы здесь защищаем! Понятно? Вот деревня неотесанная! Не зря говорят, что у вас там каждый третий – кулак. Затаившийся недобитый кулак.

– При, дура! – вмешался в разговор еще один боец. – Митурин танк ползал добивать. Что-то я тебя там во время боя не видел. Небось позади сидел, в окопах? И сейчас у тебя, я вижу, ни одной бутылки с горючкой нет.

– Ладно, братцы. Что нам делить? Жизнь у каждого своя. А смерти… Ее на всех хватит.

В окопах затихли. Только лопаты постукивали. Да кашель слышался там и тут.

Нравились Мотовилову солдатские разговоры. В них сразу все вываливалось наружу. Никто не хитрил, не таился. Народ в окопах был, конечно, разный. И попадались среди бойцов такие, кто не прочь был спрятаться за спину товарища. Но это быстро становилось явным. На первый случай списывали на обычный человеческий страх. Посмеивались, щупали оплошавшему штаны, нюхали воздух. Но тут же забывали. Второй бой показывал человека снова. Тут все и выявлялось, куда ты гож. Так, по достоинству, вынесенному из боя, к тебе и относились.

Когда готовились к бою на шоссе, настроение у людей было паршивое. Все из-за того, что он не мог объяснить командирам подразделений и бойцам, где они, где противник, где наш фронт, кто позади, кто впереди. Полное отсутствие какой-либо информации. Задача же была простой и в то же время не вполне ясной: «Держаться».

Однажды, уже перед сумерками, на шоссе появилась легковая машина. Мотовилов издали разглядел ее в бинокль. Ворохнулась надежда: штабная! Так оно и оказалось. Когда патруль остановил легковушку, из нее выскочил злой и испуганный майор и понес такую околесицу, что всем, кто стоял рядом, показалось, что тот не в себе. Мотовилов расстегнул кожаный реглан, чтобы тот увидел его полковничьи петлицы. Может, это, решил он, немного успокоит майора.

– Вы кто? Доложите по форме, товарищ майор, – оборвал он майора, давая тому понять, что здесь пока царят порядок и воинская дисциплина и командует этим порядком он, полковник Мотовилов.

Майор снова понес какой-то бессвязный бред, из которого, однако, можно было понять, что он работник штаба 33-й армии Резервного фронта, что фронта уже не существует, что немцы прорвались повсюду и с минуты на минуту будут здесь. Майор все время оглядывался на машину.

– Откройте дверь, – приказал Мотовилов. – Кто там еще с вами?

Мотовилов заглянул в машину и на заднем сиденье увидел еще двоих пассажиров. Звание одного не разглядел. А на другом, видимо, самом старшем из них, были петлицы комбрига. [5] Комбриг был молод, лет тридцати пяти – сорока. Тщательно выбрит. Глаза смотрели настороженно, но в этой настороженности чувствовалась самоуверенность, готовая в любое мгновение разразиться громами и молниями в адрес любого, кто посмеет задерживать его на дороге хотя бы еще одну минуту.

– Комбриг ранен. Командующему срочно нужна медицинская помощь, – услышал он за спиной уже более внятные слова майора.

Комбриг же напряженно молчал. Лицо его сделалось более спокойным и терпеливым. Вид порядка на дороге, окопы и готовые к бою бойцы, должно быть, вернули тому некоторую долю чувства самообладания.

– У нас есть хороший врач, – предложил Мотовилов и тут же спохватился, вскинул к фуражке руку и доложил: – Сводная группа в составе…

Комбриг с мучительной усталостью закрыл глаза. Доклад командира сводной боевой группы в составе таком-то, занявшей рубеж на таком-то километре дороги Бобруйск – Москва, его не интересовал.

– Ему нужен хороший врач, – с прежним ожесточением выкрикнул майор. – Пропустите нас!

– Разрешите выполнять поставленную боевую задачу? – рявкнул полковник Мотовилов неожиданно громко, так что качнуло штык часового, стоявшего справа от него. Мотовилов все еще не терял надежды разговорить комбрига и хотя бы разузнать у него, что происходит вокруг, чтобы понять, как действовать дальше. Тот, как показалось ему, кивнул, не открывая глаз.

Начштаба, стиснув зубы, шептал Мотовилову:

– Комбриг в порядке. Не ранен. Они просто бегут. Остановите их. Прикажите выйти из машины. Ему место не в тылу, а в кювете.

Но Мотовилов махнул рукой и приказал пропустить легковушку с комбригом.

– Такие хуже обосравшихся бойцов. Тех хоть можно отмыть и посадить в окоп. И они будут стрелять! И, если выживут, после второго или третьего боя станут хорошими солдатами. А эти…

– Ну да, – не без иронии согласился начштаба. – Этим вначале надо в дом отдыха. В санаторий. Фрикаделек поесть.

Свое решение пропустить штабную машину в тыл полковник Мотовилов принял, руководствуясь вторым фронтовым правилом, которое, впрочем, действовало и до войны: не вскидывай голову перед старшим по званию и должности, в противном случае это тебе потом зачтется. Тому же он учил и своих комбатов. «Не залупайся! Слушай, что тебе говорят!» – вот какую армейскую истину вдалбливал он особо ретивым, и делал это довольно грубо, с подчеркнутой фамильярностью. Возможно, именно поэтому его прививки приживались не сразу. И среди комбатов попадались тонкие натуры, из интеллигентов.

Вот и тут, на шоссе, увидев на гимнастерке сидевшего на заднем сиденье ромбики комбрига, он машинально вытянулся.

Позже он узнает, кого остановило его охранение в тот вечер на Варшавском шоссе.

Полк, стрелковый батальон, противотанковый дивизион и два экипажа КВ со своими машинами остались выполнять поставленную задачу на прежнем рубеже. Задачу ставил командир боевого участка, то есть полковник Мотовилов.

Ночью они пропустили через свои порядки отступающие группы 17-й и 113-й стрелковых дивизий. Это были дивизии той самой армии, командующий которой несколько часов назад, через своего адъютанта сказавшись раненым, бежал в тыл, бросив даже штаб, не только что дивизии.

– Ребята, уходите! – кричали раненые с повозок, когда его бойцы спрашивали, что там, за лесом.

– Сила идет страшенная!

– Танки! Самолеты! А у нас на все отделение одна противотанковая граната!

– Прекратить разговоры! – пресекали пораженческие настроения командиры и политруки. – Шире шаг!

– Да уж куда шире! Штаны рвутся!

Озлобленный вид отступавших бойцов, неразговорчивость командиров, потерявших влияние на своих подчиненных, невладение оперативной обстановкой – все это сильно подействовало и на Мотовилова. Он приказал отправить с отступающими свой обоз с ранеными. Легкораненых тоже сформировали в группу. Старшему группы лейтенанту Колесникову он приказал:

– Володя, назначаю тебя командиром группы охраны. За обоз отвечаешь головой. Оружие взять с собой.

Когда раненые ушли на восток, он вздохнул с облегчением.

Утром бой возобновился. Но теперь он принял иной характер. Немцы начали обтекать их фланги небольшими, числом до взвода, подразделениями на мотоциклах и бронетранспортерах. Ночью их разведка, конечно же, обследовала район и выяснила, что перед ними не больше двух батальонов с небольшим усилением, что фланги прикрыты только болотами и лесом. Да одиночными пулеметами. Но в лоб все же не полезли. Не хотели они терять людей здесь, в двухстах километрах от Москвы.

Мотовилов с комбатом, бойцы которого окопались слева от шоссе, решили так: войско у них невеликое, но позиция удобная, по правому и левому флангам болота, уходящие в леса на несколько километров, танки там не пройдут, так что путь им один – только через них. А значит, задержать их можно только здесь. Таким образом, задача поставлена правильно.

Держались до вечера. Мотовилов смотрел в бинокль на то, как низовой ветер густо размазывает по просеке маслянистый вязкий дым горящих танков, прислушивался к густеющей в лесу справа и слева от них стрельбе и радовался только одному, что обоз с ранеными уже далеко и лейтенант Володя Колесников, этот храбрый и пылкий мальчишка, останется живым. В последние недели он опекал его как сына. У Мотовилова не было детей. Женился поздно. Тася вначале откладывала. Не до детей. Потом, потом… Так никого и не родили.

Тасю они похоронили под Минском у дороги в неглубокой воронке, расширив ее саперными лопатами. Могилу копали Володя Колесников и водитель полуторки. Когда начали закапывать, шофер окликнул их: «Тут еще девочка, товарищ полковник!..» Водитель держал на руках тельце ребенка, оправляя на нем заляпанное кровью платьице. Девочке было лет пять, не больше. «Клади рядом», – приказал он.

Следующей ночью они пошли на прорыв. Прорывались в сторону Спас-Деменска. Потому что шоссе позади них было уже перехвачено, и оттуда в обратном направлении, а значит, понял Мотовилов, по их душу, двигалась колонна немцев. Тыловое охранение уже вступило с ней в боестолкновение и, теснимое превосходящими силами, отходило к основным позициям. Медлить было нельзя. Они быстро снялись и двумя параллельными колоннами пошли на прорыв. Немцы, не ожидавшие ночной атаки, расступились почти без боя. Так и прорвались. По первой фронтовой заповеди Мотовилова. Если бы остались в окопах до утра, как предлагал комбат, ни разу еще не побывавший в окружении, брели бы сейчас в колонне военнопленных в немецкий тыл, в сторону Рославля. Спас-Деменск обошли с севера. Однажды, уже за Спас-Деменском, где-то перед Всходами, догнали немецкую колонну. Три бронетранспортера, около дюжины подвод, нагруженных какими-то ящиками. На трех подводах солдаты. Вооружены в основном винтовками. Но на головной подводе пулемет. Разведчики объехали колонну на трофейном мотоцикле. Доложили. И он принял решение атаковать их прямо в поле, не дожидаясь, когда они подойдут к райцентру Всходы. Тогда ему казалось, что немцы заблудились, беспечно двигаясь по территории, занятой советскими войсками. Советских войск здесь, так же, как и во Всходах, и на десятки километров к востоку, уже не было. Вернее, они были. Были вокруг. Тысячи, десятки тысяч, рассеянные по лесам, распыленные в пространстве между Вязьмой, Спас-Деменском и Сычевкой. Но это были уже не войска. Как загнанные, преследуемые охотой звери, они прятались в чащах и оврагах. Лишь иногда они выходили на просеки и дороги. Либо сдаваться. Либо попросить кусок хлеба.

Мотовилов запомнил один случай той ночи. Когда обходили Спас-Деменск, еще до встречи с попутной немецкой колонной, на дорогу перед их грузовиком вышла группа бойцов с поднятыми руками. Уже налегке, без винтовок. С одними тощеватыми «сидорами» да котелками на поясах. Винтовки лежали у ног. Человек двенадцать. Бледные, обросшие пятидневной щетиной лица. Испуганные глаза. Сгорбленные, постаревшие фигуры. Эти люди смирились уже с самым худшим. Те, кого вел он, тоже были измотаны, но в них еще не оборвался тот главный нерв, который напоминал бойцу, кто он есть, кроме того, что он человеческое существо, нуждающееся в крове и пище. Батальонный комиссар Горленко, сидевший рядом, сказал:

– За немцев нас принимают. Из пулемета бы их, мерзавцев.

– Не их вина, что они доведены до такого состояния, – неожиданно вырвалось у Мотовилова то, о чем он давно и со злостью думал вопреки всему тому, что говорилось и предписывалось свыше.

– Оставьте эту риторику при себе, Степан Фомич. Для особых минут. Угрызениями совести будете наслаждаться наедине с собой, когда вас бойцы не видят.

Батальонный комиссар Горленко был человек начитанный, знал немецкий, английский и даже французский языки, но и солдатскую жизнь знал во всех ее проявлениях. В критические минуты становился жестоким и непреклонным, так что даже Мотовилов его опасался. Пустить бойцу или младшему командиру пулю в лоб в разгар боя, когда комиссару казалось, что тот не выполнил приказ из-за собственной трусости, ему ничего не стоило. На досуге комиссар Горленко тоже любил поговорить на отвлеченные темы – интеллигентный человек. И в этом смысле Бурман напоминал Мотовилову комиссара Горленко. Но только в этом.

– А ну-ка, останови, – приказал Мотовилов шоферу. Он вдруг понял, что сам должен прекратить эту нелепую сцену. Иначе инициативу возьмет в свои руки комиссар.

Водитель втянул голову в плечи и резко затормозил. Машину занесло на обочину, обдало грязью стоявших с поднятыми руками. Свет фар проскользнул вперед.

– Ну что, ребята, отвоевались? – Открыв дверь, Мотовилов встал на подножку. Другой рукой на всякий случай придерживал трофейный автомат. – Голодные, холодные, брошенные на произвол судьбы, в гриву-душу вас! Пожалеть вас, что ли?…

Стоявшие у обочины колыхнулись и разом всей оравой ломанулись в лес. Словно стая диких свиней, вначале принявших ослепительный свет автомобильных фар за восход солнца, а потом, внезапно почувствовав свою ошибку и одновременно смертельную опасность, ринулись они в спасительные дебри. Бежавшие сбивали друг друга с ног, топтали и вскакивали снова, норовя затоптать уже других. Слышались сдавленные звуки их голосов, в которых Мотовилов не мог различить ничего человеческого. Нет, это были уже не бойцы, которых можно было вести дальше. Ведомый порывом, который порой охватывал его в разгар боя, в самый пик опасности, он вскинул трофейный «МР40» [6] ловя в колечко намушника серые спины и головы в глубоко надвинутых пилотках. Но почему-то не выстрелил. Что-то помешало ему тогда нажать на спуск. Какой-то пустяк. Быть может, то, что в руках оказалось немецкое оружие. Полосни он по серым спинам из трофея, и в его поступке появился бы новый смысл, с которым пришлось бы жить дальше. На войне не все продумаешь наперед, на войне приходится больше действовать. Но в те дни и ночи он был полковником, и ему необходимо было думать. Нет, остановил он себя, если все старшие командиры начнут действовать так, как комиссар Горленко… Нет. Пусть бегут в плен. Кто в плен, кто домой. Куда хотят. Может, еще одумаются. О дезертирстве домой он уже слышал от тех, кто присоединился к их колонне в пути. По домам – эта шальная и заразная фраза, наполненная погибельным для войска смыслом, загуляла и среди его бойцов. Многие из них родом были из Подмосковья. Отсюда, даже если пешком, считай, рукой подать. После Спас-Деменска, на лесной поляне, он выстроил весь личный состав полка, всех попутчиков, поставил боевую задачу, предупредил о строжайшей дисциплине на марше и подытожил такими словами:

– А кто сомневается или задумался о доме или немецком плене, пусть знает: ушел, значит, оставил товарища в беде, открыл противнику фланг, ослабил оборону. Офицерам и младшим командирам разрешаю стрелять таких на месте. На то имеется соответствующий приказ за подписью Верховного. И с ним вы все хорошо знакомы. Пока мы вместе, пока действуем сообща, мы – Красная Армия. Сила! Вот так, в гриву-душу…

Бойцы без командира, без приказа и без обеспечения очень скоро превращаются в стадо. В безвольное, пугливое стадо.

– Соберите винтовки! – приказал он своим бойцам. Те уже высыпали из машин, молча смотрели, что будет.

– Небось москвичи, – сказал один.

– Кто их знает, – отозвался другой.

– Блядский сброд. Повоюй с такими.

– Сдаваться вышли…

– Листовок начитались, думают, немцы им лапши в котелки накладут…

– Винтовки-то, гляди, совсем новенькие.

– Аристархов! – разглядел он среди бойцов знакомого лейтенанта из батальона связи. – Проследи, чтобы все винтовки были розданы тем, у кого нет оружия.

– Слушаюсь, товарищ полковник! – козырнул лейтенант и тут же отдал распоряжение, чтобы оружие грузили под брезент.

Винтовки были не у всех. Перед самым Спас-Деменском, часа два назад, они встретили вот такую же группу, перебегавшую дорогу. Но те, догадавшись, что вышли на своих, облепили их машины, крича:

– Мы с вами! Возьмите нас!

Командовал ими сержант. На пятнадцать человек у них было две винтовки с семью патронами и один револьвер системы «наган». Сержант признался, что взял его у убитого младшего политрука, которого они похоронили утром после боя у дороги, где погибла их рота. Сержант говорил об окружении. Что дивизия разбита. Начальство разбежалось. Приказы никто не отдает. Что перед смертью младший политрук приказал пробиваться на юго-восток, к Варшавскому шоссе. Вот и пойми, где фронт, где тыл, где противник, а где свои.

Вскоре колонна остановилась снова. Вернулась выброшенная вперед разведка.

– Товарищ полковник, в поселке немцы.

Собрал всех командиров, танкистов, артиллеристов. Посовещались. Разведка доложила, что объезды плохие, орудия по ним не протащить. Да и танки могут завязнуть.

Старший лейтенант, командовавший взводом КВ, сказал, что горючее в баках на исходе и его машинам срочно нужна дозаправка. Все уже понимали, что схватки не миновать. Объехать стороной Всходы, как объехали Спас-Деменск, не удастся.

Севернее, в стороне Вязьмы, гремело не переставая. Они шли туда. Там была их дивизия, с которой они должны были соединиться. Там они получат приказ на дальнейшие действия. Там он, наконец, накормит людей, даст им отдых. Там, возможно, получит пополнение. Там вступит в бой. Судя по канонаде, которая не сдвигается ни вправо, ни влево, фронт там держался. Может, основные силы подошли. Может, немцы натолкнулись на вторые эшелоны и те их остановили.

– Будем атаковать, – наконец принял он решение. – Сколько у вас снарядов?

– По шесть осколочных и по два бронебойных на каждую машину, – ответил командир взвода КВ.

Решили произвести огневой налет на казарму и окопы, отрытые у дороги, где немцы установили орудия прямой наводки и пулеметы.

Атаковали на исходе ночи. Ворвались во Всходы. Часть немецкого гарнизона перебили. Часть успела отойти за реку Угру по большаку на Знаменку. Там, в двадцати километрах, проходило шоссе Юхнов – Вязьма. Там, как казалось им, были уже свои. Потому что не могло так быть, чтобы Вязьма и фронт держались, а важнейшая коммуникация, уходившая в тыл, не охранялась.

Пленных во время атаки не брали. И, как потом оказалось, напрасно. Местные жители ничего толком сказать не могли. Говорили только, что немцы шли весь день и всю предыдущую ночь, шли в сторону станции Угра и по большаку на Знаменку. Это была какая-то чепуха, абсурд, в который не хотелось верить. Значит, сержант оказался прав. Сержант был реалистом и знал, куда надо идти.

Все подтверждало самые худшие предположения: немцы вышли на тылы их армии, а может, и всего фронта. Потому что среди приставших к ним в пути были бойцы подразделений, о которых и Мотовилов, и начальник штаба, и комиссар Горленко слышали впервые. По Варшавке тоже шли части из состава и 33-й, и 43-й, и других армий. [7]

Во Всходах они заправили машины, танки и трактора, которые использовались в качестве тягачей для тяжелых орудий. Захватили несколько трофейных грузовиков. На них погрузили бочки и канистры с бензином и соляркой. Мотовилов дал полку отдых – три часа на сон и прием пищи. Через три часа сняли охранение и выдвинулись в сторону Знаменки. Вскоре передовое боевое охранение завязало бой с немецкой колонной, которая двигалась со стороны Знаменки на Всходы, как потом оказалось, с целью блокировать их группу и уничтожить ее, если они не сложат оружие. Пленный унтер-офицер, командир взвода связи, уверенным тоном человека, который не потерял контроля над обстоятельствами, твердил:

– Вы окружены. Русские армии обречены. В плен сдаются полками и дивизиями. Немецкие танки уже под Гжатском и Юхновом и стремительно продвигаются по шоссе в сторону Можайска и Медыни. Ваши армии в «котле»! Сдавайтесь! Я помогу вам. Сейчас ваши позиции будут подвергнуты обстрелу тяжелой артиллерии. Вы обречены.

К полудню они поняли, что немец прав, что они, по всей вероятности, совершили ошибку, взяв направление на Спас-Деменск и Вязьму. Надо было двигаться по Варшавскому шоссе на восток, в сторону Юхнова и Медыни. А ведь именно туда младший лейтенант повел остатки своего батальона. Значит, общее положение он знал лучше. Или меньше верил в благополучный исход.

Начался обстрел. За полчаса, пока длился артналет, они потеряли больше, чем во время боев на Варшавском шоссе и атаки на Всходы. Когда все затихло, их атаковала пехота с пятью легкими танками. Атаку они отбили. Подожгли три танка. Один подбили. К нему тут же поползли саперы, заложили взрывчатку в ходовую и моторную части. Танк разнесло на куски. Но стоять в поле и ожидать очередного артобстрела и новой танковой атаки было, по меньшей мере, бессмысленно.

Во время боя со стороны Вязьмы к ним подошел дивизионный медсанбат со взводом охраны. Они, считая, что вырвались из окружения, рассказали, что произошло севернее и что там творится сейчас. Снова подтвердились слова сержанта. Выходило так, что они заблудились. И не просто заблудились, а с боем вошли в «котел», который немцы уже запечатали и укрепляли внутренний и внешний фронты. Немцы, скорее всего, приняли их за передовые части войск, атакующих в направлении на Вязьму с целью деблокировать окруженные там дивизии и армейские управления РККА. Что ж, атаковали они действительно решительно, словно за их спиной стояли свежие части, которые вот-вот тоже двинутся вперед. Вот почему немцы сравнительно легко уступили им Всходы. Правда, быстро опомнились и предприняли пробную контратаку ограниченными силами. Значит, времени у них не оставалось.

Чтобы не забираться в глубину «котла», Мотовилов снова прибегнул к первому фронтовому правилу. Не медля ни минуты начали прорыв на восток. Немцы там стояли пока еще редко. Всходы покинули с той же быстротой и поспешностью, как и входили туда. Ушли в лес. Затихли. Разведка нащупала подходящее место для перехода. Сбили опорный пункт. Пошли лесами. Тяжелые гаубицы, оставшиеся без боеприпасов, пришлось взорвать. По лесному бездорожью тащить дальше их стало невозможно. Разобрали тракторы и тягачи. Запчасти побросали в болота. Что-то зарыли в землю, что-то порубили топорами до состояния непригодности. Дальше двинулись налегке. Разбились на несколько групп. Свой полк, вернее, то, что от него осталось, и дивизионный медсанбат Мотовилов повел сам.

В жизни ему везло. Правда, не всегда. А еще точнее: везло до определенного возраста. В детстве и в юности точно везло, а потом, как он вскоре заметил, повзрослевшая фортуна стала воротить от него морду. А вначале жизнь и карьера летели прямо-таки галопом! Ну кто такой он, Степка Мотовилов из села Успенского, что под Пензой, был бы, если бы не случай? А случай выпал такой, что в их село в 1921 году вошел красногвардейский отряд. Да не просто отряд, а кавалерийская сотня. И командир красной сотни, увидев, какими глазами смотрит на них он, Степка Мотовилов, дал ему в руки повод своего коня и сказал: «Расседлай и выкупай в реке». Степка исполнил все в точности. «Молодец, – похвалил его командир. – Ну, что хочешь за услугу?» И Степка попросил подержать саблю. Просьба парня удивила кавалериста. Когда тот вынул из ножен шашку и подал ее Степке, в село шумно въехала еще одна сотня. Командир кинулся докладывать, потому что из автомобиля вышел краском, как оказалось, рангом значительно выше командира сотни. И не просто краском, а сам Григорий Иванович Котовский. И второй сотней был штаб его кавдивизии. К концу дня обе сотни выдвинулись в сторону соседней Тамбовской губернии. Там в это время бушевало восстание под руководством бывшего поручика Токмакова и народного учителя Антонова. Народ, измученный поборами продотрядов, сочувствовал тамбовским. Туда тайно убегали добровольцы. Степку Мотовилова поразила мощь, которая чувствовалась в той дисциплине и движении красногвардейских отрядов, шедших на подавление восстания, и он сразу понял, что тамбовским против такой силы и дисциплины не устоять. Он вызвался в проводники. Да так и остался при сотне, замеченный самим Котовским. Домой заглянул только через год, уже в форме красного кавалериста, на гнедом тонконогом коне под добротным седлом. Их полк направлялся в летние лагеря, находившиеся неподалеку, и Степка отпросился на двое суток повидать отца и мать. Так и закрутила его военная походная вьюга, перевернула всю жизнь, наполнив ее новым смыслом. Потом учеба, курсы, продвижение по службе. Все было отдано службе. В конце тридцатых начались аресты. Но его не тронули. Служил он в ту пору в Орловском военном округе, в стрелковом полку на должности командира батальона. Однажды утром на построение не вышел комполка. Прошел слух: ночью арестован и отправлен в Орел. Началось следствие. Дознаватель из НКВД вызывал и его, командира первого батальона. Ничего плохого о полковнике Нестерове Мотовилов сказать не мог. Их связывали только служебные отношения. Полковник Нестеров в полк так и не вернулся. А вскоре Мотовилова, как командира первого батальона, назначили и.о. комполка и присвоили внеочередное воинское звание. Полк вскоре перебросили в другой военный округ и на его базе начали формировать стрелковую дивизию. В воздухе, как тогда уже в открытую говорили, пахло войной. Весной, за три месяца до 22 июня, вышел приказ о присвоении Степану Фомичу Мотовилову воинского звания полковник.

Через две недели скитаний по лесам и проселочным дорогам они, наконец, вышли к Наро-Фоминску. Сто двадцать три человека личного состава, при знамени полка и всей канцелярии, с ними медсанбат сгинувшей под Вязьмой дивизии 19-й армии. В Наро-Фоминске их направили на сборный пункт, где из способных держать оружие формировали маршевые роты и тут же отправляли назад, на запад, к Малоярославцу. Когда прошел слух, что из окружения вышел командир полка, полковник, его тут же вызвал к себе член Военного совета вновь сформированного Западного фронта.

Мотовилов находился в госпитале, на перевязке, когда пришел посыльный и доложил о том, куда и кто его вызывает. Осколком еще под Всходами, когда шли на прорыв, ему вспороло сапог, царапнуло ступню, так, неглубоко, по касательной. Но рана загноилась. Нога опухла, из сапога не пошла. Сапог пришлось резать. Хирург вскрыл рану, выпустил гной, обработал, забинтовал. Сапог сдал на починку. Был у него при штабе писарь, который и забрал его изувеченный сапог. Сказал, что к утру посадит голенище на новую колодку. Так что Мотовилову пришлось ковылять в комендатуру, где ждал его член Военного совета фронта, в одном сапоге. На другую ногу надел старый солдатский ботинок на два размера больше, найденный в госпитальной каптерке, и поверх бинтов примотал его к ступне солдатской обмоткой. Прожженную в нескольких местах шинель как мог почистил. Когда явился в кабинет коменданта, из-за письменного стола, заваленного картами и папками с бумагами, встал человек, которого он знал по фотографиям в газетах и журналах. Мотовилов вытянулся, вскинул к виску ладонь и начал докладывать. Но человек в генеральском френче его перебил:

– Полковник! Почему вы так плохо одеты? – Узкая, тщательно подбритая с боков профессорская бородка члена Военного совета дернулась и застыла, подчеркивая напряженное выражение генеральского лица.

Надо было сапог все же обуть, пускай бы и разрезанный, запоздало подумал Мотовилов, мгновенно оценив обстановку и вдруг поняв, что первое фронтовое правило здесь, пожалуй, не сработает. Остается придерживаться второго. Чего бы это ни стоило.

Тут же, откуда ни возьмись, словно черт из табакерки, появился еще один, тоже в генеральском френче, но без знаков различия, чернявый, лохматый, суетливый. То, что без знаков различия, испугало Мотовилова. Не ниже генерал-лейтенанта, понял он.

– Вот, видите, Николай Александрович, с кем мы имеем дело, – засуетился лохматый генерал. – Я вам неоднократно докладывал. Как могут такие командовать полками?

Мотовилов вдруг понял, что сейчас, именно сейчас, в этом кабинете, решится его судьба. Как командира полка и полковника. А он-то, окопный сапог, думал, что судьба решалась там, на Варшавке и под Всходами… Нет, брат, здесь. Все решается здесь. На то ты и полковник. Вот остался бы там, возле шоссе, в полуразрушенном окопе, в каких они оставляли своих убитых, и о тебе, глядишь, вспомнили бы как о герое. А теперь здесь, с жалкими остатками разбитого полка за спиной, кто ты есть? Вот и стой, Мотовилов. Стой перед ними, сытыми и опрятными, пахнущими дорогим довоенным одеколоном, тянись из последних сил, напрягай все свое терпение и не вздумай залупаться.

Генералы брезгливо осматривали его с головы до ног. Особенно возмущал их солдатский ботинок.

– Что у вас с ногой? – уже мягче спросил член Военного совета. – Ранены?

– Нет, пустяк. Стер ногу в пути. – Он ответил так потому, что боялся: его отстранят от командования полком, положат в госпиталь, а людей поручат кому-нибудь со стороны, чужому. Никто из старших командиров из окружения не вышел. Когда прорывались под Медынью, погибли батальонный комиссар Горленко и начштаба майор Павлов. Так что полк оставить было не на кого.

– Вот как драпал! – тут же засуетился лохматый генерал. – Ногу стер до крови! Лучше бы стер указательный палец! От спускового крючка!

Реплики лохматого, видимо, раздражали члена Военного совета не меньше, чем неопрятный вид Мотовилова.

– Полк дрался на всем пути, товарищ член Военного совета! Нами подбито и сожжено двадцать четыре танка противника, тридцать шесть…

– А почему вы оставили свои позиции? Если вы так храбро дрались, почему брошены окопы? – Лохматый вскочил со стула, забегал вокруг стола, задевая карты. – Вы что, не ознакомлены с приказом Двести семьдесят? Что скажете? Ознакомлены или нет? Или вам приказы Верховного Главнокомандования Красной Армии не указ? Почему молчите? Вы ознакомили с положениями и требованиями приказа номер Двести семьдесят своих подчиненных и рядовой состав?

– Так точно, ознакомлен. И личный состав с приказом ознакомили. – Слова у Мотовилова шли с трудом. В нем вскипала злоба. Но в какой-то момент он остановил себя: стоп, Степан, не залупайся, дальше – край…

– В приказе ведь ясно сказано: попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности…

– Так точно, – подтвердил Мотовилов.

– А вы как командир полка все свои возможности и возможности своего подразделения не исчерпали.

– Так точно.

– Что? Не исчерпали? Могли еще сражаться? Или не могли?

– Так точно.

Член Военного совета махнул рукой. Его нетерпеливый жест был обращен к лохматому генералу, но тот сделал вид, что ничего не заметил.

– Довольно, Лев Захарович, – с тем же нетерпением прервал член Военного совета допрос генерала в штатском.

Тот нахмурился и отвернулся к окну.

– Ладно, можете быть свободны, – снова махнул рукой член Военного совета. Рука его была белой, чистой, такую руку можно нажить только при высокой должности. На этот раз жест его был обращен к Мотовилову. – Все изложите письменно и передадите моему адъютанту. – И член Военного совета окликнул капитана, дежурившего в приемной.

Мотовилов вышел. Спина его была мокрой. Под Всходами и Медынью было куда легче. Подумал: в гриву-душу твою… Хотел было и плюнуть сгоряча, да плюнуть было некуда – кругом было чисто, прибрано.

Капитан что-то сказал ему, кивнул на трофейный автомат, который Мотовилов оставил в приемной. Слова капитана не сразу протиснулись в его сознание.

– …Николаю Александровичу… свой трофей… – кивал ему капитан, улыбаясь сочувственной улыбкой человека, который вдруг нашелся, чем помочь попавшему в беду.

– Что? Подарить автомат? – догадался он и обрадовался надежде. – Да это я со всем удовольствием. Доложите.

Член Военного совета на этот раз сам вышел в приемную. Мотовилов вытянулся и протянул ему свой «МП40», взятый в бою во время прорыва на Варшавском шоссе. Тот принял подарок и кивнул со сдержанной улыбкой.

Спустя два дня за ним пришли. Он вышел из госпитальной палаты. Трое с петлицами войск НКВД. Даже пистолет не сразу забрали. Знали, кого берут. Знали, что полковник Мотовилов лучше к стенке станет, чем побежит. От немцев не бегал. «ТТ» у него забрали уже на лестничной площадке, перед высокой дубовой дверью. Должно быть, это здание, в которое они его привели, совсем недавно было школой. А теперь служило и госпиталем, и гостиницей для командного состава. Здесь же размещалось несколько штабов и вот, как оказывается, судная изба, как говаривали в старину. Дубовая дверь пропустила их – и полковника Мотовилова, и его конвой – в просторную комнату, где сидели несколько человек в военной форме. Мотовилов тут только понял совершенно определенно, куда попал на этот раз. Чего больше всего опасался, то и произошло. Фортуна, как престарелая блядь, которой наскучил прежний ухажер, снова отворотила от него свое личико.

Военный трибунал разбирал дела быстро. Как будто старшина раздавал патроны. Писарь торопливо заполнял бланки и тут же подносил их к столу на подпись. Вот где дела идут хорошо, без заминок и сбоев, подумал Мотовилов.

– На основании статьи номер пятьдесят семь… по представлению товарища Мехлиса… – читал один из сидевших за столом. – Однако, учитывая ходатайство товарища Булганина и сложность военного положения, сложившегося в данный момент на Московском направлении… с понижением в воинском звании до старшего лейтенанта… и направить на ближайший сборный пункт… маршевую роту… на должность командира стрелковой роты…

Мотовилов вздохнул с облегчением. По сравнению с тем, что он пережил в последнее время… Суровый приговор Военного трибунала он воспринял как подарок судьбы. Полковничьи шпалы, должность, армейские привилегии… Да разве это потери? В жизни он потерял большее. Тасю, боевых товарищей, с которыми служил еще до войны, полк… А полковничьи шпалы… Воевать можно и ротным командиром, и в звании старшего лейтенанта. Надо же, что его спасло…Трофей! Железяка, которую немец принес на Варшавку из своей сраной Германии! Спасибо немцу. А то бы шлепнули, не посмотрели, что людей вывел, знамя полка сохранил. За эти дни и ночи он насмотрелся на скорые суды и на то, как их вершат в оврагах и на лесных полянках армейские судьи и прокуроры. За Угрой, прямо возле шоссе, у насыпи, комендантский взвод расстреливал остатки стрелковой роты, самовольно оставившей позиции в трех километрах восточнее. Они проходили мимо как раз в тот момент, когда там неожиданно затрещали очереди. Так что и солдатом можно воевать. Хуже, когда вот так, к обрыву поставят… Не все ж там, среди них, виноватые были. Но об этом теперь лучше не думать. Теперь надо думать вот о чем.

– Прошу уважаемый Военный трибунал, – неожиданно даже для себя самого заговорил Мотовилов, – дать мне в подчинение в качестве стрелковой роты людей, которые вышли со мной из-под Всходов.

Трое сидевших за большим столом, покрытым плотной красной материей, переглянулись. Лица их показались Мотовилову такими же усталыми и изможденными, как и лица его солдат на Варшавском шоссе во время марша сюда, к Наро-Фоминску. Один из них, видимо, председательствующий, согласно кивнул и тут же потянулся к черному телефонному аппарату. Секретарь налег на перо с такой старательностью, что по бумаге черной пылью разлетелись мелкие чернильные брызги. Вот трудяга, подумал о нем Мотовилов, подумал с благодарностью, потому что понял: просьба старшего лейтенанта Мотовилова уважена и на фронт он попадет в самое ближайшее время и со своими людьми. В те минуты о большем он и не мечтал. Ему снова повезло. Автомата все же было жалко. Но потом подумал: не подари его генералу, и получил бы ты, бывший полковник Мотовилов, не решение с тремя кубарями в придачу, а приговор о высшей мере.

Глава третья

Дождь, мелкий, как туман, полыхал над жнивьем, над окопами ополченцев сизыми холодными волнами, срывал с редких берез, росших по обрыву берега, последнюю листву. Заставлял людей жаться к земле и меньше смотреть за реку, где вот уже несколько часов стояла необычная тишина. Казалось, даже дождь и порывы ветра не рождали там никаких звуков, и тоже таили ожидание.

Мотовилов не выпускал из рук бинокля. Смотрел и смотрел за реку, в поле, на кромку леса вдали и вытекающий им навстречу узкий ручей раскисшего проселка.

– Гляньте-ка, товарищ старший лейтенант, – окликнул его часовой, – человек какой-то идет. Вон, со стороны дворов.

Человек шел по жнивью, держа прямо на позиции роты.

– Кто-то, видать, из местных.

Мотовилов вскинул бинокль. Точно, кто-то из деревенских.

– Разведчики, в гриву-душу их… Только по хлевам да чуланам и шоркали…

Человек, как видно, был не простой прохожий. Не доходя шагов тридцати до крайнего окопа, он изменил направление движение и, словно угадывая, кто тут командир и где его искать, повернул к НП Мотовилова.

– Ну, здорово, ротный. – И незнакомец, шумно потягивая толстую самокрутку, присел на корточки возле их окопа, прищурился от секущего по щекам дождя.

– Здорово-то здорово. Только кто ты такой и откуда знаешь, что я ротный и что нас тут рота?

– Не батальон же. На батальон вы не тянете. Для взвода – многовато. Да и ты, старшой, не в майорах ходишь. И даже не в капитанах. – И незнакомец кивнул самокруткой, зажатой, словно в тисках, в прокуренных пальцах, на петлицы Мотовилова.

Мотовилову будто со стрехи за шиворот потекло от этих слов незнакомца. Часовой, понимая ситуацию по-своему, перехватил винтовку на руку и качнул штыком.

– Отставить, – махнул ему Мотовилов. – А ты, уважаемый, не знаю, как тебя звать-величать, раз такой сообразительный, доложи-ка по форме: кто такой, откуда и по какой надобности к нам пожаловал? Не в колхоз пришел…

Незнакомец некоторое время, словно отмеряя в последний раз, смотрел на Мотовилова, потом вытащил из-за пазухи вчетверо сложенный листок и протянул его ротному:

– Что тут долго говорить. В бумаге все прописано, кто я такой. А почему здесь, скажу.

На вид незнакомцу было лет тридцать. Коренастый, в добротной крестьянской одежде. Спокойное лицо, умный взгляд, уверенный и тоже спокойный, как будто этот человек, пришедший к ним неизвестно зачем и почему, заведомо был уверен в том, что именно в нем нуждались здесь все эти люди, ковырявшие сейчас холодную землю по обрезу поля, и больше всех он, вот этот коренастый, мужиковатого вида пожилой старший лейтенант, которому по годам и по осанке впору бы быть полковником, на худой конец подполковником. А тут вот, оказывается, всего лишь ротный старший лейтенант. Старший же лейтенант тем временем внимательно осматривал чужака. Лицо ухоженное, сытое. Аккуратно подстриженная русая бородка с редкими курчавыми сединками, которые, скорее всего, указывали не на годы, а на что-то другое, чего с годами порой и не нажить.

Мотовилов развернул изрядно потертую бумажку, поморщился. Подошел младший политрук Бурман:

– Что тут такое? Кто это? Что за бумага? Документ? Его? Интересно.

– Вот, читайте, это больше по вашей части. – И Мотовилов сунул Бурману бумагу.

– «При утрате не возобновляется», – прочитал Бурман.

– Да вы не бланк читайте, а самую суть! – почему-то разозлился Мотовилов.

– Я и читаю. «Справка. Дана гражданину Коляденкову Филиппу Артемьевичу, рождения одна тысяча девятьсот девятого года. Уроженец Смоленской губернии Мосальского уезда, деревни Подолешье. Ранее не судим. Осужденному народным судом Мосальского района Смоленской области третьего марта одна тысяча девятьсот тридцать шестого года по статье…» А зачем, собственно говоря, мы сейчас это читаем? – И Бурман выразительно посмотрел на ротного поверх оптических кругляшек своих очков.

– Читайте, читайте, Овсей Исаич, тут у нас мало литературы. Читайте. Все развлечение.

– «…По статье шестьдесят первая Уголовного Кодекса РСФСР». Он, что, выходит, беглый уголовник? «…с поражением прав на два года, что по отбытии срока наказания с явкой в Мосальский райвоенкомат… Из Каргопольского лагеря НКВД освобожден пятого сентября одна тысяча девятьсот сорок первого года и избрал место жительства деревню Подолешье Мосальского района Смоленской области. Выдано на проезд до станции Сухиничи-Главные… На жительство… до первого октября одна тысяча девятьсот сорок первого года. Начальник Управления Каргоплага НКВД СССР». Далее подпись. Подпись, прошу заметить, неразборчива. Так справка уже просрочена! Данный документ, по моему мнению, не может служить документом, удостоверяющим личность этого гражданина. – И Бурман, сдернув с мясистого носа очки, метнул на освобожденного взгляд человека, облеченного властью, вполне достаточной для того, чтобы в один час решить судьбу его.

Но у ротного на вчерашнего зэка, как понял Бурман, были другие виды.

– Так, Коляденков, Филипп Артемич, освобождены вы, выходит, пятого числа сентября. Так?

– Точно так, товарищ старший лейтенант.

– И что, целый месяц в дороге?

– Вот именно! – вмешался Бурман. – Уж очень, смею заметить, подозрительно и как-то, знаете ли, невероятно. А может, уже у немцев успел побывать? И заброшен сюда, в наш тыл, со спецзаданием?

– На поезд сейчас не сесть. Так что добирался оказией. Где как. – Коляденков говорил спокойно, так говорят уверенные в своей правде и в том, что в нее поверят. – А сюда… – Он оглянулся на деревню. – Сюда забрел случайно. Землячку встретил на станции. Заговорила она по-нашему, я сразу и подошел к ней. А потом выяснилось: Настя Свириденкова, из соседней деревни. Свириденкова – это ее девичья фамилия. Сюда, в Малеево, замуж вышла. Сейчас Фролова. Муж погиб на фронте. Летом еще.

– Когда вы сюда забрели? – продолжал допрос Бурман.

– Неделю назад. Думал, переночую и дальше пойду. Выйду на Варшавку, а уж там как-нибудь… А тут загремело…

– Складно у вас, гражданин Коляденков, получается…

– Да погодите вы, Овсей Исаич! Человек не за этим пришел.

– Пришел? Как пришел? Разве его не задержали? А куда, в таком случае, смотрят дозорные?

Мотовилов послушал поле, посмотрел на Бурмана, потом на Коляденкова и сказал:

– Через час, а может, и раньше здесь будут немцы. У меня в третьем взводе некомплект. Двое заболели. Я винтовку тебе дам. Винтовка найдется. И на довольствие поставлю. Но, смотри, я тебе не лагерный вертухай, мне твой шаг влево не понадобится. Если с чистым сердцем к нам пришел, то считай, что дошел ты, Филипп Артемич, до своего Мосальска и, как полагается, призван военкоматом и определен в воинское подразделение рядовым стрелком. Винтовку-то в руках держал?

– Дело знакомое.

– Ну да, небось не одну укоротил. Чтобы за пазухой носить. А? Статья-то у тебя, парень, кулацкая.

Коляденков побледнел, даже глаза потемнели, и отчетливее проступили морщины вокруг сомкнутого, будто из неживого камня вырубленного рта.

– Ладно, тут тебе приговор читать никто не будет. Сам себя не приговори. Багирбеков! – окликнул он младшего лейтенанта. – Принесите сюда винтовку и подсумок Панюшкина!

Через минуту ротный сунул в руки Коляденкову длинную винтовку, накинул на плечо подсумок и сказал:

– Вот и все. Теперь ты боец Красной Армии. Присягу примешь потом. Но сейчас поклянись, что пришел к нам, чтобы с врагом драться, а не с черными мыслями. Чем будешь клясться? Что у тебя самое дорогое? Кого в залог отдаешь? Мать? Жену? Детей?

– Мать моя умерла. Жены и детей нажить не успел. – Коляденков оглянулся в поле и сказал, глядя в глаза Мотовилову: – Могу землей поклясться. Дороже ее у меня ничего и никого нет.

– Ну что ж, клянись землей.

Коляденков опустился на колени, поцеловал землю, истоптанное, перемешанное с суглинком жнивье, и, глядя в сторону вереницы окопов, где замерли, наблюдая за необычной сценой, ополченцы, выдохнул:

– Клянусь родной землей бить врага до последнего своего дыхания.

Младший политрук Бурман, все это время молча метавший взгляды то на ротного, то на Коляденкова, то на бойцов, высунувшихся из своих окопов, возмущенно сказал:

– Черт знает что! Партизанщина! Водевиль! Ни в какие мыслимые рамки!.. Я буду вынужден писать донесение.

– Если это входит в круг ваших обязанностей, пишите донесение. Только – кому? Никто раньше утра следующего дня его не прочитает. А до утра, Овсей Исаич, еще дожить надо. Займитесь-ка лучше кухней. Может, успеем роту покормить горячим. Заболеют ведь, и так кашляют, как каторжные…

Сырые полы торопливо захлопали вдоль окопов. Ротный даже не оглянулся на своего заместителя.

Коляденков осмотрел винтовку. Отвел затвор, заглянул в патронник. Вытащил из обоймы патрон и сунул его пулей вперед в лунку ствола. Пуля провалилась до каймы гильзы.

Этот старинный способ проверки качества винтовки Мотовилов знал еще по службе в эскадроне. У старых винтовок, которые много побывали в деле, стволы, как правило, немного поддуты. Бой у них паршивый, кучности нет. Но для молодых бойцов, для никудышных стрелков, задача которых в бою палить в сторону противника, опустошать подсумок напропалую, и такая хороша. В свежий ствол пуля идет до половины, не дальше. Поддутый ствол тоже можно выправить. Рассверлить и пристрелять заново. Но для этого нужны тиски, инструменты, время и хотя бы горсть расходных патронов для пристрелки. Ничего из вышеперечисленного, кроме сырых окопов по обрезу поля, они не имели.

– Ну что, проверил?

– Проверил. На сто шагов и из такой не промахнусь.

– А на три сотни?

– На три сотни – другая нужна. Три сотни для нее многовато.

– Что, ворошиловский стрелок?

– Охотник.

– Белку в глаз? Да?

– Я охотился на крупного зверя. Волк, лось, медведь, росомаха…

– О! Звучит внушительно. Но война – не охота на медведя. А может, мне тебя к разведчикам определить? Нет, пожалуй, рановато. Слыхал, политрук и так грозился донесение подать? И подаст. В гриву-душу… Подаст! А винтовку поновей после первого же боя себе подберешь. Если эту не бросишь. Когда немец на этом берегу появится.

– Не брошу.

– Тут, брат, хоть в нитку избожись, а если в деле ни разу не бывал… Ладно, держись возле стариков. С ними сам себя скорей узнаешь.

Коляденков, казалось, думал уже о другом. Он посмотрел вниз, на речку, и рассудил:

– А на эту сторону его и пускать не надо.

– Это ты правильно рассудил. Для того мы тут и оборону строим.

К полудню заметно потеплело. Даже ветер утих, а вскоре и вовсе будто прилег в дальних лощинах. Над окопами мягко зашуршало. Люди подняли головы. Мягкий, и правда что не снег, а лебяжий пух падал на землю, устилал сырое, исхлестанное дождями пространство.

– И где наш старшина запропастился? Вон уже и снег пошел, зима наступает, а его все нет.

– Пропадем с таким обеспечением.

– А ты курни. О похлебке и забудешь.

– Старшина – что? Рано или поздно отыщется. А вот когда полк подойдет? Видать, что германец раньше подкатит.

– Где он, полк? Есть ли он в наличности? В той стороне, где полк остался, вон какой грохот стоит…

Солдатские голоса меркли в окопах. Снег их придавливал, глушил. Но Мотовилов, проходя в сторону моста, где еще час назад окопалось и затихло промежуточное боевое охранение, понимал говоривших по обрывкам фраз, по самой интонации, с которой бойцы тосковали и о кухне, и о том, о чем думали сейчас все.

У моста он спрыгнул в пулеметный окоп, поговорил с номерами. В это время позади, за дворами и полем, косым и уже побелевшим платом уходившим на северо-восток, к самому горизонту, по-журавлиному вскрикнул маневровый паровоз. Там проходила узкоколейка, которая вела в Серпухов. Мотовилов послал туда разведгруппу. По его расчетам, она должна была вот-вот вернуться.

– Трояновский, – приказал он сержанту, – ваша задача, как я уже сказал, прикрыть огнем отход передового боевого охранения. Смотрите, не перестреляйте своих. Асеенков будет отходить вон по той балке. Их двенадцать человек. Запасные отрыли?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – козырнул командиру группы Трояновский.

В сержанте чувствовалась некая внутренняя пружина, которую он сам сжал и теперь умело придерживал, чтобы не она управляла им, а он ею. Видать, действительную отслужил, подумал Мотовилов, примечая следы умелой распорядительности младшего командира. Даже «гочкис» пулеметчики предусмотрительно сняли с бруствера и опустили на дно окопа, прикрыв сверху дерюжкой. А в деревню все же сбегали, не утерпели, догадался он, но ничего не сказал.

По мосту ходил часовой с винтовкой. Небольшенького роста, в шинели, набрякшей дождем и казавшейся непомерно длинной, он важно расхаживал от одной перилы к другой, поглядывал то за бугор, куда уходила дорога и куда час назад ушла группа лейтенанта Асеенкова, то на окопы, то на пулеметный окоп, то, мельком, на ротного.

– Часового с моста убери. Чего он маячит? Не в гарнизоне столовку охраняет.

– Куприков! Сгинь! – не по-уставному, но строго крикнул сержант, и часовой тотчас спрыгнул вниз и исчез под настилом, как будто только того и ждал.

– Ладно, следи за порядком. – И Мотовилов посмотрел на часы: времени было уже порядочно, а старшина все не вез свой котел с кашей. И разведка не возвращалась… – Как только пройдет на эту сторону группа лейтенанта Асеенкова, рви мост и – тоже в окопы. Смотри по обстоятельствам.

– Все будет сделано. – И Трояновский вытянулся, как в строю.

Трояновский… Трояновский… Из поляков, что ли? Мотовилов думал о сержанте так, как когда-то думал о своих командирах батальонов и рот, когда возвращался со службы домой. Сержант Трояновский. У него и бойцы подтянутые. Шинели подогнаны. И оружие в порядке. Такой не должен подвести.

Разведчики, посланные проверить большак до железнодорожной ветки, вернулись вместе со старшиной. Отделение разведчиков шло вереницей по обочине дороги. Следом за ними тащилась повозка, нагруженная ротным скарбом – знакомым зеленым ящиком под железной крышкой и чем-то еще, старательно прикрытым куском вылинявшего, как прошлогодний бурьян, брезента. Повозкой управлял сам старшина Ткаченко. Он сидел на передке, на ящике, притиснутый поклажей к самому крупу коня Змея. Левую ногу он щеголевато выставил вперед, опершись на оглоблю, и высокое хромовое голенище, сдвинутое гармошкой, сияло издали и вызывало неприязнь бойцов. Все промокли, продрогли, с самого начала марша в рот маковой росинки не упало, а он где-то сапоги свои надраивал. Чтоб ему, проклятому, следующую ночь так промучиться… За повозкой катилась ротная кухня. Из косой трубы ее, прикрытой от верхового дождя жестяным закопченным колпаком-кулечком, посыпывал сизый дымок, и все, наблюдавшие ее долгожданный приезд, старались уловить в воздухе желанный дух варева и угадать, что же на этот раз приготовил им кашевар Надейкин. Сам Надейкин сидел под сложенным вдвое мешком, кулем надетым на голову, и казался худеньким подростком, случайно попавшим в кашевары. Когда кухня подъехала ближе, Мотовилов разглядел на дороге еще несколько человек. Шли они нестройно, без оружия. Чужие, догадался он, вглядываясь в незнакомых бойцов. Они тоже свернули с большака к окопам.

Первым доложил сержант Плотников. Разведчики дошли до станции, разговаривали с дежурным. Тот сказал, что только что на Серпухов отправлены несколько вагонов с дровами.

– Младший лейтенант и четверо бойцов прибыли из Серпухова. Говорят, что возвращаются из госпиталя. Сборный пункт – Высокиничи. Документы в порядке.

Младший лейтенант, туго перетянутый ремнями, построил свою команду и стоял на правом фланге, вытянувшись вперед гладко выбритым подбородком, в ожидании, когда к нему обратится тот, кто командовал здесь всем и вся. Мотовилов мельком взглянул на него и вдруг узнал в нем – или это ему показалось от усталости – того самого младшего лейтенанта с Варшавского шоссе. Как же его фамилия? Он приказал старшине приступить к раздаче пищи и подошел к выстроившейся вдоль дороги шеренге.

– Товарищ полковник, вверенная мне группа бойцов после излечения… – Младший лейтенант одеревенелыми губами продолжал доклад, и Мотовилов заметил, как глаза его остановились на петлицах, в которых он увидел не полковничьи шпалы, а всего лишь кубари старшего лейтенанта.

– Докладывайте, докладывайте, товарищ младший лейтенант. Только учтите на будущее, что перед вами старший лейтенант, командир стрелковой роты.

– Вас понял, товарищ старший лейтенант.

– Говоришь, на сборный пункт?

– Да, в распоряжение штаба Семнадцатой стрелковой дивизии.

– Семнадцатой… Ну-ну. Только вряд ли она там, дивизия ваша. В лучшем случае, рота. Считайте, что вы дошли. Как ваша фамилия, младший лейтенант?

– Старцев.

– Какое училище?

– Подольское пехотно-пулеметное. Ускоренный выпуск.

– Пулеметы системы «гочкис» знаете?

– Чисто теоретически. Хорошо знаю пулеметы системы «максим» образца тысяча девятьсот десятого года, ручной пулемет Дегтярева пехотный образца двадцать седьмого года и крупнокалиберный Дегтярева – Шпагина образца тридцать восьмого.

Мотовилов поморщился и сказал:

– Котловым довольствием я вас обеспечу. Кормите, Старцев, своих людей. Хорошенько поешьте сами и после обеда, ровно через двадцать пять минут, ко мне вместе с сержантом Плотниковым.

Бойцы младшего лейтенанта Старцева, на ходу выхватывая из своих «сидоров» котелки, гурьбой кинулись к полевой кухне. У одного из них Мотовилов разглядел плоский трофейный со съемной крышкой. Значит, бывалый боец. В Семнадцатую… Где она теперь, Семнадцатая… Пропадут ни за грош в дороге.

Надают мне по шапке, в гриву-душу, за самоуправство, подумал он, и решил: семь бед, один ответ. Главное – что? Удержать рубеж до подхода полка. Вот за что спросится в первую голову. А за остальное отвечу потом. Разжалуют до лейтенанта, до взводного? Да хоть до рядового стрелка! Все здесь встретимся, в одном поле, подытожил свои размышления старший лейтенант Мотовилов, и полковники, и сержанты, и рядовые пехотные бойцы.

А младшему лейтенанту, подумал он, наблюдая за толпой возле котла, тоже повезло. Подштопали наскоро и – сюда.

Кухню он приказал спрятать в ближайшем овражке, чтобы не демаскировать позиции роты.

Вместе с горячей кашей старшина Ткаченко тут же раздавал патроны, гранаты и бутылки с горючей смесью. Как злиться на такого старшину? Молодец Ткаченко. Видать, зубами вырвал и эти гранаты, и цинки с патронами. Нет, со старшиной Мотовилову повезло. В меру нагловатый, шумный с бойцами и смирный, подчеркнуто вежливый с начальством. Умеет обделать любое дело, на которое не всякий и решится. Запасливый. Прижимистый. Настоящий хохол. Что и говорить, старшина Ткаченко пришелся ротному по душе. Но старый служака Мотовилов знал и другое: такого весельчака и вьюгу надо было держать в руках. Пускай подружатся с Бурманом, внутренне посмеивался он, представляя, какое лицо будет у старшины, когда младший политрук заявит о своих контрольных функциях в тылах роты. Это тебе не ленивые и заевшиеся интенданты второго эшелона, которые, если это их не касается, любую бумагу подпишут и на любое зло глаза закроют, этот над котлом стоять будет, чтобы доподлинно быть уверенным в том, что бойца на передовой не объедает ни одна тыловая мышь.

Глава четвертая

– Профессор, а вы когда-нибудь убивали? – И Брыкин выпустил струйку табачного дыма. – Сейчас ведь начнется… Немец попрет, стрелять придется.

– Убивал, – кивнул Хаустов. Он даже не взглянул на соседа, продолжая сосредоточенно тяпать саперной лопатой перед собой. Ротный приказал соединять ячейки ходом сообщения. И, хоть усталость выламывала суставы и клонила отяжелевшую голову книзу, к коленям, Хаустов воспринял распоряжение старшего лейтенанта Мотовилова с той тайной надеждой, с которой смертник получил бы весть о том, что судьба его еще не решена, приговор не оглашен, а стало быть…

Брыкин, услышав ответ Хаустова, едва не выронил из озябших рук лопату.

Некоторое время они копали молча. Брыкин что-то бормотал себе под нос, вроде кого-то бранил, то и дело приподнимался на руках, выглядывал в поле, где его первый номер отрывал запасную огневую. Наконец, когда им, чтобы соединиться, осталось метра полтора, он отвалился к ровно, аккуратно срезанной стенке, засмеялся и сказал:

– Вот что такое для бойца лопата? Лопата – это все. – Брыкин повертел перед глазами лопату и подытожил: – Но уж больно деликатная. Из такой только черпак для Надейкина склепать. Вот это б был струмент!

– Вполне с вами согласен, – тут же отозвался Хаустов и, продолжая затронутую соседом тему котлового довольствия, спросил: – Как вы думаете, Гаврюша, каши нам до нынешнего вечера дадут?

– Должны. На ужин, – уверенно ответил Брыкин и закурил. От него в сторону Хаустова густо потянуло табачным дымом. А затем Брыкин принялся поправлять камешком, который отыскал еще в дороге, когда переходили ручей, лезвие своей лопаты.

И Хаустов подумал, что солдатский окоп всегда пахнет немножко табаком, немножко мочой и потом, немножко ружейным маслом, и все это вместе, весь этот аромат, отдающий еще и страхом, и есть запах передовой. Старые запахи, с иронией подумал он. Видать, еще не нанюхался, если они тебя не пугают. И действительно, эти запахи его не пугали. Хаустов словно играл со своим прошлым в неторопливый и опасный преферанс: ставки-то были более чем серьезными.

– Брыкин, что ты все свою лопату точишь? – окликнул Брыкина боец, отрывавший ход сообщения со стороны деревни. – И точишь, и точишь. Будто делать больше нечего.

– А твое какое дело? За своей смотри. Я ж не указываю тебе, что твоя лопата заржавела.

– На нервы действует.

– Ишь ты, нежный какой. С такими нервами тебе, кум, не на войну, а куда-нибудь в интернат для нервноболящих со всем наличным пансионом. – Брыкин, если кого недолюбливал, начинал называть «кумом».

Брыкин усмехнулся, докурил самокрутку, ссыпал щепоть слюнявого табака обратно в кисет и принялся дальше шаркать плоским кремнем по лезвию малой пехотной лопаты. В конце концов осмотрел ее с фронта и с тыла, повертел перед глазами и смачно, как кинжал, воткнул лезвием вниз в угол ячейки. И сказал, при этом не особенно рассчитывая на то, что его слова услышат:

– Шанцевый инструмент у солдата всегда должен блестеть чистотой и быть исправным.

– А у вас, простите, в роду были служивые? Ну, солдаты, как говаривали прежде? – Хаустов тоже устал копать, для отдыха взялся за свою винтовку, внимательно осмотрел ее, продул затвор, отжал и снова захлопнул на место коробку магазина, протер ветошкой колечко намушника. Потрогал штык, словно проверяя его прочность. Штык он снимать не стал. Хотя надо было снять. Но он знал, что винтовка новая, заводской пристрелки, пристреливали ее со штыком, и, сними штык, точность боя нарушится.

– А как же. И тятька, Иван Гаврилыч, был в солдатах. Еще в ту германскую воевал. В плену был. Вернулся. И дед, Гаврила Иваныч. У деда, помню, даже медаль была. За Севастополь. Ему и с турками пришлось, и с этими, как их… Тоже бусурманского племени…

– С англичанами, что ли? – подсказал Брыкину боец, минуту назад коривший его за то, что тот неурочно взялся точить лопату.

– Да нет, кум. Какие ж из англичан бусурмане? Нешто я ряду не понимаю?

– Самые что ни на есть лютые бусурмане. И Черчилль ихний брехло еще то.

Хаустов невольно засмеялся. Но виду не подал. Поставил в угол свою винтовку и сказал:

– Да вы, Гаврила Иванович, как я понимаю, славного роду. Настоящий, потомственный солдат. А я вот на войне человек случайный. – И снова Хаустов выкинул свою карту на опасный столик…

– Да на войне, уважаемый профессор, все мы случайные люди.

– В каком-то смысле вы правы, – задумчиво ответил Хаустов.

– Не пойму я ваших слов. Где шуткуете, где всурьез говорите. То ли я слишком прост, то ли вы слишком непросты, профессор.

Фаустов сунул масляную протирку за голенище сапога и сказал своему соседу:

– Вы, Гаврюша, больше не называйте меня так. Хорошо?

– Как? Профессором, что ли?

– Ну да. Лучше просто по фамилии. Или по имени.

– Ну как же я вас, уважаемый… – Боец махнул рукой. – Глебом, что ли, называть буду?

Тот подумал и сказал:

– Ну что ж, можно и Глебом. Без всякого отчества. Так короче. А лаконизм, он, знаете ли, и в окопах тоже хорош. Во время боя особенно. Это ведь мое имя. Самые близкие люди меня так и называют. Жена, братья, сестра. Мама так звала. А вы мне, Гаврюша, человек теперь не чужой. Солдат солдату брат. Разве не так?

– Да так-то оно так… Только вы-то постарше меня будете. Опять же образование ваше… Профессорское звание. – Боец сразу оживился. – Ведь это, если на военный язык перевести, вы, Глеб Борисович, генералом нам, рядовому народу, приходитесь, не меньше.

Хаустов добродушно засмеялся и снова налег на лопату.

Вскоре из боевого охранения прибыл связной, отдышался, откашлялся и доложил, что задержана группа неизвестных в количестве шести человек, при одном орудии, орудийной запряжке.

– Говорят, что из отдельного артдивизиона Семнадцатой стрелковой дивизии. Лейтенант Асеенков спрашивает: что с ними делать?

– Давай их сюда. Живо, – приказал Мотовилов и подумал: опять Семнадцатая, здорово ж ее потрепали. А может, из-под Вязьмы выходят?

– В каком они состоянии?

– Да навроде не пьяные, – простодушно ответил связной.

– Да я не о том. Как выглядят?

– Да навроде ничего. Как и мы. Одежа вот только не по времени. В пилотках. У некоторых шинели немецкие. – И связной надел на штык винтовки шапку, поднял ее и два раза махнул. – Сейчас тут будут. Ну, я пошел? Что передать лейтенанту Асеенкову?

– Передайте сержанту Плотникову, чтобы подтянул вас по уставу. Как к старшему по званию обращаться надо и прочее. И еще: окруженцев пускай пропускает беспрепятственно, но, если выйдут большие группы, пускай разбивает их по десять человек, не больше. Пока первая группа не дойдет до моста, вторую не выпускать.

– Вас понял, – вытянулся связной. – Разрешите идти?

– Идите.

Связной побежал назад, гремя мокрыми полами длинноватой для его роста шинели. Не успел он перебежать через мост, как в поле, на дороге, блестевшей под дождем белесыми колеями, показалась орудийная запряжка. Мотовилов разглядел в бинокль четверку гнедых кавалерийских лошадей, передок, на котором сидел боец с перевязанной головой, должно быть, ездовой, орудие со скошенным щитом. Он сразу узнал знакомые очертания «сорокапятки» с длинным противотанковым стволом. Сердце ротного заколотилось: ну вот, подумал он, дуракам всегда везет, вот мы и с артиллерией. Вскоре он разглядел и расчет, который плелся за противотанковой пушкой, и то, что пушка была без одного колеса, и вместо колеса была подсунута березовая слега, оставлявшая на мокрой дорожной колее глубокую извилистую борозду. Мотовилов не выдержал и вышел навстречу.

Лошади, напрягая мокрые ноздри и заляпанные дорожной грязью груди, с трудом выволокли орудие и передок на пригорок и остановились. Артиллеристы тут же подсунули под единственное колесо орудия камень. Сгрудились возле передка, с опаской смотрели на Мотовилова, сразу угадав в нем того, кто и решит их судьбу. На доклад вышел приземистый кривоногий сержант в ушастой довоенной каске, вскинул руку. И Мотовилов заметил, как дрожит рука артиллериста. Кому ж охота умирать, когда спасение рядом? Вот и надо убедить «сорокапятчиков», что спасение – этот рубеж. Вот этот берег и поле со складками рельефа, где они могут найти себе хорошую позицию.

– Откуда идете? – спросил ротный сержанта.

– От Тарусы. Хотели в городе переночевать, а там уже немцы. Последний бой приняли под Полотняными Заводами.

– Боекомплект?

– Двадцать два выстрела. Под Тарусой пополнили. Двенадцать – бронебойные, десять – осколочно-фугасные.

– Когда последний раз получали довольствие?

– Две недели назад.

– Вижу, бывалый расчет. Две недели без довольствия, а незаметно, чтобы отощали. И кони в порядке.

– Так ведь мимо деревень шли, – улыбнулся сержант. – По своей земле.

– Ладно, сержант. С выходом вас. О подробностях – потом. А сейчас слушайте приказ: выбирайте позицию сами, стрелять придется по дороге. Отряди одного или двоих человек за боеприпасами. Ехать недалеко. С вами поедет лейтенант и еще двое разведчиков. Коней придется взять ваших. А сейчас ведите людей к полевой кухне, скажите кашевару, что ротный приказал выдать каждому двойную порцию. Но через час орудие уже должно стоять на позиции. Все, сержант. Выполняйте.

Приказ Мотовилова не обрадовал артиллеристов, но, как он заметил, особо и не огорчил. Еще бы, могли бы и в овраг отвести, а тут – на позиции, полное доверие. Да еще и двойная порция горячей каши с тушенкой.

Двадцать два снаряда – это уже кое-что. Если учесть, что это кое-что к ничему, то – уже много. Но если Старцев, которому он поручил доставить с полустанка снаряды, успеет обернуться до подхода немцев, то первый бой артиллерийским усилением худо-бедно, но все же будет обеспечен. Если только сержант не болтун и умеет стрелять из своей калеки-пушки.

– Прицел-то в порядке? – на всякий случай поинтересовался Мотовилов, когда артиллеристы прикончили кашу и принялись за ломы и лопаты.

– Прицел в порядке. И целиться есть кому, – ответил сержант и снова скупо улыбнулся.

Сержант уже начинал нравиться Мотовилову. Люди вокруг него бегали как заведенные, каждый знал свое место, слушались беспрекословно. Бойцы младшего лейтенанта Старцева, которые поступили во временное подчинение командиру расчета, тоже вскоре были приставлены к делу, освоились и быстро отрывали основной окоп, ровики для огнеприпасов и расчета.

Сержант выбрал место для огневой на склоне неглубокой лощины, уходившей в лес. Лощина надежно прятала орудие, укрывала справа и слева, таким образом предохраняя от флангового огня. Дорога на той стороне речки с позиции открывалась достаточно широко, к тому же метрах в пятистах насыпь делала поворот и некоторое расстояние тянулась вдоль фронта. Деревья и кустарник впереди пришлось подчистить. Березы и ольхи тут же распилили и растащили на землянки и траншейные перекрытия. Ветки пошли на маскировку.

Сержант сбегал к речке, вернулся и приказал:

– Снимай, ребята, колесо. Ниже посадим.

Орудие сразу осело ниже к земле, и теперь его трудно было разглядеть и с двадцати метров.

– Надо предупредить пехоту, что снаряды пойдут через их головы, – приказал сержант заряжающему.

Тот протирал снаряды в длинных латунных гильзах и аккуратно, как только что вынутые из мотора сияющие поршни, складывал обратно в плоский продолговатый ящик.

Когда все было уже отрыто и замаскировано, связист вытащил из передка зеленые ящики телефонных аппаратов, катушку с проводом и спросил сержанта:

– Куда тащить?

– На НП командира роты, – ответил тот.

Стрелковые окопы тем временем тоже оживились. Бойцы обсуждали нежданное-негаданное пополнение.

– Какая-никакая, а все же артиллерия.

– Пукалка… У германца на танках установлены семидесятипятимиллиметровки. Вот это пушка! Такая как дась!..

– «Сорокапятка» бронебойным снарядом любую броню пробивает. Видел я, как ихние танки горят. С любыми пушками.

– Артиллерия… Знаешь, как сами они, сорокапяточники, свою пушку называют? Смерть врагу – пиздец расчету.

– Пиздец не пиздец, а вон и связь имеется. В деле-то, видать, уже побывали. Воевать, вон, гляди, собираются по-умному, с телефоном.

– Главное, чтоб стрелять умели.

– В тыл поволокли.

– Пушки и должны в тылу находиться. Не в окоп же к тебе орудие ставить! Вот деревня! Тебе, пехоте, наверное, кажется, что все в твоем окопе происходить будет.

– Будет не будет, а наши окопы она, как видно, не обойдет.

– А где ж они, разгильдяи, колесо-то потеряли? С передка бы, что ли, сняли.

– Без тебя не догадались. Иди, подскажи.

Вскоре возле окопов появился ротный, и разговоры сразу поутихли.

Так, за перебранкой и разговорами, под затяжку махорки, рота скоротала до вечера. За это время успели прокопать ходы сообщения, запасные огневые для пулеметных расчетов, а главное, надежно замаскировали в лощине 45-мм противотанковое орудие. [8] Снятое с последнего колеса и березовой слеги, оно низко сидело в просторном окопе, и черные будылья бурьяна едва не касались тонкого, как шило, ствола.

Дождь к вечеру немного поутих. В поле начали растекаться влажные сумерки. И в это время Мотовилов заметил в бинокль движение, которого ожидал уже давно. Правее дороги, вдоль гряды берез и густого ивового подлеска бегом бежали бойцы передового охранения. Одновременно оттуда послышались отрывистые звуки моторов. Разведчики действовали так, как приказывал он. Но все происходило так быстро, что лейтенант Асеенков, видимо, не успел сообразить и из всех немногих вариантов, которые его группе оставила судьба, выбрал самый гиблый. Не сообразил Асеенков… А может, испугался. Надо было кого-нибудь из старых сержантов послать. Моторы стучали все отчетливее и ближе. Часть бойцов рассредоточилась и свернула влево, в серый кустарник подлеска, и тот сразу поглотил их, спрятал и от чужих, и от своих глаз. Но трое, бежавших впереди других, сбились в кучу и продолжали, низко пригнувшись к жнивью, бежать вдоль дороги к деревне. Что это он не увел их в лес, наблюдая за бегущими, бранил и лейтенанта Асеенкова, и себя Мотовилов. Если бы он знал, что среди троих, бессмысленно бегущих по полю, был и лейтенант…

Лейтенант Асеенков прибыл в роту в последний день перед отправкой сюда. На взвод его Мотовилов решил не ставить. Со вторым взводом неплохо справлялся старшина Звягин. Снимать его, воевавшего с лета, с должности, которую он исполнял, пожалуй, лучше лейтенантов, Мотовилову не хотелось. И лейтенанта он держал пока при себе.

Три мотоцикла выскочили из-за перелеска и, обгоняя один другой, помчались по дороге. Это были немцы. Мотовилов узнал их по низкой посадке, по пулеметам, закрепленным на турелях в колясках, и по особому стуку моторов. Два мотоцикла вырвались вперед и уже настигали бегущих. А те, вместо того, чтобы свернуть к лесу или хотя бы отбежать подальше в поле и залечь, продолжали бежать вдоль дороги.

Немцы кричали бегущим:

– Иван! Сталин капут!

Уже были хорошо слышны их голоса и смех.

Мотовилов опустил бинокль и приказал стоявшим рядом связным:

– Живо во взводы и – чтобы все замерли. Огня без приказа не открывать!

Как бы тщательно ни готовил Мотовилов своих людей к бою, как бы ни старался предусмотреть и то, и то, и то, война всегда предлагала наихудший из всех возможных вариантов. Вот и теперь, наблюдая за тем, как немецкие мотоциклисты гнали по жнивью его боевое охранение, Мотовилов понял, что фронтовая фортуна снова скорчила ему гримасу.

– Братцы! Братцы! – кричало поле; поле задыхалось от бега и ужаса настигавшей погони, поле взмахивало руками и взывало о помощи.

Только бы не сдали у кого-нибудь из бойцов нервы, подумал Мотовилов. Если начнут стрельбу, раскроют всю оборону, и тогда нам тут долго не удержаться. Ведь мотоциклисты – это разведка, то же, что и у нас, передовое охранение. Встретились два охранения, и результат этой встречи он, командир роты, сейчас наблюдает в бинокль. А что, если и рота точно так же побежит, если в поле появятся не три мотоцикла, а тридцать, да с танками и бронетранспортерами?

Два мотоцикла гнали на полной скорости, какая только была возможна на размытой дождем полевой дороге. Один немного отстал. Расстояние между мотоциклами и бегущими бойцами сокращалось с каждым мгновением. И вот один из бегущих остановился, резко повернулся лицом к дороге и вскинул винтовку. Но выстрелить он не успел. Его опередили мотоциклисты. Два пулемета одновременно заработали в колясках, разбрасывая в полусумерках клочковатое пламя. Все трое упали в стерню. И сразу наступила тишина. Во всяком случае, так показалось многим, наблюдавшим за происходящим в поле из окопов.

Мотовилов оглянулся вправо и влево, перевел дыхание. Слава богу, рота молчала. Пускай едут, подумал он, возле моста их остановит Трояновский. Но было бы совсем хорошо, если бы и Трояновский пропустил их дальше, в деревню. А если они заметят окопы? Это ж дураком надо быть, чтобы не заметить окопавшуюся роту.

Но мотоциклисты повели себя иначе. Первые два мотоцикла, которые гнали красноармейцев вдоль дороги, а потом открыли по ним огонь, вначале пытались перескочить через неглубокий кювет и съехать на поле, видимо, мотоциклисты хотели осмотреть убитых. Один мотоцикл тут же застрял в грязи. Его кое-как вытолкнули. Через минуту он, швыряясь грязью из-под заднего колеса, помчался назад, к перелеску. Два других с интервалом в двадцать-тридцать метров начали медленно спускаться к речке.

– Товарищ старший лейтенант, мне кажется, они приняли наше охранение за группу отступающих. – Лейтенант Багирбеков стоял рядом с ротным и напряженно смотрел в поле. Крылья его ноздрей, как показалось Мотовилову, стали еще тоньше и побелели.

– Как думаешь, куда он поехал?

– Если это разведка, то докладывать.

– Что? Что докладывать?

– Достигли населенного пункта Малеево. Путь свободен. Противника не обнаружено.

– Вот именно. Водевиль! В гриву-душу… Сейчас они спустятся к мосту, и начнется стрельба. А ну-ка, Васильев, отойди в сторону. – И Мотовилов лег к пулемету. Он сразу поймал в прицел второго мотоциклиста, который нахохленной куклой в промокшей, должно быть, шинели сидел за низко опущенным рулем и усиленно газовал, стараясь проскочить ложбинку перед мостом. Мотовилов уже положил палец на спуск, но тут увидел, что первый мотоцикл тоже остановился. С него соскочили двое и побежали к своим напарникам, чтобы помочь им вызволиться из грязи. И тут щелкнул одиночный выстрел. Немец, сидевший в коляске, сунулся головой вниз. Какое-то мгновение Мотовилову казалось, что пулеметчик возится со своим MG, но, когда тот замер, а сгрудившиеся возле застрявшего в грязи мотоцикла кинулись врассыпную, понял, что тот готов. А в следующую минуту стрелять Мотовилову уже было нельзя. Потому что из кювета и из-за ракит, тесно обступавших дорогу, выскочили саперы и ринулись на немецких мотоциклистов. Среди них Мотовилов узнал и сержанта Трояновского. Возле мотоцикла началась свалка, раздались крики, ругань, послышались удары. Как будто плотники стареньким, примятым от долгого употребления чехмарем [9] доводили до нужного угол очередного венца.

– Эх, мать честная, что ж мы тут сидим, когда там наших!.. – закричали там и тут в ячейках.

– Сиди, дядя, там теперь и гвозди из подметок высыпались, а не только…

Схватка в ложбинке длилась какие-то минуты. Вскоре оттуда повели пленных, потащили раненых.

– Да подсобите ж вы, сук-кины… – кричал, захлебываясь розовой пеной, красноармеец. Он то делал несколько шагов вперед, к мосту, то присаживался на корточки посреди дороги, прижимая к груди окровавленные ладони.

И тогда, не дожидаясь дозволения командиров, из окопов выскочили несколько человек и побежали вниз, к мосту и переезду. Некоторые бежали без винтовок.

В группе сержанта Трояновского почти все были переранены. Сам Трояновский, смахивая рукавом кровь со лба, толкал прикладом трофейной винтовки рослого немца с нашивками оберефрейтора. Желтый кант на погонах свидетельствовал о его принадлежности к мотоциклетной или, скорее всего, к мотоциклетной разведывательной части.

Оба мотоцикла укатили в деревню, свалив прямо на коляски искромсанные штыками и саперными лопатками трупы мотоциклистов, прикатили в деревню и завалили за ближайшим сараем картофельной ботвой. Оружие и снаряжение, в том числе и ранцы, принесли на НП командира роты.

Мотовилов приказал перевязать саперов и принялся допрашивать пленного оберефрейтора. В какой-то момент ему, дважды побывавшему в окружении и не раз сходившемуся с противником лицом к лицу, казалось, что он вполне сможет поговорить с пленным, задать ему необходимые вопросы и получить внятные ответы. Но когда немец, увидев Мотовилова и, видимо, поняв, что его привели к офицеру, начал что-то говорить ему и требовательно жестикулировать, одновременно указывая на Трояновского, которого перевязывали неподалеку в траншее, ротный поправил портупею, оглянулся на Багирбекова и спросил:

– Вы, случайно, не знаете, как по-немецки выразиться, чтобы этот дрын замолчал?

– Я знаю, как по-немецки тишина, – краснея, ответил Багирбеков.

– Он этого не поймет. – И Мотовилов резко повернулся к немцу, который продолжал что-то спрашивать, шагнул к нему и рявкнул:

– Молчать! Ты где находишься, в гриву-душу!

Немец действительно замолчал.

– Вот так. Мало тебе саперы наваляли… – И приказал связному Васильеву, дежурившему возле пулемета: – Васильев, сходи-ка за Хаустовым. Он человек ученый, по-немецки наверняка понимает.

Хаустов прибыл через минуту. Приложил к каске ладонь.

– Ладно, ладно, некогда, – махнул рукой Мотовилов и указал на пленного: – Допросите его. Кто? Откуда движутся? С какой целью? И в какой силе?

Хаустов взглянул на пленного оберефрейтора, кивнул ему. Тот ответил вопросительным взглядом и отвернулся. Хаустов сгруппировал вопросы ротного в одну фразу и перевел ее. Немец ответил, что не понимает.

– Не понимает? – И Мотовилов толкнул пленного в грудь, развернул лицом к себе и сказал: – Либо вы, Хаустов, знаете немецкий язык так же, как и я, либо немец дураком прикидывается.

– Разрешите угостить его табаком? – И Хаустов вытащил из-за пазухи душистый кисет с солдатской махрой.

Сворачивая самокрутку, Хаустов спросил обер-ефрейтора, как его зовут. И в том что-то вздрогнуло, может, желание жить, потому что жизнь его оказалась на краю пропасти и подталкивать ее дальше самому стало страшно.

– Хорст, – ответил немец. – Хорст Штрассер.

– С вами разговаривает командир стрелковой роты Шестидесятой стрелковой дивизии старший лейтенант Мотовилов. – Диалог вроде налаживался. – Вам необходимо ответить на несколько вопросов, господин Штрассер.

Хаустов предложил немцу самому свернуть самокрутку, но тот взял оторванный листок газеты, и вдруг пальцы его задрожали так, что он не смог держать его.

– Ну вот, человеческое проснулось. – И Мотовилов вытащил из кармана широких галифе помятую пачку «Казбека». – Может, пусть моих закурит? Все же, в гриву-душу его, представитель высшей расы. Вон как пальчики заходили. Как у пианиста.

Но Хаустов ловко скрутил две самокрутки и одну из них, ту, что вышла поизящней, протянул немцу. Тот жадно затянулся несколько раз, прокашлялся и через слезу сказал:

– Спрашивайте.

От Высокиничей в сторону Серпухова двигается колонна авангарда 260-й пехотной дивизии. Саперный батальон 460-го пехотного полка. Усилен двумя средними танками и бронетранспортером с 20-мм пушкой и тяжелым пулеметом. Обер-ефрейтор показал нашивку – олений рог с пятью отростками – и пояснил, что это отличительный знак их 260-й Вюртембергской пехотной дивизии.

– Спросите, сколько человек в батальоне?

Немец ответил не сразу. Сделал очередную затяжку, с тоской посмотрел в поле за речку, откуда его только что приволокли, и ответил, что в колонне четыре взвода. Остальные задержались в Высокиничах. Накануне был сильный бой в районе юго-восточнее Высокиничей, и батальон понес большие потери убитыми и ранеными.

Немец докурил, погасил, растер в пальцах окурок.

– Спросите, нет ли в колонне артиллерии?

– Нет, – ответил немец по-русски и снова заговорил по-немецки.

Оберефрейтор что-то спрашивал, повернувшись к Хаустову. Тот тут же перевел:

– Он спрашивает, что будет с ним?

– Переведите, что об этом он должен был спрашивать себя и своего непосредственного командира четыре месяца назад.

Хаустов перевел. Немец побледнел и заговорил снова.

– В июне и до середины июля его дивизия находилась в районе Ле Кресо, во Франции, – перевел Хаустов. – И еще он сказал, что он такой же, как и вы, солдат и, когда идет война, не вправе выбирать, где ему быть и в каком направлении маршировать.

Мотовилов слушал ответ обер-ефрейтора и только теперь вдруг понял, что он и сам не знает, что делать с ним. Куда его девать, этого немца, когда он допрошен и сказал все, что их интересовало? В овраг? А куда еще? Ведь с минуту на минуту сюда подойдет колонна противника, которая и численно, и вооружением сильнее его роты. И куда его в такой обстановке девать, этого француза из Ле Кресо, или как там его, с вюртембергскими рогами… Раньше, когда Мотовилов командовал полком, такой проблемы не существовало. Пленных либо тут же отправляли в штаб дивизии или корпуса, либо вообще не брали. Сидел бы во Франции и пил шампанское. Нет, тоже на дармовщинку потянуло, размышлял Мотовилов, дранг нах остен…

Оберефрейтор, как видно, был неплохим психологом.

Хаустов снова начал переводить:

– Он говорит, что владеет весьма ценными сведениями о группировке, которая накапливается на этом участке фронта в ближнем тылу.

– Спросите его, с какой целью?

– С целью овладения разъездом Буриновский с последующим выходом вдоль узкоколейной железной дороги на Серпухов и затем на Московское шоссе. Он готов говорить об этом в штабе нашей дивизии или армии. Имеет также сведения о резервах корпуса и их передвижении.

– Танки? Спросите его, они подтягивают танки?

– Да, товарищ старший лейтенант, он говорит, что второй эшелон их наступления составляет Девятнадцатая танковая дивизия. Дивизия состоит из танкового полка, двух моторизованных полков, одной моторизованной бригады. В дивизию также входит артиллерийский полк, мотоциклетно-пехотный батальон, противотанковые части и другие подразделения. Танковый полк насчитывает около ста машин различных модификаций, в том числе «панцер-два», «панцер-три» и «панцер-четыре». Последние два типа составляют основной костяк танкового полка. Панцер-гренадерские подразделения посажены на бронетранспортеры, грузовики и другую технику и обладают высокой маневренностью и огневой силой.

– Спроси, где они собираются делать прорыв?

– Этого он точно не знает. Но готов рассказать о других подробностях.

– Да, так оно, в гриву-душу… Кому охота умирать? А, Хаустов? Еще поживем? Как вы думаете?

– Если противник введет в дело танки и мотопехоту…

– Пока у них два танка и один бронетранспортер. Если немец не брешет. – И тут же, выглянув в глубину траншеи, распорядился: – Морозов, возьми у Платонова винтовку и срочно отведи пленного на разъезд. Сдашь коменданту. Передашь вот эту записку. Автомат и запасные диски оставь. И срочно! Понял? Немца хорошенько свяжи. И гранату с собой возьми. Давай, действуй. А вы, Хаустов, пока останьтесь.

Отправляя в тыл пленного немца, Мотовилов надеялся, что там, в штабе дивизии или армии, смотря куда немец попадет в этой кутерьме и неразберихе, допросят его и быстро сообразят: роте нужна подмога. Или, если рота уже списана как неминуемая, так сказать, плановая потеря, что для армии – капля в море, на угрожаемый участок в любом случае вышлют хотя бы батальон с мало-мальским усилением.

Пленного оберефрейтора увели. Бойцы провожали его мрачными, настороженными взглядами. Переговаривались:

– Куда его?

– В тыл, наше сало жрать.

– Да ну, Морозов в ров повел.

– Сразу надо было…

– Одеколоном пахнет.

– А ты думал! Поглядим, Сидоренок, чем ты после боя запахнешь!

В ячейках послышался смех. Приглушенной невеселой волной, он пролетел по траншее и тут же иссяк.

– Мне младший политрук Бурман говорил, что вы профессор, преподаете в университете. – Мотовилов посмотрел на Хаустова, потом в бинокль, прошелся по кромке, отделяющей поле и дальний лес за речкой, отыскал серые бугорки своих бойцов, полчаса назад расстрелянных из пулемета мотоциклистами, и некоторое время рассматривал их. Ему вдруг показалось, что один из них шевелится. Нет, вряд ли, в следующее мгновение подумал он и сказал: – Однако в вас чувствуется бывший военный. Чем ближе противник, тем явнее он в вас оживает.

– Возможно.

– Вы – человек с прошлым.

– Все мы, товарищ старший лейтенант, не без прошлого.

– А ведь один из них еще живой. – И Мотовилов протянул бинокль Хаустову. – Вон, видите, где разведку расстреляли, трое лежат. Один сюда ползет. Или мне кажется. Глаза слезятся, устали.

Хаустов вскинул бинокль. Сумерки уже закрывали даль. В окулярах бинокля они еще сильнее сгущались. Хаустов уже ничего не мог разглядеть. Он вернул бинокль и сказал:

– Я бы на вашем месте, товарищ старший лейтенант, послал туда людей. Чтобы проверили, нет ли там раненых, которые нуждаются…

– Вы воевали в ту войну? – перебил Хаустова ротный. – Молчите. Я бы на вашем месте тоже больше помалкивал. По тому, как вы держали бинокль, можно понять многое. Так воевали или нет? Уверен, что не в Красной Армии. А, ваше благородие? Ладно, идите. Только смотрите, боец Хаустов, если что, в гриву-душу, собственноручно… – И Мотовилов похлопал по тяжелой кобуре ТТ.

– Это вы напрасно. Я на фронт пошел добровольно.

– Ладно, Хаустов, поговорим после боя. Вон, посмотрите, идут. Недолго ждали. – И, опустив бинокль, крикнул: – Рот-та! Приготовиться к бою! Командиры взводов ко мне!

Там, в конце сжатого поля, куда уходила дорога, по которой сюда пришли и они, оседлавшие, как пишут в боевых донесениях, стратегически важную коммуникацию, а попросту проселок, показалась голова колонны.

– Хаустов, – окликнул Мотовилов Хаустова уже в спину, – вы о нашем разговоре… И о том, что немец рассказал, тоже помалкивайте. Не надо этого людям знать. О наличии у противника танков и прочее…

Хаустов кивнул.

На душе у Хаустова было смутно и легко одновременно. Вот он, бой, уже коснулся его своим жестоким в своей неизбежности ветром. Вот он, противник, который отнял у него сына и который угрожает его жене, внуку, невестке, Москве, родной земле и всему тому, чему он служил всю свою жизнь. Хаустов протискивался по узкому ходу сообщения, помогая себе руками. Он спешил занять свою ячейку, которая без него пустовала, и думал только об одном: только бы не получить дурную пулю до начала боя. Когда-то давно, еще в тех окопах и в ту войну, в первые же минуты боя близ города Станислава в Восточной Галиции, когда их полк еще молчал, изготовившись, стоявший рядом с ним в траншее хорунжий из конной разведки получил пулю в лоб. Нет, нельзя умирать, не дождавшись схватки. Дожить, схватиться, а уж потом… Там – на чью сторону Бог укажет.

Глава пятая

История профессора Хаустова

– Глебушка, – сказала ему жена на вокзале, – ты только не забывай менять носки. Береги ноги.

– Конечно, Маша, конечно, – как мог, успокаивал он жену, стараясь уже не дотрагиваться до нее, потому что прощания и объятия были позади, началась уже новая страница его жизни, война, поход, и обо всем, что окружало его до этого, предстояло забыть. Он знал, что такое война и что такое оставлять где-то за спиной любимого, родного человека.

1916 год. Юго-Западный фронт. Атака под Станиславом, за которую он, прапорщик лейб-гвардии Финляндского полка Глеб Фаустов, был удостоен серебряной медали «За храбрость» на Георгиевской ленте. Часто потом, да и теперь, по прошествии многих лет, будоражила его память та атака, в которой слились воедино и отчаяние, и страх, и лихость. В развернутом строю шли под звуки полкового оркестра. Офицеры в первой шеренге, с солдатскими винтовками. Рядом боевые товарищи, с кем вместе прибыл на фронт из Александровского училища, слева – Гриша Бородин, а справа Эверт фон Рентельн. Немец по отцу, Эверт считался самым храбрым из них. Эверт тоже получил за ту атаку «За храбрость» и повышение в звании. А в феврале следующего года он, спрятав ту медаль за подкладкой сапога, ехал в Первопрестольную в общем вагоне, и какой-то человек в бобровой шапке, внимательно глядя ему в глаза, сказал: «Вы бы, братец, погоны-то сняли. А то товарищи их вам гвоздями к плечам прибьют…» Погоны он снял, ночью, когда все уснули, вышел в тамбур покурить, отстегнул их от шинели и выбросил в окно, в моросящую снежной крупой темень. Сколько таких погон тогда замело снегом на пути к Москве и Петрограду, Смоленску и Киеву! Вот где погибал русский офицерский корпус. В тех ночных эшелонах к столицам. Это были поезда отречения.

Военную карьеру Глеб Фаустов делать не собирался. Хотя ему тогда только-только исполнилось двадцать с небольшим и служба ему нравилась. Командир батальона, при штабе которого он состоял офицером связи, всячески благоволил ему, уговаривал после окончания кампании остаться в армии. Но вскоре все полетело к черту. Вернулся в университет. Занялся наукой. Преподавал. Женился поздно. На лаборантке Марии Самариной, дочери штабс-капитана Самарина, бывшего его однополчанина. Большевики их семью не трогали. Хотя многих бывших за эти годы ГПУ перетаскало в свои казематы. Некоторые исчезли навсегда. Другие замкнулись в себе, перестали общаться. Возможно, в какой-то степени ему помогло то, что, по совету своего будущего тестя, он исправил свои метрики. В сущности, и исправление-то небольшое: в фамилии изменил заглавную букву «Ф» на «Х». Исправление незначительное, но фамилия сразу превращалась вполне в простонародную, пролетарскую. «Сейчас все на «х» менять надо, – зло пошутил тогда бывший штабс-капитан Самарин. – Чувствуешь, как от тебя сермягой запахло? Хороший солдат на поле боя всегда должен уметь маскироваться». Жизнь действительно стала постепенно налаживаться. Бывшие комиссары и активисты, сняв портупеи и шпоры и рассевшись по кабинетам, вскоре стали напоминать царских чиновников различных рангов. То же невежество, та же жадность к подношениям, те же интриги на почве зависти. А Глеб Борисович тихо сидел на своей кафедре, преподавал эстетику. И никуда не лез. Ни в партию, ни даже в профсоюз. Не говоря уже об оппозиции, которая всегда существовала. В том или ином виде. Исправно покупал облигации государственного займа. На собраниях молчал. Воспитывал сына, названного по отцу и прадеду Борисом. И так бы, тихо и мирно, возможно, и прошла бы жизнь среди книг и студентов, рядом с Машей, Борей и его семьей, если бы не война.

Теперь, сидя в сыром окопе у деревни Малеево, он почему-то вспомнил не Машу и не сына, а Таню, жену Бориса. Вернее, его вдову. Вот ведь и проводить не пришла. Внука не привела.

Борис ушел на фронт еще летом. Пришло два письма. Шли бои под Смоленском и Витебском. Борис попал именно туда. Их маршевую роту влили в один из потрепанных полков и бросили в бой.

Теперь, наблюдая фронтовую жизнь и одновременно живя ею, Хаустов постепенно восстанавливал в своем воображении наиболее вероятную картину гибели сына. Эти реконструкции настолько поглотили его, что им, и только им, он уделял каждую минуту свободного времени. Курил солдатскую махорку (небольшой запас «Герцеговины флор» закончился быстро) и думал, думал, думал. Никто даже не догадывался, что московский профессор сокрушает свою душу печалью о сыне. Сам Хаустов считал, что и не нужно, чтобы кто-то знал о его утрате. У многих сейчас погибли родственники, без вести пропали близкие. И рассказывать кому-то постороннему и чужому о своей незаживающей боли он считал совершенно неуместным. Постепенно он понял, что Борис, мысли о нем – это и есть та тайная свобода, куда можно бежать в лучшие минуты жизни на войне, если они здесь возможны, и ею надо дорожить и оберегать ее. Потом его мысли переключались на внука. Он думал и о невестке. Глебушка… Каким он вырастет?

Ведь это совершенно неразумно с точки зрения военной и слишком жестоко по-человечески бросать маршевую роту, целиком, сразу в бой. Куда правильнее по прибытии на передовую расформировывать эти маршевые роты по батальонам, по стрелковым ротам, по взводам. Марш завершен, пополнение прибыло организованным порядком. А теперь начинается война. И лучше было бы, если бы новоприбывшие оказывались в окопе рядом с бывальцами, теми, кто пороху уже нюхнул и может дать совет молодым, как вести себя в бою, как пережить бомбежку или артобстрел, как передвигаться и как вести огонь. Русская армия всегда держалась на том, что новобранец поручался старослужащему солдату, дядьке, который и воспитывал его, и бранил, и поощрял. Главное поощрение, самая большая награда на войне для солдата – это его жизнь, которую он вынес из боя невредимой и не опозоренной малодушием. Сотни раз Хаустов представлял, какими могли быть последние мгновения жизни Бориса, и каждый раз это была другая картина. Только черты лица сына, его глаза и губы всегда были теми же, которые он знал. Но иногда их размывала какая-то даль. И Хаустов начинал мысленно молиться и за погибшего, и за себя, чтобы потеря, какой бы непоправимой она ни была, не стерла в его памяти образ самого дорогого ему человека.

– Ну, сынок, вот и мой черед настал. – И Хаустов обмахнул масляной протиркой затвор винтовки.

Сумерки в октябре случаются долгими. Вот и эти, кажется, нависли где-то вдалеке, в укромных лощинах и деревенских проулках, и не торопились на простор. И колонна, которая потекла из-за перелеска в поле, сразу заполняя всю ширь и даль дороги, делая ее и неширокой, и недлинной, роте старшего лейтенанта Мотовилова была хорошо видна. Как днем.

Глава шестая

Остатки боевого охранения ввалились на НП старшего лейтенанта Мотовилова в тот момент боя, когда и в поле, и перед деревней, и у моста, и по всему береговому обрезу громыхало и полыхало. Пальба шла вовсю. То и дело вспыхивали то короткими, цепкими и осмысленными, то длинными и бестолковыми очередями пулеметы на флангах. То рвались снаряды, осыпая осколками траншею и калеча тех, кто не успел вовремя нырнуть в окоп. Мотовилов кинулся было к пулемету. Морозова он отправил в тыл, и пулемет остался без призора. Но потом взял себя в руки и начал наблюдать за ходом боя в бинокль. Время от времени к нему подскакивал сержант-артиллерист, кричал что-то, но он снова и снова осаживал его:

– Не время! Пускай поверят, что мы тут одни!

– Понял! – отвечал, вроде бы успокаиваясь, артиллерист и кричал в трубку, уточняя новый прицел, потому что танки подошли уже вплотную к ложбинке перед мостом, где саперы сошлись с немецкими мотоциклистами и где теперь они маневрировали, выбирая цели. Но проходило не больше минуты, и сержант снова кидался к Мотовилову и, бледнея, требовал разрешить открыть огонь, потому что, если танки сместятся вправо, за насыпь, орудие из лощины их не достанет.

Но Мотовилов знал, что правее они не сместятся. Во-первых, по ним уже вели огонь бронебойки, и бока им подставлять танки не хотели. А во-вторых, и это было решающим, они стояли перед переездом. Соблазнял и мост. Мост почему-то до сих пор был не взорван. И Мотовилов нервничал. Но отхода саперов он не наблюдал. Значит, приказ помнят. Значит, еще сидят там, внизу, ждут более удобного момента. Брод тоже был хорошенько заминирован. Дважды к нему подбегали немецкие пехотинцы, скорее всего саперы. Но их тут же отгоняли сосредоточенным огнем «гочкисы». Как ни плох был этот пулемет, а все же стрелял.

– Пускай влезут на переезд, – уже более спокойно говорил сержанту-артиллеристу Мотовилов. Он видел, что рота удержала первый напор и теперь, даст бог, подержится. Народ осмелел. У кого-то появился азарт. Кто-то преодолел страх и теперь тоже подключается к большинству. Стихия боя захватывала всех. Вот так-то и бывает на войне, вспомнил он прибаутку своего первого эскадронного командира: случается, что и коршун цыпленком делается, а случается, что и цыпленок, самый распоследний, коршуном врага клюет.

Немцы втянулись в бой всей своей наличной силой. Мотовилов хорошо видел, как рассыпалась, растеклась по полю и пойме колонна, когда по ней открыли огонь из окопов. Но он знал и другое: кто-то на той стороне речки так же, как он на этой, руководит боем, и что он вот-вот откажется от продолжения лобовой атаки, отведет пехоту и танки, перегруппирует свои силы, и тогда надо будет ждать обхода с фланга и удара в тыл.

– Видишь «горб» в кустарнике? – указал Мотовилов на бронетранспортер, который забрался в заросли ивняка и стоял там, будто затаившись и наблюдая за атакой. Над рубкой колыхалась антенна. – Вот кого надо в первую очередь.

– Танки! Они засекут орудие! Надо бить по танкам!

– Один выстрел не засекут. Надо одним снарядом. Смогут?

– Если бронебойным, смогут. – И сержант снял телефонную трубку и начал вызывать «Грозу».

Танки между тем ближе подошли к переезду. Один из них нервно маневрировал и, вывернув башню, посылал снаряд за снарядом по окопам на противоположном берегу. Снаряды ложились неприцельно, то перелетая траншею, то не долетая, рвали сырую, напитанную дождем землю, оставляя небольшие воронки. 37-мм снаряды танка не представляли для пехоты большой опасности. Поразить бойца в окопе такое орудие могло только в случае прямого попадания. Да и задача его, видимо, состояла в другом. Так и случилось. Он вдруг вынырнул из ложбинки и быстро пошел к мосту. Как только его гусеницы коснулись бревенчатого настила, под ним ослепительно рвануло. Вверх подняло настил и часть берега. Саперы рассчитали очень точно, заложив взрывчатку с западной стороны моста. Когда остатки настила и облако дыма, ила и черной, как деготь, воды разлетелись по сторонам и осели, ротный не увидел танка – с насыпи вниз, в скользкую огромную воронку, уже наполнявшуюся черным дегтем ила и воды, сползала, роняя гусеницы, машина, похожая на бронетранспортер. Башня у нее отсутствовала. С каждым мгновением машина все глубже и глубже опускалась вниз. Наконец, погружение ее прекратилось.

Именно в это время над траншеей сверкнула иссиня-белая фосфорисцирующая настильная трасса и ушла за реку. Там, в поле, она мгновенно отыскала цель и завершила свой стремительный полет вспышкой электросварки. Второй T-III [10] тем временем маневрировал возле песчаного переезда, явно намереваясь преодолеть водную преграду вброд. Все внимание его экипажа было приковано к произошедшему рядом. Рации их, конечно же, работали, и, по всей вероятности, экипажи согласовывали детали одновременного броска на восточный берег речушки. Но, когда первая машина попала под мощный взрыв фугаса на мосту, вторая тут же начала пятиться назад. И единственный выстрел советской «сорокапятки» наблюдатель ее, скорее всего, пропустил. Бронебойно-трассирующий снаряд, по всей вероятности, задел бензобак бронетранспортера, и через минуту в поле взметнулось пламя огня и черного дыма.

Второй T-III продолжал пятиться к ложбинке, где он мог надежно укрыть свою ходовую часть от огня бронебоек.

В ходе боя, в его характере и темпе огня наметилось некое изменение. Наступал перелом. Потеря танка и бронетранспортера, в котором, как предполагал Мотовилов, находился командный пункт немцев, заставил и пехоту, и уцелевший T-III начать отход. Но отходить им оказалось некуда. В жнивье не укроешься, а до перелеска метров триста – открытое и хорошо простреливаемое пространство.

– Передай Васильцу, его задача – танк. Пусть бьет по танку!

– Понял. Вызываю. – И ефрейтор-артиллерист начал лихорадочно накручивать телефонный аппарат.

Тем временем танк зашел в ложбину и начал оттуда поливать из всех своих пулеметов траншею и деревню. Пули плотно хлестали по брустверам, шлепали по жнивью, по каскам бойцов, по хлевам и поленницам. Пехота, получив более или менее надежное прикрытие, начала откатываться назад. Отходили немцы волнами. Одни вскакивали, подхватывали под руки раненых и убитых и делали короткую перебежку в тыл. Другие тем временем вели усиленный огонь. Рота же свой огонь заметно ослабила. Мотовилов это почувствовал по тому, какие паузы начали делать «гочкисы» и как оживились на той стороне немцы. Ему вначале казалось, как здорово стреляют его бойцы, вон сколько за речкой убитых. Но «убитые» в какой-то момент, словно услышав приказ, начали двигаться, переползать, перебегать за укрытия. Однако некоторые темные бугорки, похожие на разбросанные ветром снопы, все же оставались лежать под ракитами, у дороги и в пойме речки. Приказов командиров они уже не слышали. Их слух ублажали уже не песни войны, а иные звуки, и они присягнули своей верностью уже им…

«Сорокапятка» выстрелила осколочным. Снаряд дернул землю прямо под левой гусеницей T-III, но никакого вреда танку не причинил. Вслед за пристрелочным через головы бойцов Третьей роты сверкнула трасса бронебойного. Интервал между выстрелами был настолько коротким, что бойцам показалось, что из глубины лощины бьет не одна, как минимум две пушки. Но трасса ушла левее башни танка и, ковырнув землю со значительным перелетом, где-то в гуще отступающей пехоты, яростным рикошетом ушла вверх. Третий снаряд ударил в башню, но угодил, видимо, в наклонную плоскость. Замолчали башенные пулеметы. Но тут же сверкнуло пламенем ответного выстрела короткоствольное орудие. Снаряд на этот раз ушел выше траншеи. Экипаж танка обнаружил противотанковое орудие. Начался поединок. Что обещал он экипажу немецкого танка и советской «сорокапятки»? Какие шансы он им оставлял? И что, кроме жизни, могло быть наградой за точный выстрел и решимость драться до последнего?

Экипаж T-III очень быстро оценил обстоятельства и свои невеликие шансы. Счастливо пережив прицельный удар болванки, танк резко развернулся и, рискуя получить следующий бронебойный снаряд в слабо защищенный борт, перемахнул через невысокую насыпь и тут же оказался вне зоны огня советского противотанкового орудия. Переместившись влево от дороги, он усилил огонь из пулеметов и орудия. Под его прикрытием пехота быстро начала откатываться назад. Густеющие сумерки помогали немцам маскироваться и мгновенно, после очередной перебежки, растворяться среди жнивья и редкого кустарника.

Мотовилов понял, что он, как командир роты, не смог использовать все боевые возможности своего подразделения, что темп огня с каждой минутой слабеет, и противник, захваченный врасплох на открытом месте, начал исчезать из зоны видимости. Он кинулся к ручному пулемету и с нерастраченной злостью открыл огонь короткими торопливыми очередями по теням, перемещавшимся за речкой, по ракитам, под которыми прятался немецкий заслон и откуда выплескивались вспышки одиночных выстрелов. Диск при таком темпе огня быстро опустел. Мотовилов пошарил вокруг, но ничего не нашел. Оттолкнул приклад пулемета, выругался и побежал на правый фланг, к бронебойщикам.

– В гриву-душу!.. – обрушился он в окоп бронебойщиков, пиная сидевших на соломенной подстилке бойцов. – Почему не стреляете?! По танку!.. Приказываю – по танку!..

– Да он же лупит прямо по нашему окопу! – испуганно крикнул бронебойщик.

– А, это ты, прикомандированный! Прижал пуп к земле и благодаришь судьбу, что она пока милует? Где патроны? Подавай! В гриву-душу тебя!..

Но младший сержант Клышкин опередил ротного, кинулся к противотанковому ружью и рявкнул своему второму номеру:

– Брыкин! Патрон!

Резко вздрогнула бронебойка, больно пнула в плечо Колышкина. Пуля чиркнула в лиловых сумерках, как шальной метеорит, и исчезла в пойме, за ракитами. Тотчас же там полыхнуло ответным выстрелом танковое орудие, и осколочный снаряд разорвался с небольшим перелетом. То ли небольшой осколок, то ли камень, принесенный взрывной волной, зацепил по касательной каску Брыкина, так что у второго номера от неожиданности и страха, что ему пробило голову, подломились ноги. Вместо того, чтобы выполнять свои непосредственные обязанности, он опустился на колени и начал лихорадочно ощупывать голову. Он засовывал дрожащую ладонь под каску и обнюхивал дрожащие пальцы.

– Ну что, комбайнер, мозги не вытекли? Патрон! – услышал он голос первого номера, и тут же морок страха отпустил его.

– Колышкин, целься ниже, в гусеницу! – кричал тем временем Мотовилов, откашливаясь от едкой толовой гари, когда бронебойщик дослал новый патрон в канал ствола и прижал к плечу приклад.

– Не лезь, старшой! Не толкай под руку! – огрызнулся младший сержант. – Лучше подержи меня, подопри спиной, а то отдача сильная.

Отдача действительно была нешуточной, так что Мотовилов во время выстрела прикусил язык.

– Кажись, попал! – удивленно вскрикнул Брыкин; он уже окончательно пришел в себя. – Ляснуло! Как все одно по железке. Слышали? И железка, скажу я, сурьезная. Наковальня…

– Давай патрон! Ляснуло… – И бронебойщик зло и радостно засмеялся.

Значит, и вправду попал, с надеждой подумал Мотовилов и выглянул через бруствер.

Танк в это время дал задний ход, но, вместо заданного курса, который должен был спасти и машину, и экипаж, его резко повело в сторону и развернуло. Механик-водитель машинально увеличивал обороты двигателя, однако это только усугубляло положение машины и экипажа. Т-III зарывался в землю, при этом разворачиваясь все сильнее и сильнее и доводя угол для бронебойщиков до идеального.

– Попал! – снова радостно выкрикнул Брыкин, выглядывая через бруствер.

Теперь младший сержант Колышкин всаживал пулю за пулей в бок танка. Бронебойщик уже и сам чувствовал, как они с коротким хряском ломают броню, ту самую, которая только что грохотала по ним из пушки и всех своих пулеметов, была подвижной и казалась неуязвимой. Он выцеливал то башню, то надстройку, то корпус, смещая немного к корме, где танкисты хранили боезапас, то брал пониже верхней гусеницы. Впрочем, гусеницы на этой стороне уже не было. Левая гусеница осталась возле ракит, там Колышкин снял ее с катков удачным выстрелом. Бронебойщик стрелял и стрелял, он старался проникнуть повсюду, и отнял от онемевшего плеча короткий приклад с амортизатором только тогда, когда на башне распахнулись створки верхнего люка и оттуда вместе с клубами багрового дыма, густо перемешанного с огнем, вывалился и скатился по броне вниз человек в такой же черной униформе. Ствол бронебойки пылал жаром, и от него пахло перегретым до гари ружейным металлом. [11]

Свою работу младший сержант Колышкин считал выполненной. И когда ротный побежал по траншее дальше, оставив расчет наедине со своей радостью, первый номер сел на корточки на дне окопа и сказал:

– Давай, Гаврюха, покурим. Как ты думаешь, заслужили мы с тобой на завертку? – И, довольный собой и своим вторым номером, цокнул языком: – Видал, как мы его в лапти обули!

– А командир даже не похвалил, – тоже довольный, ответил второй номер и полез за пазуху за кисетом, который не раз уже украдкой нюхал.

Два дня назад, на марше, Брыкин разжился табаком. Обменял запасные портянки на полный кисет. И теперь, дожив до конца боя, он радовался еще и тому, что не пропадет его запас, за который он переплатил куском добротной фланели.

– Ты ж не баба, чтобы тебя после каждого раза хвалить. – И засмеялся. Но смех его был не радостный, а какой-то нервный и страшный, так что второй номер поспешил свернуть самокрутку, прикурить ее и сунуть своему командиру в трясущийся рот.

В окопе сразу запахло махорочным дымом, по-домашнему сладко, почти что хлебом. И этот запах постепенно вытеснил из полевого солдатского жилья запах пороха и страха. Брыкин уже не чувствовал к своему непосредственному командиру прежней неприязни. Наоборот, в нем теплой волной растекалась благодарность к своему первому номеру, который оказался не болтуном и задирой, а храбрым бойцом, умело управлявшим и вверенным ему оружием, и подчиненным, и всем боем. А ну как оробел бы и танк перелез бы через речку, а за ним пошла бы пехота… Нет, неправильно поступил ротный, что не похвалил расчет за подбитый танк. Конечно, он, рядовой подавальщик патронов, вначале проявил не особую твердость духа, можно сказать, даже оробел. Но младший сержант Колышкин действовал героически и своим примером способствовал тому, что весь взвод, можно сказать, брал с него пример.

Брыкина с этой минуты переполняла гордость за своего командира. Совестно было вспоминать, что раза два он сгоряча назвал его «кумом». Какой же он «кум», думал второй номер, он очень даже сердечный человек. Ведь он не только взвод, а всю роту защищал, когда схватился с немецким танком. И теперь Брыкин готов был ухаживать за своем боевым товарищем, исполнять все его желания и прихоти.

Хаустов во время боя стрелял мало. Из соседних ячеек вовсю уже палили. Старался и Петров. Его каска, в которой он утопал, казалось, по самые плечи, маячила через три ячейки правее. Почти рядом с ним басовито взрыкивал короткими очередями «гочкис». Пулеметчик стрелял со знанием дела, не тратил патроны попусту. Пулемет – первая цель для противника. Но «гочкис» время от времени делал продолжительные паузы, так что казалось, что расчет меняет позицию. Но спустя минуту-две он снова выстукивал редкую отчетливую серию.

Когда немцы подкатились к ракитам, Хаустов выбрал одного из них и прицелился. Если он сейчас упадет, мысленно сказал он сыну, то ты будешь отмщен. Немец вполне вмещался в колечко намушника, его сгорбленная фигура, перемещавшая от кустарника к ракитам, будто срослась с прицельной планкой; и, как бы тот ни петлял на бегу, как бы ни припадал к земле и ни перебирал торопливыми ногами, прицельная планка лежала под ним твердо и основательно, как плаха. Немец, должно быть, почувствовал, что им опасно заинтересовались, и сделал прыжок в сторону. Смешно, как заяц, след которого был уже взят, он попытался отделаться от опасности, но только обострил внимание и азарт охотника.

– Если он сейчас… – прошептал сыну Хаустов и надавил на спуск.

Винтовка словно ожила в его руках. Да и в самом профессоре, стоило прикладу винтовки толкнуть его в плечо, мгновенно проснулся другой человек. И этим другим был бывший офицер Русской императорской армии. Когда-то он владел винтовкой так, что считался лучшим стрелком в полку. На спор первой же пулей раскалывал грецкий орех со ста шагов. Но это были забавы молодости. Стрелять приходилось не только по грецким орехам.

Сумерки словно проглатывали цели. Но когда ноздри схватили запах сгоревшего пороха, зрение обострилось настолько, что все это время, пока шел бой, Хаустов видел свои цели превосходно.

Он всегда чувствовал, когда цель поражена. Словно между ним и пулей, вышедшей из канала ствола на простор, некоторое непродолжительное время, пока она совершала траекторию своего обреченного полета, все еще существовала некая незримая связь. Пуля, казалось, сообщала ему те главные обстоятельства своего полета, в которых он нуждался. Но самым важным был финал. Однажды под Царицыном он застрелил красного конника с очень близкого расстояния. Его рота прикрывала гаубичную батарею. Красные прорвались с тыла, пустили лавой кавалерию. Последних его солдат добивали уже на батарее. Вот тогда он впервые отчетливо почувствовал, как пуля входит в живое тело. Со временем научился безошибочно определять попадание и на большом расстоянии.

Из винтовки цель можно было достать издалека. Винтовка, которую он сейчас держал в руках, несколько отличалась от винтовки образца 1891 года. [12] Покороче, поудобнее, полегче. Даже деления на прицельной планке были другие.

Хаустов хорошо различил свой выстрел в грохоте уже начавшегося боя. И тут же машинально передернул затвор. Ему досталась не новая винтовка, но, как понял после первого же выстрела, вполне исправная и очень хорошо пристрелянная. Колечко намушника в момент выстрела подпрыгнуло и переместилось немного правее, так что теперь он мог прекрасно наблюдать свою цель. Цель шевельнулась. Взмахнула рукой. Во взмахе чувствовались страх и отчаянье. Сейчас к нему подбежит санитар или кто-нибудь из товарищей. Пулевое ранение может быть серьезным, смертельным. А может быть и пустяком. Несколько дней в санчасти и – опять на передовую. Сюда. На Московское направление. Надо его добить. Тогда он сюда не вернется никогда.

Хаустов прижал приклад винтовки, вновь прицелился, теперь чуть ниже видимой части цели. Трава, скрывающая лежащего, не преграда для пули. И снова, как и в первый раз, он почувствовал, что пуля вошла в мягкое. Он положил в нишу винтовку и посмотрел на свои руки: правая, рабочая, слегка подрагивала, левая сохраняла спокойствие, словно ничего и не произошло. Пока Хаустов разглядывал свои руки, неким иным зрением, которое не раз спасало его в бою, он уловил движение, возникшее там, куда он только что послал вторую пулю. И действительно, над серым бугорком – теперь он был неподвижен – наклонилась каска, обтянутая пятнистой материей. Немец, похоже, пытался поднять своего товарища, но это ему не удавалось. Тогда он ухватил его за поддерживающие пехотные ремни и потащил к ракитам, куда тем временем стаскивали других раненых. Хаустов передвинул хомутик прицела на одно деление. Все повторилось с такой быстротой и похожестью, что Хаустов спустя мгновение попытался сделать усилие над собой, чтобы вспомнить наиболее значительные детали только что произошедшего. Ему вспомнилось, как он после второго выстрела передернул затвор, и гильза, шаркнув опустошенным тельцем по сырым веткам маскировки, скатилась к его ногам. Он нащупал ее носком сапога и, словно боясь, что она куда-нибудь укатится из его окопа, придавил каблуком. Теперь она, свидетельница его мести, вдавленная в сырое дно окопа, была рядом. Больше – ничего.

Студент Петров по прозвищу Калуга опомнился, только когда немецкий танк, с необыкновенной быстротой выскочивший на мост, исчез в багрово-черном смерче взрыва. А до этого ему казалось, что все пропало, что немецкие танки сейчас переберутся на их берег и начнут давить роту гусеницами и в упор добивать из пулеметов. Несколько раз он уже поглядывал назад, в поле, уставленное хлебными бабочками. Еще не поздно, еще можно успеть отбежать вон за тот бугор, где ни пуля, ни даже снаряд не достанут. А там, дальше, лес, овраги. Петров знал, что здешние леса изрезаны глубокими оврагами. По ним ни один танк не пройдет. Это уж точно. Вот о чем вздрагивало его ослабевшее нутро. Но никто не бежал в тыл, за спасительный бугор, к оврагам. Наоборот, те, кого он видел, вели огонь из своих винтовок. Неожиданно совсем рядом зарокотало ровной, размеренной серией выстрелов. Петров оглянулся. Это стреляли пулеметчики. Они подняли на земляное плечо свой «гочкис» и палили вниз, почти вдоль брустверов, в сторону группы немцев, которые под прикрытием второго танка подобрались к самому берегу. Еще чуть-чуть, понял вдруг он совершенно очевидное, и немцы спрыгнут вниз, перебредут по мелководью к их берегу, укроются за обрывом, и тогда роте действительно станет туго. Под берегом их не достанешь. Там они будут как в траншее. Преодолевая ту немую ломоту, которая парализовала его тело, наполняя ватной пустотой, Петров несколько раз клацнул затвором, выщелкнул под ноги один или два полных патрона, потом запрыгнул на бруствер и несколько раз выстрелил туда же, куда уходили трассы «гочкиса». Он стрелял почти не целясь. Потом его винтовка начала осекаться. Когда боек в очередной раз шлепнул вхолостую, Петров понял, что патроны в магазине закончились. Он спрыгнул в ячейку, вытащил из кармана шинели новую обойму и, удивляясь своей ловкости и сноровке, быстро и правильно зарядил ее. Кругом стоял грохот и треск. Десятки выстрелов сливались в один долгий, и он перекатывался с правого фланга на левый, то усиливаясь, то немного ослабевая. Что-то кричал командир отделения сержант Курилов, махал ему рукой. Когда в очередной раз Петров спрыгнул с бруствера в окоп, чтобы зарядить новую обойму, сержант погрозил ему кулаком. И Петров понял, что на бруствер больше вылезать, пожалуй, не следует. Он сделал еще несколько выстрелов по курсу пулеметных трасс и услышал где-то совсем рядом голос лейтенанта Багирбекова. Взводный стоял позади него и торопливо запихивал в патронник одиночный патрон.

– Молодец, Петров! – сказал Багирбеков, сверкая белыми ровными зубами. – Они отступают! Вы видите, они не выдержали нашего огня!

– Мы победили, да? Товарищ лейтенант, мы победили их?

Но взводный не ответил. Он только посмотрел на Петрова, усмехнулся и пошел на левый фланг.

Ну вот, с ликованием продолжал он думать о первой победе роты, а старики говорили, что немца здесь не остановить, что и позиция плохая, и патронов мало, и усиления нет. А германы бегут!

Немцы, однако, отходили организованно. Огонь Третьей роты их, конечно, настигал. Но раненых они тут же подхватывали и утаскивали за ракиты, а потом дальше, в поле. Там горел бронетранспортер. Пожар и световой круг, образовавшийся правее дороги, они старались обходить. Потеряв танки и бронетранспортер, они вскоре скрылись за перелеском. Там какое-то время стрекотали их мотоциклы. А в поле время от времени постукивали оставленные в заслоне пулеметы, словно давая понять сидевшим в окопах, что бой еще не окончен.

– Один. Он там один. И расчет человека три-четыре. – Мотовилов указал в поле за речку Боровну, где время от времени вспыхивало клочковатое пламя скорострельного MG-34, и веер разноцветных пуль проносился то над правым флангом роты, то над левым, то над центром.

Ротный обходил оборону роты и задержался в первом взводе. Он прислушивался к разговорам бойцов, одновременно сам что-то говорил то одному, то другому. Подбадривал раненых. Трогал убитых, словно своими прикосновениями еще надеялся оживить их. Распоряжался коротко:

– Раненых выносите поживей. Всех лошадей – на вывоз раненых. Убитых складывать в лощине. Собрать оружие и боеприпасы. Ткаченко! Где старшина?

– Здесь я, товарищ старший лейтенант.

– Проследите, чтобы раненых вовремя…

– Слушаюсь.

– Плотников! Кто видел Плотникова? Плотников жив?

– Жив. Во втором взводе он.

– Плотникова – ко мне!

Мотовилов дошел до ячейки Хаустова.

– А, профессор… Жив?

– Как видите.

– А ну-ка, покажите свои патроны. – И Мотовилов, не дожидаясь, когда боец расстегнет и предъявит свой боекомплект, начал ощупывать подсумки. – Да ты не стрелял! Почему не стреляли, Хаустов? – кипя мгновенно вспыхнувшей яростью, рявкнул Мотовилов и вырвал из рук Хаустова винтовку. Открыл затвор, понюхал канал ствола, выщелкнул уцелевшие патроны – их осталось всего два. – Три выстрела! За весь бой – три выстрела! Трус! Да я тебя!.. – И ротный потянулся за пистолетом. Но его руку кто-то перехватил, сжал железной хваткой.

Младший политрук Бурман рядом оказался вовремя. Мотовилов сунул «ТТ» обратно в кобуру, застегнул ремешок и с силой оттолкнул от себя младшего политрука.

– С вами отдельный разговор будет, товарищ младший политрук, – пригрозил он и распорядился, увидев Петрова, торопливо набивавшего обоймы патронами из ящика, который бойцы передавали по цепи от ячейки к ячейке. – Петров! Ко мне! Теперь ваша позиция здесь. Расширяйте ячейку. В бою приказываю присматривать за бойцом Хаустовым. Сколько выстрелов произведено вами?

– Да вот, товарищ старший лейтенант, полторы обоймы только что и осталось.

– Вот, Хаустов, как надо вести себя в бою! А не прятаться за спины товарищей. Берите пример с бойца Петрова. Вам понятно?

– Так точно, – выдохнул Хаустов чужим голосом.

Теперь им предстояло воевать не просто рядом, то есть в одном взводе или в одном отделении, а в одном окопе. Петров, не совсем поняв, что произошло, испытывал чувство неловкости перед своим преподавателем. Скорее всего, ротный бранил Глеба Борисовича сгоряча, не разобравшись в сути произошедшего.

Петров подхватил за лямки свой вещмешок, рассовал по карманам гранаты и протиснулся в ячейку Хаустова.

– Ну что, Петров, давайте устраиваться, – сказал Хаустов и расчехлил лопату. – Мне кажется, скоро они вернутся.

– Вернутся? Да мы им так врезали!

– Германец не будет терпеть своего поражения, если чувствует в себе силу. А силу он в себе чувствует. Так что давайте готовиться.

Петров тоже достал из вещмешка свою лопату. Но, прежде чем приступить к работе, спросил:

– Глеб Борисович, почему вы промолчали?

– О чем?

– О том, как вы стреляли. Я ведь все видел. Вы и правда стреляли мало, но очень метко! Я вот, например, стрелял очень много, почти весь боекомплект израсходовал, но не уверен, попал ли хотя бы одной пулей. Все – как во сне. Меня всего болтало. Как на пружине. Как будто я привязан к пружине, а она тугая и все время вибрирует подо мной. Я даже не смог сосредоточиться на одной цели.

– Так бывает в первом бою. Ничего, Петров, вы привыкнете. У вас хорошая закваска. Теперь постарайтесь выжить и во втором бою. И станете хорошим солдатом.

– А вы стреляли очень точно. Я не знал, что вы так умеете владеть оружием. Мне кажется, наш командир роты человек, несомненно, прямой, откровенный, но… поверхностный, что ли.

– Он хороший офицер. Грамотный командир. Не стоит его осуждать. То, что бой прошел успешно, заслуга, прежде всего, именно его. Верно распределил силы, точно определил цели и последовательность их уничтожения. Он владеет оперативным искусством. Умеет планировать операцию и затем, в ходе боя, корректировать ее в зависимости от обстановки. Это не всякому дано. А особенности характера – второе. В данном случае – второе.

Они быстро расширили окоп. Петров сбегал в поле и принес из «бабочки» два овсяных снопа.

– Необмолоченная, – сказал Хаустов, ощупывая снопы. – Зерно какое крупное. Хлеб. Вот Гаврюша сейчас, должно быть, переживает. Такое зерно вырастить – сколько ж труда надо вложить!

Петров насмурыгал с овсяных метелок в кулак, растер зерна в ладонях. Полова отходила плохо. Да, это тебе не пшеница. Он вспомнил хлебное поле за Окой, напротив Подзавалья. Туда они переплывали купаться. Подальше от дома, на волю. Проголодавшись, пробирались через кусты к полю, ломали колосья. Пшеничные зерна отходили от половы легко и на вкус были другими, более похожими на хлеб. А эти оказались слишком пресными, но когда Петров набил ими полный рот, ему показалось, что он вновь, как когда-то в детстве, выбрался на пшеничное поле за Окой… Он закрыл глаза – и поплыли картинки прошлого: левый берег Оки, Ромодановские Дворики, теплая и твердая, как асфальт, тропинка в поле, а вокруг волнами ходит пшеница, поскрипывает серебристыми усами, звенит сотнями кузнечиков… Он так и не услышал, как Хаустов позвал его. Сон сморил мгновенно. Профессор наклонился к нему, прислушался к ровному дыханию своего бывшего студента и начал натягивать над ячейкой плащ-палатку. Дождь снова зашуршал вокруг.

Справившись с устройством крыши, он тоже сел на сноп. Немного посидел и начал шарить под ногами. Вскоре нашел, что искал. Гильза была затоптана в глину, но он знал, где она лежит. Он протер ее, очистил соломинкой забитое дульце и спрятал в нагрудном кармане.

– Вот так, сынок.

– Что вы сказали, Глеб Борисович? – сквозь сон спросил Петров.

– Да это я так. Вот, солома хорошая.

– Овсяная. Брыкин сказал, что овсяная для подстилки самая подходящая. Лучше пшеничной. Ею даже матрасы на зиму набивают.

– Если Брыкин сказал, то так оно и есть.

Глава седьмая

Взвод унтер-фельдфебеля Витта уходил с поля последним. Гауптман Хорнунг приказал Витту обеспечить прикрытие. Еще когда русские окопы не затихли, Витт пересчитал своих людей. Из двадцати четырех человек осталось всего двенадцать. Ровно половина. Другая – кто убит, кто ранен. Раненые сейчас, должно быть, ковыляют по грязной дороге в тыл и проклинают свою судьбу за то, что счастье отвернулось от них и через пару-тройку дней они не войдут, дружно грохоча подкованными сапогами по мостовой, в поверженную Москву, как до этого входили в Смоленск, в Вязьму, в Калугу. Но, скорее всего, им найдется местечко на санитарных повозках или в колясках мотоциклов, и это их более или менее должно утешить.

Никто не ожидал, что здесь, в нескольких километрах от Серпухова, их ждет настоящая западня. Иваны будто озверели.

Оставшихся людей унтер-фельдфебель разбил на пары, и теперь они отходили к перелеску без единого выстрела. Стрелял только ефрейтор Бремер, так ему было приказано – каждые пять-шесть минут короткая очередь с новой позиции.

Schpandeu [13] Бремера возле моста раскалился почти докрасна. Но менять ствол там было некогда. Теперь он медленно остужал его. Стрельба с такого расстояния из перегретого пулемета была, конечно же, бессмысленной, но сейчас именно она помогала удерживать русских от возможной контратаки. Иванам, видимо, тоже досталось, и они не осмелились вылезть из своих окопов. И как их прошлепала разведка? Если бы не иваны, окопавшиеся на восточном берегу Боровны, они бы сейчас заняли для ночлега один из тех деревянных домов, которые все еще виднеются за рекой в зарослях деревьев. Сидели бы в тепле и готовили ужин. Почтальон, возможно, привез бы почту. В деревне наверняка нашлась бы какая-нибудь живность на приварок. Вот тебе и приварок…

Такие потери за полчаса боя. Слишком много убитых.

Гремя лентой и коробками, пулеметчики перебежали левее, подальше от бронетранспортера, который все еще горел, отсвечивая в сумерках малиновой окалиной наклонной брони. В любой момент в нем могло еще что-нибудь вспыхнуть, и тогда окрестность на несколько десятков шагов окажется освещенной вместе со всеми, кто там окажется, и русские не упустят момента закрепить свой успех еще несколькими точными выстрелами. А в том, что среди них есть неплохие стрелки, сомнений не вызывало. Тела нескольких своих товарищей взвод так и не смог вынести из-под огня. Штейгер и Зибкен были убиты почти одновременно. Штейгер получил две пули. Зибкен всего одну – в затылок. Не спас и стальной шлем. Не иначе, они попали в зону огня русского снайпера. Вот откуда такие точные попадания. Зибкен, конечно же, не мог бросить своего товарища. Надеялся вытащить его из-под огня, думал, что тот всего лишь ранен. Русские снайперы любят устраивать подобные ловушки. Достаточно подстрелить одного, а за ним, раненым и взывающим о помощи, цели буквально полезут на мушку, одна за другой, только успевай передергивать затвор.

Когда унтер-фельдфебель Витт подал команду собраться на дороге, одна из пар, обершютце Зигель и шютце Хаук, неожиданно наткнулась на еще одного раненого. Тот лежал прямо у дороги в кювете. Как его не заметили санитары? Неподалеку догорал подбитый русской противотанковой пушкой командирский бронетранспортер с радиостанцией. В нем сгорели и ящики с боеприпасами, и коробки с лентами для Schpandeu. Впервые во время боя они не получили дополнительный боекомплект. Вот почему русские вскоре начали просто расстреливать их, лежавших в пойме, на открытой местности, в напрасном ожидании, что танки вот-вот доберутся до окопов иванов и заставят их либо поднять руки, либо разбежаться.

Раненый не подавал признаков жизни.

– Куда ему угодило? – спросил Зигель. – Что-то не похоже, что он дышит.

– Дышит. Он весь в поту. Жар. Давай, Отто, берем и потащили к нашим.

– Постой. Что-то с ним не то. Хорст, вот так дела! Это же иван!

– Должно быть, один из тех, кого настигла в поле разведка.

– Что будем с ним делать?

– Прикончи его, и – уходим.

– Если хочешь, делай это сам.

– Ты, что, жалеешь русского?

– Он ранен.

– Ну и что.

– Именно поэтому я не пошел в СС.

– Ты просто слабак, Отто Зигель, и никогда не получишь Железный крест за храбрость.

– Прикончить раненого ивана, который вот-вот сам отдаст концы, – это, по-твоему, храбрость?

– Тогда оставь его. Уходим. Витту ничего не надо говорить. Ты меня понял?

– Понял. – Старший стрелок Отто Зигель вытащил из кармана шинели индивидуальный медицинский пакет, сунул его в руку русского, подхватил винтовку и побежал по стерне следом за своим товарищем.

Ночью в тыловой Калуге, захваченной неделю назад стремительно наступающим XIII армейским корпусом 4-й полевой армии вермахта, командир корпуса генерал пехоты Ганс Фельбер [14] получил от командира 260-й пехотной дивизии донесение. Сообщения из Вюртембергской пехотной дивизии Фельбер ждал с нетерпением. Еще вечером он с беспокойством спросил своего адъютанта, какие вести поступают из частей авангарда. Адъютант развел руками. После короткой паузы генерал Фельбер распорядился:

– Запросите штаб генерала Шмидта и передайте мой приказ информировать штаб корпуса о продвижении частей первого эшелона каждые два часа.

И вот от командира 260-й Вюртембергской генерала Ханса Шмидта поступило донесение. Оно не радовало. Фельберу нравилась Калуга, ее гостеприимные жители. Натерпевшиеся под властью большевиков, они приняли вошедшие германские войска с хлебом-солью. Теперь с энтузиазмом хозяев, после долгой разлуки вернувшихся в свой родной дом, принялись наводить порядок, новый порядок. Но германские войска шли вперед. И Фельбер, командуя армейским корпусом первого, атакующего эшелона, ожидал из штаба вюртембержцев известия, после которого штаб корпуса можно было бы передвигать в Серпухов или хотя бы в Тарусу. Однако Шмидт сухо сообщал о том, что его авангарды атакованы, понесли незначительные потери и вынуждены приостановить марш вперед до подхода артиллерии. Особенно яростно, как доложил командир вюртембержцев, русские дерутся в районе Кременки северо-западнее Серпухова, оседлывая грунтовые дороги и подступы к узкоколейной железной дороге.

Фельбер знал осторожность командира 260-й дивизии: на рожон не полезет, и, если русские действительно собрали там значительную группировку, Шмидт будет топтаться со своими гренадерами перед их обороной еще и сутки, и двое, и трое, пока не подтянет все свои средства усиления и тылы.

Генерал Фельбер некоторое время изучал карту, перечитывал донесения, делал карандашные пометки на оперативной карте. Потом приказал связать его со штабом 4-й полевой армии. Командующий армией фельдмаршал фон Клюге отдыхал. У аппарата был его адъютант. После короткого разговора Фельберу были обещаны тридцать бомбардировщиков Ю-87 для работы по целям на Серпуховском направлении.

Гауптман Хорнунг выскочил из горящего бронетранспортера и какое-то время лежал в глубоко пропаханной меже, наполовину заполненной водой. Межа уходила вниз и отворачивала в сторону. Русские, попав в бронетранспортер, тут же перенесли огонь по танкам, которые тем временем маневрировали у моста.

Из всех, находившихся в бронетранспортере, спасся только он. Через какое-то непродолжительное мгновение после попадания русского трассирующего снаряда взорвались боеприпасы и канистры с бензином, которыми была загружена машина. Но Хорнунга снова не задело. Хорнунг отдышался в мокрой борозде, встал на колени и почувствовал, что его колотит мелкой дрожью. «Это что, страх?» – спросил он себя и поднес к глазам свои трясущиеся руки. Руки были бледны, испачканы копотью и грязью. Хорнунг вытащил носовой платок, вытер мокрое лицо, руки, вытащил из кобуры пистолет и зашагал вниз, в пойму, где залегли его солдаты и маневрировали танки. Он еще не знал, что его заместитель лейтенант Прегер убит, что убиты и ранены половина командиров взводов, что вот-вот будет уничтожено последнее преимущество его отряда – танки. Но пока он шел в полный рост, сжимая в руке пистолет, с намерением поднять взводы и мощным ударом опрокинуть русских. До сих пор это удавалось.

Глава восьмая

Оставаться на прежних позициях, при том что не ясно, закрыли ли соседи фланги, было делом гиблым. Но приказа на отход Мотовилов не получал. Смена же позиции означала именно отход. За это можно было поплатиться головой. В полночь он собрал на своем НП взводных и объявил следующее решение:

– Противнику нужна дорога. А точнее – железнодорожный разъезд. Дорога, которую мы оседлали, – единственный прямой и наикратчайший путь к разъезду. Учитывая нынешнее бездорожье, можно предположить, что от нашего большака они не откажутся. Не позже завтрашнего утра они подведут артиллерию и начнут выбивать нас всем калибром, который у них окажется в наличии. Для нас этот рубеж – последний. У кого какие предложения?

Лейтенанты молчали. Только Багирбеков неуверенно шевельнулся и, видимо, почувствовав, что привлек внимание, опустил голову. Мотовилов знал, что рота эту позицию долго не удержит, что придется отходить и что, если отходить будет некуда, то людей не остановишь и в Серпухове. Немцы не вели огня по деревне. Значит, не хотели ее жечь. Значит, Малеево им нужно целехоньким. Зачем? Да затем, что мост через Боровну им удобнее построить именно здесь. Переправа им нужна надежная, чтобы пропустить танки. Много танков.

– Лейтенант Багирбеков. Высказывайтесь. У нас времени мало.

– Нужна запасная позиция. Предлагаю здесь, у деревни, оставить усиленное охранение, а взводам окопаться хотя бы в километре восточнее, по гребню возвышенности. Орудие тоже переместить.

– Так, принято. У кого еще есть предложения?

– Люди устали, – подал голос командир второго взвода старшина Звягин. – Надо дать отдых.

Старшину Звягина поддержали дружным одобряющим гулом.

– У кого еще что есть? Нет. Теперь слушай к исполнению. У нас четверо убитых и семь человек раненых. Убит лейтенант Асеенков. Шестерых пришлось отправить в тыл по причине болезни. Вот пускай убитые и раненые за нас и отдохнут. Остальным об отдыхе думать запрещаю. Бои только начались. Звягин, приказываю рассредоточить свой взвод по всему фронту и вести усиленное боевое дежурство. Спать по очереди. Выставить боковые и передовой охранения. Выделить людей для связи. Связных высылать каждые два часа и в случае необходимости – попарно, с интервалом в десять минут. Багирбеков, вам приказываю выделить отделение в помощь артиллеристам. Бронебойщиков не трогать. Наша задача – оборудовать до рассвета два рубежа. Один ближний, по гребню высотки, другой в двух километрах отсюда, у деревни Екатериновка. – И Мотовилов приблизил карманный фонарик к карте и ткнул пальцем в невидимую точку. – К выполнению приказа приступить немедленно.

Хаустов открыл глаза: окоп, сырые стенки, изрубленные лопатой, край плащ-палатки упал, и тусклый рассветный туман просачивался в его логово вестью о том, что ночь на исходе. Он уже привык к тому, что война – это когда просыпаешься от холода и могильной сырости в окопе. Он стащил с кольев плащ-палатку и выглянул наружу. Еще не рассвело как следует. Но видно, что снег местами сошел, но кое-где еще лежал, и, видимо, именно от него исходил тусклый свет, который он принял за рассветный. Снова накрапывал дождь. Небо непонятное. За Боровной все оставалось на прежних местах, и танки, и бронетранспортер. Хотя виднелись они смутно. Красивый пейзаж, подумал Хаустов с каким-то забытым и злым ликованием. Он вырвал из записной книжки лист, подсветил спичкой и тщательно вписал в него свою фамилию, имя и отчество, затем домашний адрес и место работы. В конце написал короткую записку жене. Всего две фразы: «За сына отомстил. Береги себя и не расставайся с внуком. Прощай». На другой стороне крупно вывел дату. Листок свернул вчетверо, затем закатал трубочкой и сунул в стреляную гильзу. Дульце сплющил на камне саперной лопатой.

Петров застал его за этой работой, когда Хаустов тюкал лопатой, завальцовывая гильзу. Сразу обо всем догадался.

– На всякий случай, Петров, имейте в виду. Это лежать будет здесь. – И Хаустов сунул гильзу в узкий кармашек под брючным ремнем. Кармашек тот был предназначен для ношения смертного медальона. Но смертники бойцы выбросили почти сразу, боясь поверья: заполнил – жди пулю. – Это адрес и все остальное. Записка жене. А вы, Петров, свой медальон заполнили?

– Заполнил. Но где-то потерял.

Больше об этом они не заговаривали.

Вскоре пришел лейтенант Багирбеков. С ним двое артиллеристов. Взводный тут же подозвал к себе четверых: Коляденкова, Петрова, Хаустова и, немного помедлив, выкрикнул фамилию бронебойщика Колышкина.

– Пойдете за речку. С артиллеристами. Задача – найти колесо для орудия. А вам, Колышкин, осмотреть подбитый вами танк и взорвать его. В помощники себе подберете любого человека из группы. Сейчас три часа ночи. Даю вам два часа. К пяти ноль-ноль вернуться.

– Дозвольте, товарищ лейтенант, и мне на эту вражину посмотреть, – подал голос второй номер.

– Вы должны остаться здесь и охранять противотанковое ружье, – оборвал его взводный, и Брыкин затих.

Через речку Боровну они переходили правее моста. Там отыскались ольховые клади, какие обычно сооружают в приречных деревнях по весне после паводка: рубят две ольхи напротив, на том и другом берегу, скрепляют поперечинами, чтобы ольхи случайно не растащило течением, вот тебе и мосток.

Коляденков шел впереди. Буквально в затылок ему дышал артиллерист. Когда Коляденков останавливался, чтобы схватить чутким ухом охотника пространство впереди, артиллерист не сразу понимал, что надо тоже замереть хотя бы мгновение, толкал в спину стволом драгунки и шепотом спрашивал:

– Чего там?

И в пойме, и в поле было тихо. Так тихо, как будто там накануне вечером не было никакого боя. Танк, оказывается, подымил-подымил да так и не загорелся по-настоящему. Бронетранспортер выгорел и теперь даже издали, через заросли ольховника, отзаривал малиновой окалиной. Какие там могли остаться колеса?

Старшим группы лейтенант Багирбеков назначил одного из артиллеристов. Но тот шел в середине, третьим или четвертым, молча спотыкался в серых сумерках, словно никакого дела ему и не было ни до поисков колеса для «сорокапятки», ни до танка, который надо было взорвать или сжечь. И Филипп Коляденков вначале жестами, а потом короткими командами вскоре приучил группу к тому, что надо слушать его.

Когда перебрались на правый берег Боровны и вышли на чистое, в пологой низинке, совершенно негодной для укрытия, обнаружили двоих убитых. Вначале показалось, что они сидят на корточках и вот-вот оттуда загремят выстрелы. Петров, первый заметивший убитых, кинулся за кусты и начал тормошить затвор винтовки.

– Тихо, парень, эти уже с нами воевать не будут, – остановил его бронебойщик.

Артиллеристы тут же сняли с немцев ранцы. Вот почему те выглядели в темноте живыми. Видать, ребята ходовые, на войне не первый день, сразу оценил артиллеристов Коляденков.

– Вот что, артиллерия, сложите-ка эти баулы возле стежки. Заберете на обратной дороге. Понятно?

Те помялись, пошептались и послушно побросали ранцы под кустом.

– А вы, – ткнул он дулом винтовки Хаустова, – заберите у них документы.

Обыскивать окоченевшие мертвые тела – занятие не из приятных. Хаустов перевернул на спину сперва одного, расстегнул шинель. В нагрудном кармане френча что-то похрустывало. Так и есть – солдатская книжка. Со вторым он проделал то же самое, и уже гораздо быстрее.

– Винтовки… Где их винтовки? – вдруг спохватился Коляденков.

– Нет тут никаких винтовок, – ответил Хаустов. Он послушно сделал свое дело и вытирал руки о траву.

– Унесли. – Второй артиллерист качнул стволом «драгунки» в сторону поля, которое все еще виднелось впереди пологим подъемом, на две части перерезанным белым швом заснеженной дороги. – У них это принято. Ничего не оставлять. Тем более оружие.

– Хозяйственные.

Затем они разделились на две группы. Артиллеристы и Коляденков пошли к бронетранспортеру. Хаустов, Петров и бронебойщик Колышкин свернули к подбитому танку. Хаустов все никак не мог избавиться от ощущения, что его руки в крови. Когда расстегивал шинель второго убитого, рука скользнула по чему-то скользкому, холодному, как желе. Теперь пальцы прилипали к цевью винтовки.

Подошли к танку. Пахло гарью и смазкой. Башня танка с короткоствольной пушкой была повернута в сторону окопов. Колышкин обошел вокруг, пощупал гусеницы и броню. Сказал:

– Я в него пуль десять всадил и не поджег.

– У них в танках автоматическая система пожаротушения, – подал голос Петров; бронебойщик приказал ему охранять дорогу со стороны поля, и студент, устроившись под ракитой, поглядывал то в поле, куда ушли артиллеристы и Коляденков, то на танк.

– А ты откуда знаешь?

– Инструктор лекцию читал.

– Ну-ну, – усмехнулся бронебойщик, – лекции слушать полезно. Я тоже до войны лекции любил. К нам в клуб из города приезжал один… Не то профессор, не то комиссар. Хорошая лекция. О взаимоотношении полов в новом социалистическом обществе.

– Каких полов? – то ли не понял, то ли плохо расслышал бронебойщика Петров.

– Мужского и женского. Интересно. Пьяных не пускали. – Бронебойщик постучал каблуками по броне. – Уже остыл. У кого фонарик есть?

Никто ему не ответил. Но Хаустов тут же предупредил:

– Не вздумайте спичку зажигать.

– А кто тогда полезет?

– Не надо туда лезть. Какой у вас приказ?

– Приказ: уничтожить танк, чтобы его невозможно было восстановить. Надо бы слить куда-нибудь бензина. Иначе как его запалишь?

Хаустов вздрогнул. Он вспомнил о тех двоих, в которых стрелял во время боя.

– Каски подойдут? – спросил он.

– Хотя бы каски. Ведра-то нет.

– Там, вон за той ракитой, должны лежать еще двое убитых. Я сейчас. – И он побежал к дороге.

Через несколько минут Хаустов вернулся с двумя касками.

– Вот, возьмите.

– Что это?

– Карманный фонарик. Один из них, должно быть, имел какой-то чин. На ремне у него был прикреплен этот фонарик и компас.

– А вы, профессор, на войне, как я вижу, человек не чужой. А? – И бронебойщик тут же отбросил в сторону одну из касок. – Пробита. Хотя… Можно было чем-нибудь заткнуть.

Бронебойщик заглянул в люк, щелкнул фонариком и некоторое время стоял неподвижно, навалившись грудью на башню и свесившись головой вниз, словно заглянул в бездну. Потом резко отскочил в сторону, упал на колени, и его стошнило. Чуть погодя, сморкаясь и кашляя, сказал придавленно:

– Да, ребята, на танке воевать не мед. Тоже не на гармони играть… Ладно, надо лезть.

Бронебойщик спустился в люк. Там несколько раз глухо, как в подвале, стукнуло. Спустя несколько минут открылся боковой башенный люк. Показалась голова и тут же исчезла – бронебойщик выключил карманный фонарик.

– А ну-ка, берите. Одному несподручно. Калуга, ты где? Принимай трофеи.

Петров вскочил на броню.

– Осторожней, не урони. А то взлетим вместе с этим железом.

– Это что?

– Сумка с гранатами. Ими и подорвем танк. На-ка вот еще… – И бронебойщик подал вначале одну, потом другую винтовку. Обе были чуть покороче «мосинок», с оптическими прицелами, забранными в чехлы.

– Снайперские винтовки?!

– Тихо. О винтовках надо помалкивать, иначе ротный их у нас заберет. Это – как «барыню» на гармони сыграть. Вот только патронов к ним нет.

– Немецкие, что ли?

– Немецкие, а то какие ж. Системы «маузер». Слышь, профессор! – тут же окликнул он Хаустова, сторожившего глухую ночь и пустынное поле, в котором шуршал дождь да где-то, шагах в ста, переговаривались артиллеристы. – Пока мы тут с Калугой вагоны разгружаем, собрал бы патроны. Я видел, как ты стреляешь. Одна винтовка – твоя. В знак благодарности от истребительно-противотанкового расчета за надежное прикрытие.

Когда бронебойщик вылез из бокового люка и спрыгнул на землю, Петров догадался о причине его необычного оживления. От него пахло спиртным. Пил он, похоже, самогонку, причем не очень хорошей выгонки. И нашел ее, скорее всего, в танке.

– Там у них – целый буфет. – И бронебойщик потряс гранатной сумкой.

В сумке, кроме банок с рыбными и мясными консервами, оказались и две гранаты. Небольшие, круглые, чем-то похожие на наши Ф-1, но без ребристой насечки и, пожалуй, полегче. Бронебойщик скрутил их проволокой. Детонатор вставил только в одну.

– Вот и все. Можно рвать.

Подождали возвращения другой группы. Вскоре пришли артиллеристы. В плащ-палатке они несли третьего. Но следом за ними шел и Коляденков. Раненого положили под ракитой, на сухое. Он тихо вздохнул и застонал. Коляденков наклонился к нему, сказал:

– Вот, разведчика подобрали. Из тех, которых мотоциклисты постреляли.

– А колесо нашли?

– Какое там колесо…

– Слушай, ополченец, тебе же ротный голову оторвет. Без колеса в траншее лучше не появляйся. Взялся командовать – давай!

– Не оторвет, – неуверенно ответил Коляденков, пропустив мимо ушей то, что младший сержант назвал его «ополченцем».

– Ты его плохо знаешь, – продолжал напирать бронебойщик.

– А ты его откуда знаешь? – Коляденков ощупывал раненого, словно пытался понять, стоит его нести за реку или оставить здесь как ненадежного. – Не пойму, куда его. Крови вроде нет.

– Надо скорее выносить. Там санитары разберутся, перевяжут. Давайте вперед. А мне танк рвать надо. – И бронебойщик снова занялся своими гранатами, показывая и «ополченцу», и всем остальным, что подчиняться он здесь никому не намерен, что у него свое, не менее важное задание.

По существу, так оно и было. Если не удастся подорвать этот танк, днем немцы утащат его, отремонтируют, залепят сваркой щели от пуль и – нате вам, еще один танк на Московском направлении. Опять в него стрелять надо. Но в другой раз такой удачи может и не случиться. Поэтому младший сержант Колышкин с пониманием выслушал матюги ротного, приказавшего ему во что бы то ни стало превратить подбитый «T-III» в металлолом.

– Иначе я тебе, в гриву-душу, твой танк не зачту! Понял? Грызи его зубами, разбивай кувалдой, а чтоб ни одной живой заклепки не осталось! Исполнишь, представлю к медали.

Старший лейтенант Мотовилов был, конечно же, настоящим офицером. Вот батя так батя, вспоминая разговор с ротным, думал бронебойщик Колышкин. Мог бы приказать взорвать танк саперам. Те бы мигом заложили заряд, и разнесло бы эту железную коробочку по деталям по всей пойме. Но у ротного были свои соображения: младший сержант Колышкин, первый номер боевого расчета ПТР, должен был довести начатое дело до конца. А там – получай боевое, заслуженное серебро на грудь.

– Ну, батя… – И у младшего сержанта Колышкина даже зачесалось чуть ниже левой ключицы.

Петров стоял неподалеку. Боец стоял рядом и напряженно слушал поле. Все правильно, твое дело охрана, рассеянно думал о своем напарнике бронебойщик. Он все больше и больше сомневался в том, что взрыва двух противопехотных гранат будет достаточно для того, чтобы сдетонировал боекомплект в танке. Снаряды он вытащил из укладки и свалил в кучу напротив люка, чтобы граната упала прямо на них.

– Надо найти еще пару гранат. Посмотри, у тех, которых профессор завалил. Смотри в голенищах сапог или за ремнями. Все, что найдешь, тащи сюда.

Через минуту Петров вернулся. Протянул бронебойщику гранату с длинной ручкой.

– Вот эта помощней будет. И понадежней. У нее замедлитель долгий. Успеем отбежать.

Бронебойщик примотал проволокой к корпусу штоковой гранаты «лимонки», отвинтил колпачок, выдернул шнур и бросил связку, целясь в боковой люк башни. Но то ли он, пока Петров искал гранату, еще приложился к трофейной фляжке и переборщил, то ли переволновался по поводу обещанной ротным медали, но связка в люк не попала. Гранаты ударились о броню и с хрустом упали к ногам бойцов. Петров услышал сухой щелчок воспламенителя и одновременно голос бронебойщика:

– Пиздец медали.

Глава девятая

История Олега Петрова по прозвищу Калуга

Ах, какая у него до войны была счастливая жизнь! Учеба в лучшем университете страны. Первый разряд по плаванию. Самая красивая девушка с параллельного курса. А по выходным поездки к родителям в Калугу.

Где-то, может, в чужой и незнакомой книжке, в метро или в трамвае, через плечо, он прочитал, выхватил случайную фразу, которая теперь не давала покоя, угнетала и приходила во сне: счастье – это мечта, которая никогда не сбывается. Как же не сбывается? Ведь он, Олег Петров, студент второго курса МГУ, еще совсем недавно был по-настоящему счастлив!

Когда начали записывать добровольцев в народное ополчение, с их факультета в военкомат пришли многие. Но как-то так случилось, что, пока шла запись, отбор, формирование и прочее, большинство отсеялось. Кто вернулся обратно в общежитие, кто в университет, на кафедры и в лаборантские, другие разъехались по домам. А их, немногих оставшихся, особо годных, а может, негодных для продолжения учебы, зачислили в маршевую роту. Вначале прошел слух, что направляют в 8-ю дивизию народного ополчения. Потом и вовсе приписали к одному из истребительных батальонов, который формировали на случай сдачи Москвы. В конце концов выдали винтовки и пешим маршем отправили под Алексин. С неделю охраняли мост через Оку. Там однажды утром попали под бомбежку. От роты осталось два взвода. Их-то вскоре и влили в один из стрелковых полков 60-й стрелковой дивизии, бывшей 1-й дно. [15] Полк отступал.

В первый же день в батальонной колонне он встретил своего преподавателя Глеба Борисовича Хаустова. Удивительно то, что Глеб Борисович даже не обрадовался ему. В военкомат они ходили вместе. Профессора сразу отправили на фронт. А Петров почти два месяца скитался по запасным командам и подразделениям, которые вначале спешно формировали, а потом вдруг расформировывали, личный состав придавали другим частям, но вскоре, казалось, о нем снова забывали на какое-то время.

Они поздоровались за руку, как старые приятели. Петров зачем-то сказал:

– А я думал, что вас уже отправили в тыл.

– В тыл? Почему?

– Потому что приказ такой есть. Всех ученых, ценных для государства людей вашего возраста демобилизовать и направить по прежнему месту работы или службы.

На это профессор Хаустов ему ответил:

– Вы, конечно, тоже считаете, что война – удел молодых. Ну да, ну да… Дайте мне армию пятнадцатилетних, и я завоюю весь мир! Только вряд ли Наполеон так думал, а уж, тем более, когда-либо произносил эти слова.

Они отступали по проселочным дорогам. Полк тащил обозы, уцелевшие орудия и минометы. Старались держаться лесов. Перед Тарусой батальоны начали окапываться. В первый раз за несколько суток они спокойно переночевали в окопах. Еще стояло тепло. Затянувшееся бабье лето словно торопилось избавиться от последнего тепла.

Сердобольный и чувствительный к чужой беде Брыкин, узнав, что Петров родом из Калуги и что там остались его родители и младший брат, однажды подсел к нему и сказал:

– А ты, сынок, значит, калужский будешь?

– Да, из Подзавалья.

– Из Подзавалья? Такой деревни не знаю. Не слыхал.

– Это не деревня. Это и есть Калуга. Район так называется. Как в Москве, к примеру, Арбат или Лужники.

– Понятно. Проходили мы Калугу. Стреканули оттуда – подавай бог ноги. Мы-то разбитые шли, никуда не гожие. А гвардейцы окопы по берегу Оки копали. Так мы через них и шли.

– Берег Оки – это и есть Подзавалье.

– Ну вот. Значит, я твою родину повидал.

– Наш дом недалеко от соснового бора. Из окон реку видно.

– Хороший город. Только теперя там немец. Не удержали их и гвардейцы. [16] Теперь вот Тарусу сдавать будем. Ты скажи, какая тут земля противная! – вдруг осерчал Брыкин. – Глина и глина. В такой ежли зароют…

Петров и сам знал, что Калуга сдана, что там несколько дней уже немцы. Отец должен был эвакуироваться вместе с заводом. Но как он оставит мать и Игорька? А может, тоже ушел в ополчение? Или призвали. Ведь отцу только сорок один год. А Брыкину вон под пятьдесят. Глеб Борисович еще старше. Мысль о том, что в его родной Калуге сейчас немцы, охватывала Петрова тяжелыми приступами. Они мучили его и душили бессильной злобой еще на марше. То там, то здесь он слышал: «Калуга», «сдали», «Калуга», «Калуга»… Наверное, оттого, что в отрытой ячейке Петров почувствовал себя наконец-то в желанном одиночестве, что пожилой боец так сочувственно сказал ему о его родном городе, он уткнулся потным лбом в холодную глину окопа и тихо, чтобы никто не заметил, заплакал. Плакал он так, как мужчины не должны плакать. Но слезы текли, казалось, из самых глубоких родников души. Как их остановишь?

В тот же день начали искать добровольцев в разведку. Он вызвался сразу, не раздумывая. Нужно было переломить себя. Свою жалость. Свой страх. Чему быть – того не миновать, решил он и шагнул в шеренгу добровольцев.

Разведку набирал сержант Плотников. Коренастый, всегда веселый, в пробитой на затылке каске, которую не снимал даже в траншее. Пробоина в каске ему не мешала. Похоже, носил он ее вместо ордена.

– Ты, Петров, вроде из студентов? Немецкий язык знаешь?

– Немного знаю.

– Поймешь, что они говорят, если подползем метров на двадцать?

– Может, не все, но в общих чертах пойму.

– Как-то неопределенно ты, Петров, на конкретный вопрос отвечаешь. Учти, разведка – это «да» или «нет», между которыми может пролететь только одна пуля, и та может оказаться твоей. Так что реакция должна быть мгновенной. Ты, наверное, на философском факультете учился?

– Нет, на историческом.

– Какой курс?

– Третий. – Петров снова замялся. – Два окончил, а третий…

– Значит, два курса истфака. Недурственно! Значит, немецкий должен знать хорошо. Портянки в порядке? Без дырок?

– А при чем тут портянки?

– А при том, что если портянки изношены и ноги сильно потеют, то ты на первом же километре захромаешь, как кляча со сбитым копытом. А ну-ка, снимай сапоги.

– Отставить! – К разведчикам подошел младший политрук Бурман. – Боец Петров, выйти из строя! Шагом марш во взвод!

Петров вышел из строя. Замер, прижав к бедру винтовку. Но во взвод не пошел.

– Товарищ младший политрук, мне приказано набрать группу для проведения разведки. Приказ командира роты. На каком основании…

– Вы, Плотников, должны знать, что бойцов, семьи которых находятся на территории, так сказать, временно оккупированной врагом, в разведку, тем более через линию фронта, посылать нельзя. Или вы не ознакомлены с инструкцией?

– Так нет же там, куда мы идем, никакой линии фронта.

– Давайте, товарищ сержант, не будем пререкаться со старшими по званию. Или есть какая-то неясность в моих требованиях?

– Да нет, все ясно. Но мне в разведгруппе нужен человек со знанием немецкого языка.

– Поищите в других взводах. – И Бурман быстро зашагал в сторону батальонного ПН.

Плотников что-то зло сказал про себя и посмотрел на Петрова, как будто и тот был в чем-то виноват:

– Слыхал?

Петров кивнул.

– Только я не понимаю сути. Если мои родители в Калуге, то я теперь, что, неполноценный боец Красной Армии?

– Да не в этом дело. Ладно, иди пока во взвод. Я с ротным переговорю.

Вот такая неприятная история произошла под Тарусой неделю назад. Разведгруппа сержанта Плотникова в тот день удачно провела поиск. Вернулись не просто с «языком», а на немецком грузовике, с документами, захваченными в нем. Ротный наградил Плотникова автоматом «ППД». Сгоряча отдал свой. Если бы, думал Петров, в разведку пошел и он, то тоже смог бы отличиться. Но что поделаешь, в армии нужно уметь подчиняться, тем более если существует такая инструкция. И что это за инструкция, которая переводила его, добросовестного красноармейца, из добровольцев-ополченцев в некий особый второсортный разряд людей, которым нельзя доверять.

В ту ночь они спали в теплых окопах. Утром ему нужно было заступать на дежурство возле одиночного орудия ПТО, выдвинутого к дороге на прямую наводку. Он проснулся за несколько минут до своей смены, посмотрел на часы и решил поспать еще минут пять или хотя бы две. И в эти последние мгновения перед заступлением на пост, когда ему казалось, что он и не спал вовсе, ему приснился сон.

Он вздрогнул так, что винтовка выскользнула из рук. Открыл глаза: над окопом на корточках сидел ефрейтор Коновалов и, улыбаясь, внимательно следил за ним:

– Ну, что, небось деваха снилась?

– Деваха.

– В штаны не труханул?

– Да нет вроде, – усмехнулся Петров грубой солдатской шутке.

– А мне, представляешь, ни разу не приснилась. Хоть бы одна…

После полудня их роту сняли с позиции и переправили за Оку. Во время переправы налетела пара «мессершмитов» и обстреляла паром. Побило лошадей у артиллеристов. Две пули достались ефрейтору Коновалову. Одна попала под ключицу, другая в голову, на сантиметр повыше лба. Коновалов умер мгновенно. На пароме они стояли рядом. Кто-то из стариков, которых в роте называли «папашами», сказал, укладывая на плоту тело убитого:

– Нестрашная смерть. Хорошая. Испугаться не успел. Дай бог такую…

Глава десятая

Те небогатые знания, которые Петров получил во время прохождения курса молодого бойца в Алабине месяц назад, мгновенно подсказали ему, что нужно делать. Прыжок в сторону или назад вряд ли бы спас его. Добежать до ближайшей ракиты он вряд ли успеет. Вот и все. Связка гранат, одна противопехотная штоковая и две «лимонки» – это довольно сильный взрыв. Взрывная волна, осколки… Колышкин… Черт бы тебя побрал с твоим трофейным шнапсом! Пьяница ты проклятый! Чертов коротышка! До люка не мог достать…

Петров схватил связку за длинную ручку и, понимая, что ему может не хватить всего одного мгновения, машинально сунул ее в черный зев башенного люка.

Когда после затяжного взрыва, который разломил танк на несколько частей, они, посеченные мелкими осколками, прибежали к речке и упали возле кладей отдохнуть и отдышаться, бронебойщик толкнул его в бок и сказал:

– А ты, Калуга, парень ходовой. Как на гармони сыграл! Выпить хочешь?

– Пошел ты!

– А я выпью.

Петров слушал, как, прорываясь сквозь вибрирующий звон легкой контузии, булькало над самым ухом, и ему вдруг тоже захотелось выпить водки. Звон в ушах не проходил, наоборот, он нарастал, и казалось, вот-вот он настигнет их и накроет новой волной осколков. Он закрыл ладонями уши и прижался к земле.

– Не ссы, Калуга, это скоро пройдет. Тебя сильно задело? У меня вон вся шинель снизу… – Бронебойщик хрипло засмеялся. – Я думал, накрылась моя медаль. И на хрена она мне?

Петрову еще сильнее захотелось выпить. Иначе, почувствовал он, слезы вот-вот хлынут и задушат его.

– Дай сюда! – И он вырвал из рук бронебойщика обшитую материей трофейную фляжку.

– Выпей, выпей, Калуга. Что будем докладывать ротному?

– Что, боишься, обещанную медаль не получишь? – Петров отдышался и снова глотнул.

– Да нет, – уже спокойно ответил Колышкин. – Представляешь, Калуга, ты только что две жизни спас. Давай за это и выпьем.

Выпили и за спасение своих жизней. Колышкин привстал, посмотрел через ольховые заросли. Танк полыхал бурым огнем, торопливо пожирая все, что могло гореть, и отсветы пожара трепетали над их головами на стволах ольх, которые сейчас казались бронзовыми, на резко очерченных скулах бронебойщика и заляпанной грязью каске.

– Горит, – засмеялся он с привычной хрипотцой. – Радуйся – твоя работа. Ты винтовку не потерял?

– Нет. – И Петров ощупал прицел и затвор. Все оказалось на месте. Прицел был надежно зачехлен.

– Считай, что это мой тебе подарок. Теперь я твой должник по гроб жизни. – И Колышкин обнял Петрова. – Ты, видать, еще и неженатый. Вам, молодым, легко на войне. Знаешь, как бы я сейчас воевал, если бы один был! А у меня двое детей в Туле. Ну, не в самой Туле. Есть под Тулой такое село – Ново-Басово. Вот оттуда я родом. И там семья моя живет. Жена и двое сыновей. Мать с отцом в Туле. Не знаю, может, и там уже немец хозяйничает. Я, когда на фронт пошел, просил, чтобы меня туда, под Плавск, направили. Попал сюда.

Петрова подмывало спросить младшего сержанта, как он, при таком незавидном росте, угодил в бронебойщики, но вовремя успокоил себя. Злость на Колышкина, который чуть не угробил их своим неловким броском связки гранат, уже перекипела. К тому же на плече висел трофейный «маузер», подаренный младшим сержантом. И не просто «маузер», а с оптическим прицелом. Правда, он его еще не успел осмотреть – цел ли.

Уже на своем берегу Колышкин вдруг спохватился:

– У тебя есть граната?

У Петрова была одна граната, но он ее берег и отдавать не хотел.

– Не жмись, Калуга, у меня в окопе три штуки лежат. Поделюсь по-братски. Клади бы надо заминировать.

Бронебойщик вытащил из кармана моток телефонного провода и кусачки. Где он все это раздобыл, оставалось только догадываться. Не зря в танке шарил. Один конец провода он привязал к стойке, на которой держалась жердь перил, другую – к кольцу Ф-1. Потом осторожно разогнул усики.

– Не забыть только нашим сказать. А то ночью попрутся за трофеями…

Они вернулись в полупустую траншею. Первый и третий взводы уже ушли в тыл. А старшина Звягин рассредоточил своих людей по всей ширине обороны роты и, хмурый, сидел на НП командира роты и курил горький самосад, не совсем просушенный, должно быть, раздобытый в деревне.

– Никанорыч, а где командир роты? – уже догадываясь о том, что они слишком долго вели разведку за Боровной, спросил бронебойщик старшину Звягина.

Звягин и Колышкин – земляки. И не просто земляки, а из одного села, оба новобасовские туляки, гармонники, и вдобавок ко всему еще и какая-то дальняя родня.

– Мотовилов роту увел на новые позиции.

– А ты ж чего тут?

– Мой взвод в заслоне. Первый эшелон. – Старшина Зыбин хорошенько затянулся и протянул «сорок» Клышкину. – На-ка вот, затянись. Небось опять около смерти походил.

Бронебойщик взял порядочный остаток самокрутки, такой оставляют только боевому товарищу да земляку, потянул и раз, и другой, окутывая пеленами табачного дыма и свое исхудавшее еще сильнее лицо с заострившимися скулами, и высоко поднятые плечи, и каску, забрызганную грязью. После боя они еще не виделись и не разговаривали.

– Гляжу, осунулся и ты, Никанорыч. Убитых-то в твоей бригаде много?

– Двое. Молодые. – Старшина Звягин покачал головой. – Легко тебе, только за свою голову печаль. А у меня вон полвзвода таких, кто в первый раз из винтовки стрелял.

– Пообвыкнутся. Ты только побереги их, на первых-то порах, под пули особо не суй.

– Не суй… Кого-то ж надо.

– Нас, стариков.

– У стариков дети.

– Мы все же малость уже пожили.

– Пожили…

– Так кому мне докладывать? Что ротный сказал?

– Мне и докладывай. Я ж должен знать, что там деется, за речкой. А потом Мотовилову доложишь.

Петров сидел неподалеку на гранатном ящике. Он слушал разговор двух земляков и переобувался. Никак не получалось у него правильно наматывать портянки. Как бы он ни старался, а правую ногу через час-другой ходьбы начинало то на пятке, то на носке, то еще где-нибудь тереть и надавливать. Натруженные ноги нехорошо пахли кислым, с примесью застоялого сапожного духа. Петров пошевелил пальцами. Холодные, как лед, дождинки приятно прокалывали гудящие от усталости ступни. С минуту он сидел так, дав ногам простор и дыхание. Потом подмотал портянку и сунул ногу сперва в левый сапог. Когда начал обувать правый, услышал, как забранился старшина. Не сразу и понял, что – на него.

– Что ж ты делаешь, такой-рассякой да с перекосом! Как ты портянку подмотал? А ну-ка, покажь!

Старшина Звягин сдернул с ноги Петрова портянку. Не успел тот опомниться, как взводный схватил огромными ручищами его ногу, расправил портянку, встряхнув ее перед носом бойца, и ловко обмотал вокруг ступни, а остаток, короткий косячок, который Петрову всегда некуда было девать, ловко подсунул под складку.

– Вот так! Запомнил?

Петров кивнул.

– Что ж ты своего второго номера сапоги носить не обучил? Как же он у тебя с ружьем справляется?

– Справляется, – зачем-то сказал неправду младший сержант Колышкин и даже не посмотрел на Петрова.

– Трофей прихватили? – кивнул старшина на немецкую винтовку, которую Петров старался не выпускать из рук. – Снайперская, что ли?

– Снайперская. В танке нашел. И зачем она танкистам?

– А ну-ка, сынок, дай посмотреть. – И старшина потянулся к его винтовке.

У Петрова заныло в боку. Как перед боем. Ну, все, подумал он, больше я ее не увижу. Он нехотя подал старшине немецкую винтовку. Да и черт с ней, из-за нее едва не взорвались, вздохнул он уже с облегчением. А я и со своей повоюю, мне ее Родина вручила.

Старшина отвел парусиновый полог, закрывавший лаз в землянку, и оттуда в траншею сразу потек и заколыхался тусклый желтоватый, как здешний песок, свет керосиновой лампы. Лампа стояла на сбитом из горбыля столе, без стекла. И только теперь, в этом неверном, но все же достаточном свете, Петров разглядел снайперскую винтовку, всю, от приклада до оптического прицела и невысокой мушки на конце ствола. Но теперь винтовка была в чужих руках. Петров негодовал не столько на командира второго взвода старшину Звягина, сколько на бронебойщика. Подарил он… Даже слова не вымолвит…

– В танке, говоришь, нашел? Хороша. А хочешь, я тебе за нее три фляжки спирту дам?

– Не надо, Никанорыч. Я ее уже парню подарил. Калуга мне жизнь спас.

– Понятно. Дареное не дарят. – Старшина посмотрел на Петрова. – Ты, что, калужский?

– Калужский.

– Из самой Калуги?

– Из самой.

– А мы – тульские. Соседи, стало быть. На, бери свою невесту. Да никому не показывай, а то уведут. – И спросил: – Ты стрелять-то умеешь?

Петров ничего не ответил. А Колышкин усмехнулся:

– Вроде палил.

– А мои не все стреляли. Пошел проверить, а у половины весь боекомплект в наличии. Сволочи! Одному по морде дал. Духа не выношу трусов.

– Это ты, сват, зря. Страх в бою человека за самое сердце держит.

– Да, по мне, пускай он хоть за яйца держит, а все равно – стреляй! Кому не страшно? И мне, и тебе страшно. А стрелять-то…

– Чтобы в бою стрельнуть, надо из окопа голову высунуть.

– А как же! Надо! А у меня Шумский, сидя на соломе, в небо лупил! Пришлось на бруствер его поднять. А он – ни в какую! Пока не приложил…

Шли по сырому, набухшему от дождей полю, на ощупь отыскивая расквашенную дорожную колею. По стерне идти было легче, но они боялись потерять направление и заблудиться. Время от времени останавливались, прислушивались. Идти им было недалеко, днем бы и без дороги мигом добрались до своих. Но они шли уже около часа, а поле все не кончалось. Никаких звуков, которые могли бы подсказать им в кромешной темноте, куда двигаться дальше, ночь им не посылала. Колышкин начал нервничать. Когда он нервничал, ему всегда хотелось материться. Петров, не выносивший матерщины, но еще больше испугавшийся, что они все же сбились с дороги и заблудились, подавленно молчал.

– А ну-ка, дай сюда фонарик, – приказал бронебойщик.

Петров сунул руку в карман. И в это время ветер принес откуда-то слева, где темной отвесной стеной угадывался близкий лес, обрывки фраз негромкого разговора. Разговор им показался странным. И в следующее мгновение и Колышкин, и Петров вдруг поняли, что возле леса разговаривают по-немецки. Немцы! Откуда здесь немцы? Неужели они уже здесь? Обошли! Жуткая догадка обожгла Петрова, так что какое-то мгновение он ничего не мог перед собой разглядеть, как будто контузия, звеневшая в ушах, повлияла теперь и на зрение. Обошли второй взвод и вышли сюда. Старшина Звягин со своими людьми теперь в окружении, а старший лейтенант Мотовилов ничего не знает о том, какая опасность нависла над ротой.

– Тихо, студент. – И бронебойщик схватил Петрова за полу шинели и потянул к земле. – Если это разведка, их немного.

Ветер дул от леса. Вот что их спасло. Бронебойщик откинулся на спину и завозился в стерне, словно что-то отыскивая в спутанных полах шинели. А Петрову показалось, что он лег прямо в лужу, холодная вода тут же пропитала шинель и гимнастерку, проникла всюду, сковав все его тело тугой, как железо, судорогой. Колышкин что-то шептал ему, совал в руки какой-то предмет. Наконец с силой ударил его кулаком по лицу, вскочил и растворился в темноте. Петров не успел ничего понять, как две вспышки, одна за другой, полыхнули совсем рядом, на мгновение раздвинув пространство ночи. Со стороны леса послышались сдавленные стоны, зачавкала грязь под несколькими парами ног, словно там осколками брошенных младшим сержантом Колышкиным гранат было ранено огромное животное, мифическое чудовище, и теперь оно, скользя и падая и превозмогая свою немощь, уползало в лес.

– Стреляй, Калуга! Стреляй! – послышался голос бронебойщика.

Петров попытался дотянуться правой рукой до затвора винтовки, но из этого ничего не получилось.

Потом они бежали по стерне, задыхаясь и кашляя. Вернее, не бежали, пытались бежать. И то пытался бежать один младший сержант Колышкин, а Петров висел у него на плече, болтаясь из стороны в сторону, и с трудом переставлял ноги. Вскоре стерня кончилась, под ногами мягко зашуршало, в ноздри ударило прелой листвой. Куда это мы, успел подумать Петров, в лес, что ли? Или нас уже утаскивают? В плен! В плен! В какое-то мгновение ноги перестали чувствовать почву, даже шорох листвы прекратился, и они полетели в темноту, сшибая кусты и ломая размякшие от дождя сушины.

Очнулись они в глубоком овраге, в зарослях крапивы. Петров это понял по запаху. Потревоженная крапива пахнет так, что першит в горле.

– Кажись, ушли, – прошептал бронебойщик. – Ты винтовки-то не растерял?

– Нет. – И Петров подумал, что сейчас младший сержант с упреком спросит его, почему он не стрелял, когда они были на опушке.

Но бронебойщик промолчал. А немного погодя, когда они убедились, что вокруг никого, тот заговорил о другом:

– Фляжку где-то потерял. Жалко. Выпить охота. Сейчас бы в самый раз. А, Калуга? – И Колышкин толкнул Петрова в бок.

Петров в ответ молча кивнул. И Колышкин, похоже, почувствовал, что он согласился.

– Пойду поищу. Дай мне твою винтовку. – И бронебойщик вытащил у него из рук «мосинку», заряженную полной обоймой.

Вернулся он быстро. Или Петрову так показалось. Возможно, он даже успел задремать. Потому что очнулся необычно бодрым и тут же вскочил на ноги. От Колышкина пахло свежевыпитым.

– Нашел?

– Как на гармони сыграл! – радостно дышал Колышкин, подпихивая ему под руку булькающую фляжку. – На, глотни, легче станет.

Снова пошел дождь.

Зубы стучали по стеклянному горлышку фляжки так, что, казалось, именно от этого стука болью отдавалось в затылке.

– Ты понял, как можно попасть! Вот так, Калуга. Шел к куме, а попал к Фоме. Их человек десять было. Ты пей, пей… А винтовку твою я понесу.

– И что, такое бывает?

– Ты про что?

– Про куму.

Колышкин засмеялся:

– Бывает. Конечно, бывает. Когда одна только кума в голове. У тебя-то была? Или так только, школьная любовь? Ромео и Джульетта?

Петров ничего не ответил. Новая тема заметно оживила бронебойщика. Но, видя состояние своего напарника, развивать он ее не стал. Сказал только:

– Ну, вот, Калуга, а ты думал, что я гранаты кидать не умею. А? Вторую-то я хорошо им подкинул, прямо под ноги.

От выпитого, а может, оттого, что пошел дождь, Петрову стало лучше. В бою так не крутило, подумал он. Его угнетало то, что реальность происходившего на войне оказалась совершенно иной. То, что он успел увидеть и пережить, не то что не походило на прежние представления, а представляло собой полную противоположность всему тому, что он ожидал здесь увидеть и о чем втайне мечтал. Конечно, он мечтал и о подвиге. И до некоторой поры чувствовал в себе силы совершить этот подвиг. Но теперь он старался об этом не думать. Время от времени мокрой ладонью проводил по лбу и растирал шею и ключицы. На мгновение становилось легче. Ноги держали тверже. Самогонка все же подействовала так, как обещал Колышкин. И пошли они быстрее.

– Ну что, ротному будем докладывать? А? О том, как мы от них в овраге… – И младший сержант Колышкин освобожденно засмеялся. – А контузия твоя скоро пройдет. Главное, чтобы припадки не били. Нет припадков?

– Нет.

– Вот это главное. Тогда и еще глоток можно. Потому как не всем больным это лекарство полагается. Пей, пей, Калуга, ни один фершал тебе такое снадобье не пропишет. Еще вспоминать будешь Ваню Колышкина!

– А тебя Иваном зовут?

– Ну да!

– Я не знал.

– Не знал и не знал. А теперь знаешь. Значит, время пришло такое – знать друг друга по имени.

– А меня – Олегом. – И Петров сунул в темноту руку.

Ладонь младшего сержанта Ивана Колышкина оказалась теплой. Все ему нипочем, подумал о своем случайном напарнике Петров. Такие и в окопах веселые, как на свадьбе. Знают, что ль, наперед, что их не убьют? Вот и сержант Плотников такой же. Таким и везет, и всегда они в героях. И медаль Колышкин, конечно же, получит.

Впереди послышался стук лопат и приглушенные голоса. А вскоре привыкшие к темноте глаза различили темную вереницу окопов, поднимающихся на отлогий косогор поля. И тут же их окликнул часовой.

Глава одиннадцатая

Мотовилов знал, что не позже рассвета немцы пойдут по большаку снова. Но до этого разведгруппами прощупают их оборону, обследуют ширину и глубину ее на возможность обойти и сбросить с дороги фланговым ударом. Ведь наверняка местность, которую они сейчас перегородили своими хлипкими порядками, уже разведана ими. И появление Мотовилова со своей ротой здесь, на большаке перед железнодорожным разъездом, для них, не ожидавших здесь никого, большая новость.

Не дождавшись никаких новых приказов и вестей из тыла, он разослал свои разведгруппы. После полуночи они начали возвращаться. Ротный распекал сержанта Плотникова, когда Колышкин и Петров разыскали его, чтобы доложить о благополучном возвращении.

– В районе Воронцовки и севернее, фронтом на северо-восток, заняла оборону усиленная рота Семнадцатой стрелковой дивизии, – докладывал Плотников.

– И чем же они усилены? – спросил Мотовилов.

– Батарея полковушек, товарищ старший лейтенант. Только вот со снарядами у них негусто.

– Почему ж они на полустанок не пошлют за снарядами? Ты сказал им, что на железной дороге полно снарядов?

– Сказал.

– А ну-ка, покажи на карте, где они окапываются.

Какое-то время ротный и разведчик копошились под плащ-палаткой. Приглушенный свет карманного фонарика выбивался из-под полога, по которому, срываясь с деревьев, стучали тяжелые дождевые капли. Свой наблюдательно-командный пункт Мотовилов приказал оборудовать на опушке леса. Бойцы уже отрыли яму для землянки и неподалеку, в овраге, валили и очищали березы для накатника.

Когда Колышкин доложил о том, что только что имели столкновение с немецкой разведгруппой, Мотовилов вернул Плотникова и сказал ему:

– Вот, слушай. Они зашли уже в наше расположение. Ходят, в гриву-душу, как по своему двору.

– Сплошной линии обороны нет, вот и зашли.

– У них тоже сплошной линии нет, почему ж вы не зашли, не выяснили, что у них там? Танки? Бронетехника? Обозы? И что в обозах? Пойдут они дальше или нет. Или мы имели дело с саперами? Или все же с разведкой? И что за разведка? Пехота? Танкисты? Артиллеристы?

Плотников молчал.

– Ни хера ты не разузнал. Разведка, в гриву-душу…

Под палаткой сразу стало душно.

– Ладно, – хрустнул набухшей от дождя одеждой Мотовилов. – Если и слева от нас кто-нибудь окапывается, то положение наше не такое уж и безнадежное. А ты, бронебой, точно знаешь, что это были немцы? Может, своих кого гранатами закидали? Окруженцев или разведку?

– Немцы, – уверенно ответил Колышкин. – Точно говорю. По-немецки голготали. Да вон, боец Петров подтвердит. Калуга, иди сюда! – позвал Петрова бронебойщик.

– Так точно, немцы, – разлепил спекшиеся от усталости губы Петров. Трофейную винтовку он на всякий случай закинул за спину, чтобы ротный не углядел ее. – Говорили что-то о железной дороге и о станции. Я не понял, что именно. Далеко было.

– Вот так. – Мотовилов задумался. – Конечно, им нужна железная дорога. По железке – прямой путь на Серпухов. Полчаса пути. Вот что, Плотников, отдых я вам отменяю. Бери своих орлов и дуйте на то место, где они только что видели немецкую разведку. Хотя бы выясните, откуда они там появились и куда пошли дальше. Если столкнетесь, завяжите бой. Пусть они думают, что мы создаем сплошную линию обороны. Если они пошли в сторону железной дороги, высылай связного и идите следом за ними. У себя дома надо быть понаглей. А то жметесь по оврагам. Как, в гриву-душу, женихи в чужой деревне на танцах.

Разведчики переглянулись.

Колышкин и Петров проводили разведчиков на северную окраину поля. Идти пришлось долго. Теперь им стало понятно, почему они заблудились. В темноте набрели на другую дорогу, которая отворачивала от большака влево, и по ней ушли на смежное поле, соединявшееся с основным узкой полосой стерни. Сперва нашли овраг, а потом и то самое место.

Плотников отпускать их не хотел. Но Колышкин твердо сказал:

– Я – бронебойщик, а не разведчик. А ты, Плотников, давай сам свой приказ исполняй. Нам ротный что приказал? Показать вам место, где мы с немецкой разведкой столкнулись. Вот оно, то место. Пойдем, Калуга, свою службу служить.

На том и разошлись.

Всю ночь они долбили саперными лопатами сырой холодный суглинок. Выброшенный на бруствер, он тут же превращался в вязкое месиво, и, если не обложить кромку окопа камнями и ивовыми ветками, вся эта жижа, набухающая с каждым часом все сильнее и сильнее, грозила вернуться назад.

Брыкин, пока его командир отсутствовал, не только таскал его ружье и боеприпасы, но и успел отрыть просторный окоп и даже соорудить нечто наподобие землянки, отгородив часть окопа и перекрыв ее березовыми жердями. Когда Колышкин и Петров разыскали его, второй номер возился со снопом пшеницы, который притащил, видать, откуда-то из деревни. Брыкин стоял на коленях под навесом и аккуратно обрезал самодельным ножом колоски и складывал их на вафельное полотенце. Полотенце белело в ночи, как будто над ним горело несколько свеч, и свет от них падал вниз.

Младший сержант Колышкин хотел было забраниться на своего подчиненного. Но увидел накрытое куском парусины ружье, в нише цинк с патронами, ладный окоп на двоих, да еще с навесом, и душа его сразу потеплела.

– Вот что, Калуга, – сказал он Петрову, – давай к нам. Третьим будешь. Снайпер нам в компанию в самый раз. А если лейтенант прикажет отдельную ячейку копать, то мы ее утром отроем. Успеем. Брыкин нам поможет.

Когда второй номер, посланный младшим сержантом Колышкиным на кухню, принес горячие котелки, Петров, уронив голову на колени, уже спал. И опять ему снился теплый луг за Окой напротив Подзавалья…

Перед рассветом, как и предполагал Мотовилов, загремело правее Малеева, за лесом. Значит, сунулись к соседям. Но там батарея ПТО. Однако основная и самая короткая дорога проходила все же через позиции его роты. Старший лейтенант Мотовилов, успевший поспать минут двадцать, стоял на опушке леса и, слушая затянувшуюся осеннюю ночь, которой, казалось, не будет конца, пытался понять, что происходит севернее и северо-западнее и чего им ожидать здесь. Разведка еще не вернулась. Звягин тоже молчал. И когда второй взвод зарокотал всеми своими пулеметами, он вздохнул с облегчением. Все сомнения и надежды отлетели прочь. Началось то, что и должно было произойти, и именно здесь.

Прибежал лейтенант Багирбеков.

– Товарищ старший лейтенант…

– Командуй – к бою, – сказал он как можно спокойнее.

Багирбеков тут же повернулся и исчез в липкой предрассветной темени, которая уже начала тускнеть и оттого сделалась еще непроницаемее и гуще. Вверху зашуршало. Дождь перешел в снег. Как хорошо, подумал Мотовилов, в такую погоду тяжелую технику они тут вряд ли протащат. Душу грело еще и то, что саперы взорвали мост через Боровну, и то, что брод был тоже заминирован и сейчас его держит под огнем взвод старшины Звягина. Хотя старшина там долго не продержится, если немцы нажмут всерьез.

В стороне Малеева погрохотало и затихло. И тотчас с запада горизонт загудел единым монотонным гудом. Гуд этот нарастал и ширился с каждым мгновением.

– Никак еропланы!.. – пронеслось над окопами.

– Божья Матерь, Царица Небесная…

– Воздух! Убрать оружие! – закричали сержанты.

Ничего неожиданного в том, что происходило, не было. Противник действовал по давно отработанному сценарию: пошел нахрапом, не получилось – отскочил, прощупал оборону и теперь вот решил обработать ее ударом с воздуха. Мотовилов все же ошибся в своих предположениях, он ожидал, что немцы подведут артиллерию и минометы и начнут перепахивать их траншею возле Малеева снарядами и минами.

– Заценили, – шептал он, чувствуя, как губы его разом пересохли, – вон как заценили мою Третью, в гриву-душу их…

Кого ж они летят трепать? Все еще теплилась в нем надежда, что самолеты, возможно, имеют другую цель, где-нибудь в стороне Серпухова или Лопасни. И еще одна надежда слабым и ненадежным угольком грела душу: еще не развиднело как следует, если и накинутся на второй взвод или на них, то сослепу отбомбятся куда попало и оборона их устоит. Подумал: хорошо, что роту вовремя рассредоточил.

Над Малеевом самолеты сделали разворот и стали набирать высоту. Нет, не мимо, понял Мотовилов. Повадку пикировщиков он знал хорошо. Сейчас развернутся на цель, пойдут вдоль траншеи и начнут падать вниз через крыло, прицельно бросать бомбы на второй взвод. Налеты «лаптежников» Мотовилов испытал трижды. И трижды думал, что пришел конец. Привыкнуть к ним нельзя. Но пережить все же можно. Правда, не всем и не каждому. Бомбежки ранили не только осколками.

Через минуту все произошло именно так и точно в той последовательности, какая мгновенно выстроилась в мозгу старшего лейтенанта Мотовилова, когда он увидел маневр немецких пикировщиков над траншеей второго взвода. Только бы не выскочили под бомбы, успел подумать он, только бы высидели до конца. Бомбежка длится недолго. Три-четыре захода, и у «лаптежников» закончится боезапас. Но он знал и другое: под бомбами и сиренами пикировщиков время длится иначе. И движется оно не всегда вперед. Иногда останавливается или замедляется, так, что кажется, что страдания, отпущенные на целую жизнь, переживаешь за несколько секунд. И каждая из еще не прожитых секунд может убить, стать последней в твоей жизни. Но прожитая может вернуться муками контузии, которую не всегда и не сразу почувствуешь.

Их было девять, «Ю-87», которые, как стая волков, набросились на траншею второго взвода и кромсали ее средними бомбами и очередями скорострельных пушек и пулеметов. Ветер дул оттуда, из поймы Боровны, и вскоре запахло гарью и толовой вонью.

Пикировщики отбомбились, снова выстроились определенным порядком, развернулись над лесом, пролетели над дымящейся землей, над горящими там и тут «бабочками» овса и ушли за горизонт.

Значит, нашего отхода они не заметили. И разведка их не сработала. Отпугнули ее ребята. Или у «древесных лягушек» другая цель. Не столько разведка, сколько…

Но обо всем сейчас думать Мотовилову было некогда.

Снова послышалась стрельба впереди. Теперь она была значительно реже и с каждой минутой смещалась левее, к лесу. Страшная догадка, полыхнувшая в голове Мотовилова, вынесла его из окопа, где пробовали связь артиллеристы, и он зачем-то, еще и сам не понимая зачем, побежал вперед, к окопам первого взвода.

Багирбеков тоже стоял на бруствере и смотрел в рассветный сумрак поля. Дальше десяти шагов ничего там разглядеть было еще невозможно, но о том, что там происходило, догадывались уже и те, для кого вчерашняя схватка с немецким авангардом стала первым боем.

– Что ж они, сук-кины дети… – И Мотовилов окликнул Багирбекова, спросил его, не было ли от старшины Звягина делегата.

Взводный ответил отрицательно и снова начал пристально всматриваться и вслушиваться в редеющую серую мглу. Мотовилов заметил, какое бледное у лейтенанта лицо. Или это спросонья, от усталости, потому что вряд ли он в эту ночь прилег. Слишком щепетильным он был, этот москвич лейтенант, как будто понимал боевой устав пехоты с некими формально несуществующими дополнениями лично для себя. Как будто здесь, на передовой, он исполнял обязанности не просто командира стрелкового взвода, а был еще и тем невольником чести, для которого возможности выбора почти не существовало, вернее, он был один – выбор чести. Какое-то время эта черта лейтенанта Багирбекова раздражала Мотовилова. В роте ему нужны были просто взводные командиры, исполнительные, обладающие навыками управления своими людьми, неробкие, хваткие. Потому что робких командиров Мотовилов презирал, считая робость людей, на которых лежит ответственность перед многими, подчиненными им, элементарной трусостью. Этой меркой он мерил всех командиров, в том числе и своих взводных. И готов был заменить любого из лейтенантов даже сержантом, лишь бы он соответствовал тем требованиям, которые он сформулировал своим уставом. Впрочем, совсем недавно и к батальонным и ротным командирам он относился точно так же. Но теперь это не имело никакого значения.

Он знал, что мешает Багирбекову стать настоящим командиром. Излишняя интеллигентность. Условности воспитания. Ничего, думал Мотовилов, с некоторой надеждой поглядывая на командира первого взвода, фронт не таких обкатывал и делал из них твердых и жестких.

Время от времени он собирал взводных и говорил:

– Вы должны иметь и право послать человека на смерть. Вы должны быть тверды, как штык. И по отношению к своим подчиненным, и к себе самим. У меня в роте должно быть хотя бы три штыка. Тогда я буду уверен в том, что у меня есть рота. Понятно?

Пока Мотовилов надеялся только на одного взводного – на старшину Звягина. Туляк был крепким мужиком. И характер у него был что надо, и кулаки такими же внушительными. Этот был настоящим штыком. И вот теперь его самый надежный штык пошатнулся.

– Багирбеков, ты что-нибудь понимаешь? – спросил он лейтенанта.

– Думаю, что Звягин отвел свой взвод юго-восточнее, – ответил взводный.

– Отвел… Юго-восточнее… Как это понимать? Бросил позиции и бежал в лес! Вот как это надо понимать! В гриву-душу его…

– Товарищ старший лейтенант, нам надо спуститься в траншею. – И Багирбеков первым прыгнул вниз.

Мотовилов подумал: а интеллигент-то мой благоразумия не теряет.

В окопах, между тем, суета затихла. Бойцы стояли в ячейках и, устроив в стрелковых выемках винтовки, тоже поглядывали в поле. Кое-кто доедал вчерашнюю кашу, не пропадать же добру. Хотя перед боем лучше иметь желудок пустой. В окопе, где устроились бронебойщики, тихо переговаривались. Первый номер отдавал последние распоряжения.

– В лес, как на гармони сыграть, стебанули. Немец уже на переезде гурчит. Слышите? Во будет, как танками попрет! – говорил все один. Голос его не то чтобы дрожал или выдавал страх, но чувствовалась в нем безысходность, отсутствие какой-то главной надежды. И Мотовилов, слушая слова бойца-бронебойщика, понимал причину его опасений. Если бы за спиной стояла хотя бы батарея хорошо укрытых противотанковых орудий с достаточным запасом снарядов, то у бойца, возможно, был бы другой голос, и сам ротный не дрожал бы теперь дрожью человека, который не был уверен в том, что на этот раз взводы его устоят на своих позициях.

– Да если в лес, это не страшно. Из леса можно и вернуться. А вот если их смяли. Там, в окопах…

– Против такой-то силы удержись… Он тебя и самолетами, и танками…

Мотовилов узнавал голоса. Это разговаривали первый и второй номера расчета ПТР. И рассуждали они верно. Какая польза для Третьей роты может быть от того, если второй взвод, выполняя приказ, вместе со своим старшиной храбро лег на своих позициях? Повидал он таких храбрецов и под Минском, и на Десне, и на Варшавском шоссе. Почти все там остались. Кто в окопах, кто в лесу, кто неизвестно где. Хорошо, если по деревням разбежались. Там их можно собрать. Вытряхнуть из жарких перин, пахнущих женщиной, поставить в строй и отдать этому строю вновь сформированной роты приказ. И пускай они попробуют его не выполнить!

– Товарищ старший лейтенант, разрешите послать связного. – Это – снова лейтенант Багирбеков.

– Посылай, лейтенант. Только не связного, а разведку. Быстро. Троих человек. Пусть выяснят, что там происходит. Где второй взвод, где немцы…

Под сапогами лейтенанта Багирбекова поскрипывал молодой снег, когда он бежал по узкой траншее, выкрикивая фамилии бойцов. Через минуту разведка стояла перед Мотовиловым. Трое. Студент Петров, профессор Хаустов и ополченец Коляденков. Хуже всех выглядел Петров.

– Петров, вы хотя бы шинель почистили. Стоите в строю, как баба-скотница посреди свинарника. – Когда Мотовилов хотел выразить свою неприязнь к бойцу, он обращался к нему на «вы».

Петров шевельнул губами и ничего не ответил. Он, видите ли, устал… Мотовилов отвернулся и сказал:

– Если кто чувствует, что не способен выполнить поставленную задачу, может выйти из строя и следовать в свой окоп.

Из строя никто не вышел.

Мотовилов знал, кого назначить старшим группы. Этот профессор, видать, и в седле сидит не хуже татарина, подумал ротный, уже не сомневаясь в прошлом Хаустова.

Когда разведка ушла, он спросил взводного:

– Откуда у них немецкие винтовки? Да еще с оптикой?

– Трофеи. Вчера ночью за реку ходили.

Хотел сказать, что трофеи надо было сдать и поставить на учет. Как положено. Но вспомнил свой автомат, добытый под Вязьмой, который пришлось отдать члену Военного совета фронта, и махнул рукой.

Разведчики вернулись довольно скоро. К тому времени рассвело. Снег прекратился, и видимость была отличная. Хаустов доложил, что второй взвод почти в полном составе отошел за овраг, где вчера вечером стояло противотанковое орудие, что личный состав частично разбежался по лесу и командир взвода старшина Звягин и сержанты собирают сейчас разбежавшихся, что немцы наводят переправу через Боровну рядом со взорванным мостом и накапливаются в деревне, что, кроме пехоты, в колонне четыре тяжелых и средних танка, на повозках минометы.

– Как же вы минометы разглядели? Подходили, что ли?

– Оптический прицел немецкой винтовки имеет трехкратное приближение, и что происходит в деревне, как и то, какая поклажа на повозках, хорошо просматривается из леса.

– Значит, Звягина они преследовать не стали. Так?

– По дороге, которая ведет из дальнего конца деревни к противоположному лесу, ушла группа одетых в камуфляжные накидки. Человек двенадцать. Вооружены легким стрелковым оружием. Имеют пулемет.

– А ну-ка, покажи на карте, куда они пошли. И где Звягин своих овечек собирает, тоже покажи.

Хаустов развернул карту к себе и тут же указал лес левее Малеева, где сейчас приходил в себя второй взвод, и дорогу в противоположную сторону, куда выдвинулась группа немцев, одетых в необычную форму.

– Разведка. «Древесные лягушки». – И Мотовилов вдруг вспомнил о Плотникове и его разведгруппе, которая до сих пор не давала о себе знать и не возвращалась.

– Вот что, боец Хаустов… Слова, которые я допустил по отношению к вам, отменяю.

Хаустов невольно вытянулся.

– У меня к тебе, как у кавалериста к кавалеристу, задание. Очень важное. Непростое. – И Мотовилов вопросительно покосился на Хаустова. – Или отвык от седла?

– Я в седле родился. Да и служить довелось в кавалерийском полку.

– Тогда смотри маршрут и слушай задание. – Мотовилов вытащил из полевой сумки карту и карандаш. – Вот здесь проходит железная дорога. Вот здесь полустанок или станция. Прямо возле платформы склад артиллерийских боеприпасов. Я думаю, что там уже и артиллеристы должны быть. Хотя бы охрана. У них наверняка есть связь с Серпуховом или со своим артиллерийским начальством. Срочно давай туда, передай, что в населенном пункте Малеево сосредоточено до двадцати тяжелых и средних танков и до батальона пехоты с тяжелыми минометами.

– Танков мы насчитали всего четыре.

– Ты что, Хаустов, не понимаешь, что четырьмя бронеединицами они не заинтересуются? Ну, ладно, скажи двенадцать, в гриву-душу их…

Звягин хорошо знал, что его ждет на командно-наблюдательном пункте командира роты. И все же шел к КНП твердым и решительным шагом. В нем колыхались и только что пережитый ужас бомбежки и бега, спекшихся, как кровавая корка на губах, в злобу, и обида за то, что его взвод, лучший, как он считал, взвод Третьей роты, старший лейтенант Мотовилов поставил на самое погибельное, лобное место.

– Ну что, Звягин, драпанул? – встретил его ротный.

– Я бы тебе, Степан Фомич, сейчас ответил, – скрипнул зубами старшина Звягин. – Я бы тебе сейчас сказал, что думаю…

– Тут думать поздно. Думать надо было раньше.

– Так вместе надо было думать! – не унимался старшина.

И Мотовилов понимал, что Звягин прав. Но не рассыпаться же теперь перед ним в извинениях. Спросил:

– Какие потери?

Старший лейтенант Мотовилов ждал доклада. А старшина Звягин кусал спекшиеся губы и сверкал по сторонам глазами, словно там и там, кругом, видел тех, кого уже не вернуть.

– Ладно, Иван Никанорыч, хватит. Войны без потерь не бывает. Рассказывай, что они там? В какой силе и куда собираются выдвигаться? Или тебе «лаптежники» тоже мозги вышибли?

– У них есть чем мозги вышибать. А где наша авиация?

– Что ты меня спрашиваешь? – побледнел вдруг Мотовилов, чувствуя, что теряет самообладание. – Что ты мне, блядь, нервы тратишь! Обосрался, так сцепи зубы и думай, где и как умыться!.. О взводе думай. Раненых вытаскивай да живых в себя приводи.

Глава двенадцатая

Хаустов выехал на расквашенный тележными колесами проселок. Но умная кобыла выскочила из колеи и зарысила обочиной. Звали кобылу Егозой. Когда старшина Ткаченко передал ему повода и сказал, что лошадь зовут Егозой, он внутренне вздрогнул. Так было всегда, когда его окликало вдруг прошлое. Он даже переспросил, не веря в то, что только что услышал:

– Егоза? Не может быть?!

– Ну да, так и есть, Егоза. Кличка у нее такая. – И старшина недоуменно пожал плечами.

Когда Хаустов вскочил в седло, старшине показалось, что профессор сразу помолодел лет на пятнадцать, и он успокоился – хоть и ополченец из числа людей умственного труда, как говорит ротный, хоть и москвич, а в седле сидит как влитой, и повода держит умело, не плескает локтями, не сутулит спину. И винтовку взял со знанием дела, через голову, и ремень отпустил настолько, сколько надо, так, чтобы она и не давила на ходу, и не болталась.

На железнодорожный разъезд Буриново Хаустов прибыл в тот момент, когда там разгружалась артиллерийская часть. Расчеты снимали с платформ короткоствольные полковушки и 76-мм дивизионные пушки, скатывали по сходням противотанковые орудия. Ездовые выводили из теплушек коней, разгружали тюки с сеном, грузили на повозки мешки с фуражом и продовольствием для дивизионных кухонь. Часть орудий была уже снята и отведена в лес. Часть еще находилась на платформах, и вокруг них сновали артиллеристы. Покрикивали командиры, туда-сюда бегали сержанты. Те, чья матчасть была уже в лесу, сидели возле передков и покуривали. Ждали новых распоряжений.

Хаустова поразила беспечность артиллеристов, которые даже не выставили постов.

Возле штабеля густо пахнущих креозотом шпал стоял пожилой железнодорожник в форменной фуражке, такой же старой, как и он сам. И фуражка, и старенькая фуфайка, и руки его были перепачканы смазкой и угольной пылью. Ведя коня в поводу, Хаустов подошел к нему. Старик поглядывал то на суету артиллеристов, то в хмурое осеннее небо и ворчал:

– Войско, елки горбатые… Вот налетят сейчас…

Хаустов подошел к нему и спросил, где найти командира части или военного коменданта.

Старик окликнул бойца, стоявшего неподалеку. Тот одной рукой держал у ноги винтовку, а другой черный порядочный сухарь. Артиллеристам, должно быть, выдали сухпаек. Хаустов знал: такие сухари только в сухпайке, который выдавался на двое-трое суток, обычно на марше. По тому, как боец держал винтовку и что к ней был примкнут длинный штык, Хаустов сразу догадался, что это и есть часовой. Боец подошел, на ходу пряча в карман шинели недоеденный сухарь. По мере приближения к незнакомому человеку с пехотными петлицами, да еще с немецкой винтовкой за спиной, выражение лица его менялось.

– А ну, стоять! Кто ты такой? – И часовой качнул штыком над плечом Хаустова.

– Ведите меня к командиру. Быстро! – сказал Хаустов.

Часовой вначале растерялся, потом задумался. Снова качнул штыком.

– Ишь, раскомандовался. Я еще решу, куда тебя, к командиру или к березе.

И тут от группы артиллеристов, только что скативших на насыпь «сорокапятку», отделился человек в комсоставской шинели, перетянутой ремнями.

– Что тут такое? Вы – кто? – И командир с петлицами майора быстрым взглядом человека, который распоряжался здесь, на лесном полустанке, всем хозяйством и всем личным составом, окинул Хаустова.

– Вот, товарищ майор, задержал. К платформе пробирался.

Хаустов сунул повод в руку часового, вскинул руку к обрезу каски и доложил, кто он есть и по чьему приказанию сюда прибыл. Майор изменился в лице и тут же потащил его в станционный домик. Домик тот казался здесь случайно прилепленным к горам заготовленных дров. Ровные штабеля полутораметровок возвышались до самой крыши казенной постройки, служившей то ли железнодорожникам, то ли лесозаготовителям.

Через полчаса Хаустов и еще трое офицеров штаба истребительно-противотанкового полка верхами выехали с разъезда. Егозу часовой подкормил овсом. Когда понял, что в артполк прибыл непростой посыльный, сбегал куда-то к теплушкам и притащил полмешка хорошего овса. Добрую часть Хаустов теперь вез с собой, хорошенько привязав к седлу. Когда выезжал, успел заметить, что следом за ним выступила разведка. Но еще при нем командиры батарей разослали по всей округе патрульные группы по пять-шесть человек с пулеметом. Командир истребительно-противотанкового полка майор Сапегин, прочитав записку старшего лейтенанта Мотовилова, спросил, почему не прибыл сам командир боевого участка.

– Рота сейчас в бою, – коротко ответил Хаустов.

– Рота… Почему рота? У меня данные, что здесь держит оборону отряд числом до батальона.

– Нас там три взвода. И уже неполного состава.

– Черт бы их всех побрал! Кто будет прикрывать наши огневые?!

– Мы.

Майор с неприязнью посмотрел на Хаустова и спросил:

– Вы кто по званию и должности?

– Солдат, – ответил Хаустов. И тут же поправил себя: – Первого взвода Третьей стрелковой роты рядовой Хаустов. – И чтобы майор впредь не смотрел на него с претензией: – Из ополченцев.

– Понятно, – поморщился майор.

Но окончательно понятной ситуация стала, когда Хаустов доложил о нескольких группах «древесных лягушек», которые бродили по тылам роты и, возможно, имели целью разведку железной дороги, а возможно, и диверсию.

– Да, наше счастье, что пошел снег и низкая облачность мешает действовать самолетам. С вами поедет мой начштаба и еще двое офицеров. Проводите их прямиком к командиру боевого участка.

И вот они неслись наметом по лесному проселку, держа на юго-восток. Когда дорога сужалась и деревья подступали к самым колеям, Егоза осторожно и легко переходила сперва на крупную, а потом и на мелкую рысь, но затем, видя впереди простор, снова срывалась в галоп. Артиллеристы едва поспевали.

Егоза… Егоза… А ведь и масть такая же. Светло-рыжая, почти соловая, со светло-седоватой гривой и хвостом, и в них так же играл, поблескивая, редкий черный волос. И такая же умная и послушная. Хотя и с норовом. Но к часовому сразу пошла, видать, почувствовала в нем понимающую деревенскую душу. А на майора косила недоверчивый глаз, вскидывала голову. Когда Хаустов вышел из станционной постройки и подошел к ней, сразу потянулась к нему, словно невзначай, толкнула в плечо и коснулась щеки теплой замшевой губой. Втянула воздух, словно испытывая его, своего нового хозяина, в каком он настроении.

Егоза… Последняя лошадь под поручиком Фаустовым была точь-в-точь такой же ладно и умной. Разве что немного покрупнее. Она осталась где-то там, в степной балке под Царицыном. Красные загнали их сотню в балку и начали обстреливать из пулеметов. Немногие ушли тогда.

– Немцы! – ошалело закричал кто-то из офицеров.

И тут же из глубины просеки плеснула автоматная очередь. К дороге метнулись пятнистые тени, как будто лесная дорога, забытая людьми, принадлежала только дождю, ветру и им, и теперь, заметив на ней чужих, тени убили под одним из чужих лошадь, а седока буквально вырвали из седла и стремян и поволокли за деревья.

Хаустов машинально придержал лошадь, и она, всхрапнув испуганно, свернула на придорожную полянку. Двое других артиллеристов, которых автоматная очередь не задела, сгорбившись, в ужасе проскакали вперед и вскоре исчезли за поворотом. Хаустов сдернул винтовку, снял с прицела чехол, дослал в патронник первый патрон и, убедившись, что ускакавших вперед за поворотом не встретила новая автоматная очередь, дважды, раз за разом, выстрелил. Егоза стояла под ним как вкопанная. Только кожа на ее напряженной шее вздрагивала после каждого выстрела.

– Молодчина, молодчина, Егоза, – погладил ее Хаустов. Он наклонился и медленно подбирал поводья, одновременно слушая лес и тишину, разом обступившую их.

Он ждал выстрелов из леса. Он не верил, что немцев здесь всего двое. Не приняли открытый бой, затаились. Разведка. Побаиваются, осторожничают – на чужой территории. Ждут удобного момента.

Хаустов выждал еще мгновение – тянулось оно долго, выматывая нервы и лишая самообладания – и толкнул Егозу каблуками. Лошадь послушно пошла обочиной, ускоряя шаг.

Раненный в переднюю ногу на вершок выше колена конь встал и, хромая, бродил по зарослям придорожного ивняка. Стрелявшие в точности исполнили задуманное: ни одна из выпущенных пуль не задела седока. Майор, начальник штаба истребительно-противотанкового артполка, лежал под березой, оглушенный умелым ударом по шейным позвонкам, и медленно приходил в себя. «Древесные лягушки» лежали рядом. Казалось, они и теперь, с простреленными головами, не хотели отпускать свой трофей. Они обступали майора с двух сторон и, выбросив вперед руки, все еще охраняли занятое пространство. И только отверстия в стальных шлемах на затылочной части, почти одинаковые, свидетельствовали о том, что для них все кончено.

Хаустов позволил Егозе сделать еще несколько шагов вокруг лежавших на снегу, перемешанном с бурой листвой, и натянул повод. Лошадь послушно остановилась и тоже прислушалась. Теперь они были единым существом, которое все еще не доверяло тишине осеннего леса и тому, что новые выстрелы не нарушат ее через мгновение.

Артиллерист попытался встать, но не смог, сел и устало смотрел по сторонам. Потом поднял затоптанную фуражку и начал отряхивать с нее прилипшую грязь и листву. Обнаружив пустую кобуру и оборванный ремешок пистолета, начал обшаривать убитых. Свой «ТТ» он нашел за пазухой у одного из немцев. У него же он забрал «ППД».

– Держитесь за стремя, товарищ майор, – сказал ему Хаустов; он все еще держал винтовку на изготовку, крутил головой, беспокойно оглядывался, вырывая из пространства, окружавшего их, то куст можжевельника, то сгорбившийся пень, то залегшую поперек просеки полусгнившую ель. Хаустов знал еще по первой войне, что, если разведчики разделились и под огонь попала одна из групп, другие придут на помощь. Значит, немцев можно было ждать с минуты на минуту.

Майор что-то сказал. Речь его еще не восстановилась. Он это почувствовал и сделал повелительный жест рукой, что, должно быть, означало, чтобы Хаустов отдал ему коня.

– Хватайте, майор, стремя и держите изо всех сил! – крикнул он и толкнул каблуками лошадь.

Майор уже стоял на ногах.

– Быстро! – Хаустов выхватил у него из рук автомат и пустил Егозу легкой рысью.

Майор-артиллерист бежал рядом. Ноги его заплетались. Он матерился, скрипел зубами, но стремя держал крепко.

Лейтенанты их ждали на краю поля. Они недоверчиво поглядывали на Хаустова. Один из них тут же молча спешился и с терпеливой виноватой услужливостью держал стремя, пока майор садился в седло.

Поскакали дальше. Хаустов впереди, за ним майор. Лейтенанты, пересев на одну лошадь, немного отставали. У одного из них была перевязана голова. Свежий бинт белел, словно снег на льду.

Хаустов время от времени поглядывал на автомат, висевший у него на груди. Автомат был знакомый, с тремя насечками на шейке приклада. Он сразу его узнал, еще в лесу, когда разглядывал убитых немцев.

Пока Хаустов ездил с донесением на разъезд, Третья рота отошла к последней своей траншее.

Окопы опоясывали небольшую деревню с запада и северо-запада. На огородах окапывались артиллеристы, устанавливая «сорокапятку» на прямую наводку. Орудие и свои ячейки они замаскировали картофельной ботвой.

Старшего лейтенанта Мотовилова они отыскали в крайнем доме у пруда. Хаустов доложил о прибытии. Протянул ротному автомат, взятый в лесу.

– А где Плотников? Где разведчики? – тут же спросил Мотовилов, видимо, уже все поняв.

– Автомат взяли у одного из убитых. Оба одеты в камуфляжные куртки с капюшонами и такие же бриджи. Вооружены автоматами. У одного был «ППД» сержанта Плотникова.

– Ладно, Хаустов, потом поговорим. Ты, давай, вот что: сходи на кухню, поешь, а потом – сюда, ко мне. И второго снайпера позови. Разыщи ополченца Коляденкова. Его тоже сюда. Всем иметь полный боекомплект. Задание вам будет. Особой важности.

Глава тринадцатая

Боевые охранения молчали. Немцы, должно быть, почуяли подвох, видя, как противник легко, без боя отступил в глубину своей обороны, и потому продолжали сосредоточивать свою авангардную колонну в районе Малеева. Вперед выдвинули только боевые охранения и патрулей на мотоциклах. Возможно, ждали авиационной поддержки. Но больше их самолеты не появлялись. Облака снова опустились, шурша по полю то дождем, то мокрым колючим снегом.

Зато где-то в полдень, когда артиллеристы только-только закончили разведку местности и собрались уезжать, со стороны Серпухова появился тихоходный Р-5. Биплан вначале пролетел стороной, потом сделал разворот над полем, совсем немного не дотянув до второй траншеи, где Мотовилов оставил боевое охранение с двумя пулеметами, и вернулся к деревне. Над деревней пилот, видать, намеренно выключил мотор, высунулся из кабины и крикнул:

– Эй, пехота! Какая деревня? Екатериновка? Или Малеево?

– Ты что, слепой?! Екатериновка! – ответили снизу.

– Спасибо пехоте! – снова заговорили человеческим голосом облака.

– Пошел ты к черту! – ответили снизу.

Мотор после этого непродолжительного диалога снова резко дернул и поволок биплан над лесом. Но немного погодя он вернулся, и снова мотор его на какое-то время заглох.

– Кто в Малееве? – крикнул летчик, свесившись из открытой кабины и поблескивая квадратами очков.

– Немцы! Немцы в Малееве! – закричали снизу. – Слетай, сам посмотри!

Биплан развернулся над полем и ушел в сторону Серпухова. Бойцы поправляли окопы, маскировали курганы над землянками, курили, ворчали:

– Сталинские соколы…

– На разведку прилетал.

– Разведчик. Он бы еще у местных баб спросил…

– Хоть бы бомбу-другую на Малеево кинул, и то – поддержка.

– Ладно, – шутили другие, – хоть поговорил.

Но зря в окопах бранили сталинских соколов. Не прошло и часа, в Екатериновку примчалась полуторка. Из кабины выскочил капитан и приказал Мотовилову срочно отвести к деревне все свои подразделения, а также выделить для охраны пусковых установок гвардейских минометов взвод с лейтенантом и тремя пулеметами.

– У нас, товарищ капитан, во всей роте три исправных пулемета, – ответил Мотовилов и уточнил: – А чей это приказ? Моя рота имеет приказ удерживать большак до подхода основных сил дивизии. Функции охраны, надо полагать…

– Это приказ командующего армией генерала Захаркина, – тут же напряженно отчеканил капитан.

С одной стороны, думал Мотовилов, охранять батарею «катюш» – не их, Третьей роты, дело. С другой: «катюши» сейчас хорошенько ударят по Малееву, и им здесь, в окопах, станет чуточку полегче. Немцам опять собьют рога. А там, глядишь, и полки подойдут. Опять же и истребительно-противотанковый полк успеет встать на огневые. Да и приказ генерала Захаркина, которого Мотовилов знал лично еще с тридцать восьмого года, не выполнить было нельзя. Иначе до конца войны ходить Мотовилову в старших лейтенантах. Так что со всех сторон выходило, что взвод в распоряжение капитана нужно было выделять. Но если гвардейцы не успеют, промешкают с развертыванием или лупанут мимо, как это не раз было, ему со своим контингентом умственного труда здесь не удержаться. Или придется в лес бежать, как старшине Звягину, или…

– Багирбеков! – окликнул он командира первого взвода. – Строй свой взвод возле конюшни! Пулеметы и все взводное хозяйство – с собой. В распоряжение капитана Бродникова. После выполнения задания – бегом назад.

Лейтенант Багирбеков браво козырнул и побежал по траншее:

– Первый взво-од!..

С такими лейтенантами – и отступать… Мотовилов проводил взглядом стройную, туго затянутую ремнями фигуру взводного, отметив, что окопная жизнь, как это часто случается, не наложила ни на внешний вид, ни на настроение его взводных командиров того дурного отпечатка, который свидетельствует о том, что войско, как винтовку, лишенную заботы, тронула ржавчина разложения, страха и душевной апатии. Мотовилов знал, что бойцов в первую очередь необходимо хорошо кормить. Сытого солдата поставить по стойке смирно легче. Запас продовольствия, привезенный, а точнее, принесенный на своих плечах из-за Оки, подходил к концу. Хаустову, который ушел сопровождать артиллеристов, он приказал: если те не заберут раненого коня, привести его сюда, в Екатериновку. Если рана серьезная и коня вылечить нельзя, пустить его на мясо. Ничего, можно какое-то время постоловаться и кониной. День поворчат, а там привыкнут. Жаль, не зашли в Малеево. Наверняка под полом в каждой хате картошка и другие овощи. Сдержал он своих фуражиров от самовольного захвата, по сути, брошенного продовольствия, а теперь оно в руках противника. Жарят небось сейчас картошку на просторных сковородках, варят в ведерных чугунах. Мысль Мотовилова побежала дальше, и он стал думать о том, что Третьей роте делать после того, как гвардейцы, отстрелявшись, уедут. Никакого пополнения и усиления капитан Бродников ему не обещал, но сказал, что генерал Захаркин надеется, что сразу после огневого налета рота займет Малеево. Хотя никакого письменного приказа на атаку не передал. Вот и решай сам, как поступить. А как поступить, решил вдруг он, надо старшину Ткаченко послать в колхоз, чтобы он подразжился хотя бы картошками. Пускай съездит в ту деревню, которую они давеча проходили. Без жратвы воевать нельзя…

Думал он и другое. Конечно, сидеть за несколько километров от Малеева, за полем и лесом, и дожидаться, когда немцы придут в себя и перегруппируются для марша, глупо. Надо атаковать их сразу после артподготовки. Но это в том случае, если гвардейцы отстреляются более или менее точно. Если уничтожат их бронетехнику и накроют основную часть живой силы. Ведь там, в Малееве, их не меньше батальона.

– Овсей Исаевич, – сказал он, подводя некий итог своим нелегким думам, – посоветоваться с вами хочу. Вот сейчас гвардейцы-минометчики по Малееву ударят. Приказа на атаку у нас нет. Нет и резерва, который бы мог выполнить эту задачу, выйдя к Малееву через наши порядки. Так что атаковать придется нам. Что скажете, младший политрук?

– Надо действовать так, как предписывает устав, – ответил Бурман, и Мотовилов понял, что младший политрук ему не советчик.

И он пошел во второй взвод к старшине Звягину.

– За нами ж никого. Кроме противотанкистов. – Звягин с тоской посмотрел в поле. – Так же, Степан Фомич? Ты ж сам видишь.

Ох, не любил Мотовилов этого его взгляда, в котором не понять, чего было больше, неверия в свои силы или недоверия к приказу, который пусть еще и не отдан, но суть которого уже понятна. Старшина Звягин всегда все склонен был видеть в черном свете. А потому его советам, конечно, в определенных обстоятельствах, не было цены. Звягина Мотовилов знал еще по полку. Старый служака. Прошел Халхин-Гол и зимнюю войну сорокового года, имел орден, правда, какой именно, никто не знал, даже Мотовилов. Орден старшина Звягин никогда не носил, что давало повод для злых языков, что никакого ордена у взводного в помине нет и никогда не было.

– Ударить бы их было делом гожим, – рассуждал старшина. – Только силенок у нас – три куренка да два цыпленка.

– Ну да, – поддакнул ему Мотовилов, – пулеметы свои покидал. Теперь и ты, старый вояка, – куренок.

– Особенно если гвардейцы наши хваленые по площади своего «луку мудищева» [17] раскидают, а по цели не попадут.

– Даже если одной из трех попадут точно – хорошо. Атакуем сразу, пока они не откопались… Багирбеков, скорее всего, опоздает, так что вся надежда на тебя, Иван Никанорыч, да на третий взвод.

– Дело горячее. Надо бы моим молодцам по полкружки подъемных для храбрости.

– Ткаченко говорит, ничего не осталось.

– У Ткаченки да что б ничего не было… Пожиже развести, и все дела.

– Ты, Звягин, лучше о деле думай. Поведешь свой взвод в обход. Войдешь в Малеево с северной окраины. Тут и подходы получше, кустарник, овраг. Лупи по ним из всей наличности. Особо обрати внимание на то, чтобы никто не остался в постройках. Жечь дома запрещаю. Гранаты применять только в крайнем случае.

– Думаешь, дома нам пригодятся?

– Дома, Иван Никанорыч, люди строили. А мы тут – кто? Мы тут временные варвары. Так что воздержитесь. По возможности, конечно.

Вскоре начали прибывать первые запряжки истребительно-противотанкового полка. Батареи занимали огневые прямо в березняке, в лощинах и на опушках. Рядом отрывали окопы. Орудия закатывали в просторные ровики. Расчищали секторы обстрела. Лейтенанты намечали реперы и делали расчеты. Настраивали буссоли.

Мотовилов разыскал в лесу КП артиллеристов. В палатке стоял стол, сколоченный из артиллерийских ящиков. На столе лежала придавленная камнем карта. Точно такая же лежала за пазухой у Мотовилова. За столом два майора пили чай, который наливали из термоса. Нашлась кружка и для Мотовилова. Но чай стыл в его горле.

– У нас своя задача, а у вас, старший лейтенант, как я понимаю, своя, – продолжал стоять на своем майор постарше. – А гвардейцы… На них, я думаю, надежда слабая. Дороги непроезжие. Близко к линии фронта они не поедут. Корректировщика огня, как видите, нет. Так что напрасно вы им взвод отдали. Лучше давайте решим то, как лучше прикрыть мои батареи от возможного воздействия пехоты противника вот отсюда и отсюда. – И майор указал чайной ложкой на границу леса и луга северо-западнее Екатериновки.

– Тут болота.

Мотовилов знал, чем может закончиться несогласованность действий его роты, отдельного истребительно-противотанкового полка и дивизиона гвардейских минометов. В любую минуту боевые охранения, высланные вперед, могли доложить о появлении немецкой колонны. Беспокоило исчезновение разведгруппы сержанта Плотникова. Плотников, Плотников… Везучий был парень. Сорвиголова. Все ему удавалось, все сходило с рук. А тут, видать, наскочил на таких же, как и сам.

Реактивные снаряды «катюш» летели через окопы Третьей роты с таким свирепым воем, что половина бойцов пластом лежала на дне окопов, а другая, на которую Мотовилов возлагал надежды в предстоящей атаке на Малеево, начала лихорадочно окапываться, углублять свои ячейки и отрывать «лисьи норы». Боевое охранение так и не успели снять, и теперь оставалась одна надежда, что снаряды пролетят дальше и вторую траншею не заденут.

Второму взводу Мотовилов приказал начать выдвигаться, когда багровые струи ракет еще чертили небо над деревней и полем. Старшина Звягин вывел своих людей вдоль лесной опушки к оврагу. Там залегли и начали ждать окончания артподготовки. До деревни оставалось метров триста. Звягин прикинул: как только упадет последний «лука», одним броском достигнуть крайних дворов, установить там пулемет, который Мотовилов им выделил из своего резерва, а дальше – двор за двором…

Хаустов, Петров и Коляденков, вернувшиеся с разъезда так не вовремя, были включены во второй взвод и теперь лежали на песчаной осыпи, прикрытой ивовой листвой, и ждали своей дальнейшей участи. Ротный приказал им оставить трофейные винтовки в окопах и взять свои. Сразу стало понятно, что их ждет не перестрелка, а, скорее всего, ближний бой. Старшина Звягин так и сказал:

– Кто бывал в ближнем бою? Никто. Все понятно. Тогда примните штыки и приготовьте гранаты. Разделитесь попарно, можно тройками, и в бою держитесь рядом. Раненых оставлять на месте. Подберем после.

Старшина Звягин выстроил свой план атаки и старался следовать ему.

Но все произошло совсем не так, как он предполагал, лежа на краю оврага и наблюдая за тем, что происходило в деревне и ее окрестностях. Снаряды ложились не всегда точно, вразброс. Но минометчики кидали залп за залпом, и в конце концов перепахали юго-западную часть Малеева, переправу и пойму вокруг деревни и разрушенного моста до такой степени, что ничего живого и невредимого на этом пространстве не осталось. Старшина Звягин видел, как смахнуло с крайнего дома горящую соломенную крышу и, разорвав ее на части, разбросало по огородам, прямо на головы залегших там немецких пехотинцев, как опрокинуло танк, и из него, как из бочки с бензином, полилось из всех люков клубящееся пламя. По всей деревне и пойме разбегались в разные стороны горящие снопы. Другие горели прямо в «бабочках». Но когда старшина Звягин пригляделся, то понял, что никакие это не снопы, а еще живые и изо всех сил старавшиеся выжить люди, они искали спасения от огня, охватившего все пространство вокруг. Горели дома и постройки, горели деревья, горела земля, горело болото, и сама речка кипела огнем. А с неба падали все новые и новые снаряды.

Обстрел начал немного ослабевать. Старшина Звягин поднял взвод, и они начали пробираться дальше. Шли медленно, часто останавливались, прислушивались. В какое-то мгновение Звягин, шедший впереди, уловил странный звук. Звук рождался в глубине оврага, где-то там, впереди, куда они шли, и там же завершался. Но через мгновение он выкатился им навстречу, он несся вместе с тем ужасом, который происходил в деревне. И старшина Звягин, и все, шедшие рядом с ним и следом, мгновенно это почувствовали и остановились.

– Приготовить гранаты! – сказал взводный и сорвал с поясного ремня чугунное тельце Ф-1.

Гул в овраге между тем нарастал, ширился, как будто оттуда навстречу второму взводу неслась взрывная волна. Старшина Звягин разжал усики чеки и, прижав скобу, медленно потянул кольцо.

– Давай, ребята! Бросай! – заревел он, увидев впереди, шагах в двадцати, группу немцев.

А дальше все закрутилось железным беспощадным колесом, и это жестокое колесо покатилось по оврагу, по его обрывистым склонам, по людям, сгрудившимся здесь, по их головам и плечам, опрокидывая нестойких и зазевавшихся и отскакивая от тех, кто принял его штыком и саперной лопатой. Заскрежетало железо о железо, затряслась земля под ногами, под опрокинутыми телами. Захрустело чудовищным хрустом, и человеческие голоса и стоны слились с нечеловеческим ревом. Казалось, земля прогнулась под тяжестью того, что здесь происходило.

Гранату успел бросить только Хаустов. Они втроем залегли на правом склоне, когда со стороны деревни навстречу взводу хлынула волна немцев. Сколько их бежало, понять было нельзя. Тут же в самой их гуще лопнуло несколько гранат, разбрасывая по сторонам тела и обрывки одежды. Петров приладил к винтовке штык, который все время выскальзывал из руки в снег, потому что рука дрожала, а все тело цепенело. Справившись со штыком, он тоже начал вытаскивать из кармана шинели гранату. Но события развивались настолько быстро и непредсказуемо, что через мгновение гранату бросать было уже некуда. Все перемешалось. Каски. Шинели. Голоса. Крики. Он увидел, как левее пулеметчик, еще разделенный двумя противостоящими волнами, упал на колено, передернул затвор «дегтяря» и прямо с руки повел длинную очередь почти в упор. Но тотчас его смели то ли свои, то ли чужие. Кто-то с силой толкнул Петрова в плечо, потащил вперед, прямо на немцев, и он услышал голос Коляденкова:

– Пош-шли-и!

Все было кончено в какие-то минуты. Сознание Петрова как будто отключилось, так что он потом долго ничего не мог вспомнить. Во рту першило, как будто он бежал кросс. Грудь болела, такое с ним случалось именно во время бега на длинные дистанции, когда силы, казалось, еще были, а дыхания не хватало. Рядом стоял на коленях профессор Хаустов. Каска его, расколотая надвое, валялась рядом. На жилистой шее кровоточил рубец. Хаустов прикладывал к ране белоснежный носовой платок и что-то беззвучно шептал синими губами, так что слов разобрать было нельзя. Губы профессора шелестели, как сухая трава на легком ветру. Шелестели одно и то же. Петров смотрел на него и не мог понять, как среди той грязи, пота и копоти профессор смог сохранить в такой первозданной чистоте носовой платок и почему он прикладывает к ране именно платок, а не воспользуется бинтом из индивидуального медицинского пакета. Коляденков тщательно вытирал снегом затыльник приклада своей винтовки и посматривал то на профессора, то на Петрова.

– Сустренулись… – проговорил кто-то, икая и матерясь.

Старшина Звягин считал убитых. Кого, своих или немцев, было непонятно. Считал-считал, сбился, потрогал бок под вырванным клоком шинели и начал считать сначала. Но снова сбился, плюнул и скомандовал:

– Раненых перевязать. Через пять минут всем собраться вон там, у березы. – И взводный указал вперед.

Глава четырнадцатая

После того, что произошло в овраге, Петрову казалось, что то, ради чего они сюда пришли, произошло. Приказ выполнен. Бой окончен и можно идти назад. Но профессор Хаустов, отдышавшись, встал на ноги, поднял свою каску, осмотрел ее, вытащил из нее скомканную потную пилотку, разгладил и надел на голову.

– Пойдемте, Петров, – сказал он каким-то отяжелевшим голосом и перешагнул через распростертое на земле тело. Это был немец. Тот самый враг, которого он, студент истфака МГУ, Олег Петров, должен остановить здесь. Именно для того он сюда и пришел. Голова немца была искромсана так, что невозможно было понять, где его лицо, а где затылок. Петров смотрел на убитого и никак не мог понять, почему тот оказался рядом с ним. Кто же его так, подумал он, чувствуя внутри себя тошноту, которую, по всей вероятности, удержать уже не сможет, потому что она с каждым мгновением поднималась все выше и выше и, наконец, захлестнула пищевод, так что нечем стало дышать. Он успел только сказать профессору Хаустову:

– Глеб Борисович, что же это такое…

Кто-то крепкими руками держал его сзади за плечи. Кто-то потом плеснул на лицо воды и дал попить из фляжки. Он зачем-то подумал, что фляжка, должно быть, того самого немца, искромсанного прикладом или саперной лопаткой, и его снова стало выворачивать и корежить в приступе рвоты. Но внутри уже ничего не осталось, кроме желчи.

– Дайте попить, – отплевываясь от горечи, попросил он.

Ему снова дали воды. Фляжка так и осталась в его руках. Постепенно он пришел в себя и понял, что взвод идет к деревне, что он вместе со всеми, что рядом, живые, и профессор Хаустов, и Коляденков. Глеб Борисович все время шел рядом. Видимо, это он поил его водой и держал за плечи, когда Петрова рвало. Профессор где-то подобрал каску и теперь выглядел почти так же, как все. Каски теперь валялись повсюду.

Только когда уже вышли из оврага и рассыпались в цепь, Петров обнаружил, что штык и приклад его винтовки покрыты кровавой слизью. Он остановился возле борозды, на дне которой через снег набухала темная вода, и принялся отчищать приклад. Он смывал багровые наплывы и боялся, что его снова стошнит. Но внутри все будто онемело. И Петров подумал: видимо, это и есть то, о чем говорил профессор. Значит, дальше будет лучше.

Вышли к крайним дворам. Возле изгороди залегли. Пахло гарью. Пожар в деревне еще полыхал. Особенно там, на другом конце, возле переезда и насыпи. Оттуда и тянуло особенно едкой гарью. А здесь, похоже, не упало ни одного снаряда.

То, что они увидели дальше, ужаснуло их не меньше того, через что они прошли там, позади, в овраге. Кругом лежали мертвые тела. Многие обгорели, так что принадлежность их можно было понять только по стальным шлемам и оружию, лежавшему рядом. У других не было ни оружия, ни шлемов, ни одежды. Как будто пришли они сюда нагишом. Многие лежали в воронках и придорожном кювете. Они закрывали обугленными ладонями головы. В позах – ужас и обреченность.

– Вроде и ран нет, а мертвые, – сказал один боец другому, нагнувшись и рассматривая тело, едва прикрытое истлевшими лохмотьями.

– Снаряды такие, – ответил ему тот. – Кислород выжигают. Все живое мгновенно губят.

– Страшные снаряды.

– Так им и надо.

– А что, как и они нас такими долбить начнут?

– У них таких нет.

– Откуда ты знаешь?

– Лейтенант говорил.

Дошли до середины деревни. Здесь догорала баня. Других пожаров не было. Баня стояла за дорогой, внизу, почти в самом болоте, и к ней вела тропинка из ольховых колотых плашек. Тропинка была выложена старательной и хозяйственной рукой. Да и баня, видать, была свежая. Жалко. Сгорела. Снаряд упал дальше. Там дымилась огромная воронка. Горело старое дерево. Липа или ольха.

Ближе к переезду горело много техники. Тут побило и лошадей. Снаряды здесь ложились густо. Воронки перехватывали одна другую, и пойма возле переправы походила больше на заброшенный песчаный карьер. И всюду растерзанные тела лошадей и людей, обрывки кровавой одежды на изрубленных деревьях, искореженное железо, от которого еще исходили жар и запах преисподни.

Полугусеничный бронетранспортер с разбитой моторной частью и вырванным передним мостом чадил по ту сторону Боровны на пригорке. Он был развернут на запад. Возле пулемета застыл обгорелый пулеметчик. Он словно ждал команды «Огонь!», напряженно упершись плечом в бронещиток.

Значит, часть немцев все же пыталась уйти из-под огня и, возможно, кто-то ушел, разглядывая в бинокль результаты налета дивизиона гвардейских минометов, думал Мотовилов. После доклада старшины Звягина картина произошедшего стала еще более ясной. Уцелевшие сгруппировались на северо-восточном крыле Малеева, переждали налет и, взяв с собой раненых, решили выйти из зоны огня. Пошли оврагом, считая, что так безопаснее. Но именно там, в овраге, наскочили на второй взвод. Звягин встретил их гранатами и пулеметным огнем. Но в рукопашной второй взвод потерял треть своего состава.

Первую траншею Мотовилов приказал все же не занимать. Слишком уязвимой здесь была позиция. Слишком просматривалась из-за Боровны и простреливалась вдоль и поперек. Жаль было оставлять Малеево, где уцелело больше половины дворов и где можно было разместить на отдых бойцов, но непреложные законы войны заставляли его, командира подразделения, отвести роту на более надежный и безопасный рубеж. Здесь, в поле, фланги его закрывали болота и овраги. Дорогу простреливали орудия истребительно-противотанкового полка. При необходимости можно было отойти на третий рубеж, к Екатериновке. А потому, оставив в траншее на берегу Боровны охранение с пулеметом, Мотовилов отвел роту в глубину поля.

К вечеру с разъезда пришло пополнение – взвод низкорослых, коренастых бойцов, одетых в телогрейки, под командованием сержанта. Бойцы с любопытством крутили по сторонам головами, поблескивали черными узкими углями раскосых глаз, о чем-то переговаривались на непонятном языке. Командовал ими сержант. Ростом он значительно выделялся среди своих соплеменников. Сержант был таким же раскосым и скуластым, но по-русски говорил без акцента. Когда он увидел подходившего к строю старшего лейтенанта, сразу, по походке, догадался, что это командир, и подал команду: «Смирно!» Бойцы замерли, выровняв в плотной шеренге свои скуластые плоские лица.

Оказавшиеся рядом тульские односельчане старшина Звягин и бронебойщик Колышкин в изумлении стояли возле штакетника, позабыв о своих самокрутках, которые даром догорали в их черных от пороха и ружейной смазки пальцах.

– Ну и пополнение, – кивнул головой Колышкин, – пчелами, что ль, покусанные?

– Нет, Вань, это нация такая. Монголы. Монголов пригнали. Помнишь, возчик в сельпе был, Николаем звали? Из таких же.

– Вот тебе их и дадут, в твоем взводе самые большие потери. Как на гармони сыграть – твои, Никанорыч!

– Помилуй бог. Они ж русского языка не знают. Гыр-гыр… Слышишь, как разговаривают? Как ими командовать?

В гриву-душу, выругался про себя Мотовилов, поминая недобрым словом и командира полка, и штаб дивизии, и все вышестоящие штабы. Ну оставили бы их, этих, где-нибудь в тылу, при конюшнях или еще где, а сюда бы обыкновенную маршевую прислали. А нет маршевой, так из госпиталя, выздоравливающих. Хоть бы человек двадцать пять…

– Это кто? – не дослушав доклад сержанта, выкрикнул Мотовилов. Внутри у него все ходило ходуном, как на пружинах. Ни одна мысль не могла собраться и оформиться в законченную фразу. Такое с ним случалось только в бою, когда приходилось подниматься вместе с бойцами.

– Стрелковый взвод отдельной маршевой роты. Направлен в ваше распоряжение. – Сержант, растерянный, мгновенно побледневший, начал повторять свой рапорт осевшим голосом. – Старший команды сержант Кульбертинов.

– Кто, я спрашиваю? Вы… Кто?!

– Мы, товарищ старший лейтенант, из Якутии. Якуты. – Сержант Кульбертинов стоял перед Мотовиловым, плотно придавив к ноге винтовку с примкнутым штыком. Губы его тряслись от обиды и несправедливости, которую неожиданно обрушил на них командир роты.

– Кто?!

– Ураанхай сахалар, – произнес сержант Кульбертинов. – Якуты, товарищ старший лейтенант. Очень хорошие стрелки.

– Стрелки? – Мотовилов круто развернулся на каблуках, поискал что-то в пространстве. – Стрелки, говоришь… А по-русски твои стрелки разумеют? А? Или мне их надо еще языку учить? Под носом у немцев!

– Язык знают не все, товарищ старший лейтенант, а стрелки все как один хорошие.

– Вон, видишь, стожок? – Мотовилов начал приходить в себя. Он огляделся и указал в поле. – Шесток вверху видишь?

– Вижу.

– Стреляй.

Сержант вскинул винтовку, оглянулся на своих земляков и, недолго целясь, выстрелил. Верхняя часть шестка так и отскочила в сторону.

– Видал? Охотник! Кто-нибудь еще так может?

– Все так могут, товарищ старший лейтенант.

– Любого, говоришь? Вот вы, товарищ боец.

Сержант Кульбертинов продублировал приказ по-якутски.

Боец вышел из строя и сказал:

– Пуля жалко. Немец жди.

– Давай-давай, сынок, покажи, что умеешь. А на немцев у нас патронов хватит.

Боец вскинул винтовку, выстрелил. Пуля сбила самую верхушку шестка. Было хорошо видно, как полетели белые щепки.

Строй одобрительно загудел, лица засияли улыбками.

– Вижу, хорошие стрелки. Только надо помнить вот что: здесь не тайга и не охота, а передовая, и стрелять надо не в зверя, а в человека. Смогут твои охотники, сержант, стрелять в человека?

– Будут стрелять. Только им каждый раз об этом говорить надо. Приказ отдавать.

– Под пулями вам надо полежать, вот что. Тогда быстро поймете, что немца бить надо без напоминания.

– Им надо приказ. Они его исполнят.

Мотовилов выслушал сержанта, еще раз посмотрел в поле, на стожок, и покачал головой. Подумал: ладно, в гриву-душу, хоть какое, а все же – пополнение. Значит, не забыли они нас.

– Вот что, Кульбертинов, давай список взвода. Разлучать вас не стану. Но командира взвода назначу своего. А ты будешь его заместителем. Веди своих братьев на кухню.

Так в Третьей роте появился четвертый, сверхштатный взвод. Командиром якутам Мотовилов назначил младшего лейтенанта Старцева.

По тому, как гремело справа и слева, старший лейтенант Мотовилов делал следующие выводы: армия, может, две, а может, три и более дивизий, встала в оборону, противник остановлен и теперь прощупывает слабые места по всему фронту. Бросает в дело до батальона с бронетехникой и, если ничего не выходит, отскакивает и затем, делая частную перегруппировку, снова бодает оборону армии. Но где полк? Почему он до сих пор не подошел? А может, полка как такового, как цельной тактической единицы, уже и вправду нет? Раздергали полк на отдельные роты, батальоны и полубатальоны, заставили ими вот такие же большаки и проселки, шоссе и полустанки, чтобы не дать немцам вольным потоком растекаться на восток, к Москве. И бьются теперь эти немногочисленные отряды заграждения, выдыхаются в отчаянных схватках в ожидании подхода основных сил. В таких обстоятельствах судьба его Третьей роты выглядела совсем незавидной. А чего ты ожидал, бывший полковник, а теперь старший лейтенант Мотовилов, говорил он сам себе, чтобы хоть как-то примириться с обстоятельствами. Пополнение тебе какое-никакое прислали, патронов и гранат на разъезде бери сколько хочешь, полком истребителей-противотанкистов усилили, залп дивизиона «катюш» по твоей заявке произвели. Вот и сиди в окопах, укрепляй оборону, совершенствуй систему ходов сообщения, блиндажей. Думай, как дальше держаться. Не забывай при всем при том о партийно-политической работе. На последней мысли, пришедшей в его голову совершенно неожиданно, Мотовилов чуть не поперхнулся. Пусть об этом у Бурмана голова болит, подумал он. И заныло в груди вот о чем: оборона-то обороной, и она, конечно же, укрепляется с каждым часом, противник отбит и теперь какое-то время ему не до них, но по тылам ходит группа, а может, и не одна, «древесных лягушек». Еще по летним боям и рассказам полковых разведчиков Мотовилов знал, что так немцы экипируют не простую разведку. И повадки у них другие. Тела убитых в лесу «древесных лягушек» по его приказу в расположение привез старшина Ткаченко. По одежде, экипировке и тому, что при них было обнаружено, Мотовилов сделал однозначный вывод, что это диверсанты. Через штабную рацию артполка связался с военным комендантом Серпухова, сообщил о том, что произошло в ближнем тылу вверенного ему боевого участка, об убитых и о том, что при них обнаружена взрывчатка, пистолеты с глушителями и три пачки советских тридцаток в банковской упаковке, в рюкзаках комплект красноармейской одежды, советские папиросы и спички, бланки командировочных удостоверений.

После той телефонограммы Мотовилов ожидал, что из Серпухова тут же прибудут люди из особого отдела, займутся и убитыми, и теми, кто наверняка сейчас бродит по лесу в их ближнем тылу. Но никто не прибыл из Серпухова для расследования этого происшествия ни сразу, ни потом. И Мотовилов понял, что нужно действовать самому. Ведь это его тыл. И, если что случится, с него в первую голову и спросится. На разъезде вон сколько складов, одних только артиллерийских снарядов. Да и роту могут отрезать в два счета.

Первый взвод заканчивал окопы на отсечной позиции. Часть людей тем временем отдыхала в блиндаже, построенном по всем правилам фортификации. Перекрыли двумя рядами бревен и замаскировали снопами соломы. Среди работавших на окопах ни Хаустова, ни студента Петрова Мотовилов не заметил и протиснулся в блиндаж. В ноздри ударило душным теплом и запахом давно не мытого человеческого тела. И ротный сразу подумал: если до вечера немец не сунется, ночью надо истопить несколько бань и хорошенько, может, даже и с парком, помыть роту. Санинструктор уже доложил: бойцов донимает вошь. А старшине надо сказать, чтобы съездил в Серпухов и привез на всю роту комплект чистого белья, летнего и теплого. И – мыла. Да и шапки уже пора раздать. А где их взять? Вот пускай в Серпухове и ищет. Там, говорят, швейная фабрика есть. Если не эвакуировалась, то подштанников моим ребятам нашьют скоро, размышлял Мотовилов, по храпу и сонному бормотанию пытаясь узнать, где спит Хаустов. С мылом, конечно, будет потяжелей. Но вошь и без мыла можно взять – паром! Пускай и бойцы попарятся хорошенько, и одежду через котлы протащить. Он включил карманный фонарик, и первое, что увидел, устремленные на него глаза профессора.

– Почему не спишь, Глеб Борисович? – спросил он Хаустова, хотя пришел с другим, и лишние разговоры разговаривать было некогда.

– Солдатский сон не дольше полета пули, – ответил Хаустов и начал собирать шинель, вытряхивать из нее соломенную труху, застегивать хлястик.

Мотовилов невольно подумал: откуда он знает, что я за ним?

Хаустов же подумал вот о чем: почему ротный так быстро забыл о недоверии к нему и теперь, после поездки на станцию и разведки, начал полностью доверять ему? Почувствовал военную косточку? Нашел надежную опору? Что ж, на безрыбье, как говорят, и рак… Голос Мотовилова разрушил его размышления:

– Времени, Глеб Борисович, нет. Слушайте приказ: поднимайте Петрова и Коляденкова, берите с собой свои трофейные винтовки, они вам там особо пригодятся, двоих стрелков возьмете из новоприбывших, отбирайте самых лучших, охотников. Пойдете к разъезду Буриновскому со следующей задачей…

Глава пятнадцатая

Ночевать им пришлось в лесу. А до ночевки они успели дважды обойти разъезд. Вначале сделали небольшой круг, потом побольше. И, когда уже начало темнеть, в овраге неподалеку от железнодорожной насыпи наткнулись на трупы сержанта Плотникова и его разведчиков. Лежали разведчики в нижнем белье. У всех ножевые раны в области сердца и ключицы. Ни оружия, ни одежды нет.

Один из якутов наклонился к убитым, осмотрел их раны и сказал:

– Хотохон.

Хаустов вопросительно посмотрел на сержанта Кульбертинова. Тот пояснил:

– Он говорит, что все убиты большим ножом. Хотохон – по-якутски большой нож. Охотники такой берут, когда идут на крупного зверя. И еще Софрон говорит, что их было двое. Тех, кто их убил. Было два ножа.

Разведчики, все пятеро, лежали ровным рядом, словно стояли в строю. Раны у всех одинаковые. Лица спокойны, словно перед смертью ничего не почувствовали, никакой опасности. Словно и не ждали ее. Убитые в бою выглядели иначе. Значит, те, кто положил их в этом овраге, были хитрее, опытнее. И взяли разведчиков, скорее всего, без боя.

Второй якут был постарше сержанта Кульбертинова. Русский язык он знал плохо. Говорил редко, и то всего одно-два слова. Но подбирал он самое главное слово, так что и Хаустов, и остальные его всегда понимали. Кульбертинов взял его потому, что Софрон, по его словам, умел хорошо читать в лесу не только звериные следы, но и чувствовал человека за несколько десятков шагов.

Задача, которую поставил перед группой Хаустова ротный, заключалась в следующем: обнаружить «древесных лягушек» и, по возможности, обстрелять их на расстоянии; если же это окажется невозможным, то кружить вокруг разъезда до полудня завтрашнего дня, пока их не сменит другая группа.

Они нашли глубокий овраг, выходивший к безымянной речке или ручью, в темноте было не разобрать, наломали сухих еловых сучьев и разожгли небольшой костерок. Обложили его камнями, на камни поставили котелок и заварили брикет с гороховым концентратом. Варево получилось вкусным. Не хуже, чем из котла кашевара Надейкина. Хлебали по очереди, одной ложкой, по три ложки кряду, передавая котелок по кругу. Часовой, вернувшийся со смены, доел остатки, покряхтел и пошел мыть котелок в ручей. Это был Софрон. Остальные уже дремали, подстелив еловых лапок и вытянув ноги в сырых сапогах в сторону дотлевающих углей, которые быстро, буквально на глазах, превращались в тусклую золу.

Софрон некоторое время молча сидел на поваленной березе, то ли думал о чем-то, то ли слушал ночной лес и дальнюю канонаду. К ночи грохот на флангах немного утих. Потом встал, взял котелок и пошел в глубину оврага. Шел он тихо, легкой походкой росомахи. Часовой стоял на верху, прохаживался между соснами и курил толстую, как винтовочный ствол, самокрутку. Табаком пахло сильно, и Софрон, нахмурившись, покачал головой. Подумал: так ведет себя в тайге очень глупый зверь.

Спустившись к ручью, Софрон отыскал место, где можно было подойти к воде. Вода была черная, непроницаемая, как осенняя ночь. Он ополоснул котелок, зачерпнул, чтобы принести свежей воды своим товарищам, а может, и поставить чаю. Лесные травы, которые зеленеют и цветут летом, осенью замирают, тускнеют, как прогоревший костер, которому больше не дают дров, но не умирают насовсем, и из них получается хороший отвар. Софрон потянул ноздрями воздух: когда шел к ручью, наступил на какую-то травку, и она запахла так, как, должно быть, пахла летним вечером в пору своего цветения. Хорошо бы ее найти, подумал Софрон, и тут почувствовал запах костра. Видимо, стало холодно, и кто-то встал, оживил потухший костер, но зачем-то бросил в огонь осиновые дрова. Осина, даже сухая, издавала горький запах, как плохо просушенная или подмокшая махорка, когда ее даже смешаешь с хорошим табаком. Снова покачал головой Софрон и быстрой походкой росомахи пошел назад.

Но чем дальше он уходил от ручья, тем слабее становился запах костра, а вскоре и вовсе истончился и исчез. Подойдя к спящим товарищам, Софрон вначале растерялся. Костер совсем погас и превратился в черное пятно вокруг затоптанного снега. Часовой тоже докурил свою самокрутку и тихо караулил ночь и их покой, ждал своей смены, когда тоже сможет прикорнуть в еловых лапках и увидеть во сне родину. Но Софрон вдруг понял, что спать в эту ночь нельзя. Он тронул за плечо Хаустова и сказал:

– Командир.

– Что случилось? – Хаустов сразу открыл глаза, как будто и не спал. И сразу прислушался.

Ночь вокруг стояла тихая. Даже ветер, с вечера вольно гулявший в верхушках сосен и елей, улегся до утра.

– Чужой костер, – сказал Софрон и продолжил фразу по-якутски.

Лежавший рядом сержант Кульбертинов тут же вскочил на колени и проверил свою винтовку.

– Он сказал, что где-то неподалеку горит костер. Там, возле ручья.

Проснулся и Петров. Он продолжал лежать неподвижно, подтянув к теплому животу колени, и ловить в хаосе взбаламученного пространства внезапно нахлынувшей реальности остатки сна. Но льдинки только что развлекавших его видений оказались слишком тонки, хрупки и призрачны, и Петров тоже встал.

– Пойдут двое. Я и Софрон, – приказал Хаустов. – Остальным оставаться здесь, на месте. Если мы уже обнаружены, они не должны почувствовать того, что мы об этом знаем.

Сердце Петрова заколотилось, как перед стычкой в овраге возле Малеева. Не успокоилось оно и тогда, когда Хаустов сказал, что, возможно, это не немцы. Может, дезертиры или окруженцы. Одну из таких групп они встретили днем. Но Петров каким-то внутренним чутьем понял, что там, возле неведомого костра, немцы, и именно те, кто вырезал разведку сержанта Плотникова. В какой-то момент в душе Петрова шевельнулась благодарность к профессору за то, что он решил взять с собой не его, а якута. Но потом он подумал, что профессор ему не вполне доверяет. И теперь оставаться у костра, во втором эшелоне, Петрову было обидно.

Шли они тихо. Так тихо и осторожно, что порой и друг друга не слышали. Во всяком случае, Хаустов своего напарника не слышал. Слышал ли тот его, он не знал. Должно быть, слышал. Разве мог он, человек умственного труда, как с оттенком иронии называл их ротный, сравниться с таежным охотником в том, что было для того частью профессии, условием удачи.

Они миновали овраг, вышли к ручью. Теперь и Хаустов чувствовал запах дыма.

– Туда, – шепнул ему на ухо Софрон и первый шагнул в ночь.

Самое скверное, что могло с ними случиться сейчас, когда они подходили к костру, это то, что они выйдут на часового. Они идут, осторожно, как две росомахи во время охоты, но все же идут, перемещаются, усиленно дышат, шуршат одеждой, особенно когда пролезают по зарослям кустарника. А часовой стоит, наблюдает, слушает и терпеливо ждет, когда противник допустит оплошность и обнаружит себя. Часовой неподвижен. Он часть леса. Часть ночи. Хотя только притворяется лесом и ночью. Но это ему легко сделать, потому что он терпелив в своем ремесле и умеет выжидать.

Софрон, шедший впереди, замер так неслышно и так неожиданно, что Хаустов сунулся лицом в его плечо и тоже вынужден был замереть, чтобы не допустить ошибки, если она еще не сделана.

– Здесь, – прошептал Софрон и начал опускаться на землю.

Как ни пытался Хаустов что-либо разглядеть в густой темноте осенней ночи, ничего у него не получалось. Почему Софрон остановился? А может, якут излишне осторожничает? Испугался? Испугался именно того, чего боялся и сам Хаустов? Выстрелов из темноты в упор, когда не успеешь ничего сделать. Ни залечь, ни ответить.

– Надо ждать, – снова прошептал Софрон.

В голосе напарника Хаустов почувствовал уверенность охотника, который знает, что зверь найден, что он рядом, и, чтобы предыдущие усилия не оказались напрасными, надо набраться терпения, а значит, сделать последнее усилие.

Костер наверняка погас, размышлял Хаустов. Или потушен. Но запах дыма все еще исходит от него, распространяется по округе. Удивительное существо человек, в следующее мгновение подумал профессор Хаустов. Мы, как звери, чувствуем в своей среде сильного. Особенно в минуты наивысшей опасности. И Хаустов сразу вспомнил командира второго взвода старшину Звягина. Если бы вчера в овраге Звягин не ринулся первым вперед, если бы не подал единственно верную команду и не бросил, снова первым, гранату, неизвестно, чем закончилась бы их встреча с уходившими из деревни немцами. Вот и теперь он, назначенный командир группы, власть которого никто не заступал, мгновенно подчинился более сильному и опытному в тех обстоятельствах, которые, как ночь, обступили их со всех сторон. Софрон завозился, охотник сгребал в кучу листву. Значит, нужно делать то же самое и ему, понял Хаустов. Они нагребли листвы и сели на этот сырой ворох, уже пахнущий землей, тленом, вечностью. Как хорошо быть деревом, неожиданно подумал профессор Хаустов, оно каждую весну рождается вновь и каждую осень умирает. Проходит зима – всякая зима, какой бы долго она ни была, неминуемо проходит, – и так же неминуемо наступает весна…

Софрон прижался к нему спиной. Так они должны скоротать ночь. Интересно, через сколько часов наступит утро? Но утро им ни к чему. Им нужен рассвет. Если бы небо расчистило и высыпали звезды, можно было бы посмотреть на часы. Серебряная луковица карманных часов оттягивала левый карман гимнастерки Хаустова, соблазняла. Но надо было подчиняться Софрону, терпеть, ждать.

Теперь ночь стала их союзником. И они теперь стали частью ее. Частью леса и тишины.

Удивительно, но холода Хаустов не чувствовал. Он чувствовал влажный воздух, запах прели, теплую спину Софрона, и этого было достаточно, чтобы ждать, ждать и ждать.

В какой-то момент он понял, что на миг задремал. Потому что вздрогнул. Вздрогнул и Софрон. Спина его напряглась. Значит, и он дремал. Послышался шорох. И голоса. Разговаривали тихо, и, как показалось им, совсем рядом. Хаустов повернул голову в сторону звуков и услышал, как от напряжения заскрипели шейные позвонки. Разговаривали по-немецки. Смена поста. Значит, они все же прямиком вышли на часового. Или на часовых. Интересно, сколько их здесь? Два? Три? Все зависит от численности группы и осторожности командира. Немцы народ пунктуальный, обязательный. Если уставом или особой инструкцией определено, что на занятой противником местности, в ближнем тылу, в лесу, диверсионная группа при численности такой-то должна иметь столько-то постов, выставленных таким-то порядком, то все в точности до мелочей будет исполнено. Интересно, те двое, тоже из их группы? Или это были связные, которые шли назад с донесением и по пути решили прихватить «языка»?

Судя по звукам, по тому, как доносились из темноты голоса немцев, перед ними либо поляна, либо такой же овраг. Но тогда почему они не спустились в овраг? Боятся? Или, наоборот, ничего не боятся.

Когда в саперную роту пришли люди из «Бранденбурга», никто из уцелевших в бою возле деревни Малеево и предположить не мог, чем это для них обернется. А первый и второй номера Schpandeu Отто Зигель и Хорст Хаук вообще спали в крестьянской избе. Одному из них снилась девушка на летнем лугу. Что прекраснее может сниться солдату вермахта в глубине России посреди Восточного фронта? А другому – жуткий кошмар, которого он потом толком и вспомнить не мог и в конце концов смирился, слушая рассказ товарища и хотя бы таким способом пытаясь разделить с ним то прекрасное, чего они не лишены здесь хотя бы во сне. Все разрушила команда строиться и приготовиться к маршу.

Но к маршу готовиться пришлось только им двоим. Из всего взвода, оставшегося от саперной роты после двухнедельного нескончаемого наступления, гауптман Хорнунг выдернул из строя именно их пулеметный расчет. Черт бы его побрал, этого Хорнунга, с его всегда сияющей белизной рубашкой. Словно Рыцарский крест недопустимо носить при условии, что рубашка под мундиром будет не столь безупречной. Вот за что они все любили своего унтер-фельдфебеля Витта – тот копошился вместе со взводом в том же дерьме, что и все, не был столь щепетилен в одежде. И Рыцарский крест тоже давно заслужил. Только пока не получил его. Просто не получил. Но в глазах взвода, их славного взвода, именно унтер-фельдфебель Витт, пусть и орет он порой несправедливо, самый настоящий герой во имя Великой Германии.

Когда гауптман Хорнунг приказал выйти из строя пулеметному расчету обершютце Зигеля, командир взвода проводил своих лучших солдат таким взглядом, который оба запомнили навсегда. Видимо, Витт уже знал, что их ждет.

И вот они сидели в лесу возле погашенного костра и дремали. Снова одному из них снился летний луг, пахнущий ладонями любимой, ее прелестная улыбка… Зигель вздрогнул и почувствовал, как вздрогнул его товарищ, сидевший рядом, спиной к нему. Пулемет с коробкой на двадцать пять патронов стоял рядом, прикрытый плащ-палаткой.

– Проклятый холод, – прошептал один из них.

– Проклятая Россия. Если здесь такой холод в октябре, то какой же будет зима?

– Зимовать мы будем в Москве, Хорст.

– Ты так считаешь?

– А ты?

– Я об этом стараюсь помалкивать. Лучше не искушать судьбу. Штейгер и Зибкен тоже считали, что завтра мы будем в Москве. Помнишь, о чем мечтал Рудольф?

– Самовар?

– Да, русский самовар. Жаль, что те, которые нам попадались на пути, ему не нравились. Он думал, что самый красивый, самый роскошный самовар он найдет в Москве и увезет его к себе на родину. А мы даже не смогли похоронить их.

Там, где час назад горел костер, шевельнулась тень. Кто-то встал. Наверное, снова этот лось с длинной фамилией, из силезцев. Силезца приставили к ним, и тот не спускал с них глаз.

– Послушайте, вы, – сказал силезец на своем жутком диалекте, – если сейчас же не заткнетесь, я перережу вам глотки.

Они здесь не в родной саперной роте, пришлось замолчать. К тому же у силезца нашивки то ли унтер-офицера, то ли фенриха. Под камуфляжем не видно.

«Бранденбуржцы» – народ отпетый. О них ходили разные слухи. Одни говорили, что те, кто служит в полку «Бранденбург-800», – настоящие герои. Другие – что это самые последние негодяи, мясники и убийцы, ничем не отличающиеся от тех, кто служит в зондеркомандах и карательных отрядах. И угораздило же их, простых саперов из пехотной дивизии вермахта, попасть в одну компанию с этими мрачными типами. Их взяли как пулеметчиков. Пулемет в группе был один. «Бранденбуржцы» все имели «МП-38» с большим запасом сменных рожков. Столько автоматов в одном подразделении сразу Зигель и Хаук еще не видели. Да и продуктами их снабжали по высшему разряду. Норвежские сардины в масле, французский коньяк, сыр в непромокаемых брикетах, мармелад и настоящий кофе. От всего этого они в своей саперной роте давно уже отвыкли. Кроме тяжелого Schpandeu и двух коробок с лентами, им пришлось носить рюкзак с взрывчаткой. В подробности операции их никто не посвящал. Да и сами они старались особо не интересоваться. Поскорее бы избавиться от этой взрывчатки и вернуться в свою роту, думали они. Хорошо еще, что иваны на этом рубеже не очень сильны и сплошной линии фронта у них нет до сих пор. Назад можно вернуться так же свободно, без стрельбы, как прошли сюда. «Бранденбуржцы» иногда принимались разговаривать между собой по-русски. А двое, после того как неподалеку от железнодорожной насыпи вырезали ножами группу иванов, то ли их дезертиров, то ли патруль, и вовсе переоделись в красноармейскую форму. Двоих вскоре отправили с донесением в Высокиничи. Обстановка изменилась: усиленная охрана возле пусковых установок русских не позволила подойти близко, после пуска все установки тут же покинули огневые и уехали в тыл в сторону Серпухова. «Бранденбуржцы» в своих разговорах часто упоминали реактивные снаряды «сталинских органов». Значит, именно за ними они сюда и прибыли. На артиллерийском складе на разъезде Буриновский реактивных снарядов не оказалось. Командир «бранденбуржцев» запрашивал свой штаб: что делать? Возвращаться? Или все же, пользуясь тем, что прошли удачно, пока не обнаружены, а охрана разъезда слабая, не дожидаясь летной погоды и люфтваффе, использовать взрывчатку по прямому назначению на второстепенном объекте? Включать рацию под носом у иванов было слишком опасно, поэтому командир группы принял решение послать связных. Но связные имели и другую задачу: как можно дальше от разъезда захватить «языка», желательно офицера, из артиллерийского подразделения, которое только что прибыло на этот участок и, пользуясь нелетной погодой и бездействием германской авиации, спешно и без помех выгрузилось.

Не оставят ли их во время проведения операции по взрыву склада боеприпасов на разъезде Буриновский в заслоне? Не для этого ли и взяли их, простых солдат вермахта, в эту команду головорезов? Кто мы для них, думали пулеметчики. На чужих законы фронтового товарищества распространяются не всегда. Зигель и Хаук еще вечером обсудили свое незавидное положение и пришли к выводу, что ночью спать нужно вполглаза и в любом случае по очереди, а днем, во время марша, держаться рядом и не отходить ни на шаг от своего Schpandeu и все время слушать, слушать и слушать. Слушать лес, слушать «бранденбуржцев», что они говорят и что затевают.

«Бранденбуржцы» чувствовали себя здесь, в лесу, в тылу у русских, как в своем собственном тылу. Хорошо, что саперы-взрывники у них были свои. Это Зигель и Хаук поняли уже здесь, возле разъезда, когда они начали совещаться по поводу того, включать рацию или нет, взрывать склад артиллерийских снарядов и мин на разъезде рядом с железнодорожной будкой или продолжить поиски склада реактивных снарядов. Но тогда оставалось самое страшное: если они не нужны «бранденбуржцам» как подрывники, то нужны как пулеметчики. Не взяли же они их на такое непростое задание в качестве носильщиков для переноски взрывчатки.

Скорее бы наступало утро. Утром, возможно, вернутся связники, посланные в Высокиничи. Станет ясно, сколько им здесь еще мерзнуть и мокнуть.

Как бы ни были долги осенние ночи, а утро все равно наступает.

Утра ждали и на другой стороне оврага.

Хаустов протер винтовку и патроны. Три обоймы положил в правый карман, откуда брать их будет легче и удобнее. Так он делал всегда. С подсумками одна морока. Хотя в обороне, когда стреляешь из окопа шагов на сто пятьдесят – двести, обоймы можно таскать и из подсумков. И заряжать без суеты и спешки. Но здесь все решат секунды.

Софрон тоже проснулся. Но охотник, проснувшись, продолжал сидеть совершенно неподвижно, как таежный деревянный божок.

– Софрон, – зашептал ему Хаустов, закончив свои приготовления. – Остаетесь здесь. Стрелять по моей команде. Я отползу левее, шагов на пятнадцать. Вы меня поняли?

– Понял, командир. Куда стрелять?

– Куда попадешь. Стреляй в первую очередь по тем, кто будет хорошо виден. У них есть пулемет. Пулеметчиков надо сразу. Вы меня поняли, Софрон?

– Понял, командир.

Еще по-прежнему стояла смоляная темень, и невозможно было ничего разглядеть и в двух шагах, но в воздухе уже что-то произошло, началось какое-то медленное движение. Как будто легким сквознячком потянуло с открытых мест и полянок и начало двигать пространство, чтобы все предметы, которые ночь смешала в свой непроницаемый хаос, расставить по своим местам.

Хаустов подобрал под поясной ремень сырые полы шинели, чтобы они не волоклись по земле, и прокрался к сростке берез. Не дошел он каких-то пяти-шести шагов, как с одной из берез сорвалась большая черная птица и, хлопая тугими крыльями, полетела вдоль оврага. Хаустов присел на корточки и машинально сдернул с трубы прицела парусиновый чехольчик. И тут же подумал, что, если придется стрелять, то в такой мути, где ночь еще не разошлась с рассветом, прицел ему не поможет. Стрелять придется навскидку, по стволу, по-охотничьи. Рано еще стрелять.

На той стороне оврага послышались голоса. Кто-то выругался, засмеялся. Значит, не часовой, а пост. Возможно, дежурный пулемет. А если все залегли на ночевку в овраге, а наверху только пост?

Он подобрался к березам и сел. Погодя нагреб листвы. Так сидеть было куда уютнее и теплее. Теперь уже недолго оставалось ждать. И Хаустов осмотрел окуляры прицела. Вытащил носовой платок и протер их. Посмотрел за овраг. Уже виднелись разводы берез. Недолго…

Хаустов повернул голову и попытался разглядеть в серой мути предрассветья своего напарника. Но увидел его не сразу. Софрон, должно быть, тоже переместился. Ночью они не разглядели кустов можжевельника, которые росли левее. Теперь он перебрался ближе к ним. Таежным деревянным божком Софрон неподвижно сидел на коленях. Хаустову показалось, что охотник уже все видит и ждет только команды открыть огонь.

Глава шестнадцатая

До вечера немцы не атаковали. Рота, измученная предыдущими боями, потерями товарищей и окопными работами, отдыхала.

Артиллеристы возились на своих позициях всю ночь. Но к утру и они затихли. Почему немцы не воспользовались слабостью русской обороны и не организовали новую атаку, теперь гадали и в окопах возле Малеева и Екатериновки, и в штабах, расположенных к западу от передовых окопов.

Мотовилова, не спавшего уже которые сутки, еще с вечера сморило в сон. Но сон оказался таким, что лучше бы и не смыкал глаз. Приснилась Тася. Не одна, с ребенком. Тася стояла на той проклятой дороге под Минском, где он с Володей Колесниковым и водителем попутной полуторки закопал ее в воронке от бомбы. Она держала на руках ту самую девочку-беженку и говорила: «Смотри, Стеня, это же донюшка наша. Донюшка…» И девочка вроде тоже живая. Хотя платьице заляпано кровью. Мотовилов потянулся к ним, что-то хотел закричать, увести с дороги, чтобы не стояли на открытом…

Его растолкал связной Самошкин.

– Товарищ старший лейтенант… Товарищ старший лейтенант…

– Что? Немцы? – Он вскочил на ноги, метнулся к выходу.

– Бредили вы, товарищ старший лейтенант, вот и разбудил я вас. Вы уж простите. – Самошкин стоял посреди землянки в гимнастерке без ремня, виновато смотрел на Мотовилова.

В землянке было тепло. Пахло березовой заболонью и берестой. Это оттого, что накатник над головой и сруб был набран из свежих березовых бревен. Бойцы старались, словно зимовать здесь надумали. А что? Силенок бы побольше, да постоянное усиление, и всерьез остановили бы его, подумал Мотовилов. И снова взяла его тоска по полку. О том, полносоставном, со всеми службами, артиллерией и минометными ротами, с медсанбатом и разведротой по полному штату, с батальонами, где все, от рядового стрелка до комбата, – кадровые. Был полк – и нет полка. Был полковник Мотовилов…

– У нас попить что-нибудь есть? – спросил он связного.

– Попить? – переспросил Самошкин. – Иль как?

– Попить, попить.

– Есть. Вон, ведро под досточкой. Давеча, смех, артиллеристы полведра выпили. А я еще принес. Родничок тут недалече.

Он посмотрел на связного. Мужик молодой, и тридцати нет, а разговаривает, как старик. На хуторе жил. Плотник хороший. Это ведь он, Самошкин, рубил в землянке присад и вставлял дверь. Стол вон сколотил. Полати. Такую землянку жалко будет оставлять. А может, и правда, зазимуем тут. Немец-то тоже поутих, не тот стал, не такой напористый и нахальный, как летом.

– Разведка не возвращалась?

– Нет.

– А Хаустов? Из первого взвода?

– Это который прохвессор, что ли?

– Ну да, профессор.

– Не было. Никого не было. И немец тоже притих. Спит, бусурманин чертов.

– Если Плотников или Хаустов появятся, сразу разбуди меня. Понял?

Плотников, Плотников… Где ж ты сгинул? А Хаустов и не должен вернуться, вспомнил Мотовилов приказ, им же самим и отданный, что смена у него завтра в полдень на разъезде. Вот тебе и профессор. Стать-то офицерская. Хотя и тянется передо мной, как рядовой солдат. Выправку не спрячешь. А боец хороший. Такого бы начальником штаба, подумал он, в полк… Мотовилов дал волю своим заветным мечтам. Да и что ж, лучше об этом думать, чем о Тасе или Плотникове.

Нет, невозможно было лежать и думать о чем попало. От бензиновой коптилки болела голова. И что он в бензин подмешал, подумал Мотовилов о своем связном, что так болит голова? Да просто выспаться надо, отдохнуть как следует, наконец догадался он. Но тут же понял, что уснуть больше не сможет. И лежать без сна и без дела в тепле на полатях, застланных соломой и шинелями, противно. Откуда Самошкин столько шинелей натаскал? Небось с убитых…

Мотовилов оделся, выпил еще одну кружку воды, снял с гвоздя автомат Плотникова и сказал Самошкину:

– Я – в траншею. Пойду свежим воздухом подышу.

Мотовилов вышел в ход сообщения и обнаружил, что уже рассветает. Значит, он все же успел хорошенько поспать. Вот и хорошо, подумал он.

В ячейке шевельнулся часовой.

– Не спишь, Марейченко? – окликнул он часового.

– Не сплю, товарищ старший лейтенант, – отозвался тот хриплым, заспанным голосом.

Где-то за лесом, в стороне Екатериновки, а может и глубже, голосили петухи. Мотовилова это даже позабавило. Петухи орали и в немецкой стороне. Вот у кого свои заботы, подумал он. И правда, что петуху война? Ему о курах думать надо, свой порядок держать, свой ранжир строить.

Рассветало медленно. Глубокой осенью всегда случаются такие ленивые рассветы, особенно когда зарядят дожди, переходящие в снег. То ли рассветает, то ли смеркается, сразу и не догадаешься. Зари не видать. Что и хорошо: значит, немецкие самолеты не прилетят. А если не прилетят самолеты, то, может, и колонны по большаку не пойдут. Чтобы пустить по дороге свои колонны, немцам сперва Третью роту сбить надо, да истребительно-противотанковый полк. Правда, если они прорвались на соседних участках, то этот большак им уже и не понадобится. Что ж они тут ждут? Чего выгадывают?

О прорыве на соседнем участке Мотовилов старался не думать. В конце концов он решил для себя так: за другие дороги пускай отвечают другие, а я должен стоять здесь и буду стоять, пока есть в окопах бойцы, а в их подсумках патроны.

Он шел по ходу сообщения, заглядывал в ячейки, где под плащ-палатками и шинелями на соломенной подстилке спали его бойцы, обхватив винтовки. Перебирал в памяти эпизоды прошедших дней. Оценивал, во что, во сколько жизней обошлись его просчеты. Вспоминал убитых. Он помнил всех. И совершенно не думал о том, что необходимо сделать что-то такое, что поможет ему вернуть его четыре шпалы и прежнюю высокую должность командира полка. Вчера, когда в Малееве начала накапливаться немецкая моторизованная колонна и еще неясно было, помогут им «катюши» или не успеют с выдвижением, как это не раз случалось, он с болью думал: эх, Мотовилов, где твой полк? Сюда бы его сейчас! Полк, полк… Об этом думать – все одно что кастрированного барана яйцами дразнить.

Перед пулеметным окопом он остановился, чтобы закурить. Но как присел, так и сидел, пока не дослушал разговор пулеметчиков. Разговаривали двое. Это был расчет сержанта Трояновского. Самого Трояновского вчера утром отвезли на санитарной подводе в Серпухов. Рана оказалась серьезной. Пробило легкое. Ночью начал задыхаться. А утром, как только из тыла прибыл санитарный транспорт, погрузили на телегу и – выздоравливай, сержант Трояновский, да поскорее возвращайся. Как он ловко мост рванул! Вместе с танком. Надо как-то часок выкроить и представления на людей подготовить. На особо отличившихся в боях против немецко-фашистских захватчиков, в гриву-душу их… Народ-то, если подумать, хороший ему попался. Не все успели солдатами стать. Но это уж – какая кому судьба. Вот выберемся из этой кутерьмы, подумал Мотовилов с надеждой, и тогда засяду за представления. Список на награждения он уже вел. В блокноте выделил отдельный листок и пополнял его убитыми, ранеными и уцелевшими. Все они отличились в бою и достойны наград. За убитых медаль родня получит. Это будет справедливо. Может, детям в сельмаге лишний кусок хлеба выдадут за погибшего батьку.

Разговаривали двое.

– А мне теперь что осталось?… Свою войну я уже провоевал. Вот так, Кондратушка.

Голос говорившего был наполнен такой тоской и безысходностью, что, услышав его, Мотовилов какое-то время не дышал.

– Орловская область под немцем. В сводке так написано. А я тут…

– Так и я тут. И командиры наши, – слабо и словно бы нехотя возразил ему второй голос. – И вся рота.

– Вся рота… Что мне рота? Что мне рота, Кондратушка, если семья моя под немцем, а я тут? Жена, Алена Ивановна, дети, Петя, Гриша и Настюшка, отец Алексей Никитич, мать Марфа Гурьевна, бабка моя, Ульяна Захаровна… А я отступаю от самого Смоленска и не могу ничего сделать. Я ведь в немца только и выстрелил что позавчера, возле речки. Поздно. Что мне теперь делать, не знаю.

– Что тут сделаешь, Никита, терпи. Все терпят. Ни у одного тебя семьи на занятой территории. Не пойдешь же туда.

– Не пойдешь… Тут вот и задумаешься.

– Ты что? Одурел? Да твоя дорога – до первой березки! Первый же пост остановит – кто таков? Терпи, Никита, терпи. Я тебе вот что скажу: обороняться от врага надо войском. А один – кто ты супротив него? Вон, вчера, как навалились всей силой, да всей техникой, и – что? Какой он, немец, против такого огня? Видал ты его? Одно жареное мясо от него осталось. И то не разобрать, где человечина, а где конина. И не думай. Ишь, в голову забрал. А то я тебя вон котелком по башке.

– Детей жалко. А жена у меня, Кондратушка, первая красавица во всей округе. Такую сразу заприметят…

– Брось об этом и думать! Брось, говорю! Ох, и дурак же ты… А ну-ка, сымай брезент, чисти пулемет! О пулемете думать надо, а не о бабе.

В окопе завозились. Похоже, Никита действительно принялся драить «гочкис». А другой, которого Никита называл Кондратушкой, снова заговорил:

– Пополнение, видал, откуда прислали? Сибирь-матушка! Якуты! Ихние семьи далеко. И каково им тут умирать? А? Если мы побежим, за что же им тут свои головы класть? Я вот что тебе скажу, брат ты мой, увижу, не промахнусь. Ты мою руку знаешь.

– Весь, что ль, чистить? – спросил Никита уже другим голосом.

– Весь! А как ты думал? И патроны протри! Все до единого!

Мотовилов отполз на четвереньках за изгиб траншеи, немного постоял там и пошел в сторону пулеметного окопа. Уже совсем рассвело. В туманной дымке виднелась насыпь большака. Много глаз сейчас снова и снова прощупывали эту пустынную дорогу в поле. Всем она была нужна.

Хаустов разглядел четверых. Двое сидели возле пулемета. Двое стояли под сосной и о чем-то разговаривали. В руках у одного, одетого точно так же, как и те, которых он подстрелил на дороге, белела карта. Другой был одет в красноармейскую шинель. В какое-то мгновение Хаустова охватило сомнение: а вдруг это наш, окруженец или дезертир, которого они используют теперь как проводника? Но «красноармеец» снял с дерева винтовку, перекинул через плечо и сделал жест рукой. Похоже, он уходил. Куда? Отпустить его? Пусть уходит? Тогда с оставшимися разделаться будет легче. Но пулеметчики тоже начали быстро собираться. Когда один из них надел рюкзак, а другой помог ему положить на плечо ручной пулемет, Хаустов, уже несколько минут державший его в перекрестье прицела, нажал на спуск. Пулеметчиков в любом случае необходимо выводить из дела в первую очередь. Выстрел Хаустова почти слился с другим выстрелом. Краем глаза Хаустов успел увидеть вспышку и мгновенно растаявшее сизое облачко над кустами можжевельника. Софрон не замешкался. Хаустов выстрелил трижды. Перекатился за ивовый куст, отполз еще метров пять правее, где начиналась просека или небольшая лощина, передернул затвор и медленно приподнялся. Больше цели он не видел. Софрон, насколько он смог проконтролировать схватку, тоже сделал не больше трех выстрелов. Значит, немцев было шестеро. Вначале он видел только четверых. Хотя, возможно, Софрон несколько раз промахнулся.

Ну вот и все, подумал Хаустов и хотел было подняться и сделать Софрону знак, чтобы он шел вперед. Автоматная очередь его опередила всего на долю секунды. Первая мысль: кого-то не добили. Пули защелкали по березовым стволам, сбивая молодую бересту и ветки. Значит, немец стрелял в него. Если так, то надо и дальше поиграть в эту игру, решил Хаустов. Софрон его добьет. Надо только помочь ему, отвлечь внимание автоматчика на себя. Он вскочил на ноги и сделал перебежку за дерево, которое приметил заранее. Пули с опозданием на ту же долю секунды, что и в первый раз, зашлепали по деревьям, разбрызгивая хлопья коры. Теперь очередь прошла ниже, прицельно, как раз по центру корпуса, и, если бы Хаустов замешкался или решил пробежать еще два-три шага, лежал бы сейчас с пулями в животе. При его росте – это как раз живот. Чуть выше пупка, определил он, прижавшись виском к холодному сырому моху, который рос здесь везде, даже под деревьями и кустами. Мох помогал ему, он глушит все звуки, так что передвигаться можно было совершенно бесшумно. Автоматчик не видит Софрона, он охотится за ним, за Хаустовым. Но пока не видит его и Софрон. Часовой! Это же часовой, догадался Хаустов. Как он о нем забыл? Они ведь могли оставить часового замыкающим, и его задачей было уйти с места стоянки последним.

По вспышкам выстрелов Хаустов определил, что немец сидел в овраге. Но пока невозможно было понять, на какой его стороне. Бросить гранату? Расстояние позволяло. Но граната может не долететь, мешают кусты и березняк.

Хаустов лежал неподвижно. Возможно, немец его держал на мушке. Стрелять тоже неудобно. Заросли березняка и кустарник ловили пули, гасили очередь. Стрелять надо наверняка. А значит, затаиться и ждать. Поймет ли его решение Софрон? Хотелось верить, что якут не допустит ошибки в такой охоте. Стрелял немец хорошо. К тому же овраг помогал ему незаметно перемещаться. Он, конечно же, понял, сколько их здесь. И не боится. Значит, чувствует и свои силы. Не уходит. Ждет.

Ждал и Хаустов. Он протер носовым платком окуляры прицела, примял впереди куртинку разросшегося на муравьище моха и замер. Одним глазом он поглядывал в прицел, а другим прихватывал все остальное пространство, лежавшее перед ним. Дым от выстрелов уже давно рассеялся. Нервы тоже успокоились. И мир, окружавший профессора Глеба Борисовича Хаустова, принял свои обычные формы и очертания. Лес. Вернее, лес в конце октября, с остатками первого снега на плотно слежавшейся листве. Запах прели. Под листвой еще тепло, и почва усваивает питательные вещества очередной осени. Земля остынет чуть позже, когда начнутся морозы. Ему уже не верилось в ту реальность, частью которой он был и сам, здесь, в прекрасном лесу, наполненном тишиной и запахом прелой листвы. Профессор любил эту тишину, она одновременно и напоминала ему о его возрасте, уходящих в небытие прошлого летах, и примиряла с неизбежным. Любил запахи осеннего леса. Их невозможно было разделить – опавшая листва каждого дерева и каждого кустарника пахла по-особому. К терпкому запаху прелой листвы примешивался тонкий и легкий, как полуденный ветерок, запах молодой бересты. Откуда-то тянуло перестоялыми грибами. А может, предложить этому, последнему, чтобы бросил свой автомат и выходил из оврага с поднятыми руками?

– Солдат! – крикнул Хаустов по-немецки, не отрываясь от прицела. – Предлагаем тебе сдаться! Выходи с поднятыми руками. Оружие оставить на земле!

Эхо пронеслось по лесу, задержалось в овраге. Какое-то время длилась тишина. Словно там, в овраге, все еще взвешивали свои шансы. И застучал автомат. Пули ложились прицельно. Немец, конечно же, видел, где залег Хаустов. Очередь вспорола землю справа и слева. Осыпало березовой корой. На что же он надеется? На что-то, видать, надеется.

Сдаться… Как бы не так. Он уже почти три года на войне. Он шел сюда такими зигзагами, подчас превосходя самого себя не в самых лучших проявлениях человеческой натуры, что теперь, оказавшись в ста километрах от города, который для него дороже всех городов на свете, бросить под ноги автомат и поднять руки перед каким-то большевиком в грязной вшивой шинели…

Глава семнадцатая

История лейтенанта Эверта фон Рентельна

Иногда ему казалось, что то, что довелось пережить ему, человеческому существу вынести не под силу. Так и есть, ведь многие, кто был рядом, прерывали свои страдания очень просто и легко – револьвер в рот и… Револьвер был всегда рядом. Правда, потом он его продал. Уже в Париже. За тульский пряник. Там, в соблазнительно свободном и красивом европейском городе, где за эмигрантами из России внимательно следила местная полиция, личное оружие, знак воинской доблести и офицерской чести, могло стать не просто поводом для ареста.

Впрочем, тот тульский пряник, который он выменял в кондитерской на револьвер, перевернул всю его дальнейшую жизнь. Именно он и помог ему, бывшему подпоручику лейб-гавардии Финляндского полка, спустя годы вернуться на родину, в Россию. Однажды на ипподроме его заметил господин средних лет в котелке респектабельного буржуа и неожиданно напомнил ему о его револьвере, который по-прежнему хранится в кондитерской на улице Одеон, что на левом берегу Сены, неподалеку от книжной лавки «Шекспир и компания». И который он может забрать назад. Но при одном условии. Об условии господин в котелке предложил поговорить в другое время и в более располагающей атмосфере. Вручил визитную карточку и исчез в толпе. Говорил он по-русски, с приятным московским акцентом, немного растягивая «а». Поэтому первым его вопросом, когда они встретились вновь, было:

– Вы москвич?

– Да. Родился в Первопрестольной. Мама коренная москвичка. Отец переехал на службу из Риги.

А вскоре подпоручик Эверт фон Рентельн был зачислен в Русский корпус.

Это была иллюзия русских, которые не хотели становиться ни французами, ни итальянцами, ни испанцами, ни европейцами без национальной принадлежности, для части народа, выброшенного ураганом истории за пределы своей родины, уставшего скитаться на чужбине и кормиться с чужого стола. Русский корпус. Его создавали, формировали и готовили к какому-то полумифическому походу, похожему на поход на Царьград, прекрасные русские люди. И когда Германия, усилившись под властью НДПА, начала прибирать к рукам страны и земли соседей, в Русском корпусе сразу поняли, что рано или поздно Гитлер кинется на Россию. Настроения были разные. Часть офицеров и солдат Русского корпуса вскоре оказались на линии Мажино, в самом пекле боев. Немцы оказались сильнее, а главное, хитрее. Они обошли полосу укреплений, и все гарнизоны оказались отрезанными от тылов и основных войск. Начался разгром. Французы и бельгийцы сдавались тысячами. Англичане тоже кинулись к проливу. Русские дрались до конца. Оказались в той мясорубке и они, два русских подпоручика, фон Рентельн и Бородин. Гриша Бородин умер у него на руках после налета пикирующих бомбардировщиков на главный форт, где они вот уже несколько суток держали оборону и не давали немецким танкам и пехоте продвинуться вперед. Эверт закопал его вместе с пулеметным расчетом в воронке. Всех троих, убитых одной бомбой: француза, бельгийца и пожилого казака с Дона. А сам пошел в ближайшую деревню. Французы тем временем выбросили белый флаг и строились за главными воротами форта для торжественной сдачи в плен. В деревне ему повезло. Он зашел в первый попавшийся дом. Дом принадлежал пожилой бездетной паре. Старики приютили его, и несколько недель, пока все не утихло, он тихо жил среди деревенской тишины в относительном изобилии. А потом появился племянник хозяина, посмотрел на его документы и неожиданно заговорил по-немецки. Правда, с силезским акцентом.

Вскоре они уже служили в одном батальоне. Батальон дислоцировался под Бранденбургом. О своем недавнем прошлом в рядах французской армии на линии Мажино он, разумеется, помалкивал. Андрэ Дорваль, племянник спасителей Эверта, разумеется, тоже. Андрэ был из Силезии. Отец француз, мать немка. Воспитывала же его няня, то ли полька, то ли русская. Во всяком случае, по-русски он прекрасно понимал и неплохо разговаривал, особенно на литературные темы. Няня читала ему романы об индейцах и морских путешествиях по-русски. Видимо, во время этих чтений и пророс в Андрэ росток жажды приключений. И откуда он узнал об этом спецподразделении? Однажды, еще во Франции, он сказал Эверту:

– Если служить у них, то только в «Бранденбурге».

«У них» – это означало у немцев. Эверт тоже мало осознавал в себе немца. Он тосковал по родине, по России. Вздрагивал, когда слышал родную русскую речь, и иногда подолгу шел за группой людей, которые говорили по-русски, только чтобы послушать их. Потом, вспоминая те уличные диалоги, мысленно вставлял в них и свои реплики. Это могло перерасти в болезнь. И возможно, она уже и началась.

– Ты ведь хотел вернуться в Россию, – сказал ему однажды в начале лета Андрэ, когда они вернулись с очередных занятий, проводимых в лесу. – Похоже, твои мечты скоро сбудутся. «Бранденбург», так же, как в Польше и Франции, пойдет впереди основных войск. Мосты, станции, дороги и прочее… Они взвалят эту работу на нас.

Так и произошло.

К тому времени Эверт научился многому. Даже успел изучить литовский язык. И удивился, насколько легко он ему давался.

– Гены, дружище, гены, – хлопал его по плечу Андрэ.

– Какие, к черту, гены? Мои гены в двух стихиях – в русской и немецкой.

– Не уверен. Ты – из ганзейцев. А там намешано…

– Ну, уж чухонцев в моей родословной наверняка нет.

Это их развлекало. Потому что то, о чем говорили они, знали только они двое. Служба в подразделении, профилем которого являлись разведка и диверсии, научила их говорить только там, где можно, и молчать там, где говорить опасно.

За день до перехода границы СССР Андрэ в одном из разговоров признался ему, что мечтает побывать в Индии. Эверт засмеялся.

– Как это ни смешно, но именно это очень реально. Знаешь, почему? Наш фюрер тоже мечтает об Индии.

– Не думаю, что у него тоже была добрая русская няня с индейскими и морскими романами на русском языке.

– Кто знает…

– Ну да, иначе зачем ему идти в Индию через Россию…

Границу их взвод перешел в районе Виштитиса. Вырезали ножами погранзаставу. Двинулись на Мариамполе. В лесу под Мариамполе захватили обоз советов. Это была санитарная рота какого-то полка, дислоцированного возле границы и попавшего под утреннюю бомбежку. Подводы были буквально завалены ранеными. Некоторые из них были уже мертвы. Но их продолжали везти в сторону Алитуса. Туда-то взводу «Бранденбург» и необходимо было попасть как можно быстрее, чтобы захватить мост через Неман, обеспечить дальнейшее прохождение передовых колонн наступающих германских дивизий без какой бы то ни было задержки на переправе.

Обоз они захватили быстро и без стрельбы. Тела раненых и санитаров свалили в один овраг. Переодели тех, кому советской униформы не хватало. Часть людей замаскировали под раненых красноармейцев. Двинулись дальше. Это был очень успешный рейд. Одна из лучших операций их взвода. Удача и дальше сопутствовала им. Мост они захватили. Танки пошли на восточный берег Немана.

Два дня после того рейда они отдыхали в лесу на берегу небольшого живописного озера, окруженного соснами и песчаными обрывистыми берегами. Война ушла дальше, на восток. А они жили в палатках, пили пиво. Повар готовил гусей, купленных неподалеку у местных хуторян. Никто во время той первой операции не был даже ранен.

Все неприятное началось потом.

Через неделю их перевели южнее, на Минское направление. Теперь их рота была придана группе армий «Центр» и выполняла задачи отдела 1Ц штаба этой самой мощной армейской группы.

Вначале все шло хорошо. Эверт ни о чем не жалел. И никого не жалел. Он командовал отделением солдат, которое насчитывало пятнадцать человек. И это были не просто солдаты, а специалисты в различных отраслях военного дела – разведчики, подрывники, связисты, железнодорожники. Многие из них прекрасно владели русским и белорусским языками, знали обычаи местных жителей. Никто из них не интересовался прошлым друг друга. Словно его и не существовало.

Первые потери рота понесла в ходе операции «Тайфун». На четвертые сутки саперные части, как всегда шедшие в авангарде наступавшего моторизованного корпуса, подошли к небольшому городку Юхнову на реке Угре. Нужно было овладеть мостом через Угру. Мост охраняло какое-то странное подразделение советов. Некоторые солдаты не были даже переодеты в униформу, носили гражданские брюки, телогрейки и кепки. Но дрались они так, что через полчаса боя из всего взвода, вынужденного отойти в лес, осталось два отделения. Десять человек они потеряли убитыми и двенадцать ранеными. Мост они так и не захватили. Большевики его взорвали. Причем дважды. Саперам пришлось наводить понтонную переправу. В первый раз за весь восточный поход взвод не выполнил поставленной задачи.

И вот снова неудача.

Чем ближе большевиков оттесняли к Москве, тем отчаянней они дрались. Силы же наступавшей германской армады, которая еще возле Минска и Смоленска казалась непобедимой, иссякали. Они таяли с каждым днем, с каждым боем, с каждой, даже мелкой стычкой, с каждым маршем вперед. Пополнение, прибывающее из Германии, Франции и Польши, уже не восполняло потерь. Не хватало подвоза. Начались перебои с боеприпасами и продовольствием. Солдаты, особенно в передовых частях вермахта, все еще были полны энтузиазма, который внушали им прежние победы. Остановку под Серпуховом и Алексином они воспринимали как временную заминку, связанную с вынужденной перегруппировкой сил и непогодой, не более. Но те, кто воевал не первую войну и умел сравнивать и анализировать, понимали и видели большее. Машина под названием германская армия не просто замедлила движение, она остановилась. И попытки командиров разных рангов и целых подразделений, вроде СС и других элитных формирований, бросаемых в дело, подтолкнуть эту машину вперед, к Москве, ведь до нее осталось совсем ничего, положительных результатов не давали. Колеса и гусеницы этой некогда совершенной и отлаженной во всех отношениях машины завязли в русских глинах, а лобовая часть уперлась в русские штыки.

Эверт фон Рентельн какое-то время надеялся, что германский Ordnung все же возьмет свое, и стальные клещи танковых армий в ходе грандиозной по своим масштабам операции «Тайфун» замкнут кольцо вокруг Москвы. Ни о каком затоплении города, конечно же, не могло быть и речи. Армии нужно было зимовать в теплых квартирах. А зима уже пробует местность первыми снегопадами и ночными заморозками. Но немцы остановились и начали окапываться. Из штабов поступали сведения о том, что на северном крыле фронта, под Дмитровом, и на юге, в районе Тулы, танковые армии продолжали успешно наступать. А здесь, в центре, наступление, похоже, заглохло. Для новых атак не было сил. Советы же создавали сплошную линию фронта, подтягивали резервы, создавали склады боеприпасов в непосредственной близости от передовой.

Свидание с родиной, о котором все эти годы, проведенные на чужбине, мечтал бывший офицер русской армии, а теперь лейтенант спецподразделения абвера «Бранденбург-800» Эверт фон Рентельн, похоже, могло действительно не состояться.

Но в последние дни командование XII и XIII армейских корпусов, сделав частичную перегруппировку, готовило удар на Серпухов с целью овладеть этим узлом важнейших коммуникаций и выйти на московское шоссе. Одновременно 2-я танковая армия планировала рывок в обход Тулы на Каширу в том же Серпуховском направлении. Если операция пойдет успешно и получит развитие, сюда, в пробитую брешь, как в гигантскую трубу, устремятся все свободные и резервные части. Для усиления удара прибыла 19-я танковая дивизия. Танки уже стояли в Высокиничах и окрестных деревнях. Танкисты ожидали подвоза горючего и приказа идти вперед. «Бранденбуржцы» же должны были сделать свое дело: отыскать склады реактивных снарядов новых советских установок и уничтожить их, затем захватить ряд переправ и мостов. Словом, если не обеспечить, то существенно облегчить движение 19-й танковой дивизии на Москву наикратчайшим путем.

И вот группу, которую возглавил лейтенант фон Рентельн, постигла неудача. Их выследили, обложили со всех сторон и расстреливали снайперы. Все, кроме него и еще одного пулеметчика из вермахта, были уже мертвы. Они оказались расстрелянными в самые первые мгновения схватки. В сущности, схватки-то и не было. Был обыкновенный расстрел, и начался он так неожиданно, что вначале никто ничего не понял. Растерянность длилась меньше минуты. Но этого времени вполне хватило снайперам советов, чтобы расстрелять его группу. Уцелели пока только двое: он, фон Рентельн, и один из пулеметчиков. Андрэ с пробитым затылком лежал возле кострища. Пулеметчик, сжавшись, как загнанный зверь, сидел на корточках на дне оврага и пытался зарядить свой пистолет. У него что-то не получалось. Или просто не мог прийти в себя. Незачем их было брать с собой, подумал фон Рентельн, наблюдая за движениями рук пулеметчика. В нем, как приступ рвоты, колыхнулось чувство презрения к этому немцу. Кажется, родом он был из Бадена. Но в следующее мгновение он вдруг понял, что единственное, что он еще может сделать на земле и что ему потом зачтется, когда ляжет на чашу весов все доброе и злое, в чем он преуспел, так это спасти жизнь этому жалкому баденцу.

– Уходи! – крикнул он ему.

Тот встрепенулся, посмотрел на него, потом в глубину оврага.

Фон Рентельн понял его взгляд и снова крикнул:

– Не туда, сынок! Туда! – И указал к ручью, на восток, к Москве.

Все очень просто. Когда загоняют зверя и знают, где его логово, загнанного обычно перехватывают на наикратчайшем пути. Если баденец не дурак, он обойдет все посты и выйдет к своим. А впрочем, ему, русскому человеку, которому вот-вот перехватят горло, нет никакого дела до какого-то малодушного немца…

– Туда! Туда! – махнул ему рукой фон Рентельн и, уловив за оврагом в кустарнике движение, нажал на спуск.

Автомат отстрелял остаток обоймы, пять или шесть патронов. Средняя очередь. Фон Рентельн быстро поменял рожок, взвел затвор. Нет, он еще будет сражаться. И тем, кто сейчас обкладывал его, перемещаясь за кустарником и деревьями с целью сближения и верного выстрела, еще надо пережить его. Доказать свое превосходство. В том числе и в праве любить эту землю, этот лес, пахнущий родиной, и город, к которому ему, Эверту фон Рентельну, пришлось идти двадцать лет. Кто из них, стреляющих сейчас в него, как в дикого и чужого зверя, имеет большее право любить этот город?!

И когда с противоположной стороны оврага закричали по-немецки: «Солдат!» – и предложили бросить к ногам оружие, он вспыхнул такой яростью, что новая обойма в автомате опустела в несколько секунд.

Голос показался ему знакомым. Но это, как показалось ему, уже начинался бред. Если бы они закричали по-русски, он отреагировал бы спокойнее. Слова врага, и произнесенные по-русски, могли стать последними словами, обращенными к нему. В последнее время он мало говорил по-русски. Хотя сюда он стремился в том числе и затем, чтобы каждый день слышать родную речь и разговаривать с русскими людьми. Для общения с товарищами по роте вполне хватало немецкого. С Андрэ… С Андрэ он действительно порой разговаривал по-русски. Но немного. Перекидывался двумя-тремя фразами на заданную тему. Тренировки в рамках полигона, только и всего. Когда шли по занятым деревням и городам, по-русски он старался не говорить. Однажды, на окраине Смоленска, он окликнул женщину средних лет. Возможно, они были ровесниками и многое повидали в этой жизни.

– Вы – русский? – закричала она.

Он замолчал и сделал знак рукой: нет.

– Вы – русский! Будьте вы прокляты! Иуды! Иуды! Иуды!

Кто была эта женщина? Что довело ее до состояния безумия? Горе? Утрата близких? Зверства тех, кого она считала людьми?

Фон Рентельн снова перезарядил автомат и снова подумал: неужели все закончится здесь, в сыром болотистом овраге?

Баденец, между тем, демонстрировал успехи: еще минута, и он исчезнет за поворотом, а там начнется пойма, заросшая ивняком и черемухами. Как буйно она, должно быть, цветет по весне! Если баденец не окончательно впал в отчаянье и сохранил хотя бы немного рассудка человека, у которого не все потеряно, он затаится именно там. А потом, когда большевики уйдут, ему ничего не стоит вернуться к своим.

Потом он начал думать о том, как завершить свой поход на родину. В СС выдают ампулу с ядом. У всех офицеров она зашита под воротником – очень удобно. В гранатной сумке, в кобуре, он хранил свой револьвер. Свой талисман – память о том прекрасном мире, в котором он когда-то жил и который защищал до последней возможности.

Но сейчас надо было помочь парню из Бадена. Ему совсем немного лет. Он мог быть его сыном. У него пронзительно-голубые глаза человека, который искренне верит, что жизнь – это счастье.

Глава восемнадцатая

Немец стерег каждое движение Хаустова. Стоило ему переползти на шаг-другой вправо или влево, тут же следовала очередь. Хаустов же его никак не мог засечь. Автоматчик умело менял позицию. Очередь – и тут же смещался вправо или влево. Софрон тоже молчал. Оставалось одно: подползти как можно ближе к краю оврага, найти место, где кусты ивняка пониже, и перекинуть через них гранату. Но, как только он в очередной раз привстал на локтях, чтобы наметить маршрут перебежки, немецкий автомат плеснул из оврага тремя короткими торопливыми очередями. Немец держал его на мушке. Одна из пуль перерубила сухую трубку таволги в двух сантиметрах от обреза каски, а вторая, кажется, все же задела. Она прошла через шинельное сукно на спине. И входное, и выходное отверстия Хаустов нащупал дрожащими пальцами. Боли не чувствовал. Но спина и плечи занемели.

У Хаустова с собой были две гранаты. Он достал одну из них и разогнул усики чеки. Кроме как гранатой, понял он, его не взять. Будет держать их на мушке, пока патроны есть. А патронов, судя по тому, как он их расходует, у него под рукой достаточно.

И в это время выстрелил Софрон. Выстрел получился спаренный, словно стреляли двое. Хаустов, мгновенно сообразив, что более удобного случая, возможно, судьба ему не подарит, вскочил на ноги, пробежал несколько шагов вперед и влево, где начиналась лесная коровья стежка, ведущая именно к оврагу, и где над ней светилась серым небом узкая просека, на ходу вырвал чеку и бросил в ту просеку ребристое тельце гранаты. Автоматную очередь он услышал, когда уже лежал, уткнувшись лицом в размокшую от дождей и сырого снега корку стежки, довольно глубоко выбитую коровьими копытами. Следом за размеренной очередью автомата бахнула в овраге граната. Хаустов снова вскочил, перебежал к краю оврага и заглянул вниз.

Немец в камуфляжной униформе «древесной лягушки» лежал на противоположном склоне. Рядом дымилась небольшая воронка. Автомата в руках «древесной лягушки» не было. Хаустов прыгнул вниз. Через мгновение он уже поднимался на противоположный склон. Но и немец уже стоял на ногах. Похоже, осколки гранаты, разорвавшейся в двух шагах, не очень-то задели его. Немец пошатывался и смотрел на Хаустова мутными глазами окаменелой ненависти.

– Руки! Подними руки! – приказал Хаустов; теперь он говорил по-русски, потому что знал: уж это-то, и теперь, немец поймет и без перевода.

Когда их взгляды встретились, оба замерли. Но оцепенение прошло сразу, как только они услышали хруст шагов и голоса.

Разведчики окружали овраг.

– Ну, здравствуй, подпоручик Фаустов, – сказал один из них.

– Здравствуй, Эверт, – ответил другой. – Вот и свиделись. Зачем ты вернулся?

– Чтобы подышать воздухом своей родины. А заодно взглянуть, как ты тут комиссаришь. Хотя, судя по твоим петлицам, высоких степеней у товарищей ты не выслужил. Или на тебе чужая шинель?

– Моя. А на тебе чья?

– Как видишь, немецкая. Но под ней кое-что есть. – И сказавший это расстегнул верхние пуговицы камуфляжной куртки, бережно вытащил и положил на ладонь серебряный крестик на черной тесьме. – Если ты помнишь, это не простой крест. Это – крест брата. Мы побратались с ним на крови. Сразу после того, как мы расстались, меня с простреленным плечом отправили в лазарет, а он пошел в бой. Больше мы не виделись. Двадцать с лишним лет.

– Да, целая жизнь прошла.

– Наверное, ты прав. Бессмысленно упрекать друг друга. Ты прожил свою жизнь здесь, среди большевиков. Я – там. Ты, возможно, тоже принял их веру. Ты стал одним из них?

– Нет, Эверт.

– Не верится, что тебе удалось этого избежать и не сгинуть в их концлагерях.

– А ты? Ты стал фашистом?

– Нет. Я просто русский человек. Среди этого хаоса. Сейчас мы не сможем найти друг в друге общей правды.

– Да, Эверт. У каждого из нас она своя.

– «Лучше бы им не познать пути правды, нежели, познав, возвратиться назад». Я думаю, что один из нас стоит перед чудовищной пропастью: убив другого, он не сможет забыть этого до конца дней. Ты, должно быть, полагал, что гражданская война давно закончилась.

– Я не собираюсь стрелять.

– Возможно. Только это не меняет дела.

Они продолжали смотреть друг другу в глаза. Никто из них не знал, что произойдет через минуту, но каждый знал, что развязка неминуема.

– Ты не ответил на мой вопрос, – первым прервал молчание фон Рентельн. – Ты мог бы вернуть мне мой нательный крест?

– Да.

Они обменялись крестами и снова разошлись по своим местам.

– И – последнее. Химеру своей мечты я хотел бы похоронить здесь. Здесь и сейчас. И ты не помешаешь мне. В конце концов и тебе самому так будет легче. «Лучше бы им не познать пути…» Никому и ничего не придется объяснять. Помнишь, Глеб, полковник Чернецов подарил нам с тобой новенькие револьверы? Я свой сохранил. Хотя ты гордился своим больше. Возвышеннее. Помнишь? Забыл… Понимаю. Чтобы тут выжить с таким прошлым, как наше, память укорачивать надо основательно. Иначе…

Фон Рентельн вытащил из гранатной сумки замотанный в серый холст наган. И, как только, размотав тряпку, он взял его в правую руку, раздался винтовочный выстрел. Фон Рентельн даже не вздрогнул. Он оглянулся на ту сторону оврага и начал медленно падать набок, выбросив руку, как будто ища опору.

Когда Хаустов подбежал к нему, Эверт фон Рентельн был уже мертв. Голубые глаза неподвижно смотрели в небо. Выражение лица было строгим и спокойным. Как будто то, что этот человек замыслил в своей жизни, только что, за мгновение до смерти, исполнилось. Хаустов наклонился к нему и провел ладонью по лицу, закрывая глаза. Потом вытащил из его руки револьвер и машинально проверил барабан: в нем был всего один патрон.

В полдень их сменили.

К НП командира роты они прибыли в тот момент, когда взводы заняли свои места в ячейках, а лейтенанты и старшина Звягин напряженно ждали команды старшего лейтенанта Мотовилова открыть огонь.

Немцы, оправившись после артналета и закончив перегруппировку, снова начинали атаку. Артподготовка только что закончилась. Немцы негусто отстрелялись по опушке леса и по полю. Стреляли по площади, и поэтому ни разрушений, ни потерь их обстрел роте не нанес.

Первыми в дело вступили орудия прямой наводки истребительно-противотанкового полка. Стреляли они через головы Третьей роты. Огонь открыли с расстояния пятисот метров, когда танки выползли из-за бугра и начали охватывать поле и окопавшуюся на нем роту. Болванки стремительно вырывались из березняка и с хриплым воем уходили, казалось, намного выше черневших в поле машин. Пехоте в дело вступать было еще рано, и в траншее, где докуривали последние самокрутки, начали материть артиллеристов.

Хаустов доложил ротному о прибытии и выполнении задания. Бойцы сложили на землю трофейные автоматы и пулемет с запасом патронов. Мотовилов, даже не посмотрев на трофеи, кивнул в поле:

– Хаустов, давай живо во взвод. Сейчас бой будет.

Они побежали в первый взвод. Отыскали Багирбекова. Тот стоял посреди траншеи и размахивал пистолетом. Лицо его было бледным и решительным.

– К бою! – крикнул он им. – Занять свои ячейки!

Танки уже выныривали своими горбатыми башнями из-за увала и, соблюдая правильные интервалы и натужно рыча в грязи полевого суглинка, начали приближаться к обороне третьей роты. «Сорокапятки», выдвинутые на прямую наводку, казалось, стреляли куда-то по другим целям. Старший лейтенант Мотовилов стоял в просторном окопе бронебойщиков и смотрел в бинокль.

– В гриву-душу-мать!.. – наконец, сорвалось с его бледных сухих губ.

– Мазилы, – шевельнулся, упершись одновременно в дно окопа и в приклад своего ружья, младший сержант Колышкин. – Сейчас пропустят свою дистанцию и – пиздец нам.

– А на пристрелке за шнурок лихо дергали, – выдохнул второй номер, покрутил головой туда-сюда, будто пытаясь определить расстояние между танками и орудийными позициями, и сполз вниз. Оказавшись на дне окопа, в надежной безопасности, он начал лихорадочно надраивать ветошкой бронебойный патрон.

Колышкин оглянулся на него и снова матерно выругался.

Наблюдая за тем, как неудачно начали стрельбу артиллеристы, и за тем, как быстро сближаются с правым флангом роты немецкие танки, ротный мгновенно понял, в какую опасность с минуты на минуту может попасть его четвертый взвод.

Младшего лейтенанта Старцева с его людьми и пополнением он поставил справа, определив им участок обороны по опушке и редкому березняку до болота. Если бы немцы поперли по большаку и вдоль дороги, то взвод Старцева оказался бы в стороне и смог бы сослужить добрую службу, ударив по пехоте противника с фланга. Но немцы выдвинули вперед свой левый фланг, видимо, разведав, что дальше на север непроходимое болото и оно никем не занято. Если артиллеристы их там пропустят, то взвод окажется отрезанным. Конечно, в таких обстоятельствах Старцеву лучше отойти и уплотнить порядки второго взвода. Но догадается ли он сделать это? Посмеет ли? Перед боем Мотовилов собрал всех взводных, поставил задачу: держаться на том месте, где стоим, и пригрозил пистолетом.

– Сам расстреляю, – сказал он и посмотрел на старшину Звягина.

И тут кто-то справа, с той стороны, куда он беспокойно поглядывал, закричал:

– Третий взвод бежит!

– Эх, мать-перемать! Деруны чертовы!

– Пополнение драпает, товарищ старший лейтенант, – сказал Колышкин и, не выпуская из рук приклад противотанкового ружья, переступил с ноги на ногу.

Но побежали не якуты. Младший лейтенант Старцев с пополнением спокойно сидел в своих окопах на опушке леса. Драпанул третий взвод. Мотовилов хорошо видел в бинокль, как выскакивали из траншеи бойцы и, обгоняя один другого, кинулись к лесу. Некоторые были без винтовок. Впереймы им, спиной к Мотовилову, бежали лейтенанты Багирбеков и Климкин. Вот они догнали крайних, что-то закричали им.

– Останови их теперь.

– Паника, – разговаривали бойцы, глядя на бегущий взвод.

И тут в поле захлопали пистолетные выстрелы – один, другой, третий… Несколько бегущих сразу упало на стерню. Один поднялся, побрел назад, к окопам. Остановились и другие. Лейтенант Климкин стоял в полный рост между лесом и остановившимися бойцами своего взвода и что-то кричал им. Потом дважды выстрелил над их головами. Те присели на корточки и, не дожидаясь, во что может вылиться ярость взводного, втянули головы в плечи и потихоньку потрусили назад. Они бежали, низко припадая к земле, будто собирая только что растерянное. Двое остались лежать в стерне.

– Бульварный сброд, – скрипнул зубами Мотовилов и с облегчением вздохнул.

Лейтенанта Климкина он знал плохо. В роту тот пришел недавно. Тихий, задумчивый. Из студентов политехнического института. Москвич. Что от такого ожидать? Во время первого боя ни третий взвод, ни его командир ничем особым не отличились. Танки левого крыла прибавили ходу и устремились прямо на их окопы. Нервы не выдержали. Лейтенант же оказался с характером. Вот тебе и тихоня из политехнического института.

Наконец, в поле задымился один танк. Он начал поворачивать вправо, видимо, теряя управление, и тут в его борт вошли еще две фосфорисцирующие трассы. Танк задымился, но некоторое время еще продолжал слепо двигаться вперед. Второе попадание оказалось более удачным. Танк вспыхнул, в нем сдетонировал боезапас, и машина начала раскалываться и распадаться на части.

Но немцы уже засекли несколько артиллерийских позиций, и две из них были тут же подавлены ответным огнем танковых орудий. Несколько снарядов упало и по линии траншеи. Пока немецкие танкисты стреляли по роте вслепую, не пристрелялись. Но те, кто побывал в боях и знал повадки немецких танкистов, понимали, что означали эти первые пристрелочные.

Девять машин, не сбавляя хода, продолжали двигаться на их окопы. Позади танков небольшими группами перебегала пехота.

Мотовилов метнулся на свой НП и там закричал капитану, корректировавшему огонь батарей:

– Правый фланг давай накрой! Смотри, что они делают!

Капитан посмотрел в бинокль и сказал, не глядя на Мотовилова:

– У нас три орудия накрыло. Расчеты – всмятку.

– Ты что, капитан, не понимаешь, что сейчас будет? Если вы их не остановите возле вон тех березочек, они разрежут роту на две части и через минуту будут здесь. Ну, соображаешь?

Капитан побледнел и начал торопливо передавать поправки. Через минуту перед тремя танками, шедшими на правофланговый взвод Третьей роты, вспыхнули багрово-черные кусты взрывов. Артиллеристы пристреливались фугасными. Следом за фугасными ушли несколько бронебойных трасс.

В какой-то момент танки замедлили ход и усилили огонь из башенных орудий. Доставалось в основном артиллеристам. Но и на окопы третьего взвода упало несколько 75-мм снарядов. Одним накрыло пулеметный расчет. Это была своего рода промежуточная артподготовка. Танки стреляли так интенсивно, что многие из бойцов сползли на дно своих ячеек и терпеливо ждали конца обстрела. А тем временем три машины с десантом пехоты на броне начали быстро сближаться с правым флангом. Немцы, видимо, почувствовали нестойкость обороны русских и решили пробивать брешь именно там, за большаком, где занимал окопы взвод лейтенанта Климкина.

Орудия прямой наводки вели упорный поединок с танками, маневрировавшими в центре и на левом фланге, и пропустили выгодный момент для стрельбы.

– Давай, тульский, теперь твой черед, – толкнул Мотовилов младшего сержанта Колышкина и побежал к пулеметчикам.

Взводы открыли огонь по танковому десанту в тот момент, когда те приблизились к заметному реперу, к березкам, о которых перед боем предупреждал ротный. Немцы сразу горохом посыпались с брони и залегли среди снопов овса. Некоторые побежали к березкам, к меже. Танки, не сбавляя хода, неслись вперед.

Первый взвод тоже открыл огонь.

Колышкин стрелял в ближний танк. До него было метров сто пятьдесят. Далековато. Пули попадали в железный корпус «T-IV», бронебойщик это чувствовал, но никакого вреда причинить они не могли.

– Эх, далековато! – Колышкин вытер рукавом вспотевший лоб. – Только патроны зря жгу. Надо бы сместиться метров на пятьдесят правее.

– Подожди, сейчас и сюда попрут, – отозвался второй номер.

– Умный ты мужик, Брыкин. Только в лоб нам их не взять. Так что приготовь гранаты.

Гранаты сейчас готовили и во втором, и в третьем взводах. А в четвертом они уже пошли в ход.

Как и предполагал Мотовилов, немцы решили вклиниться в их оборону своим левым флангом, чтобы пойти потом вдоль траншеи и заодно расстрелять последние орудия, стоявшие на прямой наводке и мешавшие танковой атаке. Другие батареи артполка стояли глубже и в дело пока не вступили. Танки, выбрасывая черные выхлопы дыма, перевалили через увал и вскоре оказались в пологой низине. Теперь они были видны только четвертому взводу.

– Бронебой, бери, брат, свою мортиру и дуй туда. В самое пекло не лезь. – И Мотовилов подозвал к себе связного, вытащил из полевой сумки блокнот и начал торопливо писать записку.

Расчет ПТР занял позицию на стыке первого и третьего взводов. Отсюда, из брошенного пулеметчиками окопчика, хорошо просматривались низина и стоявшие в ней танки. Танкисты ждали, когда подтянется пехота. В одиночку вперед идти не решались. А тем временем через их головы начали бить тяжелые минометы. Мины ложились с такой губительной точностью, что через минуту опушка, где держал оборону четвертый взвод и где взблескивали вспышки винтовочных выстрелов, погрузилась в облако черного дыма. Налет прекратился в тот самый момент, когда танки, приняв на броню пехоту, двинулись вперед.

Колышкин сделал первый выстрел, когда головной «T-IV» колыхался в его прицеле метрах в восьмидесяти от окопов четвертого взвода. Артиллеристы ни его, ни две другие цели, следовавшие немного позади, по всей вероятности, еще не видели. Они по-прежнему были заняты перестрелкой с другими танками. А у расчета ПТР началась своя работа. И младший сержант Колышкин одну пулю за другой всаживал в черную угловатую бронированную коробку. Перед опушкой, когда все три танка выстроились в один ряд, пехота покинула броню и, сгруппировавшись позади машин, продолжала продвигаться вперед уже другим порядком. Пулеметчики залегли в стерне и открыли огонь.

– Петров, вы видите пулеметчика? – Хаустов привстал на локте, оглянулся на своего напарника.

– Плохо, Глеб Борисович. Дым мешает. Вижу вспышки.

– Бери от вспышек левее примерно на длину человеческого тела. Делай по одному выстрелу и каждый раз смещай сантиметров на тридцать.

Пулемет вскоре замолчал. То ли переместился, то ли они все же попали в него. Но через минуту пулемет заработал ближе к ним, в группе, продвигавшейся за крайним «T-III», который часто останавливался и, повернув башню с коротким окурком ствола, снаряд за снарядом посылал в сторону бронебойщиков. Окоп, из которого минуту назад хлестко била бронебойка, затянуло дымом и толовым смрадом. В какой-то миг завеса дыма прилегла от порыва ветра, и Петров отчетливо увидел в прицел пулеметный расчет. Сильная оптика настолько сокращала пространство, что боец даже вздрогнул, увидев немцев рядом с собой. Ему даже показалось, что он слышит их голоса. Первый номер уже лежал в стерне, прижав к плечу короткий приклад «МГ», а второй стоял слева на коленях и смотрел в бинокль. Еще мгновение, и дырчатый ствол пулемета задергался в руках первого номера, клочковатое белое пламя запрыгало на раструбе ствола. Второй номер отнял от глаз бинокль и что-то сказал своему командиру. Надо первым бить наблюдателя, подумал Петров. Но, словно чувствуя ток его жестоких мыслей, наблюдатель скользнул окулярами по траншее вправо и остановился. Немец, казалось, окаменел. Наверняка он увидел его, бойца Петрова, который тоже внимательно смотрел на него. Преимущество было у Петрова. И даже не потому, что он увидел его первым. А потому, что он смотрел на немца через прицел снайперской винтовки. До цели не больше ста метров, и если я промахнусь, решил для себя Петров, то справедливо будет передать винтовку кому-то более опытному и хладнокровному. Или более везучему. Хотя он считал себя человеком везучим. Ему всегда везло на экзаменах. Загадывал какой-нибудь билет, ответы на вопросы которого он знал превосходно, и билет ему неизменно доставался. Везло ему и в другом. Но другое, до этого момента, он считал в своей жизни неважным, второстепенным.

Глава девятнадцатая

Обершютце Отто Зигель бежал по болотистой лощине. То, что ему удалось пережить, казалось невероятным. Два дня назад в пойме при атаке на деревню убиты Штейгер и Зибкен. Их тела даже не удалось вынести и похоронить хотя бы с элементарными почестями, подобающими их смерти. Их, видимо, забрали санитары или похоронная команда. Но вначале, конечно же, обшарили русские. Забрали рюкзаки, оружие, ремни, вывернули все карманы, стащили сапоги. Но похоронили их, должно быть, все же на воинском кладбище, в индивидуальных могилах, как это делалось до Смоленска и после Смоленска. А Хорст остался лежать в лесу на территории, контролируемой иванами. И Хорст, и абверовцы. И этот, фон Рентельн, который часто разговаривал по-русски. Его, конечно же, убьют. Тот одиночный выстрел из винтовки…

Вдвоем было бы выбираться из этой львиной пасти куда легче. Зигель сожалел о гибели «бранденбуржца». При всем высокомерии этих мясников и костоломов в решительную минуту фон Рентельн поступил как настоящий товарищ. Но Зигель уже ничего не мог для него сделать. Если бы в тот момент у него в руках оказался его верный Schpandeu, он, наверное, смог бы отогнать иванов и рассеять их по лесу. Тогда бы никто из их группы не погиб. Но русские начали стрелять так неожиданно и так метко, что в один момент вся группа оказалась выбитой, почти все лежали на земле в лужах крови. Пули попадали исключительно в голову, не оставляя никакого шанса. Кто эти люди, которые подкараулили их в этом лесу? Наверное, такие же, как «бранденбуржцы». Ведь у иванов тоже есть свои спецподразделения. Так стрелять из винтовки… Так стрелять может только хорошо обученный и опытный снайпер. Зигель так и не увидел, кто в них стрелял. Было такое впечатление, что стрелял весь лес, обступивший их со всех сторон. Но это был не лес, а человек. Русский. Иначе бы лес его добил. Хотя бы и здесь, в овраге…

Зигель перебегал от дерева к дереву. Он старался передвигаться как можно тише и незаметнее. Руки и лицо он поранил, когда продирался сквозь заросли жимолости и диких яблонь. Саднило под мышкой. С каждой минутой боль там становилась все сильнее, и вскоре стала неметь левая рука. Поднимать ее, чтобы отвести от лица ветки деревьев и кустарников, становилось все труднее. Он расстегнул шинель и сунул руку под мышку. Так и есть, липко и мокро. Вытащил руку – кровь. Но пуля прошла по касательной, лишь только задев кожу и мышечную ткань. Останавливаться для перевязки он не мог. Во всяком случае, пока ему казалось это и лишним, и опасным. Надо бежать, туда, на запад. Выходить из расположения русских как можно скорее, пока они не перекрыли все выходы. Хотя вряд ли они заметили, что один из группы ушел.

Зигель снова с теплотой вспомнил «бранденбуржца», который прикрыл его отход и, в сущности, подарил ему жизнь ценой своей собственной. Кто и когда сможет оценить это? Понять высоту душевного порыва солдата на войне может только солдат. Только солдат…

Он переложил из левой руки в правую парабеллум. В здоровой руке пистолет заметно полегчал. Если придется стрелять, подумал Зигель, пистолет придется взять в левую. Он был левша.

Сколько он бежал по лесу, неизвестно. Чувство пространства, как и чувство времени, исчезли. И он вдруг остановился в ужасе: а не заблудился ли он, не сбился ли с нужного направления и не уходит ли он на восток или в сторону? Пожалуй, так я окажусь в Москве раньше своего полка, с горькой иронией подумал он, и тогда уж мне точно обеспечен Железный крест и отпуск домой.

Железный крест…

Отпуск на родину…

Интересно, подумал Зигель, а иваны тоже получают отпуска на родину?

Впереди показалось поле. С открытого пространства повеяло влажным ветром. Показалось, что там разговаривают. Ветер доносил голоса. Кто? Свои? Иваны?

Зигель свернул в ельник, затаился, прислушался. Нет, никаких голосов. Только птицы возились в кустах орешника. Дрозды или сойки. Как хорошо птицам, подумал Зигель. Он сел под огромную ель, нагреб сухой бурой хвои, пахнущей йодом и окислившейся медью, как пахнут стреляные гильзы в старом сыром окопе, и закрыл глаза. Усталость придавила его к земле. Единственное, на что хватило сил, он сделал с большим трудом, в несколько приемов – подтянул к животу колени и сунул за пазуху руку с «парабеллумом».

Проснулся он от рева моторов. Танки! Чьи? Наши! Конечно же, наши, понял Зигель, уже явственно узнавая работу моторов «Т-III» и «Т-IV».

Младший лейтенант Старцев перебегал от ячейки к ячейке.

– Огонь по пехоте! Всем стрелять! – кричал он. – Всем вести огонь!

За те недолгие часы знакомства со взводом он успел понять, что бойцы ему достались хорошие. Стреляли они тоже метко, боеприпасы расходовали экономно и только в цель. Вот только русского языка почти никто из них не знал.

Перед боем сержанты, командовавшие отделениями, что-то сказали бойцам. Что именно, младший лейтенант понял уже во время боя.

– Делай, как русский командир, – перевел команду сержантов один из бойцов, который хорошо знал русский язык и которого взводный держал при себе связным.

Три танка при поддержке пехоты атаковали стык четвертого и третьего взводов. Старцев хотел было послать связного к командиру роты и запросить разрешение на отход. Потому что если немцы отрежут взвод, то, прижатый к болоту, он тут же окажется под угрозой изолированного уничтожения. Но тут же передумал: командир роты и без него видит, что происходит перед обороной роты, и в случае необходимости сам пришлет связного с приказом на отход. Или подаст сигнал.

Отход же четвертого взвода под огнем противника грозил многими неприятностями. Во-первых, уже поздно. Немцы тут же погонят их и на плечах ворвутся в расположение. Во-вторых, дрогнет нестойкий третий взвод. Увидят, что соседи справа отходят, и побегут сами.

– Стоять там, где стоишь! – подбадривал младший лейтенант Старцев своих бойцов.

Он перемещался по траншее с самозарядной винтовкой «СВТ», отдавал короткие распоряжения, которые зачастую сводились к одному: «Держаться!» – становился рядом с ячейкой, делал несколько выстрелов и шел дальше.

Когда начался минометный обстрел, он понял, что немцы окончательно определили очертания обороны роты, в том числе и его взвода, и теперь прибегнут к своей излюбленной тактике: начнут выкуривать окопавшихся артиллерийским и минометным огнем, сосредоточив его в месте прорыва. Значит, местом прорыва выбрана оборона четвертого взвода.

– Убрать оружие! – скомандовал он. – Всем – в окопы!

Якуты точно исполнили приказ. Только несколько бойцов некоторое время еще маячили над брустверами, посылая в сторону залегших немецких пехотинцев редкие выстрелы. Вскоре и их заляпанные грязью каски исчезли в ячейках. И Старцев дрожащими пальцами открыл пачку папирос, вытащил одну, размял и закурил. Минометы выкладывали мины парами, очень плотно и точно. Фонтаны взрывов так и наскакивали на линию окопов. Под таким огнем никакой связной не проскочит, подумал Старцев. Папиросу докурить он не успел.

– Танки! – закричали наблюдатели.

Если стрельбе из винтовок якуты были обучены неплохо и вели огонь не хуже бойцов не первого года службы, то гранаты сегодня утром увидели впервые. И Старцев раздал гранаты сержантам. Им же поручил и запас противотанковых гранат, который старшина выделил на взвод. Две «РПГ-40» взводный взял себе. И теперь они лежали в его ячейке, в неглубокой нише, рядом с фляжкой и солдатским котелком, сверху прикрытым вафельным полотенцем. Кашу, которую связной принес ему в обед, Старцев так и не успел съесть. Теперь она, конечно же, остыла и превратилась в студень.

Он потрогал гранаты, переставил их поближе. Но потом одну из них снова затолкал в глубину ниши. Взрывы мин встряхивали ячейку. По стенкам пошли трещины. Одна пара легла совсем рядом, и окоп засыпало землей. Старцев встал. Надо было вставать. Хотя мины еще рвались вокруг, выкашивая окрестность и воздух, уплотненный толовой гарью, раскаленными осколками.

Танки подошли совсем близко. Пехота снова сидела на броне. Немцы боялись противопехотных мин. Но минировать подходы к траншее рота не успела. Времени хватило только на то, чтобы окопаться как следует. Да и мин не было.

– По танковому десанту!.. – закричал Старцев и первым разрядил обойму из своей «СВТ».

Левее, на стыке с третьим взводом, заработал немецкий скорострельный пулемет. Пули зашлепали возле ячейки взводного, и он невольно подогнул колени и спрятал голову за бруствер. Но тут же спохватился, вспомнив, что сказал ему связной, и, зарядив новую обойму, повел огонь по пулеметчику. Удар в плечо оказался такой силы, что младшего лейтенанта Старцева выбросило из ячейки в траншею.

– Командир! Командир! Командира убило!

Старцев открыл глаза. Над ним склонилось широкоскулое лицо, испуганные глаза внимательно смотрели в узкий косой разрез.

– Тихо, Николаев. Не шуми. Живой я. – И он попытался встать.

Боль в предплечье овладела им сразу и потащила все тело куда-то вперед и влево. Связной Николаев подхватил взводного и посадил на гранатный ящик. Тут же прибежал санитар. Такой же коренастый, как и Николаев, ефрейтор Федотов. Он быстро расстегнул пуговицы шинели и начал снимать ее с плеча взводного. Пальцы санитара скользили в багровой слизи, быстро накапливавшейся в рукаве.

– Сейчас, сейчас, русский, – приговаривал он, хватаясь то за перебитую руку младшего лейтенанта, то за санитарную сумку.

– Посмотри, Федотов, танки далеко? – приказал взводный санитару. Он произнес это таким тоном, что санитар не посмел ослушаться.

– Совсем близко, – крикнул ефрейтор и потянулся к нише с гранатами.

– Стой! Быстро бинтуй руку!

Санитар начал бинтовать прямо поверх гимнастерки. Кровавое пятно тут же проступало сквозь марлевую ткань. Кость была перебита. Рука не слушалась. Но боль отступила. Недолго ж я повоевал, подумал младший лейтенант Старцев.

– Привяжи руку к ремню, – приказал он санитару и показал жестом, что надо делать.

Танк грохотал гусеницами где-то совсем рядом. Санитар снова выглянул через бруствер и побледнел.

– Помоги подняться! Дай гранату!

Санитар точно выполнял приказы Старцева. Взводный посмотрел в поле и сразу все понял. Немцы прорвались на стыке его и третьего взводов и вышли во фланг роте. Танк, двигавшийся левее, остановился. Дернулась его башня, и сноп огня выплеснулся из короткого ствола. Но тут же над кормой закурился дымок и яркое, почти белое пламя заиграло на броне. А на окоп взводного тем временем шел другой танк. Работал его башенный пулемет. Но очереди уходили куда-то выше, как будто пулеметчик имел другую цель, находившуюся дальше, в тылу взвода. Танк остановился и с короткой остановки произвел выстрел. Снаряд тоже улетел в сторону леса. И Старцев понял, что танкисты стреляют по позиции артиллеристов.

Расчет «сорокапятки», до этой минуты ничем себя не обнаруживавший, открыл огонь в тот момент, когда танки вплотную приблизились к траншее. Видимо, именно «сорокапятчики» подожгли «T-IV», и теперь он густо чадил и время от времени вспыхивал ярким выбросом огня. В его раскаленном чреве рвались боеприпасы, и стальная машина вздрагивала, как живая, и оседала с каждым таким взрывом вниз, будто плавилась.

Старцев увидел вырезанную в стенке траншеи ступеньку и выскочил по ней навстречу танку. Здесь, в поле, в отличие от траншеи, было все иным. Но та незащищенность, которую мгновенно почувствовал взводный, не угнетала его, а, наоборот, придала телу необыкновенную легкость и управляемость. То, что левая его рука, перебитая в предплечье, не повиновалась и перестала служить и помогать воевать, воспринималось уже не как беда или поражение, а как неизбежность, с которой необходимо просто смириться. И она не помешает ему исполнить то, что он задумал. Старцев пригнулся, потому что стайка трассирующих пуль пронеслась над его плечом, так что горячим ветром обожгло щеку. Нет, рано умирать здесь, в двух шагах от окопа. Надо сперва бросить гранату, а потом… Он бросился на землю и перекатился вправо. Почувствовал, как хрустнуло в предплечье. Но боли не было. Если он сейчас сможет отползти еще шагов на пятнадцать вправо и если немецкие танкисты не заметят его, то можно на мгновение замереть и подождать, когда танк сам подойдет на расстояние броска. Как хорошо, что дым и копоть от горящего «Т-IV» ветер стаскивает прямо сюда и скрывает его маневр. Взводный привстал на колено и, выждав, когда дым снова потянуло вдоль опушки, кинулся наперерез мчавшемуся к их окопам танку. Танк двигался быстро, и Старцев не рассчитал или слишком промедлил, ожидая, когда дымовая завеса укроет его от глаз немецких танкистов. Гранату пришлось бросать с критического расстояния. Он видел, как она закувыркалась в сторону танка и, падая, понял, что не добросил. Раздался взрыв, и взрывная волна отбросила его на несколько шагов, перевернула на спину. Грязью залепило лицо. Он встал на ноги, протер рукавом глаза и увидел, что его граната действительно взорвалась, не долетев до танка нескольких метров. Танк резко развернулся. Теперь он, как обозленный зверь, увидел своего врага и разглядывал его. Гранаты у младшего лейтенант больше не было. Пистолет… В заляпанной грязью кобуре он нащупал рукоятку «ТТ». Танк покачнулся и двинулся на него всей своей громадой. Зверь понял, что враг в его власти и теперь он поступит с ним так, как должен сильный поступить с тем, кто по причине своей слабости просто недостоин жить. Пулеметы его молчали. И Старцев догадался, как он сейчас умрет. Бежать было уже бессмысленно, слишком поздно. Он все же оглянулся, скорее машинально – от своей траншеи он отполз все же далеко. Можно было сделать несколько выстрелов из пистолета. Чтобы умереть с оружием в руках. Да, именно так, подумал он и с радостью, мгновенно охватившей его, почувствовал, что силы у него для этого есть. Он не побежит! Пистолет все не шел из кобуры. И вдруг он почувствовал, что кто-то толкает его в спину и что-то сует в руку. Старцев оглянулся. Рядом стоял санинструктор. В руках у него была противотанковая граната. Это была вторая граната, которую он оставил в нише своей ячейки. Значит, все это время ефрейтор Федотов полз, перебегал от бугорка к бугорку, от воронки к воронке, не отставая от него, своего командира.

– Федотов, запомни, как это надо делать! – крикнул он, поставил гранату на боевой взвод и, когда до танка осталось шагов десять, бросил гранату. Теперь он рассчитал все: и расстояние, и скорость, с которой танк мчался на них, и остаток своих сил. Граната, кувыркаясь, упала точно под гусеницу.

Взрывом их смело в воронку. Танк резко развернуло и, разматывая по стерне гусеницу, он закрутился, как зверь, которому пуля попала в пах, и начал оседать набок. Бронебойные пули тут же защелкали по его боковой броне. Зверь был еще жив. Он развернул хобот башни и дважды выстрелил в сторону первого взвода. Но бронебойные пули еще чаще и яростнее заскрежетали по его броне. Звякнула створка бокового башенного люка, и оттуда высунулась голова в черном кожаном шлеме.

– Командир! Командир! – тормошил ефрейтор Федотов взводного.

Младший лейтенант неподвижно лежал на дне неглубокой воронки. Тогда санитар нащупал его кобуру, вытащил пистолет и прицелился в кожаный шлем. Выстрелил дважды. Шлем исчез. И тотчас из люка начало вытягивать наружу черный дым. Бронебойщики, видимо, все же залепили ему внутрь. Распахнулся верхний люк, и с башни на стерню кубарем скатился человек. Комбинезон на нем горел. Человек катался по земле и кричал так, как кричат в последние мгновения жизни. Ефрейтор Федотов ждал следующего. Но больше из танка не выскочил никто. Тогда он обрезал ножом кожаный ремешок, соединявший пистолет командира с его ремнем, сунул его за пазуху и потащил обмякшее тело младшего лейтенанта к окопам.

Третий танк тем временем миновал линию окопов на стыке взводов, прошелся вдоль траншеи и пошел к позиции «сорокапятки».

Глава двадцатая

Какой по счету это был снаряд, третий, четвертый или пятый, бронебойщик Колышкин уже не знал. Менять позицию было поздно. То, что танк засек их окоп и теперь добьет шестым или седьмым снарядом, стало очевидно. И Колышкин, глядя, как рухнул на колени и начал креститься в углу окопа его второй номер, уже смирился со своей гибелью. В конце концов он неплохо сегодня стрелял. Но танк, с которым он вступил в единоборство, сейчас покончит с ними и пойдет дальше. Почему не стреляют артиллеристы?

Когда они откопали друг друга и выглянули в поле, два танка горели напротив окопов третьего и четвертого взводов. От третьего остался только черный след на стерне. След пересекал линию окопов и уходил к опушке. Именно там стояло противотанковое орудие. Оно-то, как показалось бронебойщикам, и добило второй танк.

Потом они принялись разгребать землю, чтобы вытащить ружье, сброшенное на дно окопа во время обстрела. Но совсем рядом послышались команды на немецком языке. Брыкин встал во весь свой рост и начал стрелять из винтовки куда-то вдоль траншеи, где немцев не должно было быть. Расстреляв обойму, второй номер поставил винтовку в угол и устало сел рядом. Колышкин вначале не обратил на него внимание, продолжая разгребать землю. Но когда Брыкин уронил голову и тяжко выдохнул, увидел, что пуля попала ему прямо в грудь. Правая рука бойца сползла вниз, широкая ладонь легла на землю и раскрылась. Пальцы, почерневшие от копоти, еще какое-то время подрагивали.

Возня в траншее, куда только что стрелял Брыкин, продолжалась. Видимо, немцы, ворвавшись в окопы третьего взвода, устраивались на новом месте, а может, добивали прятавшихся в отводах бойцов лейтенанта Климкина.

Колышкин бросил ружье и начал раскапывать землю в углу. Вытащил две гранаты. Одну тут же бросил на чужие голоса за изломом траншеи. Другую сунул в карман. Снял с Брыкина подсумки с патронами, зарядил винтовку и стал ждать. Если немцы захватили траншею, то через несколько минут они полезут сюда, понял Колышкин. А граната у него всего одна. И напарник его убит. Захотелось есть. Колышкин пошарил в карманах у второго номера, все так же неподвижно сидевшего в углу окопа, нашел сухарь, завернутый в чистую тряпицу. Сухарь оказался неполным, надкусанным. Правда, на вкус это не повлияло. Сухарь был вкусным, и веяло от него теплом летнего поля… А над полем летел в распахнутой шинели потомственный солдат Гаврила Иванович Брыкин, его второй номер. Летел он над полем хозяином, как весенний грач. И крылья-полы широко развевались в чистом, не изгаженном толовой гарью вольном пространстве. «Брыкин! – закричал ему Колышкин. – Ты что ж, братец, живой?» – «Живой», – говорит Брыкин. А сам все колышется, реет над жнивьем, как полуденное марево, не может стать на землю и опереться на нее, как будто чувствует в ней ненадежность. «Как же так? Я ж тебе давеча глаза закрыл». – «Бросай гранату!» – вдруг закричал грач и забил крыльями прямо по лицу бронебойщику.

Колышкин мгновенно очнулся, выхватил из кармана гранату, поставил ее на боевой взвод и бросил в глубину траншеи, туда, где мелькали темно-зеленой гусеницей лобастые немецкие каски и слышались отрывистые команды на чужом языке. Каски рассыпались, как мониста, потерявшие нить. Гусеница рассыпалась еще до взрыва. Потом он стрелял в смрадные потемки, кого-то добивал. Расстрелял две обоймы и снова сел возле своего второго номера и мгновенно уснул, приткнувшись к окоченевшему телу Брыкина плечом. Колышкину снова хотелось избавиться от того ужаса, который он только что пережил. Но теплое хлебное поле с живым Брыкиным больше не снилось. Ничего ему не снилось, никакой боли.

Когда группа Хаустова по приказу лейтенанта Багирбекова добралась до полуразрушенного окопа, бойцам показалось, что бронебойщики спят.

– Будите их, – приказал Хаустов.

Но Коляденков махнул рукой:

– Да они уже окоченели.

– Оба?

– Оба-два. Надо ж, смерть какая. Воевали – все поровну делили. И смерть никого не обидела.

– Справедливая…

– Куда их?

– Брыкина – пулей. А тульского, видать, штыком, в живот. Вон как распороли.

– Отбивались до последнего. Ни одного патрона в подсумках. И винтовка пустая. Надо лейтенанту так и доложить.

– Прикопай их.

– Как их прикопаешь? Застыли, говорю.

– Повали и прикопай. Ружье надо забрать.

Прикапывать убитых бронебойщиков не стали. Немцы из-за излома траншеи бросили гранату. Но она перелетела, шлепнулась в стерню и там разорвалась, на мгновение оглушив их, лежавших на дне полузасыпанного окопа.

– А ну-ка, ребята, давай – по одной, – откашлявшись, прохрипел Хаустов.

Они встали на колени, вытащили гранаты и бросили туда, откуда только что прилетела «толкушка». Как только смолкли взрывы, Софрон выглянул в траншею и дважды торопливо выстрелил из винтовки.

– Что там?

Софрон покачал головой: ничего.

– А зачем же ты стрелял?

– Ты так делаешь, – ответил Софрон Коляденкову.

Танки отошли. Прорвавшийся через линию окопов «Т-III» забросали гранатами и бутылками с горючей смесью уже на позиции «сорокапятки». Пушку танк успел раздавить вместе с частью расчета. Но тут подоспели старшина Ткаченко и ездовой артиллерист и бросили на корму несколько бутылок «КС» и противотанковую гранату. Обгоревших танкистов, забежавших в ячейку, добили штыками и прикладами раненые артиллеристы.

Остальные танки рассредоточились по полю и начали методично обстреливать позиции ПТО и линию окопов Третьей роты.

Мотовилов вернулся на свой НП, выпил котелок воды и отдал «ППД» связному Самошкину. Самошкин молча достал из-под стола цинк с патронами и начал набивать пустые диски.

Взрывы танковых снарядов неожиданно стали редеть.

– Что там? Сбегай, посмотри, – сказал он связному.

Тот выскользнул из землянки и вскоре вернулся радостный.

– Кажись, отходят.

– Кажись? Или на самом деле?

– Отходят. Задний ход дали.

Мотовилов выбежал в траншею. Немцы начали отход. В бинокль было хорошо видно, как они покидали захваченный участок траншеи на правом фланге роты. Первый и третий взводы усилили огонь. Но немцы отходили сосредоточенно, выставляя заслоны, и третий взвод смог занять свои окопы, только когда отступавшие скрылись за увалом. Эх, думал Мотовилов, наблюдая за тем, как немецкие пехотинцы хорошо организованными волнами откатывались в сторону Малеева, сейчас бы пару минометов. Но усталая радость от того, что его Третья рота все-таки выстояла на порученном ему, старшему лейтенанту Мотовилову, разжалованному полковнику Красной Армии, на этом рубеже, пересиливала все остальное. Черт с ними, подумал он о немцах, которых они упустили, считай, из-под носа. Пускай бегут. Побежали. Вот и побежали они…

– Самошкин! – окликнул он связного. – Зови взводных.

Гауптман Хорнунг во время атаки шел вместе со своими солдатами в первой цепи. Затем, когда русские встретили их сосредоточенным огнем и застопорили продвижение вперед, он решил атаковать своим левым флангом, стремительным броском ворваться в русскую траншею и при поддержке танков очистить потом всю ее. Но неизвестно откуда взявшиеся противотанковые пушки русских начали выбивать из строя танки. Атака едва не захлебнулась, еще не начавшись. Но Хорнунг своей волей и личным примером заставил солдат подняться. Вскоре они достигли линии русских окопов. Иваны оказались необычно упорными, из траншеи их пришлось выбивать штыками и прикладами.

Группе гауптмана Хорнунга удалось вначале рассечь оборону русских, а потом окружить целый взвод их пехоты. Хорнунг запросил поддержку минометов. Те тут же открыли огонь и перепахивали траншею противника до тех пор, пока Хорнунг по рации не передал отбой.

Солдаты быстро разобрали завалы. Он пошел по траншее, чтобы посмотреть на результаты минометного обстрела. Русские почти все остались в окопах. Минометчики поработали хорошо. Нужно отметить это в донесении. Они взяли реванш за Малеево.

Один из унтер-офицеров указал ему на русского, лежавшего под деревом:

– Комиссар.

– Нет, – ответил Хорнунг. – Он – командир. Судя по знакам различия, видимо, командовал этим взводом.

Привели пленного. Приземистый, кривоногий, монгольский тип лица.

– Монгол? Это последнее пополнение Сталина?

– Нет, – сказал переводчик. – Он из Якутии. Это – северная народность. Живут в Заполярье. Они действительно потомки Орды. Их предки присягнули русским царям. Они так же верны Сталину. Хорошие воины.

– Такая верность. Зачем? В чем смысл такой жертвы?

– Примитивный фанатизм, герр гауптман, – сказал унтер-офицер. – Всего лишь одно из проявлений низкого развития. Остатки родо-племенных отношений, когда все беспрекословно исполняют волю вождя племени.

– Язычество. Ничем другим такое не объяснишь.

– Да, герр гауптман.

– Смотрите, они все привязаны веревками к деревьям. Что это означает? Спросите его, что это? А может, они заминированы?

– Это нечто вроде древнего обряда, – сказал переводчик. – Нечто подобное бытовало у североамериканских индейцев, кажется, у шайеннов. Их называли Воины-псы. Лучшие из лучших. Всегда готовые умереть ради спасения своего племени. Вот, посмотрите, у каждого из них есть нож, которым он мог в один миг перерезать веревку. Но никто из них не сделал этого. Все умерли вокруг своего командира.

– Фанатики. Чудовищные дикари. Мы столкнулись с армией дикарей. Азиаты. Грязные, фанатичные азиаты. – И Хорнунг шевельнул носком сапога нож, висевший на ремне одного из убитых. – Ведь это не уставной нож? Спросите этого дикаря.

– Нет, не уставной. Они привезли их с родины, из тайги.

Хорнунг сделал повелительный жест. Ему хотелось иметь такой нож. Прекрасный сувенир из России. К тому же, говорят, великолепная сталь. Ручная работа. Хорнунг любил такие вещицы. Они будут напоминать ему о его войне на востоке, о русском походе точно так же, как и награды фюрера. А этот нож дикаря он повесит над диваном в библиотеке. Колониальный стиль.

– Я не советую вам, герр гауптман, брать этот нож. Пленный говорит, что на каждый из них хозяином наложено заклятие. Нож с тела убитого может взять только его верный товарищ или кто-то из родственников.

– Спроси, принято ли у них дарить ножи?

– Да, принято.

– Тогда пусть он мне подарит один из этих ножей.

– Он говорит, что это невозможно.

– Почему?

– Когда якут дарит нож, он дарит частичку своей души и тайги, в которой живет и охотится.

– Предложите ему еще раз от моего имени. Скажите, что я хочу купить, нет, обменять его жизнь на нож. Я отпускаю его.

Переводчик переводил на русский. Якут с трудом, но все же понимал неправильный русский. Когда тот перевел последнюю фразу, губы якута дрогнули едва заметной улыбкой. Он покачал головой: нет.

– Чего же он хочет? Пусть назовет цену сам.

– Он говорит, что тоже был привязан. Он хочет остаться здесь, рядом со своими мертвыми.

– Но он свободен. Осколок перебил его веревку. Ему повезло. Он, что, еще не пришел в себя?

– Он говорит, что веревку мог перерезать и освободить его от клятвы только один человек. Но он мертв. И теперь его долг – быть рядом.

– Я думаю, что этого дикаря нужно просто пристрелить. Рядом с его русским командиром. Если он так этого желает. – И унтер-офицер снова оглянулся на тело русского офицера, лежавшего среди своих бойцов.

– Нет, – сказал Хорнунг.

К вечеру в расположение прибыл конный разъезд – два бойца и лейтенант. Все на хороших неутомленных конях. Лейтенант оказался офицером связи штаба армии. Передал письменный приказ, подписанный начальником штаба армии. Смысл приказа был следующим: до наступления темноты, между 16.00 и 17.00, всеми наличными силами боевого участка, подчиненного ему, старшему лейтенанту Мотовилову, при поддержке усиленной батареи, выделенной из состава ИПТАП, атаковать населенный пункт Малеево и овладеть им и переправой через Боровну.

– Теперь, что, штарм командует ротами? – спросил Мотовилов, но офицер связи только шевельнул плечами и ничего не ответил.

– Где наша дивизия, лейтенант? Это хоть известно? И когда нас сменят?

– Мне известно только то, что дивизия при выходе понесла большие потери. Командир дивизии полковник Калинин то ли убит, то ли тяжело ранен. Смена подойдет завтра к утру.

– Кого ж они собираются менять? Если сегодня… Ладно, лейтенант, я сейчас напишу донесение. Передашь в штарм. Скажи там: старший лейтенант Мотовилов повел роту на смену…

Его переполняло негодование. Как они там, в штабах, могут отдавать приказы, не зная реальной обстановки на передовой?! Какая атака?! Кем и чем атаковать? У артиллеристов выбиты и искалечены почти все орудия. Уцелели только две батареи, стоявшие на закрытых позициях в глубине обороны. И они теперь – последняя надежда, если немцы до вечера снова пустят по большаку танки. В роте полтора взвода штыков. Мотовилов с этими силами не сможет обеспечить даже боевое охранение батарей. А противотанковые пушки – последняя возможность остановить танки.

Мотовилов достал из полевой сумки блокнот, быстро начал писать: рота приняла бой… вышла из боя во столько-то… потери такие-то… наступать на Малеево при наличии превосходящих сил противостоящего противника считаю нецелесообразным. Подпись: командир боевого участка – старший лейтенант Мотовилов. Он знал, как воспримут в штабе армии его донесение. Но другого он написать не мог. Если бы рядом был младший политрук Бурман, он что-нибудь бы подсказал. Более разумное. Но Бурмана он не видел во время боя, не было его нигде поблизости и теперь.

Атаку на Малеево Мотовилов задержал на три часа. Пусть немного стемнеет, решил он. То, что в темноте слепыми окажутся артиллеристы, нисколько его не смущало. Батарее он приказал оставаться на закрытых позициях. С собой взял связистов и командира батареи – для корректировки огня. Артиллеристы откроют огонь по центру деревни и по переправе в нужный момент, когда взводы вплотную и скрытно подойдут к Малееву. Бросок – после артподготовки по сигналу «красная ракета». Но, пока не стемнело, батарея должна была пристреляться. С лейтенантом и двумя связистами, прибывшими от артиллеристов, на разведку Мотовилов послал группу Хаустова. Перед тем, как выступить к Малееву, построил остатки роты в лощине среди берез, поставил задачу и сказал:

– Ну, ребята, не робеть. Я все время буду рядом с вами.

Вечером солдаты саперной роты затопили баню и после ужина группами по пять человек отправились на помывку. Первыми в баню пошли офицеры.

Гауптман Хорнунг, даже после русской бани с веничком, чувствовал себя неважно. Не помогла и рюмка хорошего французского коньяка. Чистое белье на чистом теле, прибранная горница более или менее опрятного дома в середине деревни, которую выбрали для штаба и его, командира передовой роты, квартирьеры, коньяк, тепло и нежно играющий в крови, конечно же, прибавляли к тому, что он на сегодня имел. Но потери, понесенные саперами в неудачной атаке на Екатериновку с целью дальнейшего выхода на железнодорожный разъезд, были удручающими. Рота простилась с товарищами сразу после выхода из боя. Убитых погрузили в фургон и увезли в сторону Высокиничей. Там уже три дня Вюртембергская дивизия хоронила своих павших товарищей.

Покончив с необходимыми делами минувшего дня, Хорнунг достал из портфеля толстую тетрадь, изготовленную в переплетной мастерской год назад в его родном городе специально для записей на каждый день. Тетрадь была сшита из трех или четырех, обрезана под более удобный формат и переплетена в тонкую коричневую кожу с тиснением. Тетрадь Хорнунг открывал каждый день, обычно вечером, чтобы внести очередную запись и ею подвести итог прошедших суток. Характер последних записей в тетради гауптмана Хорнунга изменился. Записи стали более краткими и беспокойными. Он скрывал от сослуживцев и начальства, что ведет дневник. Поэтому писал предельно откровенно.

Сегодня Хорнунг решил сделать более подробную запись произошедшего. Для этого налил и выпил еще одну рюмку «шедевра Франции», как называл коньяк майор Хольм, его бывший командир и фронтовой товарищ. Вальтера Хольма он похоронил в августе под Смоленском. Бедная Берта, бедные дети… Но что ждет нас, в следующую минуту подумал Хорнунг. Как хорошо было в Ле Кресо, вспомнил он свое пребывание во Франции. Теперь это казалось сказкой. Еще бы. К Вальтеру часто приезжала Берта с младшей незамужней сестрой… Кто бы мог подумать, что нынешнее лето так быстро закончится. И чем? Промозглой слякотью и ранним снегом в центре России.

И второй рюмки оказалось мало. Он налил еще и тут же выпил. Если писать правду, подумал Хорнунг, невозможно не пить. И вспомнил библиотеку отца, огромные, до потолка, шкафы, заполненные толстыми переплетами с золотым тиснением. Некоторые книги были толщиной с приклад винтовки системы «маузер», и одно и то же имя поблескивало состарившимся золотом и на двух, и на четырех таких «маузеровских» переплетах. О, да и Гете, и Шиллер были большими выпивохами. Иначе как все объяснить?

«20.10.41. Сегодня мы снова пытались атаковать вперед. Вначале все шло хорошо. Нашу роту и роту гренадеров пехотного полка, который наступает на нашем направлении, поддерживали танки из корпусного резерва. Во время атаки была отрезана и затем уничтожена минометным огнем группа иванов численностью до взвода. Когда мои солдаты окончательно подавили их сопротивление и захватили окопы, мы увидели чудовищную картину. Два десятка трупов людей в красноармейской униформе летне-осеннего образца. Иванами их назвать можно лишь с большой натяжкой. Все убитые, кроме офицера и двух сержантов, имели ярко выраженный монгольский тип лица. Захваченный пленный пояснил, что убитые принадлежат к одной из северных народностей СССР. Переводчик Ружински, неплохой знаток России и истории этой страны, пояснил, что это якуты, одна из ветвей средневековой монгольской Орды, которая несколько веков свирепствовала в здешних степных просторах. Переводчик также сказал, что русский пленного якута весьма плох. Видимо, они все приняли решение умереть на этом рубеже. Каждый из них был привязан веревкой к дереву или ветке кустарника. При даже беглом взгляде понятно, что этот обряд имел больше религиозное значение, чем буквальное. Потому что у каждого красноармейца-монгола на поясном ремне был охотничий нож. Ружински привел аналогию североамериканских индейцев племени шайеннов, у которых бытует нечто подобное. Воины, которые жертвуют собой ради своих товарищей и ради спасения семей, чтобы задержать врага, привязывают себя к деревьям на ключевых тропах и дерутся на том месте, где стоят, до конца. Их называют Воины-псы. У них существует кодекс чести, который предписывает правила поведения. Эти правила незыблемы. Нечто вроде смертников-самураев в японской армии и СС – в нашей».

Хорнунг перечитал последнюю фразу. Посмотрел на пустую рюмку, слегка окрашенную по ободку донышка янтарем «шедевра Франции», и тщательно зачеркнул сравнение. Но через минуту, выпив еще одну рюмку, написал следующее:

«Их невозможно победить. Потому что пленный, которого солдаты вытащили из-под трупов его товарищей, отказался уходить с нами и показал на обрывок своей веревки. Он сказал, что должен остаться здесь, со своими мертвыми.

Уже мало кто верит, что зимовать мы будем в Москве или хотя бы в Серпухове. Об этом никто не говорит открыто. Но в глазах моих лейтенантов и солдат растерянность и тревога. И с каждым днем это чувство все сильнее овладевает ими. Солдаты все неохотнее покидают захваченные деревни с уцелевшими домами и исправными печами. Когда им говорят, что там, на востоке, их ждут более уютные квартиры, они молча отворачиваются. А между собой поговаривают о том, что лучшее, что их ждет на востоке, землянка в мерзлом поле. О русских морозах рассказывают невероятное.

…Сведений о группе фон Рентельна нет. Возможно, донесения поступают офицеру абвера. Мои люди не вернулись, и о них никаких сведений не поступало. Остается надеяться, что группа вернулась, и Зигель с Хауком посиживают сейчас в теплом домике в тыловых Высокиничах.

Почти у всех убитых, наступавших на участке, который с той стороны обороняли Воины-псы, причина смерти – пулевое ранение в голову, реже в середину груди. Смерть наступала мгновенно».

Глава двадцать первая

К Малееву снова подобрались оврагом. Петров, шедший замыкающим, все время вскидывал свою трофейную винтовку и осматривал склоны оврага и песчаные закраины, заросшие молодым сосняком. Не доходя до того места, где у них накануне произошел встречный бой, он окликнул разведчиков, и те мгновенно залегли.

– Что там? – спросил его Хаустов.

– Пулемет.

– Где?

– Посмотрите сами. Левее груды валунов. Замаскирован сосновыми ветками.

Хаустов медленно поднял винтовку, на минуту замер, разглядывал цель.

– Вижу. Расчет – три человека. Вот что, Петров. Ваша задача: замаскироваться и не выпускать их из прицела, опередите первого номера, его, если будет необходимость открыть огонь, уничтожить в первую очередь, а потом – всякого, кто попытается подойти к пулемету.

– Задачу понял.

Хаустов какое-то мгновение разглядывал лицо бойца, и тот, видимо, почувствовал это.

– Я все понял, Глеб Борисович, – повторил Петров.

– А я и не сомневаюсь. Вы всегда были сообразительным студентом. Хотя порой шли на поводу у собственной душевной слабости.

– Это что такое? – Петров улыбнулся, ему приятно было поговорить с профессором на отвлеченную тему.

– Лень, – с добродушной улыбкой ответил профессор.

Петров ждал другого определения его душевной слабости. Он думал, что сейчас профессор все расставит на свои места и трусость назовет трусостью.

– Патронов хватает? – спросил профессор, давая понять, что тема, которой они только что коснулись, исчерпана.

– Три обоймы.

– Возьмите еще одну. – И Хаустов достал из подсумка горсть патронов для винтовки «маузер». – Учтите вот что: артиллеристы – народ в разведке неопытный, могут зашуметь по неосторожности, привлечь к себе внимание, а пулеметный расчет именно для этого здесь и выставлен. И второе: если пулеметчики насторожатся и откроют огонь, это будет сигнал для минометчиков. Наблюдатель тут же засечет цели, и тогда нам отсюда не выбраться. Поэтому, если придется стрелять, старайтесь остаться незамеченным. Вначале – первого номера…

Петров остался на краю оврага. Хаустов, якут Софрон, Коляденков и артиллеристы ушли дальше. Вскоре они свернули в сухую протоку. Протока была мелкой. И разведчики поползли. Петров наблюдал то за их продвижением, то за расчетом немецких пулеметчиков. Потом сполз вниз. Вытащил саперную лопату и немного подкопал под обрывом. Так сидеть было удобнее и теплее. Ветер ходил поверху, а здесь, в густом сосняке, было поуютнее.

Протоку, в которой исчезли разведчики, густо заплетали заросли ивняка и молодого осинника. Поэтому оставалась надежда, что их со стороны деревни не разглядит ни один наблюдатель.

Вскоре левее над полем прошелестела пара снарядов и ухнула где-то за деревней с перелетом. Вторая разорвалась уже точнее. В Малееве начался переполох.

Петров поднял винтовку: немецкие каски перемещались над маскировкой из сосновых веток в определенном порядке. Ствол пулемета опустился. Значит, первый номер уже занял свое место. Его каска исчезла на мгновение и снова показалась. Он убрал часть маскировки. Петров увидел его лицо. Бледное пятно, которое прижимала к каске узкая полоска ремешка. Это и была цель номер один.

А тем временем на опушке леса возле Екатериновки, где полег четвертый взвод, старшина Звягин со своими людьми спешным порядком строил некое сооружение, очертания которого, впрочем, уже вырисовывались. В четырехугольную яму были опущены обрезанные по нужному размеру венцы бани, которую разобрали в Екатериновке и привезли на санитарных повозках. Венцы сверху перекрыли. Подвели поперечную опорную балку и посредине подперли ее бревном. Затем накатали еще три ряда бревен и начали сверху засыпать землей. С западной и северо-западной сторон в приземистом срубе проделали узкие амбразуры. А внутри из досок соорудили столы, на которые тут же установили трофейный «МГ», принесенный разведчиками с разъезда, и нештатный ручной пулемет Дегтярева. Дот замаскировали еловым лапником и соломой. Сверху, над полуметровым слоем земли, заложили дерном.

К пулеметам Мотовилов поставил самых лучших пулеметчиков.

Третья пара снарядов разорвалась в середине деревни. Там что-то загорелось.

Пулеметный расчет замер и почти не двигался. Каски перестали перемещаться. Неподвижное пятно лица первого номера буквально окаменело. Неужели что-то заметили и теперь ждут удобного случая, чтобы положить разведку первой же очередью? Петров положил палец на скобу спуска. Скоба была холодной, но вскоре согрелась, и Петров перестал ее чувствовать.

Разведчики выбрались из сухой протоки и двинулись по дну оврага назад.

– Глеб Борисович, а может, снять их? – Петров кивнул в сторону деревни, когда разведчики вернулись и Хаустов подполз к снайперу.

– Не время. Остаешься здесь с Софроном. Дежурить по очереди.

– А винтовка? У него же…

– Он и без оптического прицела хорошо видит и стреляет из своей трехлинейной не хуже вас. Следите, Петров, за оврагом. Он нам может снова понадобиться.

Уже начало заволакивать все вокруг сизой мутью ранних осенних сумерек, когда со стороны Екатериновки послышался шум, и наблюдатели увидели вереницу бойцов, пробиравшихся по натоптанной тропе. Их было пятеро. Впереди шел Хаустов.

– Наступать на Малеево приказано отсюда, – сказал Хаустов, протискиваясь между сосенками к окопу наблюдателей. – Наша задача – снять пулеметчиков. Стрелять придется во время артобстрела, не раньше. Иначе сорвем атаку.

– Когда они начнут артподготовку?

– Взводы подойдут с минуты на минуту, а артиллеристы откроют огонь минут через десять-пятнадцать. Мотовилов уточнит на месте.

– Скоро стемнеет. Как в темноте стрелять?

– А ты тренируй глаз, приучай его к темноте. К рельефу. Мелкие предметы скоро исчезнут, а рельеф еще долго будет различим. Определи точно место целей относительно рельефа.

– Это, Глеб Борисович, уже геометрия.

– Ошибаетесь, Петров, это – философия. А снайпер не должен ошибаться.

Уже стемнело, и Петров с трудом определял мерцающее пятно среди черных веток маскировки. Иногда ему казалось, что немец оставил пулемет и исчез. Но потом бледное пятно снова появлялось в прицеле.

Он расстрелял всю обойму, как только первые снаряды упали в центре деревни, расколов тишину и подав роте команду: пора. Пулемет молчал. И когда они добежали до него, увидели лежавшего рядом с «МГ» пулеметчика. Остальные исчезли, видимо, успели отойти к деревне.

Возле огородов они залегли. Потому что снаряды все еще рвались среди построек, на дороге и возле реки. Наступила тишина. Где-то левее послышался голос ротного:

– Вперед! А-а!.. В гриву-душу!..

– А-а!.. – завыли вокруг те, кто сумел преодолеть страх и наплевать на свою судьбу.

Они вскочили, обгоняя друг друга, ринулись вперед. Ни выстрела, ни взрыва. Топот, хриплое дыхание, кашель. И когда до крайних дворов осталось пробежать метров тридцать-сорок, в упор ударили два пулемета.

Петров сразу упал за кучу картофельной ботвы. На него наступил то ли Коляденков, то ли Софрон и залег рядом. Кто-то, пробежавший дальше, тоже отползал, матерясь и плача. Несколько человек неподвижно лежали в двух-трех шагах правее. Пахло потревоженной сырой землей и кровью. Значит, это лежат убитые, понял Петров.

– Вперед! – рычал Мотовилов.

Ротный ходил по огороду и пинками поднимал залегших. Впрочем, в темноте было не разобрать, живых он поднимает или мертвых. Но вскоре несколько человек встали рядом с ним и действительно пошли вперед.

Петров успел разглядеть, что один пулемет полыхал из бронетранспортера. Вспышки и пожар, полыхавший в деревне, оттеняли фигуру сгорбившегося над турельной установкой пулеметчика. Петров толкнул бойца, который лежал рядом. Это был Софрон.

– Софрон! Стреляй! – И Петров указал на бронетранспортер.

Софрон приподнялся на локте, прицелился и выстрелил. Пулеметчик рухнул вниз. Через какое-то мгновение, которого, должно быть, вполне хватило, чтобы перебежать через огород, там, рядом с бронетранспортером, метнулась чья-то тень, и две гранаты одна за другой взорвались в кузове бронетранспортера.

– Командира убило! – пронеслось правее.

– Командира!.. Командира!.. – эхом понесло по всей цепи.

Известие о гибели командира роты явилось тем сигналом, который, словно отпущенная на волю пружина, повернул роту назад и единым порывом отбросил к оврагу.

Возможно, именно этот бросок спас последних оставшихся в живых.

Бежали по мокрой ослизлой земле, падали, снова вставали, тащили раненых и убитых, ползли, волоча за собой перебитые руки и ноги.

– Вот тебе и атака, – хрипели и стонали в овраге.

– Сходили…

А в деревне уже взревывали моторы, слышались крики и команды.

– Уходить! Уходить!

– Они сейчас сюда придут!

Старшего лейтенанта Мотовилова тащили под руки. Он запрокидывал голову и ругался в гроб и в душу.

– Багирбекова ко мне! – закричал он. – Пусть Багирбеков примет командование!

– Убит Багирбеков.

– Как убит?!

– Наповал.

– Климкина!

– Бредит он уже, товарищ старшина, – сказал связной Самошкин, все это время ни на шаг не отходивший от ротного. – Климкина ж еще днем…

– Слушай мою команду! – рявкнул старшина Звягин. – Пулеметчики – ко мне!

Звягин выставил заслон. Пулеметчиков среди уцелевших не оказалось. Пулемет притащили из сосняка. Этот был тот самый «МГ», первого номера которого подстрелил Петров. Но стрелять из него никто не умел. А может, просто не нашлось добровольного кандидата в смертники. И тогда старшина лег возле пулемета и коротко приказал остальным:

– Ротного не бросать. Ни живого, ни мертвого.

Они бежали по чавкающей грязи. Карабкались по склонам. Раненых никто не перевязывал. Пахло мочой и кровью.

– Раненых не бросать!

– Сволочи! Не бросать своих!

Когда горстка уцелевших выбралась к своим окопам, в глубине оврага ударил длинными очередями немецкий пулемет. Никто не проронил ни слова.

Они расползлись по траншее. Кто тут же засыпал, забравшись под навес плащ-палатки на сухую солому. Кто перевязывал раненого товарища, не желая отпускать его на тот свет. Кто курил и молча посматривал в поле, над которым играло зарево малеевского пожара.

Спустя некоторое время начали собираться в ДОТе. Туда же стащили и всех раненых.

Глава двадцать вторая

– Что, товарищ старший лейтенант, – поднял тяжелые веки Коляденков, – лейтенанта жалеешь?

Мотовилов молча кивнул и отвернулся, чтобы никто из бойцов не увидел его слез и дрожащего подбородка. Что это со мной, спохватился он, что это я себя распустил, как дамочка бульварная. Надо посты проверить, кинулся он спасительной мыслью к первому попавшемуся на ум и тут же вспомнил, что никаких постов уже нет, есть один часовой возле входа в ДОТ. Вон его спина. Не спит. А я ведь ранен, спохватился он. Вон, вся нога в бинтах. Меня тащили, вспомнил он.

– Ничего, – жалея своего командира грубоватой солдатской жалостью, снова заговорил Коляденков, – еще мы живы. Еще мы у тебя есть, живые и не особо раненые. Еще тебе, Степан Фомич, нас похоронить надобно. Так что еще повоюем. А? – И Коляденков улыбнулся неожиданно мягкой, почти детской улыбкой, которую трудно было предполагать на его грубом, угловатом крестьянском лице.

Кусок шинельного сукна в урезанной и расплющенной медной гильзе от «сорокапятки» горел неровно, то трепыхался, как пойманная птица, то снова выравнивался и горел густым красноватым пламенем. И тогда Мотовилов мог разглядеть себя и своих бойцов.

– А ничего. Как-то ж отбились.

– Ноги унесли…

Бойцы разговаривали редко, с какой-то обидой и трещиной. Никто не знал, придут ли основные силы полка, чтобы принять от них рубеж, который они отстояли ценой гибели своих товарищей, или их оборона действительно никому уже не нужна.

– И жрать нечего, – вздохнул в углу землянки раненный в ногу связной Морозов. – И старшины у нас больше нет.

– Это чей, братцы, «сидор»?

– Теперь ничей. Днем был комбайнеров.

– А, Брыкина! Что с ним?

Никто не ответил. И зачем было спрашивать? Живые все здесь. Сползлись в кучу, кто мог передвигаться.

– Вот, что-то есть. – И боец начал разматывать бечевку, которой было завязано вафельное полотенце. – Хлебом пахнет. Зерна какие-то. Пшеница! Давайте делить хоть это. Комбайнеров гостинец.

– Спасибо Гаврику. Хороший был человек.

Внутри у Мотовилова тоже что-то ворохнулось, и забытым теплом, которым человек одаривает близкого ему человека, да и необязательно близкого, а просто человека, потянуло в сторону говоривших бойцов и сержантов. Он был благодарен им, этим измученным войной людям, которых не раз несправедливо корил за излишнюю, как ему казалось, осторожность и нерасторопность в бою, которых пинал и материл под пулями и которые столько сделали для всей роты, да что там роты, для всей родины за минувший день. Мотовилов был благодарен им за все: и за то, что так ловко подожгли подручными средствами танк, что уничтожили пулеметный расчет возле Малеева, что теперь, когда, как считал Мотовилов, по его вине погиб четвертый взвод, они не винят его, не сумевшего спасти ни младшего лейтенанта Старцева с его людьми, ни лейтенанта Багирбекова, ни лейтенанта Климкина. Все они переложили на свои плечи, деля с ним боль и горечь разгрома как общую ношу, которую им поднесла и положила на плечи фронтовая судьба. Вот тебе и полк, полковник Мотовилов. Полк… А тут даже роту уберечь не смог.

Очнулся Мотовилов под белым потолком. Открыл глаза и испугался. Кругом все белое, не только потолок, но и стены, и простыни. В какое-то мгновение подумал уже успокоенно, покорно: ну, вот оно, в гриву-душу, со святыми упокой… Но ворохнул рукой и почувствовал боль. И сразу успокоился. И тут услышал над собой голос:

– О, покойник наш проснулся!

Над ним наклонились лица. Кто такие, из какого взвода, не разобрать. Глаза будто землей забило. Потом послышался другой голос, женский, властный, но все же приятный. Может, потому, что женского голоса Мотовилов давно не слышал. Все окопы да окопы. Мужичье. Матюги. А тут все белое и женский голос. Сразу стало понятно, что командир под этим белым и теплым куполом она. И никто ей не возразил. Порядок. Как в хорошей роте.

Несколько дней он так и лежал, как раненый, брошенный в поле, ковылялся между жизнью и смертью в надежде, что поедет по дороге санитарная подвода и подберет его, бедолагу… Сознание то приходило, тешило надеждой, что все мучения позади, что отлежится теперь в госпитальной палате по полной программе. То снова меркло в глазах и пропадало все: и надежда, и желание цепляться за остатки жизни… А потом будто вынырнул из черной воды.

Через неделю встал и начал передвигаться по палате, беспокоить санитаров и сестер. Хотелось отыскать своих. Ведь многих увезли тогда из траншеи. Неужели никого не довезли? А раненные днем? Когда отбивали танковую атаку? Ведь они тоже где-то здесь, в Серпухове.

На десятые сутки пришла медсестра из перевязочной и сказала:

– К вам жена приехала.

– Какая жена? – кольнуло под сердцем у Мотовилова и во рту сразу пересохло. – Нет у меня жены, – зачем-то сказал он. Как зачем, тут же стал успокаивать он себя, я же похоронил свою Тасю. Какая может быть жена? – Это какая-то ошибка. Жену свою я похоронил в июле, под Минском. Возле дороги.

Врач постояла, глядя куда-то мимо Мотовилова. А Мотовилов подумал, морщась в предчувствии слезы: вот бы случилось чудо, и Тася пришла, ведь случилось же чудо с ним, он выжил, хоть и без ноги, видать, но все же живой…

– Ну, значит, она солгала. Чтобы охрана пропустила. – Военврач вздохнула и кивнула уже мягко, по-женски: – Ну, Степан Фомич, в любом случае вам ее нужно встретить.

– Да не может ко мне прийти никто. Ребят моих всех побило. Какая еще женщина…

Но он, ведомый какой-то смутной и упрямой силой, все же заковылял, гремя непривычными костылями, по коридору, уставленному кроватями и наскоро сбитыми из неструганых досок топчанами. Распахнул дверь.

– Здравствуйте, товарищ командир. Это я, Никитина. Что, не помните? Председатель колхоза. – Она внимательно смотрела ему в глаза. Губы ее, с пухлыми ямочками в уголках рта, слегка улыбались. – Вы у нас еще дорогу до Малеева спрашивали. Неужто не помните?

– Помню. Как же не помнить? – И он хотел было тут же признаться, что не раз думал о ней. Но как об этом скажешь? С какой стати? Еще неизвестно, зачем она приехала.

Лицо ее, плотно обрамленное шерстяным платком, сияло. Ему вдруг захотелось обнять ее. Зачем? Чужую… Да просто так. Хотя бы потому, что она была единственным живым человеком, с которым он прожил эти два месяца. Она это почувствовала. Но оба остались стоять в шаге друг от друга. Никто не решался шагнуть первым.

– Сдержали вы свое слово. Не пустили их. Спасибо вам. Весь колхоз вам кланяется и передает пожелания скорейшего выздоровления.

Мотовилов вздохнул, посмотрел на свою нелепую ногу, упрятанную в толстый каменный куль гипса.

– Да я теперь… что ж… Так-то я вроде здоров. Только вот… Нога новая не отрастет.

– Отнимают, что ли? Так вы не разрешайте.

– Да нет, не отнимают пока. Но, что с ней, толком не говорят. – И он неловко усмехнулся и покачал головой. – А за добрые пожелания спасибо. И что пришли передать их от имени колхозников, тоже спасибо.

– Приехала я не только затем, чтобы передать слова колхозников. Я приехала к вам. Если можно. Если не прогоните.

Он сразу почувствовал, что начинается другой разговор.

– Мотовилов! Что ж вы в дверях стоите? Мерзнете! Зайдите в кубовую! – Вверху, на лестничной площадке, стояла военврач.

Они сидели в кубовой, в тепле, пахнущем стираными халатами, мылом и медикаментами. Разговаривали. Что на него нашло, он и сам потом не любил вспоминать. Как-то так, глядя в ее глаза, распахнулось все, что раньше держал в себе на задвижках и запорах. Чужому – зачем? А родных рядом не было. Рассказала о своей судьбе и она. Вдова еще с финской. Двое детей. А он ей глянулся сразу. Так и сказала. Еще сказала, что похож на ее мужа, только постарше. Сказала, что многие колхозники сейчас берут из госпиталей бойцов и командиров – на долечивание. А она решила разыскать именно его. И что, если ему у нее понравится, то может остаться насовсем. Если инвалидом останется, то и ничего, она на это не посмотрит и будет ухаживать, как за родным. Если из армии спишут, а работать захочет, то должность у них в колхозе для него найдется хорошая, нетрудная.

– Да у меня и характер-то плохой. Злой бываю, матом ругаюсь.

– И на жену свою ругались?

– Да нет, на жену никогда, – как-то сразу опешил Мотовилов и вспомнил: а ведь раз было… Но не рассказывать же ей. И он отвернулся и вздохнул: – На службе. Когда человек не понимает, как ему в голову вбить, что надо делать, а что не надо.

– Так я вас, Степан Фомич, не на службу зову, а к себе в дом, – как-то обыденно просто сказала она. – А служба… Служба дело второе.

Хорошая женщина, сразу понял Мотовилов. И снова подумал о своих товарищах. Некоторых он успел отыскать в соседних палатах. О других навел справки: кто лежал в соседних школах, превращенных в госпиталя, кто уже выписался и направлен по месту службы. Полк стоял под Серпуховом и двумя батальонами держал оборону того самого рубежа в поле между Екатериновкой и Малеевом. А Третья рота выведена в тыл, на отдых и доукомплектование. Узнал он и то, что ротой пока командует старшина Звягин. Ранение он под Малеевом получил легкое и через два дня, отлежавшись в лесу, вышел к ДОТу. А Мотовилов его считал погибшим. Лейтенантов в роту пока не прислали. Взводами командовали сержанты. Бойцы потихоньку возвращались из госпиталей. Кое-кто поступал и со стороны. Взводов было пока только два, и тех по пятнадцать человек. Так что должность ротного оставалась вакантной. Нога, может, и зарастет еще. Доктор говорит: через месяц-полтора – хоть пляши.

– Как же тебя зовут, Никитична?

– Да так же, как и тебя, – просто ответила она.

– Степанидой, что ль?

– Степанидой.

Он покачал головой. Постучал костылем по каменному кульку гипса и сказал:

– Ты, Степанида Никитична, должно быть, рассчитываешь, что мужика в дом приведешь. А я, видишь, и мужик-то так себе, при одной ноге. Вторая под сомнением. Но если встану и на вторую, то… Человек я служивый. Вот что ты должна знать наперед.

– Как сложится, Степан Фомич. Что загадывать?

– Это так.

Он слушал ее, что-то говорил сам, но все, сказанное им, казалось таким пустяком, таким незначительным, даже по сравнению с тем, что вот он сидит, калеченный немецкой пулей, а перед ним – она, ее матовое лицо со смуглыми веками и глубокими глазами, которые он только теперь как следует разглядел, и они оказались серыми и чуточку с голубизной. «Что это? За что мне это? А может, это вовсе и не дар судьбы, и не счастье, которое дается человеку просто так, лишь бы он угадал его своим сердцем… И если только сердца нет, человек пройдет мимо и даже не оглянется. Что ж мне делать?» – думал Мотовилов. И, чтобы хоть как-то укрепиться в своих решениях или хотя бы освободиться от морока возможного наваждения, он несколько раз пытался дотронуться до нее, коснуться хотя бы плеча или руки. Но так и не осмелился. Да и она тоже. Даже села немного в отдалении. А ведь пришла не просто к нему. Она пришла за ним.

Он вспомнил Тасю. Взглянул на Степаниду. Вздохнул. Подумал: должно быть, и она о своем муже вздыхает. И всю жизнь будет вздыхать. Это не уходит насовсем, не исчезает, как свет сигнальной ракеты. Нет, не исчезает. И не Тасю ли он сейчас разглядывает в серых с голубинкой глазах Степаниды Никитичны? Да и она не за своим ли мужиком пришла в госпиталь? И еще подумал: вроде и добрая женщина, и простая, а разговаривать с ней нелегко. Почему так?

Через неделю старшему лейтенанту Мотовилову выписали направление в санаторий для старшего командного состава РККА. Внутри у него дрогнуло, взбудоражив забытое тщеславие бывшего полковника: ага, подумал он, значит, по документам я прохожу не только как старший лейтенант. Но тут же вспомнил свою роту, старшину Звягина, который один теперь остался на хозяйстве, вспомнил профессора Хаустова и его выправку бывшего офицера, студента Петрова, ополченца Коляденкова, которому он дал винтовку и не ошибся в этом человеке, якута Софрона, который, единственный в роте, носил фамилию Иванов, вспомнил убитых: бронебойщика Колышкина и его второго номера Брыкина, который так и не научился правильно отрывать индивидуальную ячейку, лейтенантов Багирбекова, Климкина и Старцева, старшину Ткаченко и всех, кто остался там, в поле, в воронках, превращенных в братские могилы, между двумя деревушками.

Он несколько раз перечитал направление. И сказал, возвращая казенный листок главному врачу госпиталя:

– Фрикадельки кушать, да?

– Какие еще фрикадельки? – вскинула строгие брови главврач.

– Да это я так. Вспомнил… Человека одного вспомнил. – Вздохнул. И решил: – Никуда я отсюда не поеду. Завтра меня жена заберет. Вы мне только скажите, когда явиться на переосвидетельствование, вот и все.

– Я вам напишу. Когда и куда.

– Вот и хорошо.

Из госпиталя Мотовилов вышел на костылях. Возле ворот его ждала Степанида Никитична. Рядом к столбу была привязана кобыла, запряженная в телегу. На ногу он уже наступал. Военврач предупредила, что пока надо поберечься, чтобы не было никаких осложнений. Но он уже чувствовал, что рана заживает быстро. В полевой сумке рядом с госпитальными документами лежала записка от старшины Звягина с названием деревни, где стоит рота.

Степанида Никитична издали улыбалась. Овал лица ее так и сиял в снежном искристом пространстве зимнего школьного сквера. Мотовилов старался идти бодро. Хотя получалось не очень. Выпал снег, и костыли скользили. Она помогла ему сесть. Мягкое морозное сено пахло уже иным, вольным, домашним. Госпитальная жизнь, после промозглых окопов казавшаяся раем, утомила его своей монотонностью, казавшейся ненужной дисциплиной и запахами карболки и медикаментов. Все это начало угнетать, так что он иногда подумывал: уж лучше снова в окоп. Сено на повозке было свежее, непримятое. Видимо, подумал он, для него и стелила. А когда она, поправляя шинель под его ногой, коснулась головой его щеки, он почувствовал запах ее волос и сказал, чтобы не наговорить чего-нибудь другого и ненужного:

– Ты, Степанида Никитична, меня как брата забираешь.

– А кто ж ты мне! – засмеялась она, и на левой ее щеке, наполовину прикрытой теплым подшальником, заиграла смуглая ямочка.

Примечания

1

Пулемет Гочкиса (Mle1909). Принят на вооружение французской армии в начале Первой мировой войны. Тогда же Россия закупила ружье-пулемет (ручной пулемет) «гочкис» в количестве 540 штук, поставки закончились в январе 1917 г. В Россию к нему поставлялась матерчатая лента, которая, по причине перекоса патрона, затем была заменена жесткой лентой. Оружие не показало особых достоинств, за исключением простоты устройства. Тактико-технические характеристики: патрон Лебеля с пулей 8 мм; масса 12,68 кг; длина 1187 мм; прицельная дальность 2000 м; боевая скорострельность 250 выстр./мин.; емкость ленты 24 патрона. Наряду с пулеметами «гочкис» ополченческие и бывшие ополченческие дивизии (получившие наименование и нумерацию общевойсковых, стрелковых) имели на вооружении французские пулеметы Шоша, американские Кольта и английские. Винтовки ополченцев отличались еще большим разнообразием. Кроме хранившихся на складах иностранных винтовок времен Первой мировой и Гражданской войн, ополченцы получили трофейное оружие, захваченное во время войны с Японией, Финляндией, в Бессарабии и Польше. Здесь были японские, чешские, немецкие, бельгийские, румынские, французские, английские винтовки и карабины.

2

Штатный боекомплект бойца стрелкового подразделения РККА 1941 г.: 120 патронов; из них 60 – в кожаных подсумках, которые крепились на поясном ремне; остальные 60 – в вещмешке. Обычно перед боем патроны из «сидора» выкладывались куда-нибудь поближе, т. е. боец старался расходовать прежде всего боезапас, который хранился далеко и который в случае перемещения доставать труднее, чем из подсумков.

3

Имеется в виду бронетранспортер «ханомаг» («Hanomag» Sd.Kfz 251). Средний полугусеничный бронетранспортер. Предназначался для транспортировки мотопехотного отделения. Создан на базе полугусеничного артиллерийского тягача Sd. Kfz.11 фирмами Hanomag (шасси) и Bussing-NAG (бронекорпус). Производился серийно сразу несколькими фирмами в четырех базовых вариантах, отличавшихся друг от друга в основном конструкцией корпуса. С июня 1939 г. по март 1945 г. изготовлено 15 252 машины. Основными модификациями были: основная серийная модель с открытым сверху бронекорпусом; самоходный миномет; машина связи и артиллерийский тягач. В данном случае на позиции полка полковника Мотовилова вышли бронетранспортеры основной модели. Они, как правило, вооружались одним или двумя пулеметами. Экипаж 12 (2+10) человек. Боевая масса 9 тонн. Вторая модель – самоходный миномет – имела следующее вооружение: 80-мм миномет sGrWr34 находился внутри кузова с боекомплектом 60 выстрелов, пулемет MG-34 с боекомплектом 2010 патронов. Экипаж 8 человек. Машина связи оснащалась различными, в зависимости от назначения, радиостанциями, такими как FuG 4, FuG 5, FuG 6… Артиллерийский тягач для буксировки легких пехотных орудий калибра 75 мм, 105-мм легких полевых гаубиц и противотанковых пушек калибра 37 мм, и 75 мм. Экипаж 7 человек. Вооружение – один пулемет MG-34.

4

Имеется в виду второе наступление немецких войск на Москву, которое получило название «Тайфун». По количеству задействованных пехотных, танковых и моторизованных дивизий, вооружения, других ресурсов операция «Тайфун» на тот период была самой мощной операцией, проведенной германским вермахтом во Второй мировой войне.

5

Комбриг в РККА являлся промежуточной ступенью между полковником и генерал-майором. Связано это было с тем, что в действующей армии стало достаточно распространено тактическое соединение больше полка и меньше дивизии. Комбриг имел в петлице один ромб. Персональное звание «комбриг» введено в 1935 г., хотя должность командира бригады существовала значительно раньше. Обычно комбриг командовал бригадой, редко – дивизией. В военно-политическом составе ему соответствовало звание бригадного комиссара. В 1940 г. в связи с введением генеральских званий представители высшего комсостава, в том числе комбриги, были проаттестованы. Тем не менее даже с началом Великой Отечественной войны некоторые из них продолжали носить звание комбрига. Связано это было с несколькими причинами. Во-первых, некоторые комбриги в связи с недостаточно удовлетворительным исполнением служебных обязанностей аттестацию не прошли. Во-вторых, в период аттестации довольно многие из них находились в заключении и не имели возможности вовремя пройти аттестацию.

6

«МП38/40» – пистолет-пулемет (автоматический пистолет), выпускавшийся военными заводами Германии, которым были вооружены солдаты и целые подразделения вермахта, СС, охранных и полицейских частей. Конструктор Генрих Фольмер совместно с фирмой «ЭРМА» запустил в серию свое изобретение буквально в канун Второй мировой войны. Конструкция 1938 г. мало чем отличалась от конструкции 1940 г. Фрезерованная ствольная коробка была заменена штампованной. Стала применяться точечная сварка деталей. Оружие сразу стало более дешевым в производстве, что, как известно, необходимо для вооружения массовых армий. Рукоятка затвора размещена с левой стороны. Не имел переводчика огня на одиночные выстрелы, как, к примеру, советский «ППШ». Невысокий темп стрельбы «МП» считался одним из достоинств этого оружия и позволял, при наличии определенных навыков, вести огонь одиночными выстрелами. Ударно-спусковой механизм и рукоятка запирания затвора были сконструированы таким образом, что совершенно исключали возможность самопроизвольного выстрела, чем, к примеру, грешили те же советские «ППШ». Во время Второй мировой войны испытывались пистолеты-пулеметы «МП40» с приемниками, приспособленными для установки сразу двух стандартных магазинов. Калибр – 9 мм. Длина ствола – 251 мм. Масса с патронами – 4,7 кг. Темп стрельбы – 350–380 выстр./мин. Прицельная дальность: 100–200 м. Емкость магазина – 32 патрона. Боекомплект – 6 магазинов. Первоначально предназначался для вооружения парашютно-десантных частей и экипажей боевых машин, в том числе танков. Затем, после Польской кампании, «МП38/40» начали вооружать пехотные части. В пехотной роте имелось 14–16 единиц «МП38/40»: командиры отделений, командиры взводов, офицеры. За время Второй мировой войны произведено около 1 200 000 штук этого вида стрелкового оружия.

7

В ходе операции «Тайфун», целью которой германское командование имело взятие Москвы, под Вязьмой были окружены армии и части двух фронтов Красной Армии – Западного и Резервного. Всего, по различным подсчетам, которые до сих пор не уточнены, в окружении оказались 36 стрелковых дивизий, 9 танковых бригад и половина артполков РГК (31 артполк), существовавших на тот период, полевые управления четырех армий (19, 20, 24 и 32-й). Одновременно противник замкнул «котел» под Брянском, где окружил еще три армии Брянского фронта. В течение недели из строя были выбиты 13 армий из 16 оперативных объединений, удерживавших фронт на Западном стратегическом направлении. В плен под Вязьмой и Брянском было захвачено 673 098 человек. Среди пленных оказались командующие 19, 20 и 32-й армиями генералы М.Ф. Лукин, Ф.А. Ершаков, С.В. Вишневский, а также другие генералы. Трофеи вермахта: 1277 танков, 4378 орудий, 1009 зенитных и противотанковых орудий, 87 самолетов. На какой-то период перед Москвой образовалась огромная брешь шириной в 500 километров, совершенно не занятая войсками.

8

Советское полуавтоматическое противотанковое орудие калибра 45 мм. Являлось достаточно эффективным средством борьбы с танками и бронетехникой, находившейся на вооружении германской армии в начальный период войны. Создана в КБ завода № 8 в Подлипках наложением 45-мм ствола на лафет 37-мм противотанковой пушки образца 1931 года, производимой немецкой фирмой «Рейнметалл». Документация этой пушки была выкуплена Советским Союзом в Германии. На первых порах широко применялись дореволюционные боеприпасы калибра 47 мм, которые легко перетачивались под калибр 45 мм. Затем были созданы оригинальные боеприпасы различных конструкций. С дистанции 500 м простым бронебойным снарядом «сорокапятка» пробивала 43-мм броню. Подкалиберным – 66-мм броню. А при стрельбе со 100 м (кинжальный огонь) – броню 88 мм. Орудие имело также противопехотные возможности – стреляло осколочными снарядами и картечью. Модернизировано в 1942 г. Снята с производства в 1943 г. Отдельные ее образцы дошли до Победы. По штату 04/600 от 29.07.41 стрелковый полк имел истребительно-противотанковую батарею в количестве 6 орудий; дивизия, таким образом, имела 18 орудий такого типа. Фронтовики называли «сорокапятку» «Прощай, родина!» или «Смерть врагу – пиздец расчету!» По специфике своего применения расчеты «сорокапяток» почти всегда находились в боевых порядках пехоты. А если учесть, что при этом весь огонь противника был сосредоточен на них, то необходимо признать: народное название «сорокапятки» было весьма верным.

9

Чехмарь – деревянный молоток, иногда нечто вроде кувалды, для осаживания до необходимого уровня венцов при строительстве дома. Венцы кладут на паклю, войлок или мох; для того, чтобы они садились плотно, как надо, их и осаживают чехмарем.

10

T-III – немецкий средний танк. Разработан германской фирмой «Даймлер-Бенц». На вооружение поступил в 1947 г. Было выпущено 5700 машин этой марки различных модификаций и комплектации, включая огнеметные и командирские. Экипаж – 5 человек. Масса – 15,4 т. Лобовая броня – 14,5 мм. Башенная пушка калибра 37 мм. Три пулемета MG-34: один в надстройке и два в башне. Скорость – 32 км/час. В период летней кампании и осеннего наступления на Москву («Тайфун») этот тип танка был основным в танковых и моторизованных дивизиях и танковых полках, входивших в состав пехотных дивизий и соединений. К примеру, в составе 27-го танкового полка 19-й танковой дивизии, которая действовала на центральном участке Западного фронта в период битвы за Москву, насчитывалось: 42 T-IV, 20 T-II и 111 T-III, в том числе 9 танков связи той же марки.

11

Противотанковое ружье. В данном случае речь идет о противотанковом ружье системы конструктора В.А. Дегтярева образца 1941 года (ПТРД). Создано оно было в августе и сразу же пущено в серийное производство и пошло в войска. ПТРД стало незаменимым окопным оружием, при помощи которого советская пехота могла эффективно бороться с немецкими танками. Ружье было однозарядным. Энергия отдачи ствола при его коротком ходе использовалась для открывания затвора и выброса стреляной гильзы. Заряжалось вручную. Обычно эту операцию производил второй номер расчета. 63-граммовая пуля вылетала из ствола со скоростью 1012 м/сек. И на расстоянии 300 м пробивала 40-мм броню. Калибр – 14,5 мм. Масса ружья в боевом положении – 17,3 кг. Боевая скорострельность – 8-10 выстрелов в минуту. Прицельная дальность стрельбы – до 600 м.

12

Русская трехлинейная винтовка была создана отечественным оружейником капитаном Русской императорской армии С.И. Мосиным в 1891 г. Производилась в России и СССР с 1891 по 1944, а в некоторых странах до 1965 г. Всего выпущено, не считая производства за рубежом, около 37 млн. штук. Масса – 4,5 кг. Длина – 1232 мм. Длина ствола – 729 мм. Калибр – 7,62 мм. Скорострельность – 10 выстр./мин. Прицельная дальность – 2000 м. Максимальная – 3000 м. Магазин – 5 патронов. Название «трехлинейная» происходит от калибра ствола, который равен трем русским линиям (старая мера длины); одна линия равна 1/10 дюйма, или 2,54 мм. Соответственно три линии равны 7,62 мм. В 1889 г. благодаря усилиям русского ученого Д.И. Менделеева был получен отечественный бездымный порох. В том же году полковник Н.Ф. Роговцев создал 7,62-мм патрон. Через год был разработан капсюль. А еще через год, в 1891 г., на испытаниях была представлена партия винтовок конструкции капитана С.И. Мосина. После некоторых доработок в том же 1891 г. винтовка под названием «Трехлинейная винтовка образца 1891 года» пошла в массовое производство на заводах в Туле, Ижевске и Сестрорецке. Часть заказа была размещена на оружейных заводах Франции. В 1908 г. патрон для винтовки стал оснащаться облегченной остроконечной пулей. В 1910 г. винтовка реконструирована. Созданы две модели – драгунская и пехотная. В 1930 г. на базе драгунской винтовки создана единая модель образца 1891/30 гг. (индекс ГАУ – 56-В-222). В 1932 г. началось серийное производство снайперского варианта. Снайперский образец отличала улучшенная обработка канала ствола и других деталей. Устанавливался прицел ПЕ, ПБ или ПУ. Рукоять затвора была отогнута вниз. Всего выпущено 108 345 шт. В настоящее время экземпляры снайперской модели являются большой редкостью и чрезвычайно ценятся коллекционерами. В 1938 г. создан карабин. В 1944 г. он модернизирован. Позднюю модель отличал несъемный штык и другие несущественные изменения. «Мосинка» в годы Великой Отечественной войны была самым массовым и самым безотказным стрелковым оружием, одним из символов пехоты.

13

Так немецкие солдаты называли пулемет «МГ-34». После окончания Первой мировой войны немцы выдвинули концепцию так называемого единого универсального пулемета, который можно было бы использовать и в качестве ручного пехотного (взвод, рота), и в качестве станкового на уровне батальона, а также монтировать его на танках, в самолетах, бронемашинах и тягачах. Именно таким был создан «МG-34». Под руководством немецкого оружейника Л. Штанге фирма «Рейнметалл» на основе пулемета «MG-30» при участии другого известного конструктора стрелкового оружия Г. Фолмера (фирма «Маузер Верке») создало уникальный пулемет, который стал лучшим пулеметом Второй мировой войны и в модернизированном виде до сих пор служит войскам НАТО. К началу Второй мировой войны в германской армии насчитывалось боле 84 000 штук этого пулемета. «MG-34» весил 12 кг. Мог стрелять одиночными выстрелами. Применялся стандартный маузеровский патрон калибра 7,92 мм. Комплектовался сошками и станком, в том числе зенитным. Монтировался оптический прицел. Длина ствола – 600 мм. Стволы съемные. В боевой комплект пулемета входили, помимо сменных стволов, специальные асбестовые перчатки, предохранявшие руки пулеметчиков от ожогов. Замена ствола производилась за две-три минуты. Темп стрельбы – 700–800 выстр./мин. Емкость ленты – 50 или 250 патронов. Лента металлическая. Мог использоваться магазин-коробка барабанного типа на 75 патронов. Когда война перекинулась в африканскую пустыню и в русские снега и болота, немцы начали испытывать проблему частого отказа механизма пулемета по причине загрязнения. В 1942 г. германские войска получили более совершенную и простую конструкцию своего универсального любимца – «MG-42».

14

Фельбер Ганс (1889–1962) – военный деятель Германии, генерал пехоты (1940 г.) В армию поступил фаненюнкером в 1908 г. Через год произведен в лейтенанты. Участник Первой мировой войны. После сокращения армии остался в рейхсвере. К моменту прихода к власти Гитлера – подполковник. Получил подготовку офицера Генерального штаба. Был начальником штаба III армейского корпуса (командир корп. Э. фон Вицлебен), затем 3-й группы сухопутных войск (командующий Ф. фон Бок). В начале Второй мировой войны начальник штаба 8-й армии. С 1939 г. – начальник штаба 2-й армии (командующий М. фон Вейхс). В период Французской кампании возглавлял штаб группы армий «Ц». С конца октября 1940 г. – командир XIII армейского корпуса. В августе 1941 г. награжден Рыцарским крестом Железного креста. Позднее командовал XLV армейским корпусом, армейской группой «Фельбер». С 1943 г. – на юго-восточном участке Восточного фронта, затем на Балканах. В 1944 г. командовал армейской группой «Сербия». Из остатков этой группы сформировал корпусную группу «Фельбер», вскоре переименованную в XIII армейский корпус. С февраля по март 1945 г. командовал 7-й армией, действовавшей в составе группы армий «Г» на Западном фронте против американских и канадских войск. XIII армейский корпус первого формирования был разбит на Западной Украине в августе 1944 г. В январе 1945 г. генерал Фельбер фактически создавал его вновь.

15

Дивизия народного ополчения. Все ополченческие дивизии вскоре после отправки на фронт получили общевойсковые номера, некоторые стали гвардейскими.

16

Калугу пыталась защищать 5-я гвардейская стрелковая дивизия, бывшая 1-я дно, вместе с калужским гарнизоном и сводным батальоном. Бои шли несколько суток. Затем часть войск Красной Армии отступила к Алексину, а другая часть – к Тарусе.

17

Снаряды реактивной системы «БМ-31» имели различную форму и состав зарядов, в том числе и форму, за которую фронтовики в шутку прозвали эти снаряды «лука мудищев».

Content

Сергей Егорович Михеенков
Заградотряд. «Велика Россия – а отступать некуда!»

Глава первая

Глава вторая История старшего лейтенанта Мотовилова

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая История профессора Хаустова

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая История Олега Петрова по прозвищу Калуга

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая История лейтенанта Эверта фон Рентельна

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания