Зоя Феликсовна Светова

Признать невиновного виновным. Записки идеалистки

ПОСВЯЩАЕТСЯ АННЕ ПОЛИТКОВСКОЙ

Людмила Улицкая

Чувство справедливости

По праву двадцатилетней дружбы хотелось бы представить вам не книгу – она уже у вас в руках и говорит сама за себя, – а ее автора Зою Светову.

Есть люди с острым ощущением несправедливости, и именно из этих, особо чувствительных людей, с повышенным нравственным чутьем, и образуется небольшой отряд борцов за справедливость. Хотела сказать «армия», но это было бы большим преувеличением.

Я не поклонник идеи справедливости. Мне давно уже представляется, что справедливости в некотором общем и абсолютном виде в мире нет, и искать справедливости – занятие, обреченное на неудачу. Однако людей, которые кидаются защищать то, что они считают справедливым, я уважаю, ими восхищаюсь, некоторых из них очень любою. Хотя идея справедливости в ее общем виде представляется мне утопической, но всякий частный случай, в котором удается достичь справедливости, меня очень радует.

Зоя Светова – человек, который не может пройти мимо происходящего безобразия, беззаветный борец из прекрасной породы людей, которые в детстве вступаются за слабого, в юности добровольцами отправляются в самые опасные места, в зрелые годы совершенно осознанно оказываются в самых опасных участках социальной жизни. Такими были погибшие Анна Политковская и Наталья Эстемирова.

Мне приходилось говорить Зое: поаккуратнее, то, что ты делаешь, очень опасно. И всякий раз она умеет так ответить, что мне становится стыдно.

Это бесстрашие у нее в крови, наследственное качество.

С начала семидесятых годов я знала ее родителей – Феликса Светова, писателя и диссидента, и Зою Крахмальникову, публициста и издательницу религиозного журнала «Надежда». Молодость Зои Световой прошла в те годы, когда ее родители сидели в тюрьме и в ссылке на Алтае.

Годы гонений для Зоиных родителей были ожидаемым ответом государства, политика которого представлялась им несправедливой, о чем они всей своей деятельностью и свидетельствовали.

Мне неизвестно, был ли дедушка Зои, Григорий Фридлянд, декан истфака МГУ, борцом за справедливость, но он был арестован по делу о троцкистско-зиновьевском блоке и расстрелян в 1937 году. Два года спустя арестовали и Зоину бабушку, жену Фридлянда, а заодно и его сестру. В этой семье тема справедливости возникла по меньшей мере два поколения тому назад. Так же, как и тема закона.

Законы, надо им отдать должное, тоже не всегда стоят на страже справедливости. Бывают законы, которые воспринимаются непомраченным рассудком как весьма несправедливые. Но законы все граждане без исключения обязаны выполнять. Однако в нашей стране сложилась такая практика, что один и тот же закон для одних нарушителей оказывается строг и суров, а для других он как бы и вовсе не работает. Одному можно воровать, а другому нельзя. Одному можно врать, а другому нельзя. И даже – что совсем уж ни в какие ворота не лезет – один может сбить человека насмерть и уехать дальше по своим делам – другой будет сидеть «по полной железке».

Вот тут и появляется Зоя Светова со своим неистребимым стремлением к справедливости. Она занимается журналистской деятельностью больше пятнадцати лет, и узкая сфера ее работы: суд. Место, где с благословения государства процветает коррупция и обман. Это опасная работа. Я свидетель того, что Зоя ее не искала. Мать четырех детей могла бы найти себе занятие попроще и поденежней, чем беготня по судам, разговоры с чиновниками разных уровней, езду по тюрьмам и следственным изоляторам. Но эта работа сама нашла ее.

Я свидетель того, как близко к сердцу принимает Зоя судьбы людей, по отношению к которым совершается несправедливость. Ее статьи в газетах всегда информативны, точны, изобличают подлость и трусость тех, кто по роду деятельности должен быть объективен и честен. Как правило, это люди, облеченные большой властью и не отягощенные совестью.

Классическая русская литература – от Салтыкова-Щедрина и Достоевского до Короленко и Успенского – полна этими сюжетами. «Не могу молчать!» – девиз порядочного человека, обладающего еще и мужеством, дерзостью обличительного высказывания.

Кроме природной тяги к справедливости, в Зое живет непосредственное сострадание. На вопль «Помогите!» она отзывается тем, что покупает билет в Архангельск, Мценск, Потьму, Грозный… – куда зовет ее совесть.

И еще – верность. Чудесное, драгоценное свойство. Услышала, сделала, и не бросила пострадавшего: держит руку на пульсе, заботится, хлопочет, помнит о семьях пострадавших. Такими были и ее умершие родители.

Зоя Светова – исключительно прямой человек, без тени лукавства, даже, может быть, несколько прямолинейна. Вот уж у кого «да» означает «да», и «нет» – «нет».

В дружбе иногда это неудобно. Никогда не промолчит, немедленно выложит свое мнение, никогда не покривит душой.

Таких людей в нашей стране очень мало. Если бы было больше, то мы бы жили в другой стране. Боюсь, что таких людей делается все меньше. Потому так нужна Зоя Светова, ее работа и эта книга, которую вы держите в руках.

Николай Сванидзе

Цель – сказать правду

Нетолстая книжка, которую вы сейчас держите в руках, написана не профессиональным литератором. И ее трудно отнести к какому-то определенному литературному жанру. Не роман, не повесть, не рассказ. При очень большом желании отыскать если не аналоги, то что-то на них похожее, можно вспомнить, с одной стороны, как это ни покажется странным, производственные романы Артура Хейли, с другой – русскую публицистическую художественную прозу и непосредственно ее флагман – роман «Что делать?». Но в данном случае мы имеем дело не с художественной прозой. И не с политической публицистикой. И не с описанием производственного процесса, хотя механизм специфического современного российского судопроизводства автору хорошо знаком и в тексте обозначен.

Вы не найдете здесь ни изящного росчерка пера, ни элегантно выписанной фразы, ни точной, остроумной бытовой или психологической зарисовки. Всего этого никто не отменял, но автору, похоже, это не нужно. Стилистические упражнения просто не входят в круг авторских претензий. Не пахнет и объективностью. Но в данном случае это не отсутствие объективности, а подчеркнутая субъективность. Что уже не может рассматриваться как недостаток, а исключительно как особенность.

Нет и жанровой логики. Книга написана от первого лица, от лица журналистки, специализирующейся на правозащитной тематике, но в ней присутствуют – и занимают важное место – эпизоды, в которых журналистка участия не принимает и знать о которых не может. И это автора также нисколько не занимает.

У автора просто другая цель – сказать правду. Или то, что автор считает правдой. И в отстаивании этой правды демонстрирует и искренность, и настойчивость, и энергетику. Речь идет о жанре, который может быть определен как правозащитная литература.

В основу повествования положены два известных процесса, о чем автор прямо говорит в конце, хотя это и без того очевидно. Но суть не в том. Суть в авторской позиции Зои Световой, и именно эта позиция представляет наибольший и несомненный интерес.

Два главных отрицательных персонажа – женщины. Обе – судьи: одна ведет заказные процессы, другая – ее начальница, председатель суда, которая ей эти процессы поручает. У младшей муж отставной полковник ФСБ, у старшей – отставной генерал ФСБ. Они неотличимы. Они по сути матрешки: та, что поменьше, как бы целиком помещается в той, что поглавнее. И по идее эту конструкцию можно было бы заострить, довести до абсурда. Но тогда это был бы памфлет. И автор соблазну не поддается. И не потому, видимо, что это выбивалось бы по стилю, а потому, что это была бы карикатура и, следовательно, неправда. Сон общественного разума рождает чудовищ, но они выглядят как обычные люди, не имеют звериных ликов и не похожи на демонов Босха. Зоя Светова не играет с читателем, не пугает его и не смешит. Она пишет то, что видит. И так, как она видит.

Ее наблюдения, мягко говоря, спорны, как и ее оценки. Информационные войны, развязанные олигархическими медиа-империями в середине 90-х, приводятся в качестве эталонного примера свободы прессы. А шахидок-самоубийц готовят непосредственно в ФСБ.

Ее комментарии наивны. «Ее (Анны Политковской – Н.С.) последние обличительные статьи о Кадырове могли помешать его назначению в президенты республики».

Ее пассажи прямолинейны. Чтобы, по-видимому, ни у кого не оставалость никаких сомнений в сути происходящего, словами проговаривается то, что и так с очевидностью следует из поступков: судья «в очередной раз показала, что судит не по совести…».

Зоя Светова исходит из презумпции виновности власти. В ситуации, когда подавляющая часть элиты, в том числе пишущей и говорящей, исходит, во всяком случае публично, из презумпции безошибочности власти, когда сама власть свято убеждена в том же, подобная авторская позиция представляется оправданной.

В эпилоге Зоя Светова задается классическим вопросом «Что делать?».

У Чернышевского это был не вопрос, а утверждение. Он написал учебник. Делать надо то-то и то-то. Он задавал цель и авторитетно рекомендовал конкретные пути ее достижения.

Здесь всего этого нет, что свидетельствует о честности автора. Мы не видим чудесных снов Зои Феликсовны. Нам не предлагаются в качестве рецептов спасения ни свободная любовь (каковая нетленная тема весьма интриговала Николая Гавриловича, да и все русское освободительное движение на разных его этапах), ни очистительная аскеза, ни революция с последующей перспективой обязательного всеобщего счастья. Сам вопрос «Что делать?» для Зои Световой носит не системно-политический, а предметный характер. Она не сражается со вселенским злом, с силами реакции, с кровавым режимом. Она не пасет народы, не изображает «Свободу на баррикадах». Она защищает невиновных. Но как их защитить, когда нет ресурса защиты? «Что делать» с судом, который судит не по закону и не по справедливости, а по властному произволу? С судом, который и не суд вовсе, а карательный инструмент?

«Делать что должно, и будь что будет», – не мудрствуя, говорит Зоя Светова. И она права. Но это – не ответ на поставленный вопрос, а стоическое жизненное кредо, не имеющее временных и пространственных ограничений. Эту мантру порядочный и мужественный человек повторяет себе всякий раз, когда у него нет вариантов, когда перед ним стена.

Очень может быть, что иного ответа просто нет, и искать его столь же продуктивно, как трудиться над изобретением вечного двигателя. А может быть, он существует. В любом случае, книга Зои Световой никак не «закрывает тему». Она высвечивает проблему, выхватывает ее из темноты. Посредством тех средств, выбор которых есть неотъемлемое право автора.

Написанное в этой книге стоит рассматривать как плод фантазии автора, который позволил себе использовать факты и события, произошедшие в действительности.

Действующие лица

Галина Викентьевна Мухина, судья

Елена Алексеевна Филиппова, председатель горсуда

Федор Брандер, судья

Алексей Летучий, ученый. Подсудимый. Обвиняется в государственной измене в форме шпионажа

Виктор Викторович, сотрудник администрации президента России

Николай Ведрашку, социальный психолог ФСБ

Анна Сваровская, адвокат, защитник Алексея Летучего

Борис Емельянов, адвокат, защитник Алексея Летучего

Валерий Иосифович Механик, присяжный

Роман Брюн, присяжный

Александр Дружинин, присяжный

Елена Рогачева, присяжная

Лиза Паншева, журналистка

Фатима Мухадиева, осужденная. Приговор – девять лет лишения свободы за приготовление к совершению террористического акта и за «подготовку шахидок»

Виктор Поповский, адвокат, защитник Фатимы Мухадиевой

Жерар Лемурье, шеф бюро корпункта французского телевидения в Москве

Рамзан Кадыров, президент Чеченской Республики

Казбек Михайлович, и. о. начальника колонии строгого режима

Часть первая

ДЕЛО ДЛЯ СУДЬИ МУХИНОЙ

Глава первая. Ночной звонок

Больше всего на свете я не люблю ночные телефонные звонки. Наверное, этот страх я унаследовала от мамы: она боялась, что среди ночи ее разбудит мой брат пьяница. В последние шесть лет, когда мама слегла и стала совершенно беспомощной, за ней по очереди ухаживали две сиделки. Я боялась, что среди ночи позвонит кто-то из них. Это могло означать только одно: маме стало хуже. А с некоторых пор у меня появились такие «клиенты», которые звонили в любое время, не очень-то церемонясь: день, ночь. Они звонили тогда, когда им это было удобно. Это осужденные или подследственные. И звонили они из СИЗО или из колоний. Передавая друг другу мой номер телефона, они звонили мне в надежде, что я напечатаю в газете их историю. А это всегда были истории о беспределе милиционеров, следователей, судей. Этим бедолагам казалось, что статья в газете способна изменить их судьбу. Они, конечно, глубоко заблуждались, но с популярностью моего телефонного номера я сделать ничего не могла. А выключать телефон на ночь все-таки не решалась: а вдруг я кому-то понадоблюсь?

Телефон надрывался уже несколько минут, а я все никак не могла проснуться. С годами не так часто удается видеть сны, которые тебя не отпускают. На этот раз мне снился мужчина, очень похожий на одного из тех, в кого я безответно была влюблена в юности. Он что-то страстно шептал мне на ухо, и поэтому мне так не хотелось просыпаться и возвращаться к домашним хлопотам, вспоминать о неоплаченных телефонных и квартирных счетах. О проблемах с армейским призывом у среднего сына, о том, что старший сын наверняка попросит посидеть с внучкой, а дочка-школьница будет клянчить, чтобы я взяла ей репетитора по английскому, потому что она не может запомнить спряжение глаголов. Не хотелось думать о том, как в очередной раз уговорить главного редактора опубликовать статью – о деле никому не известного студента, которому подбросили наркотики, и даже известному адвокату не удается добиться для него оправдательного приговора. В редакции уже косо смотрели на меня: я в третий раз предлагала опубликовать заметку о деле этого парня. «Неужели больше не о чем писать?» – удивлялся редактор отдела общества.

Звонок вернул меня к реальности.

– Они распускают присяжных. И меняют судью. Случилось самое страшное. То, чего мы боялись, – взволнованно сообщила Аня на другом конце провода.

Я с трудом узнавала подругу: куда девались ее привычная неторопливость и рассудительность? Мне послышалось в ее голосе что-то пронзительное. Я поняла, что обязательно нужно проснуться.

– Ты должна нам помочь. В 12 часов жду тебя на нашем обычном месте, – прокричала Аня, и связь прервалась.

Наверняка, случилось нечто из ряда вон выходящее, если Аня решилась позвонить мне в такой поздний час. Она хорошо знала о моей идиосинкразии к ночным звонкам.

«И все-таки странно, – подумала я. – Зачем будить меня среди ночи, чтобы назначить встречу на 12 часов дня?»

Вылезая из постели и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящих детей и мужа, я попыталась понять, чем вызвано столь необычное для Ани поведение. За те полгода, что мы по-настоящему сдружились, я, кажется, уже научилась различать, когда знаменитая московская адвокатесса вдруг теряла самообладание и поддавалась панике. Это случалось, когда она сталкивалась с непреодолимыми обстоятельствами.

Трудно сказать, что сблизило нас. Ведь даже внешне мы совершенно не похожи. Аня – небольшого роста яркая брюнетка с манерами аристократки, и я – крупная высокая блондинка, вечно восторженная и улыбающаяся по поводу и без. Думаю, в паре мы производим странное впечатление. Впрочем, уже через две-три недели нашего знакомства выяснилось, что мы одинаково реагируем на происходящие события, любим одни и те же книги и даже предпочитаем мужчин одного типа.

Я сразу поняла, что Аня говорила о роспуске присяжных по делу ученого Алексея Летучего. Я уже немного писала об этом деле и собиралась отслеживать судебный процесс. Летучего Анна Сваровская защищала последние три года. Следствие вела ФСБ. Силы были неравны, но тем не менее за эти годы адвокату Сваровской удалось склонить на сторону своего подзащитного российское и западное общественное мнение. Этого было явно недостаточно, чтобы выиграть столь безнадежное дело. Летучий обвинялся в государственной измене в форме шпионажа в пользу то ли английской, то ли американской разведки. Принадлежность заморских разведчиков к конкретной западной спецслужбе не была до конца определена даже в обвинительном заключении. Может быть, эфэсбэшники не решились бы возбудить уголовное дело, если бы сам Алексей не рассказал им после задержания о своем знакомстве с иностранцами. Мне и до сих пор трудно поверить, что Летучий был столь наивным, что, будучи доставлен в P-кое УФСБ, три дня просто так беседовал с чекистами. «Просто так», то есть без предъявления обвинения, без адвоката. В эти три дня он не считался ни свидетелем, ни подозреваемым, ни обвиняемым. Как можно было остаться таким простодушным, прожив в этой стране почти сорок лет? Как можно было спокойно отвечать на вопросы чекистов, не ожидая подвоха?

Сегодня, через четыре года после ареста Летучего, стало очевидно, что после того, как он рассказал ФСБ о своих вполне «вегетарианских» контактах с иностранцами, его выбрали жертвой для показательного судебного процесса.

Я раньше никогда ничего не слышала о нем и вообще не была знакома с учеными. Мои родители, у которых было много приятелей в научном мире, часто рассказывали, какими чудаками и простаками в обычной жизни бывают доктора наук, профессора и академики.

И еще: я на собственном опыте знала, что такое КГБ. У нас дома дважды проходили обыски, маму и папу арестовали с разницей в два года, и они получили сроки за диссидентскую деятельность. Я хорошо помню ощущение нутряного страха и холода, который возникал чуть повыше живота, когда я вспоминала о следователе, вызывавшей меня на допрос – поговорить о моем отце. Ее звали Ольга Петровна, миловидная женщина в коричневом свитере под горло. Помню, что она носила большие мужские часы на кожаном ремешке, который был надет поверх свитера. Она не улыбалась, и от всего ее облика веяло каким-то могильным холодом. Помню рассказы папы о его встречах с неким Борисом Ивановичем в его кабинете на Лубянке, где он убеждал папу уговорить маму признать вину в антисоветской деятельности. Когда мама освободилась из тюрьмы и мы встретились с ней на Горном Алтае в бараке для ссыльных, где ей выделили две комнаты с печкой, она рассказала мне, как на допросах в СИЗО «Лефортово» следователь с говорящей фамилией Губинский пугал ее, что, если она не признается в своих связях с заграничными антисоветскими фондами, ее детей и мужа посадят. Поэтому аббревиатуры КГБ, ФСБ и люди, работавшие там, с юности не были для меня мифическими фигурами. Мне казалось, что я понимаю их сущность, и уж, во всяком случае, я бы никогда не стала с ними беседовать три дня запросто, без протокола и без адвоката, как делал это Алексей Летучий. Но, видимо, у Алексея за плечами был совершенно другой жизненный опыт. Наверное, он читал какие-то книги, что-то слышал о диссидентах и КГБ, но воспринимал это как «жизнь других» и не думал, что с ним самим может произойти нечто похожее. На дворе стоял 1999 год. Алексей работал в Институте США и Канады. Его работу курировали из ФСБ. И, вероятно, по той самой научной наивности ему и в голову не приходило, что его кураторы могли его подставить.

Глава вторая. Обыск

Они пришли рано утром. То было обычное осеннее утро. Алексей и Марина допивали кофе. Нюта спала – родители разрешили ей в этот день не ходить в школу. Длинный нервный звонок в дверь. По вторникам Алексей обычно ездил в Москву в институт. Но в этот вторник он должен был улетать в Лондон на международную конференцию.

Марина посмотрела в глазок. Перед дверью стояли двое прилично одетых мужчин: один конопатый, а другой с большими черными усами. Как у кота. Марина открыла.

– Квартира Летучего Алексея Валентиновича?

– Да.

– В соответствии с постановлением Р-ской прокуратуры мы обязаны провести у вас в квартире обыск. Вот санкция, – конопатый протянул обалдевшей Марине какую-то бумагу.

– У вас есть вещи, запрещенные к хранению: оружие, наркотики?

Маленькая двухкомнатная квартира моментально наполнилась чужими людьми. Их было человек восемь.

– Мама, что они делают в нашей квартире? Зачем роются в папином столе? Я хочу в туалет. Почему они меня не пускают? – спрашивала Марину десятилетняя Нюта, которая проснулась от шума и незнакомых голосов.

Чернявый, с пушистыми усами, одетый в строгий костюм и нелепый галстук, представился следователем Р-ского УФСБ.

– Пока мы не можем разрешить никому из жителей квартиры пользоваться туалетной комнатой. Идет обыск, – важно сообщил он.

Усы были такими пушистыми и кудрявыми, что казалось, будто по вечерам усатый накручивал их на маленькие бигуди. Марина про себя прозвала этого гэбешника «Котярой».

Алексей молчал. Он не понимал, что происходит. Вернее, не хотел понимать. Он, привыкший оценивать события рационально и мыслить логически, не мог хладнокровно смотреть, как чужие люди роются в его бумагах. Он так же, как и Нюта, не понимал, почему они пришли к нему в дом и нарушили ход его жизни. Незваные гости между тем открывали и закрывали ящики стола, шарили в компьютере.

Марина услышала, как один из них сказал другому:

– Смотри, сколько газетных вырезок. Это то, что нам надо?

«Котяра» заговорщически улыбнулся:

– Бери не глядя.

Марина сидела на диване, обняв плачущую Нюту. Краем глаза она следила за двумя понятыми, скучающими в коридоре. Они о чем-то шептались. Марина вспомнила, как кто-то из друзей рассказывал, что понятые на обыске – самые опасные люди. Они могут подбросить наркотики или оружие. А потом подпишут протокол о том, что наркотики были обнаружены в твоей квартире.

Усевшись за стол Алексея, усатый записывал в протокол названия печатных изданий и заголовки статей. А конопатый доставал из больших зеленых папок газетные вырезки и передавал ему.

Заголовки были длинными и замысловатыми: «Состав космического эшелона предупреждения о ракетном нападении», «Состав и дислокация соединений постоянной готовности».

Довольно быстро усатому надоело писать. Газетных вырезок было слишком много: остальные эфэсбэшники, как муравьи, сновали по квартире и подносили ему все новые и новые блокноты, исписанные мелким обстоятельным почерком Летучего.

– Хватит, – наконец буквально зарычал «Котяра». И, обращаясь к Алексею, буркнул: – Обыск будет продолжаться, а вы, Алексей Валентинович, поедемте с нами, поговорим.

Марина сжалась, как от удара. На мгновенье ей показалось, что мужа она больше никогда не увидит и что весь этот кошмар, начавшийся осенним утром, никогда не кончится. Нюта схватила Алексея за свитер. Он же, пытаясь улыбаться, успокаивал жену и дочь:

– Не волнуйтесь! Мы сейчас немного поболтаем, а потом я вернусь. И все будет, как прежде. – И почему-то добавил: – В Лондон, я, наверное, сегодня уже не успею.

– Алексей Валентинович, возьмите паспорт. А вы продолжайте обыск, – обратился усатый к своим подчиненным. – Осталось совсем чуть-чуть. Не забудьте компьютер и дискеты.

Алексей обнял Марину, поцеловал Нюту и вышел из квартиры в сопровождении двух эфэсбэшников.

Поехали в областное УФСБ.

Глава третья. Разговор в курительной

– Знаешь, когда я увидела его в первый раз в тюрьме, подумала – «ботаник». Настоящий ученый. Кроме науки, его ничего не интересует. Он изо всех сил старался меня убедить в том, что – не шпион. А я в этом и не сомневалась. На первом нашем свидании конвойный пристегнул Алексея наручниками к стулу и оставил нас наедине. Это было ужасно. Я не знаю, чего они боялись? Что он убежит? Или что нападет на меня?

– А вообще-то – как к тебе это дело попало? Почему ты согласилась его вести?

Я решила, что пришло время расспросить Аню поподробнее о деле Летучего. До сих пор я знала о нем лишь поверхностно. Понимая, что придется заняться этим всерьез, я хотела знать о нем как можно больше.

Мы сидели в модном московском клубе в так называемой «курительной комнате» за большим столом. Владельцы клуба были Аниными старинными друзьями и привыкли к тому, что она часто проводит переговоры со своими клиентами или журналистами в «курительной». Адвокат Сваровская несколько раз помогла им в решении щекотливых юридических вопросов и чувствовала себя в клубе как дома.

И на этот раз Аня объяснила, что у нее срочное дело и ей позарез нужна «курительная». Ненадолго. Всего на час.

Сваровская рассказывала мне историю Алексея Летучего, что называется, «от печки», с самого начала. Она хотела понять сама и добивалась от меня, где она совершила ошибку.

– У Алексея потрясающий аналитический ум. С ним ужасно интересно говорить. Но, как часто бывает с учеными, он в простых житейских вопросах ведет себя как ребенок. Представь, когда его привезли в местное УФСБ и продержали там два дня без адвоката, объяснив, что хотят с ним по-дружески поговорить, он рассказал им о себе столько, сколько они о нем никогда бы не узнали. Он рассказал, что в Англии встречался с двумя иностранцами, для которых составлял аналитические справки по материалам российской печати. Ему и в голову не пришло, что это может стать главным доказательством его вины в шпионаже. Наверное, дело в том, что Алексей в хорошем смысле этого слова патриот. И он просто никогда не думал, что его общение с иностранцами и обсуждение с ними широко известной информации может быть кем-то воспринято как «измена Родине».

– А о чем он им рассказывал и зачем?

– Он занимался проблемой стратегических вооружений. Читал все статьи в этой области. И не просто читал, а делал выводы, выписки, анализировал.

– Я все-таки не понимаю, за что его арестовали и так долго держат в тюрьме? – настаивала я. – Ты говоришь, что он не шпионил. Неужели они этого не понимают? А деньги он у этих иностранцев брал? Ведь при обыске нашли какие-то деньги?

– Правда, нашли несколько тысяч долларов. Но, я думаю, люди, которые ведут это дело, прекрасно понимают, что он не шпионил против России. Его просто выбрали как жертву.

– Для чего? – все не унималась я.

– За ним следили. Алексей участвовал в написании книги о стратегических ядерных вооружениях. Издавалась она на американские деньги. Как только книга вышла, за всеми авторами началась слежка. Их телефоны прослушивали. В книге не было ничего секретного. До публикации ее несколько раз вычитывали кураторы из ФСБ. И все же решили Алексея пощупать. Был у них в институте один эфэсбэшник. Он однажды взял Летучего «на слабо»: «Можешь ли ты написать такую статью, в которой, пользуясь исключительно открытыми источниками, раскроешь гостайну?» Летучий попробовал, написал. Дал почитать куратору. А тот возьми да и скажи ему: «Смотри, старик, будь поосторожней. Твоя беда в том, что ты – шибко умный и иногда можешь додуматься до того, что даже и не написано в статье. Знаешь, как в “Голом короле” у Шварца: “Принцесса, вы так наивны, что иногда можете сказать совершенно страшные вещи!”» Этот разговор состоялся за полгода до ареста Алексея.

Глава четвертая. Империя судьи Филипповой

Председатель горсуда Елена Алексеевна Филиппова ждала гостей в своем недавно отремонтированном кабинете. Она волновалась, а когда волновалась, не могла просто так усидеть на месте. Вот и ходила туда-сюда по красно-зеленому ковру, который час назад привезли из химчистки. Иногда заглядывала в платяной шкаф, где висела ее очередная шуба из белой норки. Елена Алексеевна имела одну слабость: шубы из натурального меха. Роста она была небольшого, телосложения крепкого, волосы в последние время красила в ярко-рыжий цвет. Меха, как говорил ее муж, большой знаток женской красоты и генерал ФСБ в отставке, Елену Алексеевну «украшали и облагораживали». Дома у нее была настоящая коллекция: за последние годы удалось купить несколько шуб из разного меха. Но последняя «Белоснежка», как любовно называла ее Филиппова, была чудо что за шуба. Глядя на нее и поглаживая искрящийся мех, судья успокаивалась. В последнее время, и правда, нервы были ни к черту.

– Что я им скажу? – спрашивала она сама себя. – Сказать правду – обидятся. Соврать – заподозрят неладное. И, чего доброго, обвинят в нелояльности или в непрофессионализме. И так плохо, и эдак нехорошо. Но не могу же я им сказать, что обвинение трещит по швам? Что в деле концы с концами не сходятся? Что на таких материалах присяжные запросто признают этого ученого невиновным?

Елена Алексеевна устала ходить и опустилась в большое кожаное кресло, которое заботливая уборщица поставила ровно под портретом Владимира Путина. Других портретов в кабинете не было. Хозяйка кабинета еще не решила, какие повесить. Стены были выкрашены в светло-зеленый цвет: Елене Алексеевне кто-то объяснил, что этот цвет успокаивает. Спокойствие и умиротворенность – это как раз то, чего так не хватало судье Филипповой. По местному телефону, который судьи окрестили «вертушкой», позвонили. Елена Алексеевна сняла трубку. «К вам пришли», – сообщила секретарша с придыханием.

Председатель горсуда вышла из-за стола, внутренне готовая к любому исходу событий.

Секретарша открыла дверь, и на пороге появились двое: Виктор Викторович из администрации президента и незнакомый мужчина представительного вида. Виктор Викторович галантно поцеловал даме ручку и представил своего спутника:

– Николай Васильевич Ведрашку, наш новый социальный психолог.

Елена Алексеевна жестом пригласила мужчин садиться.

Сама опустилась в кресло, успев заметить про себя, что Виктор Викторович в хорошем настроении. «Еще не все потеряно», – решила она.

– Елена Алексеевна, дорогая, мы очень огорчены, что вам пришлось распустить присяжных, – начал В. В. – Ваши действия уже вызвали нарекания и шум в прессе. Я понимаю, что у вас не было другого выхода. Я видел распечатки разговоров в совещательной комнате. Но вы должны нас понять: мы никак не можем допустить второй внештатной ситуации. Надо будет как следует поработать с людьми. А Николай Васильевич поможет вам с отбором.

Елене Алексеевне такой поворот разговора очень понравился. Перспектива понижения в должности или увольнения, неизбежность разборки в президентской администрации, от которой ее трясло последние два дня, после роспуска коллегии присяжных по делу Летучего, – все это оказалось напрасными страхами. Похоже, неудачу с присяжными ей простили. И теперь предстояло в очередной раз доказывать свою нужность. К этому Елене Алексеевне было не привыкать. За последние пять лет на посту председателя городского суда бывшая районная служительница Фемиды сумела отстроить свою империю в соответствии с собственными представлениями о том, каким должен быть суд как инструмент исполнительной власти.

Хорошо смазанный механизм принятия судей в свою корпорацию редко давал сбои. В судебной коллегии, которая занималась отбором кандидатов на должности судей, все знали о вкусах и пристрастиях Елены Алексеевны. А это значило, что чужому человеку путь в ее вотчину заказан. Предпочтение в последние годы отдавалось людям иногородним, без квартиры, с не всегда прозрачным прошлым.

Такие преференции объяснялись вполне понятным образом: в случае возникновения каких-либо проблем можно легко найти компромат на сотрудников, осмелившихся высказывать недовольство. Дела бывали «платные» и «бесплатные». И Елена Алексеевна заранее знала, кому из судей поручить то или иное дело.

В первом случае выбирался надежный и проверенный работник, про которого точно было известно, что он не подведет. Вместе с материалами дела он в обязательном порядке получал установку по судебному решению, которое следовало принять в данном конкретном деле. После завершения работы судье выплачивалось вознаграждение.

Если же дело было бесплатное, но политически заказное, то его распределяли судье не просто надежному и проверенному, а суперпроверенному. В таком случае можно было не сомневаться в результате. На кону стояли не просто деньги, не только высокая и прибыльная должность. От выполнения или невыполнения политического задания зависела карьера Елены Алексеевны, амбиции которой простирались гораздо выше должности председателя городского суда. Елена Алексееевна не исключала для себя возможности лет через десять оказаться среди служителей Фемиды в Верховном суде.

Судья Филиппова точно знала, на что способен каждый из ее подчиненных, кому из них можно поручить дело той или иной степени сложности. И в платных, и в бесплатных заказных делах приходилось сталкиваться с очевидной халтурой при подготовке дел следователями и прокурорами. Нужно было обладать особым складом ума, чтобы не замечать грубых ошибок следствия. Нужно было уметь договариваться со своей совестью и сердцем, чтобы при явных фальсификациях и при сфабрикованности обвинения выносить невиновным людям заказанные за деньги или по указке сверху заведомо неправосудные приговоры.

Казалось, в судьях-исполнителях недостатка не было. До тех пор, пока по всей России не ввели институт суда присяжных.

Елена Алексевна и многие ее коллеги из других регионов столкнулись с этой проблемой. На профессиональных совещаниях они жаловались друг другу, что пасуют перед «судьями народа», управлять которыми оказалось не так-то просто. Был, конечно, опыт народных заседателей, в просторечье прозванных «кивалами». Любой грамотный судья мог справиться с этими двумя непрофессионалами, заставить их встать на сторону председательствующего. Но двенадцать человек – это совсем другое дело! Для того чтобы убедить их в своей правоте на материалах следствия и обвинительного заключения, в котором, как правило, доказательства подтасованы, что называется, на скорую руку, нужен был настоящий талант судьи-манипулятора, судьи-гипнотизера. На худой конец, в коллегию присяжных должны были быть внедрены люди, способные обработать «судей народа» и подвести их к нужному вердикту. Самым неприятным для судей оказалось то, что присяжные выносили в двадцать раз больше оправдательных приговоров, чем обычные судьи. Обвинительный уклон в правосудии был неписаным законом, нарушение которого каралось отлучением от судейской корпорации. А тут вдруг при введении суда присяжных по России прокатилась волна оправданий. Судья Филиппова со страхом ждала, что дела с участием присяжных начнут рассматривать в подведомственном ей суде.

И вот в городской суд поступило дело ученого Летучего. Когда стало известно, что подсудимый хочет, чтобы его судили присяжные, Елена Алексеевна передала это дело опытному судье из Саратова, много лет проработавшему с присяжными в своем родном городе.

В совещательной комнате и в зале заседаний установили подслушивающие устройства и систему видеонаблюдения. Елена Алексеевна могла не только слышать, но и видеть, что происходит на процессе и за его «кулисами».

Прошла неделя. То, что судья Филиппова услышала в совещательной комнате, ей категорически не понравилось.

– Похоже, парень-то наш ни в чем не виноват, – говорила присяжная № 4 присяжной № 10. – Гляди, что на него наговаривают. Вроде бы он государственную тайну иностранцам продал, а он ведь секретной работой не занимался. Газеты почитывал, вырезки газетные хранил и потом делал их обзор. А то, что с иностранцами контракт заключил, так это понятно. Ученые у нас, сама знаешь, – почти нищие, надо же семью кормить.

– И вправду, если, как говорят адвокаты и как говорит он, у него не было допуска к государственным секретам, то что такого опасного для страны он мог рассказать? Он ведь и сам ничего такого не знал, – соглашалась с ней присяжная № 10. – Жалко подсудимого. Он с виду вроде честный.

Другие разговоры в совещательной комнате, распечатки которых Елене Алексеевне принесли в конце недели, были ничем не лучше этих.

«Если так пойдет и дальше, то они, глядишь, этого горе-ученого оправдают, – подумала судья Филиппова. – Нельзя было пускать отбор присяжных на самотек. Надо было их как-то специально подобрать. Но кто знал, что они окажутся такими сердобольными и начнут жалеть этого недотепу! Эфэсбэшники просчитались. Доверились мне, а я потеряла бдительность».

Председатель горсуда открыла Уголовно-процессуальный кодекс и углубилась в чтение статьи о роспуске коллегии присяжных. Из рассказов коллег она помнила, что в редких случаях коллегию можно распустить. Для этого нужно или отсутствие кворума, или смена судьи. Первый вариант отпадает: «работать» с присяжными, уговаривать их брать самоотводы по болезни, чтобы можно было распустить коллегию из-за малого числа заседателей, уже поздно. Надо срочно менять судью.

Елена Алексеевна вызвала на ковер своего протеже из Саратова. Заодно решила хорошенько отчитать его за то, что не смог настроить присяжных в обвинительном ключе.

Судья Федор Брандер был категоричен:

– Дело сырое. Никаких доказательств. Все обвинение собрано на скорую нитку. Я уж и так и сяк старался, но присяжные, похоже, не очень-то верят обвинению.

– Другого обвинения у меня для вас, голубчик, нет, – со знанием дела заявила судья Филиппова. – Иди-ка ты в отпуск. А дело я у тебя заберу.

Кто заменит Брандера? Так вопрос для Елены Алексеевны не стоял. Была в городском суде одна судья, которую использовали в самых критических ситуациях. Она председательствовала на многих процессах, проходивших по спецчасти – делам ФСБ и делам повышенной сложности. Звали ее Галина Мухина. Правда, никогда еще мадам Мухина не заседала в суде присяжных. «Но ничего, – решила Елена Алексеевна. – Справится. У нее нет другого выхода».

Глава пятая. Спецсудья

Галина Викентьевна внимательно читала распечатку из Интернета. Это было письмо Алексея Летучего из тюрьмы родителям. В нем он рассказывал, как проходил отбор присяжных в первую коллегию – ту самую, которую впоследствии распустили. Распустили потому, что председатель горсуда Елена Алексеевна, которая внимательно следила за процессом, испугалась, что эти присяжные оправдают подсудимого.

«Кандидаты все были в основном пожилые люди: моложе 50 лет – лишь четверо. Всего их было – 31 человек. Моложе сорока лет не было ни одного кандидата. Сорокалетняя путевая обходчица – самая “юная” из кандидатов – стала присяжным заседателем под номером 6 (их зачем-то нумеруют, номерок даже в бэджике на грудь вешают).

Отбор присяжных продолжался долго – часов пять. Каждая из сторон – то есть мы с адвокатами и прокуроры – имела право задавать присяжным вопросы, с тем чтобы определить, устраивает ли нас этот человек. Мы задавали вопросы кандидатам в присяжные. У прокуроров вопросов не было, но зато они внимательно слушали и воспользовались результатами нашего опроса. Мы спросили: “Поверите ли вы в то, что выступающий в суде представитель правоохранительных органов говорит правду – только на том единственном основании, что он – сотрудник органов?”

56-летняя женщина-пенсионер ответила: “Для того чтобы принять решение о правдивости, мне нужна будет вся полнота информации”. Прокуроры немедленно заявили ей немотивированный отвод. Право на немотивированный отвод имеется у обеих сторон, но отвод кандидата на том основании, что для принятия решения она просит полноту информации, одному лишь слову прокурора безоговорочно поверить не готова, – иллюстративен.

Мы отвели двух пенсионеров – милые люди, но один – из Управления ФСБ по Москве и Московской области, второй – из Академии ФСБ. И как будто бы случайно они зашли в процессе поучаствовать. Вот и получилось 12 присяжных: трое работающих, девять пенсионеров. Среди запасных заседателей: женщина-библиотекарь, 42 года, три пенсионерки: модельер-конструктор 56 лет, ведущий специалист неизвестной специальности 68 лет и санитарка 66 лет.

После выборов пересадили избранных присяжных заседателей со скамей в зале на мягкие полукресла на некоем возвышении за барьерчиком, заменив им значки “кандидат в присяжные заседатели №…” на “присяжный заседатель №…” Сидят теперь напротив моей уютной клетки, на расстоянии буквально метров трех-четырех.

Приняли присяжные, как в общем-то, можно и было ожидать из их названия, присягу – и день первый на этом закончился».

– Что было сделано неправильно, Николай Васильевич? Почему эти люди хотели оправдать ученого? – спрашивала Галина Викентьевна сидящего в ее кабинете социального психолога ФСБ Николая Васильевича Ведрашку. Она задала свой вопрос нежным голосом, с особой интонацией, которую всегда использовала на суде, когда хотела выудить у свидетелей что-то важное для себя. Свидетели часто покупались на эту интонацию и, не ожидая подвоха, говорили то, о чем потом жалели.

Николай Васильевич попросил у уважаемой Галины Викентьевны разрешения закурить сигару. Затянувшись и распространив вокруг себя запах дорогого табака, Ведрашку начал медленно анализировать:

– Состав этой коллегии присяжных мало подходил для тех целей, которые мы поставили себе в данном процессе. Нам нужен обвинительный вердикт. Причем он должен быть убедительным. То есть единодушным. Нельзя, чтобы кто-то сомневался в виновности подсудимого. Присяжные, отобранные на первом процессе, совершенно не заточены под эту конкретную задачу. Пойдем по порядку. Обратите внимание, самой молодой заседательнице – сорок лет. Кроме того, у всех присяжных несовременные специальности. И это значит, что, воспринимая все происходящее в суде на эмоциональном уровне, они плохо поддаются рациональной обработке. Давайте попробуем понять, почему большинство присяжных хотели оправдать ученого. Можно предположить, что заседатели попали под обаяние подсудимого и его адвокатов. Второй момент, не менее важный в данном деле: подавляющая часть этих людей – пенсионеры. У них масса свободного времени, для них судебные заседания – своего рода театр, и они с удовольствием готовы туда ходить. Третье и, пожалуй, самое важное: этим людям нечего терять: карьеру делать им уже не придется, бизнеса у них нет. Следовательно, для успеха нашего предприятия, – Николай Васильевич улыбнулся, обнажив кривые зубы, – нам следует набрать коллегию, абсолютно противоположную первой. Кое-какие наметки у меня уже есть.

Тут Николай Васильевич достал из внутреннего кармана пиджака небольшой листок бумаги и протянул его Галине Викентьевне.

В списке было шесть фамилий.

– Эти люди составят костяк наших будущих присяжных. От вас, уважаемая Галина Викентьевна, зависит, чтобы они непременно попали в коллегию. Двух мы поставим в начало списка, а четверых распределим ближе к концу. Остальные восемь человек, которые будут отобраны из всех кандидатов, уже не так важны. Я говорю восемь, потому что надо будет предусмотреть двух запасных. В крайнем случае, если не получится единодушия при вынесении вердикта, то из оставшихся шести двух присяжных мы сможем обработать и уговорить вынести тот вердикт, который нам нужен.

– Подождите, а если из этих шести один или двое заболеют или возьмут самоотвод и на их место придут запасные? Что тогда? – Галина Викентьевна заподозрила, что у психолога проблемы с математикой.

– Не беспокойтесь. Вы проведете судебный процесс за две недели. Я буду присутствовать на всех заседаниях и как только замечу проблемы в восприятии и поведении клиентов, сразу же включусь и все улажу. Мне ведь за это деньги платят.

– А кто вызовет этих людей на суд? – спросила Галина Викентьевна.

– Вот их адреса и домашние телефоны. Ваш секретарь их вызовет, как и положено по закону. Открытки пришлете потом. На отбор должно прийти человек 25–30. Это важно, чтобы наши шесть «клиентов» точно попали в окончательный список. Вот вам еще восемь фамилий – этих людей тоже включите в список кандидатов в присяжные. Они возьмут самоотвод: с ними я уже договорился. Пока всё. Если будут какие-то вопросы, звоните мне. Я всегда на связи. Поставьте меня в известность, когда назначите дату отбора. Я буду присутствовать. Вы меня представите как помощника судьи. А я уж постараюсь, чтобы адвокаты ни о чем не догадались.

Николай Васильевич откланялся, а Галина Викентьевна осталась сидеть за столом. Когда дверь за психологом закрылась, она несколько минут напряженно смотрела в одну точку. Потом ей показалось, что у нее поднялась температура. Она бросилась к зеркалу, которое висело в маленькой комнате, примыкающей к ее кабинету: щеки горели, глаза блестели. Так бывало всегда, когда ее охватывало сильное волнение. Судья Мухина понимала, что вышестоящее начальство снова бросило ее на амбразуру. Председатель суда передала ей заказное дело, с которым не смог справиться другой судья. А это значит, что пресса станет трепать ее имя, адвокаты примутся разыгрывать комедию, то и дело заявляя ей отводы. Ей придется эти отводы отфутболивать и по ходу процесса исправлять ошибки следствия, контролировать и направлять в нужное русло гособвинителей.

Галина Викентьевна любила власть. И ей очень нравилась ее работа. Она ощущала себя частью власти. Она прекрасно знала, что те, кто стоит выше нее, ее используют, вынуждая выносить судебные решения, которые, как правило, неправосудны. Но Галина Викентьевне льстило, что эти решения, от которых зависела жизнь незнакомых ей, но уже заранее несимпатичных людей, выносились от ее имени.

Она испытывала ни с чем несравнимое, почти сексуальное наслаждение, когда произносила: «Суд приговаривает… к… годам лишения свободы».

Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что не меньшее, а может и большее наслаждение она испытывала и в тех редких случаях, когда оправдывала и освобождала подсудимого из клетки.

Но таких дел с каждым годом оказывалось все меньше и меньше, и Галина Викентьевна предпочитала не задумываться почему. От угрызений совести ее освобождали еженедельные рабочие совещания, проходившие в кабинете председателя судебной коллегии по уголовным делам. На этих «посиделках» судьи докладывали о делах, находящихся у них в производстве, и получали четкое и недвусмысленное указание, какое решение должно быть вынесено по тому или иному делу.

В последние годы Мухиной стали поручать исключительно дела государственной важности. Она прекрасно знала, что по таким делам оправданий быть не может.

Открыв папку с делом Алексея Летучего, Галина Викентьевна вздохнула: с подобной доказательной базой ей приходилось сталкиваться, когда она судила другого «шпиона» – сотрудника российского МИДа. То дело до нее рассматривали трое судей – не справились. Председатель горсуда тогда пришла к судье Мухиной на поклон: в деле с доказательствами тоже было не ахти, но она выручила, прикрыла халтуру следователей. «Рыбу» приговора на флэшке прислали из ФСБ заранее – и Галине Викентьевне не составило большого труда подогнать допросы свидетелей под обвинительный приговор.

В отличие от дела дипломата, которого арестовали после встречи с корейским коллегой – разведчиком, в деле ученого Летучего, кроме его собственных признаний о связях с предполагаемыми шпионами, не было никаких доказательств государственной измены. Экспертизы о секретности газетных вырезок, в изобилии представленные в тексте обвинительного заключения, противоречили одна другой. Само следствие сокращало одно обвинение за другим: если в начале ученого обвиняли по тридцати эпизодам, то сейчас речь шла только о четырех.

Судья Мухина ликовала: она оказалась нужна власти. В таких случаях ее муж, полковник ФСБ в отставке, давно осевший в службе безопасности одного из столичных банков, говорил: «Тебе, Галка, чертовски везет. Родина доверяет тебе борьбу с врагами режима. И не важно, террористы они или шпионы. Не беда, что не всегда следствие на высоте. Враги действуют умело и коварно. Их вину не так-то просто доказать. Но, сама знаешь, органы не ошибаются. Раз арестован, значит, было за что. Ты должна своей судейской мудростью загладить ошибки прокуроров».

Галине было важно, что она находит поддержку в семье. На работе не приходилось делиться своими сомнениями. Было не принято говорить о делах. Не дай бог заикнуться о промахах следствия или о шаткости позиции обвинения – любое слово тут же становилось известно председателю горсуда. Она могла вызвать к себе на ковер и в лучшем случае отчитать, в худшем – перевести этажом пониже: туда, где рассматривались дела по кассации. Председатель горсуда обожала отчитывать подчиненных. Она чрезвычайно любила пафосные заявления: «Не забывайте, что мы – судьи. Мы – арбитры, – говорила она, с важным видом расхаживая по своему огромному кабинету. Увлекаясь, она обычно подходила к портрету президента и, как бы приглашая его в союзники, обращалась к судьям: – Мы всегда остаемся над схваткой. Не имеем права до процесса или уже в суде принимать чью-либо сторону. Изучайте дело, вникайте и помните, что вас судьями назначил президент России Владимир Владимирович Путин. Мы не имеем права обмануть его доверие».

Судья Мухина об этом никогда не забывала. Ей нравился президент, его манера одеваться, говорить. Ей импонировало его юридическое образование, внимание к судебной системе. При нем суд обрел тот вес, то значение, о которых судьи всегда мечтали. О них стали говорить в прессе и в обществе. Судья Мухина почувствовала себя нужной и востребованной. Ее уважали и боялись. Что может быть приятней? Правда, в глазах подсудимых и адвокатов она часто видела раздражение и даже глухую ненависть. Но она старалась не обращать на это внимания, говорила себе, что работает для своей страны. И выполняет свой долг, как она его понимает.

Глава шестая. «Резонанс»

После разговора с Аней я очень быстро добралась до редакции. Всю дорогу я почти бежала. Мне хотелось как можно скорее оказаться за компьютером и записать то, что я услышала. Меня уже давно не удивлял судебный беспредел, неравенство сторон в процессах, неправосудные приговоры, невозможность доказать свою невиновность для тех, кто оказывался жертвой заказных или сфабрикованных дел, которые следователи «шили» без какого-либо заказа, а просто потому, что не умели работать иначе. И в се-таки случай Алексея Летучего казался верхом цинизма: повесить измену Родине на ученого-патриота, использовать всю мощь государственной машины против невиновного человека только лишь потому, что кому-то очень захотелось получить лишнюю звездочку на мундир или повышение по службе!

Что-то надо делать. Но что?

Для начала хорошо бы получить список присяжных заседателей, их домашние телефоны, выяснить, кто они. Встречаться с ними до окончания процесса нельзя. Значит, потом, если… они осудят Летучего. Об этом я старалась не думать.

Я решила написать книгу. Правда, работа в газете почти не оставляла мне свободного времени. Еще были дом, дети, муж. Но мне ужасно хотелось рассказать о том, что мне открылось за те годы, что я занимась журналистикой. Мне хотелось кричать о беззаконии. Об отсутствии справедливого суда. О бесправии тех людей, что доверяли мне свои судьбы. Поэтому, заканчивая работу над очередной статьей, я складывала все материалы, которые использовала при ее написании, в отдельную папку и, назвав папку по фамилии героя, прятала ее в ящик стола. За годы работы в газете таких папок накопилось несколько десятков.

Я не заканчивала факультета журналистики, как большинство из моих коллег. Мое образование хотя и было высшим, но, скажем так, не считалось образованием высокого качества. Я закончила заочное отделение Института иностранных языков имени Мориса Тореза. Преподавала французский язык в школе, давала частные уроки. Пошла работать переводчиком во французское посольство. И уже сама не помнила, когда и почему в первый раз написала какой-то связный текст. А потом, устроившись ассистентом корреспондента на французское радио, делала обзоры российской прессы и читала все газеты. Мне нравилась газета «Резонанс». Я стала посылать туда тексты, и как только в отделе «Общество» образовалась вакансия, мне неожиданно предложили должность корреспондента.

Когда я начала там работать, Путина только что избрали, и гайки еще не закрутили. Путинское окружение, все эти связисты и юристы еще только обустраивались в Москве.

Они были еще не очень уверены в своем могуществе и не знали, сколько власти им позволят взять. Еще не было такого странного ощущения «дежа вю», как спустя два-три года. Какое-то время сохранялась ельцинская вольница, и газеты соревновались в свободомыслии. Критиковали власть, иронизировали и подшучивали над ней.

Это уже после победы Путина на выборах 2004 года, когда, по точному выражению замечательного публициста Отто Лациса, установилась «имитационная» демократия, главный редактор «Резонанса» просил журналистов заменять слово «Путин» на слово «власть». И журналисты послушно заменяли, а когда забывали, то главред сам не ленясь вычеркивал фамилию президента.

Я не пишу аналитических статей и никогда не относила себя к «пикейным жилетам», обсуждающим любые действия власти, упорно отыскивая в них логику или, напротив, ее отсутствие. Я не из журналистской тусовки «ельцинской поры», у меня нет «источников» во властных структурах, и я не пытаюсь «высасывать из пальца» и создавать на пустом месте сенсации, как делают это многие мои коллеги. Меня прежде всего интересует общество. Интересуют люди.

Во времена Бориса Ельцина журналистику прозвали четвертой властью. Тогда это было правдой: журналисты могли влиять на происходящее в стране. Они способствовали окончанию первой чеченской войны, а активное участие прессы в президентской кампании обеспечило Борису Ельцину превосходство над коммунистами.

В 1997 году Анатолий Чубайс потерял пост министра финансов после так называемого «дела писателей», когда его и других госчиновников обвинили в получении чересчур высоких гонораров за еще не изданную тогда книгу о приватизации. В России этот скандал широко освещался в СМИ. И это, пожалуй, единственный случай, когда чиновник столь высокого ранга лишился своего поста из-за публикации в газете.

С приходом Путина к власти ситуация существенно изменилась. Влияние прессы на властные структуры и общество резко сократилось. Сама свобода прессы стала медленно исчезать.

Сначала власть действовала мягко и изощренно. Подчиняя себе телеканалы, она использовала так называемые «споры хозяйствующих субъектов». От нелояльного к власти олигарха телеканал переходил в руки суперлояльного. Очевидно, что программная политика некогда независимого телевидения резко менялась. Новый владелец ставил на телеканал своих «смотрящих» – нередко бывших или действующих сотрудников спецслужб. И эти люди обеспечивали необходимую цензуру.

Газеты и журналы в силу невысоких тиражей не имели такого влияния на общество. Но постепенно очередь дошла и до них. Многие поменяли собственников. Смена происходила по той же схеме. «Резонанс» оказался одной из газет, которую до поры до времени было разрешено оставить, как «форточку». Для того, чтобы общество могло немного дышать в затхлом воздухе постепенно устанавливающейся цензуры и самоцензуры.

Таких «форточек» в России осталось совсем немного. Влияние их на общество и власть было незначительным. В то же время они создавали иллюзию свободы слова и позволяли власти имитировать демократию в России.

Честно говоря, я и тогда не знала и не знаю до сих пор, кому на самом деле принадлежала газета, в которой я работала. Генеральным директором издательского дома был известный в журналистской тусовке человек. Владельцем называли совершенно неизвестного мне господина, который вроде бы приобрел газету с видом на будущие парламентские и президентские выборы. Сам он собирался избираться в сенаторы от какой-то таежной области. В общем, ему зачем-то понадобилась газета.

Впрочем, проблема собственника меня особенно не волновала. Самым главным для меня была возможность писать. Возможность трибуны. Мне хотелось защищать людей. И помогать им через газету. Это то, что я могла сделать реально, добиваясь хоть какого-то, пусть минимального результата.

Между тем с каждым годом правления юриста Владимира Путина судебная и правоохранительная системы становились все более зависимыми от верховной власти. Они превращались в хорошо известные по советским временам структуры «чего изволите», когда решения, как правило, выносились по звонку «сверху». Вместе с тем милицейские и судейские чиновники обращали внимание на публикации в газетах и зачастую проводили по ним проверки. Если публикации были очень громкими и шум поднимали сразу несколько газет, а потом подключались правозащитники, то прокуратура могла возбудить уголовное дело. Это бывало редко. Но обнадеживало.

Глава седьмая. Отбор присяжных

Судья Елена Алексеевна Филиппова сидела в своем кабинете и читала дела. То есть она не то чтобы досконально изучала все подробности дел, рассмотренных в горсуде. Правильнее было бы сказать, что она отбирала из общей кипы папки с особо интересующими ее делами, сверяясь с записями в своей записной книжке. А там было отмечено, на какие судебные процессы следовало обратить особое внимание. Отобрав те дела, которые ей были нужны, из общей кипы папок, Елена Алексеевна принималась изучать приговоры. Особенно их резолютивную часть. Она сверяла сроки наказаний, назначенные ее подчиненными, с теми сроками, которые были указаны в ее записной книжке. Как правило, цифры сходились, и Елена Алексеевна, с удовлетворением отмечая галочкой просмотренное дело, переходила к следующей папке. Эту нехитрую, но важную работу она совершала под музыку Вивальди. На столе стоял портативный приемник, и Вивальди соответствовал миролюбивому настроению хозяйки кабинета.

Бесшумно вошла секретарша. Она чуть дотронулась до локтя Елены Алексеевны и прошептала: «Господин Ведрашку желает с вами переговорить». Секретарша была молодой миловидной женщиной, с которой судья Филиппова познакомилась, когда та, будучи судебным репортером одной из центральных газет, пришла брать у нее интервью. Хотя интервью вышло не очень комплиментарным, Филипповой понравилась журналистка, и через некоторое время она предложила той пост пресс-секретаря суда. Журналистка согласилась и очень быстро стала правой рукой Елены Алексеевны, незаменимым помощником, понимавшим начальницу с полуслова. Ее звали Вера. И это имя судье Филипповой особенно нравилось. Она не так давно крестилась, построила во дворе горсуда маленькую часовню, и ей казалось, что имя секретарши созвучно ее новому мироощущению, а значит, будет способствовать повышению имиджа председателя горсуда в общественном мнении. Вера осуществляла одновременно функции личного секретаря Елены Алексеевны и пресс-секретаря суда. Уволившись из газеты и поступив на работу в суд, Вера теперь свысока смотрела на бывших коллег. Она очень быстро забыла, что совсем недавно сама была судебным репортером и тщетно пыталась раздобыть информацию у судей. Сейчас, неторопливо прогуливаясь по коридорам горсуда, Вера всем своим видом показывала, что только ей позволено фильтровать информацию для прессы, и уверенным голосом зачитывала перед телекамерами заранее подготовленные и вылизанные пресс-релизы, умело отсекая опасные вопросы бывших коллег. Она быстро научилась снабжать их информацией, которая казалась вполне правдоподобной, но не всегда была достоверной. Вера гордилась тем, что председатель горсуда доверяла ей свои секреты и иногда делилась конфиденциальной информацией.

Визит Ведрашку был незапланированным, но Елена Алексеевна догадалась, что речь пойдет о деле Алексея Летучего. Она отложила папки с приговорами в правый ящик стола, записную книжку, испещренную тайными цифрами, понятными только ей одной, засунула в левый ящик и попросила Веру вызвать судью Мухину.

Ведрашку расшаркался и извинился перед Еленой Алексеевной, что пришел без предупреждения.

– Ничего страшного! Я понимаю, что у вас срочное дело, – заверила его судья Филиппова. – Я уже вызвала судью Мухину. Сейчас без церемоний приступим к делу.

Галина Викентьевна буквально вбежала в кабинет председателя горсуда:

– Вызывали?

– Вызывала. Садитесь, пожалуйста. Речь пойдет, как я понимаю, о вашем новом деле.

С разрешения присутствующих дам Ведрашку закурил свою непременную сигару. Потом вынул из старомодного кожаного портфеля, который прекрасно сочетался с его нестандартной внешностью уставшего от жизни интеллигента, две тоненькие папочки. Синюю передал Елене Алексеевне, красную – Галине Викентьевне.

– Это списки тех самых кандидатов в присяжные, которых вы должны вызвать 15 января 2004 года.

Судья Филиппова присвистнула:

– Ну и состав! Самому старшему 67 лет! Средний возраст кандидатов – 45 лет. Где же вы таких набрали?

– Надо знать места, – довольно улыбнувшись, заметил Ведрашку.

– Среди тридцати человек всего три пенсионера. Остальные занимают серьезные должности: предприниматели, директора. Ничего себе! – судья Мухина не скрывала удивления. – Согласятся ли такие люди оставить работу и сидеть в суде?

– Во-первых, вы, дорогая моя, как я вам уже говорил, проведете процесс очень быстро, за две недели максимум, – предупредил ее Ведрашку. – Во-вторых, для этих кандидатов вопрос об участии или неучастии не стоял. Их попросили прийти, и они придут. Им объяснили, что если их отберут, им придется принять участие в судебном процессе.

– То есть вы хотите сказать, что все эти тридцать человек – хорошо подготовлены и знают, чего от них ждут? – поинтересовалась судья Мухина.

– Я не могу ручаться за всех. Но абсолютное большинство кандидатов – бывшие сотрудники спецслужб или люди, которые по роду деятельности были связаны со спецслужбами. Мы ведь время зря не теряли. Пришлось поработать с картотекой бывших агентов, уволившихся сотрудников. В общем, учтите – на отбор придут серьезные люди. Ваша задача, Галина Викентьевна, следить, чтобы адвокаты ничего не заподозрили. Есть в этом списке два человека, которые мне кажутся вполне подходящими на роль неформальных лидеров: это Александр Дружинин и Роман Брюн. Они, кстати, знакомы между собой, учились вместе в одном престижном вузе. Отметьте их фамилии в своем списке. Это надежные люди. Сейчас оба трудятся в крупных промышленных фирмах, связанных с Западом. Поэтому они не обязаны сообщать ни о своем прошлом, ни о своей принадлежности к спецслужбам. Тем более что обстоятельства их пребывания на секретной службе мало кому известны. Обратите внимание: в списке есть несколько переводчиков «Интуриста». Это люди, на которых тоже можно положиться. Есть несколько бывших сотрудников ФСБ, которые теперь подвизаются в бизнесе. Они знают, что ответить, если их спросят о прошлой работе. Они не будут скрывать, где они раньше трудились. Кто-то из них возьмет самоотвод. Других с удовольствием отведут адвокаты, освободив тем самым места для наших неформальных лидеров. В списке есть и несколько женщин. Это тоже кандидаты на исключение из списка присяжных. Надо избавиться от тех, кто вам покажется слишком интеллигентными. В ходе процесса с ними могут возникнуть проблемы. Они не станут прислушиваться к доказательствам, могут поверить на слово подсудимому. Женщины, знаете ли, бывают чересчур сердобольными. Начнут жалеть обвиняемого. И, не дай бог, мы получим шесть человек, которые признают, что он достоин снисхождения. Нам же нужен чистый обвинительный приговор, без каких-либо скидок. Для этого дела больше подойдут люди простые, которые не очень много думают. В список мы включили рабочую, столяра, горничную гостиницы «Пекин». С ними будет проще работать.

– Как я смогу повлиять на отбор? Ведь адвокаты имеют право на мотивированные и немотивированные отводы… – спросила судья Мухина.

– Вам надо будет исключить из списка всего семнадцать человек. Следите внимательно за моим подсчетом: восемь кандидатов в присяжные возьмут самоотвод. Какую-то часть исключат адвокаты. Вы должны внимательно следить за тем, чтобы они не тронули наших «ферзей», не отвели наших неформальных лидеров. Я предусмотрел почти все, и на крайний случай в списке у них есть дублеры. С прокурорами я поговорил. Они представляют, из кого конкретно должна состоять коллегия и кого желательно исключить.

– Что мы будем делать с ежегодным списком присяжных для городского суда, который публикуется в «Вестнике мэрии»? – Елена Алексеевна решила проявить активность. – Ваши кандидаты фигурируют в этом списке?

– Я думаю, с публикацией списка придется немного подождать, – пояснил Ведрашку. – Вы ведь знаете, как мэрия формирует этот список. По определенной компьютерной программе проводят случайную выборку из списка избирателей. Признаюсь вам, некоторых кандидатов в присяжные я взял из этой случайной выборки. Но большинство из тех, кто придет к вам на отбор 15 января, в ней не фигурируют. Я взял их фамилии из списка наших бывших агентов. Ничего криминального, придет время – и мы внесем их в список присяжных для городского суда. Потом отдадим в мэрию, и они как миленькие опубликуют свой список с нашими присяжными в «Вестнике мэрии». Но уже после вынесения приговора.

– Извините, что задаю вам этот вопрос, уважаемый Николай Васильевич, но я просто обязана спросить, – судья Филиппова сняла очки, прищурилась и понизила голос, – список кандидатов в присяжные согласован у наших кураторов?

– Не беспокойтесь, милейшая Елена Алексеевна, ваша честь. Он не только согласован. Он утвержден в администрации президента.

– Теперь я буду лучше спать, – выдохнула судья Филиппова и, обращаясь к судье Мухиной, строго приказала: – Вы можете вернуться в свой кабинет и продолжить работу, Галина Викентьевна!

Судья Мухина поджала губы, положила список будущих присяжных в папку. И, не прощаясь, вышла из кабинета председателя горсуда.

Ведрашку достал сигару и зажигалку в форме пистолета.

Глава восьмая. Суд

Судебные заседания объявили закрытыми, что было вполне ожидаемо из-за наличия в деле документов с грифом «секретно». Адвокаты дали подписку о неразглашении. Присяжные тоже дали некую подписку о неразглашении. Впрочем, им особо нечего было разглашать, потому что, когда во время слушаний зачитывались документы, связанные с гостайной, их удаляли в совещательную комнату. Законодательство о суде присяжных построено таким хитрым образом, что присяжные удаляются из зала заседаний каждый раз, когда сторонам надо решать процессуальные вопросы. Считается, что присяжным не следует знать лишнее. Как только адвокаты начинали слишком страстно выяснять отношения с прокурорами, и судья Мухина замечала, что обвинители выглядят смешно в глазах присяжных, она предпочитала удалять тех в совещательную комнату. Будучи уверенной, что большинство заседателей запрограммированы на обвинительный приговор и находятся под контролем Ведрашку, Галина Викентьевна все же помнила о первой скамье, которую пришлось распустить, и не хотела рисковать. Больше всего ее беспокоили присяжные-женщины. Она боялась, что они пойдут на поводу у милой адвокатессы или будут очарованы импозантным адвокатом, который, судя по всему, пользовался большим успехом у дам.

И правда, адвокаты внешне выгодно отличались от прокуроров. Те совсем обаянием не блистали. Более того, вели себя чересчур топорно. Они по очереди зачитывали оперативные справки, мудреные экспертизы. Старались «впихнуть» присяжным секретные донесения о преступлениях подсудимого. По оперативным данным, «находясь в командировке, на конференции то в Глазго, то в Лондоне подсудимый передавал секретную информацию сотрудникам иностранной разведки, которые скрывались под крышей консалтинговой фирмы. Далее следовали технические названия стратегических вооружений и ракетных установок. Все это, конечно, напрягало присяжных. Но не более того.

Судья Мухина недоумевала, почему следователи не удосужились притащить на суд каких-нибудь свидетелей, которые могли бы подтвердить, что Летучий имел дело с разведчиками и продавал им секретную информацию. Не имея доказательств и поленившись их придумать, один из прокуроров не нашел ничего лучшего, как заявить, что доказательством принадлежности иностранцев к разведке являлся… их внешний вид.

Галина Викентьевна не понимала, почему в ФСБ не смогли определиться и решить, какую именно разведку представляли эти люди. В обвинении говорилось, что Летучий работал на военную разведку США. Рассказывая мужу об этом деле, судья Мухина как-то обмолвилась, что такой-сякой шпионил в пользу военной разведки США. Муж ее высмеял: «Нет в Америке такой разведки. Есть Defense intelligence agency (в советское время ее называли РУМО – разведуправление минообороны), есть разведка военно-морского флота, есть Агентство нацбезопасности».

Замечание мужа насторожило Галину. «Похоже, и здесь чекисты “натянули” обвинение, – решила она. – Ну да и бог с ним. Мое дело маленькое. Я должна вынести обвинительный приговор. А там пусть сами разбираются».

Во время обеда Галина Викентьевна не пошла в буфет. Осталась у себя в кабинете пить чай с пирожными, которые ей купила заботливая секретарша. Когда один из прокуроров заглянул к ней, она пригласила его выпить чаю. Он согласился. После нескольких ничего не значащих фраз Галина Викентьевна все же решила спросить его напрямую: «Скажите, Сергей Владимирович, почему вы не нашли шпионов, которым Летучий передавал информацию? Было бы гораздо проще доказывать его вину. Помните дело Виктора Калядина? Я знаю, что по этому делу ваши коллеги выезжали за границу, допрашивали настоящего американского шпиона. Более того, когда он был проездом в Москве, его пригласили на Лубянку. Его допросы фигурировали в уголовном деле. Тогда обвинение чувствовало себя более уверенно. Ваши следователи совсем мышей не ловят».

Сергей Владимирович пожал плечами. Он не стал рассказывать судье Мухиной о том, что информацию о лондонской консалтинговой фирме «Ваш выбор» и ее сотрудниках чекисты узнали от самого Летучего на одном из первых же допросов. Но, поскольку стопроцентной уверенности в том, что речь идет о действительных сотрудниках разведки, у следствия не было, решили с ними не связываться. Чекисты понимали, что та информация, которую впаривал иностранцам Летучий, вряд ли могла заинтересовать настоящих шпионов. Да и после ареста ученого его конфиденты сменили адрес.

Впрочем, корреспонденты одной из центральных газет попытались найти в Лондоне сотрудников фирмы «Ваш выбор». Но Брит Кокк и Гарри Дидд как сквозь землю провалились. Журналистам удалось поговорить по телефону с третьим англичанином, чье имя фигурировало в уголовном деле Летучего. Он сказал, что ничего не знает о подсудимом. Журналисты тогда очень удивлялись, что им, приехавшим в Англию всего на несколько дней, легко удалось связаться по телефону с одним из фигурантов «шпионского дела». Почему то же самое не попытались сделать сотрудники спецслужб?

После разговора с прокурором судья Мухина поняла то, о чем догадывалась и раньше: никакого шпионажа не было. Летучего арестовали не потому, что он встречался с иностранцами и продавал им государственные секреты, а потому, что кому-то очень понадобился громкий судебный процесс о госизмене. Вполне вероятно, что заказ поступил с самого верха. А исполнителями стали сотрудники местного УФСБ. Ученого выбрали в качестве «шпиона» из-за мести: он когда-то отказался сотрудничать с ФСБ.

Приняв в производство дело без доказательств вины подсудимого, судья Мухина была просто обязана покрывать ошибки следствия. Этим искусством она владела в совершенстве. Именно за эти незаурядные способности ее и держали в городском суде на особом счету.

Глава девятая. Несостязательный процесс

Судебные заседания начинались ровно в 11 часов. Подсудимого привозили за полчаса до начала заседаний. Первыми в зал заходили прокуроры и адвокаты. Вместе с ними проходил и господин Ведрашку. Он садился на последнюю скамейку. Наблюдал за присяжными.

В этот день судья Мухина буквально вбежала в зал, придерживая полы своей мантии. Все присутствующие привычно встали и так же привычно быстро сели.

– Уважаемые присяжные! – начала судья. – Ответьте, пожалуйста, читал ли кто-то из вас газеты, смотрел ли телевизор, слушал ли радио, получал ли какую-то информацию по делу, которое мы рассматриваем?

Присяжные отрицательно покачали головами.

– Мы приступаем к изучению доказательств со стороны защиты. Уважаемые адвокаты, вам слово, – стараясь улыбаться как можно доброжелательнее, обратилась к защите судья Мухина. – У вас есть на сегодня свидетели?

Секретарь открыла дверь и вызвала свидетеля защиты – друга Алексея Тимофея Павлова. Он был составителем книги «Ядерные силы России», в которую вошли статьи Летучего. В октябре 1999 года в офисе Павлова был проведен обыск. Изъяли компьютер, почти весь тираж книги. Потом сотрудники ФСБ потребовали, чтобы Тимофей отвез их к себе домой. Его квартиру они тоже обыскали.

Первой вопрос задала Анна Сваровская:

– При каких обстоятельствах вы познакомились с Алексеем Летучим?

– Наше знакомство произошло на одном из семинаров в Москве в 1994 или в 1995 году. Мы сразу подружились. Мне нравились статьи Алексея, и я предложил ему написать несколько текстов для монографии «Ядерные силы России».

– Когда эта книга была напечатана?

– В ноябре 1998 года. Перед публикацией мы давали ее для прочтения нашим кураторам из ФСБ. Никаких вопросов не возникло.

– Были ли в этой книге сведения, составляющие гостайну?

Судья Мухина схватила молоточек и трижды ударила им по столу:

– Уважаемый адвокат! Я снимаю ваш вопрос. Он не относится к делу. Книга, о которой идет речь, не вменяется подсудимому.

Адвокат Сваровская возразила:

– Ваша честь! Это не совсем так. В обвинении фигурируют несколько фраз, которые эксперты признали секретными. Мой подзащитный пояснил, что эти фразы он взял из книги «Ядерные силы России».

– Вопрос снимается, – блеснув глазами, буквально закричала судья Мухина.

Ведрашку взглянул на присяжных. Две женщины, сидящие рядом, на стульях с номерами «11» и «12», принялись что-то быстро строчить в блокнотиках, а короткостриженный присяжный со сверлящим взглядом внимательно посмотрел на свидетеля Тимофея Павлова.

Бородатый адвокат Борис Емельянов решил поддержать коллегу:

– Ваша честь, разрешите задать вопрос иначе.

– Разрешаю, – прошипела судья Мухина.

– Уважаемый свидетель, расскажите, пожалуйста, когда вы начали работать над книгой и как шла работа?

– Мы начали собирать материалы для книги в 1995 году, – объяснял Тимофей Павлов. – В конце 1997 года был готов полный текст. В ходе работы никаких претензий со стороны каких-либо органов или представителей Минобороны мы не получали. Книга была подписана в печать в марте 1998 года.

«Это, значит, еще до знакомства Летучего с Брит Кокк и Диддом», – отметила про себя судья Мухина.

Свидетель Тимофей Павлов продолжал:

– Книга вызвала большой интерес, в том числе со стороны Министерства обороны. Но в октябре 1999 года остаток тиража был изъят во время обыска у меня в офисе. А в мае 2004 года книги вернули.

– Из ваших слов получается, что вся информация, опубликованная в книге, взята вами из открытых источников. И в том числе сведения, которые вменяются в вину Алексею Летучему. Они тоже из открытых источников? – спросила адвокат Анна Сваровская.

Не успел свидетель открыть рот, как судья Мухина схватилась за спасительный молоточек:

– Вопрос снимается. Уважаемые присяжные, прошу вас пройти в совещательную комнату, – вскрикнула она.

– Господа адвокаты! Вы позволяете себе бог знает что, – начала Мухина, после того как за присяжными закрылась дверь. – Задавая вопросы этому свидетелю, вы оказываете давление на присяжных! Вы думаете, я ничего не понимаю? Я вашу тактику насквозь вижу, – эту эмоциональную тираду судья Мухина произнесла на одном дыхании.

Адвокаты переглянулись и ничего не ответили. Они давно собирались заявить отвод судье, но сейчас момент был неподходящий. Адвокатам во что бы то ни стало надо было допросить перед присяжными эксперта Петрова. И поэтому они не хотели раздражать судью.

– Ваша честь, у нас есть еще один свидетель. Разрешите его допросить, – адвокат Сваровская была подчеркнуто вежлива и спокойна.

– Кто этот свидетель? – Мухина насторожилась.

– Это эксперт, который проводил экспертизу по теме, связанной с договорами СНВ-1 и СНВ-2, – пояснила адвокат Сваровская.

– Прежде чем пригласить присяжных и в их присутствии допросить эксперта, я бы хотела его выслушать сама, – объявила судья Мухина и попросила секретаря вызвать свидетеля Петрова.

Эксперт оказался невысоким мужчиной с большими умными глазами и вьющимися черными волосами. Он довольно быстро удовлетворил любопытство судьи Мухиной.

– Как я уже отмечал в экспертизе, проведенной после детального изучения сведений по данной теме, эти сведения не только не составляют гостайну. – Эксперт сделал паузу. – Они… не соответствуют действительности.

– То есть как не соответствуют действительности? – буквально взвизгнула судья Мухина.

– Сведения, о которых идет речь, были полностью рассекречены несколько лет назад. Кроме того, они были внесены в договоры СНВ-1 и СНВ-2 в рамках обмена информацией между Россией и США. Излишне говорить, что в связи со всем вышесказанным эти сведения ни в коем случае не могут являться гостайной.

Судья Мухина поинтересовалась у прокуроров, как они относятся к допросу этого эксперта перед присяжными.

– Мы считаем его допрос нецелесообразным, – пролепетал кто-то из прокуроров.

– С какой это стати? – возмутился адвокат Борис Емельянов. – Это свидетель защиты. Как вы можете отказать ему в праве выступить перед присяжными? Мы настаиваем на том, чтобы вы вернули присяжных и выслушали свидетеля.

– Суд объявляет пятнадцатиминутный перерыв, – подчеркнуто артикулируя, заявила судья Мухина.

Адвокатам ничего не оставалось, как покинуть зал судебных заседаний.

После перерыва, во время которого судья Мухина успешно пообщалась с прокурорами, один из них с важным видом заявил ходатайство:

– Сторона обвинения считает нецелесообразным проводить допрос эксперта Петрова перед присяжными. Защита уже цитировала проведенную им экспертизу. Мы полагаем, что экспертиза была получена с нарушением закона, и есть все основания, чтобы признать ее недопустимым доказательством.

Судья Мухина поддержала ходатайство стороны обвинения, несмотря на резкие возражения адвокатов Летучего.

Глава десятая. Совещательная комната

Чем больше длился процесс, тем сильнее Валерий Иосифович Механик ругал себя, что согласился пойти в присяжные. Впрочем, у него, по сути дела, не было выбора. Если бы он отказался, то, как пообещал директор НИИ, в котором он, будучи на пенсии, работал, его могли ожидать большие неприятности. Директор, правда, не конкретизировал, о каких неприятностях идет речь, но Валерий Иосифович догадался, что могут возникнуть сложности с командировками. А командировки Механик обожал почти так же, как саму математику. Ему были необходимы контакты с коллегами, он задыхался без обмена мнениями. Слава богу, его имя известно не только в России, но и за рубежом. И его часто приглашали читать лекции в разных странах. Валерий Иосифович очень надеялся, что судебный процесс закончится, как и обещали, через две недели. А в конце месяца ему предстояла очередная командировка.

По возрасту подсудимый годился Механику в сыновья и вызывал у него сочувствие. Валерий Иосифович с трудом представлял, как этот искренний и открытый парень мог продавать государственные секреты заморским шпионам. Больше всего Механика смутила история с самолетом МИГ-29 СМТ. Прокуроры утверждали, что подсудимый разгласил секретные сведения об этом типе самолета. Но Механик прекрасно помнил, как в конце лета он водил внука на авиасалон МАКС в Жуковском под Москвой, где производители демонстрировали именно эту марку самолета. Кроме того, после одного из заседаний, нарушив запрет судьи, Механик не поленился, залез в Интернет и в журнале «Вестник воздушного флота» нашел интервью генерального конструктора завода МИГ Коржуева. То, что конструктор говорил журналистам, было очень похоже на текст, который, объявив гостайной, зачитывали прокуроры. Поэтому-то Валерий Иосифович стал внимательно прислушиваться к словам адвокатов. Ему очень хотелось обсудить с присяжными историю с самолетами МИГ-29. Однажды, когда после очередной перепалки между адвокатами и прокуророми их удалили в совещательную комнату, Валерий Иосифович не выдержал и в сердцах произнес:

– Как надоел этот спектакль!

– Что вы имеете в виду, уважаемый? – поинтересовался у Механика другой присяжный. Его звали Роман Брюн. Знакомясь в первый день слушаний, он рассказал присяжным, что руководит крупной российско-американской фирмой.

– Я имею в виду тот спектакль, который перед нами разыгрывают адвокаты и прокуроры, – уточнил Валерий Иосифович.

– Работа у них такая, – хмыкнул Роман Брюн. – Но здесь дело более чем серьезное. И думаю, вы так же, как я, не поддадитесь на неуклюжие попытки адвокатов выгородить этого горе-ученого, горе-шпиона. Если уж решил продавать секреты родины, то будь добр, делай это так, чтобы тебя не застукали. А если застукали, то молчи как рыба. Но если уж приперли к стенке, то признавайся и проси снисхождения. А он, понимаешь ли, взял и все сам рассказал кагэбэшникам, а теперь говорит, что не виноват и иностранцы, с которыми он общался, не были шпионами. Тоже мне Джеймс Бонд.

– Роман Григорьевич, но ведь все, о чем он этим иностранцам рассказывал, напечатано в газетах, что называется, в открытых источниках.

– Это он говорит, что в открытых, а эксперты, как видим, считают по-другому. Вы только посмотрите, какую серьезную работу провело следствие, сколько экспертиз было заказано, – убеждал Механика Роман Брюн.

Неожиданно к разговору подключилась худощавая женщина невзрачного вида – сотрудница одной из московских гостиниц Татьяна Репина:

– Роман Григорьевич, может быть, вы мне объясните про этих самых разведчиков. Этот момент меня сильно смущает. Мне непонятно, почему следователи решили, что сотрудники консалтинговой фирмы, которые заказали Летучему обзоры прессы, – сотрудники иностранной разведки. Когда допрашивали одного из экспертов, он пояснил, а я даже себе в блокнот записала, чтобы не забыть: «Однозначно я не могу сказать, что данные лица являются сотрудниками какой-либо разведки. Это все предположения. Может, такой вариант. А может быть, и другой. Конкретных фактов нет». Почему, шпионя в пользу враждебной нам разведки, они не запрещали Летучему рассказывать родственникам о своих с ними контактах? Почему не запрещали ему посещать посольство США? Почему, наконец, дали Летучему свой домашний адрес? Зачем они фотографировались вместе с ним? Почему подписали с Леучим контракт на работу и экземпляр договора оставили у него? Разве шпионы так себя ведут? Как-то это все странно.

– Ничего странного. Все это делалось для отвода глаз. Чтобы те, кто следил за Летучим, ни о чем не догадались. Вы просто совсем не представляете себе мир разведчиков и шпионов, – загадочно улыбаясь, закруглил затянувшуюся беседу Роман Брюн.

– А вы представляете? – Этот вопрос прозвучал из угла комнаты. Его задала 45-летняя переводчица с французского Елена Рогачева, которую присяжные избрали старшиной.

– Об этом, дорогая моя, мы с вами поговорим в другое время и в другом месте, – все также загадочно улыбаясь, пообещал ей Роман Брюн.

В совещательной комнате повисла тишина. После последних слов директора российско-американской фирмы у всех остальных резко отпало желание обсуждать судебный процесс. Олег Пчелкин, тренер сборной России по велоспорту, решил разрядить обстановку. Он достал альбом и предложил всем желающим посмотреть фотографии с тренировок. Присяжные радостно принялись разглядывать фотографии, обсуждать марки велосипедов, достоинства и недостатки спортсменов.

Через несколько минут в совещательную комнату вошла секретарь судебного заседания. Она пригласила присяжных в зал заседаний.

Глава одиннадцатая. Заказуха

Редакция «Резонанса» уже два месяца сидела без денег. Гонорары не платили несколько месяцев. Зарплату не получал никто. Даже главный редактор. «У инвестора возникли временные трудности, они скоро разрешатся», – успокаивал сотрудников гендиректор. Пикантность ситуации усугублялась тем, что гендиректор издательского дома, в котором выходила газета «Резонанс», в свободное от управления ею время осуществлял функции ответственного работника Союза журналистов. Меня всегда поражало несоответствие пафосной манеры, с которой он выступал на пресс-конференциях или собраниях, посвященных свободе слова в России, с его выступлениями на редколлегии. Здесь он говорил о финансовых трудностях, которые переживает «Резонанс», и констатировал необходимость размещения в газете заказных материалов. Тем, кто не понимал, гендиректор охотно объяснял, к кому из депутатов или сенаторов стоит обратиться, чтобы заработать деньги для себя и для газеты.

Отсутствие денег ужасно раздражало. Но мне совсем невезло с заказными статьями. Их мне никто не заказывал. Да и темы, на которые я пишу, не предполагают дополнительной оплаты. Герои моих статей, как правило, люди малообеспеченные. Правда, иногда, обращаясь ко мне за помощью и рассказывая о том или ином деле, матери и отцы сидевших за решеткой молодых людей, которых они считают невиновными, спрашивают: «А сколько будет стоить ваша статья?» Они так привыкли за все платить, что уверены: журналист просто так статью писать не будет. «Нисколько. Я денег не беру. Я ведь зарплату получаю», – неизменно отвечаю я и очень горжусь собой. Мои «клиенты», правда, почти всегда дарят подарки. Так, женщина из Волгодонска, потерявшая квартиру после террористического взрыва, о судьбе которой я написала, через друзей передала мне копченую рыбу. Мать одного запойного художника, убитого милиционерами, подарила старинные часы, а к праздникам пекла и привозила мне домой пироги. Отказавшись от подарков, можно обидеть людей. Поэтому я почти никогда и не отказываюсь. Коллеги надо мной посмеиваются. Меня считают чокнутой, обзывают «правозащитницей». Кто не знает, этот титул в журналистской среде звучит уничижительно.

И все-таки однажды пришлось решать нравственно-этическую проблему. Как-то один из журналистов принес в редакцию заказ из пиар-агентства.

Дело происходило в разгар кампании против столичного градоначальника, развязанной его врагами. В то время в прессе много писали о возможном сносе старых домов в центре столицы. Предполагалось построить на этом месте здания, которые бы приносили городу большую прибыль.

Корреспонденты «Резонанса» должны были написать несколько статей или даже составить интервью от имени известных людей. Знаменитости ручались, что руководство столицы никогда не пойдет на такие непопулярные действия. За статью платили неплохие деньги.

Сначала я хотела отказаться. Но когда узнала, что коллеги из моего отдела согласились, решила не выпендриваться. Так я написала статью от имени главного режиссера одного из московских театров. Получила деньги. Потом долго и безуспешно искала эту статью в Интернете. До сих пор не знаю, где ее тогда напечатали. Я люблю рассказывать эту историю иностранным друзьям, когда они спрашивают о свободе слова в России.

Вообще, проблема «заказухи» в российской прессе была и по сей день остается одной из самых болезненных проблем журналистики. Как в диссидентское время борцы с советским режимом подозревали друг друга в связях с КГБ, нарекая стукачом то одного, то другого инакомыслящего, так сегодня журналисты любят обсуждать «кухню» своих коллег из других изданий, утверждая, что в такой-то газете столько-то процентов заказных статей, а в другой – совсем нет.

У меня есть приятельница Клавдия – известная журналистка, которая уже много лет сражается с губернатором одного из российских регионов. За свои острые публикации, в которых она разоблачала этого губернатора за коррупционные схемы, обвиняя его в других смертных грехах, ее лишили работы и отдали под суд. Отделавшись условным сроком, а потом с помощью шума на Западе и хорошего адвоката выиграв дело в Верховном суде, Клавдия не успокоилась. Она продолжает писать горы статей все про того же ненавистного ей персонажа. Но в Москве ее никто не хочет печатать. Вернее, хотят, но за деньги.

«Жизнь провинции бесплатно никого не интересует, – часто жалуется мне Клавдия. – В моем же городе эти статьи ни одна местная газета не напечатает. Все под губернатором ходят».

Глава двенадцатая. Гостайна

Судебный процесс подходил к концу. Аня думала только о предстоящем вердикте. Перебирая в уме реплики судьи и прокуроров, она пыталась понять, все ли учла защита, задавая вопросы свидетелям. Закрывая глаза, видела перед собой недавно отремонтированный зал суда, стеклянную клетку и в ней Алексея Летучего. Два ряда пронумерованных кресел с присяжными заседателями, лица которых стерты, серы и невыразительны, огромную фигуру судьи в черной мантии с белым воротничком. В ушах звучал ее голос: то кокетливо-капризный, то властный и грубый. Так, наверное, должна была говорить с зэками вертухайка, чувствующая себя хозяйкой положения и упивающаяся своей властью над вверенными ей беззащитными людьми.

Конечно, общаясь с друзьями и коллегами, Аня хорохорилась. Ей ни за что на свете не хотелось показать, что она чувствует себя проигравшей. Правильней было бы сказать – не чувствует, а предчувствует свое поражение и победу обвинения. Она ругала себя за то, что уговорила Алексея выбрать суд присяжных. Тогда, в самом начале процесса, когда была сформирована первая коллегия, дело только начали слушать и был другой судья, который старался уравновесить позиции защиты и обвинения, казалось, что дело можно будет выиграть. Но присяжных распустили, назначили другую судью. Со временем стало ясно, что поменяли присяжных именно потому, что они отнеслись к подсудимому с симпатией, а когда судьей оказалась та самая Галина Мухина, которой стращали Летучего все четыре года его пребывания под стражей, стало понятно, что инициаторы преследования Летучего сделают все возможное и невозможное, чтобы не допустить его оправдания.

И чем дальше шел процесс, тем меньше Аня и остальные адвокаты надеялись на оправдательный вердикт. Им оставалось мечтать лишь о снисхождении со стороны присяжных.

Первые подозрения в том, что, назначив «спецсудью», суд мог подобрать и «спецприсяжных», появились у адвоката Бориса Емельянова. Он обратил внимание коллег на странного господина, представленного помощником судьи и не пропускающего ни одного судебного заседания.

Аня заметила, что помощник судьи постоянно наблюдает за реакцией присяжных и иногда перемигивается с судьей.

Главный сюжет, вокруг которого ломали копья адвокаты и прокуроры на этом процессе – вопрос о государственной тайне. Обвинение утверждало, что Алексей Летучий выдал гостайну западным разведчикам и тем самым нанес ущерб России. В прениях адвокаты собирались доказывать, что Летучий в принципе не мог этого сделать, даже если бы очень хотел. Почему? Просто потому, что следствие установило, что ученый не имел доступа к государственной тайне, то есть, говоря юридическим языком, она ему не была доверена.

Рассказывая мне о последних судебных заседаниях, Аня смеялась: «Мы каждый день ждали подвоха. То есть ждали, что обвинители что-то придумают. А они, как попугаи, повторяли одну и ту же мысль: “Летучий получал сведения из иных, неустановленных источников, и мы это докажем”. То есть мы боялись, что вдруг, они в последний момент представят какой-то документ или чье-то свидетельство о допуске Алексея к каким-то материалам. В результате ничего нового гособвинители не представили, но продолжали с упорством идиотов доказывать, что раз эксперты находят, что в сведениях, передаваемых Алексеем, содержалась гостайна, значит, он нарушил закон.

– А как они объясняют, что в статьях, опубликованных в газетах и журналах, вдруг оказались секретные сведения? – не понимала я.

– Подобные вопросы они просто пропускают мимо ушей. Зато мы обнаружили, что большинство экспертов, которые решали, были ли сведения, сообщенные Летучим иностранцам, секретными, проводили экспертизы «вслепую», то есть следствие нарочно не предоставляло им для обозрения газетные статьи, из которых Летучий брал свои сведения.

– А как же тогда они проводили экспертизу?

– Они сверяли тему и обсуждаемые сведения с законом о гостайне и с теми открытыми источниками, на которые им указало следствие. Следствие же указывало те источники, которые считало нужным, и намеренно скрывало другие – то есть те статьи, из которых Летучий и получал данную конкретную информацию.

– Получается, что следствие специально дезинформировало экспертов, чтобы добиться нужной экспертизы? – не унималась я. – Значит, они фальсифицировали доказательства. Вы сможете это доказать!

– Попробуем, – кисло отвечала Анна.

Она не сомневалась, что доказательства вины Летучего были определенным образом сфальсифицированы. При этом совершенно не была уверена, что в этом удастся убедить присяжных.

Аня боялась, что большинство заседателей предвзято относятся к делу и все попытки адвокатов объяснить им тонкости следствия и противоречивость экспертиз заранее обречены на поражение. С некоторых пор у Ани вообще появилось такое ощущение, что в принципе при «заказном» процессе адвокату практически невозможно убедить судью в своей правоте. Судья начинает рассматривать дело, уже заранее зная, каким будет приговор, и как бы специально «отключает» свою профессиональную совесть. Он просто имитирует правосудие, оправдываясь тем, что таковы правила игры.

Об этом Аня говорила с Борисом Емельяновым, у которого был опыт адвокатской работы еще в советское время.

Разговор происходил в ресторане за бутылкой хорошего французского вина после очередного судебного заседания, которое вымотало защитников Алексея Летучего.

– Следователи, прокуроры и судьи, всегда объясняют все беззакония, которые они творят, нехваткой кадров, – пыхтя трубкой и попивая вино, вещал Борис Евгеньевич.

Аня слушала, восхищаясь его умением четко излагать мысли.

– Беззаконие было всегда. В этом плане ситуация почти не изменилась. Правда, раньше, в тоталитарные времена, наши руководители всех рангов и ведомств, ратуя за усиление борьбы с преступностью, все же не забывали о законности. Сегодня, во времена демократические, даже самые высшие иерархи наших правоохранительных ведомств с высоких трибун, не стесняясь, заявляют: «Хватит бороться за права преступников, пора отстаивать права потерпевших». На деле же это значит, что ущемляются права не преступников, а права обвиняемых. Постоянный стресс, отсутствие независимости, тяжелая работа – все это не способствует сохранению квалифицированных кадров. С этим, кажется, никто и не спорит. Но это тот самый случай, когда половина правды скрывает истину. А другая половина правды состоит в нравственном аспекте проблемы. Ведь, согласись, и в судах, и в органах нужны не только грамотные люди, но и добросовестные, честные, защитники идей добра и справедливости. Но где ж их столько взять? Во-первых, с такими правдолюбцами трудно справиться. А во-вторых, «жить по правде» трудно и для самих правдолюбцев, и для окружающих. Проблема в том, что мы привыкли к двойным стандартам: вслух, для других, любим порассуждать о демократии, законности, милосердии и гуманизме. А когда говорим между собой, то даже и не пытаемся скрыть эту нашу российскую неандертальскую убежденность в том, что на самом деле все это – и презумпция невиновности, и недопустимость пыток – все это «факультет ненужных вещей», все это для красоты, для показухи. «Фиговый листок» для Запада. Пусть думают, какие мы цивилизованные, авось кредитов дадут, гуманитарной помощи подбросят!

– Вы правы, Борис Евгеньевич, – Аня прервала пафосные рассуждения адвоката Емельянова. – Но нам-то что делать в этом кошмаре? Не ошиблись ли мы, пойдя на суд присяжных?

Выбирая между обычным судом и присяжными, Алексей Летучий и его адвокаты надеялись, что двенадцать человек, не связанные обязательствами перед председателем суда, будут судить по совести. Двенадцать здравомыслящих людей смогут разобраться в простом деле и поймут, что Летучий занимался чем угодно, но только не шпионажем. Да, он пытался заработать деньги: в институте, где он работал, за науку платили крайне мало. Ему нужна была квартира – сколько можно на птичьих правах жить с семьей в квартире сестры.

То, что Летучий сам рассказал ФСБ о своих контактах с иностранцами, много говорило о его характере. Алексей не был похож на хитрого человека, решившего хладнокровно продать иностранным шпионам секреты Родины. Его поведение скорее вызывало недоумение. Как можно было после всего того, что мы знали об НКВД, о сталинских репрессиях, о КГБ, о преследованиях диссидентов – как можно было после всего этого доверять чекистам?

* * *

Судебный процесс перешел в последнюю стадию, судья Мухина уложилась в отведенные ей сроки: две недели подходили к концу.

Прения начались с выступления прокуроров. Один из них назвал Летучего ядерным террористом и, особо не усердствуя, слово в слово повторил обвинительное заключение. Другой прокурор остановился на нравственной стороне вопроса. Он говорил, что Родину предавать нехорошо, а если уж оступился, то лучше сразу признать свою вину. Гособвинитель подчеркивал, что Родина всегда прощает тех, кто раскаивается. Но раз подсудимый стоит на своем и не признает своей вины, то пощады ему не будет.

Обо всем, что происходило на суде, я узнавала из сухих отчетов Ани Сваровской. Адвокаты дали подписку о неразглашении и поэтому даже мне, своей близкой подруге, Аня не могла рассказывать обо всех тонкостях и деталях этого дела. Размышляя о присяжных и представляя себя на их месте, я понимала, как тяжело им приходится. Ведь речь шла не о простой «уголовке», где, исходя из обстоятельств и показаний участников процесса, можно быть более-менее уверенным, что подсудимый не совершал преступления, в котором его обвиняют. Здесь прокуроры то и дело пугали присяжных гостайной, напоминали о «шпионском задании», которое выполнял подсудимый, и об «огромном ущербе», который он якобы причинил государству.

Я думала о том, что присяжным нужно обладать определенным гражданским мужеством, чтобы сопротивляться силе прокурорских убеждений. Но судя по возрасту, большинство из них выросли в советские годы и вряд ли до конца избавились от рабского, «совкового» страха перед государством и его представителями. Страха, который до сих присущ и многим из нас, прожившим сознательную часть своей жизни до перестройки.

Глава тринадцатая. Репетиция защиты

Готовясь к заключительной части судебного процесса – к прениям, защитники Летучего собрались на даче у адвоката Бориса Емельянова. Он большой любитель моря и всего, что имеет к нему отношение. Поэтому и дачу свою построил в виде большого корабля. В рабочем кабинете висели картины с сюжетами на морские темы, и сам Борис Евгеньевич с его неизменной курительной трубкой походил на капитана, временно сошедшего на берег.

Договорились, что первой будет выступать Аня. Потом адвокат Емельянов.

– Уважаемые господа присяжные! – обратилась она к коллегам, представляя, как совсем скоро будет говорить то же самое перед присяжными заседателями. – На протяжении всего времени, в течение которого я участвую в этом деле, я не могу избавиться от картины, которую рисует мне мое бурное воображение. А рисует оно некий сюрреалистический сюжет, более подходящий для романов Кафки, чем для реальной действительности. Представляю себе граждан нашего государства с заклеенными скотчем ртами, которые везде и всегда ходят с Законом о государственной тайне, Перечнем сведений, отнесенных к государственной тайне, и всю информацию, полученную из газет, журналов, книг, телевидения, сверяют с текстами этих документов. Если услышанные и прочитанные ими сведения могут подпасть под действие Закона и Перечня, они в ужасе стараются навсегда забыть эту информацию, запрятать ее так далеко, чтобы никто и никогда ее не нашел. И уж тем более никогда не отклеивают скотч ото рта в присутствии иностранцев, чтобы, не дай бог, информация ненароком не выскользнула. Если бы такую картину мне нарисовали до участия в этом деле, я бы очень долго смеялась. Уж очень она комична, нереальна и, более того, неестественна в свободном обществе.

Правда, от дела Летучего совсем не хочется смеяться, а наоборот, хочется рыдать горючими слезами. Уважаемые присяжные, на скамье подсудимых находится блестящий ученый, с огромным умственным потенциалом, который может и хочет принести пользу нашему государству, а вместо этого весь свой незаурядный ум использует для того, чтобы разбить абсурдное, не основанное ни на законе, ни на здравом смысле обвинение. Если бы уголовные дела можно было относить к литературному жанру, то я бы определила жанр уголовного дела в отношении моего подзащитного как трагедию абсурда.

В самом начале судебного заседания я уже выражала надежду, что, возможно, обвинение наконец прояснит те моменты, которые на протяжении всего разбирательства по этому делу остаются тайной. И вот мы подошли к концу судебного разбирательства. А я так и осталась в недоумении и от самого обвинения, и от представленных стороной обвинения доказательств.

Из этих доказательств можно почерпнуть много разной информации, но совершенно невозможно сделать вывод о том, что Летучий совершил государственную измену в форме шпионажа.

Смысл обвинения состоит в том, что Летучий, используя свои возможности по службе, хранил и собирал с целью передачи из различных источников, в том числе и закрытых, сведения, составляющие государственную тайну, и передал эти сведения представителям военной разведки США.

В этом деле действительно есть тайны. Первое, что для меня осталось тайной в этом деле, так это то, какие такие возможности по службе Летучий использовал для сбора сведений составляющих государственную тайну России. Ни сам Летучий, ни институт, в котором он работал, не имеют ни допуска, ни доступа к сведениям, составляющим государственную тайну. Также обвинение утверждает, что Летучий получил сведения, составляющие государственную тайну, из закрытых источников. На протяжении всего процесса сторона защиты ждала, когда же наконец обвинение представит хоть одно доказательство того, что Летучий получил сведения из закрытых источников. Когда представит эти закрытые источники и расскажет, в какие закрома Родины проник мой подзащитный, где переснимал с помощью шпионской техники секретную информацию, какие чертежи перечерчивал, кого из секретоносителей напоил и у кого выудил информацию. Мне было безумно интересно. Мы ждали, ждали, но так и не дождались. И я даже могу точно сказать, почему ни мы, ни вы, уважаемые присяжные, этого не дождались. Все предельно просто. Летучий не получал сведений из закрытых источников, именно поэтому обвинение такие источники и не смогло представить.

Аня остановилась, чтобы перевести дух. Борис Евгеньевич и два других адвоката захлопали.

– Отлично, Анечка, – сказал адвокат Емельянов. – Давай, ты отдохнешь, а я прочту то, что начирикал сегодня утром.

– Судебный процесс по делу Летучего инспирирован спецслужбами и напоминает судебные процессы тридцатых-сороковых годов прошлого столетия. Я искренне сожалею, что суд вообще стал рассматривать это дело. Мне представляется, что председательствующий в процессе, получив дело, должен был, прочитав, прекратить его на стадии назначения к слушанию, освободить Летучего из-под стражи, после чего вымыть руки.

Председательствующий не только не сделал этого, но мой подзащитный продолжает оставаться под стражей в течение всего судебного разбирательства, хотя его невиновность очевидна для каждого, в том числе и для неюриста. Поэтому на данной стадии я не надеюсь на справедливое судебное решение. Но я убежден, что в России есть профессиональные и профессионально порядочные судьи. А если же нам не повезет с ними, то данное дело непременно дойдет до Европейского Суда по правам человека.

Дело носит заказной характер. Но заказано оно не политиками, не бизнесменами. Заказчиками его являются спецслужбы. Мотивы этого заказа ясны – им, спецслужбам, нужно оправдать свое существование. Разоблачить настоящего агента иностранного государства – это тяжелый, главным образом умственный труд. Для этого, как говорят в народе, нужно иметь масло в голове. А когда с этим продуктом очевидный дефицит, то лепится дело, и для этого не нужно никаких усилий.

Нужно найти честного и наивного человека, такого как мой подзащитный, создать видимость заинтересованности в его судьбе, рассказать ему легенду, что он стал жертвой изощренных акул империализма, которые с его помощью хотят проникнуть в «тайны газетных публикаций», использовать его втемную, получить от него нужные, как им представляется, показания, а затем вертеть дырочки под ордена и внеочередные звездочки на погоны.

Обвинительной речи прокурора я не буду касаться вовсе. Он своими словами пересказал текст обвинительного заключения. Создается впечатление, что он весь период судебного следствия не присутствовал в зале, а парился в бане.

Позиция прокурора обусловлена самой природой деятельности прокуратуры в России. Начальник нашего прокурора утверждал обвинительное заключение, санкционировал арест Летучего. Прокуратура осуществляла надзор за предварительным следствием, и в этой ситуации ждать от государственного обвинителя независимой от своего ведомства и объективной позиции не приходится. Только в редких случаях прокуроры выступают с позиции, которая отличается от общепринятой в прокуратуре, но в этих уникальных случаях мы сталкиваемся с незаурядными личностями, обладающие большим личным мужеством.

У нас, к сожалению, случай не уникальный. То не было у нас шпионов, а то вдруг все сразу стали шпионами… Моисеев, Никитин, Пасько, Сойфер, Данилов, Сутягин… Такое впечатление, что из Центрального аппарата ФСБ спустили вниз приказ: «Даешь в каждом субъекте Федерации по предателю!».

Вина моего подзащитного в том, что он был честен, наивен и доверчив с товарищами в штатском. Все обвинение по делу построено исключительно на показаниях самого подсудимого, которые он давал, не опасаясь подвоха со стороны контрразведчиков.

Органы предварительного следствия пытались создать из моего подзащитного некоего шпиона-профессионала, разведчика экстракласса, который, не имея доступа к носителям секретной информации, любым способом стремился получить ее либо у офицеров учебных центров и воинских частей, либо у генералитета Министерства обороны РФ и Генерального штаба Вооруженных Сил, а также посещая правительственные учреждения и другие режимные объекты. Однако, на мой взгляд, совершенно однозначно установлено, что мой подзащитный не имеет отношения к спецслужбам каких-либо стран мира, не имеет никакого образования или специальной подготовки в области разведывательной науки.

Я утверждаю, что в действиях Летучего нет состава преступления, а поэтому он подлежит оправданию по признакам пункта 2 ст. 5 УПК – отсутствие состава преступления в его действиях.

Адвокат Емельянов отложил папку с текстом своей речи, набил трубку, затянулся и оглядел присутствующих:

– Ну как?

Глава четырнадцатая. «Признать невиновного виновным»

Судья Мухина очень волновалась. Собираясь в суд, она измерила давление и, удостоверившись, что оно в норме: 120 на 80, решила все-таки проглотить несколько крупинок валерьянки. Это обычно помогало ей справиться с тревогой. Казалось, все четко идет по плану, очерченному психологом Ведрашку в кабинете председателя горсуда. На протяжении всего процесса Галине Викентьевне удавалось вполне успешно затыкать рот адвокатам, когда они пытались довести до сведения присяжных нежелательную для обвинения информацию. Она старалась делать это мягко, чтобы присяжные не догадались о жестком противостоянии между ней и защитниками Летучего. Трудней всего было с прокурорами. Приходилось помогать им выстраивать линию обвинения. Это вызывало яростную реакцию адвокатов, которые твердили, что судья выступает в несвойственной ей по закону роли «второго прокурора». Но что ей было делать? Мухина видела, что прокуроры «плавают» в рамках плохо склеенного и сомнительного с точки зрения доказательств дела. Она понимала, что без ее помощи они завалят процесс, а отдуваться все равно придется ей.

А сколько проблем возникло с вопросами для присяжных! Вопросы, накануне принесенные ей Ведрашку, были согласованы в следственном управлении ФСБ у того самого важного генерала, который курировал дело Летучего. Они были поставлены так хитро, что присяжным ничего не оставалось, как ответить на них утвердительно. Утвердительный ответ был запрограммирован заранее. Адвокаты протестовали. Они требовали уточнить в вопросе, что Летучий передавал именно секретные сведения. Судья Мухина никак не могла этого сделать: во-первых, она не имела права изменить вопросы, присланные от кураторов процесса. Во-вторых, кто знает, что на этот вопрос ответили бы присяжные. Летучий и его адвокаты постоянно твердили, что все сведения получены из открытых источников.

Вопрос первый. Имели ли место в период с февраля по июнь 1998 год встречи в Глазго и Лондоне с представителями военной разведки США Гарри Диддом и Брит Кокк?

Вопрос второй. Имел ли место сбор информации в Москве по просьбе Гарри Дидда и Брит Кокк?

Вопрос третий. Совершил ли Летучий это деяние за денежное вознаграждение?

Вопрос четвертый. Виновен ли Летучий в совершении данного деяния?

Вопрос пятый. Заслуживает ли Летучий снисхождения?

Больше всего Мухину смущало то, что адвокаты тысячу раз правы: по закону, сама по себе встреча Летучего с иностранцами не является преступлением. Кроме того, ни на следствии, ни на суде не удалось доказать принадлежность Дидда и Кокк к разведке. Очевидно, что вопросы поставлены некорректно. Но они, слава богу, не оставляли присяжным выбора. Поставь Мухина вопросы по-другому, обвинительный вердикт оказался бы под ударом. По окончании прений председатель горсуда вызвала ее в свой кабинет и в очередной раз повторила, что вердикт должен быть «единогласным». На судейском языке это означало – присяжные должны единодушно признать Летучего виновным.

После валерьянки и трех таблеток глицина тревога, с самого утра охватившая судью Мухину, отступила. Чтобы закрепить успех, Галина Викентьевна выпила две чашки кофе и собралась на работу. Прощаясь с мужем, она почти жалобно попросила:

– Пожелай мне удачи! Если вдруг присяжные подведут и вынесут не тот вердикт, который нужно, меня сошлют на кассацию.

Судья Мухина знала, что провинившихся переводят на «вторую инстанцию», на кассационное рассмотрение дел. Эта работа считалась второсортной. Во-первых, потому что рассматривать дела без свидетелей, а только лишь по документам не так интересно. Во-вторых, что гораздо более важно, сумма взяток по таким делам – несоизмеримо меньше, чем по первой инстанции. Кассационные жалобы обычно рассматривает коллегия из трех судей, поэтому приходится делиться.

– Не бойся, Галка, – попытался успокоить судью Мухину муж. – Контора редко ошибается. Раз к этому делу подогнали нужных людей, они не подведут. Надеюсь, угрызений совести ты не испытываешь. Парень попал, но ты же знаешь, сам виноват. Пусть в газетах пишут, что приговор-де неправосудный. Пусть подают в Страсбург. Страсбург далеко, а нам тут жить. После приговора отдохнешь, потом защитишь диссертацию и, в случае чего, пойдешь преподавать в Академию ФСБ.

Галина Викентьевна была благодарна мужу за его оптимизм и умение разложить все по полочкам. Его аргументы действовали лучше валерьянки и глицина. Из дома выходила уверенная в себе служительница Фемиды. Судья Мухина с большой буквы. Она ехала в суд, где должна была выполнить свою миссию.

* * *

Присяжная Елена Рогачева опаздывала на судебное заседание. Выйдя из метро, она перешла дорогу и, посмотрев на часы, поняла, что придется взять такси. Если поедешь на трамвае, обязательно опоздаешь. Еще издалека она заметила адвоката Анну Сваровскую. Та тоже направлялась к стоянке такси. Елена замедлила шаг. Она не хотела встречаться с адвокатом. Боялась, что та может заговорить с ней, и их, не дай бог, увидят вместе. Последние две недели переводчица «Интуриста» Елена Рогачева, которую присяжные против ее воли избрали старшиной, чувствовала себя отвратительно. Дело приближалось к развязке, и Елена знала, что ей придется голосовать за осуждение Алексея Летучего и от имени присяжных зачитывать вердикт. Одна мысль об этом была ей противна. Хотелось закрыть глаза и проснуться где-нибудь за тысячу километров от станции метро, откуда путь до горсуда с каждым днем становился все мучительней. В последние дни присяжные почти перестали разговаривать между собой в совещательной комнате. А если говорили, то только на темы, не имеющие никакого отношения к судебным заседаниям.

Атмосфера становилась гнетущей. Когда в прениях один из адвокатов заговорил о судебных процессах 30-х годов и вспомнил прокурора Вышинского, Елена подумала, что он перегнул палку. Но Летучий в своем последнем слове довольно аргументированно объяснил, что он не виноват в том, в чем его обвиняют.

«Прокурор утверждает, что я-де осознавал общественноопасный характер обзоров прессы, которые я делал для Дидда и Кокк. Уже пять лет я задаю один и тот же вопрос и никак не могу уяснить логику подобного обвинения: на каком же, скажите, этапе работа эта становится “общественноопасной”? На этапе приобретения газет? Или на этапе их чтения? Или когда я делаю какой-то вывод из прочитанного? Или когда я рассказываю о своем выводе кому-то? Насколько я знаю из Конституции, ни одно из этих действий не является противоправным, то есть опасности для общества не несет.

Если Конституция верна, и ее статья утверждает, что эти действия опасности для общества не представляют, что я понимаю и с чем согласен, – то как же тогда я мог бы “осознавать” “общественно-опасный” характер этих безопасных, по признанию общества, действий? Шизофренией я не страдаю, что установлено экспертами, а без нее две взаимоисключающие точки зрения в голове уместиться не могут. В таких условиях логика обвинения здесь совершенно непонятна. Скорее всего, она просто неверна. А значит, неверно и основанное на ней утверждение о моей виновности.

Далее обвинение прямо переходит к утверждению, что я будто бы осознавал, что совершаю шпионаж. О господи! Шпионаж в форме чтения газет. И я признан здоровым. Кто же тогда здесь сумасшедший?»

Вчера, слушая последнее слово подсудимого, Елена в очередной раз задумалась о том, стоит ли ей подписываться под обвинительным вердиктом. Аргументы Летучего о том, что иностранцы, с которыми он встречался, не были разведчиками, показались Елене вполне правдоподобными. Трудно было не согласиться и с таким рассуждением подсудимого:

«Странно должен выглядеть приговор, которого добивается обвинение: “Работал на иностранную разведку, а на какую – не скажем, потому что сами точно не знаем”. Эксперт НИЦ ФСБ полковник К. с ходу назвал пять военных разведок и пояснил, что все они действуют независимо. Ну и в сотрудничестве с какой из пяти меня обвиняют?»

Последний пассаж его речи и вовсе поверг Елену в депрессию:

«Один из моих защитников назвал это дело заказным. Я бы назвал его иначе – конъюнктурным. Свой вопрос о том, когда же моя деятельность, по мнению ФСБ, становится “общественно-опасной”, я задал однажды заместителю начальника областного управления ФСБ. Он ответил очень прямо: “Ты становишься опасен в момент, когда, прочитав газету, делаешь вывод из прочитанного. И потому ты должен сидеть!”»

Вот в этом и кроется, по-моему, вся суть этого непомерно раздутого, но очень простого дела. Сегодня для госбезопасности по конъюнктурным соображениям опасен любой думающий человек, и это прозвучало предельно откровенно. Но решать свои проблемы ГБ традиционно предпочитает чужими руками. Поэтому вас и попросили закрыть глаза на грубо выдранные из дела доказательства и фальсифицированные протоколы, признать подложные документы подлинными и со спокойной душой признать невиновного – виновным».

«Признать невиновного – виновным», – повторяла Елена как рефрен всю дорогу, пока ехала к зданию горсуда на такси. Подойдя к маленькой часовне, недавно выстроенной прямо у центрального входа в суд, она перекрестилась и прошептала: «Ну и пусть, ведь, в любом случае, я одна ничего не смогу изменить. Остальные одиннадцать присяжных проголосуют за обвинительный вердикт. А если я выскажусь за оправдание Летучего, то сама себя подставлю. Подсудимому не помогу, а работы лишусь».

Когда начальник давал Елене отпуск на время судебного процесса, он предупредил: «Надеюсь, вы не забыли, что ФСБ – наша партнерская организация?» Елена утвердительно кивнула, хотя в последнее время она стала уже забывать об этих, с позволения сказать, партнерах. От нее теперь не требовали отчетов о тех иностранцах, с которыми она работала. Кроме того, она предпочитала работать на международных выставках в «Экспоцентре», куда приезжает огромное количество представителей среднего бизнеса, за которыми ФСБ, кажется, не очень-то следит.

Елена вошла в зал, когда все остальные участники процесса уже собрались. Судья Мухина нервно смотрела на часы, видимо, опасаясь, что кто-то из присяжных не явится и придется заменять их запасными. Прокуроры равнодушно зевали, адвокаты перешептывались, а подсудимый что-то писал в блокноте. Наконец судья Мухина попросила у присутствующих тишины и объявила порядок работы. Она произнесет напутственное слово для присяжных, даст им вопросный лист, потом они удалятся для вынесения вердикта. Если решение будет единодушным, они должны объявить его через три часа. Если мнения серьезно разойдутся, они будут сидеть дольше.

Глава пятнадцатая. Вердикт

– «5 апреля 2004 года третий и четвертый этаж горсуда объявляются особой зоной. Доступ на них после 18.00 осуществляется по специальным разрешениям», – диктовала председатель горсуда объявление своей секретарше Вере Бородулиной.

– Елена Алексеевна, помилуйте, – отвлекшись от экрана компьютера, сказала Вера. – Какие спецразрешения, кому прикажете их выдавать, а кому нет?

– Это объявление для внутреннего пользования. Только лишь для судебных приставов и охраны суда. Никто не должен знать тонкостей нашей внутренней кухни. Приставы сами разберутся, кого пускать на этаж, а кого нет. Когда в суде проходят громкие процессы и слишком велик нездоровый интерес со стороны прессы и прочей шушеры, приставы должны осуществлять фейс-контроль. Сегодня у нас состоятся вердикты присяжных по делу ученого Летучего и чеченки-террористки, из-за которой погиб сапер. Вы прекрасно знаете, что это привлечет внимание прессы. В наших интересах, чтобы все было под контролем и без ажиотажа.

– Понятно, ваша честь, – поддакнула Вера, а про себя подумала, что в ее интересах сделать все, чтобы никто из журналистской братии не узнал о подобном распоряжении председателя горсуда.

Она распечатала объявление и повесила его рядом с комнатой судебных приставов, которая располагалась в новом здании, рядом с кабинетом председателя.

* * *

Я заканчивала заметку об очередной инициативе Госнаркоконтроля, возглавляемого близким другом президента Путина Виктором Черкесовым. В последнее время все кампании, проводимые этим ведомством, вызывали дружный гомерический хохот у журналистов.

Один из адвокатов, ранее работавший следователем и изнутри знавший правоохранительную систему, вот уже полчаса по телефону объяснял мне рвение наркополицейских желанием оправдать свое существование.

– Огромному министерству по борьбе с наркоторговлей, нужно как-то объяснить наличие своих раздутых штатов, – говорил он. Аргументы адвоката казались интересными, но у меня не было времени его слушать: нужно дописывать заметку и бежать в суд. А остановить его никак не удавалось. – Вот они и придумывают все новые и новые дела. Объявляют на весь мир, что тот или иной лекарственный препарат, который ранее не вызывал никаких нареканий, вреден, содержит наркотик, и объявляют его вне закона. Так было с кетамином, анальгетиком для собак и кошек. Потом жертвами репрессий стали ветеринары, стоматологи, наркологи, гинекологи. Против них заводятся уголовные дела со всеми вытекающими последствиями, – продолжал он, не обращая внимания, что я больше не задаю ему вопросов и интервью превратилось в его монолог.

В последней статье я как раз рассказывала историю шестидесятилетней женщины, кандидата биологических наук, у которой на садовом участке сотрудники Госнаркоконтроля обнаружили кусты опийного мака. Каково же было удивление этой в высшей степени законопослушной гражданки, когда ее и ее 80-летнюю мать обвинили в хранении и распространении наркотиков в особо крупном размере! Максамосев незаметно распространился на 15 сотках их приусадебного участка.

Бедная женщина в ужасе от того, что ей, быть может, грозит не условное, а реальное наказание, просила меня написать статью и повлиять тем самым на правоохранительные органы и суд.

Редактор отдал мне заметку с незначительными исправлениями. Я посмотрела на часы и поняла, что опоздала. Накануне Аня Сваровская предупредила, что вердикт Летучему могут вынести в шесть-семь часов вечера. Я пулей выбежала из редакции.

В суде я оказалась в половине восьмого. Попробовала позвонить Ане. Ее мобильный не отвечал. «Выключила. Наверное, уже на вердикте», – подумала я и направилась в суд.

Меня поразила непривычная тишина. Обычно в это время в здании суда всегда есть люди, а тут – никого. Охранник узнал меня и как-то странно приложил палец к губам.

На четвертом этаже, у дверей лифта дежурил судебный пристав:

– Женщина, вы куда?

– Я – журналист. Хотела бы поговорить с адвокатами. Здесь слушается дело Алексея Летучего, – заявила я и попыталась пройти.

– Присяжные еще не вышли из совещательной комнаты, – остановил меня судебный пристав. – Слушанья закрытые. Вам придется подождать на первом этаже.

Мне ничего не оставалось, как послушаться и спуститься вниз. Впрочем, я решила схитрить. Спустилась на лифте до второго этажа и перешла на запасную лестницу. И тут я увидела, что впереди по лестнице поднимаются две фигуры в судейских мантиях: судья Мухина и судья Брандер.

– Федор Евгеньевич, если бы вы знали, как я волнуюсь, – говорила Мухина. – Мои присяжные заседают уже почти три часа. Елена Алексеевна мне не звонит, и я не знаю, каков результат.

– Мои присяжные тоже с минуты на минуту вынесут вердикт, – вторил ей судья Брандер. – В их решении я почти уверен. Знаете, в России не любят чеченцев. И хоть подсудимая частично признала свою вину и дала показания против своих сообщников, по ее вине погиб человек. Бомба взорвалась. Еще в самом начале процесса Елена Алексеевна сказала, что специальных присяжных мы подбирать не будем. Желаемый результат очевиден.

Судьи поднялись на четвертый этаж. А я вышла на третий. Приставов в коридоре не было. Не было и журналистов. Все та же звенящая тишина. Я осторожно пошла по этажу и заметила небольшую группу. Не успела я к ней присоединиться, как подошел другой судебный пристав. Он оказался более вежливым, чем его коллега с четвертого этажа.

– Вы кого-то ищете, гражданка?

– Я журналистка, – сказала я и предъявила редакционное удостоверение.

– Раз вы журналистка, можете спокойно посидеть здесь на скамеечке. В коридоре разговаривать запрещается. Присяжные выносят вердикт, – предупредил он.

Пришлось повиноваться. Я решила подождать, когда вернется судья Брандер. Я поняла, что публика, собравшаяся на третьем этаже, ожидает вердикта по делу чеченки, о которой судье Мухиной только что рассказывал судья Брандер. Эта девушка собиралась взорвать пояс шахида в одном московском кафе, но в последнюю минуту передумала и сдалась милиционерам. При разминировании бомбы погиб сапер. Неудавшаяся шахидка активно сотрудничала со следствием, ей обещали это учесть при вынесении приговора.

Часы показывали 20.50. До развязки оставалось совсем немного.

Из лифта вышел судья Брандер. Он решительно направился в свой кабинет. Секретарь суда попросила адвокатов, прокуроров и представителей потерпевших войти в зал. Я увидела, как две журналистки из конкурирующих информационных агентств подбежали к дверям, чтобы первыми узнать вердикт присяжных.

Через несколько минут за дверью раздался громкий крик: «Будьте вы прокляты! Как я вас ненавижу! Обманщики!» Кричала чеченка, которая не ожидала обвинительного вердикта. Из зала суда буквально выбежали мать и жена погибшего сапера. Журналисты бросились к ним за комментариями, а я, воспользовавшись суматохой, поднялась на четвертый этаж.

Там было тихо. Я увидела Аню Сваровскую, но решила к ней не подходить. Она волновалась, теребила свои серебряные кольца: то снимала, то надевала снова. Адвокат Борис Емельянов, как всегда улыбаясь, объяснял что-то одолевавшей его вопросами журналистке. Два других адвоката стояли в сторонке с отсутствующим видом, как будто их совсем не интересовало происходящее.

Секретарь суда Вера нарушила тревожное ожидание. Она пригласила в зал адвокатов:

– Участники процесса по делу Алексея Летучего, пройдите, пожалуйста, в зал на оглашение вердикта коллегии присяжных.

Аня жалобно оглядела присутствующих и, закусив губу, как обиженный ребенок, направилась в зал. За ней потянулись другие адвокаты. Тут как из-под земли возникли прокуроры и тоже вошли в зал. На лифте приехал улыбающийся господин Ведрашку. Журналисты прильнули к двери, пытаясь хоть что-то расслышать через щелочку.

* * *

Председатель горсуда сияла. Она только что отошла от монитора, в который всматривалась в течение последних трех часов. Сняла наушники. Достала тонкую сигарету и блаженно затянулась. Подошла к книжному шкафу, где стояли тома кодексов и комментариев к ним. За подарочным изданием Конституции РФ была спрятана початая бутылка виски Jameson. Елена Алекссевна налила себе рюмку, села в кресло и улыбнулась.

Обсуждение вердикта по делу Алексея Летучего получилось достаточно драматичным. Адвокаты все же заронили зерна сомнения в души двух-трех присяжных. Это касалось тех, кто в этой коллегии оказался по закону, то есть был выдвинут в присяжные заседатели по компьютерной выборке из официального списка, утвержденного правительством города. Строитель поездов метро пенсионного возраста и уборщица из домоуправления оказались чересчур дотошными. Когда старшина, переводчица из «Интуриста», просила всех заседателей по очереди отвечать на вопросы, поставленные судьей, «метростроитель» неожиданно заявил: «Я вижу, тут собрались люди серьезные, а нас как будто за лохов держат. Прокуроры не доказали, что подсудимый встречался с разведчиками, почему же нас спрашивают о представителях военной разведки? Возьмите другой вопрос: “Совершил ли он деяние за денежное вознаграждение?” Разве это преступление? Он ведь им обзоры прессы готовил. Что, должен был бесплатно газеты читать и анализировать?»

«Метростроителя» поддержала корпулентная женщина – уборщица из домоуправления. Эта женщина самого простецкого вида, с вечно немытой головой, с самого начала процесса просила присяжных называть ее без церемоний: тетя Валя.

– Мне сказали, что парню могут дать пятнадцать-двадцать лет после нашего вердикта, – напомнила она другим заседателям. – Не хочется как-то брать грех на душу.

Старшина растерялась. Она не знала, что ответить. Ей и самой-то было не по себе: из-за ее решения ломалась человеческая жизнь.

Тут-то Роман Брюн понял, что пришло его время.

– Дорогие мои, – начал он, слегка волнуясь и излишне пафосно, – только что судья просила нас быть внимательными и руководствоваться лишь фактами. Вы помните, нам говорили, что присяжные – судьи факта. Значит, мы должны отбросить эмоции и сосредоточиться на фактах. Представьте себе, что вашу дочь изнасилуют и убьют. Неужели вы не будете желать насильнику и убийце смертной казни? Уверен, что большинство из вас будет. А здесь дело тонкое, но очевидное. Человек продавал секреты Родины. Он говорит, что секретов в этих текстах не было. Но мы-то с вами знаем, что все это – государственная тайна. Воровать гостайну хуже, чем украсть ведро картошки. А подсудимый не только не раскаивается в содеянном, он нас еще за дураков держит, объясняя, что просто газеты читал. Адвокаты пытались ввести нас в заблуждение. Но это их работа, им за вранье деньги платят. Давайте не будем отклоняться от вопросов. У кого какие соображения?

Роман Брюн фактически отстранил Елену от исполнения обязанностей старшины, взвалив на себя эту ношу.

В наушники председатель горсуда слышала каждое слово, произнесенное в совещательной комнате. Судя по всему, Брюну удалось убедить в своей правоте сомневающихся. Дискуссии не получилось. Он говорил один. Остальные слушали, иногда отпуская одиночные незначительные реплики. Пожилой кандидат наук неожиданно спросил:

– А если я проголосую за снисхождение, об этом станет известно?

– У нас тайна совещательной комнаты. Вы, как и все остальные, давали подписку о неразглашении, так что не волнуйтесь, – успокоила его переводчица Елена.

Пожилой кандидат наук облегченно вздохнул.

Началось голосование.

Когда все двенадцать присяжных по очереди, отвечая на четыре вопроса, поставленные судьей, ответили: «Виновен!», Роман Брюн щелкнул пальцами, как фокусник, и, обращаясь к Елене, сказал:

– Вот и все. А вы боялись. Зачитывать вердикт будете сами. Простите, что я ненадолго узурпировал власть. Но, боюсь, вы бы с ней не справились.

Изображение на мониторе было черно-белым. Председатель горсуда Елена Алексеевна вглядывалась в лица присяжных, пытаясь уловить какую-либо эмоцию. Ей показалось, что за те три часа, что двенадцать незнакомых ей человек провели в совещательной комнате, а она в своем кабинете перед монитором, все они безумно устали. От чего?

Судья Филиппова знала, от чего устала она. Она смертельно устала от страха. Она боялась, что присяжные вынесут оправдательный вердикт или большинство из них попросят о снисхождении. Нашлись же среди них четверо, которым стало жаль Летучего, и они написали, что он заслуживает снисхождения.

И вот теперь, когда все страхи были позади, председатель горсуда пыталась понять, от чего устали присяжные. «Они выполняли задание, данное им людьми, на которых они тайно или явно работали всю жизнь, – размышляла она. – От выполнения этого задания зависело материальное благополучие этих людей, они сознательно согласились войти в коллегию присяжных, заранее зная, что придется вынести обвинительный вердикт. Им было известно, что их решение влечет за собой большой срок для подсудимого. Почему же они так волновались? Почему они выглядят такими усталыми? Может, оказавшись в шкуре судьи, поняли, как это страшно?»

Занимаясь гражданскими делами, судья Филиппова не распоряжалась человеческими жизнями. Конечно, ее решения могли многое изменить в жизни истцов и ответчиков, но Елена Алексеевна не назначала сроки лишения свободы. Ей не приходилось, как многим из ее подчиненных, зачитывать приговор в присутствии подсудимого, его родни и потерпевших, как правило, алчущих «крови» своего обидчика или преступника, лишившего жизни их близких. Она могла только предполагать, что может переживать судья, объявляя реальные сроки наказания.

Выключив монитор и затянувшись сигаретой, судья Филиппова наконец-то расслабилась. Она была рада, что дело Летучего ушло из ее «епархии». Теперь главное – не прогадать и выторговать как можно больше для себя и горсуда у властей предержащих. Ее просто обязаны были отблагодарить. Ведь сегодня от имени государства были вынесены два обвинительных вердикта врагам государства: чеченской террористке и шпиону. И Елена Алексеевна контролировала оба судебных процесса от начала до конца.

Глава шестнадцатая. «Не хочу быть адвокатом»

– Доказано ли, что «с 19… по… 199… года в городах Глазго и Лондоне Алексей Летучий встретился с представителем военной разведки США Гарри Диддом и дал свое согласие на сотрудничество по собиранию сведений о Российской Федерации с последующей передачей указанному лицу? По поручению Гарри Дидда в разное время Летучим собирались, хранились и передавались следующие сведения…» – голос Елены дрожал.

Будучи старшиной, она обязана была зачитывать вердикт присяжных. Эта простая формальность превратилась для нее в тяжелую и дурную повинность. Елена сдерживала себя из всех сил, чтобы не показать, насколько ей противно читать этот вердикт.

Когда она дошла до последней фразы: «Если на четвертый вопрос дан утвердительный ответ, то заслуживает ли подсудимый снисхождения?» и произнесла: «Виновен, и снисхождения не заслуживает. За – восемь голосов, против – четыре голоса», – то почувствовала такую усталость и опустошенность, как будто в течение двух недель, не останавливаясь, работала синхронным переводчиком на сложных переговорах. В такие дни она ненавидела свою работу. Зачитывая вердикт, Елена ни разу не подняла глаз от написанного текста, и только прочитав последнюю фразу, осмелилась посмотреть на присутствующих в зале. Она заметила бледность Анны Сваровской. Обратила внимание, с какой нежностью адвокат Борис Емельянов держит ее за руку. Отметила, что прокуроры выслушали вердикт без эмоций, а судья Мухина, напротив, и не пытается скрыть свою радость. Елене показалось, что лицо судьи пылает, глаза блестят. Так бывает у гипертоников, когда повышается давление. На подсудимого Елена взглянуть не решилась. После оглашения вердикта судья поблагодарила присяжных и объявила, что вынесет приговор через три дня.

Аня и Борис Емельянов подошли к стеклянной клетке, в которой сидел Алексей.

– Мы будем бороться дальше, – сказала Аня. – Подадим кассационную жалобу. С присяжными что-то не так.

– ФСБ отомстила мне за то, что я не согласился признать свою вину. Но я не жалею. А присяжные… И правда, Аня, сегодня, они совсем не такие, как раньше. Я смотрел на них все эти дни во время процесса, и по глазам, по лицам видел, что они на нашей стороне. А сегодня, после трехдневного перерыва, это уже другие люди. Потухшие. Раньше в их взгляде я видел сочувствие и интерес к себе. Сегодня все было иначе: они отводили глаза.

Конвойный подошел к клетке и попросил адвокатов заканчивать беседу. Пришло время везти подсудимого в тюрьму.

– До свиданья, Алексей. Я приду к тебе завтра, – пообещала Аня и вышла в коридор, где ее окружила толпа журналистов.

Борис Емельянов предложил всем выйти на улицу.

– Мы проиграли. Но почему? В чем мы ошиблись? – Аня почти кричала, допытываясь у адвоката Емельянова, пока они спускались по лестнице горсуда.

– Мы ни в чем не ошиблись. Просто контора нас переиграла. У меня нет доказательств, но я чувствую, что они подобрали коллегию присяжных из своих людей. Остается небольшой шанс отыграться в Верховном суде на кассации, если мы докажем, что при подборе присяжных был нарушен закон. Нужно найти на них компромат.

* * *

– Я не хочу больше быть адвокатом, – сказала Аня и заплакала.

Мы сидели у меня на кухне. Дома никого не было. Муж и сыновья ушли на работу, а дочка в школу.

Аня пыталась взять себя в руки. Но плакала, как плачут маленькие девочки, которых кто-то очень сильно обидел. Она очень долго себя сдерживала. Но рано или поздно ей нужно было снять с себя этот груз и освободиться.

– Наша профессия становится совершенно бессмысленной. Какой толк от моей работы, если итог судебного процесса заранее предрешен и адвоката используют для создания видимости состязательного процесса? Почти всегда судья играет на стороне прокурора. Знаешь, договариваясь с адвокатом, клиенты все чаще спрашивают: «А у вас есть выход на судью? Сколько нам будет стоить оправдательный приговор? Сколько надо заплатить, чтобы дали “ниже низшего”?» Когда объясняешь, что я в суде занимаюсь защитой, а не передаю деньги в конвертах для заинтересованных лиц, некоторые клиенты не понимают. И отказываются от моих услуг.

– Подожди. Еще не все потеряно. Если удастся доказать, что Летучего судила незаконная коллегия присяжных, Верховный суд отменит приговор и дело будет пересмотрено, – я попыталась привести Аню в чувство, хотя прекрасно понимала, что она права и дело Летучего они проиграли.

– Верховный суд приговор не отменит. В осуждении Алексея заинтересовано слишком могущественное ведомство. На наши аргументы Верховный суд не обратит внимания. Пресса покричит-покричит и перестанет. Из-за Летучего никто на улицы не выйдет. Юридическое сообщество уже давно смирилось с существующим порядком вещей. И адвокаты тоже приспосабливаются. Кто-то носит деньги для судей и следователей в клюве, подобно аистам. Кто-то старается честно и профессионально защищать клиентов. А судьи – вообще зависимая братия. Их лояльность покупают привилегиями, квартирами, повышением зарплат. Кроме того, известно, что судьи на всех уровнях берут взятки. И непонятно, как изменить эту порочную практику. Знаешь, почему они почти не выносят оправдательных приговоров? Боятся, что их заподозрят в коррупции… На меня судьи уже давно смотрят как на сумасшедшую, особенно когда я напоминаю им о Европейской конвенции по правам человека. «Мы – судьи национального суда, у нас свой уголовно-процессуальный кодекс, что вы тут нам талдычите о Страсбурге», – говорят они.

Глава семнадцатая. Журналистское расследование

Аня передала мне список присяжных заседателей, отобранных для процесса по делу Летучего. Листок бумаги формата АЗ с графами: фамилия, имя, отчество, возраст, профессия.

В списке всего 31 человек. Стороны отобрали четырнадцать присяжных (двенадцать основных и два запасных). Среди кандидатов, которых они забраковали, было несколько человек, признавшихся, что они когда-то работали в правоохранительных органах или органах ФСБ. Попросила самоотвод реставратор икон. «Будучи православной христианкой, я не могу взять на себя ответственность за чужую жизнь», – заявила она. Ее слова записал кто-то из адвокатов, пометив: «Есть мотив!» Сторона обвинения отвела 30-летнего студента факультета журналистики, а главный врач психоневрологического диспансера взял самоотвод.

В результате получилась та коллегия присяжных, которая и вынесла вердикт ученому. Я решила встретиться с этими людьми и попробовать понять, почему они были столь единодушны. Я была уверена, что здравомыслящие люди без принуждения не смогли бы вынести по такому делу обвинительный вердикт.

Сначала я пыталась разыскать координаты присяжных через поисковые системы Интернета. Нашла телефоны двух бизнесменов. Потом купила базу данных МГТС и обнаружила там телефоны остальных присяжных.

Первый, кому я позвонила, был Роман Брюн. Он оказался главой крупной российско-американской фирмы.

– Ничего о деле Летучего я вам рассказывать не стану, – заявил он. – Я дал подписку о неразглашении.

Я настаивала, убеждая, что не собираюсь расспрашивать о деталях конкретного судебного процесса. Я очень долго и путано объясняла, что меня интересуют лишь вопросы общего характера, связанные с институтом суда присяжных в России.

– Вы меня не уговорите. Я слишком хорошо знаю, что такое российский суд, поэтому разговаривать с вами ни о чем не стану, – отрезал Брюн.

Тогда я поняла, что надо менять тактику поведения. Для каждого присяжного нужно придумать свою маленькую легенду. Нужно усыпить их бдительность и заставить пойти на контакт. В списке кандидатов в присяжные значился некий Александр Дружинин, генеральный директор крупной компании по очистке питьевой воды. Я решила с ним встретиться. Позвонила, представилась и сказала, что хочу написать статью о его фирме. Дружинин предложил созвониться через несколько дней. И действительно, через неделю он сам позвонил и назначил встречу.

Это было очень странное интервью. Я так и не поняла, кто кого интервьюировал: я Дружинина или он меня.

Его фирма располагалась в Химках, в помещении бывшей военной казармы за большим высоким забором со следами колючей проволоки. Охранник отвел меня в кабинет директора. Дружинин оказался коренастым господином с повадками военного.

Уже в самом начале разговора я призналась, что не собираюсь писать о его бизнесе. Я честно сообщила, что меня больше интересует пережитый им опыт присяжного заседателя.

Дружинин, впрочем, совсем не удивился такому повороту событий. Он, похоже, был готов к этому разговору.

– Почему вы, глава крупного представительства, не отказались от участия в коллегии присяжных? – начала я, расположившись в кресле напротив него.

Я поняла, что записать интервью на диктофон не получится. Решила положиться на свою память.

– Вы, как и все остальные кандидаты в присяжные, имели право на самоотвод. Люди вашего положения, как правило, вообще не являются по судебной повестке, выбрасывая ее в помойное ведро. Почему же вы все-таки согласились?

– Знаете, Елизавета Федоровна, я не так воспитан. Это уже не первая судебная повестка, которую я получил за последнее время. На этот раз я решил не отказываться. Должен же кто-то выполнять свой гражданский долг. Что касается суда присяжных, то я вовсе не разделяю вашего восторга. Это суд домохозяек, ничего не смыслящих в юриспруденции. Могут ли они рассматривать дела государственной важности, как, например, то дело, в котором принимал участие я?

– Почему вы говорите о домохозяйках? В коллегии присяжных, в которой вы состояли, насколько я знаю, домохозяек было не так-то много.

– Вы слишком много знаете, Елизавета Федоровна…

– Что повлияло на ваше решение: адвокаты подсудимого были недостаточно убедительны? Аргументы гособвинителей показались вам более весомыми?

– No comments, уважаемая. Я, как и другие присяжные, дал подписку о неразглашении тайны совещательной комнаты. Если я нарушу эту тайну, то меня могут наказать. Мне это ни к чему. А вообще-то, чего вы так волнуетесь из-за этого ученого? Его судьба, по-моему, уже никого не интересует, кроме вас. Да, ему дали пятнадцать лет. Ну и что? Сам виноват. Ему и на следствии, и на суде предлагали признать вину, подтвердить, что он встречался с американскими шпионами. Он почему-то заупрямился. А зря: был бы сегодня на свободе. Честно скажу: он произвел на меня довольно жалкое впечатление.

– Александр Владимирович! Вы же слышали, он не имел доступа к секретной информации. – Я решила, что надо попробовать говорить с ним откровенно, может, размягчится и станет более разговорчивым. – Все, что он рассказывал иностранцам, основывалось на открытых источниках, на статьях из газет и журналов. Более того, эксперты не подтвердили, что он сотрудничал с агентами иностранной разведки. Мне кажется, те, кого следствие называло шпионами, были просто проходимцами, которые покупали у него открытую информацию, продавали ее своим заказчикам, а когда запахло жареным, растворились бесследно, – продолжала я, хотя уже не очень-то расчитывала на успех.

– No comments. Вы всё пытаетесь заставить меня говорить об этом судебном деле. Но я не буду. Я вообще не люблю правозащитников. Я не доверяю им из-за той позиции, которую они заняли во время войны в Чечне. Государство защищало там свои интересы, а правозащитники полезли со своими правами человека. Вот, например, Сергей Ковалев, кого он защищал в Чечне? Шамиля Басаева. Вот и получается, что все эти правозащитники, по сути дела, те же самые шпионы. Начнем с того, что они получают от Запада гранты и берутся защищать кого ни попадя. Мой дед и дед моей жены были расстреляны во времена Сталина. То были годы настоящих репрессий, не чета нынешним. Но это совсем другое дело. Да и время сейчас совсем другое. А вы, кстати, как относитесь к Путину? Не считаете, что он слишком вмешивается в дела бизнеса?

Я оторопела. Я совсем не ожидала, что мне придется отвечать на подобные вопросы. Похоже, беседа о суде присяжных начала приобретать какое-то странное направление.

– Я в бизнесе не очень-то разбираюсь.

– Ну да. Вы занимаетесь жертвами судебного произвола. А сами-то не боитесь оказаться в тюрьме? – Голос Дружинина вдруг показался мне каким-то зловещим.

– Вообще-то нет. Я ведь ничего противоправного не совершаю. С какой стати вы меня тюрьмой пугаете?

– Я не пугаю, – хихикнул мой собеседник. – Просто в жизни всякое бывает.

Я поняла, что ничего существенного из него выудить не удастся. А продолжать разговор о «жалком» Алексее Летучем и плохих правозащитниках мне стало неинтересно и даже противно.

– А почему, собственно, вы интересуетесь присяжными? Ваш главный редактор одобряет такую деятельность?

– Мой главный редактор вполне одобряет. А вообще-то я работаю на себя. Может быть, когда-нибудь напишу детективный роман о присяжных заседателях.

– Это будет очень скучная книга, – возразил Дружинин. – Не советую.

Я решила, что пора уходить. На прощание Александр Владимирович пожал мне руку и попросил передать привет моей подруге адвокату Сваровской.

По дороге домой, в маршрутном такси, я по памяти записала свой разговор с ним. Потом, сидя за компьютером, анализируя этот разговор, я поняла, что Дружинин знает не только о моей дружбе с Аней Сваровской; он знает обо мне гораздо больше, чем я о нем.

Потом навела справки и выяснила, что Александр Дружинин заканчивал военное училище и имел отношение к спецслужбам. Вероятно, при отборе присяжных он намеренно скрыл подробности своего прошлого.

* * *

Аня Сваровская объяснила, что в Верховном суде отменить обвинительный приговор, вынесенный после вердикта присяжных, практически невозможно. Для этого нужно доказать, что коллегия присяжных была собрана с нарушениями закона и присяжные не имели права выносить вердикт. У адвокатов не было доказательств, что присяжных созывали не по закону и что они были заранее заточены под обвинительный вердикт. Но они нигде не могли найти опубликованный список присяжных заседателей для городского суда. По закону, он должен был появиться в «Вестнике мэрии» в начале года. Шел апрель, а его так и не опубликовали. Я попросила депутатов городской Думы найти мне этот список. Все они отказались, ссылаясь на разные причины. Один из них признался, что, хотя список не засекречен, подобраться к нему довольно сложно. В редакции «Вестника мэрии» задержку с публикацией списка объяснили техническими причинами.

Излагая одну и ту же легенду, что я – социолог, и телефон присяжных мне дали в суде, я продолжала их обзванивать. Большинство из них отказывались говорить, объясняя, что опыт был не очень приятным и сказать им нечего. Уборщица из жэка Валентина сначала согласилась и даже пригласила меня к себе домой. О времени, проведенном в суде, она вспоминала с явным удовольствием и подчеркнула, что в коллегии присяжных кроме нее собрались очень серьезные люди. «Я одна – простая баба Валя туда затесалась», – призналась она мне по телефону. Судя по всему, угрызения совести ее не мучили. Правда, во второй раз, когда я позвонила, чтобы узнать, когда же можно к ней приехать, баба Валя уже разговаривала с опаской и заявила, что ей «посоветовали с социологом не встречаться и ничего не рассказывать».

Глава восемнадцатая. «Это похоже на службу в горячей точке…»

Валерий Иосифович Механик был в списке присяжных под номером 5. Прочитав его краткую биографию: «Ученый-математик, пенсионер, 64 года, часто ездит заграницу. На 26 апреля назначена очередная командировка», я решила, что с ним точно каши не сваришь. Поэтому я удивилась, когда оказалось, что «дядечка-ученый» вполне готов разговаривать. Я представилась социологом, собирающим информацию для диссертации о суде присяжных и о его первых шагах в новой России.

– Я охотно пригласил бы вас к себе домой, если вас не смутит беспорядок в моей холостяцкой квартире, – с дотошностью математика объяснял мне Механик. – Не сегодня завтра у меня должны менять батареи. Так что нашему разговору вполне могут помешать. Вы приготовьте свои вопросы, пошлите их по факсу, чтобы я был готов отвечать, – попросил он.

Я быстро сочинила пятнадцать вполне нейтральных вопросов о суде присяжных, о роли адвокатов, прокуроров, судьи. Мне не терпелось увидеть Механика. Мне казалось, что поговорив с ним, я пойму, что происходило в совещательной комнате и почему двенадцать присяжных послали Летучего на пятнадцать лет в лагерь строгого режима.

Валерий Иосифович жил в двухкомнатной квартире в блочном доме недалеко от Марьиной рощи. Поздоровавшись, он сразу пригласил меня пройти в одну из комнат. Это был настоящий музей. Механик с лихвой оправдывал свою говорящую фамилию: вся комната была заставлена астролябиями – старинными приборами для изучения звездного неба, которые сами по себе являлись произведениями искусства.

Валерий Иосифович рассказал, что собирал эту коллекцию всю жизнь и теперь не в силах с ней расстаться. Он уже завещал ее внуку.

– В моей жизни всегда было две страсти – математика и астролябии, – признался он, показывая свои сокровища. – Поэтому и долгой семейной жизни не получилось. Жена сбежала, не выдержав моих увлечений. Дочка изредка навещает, зато внук бывает каждое воскресенье. Простите, я, кажется, отвлекся. Обожаю показывать свою коллекцию. А теперь я слушаю ваши вопросы.

– Вопросы? Но вы ведь получили их по факсу.

Я с интересом разглядывала Валерия Иосифовича. Типичный математик – лысоватый, в очках, с чуть рассеянным взглядом, но с быстрой реакцией.

– Ах, да.

Валерий Иосифович вышел из комнаты и вернулся с блокнотом, в который, судя по всему, он уже переписал мои вопросы и набросал ответы.

– Что ж, начнем. Вы можете спрашивать меня. А я буду отвечать. – Я решила, что сейчас самое время достать из сумки диктофон.

– Вы хотите записать нашу беседу? – На минуту Валерий Иосифович задумался. – Так уж и быть, валяйте.

– Вы впервые оказались в суде. Вам было поручено вершить правосудие. Ваше самое сильное впечатление?

Механик будто бы удивился этому вопросу. Закрыл глаза. Казалось, он пытается вспомнить и вновь пережить то, что испытал в суде присяжных. Наконец он ответил:

– Меня поразили два обстоятельства, о которых, впрочем, можно было догадаться заранее. Низкая юридическая культура самих присяжных и меня в том числе. Неготовность сторон обвинения и защиты к работе в таком суде. И прокуроры, и адвокаты не были нацелены на нас. Создавалось ощущение, что они не чувствуют присяжных. Поэтому получалось, что все их усилия не достигали цели.

– И все-таки, удалось ли вам ощутить себя судьей?

– Определенно нет. Я не вершил правосудие. При этом я не чувствовал себя зависимым от судьи, которая вела процесс. Она, кстати, была вполне корректной. Но с другой стороны, как я мог чувствовать себя судьей? Я был одним из двенадцати. Одна двенадцатая.

«Ответ настоящего математика, – подумала я. – Наверное, все его ответы будут такими же математически выверенными».

– Валерий Иосифович, чувствовали ли вы себя комфортно?

– Уважаемая Елизавета Федоровна, помилуйте, неужели вы всерьез считаете, что исполнение долга может быть комфортным? Нет.

– Можете объяснить, почему? Получается, что вы воспринимали работу в коллегии присяжных исключительно как долг?

Валерий Иосифович впервые засмеялся. Он даже снял очки и буквально зашелся в смехе:

– Милая моя, неужели вы думаете, что быть присяжным – развлечение? Или удовольствие? Это невероятная ответственность и напряженная работа. Приходится внимательно слушать. Давать оценку – не юридическую, а эмоциональную. Без сомнения, сам по себе институт суда присяжных достаточно интересен. Но мы, «судьи с улицы», никак не могли дать юридической оценки просто в силу своей некомпетентности. Мы не знаем Уголовный кодекс. Не знаем соответствующих статей. И, безусловно, хотели мы того или нет, оценка получалась эмоциональной.

«Ничего себе эмоциональная, обвинительный вердикт – прямая дорога к длительному тюремному заключению», – подумала я. Глядя на Механика, я с трудом верила, что он признал Летучего виновным безо всякого принуждения.

– Что же влияло на вашу эмоциональную оценку? – спросила я, хотя этого вопроса не было в опроснике, присланном по факсу.

Валерий Иосифович оторвался от блокнота, но продолжал говорить заранее заготовленными фразами:

– В состоянии примерного изначального равновесия могли повлиять любые вещи. Как построена фраза адвоката, как он себя ведет, в каком он пиджаке. Это то же самое, как вы приходите в новое общество, в новую компанию и оцениваете человека, которого вы впервые увидели. Обычно оценка производится по совокупности факторов. Влияет все, даже самые мелочи.

– То есть вы хотите сказать, что, придя в суд, были абсолютно беспристрастны? – Я осмелела и стала задавать вопросы, которые меня действительно интересовали.

Мне надоело прикидываться социологом, выясняющим особенности восприятия российского суда присяжных.

– Был ли я беспристрастен? – повторил Валерий Иосифович.

Ему вдруг показалось, что девочка-социолог нажала на болезненную точку. Так бывает на приеме у врача-иглотерапевта, когда тот нащупывает необходимые для лечения точки на теле пациента.

– Кажется, такого вопроса нет в вашем опроснике, – уточнил Механик. – Пожалуй, я не буду на него отвечать. А вот следующий вопрос касается моего отношения к работе адвокатов. Об этом мне как раз есть что сказать. И давайте не будем выходить за рамки заявленных ранее вопросов, иначе мы можем далеко зайти. А мне бы этого не хотелось, – предупредил он. – Я ведь давал подписку о неразглашении. Кроме того, как один из двенадцати судей я связан тайной совещательной комнаты.

Я подчинилась.

– Как вы оцениваете работу команды адвокатов?

– Адвокаты, по-моему, поняли, что им нужно работать на нас как на зрителей. Они пытались это делать, но не всегда умело. То есть как актер каждый из них вроде бы был неплохим. Но общей режиссуры не было. Мне кажется, что бородатый адвокат, похожий на моряка, который был у них за главного, переигрывал. Поначалу это было даже любопытно, занятно, а потом стало утомлять. По-моему, в конце концов он сильно навредил своему подзащитному.

Я поняла, что Механик имеет в виду Бориса Емельянова – одного из самых сильных и профессиональных российских адвокатов. Странно было слышать, что он мог навредить своему подзащитному.

– Это ваше личное мнение, или другие присяжные говорили о том, что этот адвокат их раздражает?

– Я находился среди четырнадцати человек – двенадцати основных присяжных и двух запасных. И я чувствовал, как люди реагируют. Я догадывался о том, чего добивается этот адвокат, но не все его понимали и некоторых присяжных он раздражал. Вот, например, он начинал кипятиться по поводу того, что ему отказывали в зачитывании какого-нибудь документа. Выяснение этих формальностей затягивало процесс на полчаса. Нас удаляли из зала в совещательную комнату. У присяжных накапливался отрицательный потенциал против адвоката. И у меня, в конце концов, тоже накопился против него протест, хотя я держался дольше других.

«Интересная логика! Он вынес обвинительный вердикт, а теперь хочет убедить меня, что это произошло отчасти по вине одного из адвокатов. Вот хитрец!»

Мне ужасно хотелось уличить Механика в неискренности, но я поняла, что этот воспитанный и интеллигентный профессор, который, кстати, почему-то не предложил мне даже чашку чая, способен также вежливо и элегантно выставить меня за дверь. Я все же решила довести интервью до конца, хотя с трудом сдерживалась, чтобы не крикнуть собеседнику: «Хватит политеса, расскажите, как все было на самом деле!»

– Правильно ли я вас поняла, что свое отношение к адвокату вы перенесли на подсудимого?

Валерий Иосифович как будто бы прочитал мои мысли. Он извинился и предложил пойти на кухню, чтобы, как он выразился, «пропустить стаканчик чая».

Чай оказался свежезаваренным, с любимым мной бергамотом.

– Вы спросили о связи адвокат – подзащитный. Я думал об этом: ведь подсудимый не виноват, если его адвокат что-то делает не так. Но адвокат защищает подсудимого, и он как бы неминуемо идентифицируется со своим клиентом. Если тебя раздражает адвокат, ты начинаешь хуже относиться и к обвиняемому.

Тут, окончательно забыв о том, что я – социолог и не могу знать подробностей данного судебного разбирательства, я не выдержала:

– Но ведь в этом процессе было несколько адвокатов…

Механик улыбнулся.

– Давайте лучше переключимся на прокуроров, – предложил он. – Ведь вас интересовало мое отношение и к ним.

Они суше, лаконичнее. Но за ними, конечно, чувствуется мощь государства. И тут ничего не поделаешь. Хоть и говорят: «равенство сторон, состязательный процесс»… Состязание состязанием, но у одного за спиной – государство с его властными структурами и неограниченными ресурсами, а у другого – только слова. Может быть, такая ситуация существует во всем мире. Только здесь, в процессе, не было никакого равенства.

– Как правило, у людей всегда бывают какие-то претензии к власти. И поэтому многие все-таки не очень-то ей доверяют, – я попробовала перевести разговор в более конкретную плоскость.

Механик предложил мне еще чаю и задумчиво произнес:

– Это как сказать. В нашем случае попались люди, которые не имели никаких счетов к власти.

– Золотые слова! – я еле сдержалась, чтобы не закричать. – Вы имеете в виду, что все присяжные были государственниками по духу?

– Я этого не говорил. Это вы сами так решили. Вообще-то я понял по вопросам, что вы знаете, о каком процессе идет речь. Поэтому вам, наверное, понятно, что, если бы речь шла о каком-то бытовом деле, например об убийстве из ревности или еще о чем-то подобном, были бы разные точки зрения. А здесь все прежде всего чувствовали себя гражданами одной страны, когда государственные интересы понимаются почти как свои кровные. В такого рода делах, я думаю, так и должно быть. У всех должно складываться единое мнение. Если бы дело было бытовое, мнения бы разошлись. Поэтому здесь задача у адвокатов была изначально сложнее, чем в простом деле. Они должны были это понимать.

– А в чем заключалась задача прокуроров?

– Прокуроры были совсем не артистичны. Они не работали на присяжных. Говорили сухо, штампованными фразами. Это было неинтересно. Но, с другой стороны, они совсем не раздражали. Когда адвокаты заигрывались, это начинало раздражать. А прокуроры – нет. Может быть, в таком деле прокурорская сухая, казенная манера смотрелась выигрышней адвокатской.

– Говорят, что судебное заседание напоминает спектакль. Вы с этим согласны?

– Да, согласен. Это театр. Но только в этом спектакле я не чувствовал себя актером. Я был зрителем. Находился в постоянном напряжении.

Мне показалось, что, и отвечая на мои вопросы, Валерий Иосифович Механик был напряжен, как будто продолжал исполнять свой долг в коллегии присяжных.

– Почему вы не могли расслабиться? Почему вы и сейчас продолжаете чувствовать себя скованно?

– А вы, голубушка, кажется, совсем расслабились. От чая, что ли? Позволяете себе задавать такие вопросы, которые имеют мало отношения к социологии, скорее к психологии. Почему в суде все было так напряженно и непросто? Да потому что с самого начала были установлены определенные ограничения. Ведь не случайно я и сейчас не могу с вами говорить обо всем. Признаюсь: были среди нас люди особенно любознательные. Когда нас выгоняли в совещательную комнату, они выходили в коридорчик, чтобы послушать, о чем говорится в зале. Но вообще-то эта самая любознательность особенно не приветствовалось.

«Какого черта я сижу здесь и распиваю чаи с этим стариканом, прикидываюсь социологом, а он строит из себя серьезного ученого и изо всех сил старается скрыть от меня правду. Попробую расколоть его и заставлю сказать хоть что-то», – наконец решила я, не в силах продолжать это затянувшееся интервью.

– Валерий Иосифович! И все-таки – когда сформировалось ваше мнение о виновности-невиновности подсудимого? Почему вы в конце концов решили, что он виноват?

– Точно я вам сказать не могу. Наверное, это произошло в последней трети или четверти процесса. Изначально я был другого мнения. Я был, что называется, в протестной категории. А потом постепенно сдался. На самом деле, мы с вами говорили про адвокатов, про прокуроров, про судью, но совсем ничего не сказали о свидетелях. А они, между прочим, были важнейшей частью процесса. Они предоставляли основную информацию, и это было важным. Когда нам читали документы, показывали бумаги, это, безусловно, на нас влияло. Но смысл написанного в документах не всегда однозначен. Его можно понять по-разному. Совсем другое, когда слушаешь и видишь живого человека. Не раз бывало так, что свидетели, вызванные обвинением, работали в пользу защиты. Лучше, чем сами адвокаты. И это для меня было удивительно.

– Разве это не говорит о том, что подсудимый – невиновен?

Механик улыбнулся:

– Не все свидетели были столь «противоречивы». Таких была всего парочка. Может быть, это тоже своего рода театр. Я не хочу пускаться в догадки. Это слишком сложно.

– И все-таки: какое впечатление на вас произвел подсудимый?

– Он показался мне вполне искренним. Но, тем не менее, человеком, совершившим деяние.

– Валерий Иосифович, мне что-то не верится, что вы не сожалеете о своем решении.

Уже задав этот провокационный вопрос, я поняла, что допустила большую ошибку. Валерия Иосифовича Механика как будто подменили. Куда девались его обходительность, галантность и вежливость? Он отставил чашку с чаем, снял очки. Мне даже показалось, что у него заходили желваки. Похоже, последний вопрос вызвал у математика почти ярость. Правда, он быстро взял себя в руки и ответил:

– Вообще-то, прежде чем голосовать, я имею привычку думать. Сожалею о судьбе человека. Безусловно. Это гуманитарная сторона дела. Но решение есть решение. И я к нему пришел по совокупности своего жизненного опыта и того, что я услышал.

Я понимала, что с минуту на минуту хозяин укажет мне на дверь, но все-таки решила уточнить:

– Значит, это было продуманным решением?

Механик, за минуту до этого, казавшийся раздраженным, внезапно успокоился, как будто что-то решил для себя, и устало ответил:

– Решение было обдуманным. Но я ведь уже говорил вам, что изначально оно было другим.

Потом он в очередной раз снял очки, посмотрел на меня и как то жалобно спросил:

– Барышня, зачем вы меня мучаете? Я ведь больше вам ничего не скажу. И так уже, сам не знаю почему, сказал больше, чем мог. Давайте закругляться.

Валерий Иосифович не понимал, почему он «купился» на эту социологиню. Зачем согласился с ней говорить? Зачем пустил ее к себе в квартиру? Наверное, чувство вины. С кем-то хотелось поговорить об этом деле. Вроде как очиститься. Ведь все равно уже ничего нельзя изменить…

– Давайте вернемся к вопросам, – наконец сказал Механик и вздрогнул. То же самое несколько раз повторял в совещательной комнате Роман Брюн, когда они обсуждали вердикт.

Мне стало его жаль. Я собрала чашки, поставила их в раковину и собралась уходить.

– У меня к вам последний вопрос. Он совсем безобидный. Как вас вызвали для участия в процессе?

– Мне позвонили и спросили: получил ли я открытку? Сказали, что я должен прийти на отбор присяжных с паспортом. Открытка пришла позже, когда меня уже выбрали. Во время отбора я пытался взять самоотвод. Несколько раз я объяснял, что 26 апреля мне надо уезжать в командировку. Но они уверяли меня, что это не причина для отказа.

Я не удержалась от оценки:

– Такое впечатление, что в суде за вас уцепились…

Мы уже стояли в коридоре. Я скинула домашние тапочки и собиралась надеть туфли. Механик снял с вешалку мою куртку и галантно подал ее мне.

– Многие отказывались участвовать, – объяснил он. – Я тоже не хотел, что называется, по бытовым причинам. Но потом понял, что это мой гражданский долг.

Это было сказано очень проникновенно и даже с пафосом.

Я спросила:

– Получается, что вы свой долг выполнили?

Механик так же серьезно продолжал отвечать, хотя уже повернулся ко мне спиной и открывал замок:

– Да, выполнил. Только на этот раз долг этот был неприятным. Как, если бы я побывал в горячей точке.

Когда мы вышли из квартиры, я протянула ему руку для прощания и задала самый последний вопрос, который не давал мне покоя все это время:

– Среди вопросов, на которые отвечали присяжные, был вопрос о снисхождении. Известно, что четверо высказались за снисхождение. Кто они?

Механик улыбнулся. Пожал мне руку и ответил:

– Это тайна совещательной комнаты. Поэтому я ничего не могу вам сказать. Не хочу быть ни хуже, ни лучше других. Простите.

Это была его последняя фраза. Чувствовалось, что он мечтает, чтобы я поскорее ушла. Он вызвал лифт. Но не стал дожидаться, пока он приедет. В квартире раздался телефонный звонок. Механик махнул рукой, закрыл дверь и побежал к спасительному телефону.

По дороге домой меня не покидало ощущение недосказанности. В отличие от Александра Дружинина, Валерий Механик не вызвал у меня чувства брезгливости. Напротив, мне было его жаль. А ведь он тоже был одним из двенадцати.

«Такое ощущение, что он сожалеет об этом вердикте, но не решается признаться в этом даже самому себе. Наверное, он был одним из тех четырех, что проголосовали за снисхождение. Но почему все-таки он посчитал Летучего виновным?»

Глава девятнадцатая. Настоящий шпион

Аня позвонила как всегда неожиданно. На этот раз ее голос звенел от радости.

– Родион его нашел. Он в списке присяжных для окружного военного суда. Это невероятно. Это очень большая удача для нас.

Из ее слов я ничего не могла понять. Кого нашел Родион? При чем тут список окружного военного суда?

– Ты ничего не понимаешь! Роман Брюн, который был в коллегии присяжных и осудил Летучего, значится в списке кандидатов в присяжные для окружного военного суда. По закону, он не имел права входить в коллегию присяжных по нашему делу. Это маленькая надежда на то, что приговор могут отменить в Верховном суде.

Аня чуть-чуть успокоилась и постепенно объяснила мне, что произошло.

Оказалось, что адвокат Родион Гаврилов пошел в библиотеку, чтобы найти там список присяжных для городского суда. Ему на глаза попался другой список. Для окружного суда. И в нем-то он и увидел знакомую фамилию.

Дальше события развивались достаточно интересно. Адвокаты Летучего написали жалобу в Верховный суд. Как и подозревала Аня, судьи Верховного суда закрыли глаза на явные нарушения закона. И утвердили приговор.

Борис Емельянов был в ярости. «Как они могли? Есть ли вообще правосудие в этой стране?» – возмущенно восклицал он в присущей ему театральной манере. Толпа журналистов, собравшаяся на крыльце Верховного суда, внимала ему, ожидая грозных и сенсационных заявлений. И он сделал по крайней мере одно такое заявление.

– Коллегия присяжных вынесла неправосудный вердикт. Но это еще не все. Мы уже говорили, что присяжным были заданы неправильные вопросы, и их ответ был предсказуем. Но самое возмутительное, о чем мы узнали совсем недавно: коллегия присяжных, вынесшая обвинительный вердикт ученому Алексею Летучему, была нелигитимной. В нее включили человека, который не имел права принимать участие в этом судебном процессе. Его имя – Роман Брюн. Мы нашли это имя в списке присяжных для окружного военного суда. Он должен был принимать участие в судебных процессах в этом суде, а его включили в коллегию присяжных по нашему делу в городском суде. Мы говорили об этом сейчас на кассации. Но нас никто не хотел слушать.

Адвокат Борис Емельянов даже не предполагал, что выпустил джинна из бутылки. Публично назвав фамилию присяжного Романа Брюна, он оказал своему подзащитному большую услугу. Журналисты нескольких газет процитировали слова адвоката. А через пару дней в бюро «Емельянов и партнеры» раздался неожиданный звонок.

– Знаешь, такое впечатление, что Родиону просто Бог помог. – Аня в мельчайших подробностях рассказала мне о том, что произошло дальше. – Как он наткнулся на этот список! А уж за адвокатом Емельяновым не заржавеет. В отличие от всех других, он не стал скрывать фамилию присяжного. И это сработало. К нему пришел бывший водитель этого самого Брюна. Он в 90-х годах работал вместе с ним в российском посольстве в Варшаве. Брюн тогда был первым секретарем посольства. Водитель признался, что терпеть не может своего бывшего начальника, вот и решил его заложить. Он говорил, что Брюн – очень неприятный и высокомерный человек, который с подчиненными обращался как с быдлом. Выставлял себя этаким суперменом, хвалился своими связями в КГБ и во внешней разведке. Водитель не знал, почему успешная дипломатическая карьера Романа Брюна неожиданно закончилась и его раньше времени отозвали в Москву.

* * *

– «Как и многие советские шпионы, он работал под прикрытием иностранного посольства. Работал много лет, прежде чем ему было доверено ответственное задание. Ни больше ни меньше – получать информацию от одного из наших высокопоставленных чиновников, завербованного российской разведкой, и передавать эту информацию в Москву..» – Я читала вслух статью из польского еженедельника, переведенную на русский язык.

Мы с Аней снова сидели у меня на кухне. Вся раковина была забита грязной посудой. Накануне у нас допоздна засиделись гости. Вымыть посуду ни у кого из моих домашних не хватило сил. Утром, наспех выпив кофе, все они убежали по делам. На рабочем столе, рядом с компьютером лежал путеводитель по Болгарии на французском языке. Через десять дней я должна была закончить перевод путеводителя на русский. В «Резонансе» очень мало платили, поэтому приходилось подрабатывать.

Я собиралась помыть посуду, заняться переводом, а в три часа у меня было назначено интервью с экспертом по жестокому обращению с детьми. Как оказалось, в этот день мои планам не суждено было сбыться: в дверь позвонила Аня Сваровская. Сбросив элегантный черный пиджак и скинув черные сапоги на платформе, она достала из сумки большую серую папку и чуть ли не приказала: «Читай!» Вот я и читала.

«Роман Брюн начал карьеру в нашей стране как простой журналист, потом работал руководителем информационного агентства, а за особые заслуги его направили на дипломатическую работу в посольство. Он великолепно говорил по-польски, умел нравиться женщинам, был галантен, предупредителен и остроумен. Пожалуй, единственной слабостью этого русского с французской фамилией была страсть к алкоголю. Он мог выпить много, но не пьянел и охотно продолжал разговор с уже изрядно захмелевшими собеседниками. Некоторые польские газеты писали, что Роман Брюн был двойным агентом. В какой-то момент его завербовала польская разведка, и он рассказал об одном очень высокопоставленном польском чиновнике много лишнего. Обещал предоставить документы, изобличающие связь этого человека с российской разведкой. Прокуратурой Варшавского округа было возбуждено уголовное дело по факту возможной передачи информации иностранной разведке.

Но уже через несколько месяцев это уголовное дело было благополучно закрыто. Официальные лица заявляли, что у них недостаточно доказательств для предъявления обвинения конкретным лицам. Об этой истории наши газеты писали очень много. Но так и осталось непонятным, кем был Роман Брюн – только лишь российским офицером госбезопасности, работающим на разведку, или все-таки двойным агентом. Неизвестно, говорил ли он правду о связях нашего высокопоставленного чиновника с российской разведкой или это была сознательная дезинформация. Одно можно сказать с уверенностью: дипломатическая карьера Романа Брюна в нашей стране закончилась раньше времени. Из-за громкого скандала вокруг его имени он был вынужден разорвать контракт и, не дожидаясь неприятностей, уехать в Москву. Многие польские журналисты спустя годы пытались найти его и узнать, как сложилась его судьба. Но его телефоны не отвечали: красавец-дипломат как в воду канул».

– Вот тебе и на! – присвистнула Аня, когда я закончила читать.

– Похоже, наш присяжный был не простым шпионом, а двойным агентом, – констатировала я. – Если верить польской прессе, Роман Брюн, будучи завербованным поляками, зачастую предоставлял им дезинформацию, координируя свои действия с российской разведкой.

– Как бы то ни было, срок его пребывания на дипломатической работе в посольстве был сокращен. Почему поляки не смогли привлечь его к уголовной ответственности? Наверное, считали, что недостаточно доказательств. Водитель, который работал с ним в Польше, рассказал Борису Емельянову, что дальнейшая судьба Брюна сложилась не так уж и плохо. Он создал коммерческую фирму с американским партнером, занимается оптовыми поставками продуктов.

– Выходит, Брюн не случайно оказался присяжным на «шпионском» процессе. Проблематика ему хорошо известна.

Аня курила одну сигарету за другой, а я нервно пила кофе и поглядывала на часы. О том, чтобы вымыть посуду или сесть за перевод, не могло быть и речи. Но больше всего меня волновало интервью. Я решила его отменить: после истории с разведчиком Брюном говорить о жестоком обращении с детьми совсем не хотелось.

– Ты даже не представляешь, Лиза, как для нас важна вся эта история, пришедшая из прошлого века. Есть доказательства, что Брюн работал в посольстве. Есть доказательства, что он был причастен к скандалу в Польше. Скандал не оставляет сомнений в том, что работа этого человека в посольстве была всего лишь прикрытием другой, скорее всего разведывательной деятельности. Во время отбора присяжных всем задавался вопрос: «Имели ли вы в прошлом или имеете ли в настоящее время отношение к спецслужбам?» Брюн ответил отрицательно. Теперь уже очевидно, что он намеренно скрыл информацию. Из всех двенадцати присяжных только о нем мы доподлинно знаем, что он – сотрудник спецслужб. Но, похоже, большинство присяжных также скрыли свою принадлежность к ФСБ.

– Все это здорово, но объясни, пожалуйста, как информация о Романе Брюне может повлиять на судьбу Летучего? – допытывалась я у Ани.

– Это важно для Европейского суда. Наш суд, как видишь, глух и нем, – объяснила Аня.

– Для меня Европейский суд – какой-то мифический орган. А дело Летучего – ужасно грустная история. Суд закончился. Ученого осудили. Объясни мне все-таки, по-честному, что называется – не для печати, что же произошло на самом деле, – попросила я Аню.

– Я попробую, хотя это будет нелегко. Ты спрашиваешь: что произошло? Человека обвинили в шпионаже. Уж кого-кого, а его в этом заподозрить было невозможно. Он общался с иностранцами и делал для них обзоры газет, потому что был на сто процентов уверен, что рассказывает то, о чем все уже давно знают. Если бы он знал, что имеет дело с разведчиками, то нарочно наплел бы им небылиц, чтобы их дезинформировать.

– Ты хочешь сказать, что он, желая заработать и будучи уверен, что это не пойдет во вред его стране, работал на мошенников, то есть на фирму, которая платила деньги за туфту, которую он ей поставлял? Значит, иностранцы знали, что информация Летучего не содержит секретов? Или она их устраивала?

– Мы знаем только то, что мы знаем, – покачала головой Аня. – Можем говорить только то, в чем сами уверены. В деле нет доказательств, что Летучий сотрудничал с разведкой. Мне вообще непонятно, почему на роль шпиона выбрали именно Летучего. Но мне абсолютно понятно, что спецслужбы хотели во что бы то ни стало засадить в тюрьму именно его. Поэтому они подобрали специальных присяжных, внедрили в коллегию бывшего сотрудника российского посольства в Польше, засветившегося своей шпионской деятельностью.

– Похоже на детективный роман, – присвистнула я.

– К сожалению, это не роман. Это жизнь человека. Его на долгие годы упрятали в тюрьму. За что? Правозащитники говорят о шпиономании, овладевшей умами наших политиков. Думаю, дело не только в шпиономании, но и в желании получить новые звездочки и места «пожирнее».

Глава двадцатая. Письмо из тюрьмы

Приговор по делу Летучего вступил в законную силу. На днях его должны были этапировать в колонию. Дело закрыто. Очередное дело, о котором я писала. Мне оставалось только сложить свои заметки в папку, где хранились статьи о других взволновавших меня историях. Можно было начинать собирать книгу, которую я задумала. Эта книга представлялась мне в виде пазла из разных человеческих историй. В собранном виде пазл должен был составить картинку из жизни отечественной судебной системы и людей, попавших в ее жернова.

В ряду всех этих историй дело Летучего стояло особняком. В нем столько всего было намешано: детективная история, шпионы, манипуляция присяжными, подлость, страх. Мне очень хотелось поговорить с самим Летучим. Но я понимала, что в интервью для газеты, отвечая на вопросы, переданные через адвокатов, Алексей все равно не сможет рассказать мне всю правду.

Аня показала мне письмо, которое Летучий прислал из тюрьмы домой. Я перечитала его несколько раз. Я поняла, что Алексей, просидевший почти пять лет в тюрьме, стал настоящим зэком и, сочиняя письма, учитывал, что их прочтут не только его близкие, но и цензоры. Но письмо было очень откровенным, и мне показалось, что я начинаю понимать этого человека и логику его поступков. Мне показалось, что все эти годы ученый вел сам с собой тяжелую внутреннюю борьбу, выбирая единственно возможный для себя путь – путь отстаивания своей собственной правоты, непонятной для других. Это был путь разочарования в прежних идеалах, путь осмысления своей собственной вины, не имеющей отношения к виновности в шпионаже.

«Мама, милая мамочка! Вчера я получил твое большое, до крайности тревожное письмо. Ты пишешь: “сейчас начинается новый этап нашей жизни. Я пока не знаю, как у меня все пойдет. Потеряна вера во всё”.

А ведь это – не так! Вот давайте задумаемся – а во что вера-то потеряна? Мы верили в то, что есть, есть люди добрые и честные – и что же, разве это не так? Да нет же, люди эти поддерживали вас (и меня), они на улицах подходили, звонили, писали, чтоб только сказать, что они не согласны с произволом.

Но кое-что мы действительно потеряли – только вот стоит ли об этом жалеть, остается открытым вопросом. Мы потеряли веру, наивное ожидание того, что абстрактноколлективный “барин” разберется, восстановит по доброй воле справедливость. Мы потеряли ее, как теряли до нас сотни тысяч людей, сотни тысяч семей – но лучше ли нам было бы пребывать в этой наивной вере в “доброго царя”, “умных чиновников” и т. п.? Очень болезненно расставаться с этой верой, одним из последних оплотов доверия к той «машине подавления» (по Ленину), которая надстроена над обществом, – но тем самым мы ведь уходим от пагубной, усердно и усиленно насаждаемой сверху иллюзии того, что решение всех своих проблем мы должны и можем отдать государству, пребывая в положении послушных овец и ничего не предпринимая для защиты своих интересов, все сделает за нас “компетентный дядя”. Удобная иллюзия – для тех, кто таким образом здорово упрощает свою жизнь: собственно говоря, из-за такой моей позиции безоговорочного доверия к людям с твердым серо-стальными взглядами и возникла вся эта белиберда. Руки-то оказались не совсем чистыми.

В канонической физфаковской опере “Черной камень” есть такие слова: “…Жизнь человека сарказма полна”. Что-то похожее пришло мне в голову, когда буквально два-три дня назад сделал я открытие, убедительно показавшее мне, до чего наша с вами – я имею в виду страну – история движется если не по кругу, то уж по очень плотно сжатой спирали. Сарказм ощутимо влился в мою и без того наполненную жизнь!

.. Помню, вместе со всей страной я с трепетом наблюдал в ночь с 24-е на 25 марта за мельтешением цифр на экранах Центризбиркома: кто же, ну кто же придет первым, кто станет твоим новым избранником, Россия? И с каким теплым чувством смотрел я уже после, переключая канал за каналом в упоительном стремлении еще раз услышать, прикоснуться, такие простые, от самого сердца – и к сердцу! – идущие, такие простые, но наполненные глубочайшим смыслом слова такого безмерно простого и человечного, плоть от плоти – невысокого худощавого человека: “Я могу – а значит, считаю, что должен…”, и дальше важные для каждого планы, указания цели. Как емко, как продуманно прозвучала эта сказанная экспромтом, но, чувствовалось, выстраданная, взращенная в сердце фраза!

Впрочем, это захлестнуло, поднялось в душе теплой волной самое важное, самое запомнившееся за последние полтора месяца. Я-то вообще о другом. Об истории. Восемьдесят два года тому назад, в феврале 1922 года, невысокий, едва заметно полноватый, не так уж сильно лысеющий человек замер над листом бумаги. Владимир Ильич Ленин обращается к членам политбюро ЦК РКП (б) по вопросу об изъятиях ценностей у церкви: “Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем и потому должны произвести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления…Чем больше представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше”.

Какой сарказм! Становится понятно авторство гениально емкой формулы “могу – должен”. Но вот контекст, в котором впервые родилась эта формула… Какие негодные, недопустимые рождаются параллели! Советники постаралась. Посоветовать использовать такую яркую фразу – по-настоящему стоящий совет. В плане пропагандистского эффекта очень хороший ход. Вот только, найдя эту фразу в ленинской работе… Эх, знать бы, что только эту формулу советники новому президенту посоветовали использовать!.. А не образ действий, modus operandi… Вот где сарказм, наполняющий жизнь.

Ладно, прочь все умонастроения – возвратимся к архивно-историческим мотивам и вспомним “Наш человек в Гаване” Грэма Грина. Уормолд, продавец пылесосов, завербованный британской разведкой для шпионажа на Кубе и получающий за это немаленькие суммы. Что же вы думаете? Чтобы оправдать все эти расходы, ему, понятно, приходилось регулярно сочинять донесения. С помощью большой квартиры и очередного номера “Тайм”, уделявшего немалое место Кубе на своих страницах, а также с помощью различных правительственных изданий по экономическим вопросам, а главное – с помощью своей фантазии он умудрялся сочинять одно донесение в неделю. Изумительно описанный пример того, как газеты выдавались за разведывательную информацию. Мои соседи по камере, читая книгу, сразу же заявили мне: “Там один в один про тебя”.

Характерно, что британцы, когда характер работы “их человека в Гаване” выяснился, тоже предпочли сделать вид, что Уормолд действительно был шпионом (ради спасения лица Службы, ради того, чтобы не сочли дураками, неспособными отличить выписки из газет от развединформации). И именно из-за такой позиции разведки ее сотрудники в романе Грина предстают дураками. Те же самые действия, только зеркально отображенные, – действия контрразведывательные, превозносимые сейчас от имени ФСБ ее полковниками как крупная победа, неизбежно приведут к такому же итогу, к такой же оценке.

Поэтому-то я считаю, что люди, загнавшие меня в лагеря, совершают фундаментальнейшую ошибку в оценке того, что считать проявлением дурости. Дурости, которая гораздо хуже, чем чудовищная несправедливость действий, которую они отстаивают как единственно правильную меру. Люди, перечитывайте иногда Грэма Грина!

Вот такое вот соображение, растянувшееся, увы, ровно на месяц и два дня. Пусть это будет первым большим письмом из тех, о которых ты просишь, мама… А пока я пожелаю всем нам – удачи, душевного равновесия и душевных сил, чтобы противостоять овеществленному бреду людей, делающих глупость и панически боящихся, что их при этом посчитают дураками.

Твой Алексей».

Глава двадцать первая. Кандидат юридических наук

Квартира судьи Мухиной утопала в цветах. Цветы стояли повсюду: в больших вазах, в банках, в кастрюлях. Десятки роз плавали в ванне.

Вчера вечером Галина Викентьевна торжественно отмечала в ресторане «Лубянский» защиту кандидатской диссертации. Она сама ни за что бы не согласилась праздновать это событие. Но муж уговорил. «Галка, такой случай нельзя упускать, – убеждал он ее. – Не каждый судья в наше время решается защитить диссертацию. А в твоем реферате написано, что диссертацию курирует Управление ФСБ по Москве и Московской области! Это дорогого стоит. Тебе доверяют. Ты обязана проставиться».

Вот Галина Викентьевна и проставлялась. Даже Елена Алексеевна со своим мужем генералом ФСБ пожаловала. Вообще из «конторы» было много народа. К ней подходили незнакомые солидные люди, поздравляли, дарили цветы.

Благодарили за успешно проведенные судебные процессы по «шпионским делам». Вспоминали и другие процессы. Говорили, что она выбрала очень актуальную тему: «Сравнительный анализ антитеррористического законодательства в России и во всем мире». Ее научный руководитель заверил Мухину, что на такую тему она могла бы сразу и докторскую защитить. Галине Викентьевне показалось, что это уж слишком. И так пришлось на несколько месяцев уйти с работы: невозможно было совмещать судебные слушания и работу над диссертацией. Но, решив писать диссертацию, Мухина знала: ей это необходимо. Жизнь складывалась таким образом, что кроме суда и мужа, с которым она знакома еще со студенческой скамьи Саратовского юрфака, у Галины Викентьевны, в жизни ничего не было. В молодости завести детей не получилось, теперь уже было поздно. Поэтому-то нужно было изо всех сил делать карьеру.

Теперь, когда защита диссертации и ее бурное празднование остались позади, судья Мухина даже с некоторой грустью подумала, что придется возвращаться в суд. Нельзя сказать, что судейская работа ей уж очень наскучила. Но в последнее время в жизни Галины Викентьевны появилась одна внутренняя проблема, с которой она никак не могла справиться: ей стали сниться неприятные сны. Неприятными снами она считала такие, в которых видела судебные заседания и подсудимых, приговоренных ею к длительным срокам заключения. Когда она однажды рассказала об этом мужу, он просто поднял ее на смех: «Галка, у тебя что, угрызения совести? Тебе не в чем себя упрекнуть. Ведь ты – не просто судья. Ты – спецсудья. А это значит, судья по специальным делам, по делам особой важности. В таких делах не может быть оправдательных приговоров. Послушай, у тебя в последнее время нервы ни к черту. Сходи-ка ты к психологу. Кажется, у вас в суде должен быть такой специалист, для особо совестливых судей». Галине Викентьевне не хотелось объяснять мужу, что она ни за что на свете не признается своим коллегам, что у нее психологические проблемы. Не дай бог, об этом узнает председатель горсуда. Вызовет на ковер, устроит обструкцию в присутствии коллег – и прощай, карьера.

Впрочем, мечтая о карьере, Галина Викентьевна и сама в точности не знала, чего же ей все-таки надо. Хочет ли она стать председателем горсуда, если судья Филиппова уйдет на повышение или ее за какие-то непонятки отправят в отставку? Хочет ли она руководить другими судьями и судебными процессами, что избавит ее от встреч с подсудимыми и их родственниками? А ведь иногда общение с родственниками превращалось в настоящую пытку. Бывали такие мамаши, которые ухитрялись всеми правдами и неправдами проникать в ее кабинет и умоляли «судить по справедливости и по закону», рыдали, чуть ли не на колени падали. В таких случаях Галина Викентьевна, с виду производившая впечатление железобетонной и невозмутимой, обычно терялась, начинала говорить нечто вроде: «Успокойтесь, не переживайте…» Хваталась за телефонную трубку и вызывала судебных приставов. На всякий случай. Кто знает? А может, провокация… Взятку дадут или подарок какой, а потом не отмоешься… Может, ну ее на фиг, судебную практику? Лучше, как Елена Алексеевна, иметь дело с себе подобными – судьями да прокурорами. Но председатель горсуда, увы, пока на повышение не уходила. Она устраивала администрацию президента по всем параметрам на этом посту. И похоже, ее менять пока не собирались. Вот и получалось, что и Мухиной не судьба куда-то двигаться. Приходилось сидеть на старом месте. Только стало это место ее тяготить.

Она иногда думала: заплатила бы любые деньги, чтобы избавиться от навязчивых снов, которые снились ей почти каждую ночь. А потом эти печальные лица продолжали мучить ее и днем. Стоило на минуту расслабиться, как перед глазами возникали мужчины и женщины, молодые и не очень, стоящие и сидящие в судебных клетках. Люди, которые ждали от нее решения своей судьбы. Как избавиться от этих навязчивых картинок, Галина Викентьевна не знала.

* * *

Вернувшись из отпуска, в первый же день работы судья Филиппова вызвала судью Мухину к себе. Открыв дверь к ней в кабинет, Галина Викентьевна увидела, как председатель суда снимает новую шубу из голубого песца и бережно вешает ее в шкаф. Войдя в кабинет к начальнице, Галина Викентьевна первым делом воскликнула:

– Боже мой, какая красавица, удивительный мех!

– А, вы о моей обновке, – засияла Елена Алексеевна. – Да, удивительный мех, ювелирная работа. Вот, полюбуйтесь! – Она открыла дверцу шкафа и показала судье Мухиной шубу.

Та пощупала мех и решила похвалить начальницу за тонкий вкус:

– Умеете же вы выбирать красивые вещи, Елена Алексеевна!

Судья Филиппова заулыбалась, закрыла шкаф и предложила Мухиной сесть.

– Соскучились без работы, уважаемая Галина Викентьевна? – спросила она и спохватилась, желая приласкать подчиненную за лесть: – Совсем забыла вам сказать, что у вас на банкете по поводу защиты диссертации было ужасно весело! Я, правда, выпила слишком много вина, пришлось пораньше уехать домой. Кстати, вы, наверное, слышали, что ваш приговор по делу Летучего устоял в Верховном суде, хотя адвокаты и пытались доказывать, что коллегия присяжных была нелегитимной. Они придумали, что якобы среди присяжных были бывшие сотрудники ФСБ. Но, как мы и ожидали, Верховный суд не обратил на эти инсинуации никакого внимания. Теперь жалобу ученого зарегистрировал Европейский суд. Эта бодяга может длиться несколько лет и не будет иметь к нам никакого отношения. В любом случае, вы сработали на совесть. Это не только мое мнение. И еще: у меня для вас есть сюрприз. На днях из прокуратуры поступило небольшое дело по терроризму, что называется, по вашей «кафедре». Дело занятное. Одна подсудимая. В газетах это дело уже обсуждают. Кричат, что следователи его сфабриковали. Я так не думаю. Думаю, приговор должен быть достаточно суровым. Дело, что называется, знаковое. Чеченка-шахидка планировала взрыв, но оперативники ее взяли раньше. Она нашла себе пособников – двух русских девчонок, сдуру принявших ислам. В общем, не соскучишься. Чеченка, правда, свою вину не признает. Но это, как вы понимаете, усугубляет ее положение. В общем, вот оно – дело. Берите, читайте.

Елена Алексеевна вручила судье Мухиной пухлую папку и кивнула. Это означало, что аудиенция окончена.

Часть вторая

ЧЕЧЕНСКАЯ ИСТОРИЯ

Глава первая. Дневник «террористки»

«Здравствуйте, Елизавета Паншева! Вы меня не знаете, а я о Вас слышала от знакомых. Я надеюсь, что у Вас все хорошо, и Вы не будете на меня в обиде, что я к Вам обращаюсь. Мне посоветовали Вам написать. Сказали, что Вы сможете мне помочь. Меня зовут Фатима Мухадиева. Я – чеченка. И отсюда все мои неприятности. Я думаю, что Вы слышали мою фамилию. Какое-то время назад о моем деле писали в газетах, говорили по телевидению. Нашлись люди, которые пытались мне помочь. Но сейчас я нахожусь в Потьме, в Мордовии, в колонии. И сидеть мне здесь, если Вы мне не поможете, еще долгих пять с половиной лет. Но главное – не это. Я, может быть, столько и высижу. Я молодая, мне 25 лет. Но мне очень жалко мою маму. Она все свои силы и здоровье гробит из-за меня.

Когда меня посадили, ей пришлось только шесть тысяч долларов заплатить адвокату. Потом, правда, правозащитники нашли мне бесплатного защитника. То есть за его работу платили. Платили иностранцы. Мама очень хотела продать наш дом. Я ее умоляла, чтобы она не продавала. Надеюсь, что она меня не обманывает и правда не продала.

Я знаю только, что она живет в долг. Потому что передачи мне и поездки ко мне на свидания стоят очень дорого, а ей надо еще поднимать моих двух сестер. Они еще школьницы.

Теперь оказывается, что у нее нашли катаракту, один глаз совсем почти ничего не видит. Вроде нужно делать операцию. Значит, опять нужны деньги. Но где их взять?

Елизавета Паншева! Вы, наверное, удивляетесь и не понимаете, зачем я Вам все это рассказываю. Мне сказали, что Вы людям помогаете.

Я Вас очень прошу, прочитайте эти мои записи и, если у Вас есть возможность, передайте их президенту Рамзану Кадырову. Может, он сможет перевести меня в Чечню. Если бы я могла отбывать наказание там, это было бы лучше для всех. Прежде всего, для мамы и сестер. Чтобы мне помочь, мама вынуждена жить и работать в Москве. Работает буквально 24 часа в сутки в магазине. Отец у меня давно умер.

Если Вы не сможете передать мой дневник Кадырову, можете его сжечь.

С уважением и с добром,

Фатима Мухадиева».

Я крутила в руках большой конверт со своим домашним адресом. Судя по штемпелю, письмо было отправлено из Москвы. Фамилии отправителя на конверте не было. Из конверта я достала толстую ученическую тетрадку в 48 листов. Прочитала первую страницу и вздрогнула. Я поняла, что мне придется дочитать эту тетрадь до конца.

Сентябрь 2003. Как же мама уговаривала меня не уезжать в Москву! «И чего тебе не хватает здесь, – говорила она. – Ты пользуешься полной свободой. Ездишь в Ростов на сессию, когда хочешь, работать тебе особенно не надо. Потерпи немного. Скоро эта война закончится. Поедешь к тетке в Грозный. Будешь там учиться. Сдалась тебе эта Москва!»

Но как же осточертела жизнь в нашем селе! Каждый день одно и то же. Мне так хочется вырваться на свободу! Тяжело видеть людей, которые живут одним днем. Без всякой надежды на будущее. В воздухе буквально стоит страх и ужас. Страх перед тем, что было с ними, с их знакомыми и родственниками. Перед тем, что может случиться в любую минуту. Наше село война пощадила. Боевики к нам не заходили. А на нашей улице жило очень много русских. Я их всех знала. Мы дружили. Ничего плохого про них сказать не могу. Относились они к нам нормально. Никакой разницы не чувствовалось: чеченцы мы или русские. Правда и то, что настоящей войны в нашем районе никогда не было. Вот мама и старалась делать вид, что ничего страшного не происходит. Не разрешала нам смотреть телевизор. Не хотела, чтобы мы видели все эти репортажи, слушали про подрывы фугасов, про похищенных людей, убитых федералами и остановленных на блокпостах чеченцах. Но в школе все равно рассказывали разные истории. Да и беженцы тоже приходили в наше село из других мест. Самое страшное – это рассказы про зачистки. Какое точное слово! Этих людей в черных шапках, в масках так и называли – «чистильщики». Рассказы разных не знакомых между собой людей казались продолжением одной и той же истории. Всегда одно и то же: сына или мужа забрали, по всем комендатурам побегали, нигде нет. А на следующий день как будто бы случайно появляются «ходоки» от военных и предлагают труп обменять на ствол или на деньги.

Как все это опостылело! Хотелось убежать туда, где вся наша жизнь показалась бы бредом или ночным кошмаром. А тут позвонили от Заура, бывшего нашего соседа, который вместе с братьями перебрался в Москву еще в 2000 году. Заур просил о помощи. Ему подбросили наркотики, и он сидел в московской тюрьме. Я решила обязательно ехать. Умоляла маму. Про Заура, правда, ничего не сказала. Сказала, что хочу зарабатывать деньги, ведь маме трудно сестер поднимать. Мама дала слабинку: разрешила мне уехать.

20 сентября 2003. Я в Москве у тетки. Живу у метро Выхино. Так странно. Когда еду в метро, на меня все смотрят с интересом и вроде бы даже с испугом. Я стараюсь одеться попроще. В короткой юбке. Конечно, без платка на голове. Каблуки купила. Зауру отнесла передачу в «Матросскую тишину». Он сигареты просил, колбасу, сыр, конфеты. Они, наверное, там между собой делятся всем. Но и очередь там в тюрьме сдать передачу! Кажется, будто вся Россия сидит.

25 сентября 2003. Сегодня первый день, как я пошла на работу. Страховая компания. Буду страховать автомобили. Пока на телефоне отвечаю на звонки. А потом может, доверят что-нибудь поинтересней. Здорово. Все так чисто, культурно. Все улыбаются. Проблема с квартирой. У тетки больше жить неудобно. Придется снимать. Квартиру никак не получится. Ну хотя бы комнату. В воскресенье пойду в мечеть. Посмотрела на карте, где она находится. Оказалось, что совсем недалеко от работы. В ближайшую субботу обязательно пойду.

Я отложила дневник и срочно начала наводить справки по делу Мухадиевой. Мне почему-то показалось, что с этим делом надо спешить. Я узнала, что в суде молодую чеченку защищал известный адвокат Виктор Поповский. Уже на следующий день я отправилась к нему.

Глава вторая. Адвокат от бога

Виктор Поповский назначил мне встречу в офисе одной из демократических партий, с которой он тогда работал. Писал жалобы на нарушения во время предвыборной кампании, оказывал юридическую поддержку. Я без труда нашла особняк на Новокузнецкой. Охранник объяснил, что Виктор Поповский принимает на третьем этаже. В маленьком кабинете, заваленном бумагами и книгами, сидели двое. Один из них – адвокат Поповский. В кожаной куртке, коротко стриженый, Виктор скорее походил на опера, нежели на адвоката. Как я потом узнала, он действительно несколько лет работал следователем в прокуратуре. Потом эта работа ему опротивела, и он быстро «перековался», устроился работать в коллегию адвокатов, которую возглавлял его бывший коллега – саратовский «следак», и стал страстно защищать тех, кого раньше с таким успехом и упорством ловил. Оказавшись по другую сторону баррикад, Поповский азартно сражался с циничными следователями, «лепившими» уголовные дела и «закрывавшими» невиновных.

– Девчонку надо срочно спасать, – заявил он мне, не успела я войти в комнату. – В колонии она пропадет. Над ней там издеваются. К ней приезжают эфэсбэшники, которые требуют от нее сдать ваххабитское подполье. Назвать имена, адреса, явки. Сама подумай, как можно сдать то, чего не существует? А если и существует, как можно назвать имена тех, кого ты не знаешь? За отказ от сотрудничества ей мстят: про нее распускают слухи, что она спит с сокамерницами. Это же будет клеймо на всю жизнь. Тем более для чеченки. «Тюремная почта» работает быстрее, чем вольная.

Дойдет до ее соотечественников на воле. Девчонку ославят на всю жизнь. Самое главное, запомни, Фатима – невиновна. Что ей делать восемь с половиной лет в этой Потьме?

– У меня там в сталинские времена бабушка сидела. Я знаю, это страшные лагеря Дубравлага. А о Фатиме я раньше ничего не слышала. Расскажите, за что ее все-таки посадили?

Поповский говорил очень быстро, хоть и заикался, так что мне с трудом удавалось вставить слово.

– Все очень просто и подло. У «конторы» кончились шахидки. Вот Фатиму и подставили.

– То есть как кончились?

– Натурально, кончились, и все тут. – Виктор насыпал в высокую чашку три ложки растворимого кофе, столько же сахара, залил кипятком. Предложил мне последовать его примеру. Отхлебнув кофе и закурив, принялся объяснять, что, по его мнению, случилось с Мухадиевой:

– Ты, наверное, слышала о том, что в Чечне и в других южных республиках ваххабиты готовили женщин-террористок, которые потом приезжали в Москву. Помнишь взрывы на Рижском рынке, взрыв в Тушино на стадионе, теракт около «Метрополя», неудавшийся взрыв в кафе на Тверской?

– Да, конечно, помню.

– Так вот. Этих шахидок готовили не ваххабиты, а наши с тобой доблестные спецслужбы. Это было нужно, чтобы постоянно раздувать огонь войны. Чтобы война в Чечне не прекращалась. Но находить таких девушек, готовить их к совершению терактов не так-то просто. Нужны специальные люди. Специальные вербовщики и тренеры. Была создана сеть, которая и работала только на это. Женщин, как правило, вербовали из сестер, дочерей, жен тех чеченцев, которых похищали, убивали, которые пропадали без вести. Предпочтение отдавалось девушкам, готовым мстить. Но найти идейных не так-то просто. Их единицы. Кому охота умирать? Вербовать смертниц становилось все трудней и трудней. Да и журналисты стали уж слишком этой темой интересоваться. Были такие, которые очень близко подобрались к вербовочным лагерям. Появилась опасность, что они могут раскрыть всю систему и раструбить о ее существовании на весь мир. Тогда по цепочке в Москву сообщили, что взрывов больше не будет. Нет человеческого материала. Нет больше шахидок.

Я слушала Виктора Поповского и ловила буквально каждое слово. Так моя трехлетняя внучка слушает сказки, которые я ей рассказываю перед сном.

А он продолжал:

– Московские чекисты были в панике. Получалось, что для продолжения войны нет оправдания. Кончились террористы! Начальство дало секретное задание нижестоящим службам: «Срочно нужны шахидки. Делайте что хотите, но вы должны поймать хотя бы одну. Еще лучше, если у нее будут сообщницы. Приказ: следить за всеми чеченками, приезжающими в столицу». И надо же, черт дернул Фатиму Мухадиеву оказаться в Москве осенью 2003 года. Почему она это сделала: то ли по глупости, то ли из-за любви к какому-то парню, которой уже в Москве ошивался, – не знаю. Но факт в том, что за ней установили слежку. Она стала ходить в мечеть. Прислали ей туда девчонку, чтобы та ее раскрутила, чтобы на нее набрать побольше компромата. Ловушка захлопнулась. Остальное было делом техники. И что мы имеем в результате? Громкое разоблачение опаснейшей террористки. Предотвращение взрыва в крупном торговом центре. Взрыва, который мог бы унести сотни жизней.

Виктор замолчал. Он выпил весь кофе. Начал готовить себе вторую чашку такого же крепкого напитка.

– Кто эта девушка, которая раскрутила Фатиму?

– Здесь не обошлось без предательства и обмана. Фатима познакомилась с Машей и Верой – двумя русскими девушками, принявшими ислам. Маша – самая настоящая стукачка. Она подружилась с Фатимой по заданию ФСБ. Вера – просто дурочка. На следствии обеих запугали. И они давали те показания, которые их просили давать. Маша когда-то принимала наркотики, ее чуть не посадили. Поэтому ей и родителям объяснили, что если она на ФСБ работать не будет, то ее быстренько посадят. Статью подберут. За Фатимой кроме Маши и Веры приставили Тимура, оперативника из РУБОПа, обещали ему повышение по службе. Он должен был провести настоящую спецоперацию. Все разыграли как по нотам: однажды, когда Фатима вместе с подружками поехала снимать квартиру, ее задержали, проверили регистрацию. Она была просрочена. Фатиму доставили в отделение. Взяли отпечатки пальцев. Пугали арестом. Тут появился Тимур. Сказал, что поможет.

– Почему Фатима ему поверила?

– А что было делать? Восемнадцатилетней девчонке надо было кому-то верить. Тем более он чеченец. Значит, свой. Москва в том момент стала для Фатимы враждебным городом. Тимур же обещал уладить дело с регистрацией, найти ей квартиру. И действительно, Фатиму на этот раз из милиции отпустили. На следующий день Тимур ей позвонил и предложил комнату в общежитии на Ленинском проспекте. Причем бесплатно. Откуда ей было знать, что в общежитии установили видеонаблюдение и все разговоры записываются. Это была первая часть эфэсбэшного плана. Вторая часть – подружки, в частности Маша, должны были раскручивать Фатиму на опасные разговоры. То есть специально вести с ней разговоры о шахидках, о войне в Чечне, о плохих русских, убивающих чеченцев. Все только для того, чтобы потом на суде можно было обвинить Фатиму в том, в чем ее и обвинили – в «подстрекательстве к террористическим актам, в подготовке шахидок».

Глава третья. «Меня били головой об стену…»

Выслушав версию адвоката Поповского, я поплелась домой. То, что я узнала о «деле Мухадиевой», было невероятно, казалось полным бредом и не поддавалось логике. Мне хотелось узнать об этом побольше. Я достала дневник и стала читать. Фатима подробно описывала свою встречу с русскими девушками в мечети, и довольно сухо, почти в телеграфном стиле рассказывала о том, как они втроем оказались в общежитии на Ленинском проспекте. Из ее схематичного описания было понятно, что девушки не то чтобы жили душа в душу. Они постоянно ссорились. Фатима пыталась их воспитывать, ругала за бранные слова, напоминая о том, что мусульманки должны быть скромными. Они возражали, просили, чтобы она побольше рассказывала о Чечне, об обычаях, о нравах, о чеченцах. Иногда как будто провоцировали: «Как ты относишься к терактам, к шахидкам?»

27 февраля 2004. Я говорила им, что могу понять чеченок-шахидок. Могу рационально представить, что происходит в голове той женщины, у которой убили брата, забрали во время зачистки мужа. Убили их просто так, ни за что, бросили умирать, как собак. Представляю, что можно чувствовать, если тебе предлагают выкупить тело твоего родственника. Могу понять, что в отчаянии решишься на то, чтобы мстить, может быть, стать шахидкой… Но я сама, конечно, никогда на это бы не пошла. Нет у меня таких качеств…

3 марта 2004. Был обычный рабочий день. Заключила две удачные страховые сделки. Собиралась идти домой. Думала, что по дороге зайду куплю чего-нибудь вкусного. Может, порадую девчонок чем-нибудь. Конфет, что ли, возьму. Очень они сладкое любили. Когда я вышла из офиса, путь в подземный переход на «Китай-городе» мне преградили двое парней. Их лица мне показались знакомыми. Кажется, один из них несколько дней назад оформлял у меня страховку на «Мазду». Они жестом пригласили меня в милицейскую машину. Там сидели еще двое. «Нам надо проверить у вас регистрацию, – сказал один из них. – Проедем в отделение». И хотя у меня была регистрация, я сразу же стала звонить Тимуру. Мы так с ним договаривались: если что, я звоню. Когда я позвонила, он попросил передать трубку одному из милиционеров. А мне сказал, мол, не волнуйся, сейчас разберутся. Как я потом поняла, он мне врал. Никто не собирался разбираться. Меня привезли на метро «Проспект Вернадского». Там в отделении милиции сняли отпечатки пальцев, а когда, помыв руки, я зашла в тот же кабинет, чтобы забрать сумку и идти домой, оказалось, что это ловушка.

«Ну-ка взгляните, что мы нашли в вашей сумочке», – заявил мне один из незнакомых оперов. Совсем не тот, что забирал меня от метро «Китай-город». Тот был невысокого роста. А этот – громила. Он вынул из моей сумки блестящий пакет с каким-то веществом. «Это твое?» Я закричала: «Что это? Что вы подсунули мне в сумку? Это не мое…» В комнате сразу собралось много народа. На меня надели наручники…

«Теперь ты отсюда не выйдешь, девочка», – сказал один из оперов…

То, что было потом, не хочется вспоминать. Привезли в ИВС на Петровку. Туда приехало телевидение. Я пыталась закрыть лицо руками. Боялась, что покажут дома… Увидит мама… В камере на Петровке меня допрашивали четыре оперативника. Показывали кучу фотографий. На них были совершенно незнакомые мне чеченцы. «Ахмада знаешь, а Умара знаешь? Кто дал тебе пластит? Вспоминай…» – оперативники повторяли одно и то же, как на заезженной пластинке. Думаю, они и сами-то не очень верили в то, что говорили. Они, конечно, знали, что пластит мне подбросили.

«Можешь кричать, протестовать, писать жалобы, все равно ты отсюда не выйдешь, пока не подпишешь то, что мы тебе скажем», – долдонил один из оперов, толстый детина с лысым черепом. Я молчала. Ничего им не говорила. Они начали злиться. Стали обзывать меня по-всякому. А потом били… Долго… Мне казалось, что это никогда не кончится. Голова закружилась. По-моему, они били меня головой об стену. Я потеряла сознание. Помню только такой писклявый голос, который все время повторял: «Подпиши, сука, все равно будешь сидеть здесь, пока синяки не сойдут».

Я ничего не подписала…

Глава четвертая. Наваждение

Галина Викентьевна оставила машину на стоянке около здания горсуда. Она не так давно получила права и еще не очень уверенно чувствовала себя за рулем. Но зато каждый раз, выходя из машины, гордилась собой: все-таки доехала до места без потерь, ни в кого не врезалась, машину не поцарапала. Ай да молодец! Она быстрым шагом направилась в суд. На 11 часов у нее было назначено предварительное слушание. Дело предстояло непростое: мошенничество в особо крупном размере. Навстречу судье Мухиной шел мужчина в кожаной куртке, с бритым затылком. Что-то в его облике показалось Галине Викентьевне знакомым – он хромал, но шел достаточно быстро. Поравнявшись с судьей Мухиной, мужчина поздоровался, и тут она его вспомнила – адвокат Виктор Поповский. Тот самый, что защищал чеченку, которую обвинили в вербовке шахидок и в попытке подрыва торгового центра. Судья Мухина с этим адвокатом все время ругалась. Во-первых, пришлось разрешить ему участвовать в процессе. У подсудимой уже была защитница-чеченка. Она совмещала адвокатскую деятельность с преподаванием чеченского языка в Академии ФСБ. Но в ходе процесса родственники почему-то перестали ей доверять и заключили договор с новым адвокатом. А он всячески затягивал суд, требуя разрешить ему аудиозапись, придирался к мелочам. Например, в материалах дела были распечатки видеопрослушки, и адвокат настаивал, чтобы просмотреть все видеопленки и сравнивать их с распечатками. Это было невозможно, да и не нужно, судья Мухина знала, что распечатки не соответствовали «исходникам».

Адвокату же это было знать совершенно необязательно. Во-вторых, он умело разбивал доказательства, представленные прокурором, и это Мухину просто бесило. Председатель суда следила за этим процессом, и ей совсем не нравилось, что делом так сильно интересуются журналисты. Она торопила Галину Викентьевну с приговором, а адвокат требовал времени для ознакомления с делом, заявлял постоянные ходатайства о вызове дополнительных свидетелей. В общем, всячески вредил.

Конечно, Мухина настояла на своем и осудила чеченку на девять лет. Но радости от этого она не испытала. Девушка была ни в чем не виновата. Галина Викентьевна это прекрасно понимала. Но, как она ни старалась себя убедить в обратном, прибегая к испытанному способу самовнушения: «Органы не ошибаются, просто не всегда удается доказать следственным путем вину подозреваемого», – ничего не получалось.

Чтобы успокоить свою совесть, она специально поехала к следователю, который вел это дело. Разговор получился неожиданно откровенным и окончательно испортил судье Мухиной настроение.

– О нашей встрече никто не должен знать, – сказала Галина Викентьевна полковнику ФСБ, с которым они встретились в кафе на Шаболовке. – Мне на днях выносить приговор, а что-то уверенности не хватает.

– С каких это пор вам, Галина Викентьевна, кроме уголовного дела понадобилась еще и уверенность? – улыбнулся полковник. – Не ищите в этом деле доказательств. Оно – знаковое. Как говорят умные люди, дело – символичное. Есть чеченка, есть двести граммов пластита. Есть фотографии торгового центра. Есть разговоры о террористах. Чего же боле, милая моя? А то, что пластит ей подложили, фотографии не она снимала, а в разговорах ничего криминального нет, по большому счету, не мое и не ваше дело. Я дело возбудил, расследовал. Мне его из районной прокуратуры передали. Не мне вам объяснять государственные установки. Раз чеченка, значит террористка. В этот раз нет доказательств, попадись она в следующий раз, были бы доказательства. Я вам больше скажу. Я старался найти что-нибудь существенное в этих пленках, которые записывали у них на квартире, и, поверите ли, ничего, кроме разговоров о мужчинах и горских обычаях, там не услышал. Пришлось, правда, немного покомбинировать. Иначе, сами знаете, толку бы вообще не было.

– Следы вашего комбинирования, дорогой мой, я заметила, – успокоила судья Мухина полковника. – Чего только стоят песни Высоцкого вперемежку с песнями чеченского барда, который что-то поет про «войну неверных»? Прокурор наша вчера замучилась в суде, переключая магнитофон туда-сюда, пока нашла нужные слова, в которых хоть что-то звучало ваххабитское. Даже председатель суда, следившая за заседанием из своего кабинета, позвонила на телефон конвойных в ужасе: почему в качестве доказательств терроризма суд прослушивает песни Высоцкого?

– Ах, да! Высоцкий! У обвиняемой нашли кассеты с его песнями и отдельно кассету с песнями чеченского певца, который у них там очень популярней и чуть ли не проповедник сопротивления. Так вот, наши ребята почему-то решили песни этого чеченца переписать на кассету Высоцкого. Поэтому у вас в суде оказалось такое доказательство. То же самое и с фотографиями. Фотографии торгового центра, которые мы нашли у чеченки, никак не тянули на доказательства преступного умысла. Там какие-то молодые люди обнимаются и целуются на эскалаторе. Пришлось приложить к делу другие фотографии, где видны охранники. Наши сотрудники специально поехали в торговый центр и сняли эскалаторы, чтобы было видно, что их фотографировали с умыслом. Потом засняли входы в торговый центр. И все эти фотографии представили как вещественные доказательства.

– Подсудимая заявила на суде, что это не ее фотографии. Что с этим прикажете делать?

– А ничего. Мало ли кто чего заявляет? Вы же судья. За вами последнее слово. Мы, как могли, вам помогали. Договорились с известным журналистом, он беседовал с этими двумя русскими девчонками, сдуру принявшими мусульманство. Как мог, их разговорил. Просили его, чтобы он особо не обозначал, что они с нами сотрудничали. Он написал в одной из центральных газет нужную для нас статью, абсолютно грамотно расставив акценты. Картина в общественном мнении получилась правильная: чеченка сбивает с толку русских девушек. Вербует их в террористки. Хорошо, что вы этого журналиста на суд вытащили. А то со свидетелями обвинения у вас как-то не очень хорошо получилось. Нашего сотрудника, Тимура Ахмадова, который эту чеченку нам нашел, мы отправили в командировку за границу. Родственники обвиняемой ему чуть ли не кровную месть объявили. Вроде бы он эту Фатиму подставил, предал. А он теперь на повышение пошел. Из РУБОПа к нам идет работать. Так что все путем.

Не стоит себя мучить. Вам-то самой как кажется: она – террористка или просто чеченка? Если не террористка, то чего она приехала в Москву? Кто ее тут ждал? Скажите мне вообще, зачем они все сюда понаехали? Работу у наших людей отбирают. Тем более наши бойцы с ними воевали, кровь свою проливали…

– С этим не поспоришь… В общем, дело и правда безвыходное. Прокурор просит двенадцать лет, придется дать чуть поменьше. Условный срок никак не выходит, – с тоской вздохнула судья Мухина. – А много у вас там еще таких дел чеченских?

– Кажется, больше не будет. Видите сами, на это-то с трудом доказательств наскребли. Хорошо, она в суд присяжных не пошла. Пришлось бы вам попотеть перед ними или спецколлегию собирать. У вас ведь в таких делах опыт великий!

– Опыт не опыт, но с присяжными каждый раз как в рулетку играешь. Честно говоря, мне больше не хотелось бы с ними связываться. Самой судить как-то привычней.

* * *

Встреча с адвокатом Поповским была неприятна судье Мухиной. Она снова вспоминала «дело Мухадиевой», которое и так не давало ей покоя. Вот уже несколько лет она не могла отделаться от навязчивой мысли: «А что бы случилось, если бы я тогда эту чеченку оправдала?».

Ответ на этот неприятный вопрос Галина Викентьевна прекрасно знала, и он ее совсем не устраивал. Вылетела бы она из горсуда с треском и с волчьим билетом. Мужа уволили бы из органов. Что бы она получила бы взамен? Только одно: избавилась бы от наваждения. Тогда в суде, когда она зачитала приговор, чеченка посмотрела на нее с таким разочарованием…

И почему-то улыбнулась. Галине Викентьевне часто снилась эта сцена: она читает приговор, а молодая девушка в клетке смотрит на нее и как будто бы смеется…

Глава пятая. У французов

Газета «Резонанс», в которой я работала, закрылась в одночасье. То есть вчера еще все ходили на работу, планировали заметки в номер, бодро стучали по клавишам недавно закупленных компьютеров, а потом главреду позвонил владелец и сказал, что выпуск газеты прекращен по финансовым соображениям: она-де не оправдала инвестиционных ожиданий. Так выглядела картина несчастья в изложении заместителя главного редактора, который объявил об этом журналистам и техническому персоналу. О том, что произошло на самом деле, знали всего несколько человек – главред и два его заместителя. Но как их ни пытали, они ни за что не кололись. Не прояснилась ситуация и после общего редакционного совещания с участием гендиректора, по совместительству – видного функционера в журналистском сообществе. Он промямлил что-то невнятное вроде «смена концепции, отсутствие рекламы» и уехал из редакции, пообещав, что всем выплатят зарплату за прошлый месяц. При условии, что журналисты будут сидеть тихо и не вздумают распространяться по поводу «удушения свободной прессы», «руки Кремля» и т. д.

Никто, правда, и не собирался рвать на себе рубаху и кричать, что газету закрыли потому, что она была шибко оппозиционная.

«Резонанс» и вправду был критичным по отношению к власти изданием, но за границы дозволенного редакция старалась не выходить. Поговаривали, что на самом деле она принадлежала одному из беглых российских олигархов, который это особо не афишировал. Он якобы учредил ее из сентиментальных чувств к главному редактору, возглавлявшему раньше другую финансируемую им газету, закрытую несколько лет назад властями за оппозиционность. Этот главный редактор тогда сильно пострадал, вот олигарх и обещал помогать ему чуть ли не всю жизнь. Тем более что «Резонанс» кусал власть, и олигарху это нравилось. Но через пару лет у него начались проблемы с финансами, он к газете охладел, решил все деньги тратить на Интернет-ресурсы и резко снял редакцию с довольствия. Была и другая версия: что под издание газеты взяли большой кредит, а когда деньги кончились, решили объявить о банкротстве, чтобы потом кредит не возвращать.

Как бы там ни было, но я неожиданно осталась без работы. Пробовала устроиться в другие издания, но везде меня довольно вежливо отшивали – правозащитной тематики побаивались. «Лиза Паншева – не журналистка. Она правозащитница, пусть создает свою организацию и “пилит” гранты!» – так обо мне говорили коллеги. И всегда находились доброхоты, которые с удовольствием передавали эти слова. Поняв, что в российской прессе мне ничего не светит, я устроилась на французское телевидение.

Иностранные корреспонденты, живущие в Москве, бывают разными. Есть те, которые приезжают в Россию, потому что бредят этой страной, знают ее историю, интересуются всем, что здесь происходит, хотят понять русских и действительно разобраться в сложных процессах течения нашей жизни. Есть же и такие, которые, готовясь к длительной командировке в Россию, не утруждают себя тем, чтобы узнать что-либо поподробнее о здешней жизни, а приезжают в страну с заранее сформировавшимися клише. И потом, уже работая в Москве или путешествуя по стране, стараются подгонять свои репортажи или статьи под те представления, которые у них были перед приездом в Россию.

Жерар Лемурье, корреспондент, который возглавлял корпункт одного из французских телеканалов в Москве, из тех, кому Россия искренне интересна. Он почти совсем не говорит по-русски, хотя упорно пытался учить язык. При этом он прочел почти всю классическую русскую литературу в переводе на французский. Неплохо знает современных российских авторов.

Впрочем, представления Жерара о том, какие сюжеты надо снимать в России, и представления его шефа из Парижа расходились диаметрально. И эти несовпадения были предметом ежедневных многочасовых споров по телефону. Жерар пытался объяснить шефу, что происходит в России и о чем было бы хорошо рассказать французскому зрителю. Однажды после нескончаемого телефонного разговора, пачки выкуренных «Gauloise», отборного французского мата вперемежку с отдельными словами из крепких русских выражений ему все-таки удалось убедить парижское бюро разрешить сделать хотя бы один сюжет о судебном процессе над Михаилом Ходорковским. И это было уже большим прогрессом. Как правило, редакция заказывала своему корпункту так называемые «фольклорные» истории: например, о жизни «новых русских» в Москве, о резком сокращении улова осетровых на Каспии и дефиците черной икры в России. Устраиваясь работать на французское телевидение, я, конечно, не думала, что представления французов о России столь примитивны и что мне придется часами звонить в департамент здравоохранения и сельского хозяйства, чтобы получить разрешение на съемки птицефермы где-то в деревне под Новосибирском. Впрочем, одной из причин, заставивших меня пойти работать на телевидение, было желание во что бы то ни стало поехать в Чечню и встретиться с Рамзаном Кадыровым. Я решила, что обязательно должна передать ему просьбу Фатимы Мухадиевой.

Глава шестая. Обычный город Грозный

На дворе стоял ноябрь 2006 года. Весь мир был потрясен убийством Анны Политковской. Чечня и Россия уже больше месяца не сходили с полос западных газет. Французские телеканалы не отставали от своих коллег. Московское бюро показало несколько сюжетов, посвященных гибели Политковской. Все обсуждали, станет ли Рамзан Кадыров президентом Чечни. Я поняла, что нужно использовать момент всеобщего интереса к этой теме и предложить Парижу интервью с Кадыровым.

«Мы должны срочно поехать в Чечню, пока конкурирующий канал TV 1 нас не опередил», – убеждала я Жерара. Правда, его особенно и не пришлось уговаривать. Будучи профессионалом, он прекрасно чувствовал конъюнктуру и сам собирался поехать в Чечню. И начались мои ежедневные телефонные переговоры с пресс-секретарем Кадырова. Очередь из журналистов российских и западных СМИ, желающих взять интервью у его шефа, росла с каждым днем. Пресс-секретарь нам не отказывал, но ничего толком и не обещал. Наконец после десятого звонка и моей жалкой угрозы, что если интервью не состоится, то о Кадырове будут плохо писать французские журналисты, он сжалился над нами и назначил день интервью. Я, Жерар и оператор Сергей полетели в Ингушетию.

В аэропорту Магас нас встретил Руслан, фотограф и водитель, который должен был сопровождать съемочную группу в поездке. Жерар хорошо знал Руслана еще по второй чеченской войне. Они несколько раз вместе ездили в Ингушетию, в лагеря беженцев, когда Жерар приезжал из Парижа в командировки. С тех пор Руслан сильно изменился. Во время одной из зачисток федералы увезли его близкого друга. И, как это часто бывает в Чечне, друг исчез навсегда. Даже сейчас, когда российские войска почти ушли оттуда и число похищений значительно сократилось, Руслан находился в состоянии постоянного стресса. Он никогда не спал раздетым, чтобы всегда быть наготове и не оказаться униженным, если вдруг за ним придут. О новой власти Кадырова-сына он старался говорить как можно меньше. Предпочитал не давать никаких оценок.

Сама не зная почему, несмотря на его мрачный и депрессивный вид, с Русланом я чувствовала себя в безопасности. Мы довольно быстро добрались до Грозного: хотя, на всякий случай, поехали более длинной дорогой, чтобы не останавливаться на блокпосту, где, по рассказам, долго проверяли документы и брали деньги за проезд в Чечню. На той дороге, по которой поехали мы, тоже был блокпост, но когда Руслан показал удостоверение чеченского информационного центра, машину пропустили безо всяких вопросов, даже не спросив у журналистов документы.

Я оказалась в Грозном впервые. Я, конечно, видела всем известные кадры разрушенной чеченской столицы, дома с пустыми глазницами окон, трупы на улицах, горящие танки…

Но сейчас, в октябре 2006 года перед нами возник совсем другой город. Первое, что бросалось в глаза – это огромные плакаты: «Рамзан, с тобой цветет наша Чечня!», «Рамзану Кадырову доверяем на 100 %!». Отец и сын Кадыровы, Владимир Путин смотрели с больших портретов, развешенных по городу. Встречали вас при въезде и выезде из Грозного. Меня поразило, что на центральной улице – проспекте Ленина – совсем не видно разрушений. Руслан объяснил, что восстановлены старые здания, от которых после бомбежек почти ничего не осталось. Он показал несколько новых домов, построенных на деньги правительства Москвы. Но больше всего меня удивило, что в этом городе, который издалека казался этаким Сталинградом, разрушенным навеки и не поддающимся восстановлению, идет нормальная жизнь. Открыты кафе, парикмахерские, магазины. По улицам ходят молодые красивые девушки и юноши. Они оживленно беседуют друг с другом, заходят в кафе, ведут себя так, как будто не было ни долгих лет войны, ни страшных зачисток, ни похищений, ни иных ужасов чеченской жизни, о которых мы знали от той же Анны Политковской и других журналистов. Я смотрела на эту обыкновенную жизнь со страхом и удивлением. Мне даже стало как-то неуютно: я вспомнила о Фатиме Мухадиевой. «Почему эта девушка должна сидеть в Мордовии, когда могла бы свободно гулять по этим улицам, так же, как ее сверстники! Она ничем не хуже их!» – подумала я, с нетерпением ожидая встречи с Кадыровым. Теперь я понимаю, как тогда ошибалась. Надеяться, что Кадыров захочет и сможет помочь Фатиме, было не просто наивно, а очень глупо. Но в подобных ситуациях всегда хватаешься за соломинку, стараешься использовать все возможности, какими бы нереальными они не казались потом.

Мы остановились в небольшой двухэтажной частной гостинице, которая, по словам ее владельцев, не закрывалась даже во время второй войны. Я сразу же стала звонить пресс-секретарю Кадырова, чтобы договориться о встрече. На следующий день нас пригласили на ипподром, где в честь дня рождения сына Кадырова (ему исполнился год) устраивались грандиозные скачки. Жерар был доволен: получится красивая картинка.

Картинка и вправду получилась красивая. Ипподромом чеченцы называли то место, где в будущем собираются этот ипподром построить. Пока же скачки проходили в карьере. Зрителей было не так уж много – человек двести. Довольно узкий круг. Для того чтобы попасть в этот узкий круг, пришлось пройти через четыре «фильтра». «Фильтровали» по-настоящему, особенно досталось мне. Ко мне почему-то были чересчур внимательны: две женщины обыскивали по очереди. Хорошо, что под юбку не залезли.

Публика произвела на француза сильное впечатление. Поздравить младшего сына Кадырова приехали члены чеченского правительства, заместитель начальника Северо-Кавказского военного округа, бойцы полка специального назначения имени Ахмата Кадырова. Они были одеты в пятнистую военную форму с нашивками. Другая группа вооруженных мужчин поражала своим «обмундированием». Среди них выделялось несколько десятков молодых людей в черных штанах и куртках с надписями «Dolce & Gabbana». «Что это за полк? Кому он подчиняется?» – допытывался Жерар. Мне ужасно не хотелось вступать в разговор с этими бородачами, которые, казалось, только вчера вышли из леса, скинули камуфляжную форму и облачились в модную одежду. Заметив девушку с блокнотом и подумав, что она, наверное, местная журналистка, я бросилась выяснять у нее подробности. Журналистка объяснила мне, что ребята в черном – тоже бойцы полка имени Кадырова, но они представляют «элиту» этого полка.

Наконец появился и сам Кадыров. Он приехал на черном джипе и в окружении своей свиты поднялся на небольшую сцену. Среди военных в камуфляжной форме и парней в черном от «Dolce & Gabbana», окруживших его плотным кольцом, чеченский премьер в джинсах и коричневой шапочке с надписью «Lacoste» выглядел как инородное тело.

Скачки как скачки: молодые наездники, подбадриваемые криками зрителей, мчались по полю, поднимая клубы пыли. Победителем этого второсортного действа, как и следовало ожидать, оказался скакун из конюшни Рамзана Кадырова. Молодому наезднику, так же, как и десятку других участников, достались новенькие «Волги» и «Жигули». Звучали поздравительные речи. За неимением на сцене именинника все обращались к счастливому отцу. Тот с улыбкой слушал выступавших, приветственно махая рукой публике.

Жерар попросил меня подойти вместе с ним к сцене и перевести его вопросы Кадырову. Я спросила, кем он сегодня себя считает: воином или строителем? Вопрос был банальным, его уже тысячу раз задавали российские и иностранные журналисты. Ответ получился таким же банальным и незамысловатым. Премьер-министр Кадыров сказал, что настало мирное время, время строительства, и он будет строить новую Чечню. Развить мысль Кадыров не успел – на сцене появились молодые девушки и юноши в национальных одеждах.

Начался концерт. Под ноги танцорам полетели крупные денежные купюры – так публика отмечала день рожденья самого юного из клана Кадыровых. Счастливый отец в сопровождении свиты отправился на праздничный обед в небольшой павильон, расположенный в ста метрах от «ипподрома».

Нас туда не пригласили, ко мне подошел сотрудник пресс-службы, который сказал, что Рамзан Ахматович примет нас завтра в своей резиденции.

Жерар обязательно хотел снять сюжет о новой Чечне. В одной из депеш агентства «Франс Пресс» он прочел, что в Грозном открылись парикмахерские, но поскольку в городе нет водопровода, парикмахершам приходится таскать воду ведрами из колодца. Мы долго искали ту самую парикмахерскую, о которой написало французское агентство, но нам попадались только такие, где с водой все было в порядке. Отчаявшись, решили все-таки снять сюжет о самой дорогой парикмахерской на улице Ленина.

«Наш салон пользуется большим спросом, – рассказывала нам девушка-администратор за стойкой. – Записываются на стрижку и маникюр. Хозяйка живет в Москве. Посылает наших мастеров на учебу. Скоро у нас откроется спа-салон».

Жерар заметил немолодую женщину в черном платке, которая делала маникюр. Я спросила, можно ли с ней поговорить. Ее звали Айна, и она рассказала свою историю. В 2001 году у нее погиб сын. Его увезли российские солдаты во время одной из зачисток. Она нашла тело сына на окраине села, где федералами был устроен фильтр. Сюда привозили всех мужчин, задержанных во время зачисток. Их записывали, пытали, а потом расстреливали.

Айна рассказала, что теперь раз в две недели приходит в парикмахерскую делать маникюр и парафиновую маску для рук. Ей это нужно, чтобы отвлечься. После маски ее натруженные руки становятся мягкими как шелк. Ей нравится, что она может позволить себе такое удовольствие. Айна живет с младшей дочерью и внучкой, но она всегда помнит о 18-летнем Магомете. Она повсюду носит с собой маленький целлофановый пакетик, в котором лежат фотография сына и клочок материи от рубашки, в которой он был расстрелян. «Я рада, что восстанавливают город, строят дома. Но почему никто не ответит за смерть моего сына и таких же, как он?» – спросила она, обращаясь к Жерару. Я перевела. Жерар сочувственно пожал плечами. Айна опустила пальцы в мисочку с раствором ароматных масел и отвернулась. Наступила очередь педикюрши Мадины. Ее история не столь драматична, как история Айны, но достаточно типична для современной Чечни.

Муж Мадины Али сидит дома с двумя дочками. Ему приходится вести хозяйство, что совсем непривычно для чеченского мужчины. «Али пока не может найти себе работу. Чтобы получить хлебное место, например в милиции или на автобазе, надо заплатить хорошую взятку, – объясняет Мадина. – Таких денег у нас нет. А работать на стройке муж не хочет. Это тяжелая работа, платят мало. Да к тому же часто зарплату задерживают. Пока работаю я. Грозный сейчас восстанавливают. Но это не тот город, который я любила. Когда я прохожу мимо того места, где была моя школа, мимо того места, где был мой дом, я всегда плачу. Это был совсем другой город, город-праздник. Его больше нет».

Жерар доволен. Женщины говорят непосредственно и искренне. Сюжет почти готов. Руслан везет нас к своей подруге Саците, которая занимается недвижимостью. Она обещала показать журналистам квартиры в полуразрушенных домах, которыми она торгует. Вместе с двумя покупателями – местным и чеченцем из Москвы – мы осматриваем трехкомнатную квартиру в сильно пострадавшем от бомбежки доме, где еще нет воды и газа и с подвала до чердака тянутся водопроводные шланги.

«Сегодня люди охотно вкладывают деньги в недвижимость. Некоторые покупают квартиры впрок. Кто-то покупает для офиса, кто-то собирается вернуться через несколько лет, когда жизнь в Чечне наладится, и выбирает себе жилье с этим расчетом, – говорит Сацита. – Во время войны люди убегали куда глаза глядят, у многих пропали документы на жилье. А сейчас они пытаются доказать свои права на квартиры, в которых уже давно живут другие люди. На рынке очень мало “чистых” квартир. Приходится восстанавливать документы. Цена трехкомнатной квартиры в центре города колеблется от 40 до 50 тысяч долларов в зависимости от состояния дома».

Жерар в восторге от того, что удалось найти неизбитые сюжеты. Теперь он сможет рассказать о возрождающейся Чечне не просто посредством картинок со строек и фасадов восстановленных домов, – он покажет людей с их проблемами и настроениями. «Знаешь, Лиза, для полного счастья нам не хватает только Кадырова, – говорит Жерар. «Будет Кадыров, не сомневайтесь», – обещаю я. Мне этот самый Кадыров нужен больше, чем Жерару. Каждый раз, когда мы трясемся в старом «жигуленке» Руслана по раздолбанным чеченским дорогам, рискуя столкнуться с водителями-лихачами, я молюсь от страха и кляну себя, что придумала эту поездку. «Если не удастся передать Кадырову дневник Мухадиевой, это катастрофа. Зачем я сюда приехала? Здесь такая концентрация горя и безысходности, что чем дольше в ней находишься, тем больше погружаешься в депрессию».

Мы ужинали в маленьком ресторане в центре города. В большом зале кроме нас еще сидела компания подвыпивших мужчин. А со второго этажа то и дело спускались и выходили на улицу бородачи в камуфляже с оружием. Они играли в бильярд.

Посетители кафе мне не нравились. Они пугали: была в них какая-то лихость и агрессивность. Казалось, они могут в любой момент достать автомат, выстрелить в воздух. Или в упор. Я почувствовала себя неуютно. Мне стоило огромного труда скрывать от Жерара ощущение дискомфорта и опасности, которое не давало мне покоя, хотя я старалась поддерживать общую беседу: Жерар и Сергей обсуждали кавказскую кухню, красоту русских женщин. Мне же хотелось поскорей вернуться в Москву. К мужу и детям. «Черт с ним, с этим Кадыровым, и с дневником Фатимы Мухадиевой, не передам его, так и не передам, значит, не судьба». Мои пораженческие размышления прервал телефонный звонок. Звонил пресс-секретарь Кадырова. Он подтвердил, что в три часа дня мы должны быть в резиденции чеченского премьер-министра в Гудермесе.

Глава седьмая. Хозяин Чечни

Гудермес удивил своей декоративностью. В отличие от Грозного, там вообще не было видно разрушенных домов. Центральная площадь с фонарями напоминала Старый Арбат. Перед резиденцией премьер-министра в спортивном клубе «Терек» у шлагбаума нас остановили два бородача с автоматами. Когда Руслан сказал, что это французское телевидение, нас сразу пропустили.

Пресс-секретарь предупредил, что придется немного подождать, пока премьер освободится. В приемной, обставленной шикарной кожаной черной мебелью, перед большим телевизором сидели несколько молодых людей в черном. Я их сразу узнала. Это были те самые бойцы в одежде от «Dolce & Gabbana» из близкого окружения Кадырова, которых мы видели на скачках. Они оживленно говорили по-чеченски, делая вид, что с интересом смотрят передачу «Федеральный судья» со знаменитым судьей Пашиным. Оператор Сергей, который сидел рядом с ними, потом рассказывал, что, отвлекаясь от экрана, они то и дело демонстрировали друг другу фотографии, снятые на мобильник. Сергей разглядел двух бородачей, обвешанных оружием, которые склонились над чьим-то трупом. В это время из приемной чеченского премьера вышел юноша в форме воспитанника суворовского училища.

«Это тот самый парнишка, которого усыновила мама Рамзана Ахматовича. Сейчас вас позовут», – прошептал пресс-секретарь. И действительно, буквально через минуту у него зазвонил мобильник. Он коротко ответил что-то по-чеченски и, обращаясь к Жерару, объявил: «Премьер вас ждет».

Рамзан Кадыров тоже смотрел телевизор. Это занятие настолько его поглотило, что он, казалось, не обратил внимания на вошедших журналистов. В отличие от бойцов, которые, как уже было сказано, смотрели первый канал российского телевидения, чеченский премьер внимательно слушал пресс-конференцию своего вице-премьера Хусейна Джабраилова, которую транслировало чеченское телевидение. Джабраилов что-то говорил о возможностях развития сотовых компаний в республике, о возрождении Чечни, а Кадыров довольно улыбаясь, комментировал: «Хусейн – хороший футболист, правильно говорит». Сергей установил камеру, свет. Пресс-конференция закончилась, и Кадыров, не выключая телевизор, дал понять, что готов отвечать на вопросы.

Очень скоро стало ясно, что, какие бы вопросы ему ни задавали, премьер все равно будет говорить то, что хочет, даже если его ответы не всегда соответствуют задаваемым вопросам. «Чечня – самый мирный регион на всей планете. В этом году мы проводили праздничные мероприятия. Фестивали. Матчи. У нас мир, стабильность, процветание», – эти банальности звучали как песня на заезженной пластинке.

Я переводила вопросы и ответы, одновременно стараясь разглядеть комнату, в которой мы оказались. На столе стояла большая ваза с фруктами. Очень хотелось винограда, но я не решилась взять. Кадыров сам фрукты не ел и нам не предлагал. На стене висело несколько портретов. Отец – Ахмат Кадыров, президент Владимир Путин. Двоюродный брат Кадырова-младшего, погибший в бою. Премьер говорил о нем как о любимом друге. Разглядывая портреты, я с удивлением заметила фотографию Владислава Суркова, которая занимала среди остальных портретов вполне заметное место.

Задав первые, ритуальные вопросы о строительстве новой Чечни, отношениях с Россией, Жерар перешел к более острым темам.

Вопрос о похищениях и о видеороликах, на которых видно, как чеченский премьер лично задерживает каких-то людей, вызвал у Кадырова взрывную реакцию:

– У нас маленькая республика. У нас очень много военных и много милиционеров. Вот, например, случилась авария или произошла драка. Кто-то заснимет это на свой мобильник, а потом говорит, что «кадыровцы» избивают федералов. Мы, например, поехали посмотреть объект, который восстанавливается у нас в микрорайоне. Там два пьяных милиционера стреляют в воздух и хотят реально пройти. ОМОН их забирает. Я подъехал и смотрю, что там творится. А потом говорят, что Кадыров людей избивает и забирает. Вот Политковская, почему-то ей очень надо было про меня писать. Я ее всегда подозревал и подозреваю, что Березовский платил ей деньги, чтобы она не против Кадырова писала, а чтобы против руководства России, потому что я провожу ихнюю политику в республике…

Я поняла, что Кадырова понесло и остановить его или перевести разговор на другую тему будет невозможно. Так и получилось.

Он принялся рассказывать историю, которую могли понять только русские журналисты, да и то лишь те из них, кто читал статьи Политковской. Речь шла о Гарсиеве, водителе брата Малика Сайдуллаева, бизнесмена и соперника Кадырова-старшего на президентских выборах. Анна Политковская написала тогда большую статью о том, как, желая навредить Сайдуллаеву, «кадыровцы» похитили Гарсиева, держали его в одной из так называемых «тайных» тюрем, избивали и пытали. Все это журналистка знала со слов Гарсиева. И вот буквально через месяц после убийства Политковской Кадыров достаточно подробно рассказывает корреспонденту французского телевидения о своей встрече с журналисткой. Он, оказывается специально пригласил к себе Гарсиева, и тот в присутствии Политковской отрицал все то, что он раньше ей рассказывал. Выходило, что все было совсем не так, как написала Анна. Будучи пьяным, Гарсиев попал в аварию, и милиционеры его куда-то ненадолго посадили. Не было никакой «тайной» тюрьмы, никто его не бил и не пытал. Тогда, в доме Кадырова, Гарсиев якобы попросил Политковскую, чтобы она написала заявление в Генпрокуратуру и признала, что ошиблась.

– Я доказал ей, что был прав, – продолжал Кадыров. – Я думал, что она человек. Но в ней ничего не было человеческого. Она просто как робот, или как заводная, только и искала, как бы сделать из меня врага и преступника. Она мечтала, чтобы я где-то в чем-то провинился. Что говорить о Политковской? Она больная женщина была. После ее смерти она вот здесь у меня. – Кадыров жестом показал на горло. – Все говорят и пишут, что Кадыров чуть ли не убил ее. Если бы такое было возможно в природе, когда она против отца писала, тогда мы могли бы это сделать. Сейчас, когда про меня плохо пишут Политковская, Латынина, Речкалов, для меня это хорошо. Значит, я веду правильную политику, политику России. Если бы они хвалили меня, тогда, значит, я – предатель, изменник Родины. Ко мне и Латынина приезжала. Я сказал ей: «Юля, ты очень хорошая женщина. Очень тебя прошу, про меня не пиши хорошо, пиши плохо. Тебя читают, как сказку, а то, что писала Политковская, это как мультфильмы».

Чем больше он говорил, тем сильнее мне приходилось себя сдерживать. Мне было стыдно, что я не могла остановить Кадырова. А хотелось крикнуть ему, что он лжет. Но поскольку Политковской нет в живых, то никто не может подтвердить ее правоту. Мне хотелось напомнить ему, сколько добра эта журналистка сделала для чеченцев. Как она пыталась остановить войну. Как помогала беженцам. Ездила в республику в самый разгар боевых действий, когда другие журналисты не решались туда соваться. Как писала о горе матерей и отцов, чьи дети исчезли. Всего этого я не могла сказать не потому, что боялась. Во-первых, я должна была бесстрастно переводить вопросы и ответы, а во-вторых, очень надеялась, что когда интервью закончится, я смогу передать Рамзану Кадырову дневник Фатимы Мухадиевой и попросить перевести ее отбывать наказание в Чечне. И вот наконец после традиционного вопроса о возвращении диаспоры, Жерар дал мне знак, что пора закругляться. Тогда я достала из своего рюкзака крафтовый конверт и протянула его премьер-министру.

– Рамзан Ахматович, это вам. Это дневник чеченской девушки, которая очень хочет вернуться домой. Она сидит сейчас в мордовской колонии. Только вы можете ей помочь. К президенту Чечни мы обращались, но он ничего не сделал. Он даже толком не может отличить одну арестованную чеченку от другой.

Я намеренно льстила Кадырову, «закладывая» президента Алу Алханова, но желание помочь Мухадиевой заставляло меня быть хитрой.

Кадыров открыл конверт, полистал тетрадь:

– Как я за народ, никто так не болеет, – наконец с пафосом произнес он. – Я посмотрю, что здесь можно сделать…

– У вас по улицам свободно ходят молодые красивые девушки. А невиновная Фатима сидит в мордовской колонии. Почему? Она могла бы также гулять по Грозному, – продолжала я. – В вашей же власти перевести ее в республику?

На пороге появился пресс-секретарь. Он жестом показал, что время интервью истекло. Проходя через гостиную, я увидела, что мужчины в костюмах от «Dolce & Gabbana» все так же смотрят телевизор. Шла программа «Время».

Вернувшись в гостиницу, я поняла, что больше всего мне сейчас хочется принять горячий душ: стоять под ним как можно дольше, чтобы смыть с себя чувство стыда, досады, смешанное с животным, парализующим страхом. Я не могла справиться с этим ощущением все два часа, что мы находились в Гудермесе. И теперь, когда мы приехали в Грозный и я закрыла дверь своего номера в гостинице, я прокручивала в уме вопросы, которые Жерар задавал Кадырову, и вспоминала его ответы. Я вспоминала его отсутствующий взгляд, глаза, не видящие собеседника, пронзительный голос, временами срывающийся на фальцет, портрет заместителя главы президентской администрации Владислава Суркова рядом с портретами погибших отца и брата Кадыровых. И мне становилось все противней и противней.

О горячем душе мечтать не приходилось. Теплой воды в гостиничном номере не было, батареи почти не грели. Я вытащила из рюкзака теплый свитер, который предусмотрительно взяла на случай холода, и села читать статьи Политковской, – они были частью «чеченского» досье, собранного для этого репортажа.

Одна статья как раз была о встрече Политковской с Гарсиевым. Он рассказывал, как его похитили и допрашивали люди Кадырова, а потом и сам Рамзан. Вот что писала Политковская в «Новой газете» в июле 2003 года – за три года до гибели.

– Вас допрашивал лично Рамзан?

– Да. Спрашивал, на какой машине ездит Сайдулаев. Сколько охраны? Я не отвечал. И меня били черенком лопаты по всему телу. И Рамзан лично бил. Подвешивали за руки на дерево и били. Руководил не только Рамзан, но и второй – потом он мне сказал, что был начальником штаба у Басаева, а теперь перешел к Рамзану начальником разведки. Рамзан сказал, что отдаст свои золотые часы тому, кто придумает мне самую жестокую смерть.

– Сколько их там было?

– Человек 60–70.

– Кто выиграл?

– Как раз начальник штаба Басаева. Он сказал, меня надо за руки повесить и сделать на моей коже тысячу разрезов. Я готовился, что убьют. Они отошли, стали совещаться. Я думал, решают, как убить. Потом они вернулись и стали бить с перерывами. Бьют, потом спрашивают: «Так сделаешь это?». На третий раз я сказал, что больше не могу, сделаю, что хотят.

– Так что же они хотели?

– Чтобы я пронес фугас в дом Рустама и взорвал Малика Сайдулаева, когда он туда приедет. Я согласился. Рамзан кричал: «Думаете, я вам президентский пост отдам! Если даже Малик пройдет, всех перестреляю».

– То есть речь была об организации убийства Малика Сайдулаева? Рамзан – как заказчик? Вы – исполнитель? Вам должны были передать фугас?

– Да.

– Похоже на кино. А если бы вы не согласились?

– Меня бы убили.

– Когда вы согласились, что произошло дальше?

– Бить перестали. Притащили других из камер – камеры для людей в том же дворе Рамзана. Двери камер открываются прямо во двор. Я лично видел трех заключенных. Я не знаю, за что их. Двум при мне прострелили ноги. А третьего, с уже простреленными ногами, положили в машину и увезли. Потом мне дали чай – я как бы «свой» у них стал – и покушать. Девчонок привели. Они пели, плясали. Отпустили меня на следующий день. Теперь я должен сообщить, когда Малик приедет к брату, и тогда получу фугас. Сейчас я скрываюсь, увез семью. Рамзан предупредил, что, если не сделаю того, что обещал, и меня, и семью вырежут. Я написал заявление генеральному прокурору. Если Кадыров станет президентом, мне только в банду идти против него воевать. А что делать? На выживание будем жить. Во второй раз я им уже не дамся. Живым.

– А много сейчас «кадыровцев» в Урус-Мартане?

– Много, конечно.

– А что они за люди?

– Многие из тех, кто воевал. Пришли к Кадырову, там им дали убивать, кровью повязали. Теперь им некуда деваться.

Ибрагим, закрывшись черными очками, ковыляет прочь. Все, что случилось с ним в нынешнем августе, рассказано тут только потому, что это и есть типичная картинка предвыборной чеченской жизни, а Ибрагим – типичный ее представитель. Можно лишь менять имена тех, кого пытали в том же месте и с теми же целями. Суть происходящего сводится к следующему: настоящая предвыборная «агитация» кадыровских эмиссаров – это запугивание всех и вся под лозунгом: «Или с Кадыровым, или смерть».

Другая статья – о встрече Политковской с самим Кадыровым. Я вспомнила о том, с какой ненавистью всего несколько часов назад сам Кадыров говорил об убитой журналистке, и мне стало как-то не по себе. В изложении Анны ее поездка в Центорой в ставку Кадырова и встреча с Гарсиевым выглядела совершенно иначе, чем нам о ней рассказывал чеченский премьер-министр. Ее пригласили туда, пообещав, что она сможет встретиться и поговорить со сдавшимся полевым командиром. Но вместо полевого командира Кадыров пригласил Гарсиева.

Уже в Москве я узнала, что на ту встречу вместе с Анной ездила правозащитница Наталья Эстемирова[1]. Она рассказывала, что когда Кадыров особенно распалялся и нападал на Политковскую с оскорблениями, она буквально встала между ними.

Вот как писала об этой роковой встрече Анна Политковская в статье «Центровой из Центороя». Статья опубликована в «Новой газете» 21 июля 2004 года – за два года и четыре месяца до ее гибели.

Потом прошло время, Кадыров-старший был избран президентом Чечни.

И опять – сеть центоройских КПП, «гостевой домик», толпы вооруженных, тонны видимого оружия, у камина сидит Рамзан: «Не будет тебе никакого полевого командира! Чего захотела!» Сегодня он крайне агрессивен, взведен, бешеный, временами просто визжит. За его спиной – высокий парень в бейсболке и черной куртке. Он все время подзуживает: «Тебя надо было расстрелять еще в Москве, на улице, как там у вас в Москве расстреливают… Тебя надо было расстрелять…» Рамзан вторит: «Ты – враг… Расстрелять… Ты – враг… Ты знаешь этого человека?»

На диване действительно человек со знакомым лицом. Это – Ибрагим Гарсиев из селения Танги-Чу, тот самый, который год назад служил в охране Рустама Сайдуллаева, брата Малика Сайдуллаева, в пору, когда Малик баллотировался в президенты и был главным конкурентом погибшего Кадырова. С Гарсиевым мы тогда встречались, и он охотно демонстрировал всем желающим журналистам побои, рассказывал, как его пытал в Центорое лично Рамзан, требуя пронести взрывное устройство в дом Сайдуллаевых и взорвать Малика. Более того, тогда Гарсиев написал заявление на имя генпрокурора РФ с требованием возбудить уголовное дело против Рамзана.

Сейчас, 11 июня 2004 года, в Центорое, Гарсиев готов написать обратное заявление (как и случилось) в ГП, что Рамзан его никогда не пытал, что это сам он пришел к нему два-три месяца назад и рассказал все: что писать-читать он вовсе не умеет и то, первое заявление ему подсунул Рустам Сайдуллаев, велел подписать, а побои прошлого года были результатом пьяного наезда на другую машину. В кресле сидит человек в камуфляже, он оказывается лейтенантом Рамзаном Джамалхановым, и.о. начальника Урус-Мартановского РОВД, который пьяный наезд с травмами тут же подтверждает. Два Рамзана – Кадыров и Джамалханов – говорят, что они – старые друзья, и объясняют, как могло произойти, что Гарсиев подписал заявление в ГП. Оказывается, это «дружба по-чеченски» – когда друг тебе дает какую-то бумагу и ты ее подмахиваешь не глядя. До сих пор о такой дружбе слышать не приходилось, но Джамалханов клянется: если сейчас Рамзан его попросит что-то подписать, то ему «будет западло смотреть, что он подписывает». Под диктовку Гарсиева пишут новое заявление в ГП, опровергающее предыдущее… Гарсиев оказывается бойцом какого-то спецотряда «Восток», базирующегося на Ханкале, – ГРУшники, наверное, они обычно тут собирают таких.

– Будешь писать опровержение, что я не бандит?! Будешь? – орет Кадыров, явно играя на камеру. Она работает постоянно и оказывается «пресс-службой Федерации бокса ЧР». – Я тебе докажу. Ты – враг. Я тебя заставлю. Ты – хуже Басаева. Ты встала между чеченцами. И русские генералы встали… Если бы не вы, мы бы давно договорились.

Шабаш длился несколько часов. Рамзан то плясал, то орал, то лез трясти руку, то уходил разговаривать с приехавшим в «гостевой домик» Абрамовым, то возвращался и снова орал: «Я – не бандит. Я тебя заставлю. Не отпущу».

Наконец терпения не осталось, я встала и пошла вперед, была не была. Конечно, слезы не просто душили – они уже придушили. Конечно, ждала очереди в спину. Хохочущая вооруженная толпа грохотала вслед – они тоже пошли. Рамзан висел на шее несчастного Гарсиева и орал: «Сфотографируй нас, слышь!» Потом бросил Гарсиева, догнал, схватил за руку, опять стал трясти…

Рыдала до Грозного. Охранник, которого дал председатель Госсовета для поездки в Центорой, спросил только: «Словом? Или действием?» И взвел автомат. Машина вылетела из Центороя на такой скорости, о которой лучше не задумываться. И неслась над землей – так бывает тут, когда ожидают засаду, чтобы было больше шансов. Машина с Гарсиевым и правда пролетала рядом. «Не плачь, ты же сильная», – повторял охранник.

У одних оружие защиты – автоматическое, стрелковое и пр., и оно висит на боку. У других – слезы. Этим люди и отличаются. Когда исчерпаны аргументы – да, собственно, центороевская среда и само слово «аргумент» не понимает, – тогда остаются слезы. Это – слезы отчаяния от того, как подобное вообще могло случиться. Что виток истории поднял на гребень именно Рамзана Кадырова. И он силен и безраздельно правит – естественно, как умеет. Что никто – ни один мужчина, находившийся в эти два дня в Центорое рядом, не посмел остановить распоясавшегося. Что именно Рамзану, а не кому-то другому вечером звонил из Кремля «Владислав Юрьевич» – слышала, – Владислав Сурков, замглавы путинской администрации, и это был единственный момент, когда Рамзан перестал хамить, сам того не замечая, потому что чует, откуда его сила…

Итак, старая-старая сказка, каких в истории было немало: Кремль вырастил дракончика, и теперь требуется постоянно его подкармливать, чтобы он не изрыгал огонь. Тотальный провал российских спецслужб в Чечне, который эти спецслужбы пытаются выдать обществу за победу и «строительство мирной жизни».

Я не знала, как рассказать Жерару о том, что я прочла в этих статьях Политковской. Поймет ли он, как поняла я, что должна была пережить Анна во время своей поездки в Центорой?

Я взяла с собой статьи, постучала к Жерару в номер и постаралась как можно точнее перевести ему то, что писала Анна. Он слушал, слушал, а потом сказал: «Какой ужас!»

Глава восьмая. Погоня

По дороге в аэропорт Магаса я заметила несколько женщин с плакатами. Они стояли около правительственного здания и держали фотографии молодых людей. Фотографии были приклеены на большой лист ватмана, где черной тушью было написано: «Рамзан, помоги вернуть наших детей!»

– Останови, – попросила я Руслана.

Когда мы с Жераром вышли из машины, одна из женщин в длинной цветастой юбке и в белом платке сразу же бросилась к нам.

– Вы журналисты, да? Послушайте! Мы никак не можем попасть на прием к уполномоченному по правам человека. У него то и дело какие-то совещания. А нам нужна помощь. Наших сыновей увезли из дома, и они исчезли. Ее двух мальчиков, – женщина показала на немолодую чеченку, которая стояла чуть поодаль и держала плакат с фотографиями двух молодых ребят, – забрали на бэтээре год назад. Где они теперь, неизвестно.

– Мой сын занимался в спортклубе «Рамзан», – перебивая первую, рассказывала вторая женщина. – Он ушел из дома и не вернулся. Он проходил мимо блокпоста, который стоял рядом с нашим селом. Я потом спрашивала у военных, не видели ли они его. Молоденький солдатик сказал мне, что видел, как сына посадили в машину и увезли в сторону военной базы Ханкала. Я подала заявление в прокуратуру о том, что сын пропал. Но они его искать не стали. Даже не допросили солдатика с блокпоста.

– Мою дочку похитили 7 ноября 2001 года, – рассказала нам третья женщина. – Похитили вместе с тетей. Нас с мужем дома не было. Мы уехали в Иваново к брату. А когда в декабре вернулись, узнали, что дочери нет. Мы везде ее искали. Глава администрации сказал, что если мы заплатим две тысячи долларов, то дочку нам отдадут. У брата были деньги, мы заплатили. А потом глава администрации деньги вернул. Сказал: «Не могу ничего сделать. Начальство приехало». У нас через каждые пятьсот метров стояли блокпосты. Дочка была красивая, она по селу ходила. Наверное, кому-то приглянулась. А после Нового года эти военные от нас ушли. Дочку я до сих пор найти не могу.

– Помогите нам. В Москве была такая журналистка Политковская. Она про похищенных писала. Говорят, ее убили.

Я перевела слова чеченки Жерару. Тот присвистнул:

– А ты можешь ее попросить сказать то же самое еще раз? – закричал он и вытащил изумленного оператора Сергея из машины.

– Вы опоздаете на самолет, – это уже Руслан попытался отговорить Жерара от непредвиденной съемки.

Времени до рейса, и правда, оставалось не так много. Но не страх опоздать на самолет заставил Руслана убеждать француза отказаться от интервью. Он заметил трех мрачных чеченцев в камуфляже, которые внимательно наблюдали за женщинами и журналистами. Они подъехали к офису уполномоченного почти одновременно с Русланом. Он даже подумал, что, наверное, они все время ехали за журналистами, просто он их не видел. Руслану стало как-то не по себе. Очень уж хотелось отвезти Жерара с его командой на самолет. Не понравились ему разговоры у чеченского премьера. Особенно то, что тот говорил про Политковскую. Всегда, когда удавалось, Руслан читал ее статьи. Он даже несколько раз видел Анну в Грозном, случайно с ней сталкивался. Сама мысль о том, что ее могли убить или «заказать» чеченцы, была ему отвратительна. Ему хотелось остаться одному и обдумать все, что говорил Кадыров. Поэтому он так торопился освободиться от журналистов.

Остановить Жерара, если он хотел что-то снимать, было практически невозможно. Он заставил меня подробно расспросить каждую женщину о том, что случилось с их детьми. Я перевела рассказ каждой, записала их телефоны, и только потом Сергей выключил камеру. Когда мы сели в машину, Руслан мрачно заметил:

– Кажется, мы чем-то не понравились этим трем парням в камуфляже.

Те сели в машину сразу, как только мы отъехали от офиса уполномоченного.

– Они едут за нами, – отметил Сергей.

Интересно, зачем. Чем мы им не угодили?

– Почему эти женщины стоят с плакатами? Чего они ждут? – допытывался у меня Жерар. – Ведь журналистов здесь почти не бывает… На что они надеются?

Я не знала, что ему ответить. Я сидела на заднем сидении и напряженно смотрела в окно: за нами, не таясь, почти прижавшись, двигался синий «жигуленок».

– Что ты думаешь о будущем чеченском президенте? – спросил Жерар.

– Я стараюсь о нем ничего не думать. Я бы хотела, чтобы он помог Фатиме Мухадиевой. Все остальное на сегодняшний день не имеет значения, – ответила я.

– Почему он так много говорил о погибшей журналистке? Я ведь не собирался ничего спрашивать о ней, – продолжал Жерар. – Может, он что-то знает? Или заметает следы? Говорят, что Политковскую убили спецслужбы, чтобы заставить Путина остаться на третий срок. Значит, Кадыров здесь ни при чем. Он ведь со спецслужбами не дружит? – Жерар любил повторять чужое экспертное мнение, вычитанное в «Монд».

– Ты можешь, конечно, меня презирать, но будущий президент Чечни мне понравился, – вдруг сказал Жерар. – Не такой уж он молодой и необразованный, как его обычно представляют. Он кажется вполне вменяемым.

– Я не даю никаких оценок, – буркнула я в ответ.

Жерар раздражал меня все больше и больше, и это раздражение становилось невозможно скрыть. «Неужели он не понимает, что нелюбовь Кадырова к российским спецслужбам никак не исключает его заинтересованность в устранении Политковской? – думала я. – Тем более что ее последние обличительные статьи могли помешать его назначению в президенты республики. Выходит, он ничего не понял из тех статей Политковской, которые я ему перевела!»

Синий «жигуленок» проводил нас до самого аэропорта и уехал только тогда, когда мы, распрощавшись с Русланом, вошли в здание аэровокзала. Мне показалось, что за рулем сидел один из тех «Dolce & Gabbana», которых я видела в приемной у Рамзана Кадырова.

* * *

Прошло месяца два. Однажды, когда я принимала душ, один из моих сыновей забарабанил в дверь ванной: «Выходи скорей, там Кадыров что-то говорит про Фатиму Мухадиеву и осужденных чеченцев».

Я выбежала из ванной и услышала интервью Кадырова, недавно назначенного президентом Чечни. Кадыров обещал, что переведет всех своих соотечественников, отбывающих наказание в российских колониях, к себе в республику. Я обрадовалась и решила, что это уж, наверняка, коснется Фатимы.

С тех пор прошло больше двух лет, но Фатиму в Чечню никто не перевел: выяснилось, что там нет ни одной колонии для женщин. Кадыров обещал построить в Грозном женскую колонию по высшему разряду, но до сих пор так и не построил. Были выделены большие деньги, но строительство остановилось, и про колонию для женщин Кадыров больше не вспоминал. Мужчин-чеченцев переводят в местные колонии, но за это приходится дорого платить.

Тогда, в 2006 году, мне и в голову не приходило, что можно поехать на свидание к Фатиме Мухадиевой. Я выполнила ее просьбу – передала дневник Кадырову. Мне казалось, что большего для Фатимы я сделать не могу. Именно об этом она меня просила. Я не думала, что эта девушка станет мне другом, а дорога в мордовскую колонию – на долгие годы привычным маршрутом.

Часть третья

СВИДАНИЯ

Глава первая. Колония со страусами

История Алексея Летучего продолжала меня волновать. Я уже многое знала о присяжных, которые его осудили. А из письма Фатимы Мухадиевой узнала и о новом деле судьи Галины Мухиной, которая в очередной раз показала, что судит не по совести, а по заказу. Как-то мне позвонила Аня Сваровская. Она предложила поехать вместе с ней к Алексею.

– Мне обязательно нужно с ним поговорить по поводу жалобы в Страсбургский суд. А ты попробуешь взять у него интервью, – предложила она.

– Давай поедем. Насчет интервью я сильно сомневаюсь. Но постоять рядом с воротами зоны, наверное, получится.

Колония, где сидел Летучий, находилась на окраине крупного северного города. Аня показала свое адвокатское удостоверение, ордер на защиту Летучего, а я – письмо с просьбой об интервью, подписанное редактором одного из крупных российских изданий. Нас довольно быстро пропустили на территорию зоны. Вскоре стало понятно, что колония, в которой мы оказались, – образцово-показательная. «Красная зона». Это означает, что власть там держит администрация, с ней сотрудничает большинство заключенных, и порядки очень строгие. Аня еще раньше рассказывала мне, что в колонии сидят в основном убийцы-рецидивисты, воры, насильники, за плечами которых уже несколько судимостей.

– Об интервью с осужденным Летучим не может быть речи, – с порога заявил мне и. о. начальника колонии Казбек Михайлович. – По новому порядку, недавно утвержденному руководителем ФСИН Калининым, все контакты с журналистами, особенно федеральных СМИ, происходят только по его разрешению. Со мной вы можете поговорить, но, что называется, не для протокола. Без записи. Я же не знаю, что вы потом в своей статейке напишете. У нас и так начальник колонии – расстрельная должность.

Казбек Михайлович пригласил нас в свой кабинет. Его помощник принес тарелку с печеньем, достал из шкафа бутылку коньяка, рюмки, шоколад. Мы сначала отказывались, а потом решили, что лучше уважить гражданина начальника. Впрочем, мы об этом не пожалели. Выпивший Казбек Михайлович оказался достаточно словоохотливым и неожиданно разоткровенничался так, что потом наверняка об этом пожалел.

«Мне совсем не нужен такой осужденный, как ваш подзащитный, уважаемая Анна Феликсовна. Подумайте сами: зачем мне лишние проверки? А из-за него сюда все время приезжают. То помощники уполномоченного Лукина, то прокуроры по надзору. А зачем нам это? Вот положено, чтобы в душевой был один сосок на семь человек, а у нас, допустим, сосков не хватает. Все шишки на меня и сыпятся. Или, например, заходит прокурор в ШИЗО. Спрашивает у осужденных: гуляют ли они? Те возьми и скажи, что не гуляют. Кто виноват? Конечно, я. А что мне делать, если к нам в зону никто работать не идет. Непрестижно, что ли. Народу не хватает. Вот и некому осужденных на прогулку выводить. Вы, наверное, слышали, что прежнего начальника Рашида Тураева недавно уволили?

– Как уволили? – удивилась я. – А как же страусы? Как медведь?

Аня рассказывала мне, что в колонии, где сидит Алексей, живут страусы. Прежний начальник был ужасно тщеславным и как-то, будучи на совещании тюремщиков в Екатеринбурге, сильно впечатлился рассказом одного из коллег о том, что у него в колонии живет крокодил. Вернувшись к себе, Тураев решил, что в его вотчине тоже должно быть что-то экзотическое. Узнав, что у одного из осужденных брат разводит страусов, начальник колонии намекнул, что ему бы хорошо в виде спонсорской помощи презентовать парочку таких диковинных птиц. Захотелось ему, видите ли, на завтрак есть яичницу из страусиных яиц. Да и хорошо, чтобы на скотном дворе вместе с курами, свиньями, коровами и лошадьми жили и страусы. Сказано – сделано. Страусов привезли, осужденному разрешили внеочередное свидание. Потом в колонии появился медвежонок. Тураев рассказывал, что убил медведицу и решил приютить оставшегося сиротой медвежонка.

Уволили его, конечно, не из-за страстной любви к животным. Просто в местном тюремном ведомстве решили, что Тураев слишком зазнался, возомнил о себе бог весть что и перестал делиться. В колонии сидят почти полторы тысячи человек. Все они работают. Начальник колонии сумел заключить кучу контрактов: заключенные делали мебель, складывали бытовки для нефтяников, сколачивали деревянные гробы. Нетрудно представить, что эта производственная деятельность приносила колонии совсем неплохой доход. Но в один прекрасный день вдруг выяснилось, что Рашид Тураев «злоупотреблял должностными полномочиями». По версии следствия, он заставлял осужденных строить дачу начальнику местного тюремного департамента. Заключенным обещали за «ударный труд» условно-досрочное освобождение. Знающие люди говорят, что эта история вряд ли привела бы к осуждению Тураева и его увольнению с работы, если бы не более серьезные «провинности».

В прессу просочилась информация о том, что колония-де заключала договора о производстве мебели с «левыми» заказчиками и деньги за их исполнение шли не только мимо госказны, но и мимо местного тюремного ведомства. А это уже непозволительно.

– Так вот, Тураева уволили. И ко мне подбираются, – жаловался нам Казбек Михайлович. – Вы думаете, легко быть начальником такой большой зоны? Кроме контингента и правозащитников всегда найдется много недовольных. Вот, далеко ходить не надо. Хотел я тут уволить одну сотрудницу – не нравится мне, как она работает. Выяснилось: нельзя. Она вдруг оказалась беременной. Никакой власти, получается, у меня нет. Вот и вашего Летучего я в ШИЗО сажать не хотел. Но позвонили мне тут из Москвы: говорят, решается вопрос о его помиловании. Интересовались, как у него обстоят дела с нарушениями режима. Я говорю: «Нет у него нарушений. Работает хорошо. К побегу не склонен. Добросовестный. Читает много да пишет что-то в тетрадку мелким почерком. Приходится долго-долго разбирать его письма. Даже дополнительного цензора пришлось взять». А существенных нарушений нет, – повторил Казбек Михайлович и разлил последние капли конька. – Я был вынужден «организовать» ему историю с мобильным телефоном. Даже не знаю, зачем он на это искушение поддался?

– То есть как «организовать историю с мобильным телефоном»? – встрепенулась Аня.

– Ну, он вам сам все расскажет, уважаемая Анна Феликсовна, – спохватился вдруг Казбек Михайлович, решив, что слишком разоткровенничался. – Вы, наверное, знаете, что мобильные телефоны – это сегодня бич всех исправительных учреждений. Их все равно в зону проносят, хоть мы и видеокамеры везде ставим, сетки мощные вдоль заборов натягиваем – все бесполезно. В прошлом году молодой человек подъехал к зоне на скутере и бросил через забор мобильник.

– Что вы нам зубы заговариваете? – не унималась Аня. – Не хотите же вы сказать, что этот молодой человек на скутере специально для Алексея Летучего перебросил мобильник через забор? А как иначе у такого законопослушного человека, как мой подзащитный, оказался мобильник?

Казбек Михайлович как-то сразу отрезвел и погрустнел:

– Я же вам сказал, что мне из Москвы звонили. Я же вам объяснил, что он подал прошение о помиловании. И с этим нам надо было что-то делать. Подать-то его он подал, да забыл там написать самое главное – что он свою вину признает. А без этого у нас никого не милуют. Также и по УДО не выпускают.

– Получается, что теперь Летучий сидит в ШИЗО потому, что говорил по мобильнику с женой и его засекли? – спросила я.

– Во-первых, уважаемая, сидит он не в ШИЗО а в СУСе, то есть на особых условиях содержания. Там у него просто небольшой барак, не так много народу. Есть, конечно, ограничения, например, в свидании с родственниками. А условия ничем не хуже, чем на обычном строгом режиме. Не работает он. И нарушение у него записано. Были у него и раньше нарушения. Вышел за пределы локальной зоны. Он там с кем-то из сотрудников общался. Как потом выяснилось, кому-то помогал какие-то задачи по физике решать. Зачем за пределы локалки вышел? Знал ведь, что это нарушение. Зачем согласился с женой по мобильному телефону говорить? Один из осужденных принес ему телефон и говорит: «Жена звонит!» Почему он не отказался? Ведь знал, что это нарушение режима.

– А кто же того осужденного надоумил номер жены Летучего набрать и ему мобильник поднести? – спросила я Казбека Михайловича.

– Это вы уж сами догадайтесь, вы ведь журналист, вам и карты в руки – кто надоумил, кто виноват и что делать.

В дверь постучали, и в кабинет зашел дежурный оперчасти.

– Осужденный Летучий для свидания с адвокатом доставлен, – сказал он.

Аня вместе с ним вышла из кабинета.

Я попрощалась с Казбеком Михайловичем и решила подождать подругу на скамье перед административным корпусом. И тут заметила самолет, на который не обратила внимания, когда мы заходили в зону.

Самолет АН-2 стоял на приколе во дворе колонии строгого режима. Он смотрелся как инородное тело среди витых, почти арбатских уличных фонарей, фонтанов с цементными лебедями. Я слышала, что во Франции и в Англии было несколько случаев, когда осужденные совершали побеги на вертолетах. Поэтому во многих западных тюрьмах по периметру развешивают специальные провода, чтобы засекать самолеты и вертолеты, если, не дай бог, те соберутся пролететь над тюрьмой.

А здесь настоящий самолет стоял как насмешка. Аня Сваровская потом рассказала мне, что у него нет двигателя и даже при большом желании улететь на нем невозможно. Доставили этот летательный аппарат во двор колонии на специальной площадке-эвакуаторе. Казбек Михайлович говорил Ане, что зэки, выходившие на свободу, обязательно фотографировались на память рядом с этой странной железной птицей.

* * *

Аня вышла со свидания в слезах. Она бросилась ко мне:

– Пойдем отсюда скорей. Мы опоздаем в аэропорт. И вообще, я больше не могу терпеть этот беспредел. Они, как садисты, издеваются над Алексеем. Устраивают ему провокации. Подстроили эту историю с мобильным телефоном. Как на грех, в тот день у жены Алексея был день рожденья. Пришел к нему парень, про которого Алексей точно знал, что он работает на администрацию, но по своей интеллигентности поддерживал с ним приятельские отношения. Этот парень ему сказал: «Жена твоя звонила. Волнуется, что от тебя нет звонка, ведь у нее сегодня день рожденья». Протянул ему трубку. Алексей набрал домашний номер, начал разговаривать, и в этот момент в барак как будто бы случайно зашел контролер. Летучий не успел даже спрятать мобильник в карман. Алексей сказал мне, что не понимает, почему он так легко попался на эту удочку. Как будто бы тот парень его зазомбировал. Ведь он прекрасно знал, что, во-первых, жена не могла позвонить на этот телефон, во-вторых, у него была телефонная карточка, он мог и сам попробовать позвонить жене из автомата. И теперь Алексея перевели на строгие условия содержания на неопределенный срок. Это значит, что не может быть речи ни о свиданиях с родственниками, ни о помиловании. Администрация колонии, само собой, не станет рекомендовать его на помилование, потому как он – злостный нарушитель режима, который нуждается в дальнейшем исправлении. Впрочем, сам Алексей за эти годы абсолютно не изменился. Он все такой же наивный. Надеется на президента. Написал Путину письмо, где подробно рассказал про свое дело. Он надеется на помилование и не понимает, что его никто не отпустит, пока он не встанет перед ними на колени и не признает свою вину.

– Знаешь, – продолжала Аня, когда мы уже вышли из ворот колонии и, оказавшись на шоссе, ловили машину, – мы сейчас сядем в самолет, прилетим в Москву и всё забудем. А я, как представлю, что он-то вернется в свой барак, и это продолжается уже почти десять лет, а осталось еще пять… мне хочется бежать из профессии, бежать из страны… Только не знаю, куда.

Перед ними остановилась грязно-белая «Волга». Водитель оказался разговорчивым.

– Навещали родственника? – поинтересовался он, когда мы с Аней уселись в машину.

– Да, – сказала я. – Ей повезло, а мне свидания не дали. Сказали: журналистам не положено.

– А зачем вы признались, что журналист? – удивился водитель «Волги». – Я здесь у друга уже четыре раза был. Пришел, написал заявление, что хочу его видеть. Он не возражал. Вот мне и дали три часа. Такое свидание всем дают.

«Хорошая идея, – подумала я. – Надо будет иметь это в виду. Нечего трясти своим журналистским удостоверением. Для них это как красная тряпка для быка».

Глава вторая, и последняя. В стране зэков и ментов

Я попросила проводницу, чтобы она разбудила меня в пять утра на станции Потьма. Поезд шел дальше – в Саранск. Холодное декабрьское утро. Платформа чуть припорошена снегом. Скользко.

– Машина нужна?

И вот я уже еду вместе с местным водителем Николаем, который живет в Потьме с рождения.

– Никакой другой работы здесь нет. Вот и таксую, – признается он. – Конечно, можно было бы пойти в охрой работать. Но как-то не хочется. Мой дед и отец в лагерях служили. Спились и умерли, не дожив до шестидесяти лет. Невеселая работенка.

Николай везет меня по длинной дороге знаменитого Дубравлага.

– Сколько их здесь, этих лагерей? – спрашивает он и сам отвечает: – Кажется, восемнадцать, а может, и больше. Всех не упомнишь. Вот зона для ментов, следующая будет для иностранцев. Там еще две-три мужские. А уж потом, подъедем к Парце, вот там начнутся женские. В Явасе – знаменитая, показательная. Образцовая. Там мамочки сидят вместе с младенцами.

Я мерзну и с тоской смотрю на дорогу. Справа – вышки, вышки, вышки. Слева – лес. Скучный и унылый пейзаж. Отец часто рассказывал, как мальчиком ездил со старшей сестрой к своей матери – моей бабке – в Мордовию. Это было в 1939 году. Бабушка сидела в лагере для жен врагов народа, и было это в той же самой Потьме. Этот лагерь до сих пор сохранился. В нем сейчас больница для осужденных. Как раз перед отъездом перечитывала книгу отца и запомнила его пронзительный рассказ о той самой поездке: «Однажды мы с сестрой забрались на Казанском вокзале в поезд. Помню только летящий под фонарями снег, грохот сапог на крыльце – стрелки грелись, разминались, стряхивали снег, громыхали прикладами, – дом свиданий, куда ночью нас привезли и оставили в комнате…»

Зазвонил мобильник. Это Аня Сваровская. Ее голос звенел:

– Слушай, если ты сейчас стоишь, то скорей сядь, а то упадешь. Только что прочла в интернете, что против Казбека Михайловича возбудили уголовное дело по факту принуждения подчиненных к половому сношению!

– Что? Что? – Я никак не могла понять, о чем она говорит. – Какой Казбек Михайлович? Какое уголовное дело?

– Приставал он к своим вертухайкам, заставлял их с ним спать, грозил увольнением. Помнишь, про беременную нам рассказывал, которую никак не мог выгнать с работы. Отсюда ноги и растут. Что ж тут непонятного? Посадят его теперь, если не откупится. И это значит, что опять у Алексея поменяется начальник колонии. Помнишь, этот Казбек жаловался нам, что начальник – расстрельная должность, – кричала Аня. – Ты где?

Наконец до меня дошло, почему она так разволновалась.

– Я подъезжаю к поселку Парца. Приехала на свидание к Фатиме Мухадиевой, – прокричала я ей в ответ и услышала, как она охнула от удивления за сотни километров от заснеженной дороги Дубравлага.

– Что делают все эти люди, которые охраняют зэков на зонах, в свободное время? Кажется, что в здешних краях, кроме лагерей ничего и нет. Нет ни школ, ни кинотеатров, ни библиотек, ни магазинов.

– С кинотеатрами и библиотеками, здесь, конечно, не очень, – соглашается со мной водитель Николай. – Но магазины в райцентрах есть. В Зубовой Поляне недавно открылся супермаркет. Водка везде продается. А что делают? То и делают: водку пьянствуют.

Мы ехали долго, почти целый час. Меня укачало, и я заснула. А во сне с ужасом вспомнила, что забыла оставить мужу записку, чтобы он сходил на родительское собрание в школу к младшей дочери. Я схватила мобильник, но потом решила не звонить: все равно муж на собрание не пойдет. Разберусь со школой, когда вернусь. Скоро Новый год, будем надеяться, что перед каникулами все добрые. Как-нибудь, образуется.

Дремучие леса, глубокий снег, вокруг – ни души. Я снова вспомнила рассказ отца о поездке к бабушке в Потьму: «Мама вышла из ворот лагеря как раз в тот момент, когда мы возвращались из столовой. Ворота со скрипом раскрылись, и появилась мама – маленькая в отцовской оленьей дохе. Она была бледная, несмотря на мороз. А за ней шел солдат с большой винтовкой. И так это было неправдоподобно: моя маленькая мама в детских черных валенках, неловкая от дохи с чужого плеча, и огромный солдат в ладном полушубке с боевой винтовкой, предназначенной на всякий случай против моей мамы».

– Все, красавица, приехали.

Меня разбудил голос с особенным каким-то выговором. Я проснулась и поняла, что со мной говорит Николай, который наконец-то привез меня к Фатиме.

– Тебе в какую зону, в 13-ю или 14-ю? Они по разные стороны дороги. Четырнадцатая – это та, где есть церковь. Там женщина из ЮКОСа сидела. Я как-то ее адвокатов возил. Помню: они переживали, что ее с УДО обманули. Обещали, что если будет тихо сидеть, то раньше срока отпустят. На суде администрация колонии заявила, что она исправилась, вину свою признала. Но судья ее все равно не отпустил. Адвокаты сказали, что она на свиданке забеременела. А судье что? Пускай на больничке рожает. У нас здесь судьи прикормленные. Они на УДО никого просто так не отпускают. Все расценки известны. За год свободы около ста тысяч рублей берут. Потом они между собой делятся. И для них, и для тюремщиков – это одна из статей дохода. Зарплаты, сама знаешь, у них копеечные. А тебе к кому?

– Мне в 13-ю колонию, спасибо. – Меня удивила осведомленность случайного водителя. Хотя, если подумать, ничего странного. Весь этот район кормится от зоны, вот и водитель в курсе лагерных расценок.

Я попросила его заехать за мной в шесть часов вечера. Поезд на Москву отходил в девять. Вышла из машины и потащилась с сумкой к маленькому деревянному домику для приезжих. Похожий домик я заприметила, когда ездила вместе с Аней в колонию к Алексею Летучему. Впрочем, женская зона в Потьме не была похожа на ту, строгую, мужскую. Домик для приезжих и административное здание здесь какие-то бедненькие, неказистые. Куда там до арбатских фонарей с фонтанами и лебедями! «И самолета тут наверняка нет», – усмехнулась я.

Вот из-за ворот выехала лошадиная подвода. На ней – огромные пустые бидоны из-под молока. Лошадью управляла женщина в замызганном черном халате. Я подняла голову и увидела вышку, а на ней – вертухайку в пятнистой форме. Из левых ворот вышли еще две женщины в такой же серо-зеленой форме, в кирзовых сапогах, в пилотках, с яркими накрашенными губами и с пистолетной кобурой на боку. Одна из них вела на поводке огромную мрачного вида немецкую овчарку. Другая, оценивающе взглянув на меня, спросила:

– Вы на свидание?

– Да.

– Тогда пишете заявление.

Я зашла в домик, который на самом деле и не домик вовсе. Это всего лишь комнатка, правда, с батареей отопления. Со столом и парой табуреток. Там уже сидели чьи-то родственники. Они доставали из больших полосатых сумок продукты и вещи. Каждую пачку чая, батон колбасы, тюбик зубной пасты, пару носков и колготок заносили в список. А список потом отдавали контролерше. Я написала заявление на имя начальника колонии и ждала, когда меня пригласят на свидание. Вышла на улицу и пошла вдоль большого серо-голубого забора, огораживающего зону от внешнего мира. Рядом с административным корпусом стояла наряженная елка. И это вполне объяснимо: через неделю Новый год.

«Значит, Фатима третий Новый год встретит в тюрьме. И останется ей еще пять лет».

Самым трогательным в рассказе отца о его поездке к матери в лагерь был момент их расставания: «Я не помню ни одного слова из того, о чем мы говорили эти два дня, хотя мы только и делали, что разговаривали. Зато запомнил на всю жизнь, как мы расставались. Уже смеркалось, снег был синий, и на вахте зажгли фонари. Мы провожали маму до зоны. И вот здесь перед воротами, которые раскрылись и сейчас должны были за мамой закрыться, я вдруг пронзительно, впервые в жизни понял, что ничего нельзя сделать, чтобы это предотвратить, что никто не может ничего сделать. Я не плакал и не цеплялся за маму. Я просто совершенно отчетливо, как-то не по детски понял бессмысленность какой бы то ни было мольбы или протеста, здесь, перед затиснутой в колючую проволоку зоной, перед стрелками с винтовками и воротами, в которые мама войдет и там останется».

Я увидела, что ко мне бежит женщина в пятнистой форме. Та самая, которая взяла у меня заявление с просьбой о свидании и обещала отнести его начальнику колонии. Женщина размахивала руками и что-то кричала. Я пошла к ней навстречу.

– Давай, бери сумку и подгребай, – сказала мне вертухайка. – Мухадиеву сейчас приведут.

Мне вдруг стало страшно. Ведь с Фатимой я совсем не знакома и не очень знаю, о чем с ней говорить. Но отступать уже было поздно. Да и невозможно. Слишком далеко я зашла.

Я отдала паспорт, мобильный телефон и фотоаппарат, которым так и не успела воспользоваться: боялась, что сделают замечание, если попробую фотографировать административный корпус или даже голубенький домик с кокетливой надписью «Баня для сотрудников».

Вертухайка завела меня в комнату свиданий, где стоял большой стол, занимавший почти половину этой самой комнаты. Сбоку сидела другая вертухайка, в пилотке, с накрашенными губами и насмешливым взглядом. Как я потом узнала, это была начальница отряда, которая обязательно должна присутствовать на свидании. Я села за стол и стала ждать. Через несколько минут открылась железная дверь и в комнату ввели красавицу. Первое, что бросилось мне в глаза – черные волосы, бледное лицо, и пронзительный взгляд. «Она мне в дочери годится, – сообразила я. – Ей столько же лет, сколько моему старшему сыну».

– Здравствуйте, Лиза, – сказала Фатима и села напротив меня.

– Здравствуйте, Фатима, – ответила я.

И вдруг, неожиданно для меня, мы начали говорить. Мы говорили так, как будто знали друг друга сто лет и расстались только вчера. Мы не обращали внимания на двух женщин, которые, буквально выпучив глаза, пытались уловить нить нашего безумного разговора. Они нас не перебивали. А мы говорили обо всем. Я рассказала, как сегодня выглядит Грозный, какие там парикмахерские и кафе. Оказалось, что Фатима любит читать и уже перечитала все книги в библиотеке колонии. Она пожаловалась, что боится заводить друзей: еще не зажила рана от предательства Маши и Веры, под давлением следствия обвинивших ее в том, что она хотела превратить их в шахидок.

– Знаете, Лиза, я на них зла не держу. И до сих пор не понимаю, случайно ли они со мной познакомились или их кто-то попросил. Я их прощаю. Я прощаю и оперативников, которые били меня и заставляли признаться во взрыве «Манежа». Я не держу зла и на эфэсбэшников, которые регулярно приезжают ко мне сюда и требуют, чтобы я с ними сотрудничала. Они хотят, чтобы я рассказывала им о чеченцах, которые знакомы с боевиками. Я каждый раз отказываюсь. Мне нечего им сказать. В последний раз привезли мне фотографию оторванной, обезображенной головы девушки, которая взорвала себя в Назрани. Я объяснила им, что при всем желании не могу ее узнать. Я готова даже простить и судью. Я только одного не могу понять: как она могла вынести такой приговор. Ведь она знала, я видела это по ее глазам, она знала, что я невиновна.

– Фатима, я бы очень хотела вам помочь, – говорю я ей, когда подходят к концу отведенные нам для свидания три часа. – Но у меня нет никакой власти. Я больше не работаю в газете. А даже если бы и работала, то не смогла бы изменить вашу судьбу. Я передала ваш дневник Кадырову, как вы просили. Остается надеяться, что он сдержит слово и поможет.

– Через несколько дней после моего ареста мама пошла к гадалке. И та сказала ей: твою дочь освободят. Но это будет не скоро. И поможет в этом чужая женщина и небольшого роста рыжеватый мужчина. В отличие от матери, я не верю гадалкам. Я больше никому не верю. Кроме вас. Я вас так ждала. И очень рада, что увидела. Не знаю, что будет со мной дальше. Знайте, здесь, в колонии, много невиновных. Им еще хуже, чем мне. Есть такие, к которым вообще никто не приезжает.

– Женщина, уже пять часов. Нам пора домой. Рабочий день закончился, – наконец говорит начальница отряда каким-то вполне человеческим голосом.

– Я могу ее поцеловать? – спрашиваю я.

– Это не положено, – отвечает та и отворачивается.

Я обхожу стол, подхожу к Фатиме. Глажу ее по волосам. Я вижу, что она плачет.

– Ваше время вышло, – не выдерживает вторая тюремщица и уводит чеченку.

– С Новым годом, Фатима! – кричу я. Но она меня не слышит. Зато я слышу, как начальница отряда закрывает ключом дверь, отделяющую зону от комнаты свиданий.

P. S.

Я закончила писать эту повесть два года назад. Мне хотелось рассказать о двух очень разных и не знакомых между собой людях. Они, как и тысячи других известных и безымянных, – жертвы системы российского правосудия. И не абстрактного правосудия: Алексея Летучего и Фатиму Мухадиеву судила одна и та же судья.

Рассказывая их истории, я позволила себе пофантазировать, отказавшись от чисто документального изложения событий. Дотошный читатель, возможно, упрекнет меня в «сгущении красок». Другой же, имевший опыт общения с российской правоохранительной и судебной системой, напротив, посчитает мой рассказ недостаточно правдивострашным.

Между тем, у моих героев есть прототипы. Это Игорь Сутягин и Зара Муртазалиева.

Летом 2010 года история Игоря Сутягина получила неожиданное развитие. В США поймали российских шпионов, собиравших информацию в пользу России. Разразился международный скандал. Их взяли под стражу и собирались судить. Но тут вдруг оказалось, что отношения США и России столь хороши, что возможно решить «шпионскую» проблему старым проверенным способом: обменом. Итак, десять россиян, засланных российской разведкой в США, обменяли на четырех наших граждан, осужденных за шпионаж в пользу США. Ученый Игорь Сутягин оказался в этом «обменном» списке, не потому, что работал на американские спецслужбы, как на судебном процессе утверждал гособвинитель. Американская сторона выбрала его для обмена из «гуманитарных соображений». Еще в 2004 году Игорь Сутягин был признан Amnesty International политическим заключенным. Все одиннадцать без малого лет, что он сидел в тюрьме, российские и американские правозащитники боролись за его освобождение. Представился случай – и теперь Сутягин на свободе.

С одной стороны – здорово, что так получилось. Но с другой – грустно. Ведь такое освобождение в очередной раз показывает чудовищность российской судебной системы, вырваться из которой можно лишь двумя способами: погибнув в тюрьме, как Сергей Магнитский, или путем обмена, как Игорь Сутягин…

Зара Муртазалиева отсидела уже почти семь лет. И, вероятно, отбудет свой срок от звонка до звонка. Президент Рамзан Кадыров, хоть и обещал, не захотел или не смог ей помочь.

Что же делать тем, кто все же хочет изменить этот порядок вещей? Делать что должно.

Я не согласна с теми, кто говорит, что у России будущего нет вовсе. Ведь, как это ни пафосно, будущее зависит от каждого из нас.

А без надежды нет смысла оставаться в нашей стране.

Как не было смысла жить в ней в 30-е, 70-е и в 80-е годы.

Борис Золотухин

Украденная надежда

В истории России неподкупный и справедливый суд был несбыточной мечтой многих поколений. Народное представление о суде и судьях, отразившееся в фольклоре, связано с лихоимством, с торжеством силы над правдой. В. И. Даль, собиравший пословицы и поговорки, оставил впечатляющую коллекцию, своеобразный многовековой социологический опрос русского народа на тему: «Доверяете ли вы суду?». Вот некоторые из них: «Перед Богом ставь свечку, перед судьей мешок», «Закон свят, судья супостат», «Судье полезно, что в карман полезло». Взяточничество в дореформенной России пропитало все поры суда, достигло поистине циклопических размеров. Сохранился рассказ о том, как министру юстиции графу В. И. Панину, прослужившему на этом посту больше двадцати лет при двух императорах, понадобилось перед свадьбой дочери получить судебное решение, по которому будущий муж не имел бы прав на ее приданое. День свадьбы близился, а решение никак не выносилось. Все попытки министра ускорить рассмотрение дела оказались безуспешными. В конце концов Панину пришлось прибегнуть к испытанному средству – обратиться к «нужному» человеку, который и передал взятку в суд. Только так приданое министерской дочери было застраховано от возможного мотовства ее будущего супруга. Убийственную характеристику состояния российского суда дал выдающийся славянофил поэт Алексей Хомяков в знаменитом стихотворении «Россия»: «В судах черна неправдой черной, и игом рабства клеймена». Очистительная гроза прогремела только в 1864 году, с началом Великой судебной реформы императора Александра II. В России появился суд присяжных, независимые и несменяемые судьи, талантливая адвокатура, образованные и достойные прокуроры. К судебной деятельности были привлечены новые люди, чуждые пороков старого суда. Неправосудные решения и взяточничество в судах, казалось, исчезли навсегда. Увы, золотой век российского правосудия длился недолго, всего 53 года, и завершился в 1917 году большевистским переворотом. Российское правосудие было отправлено, как говорили большевики, «на свалку истории». Вместо подлинного правосудия более чем на семьдесят лет в стране воцарилась социалистическая законность: рабская зависимость «народных» судов от партийных органов, внесудебные репрессии особых совещаний и троек, десятки миллионов необоснованно репрессированных, покрывшая одну шестую часть земной суши густая сеть концентрационных лагерей – Архипелаг ГУЛаг.

Никакие репрессии не способны убить стремление людей к свободе и справедливому суду. Крах коммунистической диктатуры сделал возможным возвращение в Россию суда присяжных и вернул народу надежду на справедливый суд. 24 октября 1991 года Верховный Совет РСФСР, избранный на первых после октября 1917 года свободных выборах, принял «Концепцию судебной реформы в РСФСР». Концепция положила начало либеральной судебной реформе начала девяностых годов, главные достижения которой отражены во 2-ой и 7-ой главах Конституции России. Это учреждение судебной власти как одной из трех самостоятельных ветвей государственной власти; введение суда присяжных; наделение судей несменяемостью; состязательность уголовного судопроизводства и многое другое. Особое значение придавалось несменяемости судей как фундаментальной гарантии их независимости. Несмотря на тяжелейшую экономическую ситуацию судьям установили самое высокое денежное содержание по сравнению со всеми остальными государственными служащими. Судья, удалившийся в отставку, получал не скудную государственную пенсию, а 80 % всего денежного содержания с последующей индексацией. Создавались благоприятные условия для превращения судьи из мелкого сов служащего в свободного судебного деятеля, послушного лишь закону и совести. Успешная судебная реформа продолжалась всего несколько лет.

В 1996 году реформаторские силы потеряли ведущее положение в Государственной Думе. Воспользовавшись этим, законодательную активность перехватили противники судебной реформы. В течение десятилетия, наступившего после 2000 года, главные цели контрреформы – ограничение компетенции суда присяжных, превращение несменяемости судей и, следовательно, их независимости в фикцию – были достигнуты, а надежда на справедливый суд украдена.

Решающую роль в сокрушении института несменяемости судей сыграли принятые в 2001 году по инициативе президента Путина поправки в закон о статусе судей, водворившие и в судебной системе пресловутую вертикаль власти. Сделано это было под благовидным предлогом ротации руководителей всех судов от высших до районных. Президент получил власть продлевать либо прекращать их полномочия каждые шесть лет. Председатели судов легко уразумели, что сохранить должность можно только, не вызывая малейшего недовольства начальства.

Диверсия против суда присяжных развивалась в двух направлениях. Одно из них законодательное: из ведения суда присяжных закон изъял важнейшие преступления. Второе – практическое. Здесь отличаются судьи в сговоре с обвинительной властью и спецслужбами. Неблаговидная роль некоторых судей в манипулировании присяжными объясняется во многом тем, что в начале девяностых реформаторы допустили роковую ошибку, оставив неизменным руководство Верховного Суда и нетронутым судейский корпус, унаследованный от советской системы. Надежда на то, что наделение бывших советских судей высоким статусом изменит их психологию, оказалась наивной. Реформаторы пренебрегли евангельским предупреждением не наливать молодое вино в старые мехи, ибо мехи прорвутся и вино вытечет. Слишком глубоко в сознание советских судей въелся мелкий канцелярист, озабоченный, в первую очередь, своим благополучием. Художественному исследованию того, что собой представляет современный суд с заказными процессами, посвящена повесть Зои Световой «Признать невиновного виновным». Автор повести, вдумчивый и проницательный наблюдатель многих громких процессов, привела нас за кулисы суда и показала как «слуги закона», чины исполнительной власти, агенты спецслужб, прокуроры и судьи глумятся над судом присяжных: служащий администрации президента руководит председателем суда; фальсифицируются списки присяжных; присяжных запугивают и внедряют в их состав агентов; бесстыдно нарушается тайна совещательной комнаты; председатель суда командует «независимыми» судьями. Порою может показаться, что автор сгущает краски. Увы, реальность такова, какой ее рисует Зоя Светова. Легко убедиться в этом, полистав периодику последних лет. Обнаружится, что писатель ничуть не грешит против истины. В 2008 году выплеснулся на поверхность скандал с неким Боевым, референтом управления кадров Администрации президента, потребовавшим от первого заместителя Председателя Высшего арбитражного суда Российской Федерации Е. Ю. Валявиной отменить вынесенные ею судебные определения. При этом Боев недвусмысленно угрожал Валявиной, что в будущем она может лишиться своего высокого поста. Какова дальнейшая судьба референта, совершившего уголовное преступление – воспрепятствование правосудию, – Администрация президента известить общественность не потрудилась.

Распространена и другая беда, о которой повествует Зоя Светова: бесцеремонное вмешательство председателей судов в принятие решений судьями. В результате приговор выносит не судья, рассматривавший дело, а его «начальство». Судья Московского городского суда Кудешкина рассказала о давлении, оказанном на нее председателем суда Егоровой. Конфликт закончился полной победой последней – Кудешкину изгнали из судей. Немало интересного поведала о своей работе и сама Егорова, выступая на радиостанции «Эхо Москвы» 13 сентября 2010 года. Она уверена, что назначена руководить всеми московскими судьями, включая районных, и, не стесняясь, рассказала, как вмешивается в решения судей и требует от них объяснений: «Если судья принимает решение, и он на своем решении настаивает, ради Бога, пусть принимает, но пусть он только меня убедит». И это при том, что в Законе о статусе судей записано: «Судья не обязан давать каких-либо объяснений по существу рассмотренных или находящихся в производстве дел». Показательно отношение Егоровой к несменяемости судей. По закону полномочия судьи могут быть прекращены квалификационной коллегией судей в исключительных случаях и в результате сложной процедуры. Но Егорова знает, что увольняет судей именно она, а квалификационная коллегия безропотно одобряет ее предложения. На протяжении сорокаминутной передачи Егорова несколько раз заявляла, что прекратила полномочия многих судей Москвы. Таковы некоторые черты режима, установленного в одном из самых важных судов страны, по свидетельству его председателя.

Особое место в противодействии суду присяжных принадлежит спецслужбам. До недавнего времени мы могли только догадываться об их секретной противозаконной активности. Теперь же, осознав свое место в сложившемся типе государства, спецслужбы творят беззаконие не только под покровом тайны, но и открыто проповедуют его. 23 августа 2010 года «Новая газета» привлекла внимание читателей к скандальному сочинению под названием «Оперативное сопровождение судебного уголовного преследования». Опубликован текст в первом номере за 2007 год малоизвестного журнала с экзотическим названием «Практическое законоискусство», издающегося в Ставрополе. Характерно, что родоначальником недолго просуществовавшего в XIX веке предмета – «Практическое законоискусство» – был 3. А. Горюшкин, происходивший из подьячих Сыскного приказа, где главным методом допроса служила пытка, а сам предмет бесславно исчез из университетских курсов с введением суда присяжных. Руководство по оперативному сопровождению судебных процессов, о котором сообщила «Новая газета», родилось в недрах Нижегородской академии МВД как плод совместных усилий милицейской науки и практики. Авторы: профессор, доктор юридических наук А. С. Александров, преподаватель академии Я. Д. Абдуллаев и кандидат юридических наук, начальник Новороссийского линейного управления внутренних дел на транспорте полковник А. А. Кухта. «Оперативное сопровождение судебного уголовного преследования» – не что иное, как пособие по совершению уголовного преступления, предусмотренного статьей 294 Уголовного кодекса, карающей за вмешательство в деятельность суда с целью воспрепятствования осуществлению правосудия. Наказание за это преступление – до четырех лет лишения свободы. Словесная шелуха лишь слегка прикрывает цель работы: не допустить вынесения присяжными оправдательного вердикта, отнять у присяжных право судить, оставив им только одну обязанность – осуждать. Нижегородские авторитеты оперативно-розыскной деятельности с учеными степенями докторов и кандидатов юридических наук, по сути, призывают превратить суд в фарс, в придаток следствия и вернуться к временам особого совещания, когда уголовная репрессия вершилась без суда, а наказание определял следователь. Они учат разнообразным способам вмешательства в деятельность суда присяжных. На первом месте стоит организация слежки за присяжными заседателями для выяснения их намерений относительно будущего вердикта. Если окажется, что присяжный склонен к оправданию подсудимого, его надлежит устранить из процесса. «Лучший вариант, – пишут авторы, – в неформальной обстановке поговорить с таким человеком, чтобы разрешить проблему самоотводом, предварительно информировав председательствующего». Кроме проповеди нарушения закона в этом пассаже интересна непоколебимая уверенность в том, что судья не только не потребует немедленного возбуждения против оперативников уголовного дела, но вместе с ними примет участие в преступлении. Между тем присяжные заседатели во время их работы в суде пользуются неприкосновенностью наравне с профессиональными судьями. Разрешение на слежку за ними может дать только коллегия из трех судей, да и то, если ей будут представлены сведения о готовящемся или совершенном преступлении. Заметим, во-первых, что в начале заседания суда о возможных предпочтениях присяжного ничего не известно, а во-вторых, склонность к оправданию подсудимого не преступление, а право присяжных, поэтому всякая слежка за ними изначально – преступление. Но мало этого, Законом об оперативно-розыскной деятельности, на который ссылаются авторы статьи, категорически запрещено негласное участие в деятельности федеральных органов государственной власти. То, что суд является именно таким органом, не подлежит сомнению, но это не останавливает разгулявшихся «теоретиков». Впрочем, на этом их рекомендации не останавливаются. По мнению нижегородских законоискусников, нельзя ограничиваться контролем над присяжными. Важный объект «оперативного сопровождения» суда присяжных – адвокаты. Наивный законодатель, рассчитывающий на законопослушность правоохранителей, в законе об адвокатской деятельности записал: «Вмешательство в адвокатскую деятельность, осуществляемую в соответствии с законодательством, либо препятствование этой деятельности каким бы то ни было образом запрещается». Мы теперь знаем, что оперативников не запугать законом, ограждающим присяжных, наделенных высоким статусом судей, остановит ли их статус адвокатов? Против адвокатов в качестве главного оружия предлагается использовать шантаж: «Получение компромата, грозящего адвокату дисциплинарным производством в квалификационной комиссии и прекращением статуса, является весьма эффективным инструментом сдерживания защиты». Кроме шантажа спецслужбам советуют использовать против адвокатов и другие приемы. Рекомендуется: «Если удастся, омрачать настроение адвокатов. Какие конкретно мероприятия необходимо проводить с этой целью – думаем, объяснять не надо». Способы «омрачения» настроения адвокатов, очевидно, таковы, что теоретики оперативной работы, открыто рекомендовавшие ненасильственные нарушения закона, описание этих «мероприятий» опасаются доверить бумаге. Это уже не вегетарианский правовой нигилизм, прежде присущий нашим правоохранителям. Это слегка припудренный призыв к прямому насилию. Так спецслужбы вместе с исполнительной и законодательной властью, с судьями и «правоохранителями», ведут сегодня согласованную войну с судом присяжных.

Остались далеко позади романтические девяностые – время надежд. Постепенно шаг за шагом изгнаны из нашей жизни достижения первой поры строительства правового государства. Ушли в прошлое выборы депутатов по одномандатным округам, а Государственная Дума перестала быть местом для дискуссий. Отменены выборы губернаторов, а с ними их ответственность перед избирателями. На небывалую высоту поднялись с колен спецслужбы. Судебная реформа сменилась агрессивной контрреформой, укравшей возродившуюся было в России надежду на справедливый суд. На руинах судебной реформы расцвело басманное правосудие с заказными процессами. Повесть Зои Световой – талантливый обвинительный акт современной российской Фемиде.

Примечания

1

Наталья Эстемирова пережила Анну на три года. Утром 15 июля 2009 года, когда она вышла из своего дома в Грозном, ее похитили неизвестные, вывезли в Ингушетию и расстреляли. Через несколько часов ее тело нашли недалеко от дороги.

Content

Зоя Феликсовна Светова
Признать невиновного виновным. Записки идеалистки

Людмила Улицкая Чувство справедливости

Николай Сванидзе Цель – сказать правду

Часть первая ДЕЛО ДЛЯ СУДЬИ МУХИНОЙ

Глава первая. Ночной звонок

Глава вторая. Обыск

Глава третья. Разговор в курительной

Глава четвертая. Империя судьи Филипповой

Глава пятая. Спецсудья

Глава шестая. «Резонанс»

Глава седьмая. Отбор присяжных

Глава восьмая. Суд

Глава девятая. Несостязательный процесс

Глава десятая. Совещательная комната

Глава одиннадцатая. Заказуха

Глава двенадцатая. Гостайна

Глава тринадцатая. Репетиция защиты

Глава четырнадцатая. «Признать невиновного виновным»

Глава пятнадцатая. Вердикт

Глава шестнадцатая. «Не хочу быть адвокатом»

Глава семнадцатая. Журналистское расследование

Глава восемнадцатая. «Это похоже на службу в горячей точке…»

Глава девятнадцатая. Настоящий шпион

Глава двадцатая. Письмо из тюрьмы

Глава двадцать первая. Кандидат юридических наук

Часть вторая ЧЕЧЕНСКАЯ ИСТОРИЯ

Глава первая. Дневник «террористки»

Глава вторая. Адвокат от бога

Глава третья. «Меня били головой об стену…»

Глава четвертая. Наваждение

Глава пятая. У французов

Глава шестая. Обычный город Грозный

Глава седьмая. Хозяин Чечни

Глава восьмая. Погоня

Часть третья СВИДАНИЯ

Глава первая. Колония со страусами

Глава вторая, и последняя. В стране зэков и ментов

P. S.

Борис Золотухин Украденная надежда

Примечания