Станислав Белковский

Покаяние

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Игорь Тамерланович Кочубей, 50–55 лет, премьер-министр на пенсии.

Мария, она же Марфа, его жена.

Борис Алексеевич Толь, 50–55 лет, президент Корпорации вечной жизни.

Евгений Волкович Дедушкин, 75–80 лет, президент Академии рыночной экономики, профессор.

Гоцлибердан

Пол Морфин, 37 лет, иностранный журналист.

Анфиса, она же Ноэми, 20 лет, переводчик.

Первое действие

I

Мария.

МАРИЯ. Он повадился вставать в шесть утра. Встает, пьет водку до девяти, потом снова ложится. А мне же на работу. Он думает, что я сплю. Но я не сплю. Я все вижу и слышу. Я не могу спать, если он сидит в столовой. И пьет. Я тоже живой человек. На работу. Уже полдевятого. Господи ты Боже мой…

Кочубей.

КОЧУБЕЙ. Марфуша, ты чего не спишь? Иди поспи еще, рано. Сумерки.

МАРИЯ. Мне через полтора часа на работу, чего ложиться. Не засну ведь. Хочешь чаю.

КОЧУБЕЙ. Да нет, спасибо. У меня всё есть. Колбаски только не хватает. Ты брауншвейгской не купила?

МАРИЯ. Не успела вчера. Жуткая суета. Подарки, шмодарки. Тебе нельзя брауншвейгскую. Сплошной жир. Холестерин. Скоро Новый год. Холестерол. Как правильно.

КОЧУБЕЙ. Да, нельзя. Под водочку хорошо идёт. Ты поедешь – я засну.

МАРИЯ. Сил нет, Игоряша.

КОЧУБЕЙ. Да уж, давно нет.

МАРИЯ. У кого сил нет?

КОЧУБЕЙ. А ты про кого?

МАРИЯ. Я про – себя.

КОЧУБЕЙ. А я – про всех нас. Сил вообще не осталось. Чего-то не осталось. Так, бывает, поищешь с утра силы, и…

МАРИЯ. О чем вы вчера говорили с батюшкой?

КОЧУБЕЙ. С батюшкой?

Пауза.

Пристально смотрят друг на друга.

МАРИЯ. С батюшкой.

КОЧУБЕЙ. Про земельный участок.

МАРИЯ. Про какой участок? Наш?

КОЧУБЕЙ. Нет, про его. Про его участок.

МАРИЯ. У него разве есть участок?

КОЧУБЕЙ. Ну, не у него как такового. Участок, где храм. В Жирафьей Канавке.

МАРИЯ. А что он хочет?

КОЧУБЕЙ. Там земля до сих пор не оформлена. Документов ему не выдают. Уже два года не выдают. А люди тем временем всякие ходят. Он очень боится, что отберут. Под элитное жильё, то-сё.

МАРИЯ. Так храма ж толком нет до сих пор. И какое в Жирафьей Канавке элитное жилье? Это у черта на рогах. Выселки.

КОЧУБЕЙ. Маленький храм-то есть. А большой – потом будет. Построим.

МАРИЯ. Что значит «построим»? Кто «построим»?

КОЧУБЕЙ. Не волнуйся. Он построит. Он сам построит. Мы поможем.

МАРИЯ. Он снова просил денег?

КОЧУБЕЙ. Не просил. Я сам предложил. На большой храм. Он тогда и сказал, что земля никак ещё не оформлена.

МАРИЯ. Игорь.

КОЧУБЕЙ. Твое здоровье, родная.

МАРИЯ. Игорь.

КОЧУБЕЙ. Да.

МАРИЯ. Ты помнишь, что у нас Серебряный бор стоит пустой пять лет. Все уже построились, и только мы…

КОЧУБЕЙ. Тебе разве здесь неуютно? Ты всегда говорила, что любишь наши Сумерки.

МАРИЯ. Ты не помнишь, что я говорила. Это очень далеко. Я еду на работу два часа. Вчера ехала два пятнадцать. Даже два двадцать. У меня затекают ноги. Варикозное расширение. Вены болят. Это добром не кончится. Игоряша.

КОЧУБЕЙ. Да, надо начинать строиться. Ты не знаешь, где Ревзин?

МАРИЯ. Ревзин на биеннале в Берлине. На что будем строить, если все деньги отдавать батюшке?

КОЧУБЕЙ. Ну что ты, какие все деньги? Что ты говоришь такое?

МАРИЯ. Все.

КОЧУБЕЙ. Ну почему все? Твое здоровье. За варикозное, что ли.

МАРИЯ. Ничего смешного. Мне через сорок минут выезжать. Филька уже тут. Вон дым, прогревается. Ты мне на день рождения подарил брошь за триста долларов. А батюшке в прошлом месяце, под ноябрьские, отдал двадцать семь тысяч. Пока что двадцать семь тысяч. Если я знаю всё, конечно. А я могу всего и не знать.

КОЧУБЕЙ. Тебе не понравилась брошка? А докторская там еще есть?

МАРИЯ. Докторская есть. Мы могли уже давно жить в Серебряном бору. И ездить на работу за полчаса. Ты хочешь дать денег на новый храм? Это безумные деньги. Там кроме тебя кто-нибудь помогает?

КОЧУБЕЙ. Все помогают. Все.

МАРИЯ. Кто все? Там кроме тебя и нет никого. Бабки какие-то безумные. Я видела.

КОЧУБЕЙ. Ты ж сама сказала, что для храма нужны безумные бабки. Вот они там и собираются.

МАРИЯ. Это не смешно, Игоряша. Уже не смешно.

Пауза.

КОЧУБЕЙ. Да, не смешно. Ровно девять, ты слышишь.

МАРИЯ. Я в сто двадцать пятый раз отказалась ехать к Гоцам. Потому что мне стыдно. Стыдно и обидно. Я не могу, понимаешь. Я один раз была в гостях у Толей, а теперь делаю вид, что некогда. Они спрашивают, почему не строитесь, и что я им должна говорить? Про батюшку?

КОЧУБЕЙ. Ты думаешь, мы построились бы на двадцать семь тысяч? Это стоит миллионы.

МАРИЯ. Я устала, Игорь.

КОЧУБЕЙ. Сейчас утро. Ты не должна уставать с утра. Вот переживем зиму, и займемся стройкой. Точно займемся.

МАРИЯ. Дома или храма?

КОЧУБЕЙ. И того, и другого.

МАРИЯ. Ничего не выйдет, как всегда. Сколько лет мы живем здесь?

КОЧУБЕЙ. Здесь очень хорошо. Нет людей, и птицы громко поют, потому что не боятся. А вот у Гоца дом довольно безвкусный. Пластмассовый камин, фальшивый дикий камень. Мне там не нравится.

МАРИЯ. А у Бориса дом прекрасный. Со вкусом.

КОЧУБЕЙ. Его жена с большим вкусом. Пока не умерла.

МАРИЯ. Типун тебе на язык! С каких это пор умерла.

Пауза. Смотрят.

Двигатель внутреннего сгорания.

КОЧУБЕЙ. До сих пор жива. До сих пор…

МАРИЯ. Может, пойдешь отдохнешь?

КОЧУБЕЙ. Сейчас пойду. Тебя провожу и пойду.

МАРИЯ. Вы что, пьете там со святым отцом твоим?

КОЧУБЕЙ. Ну конечно, нет. Он же якут, ему нельзя пить. У них гены такие, что нельзя. Выпьешь – и сразу отёк лёгкого. Спиваются молодыми, двадцати семи лет.

Наливает.

Трупы, сплошные трупы.

МАРИЯ. Тебе тоже нельзя. Но ты же пьешь, Игоряша. Так уже больше нельзя. На это уже обращают внимание.

КОЧУБЕЙ. Кто обращает внимание?

МАРИЯ. Все.

Острый звук клаксона.

Филька сигналит. Надо ехать. Скоро ехать. А я еще не помыла волосы. Черт знает что, ей-богу.

КОЧУБЕЙ. Во мне веса 115 кило. Я могу много выдержать. Мне положено. На килограмм веса. Массы тела, то есть.

МАРИЯ. А в батюшке?

КОЧУБЕЙ. Что в батюшке?

МАРИЯ. В батюшке твоем сколько веса?

КОЧУБЕЙ. Он щуплый. Ну, я не знаю. Килограмм 70, не больше.

МАРИЯ. 70 – это не щуплый. Щуплый – это 55. 60 максимум.

КОЧУБЕЙ. Это у женщин. А что, у мужчин тоже? Нет, тут что-то не то. Путаница какая-то.

МАРИЯ. Ты помнишь, сколько я вешу.

Кочубей оборачивается.

КОЧУБЕЙ. 66.

МАРИЯ. Великолепно. Ты не помнишь.

КОЧУБЕЙ. Зато я купил тебе новый фен. Подарок. На новый год. Новый прекрасный «Браун».

МАРИЯ. Спасибо, дорогой. Это лучший подарок. А то украшений было уже слишком много.

КОЧУБЕЙ. Дешевых, за триста долларов.

МАРИЯ. Каких уж есть. Надеюсь, ты не покупаешь батюшке кресты?

КОЧУБЕЙ. Один купил. В лавке у Исторического музея. Меньше, чем твоя брошь.

МАРИЯ. Такой маленький? Где же он его носит, мне интересно.

КОЧУБЕЙ. Нет, крест большой. Но недорогой. Я по деньгам имел в виду.

МАРИЯ. Имел в виду.

КОЧУБЕЙ. По деньгам. По цене.

МАРИЯ. Он не сказал тебе, что нельзя столько пить?

КОЧУБЕЙ. По деньгам.

МАРИЯ. Ты меня совсем не слушаешь?

КОЧУБЕЙ. Я очень слушаю. Хлебцы закончились…

МАРИЯ. В погребе полно. Тебе надо ложиться. Вечером прием у финнов. Ты не забыл?

КОЧУБЕЙ. У каких финнов? В посольстве?

МАРИЯ. О, Господи. Я тебя говорила вчера семь раз. В посольстве. Приехал министр экономики. Визит. Звонил Евгений Волкович, он собирается там быть. И очень хотел переговорить с тобой.

КОЧУБЕЙ. Очень милый старик. И всё ещё жив. Всё ещё. Вот ведь как бывает.

МАРИЯ. Так ты пойдешь?

КОЧУБЕЙ. Я пока не знаю. Я сначала посплю, а потом решу. Там и решу.

МАРИЯ. Ты там самый почетный гость. Финны обидятся.

КОЧУБЕЙ. Они не помнят обо мне. То есть – про меня. Обо мне помнят, а про меня – не помнят. Твое счастье, дорогая.

МАРИЯ. Ты хотел сказать – мое здоровье?

КОЧУБЕЙ. Конечно. Твое здоровье.

МАРИЯ. Не ходи за хлебцами. Тебе уже хватит. Иди лучше спать.

КОЧУБЕЙ. А когда звонил Евгений Волкович?

МАРИЯ. Вчера. В три часа дня. Я была на работе.

КОЧУБЕЙ. А почему ты мне не сказала?

МАРИЯ. Ты не помнишь, почему я тебе не сказала?

КОЧУБЕЙ. Я не помню.

МАРИЯ. Я – помню. Я тебе девять раз говорила. Но ты уже не мог слушать.

КОЧУБЕЙ. Он всегда звонит тебе на мобильный.

МАРИЯ. Не всегда. Иногда. Он не надеется тебе дозвониться.

КОЧУБЕЙ. Он хотел поговорить со мной?

МАРИЯ. Нет. Он просто хотел передать про финское посольство. Что он там будет и страшно обрадуется, если ты туда доедешь. Дойдешь.

КОЧУБЕЙ. Евгений Волкович. Да-да.

МАРИЯ. Иди спать. Я возьму твой фен.

КОЧУБЕЙ. Твой фен. Не мой.

МАРИЯ. Я воспользуюсь моим феном. Своим феном. Или как еще там. Я опаздываю.

КОЧУБЕЙ. Пора, Марфуша. Пора.

Пауза.

Да, забыл сказать. Отец Гавриил посоветовал пить виски вместо водки. Не так быстро получится. Меньше греха в единицу времени.

МАРИЯ. Это какое-то издевательство. Наверное, у якутов такой юмор. Ты помнишь, как отравился ирландским виски? В самолете – ты помнишь.

КОЧУБЕЙ. В виски можно добавить побольше льда. Кусочка четыре или даже шесть. И тогда кажется, что доза – двойная или тройная. А она – одинарная.

МАРИЯ. Ты помнишь, как тебя откачивали в самолёте?

КОЧУБЕЙ. Виски, если со льдом, меняет цвет. Особенно ирландский. Становится лёгким, как яблочный сок. На завтраке в гостинице. Хорошо на завтраке в гостинице. Особенно скрэмблд еггз. По немецки они называются рюрайер. Смешно. Забавно так. И яблочный сок.

МАРИЯ. Я пошла с головой. Не сиди больше, Игоряша.

КОЧУБЕЙ. Я помню. Пора, Марфуша. Честное слово.

II

Толь, Дедушкин, Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Звонила Маша.

ТОЛЬ. Что там?

ГОЦЛИБЕРДАН. Дела хуевато, мягко говоря.

ТОЛЬ. Что, пьёт?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не то слово. Ложится в два ночи, в шесть просыпается, выпивает бутылку водки, ноль семь, потом засыпает, потом обед, за обедом – полбутылки, потом спит час, ни хуя не делает, читает газеты, торчит в Интернете, часа четыре, ищет ссылки на свою фамилию, потом ужин, снова бутылка – и так до двух. В город не выезжает. Поправился на восемь килограмм. Выглядит как бомж. Прислуга уже узнавать перестала.

ДЕДУШКИН. Вы про Игоря Тамерлановича, Гоценька?

ГОЦЛИБЕРДАН. Естественно. Про кого же еще?

ТОЛЬ. Надо что-то делать.

ГОЦЛИБЕРДАН. Гениальная мысль. Надо что-то делать. Что, Боря? Если я тебе еще чего-то расскажу, ты под стол упадешь. Блядь.

ДЕДУШКИН. Гоценька, не надо так ругаться.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да разве я ругаюсь, Евгений Волкович? Интеллигентские присказки одни сплошные.

ДЕДУШКИН. Вы думаете, Игорь Тамерланович начал серьезно пить?

ГОЦЛИБЕРДАН. Начал он лет десять назад. А сейчас продолжает. И очень уверенно. Ленинским курсом. Видите, уже не ругаюсь.

ДЕДУШКИН. Как-как?

ГОЦЛИБЕРДАН. Слышите, Евгений Волкович, я уже не ругаюсь?! Не ругаюсь, еб вашу мать.

ТОЛЬ. А почему я должен под стол упасть? Что там еще?

ГОЦЛИБЕРДАН. Потому что Игорь решил участок в Серебряном бору отдать под собачий приют.

ТОЛЬ. В каком смысле?

ГОЦЛИБЕРДАН. В прямом, ебаный в рот. Построить там приют для бездомных тварей. На полгектара в Сербору.

ТОЛЬ. Что, в нашем посёлке?

ГОЦЛИБЕРДАН. А в чьем же, ёптыть? Другого участка у него нет.

ДЕДУШКИН. Молодые люди, где будет собачий приют? Я не расслышал.

ТОЛЬ. Где угодно, но только не у нас в посёлке. Я рядом с собачьим приютом жить не собираюсь.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты хочешь сказать об этом Игорю?

ТОЛЬ. Нам нужно вместе к нему поехать. Договоримся, может, на выходные?

Пауза.

Это всё поп?

ГОЦЛИБЕРДАН. Судя по всему, он. Машка точно не знает. Но Игорь-то от попа не вылезает. Керосинят прямо в церкви.

ДЕДУШКИН. Как это – керосинят?

ТОЛЬ. Евгений Волкович, может, вы позвоните Игорю Тамерланычу? Вам удобнее всего. Он вас слишком уж уважает. Можно договориться, что мы подъедем в субботу. Переговорим. Всё обсудим. Мы все втроем вместе. Вы же не любите священников?

ДЕДУШКИН. В каком смысле?

ГОЦЛИБЕРДАН. В прямом, профессор. В прямом. Вы же говорили как-то, что против попов. Против поповского засилья говорили. Что, дескать, в этом смысле вы большевик.

ДЕДУШКИН. А что значит дескать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Дескать – это значит блядь, только поприличнее.

ТОЛЬ. Ну Гоц!..

ГОЦЛИБЕРДАН. Замолкаю, мой группенфюрер. Говори теперь ты.

ТОЛЬ. Понимаете, Евгений Волкович, наш Игорь попал под влияние одного священника. Некто отец Гавриил. Гавриил Сирин. Молодой парень лет тридцати.

ГОЦЛИБЕРДАН. Если для точности – тридцати семи. Галимый аферист. Жулик. Увидел богатого и знаменитого человека первый раз в жизни. И – давай охмурять. Тамерланыч ему уже обещал церквуху отстроить новую. Жди, Боря, придет к тебе за деньгами.

ТОЛЬ. Это ты от Маши узнал?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ясный перец, от неё.

ДЕДУШКИН. Простите, а что, Сирин – это такая фамилия? Или псевдоним?

ГОЦЛИБЕРДАН. Фамилия, блин. Видите, Евгений Волкович, как для вас стараюсь. Он сам из Якутии вроде. Поп этот. А у них там фамилии все через третью жопу. Вроде русские, а на самом деле кривые, как член пигмея. Вот так и получается. Поп Сирин и наш Алконост. Тамерланыч наш.

ДЕДУШКИН. Вы знаете, я, конечно, когда познакомился с Игорем Тамерлановичем лет уж двадцать – нет двадцать пять почти назад, никогда бы не подумал, что он станет пить. Он был всегда такой рафинированный. Такой ухоженный был.

ГОЦЛИБЕРДАН. Рафинированный у него теперь спирт. Спиритус вини ректификати, итить его мать.

ТОЛЬ. Гоц, перестань перебарщивать.

ГОЦЛИБЕРДАН. Перестаю, мой повелитель.

ТОЛЬ. Ну так Евгений Волкович, вы же действительно всегда выступали против клерикалов.

ДЕДУШКИН. Как вы сказали – клевретов? Клеветников?

ТОЛЬ. Клерикалов. Лиц, агрессивно ратующих за религиозные ценности.

ДЕДУШКИН. Ах да, агрессивно. За религию. Да, я против. Но я не против священников. Среди них попадаются очень милые люди. Стали попадаться в последнее время. Мой ученик с кафедры восточной экономики стал священником. Три года назад. Крестился и стал.

ГОЦЛИБЕРДАН. Так не бывает, чтобы сразу крестился и стал. Крестился, наверное, давно. А стал – недавно. Это называется – рукоположен. А не крестился.

ДЕДУШКИН. А рукоположен – это разве не самоубийство?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет, это совсем другое. Хотя в каком-то смысле – самоубийство. Ебись оно конем.

ДЕДУШКИН. Как вы сказали?

ТОЛЬ. Гоц у нас стал слишком образованный.

ДЕДУШКИН. Вы думаете, он крестился еще у нас в университете?

ГОЦЛИБЕРДАН. Почему бы и нет?

ТОЛЬ. Видите ли, Евгений Волкович, мы с Гоцем читали Ваше интервью. Еще позапрошлой весной. В «Аргументах и фактах». И вы там ясно сказали, что против клерикализации общества. И что в этом смысле вы большевик. Вы помните это?

ДЕДУШКИН. Я – большевик? Вы действительно думаете, что я большевик? В каком смысле?

Пауза. Напряженно всматриваются в зал.

ГОЦЛИБЕРДАН. В том смысле, что вы хотите, чтобы безграмотный якутский поп тянул бабло из нашего Игоря Тамерланыча Кочубея? Средства тянул, понимаете? Деньги, блядь? Или вы за то, чтобы Игорь перестал пить, бросил заниматься хернёй и построил, наконец, у нас дом в Сербору? И переехал из своих Больших Сумерек раз и навсегда?

ДЕДУШКИН. Вы знаете, я всегда очень симпатизировал Игорю Тамерлановичу. И когда он был премьером, и до, и после. Он мне ведь почти как сын.

ТОЛЬ. Ну, так вот, Евгений Волкович. Надо вытащить сына. Это от вас прежде всего зависит.

ДЕДУШКИН. Какого сына, Боренька?

ТОЛЬ. Вашего. Вы только что сказали.

ДЕДУШКИН. Ой, вы, видимо, ослышались. У меня же одна дочь, Татьяна, вы знаете. И внучка Алисочка. Учится в нашей Академии. Почти на все пятерки учится. Радует деда. И маму радует. Танечку то есть. Вот на Новый год поедет, наконец, на Гавайи. Отдохнет как следует. Сами понимаете. В таком возрасте надо отдыхать.

ГОЦЛИБЕРДАН. А почему наконец?

ДЕДУШКИН. А, Гоценька?

ТОЛЬ. Вы сказали, что Игорь Кочубей вам как сын.

ДЕДУШКИН. Ну, это я фигурально. Разумеется. У него же родной папа еще жив. Хотя старше меня лет на пять. А то и на семь. Нет, на семь. Не может быть, чтобы на пять. Он же воевал, значит, на пять. Вы не слышали, как здоровье Тамерлана Пурушевича?

ТОЛЬ. Тамерлан Пурушевич чувствует себя огурцом.

ГОЦЛИБЕРДАН. Только что женился четвертым браком. На Жанне Фриске. Знаете Жанну Фриске, профессор?

ДЕДУШКИН. Жанночку? Она же, кажется, училась у нас в Академии. На экономике запасов и залежей. Такая худощавая, черненькая. Папа у неё был завхоз ракетных войск или что-то в этом роде.

ТОЛЬ. Гоц!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ладно. Шутка.

ДЕДУШКИН. Где вы сказали?

ТОЛЬ. Он пошутил.

ДЕДУШКИН. Пошутил? Нет-нет, я не пошутил. Действительно ракетных войск. Они мне подарили макет ракеты из сердолика. В натуральную величину. То есть не мне, конечно, а Академии. Я даже не знаю, где он теперь стоит, макет этот.

ТОЛЬ. Может быть, соединить вас сейчас с Игорем?

ДЕДУШКИН. С Игорем Тамерлановичем?

ГОЦЛИБЕРДАН. С ним. С Тамерланычем.

ДЕДУШКИН. Но вы же сказали, он сейчас спит. Сейчас как раз обед. Полбутылки водки, вы сказали.

Пауза.

А потом – там всегда снимает трубку охранник. И разговаривает как-то очень неделикатно. Я в последнее время всё больше звоню Машеньке. Чтобы передавать через неё. Вот и вчера звонил. Напоминал про приём в посольстве Финляндии. Да, сегодня же приём. Игорь Тамерланович туда приглашен. Я его там увижу и могу ему что-нибудь передать.

ТОЛЬ. Он не придёт на приём.

ДЕДУШКИН. Почему вы думаете?

ГОЦЛИБЕРДАН. Он не думает, он знает.

ТОЛЬ. Там, в Больших Сумерках, наша охрана. Она разбудит его, если я попрошу.

ДЕДУШКИН. Да, но стоит ли? Если Игоря Тамерлановича разбудить, он будет изрядно раздосадован. Я ему сам позвоню, но попозже. Сразу после Нового года. Как раз он отдохнёт…

ГОЦЛИБЕРДАН. До Нового года ещё три недели, Евгений Волкович. А мы хотим с ним увидеться в субботу. В эту субботу.

ДЕДУШКИН. Но если он, как вы говорите, не придёт сегодня в финское посольство, а потом ещё три недели, то как же я ему позвоню? Загадка, честное слово.

ТОЛЬ. Евгений Волкович!

Пауза.

ДЕДУШКИН. Да-да, Боренька.

ТОЛЬ. Как там движется с приватизацией пансионата Правды?

ДЕДУШКИН. С чем-чем, Толенька?

ТОЛЬ. С пансионатом Правды. В Сочи. Мне сказали, что все бумаги уже готовы, и только управление делами чего-то тянет.

ДЕДУШКИН. Пансионат Правды… Да. Мы хотим там сделать цех-инкубатор для молодых экономистов. Восемнадцати-девятнадцати лет…

ГОЦЛИБЕРДАН. Чтоб они там плодились и размножались.

ТОЛЬ. Подожди, Гоц. Я хочу сказать, что мог бы позвонить в управление делами. Если вы хотите, конечно. По этому вопросу они меня послушают.

Пауза. Мобильный телефон.

ДЕДУШКИН. Как вы думаете, молодые люди, может быть, мне одному съездить к Игорю Тамерланчу? В эту субботу. Машенька мне всегда говорила, что он любит меня, потому что я добрый старик. А добрые старики хорошо действуют на нервы.

ТОЛЬ. Это хорошая идея. Пожалуй.

ГОЦЛИБЕРДАН. У вас есть приличный повод?

ДЕДУШКИН. Повод? О, да. У моей внучки Алисочки еще нет последней книги Игоря Тамерланча. С дарственной надписью. И без дарственной – тоже нет. А ей скоро лететь на Гавайи. Как же она полетит без книги? Надо что-то почитать в самолёте.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да уж. Девять часов до Нью-Йорка, а потом до Гавайев – еще столько же. Без Тамерланыча нашего никуда.

ТОЛЬ. Это прекрасная идея, Евгений Волкович. Когда поедете к нему, в субботу, то передайте следующее. Американцы приглашают его выступить с лекциями. Или нет – просто с выступлениями. Выступить с выступлениями. Ерунда какая-то, но все равно. На месяц. Недель на пять. Выступлений семь или восемь. Максимум десять. По два выступления в неделю. Без перенапряжения. Я дам ему свой самолёт. Полетит с охраной. Жить будет только в любимых гостиницах.

ГОЦЛИБЕРДАН. Он любит всякие Реле и Шато. Чтобы похоже на средневековые замки.

ТОЛЬ. Вот в таких жить и будет. Американцы платят по десять тысяч за выступление. Нет, я ошибся, – по пятнадцать тысяч за выступление. Этого достаточно.

ДЕДУШКИН. И когда же они его приглашают?

ТОЛЬ. Приглашают сейчас. А лететь – в январе. Скоро после Нового года.

ДЕДУШКИН. После Рождества?

ГОЦЛИБЕРДАН. Какой-то вы не такой большевик, Евгений Волкович.

ТОЛЬ. После Рождества.

ДЕДУШКИН. Значит, пять недель после Рождества?

ТОЛЬ. Пять. После.

ГОЦЛИБЕРДАН. Пять и после.

ДЕДУШКИН. А больше они никого не приглашают?

ТОЛЬ. Пока не приватизирован пансионат Правды. Нельзя торопиться.

ГОЦЛИБЕРДАН. Американцы следят за этим.

ДЕДУШКИН. Я позвоню ему сегодня. Как мы расстанемся. Наверное, не надо, чтобы соединяли через вашу приемную. Если поеду я один. На дружеский обед. Как вы думаете, Игорь Тамерланович не проспит дружеский обед со мной? Я, кстати, сам люблю прикорнуть днем. У меня в Академии прекрасная комната отдыха. В стиле санатория Болшево. Из шестидесятых годов, знаете ли. Когда я был референтом академика Арцибашева…

ГОЦЛИБЕРДАН. Говорят, Евгений Волкович, у вас новый «Лексус»? LS 600 hL?

ДЕДУШКИН. Кто-кто говорит?

ГОЦЛИБЕРДАН. Говорит молодёжь. Студентики там, то-сё.

ТОЛЬ. Студентики говорят.

ДЕДУШКИН. О, это же не мой «Лексус».

ТОЛЬ. А чей же?

ДЕДУШКИН. Это собственность Академии. Подарок. Одни родители подарили из Дагестана. Я их даже не видел, честно говоря. Родителей не видел. Один «Лексус» отдал в студенческий профком. А другой пока возит меня. Мне спину хорошо, знаете ли. Там, в «Лексусе», есть массаж. Сиденье прямо массирует спину. Я раньше на БМВ ездил, так там массажа же не было.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не может быть, чтоб в новой семёрке БМВ не было массажа.

ДЕДУШКИН. Не было – не было. Данечка! Честное слово.

ТОЛЬ. Он не любит, когда его называют Данечка.

ДЕДУШКИН. Гоценька разрешил мне называть его с любого места фамилии.

ГОЦЛИБЕРДАН. Разрешил. Называйте.

ТОЛЬ. Там, в БМВ, вас, наверно, с комплектацией подвели.

ДЕДУШКИН. Должно быть. Я как-то сразу почувствовал, что – как вы говорите? …

ГОЦЛИБЕРДАН. С комплектацией.

ДЕДУШКИН. Да-да, с комплектацией что-то не то. А «Лексус» очень хорошо для спины. Мне ведь 76 лет. Через три месяца настанет 77. И все 77 давят на одну эту спину.

ГОЦЛИБЕРДАН. Когда поедете на мои похороны, не забудьте сделать массаж по дороге.

ДЕДУШКИН. Массаж по дороге? Именно что по дороге. Не трачу теперь ни секунды лишнего времени. Еду на Ученый совет, и —

ТОЛЬ. Хотите еще чаю, Евгений Волкович?

ДЕДУШКИН. Да-да, конечно, я поеду. Не стану вас больше отвлекать. Вы позвоните вскорости в управление делами, Борис Алексеевич?

ТОЛЬ. Завтра позвоню. А может, сегодня позвоню.

ГОЦЛИБЕРДАН. Как карта ляжет.

ДЕДУШКИН. Вы мне перескажете до субботы?

ТОЛЬ. Они сами вам перескажут.

ДЕДУШКИН. Как вы сказали?

ГОЦЛИБЕРДАН. Вы же большевик, Евгений Волкович. Как увидите сияние, охерительное, от одного края неба до другого, значит, – можно заезжать в пансионат Правды.

ДЕДУШКИН. Может быть, еще чашечку чаю прежде, чем я поеду? Нынче холодно, настоящая царская зима. Там моя прабабушка говорила, Алиса Бруновна Энгельгардт. Царская зима – говорила она. В честь неё Алисочку назвали, внучку мою.

ГОЦЛИБЕРДАН. В честь зимы?

ТОЛЬ. Конечно, выпейте, Евгений Волкович. Сухари, пряники, всё что угодно.

ДЕДУШКИН. А что я должен сказать про этого молодого священника?

ТОЛЬ. Ну, что мы не понимаем, как человек нашего образования и круга может столь увлекаться безграмотным попом. Им там говорить-то не о чем, я уверен.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, профессор, но это далеко не всё. Безграмотный поп или не безграмотный – это полдела. Даже четвертьдела. Самое главное – что он агент ФСБ. Вырви глаз. Его специально подослали к Тамерланычу, чтобы узнать все тайны русского либерализма.

ДЕДУШКИН. Тайны русского либерализма? Какой кошмар!

ГОЦЛИБЕРДАН. Поп – полковник ФСБ. Даже не подполковник. С опережением графика получил звёздочку. А знаете, почему?

ДЕДУШКИН. Почему, Гоценька?

ГОЦЛИБЕРДАН. Потому что охмурил нашего Тамерланыча, блядь. А Тамерланыч – крупная рыба. Они давно хотели к нему подобраться. Но никак не могли. Вот и подобрались, в конце концов. Через попа.

ТОЛЬ. Гоц, ты передашь Евгению Волковичу в пятницу все материалы?

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, я передам Евгению Волковичу в пятницу все материалы.

ДЕДУШКИН. Какой прекрасный чай! Со времен моей первой тёщи, Софьи Лазаревны Нимврод, я не пил ничего подобного.

Стук каминных часов.

Знаете, Боренька, что я хотел еще сказать.

Тревога.

Пришлите мне, пожалуйста, новую трость. А то эта износилась совсем.

ГОЦЛИБЕРДАН. Исходилась.

ТОЛЬ. А сейчас у вас какая?

ДЕДУШКИН. Сейчас – канадский клён, с хрустальным набалдашником. А мне хотелось бы – норвежский граб. С порфировым набалдашником. Вы запишете?

ТОЛЬ. Я запомню.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я запомню.

ТОЛЬ. Мы запомним.

ДЕДУШКИН. Вы помните историю, откуда у меня такоё пикантное отчество?

Раскаты зимнего грома.

ГОЦЛИБЕРДАН. В сто семнадцатый раз.

ТОЛЬ. Я всегда помнил, но сегодня утром почему-то забыл.

ДЕДУШКИН. Да-да. Меня же регистрировали в провинции. Это было летом, на Волге. Недалеко от Саратова. Мы на даче жили. Папа был командир пожарной охраны всего Среднего Поволжья.

ГОЦЛИБЕРДАН. Пожарных соединений.

ДЕДУШКИН. Пожарных соединений. Всего среднего Поволжья. Он был на работе. А бабушка старенькая понесла меня регистрировать. В ЗАГС. Ей имя сказали, какое выбрать: Женечка. А остальное – забыли сказать. А бабушка старенькая совсем. Неграмотная. Из деревни. Её в ЗАГСе спрашивают: как по батюшке-то младенец будет? А у меня папа был по фамилии Волков. Федор Николаевич Волков. Бабушка и говорит: Волков. Отчество с фамилией перепутала. Тут ее спрашивают: а фамилию-то какую младенцу давать будем. Дедушкину, – отвечает бабушка. В смысле по дедушке. По материнской линии. Он у меня был Энгельгардт. Максим Карлович Энгельгардт. А они всё перепутали. Из-за бабушки всё. Из-за бабушки. Старая, слепая. Я должен был стать Евгений Федорыч Энгельгардт. А стал Евгений Волкович Дедушкин. Не переделывать же теперь. Правда?

Начинается настоящая декабрьская гроза.

Охрана выносит Дедушкина.

ГОЦЛИБЕРДАН. Для начала достаточно.

ТОЛЬ. Там, в Сумерках, – работают наши ребята?

ГОЦЛИБЕРДАН. Охраняют?

ТОЛЬ. Охраняют.

ГОЦЛИБЕРДАН. Наши.

ТОЛЬ. Поручи им пописать. С завтрашнего дня. И с хорошей техникой. Игорь любит, когда остается один, бормотать себе под нос. Вот в этом бормотании самое важное и есть. Нам обязательно надо знать, что он себе бормочет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты можешь на меня обижаться, Борис, но там уже трое суток как пишут.

ТОЛЬ. Это отлично. А в церкви?

ГОЦЛИБЕРДАН. В церкви – пока нет. Всё в низком старте. Ждёт твоих указаний.

ТОЛЬ. А где эта церковь-то?

ГОЦЛИБЕРДАН. Жирафья Канавка. С видом на стадион «Тыловые запасы».

ТОЛЬ. Какая задница! Не мог себе поприличнее церковь найти.

ГОЦЛИБЕРДАН. Видно – не мог.

III

Мария, Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка-Машка, привет-привет тебе.

МАРИЯ. Привет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты, как всегда, страшно занята своей щенячьей работой?

МАРИЯ. Я устала немного. Что ты хотел, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не что, а кого. Ты же знаешь, Машка, я всегда хочу только тебя.

МАРИЯ. Перестань ерунду. Тем более по телефону.

ГОЦЛИБЕРДАН. Если этот телефон кто и слушает, то только наши. А наши никогда не расшифруют того, чего не надо.

МАРИЯ. У тебя какое-то дело?

ГОЦЛИБЕРДАН. У меня очень маленькое дело. Твой муж что-то собирался делать в январе?

МАРИЯ. Ты у меня спрашиваешь? Я не знаю, что он будет делать завтра. Хотя знаю – спать и пить. Вот что будет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Он не поехал к финнам вчера?

МАРИЯ. Нет. Не поехал.

ГОЦЛИБЕРДАН. Но в церковь, к попу своему – он сегодня собирается?

МАРИЯ. Откуда ты знаешь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я не знаю, я спрашиваю тебя.

МАРИЯ. Про это мог бы узнать у него напрямую.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну что ты. Я же такой деликатный. И потом – у меня есть ты. Такой упругой пизды я не помню за всю свою жизнь. Ни до, ни после.

МАРИЯ. Прекрати немедленно эту гадость.

ГОЦЛИБЕРДАН. Хотя после ничего и не было. Ты же не подозреваешь меня, что я сплю со своей женой.

МАРИЯ. Тебе поручено что-то конкретное?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты догадлива, как всегда. Боря просил узнать: сможешь ли ты отмибилизовать Тамерланыча, чтобы он в январе в Америку съездил. С выступлениями. О пользе и последствиях либеральных реформ. Пятнадцать тысяч долларей за выступление. Боря даёт свой самолёт. Охрану. Только лучшие гостиницы. И – никакого виски. Здоровый образ жизни. Английский язык круглосуточно. Фитнес-центр с утра. Чай Эрл Грей – на ночь. И – сон праведника. Так как?

МАРИЯ. Хороший вопрос. Ты думаешь, он выдержит целый месяц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Это я тебя хотел спросить. Ты-то что думаешь? Выдержит? Даже не месяц. А пять недель.

МАРИЯ. Я так устала, что сама ничего не понимаю. Выдержит – не выдержит. Он плохо переносит долгие полёты, ты же знаешь. Помнишь ту историю с Ирландией. Пять часов, две бутылки виски. Его еле откачали. А здесь сколько?

ГОЦЛИБЕРДАН. Девять часов до Нью-Йорка. Потом пять выступлений на Восточном побережье, и четыре – в университетах. В Лиге плюща – как романтично звучит! Первые три дня – акклиматизация. Самое главное – собрать его. Чтобы не ушёл в запой накануне. Американцы очень ждут. Они его очень любят.

МАРИЯ. Самое смешное, что я тоже очень его люблю.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это неправда. Ты уговариваешь себя. Любить ты можешь только меня. Когда я касаюсь прямоугольной родинки на твоей правой груди. Это невозможно сыграть.

МАРИЯ. Прекрати эту баланду сейчас же.

ГОЦЛИБЕРДАН. Разве ты знаешь смысл слова «баланда»? Истинный смысл?

МАРИЯ. Ты хочешь, чтобы я сама сказала ему про Америку? А откуда я узнала?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет, блядь, я этого совершенно не хочу. Ужасающе, удручающе не хочу.

МАРИЯ. Не ругайся, пожалуйста.

ГОЦЛИБЕРДАН. К вам напросится в гости профессор Дедушкин. На субботу. Он и передаст.

МАРИЯ. Он, кажется, милый старик.

ГОЦЛИБЕРДАН. Борис подарит ему новую трость. Гималайский дуб с набалдашником хинганского перламутра. И прямо с этой тростью милый старикан заявится к вам. В Большие Сумерки.

МАРИЯ. В субботу? А Игоря кто предупредит?

ГОЦЛИБЕРДАН. Сегодня старик проест ему всю плешь. Воскресит, как Иисус Лазаря. Там Боря пообещал профэссору помочь спиздить одну недвижимость. Так дедуган готов расстараться по полной программе. Если Игоряшка будет в субботу хоть немного трезв, тебе – медаль.

МАРИЯ. Не ругайся. Я постараюсь. Но я уже ничего не могу сделать. Там что-то происходит.

ГОЦЛИБЕРДАН. Там – это в церкви?

МАРИЯ. Там – это в голове Игоря. Он сидит целыми днями и бормочет себе под нос. Пока не заснет. А выезжает только к священнику. Мы уже полгода не были нигде в гостях.

ГОЦЛИБЕРДАН. Полгода – это не срок. А бормочет – это хорошо, что бормочет. Еще бы записать и расшифровать это – цены бы не было. Ты видела этого священника?

МАРИЯ. Один раз. Тощий молодой парень. Неприятный очень.

ГОЦЛИБЕРДАН. Священники вообще приятными почти не бывают. Так вот. Подготовь мужа, пожалуйста, к поездке в Америку. Самолёт Корпорации вечной жизни. Не хрен собачий! А мы бы с тобой тем временем тряхнули молодостью. На недельку – в Доломиты, а?

МАРИЯ. Я с тобой больше никуда не поеду.

ГОЦЛИБЕРДАН. И меньше не поедешь. Конечно. Обсудим ближе к делу. У него сейчас есть хорошие костюмы?

МАРИЯ. Они будут малы. Он поправился.

ГОЦЛИБЕРДАН. Надо, чтобы до Рождества похудел. Или пару новых костюмов. И вспомнил английский хоть понемногу. Купи ему хорошие фильмы без перевода.

МАРИЯ. Я не знаю, как мы дотянем до Рождества.

ГОЦЛИБЕРДАН. Как-нибудь дотянете. Ты помнишь девяносто второй год? Вот когда было трудно. И ничего.

МАРИЯ. Я не помню. Это слишком давно.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты не можешь не помнить. Тогда я впервые соблазнил тебя в вип-комнате ресторана «Феникс». Мексиканского ресторана. В здании Мосгорсправки.

МАРИЯ. Ты позвонил специально, чтобы обижать меня?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я позвонил, чтобы сказать: ты первая женщина без очков, которую я полюбил. Я раньше не мог без очков. И только с тобою – смог.

МАРИЯ. Я хочу заказать контактные линзы.

ГОЦЛИБЕРДАН. Они тебе не нужны. Ты видишь лучше всех нас вместе взятых.

МАРИЯ. Я ничего не вижу. Какой-то туман перед глазами.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это декабрь. В декабре бывают туманы. И снова осень пахнет тамерланом, дорога непроезжая черна, за полустанком или за туманом, как водится, не видно ни рожна… Все-таки самое прекрасное в твоем муже – это его отчество.

МАРИЯ. Он завтра будет в городе. Интервью. На работе. Я попробую одеть его в костюм. Не знаю, что выйдет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Интервью? С кем?

МАРИЯ. Кажется, «Вашингтон Пост». Я уже запуталась в этих названиях. У меня своей работы полно, в конце концов.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не все скоту масленица, будет и «Вашингтон Пост». Надеюсь, он не пьяный поедет?

МАРИЯ. Это я надеюсь, что не пьяный. К чему ты это, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Если ты останешься в Сумерках, я мог бы заехать к тебе.

МАРИЯ. Я на работе. Ты должен повесить трубку, или я сделаю это сама.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я всё так же люблю тебя, моя киска.

IV

Кочубей, Пол Морфин.

КОЧУБЕЙ. Откуда у вас такой хороший русский?

МОРФИН. О, спасибо. Не очень хороший. Я родился в России. Точнее, я родился в Советском Союзе. Я жил здесь до шести лет. И до шести лет говорил только по русскому.

КОЧУБЕЙ. Очень интересно. А кто ваши родители?

МОРФИН. Так, помните, спрашивали большевики: а ваши кто родители? что вы делали до семнадцатого года.

КОЧУБЕЙ. Нет-нет, что вы, я не в том смысле…

МОРФИН. Отец – шахматист. Мать – мещанка. Они уехали из СССР в 78-м году. Я учился в Америке. В школе, колледже и университете.

КОЧУБЕЙ. Как это – мещанка?

МОРФИН. Так по-русскому не называется? Вы слишком похвалили меня. Та, кто сидит дома и занимается домашним хозяйством.

КОЧУБЕЙ. Это домохозяйка.

МОРФИН. Да, домохозяйка. ДОмОхозяйка, так?

КОЧУБЕЙ. Домохозяйка. А вот мой отец был первый секретарь Ташкентского горкома партии. Еще молодым.

МОРФИН. Я хотел спрашивать вас про ваших родителей. Но не с самого начала. Но если вы уже заговорили, продолжайте, пожалуйста.

КОЧУБЕЙ. Продолжать? А куда?

МОРФИН. Дальше, прямо. Ведь ваш отец был из советской номенклатуры, не был ли?

КОЧУБЕЙ. В 39 лет он стал первым секретарем Ташкентского горкома партии. Это довольно молодой возраст по тем временам. Мы все жили в Ташкенте. Но мама очень хотела уехать в Москву, и он согласился на замминистра мелиорации. На понижение согласился. Хотя почему – был? Мой отец жив. Тамерлан Пурушевич? Он точно жив. Хотя я, конечно, могу ошибаться. Хотите, я позвоню жене и узнаю? И уточню?

МОРФИН. Э-э-э… Единственное, в чем я уверен, – что мой отец мертв. Он умер 11 лет назад. Во время турнира в Гронингене. За шахматной доской. Испанская партия.

КОЧУБЕЙ. Людочка, соедини меня с Марией Игнатьевной!

МОРФИН. Давайте я пока спрошу вас. Ваша семья когда переехала из Ташкента в Москву?

КОЧУБЕЙ. Году в 71-м. Или 72-м. С возрастом память начинает немного подводить. Но немного. В основном я всё помню. Я закончил школу. В 17 лет. Я 54-го года. Значит, это было в 71-м. Если бы отец остался в Ташкенте, он дорос бы до первого секретаря Узбекистана. А потом бы, после СССР, стал президентом Узбекистана. Кровавым тираном и деспотом. Узбекбаши. И вы бы брали интервью не у меня, у него. А я возглавлял бы Хельсинскую группу и вызволял узбекских диссидентов. Пока отец не посадил бы меня в зиндан. Хороший сюжет, правда?

МОРФИН. А как было на самом деле? Вы сказали, ваш отец стал заместителем министра.

МОРФИН. На самом деле. Мама обязательно хотела, чтобы я учился в Москве. То есть чтобы я получил в Москве высшее образование. Не в Ташкенте. Меня направили в МГИМО. Московский государственный институт международных отношений. Тогда это называлось МИМО. Без Г. Просто Московский институт международных отношений. Я поступил по республиканской узбекской квоте.

МОРФИН. Что это значит?

КОЧУБЕЙ. Союзные республики имели квоты в московских вузах. Чтобы не дискредитировали нацменов. Вот я и пошёл как нацмен.

МОРФИН. Нацмен – что это? Я слышал слово «нацбол».

КОЧУБЕЙ. Нацмен – это национальное меньшинство. Я пошёл как узбек, хотя узбеком я не был. В общем-то, я и сейчас не узбек. Я даже меньше узбек, чем тогда. А «нацбол» – это что?

МОРФИН. Нацбол – это национал-большевик. Лимонов – слышали?

КОЧУБЕЙ. Какая-то гадость, да-да. Они, кажется, забрызгали мне костюм майонезом в Манеже. Когда я выступал. В честь открытия выставки «300 лет русского либерализма». Хороший был костюм, «Патрик Хельман». Так и не отстирался. Жена говорит, так и не отстирался. Людочка, ты соединяешь с Марией?

ГОЛОС НЕВИДИМОГО СУЩЕСТВА. Мария Игнатьевна обещала перезвонить через семь минут.

КОЧУБЕЙ. Отменно. Великолепно. Вы что-то спрашивали?

МОРФИН. Я спрашивал, как ваш отец поехал в Москву.

КОЧУБЕЙ. Мама хотела, чтобы я учился в МИМО. А раз я там учился, то и семья должна была оказаться в Москве. Я был на втором курсе. Отец перевелся на должность заместителя министра мелиорации. Это было ниже, чем первый секретарь столицы союзной республики. Но зато нам сразу дали трехкомнатную квартиру. В кирпичном совминовском доме, на Больших Каменщиках. А потом папа дорос до завотделом сельского хозяйства ЦК. Уже при Горбачеве. И нам дали новую четырехкомнатную квартиру. В цэковском доме на Патриарших. Вот так примерно. А старую при том – не забрали.

МОРФИН. Ваш отец дружил с Горбачевым?

КОЧУБЕЙ. Дружил? Наверное, нет. Он по линии Минмелиорации часто ездил в Ставрополь, где Горбачев был первым секретарем. Они ценили друг друга. Когда Михал Сергеич стал секретарем по сельскому хозяйству, он пригласил папу заместителем заведующего отделом. А когда стал генсеком, папа сделался завотделом. Такая примерно история. Личной дружбы не было. Мои родители никогда не были у Горбачева дома.

МОРФИН. Есть версия, что Горбачев помог вам стать редактором экономики газеты «Правда».

КОЧУБЕЙ. Это чепуха какая-то.

МОРФИН. Почему? Разве было не так?

КОЧУБЕЙ. Я не знаю, кто продал вам эту версию…

МОРФИН. Я получил ее бесплатно. Свободно, как у нас говорят.

КОЧУБЕЙ. Я понимаю. Это так у нас говорят, что продали. Но к моему приходу в «Правду» Горбачев никакого отношения не имел.

МОРФИН. А как же это произошло?

КОЧУБЕЙ. Очень просто. Я сидел в своем кабинете. В Институте экономики Академии наук. Маленький кабинет, метров 11, в лучшем случае – 12. Я был заведующим лабораторией. Раздался звонок. Это звонил телефон. Главный редактор газеты «Правда». Он пригласил меня приехать и стать редактором отдела экономики. Вот и всё.

Страшный, уничтожающий звонок.

ГОЛОС НЕВИДИМОГО СУЩЕСТВА. Игорь Тамерланч, это Мария Игнатьевна.

КОЧУБЕЙ. Машуля, ты давно разговаривала с папой? Ну да, с Тамерланом Пурушевичем. С моим папой. Что ты говоришь?!

Пауза.

Спасибо. Спасибо огромное. Я скоро позвоню. Сейчас интервью, а потом позвоню. Пока, любимая.

МОРФИН. Что-то случилось.

КОЧУБЕЙ. Оказывается, Тамерлан Пурушевич сломал лодыжку на запястье. Позавчера. И жена мне говорила, но я не расслышал.

МОРФИН. Очень хорошо. Он жив.

КОЧУБЕЙ. Он действительно жив. Я не ошибался. Так про что вы спрашивали?

МОРФИН. Мы говорили, как вы стали редактором «Правды».

КОЧУБЕЙ. Да, совершенно сам собою стал.

МАРИЯ. Вы ведь были очень молоды, не так ли. Это в каком году случилось?

КОЧУБЕЙ. В 89-м. Мне было 35 лет. Не такая уж юность, позвольте заметить.

МОРФИН. Но для главной газеты ЦК это было молодо. Вы принадлежали к большой советской номенклатуре. К тому же вы были официальный экономист. Вы чувствовали, что экономика СССР неэффективна? Что она идет к краху?

КОЧУБЕЙ. Я не просто чувствовал – я знал. Не забывайте, что я был заведующим лабораторией марксистско-ленинского анализа. В Институте экономики Академии наук. И я имел доступ к закрытой информации. А закрытая информация была шокирующая. Я точно знал, что советскую экономику ждет крах. И если бы СССР не распался политически в 91-м, он рухнул бы экономически году в 93-м. В 94-м максимум.

МОРФИН. Вы знали про крах. А почему вы пошли работать в основную газету ЦК Компартии?

КОЧУБЕЙ. Я не очень понял ваш вопрос. Что значит почему?

МОРФИН. Я хотел сказать, что вы, возможно, могли бы уклониться от работы в газете «Правда».

КОЧУБЕЙ. А, вы в этом смысле. Я не хотел расстраивать отца. Тамерлана Пурушевича. Он сильно расстроился бы, если б узнал, что меня приглашали в «Правду», а я не пошёл. Он был член ЦК КПСС. Для него «Правда» – это было всё.

МОРФИН. Я читал ваши некоторые статьи в «Правде». За девятнадцать восемьдесят девять, девятнадцать девяносто. Вы тогда писали, что у экономики социализма огромный запас прочности. А капитализм в Советском Союзе не наступит никогда.

КОЧУБЕЙ. Я этого не писал.

МОРФИН. Каким образом?

КОЧУБЕЙ. Никаким образом.

МОРФИН. Но там стоит ваша подпись.

КОЧУБЕЙ. Подпись стоит, но я этого не писал. Это писали стажёры, а я только подписывал. Меня вынуждали как члена партии.

МОРФИН. Я не очень понимаю эту систему. Вы можете поподробнее?

КОЧУБЕЙ. В газете были стажёры, в основном – дети и внуки членов Политбюро. Они очень хотели написать, что экономике СССР ничего не угрожает. Про гигантский запас прочности. Но с их фамилиями их не стали бы публиковать. И приходилось подписывать мне. Я отрабатывал свой долг перед «Правдой».

МОРФИН. Я всё равно не совсем понял. Обычно в такой системе поступают наоборот – вы пишете, а биг босс подписывает своим именем. Как будто он написал.

КОЧУБЕЙ. Уже была перестройка. И всё стало наоборот. Я не могу вам этого целиком объяснить. Давайте перейдем на другую тему. У меня не так много времени, к сожалению. Я должен ехать в посольство Финляндии. На приём.

МОРФИН. В честь министра экономики Урхо Зекконена? Этот прием был вчера. Вас там ждали, между прочим. Урхо Зекконен спрашивал два раза: прибудет ли мистер Кочубей.

КОЧУБЕЙ. Вы что-то хотели спросить меня, мистер Морфин?

МОРФИН. Согласен. Давайте дальше. Я хотел вас спрашивать, как получилось так, что из редактора экономики «Правды» вы сразу были назначены премьер-министром?

КОЧУБЕЙ. Не сразу. И не премьер-министром.

МОРФИН. Уточните, пожалуйста.

КОЧУБЕЙ. Когда развалился Советский Союз, я должен был стать первым послом свободной России в Ирландии.

МОРФИН. В свободной Ирландии?

КОЧУБЕЙ. Да, в свободной Ирландии.

МОРФИН. Почему вы не поехали?

КОЧУБЕЙ. Я не не поехал. Моя теща, мать моей нынешней жены, – известная детская писательница. И она очень дружила с тогдашним министром иностранных дел. Теперь уже совсем забытый. Тузиков был такой. Краткий мужчина с низковатым голосом. Хриплый такой. Я даже не знаю, где он сейчас. Говорили, что работает где-то в Ираке. Или на фармацевтов. Или на фармацевтов в Ираке. И уже все было договорено. Ирландия – чудесная страна. Люблю ее. Напишите обязательно: чудесная страна, люблю ее.

МОРФИН. Я уже так написал. Wonderful, I like it.

КОЧУБЕЙ. Я выучил несколько фирменных ирландских приветствий. С детства читал гороскоп друидов, и запомнил.

МОРФИН. Признаться, я не знаю ни одного фирменного ирландского приветствия.

КОЧУБЕЙ. А еще я в юности зачитывался «Улиссом» Джойса. И благодаря этому влюбился в Дублин. Вы читали «Улисса» Джойса?

МОРФИН. Я читал. Хотя не могу сказать, что зачитывался. А в каком году вы впервые прочли «Улисса»?

КОЧУБЕЙ. В 75-м. Или 77-м. Точнее не помню.

МОРФИН. В каком языке?

КОЧУБЕЙ. На русском. Я по-русски читал.

МОРФИН. Я помню, что первый русский перевод «Улисса» был издан в девяностом году. Это не так?

КОЧУБЕЙ. Да, для народа – в девяностом году. Совершенно точно. Но был еще специальный перевод для ЦК КПСС. Его тайно издали в 75-м году. Мой папа в 74-м стал членом ЦК, поэтому у нас дома была эта книжка.

МОРФИН. Она у вас есть до сих пор?

КОЧУБЕЙ. Я подарил ее старшей дочери на совершеннолетие. А почему это вас так интересует?

МОРФИН. Я филолог. Я не зачитывался, как вы сказали, но меня интересовал Джемс Джойс. Особенно переписка с Уэллсом. И почему всё же вы не отправились в Ирландию как посол?

КОЧУБЕЙ. Был такой Геннадий Крокодилов. Он работал собкором «Правды» в Свердловске. Много лет работал. Пьяница был. То есть пил много алкоголя. Вы знаете, что такое – собкор?

МОРФИН. Честно говоря, нет.

КОЧУБЕЙ. Собственный корреспондент. И при мне, когда я возглавил отдел экономики «Правды», Гена все ещё был собкором. А потом он стал у Ельцина руководителем канцелярии. И он позвонил мне тогда, и сказал, что Ельцин ищет советника по экономике. По радикальным экономическим реформам. И что моя кандидатура рассматривается. Было семь вечера. За мной прислали чёрный автомобиль «Волга», и я поехал на дачу к Ельцину.

МОРФИН. Крокодилов порекомендовал вас Ельцину?

КОЧУБЕЙ. Я этого не сказал. Он просто организовал чёрную «Волгу», которая пришла за мной.

МОРФИН. Но у вас был служебный автомобиль в газете «Правда»? Зачем надо было еще машину?

КОЧУБЕЙ. У меня тоже была «Волга». Но белая. Или даже какая-то грязно-серая. Такую не пустили бы на дачу к Ельцину.

Пауза.

Так вот. Ельцин принял меня. Мы пили водку. Очень хорошую водку по двести рублей бутылка. Тогда зарплата у шофёра редакции была четыреста рублей. А тут бутылка водки стоила двести. Ельцин предложил мне стать его советником. По экономике. Сказал, что читал все мои статьи.

МОРФИН. Про надёжность советского строя?

КОЧУБЕЙ. Нет. Другие. Я просил бы вас не возвращаться назад. Я могу сбиться, и тогда наша беседа потеряет смысл.

МОРФИН. Да. Извините. Ельцин предложил вам, и вы…

КОЧУБЕЙ. Отказался.

МОРФИН. Отказались?!

КОЧУБЕЙ. Отказался. Я ответил Ельцину буквально следующее. Дорогой Борис Николаевич! Для меня честь быть вашим советником по экономике. Но у советника нет никаких реальных полномочий. Я буду числиться советником, а тем временем руководить экономикой будут замшелые ретрограды типа академика Арцибашева. Которые ни черта в экономике не понимают и очень быстро приведут ситуацию к краху. И тогда мне, как советнику, придется отвечать. Я не смогу никому объяснить, что моих советов никто не слушал, а все слушали Арцибашева, потому всё и развалилось. Лучше вообще не работать во власти, чем быть таким человеком во власти, которого никто не слушает. И тогда я сказал Ельцину: Борис Николаевич, если вы действительно хотите радикальных рыночных реформ, которые объективно необходимы стране, чтобы она не разделила участь Советского Союза, я готов взять на себя ответственность. Я готов стать министром экономики и определять идеологию реформ. Но, поскольку идеология без денег ничего не стоит, и опыт Советского Союза это доказал, я готов стать министром экономики и финансов и проводить реформы. Вот так я сказал.

МОРФИН. Вы так сказали Ельцину?

КОЧУБЕЙ. Да, разумеется. Я так сказал.

МОРФИН. Невероятная история! И что ответил Ельцин?

КОЧУБЕЙ. В этот момент принесли хороший французский коньяк за 344 рубля. Ельцин сказал, что подумает и даст ответ утром. Он оставил меня ночевать у себя на даче. Я не хотел оставаться у Ельцина. Я хотел ехать домой к жене. Но он меня уговорил.

МОРФИН. И что было утром?

КОЧУБЕЙ. Мы ели превосходный базиликовый джем. Просто отменный джем из базилика. У нас бывал такой еще дома, в Ташкенте. До 71-го года. Или до 72-го. У меня стала чуть хуже память на даты. Ельцин сказал, что согласен сделать меня министром экономики и финансов. Больше того: он предложил мне стать заместителем председателя правительства по экономике и финансам, чтобы курировать весь экономический блок. Налоговую, таможню. Везде, где есть деньги. А председателем правительства, сказал Ельцин, буду я сам. То есть он сказал, что будет он сам, а не я. Президент предложил мне стать вторым человеком в стране. После него самого.

МОРФИН. Вам не страшно было соглашаться? Ведь у вас совсем не было опыта.

КОЧУБЕЙ. С одной стороны – страшно, конечно. Можно было поехать в Ирландию, наслаждаться пролесками и ни о чем не думать.

Но с другой стороны… Понимаете, я вышел из семьи заведующего отделом ЦК КПСС. Мой отец имел семь классов среднего образования, потом ушел на фронт. Нет, я ничего не хочу сказать плохого про моего папу, ни в коем случае. Тем более он еще жив. И третьего дня сломал лодыжку на правом запястье. Но я помню его друзей, коллег. Горбачева немножко помню. Это же всё люди-то были крайне безграмотные. Не знали вообще ничего. Не читали книг, кроме устава партии и сталинского Краткого курса. Ни слова не знали ни на одном иностранном языке. И если бы один из этих людей возглавил экономику при Ельцине – было бы лучше? Да они уничтожили бы все экономические ростки за считанные месяцы. Я понимал это. Поэтому я согласился.

МОРФИН. Скажите, а упомянутый вами Геннадий Крокодилов тоже был на том завтраке?

КОЧУБЕЙ. Нет. С чего вы взяли? Я уж и забыл…

МОРФИН. Но вы сказали, что это он представил вас президенту Ельцину. Я поэтому…

КОЧУБЕЙ. Видите ли, я в то время уже был очень известным экономистом. Мои статьи читали все. И Ельцин их читал. Я не нуждался в алкоголике Крокодилове, чтобы быть представленным президенту. Это смешно.

МОРФИН. А где Крокодилов сейчас?

КОЧУБЕЙ. Интересный вопрос. Если вдруг узнаете ответ на него, сообщите мне. Кажется, спился в Свердловске.

МОРФИН. Свердловск – это Екатеринбург?

КОЧУБЕЙ. Это Екатеринбург, правда.

МОРФИН. Очень интересно. Давайте продолжим. А почему вы потом стали премьер-министром?

КОЧУБЕЙ. Я думаю, что Ельцин оценил заслуги экономического блока нашего правительства и сделал меня премьером. Это очень просто.

МОРФИН. Но я имел в виду, почему Ельцин решил не занимать должность премьер-министра…

КОЧУБЕЙ. Ельцину запретил Конституционный суд. Запретил совмещать должности президента и премьера. Тогда он внес мою кандидатуру, и парламент меня утвердил. Собственно, и всё.

МОРФИН. Но, насколько известно, парламент не хотел вас утверждать. Он утвердил вас с третьего представления.

КОЧУБЕЙ. Не хотел утверждать, потому что спикер был очень вредный человек и ненавидел Ельцина. Когда Ельцин сказал им, что введёт чрезвычайное положение, если они меня не утвердят, они сразу же утвердили. Чего о них говорить? Кто-нибудь сегодня помнит этих депутатов?

МОРФИН. Простите, но здесь у меня будет один деликатный вопрос.

КОЧУБЕЙ. Деликатный?

МОРФИН. Вы не против деликатного вопроса?

КОЧУБЕЙ. Наверное, нет. Задавайте ваш вопрос.

МОРФИН. Дело в том, что два дня тому назад я встречался с Геннадием Крокодиловым. Он здесь, в Москве, и работает президентом Федерации спортивного карате. Просил передать вам большой привет.

КОЧУБЕЙ. Где Крокодилов и в какой федерации – совершенно не имеет значения. Ну?

МОРФИН. Вы подтверждаете, что в то время, когда парламент по просьбе Ельцина назначил вас премьер-министром, Крокодилов был шефом президентской канцелярии?

КОЧУБЕЙ. Наверное. Что из того?

МОРФИН. Крокодилов сказал мне, что за ваше назначение с третьей попытки спикеру парламента заплатили три миллиона долларов. Которые Ельцин распорядился выдать со счета некоей компании по торговле оружием. Он сказал, что лично передавал их спикеру.

КОЧУБЕЙ. Крокодилов – спившийся деградант. Я не вижу необходимости его комментировать.

МОРФИН. Не его, но только факт.

КОЧУБЕЙ. Это собачья чушь. Отвратительная собачья сушь. Цель которой – бросить тень на всех либералов и демократов России. Крокодилов всегда был внештатным сотрудником КГБ и теперь продолжает отрабатывать.

МОРФИН. Вы не подтверждаете факт передачи спикеру трех миллионов американских долларов?

КОЧУБЕЙ. Послушайте, мистер Морфин, вы всерьез думаете, что за пост премьер-министра России просили три миллиона? Он стоит миллиарды!

МОРФИН. Самые разные люди сказали мне, что в то время три миллиона были крупная сумма.

КОЧУБЕЙ. Если вы хотите продолжать интервью, мы не должны обсуждать горячечный бред Крокодилова. Извините.

Вытирает платком пот со лба.

МОРФИН. Да-да, как вам будет удобно. Мы можем продолжать?

КОЧУБЕЙ. Извольте, Пол.

МОРФИН. Когда вы стали заместителем премьер-министра по экономике, у вас уже была готовая стратегия реформ?

КОЧУБЕЙ. Когда я стал заместителем премьер-министра по экономике, распался Советский Союз. У нас не было страны. Мы стояли на пороге голода, разрухи и гражданской войны. Стратегия состояла в том, чтобы всё это предотвратить.

МОРФИН. Вы предотвратили гражданскую войну?

КОЧУБЕЙ. У вас есть в этом какие-то сомнения? Посмотрите на улицу – гражданской войны же нет.

МОРФИН. Простите, а каким образом вам удалось предотвратить гражданскую войну?

КОЧУБЕЙ. Решительными реформами, которые сыграли на опережение.

МОРФИН. То есть, вы хотите сказать, что либерализация цен и уничтожение сбережений физических людей предотвратили гражданскую войну? Я тоже слышал теорию, что для войны нужны деньги. А если нет денег – никто не хочет воевать. Точнее сказать – никто не пойдет воевать. Чтобы воевать, нужно хоть немного кушать. А если нельзя кушать – невозможно воевать.

КОЧУБЕЙ. Я как-то не расслышал.

МОРФИН. Я имел в виду, что голодные люди воевать отказываются. Но это другой вопрос. Сейчас, много лет спустя, вы видите ошибки тех радикальных реформ?

КОЧУБЕЙ. Какие ошибки?

Долго и пристально.

МОРФИН. Вы полагаете, ошибок не было.

КОЧУБЕЙ. Я вам скажу о главном деле, которое мы сделали. Мы добились сжатия денежной массы. Мы упёрлись насмерть и все-таки сжали денежную массу. Ни до нас, ни после нас это не удавалось никому.

МОРФИН. Вы осуществляли борьбу с инфляцией?

КОЧУБЕЙ. Да, хотя вы и филолог, но должны уже знать, что инфляция – явление монетарное. Потому, сжимая денежную массу, убиваешь инфляцию. Мы убили ее.

МОРФИН. В тот год, когда вы были премьер-министром, я впервые приехал в Россию. В первый раз после эмиграции моих родителей. И я точно помню, что инфляция была очень большая. Цены на продукты росли каждый день. Я выходил за кофе в ближайший майкрошоп, и не было дня, чтобы…

КОЧУБЕЙ. Послушайте, ведь это я даю интервью, а не вы. Давайте я вам расскажу про борьбу с инфляцией, а не вы мне про кофе.

МОРФИН. Простите, я абсолютно не хотел…

КОЧУБЕЙ. Слушайте. Тогда, такой же зимой, когда я был премьер-министром, ко мне обратился главный редактор газеты «Правда». Африкан Иванович Тимофеев.

МОРФИН. Тот, который приглашал вас возглавить отдел экономики?

КОЧУБЕЙ. Тот самый.

МОРФИН. Он позвонил вам по телефону?

КОЧУБЕЙ. Какая разница? Он не мог позвонить по телефону. Потому что его бы не соединили со мной. В моей приемной. Я же был премьер-министром, понимаете. Премьер-министр не может разговаривать с каждым, кто звонит ему по телефону. Иначе ему только и останется, что говорить по телефону, а времени, чтобы вытянуть из болота смертельно больную экономику страны, уже не хватит.

МОРФИН. А как он с вами связался?

КОЧУБЕЙ. Он прислал срочную телеграмму. На правительственном бланке. Его секретарша где-то раздобыла правительственный бланк по старой дружбе. Или просто лежал у них в «Правде». В сейфе. Старый, еще советский бланк. А в моей приёмной не рассмотрели. Толком. Черт. Пришлось читать африканью телеграмму. Так вот. Африкан Иванович перенес инфаркт в Германии. Поехал в Германию и там получил инфаркт. Нужна была операция. То есть – нужны были сто тысяч марок на операцию. И он просил ему помочь. Чтобы бюджет заплатил сто тысяч марок. И я хотел ему помочь. Я хорошо относился к старику Африкану. Но если бы мы заплатили – был бы новый виток инфляции. Все наши усилия по сжатию денежной массы пошли бы прахом. Вы понимаете? Я отказал Африкан Иванычу. Я взял на себя такую ответственность. Не знаю, кто еще в мире был тогда способен к такой ответственности, кроме нашей команды. Мы выстояли…

МОРФИН. И что стало с этим человеком?

КОЧУБЕЙ. Ничего не стало. Он старенький уже был. Все там будем, как у нас говорят в России.

МОРФИН. Но, если я правильно понимаю, оплата за границей не могла поднять инфляцию в России. Разве нет?

Появляется звук, похожий на трение топора о скрипичную струну.

КОЧУБЕЙ. Так всегда бывает, когда филолог приходит брать интервью у экономиста.

МОРФИН. Я брал интервью у многих экономистов, господин Кочубей.

КОЧУБЕЙ. А я тридцать пять раз давал интервью вашей газете. Нет – триста тридцать пять раз! И еще ни разу мне не задавали таких некомпетентных вопросов. Извините, господин Морфин, я не хотел бы продолжать. Я вас не выгоняю, но… Вы можете посидеть в приемной, выпить чаю.

МОРФИН. Очень жаль, господин Кочубей, что так получилось. Я, тем не менее, расшифрую то, что вы уже сказали.

КОЧУБЕЙ. Я позвоню в редакцию «Вашингтон пост» и попрошу, чтобы мне больше не присылали людей, которые не знают, что такое инфляция.

МОРФИН. Я расшифрую и пришлю Вам и-мейлом. Я могу взять у Вашего секретаря адрес?

КОЧУБЕЙ. Возьмите. Ступайте, пожалуйста.

Пауза. Морщится. Закрывает глаза.

КОЧУБЕЙ. Постойте, Пол. Вернитесь.

МОРФИН. Вы хотите возобновить интервью?

КОЧУБЕЙ. Я хочу сказать только одно. Вы можете включить диктофон. И записывать от руки. Пожалуйста.

МОРФИН. Я готов.

КОЧУБЕЙ. Как премьер-министр, я действительно совершил болезненную ошибку, о которой сожалею до сих пор. И я хочу, чтобы вы об этом написали.

МОРФИН. Мы напишем.

КОЧУБЕЙ. Когда я стал еще заместителем премьер-министра, мне дали государственную дачу. Члена Политбюро ЦК КПСС товарища Бакланова. Вы такого уже не помните. Дача была запущенная, потому что товарищ Бакланов был уже три месяца как в тюрьме. Он был член ГКЧП. Помните – ГКЧП, путч, переворот?..

МОРФИН. Да, конечно, помню. Топ-ивент мировой истории.

КОЧУБЕЙ. Семья Бакланова съехала. Сбежала от ужаса. Дача была запущенная. И там прибились бездомные собаки. То есть бродячие собаки. Человек десять. Или двенадцать.

МОРФИН. Человек или собак?

КОЧУБЕЙ. Человек. То есть собак. Собак. Но у меня жена тогда была беременная моей младшей дочкой. А у дочки и сейчас аллергия на бродячих собак. И я поручил начальнику моей охраны, чтобы он разобрался с собаками.

МОРФИН. Кто был начальник охраны?

КОЧУБЕЙ. Андрюша Полевой. Он сейчас работает вице-президентом по безопасности в Корпорации вечной жизни. У моего друга Бориса Толя. Вы же знаете Бориса?

МОРФИН. Я полтора месяца назад сделал с ним большое интервью для «ВашПост». И что было дальше с собаками?

КОЧУБЕЙ. Андрей переборщил. Я не знаю, понимаете ли вы это русское слово. Он сделал лишнее. Он расстрелял эти 12 собак.

МОРФИН. Как вы узнали, что он их расстрелял?

КОЧУБЕЙ. Их трупы лежали у задних ворот. Это было страшно негигиенично. Эпидемично это было даже. Работники дачи могли заразиться кариесом. В мертвых собаках всегда существует кариес.

Пауза.

Это была моя ошибка. Я должен был более четко объяснить начальнику охраны задачу. Собак надо было вывезти в лес. Но не расстреливать прямо под забором дачи заместителя председателя правительства. Меня до сих пор подташнивает, когда я об этом говорю!

Хватается за носовой платок.

МОРФИН. Вам плохо? Позвать секретаря?

КОЧУБЕЙ. Мне всё нормально. Я решил публично признать эту ошибку. И за свой счёт построить приют для бродячих собак. На моем дачном участке площадью ноль целых пять десятых гектара в Серебряном бору. Вы знаете, где Серебряный бор?

МОРФИН. Простите, какой площадью?

КОЧУБЕЙ. Пятьдесят соток. По нынешним ценам, почти пять миллионов долларов. Там будет собачий приют.

МОРФИН. Вы хотите, чтобы я это написал?

КОЧУБЕЙ. Я хочу, чтобы вы это написали.

МОРФИН. Я обязательно напишу, господин Кочубей.

Исчезает.

Людочка, проводи его. Так, чтобы он не обиделся. И еще – там есть коньячок. Треть бутылки. Очень сосет под ложечкой. Сегодня больше, чем прежде. И чем обычно. Какой фигни я ему наговорил! Даже херни – не фигни. Между фигнёй и хернёй есть чувствительная разница. Которую могут понять только люди нашего круга. Нашей страты люди, я бы сказал. Ужасно, ужасно. Где же треть бутылочки? Надо бы побыстрее.

Людочка, набери, пожалуйста, отца Гавриила. Спроси, могу ли я подъехать сегодня после вечерней службы. Мне очень надо. Именно сегодня. Когда заканчивается эта чёртова служба?

V

Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Так когда начнут слушать в церкви?

ГОЦЛИБЕРДАН. В воскресенье. Всё готово.

ТОЛЬ. Ты знаешь, я подумал: может, просто повесить жука попу на мантию? Нам же не нужно слушать всю церковь?

ГОЦЛИБЕРДАН. У него ряса.

ТОЛЬ. Что?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не мантия, а ряса. Мантия – это типа у католических кардиналов. Правда, в православной церкви тоже был один митрополит, который ходил в красной мантии. Пока его не отравили. В Ватикане. Мгновенный отёк легкого. На приёме у Папы Римского.

ТОЛЬ. Сколько у тебя всякого дерьма в голове, Гоц!

ГОЦЛИБЕРДАН. Да. Потому до сих пор и не миллиардер. В отличие от некоторых.

ТОЛЬ. Скоро будешь. Как говорил мозг русского либерализма Игорь Тамерланович Кочубей, дайте нам десять лет спокойствия – и вы не узнаете Россию. Помнишь, он говорил это в Верховном Совете? Перед самым расстрелом.

ГОЦЛИБЕРДАН. Дайте нам десять лет – и вы своих не узнаете. Помню. Это еще кто-то говорил до него лет за восемьдесят.

ТОЛЬ. Так что ты думаешь про костюм священника? Про жука, в смысле?

ГОЦЛИБЕРДАН. Прицепить на рясу сложно – нужен прямой контакт. Вот, можем пригласить попа освятить новый завод по производству презервативов, и там…

ТОЛЬ. Ладно, не говори ерунды.

ГОЦЛИБЕРДАН. Все интересующие нас разговоры ведутся в одной-единственной комнате. В правом крыле церкви. Смотрящем на юго-восток. Остальное не так важно.

ТОЛЬ. Ну и слава Богу. Они же сегодня встречаются, ты мне сказал?

ГОЦЛИБЕРДАН. Сегодня.

ТОЛЬ. И мы не узнаем, о чем они поговорили сегодня.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не узнаем.

ТОЛЬ. Хорошо ли это?

ГОЦЛИБЕРДАН. Это всё равно. Главные разговоры – впереди. До тех пор, пока Тамерланыч не уедет в Америку.

ТОЛЬ. Да, Гоц, тут возник интересный вопрос: а что, Игорь поедет один? На все пять недель?

ГОЦЛИБЕРДАН. Что ты имеешь в виду? Охрану мы ему обещали. Еще пилоты будут в твоем самолёте. Ты-то как пять недель без самолёта перебьешься?

ТОЛЬ. Я возьму резервный. Из 2-го авиаотряда. Нет, я имел в виду, он отправится без Марии?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты удивляешь меня, Боря. Когда Тамерланыч последний раз ездил куда-то с Машкой? Я ей предлагал со мной поехать в Доломиты на недельку, она отказалась, сука.

ТОЛЬ. Что?

ГОЦЛИБЕРДАН. Отказалась поехать со мной в Доломиты на неделю, сука. Говорит, дескать работы слишком много.

ТОЛЬ. Какая у нее может быть работа?

ГОЦЛИБЕРДАН. В какой-то армии спасения от чего-то. Раздает подарки безногим детям. Жертвам противопехотных мин, ёбаный в рот.

ТОЛЬ. Зачем противопехотным детям подарки? Она что, там всерьез работает или Игорь за нее платит?

ГОЦЛИБЕРДАН. Игорь в последнее время платит только церкви, ты знаешь. А Машке нужно чем-то заниматься. Не может же она весь день смотреть на его пьяную рожу. Тут и мертвый обалдеет.

ТОЛЬ. Ты сказал – обалдеет?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я имел в виду совсем другое. Можешь считать, я этого не говорил.

ТОЛЬ. Да-да. Точно. Что же, Игорь будет совсем без женщины? Он в быту очень беспомощен.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я понимаю, о чем ты. Правильный ход мышления.

ТОЛЬ. К тому же он не так уже хорош в английском языке, как ему кажется. Ему под рукой нужен переводчик.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да. Переводчица. У меня есть такая на примете. Работает у нас в корпорации. Стажёрка. Три месяца. Пятый курс лингвистического института. Раньше это называлось МГПИИЯ – место, где проститутки изучают иностранный язык.

ТОЛЬ. Красиво. Она сможет поехать вместе с Игорем? На пять недель?

ГОЦЛИБЕРДАН. За дополнительные сто баксов в день она сможет еще и не то.

ТОЛЬ. Приемлемо. А как ее зовут?

ГОЦЛИБЕРДАН. Анфиса. Очень красивое русское имя – Анфиса.

ТОЛЬ. Это невозможно. Игорь не согласится на переводчицу с таким плебейским именем. Как собачья кличка какая-то. Анфиса! Бр-р…

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, Игорь в последнее время что-то полюбил собак. Даже чересчур. А как ты предлагаешь назвать переводчицу, Борис Алексеевич?

ТОЛЬ. Ну, что-нибудь поприличнее. Я не знаю?

ГОЦЛИБЕРДАН. Например, Ноэми тебя устроит?

ТОЛЬ. Его, я думаю, устроит. А мне всё равно. У нас есть такая переводчица – Ноэми?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет, конечно. Это будет та же Анфиса. Мы ее переименуем.

ТОЛЬ. Она будет знать, что она Ноэми?

ГОЦЛИБЕРДАН. С первого дня. С первой минуты знакомства с классиком русского либерализма она будет самой настоящей Ноэми. Ей выдать новый паспорт?

ТОЛЬ. Обязательно. Ведь Игорь может туда заглянуть. Или случайно увидеть. Во Внуково-3. В ВИП-зале, перед посадкой в самолёт. И что он тогда подумает? Что мы лжецы, а он должен лететь на пять недель с девушкой, которая вовсе даже Анфиса, а никакая не Ноэми?

ГОЦЛИБЕРДАН. Паспорт будет готов. Старый мы ей на всякий случай тоже оставим.

ТОЛЬ. Это меня не касается.

ГОЦЛИБЕРДАН. Профессор просил напомнить, чтобы ты позвонил в управление делами.

ТОЛЬ. Не беспокойся о профессоре. Я сам о нем беспокоюсь.

VI

Кочубей, Мария, Дедушкин.

МАРИЯ. Я знаю, Евгений Волкович, вы любите фруктовый чай. Каркаде подойдет?

ДЕДУШКИН. Ох, Машенька, знал бы я в моей поволжской юности, что такое каркаде… А вся страна узнала это благодаря вашему мужу. Благодаря Игорю, так сказать, Тамерланчу…

КОЧУБЕЙ. Страна узнала это благодаря китайским контрабандистам, профессор. У нас секретный разговор?

ДЕДУШКИН. Лишь отчасти, немного. Но, я думаю, Машенька нам не помешает.

КОЧУБЕЙ. Она нам совершенно точно не помешает.

МАРИЯ. Я пойду, с вашего позволения. Я никогда не люблю несекретных разговоров мужчин. Тем более – профессоров экономики. Они для меня скучноваты.

КОЧУБЕЙ. Профессоры или разговоры?

ДЕДУШКИН. Да что вы, Машенька. Вы, наверное, очень заняты по работе.

КОЧУБЕЙ. Сегодня суббота.

ДЕДУШКИН. Но это же евреи не работают по субботам. А Машенька же не еврей.

МАРИЯ. Машенька хуже, чем еврей. Чай скоро будет. Если что – зовите, господа.

Исчезает.

ДЕДУШКИН. А где работает ваша супруга?

КОЧУБЕЙ. В благотворительном фонде. Название я забыл. Развозят цветы по туберкулезным больницам. Букеты. На все праздники. И дни рождения врачей. Или больных. Я уже не помню.

ДЕДУШКИН. Прекрасное дело. Я бы сам с удовольствием разносил букеты по туберкулезным больницам. Но Академия отнимает всё время, вот в чем беда. Надо держать Академию. Мы сильно разрослись, господин член Учёного совета.

КОЧУБЕЙ. А я до сих пор член Учёного совета?

ДЕДУШКИН. Неужели вы думаете, что наш Учёный совет мог бы обойтись без вас? Дорогой Игорь Тамерланович!

КОЧУБЕЙ. Но я давно не был на заседаниях. Уже скоро год. Я думал, там ротация, и меня вывели.

ДЕДУШКИН. Там есть ротация. Но она распространяется не на всех. На вечных людей, таких, как вы, она не распространяется.

КОЧУБЕЙ. На вечных людей. Это вы занятно сказали. Надо посоветовать Толю. Взять меня для опытов в их корпорацию. Они только ищут рецепт вечной жизни, а тут уже целый готовый вечный человек. Печень, почки, селезенки. Всё вечное.

ДЕДУШКИН. О-о-о, я, конечно, имел в виду в другом смысле. Но лет сорок вам еще надо протянуть, Игорь Тамерланович, хотя бы сорок. Совершенно обязательным образом. Без вас реформы никак не завершатся. Без вас они – они! – дадут задний ход. Поверьте мне. Я опытный человек.

КОЧУБЕЙ. Да кому нужны эти реформы, профессор… А чего всё-таки меня не зовут на учёный совет.

ДЕДУШКИН. Ну как же не зовут! Ну как же! Зовут, еще как зовут. Всякий раз направляем с нарочным письмо на золотом бланке – и прямо к вам в приёмную. А в приёмной отвечают, что вас всё нету. Заняты. Нет времени. Но мы с полным пониманием, так сказать…

КОЧУБЕЙ. И когда был последний Ученый совет?

ДЕДУШКИН. Две недели назад.

КОЧУБЕЙ. А следующий когда?

ДЕДУШКИН. Через две недели.

КОЧУБЕЙ. Значит, он заседает раз в месяц?

ДЕДУШКИН. Значит, так.

КОЧУБЕЙ. Я в следующий раз обязательно приеду.

ДЕДУШКИН. Следующий совет будет как раз предновогодний. Подводим итоги года. И раздаем маленькие подарки.

КОЧУБЕЙ. Какие?

ДЕДУШКИН. Как вы сказали?

КОЧУБЕЙ. Какие подарки?

ДЕДУШКИН. О, маленькие газонокосилочки фирмы «Сименс». Экспериментальные. На водородных двигателях. Вам точно понравится. Вы же любите энергосбережение.

КОЧУБЕЙ. А водород тоже подарите?

ДЕДУШКИН. Водород?

КОЧУБЕЙ. Да. Аш два. Водород. Чтобы косилочки могли косить. Они же не косят без водорода. А надо, чтобы косили. Ведь если косилочка не может косить, то является ли она, в сущности, лучшим подарком – вот в чем вопрос.

Пауза.

Я совсем не хотел показаться неделикатным, но это действительно так.

Пауза.

ДЕДУШКИН. Когда меня спрашивают, почему именно Игорь Кочубей стал идеологом и водителем либеральных реформ в России, я всегда отвечаю: потому что у него уникальный по глубине проникновения ум. Ведь ни один, ни один из наших профессоров, ни из членов Учёного совета, ни из попечителей…

КОЧУБЕЙ. Разве вы не знаете, профессор, почему Игорь Кочубей стал вождем либеральных реформ? Или – как вы назвали – водителем… Водителем реформ. Шофёром реформ. Это забавно.

ДЕДУШКИН. Как почему?

КОЧУБЕЙ. Вы, может быть, не знаете. Я старался вам не рассказывать. Я очень боялся потерять жену. Потому и согласился пойти в правительство.

ДЕДУШКИН. Что вы говорите? Машеньку?

КОЧУБЕЙ. Да, мою нынешнюю жену. Марию. Домашнее имя – Марфа.

ДЕДУШКИН. Она что – серьезно болела?

КОЧУБЕЙ. Она вообще не болела. Она была звездой факультета. Не помните, профессор?

ДЕДУШКИН. О-о-о…

КОЧУБЕЙ. 91-й год. Мы поженились в июне. Еще при советской власти. Мне – 37, ей – 25. Я – уже лысоватый, скользкий, полный и вечно потею. Пастозный такой. Знаете, есть такой медицинский термин – пастозный. Она – первая красавица мировой экономики.

ДЕДУШКИН. И международных отношений?

КОЧУБЕЙ. И международных отношений.

ДЕДУШКИН. На нее все оглядываются. Все мужчины. И даже женщины. И не могут понять, кто рядом с ней. Двоюродный дядя или похотливый декан факультета?

ДЕДУШКИН. Как интересно вы умеете рассказывать. Игорь Тамерланович.

КОЧУБЕЙ. А я тогда – редактор отдела в «Правде». Газета ЦК всё-таки, не хухры-мухры. Кабинет. 25 метров, между прочим. Помните, профессор, в институте экономики у меня была конура метров 12?

ДЕДУШКИН. Келья. Скорее, келья, чем конура.

КОЧУБЕЙ. Келья. А тут – 25 метров. И белая «Волга» с водителем. Но всё это уже не то. И ЦК не тот. И «Правда» не та. И денег уже не хватает на молодую жену. Надо хоть пару раз в месяц ходить в ресторан. Тогда открылись новые, китайские, в «Садко Аркаде», вы помните? Сейчас занюханные и грязные, с мухами поперёк, а тогда ведь – казались Европой.

ДЕДУШКИН. Я помню в Центре международной торговли. Он еще как-то назывался…

КОЧУБЕЙ. Я по связям отца пошёл в ЦК. Говорю: нельзя ли как-нибудь стать помощником Горбачева по экономике. Или советником. Я всех классиков пролистал, все экономические словари вызубрил, говорю. Я ему такие речи напишу, то мир снова увидит великого реформатора. И услышит его. И прочтёт. С чистого листа, можно сказать, прочтёт.

ДЕДУШКИН. Михал Сергеича?

КОЧУБЕЙ. Михал Сергеича. И вот, стало быть, в пятницу, 15 августа, 91-го года, в три часа дня, я как собрался раз обедать, у меня был поздний обед, в «Правде», в столовой, Африкан разрешал мне обедать в его отдельной столовой, – звонок! Из ЦК звонят и говорят – есть контакт! Вот 20-го подпишем, стало быть, союзный договор, а 21-го – подъезжай к Горбачеву! Он хочет сделать тебя советником по экономике.

ДЕДУШКИН. И что же – вы стали советником Горбачева?

КОЧУБЕЙ. Нет, история, профессор, была в другом. Я долго думал, говорить Марфе, то есть Марии, или не говорить. Но я и не должен был ее потерять. Ни одного шанса. И я ей сказал. В тот же день.

ДЕДУШКИН. Что же вы ей сказали, Игорь Тамерланович?

КОЧУБЕЙ. Что будут советником Горбачева. Михал Сергеича.

ДЕДУШКИН. Михал Сергеича.

КОЧУБЕЙ. Я был очень горд. Так горд, что меня распирало. Я боялся, чтобы не лопнул мой пастозный живот.

ДЕДУШКИН. О, какого лектора не хватает Академии в вашем лице. Игорь Тамерланович!

КОЧУБЕЙ. А что было дальше, вы помните.

ДЕДУШКИН. Не помню. Я как раз уехал с семьей в Пицунду. В Нижнюю Ореанду. У меня дочка Танечка только-только родила. Внучку мою Алисочку, вы знаете.

КОЧУБЕЙ. Как же вы могли поехать в Пицунду в Нижнюю Ореанду? Нижняя Ореанда же в Ялте. В Крыму. Там теперь Украина.

Пауза.

А вовсе даже не Россия. И в Пицунде не Россия. Хотя многие думают, что Россия.

ДЕДУШКИН. Да-да, именно так. Сначала – в Пицунду, потом – в Нижнюю Ореанду. Мы с женой – в Пицунду, а Танечка с Алисочкой – в Нижнюю Ореанду. А потом наоборот – Танечка с Алисочкой – в Пицунду…

КОЧУБЕЙ. А потом – наоборот. А потом – переворот. Советский Союз рухнул. И все отчего-то радовались. Только я не радовался. Я уже не становился советником Горбачева. И больше того: всё сразу – «Правда», ЦК, белая «Волга» – всё сразу умножалось на ноль. И я умножался на ноль. Было ясно, что Мария вот-вот уйдёт. Она не согласится жить с совковым неудачником.

ДЕДУШКИН. Куда уйдёт?

КОЧУБЕЙ. Вдаль, Евгений Волкович. В ту самую даль. И я пригласил в «Арагви» – я с детства умел ходить в рестораны, меня папа научил – я пригласил в «Арагви» Генку Крокодилова. Был такой Генка. Любимый журналист Ельцина. Из Свердловска. Наш правдист. Собкор. Мы взяли на двоих литр дагестанского коньяку…

ДЕДУШКИН. Это безумно интересно, Игорь Тамерланович.

Подпрыгивает на одном месте.

Бьёт тростью об пол.

О, как мои студенты мечтали бы всё это услышать!

КОЧУБЕЙ. Дагестанского коньяку! Сейчас уже и не помнят, что был такой.

ДЕДУШКИН. Благодаря вам не помнят, Игорь Тамерланович. Благодаря вам. Все поголовно перешли на французский.

КОЧУБЕЙ. У вас в Академии?

ДЕДУШКИН. По всей стране, я вас уверяю. Я видел статистику. Я читал её.

КОЧУБЕЙ. И я говорю ему: Генк, делай все что хочешь, я должен работать у Ельцина. Лучшего экономического спичайтера всё равно не найдёте. Генка взялся. Потом – пошло-поехало. Так я и стал премьер-министром.

Пауза.

ДЕДУШКИН. Вы, должно быть, шутите, Игорь Тамерланович. Мы все знаем, что Ельцин пригласил вас на пост премьер-министра, потому что вы уже были мировой величиной в экономике. А кроме того – бесстрашным человеком, который мог бескомпромиссно идти путем либеральных реформ…

КОЧУБЕЙ. Ельцин, профессор, взял меня потому, что ему нравились мои тосты. Не все. Некоторые тосты. Под водку «Романов» за двести рублей бутылка. Но главное – мне потом Генка сказал. Я смотрел на Ельцина с сыновней преданностью. С сыновней! А у Ельцина никогда не было сына. Он грезил сыном, но не сложилось. Вот почему он меня назначил.

ДЕДУШКИН. Что такое Ельцин по сравнению с вами, Игорь Тамерланович! В учебниках экономики вам посвятят разделы, а Ельцин останется в примечаниях. И только благодаря вам, в сносках к вашим разделам…

КОЧУБЕЙ. Может быть, и так, Евгений Волкович. Но главное было сделано – я удержал жену. Она захотела остаться с премьер-министром России. Сначала – с заместителем, а потом – с премьером.

Пауза.

Прочерк.

Неужели все эти либеральные реформы не стоят одного каштанового взгляда моей Марии? Моей Марфы из деревни Большие Сумерки?

ДЕДУШКИН. То, что вы сделали, Игорь Тамерланч, войдет в века. У меня, собственно, к вам дело одно небольшое. Но очень серьезное.

КОЧУБЕЙ. Вы уже выпили ваш каркаде? Он остыл.

ДЕДУШКИН. Вы так интересно рассказывали, что я не мог пить каркаде. Я мог только слушать. Игорь Тамерланч, дорогой!

КОЧУБЕЙ. Да, что за дело?

ДЕДУШКИН. Известные американские круги – я бы даже сказал, влиятельные американские круги – вы, должно быть, понимаете, о чем речь…

КОЧУБЕЙ. О ком речь.

ДЕДУШКИН. Да, именно так: о ком речь. Эти круги хотели бы видеть вас с лекциями в Соединенных Штатах. В январе. Следующего года в январе. Восемь лекций. Точнее, выступлений, а не лекций.

КОЧУБЕЙ. А где в Штатах?

ДЕДУШКИН. Гонорар – двадцать пять тысяч долларов. За лекцию.

КОЧУБЕЙ. За выступление?

ДЕДУШКИН. За выступление.

КОЧУБЕЙ. Это очень скромный гонорар, профессор. Для бывшего премьер-министра. Вон, Клинтон по двести тыщ получает.

ДЕДУШКИН. Это не станет проблемой. Я уверен, что гонорар можно увеличить.

КОЧУБЕЙ. Не надо. Пока. А про что выступать?

ДЕДУШКИН. Опыт либеральных реформ. В России. Интерес огромный, Игорь Тамерланович, поверьте мне. К вам лично интерес огромный. И к опыту либеральных реформ. Надо соглашаться. Это будет триумфальная поездка, вот увидите.

КОЧУБЕЙ. Американцы обратились в Академию?

ДЕДУШКИН. Они обратились в Кремль. Попросили дать лектора об опыте либеральных реформ. И там, в Кремле, – сразу назвали вас.

Полушепотом.

А меня – попросили переговорить.

КОЧУБЕЙ. Переговорить, да. Лектором? Я должен ехать лектором?

ДЕДУШКИН. О, это я неудачно выразился. Простите. Простите. Вы едете как идеолог и лидер либеральных реформ. Вас знают все. Везде. Поверьте мне.

КОЧУБЕЙ. Я вам верю, профессор. Больше того: я вас люблю. Если бы вы только знали, как я вас люблю.

Крепко обнимает Дедушкина.

Это вы же взяли меня в Институт экономики на завлаба. Помните нашу лабораторию марксистско-ленинского анализа? С неё все и началось. Наше правительство молоденьких реформаторов. А помните, вы еще сделали меня секретарём общества книголюбов?

ДЕДУШКИН. Как же не помнить? Я об этом по ночам часто думаю. Когда бессонница. Вот, думаю, взял на работу главного русского реформатора. Другим советским старикам нечем гордиться, а мне – есть чем. Уже и помирать не стыдно.

КОЧУБЕЙ. Я тогда, используя служебное положение, отложил книгу Рейгана. Ну, не его книгу, а сборник его речей. Он назывался «Откровенно говоря». И всему обществу раздал книги без Рейгана. Его я оставил себе. И прочитал буквально часа за четыре. Помните, профессор – у меня есть одна мысль, и я её – думаю! Думаю – помните!

Вскакивает с дивана. Или со стула.

ДЕДУШКИН. Прекрасные были дни, Игорь Тамерланович. Или наоборот – ужасные. Кто его разберёт.

КОЧУБЕЙ. Я плохо переношу полёты, Евгений Волкович. Джет лаг. После океанского перелёта три дня не могу в себя прийти. Какие уж тут лекции. Или, как вы говорите, выступления.

ДЕДУШКИН. Там все предусмотрели. В вашем полном распоряжении будет частный самолёт. И вы как раз прилетите на три дня раньше, для акклиматизации.

КОЧУБЕЙ. Про самолёт вам Борис Алексеич сказал?

ДЕДУШКИН. Почему вы решили?

КОЧУБЕЙ. Значит, Борис Алексеич.

Пауза.

Но это всё ерунда, профессор. Проблема совсем в другом. Я не знаю, о чем я будут рассказывать.

ДЕДУШКИН. Как о чём? О триумфе либеральных реформ, совершенно естественно.

КОЧУБЕЙ. О каком еще триумфе, Евгений Волкович! Это даже не смешно.

ДЕДУШКИН. Это не смешно. Это очень серьезно, Евгений Тамерланович. Только лучшие отели. В старинных дворцах, как вы любите. Только лучшие фуршеты. Стейк рибай среднехорошей прожарки, специально для вас. Лучшие конгрессмены, сенаторы – все, что пожелаете.

КОЧУБЕЙ. Лучшие конгрессмены. Вы же знаете, профессор, как делались эти реформы. Берешь ржавый допотопный шприц, набираешь в него под завязку мутной зеленой жидкости, потом находишь живое место на теле больного, и… Да и реформ-то никаких не было. Хренотень одна.

ДЕДУШКИН. Мы в Академии преподаем по учебникам, где сказано, что реформаторы предотвратили голод, разруху и гражданскую войну. Во главе с вами предотвратили, Игорь Тамерланович. С вами во главе.

КОЧУБЕЙ. Во главе со мной были разруха и голод?

ДЕДУШКИН. Ой, типун вам на язык. Реформаторы с вами во главе, реформаторы.

КОЧУБЕЙ. Да, четыре всадника. Разруха, голод, гражданская война. А какой четвертый всадник – не помните, профессор?

ДЕДУШКИН. Нет, честно говоря, не помню.

КОЧУБЕЙ. Четвертый всадник – смерть.

Мария.

МАРИЯ. Вы будете обедать, джентльмены?

ДЕДУШКИН. У меня постный день. Если только супчик. Пустой какой-нибудь, по возможности.

КОЧУБЕЙ. Вы соблюдаете пост, Евгений Волкович?

ДЕДУШКИН. Пост? Какой пост? А, да нет. Это так к слову пришлось. Постный. Это осталось от бабушки. Она у меня неграмотная была, из деревни.

КОЧУБЕЙ. Молдавские реформаторы прислали мне ящик превосходного коньяка. «Чёрный аист». Или даже «Суворов». Вскроем, профессор?

ДЕДУШКИН. Вскроем? Я вообще-то не пью. Но как Машенька скажет.

МАРИЯ. Идемте, идемте. Вскрывать будем потом.

VII

Кочубей, Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Как хорошо, что вы согласились, Игорь Тамерланч. У меня просто тяжесть с души упала.

КОЧУБЕЙ. Действительно, хорошо. Это коньяк подействовал. Согласитесь, молдавский бывает не хуже французского.

ДЕДУШКИН. Только у вас в столовой, дорогой мой главный реформатор. Я ведь, зачем, собственно приезжал.

КОЧУБЕЙ. Пригласить меня от американцев. Разве нет?

ДЕДУШКИН. Это да. Разумеется. Но есть у меня еще маленькая просьба. У моей внучки Алисочки до сих пор нет вашей книги. Про гибель Советского Союза. Она пять раз меня просила, но я всё стеснялся к вам обратиться. Но вот теперь, раз уж я здесь, у вас в имении…

КОЧУБЕЙ. Разве это имение? Все осталось в Среднем Поволжье.

ДЕДУШКИН. Простите, в каком Поволжье?

КОЧУБЕЙ. В среднем. Где жили вы с неграмотной бабушкой.

ДЕДУШКИН. Да, как вы правы! Совсем-совсем неграмотной. «Аркадий Гайдар» не могла прочитать. Всё путалась. А внучка моя, Алисочка, едет сейчас отдыхать на Гавайи. Тяжелый семестр был, вот и едет. А надо же что-то умное почитать. Чтобы плавно войти в новый семестр. Вот ваша книжка…

КОЧУБЕЙ. Вы действительно хотите дать внучке эту книгу?

ДЕДУШКИН. Конечно. Конечно. Это лучшее чтение на время отдыха. Это вообще лучшее чтение. У нас профессура зачитывается.

КОЧУБЕЙ. А доцентура?

ДЕДУШКИН. Как вы сказали?

КОЧУБЕЙ. А доцентура у вас – зачитывается?

ДЕДУШКИН. Доцентура – особенно. Профессура хорошо помнит Советский Союз, а доцентура…

КОЧУБЕЙ. Но вы же понимаете, профессор, что книга – говно? Извините за такой сложный экономический термин, но – полное говно.

Пауза.

ДЕДУШКИН. Ну, я право не знаю…

КОЧУБЕЙ. Вы сами книгу-то читали, дорогой профессор?

ДЕДУШКИН. Вы обижаете меня, Игорь Тамерланч. Я ее одним из первых читал. Наверное, вторым после вас. Я же был ее рецензентом для издательства – вы забыли?

КОЧУБЕЙ. Ах, да.

Пауза.

Вы увидели в ней что-то хорошее?

ДЕДУШКИН. Вы, верно, испытываете меня.

КОЧУБЕЙ. Да нет, что вы. Просто книга получилась – фуфло полное. Там основная идея, что Советский Союз распался из-за цены на нефть. Упала цена на нефть – и не стало Советского Союза. А на самом деле же всё было не так.

ДЕДУШКИН. Как не так?

КОЧУБЕЙ. Никак не так. Советский Союз рухнул, потому что дух из него весь вышел. Был дух – а потом не стало. Вот и умер. И нефть здесь совершенно ни при чем.

ДЕДУШКИН. Знаете, у нас в Академии полагают, что нефть – это всё-таки понадёжнее будет, чем дух.

КОЧУБЕЙ. Так и с людьми бывает. Люди что – от болезней умирают? Если бы! И не от старости даже. Они, эти люди, умирают, когда кончается дух. Вот был такой мхатовский актёр, старый, я фамилию запамятовал, но точно на букву Ы…

ДЕДУШКИН. На Ы – это, стало быть, чукотский актёр. У нас декан факультета экономики рыбы…

КОЧУБЕЙ. У него мечта была – встретить на сцене своё столетие. И он жил до ста лет без единой болезни. Ходил даже без палочки. И в день столетия вышел на сцену. И сыграл. То ли Макбета, то ли Гамлета, я уж не помню. А ровно через три дня – умер. Ничем ведь не болел – а умер. А почему?

ДЕДУШКИН. Почему?

КОЧУБЕЙ. Потому что цель жизни его исполнилась, и больше жить ему стало незачем. Дух вышел.

ДЕДУШКИН. Я вам хочу сказать, Игорь Тамерланович, у нас в Академии в киоске вашу книгу распродали за 3 часа… 700 экземпляров – за 3 часа.

КОЧУБЕЙ. А я вам хочу сказать, любимый директор, что я выкупил 5000 экземпляров этой книжонки. Из магазинов. Чтобы никто ее больше не читал. Хотел отправить в туберкулезные санатории, но жена отказалась. Не хочет, чтобы знали, кто её муж.

ДЕДУШКИН. А так разве не знают?!

Пауза.

Пристально смотрят друг на друга.

Вы не хотите подарить Алисочке книжку с дарственной надписью?

КОЧУБЕЙ. Не хочу. Простите, профессор, категорически не желаю. Пусть Алисочка наслаждается белым песком. Виндсерфингом или как он там называется. Пусть трогает за хобот индейцев маори. А моё рукоделие ей ни к чему совершенно.

ДЕДУШКИН. Удивительно. А я ведь уже обещал внучке… Что же мне теперь делать?!

КОЧУБЕЙ. Скажите, что экземпляров просто не осталось. Вот допечатают, через пару лет, к моей смерти…

ДЕДУШКИН. Типун вам на язык!

КОЧУБЕЙ. Тогда и будут ещё. И даже надпишем всем желающим мёртвой рукой. Видите – вот этой мертвой рукой.

Показывает руку по локоть.

Напольные часы.

ДЕДУШКИН. Игорь Тамерланович, я знаю, у вас неважное настроение из-за этих собак…

КОЧУБЕЙ. Каких собак?

ДЕДУШКИН. Я знаю, вы вспомнили 12 собак, которые убила ваша охрана. Которых ликвидировала ваша охрана. Если так можно выразиться.

КОЧУБЕЙ. Откуда вы можете это знать? Я сказал о них только корреспонденту «Вашингтон пост», который был у меня три дня назад. Вы с ним говорили? С этим Полом.

ДЕДУШКИН. Нет, видите ли…

КОЧУБЕЙ. Тогда вам сказал Борис Алексеич. Правда? Я угадал?

ДЕДУШКИН. Понимаете, не мог Борис Алексеевич…

КОЧУБЕЙ. Он-то как раз и мог. Они прослушивают мой кабинет. Я всегда догадывался. В который раз уже так: что-то скажешь себе под нос – а послезавтра тебя попрекают…

ДЕДУШКИН. Боже упаси меня вас попрекать! Я просто хотел сказать, что не стоит так переживать из-за собак. Это мелочь. Эпизод. Вы – творец больших дел. А за большие дела приходится иногда платить маленькими досадами. Сколько раз…

КОЧУБЕЙ. Творец больших дел не сидел бы сейчас в Больших Сумерках. А собак действительно было жалко. Уже давно никого, а собак…

Пауза.

Вы знаете, что я решил построить собачий приют?

ДЕДУШКИН. Игорь Тамерланович, если вы меня пять минут послушаете, не прерывая, я расскажу одну очень поучительную историю.

КОЧУБЕЙ. Разумеется, профессор, я готов вас слушать не прерывая. С тех времен марксистско-ленинской лаборатории. Всегда готов.

ДЕДУШКИН. Это было в самом начале 83-го года. Брежнев только ушёл, Андропов только пришёл, закручивание гаек, всё как полагается. Я, как вы помните, – доктор наук, в Институте экономики, заведую отделом теории экономики социализма. Крупнейший отдел. 48 ставок. А тут надвигается мой юбилей. 50 лет. Вы помните, у меня день рождения восьмого марта? Все всегда шутили…

КОЧУБЕЙ. А я никогда не шутил. Но я обещал вас не перебивать.

ДЕДУШКИН. И вот, как раз незадолго до юбилея мои цэковские друзья мне сообщают: двигают меня на зама по науке! С перспективой последующего директорства! А дочка моя, Танечка, в 22 года совершила большую ошибку. Едва закончив институт, выскочила замуж за диссидента. Притом за очень неопрятного и русского. Намного старше её. Ходил, понимаете, в драном свитере и всех поучал. А сам работал учителем физкультуры. Преподавателем физвоспитания. У них в институте, в Плешке работал. Он там и оценил фигуру моей Танечки. Вы знаете, она чуть-чуть тощенькая, угловатая, ей было сложно. А этот – оценил.

КОЧУБЕЙ. Я помню. Его звали Георгий Кравченко. Юра Кравченко.

ДЕДУШКИН. Вот как вы все помните, господин премьер-министр!

Вспышка.

И едва я узнал про замдиректора, Танечка мне и говорит: приду на твой юбилей только с Юрой. А без Юры – вовсе, отнюдь совершенно не приду! Мы с женой, понятное дело, в шоке. Представьте себе. Пятидесятилетие профессора Дедушкина. Будет директор, академик Серафимович. Мой научный руководитель, академик Арцибашев. Мои товарищи из ЦК, из Совета министров. И тут, между ними – диссидент в грязном свитере! Который, как выпьет первые 50 грамм, примется ругать советскую власть! Все же сразу встанут и уйдут. И никогда не видать мне никакого замства. Да из партии еще, того гляди, погонят.

КОЧУБЕЙ. Из партии. А вот меня вот никто не гнал из партии. Просто партия кончилась, а я в ней вроде как остался. Как в чёрной дыре. Надо заглянуть туда, чтобы посмотреть – есть я внутри или нет.

ДЕДУШКИН. Слушайте-слушайте. Это очень важно. Беда же не приходит одна. Ровно за неделю до юбилея звонят мне из КГБ. Представляете – ни разу за всю жизнь не звонили, а тут – звонят! Следователь, полковник Несговоров. Я навсегда запомнил. Полковник Несговоров. Звонит и говорит: товарищ Дедушкин, вы когда сможете зайти? У меня душа в пятки. Все же из-за зятя моего, понятно. Но Танечке это сказать невозможно. Она молодая была, глупая, своенравная. Тогда была. Щас-то умная стала, а тогда – была. Я и жене решил не говорить. Не хватало еще, чтоб ее хватил инфаркт ко всем нашим шелковым платьям.

Пауза.

Моя бабушка говорила – ко всем нашим шелковым платьям. Так и осталось.

КОЧУБЕЙ. Из Среднего Поволжья, поди.

ДЕДУШКИН. Да-да, из Среднего. Из самого Среднего. Я пришёл на Лубянку. Взял пропуск. Ноги подкашиваются. Сердце стучит – 200 ударов в минуту. Думаю: во что бы то ни стало взять себя в руки. Я же член партии. Член парткома Института. Нельзя так бояться КГБ! Это ж боевой отряд партии. Наш, собственно, боевой отряд. Захожу к полковнику Несговорову. Милый такой мужчина средних лет. Моложавый. Спортивный. Ростом под метр восемьдесят. Заговорили о том – о сем. Я постепенно отхожу. И тут он мне говорит: у вас, Евгений Волкович, хранятся дневники Георгия Кравченко!

КОЧУБЕЙ. Дневники?

ДЕДУШКИН. Да-да, дневники. Это Танечка нам с женой дала какие-то бумаги зятя. И попросила спрятать у нас на даче. В Болшеве. Мы не хотели связываться, но не могли Танечке отказать. Это, видать, и были его дурацкие дневники. И полковник мне говорит: отдайте дневники добровольно, Евгений Волкович! Мы тогда, мол, в ЦК напишем, что вы честный мужчина и патриот. А если не отдадите – ну, пошло-поехало… У меня, знаете ли, вся жизнь перед глазами. Отец мой, командир пожарных частей…

ДЕДУШКИН. Пожарных соединений.

КОЧУБЕЙ. Пожарных соединений. Институт. Работа. Ученики. Академик Арцибашев. Всё-всё. И тут – идея приходит в голову. Великая, спасительная идея.

ДЕДУШКИН. Спасительная?

КОЧУБЕЙ. Спасительная. Я говорю полковнику Несговорову: товарищ полковник, я завтра же все дневники отдам. Но не могли бы вы задержать моего зятя на 15 суток? За мелкое хулиганство. Чтобы на днях задержать, а через 15 суток только отпустить.

Зачем вам? – спрашивает полковник. А сам уже улыбается в усы. Усов у него, правда, не было, но всё равно улыбается. Всё понимает. Что тогда этот Юрий Кравченко никак не попадёт ко мне на юбилей. И Танечка, в знак протеста, тоже не придёт. И никто никого не напугает. И всё сложится хорошо. И…

ДЕДУШКИН. Он согласился?

КОЧУБЕЙ. Кто согласился?

ДЕДУШКИН. Полковник согласился? Я же обещал вас не перебивать.

КОЧУБЕЙ. По счастью, согласился. Я тут же – в Институт. Взял машину разгонную. Мне полагалось на 20 часов в месяц, как завотделом. И – в Болшево. Хватаю эти бумаги – и на Лубянку. А через суток трое – звонит Танечка: задержали зятя за оскорбление милиционера. У метро «Сокол». Не тем концом ел пирожок с капустой. Милиционер сделал ему замечание, и… Юбилей прошел превосходно. Через месяц я стал замом по науке. А еще через 2 года начался наш семинар. Вы помните, Игорь Тамерланович? Там все были. И Вы, и Борис Алексеевич, и даже юный Гоценька. С пытливыми такими глазами. С этого и пошёл весь русский либерализм.

ДЕДУШКИН. Вы думаете?

КОЧУБЕЙ. Бесспорно. Все ваше правительство там я пригрел. И если б не семинар, не было никаких либеральных реформ. И если б я не отдал тогда дневники, не стал бы я замдиректора, и – никаких реформ, никаких реформаторов. Мы жили бы в по сей день в советском болоте. Вот что я хотел вам сказать. С полковником Несговоровым мы тогда и учредили наш русский либерализм.

КОЧУБЕЙ. А что же Юра?

ДЕДУШКИН. Какой Юра?

КОЧУБЕЙ. Он умер?

ДЕДУШКИН. Кто умер? Никто не умер.

КОЧУБЕЙ. Нет, Юра, Георгий Кравченко – он умер?

ДЕДУШКИН. По правде сказать, до конца не знаю. Танечка с ним по счастью разошлась. Вскоре и разошлась. Он стал слишком уж неопрятен. Не мылся по трое суток. От его свитера пахло козой, как супруга моя говорила. И грубый, грубый такой, что не было сил.

КОЧУБЕЙ. Юра точно умер. В лагере, в 87-м. Я читал его дневники.

ДЕДУШКИН. Какие дневники?

КОЧУБЕЙ. Видно, те самые, профессор, те самые.

ДЕДУШКИН. Но они же в архиве КГБ. В секретном архиве. Как же вы могли их читать?

КОЧУБЕЙ. Может быть, выпали из секретного архива. Или существовали в двух экземплярах. Их издали в девяносто первом. Двухтысячными тиражом. В Париже. В «ИМКА-пресс». Там все это упоминается, что вы говорили. Про Таню, и про полковников разных.

ДЕДУШКИН. А про меня – тоже упоминается?

Пауза.

Сердце.

КОЧУБЕЙ. Про вас, Евгений Волкович, – ни слова.

ДЕДУШКИН. Слава Богу.

Вспышка.

Или молчание – такое, как Слава Богу.

КОЧУБЕЙ. Георгий Кравченко был, кстати, христианский демократ. Воевал за свободу вероисповедания.

ДЕДУШКИН. Я не знал. Я не интересовался делами моего первого зятя. Откровенно сказать, всему нашему кругу он был совершенно антипатичен.

КОЧУБЕЙ. В восемьдесят четвертом получил пять лет обычного режима. Не досидел. Умер.

ДЕДУШКИН. Об этом тоже в дневниках написано?

КОЧУБЕЙ. Нет. В предисловии. Мертвые же дневников не пишут. Только я буду посмертной рукой вашим внучкам книжки надписывать.

ДЕДУШКИН. А кто написал предисловие?

КОЧУБЕЙ. Некто академик Сахаров. Помните такого?

ДЕДУШКИН. Ну, вы шутите… Мы просто приятельствовали с Андреем Дмитриевичем. Пили чай…

КОЧУБЕЙ. Каркаде?

ДЕДУШКИН. Каркаде тогда еще не было. Индийский был, со слоном. А что, эти – ээээ, дневники – они в магазине продаются?

КОЧУБЕЙ. Когда-то, наверное, продавались. Но я их не в магазине купил. Мне их духовник мой дал, отец Гавриил.

ДЕДУШКИН. Гавриил Сирин?

КОЧУБЕЙ. Гавриил Сирин.

Исчезают.

VIII

Кочубей, Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Вы знаете, любимый мой Игорь, я хотел вам сказать.

КОЧУБЕЙ. Скажите, профессор. Еще коньячку?

ДЕДУШКИН. Знаете, не откажусь. Такая волнительная история с этими дневниками. Или волнующая. Я путаюсь постоянно. Мне академик Ратушняк, мой друг старый, все время говорит, как правильно, а я все равно путаюсь.

КОЧУБЕЙ. Марфуша, дай нам, пожалуйста, еще дагестанского.

ГОЛОС НЕВИДИМОГО СУЩЕСТВА. Дагестанского нет и не было.

КОЧУБЕЙ. А какой же мы пили с профессором?

Полушепот.

ДЕДУШКИН. Молдавский, молдавский.

ГОЛОС НЕВИДИМОГО СУЩЕСТВА. Есть молдавский на донышке, и есть «Хеннесси.»

КОЧУБЕЙ. В этот раз дай, пожалуйста, «Хеннесси».

МАРИЯ. Я вам налью в бокалы, а бутылку ставить не буду. У профессора стенокардия, он мне сам говорил.

ДЕДУШКИН. Стенокардия. Уже сорок лет стенокардия.

КОЧУБЕЙ. А у меня ведь тоже много всяких есть историй, профессор.

ДЕДУШКИН. Я же и говорю – мы были бы счастливы принять вас как лектора. У нас в Академии. Хотя бы пару раз в месяц. Для старшекурсников.

КОЧУБЕЙ. Теперь уже после Америки. Наверное.

ДЕДУШКИН. Само предположение о вашем лекторстве сладостно для нас и почетно. Но я хотел о другом. Видите ли, многие считают, что появление этого священника в вашем окружении…

КОЧУБЕЙ. Да он ни в каком окружении не появлялся. Это я появился у него в церкви.

ДЕДУШКИН. Простите, любимый мой Игорёк, но я думаю, это не совсем так.

КОЧУБЕЙ. Что не совсем так? Я пришёл к нему в храм.

ДЕДУШКИН. Вы человек еще молодой и некоторых подробностей советской жизни просто не знаете. Так сложилось еще при Сталине, что многие священники становились агентами КГБ. Иначе им не давали работать священниками. А так – они докладывали содержание исповедей, и их оставляли в покое. И особенно подсылали священников к большим ученым, писателям, балетмейстерам… Ну, вы понимаете…

КОЧУБЕЙ. Вы хотите сказать…

ДЕДУШКИН. Вот именно. КГБ уже нет, и Союза нашего треклятого уже нет, как вы совершенно правильно заметили в вашей книжке, но традиции, традиции – остались. И ФСБ есть, и церковь до сих пор жива.

КОЧУБЕЙ. А кто многие?

ДЕДУШКИН. Какие многие?

КОЧУБЕЙ. Вы сказали, что многие что-то считают про отца Гавриила.

ДЕДУШКИН. Это я так фигурально выразился. Но шепоток идёт. У нас в Академии доценты, даже ассистенты шепчутся. Зайдешь в курилку – а они там шепчутся. Стоят и шепчутся. Или даже – сидят и шепчутся. Что попы охмурили Кочубея, простите меня за такие вульгарные формулировки.

КОЧУБЕЙ. Шепчутся…

ДЕДУШКИН. Но дело не в попе, то есть, простите, не в священнике как таковом. Этот отец Гавриил точно связан с ФСБ. Нам это доподлинно известно. Вы помните, как и при каких обстоятельствах познакомились?

КОЧУБЕЙ. Вам – это кому?

ДЕДУШКИН. А ФСБ по-прежнему ненавидит нас, Игорь Тамерланч. Либералов, реформаторов – ненавидит. Время идет, люди меняются, а ненависть эта – остаётся. И вас лично сильно недолюбливают, поверьте мне.

КОЧУБЕЙ. Видите: всех ненавидят, а меня только недолюбливают. Это же достижение. Может, поп-кагэбэшник меня отмолил?

ДЕДУШКИН. Как вы сказали?

КОЧУБЕЙ. Я в молодости так боялся КГБ, что когда министр безопасности генерал Козловский явился ко мне, министру экономики и финансов, чтоб подписать дополнительную смету на 130 миллиардов рублей, я ему её тут же подмахнул. Не глядя практически. Хотя денег в бюджете не было. За что же им меня недолюбливать?

ДЕДУШКИН. Вот за это, прямо за это, Игорь Тамерланч. Они всегда отвечают на добро – злом. Ты им – ватрушку творожную, а они тебе – дикий камень в протянутую руку.

КОЧУБЕЙ. Дикий камень – это у Гоца на даче. Фальшивый. Между нами, безвкусица страшнейшая. А что у вас за бумажки?

ДЕДУШКИН. Вот здесь – все про его сотрудничество с ФСБ. Этого Гавриила. Они целенаправленно на вас вышли. Все никак не могли, а потом – взяли и вышли. Через святого, так сказать, отца этого.

КОЧУБЕЙ. Если можно, положите их на комод. Я посмотрю после ужина.

ДЕДУШКИН. Посмотрите обязательно. И вся эта история с собачьим приютом. Я понимаю, вам жалко животных, но не в Серебряном же бору… Заведение для бродячих собак – под окнами главных реформаторов. Это страшно представить себе!..

КОЧУБЕЙ. Был бы лучше приют человеческий, вы не находите?

ДЕДУШКИН. Какой?

КОЧУБЕЙ. Для бродячих людей.

ДЕДУШКИН. Для бомжей?!

КОЧУБЕЙ. Нет. Просто для бродячих людей. Которые бродят, бродят, а успокоиться не могут. Я отцу Гавриилу про это сказал, а он ответил – это же монастырь. Сделайте монастырь. Постройте его.

ДЕДУШКИН. Где монастырь?

КОЧУБЕЙ. Ну, в Серебряном бору точно не поместится. А у вас мог бы и поместиться.

ДЕДУШКИН. Где у нас?

КОЧУБЕЙ. Вам же дали большой участок на Новой Риге?

ДЕДУШКИН. Так точно. Семьдесят шесть га. Бывший военный городок. Со всеми коммуникациями. Лес смешанный. Удобный съезд с Новорижского шоссе. Городок уже разобрали. Но проект еще не закончен.

КОЧУБЕЙ. Там получился бы прекрасный монастырь, профессор, вы не находите?

ДЕДУШКИН. Ну что вы, Игорь Тамерланович, там по проекту – общежитие для иностранных студентов. Для особо важных студентов, так сказать. У нас же разные учатся. Вон, в прошлом году поступил племянник короля Свазиленда. Чернявый такой. Всё на «Майбахе» ездит, да на «Майбахе». А в этом году в аспирантуру – внук султана Брунея. Я лично его научный руководитель. Делаем кандидатскую на тему экономической толерантности.

КОЧУБЕЙ. Им всем монастырь не нужен?

ДЕДУШКИН. А в левом флигеле – там мы с женой решили поселиться. Все-таки с Рублевки стало очень тяжело ездить. Забито. Все время перекрывают.

КОЧУБЕЙ. Вы разве не в Болшеве?

ДЕДУШКИН. Нет, в Болшеве – Танечка. А я – на минфиновской даче, в Горках-17. Давно уже. Казалось бы, всего двадцать километров от Москвы, а едешь-едешь, едешь-едешь… С Новой Риги там быстрее. Раз – и уже в городе.

КОЧУБЕЙ. Знаете, профессор, а не пойти ли нам всем в ФСБ?

ДЕДУШКИН. В каком смысле?

КОЧУБЕЙ. А вот в таком. Запишемся все вместе на прием к какому-нибудь многозвездному генералу, придем к нему всей гурьбой на прием, и попросим выделить нам духовных отцов.

ДЕДУШКИН. Я не расслышал: каких отцов?

КОЧУБЕЙ. Ведь если ФСБ приставит к каждому из нас по священнику, мы сможем стать свободными.

ДЕДУШКИН. В каком плане свободными? Мы разве и сейчас не свободны?

КОЧУБЕЙ. Свободными от самих себя, дорогой профессор. Знаете, это как берешь пульт для видеомагнитофона, и нажимаешь кнопку – «стереть». Если какой-то кусок фильма тебя страшно раздражает. Или – промотать. Чтобы некие сцены из картины – забыть и не вспоминать.

ДЕДУШКИН. Ой, это слишком сложные технические термины. Вы же знаете, я стопроцентный гуманитарий. Всегда им и был.

КОЧУБЕЙ. Я тоже.

Встают перпендикулярно.

Марфуша! Наш «Хеннесси» давно закончился. Мы хотим ещё.

IX

Кочубей, Мария.

КОЧУБЕЙ. Марфуша! А ты помнишь такое слово – Цизальпина?

МАРИЯ. Цизальпина? Помню.

КОЧУБЕЙ. А что оно означает?

МАРИЯ. Авиакомпания такая сельская. Мы ей летели из Инсбрука в Тревизо. Помнишь? Еще самолет был такой, с пропеллерами. Качало страшно.

КОЧУБЕЙ. Ты думаешь, Марфуша, я был когда-то в Инсбруке или Тревизо? Какие удачные названия.

МАРИЯ. А разве не был? Мы с тобой…

КОЧУБЕЙ. Нет, но Цизальпина – это само совершенство. Не может быть, чтобы только авиакомпания. Представляешь, какое было бы женское имя – Цизальпина. Жаль, что мы не назвали так нашу дочь.

МАРИЯ. Счастье, что не назвали так нашу дочь.

КОЧУБЕЙ. А еще очень красивое слово – Илиодор. Мужского рода. Очень красиво. Правда, кажется, это какой-то отрицательный герой. Мне отец Гавриил сказал. Что-то не там сделал этот Илиодор. То ли Христа распял, то ли что-то в этом духе.

МАРИЯ. Про Цизальпину – это тоже от него?

КОЧУБЕЙ. Нет, просто вспомнилось. Тут у нас всё-таки воздух хороший. Многое вспоминаешь.

МАРИЯ. Может, и не было ни Инсбрука, ни Тревизо.

КОЧУБЕЙ. Ты куда-то собираешься?

МАРИЯ. Хочу заехать к Гоцам. Ненадолго. Они приглашали.

КОЧУБЕЙ. В Серебряный бор?

МАРИЯ. В Серебряный бор.

КОЧУБЕЙ. Поезжай, конечно. Надо развеяться. А то Евгений Волкович слишком много энергии съел. Он вообще вампир. Я давно подозревал.

МАРИЯ. Может, с ними заглянем еще на концерт.

КОЧУБЕЙ. А какой концерт?

МАРИЯ. Скрипичной музыки. Гоцы знают.

КОЧУБЕЙ. Сходи, сходи, конечно. Ты давно нигде не была.

МАРИЯ. Ты заснёшь?

КОЧУБЕЙ. Засну обязательно. Профессор вымотал всего насмерть. Там еще есть водочка?

МАРИЯ. Там целая батарея. Холодная. Ждет тебя.

КОЧУБЕЙ. Спасибо, дорогая. Поезжай обязательно. Я посплю пока и проснусь к твоему приезду.

МАРИЯ. Спи. Спи крепко, мой зайчик. Оставить тебе компьютер?

КОЧУБЕЙ. Оставь. Я посмотрю, что там происходит.

X

Кочубей.

КОЧУБЕЙ. Май вери дир Пол. Айм вери сорри… Правда, можно, наверное по-русски. Вы же понимаете русский. Это ваш родной язык, как вы мне сказали. Я постараюсь не занять много вашего времени. Тем больше что пишу одним пальцем. Потому пишу медленно. Мне очень неприятно. Нет, мне действительно очень неудобно, что наша встреча так закончилась. Я вовсе не хотел прерывать интервью. Просто скопилось эмоциональное напряжение. Усталость сказалась, как принято в таких случаях говорить. Я готов продолжить с вами общение. И завизировать интервью, которое вы мне пришлете. Я только хотел рассказать вам одну историю, которая, как мне кажется, заслуживает внимания. Добавить историю к тому, что было уже рассказано. В начале осени девяносто второго года, когда я работал премьер-министром, была рабочая поездка в Хабаровский край. За полярный круг. Хотя сам Хабаровск не за полярным кругом, и большая часть края не за полярным, там есть северный кусок, который за полярным кругом. И там – в этом северном куске – стоит фабрика по извлечению золота. И целый поселок вокруг фабрики. Сейчас уже не помню, как все это называется. Что-то типа – посёлок Изумрудный. Но я могу ошибаться. Я закажу справку в своем институте, если хотите. Мы прилетели туда. С губернатором хабаровским, с министрами, все как полагается. И был обед. В здании столовой. Обычная изба, только из очень прочного, кажется, дерева. Стол прямоугольный. Сидят все – губернатор, министры, я во главе стола. Наливают какую-то жидкость, похожую на борщ. Борщ – это такой украинский суп, вы могли слышать. А у женщины, которая наливает, зубы все золотые. Как один. Ну, понятно, фабрика добывает золото, вот и зубы все золотые. И у директора фабрики, который с нами за столом сидит, тоже – все золотые. Я этого директора спросил – почему зубы-то золотые? Чего фарфоровые коронки не сделаете? Золотые уже много лет как не модно. Он только смеется, отшучивается. И я тогда у женщины этой спросил то же самое. У той самой женщины. Официанта. Она могла бы называться официантом. Если б не была такой тучной. Грудь, ноги, бихайнд – все невероятных размеров. Хотя добродушная такая, женщина. Доброжелательная. Она, наверное, повар была. Повар, а не официант. Повара все тучные. С большой грудью. Я прямо у нее и спрашивают: а почему зубы-то все золотые? Почему не фарфоровые? Так же сейчас уже не носят. Тридцать лет как не носят. Вот отец мой, как переехал в Москву из Узбекистана, сразу зубы золотые переделал себе на фарфоровые. А женщина-повар мне и отвечает. Она родом из Краснодарского края. Из станицы Ясиноватая. Это я точно запомнил. Приехала на севера – я тогда такое слово впервые узнал, севера, это значит, «север» во множественном числе, the Norths – в шестьдесят седьмом году. Чтобы заработать денег. На этих северах, во множественном числе, платили, оказывается, больше. Даже больше, чем в газете «Правда». Потому что там, на северах, – каторга, между нами говоря, настоящая. Три четверти года – тьма, полярная ночь. Выехать на большую землю – они это так называют, большая земля, грейтленд – практически невозможно. Ни ресторанов, ни клубов, ни кино. Только чёрное небо триста дней в году. Представляете себе? Вы, должно быть, смотрели фильм The Matrix, вот там тоже есть территория, похожая на севера. Но там – под землёй. А у нас – на земле. Сверху. И, значит, эта поварица, или официантша, я не знаю, как точно правильно, накопила двадцать семь тысяч рублей. Я запомнил – не тридцать, не двадцать, а точно двадцать семь тысяч рублей. Чтобы через четверть века вернутся на грейтленд, то есть в свой Краснодарский край. В восьмидесятые годы на двадцать семь тысяч рублей можно было квартиру купить в Краснодаре. Большую, хорошую. Как с папой у нас на Патриарших. Только там, в Краснодаре. Я, кстати, в Краснодаре никогда не был. Вы были? Отец мой ездил, а мне не пришлось. А в станице Ясиноватой, наверное, на 27 000 рублей можно было большой дом купить. Почти такой, как мой, – в Больших Сумерках, откуда я вам сейчас рассказываю эту историю. Не такой удобный, конечно, советский, совковый дом, но все равно. А в начале девяносто второго года эти 27 000 рублей превратились в триста долларов, даже меньше. И хотя страна была тогда бедная, за триста долларов ничего невозможно было уже купить. Только ящик леденцов. Типа Марс или Сникерс. Или это не леденцы? Шоколадки? Да, скорее всего, шоколадки. И тогда, сказала мне поварица, когда мы поняли, что денег наших уже не осталось, мы решили остаться здесь, где полярная ночь, навсегда. Вот.

Пауза.

Вспышка.

Вы знаете – мне стало как-то очень неприятно. Так неприятно, как будто я раскусил перец. Да и не одну перчинку, а целую батарею чёрного перца. Просто плохо стало, практически. Я встал из-за стола. И решил уйти из столовой. Быстро пошёл к выходу. К двери. Она была деревянной. Странно ведь, что за полярным кругом – деревянные двери. Охрана кинулась за мной. Я хотел открыть дверь, но – не смог. Я надавил на дверь всей массой своего тела – и ничего. Дверь не открывалась. Я потребовал, я приказал, чтобы дверь немедленно открыли. Но – ничего не происходило. Я пришел в бешенство. В ярость. Я думал, что они не хотят открывать. Что они хотят заставить меня доесть этот чудовищный борщ. Точнее, конское пойло, по ошибке названное борщом. Я кричал. Я ругался. Как премьер-министр – ругался на простых смертных. Но ничего все равно не менялось, и дверь открыть я не мог. И тогда – выяснилось невообразимое. Оказывается, дверь снаружи завалило снегом. Так бывает за полярным кругом – вдруг случается снег, и заваливает все двери. И я, премьер-министр великой страны, не мог выйти из этой столовой, потому что за дверью был сплошной снег. Очень забавно, не правда ли? Потом они звонили по телефону, и вызывали людей с лопатами, и те срочно убирали снег. Сколько времени тогда прошло, пока убрали снег, я точно уже не помню. У меня подсела память, как говорит сейчас молодёжь. Но дверь все-таки открылась. Сразу подали вертолёт, и меня увезли в резиденцию губернатора. Я сразу выпил свой любимый правдинский коктейль – 100 грамм водки на пятнадцать капель валокордина. И заснул. И только утром мы улетели в Москву. Вот такая была история. Если она вдруг вас заинтересует – я буду рад, что не побеспокоил вас напрасно. А если не заинтересует… В общем, распоряжайтесь ей, как считаете нужным.

Удар часов.

Спасибо вам огромное, Пол. Бест ригардз. Вери трули йорс.

Пауза.

Простите, мой английский уже не таков, каким был в молодости.

XI

Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Ты видел эту дрянь в «ВашПосте»?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не видел. Гораздо – хуже. Слышал, блядь. Сдуру забыл выключить телефон на ночь. И сегодня – с восьми утра. Как из пулемета, ебаный в рот. Человек пятьсот позвонило: а что с нашим, еб твою мать, Тамерланычем?

ТОЛЬ. Особенно трогательная история про бабу с золотыми зубами. Он вообще там был?

ГОЦЛИБЕРДАН. Был, конечно. Я с ним ездил как помощник. Только это называлось не Изумрудный, а поселок Недосягаемый. Хабаровского края. Имени трижды Героя Социалистического труда фельдмаршала Пантелича. И плохо Тамерланычу сделалось еще по дороге. Из Хабаровска. В вертолете укачало. Туда ж на машине не доберешься. Только вертолет. Вечная, блядь, мерзлота. А всё остальное было – и баба, и зубы, и борщ. Как щас помню.

ТОЛЬ. Да, тут без попа не обошлось. Они общаются?

ГОЦЛИБЕРДАН. Еще как. В субботу едет в нему после утренней мессы. Об чем-то советоваться. Но мы приготовили сюрприз. Приятный такой сюрпризик.

ТОЛЬ. Что там?

ГОЦЛИБЕРДАН. Письмо. Справка. Митрополит Фома, постоянный член Священного Синода, куратор православных учебных заведений. Вот, русским по белому: иерей Гавриил Сирин, в миру Федот Тумусович Сирин, в духовной академии проявлял себя с эксцентрической стороны. Излишне интересовался еретическими учениями. Замечен в частом произвольном толковании Священного Писания и Священного Предания. Предупреждался священноначалием Церкви об излишне агрессивной манере проповеднической работы с мирянами. Точка зрения иерея Сирина часто входит в противоречие с позицией соборного разума Церкви. Ту хум ит мей консёрн. Печать и подпись, все как полагается.

ТОЛЬ. Неплохая бумажка. Как думаешь передать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Это – копия. Подлинник доставят с курьером из Патриархии. В их фирменном конверте. Церковь, блядь, веников не вяжет.

ТОЛЬ. Сколько стоило?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ни хуя. То есть даром. Этот митрополит – любовник Яшки, нашего охранника, лезгина. Помнишь Яшку?

ТОЛЬ. Что?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, любовник его, что тут непонятного. Яшка Фому в жопу ебет.

ТОЛЬ. Фу, какая гадость!..

ГОЦЛИБЕРДАН. Яшка сказал: если дадите митрополиту десяточку, он такую же хуйню у Патриарха подпишет. Митрополиту деньги нужны. Зарплата маленькая.

ТОЛЬ. Да-да, надо именно чтобы бумага к Игорю без нас попала. Всё правильно. А откуда взялся этот Пол Морфин? Его же недавно еще не было.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты, Борька, совсем охуел. Этот Пол полтора месяца назад брал у тебя интервью. Уже забыл?

ТОЛЬ. Это твой прокол, Гоц! Твой! Никто не должен ходить к Игорю без нашего ведома. Все интервью – только через нашу пресс-службу. У него кто в приемной сидит?

ГОЦЛИБЕРДАН. Людка Аршинова. Раньше в Минэкономики была. Она уже семь лет сидит.

ТОЛЬ. Если мы эту женщину не контролируем, надо ее убрать. Посадить нашу надежную девицу. И поставить ему пресс-секретаря. Нашего, нормального. Чтобы все звонки журналистов – туда. А то, знаешь, еще пара таких «ВашПостов», и никаких грехов не оберешься.

ГОЦЛИБЕРДАН. Будет сделано, мой повелитель.

ТОЛЬ. А почему ты уже этого не сделал?

ТОЛЬ. Вы не приказывали, я и не делал.

Пауза.

Понятно же, как мы все трепетно относимся к нашему Игорю Тамерлановичу.

ТОЛЬ. Ладно. Как Мария?

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка – лучше. Были с ней третьего дня на концерте. Гутник джазз. С двумя зэ. Вот так: ззззз. Потом поехали трахаться. К нам в дом приемов, на на Краснодворянскую. Трахается все так же. Даже лучше. Видно, что давно ни с кем не ебалась. Игоряша, видать, оплохел совсем.

ТОЛЬ. Ты поосторожней это. На Краснодворянской проходной двор.

ГОЦЛИБЕРДАН. Единственное безопасное место. Въехал за ограду – и никто тебя не видит. А потом, что – кто-то не знает?

ТОЛЬ. Ну, Игорь-то не знает.

ГОЦЛИБЕРДАН. Игорю нынче вовсе не до того. Он ушел в другие миры. В эмпиреи, значит сказать. Секс его больше интересует.

ТОЛЬ. Не хватало нам еще какого-то видео вашего с Машкой.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не беспокойся, мой повелитель. Если видео снимут, вы его получите первым.

ТОЛЬ. Это не повод, Гоц…

ГОЦЛИБЕРДАН. Согласен, согласен. Не повод.

ТОЛЬ. Ты послал к нему переводчицу?

ГОЦЛИБЕРДАН. В следующий понедельник.

ТОЛЬ. В Сумерки?

ГОЦЛИБЕРДАН. Конечно. Машка как раз пойдет со мной на открытие выставки Джеффа Кунса. С двумя ф. Вот так: фффф… А мозг русского либерализма примет пока переводчицу. Ноэми, как вы и изволили высказаться.

ТОЛЬ. С техникой все в порядке?

ГОЦЛИБЕРДАН. Лучшее стерео, какое только бывает на свете.

XII

Кочубей, Мария.

МАРИЯ. Ты сегодня лучше выглядишь, Игорь. Что-то случилось?

КОЧУБЕЙ. Случилось. Случилось. Я говорил вчера с отцом Гавриилом.

МАРИЯ. Ты говоришь с ним часто. Так что случилось именно вчера?

КОЧУБЕЙ. Он всегда прекрасен, но вчера был прекрасней обычного. Он предложил поехать с ним на Валаам. К монахам. На три недели.

МАРИЯ. Когда?

КОЧУБЕЙ. Под Старый новый год. Оказывается, Старый новый год – это обрезание господне. По старому календарю. Григорийскому, кажется.

МАРИЯ. Ты не можешь под Старый Новый год.

КОЧУБЕЙ. Почему не могу?

МАРИЯ. Ты едешь в Америку. С лекциями. Пять недель. Ты обещал. Тебя ждут.

КОЧУБЕЙ. А кому я обещал?

МАРИЯ. Профессору. И Боре с Гоцем, надо понимать, тоже обещал.

КОЧУБЕЙ. Но Боря с Гоцем со мной на эту тему не разговаривали. Это был сюжет Евгения Волковича.

МАРИЯ. Боря дает тебе самолет. И охрану. Ты забыл?

КОЧУБЕЙ. Они сказали, что еще дают мне переводчицу, чтобы я не ковырялся лишний раз в английском языке.

МАРИЯ. Кто это тебе сказал?

КОЧУБЕЙ. Гоц. Он звонил.

МАРИЯ. Значит, ты обсуждал с ними поездку.

КОЧУБЕЙ. Ну, в этом смысле – обсуждал. Но я так понял, что это тема профессора. Это на него вышли из Кремля…

МАРИЯ. Игорь, никакого Валаама быть не может. Никаких монахов. Ты знаешь, я всегда была терпима к твоим фокусам, но все хорошо в меру.

КОЧУБЕЙ. Это никакие не фокусы. Это Валаам. Монахи. Север. В единственном числе. Один только север. Не севера, как на фабрике по извлечению золота.

МАРИЯ. Из-за этого интервью на меня уже косо смотрят.

КОЧУБЕЙ. Я сегодня видел охранника, потом нашу новую горничную – никто из них косо не смотрит. Кстати, а Зину ты уволила?

МАРИЯ. Когда ты неправ, у тебя всегда такой суетливый юмор. Зина ушла в декрет, я тебе девять раз говорила. Вместо неё – Света, её сестра.

КОЧУБЕЙ. Почему я неправ? Да, я предварительно согласился ехать в Америку. Но я никому ничего не гарантировал. Мне пока даже не дали список городов. Вот если бы я получил список городов до вчерашнего разговора с отцом Гавриилом…

МАРИЯ. Список тебе совершенно не нужен. Тебя встретят и поведут за руку. И потом – ты помнишь про тридцать тысяч за выступление? Ты давно не зарабатывал денег, мне кажется.

КОЧУБЕЙ. Слушай, Марфуля, какие тридцать тысяч? Это копейки. Клинтон получает по двести.

МАРИЯ. Разбомбил бы ты Югославию – тоже получал бы по двести.

КОЧУБЕЙ. Да, ты права. Не получилось.

МАРИЯ. Игорь, забудь про свой Валаам. Забудь немедленно! Ты хочешь, чтобы я позвонила этому отцу?

КОЧУБЕЙ. Ты можешь звонить ему сколько угодно. Но я хотел тебе сказать… Я уже принял решение. Я поеду на Валаам. Если профессору нужна неустойка – я ее выплачу.

МАРИЯ. Что за бред, Игорь? Какая неустойка? Эта поездка нужна тебе, прежде всего тебе. Ты снова окажешься в обществе. В тусовке. С большими американцами. Где все интересуются тобой. Где ты великий и знаменитый. Ты хочешь спиться на этой даче? Я не очень вижу, чтобы святой отец чем-то помог твоему здоровью.

КОЧУБЕЙ. Но он же не врач, а святой отец.

МАРИЯ. Ты месяц не звонил своему обычному отцу. Не святому. А он болеет. У него перелом. Этот Сирин не говорил тебе, что по-христиански хорошо проведать отца?

КОЧУБЕЙ. Говорил. Говорил… Но мы сейчас не об этом. Я точно знаю, что надо поехать на Валаам. К монахам. Это шанс. Я не могу его упустить. Что я потом скажу монахам: что мне платили по тридцать тысяч за выступление, поэтому я не добрался на Валаам?

МАРИЯ. Каким монахам, Игорь? Ты их в глаза не видел. Ты хоть знаешь, кто такие эти монахи?

КОЧУБЕЙ. Я знаю. Я понимаю. Любимая, ты не могла бы позвонить профессору и…

МАРИЯ. Нет, Игорь. Ты знаешь, я всегда готова поработать у тебя секретарем. Но не в этот раз, извини. Если ты хочешь сорвать поездку, в которую вложено столько всего, звони профессору сам.

КОЧУБЕЙ. Я ничего не хочу сорвать. Но поездки же еще нет. Ничего еще не вложено. Я даже не знаю, кто официально меня приглашает. Я только много раз слышал про Борин самолёт. Но самолёт – это любезность. Боря обрадуется, если мне не понадобится его самолёт.

МАРИЯ. Я больше не могу, Игорь. Я еду на работу. Хочешь – звони профессору. Но это будет страшный скандал, я тебя предупреждаю. Я тебя как друг предупреждаю.

КОЧУБЕЙ. Ты разве мне друг?

МАРИЯ. Я буду поздно – сегодня приглашали Толи. У них новая выставка волосатых бабочек.

КОЧУБЕЙ. Бабочек. Где?

МАРИЯ. В доме приемов.

КОЧУБЕЙ. В доме приемов… Очень интересно. Я всегда мечтал поймать гигантскую волосатую бабочку. Похожу на маленького динозавра. Чтобы взгляд, такой гордый и глупый, как у динозавра. Но – бабочка, бабочка как есть. С перепончатыми крыльями. Поезжай, конечно. Ты будешь поздно?

МАРИЯ. Я тебе только что сказала.

КОЧУБЕЙ. Я пока отдохну. Посплю часок-другой. Чтобы набраться сил. И позвонить профессору. И сказать, пока еще есть время, что я совершенно напрасно согласился ехать в Америку. Потому что мне срочно нужно на Валаам. К монахам. Может быть, профессору так понравится эта идея, что он тоже захочет поехать на Валаам? Ты так не думаешь?

Тишина.

XIII

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Машенька! Машенька, дорогая… Это я, Евгений Волкович. Да, я. Я вас не отвлекаю? У вас есть пара минут? Как славно… Видите ли, Машенька, мне уже 76 лет. Весной будет 77. У меня же день рождения 8 марта, вы помните. Я вас сразу же приглашаю. Да, в актовом зале Академии. Банкет – в комнате президиума. Прекрасно посидим, я уверен. Все шутили, что я единственный мужчина, которого поздравляют 8 марта. Да, да, да. Именно так. Видите ли, я уже думаю над тем, что через пару лет пора на покой. Я ушел бы и сегодня, но хозяйство огромное. 22 объекта только в России. 147 000 квадратных метров. Филиал в Лондоне. Филиал в Женеве. Сейчас думаем еще в Лас-Вегасе филиал открывать. Берем пансионат в Сочи. Строим на Новой Риге, где был военный городок. Нельзя все это бросить. Надо кому-то передать. А кому? Вот я потому звоню. Дочка моя, Танечка. Ей в Новом году уже 50 лет. Взрослая. Докторскую сейчас доделываем. К майским праздникам защитим. То есть – она защитит. Она девочка очень хорошая, вы ж ее знаете. Внучка Алисочка уже выросла. Муж второй, Изечка, от Танечки уже ушёл. Словом, она могла бы взять на себя. Она упорная и безотказная, совсем как я. Да, вот и я к тому же. Я хотел бы, чтобы Танечку выдвинули в вице-президенты. Академии. На ученом совете. Под Новый год. Но я же не могу сам ее выдвигать. Вы же понимаете. Скажут: кумовство, семейственность. Что вы, что вы. Скажут, скажут. Вы современных людей не знаете. Как при советской власти, только еще хуже. Я потому и звоню. Я хотел попросить. Не знаю, как это лучше сказать. Конечно, конечно. Игорь Тамерланч – самый авторитетный у нас член Ученого совета. И если б он предложил… Ну, внес если б Танечку. Кандидатуру Танечки. На вице-президента. Я был бы так ужасно благодарен. Вы же знаете, я всегда так благодарен Игорю Тамерланчу. Особенно когда его нет на Учёном совете. Мы все так переживаем. Так тоскуем, можно сказать. Я, бывает, минут по двадцать не открываю заседание. Все ждем его – может, все-таки появится? А потом открываю и минут двенадцать не могу собраться с мыслями. Думаю, если б Игорь Тамерланч здесь был сейчас. Да, Танечку, Танечку. Дедушкину. Татьяну Евгеньевну. У нее моя фамилия. Первого мужа вы не знали. Он умер. От отека лёгкого. А второй был Изечка. Купершток. Но Дедушкин же красивее, чем Купершток. И потом, у неё все дипломы на мою фамилию, не переделывать же. С самого начала пошло – Танечка Дедушкина. А Танечка Купершток – это, согласитесь, совсем другое. Можно я вас послезавтра побеспокою. А то Ученый совет уже скоро. На вице-президента. Я бы тогда ушел через пару лет. И все бы продолжилось, как сейчас. Уж и не знаю, как благодарить вас, Машенька. Я бы сам позвонил, но так неудобно его отвлекать. Бывает, звонишь, цифры набираешь, так прямо пальцы холодеют: думаешь – отвлечешь Игоря Тамерланча, а у него порыв пропадёт. Мы же все новую книжку ждем. Презентация – в Академии. Обязательно. Ой, спасибо. Спасибо вам, Машенька. Обязательно. Я позвоню. Спасибо. Счастья вам, моя дорогая. Счастья. Не здоровья, а именно что счастья.

XIV

Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Где это – Валаам? Я спрашиваю: где это Валаам?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не кипятись. Где-то на севере. Он сам сказал: не на северах, а просто на одном севере. Между Валдаем и Соловками.

ТОЛЬ. Какие там еще монахи? Что за бред? 15-го – в честь него торжественный обед. В Нью-Йорке. В «Уолдорф-Астории». Значит, чтобы он успел прийти в себя, надо вылетать 12-го. Даже 11-го. Вчера первую сотку аванса перевели. Это какой-то паразитический бред!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты, наверное, хотел сказать – параноидальный.

ТОЛЬ. Да, параноидальный. Даже хуже, чем параноидальный.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ничего такого уж страшного нет. Отменим поездку к монахам на хуй.

ТОЛЬ. Как ты ее отменишь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Что, мало всего такого отменяли в жизни. Успокойся, Боря, я тебя очень прошу, ёб твою мать.

ТОЛЬ. Я спокоен. Каждый должен заниматься своими делами. У меня на носу Конгресс вечной жизни. Доклад. Наноразработки. А я вместо этого ношусь с игоревой поездкой. Да еще получаю какой-то Валаам под рёбра. Там вообще есть жизнь, на этом Валааме?

ГОЦЛИБЕРДАН. Бывший концлагерь. С горячей водой большие перебои. Слушай, когда Игорь узнает, что дотуда надо ехать в плацкартном вагоне, а потом еще плыть на дырявой посудине…

ТОЛЬ. Надо сделать, чтобы узнал. Чтобы всё это наваждение прекратилось. Отправляем его в Америку. И забываем. У меня Конгресс.

Пауза.

И забываем.

ГОЦЛИБЕРДАН. Надолго не забудешь. Сегодня у него «Фигаро», блядь. Неизвестно, что еще скажет.

ТОЛЬ. Какое «Фигаро»? Я же сказал, чтобы всё только через нас. Как ты пустил к нему это чёртово «Фигаро»?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, почему же чёртово? Обычное ёбаное «Фигаро». Он сам туда позвонил. Он дружит с Женевьев Пети, которая шеф бюро. Они договорились пить кофе. Сегодня, в пять вечера. В кондитерской дома Соломона. В трёх минутах от Патриарших.

ТОЛЬ. Ты послал туда людей?

ГОЦЛИБЕРДАН. Разумеется. Мой повелитель.

ТОЛЬ. Завтра к десяти утра чтоб распечатка была у меня не столе. Пусть не поспят. Пусть придут к семи утра…

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё будет, будет. Только поможет ли нам эта распечатка?

ТОЛЬ. Что ты имеешь в виду?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ни хуя, мой повелитель. Ровно ни хуя. Пойду собирать теплые вещи на Валаам.

ТОЛЬ. Этот юмор меня уже не устраивает. Я поеду к нему сам. Звони ему, скажи, что я приеду.

ГОЦЛИБЕРДАН. Когда ты приедешь?

ТОЛЬ. Я послезавтра приеду. Послепослезавтра. К нему. В Сумерки. Отменю встречу с группой борьбы со старостью и приеду. Все отменю и приеду.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я так и передам. Пошёл.

XV

Кочубей (в красном костюме), Анфиса.

АНФИСА. Здравствуйте, Игорь Тамерланович. Меня зовут Ноэми.

КОЧУБЕЙ. Но-э-ми… Какое чудное имя. Я, пожалуй, жалею, что ни одну из трех своих дочерей не назвал Ноэми. А как пишется – Наэми или Ноэми?

Пауза.

АНФИСА. Под настроение. Можно и так, и так.

КОЧУБЕЙ. Понятно. Вы переводчик, Ноэми?

АНФИСА. Я должна вам переводить. Пять недель. Во время вашей поездки в Штаты.

КОЧУБЕЙ. Пять недель, говорите. Да, пять недель.

Полушепотом.

За пять недель можно провести экономические реформы в какой-нибудь среднекрупной стране. Полностью. Под ключ. Вы работаете у Бориса, Ноэми?

АНФИСА. Я стажёр. Я еще учусь. В университете. На четвертом курсе.

КОЧУБЕЙ. В университете? Интересно. Вот когда я был молод, как вы сейчас, точнее, когда я был юн, когда вы сейчас, в Москве был один университет. Или, нет два – обычный университет и Лумумба. Обычные люди учились в обычном университете, а цветные – в Лумумбе. А я правда, учился в МИМО. И никто не мог сказать, обычный я человек или цветной.

АНФИСА. Мне говорили, что вы очень яркий человек.

КОЧУБЕЙ. Кто вам это говорил?

АНФИСА. Мой папа.

КОЧУБЕЙ. Он разве знает меня?

АНФИСА. Он вас по телевизору видел. Когда вам вручали эту… как-то на Н…

КОЧУБЕЙ. Что мне вручали на Н?

АНФИСА. Нобелевскую премию. Вот.

КОЧУБЕЙ. Мне разве вручали Нобелевскую премию?

Пауза.

Ах, да. Ну конечно. Как же я забыл. Нобелевскую – значит Нобелевскую. Вот память ни к черту стала. Надо хоть гараж отремонтировать, пока Нобелевская не кончилась. Мне уже 55 лет, Ноэми. В этом возрасте память слабеет. Особенно у мужчин пастозного телосложения. Я знаю, что это неприлично спрашивать, но в вашем возрасте можно: а вам сколько лет?

АНФИСА. Двадцать один год.

КОЧУБЕЙ. Двадцать один год. Какое счастливое число. Когда мне было 21, как вам сейчас, я жил с родителями в квартире на Больших Каменщиках и больше всего мечтал об отдельном жилье. Куда можно пригласить однокурсников. И распить портвейн «Три семерки». Или пять звездочек. Или это коньяк три семерки, а портвейн – пять звездочек. А знаете, был еще такой Слнчев бряг…

АНФИСА. Мне папа рассказывал.

КОЧУБЕЙ. А где работает ваш папа, Ноэми?

АНФИСА. Он тоже переводчик, как я.

КОЧУБЕЙ. А, значит у вас это фамильное. Семейственное что ли. Вы должны хорошо говорить по-английски, наверное.

АНФИСА. Меня папа с детства научал. Мы жили далеко отсюда. В Гондурасе. Там все говорили по-английски, и мне легко было учиться.

КОЧУБЕЙ. Значит, Ноэми, ваш папа был переводчиком в Гондурасе. А разве там говорят по-английски?

АНФИСА. Нормальные люди – нет. Они – по-гондурасски. А индейцы там, таксисты, прислуга – все по-английски.

КОЧУБЕЙ. Вот ведь что. Гондурас точно можно было бы отреформировать за пять недель. И мне бы поставили памятник. На главной площади Гондураса. Из чистого золота. Молодожёны бы фотографировались на фоне этого памятника. А раз в год, в день независимости Гондураса, мимо памятника шел бы военный парад. А в России так не выходит. Золота много, особенно за полярным кругом. Но ставить мне памятник никто не спешит. И парады идут куда-то совсем в другую сторону. Вот ведь как бывает, Ноэми.

АНФИСА. А еще мои сокурсники говорят, что вы гений.

КОЧУБЕЙ. Как они об этом узнали?

АНФИСА. Ну…

КОЧУБЕЙ. Вот и я говорю. Неглубокая проработка вопроса. Тема раскрыта поверхностно. Я бы вашим сокурсникам за такого гения поставил три балла.

АНФИСА. Но вы точно гений. Это же видно.

КОЧУБЕЙ. Спасибо, Ноэми. Спасибо. Вы действительно очень добры ко мне. К старому, в сущности, человеку. Но я – бывший гений. Я раньше был гением. Когда сидел с Африкан Иванычем за одним обеденным столом в «Правде». Или с Борис Николаичем с общей бутылкой в Барвихе. Когда в президиумах всяких сидел. А потом меня уволили. Из гениев. Сказали, послужил гением – освободи место другому. Товарищу освободи, так сказать.

АНФИСА. Разве из гениев можно уволить?

КОЧУБЕЙ. Можно, Ноэми. Можно. Это и есть мое главное ноу-хау. Я сейчас пишу книгу. Скажу вам по большому секрету. Не сдавайте меня ни в коем случае. Я сейчас пишу книгу о том, как увольнять из гениев. С точным описанием всей технологии. Вы знаете, что такое ноу-хау?

АНФИСА. Ой, это, по-моему, диски пятого поколения. Вот. Как хай-энд, только круче гораздо.

КОЧУБЕЙ. Вот-вот. Только круче гораздо. Это даже круче, чем Нобелевская премия. Когда я выпущу книгу про как увольнять из гениев, все сразу смогут мною гордиться. Особенно жена моя.

АНФИСА. Жена?

КОЧУБЕЙ. Да, жена. А что?

АНФИСА. Ее сейчас нет?

КОЧУБЕЙ. Она сейчас есть. Только не здесь. Она поехала на выставку больших полосатых бабочек. В Гондурасе есть большие полосатые бабочки?

АНФИСА. Ой, там есть все. Но я же еще маленькая там была. Бабочек не видела чего-то. Но они там точно есть. Мне папа говорил. Что даже на ночь выключают кондиционеры, чтобы в них не залетела большая бабочка.

КОЧУБЕЙ. А вот в России нет больших полосатых бабочек. И знаете, почему?

АНФИСА. Нет.

КОЧУБЕЙ. Потому, что в России очень холодно. И полярная ночь. Три четверти года – сплошная тьма. Темно, как в кино, когда реклама уже закончилась, а фильм еще не начинался. Бабочки же не будут жить в таких условиях. Они же не люди, правда.

АНФИСА. Не люди. Очень смешно.

КОЧУБЕЙ. И я думаю, что смешно. Поэтому у нас в России есть только мертвые бабочки. И мой друг, Боря Толь, устраивает их выставки. Чтобы мы все видели, какие существа окружали бы нас, если б у нас тут было тепло и круглые сутки – полярный день.

АНФИСА. Ваша жена скоро приедет?

КОЧУБЕЙ. Вы хотите с ней познакомиться? Неизвестно. Бабочек же много. И всех надо рассмотреть. Часа через три. Может быть, четыре. Я только проснулся и немного плохо соображаю. Сейчас сколько времени?

АНФИСА. Половина восьмого. Можно, я поправлю ваши очки. Они так идут к этому красному костюму.

КОЧУБЕЙ. Поправьте, о боже. Мы должны с вами тренироваться говорить по-английски?

АНФИСА. Да, мы должны тренироваться. Но можем пока по-русски. Начинать по-русски.

КОЧУБЕЙ. Я, как вы, Ноэми, с детства учил английский. Но не очень удачно. То есть учил-то удачно, а вот выучил – не очень. Однажды приехал в Вашингтон просить денег – не для себя, а для бюджета страны – и прямо с порога сказал: дир лэдиз энд джентлменз. С «з» на конце. Как джаз. Ззззз… Представляете?

АНФИСА. С американцами так и надо. Построже с ними надо. А то они очень наглые. Чуть что – кладут ноги на стол.

КОЧУБЕЙ. Может быть. Но американцы меня и так понимают. Они хорошо читают по моим губам. Так что издавать звуки мне уже и необязательно. Открыл губы – и пошёл…

АНФИСА. Как хорошо вы сказали – открыл губы! Вы любите танцевать?

КОЧУБЕЙ. С чего вы взяли?

АНФИСА. У вас глаза человека, который любит танцевать.

КОЧУБЕЙ. О, спасибо, Ноэми. Я из танцев знаю только два слова. Два очень красивых слова – пасадобль и хабанера. Но что значат эти слова, я не знаю. Думаю, что когда хорошее настроение и все получается, – это пасадобль. А когда хреново всё – хабанера.

АНФИСА. Ой, я обожаю хабанеру! Хотите, станцуем? Как раз в таком красном костюме надо танцевать хабанеру.

КОЧУБЕЙ. Да что, я не умею танцевать. Да что вы. Да что вы…

АНФИСА. Не отбрыкивайтесь. Все вы прекрасно умеете. Что вы отбрыкиваетесь, как второкурсник. Спокойно…

КОЧУБЕЙ. Я… я… честное слово, хабанера… Может, лучше пасадобль?

АНФИСА. Я вам сделаю, как лучше.

Танцуют.

Удаляются в темноту.

XVI

Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. О, хабанера! Какие еще в жизни остаются слова! Когда великий русский народ, итить его в душу богоносец, поднимет нас всех на вилы, меня не поднимут. Меня возьмут ди-джеем в дом престарелых. Я буду ставить им на виниле хабанеру и пасадобль. А потом. Потом всё сгорит. Весь винил. Все старики. Останется только пепел. Первоклассный деревянный пепел наших богоносных широт. И еще – я. Я останусь. Потому что хороший ди-джей – всегда в цене. Хабанера!

Танцует.

XVII

Кочубей, Анфиса.

АНФИСА. Вы давно не пробовали, мой босс?

КОЧУБЕЙ. Признаться, давно. Все не до того было. Старую книжку заканчивал. Потом отсыпался. Да, а Марфуши до сих пор нет… Двенадцатый час уже. Разве бабочки не заканчиваются к полуночи?

АНФИСА. Марфуша – это ваша домработница?

К: Что вы, Ноэми. Марфуша – это моя жена. Ее зовут Мария. Но дома я привык называть ее Марфа. Так повелось. Она откликается.

АНФИСА. Когда вы сказали «она откликается», мне вспомнилось про собак. Смешно. Это собаки откликаются на клички.

Пристально.

КОЧУБЕЙ. Собаки меня тоже интересуют. У меня было 12 собак. На даче. Когда я работал премьер-министром. Верней – заместителем. Их всех расстреляли.

АНФИСА. Как? Кто расстрелял? Вы шутите?

КОЧУБЕЙ. Разве я умею шутить, моя шикарная танцовщица? Их расстреляли агенты КГБ. Вы знаете, что была такая организация – КГБ?

АНФИСА. Мне что-то папа рассказывал. Но я точно…

КОЧУБЕЙ. Теперь ее уже нет. А тогда она была – вовсю. И КГБ приставил ко мне охрану. Специально, чтобы охрана раздражала меня. И мешала таким макаром делать либеральные реформы.

АНФИСА. Чем таким мешала?

КОЧУБЕЙ. Таким макаром.

АНФИСА. А что это – макар? Я не слышала.

КОЧУБЕЙ. Макар, ну… это сложно объяснить… я занимаюсь этим всю жизнь.

АНФИСА. Я постараюсь понять.

КОЧУБЕЙ. Макар бывает очень разный. Иногда он – как маузер. То есть как пистолет для внутреннего употребления. А иногда – как злой дух. Вы понимаете?

АНФИСА. Макар – это такой злой дух? Который выходит из болота?

КОЧУБЕЙ. Как вы догадались? Вы…

АНФИСА. А мне рассказывали в Гондурасе. Когда я маленькая была. Надо было бояться болотного злого духа. И я боялась. Как все.

КОЧУБЕЙ. Да, в Гондурасе живут мудрые люди… Я бы их отреформировал за пять недель. Ну, за шесть – максимум. Максимум за шесть, вы понимаете?!

АНФИСА. Вы такой гениальный, что хватило бы и трех. Максимум четырех.

КОЧУБЕЙ. Вы думаете? Вам видней, вы жили в Гондурасе. Я – нет. Хотя я-то с детства мечтал об Ирландии. Тут пяти недель бы уже не хватило. Ирландия даже слишком неприступная. Как вечная мерзлота. Особенно если мерзлота – из шоколада. Так, пытаешься укусить – и только сможешь, что отморозить зубы. Ничего больше. Я в юности читал книгу «Улисс», и влюбился в Ирландию. Точнее, в город Дублин. Вы читали книгу «Улисс»?

АНФИСА. Разве это можно читать?

КОЧУБЕЙ. В моей юности казалось, что можно.

АНФИСА. Это же была дискотека такая. Дискотека Улисса. У нас, на Аэропорте. На ЦСКА, где вещевой рынок. Я тогда еще в третьем классе училась. Родители запрещали мне подходить ко входу. Но мы с девчонками все равно подходили.

КОЧУБЕЙ. Дискотека Улисса. А что с ней потом стало?

АНФИСА. Ой, ее закрыли. Там, кажется, убили кого-то.

КОЧУБЕЙ. Хорошая была дискотека. Но всё равно – это же был филиал. А главная дискотека Улисса размещалась в городе Дублине. В Ирландии. Такое большое здание. С колоннами, как дворец культуры. И над ним всегда идут облака в четыре яруса. Как ребёнок навстречу маме. Это такие стихи. Поэт Корней Чуковский. Вы не читали?

АНФИСА. Корней Цековский? Ужасно смешное имя. Я ничего не слышала. Он был, наверно, очень давно.

КОЧУБЕЙ. Очень. Вас еще не было на свете, моя дорогая Ноэми. Кстати, а откуда такое красивое имя? Вы же родились в позднем совке, при перестройке. Тогда любили другие имена.

АНФИСА. Ну…

Пауза.

Мне говорили, кажется, что так назывался какой-то научный институт. Где мог работать мой папа. Но я точно не знаю.

КОЧУБЕЙ. Поразительно. А я так любил Дублин, что хотел поехать послом в Ирландию. Первым послом свободной России. Ваш папа не был послом?

АНФИСА. Кажется, нет. Но тогда вы должны хорошо знать ирландский язык.

КОЧУБЕЙ. Я его не знал. Я хотел только уехать в Дублин, чтобы удержать мою жену. Марию, она же Марфа. Или наоборот. Марфу, она же Мария. В Москве бы я ее не удержал. Но я стал премьер-министром, я… и мы остались в Москве.

АНФИСА. Мне всегда была ужасно интересно, как человек становится премьер-министром.

КОЧУБЕЙ. Почему интересно?

АНФИСА. Ну это же страшно круто – премьер-министр. Вот мне сокурсники сказали – есть такой Путин, премьер-министр. Он ужасно сексуальный. И голова уложена – просто волосок к волоску. Как у иностранцев. В гостинице «Марриотт Аврора».

КОЧУБЕЙ. Всё было очень буднично. Меня назначил президент Ельцин. Вынул из сейфа бланк указа, стряхнул паутину, взял перьевую ручку – и привет. Вы слышали о таком человеке – президент Ельцин?

АНФИСА. Я слышала, что он был все время пьяный, и его никогда нельзя было увидеть.

КОЧУБЕЙ. Разве это препятствие? Я вот тоже все время пьяный, но вы же меня видите. По крайней мере, видели.

АНФИСА. Вы не пьяный. Вы трезвый. От вас не пахнет. Я чувствую. У меня хорошие нервы в ноздрях.

КОЧУБЕЙ. Совсем ничем не пахну? Это уже сюжет другого романа.

АНФИСА. Нет, то есть, чем-то пахнете. Аромат какой-то есть, парфюм то есть… Это, мне кажется, новый сосновый Баленсиага. Или Хьюго Босс. Но скорее Баленсиага. Вы же не будете душиться Боссом?

КОЧУБЕЙ. Почему бы мне не подушиться Боссом, дорогая?

АНФИСА. Слишком дешево. Не для премьер-министра.

КОЧУБЕЙ. Ну, я же бывший премьер-министр. Сейчас там, как вы сказали, сексуальный мачо, волосок к волоску. И Нобелевскую премию почти проели.

АНФИСА. Как вы сказал – проели? Смешно.

КОЧУБЕЙ. Что смешного?

АНФИСА. Я прямо представила себе, как вы сидите за столом со своими друзьями и едите эту Нобелевскую премию. Прямо руками, как пиццу.

КОЧУБЕЙ. Да, руками. Проесть что бы то ни было можно только руками. Запомните это, Ноэми. Едет моя жена. Я слышу звуки ее выхлопных труб. Нам надо прощаться. До встречи в Америке, дорогая.

АНФИСА. До встречи, любимый премьер-министр.

Хихикает.

Раскланиваются.

XVIII

Кочубей, Толь.

ТОЛЬ. Спасибо, Игорь, что нашёл время.

КОЧУБЕЙ. Разве я нашёл время? Это оно нашло меня. А я сидел и ждал в редакции «Правды».

ТОЛЬ. Ты все со своим юмором.

КОЧУБЕЙ. Нет, с юмором – это ты. Ты хочешь сказать, что в Больших Сумерках у меня мало времени? Я могу его резать и употреблять под водочку, как брауншвейгскую колбасу. Это ты у нас страшно занят. Корпорация вечной жизни – страшно сказать.

ТОЛЬ. По правде сказать, хлопот много. Особенно в последнее время. Завтра начинается Конгресс вечной жизни. Представляем нашу новую суперразработку. Вечное средство от головной боли.

КОЧУБЕЙ. Каким образом? Маузер?

ТОЛЬ. Нет. Обычная таблетка анальгина, после обработки пучком бозонов Хиггса. Предотвращает головную боль сразу на 24 года вперёд. Австралийская разработка. Но новое лекарство запатентовали мы. Мы, а не австралийцы. Назвали «анатоль» – анальгин плюс моя фамилия. Немного неделикатно, но выхода не было.

КОЧУБЕЙ. Значит, выпил – и 24 года голова не болит?

ТОЛЬ. Пропил курс из 12 таблеток – и 24 года не болит. Все правильно.

КОЧУБЕЙ. Пропил?

ТОЛЬ. Пропил – значит выпил. В смысле выпил.

КОЧУБЕЙ. А таблетки-то дорогие?

ТОЛЬ. Пока да. Курс – шесть тыщ долларов. Но дешевле не получается. Очень дорогие бозоны Хиггса. Их приходится завозить. Из Австралии. Есть еще гвинейские бозоны, они подешевле, но для фармакологии не годятся. Качество не то. Мы боремся, чтобы обнулили пошлину на бозоны, но Минфин, собака, сопротивляется.

КОЧУБЕЙ. Собака? Ты сказал – собака?

ТОЛЬ. Да, а что. Собака сопротивляется. Мы вложили в этот проект почти ярд, Игорь.

КОЧУБЕЙ. Миллиард долларов?!

ТОЛЬ. Да, а что тут удивительного? Одних бозонов нужно было тысяч десять. А цена на австралийские, да еще со скидкой, – сорок тысяч. За штуку. Вот уже четыреста миллионов. А потом – оборудование. Технология. Нужно было поднять наше производство анальгина, чтоб было где брать исходные таблетки. Много мороки всякой. Но это окупится. За восемь лет, но окупится.

КОЧУБЕЙ. Если б у нашего правительства был тогда лишний миллиард долларов, народ бы нас полюбил. Ты помнишь наше правительство, Боренька?

ТОЛЬ. Только его и вспоминаю. Последняя светлая полоса в жизни.

КОЧУБЕЙ. Не говори. А таблетки на 24 года – это разве не светлая полоса? Кстати, если ты думаешь, что я что-нибудь знаю про этот… как ты сказал… бозон Фикса? Помню только была частушка: как не установить летящего бозона, так не остановить какого-то Кобзона. Помнишь, было такое? «Вокруг смеха»?

ТОЛЬ. Честно говоря… Хочешь, я тебе справку пришлю?

КОЧУБЕЙ. Да зачем мне справка, Боря! Мне даже медицинская справка уже не нужна.

ТОЛЬ. Такого юмора я не принимаю.

КОЧУБЕЙ. Так что же – полная гарантия на 24 года? Что голова ни разу не заболит?

ТОЛЬ. Полная – не заболит.

КОЧУБЕЙ. А если все-таки заболит?

ТОЛЬ. Приносишь справку… Прости за неудачный каламбур, приносишь справку от врача с печатью и получаешь все деньги назад.

КОЧУБЕЙ. Значит, шесть тысяч долларов за курс?

ТОЛЬ. Шесть тысяч за 12 таблеток и индивидуальное назначение.

КОЧУБЕЙ. Слушай, слушай… А если пациент умрёт, не прожив 24 года? Его потомки смогут получить разницу?

ТОЛЬ. Ха-ха… Мы до сих пор об этом не думали. Действительно: если клиент не проживёт 24 года? Здесь же чертова туча маркетинговых возможностей! Я всегда говорил, Игорь, что у тебя самая светлая голова в России.

КОЧУБЕЙ. Постой… Хочешь, я стану рекламным лицом твоего анатоля?

ТОЛЬ. Что это значит?

КОЧУБЕЙ. Ну давай, я заплачу шесть тысяч за курс, у меня навсегда перестанет болеть голова, а потом я умру. Вы вернете разницу моим наследникам, и анатоль прогремит на весь мир.

ТОЛЬ. Что за несусветные глупости ты говоришь!

КОЧУБЕЙ. Никакие не глупости. Я точно знаю, что в обозримом будущем умру. По-твоему, почему я это знаю?

ТОЛЬ. Почему?

КОЧУБЕЙ. Потому, Боренька, что все люди смертны.

ТОЛЬ. Это тебе твой священник сказал?

Пауза.

КОЧУБЕЙ. А что? Ты что-то имеешь против отца Гавриила?

ТОЛЬ. Это так теперь называется. «Отец Гавриил»! Как будто генерал-полковник какой-то. Тебе не кажется, что всё это похоже на плохой анекдот?

КОЧУБЕЙ. Это всегда так называлось. И что именно здесь похоже на анекдот, господин президент вечной жизни?

ТОЛЬ. Ты помнишь, Боря, как 18 лет назад в интервью «Гардиан» ты сказал, что ты – агностик?

КОЧУБЕЙ. Или помню, или не помню. Но что с того?

ТОЛЬ. Нет, ты помнишь. У тебя с памятью все в порядке.

КОЧУБЕЙ. Гораздо лучше было бы без неё. Послушай меня, Боря. Никакой вечной жизни с памятью не бывает. Ты не там ищешь.

ТОЛЬ. Я там ищу. Когда ты сказал, что ты агностик, тебе рукоплескал весь мир. Ты стал кумиром интеллигенции на 20 лет вперёд.

КОЧУБЕЙ. Почему не на 24, как анальгин? Прости, как анатоль?

ТОЛЬ. Я ненавижу этот твой юмор! Теперь человек пятьсот по всей Москве судачат, что премьер-министр Кочубей связался с каким-то грязным попом! Что они сидят и пьют целыми днями в Жирафьей Канавке!

КОЧУБЕЙ. Кто это – они?

ТОЛЬ. Они – это вы. Вы, Игорь. Ты с твоим генерал-полковником. Ты понимаешь, как это небезопасно для нашей всеобщей репутации?

КОЧУБЕЙ. Почему всеобщей? Ведь ты не сидишь в Жирафьей Канавке. И Гоц не сидит. И профессор Дедушкин не сидит. И…

ТОЛЬ. Твоя репутация – это наша репутация, Игорь. Ты – наш лидер, наш мозг. Мы признали это один раз и навсегда. 18 лет назад. Даже 20 лет назад, еще в лаборатории марксистско-ленинского анализа. И все, что происходит с тобой, сразу отражается на нас. Больше того: ты – основатель русского либерализма. И эта история со священником… Ты понимаешь, я думаю. Я не должен тебе разжевывать. Ты слишком умен, чтобы я тебе разжевывал.

КОЧУБЕЙ. Ты думаешь, было бы лучше, если мы с отцом Гавриилом встречались бы в ресторане «Метрополь»? Или в баре GQ? И кстати, я никакой не основатель русского либерализма. У меня недавно был профессор, он все объяснил: либерализм основали они с полковником Несговоровым. Кажется, в 83-м году. Да, когда профессору было 50 лет – это 83-й. Значит, в 83-м.

ТОЛЬ. С каким полковником?

КОЧУБЕЙ. С полковником КГБ. Которому он заложил своего зятя. Юру Кравченко. Председателя христианско-демократического союза. Между прочим. Я читал его дневники.

ТОЛЬ. Подожди, Игорь. Я сейчас окончательно запутаюсь. Какой-то зять, какие-то дневники. При чем здесь вообще профессор? Я скажу тебе жестче: история с попом превращает нас всех в посмешище! Это несерьезно, понимаешь?! А мы можем позволить себе всё, но только не быть несерьёзными!

КОЧУБЕЙ. А профессор, когда приезжал, сказал, что отец Гавриил – агент ФСБ. И передал мне пачку бумаг, которые это подтверждают. Это ты изготовил такие бумаги, Боря?

ТОЛЬ. Ты сам-то слышишь, что говоришь?

КОЧУБЕЙ. А что? Ты разве разучился изготавливать бумаги? Это же куда проще, чем вечный анальгин.

ТОЛЬ. То, что Сирин – агент ФСБ с якутских времён, это сто процентов. Каждая собака знает!..

КОЧУБЕЙ. Собака. Ты сказал-таки – собака.

ТОЛЬ. Но дело не в этом. Подожди. Мы не должны говорить в таком тоне. Мы сначала должны успокоиться.

КОЧУБЕЙ. Я практически спокоен, Боренька.

ТОЛЬ. Вот и отлично. Я тоже спокоен. Я хотел тебе сказать. В общем, я общался с Женевьев Пеги…

КОЧУБЕЙ. Вы знакомы с Женевьев?

ТОЛЬ. Конечно, она брала у меня интервью. Не один раз.

КОЧУБЕЙ. А кто кому позвонил? Ты ей или она тебе?

ТОЛЬ. По правде сказать, не отследил. Пресс-служба соединила.

КОЧУБЕЙ. Да. Я верю. И что?

ТОЛЬ. Женевьев мне пересказала содержание вашей встречи. Которая была накануне. В кондитерской дома Соломона.

КОЧУБЕЙ. На Патриарших?

ТОЛЬ. На Патриарших.

КОЧУБЕЙ. Этой встречи не было на Патриарших. Мы сначала там договорились, но потом…

ТОЛЬ. Что потом?

Раскаты зимнего грома.

КОЧУБЕЙ. Потом перенесли в Кофейню Трех Китов, в центр «Атриум». Около Курского вокзала.

ТОЛЬ. Значит, это было возле Курского вокзала. Какая разница? К чему ты это сейчас вообще?

КОЧУБЕЙ. Мне забавно, что ты знал о планах встречи на Патриарших. Она так подробно тебе рассказывала?

ТОЛЬ. Нет. Не знаю… Кажется, она сказала, что вы встречались на Патриарших. Или она перепутала. Она же плохо ориентируется в городе.

КОЧУБЕЙ. Она живет здесь двенадцать лет. Прекрасный водитель. Однажды везла меня с новогодней вечеринки французских журналистов. На своем маленьком «Ситроене». Двухдверном. Или трехдверном, я не знаю, как это точно называется. Мой драндулет с охраной ехал следом, а мы с ней – в маленьком «Ситроене». Она отвозила меня ко мне домой, в город. В квартиру на Малом Потемкинском. Была метель. Мы доехали за 15 минут. Пятнадцать минут!

ТОЛЬ. Хорошо. Может, это я что-то перепутал. Хотя я никогда ничего не путаю. Не путаю и не забываю. Но дело не в этом…

КОЧУБЕЙ. В этом. В этом.

ТОЛЬ. По словам Женевьев, ты хочешь рассказать ей о каких-то семнадцати ошибках наших либеральных реформ.

КОЧУБЕЙ. Не совсем так. Почти, но не совсем. Я хочу рассказать о 27 ошибках либеральных реформаторов. Со мной во главе. О моих ошибках, Боренька. О моих собственных ошибках.

ТОЛЬ. Твои ошибки – это наши ошибки. Игорь.

КОЧУБЕЙ. Хорошо. Пусть так. Я буду говорить об этих ошибках, как о своих.

ТОЛЬ. А ты мне можешь сказать, зачем вообще все это нужно, Игорь? Во-первых…

КОЧУБЕЙ. Во-первых, у нас ошибок не бывает? Я все-таки изучил тебя, Боренька. За столько лет изучил. Экономику не изучил, Россию не изучил, а тебя – да.

ТОЛЬ. Во-первых, я не знаю, черт возьми, бывают ли у нас ошибки. Может, когда по-японски говорим, и бывают. Но в те годы серьезных ошибок у нас не было. А если какие-то и были, то они – ничто по сравнению с результатами. С достижениями. Мы создали русскую свободу, Игорь, пойми! Мы сделали так, что коммунизм снова стал невозможен. Снова.

КОЧУБЕЙ. Ты думаешь?

ТОЛЬ. Я не думаю, я знаю. А во-вторых, ты же понимаешь, какой ущерб все это нанесет.

КОЧУБЕЙ. Какой ущерб?

ТОЛЬ. Когда о мифических наших ошибках пишут всякие маргинальные мудаки типа Белковского, это никому не интересно. Никто не обращает внимания. Обычное бормотание себе под нос. Но если б ошибках скажешь ты… Ты хоть представляешь себе, как они поднимут голову?

КОЧУБЕЙ. Кто поднимет?

ТОЛЬ. Они все. Кагэбэшники, коммунисты. Начнутся репрессии против либералов. Нет – против всех свободных людей. Против каждого, кто ощущает себя свободным. Кто покупает чёрную икру, не посоветовавшись с женой, и ездит отдыхать в Турцию. Ты же великий пророк либерализма, Игорь! Неужели ты не видишь, что они сделают со всеми нами, если мы начнем говорить о наших ошибках! Ты думаешь, это благородно?! А о крови, которой будет оплачено такое благородство, ты не думаешь?!.

КОЧУБЕЙ. Не кипятись, Боренька. По-твоему, коммунисты и кагэбэшники еще существуют?

ТОЛЬ. Их две трети страны, Игорь! Нет, их три четверти. Четыре пятых! Семь восьмых! Они только и ждут, чтобы мы оступились. И если сам Кочубей, сам Игорь Тамерланович, бесстрашный лидер реформ, начнет говорить об ошибках – они выползут из своей берлоги. Что мы будем делать тогда?

КОЧУБЕЙ. Они что, все сидят в одной берлоге?

ТОЛЬ. Ты знаешь. Я всегда ценил твой юмор, но я терпеть не могу твою иронию. Извини за резкость. У тебя нет иронического таланта.

КОЧУБЕЙ. Да, у пророков по части иронии всегда было не очень. Это мне отец Гавриил рассказал.

ТОЛЬ. Это он подбивает тебя признать 27 ошибок?

КОЧУБЕЙ. Нет, это я его подбиваю.

ТОЛЬ. Понятно.

КОЧУБЕЙ. И в Жирафьей Канавке мы ничего не пьем. Будь уверен, Боренька. Святой отец вообще не пьет.

ТОЛЬ. Еще не хватало, чтобы он курил марихуану. И чтобы ты вместе с ним. И кто-то заснял это на камеру. Да, забыл тебя спросить: почему 27 ошибок? С чего двадцать семь-то?

КОЧУБЕЙ. По числу тысяч рублей.

ТОЛЬ. Каких еще тысяч рублей?

Пауза.

КОЧУБЕЙ. Разве Пол не оставил этого?

ТОЛЬ. Что-что? Ты стал говорить как-то непонятно, Игорь. Может, тебе пока перебраться в Москву, на Малый Потемкинский? По крайней мере, до Америки.

КОЧУБЕЙ. Какой Америки? Почему Америки?

ТОЛЬ. Как до какой Америки? 12 января ты вылетаешь в Нью-Йорк. 15-го Гарри Поттер, бывший председатель Федеральной резервной системы, дает в твою честь прием в «Уолдорф-Астории». Тебе, я надеюсь, передали график.

КОЧУБЕЙ. Я не поеду в Америку, Боренька.

ТОЛЬ. Как?

КОЧУБЕЙ. Я не знаю, передали ли мне график. Но у меня запланировано очень важно дело на это время. Я должен быть на Валааме, с монахами.

ТОЛЬ. Ты знаешь, мне кто-то намекал что-то про монахов. Но я, по правде сказать, думал, что это утка. Что ты не можешь всерьез говорить о Валааме. Тебя что, не устраивают условия поездки в Америку? Ты хочешь об этом поговорить?

КОЧУБЕЙ. Боренька, условия меня устраивают. Меня не устраивает сама поездка. Я должен быть на Валааме. А Гарри Поттер может устроить прием в честь кого-то другого. Не так ли? Например, в честь тебя. И самолёт к тому же твой. Зачем же тебе сажать в самолёт кого-то другого? Сел – и полетел. К тому – они уже забыли, как я выгляжу. Многие подумают, что ты – это я и есть.

Дневные часы.

ТОЛЬ. Я не понимаю, Игорь. Ты на что-то обижен. Мы обидели тебя? Ты обижен на Кремль? Почему ты так себя ведешь, я не могу понять?! Американцы ждут тебя. Ажиотаж бешеный. Настоящий бум. Я всех просил способствовать этой поездке. МИД стоит на ушах. Посольство полирует галифе. Уже красные дорожки стирают. А ты мне несешь какую-то ересь про Валаам. Я не верю в Валаам, Игорь. Здесь что-то другое. Ты всегда был здравомыслящим человеком. Ты не можешь уважать этого оборванца Сирина с его бреднями. Ты просто за что-то крепко обиделся на нас. На нашу команду. И, как человек деликатный, боишься сказать открытым текстом.

КОЧУБЕЙ. Как же я могу бояться? Я же бесстрашный реформатор, как вы все утверждаете.

ТОЛЬ. Прости, прости. Я неправильно сказал. Не «боишься». Это не так. Ты просто не хочешь делать нам больно. И потому устраиваешь такой театр, с позволения сказать. Чтобы мы все поняли, а ты нам как бы ничего и не сказал. Игорь! Давай мы признаем одну ошибку. Ошибку перед тобой. Мы сделаем все, как ты хочешь. И ты вернешься в нормальную жизнь. Не надо ни попов, ни водки, ни 27 ошибок. Ни Валаама. Я тебя очень прошу. От имени всех. Тебя же все любят.

КОЧУБЕЙ. Профессор Дедушкин мне прислал социологический опрос. Там сказано, что 67 % россиян меня вовсе даже не любят.

ТОЛЬ. О, Господи! То есть я хотел сказать: чёрт побери профессора с его опросами! Нашел что присылать. Лучше бы прислал букет роз твоей жене. А 33 %, которые любят – они что, Игорь, на дороге валяются?

КОЧУБЕЙ. Нет. На дорогах валяются совсем другие люди. Вот я намедни шёл мимо Курского вокзала.

ТОЛЬ. Где ты шёл?!

КОЧУБЕЙ. У Курского вокзала. Навстречу – два бомжа. Еле-еле на ногах стоят. Но говорят – громко. И один – другому: шо ты, мол, трендишь, шо воровать не умеешь. Научишься! Я вот водку раньше пить не умел – так научился!

ТОЛЬ. Прости, позволь тебя спросить: а что ты делал на Курском вокзале? Как ты там вообще оказался?!

КОЧУБЕЙ. Пошёл погулять. После встречи с Женевьев. Я ж тебе говорил, что встреча была не на Патриарших.

ТОЛЬ. Я надеюсь, ты с охраной пошёл? Но у тебя всего два охранника, этого слишком мало для Курского вокзала!

КОЧУБЕЙ. Я сбежал от охранников. Обманул их и сбежал. Скрылся.

ТОЛЬ. А вот уже совсем не смешно, Игорь. Извини, это хуже Валаама. Ты понимаешь, какому риску себя подвергаешь? А если бы бомжи набросились на тебя? А если…

КОЧУБЕЙ. Бомжи были слишком пьяны. Им хотелось украсть денег на водку. А не нападать на незапамятного премьер-министра России.

ТОЛЬ. Боюсь, дело принимает серьезный оборот.

КОЧУБЕЙ. Ничего страшного. Все идет в порядке вещей. Как и должно быть. Теперь боишься ты, а не я?

ГОЛОС НЕВИДИМОГО СУЩЕСТВА. Игорь Тамерланыч, вам чайку подать?

КОЧУБЕЙ. Подайте воды, Светочка. Минеральной без газа. Борис Алексеичу и мне.

Пауза.

Или наоборот. Мне и Борис Алексеичу.

Темнота.

Или тьма – как оно получается.

XIX

Кочубей, Толь.

ТОЛЬ. Ты знаешь, Игорь, я тут недавно разговаривал с Патриархом.

КОЧУБЕЙ. Да? Каким образом?

ТОЛЬ. Встретил его на корпоративе в «Газпроме». Очень неплохо поговорили. Конструктивный человек. Так вот. Он сказал мне, что Федоту Сирину ни в коем случае нельзя верить.

КОЧУБЕЙ. Какому Федоту?

ТОЛЬ. Сирину. Отцу Гавриилу твоему. Он в обычной жизни – Федот. Так его родители назвали. В миру, или как там это называется. Патриарх сказал мне, что у Сирина полно завиральных идей, и его часто приходится останавливать. Одёргивать даже приходится, сказал он.

КОЧУБЕЙ. Ты упоминал меня?

ТОЛЬ. Нет, но…

КОЧУБЕЙ. Ты упоминал меня. Иначе как ты вышел на разговор про отца Гавриила?

ТОЛЬ. А я и не выходил вовсе. Патриарх первый начал.

КОЧУБЕЙ. Как такое могло случиться?

ТОЛЬ. Он подошел ко мне и попросил провести семинар по вопросам вечной жизни. В Свято-Даниловом монастыре. Для региональных миссионеров. А потом возьми да скажи: вокруг вас увивается такой священник Сирин, так вы держитесь от него подальше. Пожалуйста. Они, Игорь, думают, ни лишить ли его звания священника. А тут ты еще…

КОЧУБЕЙ. Они – это кто?

ТОЛЬ. Они – это Патриархия, Игорь.

КОЧУБЕЙ. Они никогда не внушали мне доверия.

ТОЛЬ. Тише, тише! Нас услышат!

КОЧУБЕЙ. Кто?

ТОЛЬ. Все.

КОЧУБЕЙ. Все – это не страшно. А Патриарх – это новый, который…

ТОЛЬ. Который.

КОЧУБЕЙ. Сомнительный тип.

ТОЛЬ. Тише же! Я тебя прошу.

КОЧУБЕЙ. Когда я был вице-премьером, он пришел ко мне. Тогда, он, кажется, работал митрополитом по коммерческим связям. Хотел подписать бумажку, чтобы снять пошлины на импорт коньяка Hennessy. Для причастия. Вроде на Тайной Вечере пили Hennessy. Новейшие разыскания. И потому в причастии надо подавать коньяк, а не вино. Он еще так липко суетился глазами.

ТОЛЬ. Ты подписал?

КОЧУБЕЙ. Нет, конечно. Попросил оставить на рассмотрение.

ТОЛЬ. И чем кончилось?

КОЧУБЕЙ. Ельцин позвонил – я подписал.

ТОЛЬ. Ну – вот видишь.

КОЧУБЕЙ. Нет, Боря, не вижу. Ничего почти уже не вижу. Одни большие сумерки кругом.

ТОЛЬ. Игорь, дорогой! Скажи, в чем мы виноваты перед тобой, и давай исправим эту ошибку? Хочешь, мы раскассируем наш совместный оффшор на Бермудах и выдадим тебе живыми наличными твою долю. Там уже набежали сто сорок восемь…

КОЧУБЕЙ. Не надо, не надо. Я не хочу знать. Это лишняя для меня информация.

ТОЛЬ. Совсем нелишняя. Сто сорок восемь миллионов шестьсот шестьдесят шесть тысяч шестьсот шестьдесят семь. Вот. Или что еще? Хочешь, я на колени перед тобой встану?

Становится на колени.

КОЧУБЕЙ. Ни в коем случае! Боря! Даже не вздумай!

Поднимает Толя с колен.

Обнимает его за голову.

Ты даже не представляешь, как я люблю тебя, Боренька! Как я вас всех люблю: тебя, Гоца, Евгения Волковича. Мы – одна семья. Одна плоть. Со времен лаборатории. Нашей лаборатории марксистско-ленинского анализа. Разве мы можем что-то делить? Что-то выдавать друг другу в наличном виде?

Всхлипывает.

Я люблю тебя, Боря.

Толь встает с колен.

ТОЛЬ. Я рад был это услышать. Но ты же чем-то недоволен, Игорь. Почему-то зол. И я хотел бы знать, чем и почему.

КОЧУБЕЙ. Я не недоволен. И не зол. Я просто немножко расстроен, что раньше времени состарился, Боря. Потому мне так важно поехать на Валаам. Попасть туда, пока я не умер. Понимаешь?

ТОЛЬ. Пожалуйста, не произноси в моем присутствии слово «умер». Применительно к себе. Да к любому из нас. Нам всем надо продержаться еще лет пять. Ну, шесть от силы. И тогда мы вообще не умрём.

КОЧУБЕЙ. Не умрёте?

ТОЛЬ. Не умрём. Первое лицо множественного числа. Не второе, Игорь, а первое. Технологии ушли резко вперёд. Об этом ещё никто не знает, но я тебе скажу. Мы купили в Бурундии геном китовраса. Знаешь, что это такое?

КОЧУБЕЙ. Нет. Ничего не знаю.

ТОЛЬ. Китоврас – это такая обезьяна. Её разводили французы в Африке сто лет назад. Или сто пятьдесят. Чтобы использовать как слуг. В быту. Китоврасы работали лучше и обходились дешевле, чем местные негры. Так вот: геном китовраса на 98 % повторяет геном человека! Американцы на геном человека потратили уже 20 лет и 60 миллиардов, Игорь! А мы китовраса покупаем за 300 миллионов. Всего. Это сенсация. Скандал. Когда американцы узнают…

КОЧУБЕЙ. Где покупаете?

ТОЛЬ. В Бурундии. Знаешь такую страну?

КОЧУБЕЙ. У меня с географией всегда было довольно хило.

ТОЛЬ. Центральная Африка. Город Бужумбура. Там одна из лучших генетических школ в мире. Только о ней никто пока не знает. Мы раскопали. В двести раз сэкономили по сравнению с американцами. Ты представляешь себе, Игорь?! В двести раз! Включая все взятки, все разрешения, виллу в Бужумбуре – всё! Теперь вложим еще миллиард-другой, и цель – наша. У нас будет полноценный геном человека!

КОЧУБЕЙ. Извини, а на кой он нужен, этот геном этого человека?

ТОЛЬ. Через пять-шесть лет мы сделаем индивидуальные генетические лекарства. Которые позволят продлевать жизнь как угодно. Мы нейтрализуем гены старения. Целевой радиоактивной бомбардировкой – нейтрализуем. Вот возьмем у тебя анализ, узнаем, в какой твоей хромосоме находится ген старения – и хлобысть! Проживешь до ста двадцати, как минимум. А пока будешь жить – придумаем что-нить еще.

КОЧУБЕЙ. Я уже устал от жизни, Боренька. А ты хочешь, чтобы я прожил больше, чем позади.

ТОЛЬ. Я не просто хочу, Игорь. Я это сделаю. Ты же знаешь: если я что-то решил – добьюсь наверняка. Ты за это и взял меня тогда в правительство. Не так ли? У меня не было шансов, но ты меня взял. Потому что ты знал мою настойчивость. Что я не испугаюсь. А твоя жизнь – это наша жизнь, Игорь. Ты – знамя. Ты – символ наших идей. Пока ты жив, идеи не кончились.

КОЧУБЕЙ. А кто тебе сказал, что идеи уже не кончились?

ТОЛЬ. Прости, Игорь, но ты резонёрствуешь. Резонёрствуешь и профанируешь. Ты театр устраиваешь какой-то. Это от плохого настроения, я понимаю. Но мы сделаем всё, чтобы оно стало хорошим.

КОЧУБЕЙ. Театр. Театр. Мы же с тобой вот уже двадцать лет как Пьеро и Арлекин, Боря. Арлекин и Пьеро.

ТОЛЬ. Это какие-то булгаковские персонажи? Или аксеновские? Вот ты говоришь, что слаб в географии. А у меня всегда была тройка по советской литературе. Я не помню…

КОЧУБЕЙ. Но «Мастера и Маргариту» ты читал.

ТОЛЬ. «Мастера и Маргариту» – читал. Так это люди из свиты Воланда, что ли? Да, я вспомнил, Арлекино там был одним из главных.

КОЧУБЕЙ. Неизвестно только, где наша Коломбина. Да и кто она.

ТОЛЬ. Да. И кто она?

КОЧУБЕЙ. Хрен его знает. Может – Россия?

ТОЛЬ. Меня всегда раздражает, когда ты начинаешь говорить загадками. Конечно, ты гений, наш главный и единственный, и тебе больше позволено…

КОЧУБЕЙ. Раз мне больше позволено, ты позволишь мне поехать на Валаам вместо Америки?

ТОЛЬ. Это какая-то полная фигня. Не может тридцатисемилетний шарлатан так тебя охмурить!

КОЧУБЕЙ. Ты не помнишь, когда тридцатисемилетнего шарлатана поставили охмурять всю страну?

ТОЛЬ. Когда?

КОЧУБЕЙ. Тогда. Когда меня сделали заместителем председателя правительства. Министром экономики и финансов. Мне как раз исполнилось тридцать семь. А тебе сколько было, Боренька?

ТОЛЬ. Тридцать шесть.

КОЧУБЕЙ. Вот видишь.

ТОЛЬ. Как ты можешь сравнивать, Игорь, я не понимаю?! Мы – образованные, интеллигентные люди!

КОЧУБЕЙ. Можно. Можно сравнивать.

Пауза.

Мне кажется, гораздо проще нам всем просто умереть. Тогда сразу начнется вечная жизнь. И нужны никакие корпорации. Никакие инвестиции. Твой геном бужумбуры не нужен совершенно. Сэкономим триста миллионов казенных денег. Я понимаю, что их не так жалко, но всё-таки. Просто возьмём и заживём вечной жизнью, Боря. А?

ТОЛЬ. Этот Гавриил – нечистоплотный клоун. Хотя никакой он не Гавриил, а Федот. У него даже имя ненастоящее. По-твоему, американцы вложили 60 миллиардов в то, что существует и безо всяких вложений? Они идиоты, да?

КОЧУБЕЙ. Они очень умные люди. Поэтому идеолог русских реформ им в нагрузку не нужен. Я поеду на Валаам, Боря. Если можно, не уговаривай меня больше. Я могу предложить тебе чай, кофе, водку, виски, коньяк, шампанское. Как в самолёте. В бизнес-классе. Но только не эти выступления в Америке. Пойми меня правильно. Я всегда ценил тебя больше, чем себя самого.

ТОЛЬ. Может, когда-то ты и ценил меня. Но сейчас не ставишь ни в ломаный грош. И твои слова… Хотя ладно. При чем здесь я. Пожалей хотя бы свою жену. Тебе не жалко ее слёз?

КОЧУБЕЙ. Я не люблю её слёзы. Они слишком солёные, как плохая красная икра. Помнишь, Боря, та икра, которую мы ели в Калининграде? У губернатора, во время визита? Я тогда еще подумал: не жилец тот губернатор, которой правительственной делегации подает икру красную, а не чёрную, да ещё и плохую. И правда: через пару лет его сняли. Он, кажется, проиграл выборы. Помнишь?

ТОЛЬ. Я жалуюсь на все что угодно, но только не на память. Но ты должен гарантировать мне, что поблагодаришь сердечно этого Федота и отправишься двенадцатого в Нью-Йорк.

КОЧУБЕЙ. Я только что гарантировал тебе обратное. Должно быть, ты не расслышал. Я сердечно благодарю тебя, Боря. За всё, что вы для меня делаете. И ты, и Гоц, и остальные, и даже старик профессор. Я уже много лет как не при власти, но вы блестяще обустроили мой уют. И родная мать не смогла бы сделать для меня больше. На Валааме я буду молиться за вас.

ТОЛЬ. Что ты будешь делать?

КОЧУБЕЙ. Молиться.

ТОЛЬ. Всё, Игорь. Мне нужно это осмыслить. Я вырвал из жизни три часа, ехал к тебе через жуткие пробки, отложил встречу с Группой по борьбе против старости…

КОЧУБЕЙ. Какое удивительная группа. Люди против того, против чего быть нельзя. Старость же все равно победит.

ТОЛЬ. Я должен посоветоваться. С тобой происходит что-то опасное. Для всех нас опасное.

КОЧУБЕЙ. Посоветуйся, Боренька. У тебя много советников. Огромный штат. Я пока посплю здесь. Я буду счастлив, если ты приедешь еще раз. Тебя проводить?

ТОЛЬ. Я сам найду выход.

КОЧУБЕЙ. Прощай, Боренька. Передавай всем им привет.

ТОЛЬ. Кому им?

КОЧУБЕЙ. Ну, им. Ну, всем.

ТОЛЬ. Хорошо. Обязательно передам.

XX

Кочубей, Мария.

КОЧУБЕЙ. Сегодня был Боря Толь. Очень странный разговор.

МАРИЯ. И что странного?

КОЧУБЕЙ. Он знает, что я рассказывал Женевьев Пеги из «Фигаро». Но я-то уверен, что Женевьев с ним толком не знакома. Я ее дважды переспрашивал. Виделась дважды на каких-то приемах, но никогда не общалась наедине. Она не стала бы ему пересказывать. Тем более я просил её – никому раньше времени не говорить.

МАРИЯ. Ты веришь Женевьев?

КОЧУБЕЙ. О, да. Да!

МАРИЯ. Почему?

КОЧУБЕЙ. Просто верю. Она француженка, красивая и немолодая.

МАРИЯ. Это ужасно убедительно.

КОЧУБЕЙ. Значит, Борис обманул меня. Он не общался с Женевьев. И всё-таки знал про мои двадцать семь ошибок.

МАРИЯ. Каких ошибок?

КОЧУБЕЙ. Сейчас неважно. Я о другом. Я всегда чувствовал, что они прослушивают мой кабинет. На работе. Я не возражал. В конце концов, режимное предприятие. Но они прослушивают где-то еще. Здесь или в машине. Или телефон через батарейку. Когда мы говорили с Женевьев, телефон лежал на столе. Или…

МАРИЯ. Охрана твоя могла доложить. Ее же оплачивает Борис или уже нет?..

КОЧУБЕЙ. Да, охрана могла. Но я убежал от охраны. Я встречался с Женевьев в другом месте…

МАРИЯ. Как это ты сбежал от охраны?

КОЧУБЕЙ. Меня довезли до Патриарших. До отцовского дома. Я зашел в подъезд. Там еще консьержка, которая знает меня со студенчества. Нет, не со студенчества – это я путаю. Со времен института. Марксистско-ленинской лаборатории. Агриппина Ивановна. Но подниматься не стал. Выскочил через чёрный ход. Заднюю дверь. Там есть такая задняя дверь, и Агриппина открывает ее, когда я прошу. Поймал такси и поехал на Курский вокзал. Где мы на самом деле договорились с Женевьев.

МАРИЯ. Таксист не узнал тебя?

КОЧУБЕЙ. В том-то и дело, что нет. Всю дорогу был молчалив и доброжелателен.

Пауза.

Признаться, мне немного хотелось бы, чтоб он меня узнал. Может, он узнал, но виду не подал. Как ты думаешь, Марфуша?

МАРИЯ. Вряд ли узнал. Больше интересно, почему ты перестал бояться ходить без охраны. Тебе надоело жить?

КОЧУБЕЙ. Точно. Надоело. Как ты догадалась?

МАРИЯ. Твой чёрный юмор не всегда к месту, Игоряша. Тебе категорически нельзя выходить одному, и ты это знаешь. И если ты даже не думаешь о своих друзьях, о семье, о трех дочерях, о старике отце, обо мне, потому что ты эгоцентрист чёртов, подумай хотя бы о своей охране. Ведь тебе дадут кувалдой по голове, а им отвечать!

КОЧУБЕЙ. Разве кувалды еще существуют?

МАРИЯ. Я не знаю. Ты тренировался перед поездкой на Валаам?

КОЧУБЕЙ. Почему я должен был тренироваться?

МАРИЯ. Вряд ли ты доберёшься до Валаама живым.

КОЧУБЕЙ. Что ты имеешь в виду?

МАРИЯ. Русский народ – как говорит Гоц, богоносец – замочит тебя по дороге. Распознает твое лицо – и замочит. Не все же такие тупые, как этот таксист из Патриарших на Курский вокзал.

КОЧУБЕЙ. Ты слишком жестко сейчас говоришь, любимая. Напрасно.

МАРИЯ. В самый раз.

КОЧУБЕЙ. Профессор, Евгений Волкович, прислал мне результаты социологического исследования. Свежего совсем, конец ноября. 33 % россиян относятся ко мне вовсе не плохо.

МАРИЯ. 67 % вполне достаточно.

КОЧУБЕЙ. Но откуда 67 % возьмутся по дороге на Валаам?

МАРИЯ. Самолёты на Валаам ведь не летают? Там нет аэропорта, как я посмотрела в Интернете. Значит, ты должен ехать на поезде. На обычном поезде до Петрозаводска. Салон-вагон туда прицепить невозможно. Значит, ты поедешь со своим священником в плацкартном вагоне. Ты давно ездил в плацкартном вагоне?

КОЧУБЕЙ. Я возьму два билета СВ. Для себя и отца Гавриила. С интеллигентным проводником. Ничего не случится.

МАРИЯ. Потом вы едете на «Жигулях» 91-го года выпуска до лодочной станции. Там вас встречает монах. Вы садитесь на лодку, которая давно должна была утонуть от старости. Но не утонула, потому что монахи очень легкие. Ты весишь как два монаха, Игорь, а то и три. Эта поездка на лодке может стать для неё последней.

КОЧУБЕЙ. А для меня?

МАРИЯ. Я никогда не видела, как ты плаваешь в ледяной воде.

КОЧУБЕЙ. А как же отец Гавриил?

МАРИЯ. Ты думаешь, он вынесет твоё тело на себе? Или закроет тебя, когда народ схватится за кувалду?

КОЧУБЕЙ. Целый народ – всего за одну кувалду?

МАРИЯ. По случаю прибытия в их провинцию премьер-министра Кочубея найдут много кувалд. Все, какие остались от советской власти. Я тебе обещаю.

КОЧУБЕЙ. Это ты все вычитала в Интернете?

МАРИЯ. Да, в Интернете. А еще там вычитала, что в монастыре Святого Духа, куда вы, судя по всему, направляетесь, нет удобств. То есть, они есть, но на улице. В монастырском дворе. Тебе придется по ночам бегать до вэтру. А по ночам будет минус двадцать. Или минус двадцать пять. Как получится. И жить ты будешь вдвоем с монахом каким-нибудь…

КОЧУБЕЙ. Мне обещали отдельную келью.

МАРИЯ. А монах может оказаться геем. Геем, Игорь. Среди монахов таких много. Они потому и идут в монахи, чтобы скрыть главное. И ночью он начнет к тебе приставать. А геи, особенно активные, очень даже обожают пастозных экономистов чуть за пятьдесят.

КОЧУБЕЙ. Неужели гей-монах может на меня польститься? Мне ведь уже не чуть, а прилично за пятьдесят.

МАРИЯ. В общем, если интеллигентный проводник выльет тебе кипяток прямо на колени, не удивляйся. И не обижайся. Это будет твой выбор.

КОЧУБЕЙ. Но в Интернете об этом не написано.

МАРИЯ. Там все написано. Больше, чем ты думаешь. Например, там написано, что на Валааме не работает мобильная связь. У тебя там телефон ловить не будет. И что с тобой, и где ты, – никому не известно. Если засосёт под ложечкой или случится, не дай Бог, почечная колика, – кто тебя будет спасать? Чёртовы монахи?

КОЧУБЕЙ. Но это же прекрасно, что не ловит мобильный. Боренька с Гоцем не смогут меня прослушивать. Кстати, ты давно видела Гоца?

МАРИЯ. Недавно. Я его видела совсем недавно.

Несколько нервно.

Пойми, Игорь, у нас с тобой уже полгода не было секса. Да какие там полгода – месяцев восемь. А женщина в моем возрасте не может без секса. Неужели ты этого не понимаешь?!

КОЧУБЕЙ. Да что ты? Я это прекрасно понимаю. Вот, когда наша команда пришла в правительство…

МАРИЯ. При чем здесь твоя команда?!

КОЧУБЕЙ. Мы первым делом разрешили секс. Всем, особенно женщинам. Раньше ведь нельзя было даже в гостинице селиться вместе, если официально не муж и жена. Мы отменили все запреты. Все ограничения. Разве женщины нам за это не благодарны? А мужчины?

МАРИЯ. Да. Выражаясь словами Гоца, вы сказали всему народу: ебитесь конем!

КОЧУБЕЙ. Боже, я впервые слышу от тебя такую грубость. В первый раз за восемнадцать лет! За восемнадцать с половиной лет!

Пауза.

Мария обнимает его колени.

МАРИЯ. Игоряша, милый, давай ты не поедешь на Валаам. И в Америку не поедешь тоже. Давай лучше мы сразу после Нового года вдвоем отправимся в Инсбрук. А оттуда – в Тревизо. Возьмем самолёт «Цизальпины». Один целый самолёт на нас двоих. Закажем шампанское, клубнику, чёрную икру. Можно и красную, но под шампанское надо чёрную. Обязательно. А ты мне подаришь оркестр. Тот самый, который был у нас на десятилетии. Скрипки Андалусии, бывший оркестр дома культуры Капотни. Отметим годовщину свадьбы. Прямо в воздухе. Давай сделаем так. В Альпах ты отоспишься. У тебя мозги заработают по другому. Ты похудеешь.

КОЧУБЕЙ. У нас же летом годовщина свадьбы…

МАРИЯ. Ну мы же в этом году толком не отмечали. Вот и отметим зимой. Только вдвоем. Телефоны выключим, если хочешь. В Тревизо есть прекрасная гостиница. Она тебе понравится. Там Гоголь писал «Мертвые души». Второй том.

КОЧУБЕЙ. А зачем нам на двоих целый самолёт?

МАРИЯ. Чтобы поместились шампанское и оркестр. Ты только согласись. Ты только скажи «да», все остальное я организую. Не думай об этом.

КОЧУБЕЙ. Это будет не Борин самолёт?

МАРИЯ. Нет, это будет наш самолёт. Наш, с надписью «Цизальпина» на борту. Ты же так хотел…

КОЧУБЕЙ. Наверное. Я хотел…

МАРИЯ. Ну?

КОЧУБЕЙ. Но я же не могу теперь не ехать на Валаам.

МАРИЯ. Ты можешь не ехать на Валаам. Ты вообще можешь всё. Ты был самым смелым премьер-министром в истории. Ты пошёл на реформы, на которые не решился бы никто. Ты спас Ельцина. Спас страну. Спаси теперь одну-единственную женщину, которая тебя умоляет.

КОЧУБЕЙ. Не надо меня умолять, Марфуша. Это не так красиво.

МАРИЯ. Это очень красиво, Игорь. Умолять, и чтобы обязательно со слезами.

КОЧУБЕЙ. Как икра в Калининграде.

МАРИЯ. Что?

КОЧУБЕЙ. Так, ничего. Почему-то вспомнилось.

МАРИЯ. Хочешь, я сейчас, сегодня поеду к отцу Гавриилу. И он благословит наш рейс Инсбрук – Тревизо. Он не станет тебя больше зазывать с собою на Валаам.

КОЧУБЕЙ. А как же туберкулезные больницы?

МАРИЯ. Туберкулезные больницы подождут. Сейчас мне важнее ты.

КОЧУБЕЙ. Я посплю пару часиков. И потом сразу скажу тебе, что я решил. Хорошо? Меня Боря Толь очень утомил. Он слишком назойлив и дидактичен. А я – сельский житель. Мне не нужна его дидактика. Он, кстати, предлагал раскассировать наш бермудский оффшор. И отдать мне мою долю наличными. Там уже накапало сто сорок восемь миллионов. Даже с хвостиком.

МАРИЯ. Ты, конечно, отказался?

КОЧУБЕЙ. Конечно. Где же я буду держать сто сорок восемь миллионов? В чемоданах? Они займут всю гостиную. Нам негде будет повернуться в собственном доме.

МАРИЯ. Всё понятно. Что-то в тебе меняется, но сам ты – не меняешься.

Пауза.

Иди поспи, Игоряша. Поспи. Я взобью тебе подушку. Помнишь, доктор Берешит говорит, что тебе нужно спать на высокой подушке? Чтобы не было изжоги, помнишь?

КОЧУБЕЙ. Берешит – очень милый человек. Как он сейчас?

МАРИЯ. Нам надо к нему поехать. Прямо перед Инсбруком. Он тебя посмотрит и скажет, на что обратить внимание.

КОЧУБЕЙ. Он каждый раз советует мне похудеть. И каждый раз я не следую его совету.

МАРИЯ. Это не страшно. Похудеешь в Италии. За 2 недели сбросишь пять килограмм. Я тебе обещаю. Я знаю специальную диету… Макароны с манго. Ты ведь любишь макароны с манго?

Пауза.

КОЧУБЕЙ. Разболелась голова после Бориных нотаций. А вечного анальгина у нас в доме еще нет.

МАРИЯ. Чего нет? У нас все есть. Дать тебе парацетамол?

КОЧУБЕЙ. Не надо. Я вспомнил, как мы с тобой однажды ездили в Переславль-Залесский. На машине. Была страшная погода. Снег. Мы остановились у маленькой церкви. Зашли внутрь. Органист играл Генделя. А святые с икон как будто рвались наружу, чтобы послушать Генделя из партера. Потом он спустился к нам и сказал, что два последних сочинения написал сам. А вовсе не Гендель. И мы подарили ему коробку конфет. Ничего другого под рукой не оказалось. Помнишь?

МАРИЯ. Это было в Монтеземоло. Девяносто пятый год.

КОЧУБЕЙ. Вот я и говорю. Переславль-Залесский. Только у нас бывает такой дикий снег. Русский снег страшнее инфляции.

МАРИЯ. Ложись отдыхать. Лишние воспоминания – самое вредное. Берешит всегда об этом говорил.

КОЧУБЕЙ. Берешит прав. Пойду.

МАРИЯ. Иди, пожалуйста. Ступай.

КОЧУБЕЙ. Иду. Иду.

XXI

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Машенька, Мария Игнатьевна. Здравствуйте, моя дорогая. Я вас не отвлекаю? Едете в машине? Но, надеюсь, не за рулем? За рулем нынче ужасно ездить. Погода премерзкая. У нас всегда перед Новым годом такая мерзкая погода, чтобы было сложно покупать подарки. Люди обязаны покупать подарки, но не могут их приобретать из-за погоды. Простите великодушно, Машенька, вам не удалось переговорить с Игорем Тамерланчем? Да, да, про Танечку. Очень важно, чтобы на этом Ученом совете. А то если отложить до конца января, будет уже сложнее. Там могут появиться другие кандидатуры, знаете ли. Сами понимаете, как это бывает. Строишь что-то, строишь. А потом выясняется, что ты как бы и ни при чем. Как бы – это студенты сейчас говорят. И аспиранты тоже. Раньше аспиранты не говорили «как бы». Но время проходит. Видите ли. Вот и Танечке уже пятьдесят. В Новом году. А она женщина безотказная. Настоящая русская баба. Да, да. Коня на скаку и всё прочее. На горящие объекты, если надо. Нам сейчас выделяют 200 га на Байкале. Под заповедник либеральной экономики. Это ж все надо осваивать. Чужих людей же к этому не допустишь. Вам приходилось бывать на Байкале? Сказочные места. Я мечтал бы, чтоб такая женщина, как вы… Не скажите. Вы – великолепный организатор. Столько лет держать в блистательной форме нашего дорогого Игоря. Вы уж напомните ему. Пожалуйста. Ученый совет через шесть дней. У нас и бумаги все уже заготовлены. Ему надо только выступить… Только… Да, да. Танечку. Татьяну Евгеньевну. Спасибо. Спасибо вам огромное, Мария Игнатьевна. Мы, конечно, еще увидимся, но на всякий случай, если не увидимся – с Новым годом!

XXII

Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Что Маша?

ГОЦЛИБЕРДАН. Бесполезняк. После всех уговоров попиздовал опять к попу. Вернулся оттуда в первом часу ночи, красный и трезвый, и торжественно объявил, что едет на Валаам. И что он все выяснил, и никакой опасности нет, а в его персональной келье будет теплый сортир. А если, мол, будут вопросы, он встретится с журналистами и всё расскажет.

ТОЛЬ. Только этого еще не хватало.

КОЧУБЕЙ. Ко всем нашим шелковым платьям, блядь?

ТОЛЬ. К чему?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну это профэссор так говорит. Ко всем нашим шёлковым платьям. Сегодня Игорь отправил водителя за билетами на поезд. Москва – Петрозаводск. Два места эсвэ. И чтобы обязательно с интеллигентным проводником. Попроси, водитель, чтобы с проводником! В своем игорином репертуаре.

ТОЛЬ. Ты убрал эту бабу в его приёмной?

ГОЦЛИБЕРДАН. Убрал. Там теперь Ирка из нашего управления постоянной молодости. Но это нам не поможет.

ТОЛЬ. Почему?

ГОЦЛИБЕРДАН. Игоряша окончательно охуел на поповской почве. Точечными кадровыми перестановками проблему не решить, мой повелитель.

ТОЛЬ. Он читал письмо митрополита?

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка говорит, пробежал глазами и бросил за пианино. Она его, вестимо, не переспрашивала. Можно, конечно, потратить, пятнарик и сделать письмо Патриарха…

ТОЛЬ. Ты же говорил – это десятку стоит.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну десятку так десятку. Пяток, значится, доебу из своих.

ТОЛЬ. Но это все равно не поможет. О патриархе он отзывается скептически. Вспоминает какие-то истории про коньяк «Хеннесси». Он не прислушается.

Пауза.

Но мы не можем отменить американскую поездку. Уже ноль семь аванса перечислено. Я говорил с сенаторами. С конгрессменами. С Гарри Поттером. Что теперь им всем объяснять?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты же понимаешь, Боря, что проблема не в поездке.

Пауза.

Проблема в том, что под влиянием попа Игорь может отхуячить все, что угодно. Он теперь сам звонит журналистам. Полтора часа назад снова говорил с Женевьев.

ТОЛЬ. Ты не смог этого предотвратить?

ГОЦЛИБЕРДАН. Как, блядь? Перекрыть ему исходящие звонки? Нет, в жизни всегда есть место подвигу. Но тогда нужны жесткие решения. Будут решения – будем действовать. Ты же знаешь принцип русского либерализма. А еще Игорь снова выписывает Пола Морфина. На 24-е. Говорит, отметим вдвоем католическое Рождество.

ТОЛЬ. Морфин разве не улетает раньше? Он же американец.

ГОЦЛИБЕРДАН. Он русский. Он остается здесь.

ТОЛЬ. Послушай. Мы можем оперативно лишить Сирина звания? Или срочно перевести в другую церковь, по крайней мере?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты хочешь сказать: может ли Патриархия низвергнуть его из сана и запретить в служении? Или – направить его в другой приход, где-нибудь в Краснокаменске Читинской области?

ТОЛЬ. Очень много лишних слов, Гоц. Ты прекрасно понял, что я спросил.

ГОЦЛИБЕРДАН. За некоторую сумму – безусловно.

ТОЛЬ. Сколько?

ГОЦЛИБЕРДАН. Думаю, лям – Патриарху, и ноль пять – митрополиту Фоме.

ТОЛЬ. Ты только что говорил, что цедулька патриаршья стоит десятку. С чего вдруг так все подорожало?

ГОЦЛИБЕРДАН. Цедулька – дело нехитрое. Никакой ответственности. А тут – административное решение. Проводить через канцелярию. У них еще есть викарий московской епархии, который всем страшно интересуется. Ему, блядь, тоже может немного понадобиться. На поправку здоровья в новогоднюю ночь.

ТОЛЬ. В общем, я готов незамедлительно выделить лимон двести. Налом. Чтобы до Нового года Федота Сирина не было в Москве и духу. Условие: чтобы не ближе, чем две тысячи километров от Москвы. Нет – две тысячи пятьсот. И маленький город, чтобы слабые коммуникации.

ГОЦЛИБЕРДАН. 2500 – слишком мало, Борюсик. Ты знаешь, сколько от Москвы до Краснокаменска?

ТОЛЬ. Сколько?

ГОЦЛИБЕРДАН. Тыщи четыре, не меньше. Россия – ебать-копать какая большая страна. Это я тебе говорю как бывший помощник премьер-министра по экономической географии. Но ты не просчитываешь последствия, мой биг босс. Всегда просчитываешь, а сейчас – не очень. Лям двести уйдет у тебя впустую.

ТОЛЬ. Почему?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты знаешь, чего ты добьёшься?

Пауза.

Ты добьёшься только того, что Тамерланыч наш попиздует за священником в Краснокаменск. Вместо Валаама – в Сибирь. И останется там жить. На вечном временном поселении. Вот так.

ТОЛЬ. Как ты себе это представляешь…

ГОЦЛИБЕРДАН. А как ты себе представляешь СВ с попом до Петрозаводска? Это можно было представить еще год назад? Он восемнадцать лет не ездил ничем, кроме салон-вагона. А если летал рейсовым самолётом, то только первым классом «Эмирейтс» в Сингапур. А сейчас же – едет, едет. Водителишку посылает, мать его ети.

ТОЛЬ. И что же мы должны делать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я не знаю, должны или не должны. Это решать тебе.

ТОЛЬ. Не раздражай меня, Гоц. Я не люблю твои долгие зачины. Время слишком дорого.

ГОЦЛИБЕРДАН. Как говорит мой лучший друг и начальник Борис Алексеевич Толь, дороги только следующие пять-шесть лет. А потом начнется вечная жизнь. Как из генетической пушки.

Выстрел снега.

Я внимательно изучил ситуацию с отцом Гавриилом. У него натянутые отношения с мусульманами. Крайне натянутые, я бы даже сказал. Он повадился крестить гастарбайтеров – таджиков и узбеков. За два года покрестил больше тысячи. Таких в Жирафьей Канавке – хренова туча. Строят развлекательный центр «Белый Жираф». И кинотеатр «Бондарчук». В честь мертвого Бондарчука, не пугайся. И вот все эти гастарбайтеры из ислама, понимаешь, ушли, а пришли – куда?

ТОЛЬ. Куда?

ГОЦЛИБЕРДАН. Пришли в православный храм святого апостола Марка. К Федоту Тумусовичу Сирину, стало быть. А с ними – их чахлые гастарбайтерские бабульки.

ТОЛЬ. Да что ты! Какие там бабульки! Они же нищие все. Спят в бытовках.

ГОЦЛИБЕРДАН. Нищие или не нищие – другой вопрос. Блаженны нищие духом, как говорил один предшественник нашего Тамерланыча. Тыща человек – это уже сила.

ТОЛЬ. Какая к чёрту сила? Говори быстрее, не изводи меня.

ГОЦЛИБЕРДАН. Отцу Гавриилу Сирину неоднократно угрожали. Мусульманские экстремисты. И лично. И по телефону. Они грозились убить его за то, что он крестит гастарбайтеров. Понимаешь, в чем тут суть дела?

Пауза.

ТОЛЬ. У нас есть доказательства?

ГОЦЛИБЕРДАН. Через 72 часа будут.

ТОЛЬ. Какие?

ГОЦЛИБЕРДАН. Записи. Отца Гавриила с экстремистами. Там всё сказано.

ТОЛЬ. Голоса настоящие?

ГОЦЛИБЕРДАН. Гаврюхи – настоящий. Остальные – как живые. С акцентами. Ах, святой отец-заде, ухуячим мы тебя по пэрвое число. Нэ жди второго, його не будет.

ТОЛЬ. Ладно. Понятно. Сколько?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, думаю, тариф стандартный.

ТОЛЬ. Когда ты скажешь Андрюше?

ГОЦЛИБЕРДАН. Никогда.

ТОЛЬ. Что за фигня?

ГОЦЛИБЕРДАН. Решения такого уровня должен оглашать ты. И только ты. Ты – наш бог. Нет, конечно, наш бог – Тамерланыч, но ты – папа римский, патриарх и далай-лама в одном лице. Вопросы жизни и смерти должен решать только ты.

ТОЛЬ. Но это не вопрос жизни и смерти. Это вопрос маленькой суммы денег. Я поручаю… я приказываю тебе переговорить с Андрюшей. Сегодня же!

ГОЦЛИБЕРДАН. Остынь, мон женераль. Ты не в армии. Я не против поговорить с Андрюшей. Но такое поручение он примет только от тебя. Так стоит ли удлинять веревку?

ТОЛЬ. Ты хочешь сказать…

ГОЦЛИБЕРДАН. Полевой меня не послушается. Он все равно пойдет к тебе переспрашивать. А по дороге исковеркает весь смысл. Его солдафонская голова. Ты должен сказать ему и приказать. Ты – повелитель. В конце концов.

ТОЛЬ. Тогда ты должен написать мне текст. Сегодня. Что говорить.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты забыл, как это говорится в таких случаях?

ТОЛЬ. Я имею право забыть. Я уже несколько лет занимаюсь вечной жизнью. И только ей.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, ты «Мастера и Маргариту» читал?

ТОЛЬ. «Мастера и Маргариту»? Двадцать лет не перечитывал. Как мы начали реформы – так и не перечитывал.

ГОЦЛИБЕРДАН. У тебя в кабинете стоит полное собрание Булгакова. В подарочном исполнении. Под цвет швейцарской штукатурки. Открой пятый том и перелистай быстренько.

ТОЛЬ. Что значит быстренько? Кто дает кому поручения – я тебе или ты мне?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты даешь поручения сам себе. Но иногда – через меня. Так получается. Ты же лучший исполнитель в России. За это Игорь и позвал тебя в правительство.

ТОЛЬ. Хорошо. Тогда ты проводишь меня до кабинета. Я хочу, чтобы ты показал мне, где это, в пятом томе.

ГОЦЛИБЕРДАН. Всецело повинуюсь, ебаный в рот.

ТОЛЬ. Как ты думаешь, когда вызывать Полевого?

ГОЦЛИБЕРДАН. Вызывай на завтра. Пока экстремисты успеют подготовиться. Пока то-сё. Но нал я тебе советую заказать сегодня. Исламские киллеры любят аванс. Это у них религиозное.

ТОЛЬ. С авансом нет никаких проблем. Вообще никаких. Проблема в том, чем они отчитаются. Отчетность!

ГОЦЛИБЕРДАН. Щуплое, слегка бородатое тело тебя не устроит?

ТОЛЬ. Это результат. Нужны доказательства процесса. Всё должен случайно заснять милицейский вертолёт. Абсолютно случайно. Патрулировал – и заснял. Ты понял меня?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я вас отлично понял, товарищ фельдмаршал.

ТОЛЬ. Ну вот и хорошо. Приступай. Я пока съезжу в Кремль. Развеяться. Встречаемся у меня в кабинете в восемнадцать часов. В шесть вечера.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да благословит тебя Аллах, мой фюрер. Но при совершении лишь добрых дел.

ТОЛЬ. Перестань паясничать, Гоц! Перестань!

Тьма, она же темнота.

Пучок света.

ТОЛЬ. Гоц!

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, мой герой.

ТОЛЬ. Гоц, успокой Марию как-нибудь. Заранее. Лучше, чтобы Игорь в эти дни не очень вычитывал новости.

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка готова. Она ко всему готова.

ТОЛЬ. Вот и отлично. А ты знаешь, Гоц, что у нас на полях под Наро-Фоминском уже заколосился бамбук?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не может быть. Никогда не верил в эту затею.

ТОЛЬ. Потому что скептик, Гоц. Закоренелый, неисправимый скептик. А я – оптимист.

ГОЦЛИБЕРДАН. Поэтому ты миллиардер, а я – до сих пор нет.

ТОЛЬ. Подожди. Я же точно знал, что наш бамбук заколосится. Наш вечный бамбук. И это случилось. Вчера. В девятнадцатый день зимы.

ГОЦЛИБЕРДАН. То ли еще будет, Борис Алексеевич. Когда весь мир признает нашу непобедимость.

ТОЛЬ. Идем сейчас же. Встречаемся у полного собрания в шесть часов.

Исчезают.

XXIII

Гоцлибердан.

В ультрафиолетовом сюртуке.

ГОЦЛИБЕРДАН. Сообщение российского информационного агентства «Новости». Сегодня, 24 декабря, в столице Гондураса Тегусигальпе зверски убит глава католиков страны, архиепископ Тегусигальпы Хосе Антонио Марадьяга. Это произошло во время рождественской мессы в кафедральном соборе святого Себастьяна. Убийца, низкий смуглый коренастый мужчина лет тридцати, смог вплотную приблизиться к архиепископу и трижды выстрелил в упор. Марадьяга скончался на месте. Толпа верующих, пришедших в собор на мессу, подвергла убийцу самосуду. Полиция прибыла слишком поздно. Эксперты полагают, что волосы, ногти, задние зубы и пальцы нижних ног убийцы станут теперь широко распространяться в Гондурасе в качестве талисманов и оберегов. Ответственность за убийство архиепископа взяла на себя повстанческая организация «Индейцы за Иегову», которая выступает за возвращение коренному населению Гондураса его традиционной религии – иудаизма. Соболезнования по поводу трагической гибели Хосе Антонио Марадьяги уже выразили многие главы государств и правительств, а также лидеры крупнейших религиозных конфессий мира.

Проворачивается на месте.

Тегусигальпа! Какое терпкое и липкое слово. Как будто помесь трягогузки с приморской галькой. Или даже лучше – скальп трясогузки. В том лепрозории, куда спасёт меня русский народ, я изобрету новый танец. И назову его – тегусигальпа. Нечто среднее между танго и гопаком. Для тех, кому за 70. Взмах рукой – и прокаженная кисть отлетела к чертовой бабушке. Резкий поворот головы – и нос хлестко рушится на танцпол. Ди-джей Гоцлибердан зажигает звезды! Приходите, будет весело. О, столица апреля, невеста двух океанов! О, Тегусигальпа!

Танцует.

XXIV

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Мария Игнатьевна. Машенька. Я всё понимаю. Сейчас такой день. Игорь Тамерланч, должно быть, страшно расстроен. Он действительно пристрастился к этому человеку. То есть, я неверно сказал. Он сблизился с этим человеком. Тот утешал его простыми словами. Я по себе знаю, как это нужно, когда – простыми словами. Меня мой учитель, академик Арцибашев, всегда успокаивал именно так. Говорил: дурачок ты, дурачок, Женька, ничего в жизни не понимаешь. И гладил по холке. Да, да. Как собачку. Вот так, вот так. Ну, видно покойный тоже гладил Игоря Тамерланча. В фигуральном смысле, разумеется. В переносном. Я это и имею в виду. Я даже хотел поехать на похороны. Но – подагра замучила. Подагра. Я, собственно, потому и напоминаю. Вам не удалось?.. Ученый совет через два дня. Надо бы обязательно внести Танечку, мою дочку. Да, на вице-президента внести. Могут и другие. Но Игорь Тамерланч лучше всех. Гораздо лучше всех. Они-то все согласны. Только я не до конца согласен, честно говоря. Когда внесёт Игорь Тамерланч, с его мировым именем и заслугами, – это одно. А когда другие – это совсем другое. Вы же понимаете. Вы сможете с ним поговорить? Еще раз. Двое суток осталось, даже меньше. Вы даже не представляете, как мы вам благодарны. И я, и супруга, и Танечка. И внучка моя, Алисочка. Она тут на днях на Гавайи улетала, так отдельно спросила: как там тетя Мария? То есть просто Мария. Никакая не тетя, конечно. Вы же ей как старшая сестра. Вот хорошо, говорила Алисочка, если б дядя Игорь и просто Мария поехали бы с нами на Гавайи. А я ей – не получается, дел много. У Марии Игнатьевны туберкулез свирепствует. Нет, ну конечно, я все правильно сказал. Подарки, больницы. Всё прочее. Так я могу надеяться? Спасибо вам, Машенька, огромное. Просто человеческое спасибо. Вы же знаете – там, поступление, дипломы, кандидатские, докторские, если кому надо – вообще не проблема. Спасибо, спасибо колоссальное, дорогая. Конечно, я перезвоню. Конечно, перезвоню.

XXV

Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Всё нормально?

ГОЦЛИБЕРДАН. Как видишь. Как слышишь.

ТОЛЬ. Вижу и слышу хорошо. У меня хорошие органы чувств. От прадеда. Он как раз охотник был. На мраморного оленя. Что Мария?

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка? Машка?

ТОЛЬ. Мария.

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё, как мы договорились.

ТОЛЬ. Он уже знает?

ГОЦЛИБЕРДАН. Пока спит. Проснётся – узнает.

ТОЛЬ. Лучше бы – не просыпался. Пока.

ГОЦЛИБЕРДАН. Он выпил таблетку твоего анатоля. То есть – снотворное под видом твоего анатоля. На 16 часов беспробудного.

ТОЛЬ. Нашего. Нашего Анатоля!

Пауза.

Какая позиция патриархии?

ГОЦЛИБЕРДАН. Предварительно – исламский экстремизм. Если нам нужно – сделают официальное заявление. Что убит мусульманами-экстремистами за воцерковление гастарбайтеров.

ТОЛЬ. Как ты сказал? Какое слово?

ГОЦЛИБЕРДАН. Воцерковление.

ТОЛЬ. Зубы сломаешь. Цена вопроса?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ноль пять чистыми.

ТОЛЬ. Что ж так до фига-то, Гоц? Ты в своё время говорил про записку всего за десять. Или за пятнадцать. Почему за заявление-то ноль пять?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Записка – это записка. Херня на постном масле. Никакой ответственности. Подписал – и бывай здоров. Никто не проверит. Никому не надо. А официальное заявление Священного Синода о причинах убийства в храме – это другой коленкор. Это – главный указатель для следствия. Посчитай, Боря, сколько ты на следствии сэкономишь. Просто посчитай. Ты же считать умеешь.

ТОЛЬ. Хорошо умею.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот и прекрасно. А потом – митрополиту этому, Фоме, надо подкинуть? А Яшке нашему, лезгину, надо? Чтоб новые зубы вставил. А то, говорит, как-то в прошлый раз митрополичий член старыми зубами исцарапал.

ТОЛЬ. А ты говорил, он его в жопу трахает.

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Молодые люди! Молодые люди! Как я рад, как я счастлив, что вы здесь! Вы, конечно, все уже слышали?

ТОЛЬ. Мы слышали, что застрелен Хосе Антонио Марадьяга, архиепископ Тегусигальпы. Ритуальное убийство в церкви, на Рождество. Коренные индейцы застрелили. Мне очень жаль. Я знал его. Во время моего визита в Гондурас у нас был совместный обед. В его резиденции на озере Йохоа. Сначала подали устриц. Шикарнейшие устрицы, таких и в Бретани не найдешь. А потом – гондурасская мешанина какая-то, типа паэльи. Я только пригубил. Из вежливости.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вчера мы омерзительно поели. Архиепископ потчевал паэльей. Эх, Йохоа, Йохоа, все нам стало …

ДЕДУШКИН. Главное, что Игорь Тамерланч подошёл со всем мужеством. Он же здорово привязался к нему. Но там Машенька, Мария Игнатьевна, она же железная женщина. Я даже думаю, она алюминиевая женщина. Легкая такая и прочная, как самолёт. Она успокоит его. Как вы думаете – она сможет его успокоить?

ГОЦЛИБЕРДАН. Вы что-то хотели, Евгений Волкович? Бориса срочно вызывают в Кремль, ему пора ехать.

ДЕДУШКИН. Я на одну минуту. Послезавтра ученый совет. В Академии у нас учёный совет. Игорь Тамерланч обещал выдвинуть Танечку, мою дочь, в вице-президенты. В вице-президенты Академии. Мои заместители. Но теперь, когда всё так случилось… Вы понимаете, он может вообще не прийти. А мне обязательно надо, чтобы Танечку выдвинули. Может быть, я могу вас попросить…

ТОЛЬ. Я скажу представителю Минэнерго. Передайте Гоцу памятную записку. Я поехал. Начинается метель. Я могу опоздать. В Кремль – могу опоздать.

ДЕДУШКИН. Борис Алексеевич! Вы только не забудьте, родной мой! Сегодня надо, сегодня же. А то они официальную директиву не успеют подготовить. А без директивы Минэнерго выдвигать не может. А Танечку надо обязательно. Обязательно. В этом году. В следующем может быть поздно. Там ведь страшные интриги. Семь силовиков хотят занять это место. Семь!.. Вы представляете, что будет, если Академию захватят силовики! Четверть века русского либерализма коту под хвост!

Исчезают.

XXVI

Гоцлибердан.

В шахматном карнавальном костюме.

В центре сцены – ж/д рельс.

На заднем плане – рослые колосья бамбука.

ГОЦЛИБЕРДАН. Уважаемые дамы и господа! По сообщению наших корреспондентов, накануне вечером в церкви святого апостола Марка, что в микрорайоне Жирафья Канавка, на юго-востоке Москвы, убит настоятель храма, иерей Гавриил Сирин. В миру – Федот Тумусович Сирин, 1972 года рождения, место рождения – город Нерюнгри, Якутская АССР. Убийца в чёрной маске вошёл в церковь около 22:00, когда настоятель уже собирался уходить домой и запирать храм. В церкви были только сам Сирин, несколько женщин пенсионного возраста, а также храмовый староста, имя и должность которого не установлены. Убийца с сильным и ярко выраженным мусульманским акцентом спросил собравшихся: кто из вас Сирин? Увидев поднятую руку священника, он дважды выстрелил. В упор. Одна пуля попала в головной мозг священника, другая – в грудное сердце. После этого человек в чёрной маске оглушил рукояткой пистолета храмового старосту и бежал. Лишь через 10–12 минут, оправившись от первого шока, женщины пенсионного возраста вызвали милицию и Скорую помощь. К приезду медиков Гавриил Сирин был уже мёртв. Следственным комитетом при прокуратуре России возбуждено уголовное дело по статье 159 УК РФ – мошенничество с применением огнестрельного оружия. Основная версия следствия – убийство на религиозной почве. Известно, что священнику Сирину многократно угрожали исламские экстремисты. Они были недовольны активной миссионерской деятельностью настоятеля храма святого Марка, а особенно – его усилиями по обращению в православие среднеазиатских работников – нелегалов (так называемых гастарбайтеров). По свидетельству храмового старосты и нескольких прихожан церкви святого Марка, в последние дни перед убийством эти угрозы участились и приняли максимально зверский, то есть конкретный характер. Священника впрямую предупреждали о возможном убийстве. По информации нашего источника в Главном управлении внутренних дел Москвы, следствие уже располагает записью телефонного разговора Гавриила Сирина с одним из экстремистов. Запись была сделана спецподразделениями по борьбе с терроризмом около недели назад. 17 минут назад Священный Синод Русской Православной Церкви распространил официальное заявление, в котором прямо указал на исламских террористов как вероятных заказчиков и исполнителей убийства священника. Священноначалие РПЦ призвало мусульманское духовенство России осудить убийц и решительно отмежеваться от них.

Снимает маску.

Берет в руки ствол бамбука и начинает яростно колотить в рельс.

Пол Морфин.

МОРФИН. Простите, здесь какой-то новый национальный праздник? Карнавал? Так теперь отмечают католическое Рождество?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет. Никакое не Рождество. Другой обалденный праздник. Сегодня в храме убили священника. Православного священника в Жирафьей Канавке.

МОРФИН. Я слышал про Гондурас. Марадьяга. А про Жирафову Канаву еще не слышал. А в чем праздник?

ГОЦЛИБЕРДАН. Есть такое русское поверье. Когда убивают священника в его же храме, в России появляется тысяча новых праведников. Сразу. Моментально. Автоматически. Тысяча праведников. Потому так и говорят: день убийства священника – день тысячи праведников. ДТП. Сокращенно.

Пауза.

И в такой день, во имя всех праведников земли Русской, полагается брать взрослые побеги бамбука и бить ими в молодой железнодорожный рельс. Бить, пока не устанешь. Бамбуком – в рельс. Хотите присоединиться?

МОРФИН. Да, это, вероятно, очень интересно. А где вы в Москве берете настоящий бамбук?

ГОЦЛИБЕРДАН. Он растёт на специальном кладбище. Под Наро-Фоминском. Деревня Абрамцево-Лонское. Там хоронят только убитых священников. Убитых насильственной смертью священников. И больше – никого. Берите бамбук. Давайте. Смелее. Сильнее.

МОРФИН. Мне очень-очень интересно. Я 100 % хочу об этом написать.

ГОЦЛИБЕРДАН. Сначала – бить. Потом – писать. Бамбук. Бейте! Бейте, я вам говорю!

Гоцлибердан и Пол Морфин вместе колотят бамбуком в рельс.

Тьма / темнота.

Антракт

Второе действие

XXVII

Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Никогда в жизни не чувствовал себя таким законченным идиотом.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да уж. Миллион семьсот пятьдесят тысяч пошли на свалку истории. Годовая зарплата вице-президента Корпорации вечной жизни. Не президент, конечно, но всё-таки.

ТОЛЬ. Два двести. Два миллиона двести! Ты просто не всё знаешь. Еще были расходы на лоббистов. Которые организовали ему встречу с мисс Марпл. Чёрт их всех побери!

ГОЦЛИБЕРДАН. Да уж. Знаю не всё. И не стремлюсь даже знать всё, что показательно. Вот, «Уолл-стрит джорнел». Бывший премьер-министр России Игорь Кочубей, известный как весьма непопулярный идеолог либеральных реформ начала девяностых годов, предстал перед американским истеблишментом в новом качестве. Он не жалел экспрессивных словосочетаний, чтобы критиковать реформы, и предлагал альтернативные решения застарелых проблем России. Встреча в Саспенс-клубе продолжалась два часа сорок минут вместо запланированных полутора часов.

ТОЛЬ. Если бы он поехал с Машей в Австрию и Италию, мы бы избежали всего этого позора. Почему я её не послушал? Почему ты мне не сказал её послушать, Гоц?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты был слишком уверен в успехе этой Америки. И слишком рад, что Тамерланыч забыл про Валаам. Ты не стал бы к нам прислушиваться. Разве не так?

ТОЛЬ. Какого рожна мы вообще уделяли столько внимание попу? Когда и без него всё настолько хреново!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты хочешь сказать, что это я навязал тебе историю с попом? Извини, но это охуительно несправедливо. Ты сам носился с попом, как с писаной торбой. Хотел даже перевести его в Сибирь. Вот если б поп сидел сейчас в Сибири, был бы двойной нельсон.

ТОЛЬ. Лучше бы Игорь двинул на свой Валаам, в конце концов! Да, нам ним бы смеялись, но тихо. Безо всяких «Волл-стрит джорнэлов» и «Нью-Йорк таймс». А теперь все в говне. По уши. Я не знаю, что говорить журналистам. Хуже того: я не знаю, что говорить в Кремле.

ГОЦЛИБЕРДАН. А вот, между прочим, и «Нью-Йорк Таймс». Тра-та-та-та-та Игорь Кочубей предстал в неожиданной роли критика политики своих собственных последователей. В ряде случаев он дал достаточно откровенные пояснения, почему либеральные реформы в России не были поддержаны народом и не привели к формированию устойчивого среднего класса как социальной базы демократии. Кочубей позволил себе отпустить несколько едких замечаний в адрес Министерства финансов США и Международного валютного фонда, которые навязывали России некие сценарии, не отвечавшие архетипической специфике закономерностей ее развития. Ты можешь понять, что здесь написано?

ТОЛЬ. Я не могу понять, как всё это вообще получилось. Я ожидал от Игоря всего, но не такого. Это настоящий удар в спину. Ножом. По самую рукоять!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, так уж и рукоять. Ты насмотрелся сериалов про Чингисхана, вот из тебя такие образы и прут. «Лос Анджелес Таймс». Лекция ё-моё-китель-моксель Игоря Кочубея в Беркли вызвала гораздо больший интерес, чем предполагалось изначально. В ответах на вопросы, многие из которых были не самыми деликатными, бывший премьер-министр России оказался даже слишком искренен. Он признал, что был не вполне готов к пониманию основных закономерностей экономики самой большой республики бывшего СССР, когда Борис Ельцин поручил ему руководство экономическими реформами. Он сказал также несколько нелицеприятных слов о чиновниках, считающихся членами так называемой «команды Кочубея».

ТОЛЬ. О ком именно?

ГОЦЛИБЕРДАН. «Вашингтон Пост». Твой любимый «ВашПост». Которым ты так дорожишь. Встреча Игоря Кочубея с государственным секретарём США мисс Марпл продолжалась час пятнадцать вместо запланированных сорока минут. Подробное содержание встречи не раскрывается. Однако известно, что Кочубей подверг критике методы и результаты приватизации в России. Кочубей дал понять, что приватизация привела к формированию паразитического класса крупных собственников, не заинтересованного ни в экономической модернизации, ни в политической конкуренции. Как известно, руководство первичной приватизацией бывшей советской индустрии и инфраструктуры на протяжении нескольких лет осуществлял Борис Толь, считавшийся ключевым соратником Кочубея. С 1992 по 1997 годы Толь занимал пост министра государственного имущества и заместителя главы российского правительства. При этом он сохранил эти посты и после того, как Игорь Кочубей был отправлен в отставку в рамках политической сделки Бориса Ельцина с российским парламентом.

ТОЛЬ. Телефон разрывается. Я не подхожу. Впервые за много лет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ньюзлеттер Всемирного банка. Я увидел нового, обновленного Кочубея, – заявил после делового завтрака с бывшим российским премьер-министром экс-председатель Федеральной резервной системы США Гарри Поттер. Передо мною сидел человек, посвятивший годы углубленному анализу того, что произошло в российской экономике и финансовой сфере после распада СССР. Трезвомыслящий практик, свободный от всякого доктринерства, столь присущего выдающимся российским либералам в прошлом. Игорь Кочубей продемонстрировал также незаурядное понимание причин и последствий финансового кризиса гиперпотребления, охватившего глобальные рынки. У меня сложилось впечатление, что мистер Кочубей готов снова стать министром финансов России, – заключил мистер Поттер.

ТОЛЬ. Он не звонил тебе? Мне тоже. Интересно, как он посмотрит нам всем в глаза.

ГОЦЛИБЕРДАН. Игоряша попал даже в «Вог». Похудевший в полтора раза бывший премьер-министр России был учтив и остроумен во время коктейльной встречи с Элизабет Тейлор в отеле «Шато Мормон», Лос-Анджелес.

ТОЛЬ. За эту гребаную встречу заплатили сто двадцать штук, чтоб ей пусто было.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты имеешь в виду старушку Тейлор? Не надо на неё ругаться. Ей и так не очень-то полно. Почти спилась, муж, водитель грузовика, свалил, другой муж, Майкл Джексон, концы отдал. Интересно, сколько из ста двадцати дошли до самой Лиз.

ТОЛЬ. Говорили же, что Майкл Джексон – педофил.

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё правильно. Лиз Тейлор как раз недавно впала в детство. А Майкл Джексон исхудал настолько, что уже не отличал маленького мальчика от старой актрисы. На ощупь.

ТОЛЬ. Где он сейчас?

ГОЦЛИБЕРДАН. Майкл Джексон? Кажется, лежит в могиле в своем бывшем ранчо «Неверлэнд». А ранчо тем временем…

ТОЛЬ. Игорь сейчас где?!

ГОЦЛИБЕРДАН. А ранчо тем временем ушло за долги. Двадцать три человека хотели встречать его в ВИПе «Внуково-3».

ТОЛЬ. Человек или журналистов?

ГОЦЛИБЕРДАН. Журналистов. Мы всех развернули. Дезинформация. Сказали, что он прилетает в полшестого в «Шереметьево-2». А он тем временем уже едет в Сумерки. Без заезда в город. Там по прямой близко. Внуково – Сумерки. В город заезжать не требуется. Андрюша контролирует ситуацию.

ТОЛЬ. Ты на связи с Андрюшей?

ГОЦЛИБЕРДАН. Каждые 15 минут. Если что-то экстраординарное, он сообщает сразу.

ТОЛЬ. Следи за этим. Не упусти. Его надо полностью блокировать. А когда доедет до Сумерек и ляжет спать…

ГОЦЛИБЕРДАН. Я уж теперь и знаю, ляжет ли.

Пауза.

Доставили полную стенограмму его разговора с мисс Марпл. Тебе интересно?

ТОЛЬ. Это самое главное. Почему ты с этого не начал?

ГОЦЛИБЕРДАН. Начинаешь у нас ты, Боря, мое дело – продолжать и подхватывать. Ее только час назад доставили.

ТОЛЬ. Ты читал?

ГОЦЛИБЕРДАН. Да.

ТОЛЬ. Целиком?

ГОЦЛИБЕРДАН. Да.

ТОЛЬ. Когда же ты успел?

Пристально смотрят друг на друга.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я с третьего курса владею техникой скорочтения.

ТОЛЬ. Ты не обманываешь меня?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы же договаривались: если ты получишь доказательства, что я обманываю тебя, ты имеешь полное право меня пристрелить. Как бешеную собаку.

ТОЛЬ. Хорошо. Хорошо. Что там?

ГОЦЛИБЕРДАН. Целый час завываний о том, как мы всё делали неправильно. Красивых таких, обаятельных завываний.

ТОЛЬ. О, Господи… А ещё?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ещё – пятнадцать минут о том, что он хотел бы попробовать снова.

ТОЛЬ. Кто хотел? Что попробовать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Игорь хотел. Снова позаниматься большими реформами. В стране России.

ТОЛЬ. Что – снова стать премьер-министром?

ГОЦЛИБЕРДАН. Абсолютно так, господин художественный руководитель.

ТОЛЬ. Это серьезно? Он сказал это марплихе напрямую?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, не совсем напрямую. Хотя почти совсем. Я догадывался, что тебя это заинтересует. И выучил наизусть. Он сказал: хотя мне уже 55, а не 37, как было тогда, я располагаю достаточным опытом и должной уверенностью, чтобы начать новый этап реформ, если верховные власти России окажут мне соответствующее доверие. Вот как витиевато, блядь, по-английски и завернул.

ТОЛЬ. Сам по-английски?

ГОЦЛИБЕРДАН. Сам по-английски. Кто бы мог подумать, дядя Боря, как выглядит хуй на заборе.

ТОЛЬ. А что твоя Анфиса?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ноэми? Говорит, трахнул ее всего два раза, и то, скорее, для приличия. Чтобы не обижать референта-переводчика. Безо всякого энтузиазма, в общем. Игорь же никогда не любил обижать персонал.

ТОЛЬ. Она что, не старалась?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я хорошо знаю девочку Ноэми, мой командор. Она умеет только стараться.

Пауза.

ТОЛЬ. Вот всё и проясняется. Он хочет вернуться.

Вздох.

Как жаль, что это уже невозможно.

ГОЦЛИБЕРДАН. Просто заебись, что уже невозможно. Ты представляешь, каких бы делов он сейчас наворочал.

ТОЛЬ. Да. Всё непросто.

Пауза.

Как думаешь, может, поп его и на этом и взял?

ГОЦЛИБЕРДАН. На желании вернуться?

ТОЛЬ. На амбициях. Мол, забыли тебя, Игорь Тамерланыч, твои друзья, то-сё.

ГОЦЛИБЕРДАН. Может, и на этом. Но Сирин уже не важен. Тамерланыч действует по своей программе. Сам. Это видно. Нужно работать с самим гением, а не с его отростками.

ТОЛЬ. Что ты предлагаешь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка. Самый эффективный канал влияния. Мы должны четко поставить перед ней задачу. Вернее, ты должен поставить мне задачу, а я ее доведу в лучшем виде.

ТОЛЬ. Ты уверен, что мы можем с Марией доверительно сотрудничать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, не зря я ебал эту женщину во все щели последние 17 лет.

ТОЛЬ. Прекрати немедленно! Ты говоришь о жене нашего товарища!

Приступ февральского дождя.

Ты сам видишь постановку задачи?

ГОЦЛИБЕРДАН. Постановка задачи простая – жадность. Если Тамерланыч выйдет из-под нашего контроля, он никогда не получит своих оффшорных долей. Ты ведь уже предлагал ему полтораста наличными…

ТОЛЬ. Не надо повторять это вслух. Это я говорил ему, не тебе.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не вслух. Только про себя. А на всех трёх оффшорах его денег скопилось, по моим подсчётам, больше трёхсот. Так?

ТОЛЬ. Допустим.

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка ни за что не согласится пожертвовать этими деньгами.

ТОЛЬ. Ты уверен, что это главное?

ГОЦЛИБЕРДАН. Уверен. Все женщины материальны, только с разным коэффициентом.

ТОЛЬ. Придумай себе задачу сам. Утверди её у меня. И начинай действовать.

ГОЦЛИБЕРДАН. Так точно, герр гаумптштурфюрер.

Гром.

ТОЛЬ. Узнай, доехал ли Игорь. Пьяный он или трезвый. Может, прямо сейчас и поедем к нему.

ГОЦЛИБЕРДАН. Поверь своему старому цепному псу, властелин вечной жизни. Не надо сейчас никуда ехать.

ТОЛЬ. Почему не надо?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мистер гений сейчас в эйфории. Америка вывела его из анабиоза, тут ты оказался прав. Вывела, правда, не в ту сторону. Он нынче по-прежнему жаждет всеобщего внимания. Что все прибегут к нему спрашивать: что да как, да почему, да как же так. А вот не хуй спрашивать! Не хуй бегать к нему! Надо забыть его. Полностью. Недельки хотя бы на две. Ну, ездил какой-то бывший чиновник в Америку. Ну, напиздел там всякой хуйни. Что, мало у нас бывших чиновников? Что, они пиздят мало хуйни? У нас если б не бывшие – вообще сплошная тишина бы случилось. Как на бамбуковом поле под Наро-Фоминском. Это там, в Америке, он кому-то интересен. А у нас он – просто отставник. И всё.

ТОЛЬ. Возможно, ты прав. Ты думаешь, и не звонить ему?

ГОЦЛИБЕРДАН. И не звонить. Пусть почувствует себя в одиночестве. В полном. Как он хотел когда-то. Когда возвращался в кабинет со Съезда народных депутатов. Заказывал свой любимый коктейль – 15 капель валокордина на 100 грамм водки. И заваливался на кушетку в комнате отдыха. И несчастный Гоц, его помощник по особым поручениям, должен был долгие минуты сидеть у него над душой, чтобы привести в чувство. А Игоряша всё бормотал: хочу одиночества, хочу полного одиночества. А я ему: у тебя через 5 минут премьер-министр Бурятии, собирайся и выходи строиться, манная размазня!

ТОЛЬ. Да, ты точно прав. Не звонить. Не разговаривать с ним. Пусть поймёт, что американская поездка для страны не сыграла никакой роли. А мы оценили его поведение по достоинству. По заслугам, то есть. Конечно, попали на два двести, но он-то не знает, что за всё было заплачено. И что гонорары ему я платил из своего кармана. Сорок тысяч за выступление, не хрен собачий. Начиналось с по пятнадцати, а стало по сорок.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот именно что не собачий. Тамерланыч всё жаловался, что Клинтон по двести получает.

ТОЛЬ. Клинтон с безумными попами не носится. И своих предать не пытается. Потому и будет получать по двести до конца жизни.

ГОЦЛИБЕРДАН. Слушай, я вот подумал, а зачем Клинтону конец жизни? Может, предложим ему услуги нашей Корпорации? Проживет еще лишних лет тридцать-сорок. И так всё время – по двести за выступление. Инфляция, правда. Ну, поднимет цены.

ТОЛЬ. Да, но что говорить в Кремле?

ГОЦЛИБЕРДАН. По-моему, всё очень просто. Мы понимаем, что критики наших реформ, а значит, известной переоценки ценностей избежать не удастся. Поэтому мы и запустили Берлагу – члена нашей команды, который уже давно не при власти, и точно при ней не будет, чтобы прозондировать общественное мнение. Пощупать почву, значит сказать. Мы же не догматики и не фанатики. Мы реальные люди, которые действуют в реальной меняющейся обстановке.

ТОЛЬ. То есть, это мы поручили Игорю ругать нас самих вместе взятых?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы. Больше некому.

ТОЛЬ. Да. Наверное, так я и скажу. Я сейчас не могу от него отмежеваться. Если они поймут, что Игорь уже не в команде…

ГОЦЛИБЕРДАН. Коммунисты и кагэбэшники поднимут голову так высоко, что опустить ее будет уже невозможно.

ТОЛЬ. Всё. Я поеду в Кремль. Не в Сумерки. В Кремль. Есть хороший повод. У младшей крысы президента сегодня именины. Что дарят крысам на именины, ты не знаешь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Недавно я видел прекрасные крысиные поводки. Из крокодиловой кожи в аистовом шелку. Дольче и Габбана. Модель нынешнего сезона. Уверен, президент будет счастлив выгулять младшую крысу. По Кремлю. На таком поводке.

ТОЛЬ. Ты в Москве это видел?

ГОЦЛИБЕРДАН. В Москве. На Кутузовском. Бутик «Ла вита етерна».

ТОЛЬ. Срочно пошли кого-нибудь. Чтоб купили два таких поводка.

ГОЦЛИБЕРДАН. Зачем два?

ТОЛЬ. Один и нам самим не помешает. Поторопись, Гоц. Время уходит.

ГОЦЛИБЕРДАН. Оно не сможет уйти, не отметив пропуск в твоей приёмной, повелитель. Есть еще один важный вопрос. Маленький, но важный.

ТОЛЬ. Какой? В Кремле меня до бесконечности ждать не будут.

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы ведь не хотим, чтобы здесь у нас перепечатали всю ту хуйню из «ВашПостов» и «Лос-Анджелес Таймс».

ТОЛЬ. Не хотим. Очень не хотим.

ГОЦЛИБЕРДАН. Миллион триста восемьдесят тысяч долларов. Наличными. Без НДС. Желательно, завтра до полудня. Нигде ничего не выйдет, кроме «Из рук в руки» и «Вечерней Москвы». Там гарантий нет.

ТОЛЬ. Миллион двести. И ни центом больше. Завтра в полдень.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я смотрю, жадность присуща не только женщинам.

ТОЛЬ. Я никому не дам спиздить! Даже тебе, Гоц. Игорь в свое время взял меня в правительство, потому что знал: я никому не дам спиздить!

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот ты и научился ругаться матом.

Гаснут.

XVIII

Мария, Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка-Машка.

МАРИЯ. Да, Гоцик. Собирается в Нерюнгри. Послезавтра.

ГОЦЛИБЕРДАН. Нерюнгри? Какая пошлость! Где он возьмет самолёт?

МАРИЯ. Летит обычным рейсом до Якутска. Там даже бизнес-класс есть. А потом – самолётом Як-40 до этих Нерюнгрей. Я не понимаю, почему этот Як-40 должен не упасть.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я помню этот як сороковой. Там такие, с позволения сказать, крэсла, что жопа Тамерланыча не поместится ни за что. Придется ему стоять на коленях в проходе. До самого приземления в Нерюнгрях.

МАРИЯ. Он в Америке похудел еще на пять килограмм.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот ведь странный человек. На халявных фуршетах – и похудел. Ты точно знаешь, что он летит?

МАРИЯ. Я сама брала билеты.

ГОЦЛИБЕРДАН. А почему ты занимаешься билетами? У него есть секретарь. Приёмная.

МАРИЯ. Он говорит, вы его доверенную секретаршу убрали, а посадили какую-то новую, чтобы стучала.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, аналитический отдел головного мозга он еще не совсем пропил. Стучала – значит стучала. А что он будет делать в этих Нерюнгрях? Вызывать дух мёртвого попа?

МАРИЯ. Уговорить их переехать в Москву.

ГОЦЛИБЕРДАН. Кого уговорить?

МАРИЯ. Родителей Сирина.

ГОЦЛИБЕРДАН. А куда переехать-то? Уж не к вам ли в Сумерки? Или отдаст им участок в Сербору, где так и не выйдет собачий приют?

МАРИЯ. Он покупает им квартиру.

ГОЦЛИБЕРДАН. Кому им?

МАРИЯ. Родителям и вдове. Там же вдова и двое детей. Тринадцать и десять лет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Какую квартиру? Что за бред?

МАРИЯ. Трехкомнатную. В новом доме. Монолитном. У Барской Заставы. Дом недорогой, но неплохой. Он мне так сказал.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это уже какая-то запредельщина пошла. Почему он вообще этим занимается?

МАРИЯ. Говорит, отца Гавриила убили из-за него. Из-за Игоря убили.

Пауза.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот уж хуйня, так хуйня. Сирина убили исламские экстремисты. За то, что он проповедовал среди гастарабайтеров. Это знают все. При чем здесь, скажи мне, Тамерланыч?

МАРИЯ. Он не верит в экстремистов.

ГОЦЛИБЕРДАН. А во что он верит.

МАРИЯ. Не знаю. Но говорит, что убили из-за него. Повторяет постоянно.

ГОЦЛИБЕРДАН. Попробуй узнать, во что он всё-таки верит.

МАРИЯ. Я постараюсь. Я всё хуже понимаю его, Гоц.

Вспышка.

Прошло слишком много лет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Еще немного, Машка. Еще немного потерпи.

Пауза.

А где сейчас живёт всё это поповское отродье?

МАРИЯ. Там, где и жили. В общежитии. Бывшего Станкина. Теперь – общежитие строительной компании «Вавилон».

ГОЦЛИБЕРДАН. Сирин жил в общежитии?!

МАРИЯ. Вместе с гастарбайтерами. Отсюда и пошла история с их крещением.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да. Полковники ФСБ умеют конспирироваться. Я бы в таком общежитии и полдня не протянул. Потому я, наверное, и не полковник.

МАРИЯ. Игорь сказал, что вы его оклеветали.

ГОЦЛИБЕРДАН. Кого его? Игоря?

МАРИЯ. Сирина. Что никакой он не кагэбэшник. И письмо митрополита вы напрасно изготовили.

ГОЦЛИБЕРДАН. Но ты-то понимаешь, что Сирин – типичный стукач-спецслужбист? Ты же умная женщина, Машка!

МАРИЯ. Я давно уже мало что понимаю. Разве я умная? Игорь выбрал меня вовсе не за это.

ГОЦЛИБЕРДАН. Зато я выбрал тебя за это. Ты помнишь, как мы с тобой трахались в туалете премьерского самолёта? Тамерланыч накачался вискарём и заснул в своём салоне…

МАРИЯ. Если можно, не вспоминай дальше. Об этом не надо говорить вслух.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да. Только про себя.

МАРИЯ. Нерюнгри. Квартира. Это еще не самое странное. Он хочет хоронить священника в фамильном склепе. На Новодевичьем.

ГОЦЛИБЕРДАН. Что значит хоронить? Попа, что, до сих не похоронили? Полтора месяца прошло.

МАРИЯ. Нет. Патриархия запретила хоронить в ограде храма.

ГОЦЛИБЕРДАН. Почему?

МАРИЯ. Я не знаю.

ГОЦЛИБЕРДАН. А всё-таки был неправильный поп, вот почему. Еретик был хуев, а не наш православный священник.

МАРИЯ. Игорь выкупил его тело за двадцать семь тысяч долларов.

ГОЦЛИБЕРДАН. Двадцать семь?

МАРИЯ. Ровно. Не двадцать пять и не тридцать. Двадцать семь.

ГОЦЛИБЕРДАН. Недешевое тело. За такие деньги можно хорошую актрисульку снять на месяц. Из качественного порно.

Пауза.

И где же труп с тех пор? Надеюсь, не у вас в столовой?

МАРИЯ. В каком-то НИИ биохимии. В холодильнике. На Ленинском где-то. Я видела накладные.

ГОЦЛИБЕРДАН. Интересно, как Тамерланыч всё это организовал. Раньше он без нас не мог и пузыря купить.

МАРИЯ. В последние месяцы он стал гораздо самостоятельнее. А после смерти Сирина – особенно.

ГОЦЛИБЕРДАН. После смерти. После смерти. И он хочет засунуть поповский труп в фамильный склеп Кочубеев?

МАРИЯ. Хочет.

ГОЦЛИБЕРДАН. А Тамерлан Пурушевич, ветеран партии и правительства, уже в курсе?

МАРИЯ. Все знают. И все против. Надька, старшая дочь, против категорически. Но Игорь стоит на своём. Прёт буром.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот ведь как – нашёл дело, чтобы переть буром. А помнишь, Машка, нашего с тобой бухого органиста?

МАРИЯ. Кого?

ГОЦЛИБЕРДАН. Это было в Монтеземоло. Хренову тучу лет назад. На Рождество. На католическое Рождество. Метель. Машина не могла больше ехать. Колеса прокручивались. Мы зашли в маленькую церковь. Там объявили рождественский концерт. Но никто на него не пришёл. Только мы. Только мы вдвоём. Органист напился. Оттого, что на его концерт никто не пришёл. Встретил нас пьяный. И вместо того, чтоб играть, подарил нам две пожухлые розы. По одной на каждого. Помнишь?

МАРИЯ. Кто-то мне рассказывал такую же историю. Почти такую же точно. Про Переславль-Залесский.

ГОЦЛИБЕРДАН. В Переславле-Залесском не могло быть органа. Там его не бывает. И потом: я не мог завести тебя в такую страшную русскую глухомань.

МАРИЯ. Это был не ты.

ГОЦЛИБЕРДАН. Как не я? А кто?

XXIX

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Машенька, Мария Игнатьевна, дорогая! Вы можете говорить?! Я не не вовремя? А то думаю, позвоню, а Машенька занята? Туберкулёз там, подарки, пряники. Спасибо, спасибо, Машенька, я быстро. Я многого времени не займу. Там дело в том, что вы знаете. Танечку, дочку мою, выдвинули в вице-президенты. Тогда. Когда Игорь Тамерланч не смог. Не выдвигал представитель Минэнерго. Молодой парень такой. Между нами, неавторитетный совсем. Заносчивый слишком. Тридцать лет, а ведёт себя как генеральный директор. Потому и не проголосовали сразу. А решили методом письменного опроса. И тут очень много зависит от Игорь Тамерланча. Он ведь самый авторитетный у нас член Ученого совета. Самый-самый. И если он подписал письмо ко всем членам совета, чтобы, значит, Танечку… все бы состоялось довольно просто. Что вы говорите? Да-да, конечно, конечно. Я тут текстик составил. Который надо подписать. Надо, чтобы Игорь Тамерланч подписал. Если он устал, можно его и не беспокоить. Факсимиле достаточно. Вполне факсимиле. Можно, я пришлю вам этот текстик? Вам его на работу прислать? Может быть, вы знаете, как подписывается Игорь Тамерланч? Нет, я просто, чтобы его лишний раз не беспокоить. Поймите правильно. Мы все так дорожим здоровьем нашего Игоря Тамерланча. Вот ребятам не очень понравились его выступления в Америке, а мне очень понравились. Он же всегда был самым глубоким ученым, самым. Я же тогда его приметил и поставил на лабораторию марксистско-ленинского анализа. Да-да, я. На лабораторию. Марксистско-ленинскую. А ребята – они сильные практики, но не учёные. По правде сказать. Всё по верхам. Школярские такие привычки. Замашки даже, можно сказать. Верхогляды. Вот им выступления и не понравились. А как по мне – так лучшие выступления за несколько лет. Игорь Тамерланч снова в отличной форме. В прекрасной. Надо только бумагу. Про Танечку. У меня же скоро день рождения. 8-го марта. Как хорошо, что вы помните. Будем друг друга поздравлять, Машенька. Друг друга. С днем рождения заранее не принято. А как с женским днём, я не знаю. Пока не буду. Конечно. Даже факсимиле. Пусть Игорь Тамерланч не беспокоится, всё остальное я сделаю сам. Разошлём. Развезём. Главное, чтоб его подпись. Вы даже не представляете, Машенька, как я вам благодарен. И вам, и Игорю Тамерланчу. Я всегда, как с вами поговорю, как будто родился заново. Столько энергии, столько оптимизма. Туберкулёз. Конечно, конечно. Вы позволите вам завтра перезвонить? Я буду ждать. Обязательно. Машенька.

XXX

Толь, Гоцлибердан.

Громко.

ТОЛЬ. Да, с этими Нерюнгрями ты меня рассмешил. Я помню, был однажды в Николаевске-на-Амуре. Еще аспирантом. Так там аэропорт – в избе. Натуральной избушке на курьих ножках. Представляю себе Игоря в такой избушке, в ожидании рейса на Нерюнгри.

ГОЦЛИБЕРДАН. Заказывающего мерзавчика палёной водки и бутерброд с сырокопчёной колбасой. Было бы забавно…

ТОЛЬ. И еще если местный рейс задержат часа на четыре.

ГОЦЛИБЕРДАН. На четыре – это полбеды. Вот если на сутки. И при закрытом буфете… В тех краях так часто бывает.

ТОЛЬ. Почему он так уверен, что ему не набьют морду?! Думает, народ его уже забыл?

ГОЦЛИБЕРДАН. Он так, к счастью, не думает.

ТОЛЬ. И полетел без охраны? Решил сэкономить? Или скрыть от нас?

ГОЦЛИБЕРДАН. Он полетел в накладной бороде.

ТОЛЬ. Как?

Звонки и звуки непонятного происхождения.

ГОЦЛИБЕРДАН. В настоящей накладной бороде. Театральной. Качественной. Брюнетистой. Каким Тамерланыч был в молодости.

ТОЛЬ. Где он ее взял?!

ГОЦЛИБЕРДАН. В театральном магазине. На Мансуровском переулке. Помнишь, была такая актриса – Мансурова? Цецилия Львовна Мансурова.

ТОЛЬ. Это что же – переулок в честь актрисы назвали?

ГОЦЛИБЕРДАН. Наоборот. Актрису в честь переулка.

ТОЛЬ. Ладно. Это какой-то уже невозможный балаган пошёл. Недопустимый балаган! Игорь Кочубей путешествует по России в накладной бороде.

ГОЦЛИБЕРДАН. В сиянии славы своей и вечной мерзлоте.

ТОЛЬ. Если б я это прочитал в какой-нибудь жёлтой газетёнке – смеялся бы до слёз.

Пауза. Взгляд в зал.

Ни за что не поверил бы.

ГОЦЛИБЕРДАН. А теперь придётся поверить. Наступает час веры, мой повелитель. Тамерланыч решил стать художником.

ТОЛЬ. Каким еще художником?

ГОЦЛИБЕРДАН. Натуральным. Кисть, краски, холст. Он будет брать уроки рисования.

ТОЛЬ. Он что, когда-то умел рисовать?

ГОЦЛИБЕРДАН. История умалчивает. Никто никогда не видел его за мольбертом.

Толь рассмеивается.

ТОЛЬ. Только сейчас: помнишь, к нам приходил этот… Илья Сергеич…

ГОЦЛИБЕРДАН. Глазунов.

ТОЛЬ. Да, Глазунов. Предлагал писать портреты молодых реформаторов. Десять портретов по сто штук за портрет. За государственный счет. Чтобы повесить в доме правительства. Говорит – вы мне сто тысяч за каждый портрет, а я вам тридцать процентов – откат.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я недавно встретил Илью Сергеича на фестивале молодого коньяка. В фитнесс-клубе «Гефестион». И он сказал мне: надо было сорок процентов предлагать. Зря я пожадничал. Он сказал.

ТОЛЬ. Ужасно смешная история… Так что ж – наш Игорь тоже будет заказные портреты писать? За откат?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, не всё ж ему сидеть у нас на шее. Пора уже и бабло зарабатывать. В первый раз за пятнадцать лет.

ТОЛЬ. А если серьезно – это что, безумие такое? Эпатаж?

ГОЦЛИБЕРДАН. Эпатаж и безумие – это разные вещи, мой старший друг. Не то и не другое.

ТОЛЬ. А что же? Да, я забыл. Бывает же еще кризис среднего возраста.

ГОЦЛИБЕРДАН. В пятьдесят пять кризиса среднего возраста уже не бывает. У Тамерланыча он давно прошёл. В латентной форме.

ТОЛЬ. Тогда что это?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, старик, мы же уже выяснили. Он хочет вернуться во власть. Ему не дают. Он съездил в Америку – там громы оваций, здесь бы хоть одна бы приличная газетёнка чонить написала. Так хуй.

ТОЛЬ. За мой миллион двести. За наши миллион двести. Сначала платишь два двести за триумфальное турне отца русского либерализма, потом еще лимон двести – чтобы о турне тут никто не узнал.

ГОЦЛИБЕРДАН. Такая планида у нас, Боря. Мы – последние русские либералы. Нам за многое приходится расплачиваться.

ТОЛЬ. Значит, это амбиции. Такие поздно взыгравшие амбиции. Сидел человек пятнадцать лет на печи…

ГОЦЛИБЕРДАН. Ждал, что позовут. А его не зовут и не зовут. Не нужен никому. Залежался. Истрепался. Вчера вон звонил три раза Лёшке Давыдову в Минфин.

ТОЛЬ. И что?

ГОЦЛИБЕРДАН. Лёшка не соединился. И не перезвонил.

ТОЛЬ. А что Игорь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Долго бубнил себе под нос, какая Лёшка сука. Раньше кофе Тамерланычу подавал, а теперь и трубку взять не желает.

ТОЛЬ. Что, так и сказал – сука?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет, сказал – дуралей или шалопай, я точно не помню.

ТОЛЬ. А еще кому звонил?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты будешь смеяться – в Кремль, руководителю администрации. Семь раз набирал. И…

ТОЛЬ. Что и?!

ГОЦЛИБЕРДАН. На седьмой раз руководитель неожиданно соединился.

ТОЛЬ. Они говорили?

ГОЦЛИБЕРДАН. Говорили. Минуты три, а то и четыре.

ТОЛЬ. Зачем? О чём?

ГОЦЛИБЕРДАН. Поздравились со всеми прошедшими и наступающими. И договорились увидеться. В следующую среду. На экономическом форуме в Завидове.

ТОЛЬ. Мне-то как раз совсем не смешно, Гоц. Зачем Игорь снова лезет, куда его не просят? В Кремле должен общаться только я. Мы распределили роли в команде много лет назад, я и не понимаю…

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты не хочешь сказать, что Игорь тебе больше не доверяет? Нет, разумеется, не тебе, а нам. Нам больше не доверяет.

Пристально.

ТОЛЬ. А кому же еще он может доверять? Мёртвому попу? Кто еще столько лет стал бы копить его четыреста миллионов. Да!!!

Выстрел.

Ты мне до сих пор не доложил, что сказала Мария про его четыреста миллионов.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я ей еще их не предлагал.

ТОЛЬ. Как не предлагал? Ты же сам говорил, что это самое важное. Материальные, но с разным коэффициентом.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это – наш последний козырь. Еще рано доставать его из рукава. Машка и так целиком с нами. История со склепом на Новодевичьем достала даже её.

ТОЛЬ. Да уж… Герой Советского Союза в одной могиле с недоучившимся семинаристом из Нерюнгрей!

ГОЦЛИБЕРДАН. Где был богат и славен Кочубей, сегодня спит мудак из Нерюнгрей.

ТОЛЬ. Еще немного, и я начал бы думать…

ГОЦЛИБЕРДАН. Не надо. Не стоит, поверь мне. Это лишнее. Лучше я расскажу тебе, кто будет у Тамерланыча учителем рисования.

ТОЛЬ. Кто?

ГОЦЛИБЕРДАН. Некто Антон Хлебородов. 25 лет. Член Национал-большевистской партии. Привлекался к уголовной ответственности за нападение на приемную президента на Старой площади. Получил два года условно.

ТОЛЬ. Нацбол? Где Игорь его подцепил?

ГОЦЛИБЕРДАН. Понятно где. На Курском вокзале, где же еще. Ты же знаешь, что в последнее время мозг русского либерализма полюбил вокзальные моционы. Под вечер, когда предвесенний воздух напоён томительным запахом ожидания…

ТОЛЬ. Ты серьезно?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет. Я не серьезно. И самое удивительное: мы не смогли пока выяснить, откуда он взял этого оборванца. По телефону – ничего.

ТОЛЬ. Охрана?

ГОЦЛИБЕРДАН. Клянется и божится, что ничего не зафиксировала.

ТОЛЬ. Может, усилить ему охрану? Может, там андрюшкины парни уже мышей не ловят?

ГОЦЛИБЕРДАН. Дело не в этом. Охрану можно усиливать до бесконечности. Надо поставить Тамерланычу мозги на место, вот в чём вопрос.

ТОЛЬ. Как это сделать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Пушка для генной бомбардировки еще не готова?

ТОЛЬ. Перестань паясничать! Мы теряем друга, за которым пошли в огонь и воду двадцать лет назад.

ГОЦЛИБЕРДАН. И оказались внутри большой медной трубы. Нужна шокотерапия. Он должен понять, что без нас ему никуда. Что, может, он и гений, но гений – только в нашей команде. Что он – часть соборного разума, как говорят у нас в Православной Церкви.

ТОЛЬ. Вот именно. Что ты предлагаешь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Игорь сомневается, что Сирина убили исламисты. Вот и хорошо. Нужна большая статья – например, в «Комсомольской правде» – что попец слишком интересовался маленькими мальчиками. Там, в общежитии. Где все они жили вместе взятые. Сыновьями гастарбайтеров интересовался. Леденцы им дарил из последней зарплаты. В храмик приглашал, чайку попить. Так всё это воцерковление и началось. А когда грубые гастарбайтеры узнали, что он делает с их возлюбленными чадами, тут-то и возник пистолет с мусульманским акцентом…

ТОЛЬ. Нет. Это не годится.

ГОЦЛИБЕРДАН. Почему еще?

ТОЛЬ. Церковь признала, что Сирина убили исламские террористы. Мы не можем идти против Церкви. Против Святой Церкви, прошу заметить. К тому же версий не может быть больше одной. Иначе, не ровен час, могут возобновить следствие. Сейчас оно приостановлено из-за розыска обвиняемого. А если начнут копать педофилию, черт знает что может выплыть. Ты же знаешь, как эти погонники ненавидят нас, либералов.

ГОЦЛИБЕРДАН. Хорошо, тогда другое. После двух визитов художника Хлебодорова пропадут все машкины драгоценности.

ТОЛЬ. С ней согласовано?

КОЧУБЕЙ. Спрашиваешь!

ТОЛЬ. Нет. Слабовато. Исчезнет Хлебородов, появится кто-то другой. Ты лучше узнай, откуда он взялся, и не затягивай.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не затянем.

ТОЛЬ. Ещё идеи?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не пугайся, мой фюрер…

ТОЛЬ. Я четыреста раз просил тебя не называть меня так!

ГОЦЛИБЕРДАН. Не пугайся, мой человек, которого нельзя называть фюрером. Но имя нашего Тамерланыча уже всплыло на сайте русских экстремистов. Подпольной боевой организации «Русский допрос».

ТОЛЬ. Что за допрос?

ГОЦЛИБЕРДАН. Боевики. Киллеры. Убийцы. Приговорили к смерти 27 главных врагов русского народа. Тамерланыч – в тройке лидеров.

ТОЛЬ. А я там есть?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну сам посуди. Зачем тебе там быть? Пока не надо.

ТОЛЬ. Я тоже так думаю. Или я думаю наоборот. Может, мне там побыть. Я похож на врага русского народа?

ГОЦЛИБЕРДАН. Совершенно не похож.

ТОЛЬ. Вот-вот. Это мне и мешает. Благообразная русская внешность. Ну и что со всем этим делать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Есть данные, что в ближайшие две недели «Русский допрос» перейдет от слов к делу. Они попытаются сжечь Игоря Кочубея прямо в его доме. В деревне Большие Сумерки.

ТОЛЬ. У них получится?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не совсем. Сгорит только любимая тамерланычева веранда, где он обожает попивать сладкие ликеры. Охрана не даст пожару разгуляться.

ТОЛЬ. Это уже лучше. Только смотри, без эксцессов.

Пауза.

И чего мы ждём от этого пожара?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы ждём, что Тамерланыч оставит, наконец, свои дурацкие бредни. И поймёт, что кроме нас, он на свете никому не нужен. Ни за каким хуем, даже самым малюсеньким, как у Давида Микеланджело. Во флорентийской Академии. Помнишь – Давид очень большой, а хуй очень маленький. Парадокс. Никогда не мог понять, как с таким хуем можно убить целого Голиафа.

ТОЛЬ. Слишком много лишних слов. Дальше, по смыслу, пожалуйста.

ГОЦЛИБЕРДАН. По смыслу. Бог-отец русского либерализма решил восстать против двух других ипостасей – Бога-сына в твоем лице, дорогой Борис Алексеевич, и Святого Духа, то есть меня, грешного.

ТОЛЬ. Высоко ты себя ценишь, Гоц.

ГОЦЛИБЕРДАН. Надеюсь, не больше чем стою, мой повелитель. Но сын и святой дух, объединившись, имеют контрольный пакет акций и должны нейтрализовать отца.

ТОЛЬ. Но у отца остался блокирующий пакет. Вот в чем проблема.

ГОЦЛИБЕРДАН. Она уже решена. Мы взяли в нашу команду святую Софию – Премудрость Божию. Отец никуда не денется.

ТОЛЬ. Дай Бог!

Пауза.

То есть, я хотел сказать, очень правильно было бы, если б у нас всё получилось. Ты не слажаешь, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты же знаешь, мой повелитель. Слажаю – уйду в отставку.

ТОЛЬ. Мне не нужна твоя отставка. Мне нужен результат. Положительный результат.

ГОЦЛИБЕРДАН. Самый положительный из возможных. Мой властелин.

Пауза.

ТОЛЬ. Ты там всё-таки прокурируй Тамерланыча. Чтоб он из Нерюнгрей вернулся живым. Нам он здесь нужен.

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё уже организовано. Местные товарищи прокурируют. Он вернётся живым.

XXXI

Те же и Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Ребята! Молодые люди! У меня для вас огромная радость. Он согласился!

ТОЛЬ. Кто и с чем согласился, позвольте узнать, профессор.

ДЕДУШКИН. Игорь Тамерланч! Он прочтёт у нас актовую лекцию. 25 марта, в День русского либерализма.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это невъебенная радость, профэссор. Простите, я обещал при вас не ругаться.

ДЕДУШКИН. Всё вытанцовывается как нельзя лучше. Сначала – приветствие президента, зачитает руководитель администрации. Потом – речь премьер-министра. Господин премьер-министр лично подтвердили. Лично! На 12 минут выступление. А дальше – Игорь Тамерланч с актовой лекцией. 30 минут. Ну и мы вас, Борис Алексеевич, конечно, очень просим, сразу после…

ТОЛЬ. Я ничего не понимаю. Почему вы так поздно меня предупреждаете?

ДЕДУШКИН. Но как же, как же! Я же говорил вам всё на конгрессе в Костроме. И на форуме в Нижнеудинске. И программу мы вам прислали подробнейшую, третьего дня.

ТОЛЬ. Надо было мне не программу присылать. Надо было всё детально со мной обсудить. И месяц назад еще. А не сейчас. Меня в любой момент президент спросит, а я не знаю, что говорить.

ДЕДУШКИН. Президент – за. Я вас уверяю, что президент – за. Текст приветствия уже заготовлен.

ТОЛЬ. Президент одобрил кандидатуру Игоря на актового докладчика?

ДЕДУШКИН. В том-то и дело, что одобрил! Я вас уверяю, всё в лучшем виде.

ТОЛЬ. Как вы можете уверять? Вы что, общаетесь с президентом?

ДЕДУШКИН. Разумеется, нет. Вы же знаете, Борис Алексеевич, это ваша прерогатива. Но руководитель администрации всё подтвердил. Устно и письменно. У нас же нет оснований не доверять руководителю администрации, правда?

ТОЛЬ. Правда. Нет. Почти.

ДЕДУШКИН. Я только боялся, что сам Игорь Тамерланч откажется. С его загруженностью. Перегруженностью. Но вот он позвонил – и у меня гора с плеч. Камень с души. Как говорила моя бабушка, старая…

ГОЦЛИБЕРДАН. На Среднем Поволжье.

ТОЛЬ. Что-то непонятное происходит. Не совсем происходит что-то понятное.

ДЕДУШКИН. А вы, Борис Алексеич, дорогой, сразу же после актовой лекции. На любую тему. Какую только скажете! Вы же организатор русского либерализма. И в такой день…

Пауза.

ГОЦЛИБЕРДАН. Видите ли, профэссор.

Пауза.

В последнее время наш, если можно так выразиться, вождь и учитель, Игорь Тамерланыч Кочубей отметился несколькими неоднозначными выступлениями. В которых репутация нашего либерализма и либеральных реформ ставится под некоторое сомнение. Иногда даже под большое сомнение. Декабрьское интервью «Вашингтон пост». Январское интервью «Фигаро». Я бы даже сказал, «Лё Фигаро». Вы смотрели Тарантино, профессор?

ДЕДУШКИН. Это какой-то абитуриент? Вы просили, да? Значит, смотрел. Я тотчас же уточню.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну и, наконец, довольно сумбурная поездка в США. Где он, скажем так, озвучил не совсем те тезисы, о которых мы с ним договаривались.

ТОЛЬ. Подожди, Гоц. Лучше скажу я. Понимаете, Евгений Волкович, я должен рассказать вам одну очень деликатную вещь. И я рассчитываю, что вы отнесетесь к этой вещи со всем присущей вам деликатностью.

ДЕДУШКИН. Да-да, конечно. Я никому-никому. Если вы это имеете в виду, Борис Алексеевич.

ТОЛЬ. Именно это я и имею в виду. Примерно в июле, а может быть, в начале августа, в общем, совершенно точно прошедшим летом один нетрезвый чиновник из администрации президента предложил Игорю пост вице-премьера по либеральным реформам. Совершенно на полном серьезе предложил. Один постоянно нетрезвый чиновник. Вы понимаете, о ком я говорю.

ДЕДУШКИН. Отнюдь не понимаю. И даже не догадываюсь.

ТОЛЬ. То была пьяная мистификация. Мистификация. Я правильно употребляю это слово, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Сто процентов, мой повелитель.

ТОЛЬ. Но Игорь Тамерланович, который несколько устал отдыхать на даче…

ГОЦЛИБЕРДАН. Пятнадцать лет, не покладая рук и ног.

ТОЛЬ. Не перебивай меня, Гоц! Не перебивай, когда я говорю с профессором. Так вот, Игорь Кочубей воспринял все это слишком серьезно. Он действительно ждал приглашения. Ждал предложения. В конце концов, он не выдержал, и попросил меня всё перепроверить. Это было в конце октября.

ГОЦЛИБЕРДАН. Скорее даже, в середине, Борис Алексеевич.

ТОЛЬ. Вот видите – в середине. Я пошёл к президенту. И задал ему прямой вопрос: какова судьба нашего товарища? И услышал ответ: пока не рассматривается.

ГОЦЛИБЕРДАН. Судьба нашего товарища ни хера не просматривается, почтенная публика.

ТОЛЬ. А тот пьяный чиновник просто превысил полномочия. И разглагольствовал о том, о чем никакого представления не имеет. Я передал этот разговор Игорю.

ДЕДУШКИН. Это смертельно интересно! У моих студентов потели бы ладони на ваших лекциях.

ТОЛЬ. И наш общий друг немного обиделся. Он посчитал, что мы, наша команда, сделали недостаточно, чтобы он снова стал зампредом правительства. Точнее, стал зампредом нового правительства.

ГОЦЛИБЕРДАН. Что мы это дело проебали, проще говоря. Простите за вынужденную брутальность, профэссор.

ТОЛЬ. А обидевшись, он стал совершать некоторые лишние поступки. Говорить немного лишние слова. Вообще позволять себе лишнего, вы знаете. Вы же были у него дома в последнее время.

ДЕДУШКИН. Я бывал. Но я всё больше сейчас общаюсь с Машенькой, Марией Игнатьевной. Она фантастическая женщина.

ГОЦЛИБЕРДАН. Берегитесь фантастических женщин, милый старик! Они могут оказаться слишком реальными.

КОЧУБЕЙ. Короче говоря, мне достоверно известно, что и в Кремле поведением Игоря Кочубея не слишком довольны. А значит, в этом году давать ему слово сразу после президента и премьера, так сказать, отдавать ему День русского либерализма, было бы рискованно. Слишком рискованно. Не только для Академии, Евгений Волкович. Но для всех нас. Для всей нашей команды. Вы меня понимаете?

Пауза.

ДЕДУШКИН. Я таким пиектетом отношусь к вашему мнению, Борис Алексеевич…

ГОЦЛИБЕРДАН. С чем-чем?

ДЕДУШКИН. Да-да, с пиектетом. Я не видел за свою жизнь – а я прожил уже почти 77 лет, как вы помните – не видел человека, который мог бы столь веско и уверенно обосновать свою точку зрения.

ТОЛЬ. Вы хотите сказать «но»?

ДЕДУШКИН. Но – это «нет» по-английски? Боже упаси…

ГОЦЛИБЕРДАН. Но – это но по-русски. Запятая, но. Вот что вы хотите сказать.

ДЕДУШКИН. Это очень сложные метафоры для меня. Я хочу сказать, что всё не так однозначно. Что в Кремле не только недовольны Игорем Тамерланчем. Но и любят его.

ТОЛЬ. Конечно, любят. Разве я сказал, что его не любят? Его очень любят. И уважают. Даже больше уважают, чем любят. Любят и уважают. Просто в последнее время недовольны. Потому и недовольны, что уважают и любят. Тем, кого не любят и не уважают, недовольны никогда не бывают. Того сразу выкидывают на помойку.

ДЕДУШКИН. Я не это совсем имел в виду. Наверное, не совсем это, чтобы правильнее сказать. Вы знаете, что и в самом страшном сне, который может присниться президенту Академии рыночной экономики, я не стал бы спорить с Борисом Алексеевичем, наилучшим менеджером России…

ГОЦЛИБЕРДАН. Не можете во сне – поспорьте наяву, профэссор. Лучший менеджер перед вами. У вас есть шанс.

ТОЛЬ. Прекрати паясничать!!!

ДЕДУШКИН. Но тут есть такое дело. Есть основания предполагать, что в Кремле как раз в последнее время очень потеплели к Игорю Тамерланчу.

ТОЛЬ. Каким образом?

ГОЦЛИБЕРДАН. С чего бы это?

ДЕДУШКИН. Вы знаете, моя внучка Алисочка…

ГОЦЛИБЕРДАН. Она уже приехала с Гавайев? Я бы на её месте ни за что не приехал. Как жаль, что я не ваша внучка, профессор.

ДЕДУШКИН. Да-да. Мою внучку Алисочку сейчас опекает одно очень влиятельное лицо. Правая рука нашего президента по всей водке. Вы, должно быть, догадываетесь, о ком я. Я не хочу произносить имен, знаете ли, у стен есть уши, и всё такое…

ГОЦЛИБЕРДАН. Профэссор стал таинственней и глуше. Кто мог бы знать, что и у стен есть и уши.

ТОЛЬ. По водке? По какой водке?

ДЕДУШКИН. По всей возможной водке. По всем ликеро-водочным изделиям, я бы даже сказал. В прошлую субботу я отвозил Алисочку на дачу к этому господину.

ГОЦЛИБЕРДАН. На электричке?

ТОЛЬ. Гоц!

ДЕДУШКИН. Ну зачем же… На машине, на моем академическом «Лексусе». Том самом, который дагестанцы подарили. Девочка же не может ездить одна. В таком возрасте. В такое время.

ГОЦЛИБЕРДАН. А вам, профессор, эта ликеро-водочная рука тоже покровительствует?

ДЕДУШКИН. Я просто посидел в машине. Там стёкла затемнённые. Тонированные, как сейчас говорят. Если кто и заметит – подумает, охранник. Такой пожилой охранник, в летах. Ветеран, одним словом. Посидел, пока Алисочка была у этого лица. Вы понимаете. Подождал мою внучку. У меня ведь единственная внучка, вы понимаете.

ТОЛЬ. Мы понимаем.

ДЕДУШКИН. Потом Алисочка сказала мне, что высокопоставленное лицо очень интересуется Игорем Тамерланчем.

ТОЛЬ. В каком смысле интересуется?

ДЕДУШКИН. Они говорили, что Игорь Тамерланч – очень умный парень. Так и сказали – парень. И что очень удачно съездил в Америку. И что они снова взяли бы его в правительство.

Пауза.

Нет-нет, вы не подумайте, Алисочка никогда ничего лишнего не рассказывает. Я всегда сижу в машине, часов пять, а то и шесть, но так ничего и не знаю, что у них там происходит. Но она… что мы 25 лет дружим с Игорем Тамерланчем, и только поэтому. И только про него.

ТОЛЬ. Кто они?

ДЕДУШКИН. Они?

ТОЛЬ. Да, вы только что сказали – они.

ДЕДУШКИН. Вы думаете?

ТОЛЬ. Я слышал. Своими ушами. Они сейчас ничем не больны. Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я тоже слышал. А я только неделю назад вынул из правого уха серную пробку. Знаете, как это делается, профессор?

ТОЛЬ. Подожди…

ГОЦЛИБЕРДАН. Берется толстая струя горячей воды.

ТОЛЬ. Подожди, я сказал! Профессор, кто они?

ДЕДУШКИН. Я разве говорил про они?

ТОЛЬ. У меня скоро обед с министром инноваций Кореи. Я хотел бы чуть-чуть ускорить процесс.

ДЕДУШКИН. Ах, они! Ну конечно, они! Они – это правая рука.

Пауза.

Господин, который покровительствует моей Алисочке.

Пауза.

Очень обаятельный господин. Я должен сказать.

ТОЛЬ. Хорошо. Вы напишете мне выступление?

ДЕДУШКИН. Как скажете, Борис Алексеич, дорогой. Для нас огромная честь…

ТОЛЬ. Что-нибудь про роль биологических технологий в смене модели экономического развития. Минут на пятнадцать, чтобы люди не заснули.

ДЕДУШКИН. Я лучшим ребятам поручу. У нас сейчас такие ребята по этой теме. Факультет биогенной экономики…

ТОЛЬ. Но я хотел бы попросить вас о еще одной любезности. Очень важной любезности, Евгений Волкович.

ДЕДУШКИН. По правде сказать, Борис Алексеевич, я не знаю…

ТОЛЬ. Чего вы вдруг не знаете?

ДЕДУШКИН. Я не знаю, какой должны быть просьба, чтобы я осмелился вам отказать.

ТОЛЬ. Ну и хорошо, что не знаете. Мне нужно…

Сверкание.

Нам нужно заранее познакомиться с докладом Игоря. Прочитать его. Мы должны быть уверены, что там нет скользких моментов, которые бросили бы тень на наш юбилей. Это же наш, общий юбилей.

Пауза.

Я ничего не путаю – это же юбилей, профессор?

ДЕДУШКИН. В том и дело, что юбилей. 25 лет.

Торжественно.

Двадцать пять лет назад, 25 марта 1985 года, в ознаменование начала ускорения экономического развития СССР, в Институте экономики по инициативе заместителя его директора, доктора экономических наук Жени Дедушкина, была создана лаборатория марксистско-ленинского анализа. Лаборатория была предназначена для изучения особо важных и срочных изменений, которые созрели в теле экономики развивающегося социализма. И по инициативе Дедушкина заведующим лабораторией был назначен лучший молодой теоретик экономики социализма, кандидат экономических наук Игорь Тамерланович Кочубей.

ГОЦЛИБЕРДАН. Король лаборатории. Шишка сыска, стихотворец и дитя. Когда-то существовали такие стихи. Теперь их нет. Больше нет.

ДЕДУШКИН. А потом на базе лаборатории марксистско-ленинского анализа было сформировано первое в истории правительство российских реформаторов. Правительство, которое начало и успешно осуществило важнейшие либеральные реформы в России. Потому 25 марта принято считать Днем российского либерализма. А также – актовым днем Академии рыночной экономики, которая была и остается важнейшим мозговым центром экономического либерализма в нашей стране.

Аплодисменты.

ТОЛЬ. Спасибо, профессор. Я уже знаю, что подарить Академии на юбилей.

ДЕДУШКИН. Да что вы, Борис Алексеевич… Ваше выступление – это уже такой подарок, что…

ТОЛЬ. В Минфине мне сказали, что вы запросили бюджетный грант на приобретение здания в Сингапуре.

ДЕДУШКИН. Так точно. Я всегда восхищался вашей информированностью, Борис Алексеич. Я помню, еще в лаборатории вы были самым информированным мэнээсом.

ГОЦЛИБЕРДАН. И большое здание?

ДЕДУШКИН. Да что вы, куда нам большое! Так себе. Средненькое. Бывшая гостиница «Хилтон». Обанкротилась, стало быть, из-за кризиса. А нам как раз очень нужно здание под филиал. Чтобы обогащаться опытом тихоокеанской модернизации. Вот мне и предложили. Но у Академии своих денег нет, вы знаете, всё же строжайшим образом по смете…

ГОЦЛИБЕРДАН. С видом на море?

ДЕДУШКИН. Простите, на какое море?

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, виноват, ошибка. Там океан. С видом на океан?

ДЕДУШКИН. С каким видом?

ТОЛЬ. Значит, Евгений Волкович, вы пришлете мне текст доклада Игоря? И так, чтобы Игорь, желательно…

ДЕДУШКИН. Я вас прекрасно понял, Борис Алексеич. Тут есть только одна маленькая, одна заминка…

ГОЦЛИБЕРДАН. Ничтожная, как разорившийся «Хилтон» с видом на клочки океана.

ДЕДУШКИН. В этот раз Игорь Тамерланч пишет доклад сам. Раньше ему всегда наши ребята… А нынче, почему-то.

ТОЛЬ. Вот в том-то и дело. Надо взять у него доклад заранее. Хотя бы дня за три – четыре. Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Хотя бы за четыре-пять.

ТОЛЬ. Хотя бы за четыре-пять. В чистовике? Сможете?

ДЕДУШКИН. Разве мой ответ может быть иным, кроме «да»?! Борис Алексеич, вы…

ТОЛЬ. Я поехал. С наступающим вас, профессор!

ДЕДУШКИН. Разве уже что-то наступает?

ГОЦЛИБЕРДАН. Наступает всё. Всё, что только может наступить. Читали Откровение, Евгений Волкович?

ТОЛЬ. Наступайте наш юбилей. До свидания, Евгений Волкович. Жду от вас текста, как можно быстрее.

ДЕДУШКИН. До свиданья, Борис Алексеевич! Я же сегодня же всём всё поручу. А вы, если можно, подскажите Давыдову там, в Минфине… Сингапур… Здание приятное, недорогое, если уйдет из-под носа – будет так обидно. Борис Алексеич!..

Толь удаляется.

ГОЦЛИБЕРДАН. Значит, в опаловом и лунном?

ДЕДУШКИН. Да-да, в опаловом и лунном.

ГОЦЛИБЕРДАН. Станцуем, профессор?

ДЕДУШКИН. Отчего же нет, дорогой Данечка.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вы помните: я не люблю, когда меня называют третьей частью фамилии.

Танцуют.

XXXII

Кочубей, Мария.

МАРИЯ. Ты уже оттаял?

КОЧУБЕЙ. Ещё не до конца. Мне кажется, что у меня обледенел позвоночник. Такой себе снежный король на пенсии.

МАРИЯ. Я говорила тебе, что зимнее пальто не поможет. Надо было брать американскую куртку. Охотничью. Хочешь, вызовем Берешита?

КОЧУБЕЙ. Берешит нам пока не нужен. С обледенением буду бороться сам. Ты знаешь…

Часы.

Ты знаешь, я думал, что люди в провинции живут плохо, но никогда не подозревал, что настолько.

МАРИЯ. Чего ж ты там такого увидал?

КОЧУБЕЙ. Панельный дом конца семидесятых. Посреди дома – трещина. В квартире – плюс девять градусов. Люди сидят в старых пыжиковых шапках. Дорог нет вообще. То есть, в нашем понимании нет дорог. Одни направления. Направление – и на нём почему-то написано «проспект Ленина».

МАРИЯ. Девять градусов – это хорошая русская весна. Ты же не ходишь тёплой весной в пыжиковой шапке. Я не понимаю, зачем сидеть в ней дома. Когда плюс девять.

КОЧУБЕЙ. Я помню, когда был школьником, смотрел всякие фантастические фильмы, американские, где телевизор включался пультом дистанционного управления. А здесь, у них в квартире, я долго искал пульт, чтобы выключить телевизор. И вдруг понял, что пульта нет никакого. Есть старый советский телевизор, «Рубин», 85 года выпуска. И никакого пульта. Пульт тогда еще не выпускали. Это другая планета, ты понимаешь! Фантастический триллер! Я чувствовал себя капитаном звездолёта, потерпевшего крушение.

МАРИЯ. Я не буду спрашивать, зачем ты вообще отправился в это космическое путешествие.

КОЧУБЕЙ. А на обратном пути, когда рейс задерживался уже на семь часов…

МАРИЯ. Ты хоть понимаешь, какой опасности ты себя подвергал? Семь часов в холодном здании без отдыха, без еды!

КОЧУБЕЙ. Я увидел злую волшебницу Бастинду. Из детской книжки. Это была точна она. Я запомнил. Я видел ее на картинке в 59-м году. Ты не помнишь, из какой это книжки?

МАРИЯ. Кажется, «Алиса в стране чудес». Или какой-то другой. И что Бастинда?

КОЧУБЕЙ. Уборщица. Это была уборщица аэропорта. Ей нужно было помыть пол под жестяным стулом, на котором сидел я. И она заорала страшным голосом: мужчина, встаньте! Встаньте, мужчина! Я не сразу понял, что происходит. Не сообразил, что этим мужчиной обращаются прямо ко мне. Что мужчина – это я. Понимаешь? Я замешкался. И тогда она принялась кричать, что вызовет милицию и меня выведут из здания аэропорта. На мороз. Минус тридцать семь.

Пауза.

Я смотрел на неё, совершенно заворожённый.

МАРИЯ. Сказочная поездка. Ты был в этой накладной бороде?

КОЧУБЕЙ. Конечно. Снимал ее только в квартире. У Сириных. У родителей отца Гавриила. Но безопасность моя была обеспечена и так. Без бороды.

МАРИЯ. С чего ты взял?

КОЧУБЕЙ. Хвост. С первых же минут. Я на такси-копейке. И за мной – чёрный джип с четырьмя плотными парнями. Наверное, единственный джип во всём городе.

МАРИЯ. Значит, кроме бороды тебя оберегал хвост. Слава Богу! Это не очевидное-невероятное, это в мире животных какое-то.

КОЧУБЕЙ. Может, и так. Волшебница Бастинда снова снилась мне сегодня ночью. Я давно не видывал злых волшебниц.

МАРИЯ. А добрых?

КОЧУБЕЙ. Добрую я вижу каждый день.

Пауза.

Я не знаю, что делал бы без тебя. Марфуша.

МАРИЯ. Без меня ты всё так же стал бы премьер-министром. Проводил бы реформы. А потом вышел бы в отставку. Сидел бы на даче. И жалел бы русский народ. Разве нет?

КОЧУБЕЙ. Нет, конечно нет. Я никогда не стал бы премьер-министром. Может, устроился бы шефом протокола в наше посольство в Ирландии. И спился бы потихоньку. Шефы протокола часто спиваются. Работа такая. И разве я жалею русский народ?

МАРИЯ. А что же ты делаешь? К чему все эти разговоры про трещину и «Рубин»? Я, правда, не знаю, живет в Якутии русский народ или он там называется по-другому. Но ты явно хочешь сказать, что в чём-то виноват перед ними. Это такой интеллигентский закидон мальчика из хорошей партийной семьи. А ты ни в чем перед ними не виноват. Они всегда жили с трещиной и «Рубином». И с направлениями вместо дорог. Пока из-за тебя не узнали, что можно жить по-другому. Можно-то можно, а как – непонятно. Вот они и злятся.

Пауза.

Но мы – ни в чем не виноваты.

КОЧУБЕЙ. Ты точно ни в чем ни виновата, Марфуша.

МАРИЯ. Это тебе покойный отец говорил?

КОЧУБЕЙ. С Тамерлан Пурушевичем не всё в порядке?

МАРИЯ. Это тебе твой покойный поп говорил?

КОЧУБЕЙ. И он тоже. Это многие говорят.

МАРИЯ. Многие. Господи.

Вздох.

Я не хотела тебя нервировать но придётся. Звонила Надя. Пока тебя не было. Сказала, что с тобой нет прямой связи.

КОЧУБЕЙ. Там, на другой планете, наши мобильные телефоны не работают.

МАРИЯ. Она еще раз сказала, что если ты будешь настаивать на захоронении чужого покойника в вашем склепе на Новодевичьем, она устроит публичный скандал.

КОЧУБЕЙ. Так и сказала?

МАРИЯ. Так и сказала.

КОЧУБЕЙ. А как она устроит публичный скандал?

МАРИЯ. Она не сказала.

КОЧУБЕЙ. Она не сказала. Может, опубликует открытое письмо отцу в «Комсомольской правде».

МАРИЯ. Не смешно, Игорёк. Это, конечно, не совсем не моё дело. Или совсем не моё. Я в вашем фамильном склепе пока ещё не лежу. Но там все на взводе. Надя полностью обработала Тамерлана Пурушевича. Он тебе еще не звонил?

КОЧУБЕЙ. Нет. Не звонил. Что у него с шейкой матки?

МАРИЯ. Шейкой бедра, а не матки. У него ушиб шейки бедра. К твоему отцу ты мог относиться и повнимательней.

КОЧУБЕЙ. Мог бы. Я ко всем мог бы относиться повнимательней. Пока они живы. Ты права, моя дорогая.

Обнимает её.

КОЧУБЕЙ. Я виноват в том, что не сплю с тобой. Полгода уже. Даше больше. Я исправлюсь.

МАРИЯ. Ой, перестань, Игорь.

КОЧУБЕЙ. Я постараюсь. В моем возрасте это всё не так-то просто. И Берешит тут не поможет. Тут нужно особое усилие воли.

МАРИЯ. Что нужно?!

КОЧУБЕЙ. Извини, я опять сказал бестактность. Этот дом с трещиной посередине никак не выходит из головы.

МАРИЯ. В этой трещине для тебя точно есть что-то эротическое.

КОЧУБЕЙ. Кто его знает. Я же не читал Фрейда. А если бы прочитал, то, может, и понял бы, в чём эротизм той самой якутской трещины. Кстати, мне привезли «Улисса»?

МАРИЯ. Привезли. Вчера.

КОЧУБЕЙ. Наконец-то я его прочитаю. Впервые, как любовь. Если бы с тобой, Марфуша, уехали тогда в Ирландию, то жили бы среди вечной зелени и вели бы сексуальную жизнь до самой до старости.

МАРИЯ. Ещё. Звонили из Института биохимии Баха. Так и сказали: биохимии Баха. Через три дня заканчивается срок аренды ячейки. Просили продлить. Или отказаться?

КОЧУБЕЙ. Какой ячейки?

МАРИЯ. Ты меня спрашиваешь, какой ячейки? Наверное, той самой, где лежит труп.

КОЧУБЕЙ. Труп!

МАРИЯ. Они просили срочно продлить. Иначе труп будет отправлен в переработку.

КОЧУБЕЙ. Я тотчас же попрошу. Дай мне записную книжку, если тебе не сложно.

МАРИЯ. Перезвони сначала Наде, сделай милость. Она сейчас в таком состоянии, что может взорваться в любой момент.

КОЧУБЕЙ. Я перезвоню Наде. Тем более что я всё придумал. Не нужно тревожить фамильный склеп на Новодевичьем. Мы сделаем всё по-другому.

МАРИЯ. Мы – это кто?

КОЧУБЕЙ. Мы – это мы с тобой.

Порыв ветра.

МАРИЯ. Что значит мы с тобой? Я надеюсь, ты не будешь хоронить его под окнами нашей спальни?!

КОЧУБЕЙ. Нет-нет, совсем по-другому. Я надумал. Я даже решил. Ты же помнишь, что я имею склонность к смелым решениям. Со времен либеральных реформ. Я возьму часть денег, которые должен мне Боря. Не все, но часть. Надо, чтобы он оставался мне должен. Обязательно надо. И на ту часть, которую я возьму, мы купим остров в Атлантическом океане. Я уже присмотрел остров. Он называется остров Святого Плотника.

МАРИЯ. Что мы купим?

КОЧУБЕЙ. Остров. Двадцать семь морских миль от Святой Елены. Каботажных миль. Как у них принято говорить. Видно Святую Елену в солнечную погоду. Остров частный, он уже продаётся. Стоит всего десять миллионов долларов. С постройками, с садами, с садовником и пастбищем для овец.

МАРИЯ. Овец будем завозить отсюда?

КОЧУБЕЙ. Овец возьмём на Святой Елене. Где был Наполеон. Ты помнишь?

МАРИЯ. Ты сейчас серьёзно?

КОЧУБЕЙ. Я совсем серьёзно. На острове Святого Плотника нет аэропорта. Никто не сможет нам мешать. Мы проведём там последнюю половину жизни. Наймём хорошего садовника и пастуха для овец.

МАРИЯ. Много ли у тебя осталось этих половин, Игоряша?

КОЧУБЕЙ. Это тропики. Наполеон, кажется, умер от тропического климата. А мне он очень даже нравится.

МАРИЯ. Это после Якутии. Не думаю, что тропики подходят для твоей гипертонии.

КОЧУБЕЙ. Если даже раньше не подходили – они потом подойдут. Мы построим там дом. Который понравится тебе. А на другом конце острова сделаем общую усыпальницу. Гробницу. Там и будет лежать тело. Которое сейчас заморожено в Институте Баха.

МАРИЯ. Своего дедушку, Героя Советского Союза, ты тоже туда перевезёшь?

КОЧУБЕЙ. Мы перевезём. Все вместе. Мы с тобой. Наденьке не надо будет ни о чём беспокоиться.

МАРИЯ. Пусть будет остров. Уже и то хорошо, что скандал с Новодевичьим может закончиться.

КОЧУБЕЙ. Если ты думаешь, что на острове мы останемся совсем одни, это не так. Вовсе не так. Мы купим большой океанский катер. И при каждом удобном случае сможем ездить на Святую Елену. Туда и будут прилетать наши друзья. Там есть аэропорт. Небольшой, но есть. И супермаркет, и большая почта с Интернетом и телеграфом.

МАРИЯ. Осталось только, чтобы друзья собрались на Святую Елену. Это Франция?

КОЧУБЕЙ. Это Англия. Великобритания. Теперь я точно знаю, что это Англия. Раньше не знал, а теперь вот – знаю.

Запах зимних цветов.

МАРИЯ. Откуда ты знаешь?

КОЧУБЕЙ. Это пока секрет. Не от тебя, а просто, чтобы не сглазить.

Пауза.

Ты давно видела Гоца?

МАРИЯ. Вчера. На даче у Порохова. Туда привезли «Джоконду». Частная выставка. На две недели.

КОЧУБЕЙ. Ты мне не сказала?

МАРИЯ. Ты не хотел слушать.

КОЧУБЕЙ. Почему ты так думаешь?

МАРИЯ. Ты давно не хочешь меня слушать.

КОЧУБЕЙ. Я именно сейчас хочу тебя слушать. Я, может быть, тоже поехал бы к Порохову. Посмотреть на «Джоконду».

МАРИЯ. Я в это не верю. Там кишели молодые девки из модельных агентств.

КОЧУБЕЙ. Ни одна из них не может сравниться с «Джокондой». Это точно. Но и Джоконда не может сравниться с женщиной, из-за которой я стал премьер-министром.

МАРИЯ. Этот текст не идёт тебе, Игоряша.

КОЧУБЕЙ. Кто знает. Мы как раз договорились с отцом Гавриилом. Обсудить этот текст.

Громкий стук цинкового ведра о швабру уборщицы (в аэропорту Нерюнгри).

МАРИЯ. С кем вы договорились?

КОЧУБЕЙ. С отцом Гавриилом. Я разве не докладывал тебе, что он жив?

МАРИЯ. Как жив? Ты сейчас слышишь то, что сам говоришь?

КОЧУБЕЙ. Они убили другого человека. По ошибке. Киллер не знал отца Гавриила в лицо. Вот и…

МАРИЯ. А кто они?

Пауза.

КОЧУБЕЙ. Они? Ты сказала «они»?

МАРИЯ. Это ты сказал «они». Ты сказал: они убили. Кто «они»?

КОЧУБЕЙ. Ах, они. Они – это наши, моя дорогая.

МАРИЯ. Ты имеешь в виду кагэбэшников?

КОЧУБЕЙ. Нет. Наших. Наших.

МАРИЯ. Каких еще наших? Убили же исламские экстремисты. Из-за гастарбайтеров. Это доказано.

КОЧУБЕЙ. Убили наши. То есть мои друзья. Которых ты можешь встретить в доме Джоконды на выставке Порохова.

МАРИЯ. По-моему, ты заговариваешься, Игоряша. Ты здорово заговариваешься. Я вызову Берешита. На завтра же выпишу.

КОЧУБЕЙ. Я удовольствием выпью с Берешитом. Там, в отцовском серванте…

Пауза.

Там, в отцовском серванте, есть черногорский «Амаро». «Амаро Монтенегро». Берешит его обожает.

МАРИЯ. Это уже не безобидно, Игоряша. Ты уверен, что собираешься встречаться с живым Сириным?

КОЧУБЕЙ. Конечно. Наши просто не знают, что он жив. Они думают, что отделались от него. А это – не так.

МАРИЯ. Мне надо срочно ехать, Игорь. Ты понимаешь?

Ярость.

Туберкулёзные дети ждут моих подарков. Наших подарков. Ты понимаешь?!

КОЧУБЕЙ. Я ничего не понимаю про туберкулёзных детей. Но я про них помню. Поезжай, Марфуша. Сейчас же. Тотчас же поезжай.

Расслабленность.

XXXIII

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Машенька, Мария Игнатьевна!.. Дорогая. Да. Я вас не отвлекаю. У вас найдется буквально полторы минуточки. А то вы так заняты. Я каждый раз полчаса переживаю, прежде чем набрать ваш номер. Вот, думаю, старик отвлекает женщину от важных дел. Да. Танечка, бумага. Спасибо вам огромное. Но я сейчас по-другому. Тут дело совершенно другого сорта. Скандальное дело, опасное, я бы даже сказал. Ваш супруг. Игорь Тамерланч. Вошёл в контакт с моей бывшей свояченицей. Или кумой, я не знаю, как это точно называется. Я гуманитарий. Технические термины сложны для меня. Очень. Короче говоря, это мать моего бывшего зятя. Юры. Георгия Кравченко. Ужасно неприятный был тип. Учитель физкультуры из провинции. Устроился в Плехановский преподавателем физкультуры. Вы можете себе представить? Без культуры, без образования. Мы с мамой говорили Танечке, что с ним не надо связываться. Но она, к сожалению, связалась. Счастье, что детей не было. Они разошлись, когда этого Георгия посадили. Тогда так можно было. При советской власти. Если муж в тюрьме, жена могла развестись сама. Без согласия мужа. Мы так и сделали. Слава Богу. Танечка нас тогда послушала. Но у Юры была мать. Собственно, она и есть. Я о ней и говорю. Извините, я волнуюсь немного. Потому что случай чрезвычайный. Этой матери уже за восемьдесят. Я вам больше скажу: ей под девяносто. Она лет на десять старше меня. Живёт в Брянске. Всю жизнь живёт в Брянске. Вы представляете себе Брянск. Слава Богу, что не представляете. Это образцовая глушь. Если есть на свете образцовая глушь, то это Брянск. Там невозможно жить. Она работала там педагогом. Школьным учителем. Литературы. Морочила головы нашим детям. Про молодую гвардию и как закалялась сталь. Детям, которых мы с Игорем Тамерланчем потом переучивали. Да, разумеется. Брянским детям. Обманывала детей. Я к ней в Брянск ездил. В восемьдесят первом году! Вы можете себя представить. Брянск, да еще тридцать лет назад. В грязном поезде. Там даже чай подавали в треснувшем подстаканнике. А от проводника воняло так… Даже учитель физкультуры в Якутии так не воняет. Да, я знаю. Знаю, увы. Ох. И я говорил этой женщине – её зовут Вера Остаповна. Я говорил: Вера Остаповна, скажите вашему сыну, чтобы он оставил мою дочь в покое. Ведь он погубит её. Дочь профессора Дедушкина не может выйти за брянского преподавателя физвоспитания. К тому же диссидента и врага советской власти. Действительно, смешно. Где советская власть – а где брянское физвоспитание. Но эта баба, тётка эта, страшная она какая-то, как русская провинция, сказала мне: у них любовь, мол, не вмешивайтесь. Любовь! Вы можете себе представить, какая там любовь! К нашей квартире на Малом Каретном и даче в Болшеве. Любовь. Чтобы войти в приличную семью и оттуда иметь прикрытие. Любовь. И вот теперь эта Вера Остаповна звонит разным людям в Москву и говорит, что её в Брянске выселили из квартиры. А она якобы ветеран войны. А на самом деле – никакой не ветеран. У неё удостоверение подложное. Ненастоящее. Она просто спала с секретарём райкома. Во время войны. И он подарил ей удостоверение. На именины. Она всегда рассказывает, когда выпьет. Это Юра Кравченко передавал. Он всегда пересказывал, когда выпьет. Скабрёзные истории. Эта старуха многим звонила. Танечке пыталась звонить. Мне. Танечке, к счастью, не дозвонилась. А я ей строго сказал: Вера Остаповна, если вы не перестанете нашу семью беспокоить, я напишу заявление в милицию. И вот эта женщина приехала на поезде в Москву уже 3 дня живет в гостинице «Будапешт».

Пауза.

Порыв грома.

Это всё Игорь Тамерланч ей оплатил. Она ему дозвонилась. Он, конечно. Больше некому. Не могла же она сама взять билет на поезд. У неё нет денег. Ни копейки. Она педагог на пенсии. Понимаете? Откуда поезд. У неё на мыло нет денег. От неё воняет, как от того проводника. Нет. Это даже по телефону слышно. Честное слово. И вот Игорь Тамерланч взялся ей помогать. Она его уговорила. Охмурила. Адская старуха. У неё и квартира-то была ненастоящая. Тоже, небось, спала с начальником ЖЭКа. При советской власти. Он ей почему-то стал помогать. А это скандал. Машенька, Мария Игнатьевна. Это выльется в огромный скандал. Не дай Бог, она выйдет из «Будапешта» и начнёт побираться на улице. Там, на Петровке, нищих много. Она примется просить вместе с ними. Подаяние. Она способна, я знаю. Очень подлая женщина. Тётка. Настоящая провинциальная тётка. Малокультурная и подлая. Под девяносто лет. Лет на десять. Как будет выглядеть тогда Игорь Тамерланч. Как он будет чувствовать себя. Еще попадёт в газеты. Машенька, я вас просто умоляю. Это надо остановить. Обратно в Брянск. При первой же возможности. Плацкарта. Недорого там. Только не хватало нам этой Веры Остаповны. И забыть. Ко всем нашим шёлковым платьям. Так моя бабушка говорила. Я вас побеспокою. Завтра же. Побеспокою. Это скандал. Пожалуйста. На коленях умоляю. Мария Игнатьевна. Пожалуйста. Пожалуйста!!!

Темнота / тьма.

XXXIV

Толь, Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Кажется, наш Тамерланыч совсем ёбнулся головой.

ТОЛЬ. Что там ещё?

ГОЦЛИБЕРДАН. По его версии, оказывается, поп жив.

ТОЛЬ. Какой поп? Тот самый?

ГОЦЛИБЕРДАН. А какой же, ебать-молотить? Сирин. Из Нерюнгрей.

ТОЛЬ. Как он может быть жив?

ГОЦЛИБЕРДАН. Тамерланыч уверяет, что должен с ним встретиться. На днях. Или раньше.

ТОЛЬ. А по телефону?

ГОЦЛИБЕРДАН. По телефону – ничего. Глухо.

ТОЛЬ. Он мог завести себе другой телефон?

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка с охраной ни хуя не знают. Машка говорит, если бы купил телефон, она бы нашла. Прятать он не умеет.

ТОЛЬ. Понятно. Теоретически хотя бы он может быть жив?

ГОЦЛИБЕРДАН. Теоретически? Это вопрос к твоему Андрюшке.

Пауза.

Смотрят в зал.

ТОЛЬ. Почему моему и почему Андрюшке?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну, там разные люди работают по-разному. Некоторые – ошибаются. Хотят убить, например, тёщу, а убивают жену. Масса примеров есть. Почитайте жёлтую прессу, мой повелитель.

ТОЛЬ. Кто ошибается – я тебе скажу. Тот ошибается, кто вместо зажигательной смеси бросает на дачу Кочубея бутылку палёной водки. И думает, что от водки всё загорится.

Гнев.

Вот кто ошибается.

ГОЦЛИБЕРДАН. Половину денег мы отозвали.

ТОЛЬ. Дело не в деньгах. Веранда не сгорела, а должна была сгореть, Гоц. А ты мне обещал, что не слажаешь.

ГОЦЛИБЕРДАН. Что поделаешь – какая страна, такие и фашисты. Либеральную дачу поджечь не могут.

ТОЛЬ. Не говори так, как будто ты ни при чём.

ГОЦЛИБЕРДАН. К перепутанному попу – точно ни при чём.

ТОЛЬ. Ты убедил меня влезть в это дело!

ГОЦЛИБЕРДАН. В это дело нас всех втравил Тамерланыч. Я ему попа не подсовывал.

Почему-то молчат.

ТОЛЬ. Нет. Поп не может быть жив. Это мистификация. Игорь нас мистифицирует.

Пауза.

Церковь официально признала, что Сирин мёртв. Значит – мёртв. В деле есть справка о смерти?

ГОЦЛИБЕРДАН. Что ты меня спрашиваешь. Копия лежит у тебя в сейфе.

ТОЛЬ. Я спрашиваю тебя потому, что ты должен отвечать!

Звук удара чайной ложки о котелок.

Мы проведём расследование. Мы всё выясним. Никому не позволено делать из нас идиотов. Даже Игорю Кочубею. Не позволено. Ты уже видел его доклад?

ГОЦЛИБЕРДАН. Видел. Через полчаса будет у тебя. Курьер уже выехал.

ТОЛЬ. Что там?

ГОЦЛИБЕРДАН. К счастью, на этот раз ничего?

ТОЛЬ. Что значит ничего?

ГОЦЛИБЕРДАН. Обычная либеральная галиматья. Старые игориные благоглупости. Называется «Содержательное обновление либерализма в условиях всемирного кризиса».

ТОЛЬ. Какой вывод?

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё было заебись, а будет ещё лучше.

ТОЛЬ. Про ошибки?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ничего.

ТОЛЬ. Что значит ничего?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ничего – значит ни хуя, совсем ни хуя. Ни единого слова. Мы не ошибались. Либерализм спас страну от голода, холода и гражданской войны. Всё, как положено.

ТОЛЬ. Ой, слава тебе Господи.

Пауза.

Даже не верится. Он сам писал?

ГОЦЛИБЕРДАН. Сам.

ТОЛЬ. Почему знаешь? Проверял?

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка точно говорит, что сам писал. И потом – видна рука. Его причмокивающая рука. Жуткие банальности с особо важным видом пророка.

ТОЛЬ. Нормально. Всё нормально. Ты не думаешь, что он может подменить доклад? В последний момент?

ГОЦЛИБЕРДАН. Исключено.

ТОЛЬ. Почему?

ГОЦЛИБЕРДАН. Во-первых, осталось четыре дня. Он не успеет написать новый доклад. Он слишком медленно работает.

ТОЛЬ. А во-вторых?

ГОЦЛИБЕРДАН. Во-вторых – там же будет премьер, руководитель администрации. А Игорь боится начальства. И всегда боялся. Ты помнишь, как он потел по дороге в кабинет Ельцина? Ему Ельцин как-то тогда сказал: вы ко мне прямо как из бани, Игорь Тамерланыч. Мокрый весь.

ТОЛЬ. Короче.

ГОЦЛИБЕРДАН. Он испугается бунтовать при начальстве. С нами он может выкидывать всякие фокусы. Голодных старух подкармливать. Но – не там. И не с ними.

ТОЛЬ. Не с ними?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не с теми.

ТОЛЬ. Следи за ним, Гоц. Актовый день должен всё показать. Что Кочубей жив и возвращается в норму.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ещё как жив!

ТОЛЬ. Что про нацбола?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты меня спрашиваешь? Ты поручил Андрюшке.

ТОЛЬ. Пока, стало быть, ничего.

Суетливые действия.

Ничего. Пока. Ничего.

XXXV

Кочубей, Мария.

КОЧУБЕЙ. Я забыл тебя предупредить – сейчас придёт мой учитель рисования. Но мы закроемся на веранде и совсем тебе не помешаем.

МАРИЯ. Что это за учитель?

КОЧУБЕЙ. Антон Хлебородов. Молодой гений. Мастер особых красок. Окончил Школу Тициана в Венеции.

МАРИЯ. Я никогда не слыхала про Школу Тициана. Может быть, тебя опять обманывают? Разводят?

КОЧУБЕЙ. Никогда. Я лично был в Школе Тициана.

МАРИЯ. Когда еще?

КОЧУБЕЙ. Лет семь назад. Может быть, восемь. Когда был Венецианский форум идеологов либерализма. Это в каком году? Да, значит, восемь.

МАРИЯ. Только не говори, что ты там встретил этого Антона.

КОЧУБЕЙ. Именно там я его и встретил. Нет, на форуме, конечно. А в Школе Тициана. Во время экскурсии. Была экскурсия. И вёл её русскоязычный гид. Как раз этот мальчик. Антон. Он там учился. А потом вернулся в Москву. И позвонил мне. Вот и всё.

МАРИЯ. Я много раз ездила в Венецию. Никто не говорил мне про Школу Тициана.

КОЧУБЕЙ. Это не туристическое место. Затерянное, на отшибе…

Мелкие звуки.

Извини, я кажется опять сказал бестактность.

МАРИЯ. Ты попытался. Но ничего страшного. Я жена гения, и не должна реагировать. Для того и я вышла замуж за гения.

КОЧУБЕЙ. Чтобы что?

МАРИЯ. Чтобы не реагировать.

КОЧУБЕЙ. Но ты не выходила за гения. Ты выходила за скромного партийного журналиста. Редактора отдела. С серой «Волгой». Или нет – грязно-белой. Ты просто пожалела меня.

МАРИЯ. Пожалела?

Тонкий свист, похожий на паровоз.

КОЧУБЕЙ. Антон пришёл. Мы отправляемся на веранду. Он идеально разбирается в красках. Вот увидишь.

МАРИЯ. Подать вам чаю? Я скажу домработнице.

КОЧУБЕЙ. Мы сами, Марфуша. Мы сами.

XXXVI

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Уважаемые дамы и господа! Сегодня мы все становимся свидетелями поистине исторического события. Впервые, по указу нашего президента, отмечается официальный памятный праздник – День русского либерализма. И так получилось, что этот замечательный праздник, в полной мере отражающий подлинный настрой и стратегические планы нашего президента, его курс на глубокое реформирование российского общества, совпал с актовым днём Академии рыночной экономики. Днём, когда мы здесь, в Академии, собираемся, чтобы подвести итоги года прошедшего, но главное – наметить основные планы на будущее. На тот год, который у нас впереди. И даже не на один год. Подумать только. Всего пятнадцать лет назад Академия рыночной экономики начиналась. У нас тогда не было почти ничего. Кроме горящих глаз и дерзких мозгов. Сегодня Академия рыночной экономики – это ведущий многопрофильный научно-педагогический центр. Не просто главная кузница российских либеральных специалистов, но международное образовательное учреждение, имеющее свои дочерние институты, филиалы и представительства на всех трёх континентах. Я счастлив говорить, что Академия рыночной экономики состоялась не только как самое престижное высшее учебное заведение Центрального полушария, где готовят высокопрофессиональных либералов, но и думательный центр не прекращающихся ни одну историческую минуту либеральных реформ. О чём, собственно, свидетельствует и историческое решение нашего президента учредить День русского либерализма. Установленный его указом. И я, как бессменный, благодаря высокому доверию здесь присутствующих, президент Академии со дня её основания, могу сказать, больше того, я хочу сказать, что Академия рыночной экономики никогда не состоялась бы, никогда не превратилась бы в то, во что она превратилась, без постоянной поддержки и неусыпной заботы со стороны нашего президента, нашего правительства, личного многоуважаемого председателя правительства, который сейчас с нами, в этом зале, в этот день. Бурные, продолжительные аплодисменты. Разве могли знать мы, советские научные сотрудники, ютившиеся в лабораторных комнатах по 11 метров, что со временем у нас будет такой храм русского либерализма! Что придут времена, когда экономистам либерального направления не придётся больше скрывать свои взгляды, не надо будет бояться партийных организаций и вездесущего КГБ, а можно будет смело говорить о либеральном векторе развития России, и получать при этом ощутимую и масштабную государственную поддержку. Я горд, когда называю простые цифры: 10 лет назад лишь семь процентов государственных должностей занимали выпускники нашей Академии, сегодня это – 23 процента! А в крупных корпорациях почти 40 процентов ведущих менеджеров – наши бывшие студенты и аспиранты. Бурные аплодисменты, к сожалению, не переходящие в овации. Значит, мы нужны людям. Мы нужны стране. И мы, не побоюсь этого слова, отрабатываем ту уникальную поддержку, которую оказывают нам наш президент, его высокочтимая администрация, руководитель которой присутствует сегодня с нами, в этом зале, наше правительство, лично его председатель, который любезно согласился выступить в этот праздничный день, в нашем актовом собрании. Я хотел бы, с чувством особой гордости и нескрываемой радости, передать слово руководителю нашей администрации нашего президента. Затем с программным сообщением выступит наш председатель нашего правительства. Ну, а затем, по традиции, с актовым докладом в честь годовщины Академии рыночной экономики выступит известный, всемирно признанный экономист. И я особенно рад, что именно сегодня, в первый День русского либерализма, установленный указом нашего президента, который подтвердил тем самым свой курс на всеобщую либерализацию, у нас выступит человек, по праву считающийся крупнейшим идеологом российских либеральных реформ. Вы, разумеется, все его знаете, дамы и господа. Это бывший председатель нашего правительства, профессор нашей Академии Игорь Тамерланович Кочубей. Спасибо огромное всем, кто сегодня пришёл сюда. Кто выкроил время, чтобы принять участие в нашем актовом собрании. Я прошу. Прошу. Прошу!!!

Темнота / тьма.

Из тьмы / темноты выступает огромная красная надпись:

НАМ ПИЗДЕЦ.

Будто бы кровью сделанная надпись.

XXXVII

Дедушкин.

ДЕДУШКИН. Это какой-то кошмар. Это ужас, скандал. Ужасный, страшный скандал! А ведь так хорошо всё начиналось. Приветствие президента, такое грамотное, такое милое. Речь премьер-министра. Остроумная такая речь. Я даже заслушался. Я, старый профессор, заслушался. Такая атмосфера. Такие улыбки. Такая сплочённость. И вдруг – это страшная надпись на стене. Как все испугались! Как премьер посмотрел на меня, сжав зубы, и сказал: Что за балаган вы тут устроили?! Так, прямо, как будто укусить меня хотел. Нет, он не так сказал. Он сказал: что это вы меня втягиваете в какой-то балаган?! И тут же ушёл. Уехал. И половина зала тоже ушла, уехала. Это страшный удар. Двести га на Байкале до сих пор не согласованы в Рослесхозе. Давыдов тянет с перечислением сингапурского гранта. Я так рассчитывал на это собрание. На помощь премьера. Теперь, наверное, уже не будет ни Байкала, ни Сингапура. Танечка всё ещё не утверждена вице-президентом Академии. 77 лет. 77 лет коту под хвост. Зачем я только сделал эту марксистско-ленинскую лабораторию! Из неё вышли одни несчастья. Одни несчастья!

Рыдания.

На мою стариковскую голову. Это я виноват. Я должен был предвидеть, что нечто может случиться. Мне говорили. Что машина Кочубея накануне стояла у Академии. Что его видели в стенах. В коридорах. Я не придал этому значения. Я преступно расслабился. И вот результат. Со времён первого замужества дочери я не переживал такого удара. Но тогда мне было пятьдесят, а сейчас – семьдесят семь. Сил уже нет. Хотел отдохнуть в Сингапуре под конец жизни, но видно, уже не получится. Буду вымаливать прощение. Каяться буду. Как мальчишка, каяться. На коленях стоять. Как люмпен. Или, того хуже, дегенерат какой-то. Осуществлять покаяние. Чтобы все смеялись над старым профессором. Почему Кочубей так меня подставил? Я сделал для него всё. Дал ему лабораторию. Познакомил с Ельциным. Я сделал его премьером! Да, я. Потому что я подложил к нему в постель Машку, эту суку. Мою аспирантку. Которая дать была готова любому, лишь бы ей сделали диссертацию. И со мной очень хотела спать. Очень хотела. Но я был кандидат в члены ЦК. Время было другое. И вот – она стала спать с Кочубеем. И я тогда, из жалости, утвердил её диссертацию. Из жалости к Игорю. Он был полный такой, нескладный. Женщины не любили его. Только Машка должна была полюбить. Из-за диссертации. А потом он прорвался к Ельцину. То есть, что значит – прорвался? Я привёл его туда. Это же я придумал Особое экономическое совещание. Молодые экономисты у президента. И записал туда Игоря. И он понравился Ельцину. Потому что очень трогательно причмокивал. И так обаятельно чавкал, когда подавали печенье. Тогда не было хорошего печенья, кроме «Юбилейного». И даже в президентской столовой не было. Тогда вообще случилось это голодное время, вы помните? И мы ели в кабинете президента это «Юбилейное». Кочубей так обаятельно чавкал, что стал в результате премьер-министром. А сегодня – он подставил меня. Нет – он убил меня. Уничтожил меня. Кто бы видел выражение глаз премьер-министра, когда появился эта надпись на стене! Нецензурная, бранная надпись! Хоть бы приличными словами сделали, что ли. Был бы не такой позор. Не такой скандал. Тоже скандал, но не такой. Где Байкал, где Сингапур! Где Танечка, в конце концов. Что скажет Алисочка? Ей в субботу опять ехать на дачу. К этому человеку. Ликёро-водочному королю. Императору даже, можно сказать. Если надо, я поеду в багажнике. Я подползу к императору сбоку, лизну его ладонь и скажу ему, что Кочубей сошёл с ума. Что я не виноват. Академия не виновата. Мы не виноваты. Ни в чём не виноваты. Это всё Кочубей. Он действительно сошёл с ума. Ему нужен доктор. Ему нужен хороший доктор. Какой позор! Какой страшный позор!

XXXVIII

Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Ну что – Хлебородов раскололся?

ГОЦЛИБЕРДАН. На седьмой минуте матча. Нестойкий революционер оказался, блядь. Все показал: и про краску, и как писали на стене. Всплывающие слова. Новая технология.

ТОЛЬ. Откуда у него?

ГОЦЛИБЕРДАН. Работает в Институте Баха. Институте биохимии Баха. Лаборантом. Он же и труп сторожит, етить его мать.

ТОЛЬ. Почему Баха? Какое отношение Бах имеет к биохимии?

ГОЦЛИБЕРДАН. Стало быть, это не тот Бах, Боря. Это другой Бах.

ТОЛЬ. Да, другой Бах. А труп-то – тот? Что говорит?

ГОЦЛИБЕРДАН. Говорит, мужик бородатый. Привезли. С документами на Сирина. А тот, не тот – точно не скажешь.

ТОЛЬ. Ну, Сирин вроде был не очень бородатый.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не очень. И труп не очень. А там – этих бородатых трупов, да ещё и не очень, пруд пруди. Как говорила бабушка нашего профессора.

ТОЛЬ. Надо до конца разобраться. Возьмёшься?

ГОЦЛИБЕРДАН. Возьмусь, гражданин начальник.

ТОЛЬ. Не будет, как с поджогом веранды?

ГОЦЛИБЕРДАН. На этот раз будет в лучшем виде. Гарантирую.

ТОЛЬ. Гарантируй. Гарантируй. Хлебородов где сейчас?

ГОЦЛИБЕРДАН. В Звенигородском СИЗО. Посидит месячишко, потом отпустим.

ТОЛЬ. Ну, так он берёт всё на себя?

ГОЦЛИБЕРДАН. Как возьмёт, так и отпустим. Не раньше. А потом – в бега. Переправим его в Белоруссию.

Пауза.

Знаешь, что самое смешное, Боря?

ТОЛЬ. Что?

ГОЦЛИБЕРДАН. Остров святого Плотника действительно существует. И на самом деле – 27 миль от святой Елены.

ТОЛЬ. Откуда ты знаешь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Из Интернета. Откуда ж еще. И действительно продаётся. За десять миллионов. Висит объявление на сайте – ты будешь смеяться – Компартии Ирландии.

ТОЛЬ. А компартия Ирландии тоже еще существует?

ГОЦЛИБЕРДАН. Выходит, существует.

ТОЛЬ. Черт те что творится в этом мире.

XXXIX

Гоцлибердан, Дедушкин.

ГОЦЛИБЕРДАН. Что такое, профессор? Почему вы не с бориной тростью?

ДЕДУШКИН. Треснула, Гоценька. В тот самый актовый день и треснула. Не выдержал норвежский граб. А еще хвалёное качество. Верь после этого европейцам.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не надо им верить, я всегда говорил. А что у вас нынче?

ДЕДУШКИН. Туркменский саксаул. С рубиновым набалдашником. Подарок моего аспиранта.

ГОЦЛИБЕРДАН. Аспиранта?

ДЕДУШКИН. О, да. Племянник главного туркменского газовика. Я подобрал ему прекрасную тему. Стратегия перемещения газа по воздуху. Это будет бомба.

ГОЦЛИБЕРДАН. Только бомбы нам и не хватало.

ДЕДУШКИН. Ко всем нашим шёлковым платьям?

ГОЦЛИБЕРДАН. К ним. Вы знаете, профессор, меня тоже в последнее время интересует тема диссертации.

ДЕДУШКИН. Чьей диссертации, Гоценька?

ГОЦЛИБЕРДАН. Моей диссертации. Моей, чьей же ещё меня может интересовать. Вы знаете, что я всего лишь кандидат наук. Я собирался делать докторскую, но в это время либеральная революция призвала меня к другим делам. Я стал помощником премьер-министра. Отца русского либерализма Игоря Кочубея. Помощником по особым поручениям. Всё закрутилось, завертелось. Много лет было не до того. И вот теперь.

ДЕДУШКИН. Я помню, как вы пришли в ту самую лабораторию. Вам ведь было лет двадцать пять, не больше?

ГОЦЛИБЕРДАН. Двадцать четыре года. Двадцать четыре. Я прибыл к вам по комсомольской линии. Был освобождённым секретарём комитета комсомола экономфака.

ДЕДУШКИН. Нет, Гоценька. Дело не в комсомольской линии. Вы были самый талантливый. Из всех. В лаборатории. Талантливее даже Кочубея. Боря, тот вообще не блистал, между нами говоря. Он начётчик. Выучит три предложения и повторяет их всю жизнь. То от начала к концу, а то – от конца к началу. А у вас я сразу заметил большой талант.

ГОЦЛИБЕРДАН. Потому Боря миллиардер, а я нет. Но дело в другом. Вы хотите помочь мне защитить докторскую? Побыстрее, без проволочек?

ДЕДУШКИН. Это огромная честь для меня. Нет. Не совсем так. Это большая честь для меня. Вот так. Правильнее. Большая честь для меня.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот и чудненько. Когда приступаем?

ДЕДУШКИН. У вас есть тема?

ГОЦЛИБЕРДАН. У меня есть тема. Как ни странно, у меня есть тема.

ДЕДУШКИН. Какая же?

ГОЦЛИБЕРДАН. Убойная. Называется она коротко: стоимость человека.

ДЕДУШКИН. Как вы сказали? Стоимость?

ГОЦЛИБЕРДАН. Стоимость. Стоимость человека.

ДЕДУШКИН. Звучит очень заманчиво. А в чём там основной вывод?

ГОЦЛИБЕРДАН. Видите ли, профессор, я много лет думал, как можно оценить человека в деньгах. Вот, как актив. Можно же оценить завод, нефтяную скважину, землю, товарный знак, в конце концов? А человека – как оценить? Чтобы точно сказать, что например, Пупкин стоит миллиард долларов, а Тютькин – три копейки в базарный день?

ДЕДУШКИН. Действительно, как? Уникальный вопрос.

ГОЦЛИБЕРДАН. Знаете, профессор, я этой темой занимаюсь уже 17 лет. С тех пор, как Игоря Кочубея отправили в отставку. А вместе с ним и меня – его помощника по особым поручениям. Меня тогда пригласил один большой жулик. Олигарх, как сказали бы позже. Грузинский еврей. Или еврейский грузин. Как вам больше понравится. Давид Малпахидзе. Помните такого?

ДЕДУШКИН. Малпахидзе. Очень знакомая фамилия. Мне кажется, его дочь у нас учится. Младшая, должно быть, дочь. Всё с охранником ходит, да с охранником. Они подарили Академии грузинские кинжалы. С инкрустацией. Изумруды, сапфиры – и инкрустация. Я их в Болшево отвёз. Не хранить же в Академии. Там очень демократичная атмосфера, могут украсть.

ГОЦЛИБЕРДАН. Как вы думаете, лучше быть грузинским евреем или еврейским грузином?

ДЕДУШКИН. О, я не знаю. Я же гуманитарий. Если хотите, я спрошу на факультете этнической экономики. Там отличные специалисты. Все мои аспиранты бывшие.

ГОЦЛИБЕРДАН. Потом спросите. Так вот, вызвал меня Малпахидзе и предложил идти к нему на работу. Принимал в каком-то закрытом клубе, как щас помню. Грузинско-еврейском. С лютнями на стенах и кинжалами в грудях.

ДЕДУШКИН. В каком смысле, Гоценька?

ГОЦЛИБЕРДАН. В переносном, Евгений Волкович. В самом переносном. Угощал сациви и лобио. Неплохое было сациви и лобио неплохое. По тем временам. И сказал этот еврогрузин: говорят ты, Гоц, в правительстве неплохие связи наработал. Иди ко мне помощником по лоббизму. Пайдёшь?

ДЕДУШКИН. И вы пошли?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну профессор! Неужели вы помните, чтобы я работал у какого-то Малпахидзе?

ДЕДУШКИН. Не помню. Гоценька. Не помню. Но мне ведь уже 77. Память сами знаете какая. Память стареет, это генетическая вещь. Была у меня память – как «Чайка» члена Политбюро. А стала – как «Запорожец» с ручным управлением. Вот даже – что было в тот самый день – и не очень помню. Теперь уже.

ГОЦЛИБЕРДАН. А мне Малпахидзе как-то сразу не понравился. Может, и хорошее у него было лобио, да всё равно не то. И я ему говорю: согласен. Согласен, Давид, у него еще какое-то отчество было типа Карапетович, согласен, Давид Карапетович, к вам идти помощником по связям с правительством. Чтобы интеллигентнее называлось. И зарплату прошу небольшую – миллион долларов в год.

ДЕДУШКИН. Миллион долларов в год?

ГОЦЛИБЕРДАН. Его самого. В год. Это сейчас кажется – не Бог весть какая зарплата. А тогда – гигантская. Думаю, если согласится, попрошу пол-лимона аванса за первый год, а потом и уволюсь. Повод найду.

ДЕДУШКИН. И что же Давид?

ГОЦЛИБЕРДАН. О, вы и имя его запомнили. И Давид, значит, чуть не поперхнулся своим сациви. А потом вытер рот шелковым платком, сделал вид, что расхохотался, и говорит: ты, Гоц, столько не стоишь. Не стоишь ты миллион долларов в год. Вот что сказал.

ДЕДУШКИН. А вы?

ГОЦЛИБЕРДАН. А я всё-таки взял с него эти деньги. За десять лет взял.

ДЕДУШКИН. За десять лет! Как вы правильно сделали, что взяли за десять лет. И как же у вас это получилось?

ГОЦЛИБЕРДАН. Очень просто, профессор. Я вышел из грузинско-еврейского клуба. Ногами вышел. На снег. Сел в свой «Фольксваген» – тогда я только купил «Фольксваген Гольф», и мне это казалось страшно крутым – и уехал. Потом прошло десять лет. И дочь этого Малпахидзе задержали. На таможне. В Шереметьево. Арестовали. За попытку контрабанды. Везла бриллиантовое колье тыщ за триста – и не внесла в декларацию. Блядь такая. Простите, профессор.

ДЕДУШКИН. Дочь Малпахидзе? Но это же не так девочка, которая у нас учится?! Которая кинжалы?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не та, не та, успокойтесь. У Малпахидзе было пять дочерей. Но любил он почему-то их всех. И ту дочь, которая с колье, посадили в Бутырку. В общую камеру. Помариновали там месяца три. Она уже и в голодовку. И вены резать. Но в Бутырке ребята крепкие – их на дешёвый понт не возьмёшь. Малпахидзе дёргался-дёргался, чтобы освободить, дёрг-дёрг, дёрг-дёрг – ни хера не получается. Заметьте, профессор, я при вас почти не ругаюсь. Как обещал.

ДЕДУШКИН. Какой кошмар! Если б я знал эту историю, никогда не взял бы у них кинжалы. Как думаете, Гоцик, может, отправить эти кинжалы обратно дарителю?

ГОЦЛИБЕРДАН. И я сделал так, чтобы Давид Малпахидзе обратился ко мне. За освобождением своей дочурочки. И я назвал цену: десять миллионов долларов. По миллиону за каждый год, что мы не виделись. И тут выяснилось. Выяснилось, что я таки стою миллион в год. Давид передал их мне. Наличными.

ДЕДУШКИН. А потом?

ГОЦЛИБЕРДАН. Потом Малпахидзе с освобожденной дочечкой отвалил в Лондон. Там и умер. Погиб. Попал под такси.

ДЕДУШКИН. Под такси? Под какое такси?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Под лондонское такси. Чёрный кэб. Самое обычное такси.

ДЕДУШКИН. Как же он смог попасть под такси?

ГОЦЛИБЕРДАН. Очень просто. Он переходил улицу Пикадилли. В положенном месте. По пешеходному переходу переходил. И тут – инфаркт. Малпахидзе падает на переходе, и на него тут же наезжает такси. Финита.

ДЕДУШКИН. Как-как вы сказали?

ГОЦЛИБЕРДАН. А еще потом было другое. Новое. Выяснилось, что всё имущество Давида Малпахидзе было оформлено на любовницу. И дочери не получили от покойного папеньки от покойного папеньки ничего. Даже хера без соли не получили. Судятся до сих пор. А толку-то? У них уже и бабок нет, чтобы судиться.

ДЕДУШКИН. Эта девица Малпахидзе как-то подозрительно давно у нас учится. Надо проверить, все ли там в порядке. Нет ли коррупции, понимаете. Я сразу скажу, чтоб проверили.

ГОЦЛИБЕРДАН. А дальше, профессор, всё вышло так, что я решил создать научную формулу стоимости человека. Придумать её. Добыть. Вот, например, можно ли оценивать человека по восстановительной стоимости?

ДЕДУШКИН. Очень смелая идея.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, смелая. Сколько стоит сделать такого же точно человека, один в один? Пока наш общий друг Боря Толь не дожал промышленное клонирование, ответа нет. Но скоро ведь он дожмёт. И можно будет с нуля сделать любого хрена с бубликами. Например, такого раздолбая, как я – тыщ за десять. А такое светило, как вы, – миллионы потребуются.

ДЕДУШКИН. Да что вы, Гоценька. Какое светило! Очень старый старик. Там уже и клонировать-то нечего.

ГОЦЛИБЕРДАН. В общем, пока восстановительную стоимость применять не можем. А что можем?

ДЕДУШКИН. Что можем?

ГОЦЛИБЕРДАН. Можем – ликвидационную стоимость.

ДЕДУШКИН. Звучит очень заманчиво. А как это?

ГОЦЛИБЕРДАН. Сколько стоит ликвидировать человека, профессор?

ДЕДУШКИН. Сколько?

ГОЦЛИБЕРДАН. Столько стоит и сам человек.

ДЕДУШКИН. Я уже чувствую, что это научный прорыв. Но я еще…

ГОЦЛИБЕРДАН. Постойте, профессор. То есть наоборот, присядьте. Отдохните. Послушайте вашего непутёвого Гоценьку. Вот ведь каждый день на стройке элитного дома в Москве гибнет какой-нибудь очередной молдаванин. Без документов. Нелегальный рабочий. И раз он без документов, его сразу кладут и замуровывают в бетон. Был молдаванин – и нет его. Себестоимость проекта какая?

ДЕДУШКИН. Какая?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ноль. Абсолютный ноль по Кельвину. Значит, и жизнь молдавского нелегала стоит ровно ноль. А вот, наоборот, убили недавно священника, Гавриила Сирина. Помните такого?

ДЕДУШКИН. Пока помню. Это которого исламисты…

ГОЦЛИБЕРДАН. Да что вы, профессор! Такое светило, а верите в официальные байки. Никакие не исламисты.

ДЕДУШКИН. Да что вы! А кто же?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Кагэбэшники, ясный хрен. Они, сто пудов. Чтобы подставить всех нас. И спровоцировать Игоря. На всякие нехорошие высказывания. И ведь у них получилось, сука, получилось!

ДЕДУШКИН. Да, теперь я понимаю. И надпись на стене – это тоже они?

ГОЦЛИБЕРДАН. А кто же?

ДЕДУШКИН. Но, кажется, этот священник и сам был агент КГБ?

ГОЦЛИБЕРДАН. Конечно. Всё правильно. Сначала заслали его к Игорю. А потом – убрали. Обычная кагэбэшная метода.

ДЕДУШКИН. Ужас, ужас! Недаром я всю жизнь так не хотел с ними связываться. С кагэбэшниками этими.

ГОЦЛИБЕРДАН. Следовательно.

Слегка барабанный гром.

Слушайте, профессор. Тысяч пятьдесят долларов было заплачено киллерам. За само убийство.

ДЕДУШКИН. Пятьдесят тысяч?! У нас столько кандидатская хорошая стоит. Если из региона. Кавказ особенно. Северный, Южный Кавказ. Нам всё равно, какой Кавказ. Только бы аспирант был хороший. Но у нас-то диссертация настоящая, ваковская. Не то, что у этих жуликов. Которые за двадцать пять продают. А потом выясняется – липа.

ГОЦЛИБЕРДАН. Дальше. Пятьсот тысяч долларов дали, чтобы Патриархия перевела стрелки на исламистов.

ДЕДУШКИН. Пятьсот тысяч?! Какой дом можно построить на Байкале. Прекрасный дом. Только бы Рослесхоз быстрее согласовал.

ГОЦЛИБЕРДАН. Следующая остановка. Миллион двести тысяч. Средствам массовой информации. Чтобы – только про исламистов. И ни про кого больше.

ДЕДУШКИН. Ни про кого больше!

ГОЦЛИБЕРДАН. А всякие там следователи, прокуроры, присяжные заседатели? Вот и набегает. Убить жалкого попа, у которого и квартиры-то своей не было, выходит под два лимона баксов! Два миллиона, понимаете, профессор!

ДЕДУШКИН. Нам как раз столько нужно на ремонт седьмого корпуса. Мы смету в Минфин уже подали. Но я не могу сейчас докучать Давыдову. Он ведь сингапурскую платёжку ещё не подписал. А как увидит новые два миллиона – может сказать, вообще не подпишу. Дескать, пусть председатель правительства выпускает распоряжение. А председатель правительства, после той надписи на стене…

ГОЦЛИБЕРДАН. Значит, молдаванин – ноль. А отец Гавриил, который, если вдуматься, в пять раз вреднее молдаванина – нет, лучше сказать, в семь раз его бесполезнее – два миллиона. Такая вот диссертация.

ДЕДУШКИН. Диссертация. Прекрасная будет диссертация. Я уверен.

ГОЦЛИБЕРДАН. А как посчитать вашу стоимость, например, профессор?

ДЕДУШКИН. Как?

ГОЦЛИБЕРДАН. Понятно, как. Прикинем, сколько стоит вас завалить, и…

ДЕДУШКИН. Как это – завалить?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ладно, ладно, я пошутил. У вас аж трость вспотела. Так что вы мне посоветуете?

ДЕДУШКИН. Я вам назначу научного руководителя. Скоро. На следующей неделе. Назначу. Прекрасного руководителя. Мы быстро начнём и быстро кончим.

ГОЦЛИБЕРДАН. Какой-то бордельный лозунг у вас, профессор. Ладно. Я сегодня утром говорил с Давыдовым. Через 72 часа сигнапурская платёжка будет исполнена.

ДЕДУШКИН. Правда, Гоценька?!

Падает на колени.

Это такое счастье, если б вы только знали! Такое счастье! А то, я уж думал, после надписи… После того злополучного дня…

ГОЦЛИБЕРДАН. Ньенте. Что я еще могу для вас сделать?

ДЕДУШКИН. Я. Я сам буду вашим научным руководителем. Мы соберем коллектив. Хороший. Через месяц диссертация будет готова. А там уже и защита. К концу года станете доктором наук. Точно станете.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я хочу к моему дню рождения. Вы помните, когда у меня день рождения?

ДЕДУШКИН. В октябре. Гоценька, в конце октября. Двадцать пятого октября.

ГОЦЛИБЕРДАН. Двадцать пятого была революция. А у меня – двадцать шестого. Запомните.

Стук стальных пальцев о бетонную стену.

Запомнили?

ДЕДУШКИН. Запомнил. Точно запомнил. Двадцать шестого.

ГОЦЛИБЕРДАН. Мне стукнет 49, профессор. Уже 49. А к полтиннику я хочу подойти во всеоружии. Доктором наук. Настоящим, полноценным доктором. Обожаю, знаете ли, лечить.

Пауза.

Да и не только.

ДЕДУШКИН. Подойдете, обязательно подойдете. Я все сделаю. 72 часа. Ох…

Хватается за вроде как сердце.

ГОЦЛИБЕРДАН. Хороший у вас туркестанский саксаул, Евгений Волкович. Всем бы такой.

Пауза.

Нам.

XL

Мария.

МАРИЯ. Послушай, Гоц. Здесь какие-то совсем странные вещи начались. Я разбирала сегодня бумаги… Да, на комоде. Игоря. И там – письмо. По-испански. От Хосе Марадьяги. По-моему, Хосе Антонио Марадьяги. Архиепископа Гондураса. Тегусигальпа – я правильно? Это так называется. Приглашает Игоря на обед. Пасхальный обед в резиденцию. На Пасху. На озере. На каком-то озере. Резиденция на каком-то озере. Я пятнадцать лет испанский учила. Уже не так, чтобы здорово говорить, но… Никакой ошибки. Марадьяга. Гондурас. Но я же вспомнила. Я точно помню, что его убили. На прошлое Рождество. Тремя выстрелами. Я смотрела по телевизору. На католическое Рождество. Прошлое. Он что, выжил? Тогда говорили, что он умер на месте. Ты не смотрел в Интернете? Мог он выжить? Никогда Игорь с такими людьми не общался. Что ты, никогда. Это приглашение на пасхальный обед. Адрес не помню. Я спрятала дома. Я тебе потом скажу. Не знаю. Кажется, не читал. Точно, не читал. Это какая-то чертовщина, Гоц. Мне страшно. Мне реально страшно. Возьми и меня, пожалуйста. Прямо сейчас. Здесь. Сделай, пожалуйста. А то мне очень страшно. Ты понимаешь? Вот так. Как ты умеешь. Сильно. Это в последний раз. Я обещаю. Не знаю, кому. Давай же. О!..

XLI

Толь.

ТОЛЬ. Вот что они пишут, значит. При попытке бегства из Звенигородского СИЗО застрелен 25-летний Антон Хлебородов, лаборант Института биохимии имени Баха. Хлебородов, считавшийся активистом запрещенной Национал-большевистской партии, был задержан десять дней назад по обвинению в организации теракта. Теракт произошёл 25 марта в здании Академии рыночной экономики, во время торжественного собрания, посвященного Дню русского либерализма. В собрании участвовали премьер-министр, руководитель администрации президента и многие другие представители правящей элиты России. Хлебородов, пробравшись в здание Академии незадолго до начала мероприятия, написал специальной невидимой, так называемой всплывающей красной краской на стене нецензурную надпись. Надпись проявилась сразу после выступления премьер-министра, после чего торжественное собрание было со скандалом прервано. В первые же дни в следственном изоляторе нацбол дал признательные показания. Он заявил следствию, что действовал в одиночку и исключительно по своей инициативе. Боярский районный суд Москвы по ходатайству следствия арестовал его на месяц. Что побудило Хлебородова к побегу – пока неясно. По факту гибели заключенного возбуждено уголовное дело. Начальник СИЗО полковник Драгоноженко заявил, что в действиях охраны изолятора нет состава преступления, так как она действовала по закону и не превысила пределов разумной самообороны. В свою очередь, мать нацбола Галина Хлебородова заявила, что руководство СИЗО отказывается выдавать ей тело сына, ссылаясь на некие особые обстоятельства.

Смотрит поверх в зал.

Особые обстоятельства. И правда – зачем ему было бежать?! В изоляторе ему было б лучше, чем на свободе. Сытнее, по крайней мере.

Постепенно удаляется.

XLII

Кочубей, Пол Морфин.

МОРФИН. Неужели вы завизируете текст в таком выгляде?

КОЧУБЕЙ. В таком чём?

МАРИЯ. Нет такого слова?

КОЧУБЕЙ. В таком виде. По-русски – в таком виде.

МОРФИН. О, вероятно, я с польским спутал. Спасибо.

КОЧУБЕЙ. Да, я визирую всё как есть.

МОРФИН. Нашим читателям будет очень интересно. Это настоящая сенсация. Но за вами еще одна задолженность. Вы помните?

КОЧУБЕЙ. Какая из них?

МОРФИН. Почему из них?

КОЧУБЕЙ. У меня много всяких задолженностей. Какая из них?

МОРФИН. Вы обещали мне какую-то веселую историю из времени, когда вы были премьер-министром. Веселую.

КОЧУБЕЙ. Да, обещал. Вспомнил. Я сказал вам, что у нас вообще тогда было очень весело. Веселая жизнь.

МОРФИН. Да. Да. Веселая жизнь.

КОЧУБЕЙ. Вот такая, например, история. Как-то осенью Ельцин захотел, наконец, уволить меня. И поставить премьером генерала Кучеватова, своего старого друга. Собутыльника еще по Свердловску. Этот Кучеватов был когда-то начальником Свердловского КГБ. А потом стал при Ельцине секретарем Совета безопасности. Знаете, есть такая должность?

МОРФИН. Я изучал русские должности прежде, чем прибраться в Москву. Как второе имя этого человека – Кочеватов?

КОЧУБЕЙ. Кучеватов. Второе – у. Как удар. Или угроза. Ульяновск. Участие. Усердие. Урфин Джюс. Уродонал Шатилена.

МОРФИН. Что вы сейчас перечисляете? Это были члены правительства? Советники Ельцина?

КОЧУБЕЙ. Я? Ничего. Ничего. Не обращайте внимания. Кучеватов очень хотел стать премьером. И нам сообщили, что указ уже готов. Парламент ждёт. С замиранием сердца ждёт, когда уберут ненавистного Кочубея и отправят к ним социального близкого генерала Кучеватова.

МОРФИН. Это действительно весёлая история?

КОЧУБЕЙ. Потерпите немного. Весело ещё будет. Сейчас будет весело. Тогда к Боре Толю привели молодого артиста. Пародиста. Понимаете, что такое пародист?

МОРФИН. Не совсем. Это имитатор?

КОЧУБЕЙ. Можно и так сказать. Умеет хорошо говорить чужими голосами и вообще изображать других. Его звали Максим Галкин. Молодой парень. Тогда был. Очень хотел пробиться. Мы ему помогли.

МОРФИН. Максим Галкин – это, кажется, известный теперь артист, да? Мне говорили, что он муж Аллы Пугачёвой. Певицы. Вы это знаете?

КОЧУБЕЙ. Муж Пугачёвой? Вряд ли. Он ей во внуки годится. Хотя, может, и муж.

МОРФИН. После того, как Лиз Тейлор вышла замуж за водителя грузовика, ничего удивительного.

КОЧУБЕЙ. Лиз Тейлор? Я встречался с ней недавно в Америке. В Лос-Анджелесе. Мы выпили по дайкири. Даже по два дайкири. Два двойных дайкири! Очень приятная женщина. Немолодая, но обаятельная.

МОРФИН. Страшная старуха, по-моему. Алкоголичка. Нимфоманка. Так что же мистер Галкин?

КОЧУБЕЙ. Он записал несколько разговоров голосом этого Кучеватова. Абсолютно точно его голосом, не отличить.

МОРФИН. Простите, записал на плёнку?

КОЧУБЕЙ. Да, записал на плёнку. Там Кучеватов издевался над Ельциным. Говорил, что президент совсем спился. Выжил из ума. Что пора уже устраивать досрочные выборы. И они, генералы-патриоты, их устроят.

МОРФИН. Учинят досрочные выборы?

КОЧУБЕЙ. Да. Именно что учинят. У нас был своей человек в охране Ельцина. Мы платили ему пять тысяч долларов в месяц.

МОРФИН. Официально платили охраннику Ельцина?

КОЧУБЕЙ. Боже упаси. В конверте передавали. И он был не охранник, а замначальника службы безопасности по аналитической работе. Большой аналитик был. Сейчас пять тысяч – это ничто. Цена хорошего ужина. А тогда были – огромные деньги.

Пауза.

По крайней мере, солидные деньги.

МОРФИН. Вы видите, для Америки пять тысяч долларов в месяц – это и сегодня немаленькие деньги. Уверяю вас, господин премьер.

КОЧУБЕЙ. Спасибо за комплимент. Наш человек в охране передал Ельцину эти записи. Эти плёнки передал. Ельцин был в бешенстве. Он в тот же день уволил Кучеватова и поклялся, что не пустит его ни на одну государственную должность. Наше правительство устояло.

Отзвук аплодисментов.

МОРФИН. Вы хотите, чтобы это появилось в «Уошингтон Пост»?

КОЧУБЕЙ. Меня всё равно уволили. Но позже, через два месяца. Если вам кажется, что это история весёлая, вы можете её опубликовать. Если она невесёлая – я найду для вас другую.

МОРФИН. Эта история не очень весёлая в американском смысле, господин Кочубей. Но читателей моей газеты она заинтересует. Очень заинтересует. Я хочу ее публиковать.

КОЧУБЕЙ. Публикуйте, Пол. Скоро увидимся.

МОРФИН. Вы хотите читать её перед публикацией?

Пауза.

Мы прощаемся?

КОЧУБЕЙ. Да, нынче прощаемся. Очень сосёт под ложечкой. Мне нужно срочно отдохнуть. Врачи грозят мне инсультом. Мой врач профессор Берешит. Слышали такого?

МОРФИН. Я слышал это имя. Он должен быть знаменитый доктор в Москве. Так вам прислать текст последнего фрагмента?

КОЧУБЕЙ. Не надо. Я не хочу исправлять последний фрагмент. Просто напишите всё, что я вам сказал. И не пишете того, чего я не говорил. Очень просто.

МОРФИН. Я вам очень благодарен, господин премьер. У нас выйдет если не текст десятилетия, то текст года 100 %. Сто процентов.

КОЧУБЕЙ. Держите меня в курсе, Пол. Пришлите мне газету. Я хочу знать, когда оно выйдет.

МОРФИН. Я обязательно пришлю, господин Кочубей.

КОЧУБЕЙ. Обязательно. Обязательно!

XLIII

Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ай-ай-ай-яй-ай… Как же это нехорошо получилось. Сообщает агентство «Рейтер». Или «Ройтер». Черт его разберет. Надо было лучше учить английский в институте. А не только шляться по бабам. Гоц! Ещё раз: Гоц! Итак. Как сообщает это самое Рейтер-Ройтер, сегодня в Москве, на Красной площади, на так называемом Лобном месте, которое в средние века служило площадкой публичной казни русских диссидентов, был задержан нарушитель порядка. Одетый в тренировочный костюм Гуччи, хулиган выкрикивал социальные протестные лозунги. Он кричал: покайтесь, так как нечто приблизилось. Неразборчиво. Нрзб. Что именно приблизилось – прояснить не удалось. Затем нарушитель стал читать отрывки, по-видимому, из исторического исследования о так называемом царе Ироде. Одном из правителей Иудеи во времена римского господства, скончавшемся в четвертом году до нашей эры. Нарушитель заявил, что не следует молиться за царя Ирода, не следует также заниматься паблик рилейшнз царя Ирода, работать спичрайтером царя Ирода и поставлять царю Ироду аналитические обзоры состояния экономики. Примерно через 7 минут после начала протестной акции нарушитель был задержан сотрудниками Особого отделения милиции кремлёвского гарнизона. К значительному удивлению милиционеров, задержанным оказался известный либерал, экономист Игорь Кочубей, который в начале девяностых годов двадцатого века возглавлял правительство России и положил начало так называемым рыночным реформам. Источник Рейтер-Ройтер в правоохранительных органах не исключил, что господин Кочубей находился под воздействием алкоголя или наркотиков. Эксперты разделились в оценках эксцентричного поступка господина Кочубея. Политолог Станислав Белковский считает, что нарушитель на самом деле выступал в роли актуального художника, производя перформанс по заказу одной из ведущих московских арт-галерей. Бывший премьер-министр был доставлен в изолятор временного содержания Особого отделения, который располагается в Теремном дворце Московского Кремля. Подробности последуют.

Пауза на выдохе.

Никаких подробностей ни хуя не последует. Потому что мы уже за это забашляли. Боря согласился выделить трёшку. Три миллиона. Американских долларов. Чтобы нигде никому ничего. Налом. Жадный-жадный, а тут не пожидился. Всё-таки Игоряшка всегда умел быть паразитом. За семь минут развести Борис на целую трёшку! Нельзя, наверное, брать деньги у царя Ирода. Но если очень хочется, почему не. Так, кажется, говорила бабушка нашего профессора.

Танцует пасадобль.

Эх, разве вы не знаете, что царю Ироду даром не нужна ваша экономическая аналитика! Царю Ироду нужны только первичные данные. Самые изначальные. Дикие, как камни, и грубые, как веревки. Вы совершенно не знаете царя Ирода. А я-то его знаю. Нас свела любовь к танцу. Вот такому танцу. Пенному, как боги, и открытому, как огонь. Я заставлю стариков танцевать его на моей дискотеке. Я их уговорю. Покайтесь, ибо приблизилось время ночного мероприятия! О, царь Ирод!

Утанцовывает.

XLIV

Кочубей, Толь, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Игорь, ты можешь ответить только на один вопрос: зачем ты всё это сделал?

КОЧУБЕЙ. Ты думаешь, я должен был поручить это охраннику? Или референту?

ГОЦЛИБЕРДАН. У тебя нет никаких референтов. Одна только секретарша, и ту мы оплачиваем.

ТОЛЬ. Гоц! Не вмешивайся сейчас! Не мешай!

ГОЦЛИБЕРДАН. Можно, я вообще пока уйду. Посплетничаю с домработницей Светочкой. Или, как говорят в эпоху политкорректности, с экономкой Светочкой. С экономкой Светланой. Так, наверное, в эпоху политкорректности. А вы здесь пока…

ТОЛЬ. Да. Пойди пока к домработнице. Сходи.

Пауза.

Гоцлибердан уходит сплетничать с домработницей / экономкой.

Ты знаешь, Игорь, я уже не хочу ни о чем расспрашивать. Это унизительно как-то. Даже для меня. Хотя я толстокожий, ты знаешь.

КОЧУБЕЙ. Да. Я и позвал тебя в своё время в правительство, потому что ты толстокожий.

ТОЛЬ. Ты?

КОЧУБЕЙ. Что я?

ТОЛЬ. Ты позвал меня?

КОЧУБЕЙ. Я позвал. Ты сам всегда так говорил.

ТОЛЬ. Да, наверное, ты позвал.

Самое начало капели.

Я только хочу сказать тебе несколько вещей.

КОЧУБЕЙ. Разве можно говорить вещи? Раньше мы могли говорить слова. Не вещи. Слова.

ТОЛЬ. Я только хочу сказать тебе несколько вещей. Остров в Южной Атлантике за десять миллионов совершенно не годится. Мы проверяли. Инфраструктуры никакой. Почти никакой. Газа нет…

КОЧУБЕЙ. Может, и прекрасно, что газа нет.

ТОЛЬ. Трубы девятнадцатого века. Никто не станет жить с трубами девятнадцатого века.

КОЧУБЕЙ. Если только оркестр. Нет такого оркестра, который не любит старые трубы. Помнишь Скрипки Андалусии, бывший ансамбль Дома культуры Капотни?

ТОЛЬ. Паром не ходит. Давно отменён. В восемьдесят третьем году еще отменён. После Фолклендской войны.

КОЧУБЕЙ. Ты помнишь это?

ТОЛЬ. Что? Что – это?

КОЧУБЕЙ. Фолклендскую войну. Тогда была у нас в Москве Олимпиада. Я собирал бутылки. Пустые бутылки из-под фанты и пепси. Сдавал их. И на вырученные копейки покупал журнал «Новое время». Там было всё про Фолклендскую войну. Про Мальвинские острова.

Мягкое дребезжание.

Ты только подумай, Толя. Какое название – Мальвинские острова! Итальянская сказка! Почти Буратино. Я назвал бы мой остров Артемоном. Если б он уже не назывался островом Святого Плотника. Так красивей. Конечно.

ТОЛЬ. Прости, Игорь. Прости еще раз. Но Фолклендская война была в 83-м году. Тогда у нас уже не было никакой Олимпиады. И ты не мог собирать бутылки в восьмидесятом. Ты работал в журнале «Коммунист». Редактором отдела экономики комсомола. Ты разве забыл?

Пауза.

А я – я жил в Ленинграде. На проспекте Энергетиков. И не думал ни про какую войну. Я волейболом тогда увлекался. Чуть не стал чемпионом района. Очень расстроился, что не стал.

КОЧУБЕЙ. Но и в журнале «Коммунист» можно собирать бутылки.

ТОЛЬ. И «Новое время» ты получал по подписке. Как редактор отдела. Разве нет?

К: Может быть, ты и прав. Даже, скорее всего, ты прав, Толя. А что ты хотел мне сказать?

ТОЛЬ. Я хотел сказать тебе, что совершенно не нужен, вовсе не нужен остров этого дурацкого плотника. Это хрен знает где и никаких условий для жизни. Есть предложение гораздо лучше. Качественно лучше. Сейчас продается прекрасный остров в Адриатике. Запад Черногории. Бывший отель. Шестьсот метров превосходного пляжа. Песок. Мелкий серый песок. Остров Святой Софии. Он раньше принадлежал мужу Софии Лорен. Лоренцо да Понте. Ты слыхал о таком?

КОЧУБЕЙ. Лоренцо? Действительно Лоренцо?

ТОЛЬ. Да. Бывший оперный дирижер. Потом женился на Софии Лорен. И умер от разрыва аорты. Но остров успел переименовать в честь жены. Ты запомнил Софию Лорен?

КОЧУБЕЙ. Нет. Я не запомнил Софию Лорен. Кто она?

ТОЛЬ. Когда мы с тобой служили в правительстве, она приезжала на кинофестиваль. На наш, московский фестиваль. Она была председатель жюри. Мы ужинали с ней в испанском ресторане. В гостинице «Москва». Неужели ты не помнишь?

К: Да, кажется, помню. Она жива еще?

ТОЛЬ. Муж ее скончался от разрыва аорты. А она – жива.

КОЧУБЕЙ. И она живет там же, на этом острове?

Хворост.

ТОЛЬ. Какой-то странный вопрос ты задаешь, Игорь. Она продает остров. Верней, ее сыновья продают. И если мы покупаем – то есть, если ты покупаешь – то никакой Софии Лорен там не будет. Ее, в сущности, и сейчас там нет. Она живет где-то совсем в другом месте.

КОЧУБЕЙ. Почему? Ей разве не нравится адриатический остров? А если ей не нравится, почему там должен жить я?

ТОЛЬ. Ты не должен. Ты ничего не должен, Игорь. Ёлки-палки. Я же говорю тебе. Прекрасный остров. Пятизвездочный отель. Легко переоборудуется в семейный дом. Толстые стены красного камня. Кругом кондиционеры. Винные погреба. Пляж шестьсот метров. Парк три гектара. Гольф-поле на полторы лунки. И всего полтинник! Всего. Из твоей доли – из твоей доли у нас – мы заплатим хоть завтра. Ты переедешь туда и забудешь эти сумерки. Отдохнешь как следует. Придешь в себя. Станешь человеком.

КОЧУБЕЙ. Кем?

ТОЛЬ. Это главное, что я собирался тебе сказать. Если ты согласен, я завтра же даю команду на оформление. Через две недели…

КОЧУБЕЙ. Когда?

ТОЛЬ. Ну ладно, через пять недель у тебя будет свой остров в Адриатике. Гражданство черногорское делается за семь секунд. Я проверял. Ты даже не представляешь, какой там климат! Не зря София Лорен в свои семьдесят выглядит на пятьдесят.

КОЧУБЕЙ. Ты думаешь, так просто можно купить?

ТОЛЬ. Проще некуда. Нужно только твое согласие. У тебя на наших общих оффшорах скопилось триста восемьдесят. Остров стоит всего пятьдесят. Твоя отмашка – и всё. Пять недель. И никакого святого плотника.

КОЧУБЕЙ. А там есть хорошая спальня?

ТОЛЬ. Где?

КОЧУБЕЙ. На острове. Ты же рассказывал мне про остров!..

ТОЛЬ. О, Господи… То есть, я хотел сказать совсем наоборот. Там есть лучшая спальня Адриатики. Спальня самой Софии Лорен. Белая кровать под пальмовым балдахином. Я видел на фотографиях. В каталоге адриатических отелей. Сам видел. Еще прошлой весной. Когда мы с женой собирались. Но…

КОЧУБЕЙ. Если бы здесь был Гоц, он рассказал бы, как Лоренцо трахал жену под пальмовым балдахином. Это, должно быть, очень красиво, правда?

ТОЛЬ. Я попросил Гоца подождать. Он кокетничает с твоей домработницей.

Негромкий смех невидимого существа.

КОЧУБЕЙ. Я мог бы поехать на Адриатику. Тут ты прав. Но сначала мне нужно закончить мое главное дело.

ТОЛЬ. Какое главное дело?

КОЧУБЕЙ. Покаяние.

Пауза.

Разве я тебе не говорил?

ТОЛЬ. В каком смысле покаяние?

КОЧУБЕЙ. В том самом. Я должен довести это до конца. Я начал, но до конца далеко. Я должен покаяться.

ТОЛЬ. За что ты должен покаяться, извини?

КОЧУБЕЙ. За кого. Не за что. За кого. За нас за всех.

ТОЛЬ. Знаешь, я не хочу вдаваться в подробности. Всей этой несусветной фигни вдаваться не хочу. Я только обязан сказать тебе, как друг и соратник многолетний, что покаяние – самое гнилое слово, какое только бывает. Ты можешь вспомнить, откуда оно появилось?

КОЧУБЕЙ. Не могу. Уже не могу. Как будто ниоткуда появилось.

ТОЛЬ. Откуда, откуда! От грузинского режиссера. Году в восемьдесят шестом. Или седьмом. Хрен его разберет. Самые сытые люди, которые сидели в особняках на берегу Куры. Сначала подарили нам Сталина, а потом пили вино немереными бочками в особняках. Они навязали нам это чертово покаяние. И все начали вопить: покаяние, покаяние!.. Так и развалили страну, черти. С покаянием с этим все и развалили.

КОЧУБЕЙ. А разве это не мы страну развалили?

ТОЛЬ. Нет. С чего ты взял, что мы?

КОЧУБЕЙ. Мне так показалось.

ТОЛЬ. Тебе ничего не должно казаться, Игорь. У тебя есть фактура. Все как было на самом деле. Мы сделали эту страну. С нуля. Из руин. Голод, гражданская война – помнишь? Мы все предотвратили. А потом построили страну. Нам никто и спасибо не сказал, а мы построили.

Повышая интонацию.

Но мы и не ждем никакого спасибо. Мы работали не за спасибо. Мы…

КОЧУБЕЙ. Толенька, я так люблю слушать тебя. Особенном в этом пиджаке. Он молодит тебя лет на восемь. Честное слово. Именно эта кокосовая клетка. Очень молодит.

ТОЛЬ. Это шотландский пиджак. Из чистого овечьего вымени. Нового урожая.

Смотрят в разные стороны.

Вот, ты знаешь, Игорь. Я вчера проезжал мимо консерватории. И что я увидел? Четыре «Майбаха» и два «Бентли». Ты можешь себе представить? Там вчера нищие старухи толпились. Меняли лишний билетик на пачку гречки. А сегодня – четыре «Майбаха» и два «Бентли». И туча охраны. С рациями. В ушах. Первый, первый, я прикрою.

Вздох.

Вот какую страну мы построили!

КОЧУБЕЙ. И там не было ни одного «Роллс-Ройса»?

ТОЛЬ. Чего?

КОЧУБЕЙ. Ни одного «Роллс-Ройса». Это мой любимый дизайн. Я очень люблю «Роллс-Ройс Фантом». С квадратной мордой. Маленькими круглыми глазками. И дверьми, которые открываются наоборот. От конца к началу. А не от начала – к концу. Больше я любил только хурму из сада отца. Сорок лет назад. Ташкент. Или больше.

ТОЛЬ. Ты пытаешься шутить, Игорь?

КОЧУБЕЙ. Нет. Уже не пытаюсь. Я делаю покаяние. Я хочу его сделать.

ТОЛЬ. Прекращай этот бардак. У меня не так много времени. Пусть Маша позвонит мне сегодня, и мы срочно займемся Адриатикой.

КОЧУБЕЙ. Ты сердишься на меня, Боренька?

ТОЛЬ. Я не могу на тебя сердиться. Не имею права. Ты всех нас привел к власти. Всех сделал людьми, в конце концов. Но я больше не могу сдерживать эту ситуацию. Меня уже все спрашивают. Меня президент спрашивает: а что, Корпорация вечной жизни финансирует эти Кочубеевы эстакады?

КОЧУБЕЙ. Что финансирует?

ТОЛЬ. Эстакады. Я что-то не так сказал?

КОЧУБЕЙ. Я вроде никаких эстакад не строил. Надо посмотреть в словаре. Зачем мне эстакады?

ТОЛЬ. Я могу в чем-то ошибаться, но слова президента я всегда передаю точно. Ты знаешь. Я не какой-нибудь легкомысленный аспирант.

КОЧУБЕЙ. Аспирант Школы Тициана.

ТОЛЬ. Кого? О ком ты сейчас сказал?

КОЧУБЕЙ. Если ты не очень сердишься на меня, то послушай. Я тут дал интервью немцам. «Зюддойче Цайтунг». Нет. По-другому. Да. Точно. «Зюддойче Цайтунг». Я сказал им, что вся твоя приватизация была коррупционная. Вот так и сказал. Что раздали собственность своим людям бесплатно. А толку потом – ноль.

ТОЛЬ. Ну что ж. А ты сказал им, что подо всей приватизацией стоит твоя подпись? Что я все делал по твоим постановлениям? По распоряжениям председателя правительства Игоря Тамерланыча Кочубея, ёлик-палки?

КОЧУБЕЙ. Я сказал, что первые полгода я все подписывал. Ты говорил мне, что это нужно для борьбы с коммунизмом. А потом я ушел. А еще потом, много лет спустя, я понял, что ты нас всех обманул. Что для борьбы с коммунизмом это было вовсе не нужно.

Кашель или что-то подобное.

Но я очень вежливо сказал, Боренька. Ничего личного. Там только один раз упомянул твоё имя, и – строго вскользь. Исключительно вскользь.

ТОЛЬ. Ты прекрасно знаешь, что это и было нужно для борьбы с коммунизмом. Чтобы когда коммунисты снова придут, никакой собственности у государства уже не осталось. Я никогда не думал, что Игорь Кочубей превратится в жалкого паяца. Что наш пророк станет каким-то юродивым.

КОЧУБЕЙ. Ты думаешь, Боря, между юродивым и пророком есть разница?

ТОЛЬ. Я не знаю. И знать не хочу. Прощайте, Игорь Тамерланович. Со своим покаянием разгребайтесь сами.

Удары.

И не звоните мне больше. Если что надо – скажете Маше. Марии Игнатьевне скажете. Она у меня попросит.

Уходит.

Возвращается.

А все-таки, Игорь, бамбук расцвел у меня. Все говорили, что не расцветет. А у меня – расцвел.

КОЧУБЕЙ. Где бамбук?

ТОЛЬ. На кладбище. В деревне Абрамцево-Лонское. Наро-Фоминского района. Московской области.

В луче света.

Мои ученые давно еще сказали – если посеять сортовой бамбук на кладбище, где лежат только убитые священники, то на третий год он заколосится и расцветёт. Мы нашли такое кладбище. Много миллионов истратили только на поиски. И посадили бамбук. И никто не верил. А он расцвел. И заколосился. Сначала заколосился, потом – расцвёл. Вот так вот, Игорь Тамерланович. Будьте здоровы и счастливы.

Уходит совсем.

Вместе него – Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну что, ни о чем не договорились? Я так и думал.

КОЧУБЕЙ. А вот Боря сказал, ему думать вообще неинтересно.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не клевещи на Борю, Игоряша. Он так не говорил. Он так говорить не умеет. Ты, стало быть, собрался за всех покаяться?

КОЧУБЕЙ. Как ты угадал?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мне сказала твоя домработница. Светочка. То есть, прости, экономка. Смазливая тёлочка. Жалко, у неё шофер-алкоголик и сын-неврастеник. Я такого не люблю. Да и жопа с излишествами, по правде сказать.

КОЧУБЕЙ. Разве она что-то знает?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ладно. Все знают. Ты всегда слишком любил саморекламу, чтобы уметь скрывать. Вот ты теперь, стало быть, хочешь покаяться. Как христианин, понимаешь. Это тебя сучий потрох Сирин развёл. А какой же ты христианин, если ты и Библии не читал? Не читал ведь? Признайся!

КОЧУБЕЙ. Не читал.

ГОЦЛИБЕРДАН. О-о-о… Нэ чытал! А я вот – читал. Досконально читал. И не в лоховском переводе, как поп якутский, а на самом что ни на есть иврите читал.

КОЧУБЕЙ. Как же ты это мог Библию на иврите читать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Очень просто, блядь. На курсах Гёры Фишбрухта. Одна тысяча девятьсот восемьдесят первый год. Зима. Зима у нас вечно. Метро «Водный стадион». Улица Авангардная. Я тогда в Израиль отваливать собирался. Спал и видел этот Израиль. Отец путеводитель польский достал – по святым местам. Так я с этим путеводителем чуть ли не трахался. Всё знал. Храм гроба Господня, Назарет, Кана Галилейская. Вода – в вино. Гора блаженств, еби её в душу. А Гёра, сучёныш, по десятке за урок брал. У нас была группа. Пять человек. По полтиннику в неделю с нас только сшибал. А таких групп у него было штуки четыре. Двести рублей в неделю безо всяких налогов. Гёра Фишбрухт. Как сыр в некошерном масле, уебок, катался. Он и заставлял нас куски из Библии заучивать. Адонай натан, адонай, блядь, лаках. И все под статьей ходили, между прочим! Пока ты в правдинской столовой диетическим кефирчиком баловался. Зашел бы случайно мент на Авангардную – и три года колонии-поселения. И вся молодая жизнь на смарку, облезлому псу под хвост.

КОЧУБЕЙ. Я первый раз слышу, что ты хотел уезжать в Израиль.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не срослось. Хотел. Но тут маза подвернулась – стать секретарем комитета комсомола экономфака. Так и пошло.

КОЧУБЕЙ. Пошло. Точно. Ты пришел к нам в лабораторию из комитета комсомола.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да. И стал твоим денщиком. Выносил восемь лет твои помои. Помнишь, как тебе тощая аспиранточка из тринадцатого отдела понравилась, так ты нажрался вермута и заблевал диван у профэссора? И я тогда срочно бегал, чтобы до утра диван заменить. Этот ебаный диван искал по всей Москве, потом грузчиков. Пьяных грузчиков. Потому что трезвых грузчиков тогда не существовало в природе. Помнишь?

КОЧУБЕЙ. Что я должен помнить, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё. Ты всё должен помнить. Ты наш бог-отец. А бог-отец не может ничего забывать. Если бог-отец что-то забудет, на кого же тогда надеяться? Помнишь, как я тебе гондоны покупал для южных командировок?

КОЧУБЕЙ. Как ты сказал это слово?

ГОЦЛИБЕРДАН. Г-о-н-д-о-н-ы! Второе о. А не а, как думают некоторые. Я русскую письменность знаю хорошо. Помнишь твой первый визит в Молдавию. Кишинев. Коньяк. И тёлки. Много – тёлок. Ты еще очень переживал, как там жена твоя мёрзнет на совминовской даче. А я пока гондонами занимался. Я-то знал – триста грамм, и ты уже не откажешься.

КОЧУБЕЙ. Чего триста грамм?

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё равно чего. Ну, коньяка молдавского, например. Пойло жуткое. Но на потенцию влияет положительно. Особенно если с похмелья. Молдаване тогда расстарались. Был декабрь, помнишь? Советский Союз уже распустили. Но окончательно еще ничего не поняли.

КОЧУБЕЙ. Не поняли?

ГОЦЛИБЕРДАН. А помнишь, как мы с тобой Онкоцентр отключали? Забыл?

КОЧУБЕЙ. Мы с тобой ничего такого не отключали. Это точно.

ГОЦЛИБЕРДАН. Точно? Точно! Я тебе расскажу заново. Чтобы ты записал на память, в случае чего. Ноябрь девяносто второго. Ельцин тебя на хуй вытащил на какое-то заседалово с врачами. Академия медицинских наук или такая же другая хуйня. И там врачи тебя замочили. А особенно старался академик Кадышев, директор Онкоцентра. Он просто вопил, что правительство Кочубея, блядский ужас, всю медицину развалило, и нам теперь сто лет не подняться.

КОЧУБЕЙ. Я не хотел, чтобы мы поднимались сто лет. Я думал совсем о другом.

ГОЦЛИБЕРДАН. Когда Кадышев выступал, Ельцин ухмыльнулся. Он услышал этого мудака. А ты – ты увидел, как он услышал. И когда мы вернулись, ты велел мне срочно связаться со всеми службами и проверить, сколько Онкоцентр должен. По налогам, за тепло, за газ и всё прочее. И если есть просроченные долги – от всего отключать на хуй. И счета – арестовать до единого. Помнишь?

Молчание.

Ты это помнишь. Я позвонил. Конечно, у Онкоцентра было дохуища долгов. Просто до большой мохнатой пизды. И я связался с Мосгазом. И с Мосэнерго. И тут же стали всё отключать. И свет, и газ. Там шли три операции. И прямо во время операций – хуяк, и нет больше никакого света. Только тьма египетская. Где плач и скрежет зубов. Хотя ты ж Библию не читал. И помчались арестовывать счета. Тем же вечером. Нельзя было медлить. Я старался. Я должен был выполнять твои указания. Волю верховного главнокомандующего русского либерализма. Спасшего страну от голода и гражданской войны. Я был простой ординарец. Петька. А ты – Василий Иваныч и Фурманов в одном лице. Я счастлив был отключить Онкоцентр на хуй. Ибо тот, кто злокачественно страдает, должен уйти. Уйти навсегда. Не цепляться за поручни на скользком мосту истории. Правильно?

Молчание.

А ты помнишь, что было потом? Помнишь?

Молчание.

Там, в Онкоцентре лежала жена какого-то гэбэшного генерала. Нет, не какого-то. А очень большого генерала. Генерал-полковника, который охранял тёщу Ельцина. И тестя его охранял. И еще любимую любовницу на Чистых прудах. Помнишь? Генерал дозвонился Ельцину и пожаловался: мол, все от рака груди и так помираем, а нам еще свет вырубают. И Ельцин тебя с постели поднял. В полпервого ночи. Помнишь?

КОЧУБЕЙ. Я еще не спал. И не ложился даже. Я только что распечатал бутылку «Наири». С чёрной этикеткой. Мне друг премьер прислал из Еревана.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот видишь – из Еревана! Да ты дёргался, как паяц на ниточках. Ельцин тебе – какого хуя, блядь, отключили главное лечебное учреждение? А ты ему, голосочком молоденькой козочки, – не могу знать, Борис Николаич, сейчас же всё исправим.

КОЧУБЕЙ. Как же ты это рассказываешь?! Ты не слышал этого разговора. Ты не мог его слышать.

ГОЦЛИБЕРДАН. В прямом эфире – не слышал. А в записи – очень даже слышал. Ты думаешь, этого разговора уже не существует?! Дудки, блядь. Разговоры не исчезают. Они все в базе данных. В базе данных у Господа нашего, как сказал бы аферист Сирин, Царствие ему небесное.

Пауза.

Кто-то поёт.

КОЧУБЕЙ. Но я…

ГОЦЛИБЕРДАН. Что ты? Ты позвонил мне. И велел срочно прибыть к тебе на дачу. А я жил-то тогда – в городе. На проспекте Ёбаных Ударников. В двушке обычной. И машины у меня своей – не было. А казённую ты прислать не догадался, товарищ фельдмаршал. И я пёрся ночью на такси, да на каком такси – на стрёмном частнике, азере бородатом, на раздолбанной шестёрке, за тыщу рублей в один конец. Помнишь, какая была инфляция.

КОЧУБЕЙ. Помню. Мы ее победили. Кажется.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я выгрузили тогда у ворот твой дачи. И в дикий колотун, минус двадцать три или двадцать четыре, твоя охрана меня минут десять за воротами держала. Что надо, блядь, проверить, ждет Игорь Тамерланыч гостей в такое время суток или не ждёт. Там в лесу волки выли, а им бы всё проверять. Чтоб чужой человек, не дай Бог, в лицо самому Игорь Тамерланычу больным воздухом не надышал.

КОЧУБЕЙ. Охрана мне не подчинялась. У них свои порядки, ты же знаешь.

ГОЦЛИБЕРДАН. А потом – ты пытался орать на меня. Дескать, зачем отключили свет, грёбаные распиздяи, я мол так не приказывал, я просил только долги проверить, и то чтоб не больно. И я мог сказать тебе, что ты брешешь, паскуда, я же всё отработал, как ты сказал, а ты обоссался перед Ельциным – и теперь… Но я ничего такого не сделал. Я стоял навытяжку, по стойке смирно. Во фрунт, можно сказать, стоял. Потому что знал: мы делаем одно великое дело. Дело русского либерализма. И вождь этого дела – ты. Других нет. И не будет, ибо невозможно. Значит, если прикажешь тебе хуй сосать – буду сосать. Не причмокивая.

КОЧУБЕЙ. Как ты грубо говоришь, Гоц. Я не должен выслушивать такие грубости.

ГОЦЛИБЕРДАН. Разве это грубо? Грубо будет на Страшном суде. Когда подойдет к тебе какой-нибудь апостол Петр и ткнет твою пастозную рожу в блевотину на профессорском диване. И скажет: что за сукаблянах ты в кабинете профессора наблевал, скотина? Знаешь, кто такой апостол Петр? Тебе твой Сирин успел рассказать? Мордатый такой, как Ельцин, только с бородой. И вечно со связкой ключей от амбарных замков.

КОЧУБЕЙ. Гоц. Пожалуйста, Гоц. Я не переношу таких разговоров.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты очень нежный, я знаю. Не больше двух бутылок виски в одни руки. На пять часов линейного дистанции. Москва, Дублин, далее навсегда. «Улисса»-то осилил ты, наконец?

Выстрел.

Никаким не покаянием ты занимаешься, христианнейший ты мой. А пиаром. Знаешь, что такое пиар? Тоже на пэ, но совсем другое слово. Ты всю жизнь обожал пиар. А тут тебя забывать начали, вот ты и решил. 27 реформаторских ошибок, ёбаный в рот. Ты и остров этот грёбаного плотника купить решил, чтобы стать как Наполеон. Такой Наполеон lights, понимаешь. И чтобы все журналисты говорили: вот, удалился в изгнание император либеральных реформ, создатель русской демократии. Нам всем обещает полмира, а только Россию – себе.

КОЧУБЕЙ. Я хотел купить остров, потому что он – далеко.

Пауза.

И туда очень трудно доехать. Просто так доехать.

ГОЦЛИБЕРДАН. Или мы не помним, отчего ты в премьеры так рвался?

КОЧУБЕЙ. Помним. Я рвался в премьеры, чтобы удержать жену.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ну и как – удержал?

КОЧУБЕЙ. Что ты имеешь в виду?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я ничего не имею в виду. Я тебя прямым текстом спрашиваю – ты жену удержал, мудила?

Вглядываются.

И еще одним словом на пэ ты занимаешься, Игоряша. Нет, не то, что ты подумал. Гораздо интеллигентнее. Предательство. Тоже на пэ. Предаешь людей, которые пятнадцать лет с тобой носились, как с писаной торбой. Нет. Двадцать лет. Двадцать пять лет носились! С первых дней нашей преговённейшей лаборатории. Тебя бы в болоте давно утопить, так нет – машины, охраны, конференции, оффшорные кубышки. Чтобы ноги не замерзли у нашего бога-отца, чтобы лысина не запотела. Шёлковым платочком сопельки подберём.

Яростно.

И что нам – за это? Говно, которое ты рассказываешь в «Нью-Йорк Таймс»? Ты – на святого плотника, а мы – в наше русское говно?

КОЧУБЕЙ. Ты и правда думаешь, что я предаю вас?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет, блядь, ты щедро благодаришь нас за долгие годы любви и заботы. А ты вообще для кого стараешься? Ты перед этим быдлом выслужиться хочешь?

КОЧУБЕЙ. Перед каким быдлом, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Перед народом русским, богоносцем, еби его в душу мать. Ты народу хочешь сказать, что ты весь из себя покаянный, а мы из ослиной мочи придуманы?

Затмение.

Так знай же: народу ты со своим покаянием абсолютно по хую. Ты к ним будешь свои розовые губки в трубочку тянуть, а они – отрыгнут тебе в лаборантское твоё лицо рябину на коньяке, и только перевернутся на другой бок. Ты знаешь, когда этот народ бывает счастлив? Когда у него хуй в жопе. Чей-то чужой стальной хуй. По самое не балуйся. И главное – никогда этот хуй из жопы не вынимать. Чтобы быдло это наглость не потеряло. А таких, как ты, оно миллиард переварило, и еще полтора переварит.

КОЧУБЕЙ. Гоц! Ты неправ, ты совершенно неправ, но я сейчас не могу тебе ответить. Берешит говорит, у меня предынсультное состояние.

ГОЦЛИБЕРДАН. Врешь, как всегда. Набиваешься на жалость. Берешит говорит, есть угроза инсульта, если не сменишь образ жизни. За два месяца не сменишь. А предынсультного состояния нет никакого. Это ты щас придумал, чтобы я над тобой сжалился. Я ж тебя знаю. Двадцать пять лет знаю, Игоряша.

Обнимает Кочубея.

И я сжалюсь, сжалюсь над тобой. Ведь ты мой друг, мой светоч, мой учитель. 25 лет! Наша дружба стара, как русский либерализм. Если б не ты, я уехал бы в Израиль, и стал бы водителем грузовика, и меня убило арабской пулей. Или палестинские мальчишки камнями бы закидали. На базаре в солнечный день. А так я – уважаемый человек. Здесь, в России. Не такой уважаемый, как ты, но всё-таки. И когда всё ёбнется – а ёбнется всё обязательно – для меня останется место. Место ди-джея в доме для престарелых. И всё это благодаря тебе, Игорюня. Если бы не ты, никогда в богадельнях не устраивали бы дискотек.

Целует Кочубея в губы.

Ты – мой самый любимый, гигант и гений. Только не надо никакого покаяния. Я прошу, я умоляю тебя. Всей силой моей любви. Никто не любил тебя эти двадцать пять лет так, как я. А покаяние – это блажь, минутная слабость. Это всё из страха перед инсультом. Помнишь, ты мне говорил еще в комнате отдыха, там, в правительстве – вот, разобьет меня инсульт, и кому буду нужен? Ни слова, ни строчки.

КОЧУБЕЙ. Вот, разобьет меня инсульт, и кому буду нужен? Ни слова, ни строчки.

ТОЛЬ. Адриатика вылечит тебя. Тебе же всегда она нравилась. Адриатика. Помнишь саммит на Корфу? Прозрачно-голубая вода, и ты, такой весь внезапно повзрослевший, в молочно-кремовом – от Кардена. На верхней палубе яхты греческого премьера.

Пауза.

КОЧУБЕЙ. Какое это страшное место!

ГОЦЛИБЕРДАН. А?

КОЧУБЕЙ. Какое это страшное место!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты про Россию, надеюсь? Ничего такого уж страшного. Да, страшновато. Но не совсем страшно. С нормальными деньгами протянуть можно.

Пауза.

Или ты про свою деревню Большие Сумерки?

КОЧУБЕЙ. От инсульта надо скрываться далеко. Это я правда знаю.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот и славненько. Если ты хочешь полететь в Гондурас, к убитому архиепискому Марадьяге, мы можем попросить у Борьки космический корабль. Звездолёт, ёб твою мать. С проверенным экипажем. Хочешь, мы попросим?

КОЧУБЕЙ. Попросим? Зачем?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не хочешь – не попросим. Мне пора, Игорюня. Время. Дела. У меня же нет славы гения, чтобы хуячить весь день на диване. Будь умницей. Не совершай лишнего. Ты все равно не умеешь. Ты же вот хотел приют собачий в Серебряном бару сварганить?

КОЧУБЕЙ. Хотел.

ГОЦЛИБЕРДАН. И что же – ни тпру ни ну?

Кочубей оглядывается на Гоцлибердана.

Потому что ты не умеешь. Не надо тебе и пробовать. Если хочешь, купим тебе целые Фолклендские острова и свезём туда всех бездомных собак. Со всей Вселенной. Сто миллионов собак. Нет. Сто миллиардов собак. Боря оплатит. Я знаю, как его хорошо попросить.

КОЧУБЕЙ. Мальвинские острова? Не шути над ними, Гоц. Пожалуйста.

ГОЦЛИБЕРДАН. Над собаками? Их отстреливать надо, а не вышучивать. Андрюшка Полевой был двадцать семь раз прав. Я не знаю, зачем ты его заложил. Ему теперь визу в Америку, говорят, не дают. А с другой стороны – на хуя Андрюшке в Америку! Что там Америка у него не видела.

Поднимается во весь рост.

Здоровеньки булы, господин основатель! Не забывайте меня. Я скоро вернусь.

Уходит.

Возвращается.

Да, Игорь. Я совсем забыл напомнить. В Онкоцентре тогда человек двадцать сдохло. Три – в операционных, и еще типа семнадцать – в реанимации. Из-за отключения света. Я еще бабло возил, чтоб они не кипежевали. Ну, не они, а родственники, конечно. Мертвецы-то не кипежуют. Помощник премьера самолично бабло развозил. Совковым объедкам всяким. Маршальским детям на Толстого и цековским внукам на Грановского. Всем развез. Все успокоились.

Пауза.

Хотя двадцать человек – это разве много? Двадцать человек ежедневно умирают в Нижнем Нечерноземье от автомобильных катастроф. Ежедневно. И никто никогда больше не знает про эти 20 человек. И никаких денег им не развозит. И в газетах не пишут. В Интернете не сообщают. И Ельцин никому не звонит. Даже мертвый Ельцин никому не звонит. А тут – всего лишь 20 человек во имя вождя либеральных реформ. Какая, в сущности, хуйня!

Пауза.

Держись, Игорь. Да хранит тебя Господь от этих глубин!

Окончательно.

XLV

Кочубей.

КОЧУБЕЙ. Ноэми! Ноэми, это ты? Привет, моя дорогая. Как ты? Да, я тоже ничего. Скоро уезжаем. Да, надолго. На остров. Юг Атлантики. Атлантический океан. Слышала такой? Как? Все вместе. Мы с женой и ты. Втроём? Разве ты не хочешь на юг Атлантического океана. Там такой отдых. Такие массажи. Фитнесс. Как ты любишь. Я книжку «Улисс» дочитал. Буду тебе пересказывать. На ночь почитаю. Жена? Какая жена? Моя жена. Она не против. Она даже за. Она давно хотела уехать из Москвы. С папой? Зачем тебе с папой? Разве я тебе не вместо папы? Да, неудобно. Я согласен. Посоветуйся, конечно. Там очень хороший климат. Погода, то есть, хорошая. Лучше, чем в Гондурасе. Одни только птицы, яркие, как канарейки. И еще цветы невероятные. Название какое-то длинное, на «а». Я вроде забыл сейчас. Но в Интернете обязательно посмотрю. Недели через две. Три. Ты успеешь посоветоваться. Обязательно успеешь. Но я не про то. Там мне машину подарили. На 55 лет. В прошлом году. На юбилей. Министерство экономики подарило. Точно помню, как называется: Астон Мартин Рапид. Что? Не спортивная? А какая? Как? Грантуризмо? Ого-го, какие слова ты знаешь. Даже в книжке «Улисс» их нет. Так вот. Я хотел тебе ее подарить. Мне-то не нужно – я машину-то не вожу. Новая. Конечно. Новая. Ненадёванная, так сказать. Пробег – ноль. Так, кажется, правильно говорить. Нет, ну что ты! В тёплом гараже стояла. Там у меня, дома, на подземной стоянке. На Малой Потёмкинской. На ходу полностью. Видишь, как ты умеешь задавать правильные вопросы. Это очень пригодится у нас на острове. В Южной Атлантике. Грантуризмо! Кто бы мог подумать! К тебе подъедет мой помощник. Антон Хлебородов. Молодой, приличный парень такой. Из Школы Тициана. Художник. Он оформит доверенность. И машину тоже передаст. Он аккуратно водит. Не поцарапает. Убили? Кого убили? Да нет, вроде. Все живы. Живы будем – не помрем, как говорится. Я дам Антону твой телефон. Думай об острове, пожалуйста. Думай побыстрее. Без твоих танцев я там умру от тоски. Нет, просто заболею сначала. От тоски. Умру – потом. Астон Мартин Рапид. Да, как раз Рапид. Прощай, моё солнышко. Нет, я хотел сказать – до свиданья. До свиданья, мое солнышко. Скоро увидимся. Скоро увидимся. Еще до заката. Может быть. Как скажешь. Завтра. Я позвоню.

XLVI

Толь, Дедушкин, Гоцлибердан.

ТОЛЬ. Начинай, Гоц. Время ограничено.

ГОЦЛИБЕРДАН. Время ограничено только вечностью, друзья мои.

ТОЛЬ. Гоц!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ладно, ладно, сразу быка за рога. Нам стало достоверно известно, в чем причина проблем Игоря Тамерланыча Кочубея. Проблем, которые мы все вынуждены в последнее время с глубоким прискорбием наблюдать.

ДЕДУШКИН. И в чем же?

Т: Да, в чем же?

ГОЦЛИБЕРДАН. Игорь Тамерланыч попал в героиновую зависимость.

ДЕДУШКИН. Простите, Гоценька, это наркотики? Я не очень разбираюсь…

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, именно так. Премьер-министр Кочубей увлекся наркотиками героиновой группы. И не по своей воле увлекся, как уже очевидно.

ДЕДУШКИН. А по чьей же? По чьей же?

Т: Да, по чьей же?

ГОЦЛИБЕРДАН. По воле группы бывших и нынешних сотрудников КГБ, взявших в его плотное кольцо.

ДЕДУШКИН. КГБ? Да что вы говорите?

ТОЛЬ. КГБ? Ты уверен, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не я уверен. Мы все уверены. Потому что это непреложный факт. Библейский факт, можно сказать.

ТОЛЬ. Ты сказал лишнее слово, Гоц.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я больше не буду, Борис Алексеевич.

ДЕДУШКИН. А откуда пришли эти работники КГБ?

ГОЦЛИБЕРДАН. Они никуда и не уходили. Следили за Игорем все эти годы. И когда поняли, что он скучает, и тоскует, и может быть, даже ностальгирует по дням своей великой власти над одной восьмой частью суши, взяли его в оборот.

Очень маленькая пауза.

Подсадили на героин. Как мальчишку!..

ДЕДУШКИН. Страшные вещи вы говорите, Гоценька. Правильно я делал, что никогда с этими кагэбэшниками не связывался. Я помню, когда я еще ездил на аспирантскую практику в Энгельс, лето было очень жаркое…

ТОЛЬ. А зачем бывшие и нынешние сотрудники КГБ так поступили, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Разумеется, чтобы манипулировать Игорем Кочубеем и управлять им. Подталкивать его на вопиющие высказывания и непредсказуемые поступки.

ТОЛЬ. Им это удалось?

ГОЦЛИБЕРДАН. Им это почти удалось. Игорь Тамерланович, которого мы все считали, и все еще считаем, и вполне справедливо считаем, и полностью справедливо считаем подлинным богом русского либерализма, стал забываться и заговариваться. Он попытался публично осудить наше общее прошлое и сказал обо всех присутствующих немало обидных, причем – подчеркиваю! – необоснованно обидных слов.

ДЕДУШКИН. И обо мне он тоже что-то сказал?

ГОЦЛИБЕРДАН. Конечно. В интервью новозеландскому радио «Голос Пастора» он назвал профессора Дедушкина старым мелочным жуликом. Правда, тут же поправился и назвал профессора мелочным жуликом солидного возраста.

ДЕДУШКИН. Игорь Тамерланч такое сказал?!

Г: Вы не слушаете радио «Голос Пастора», профессор?

ДЕДУШКИН. Признаться, я свой радиоприемник хороший, за двадцать тысяч долларов, который мне кабардинские товарищи подарили, Танечке отдал. Дочке моей отдел. Ей нужнее. Она слушает ценовые прогнозы. Цены на медь там, на алюминий. Она же работает на кафедре случайных цен, вы знаете, ребята. А в машине водитель всегда музыку включает. «Европу Плюс» или там что-то еще. А мне неудобно просить его переключить. Он молодой, у него вся жизнь впереди. А мне-то что…

ГОЦЛИБЕРДАН. То есть, вы никогда не просили вашего водителя включить вам новозеландское радио «Голос пастора»?

ДЕДУШКИН. Никогда, Гоценька. Совсем никогда.

ТОЛЬ. Ладно. Что дальше?

ГОЦЛИБЕРДАН. Эти сотрудники КГБ, движимые стремлением отомстить всем либералам и уничтожить либеральное движение в России, подослали к Игорю двух агентов. Первым был псевдосвященник Гавриил Сирин. Вторым – национал-большевик, люмпен Антон Хлебородов. Оба передавали Игорю средства героиновой группы и помогали делать инъекции.

ДЕДУШКИН. Как это чудовищно!

ТОЛЬ. Дальше!

ГОЦЛИБЕРДАН. По мере времени обоих агентов убрали. У кагэбэшников принято убирать агентов, когда они перестают быть нужными.

ДЕДУШКИН. Как это правильно, мальчики, что мы с вами так никогда и не стали агентами КГБ!

ТОЛЬ. И теперь?

ГОЦЛИБЕРДАН. И теперь они шантажируют Игоря. Они говорят, что больше не дадут ему ни одной дозы наркотика, если он не осуществит покаяние. Полное и безоговорочное покаяние.

ДЕДУШКИН. О чем покаяние, Гоценька?

ТОЛЬ. В чем покаяние, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Дорогие коллеги, во всём. Во всём, что мы делали и делаем под руководством Игоря Кочубея.

Страшный кашель.

ТОЛЬ. И что Игорь?

ГОЦЛИБЕРДАН. У Игоря осталось два выхода. Первый – пойти на условия кагэбэшников и покаяться. Но Игорь – мужественный человек. Мы все его давно знаем. Он умеет быть смелым до потери инстинкта самосохранения. Он не хочет каяться.

ДЕДУШКИН. Что же он будет делать? Кагэбэшники же убьют его. Я их знаю. Точнее, знал когда-то по старой работе. Они уничтожат его. Они ужасные люди.

ТОЛЬ. Что же будет делать Игорь?

ГОЦЛИБЕРДАН. Игорь приготовил ампулу с ядом. Абсолютно современный яд, разработанный учеными нашей Корпорации. Лабораторией счастливой старости. Действует за несколько часов. Шесть часов или семь, точнее забыл. Вызывает отек легкого. Смерть – и никаких внешних признаков отравления. Вскрытие покажет, что Игорь скоропостижно скончался от отека легкого.

ТОЛЬ. Ты хочешь сказать, Гоц, что Игорь готов покончить с собой?

Лёгкая пауза.

ГОЦЛИБЕРДАН. Видите ли, коллеги. Игорь не просто готов. Вы же знаете его твердый, непреклонный характер. Мы все знаем его твердый, непреклонный характер. Не случайно этот человек спас страну от голода и гражданской войны. Точнее, мы все под его руководством спасли страну от голода и гражданской войны. Если на четвертый день, отсчитывая от нынешнего, Игорь не получит от кагэбэшников очередную дозу препаратов героиновой группы, он примет яд. Ничего иного. Простите меня.

ДЕДУШКИН. Мальчики, какой ужас! Я такого ужаса со сталинских времен не слыхивал. Если вы мне позволите, я не буду рассказывать ни Танечке, ни Алисочке, внучке моей. И супруге ничего говорить не стану. Они сентиментальные женщины, они не сразу переживут.

ТОЛЬ. Скажи, Гоц. Всему, что ты рассказал, есть документальное подтверждение?

ГОЦЛИБЕРДАН. Безусловно. Двадцать семь часов аудио– и видеозаписей.

ТОЛЬ. Законным ли путем получены эти записи?

ГОЦЛИБЕРДАН. Несомненно. Только законным путём. На основании решения местечкового военного суда гуманитарного округа Большие Сумерки.

Разглядывают.

ТОЛЬ. Прежде всего. Я хочу сказать, прежде, чем перейти к конкретике, мы должны ответить на главный принципиальный вопрос.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я согласен, Борис Алексеевич. Мне представляется, вы должны его сформулировать.

ДЕДУШКИН. Я припоминаю нашу лабораторию. Марксистско-ленинскую, середина восьмидесятых. Как в тумане всё. В бумаге из-под любительской колбасы. С такими пятнами жирными, помните. Меня все жена бранила, что я пальцами от колбасы брал академические записки. Боренька блестяще умел формулировать вопросы. Превосходно умел. Игорь все больше отвечал, а вот Боря, Боря – вопросы!..

ТОЛЬ. Спасибо, коллеги. Вопрос стоит так: готовы ли мы вмешаться в жизнь и судьбу нашего товарища в этот критический момент?

ГОЦЛИБЕРДАН. Действительно. Не ответив на этот вопрос, мы не можем двигаться дальше.

ТОЛЬ. Что ты думаешь, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я думаю, история, характер и природа наших отношений с Игорем исключают возможность, чтобы мы не вмешались в его жизнь и судьбу в этот критический момент.

ТОЛЬ. Я тоже так думаю. Считайте, друзья, что я уже дал ответ.

ГОЦЛИБЕРДАН. Теперь вы, профессор.

ДЕДУШКИН. Что-что?

ТОЛЬ. Нам хотелось бы услышать вашу точку зрения, профессор. Что вы думаете по главному принципиальному вопросу?

ДЕДУШКИН. Вы же знаете, друзья мои. Я гуманитарий. Стопроцентный советский гуманитарий. Мне сложно отвечать на такие вопросы.

ТОЛЬ. Но это уже вопрос сугубо гуманитарный. Не так ли, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Сугубо гуманитарный. И даже сугубо советский. Кафедра социалистической морали. Третий курс. Второй семестр?

ДЕДУШКИН. Что я должен ответить, мои дорогие?

ТОЛЬ. «Должны» – это не очень правильное слово.

ГОЦЛИБЕРДАН. Модальность неправильная.

ТОЛЬ. Мы хотели бы, чтобы вы дали нам ответ на главный принципиальный вопрос.

ДЕДУШКИН. А разве вы, Боренька, уже не ответили на него?

ТОЛЬ. Я – ответил.

ГОЦЛИБЕРДАН. И я ответил.

ТОЛЬ. Мы с Гоцем ответили. Теперь нам важен ваш ответ.

ДЕДУШКИН. Мой ответ?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ваша точка зрения, профессор. Вы же наш учитель. Наша теоретическая опора. Куда же мы без вас.

ДЕДУШКИН. Бог с вами, ребята, какая я опора? У вас давно совсем другие опоры, гораздо прочнее, чем старый Дедушкин.

ТОЛЬ. Евгений Волкович! У вас есть позиция по данному вопросу?

ДЕДУШКИН. Простите, Боренька, по какому вопросу?

ТОЛЬ. Ну, по этому. По главному. Ты помнишь, Гоц, как он формулируется? Он длинный довольно, этот вопрос.

ДЕДУШКИН. Вот видите! С моей память уже не до длинных вопросов. Пока отвечаешь на первую половину, забываешь вторую.

Глядят вверх.

Или наоборот. Пока смотришь на вторую, забываешь первую.

Пауза.

ТОЛЬ. Ты можешь повторить вопрос, Гоц?

ДЕДУШКИН. Для профессора?

ТОЛЬ. Конечно. Для профессора.

ДЕДУШКИН. Я и вправду не расслышал вопрос, ребята. Старые уши. Барабанные перепонки уже негибкие. Когда-то бабушка моя, со Среднего Поволжья, ничего почти не слышала. Я хотел её спросить, где в буфете ежевиковое варенье, так по пять раз спрашивать приходилось. А теперь вот сам…

ГОЦЛИБЕРДАН. Ежевичное.

ДЕДУШКИН. Что вы сказали, Гоценька?

ГОЦЛИБЕРДАН. Варенье не ежевиковое, а ежевичное. Так по-русски называется.

ДЕДУШКИН. Ох, чего только как по-русски не называется.

ТОЛЬ. Я так и не понял, Гоц, почему ты не повторяешь вопрос? Мы ждем. У нас мало времени.

ГОЦЛИБЕРДАН. Скоро вечность, господа. А вопрос звучит так…

ДЕДУШКИН. Впрочем, не надо, Гоценька. Не утруждайте себя. Не тратьте время на старика. Борис Алексеевич же ответил на вопрос.

ГОЦЛИБЕРДАН. Ответил.

ТОЛЬ. Я ответил. Но нам хотелось бы услышать ваше мнение.

ДЕДУШКИН. Мое мнение состоит в том, что этот вопрос – целиком в вашей компетенции. Я не вправе оспаривать ваш ответ, даже если б и хотел это сделать.

ТОЛЬ. А вы хотели бы это сделать?

ДЕДУШКИН. Нет-нет, что вы, я не хотел бы этого делать.

ГОЦЛИБЕРДАН. А почему вы не хотели бы этого делать?

ДЕДУШКИН. Я привык доверять вам, мальчики. С той нашей лаборатории еще привык.

ГОЦЛИБЕРДАН. Значит ли это, что ваш ответ совпадает с ответом Бориса?

ДЕДУШКИН. Простите, Гоценька, а какой был ответ Бориса?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ответ Бориса был, что типа да, вмешаемся в жизнь и судьбу.

Пауза.

В критической ситуации.

ДЕДУШКИН. Наверное. Я думаю, процентов на восемьдесят.

ТОЛЬ. А остальные двадцать? Евгений Волкович?

ДЕДУШКИН. Двадцать? Зачем двадцать?

Пауза.

Вы знаете, моя тетя, Оксана Эрнестовна Энгельгардт, она жила на даче под Саратовом, и там крыжовник был неописуемый, красно-зеленый в трещинках, говорила такую фразу: из меня делается двадцать. Так и говорила: из меня делается двадцать! Если ей что-то не нравилось, так и говорила.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вы не готовы подтвердить, что согласны с ответом Бориса на сто процентов?

ДЕДУШКИН. Почему не готов? Вы сказали не готов?

ГОЦЛИБЕРДАН. Тогда вы готовы подтвердить, что согласны с ответом Бориса на сто процентов?

ДЕДУШКИН. Вы знаете, я всегда ценил умение Бориса отвечать на сто процентов. До конца. Ведь потому Игорь Тамерланч и доверил ему ключевой пост в правительстве. До конца.

ТОЛЬ. Мы сейчас какой вопрос обсуждаем, коллеги?

ГОЦЛИБЕРДАН. Главный. И принципиальный.

ТОЛЬ. И ваш ответ на него, профессор?

ДЕДУШКИН. Разве я для вас профессор? Давно уж не профессор!..

ТОЛЬ. Почему вдруг? Мы вас чем-то обидели?

ГОЦЛИБЕРДАН. Вас, дорогой вы наш?

ДЕДУШКИН. Ну что вы, что вы. Вы просто уже намного учёней и образованнее меня. Если я профессор, то вы – академики. А разве академик станет называть профессора профессором?

ГОЦЛИБЕРДАН. Как вы думаете, Борис Алексеевич, академик станет называть профессора профессором?

Тяжкая пауза.

ТОЛЬ. Евгений Волкович.

ДЕДУШКИН. Да, Боренька.

ТОЛЬ. Я всё забывал вам сказать.

ДЕДУШКИН. Ну что вы, Боренька. У вас же шикарная память. Роскошная. Как Зил-117 какой-нибудь. Помните, был такой брежневский лимузин?

ГОЦЛИБЕРДАН. Карбюраторный, еби его в сраку.

ДЕДУШКИН. Как-как-как-как-как-…

ТОЛЬ. Гоц!

Перевод духа.

Евгений Волкович, я недавно говорил с президентом.

ДЕДУШКИН. С президентом?

ТОЛЬ. Да, с президентом. С нашим президентом. И я его прямо спросил: кто мог бы возглавить Академию рыночной экономики, если столь любимый всеми нами Евгений Волкович захочет сосредоточиться на заслуженном отдыхе. На давно заслуженном отдыхе.

ДЕДУШКИН. Вы его спросили? Или президент вас спросил?

ТОЛЬ. Я его спросил. Прямо спросил.

ДЕДУШКИН. И что же президент?

ТОЛЬ. Президент ответил мне: я считаю…

ДЕДУШКИН. Вы считаете?

ТОЛЬ. Президент ответил мне, что он считает. Президент считает, что следующим главой Академии рыночной экономики должна стать Татьяна Евгеньевна Дедушкина. И только она.

ДЕДУШКИН. Он так считает?

ТОЛЬ. Он так считает.

ГОЦЛИБЕРДАН. Профессор, а разве она Дедушкина? Я думал, она Альтшулер или там Шилклопер. У Изьки-то ейного какая фамилия? Он у нас на курсе был главный преферансист. Полфакультета, сука, обобрал. Потом ему чечены так рожу начистили…

ТОЛЬ. Гоц!

ДЕДУШКИН. Нет, Танечка – Дедушкина, как я. То есть как жена моя, женского народа. Они с Изечкой не разводились, просто он сам ушёл. Но бумаги-то все на Дедушкину. На старую фамилию. Дипломы все. Дедушкина она.

Пауза.

А президент сказал, он сам предложит Татьяну Евгеньевну? Танечку мою?

ТОЛЬ. Президент сказал, что вмешиваться в дела независимого учебного заведения не имеет права.

ДЕДУШКИН. Не имеет?..

ТОЛЬ. По Конституции – не имеет.

ГОЦЛИБЕРДАН. И по закону.

ТОЛЬ. И по закону – не имеет.

ДЕДУШКИН. Не имеет? Как же не имеет?

ТОЛЬ. Но морально и профессионально очень хочет, чтобы Татьяна Евгеньевна Дедушкина возглавила Академию. И в ближайшее же время пошлет всем все необходимые сигналы.

ГОЦЛИБЕРДАН. Земля-земля, кто я.

ДЕДУШКИН. Так и сказал?

ТОЛЬ. Так и сказал.

Маленькая пауза.

ДЕДУШКИН. Я всегда был уверен, что наш президент – человек выдающийся. Еще когда увидел его в игорном доме лет семнадцать назад.

ТОЛЬ. Где увидели?

ДЕДУШКИН. В игорном доме. Казино, это, кажется, так теперь называется. Иду мимо столов, любуюсь молодежью. И вдруг – проницательный взгляд такой, как будто насквозь меня пронзил. Я поднимаю глаза – молодой мальчик, лет двадцати пяти, прекрасный как…

ГОЦЛИБЕРДАН. Прекрасный, как мертвый принц.

ДЕДУШКИН. Вот-вот, Гоценька, вы очень хорошо придумали. Даже, скорее, как спящий красавец. Черненький, кучерявый такой. Нет, не очень кучерявый, а только слегка. Я ему сразу сказал: вы так проницательно смотрите, молодой человек, что точно станете президентом.

ГОЦЛИБЕРДАН. Так и сказали?

ДЕДУШКИН. Так и сказал.

Ещё пауза.

Ребята, если вас интересует моё мнение, я точно считаю, что мы должны помочь Игорю Тамерланчу. Вмешаться, как вы сказали, в его жизнь и судьбу. В критической ситуации. Разве не так?

ТОЛЬ. Всё так, профессор. Я знал, что мы можем на вас положиться.

Скромное подобие грома.

ДЕДУШКИН. Да что вы, Боренька. Это я теперь должен на вас полагаться. Конечно, конечно. Только Танечка справится с этим страшным хозяйством. 22 объекта только в России. 147 000 квадратных метров. Филиал в Лондоне. Филиал в Женеве. Сейчас думаем еще в Лас-Вегасе филиал открывать. Взяли пансионат в Сочи. Построили на Новой Риге, где был военный городок. Нельзя все это бросить. Она же очень терпеливая у меня. Усидчивая. Она всё перетерпит. Только диссертацию мы пока не закончили. Докторскую. Не закончили. Хотели к весне, но не получается. Просто так происходит, по правде сказать, что Танечка попивает. С тех пор, как Изечка ушел, попивает. Они не развелись, он просто так ушёл. Тяжело ей. Дом, работа. Кафедра случайных цен. Внучка наша, Алисочка. Хотим вырастить, чтобы никому не стыдно. Но мы докторскую закончим. Обязательно. К лету теперь закончим. Надо только, чтобы президент не забыл послать всем все сигналы. Не забыл чтобы. Честное слово. Я так думаю.

ТОЛЬ. Гоц!

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, Борис Алексеевич

ТОЛЬ. У нас есть план помощи нашему другу?

ГОЦЛИБЕРДАН. У нас есть три варианта помощи нашему другу.

ТОЛЬ. Почему три варианта? Я же просил тебя разработать план.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это и есть план. Он разработан в трех вариантах.

ТОЛЬ. И все три варианта предполагают помощь нашему другу в этот критический момент?

ГОЦЛИБЕРДАН. Все три варианта предполагают помощь в этот критический момент.

ТОЛЬ. Хорошо. Переходи к изложению.

Перед собой.

ТОЛЬ. Вы не очень простудились, профессор?

ДЕДУШКИН. Что вы, Боренька, я совсем почти не простудился! В моем возрасте ни за что нельзя простужаться. Ангина, знаете ли, а потом и мгновенная смерть.

ГОЦЛИБЕРДАН. Отек легкого?

ДЕДУШКИН. Да, отек легкого. Или что еще бывает похлеще.

ГОЦЛИБЕРДАН. Итак, на основании поручения президента Корпорации вечной жизни господина Толя Бэ А перехожу к изложению.

Пауза.

Вариант первый: предложить нашему другу Игорю наши собственные препараты героиновой группы. Вместо тех, что дают ему бывшие и нынешние сотрудники КГБ. Тогда они больше не смогут им манипулировать, а манипулировать им сможем только мы.

ТОЛЬ. Мы хотим им манипулировать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Нет, мы не хотим им манипулировать.

ТОЛЬ. Это правильно. Игорь наш друг, и манипулировать им было бы с нашей точки зрения морально необоснованно.

ДЕДУШКИН. Я вот и хотел сказать – ни в коем случае нельзя манипулировать Игорем Тамерланчем. Я это понял еще у нас в лаборатории, когда…

ТОЛЬ. А есть ли у нас собственные препараты героиновой группы?

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, у нас есть собственные препараты героиновой группы. Их выпускает компания «Героин России» – дочернее предприятие Корпорации вечной жизни.

ТОЛЬ. Мы уверены в качестве этих препаратов?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы уверены в качестве этих препаратов. По силе воздействия наша продукция примерно на 20 процентов превосходит средства, которые предоставляют Игорю бывшие и нынешние сотрудники КГБ. Нашему другу Игорю средства которые предоставляют.

ТОЛЬ. Если мы передадим Игорю препараты героиновой группы, будет ли это соответствовать федеральному законодательству?

ГОЦЛИБЕРДАН. Если мы передадим нашему другу Игорю…

ДЕДУШКИН. Вот-вот, тут очень важно подчеркнуть, что он наш друг. Чтобы ни у кого не было никаких сомнений. Ни малейших.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это не будет соответствовать федеральному законодательству. Федеральное законодательство не предусматривает возможности передавать препараты героиновой группы бывшим премьер-министрам страны.

ТОЛЬ. Значит, мы можем передать Игорю…

ДЕДУШКИН. Нашему другу Игорю. Другу Игорю Тамерланчу!

ТОЛЬ. Препараты только с нарушением закона.

ГОЦЛИБЕРДАН. Выходит так. Только с нарушением закона. Правда, с лёгким нарушением. Ничего тяжелого. Обычное нарушение закона. Как принято у нас в России.

ТОЛЬ. Я не знаю, как принято у вас России.

ДЕДУШКИН. О, у нас в России!..

ТОЛЬ. Но я никогда не соглашусь на то, чтобы мы своими действиями или бездействием нарушили закон. Даже в мелочах. Даже ради нашего друга Игоря.

ГОЦЛИБЕРДАН. Признаться, и меня всегда несколько коробит от перспективы нарушить закон. Даже в мелочах.

ТОЛЬ. А вы что думаете, профессор?

ДЕДУШКИН. Вы знаете, если я дожил до 77 лет и меня все еще окружают молодые люди, то потому, что никогда не нарушал закон. Я, когда читаю первокурсникам лекцию, 1 сентября, всегда говорю им: вы юные, талантливые, прекрасные, у вас все впереди, растите, расцветайте, делайте вообще все, что хотите, только прошу вас, умоляю вас, заклинаю вас, мои дорогие: никогда не нарушайте закон! Никогда!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ибо я пришел подтвердить каждую букву из закона. А совсем не то, что вы могли подумать.

ТОЛЬ. Итак, Гоц, первый вариант отпадает. Потому что мы не можем нарушать закон. И не хотим нарушать закон. Какой у нас второй вариант?

ГОЦЛИБЕРДАН. Второй вариант у нас – излечение Игоря от наркотической зависимости. В клинике.

ДЕДУШКИН. Блестящий вариант, по-моему. Блестящий. Только Гоценька мог такое придумать.

ТОЛЬ. Мы знаем клинику, где хотим его лечить?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы знаем одну хорошую клинику. Очень хорошую. Доктора Валентина Солянникова. Там на постоянном излечении находится до тридцати процентов сотрудников нашей Корпорации. И до половины членов семей работников аппарата правительства.

ТОЛЬ. Там успешно лечат?

ГОЦЛИБЕРДАН. Коэффициент излечимости составляет одну целую семнадцать сотых человека на килограмм чистого героина.

ТОЛЬ. По мировым меркам, это довольно высокий показатель.

ГОЦЛИБЕРДАН. По европейским меркам – очень высокий.

ДЕДУШКИН. Господа! Я почти 60 лет занимаюсь экономикой, так я вам скажу. Позвольте мне вам сказать: вы даже не представляете, какой это высокий показатель!

ТОЛЬ. Клиника доктора Солянникова согласится лечить Игоря бесплатно?

ДЕДУШКИН. Они обязательно должны согласиться бесплатно. Такой человек!

ТОЛЬ. Может быть, за рекламу? Все-таки не каждый день бывший премьер-министр попадает в такую клинику.

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы со всей очевидностью можем утверждать, что клиника доктора Солянникова не станет лечить нашего Игоря бесплатно.

ТОЛЬ. Почему? Им не нужна реклама?

ДЕДУШКИН. Всем нужна реклама, мальчики мои. Поверьте мне: всем! Если кто-то говорит, что ему не нужна реклама, он просто лукавит. Обязательно лукавит.

ГОЦЛИБЕРДАН. Лекарства от наркомании нынче очень дороги. А реклама не нужна самому Игорю. Он не хочет, чтобы все знали о его героиновой зависимости.

ТОЛЬ. Игорь – наш друг. Его интересы – наши интересы. Мы не можем допустить, чтобы кто-то узнал о его героиновой зависимости. Никакой рекламы! Это очевидно.

ДЕДУШКИН. Эти рекламисты вечно нас обманывают. Жариться им на самой страшной сковородке!

ТОЛЬ. А сколько стоит излечение в клинике на рыночных основаниях?

ГОЦЛИБЕРДАН. Тысячу американских долларов в день.

ТОЛЬ. Тысячу в день? Это не слишком дорого?

ГОЦЛИБЕРДАН. Это дорого. Но мы не найдем эффективного лечения за меньшую цену.

ТОЛЬ. Клиника не готова сделать скидку?

ГОЦЛИБЕРДАН. Цена, которую я назвал, – уже со скидкой. Обычные наркоманы платят полторы в день.

ДЕДУШКИН. Как дорого быть обычным наркоманом! Вот у меня, по правде сказать, Танечка попивает. Доченька моя. Но чтобы наркотики – ни-ни. Даже и в мыслях никогда. Детские книжки, знаете ли, Алиса в стране чудес, Хижина дяди Тома. А сколько стоят две бутылки водки в день? Ну, пятьсот рублей. Ну, тысячу. Но не эти же безумные доллары!

ТОЛЬ. А сколько по времени занимает лечение?

ГОЦЛИБЕРДАН. Месяц. Минимум месяц.

ТОЛЬ. Значит, нужно минимум тридцать тысяч американских долларов.

ГОЦЛИБЕРДАН. Именно так. Тридцать тысяч. Или больше, если лечение затянется.

ТОЛЬ. Внимание, господа. Сейчас мы должны ответить на вопрос, готовы ли мы оплачивать лечение нашего друга Игоря. Ясно, что его семья этого делать не будет.

ДЕДУШКИН. Мы? Оплачивать?

ТОЛЬ. Разумеется. Я сразу хочу сказать, что готов давать сто долларов в день. Из моих личных доходов. Не меньше. Но и не больше. Я все-таки руковожу государственной Корпорацией вечной жизни. У меня сорок восемь всяких проверок в год. И если я буду тратить на лечение Игоря больше ста долларов в день, проверяющие этого не поймут. Они сообщат президенту, что у меня есть теневые доходы. И мне придется долго потом доказывать, что это не так.

ДЕДУШКИН. Что вы, Боренька! Все же знают, что у вас нет никаких теневых доходов!

ТОЛЬ. Все знают. Но доказывать все равно придется.

Вздох.

Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я готов был бы дать пять тысяч за всё про всё. Но сейчас не могу, увы. Начал ремонт подвесного потолка в сауне. Надо закончить. Нельзя входить в сезон без рабочей сауны.

ТОЛЬ. А вы, профессор?

ДЕДУШКИН. Я? У меня, признаться, сауны никакой нет. Здесь, в Горках семнадцатых, точно нет. То есть, там, в Горках семнадцатых. На минфиновской даче. А что будет на Новой Риге, в бывшем военном городке – пока, честно сказать, и не знаю. Супруга там с архитектором занимаются.

ТОЛЬ. Я имею в виду немножко другое. Вы готовы были бы финансово участвовать в лечении Игоря?

ДЕДУШКИН. Финансово? Финансово.

Пауза.

Зарплата профессорская пятнадцать тысяч рублей. Плюс надбавки, стаж, выслуга лет. Набегает, понимаете ли. Мы с супругой живем нормально. Не жалуемся. Мы ж такие голодные времена видели. Вы, ребятки, таких и не видели.

ГОЦЛИБЕРДАН. Еще увидим, профессор. Главный голод у нас впереди.

ДЕДУШКИН. Я готов был бы дать, сколько есть. Тысячу рублей, например. Даже две тысячи рублей готов был бы дать. Но сейчас такая ситуация. Внучка моя, Алисочка, едет в Южную Африку. На майские праздники. Ненадолго. Дней на десяток. На слонов немного поохотиться. Учеба у нас в Академии очень трудная, вы же знаете. А когда стреляешь в слонов – расслабляешься. Глубокое расслабление. Выстрелил слону в хобот – и так расслабился, что даже смех разбирает. Вот мы и собираем деньги, чтобы Алисочка поехала в Южную Африку. Можно, конечно, гроши эти профессорские забрать и сделать, чтобы внучка моя никуда не ехала…

ТОЛЬ. Не надо, профессор. Спасибо. Пусть едет в Южную Африку.

ГОЦЛИБЕРДАН. Поголовье слонов в последние годы опасно увеличилось. Слоны вытаптывают посевы и нападают на придорожные кафе. С этим надо что-то делать. Пусть едет.

Пауза.

Удивительно. Когда-то Россия была родиной слонов. И вот уже за слонами надо ехать в Южную Африку. Какую страну развалили, суки!

ТОЛЬ. Итак, мы видим ясно, что не сможем профинансировать излечение Игоря. Следовательно, второй вариант отпадает.

ГОЦЛИБЕРДАН. Второй вариант помощи нашему другу Игорю в критической ситуации отпадает.

ДЕДУШКИН. Нашему другу! Священное слово – друг. Сколько лет на свете живу, ничего более священного не слыхал.

ТОЛЬ. Гоц!

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, Борис Алексеевич.

ТОЛЬ. У нас есть третий вариант?

ГОЦЛИБЕРДАН. У нас есть третий вариант.

ТОЛЬ. В чем он состоит?

ГОЦЛИБЕРДАН. Он состоит в том, чтобы дать нашему другу Игорю возможность принять яд.

ТОЛЬ. Чтобы не мешать ему?

ГОЦЛИБЕРДАН. Чтобы не мешать.

ТОЛЬ. Что думаете, профессор?

ДЕДУШКИН. Вы говорите уже про какой-то другой вариант?

ГОЦЛИБЕРДАН. Мы говорим про третий вариант. Не мешать Игорю Тамерланычу принять яд.

ДЕДУШКИН. Разве Игорю Тамерланчу можно помешать? Это было бы неудобно. Страшно неудобно. Я бы сказал.

ТОЛЬ. Значит, профессор, вы поддерживаете третий вариант?

ДЕДУШКИН. Уже третий вариант? Как быстро летит время!

ТОЛЬ. Оно летит действительно быстро. Потому я и прошу вас. Вы – наш главный моральный авторитет. Вы – совесть русского либерализма. Потому вы должны сказать, поддерживаете ли третий вариант. Без вашего слова мы не сможем перейти к действиям.

Проблески.

К активным действиям.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вы хотели сказать, к пассивным действиям, Борис Алексеевич?

ТОЛЬ. К пассивным? Почему к пассивным? Я сказал то, что я хотел сказать.

ГОЦЛИБЕРДАН. Но если мы просто не помешаем Игорю принять яд, то это пассивные действия, а не активные. Вам не кажется?

ТОЛЬ. Конечно, это пассивные действия. Я это и имел в виду. Мы должны активно перейти к пассивным действиям.

ДЕДУШКИН. Дорогие мои! Хотите я вам расскажу такую историю. Мою историю. Про меня. Знаете, когда я защищал кандидатскую диссертацию? В одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году. При Никите Сергеевиче Хрущеве. А где защищал? В городе Энгельсе, в филиале Тимирязевской академии. Даже в Саратове защищаться не рискнул. Побоялся. А тема диссертации была – «Народнохозяйственное значение озимой кукурузы». Тогда все про кукурузу писали, и я тоже. Время было такое. И я такой был экономист. Женька Дедушкин со Среднего Поволжья. А вы, ребята, – вы же люди двадцать первого века! Гиганты вы, гиганты. Титаны. Умы нечеловеческие. Зачем вам мое бедное старое слово?!

Воздевает трость вверх.

Вослед рукам.

ТОЛЬ. Вы – наша совесть, Игорь Волкович. Наша коллективная совесть. А мы не можем принимать решение без совести.

ГОЦЛИБЕРДАН. Совсем без совести – не можем.

ДЕДУШКИН. А разве не Игорь Тамерланч наша совесть?

ТОЛЬ. Он – наш мозг.

Пауза.

Это – совсем другое.

ГОЦЛИБЕРДАН. Он – наш бог-отец. У бога-отца не бывает совести. Он выше этого.

ДЕДУШКИН. Кого, Гоценька, вы имели в виду?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я разве кого-то имел в виду?

ДЕДУШКИН. Да-да, конечно-конечно. Вы сказали – он выше этого. Вот какого этого вы имели в виду?

ТОЛЬ. Простите, профессор, Гоц сказал лишнего. Он слишком устал и переволновался сегодня. Он ведь очень любит нашего Игоря. Мы все любим. И Гоц тоже любит.

ДЕДУШКИН. Я еще в восемьдесят пятом году заметил, как Данечка любит Игоря Тамерланча. Я даже иногда сидел под главной дверью лаборатории и любовался.

ГОЦЛИБЕРДАН. Чем любовались?

ДЕДУШКИН. Любовался, как любит.

ГОЦЛИБЕРДАН. Кто как любит? Что вы несёте?!

ДЕДУШКИН. Моим студентам, Данечка. Всё, что узнал. Всё, что запомнил. За семьдесят семь лет. При Сталине. При Хрущеве. При Брежневе. При Андропове. Стал заместителем директора. А там уже и Горбачев. Сделали вашу лабораторию. Сколько всего – и не унесешь. И вроде уже помирать пора, а как-то все хочется чего-то, хочется. Когда ложишься спать во втором часу ночи, и все гул какой-то в ушах. Как будто недослушал чего.

Перебивка.

ТОЛЬ. Да, Евгений Волкович, я хотел… то есть мы хотели узнать. Согласны ли вы с тем, чтобы мы позволили Игорю принять яд?

ДЕДУШКИН. Игорю Тамерланчу?

ТОЛЬ. Нашему Игорю. Вы его знаете.

ГОЦЛИБЕРДАН. Игорю Тамерланычу Кочубею. Вы его пока ещё знаете. Всё ещё знаете.

ДЕДУШКИН. Да. Двадцать пять лет.

Пауза.

Как вы думаете, мои молодые коллеги. Может быть, я знаю его не так хорошо, чтобы ему помогать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Помогать не требуется. Надо не мешать.

ДЕДУШКИН. Разве я когда мешал Игорю Тамерланчу? Вот помню, когда он хотел встретиться с Ельциным, в составе группы, там молодые всякие, я сразу…

ТОЛЬ. Евгений Волкович.

ДЕДУШКИН. Да-да, Боренька.

Углубленно.

ТОЛЬ. Когда я последний раз был у президента.

ДЕДУШКИН. Когда вы последний раз были у президента.

ТОЛЬ. Я спросил его. А что, если Татьяна Евгеньевна Дедушкина возглавит, наконец, Академию вечной жизни.

ДЕДУШКИН. Какую Академию? Какую-какую Академию?!

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты перепутал. Академию с Корпорацией.

ТОЛЬ. Да. Несомненно. Академию рыночной экономики. Я перепутал, потому что долго не пил свежей воды. Мы слишком давно разговариваем, коллеги.

ДЕДУШКИН. Слишком давно. Сколько уже времени протекло.

ГОЦЛИБЕРДАН. Протекло. И хотя мгновений мне немножко жаль, вечное, конечно, впереди.

Громко.

ТОЛЬ. И когда я спросил у президента, он мне сказал. Когда Татьяна Евгеньевна Дедушкина возглавит Академию рыночной экономики, что будет делать на заслуженном отдыхе Евгений Волкович Дедушкин, спросил я его.

ДЕДУШКИН. Вы спросили?

ТОЛЬ. Я спросил.

ДЕДУШКИН. И он вам сказал.

ТОЛЬ. Он мне сказал.

ГОЦЛИБЕРДАН. Что он тебе сказал, ёбаный в рот?

ТОЛЬ. Он мне сказал. Наверное, сказал мне он, Евгений Волкович Дедушкин любезно согласиться поработать нашим послом в Гондурасе.

ДЕДУШКИН. В Гондурасе? Он сказал – в Гондурасе?!

ТОЛЬ. Да, а что удивительного? В Гондурасе. Года на три хотя бы, сказал он, а там – как пойдет.

ДЕДУШКИН. Чёртов водочник! Он всё испортил. Он не так донёс президенту. Я же просил – в Сингапуре! В Сингапуре, не в Гондурасе!

ТОЛЬ. А может, и в Сингапуре. Экономическое чудо – где было?

ГОЦЛИБЕРДАН. Экономическое чудо было как раз в Сингапуре. Недавно закончилось.

ТОЛЬ. Значит, в Сингапуре. Президент сказал – в Сингапуре. Года на три хотя бы, а там – как пойдет.

ДЕДУШКИН. Слава Богу!

Вытирает пот с некоторых поверхностей.

ТОЛЬ. Простите, Евгений Волкович, я совершенно не хотел взволновать вас. Или разволновать вас. Как там правильно, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Я совершенно не хотел переволновать вас. Евгений Волкович.

ТОЛЬ. Я знаю, что вы будете прекрасным послом в Сингапуре.

ДЕДУШКИН. Ой, Боренька… Супруга так хотела погреть старые кости. У океана. У самого океана, в двадцати сантиметрах песка.

ГОЦЛИБЕРДАН. Под рокот обезьян.

ДЕДУШКИН. Там еще коктейли очень хорошие. Мошонка. Знаете, такой коктейль – мошонка? Зеленый. И семь градусов алкоголя. Меня в 2003-м году на семинаре угощали. Сингапурцы угощали. Там был приём…

ТОЛЬ. Вы думаете, нам надо согласиться, чтобы Игорь принял свой яд?

ДЕДУШКИН. Мне кажется, нам стоило бы согласиться. Чтобы Игорь Тамерланч принял. Но только свой яд. Никакого чужого. Чужим можно селезенку испортить. А когда такой возраст, за пятьдесят.

ГОЦЛИБЕРДАН. За пятьдесят пять.

ДЕДУШКИН. Мне Машенька, Мария Игнатьевна, говорила, тем более, он попивает. Танечка моя тоже попивает, признаться, но ей-то и пятидесяти еще нет. Только в следующем семестре, в следующем семестре будет. Но мы докторскую сделаем. Непременно. Если даже там президент спросит или что-то еще, мы сделаем. Так и скажите им, если что.

ТОЛЬ. Отлично, профессор. Вы нас очень выручили.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вы даже не представляете, как вы нас выручили.

ДЕДУШКИН. Я гуманитарий. У меня не очень сильное представление.

ТОЛЬ. Вам дать машину?

ДЕДУШКИН. Мой «Лексус» здесь. Под воротами. А разве всё уже закончилось?

ГОЦЛИБЕРДАН. Не закончилось. Но вот-вот закончится.

ДЕДУШКИН. Боренька, вам прислать анкету Танечки?

ТОЛЬ. Татьяны Евгеньевны Дедушкиной?

Молча вопрос.

Пришлите, если не сложно. Отсканируйте и файлом PDF пришлите. У вас секретари умеют сканировать?

ДЕДУШКИН. Они так все умеют. Я даже диву даюсь.

ТОЛЬ. Спасибо вам огромное, Евгений Волкович. Я всегда знал, что совесть русского либерализма меня не подведет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Это мы всегда знали, что совесть нас ни разу не подведёт.

Обнимаются.

Все втроем.

Дедушкин слезится.

ДЕДУШКИН. До свидания, мои дорогие! Прощайте!

ТОЛЬ. Прощайте, профессор!

ГОЦЛИБЕРДАН. Счастливо вам доехать до вашей минфиновской дачи.

Сквозь силы.

В Горках-17. На вашем мягком, вашем счастливом «Лексусе». Час пик еще и не начинался. Быстро доедете, минут за сорок. Если разрешит русский разреженный воздух.

Дедушкин исчезает.

Возвращается.

ДЕДУШКИН. Да, Боренька, но вы так и не сказали, что вы решили.

ТОЛЬ. Как не сказал? Про что?

ДЕДУШКИН. Ну, про Игоря Тамерланча. Вы только выслушали моё мнение, а своё решение так и не сказали.

ГОЦЛИБЕРДАН. Действительно, Борис. Профессор прав. Ты принял решение?

Пауза.

ТОЛЬ. Решение. Вы знаете, коллеги, что я экономист-математик. В нашей марксистско-ленинской лаборатории я занимался эконометрикой. Первым делом.

ДЕДУШКИН. Еще бы! Эконометрика! У нас на кафедре постпереходной эконометрики до сих висит ваш портрет. Хотя сейчас вот, может быть, сняли. Там потолки красят. В розовый цвет. Психологи говорят, розовый цвет очень расслабляет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Как хобот мертвого слона. Не меньше.

ДЕДУШКИН. Но как покрасят – сразу же назад и повесят.

ТОЛЬ. Я считаю, что если два варианта из трех отпали, остается только третий. Третий вариант. Методом исключения.

ДЕДУШКИН. Какие у вас ясные мозги, Боренька! Как я вам завидую, если б вы знали! Белой-белой завистью…

ГОЦЛИБЕРДАН. Значит, решение в том, чтобы Игорь принял яд?

Раздраженно.

ТОЛЬ. Значит, решение. Не заставляй меня бесконечно расшифровывать.

ГОЦЛИБЕРДАН. Решение принято, профессор. Борис Алексеич всё решил. А вы боялись.

ДЕДУШКИН. Значит, я могу ехать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Значит, можете.

ТОЛЬ. Вы можете ехать. Я скоро позвоню вам по поводу Гондураса. Черт побери, Сингапура.

ДЕДУШКИН. Вот-вот. Сингапура. Сингапура. Ни в коем случае не Гондураса. В Гондурасе-то и коктейлей приличных – днем с огнем, как говорила моя бабушка. Со Среднего Поволжья.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вы можете ехать, профессор.

ДЕДУШКИН. Я могу ехать! Я могу ехать!!!

Уезжает.

Пауза.

ТОЛЬ. Гоц!

ГОЦЛИБЕРДАН. Да, мой повелитель.

ТОЛЬ. Ты уже знаешь, что нужно делать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты хочешь, чтобы я сказал Андрюхе? Это бессмысленно. Я тебе говорил еще, когда с попом. Мы с ним на равном положении. Он всё равно пойдет переспрашивать у тебя. Ты сам должен ему сказать.

ТОЛЬ. Нет, ты не совсем понял. Нельзя ничего говорить Андрюше. Это слишком тонкое дело. Здесь всё-таки наш старый товарищ. А это не поп какой-нибудь. Убогий.

ГОЦЛИБЕРДАН. У тебя есть другой способ? Расскажи. Сделай милость.

ТОЛЬ. У меня есть другой способ. Это ты, Гоц.

ГОЦЛИБЕРДАН. В каком смысле? Я, кажется, и в самом деле не совсем понял.

ТОЛЬ. Очень просто. Ты возьмешь вещество и доставишь его Игорю. Прямо в виски. Из твоих рук он выпьет.

ГОЦЛИБЕРДАН. Прямо из рук?

ТОЛЬ. Из бокала. В который будет положено из рук.

ГОЦЛИБЕРДАН. Из бокала?

ТОЛЬ. Или стакана. Чем там пьют виски – бокалами или стаканами?

Пауза.

Терпеть не могу эти одинаковые слова!

ГОЦЛИБЕРДАН. Это ты серьезно?

ТОЛЬ. У тебя есть основания не считать меня серьезным человеком? За 25 лет?

ГОЦЛИБЕРДАН. За 25 лет у меня есть всё. Но…

ТОЛЬ. Почему но? Ты же читал «Моцарта и Сальери»?

Вспышка.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я читал «Моцарта и Сальери». Но я никогда бы не подумал, что ты читал «Моцарта и Сальери».

ТОЛЬ. Напрасно. Я тоже кое-что читал. Когда-то. Особенно когда понял, что мне не стать чемпионом района по волейболу.

ГОЦЛИБЕРДАН. А?

ТОЛЬ. Не спрашивай лишнего. Ампулу не потеряешь – возьмешь обратно и отдашь в службу утилизации. Навсегда. Ты понял?

Молчание.

Ты понял? Или я должен еще объяснять?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ты не должен, мой босс. Ни одного объяснения сверх того.

ТОЛЬ. Я подустал чего-то. Я обещал Альтшулеру приехать к нему на футбол. Он специально приготовил мне мой любимый «Шато Гайяр» времен Наполеона Второго. Я хочу отдохнуть.

Оборачивается.

Немного пока отдохнуть.

Уходит.

ГОЦЛИБЕРДАН. Отек лёгкого. Какая странная вещица в самой середине весны.

Смотрит на воздух.

Дитя его печали и позора! Вот яд – последний дар моей Изоры.

Проваливает.

XLVII

Анфиса.

АНФИСА. Нет. Вы не поняли. Он конкретно мне обещал. Мы обручились. Обручились! Это точно так называется. Я переспросила. Два раза. Нам митрополит это сделал. Митрополит. Я не помню. Это не важно. Толстый такой. Борода лопатой. Как у Санта-Клауса. Плохой Санта. Его Билли Боб Торнтон играл, смотрели. Муж Анджелины Джоли. Тогда муж был, щас уже нет. Только рыжая. Не совсем рыжая, а рыжая с черным. Нет-нет. Помню. Вспомнила! Митрополит Фома. Так у нас кота звали. В Краснодаре. Где я с родителями жила. Фома. В большом белом здании. Напротив «Ванили». Напротив ресторана «Ваниль». Вы что, не знаете, где «Ваниль»? Ясно. Вот мое кольцо. А его – должно быть у него. У Игоря. Он его носил. Я его в кольце видела. Он был в кольце. Когда мы последний раз виделись. В рыбном бутике на Петровке. По закону мне положено двадцать пять процентов. Я не знаю. Юристы так говорят. Они точно знают, что говорят. А про обручение у меня запись есть. ДиВиДи. Щас. Адвокат мой тебе его передаст. Я согласна и на двадцать процентов. С учетом, что на доверии. Без суда. Послушай, на хрена тебе эта запись? Отдать двадцать процентов тебе все равно придется. А если до суда дойдет – двадцать пять. По закону потому что. Сука. Это ты, сука, его отравила, чтобы он не ушел от тебя! Я знаю! Ты боялась, что он тебя бросит! И чтоб не опозориться, отравила! Сука! Он и трахать-то тебя не хотел. А я с ним трахалась. Ты думаешь, огромное удовольствие? Рыхлый, жирный. Гоц говорит, это называется пастозный. От слова паста. Я не знаю. Не зубная паста. А такая, как макароны. У меня рядом с домом ресторан есть «Мамина паста». Ты, сука, все равно все сделаешь. Сделай, если умная, без суда. Я тебе звонить не буду. Адвокат позвонит. Если будешь долго тянуть – отдам ДиВиДи. На телевидение. Там уже сотку предлагают. Так что торопись. Не затягивай. А то опозоришься, а потом двадцать процентов все равно отдавать. Конечно-конечно. Ты думаешь, я не знаю, как вы там с Гоцем кувыркались. Запись тоже есть. В клубе у нас всё записывается. Если ты не заметила. Не скучай, блядь. До свидания. Пока. Спасибо за вечер. Не скучай.

XLVIII

Гоцлибердан.

В ночном халате и праздничном сюртуке.

ГОЦЛИБЕРДАН. Увы, дамы и господа. Рейтер-Ройтер, хрен его через сраку разберет, потому что не учили английский, когда было надобно, а сейчас уже слишком поздно учить, сообщил нам трагическое известие. Только что, в половине четвертого пополуночи, в своем загородном доме в деревне Большие Сумерки, что в 33 километрах от Москвы, скончался бывший премьер-министр России, известный экономист Игорь Тэ Кочубей. Бригада Скорой помощи, приехавшая в три часа сорок семь минут, диагностировала смерть от мгновенного отёка лёгкого. Семейный врач Кочубеев доктор медицинских наук Яков Берешит, осмотревший тело в семь часов сорок минут эй эм, подтвердил, что Игорь Тэ скончался естественной смертью.

Подпрыгивает.

Пробует танцевать.

Как сообщил профессор Берешит, хотя почему он профессор, Рейтер-Ройтер этот ебучий ни хера не понимает в наших ученых званиях, в степенях наших русских ни рожна горячего не волочет, Игорь Кочубей страдал целым букетом хронических заболеваний. Страдал букетом! Только фанатик, повернутый на медицине, может так вот сказать. Или наоборот – только настоящий поэт. Стихотворец. Я никогда не подпевал поэтам, поэтому страдал твоим букетом. Диабет. Гипертония. Жировой гепатоз. Третьеразрядная плазмоафазия заднего лёгкого. Больной переживал в России от отсутствия климата. Как заявил Берешит, в декабре прошлого года гну Кочубею была рекомендована интенсивная терапия на термальных источниках в Сингапуре, но больной от госпитализации отказался.

Еще танцует.

Игорь Тэ Кочубей родился в 1954 году. В семье представителей видной советской номенклатуры. Его отец, Тамерлан Пэ Кочубей, был одним из руководителей агропромышленного комплекса в советский период нашего времени. Его дед, Пуруша без отчества Кочубей, в 20-е годы XX века занимался установлением советской власти в Средней Азии. Он был известен как самый успешный в истории отравитель колодцев. В 1927 году Пуруша Кочубей получил почетную грамоту Иосифа Сталина за отравление 448 колодцев в течение двух с половиной недель.

Танец.

Неужто дед Пуруша травил колодцы при Сталине? Не может этого быть. Его бы расстреляли. Нет, он травил колодцы при Ленине. Когда устанавливал советскую власть. А грамоту ему дали – при Сталине. С опозданием. Как многое в этой жизни. Игоряшка наш тоже умер с опозданием. Лет десять назад – он ушел бы совершенно счастливым. Здоровым, как помидор. Ташкентский помидор с посевов его отца. А сейчас? Диабет, гипертония, жировой гепатоз. Лошадиные дозы виски и брауншвейгская колбаса. В самом деле, зачем всё это? Отёк легкого избавляет от стольких вопросов.

Пируэт.

Когда кто-то умирает, за гробом все равно идет военный оркестр. И играет праздничный марш. Не будем горевать. В нашем доме для престарелых все доживают ожиданием дискотеки. И она обязательно произойдет. Дискотека Улисса. Та самая. Дискотека!

Праздничный марш.

XLIX

Толь.

ТОЛЬ. С захоронением вопрос решен однозначно. Игорь Тамерланович будет похоронен в фамильной усыпальнице Кочубеев на Новодевичьем кладбище в Москве. Рядом со своим дедом, Героем Советского Союза Пурушей Кочубеем и отцом, лауреатом Государственной премии Тамерланом Кочубеем. Впрочем, Тамерлан Кочубей еще жив. Но в данном случае это не имеет значения.

Легкий кашель.

Хрип.

Сейчас решается вопрос об увековечении память Игоря Тамерлановича. Управление делами президента предлагает назвать его именем Лобное место и Мавзолей Ленина. На Красной площади, разумеется. По Лобному месту – мы за. Что касается Мавзолея – то мы, скорее, против. Покойный, как и мы все, его друзья и соратники, был решительным врагом большевизма и всегда выступал за перезахоронение Ульянова-Ленина. Потому «Мавзолей Ленина имени Кочубея» – будет звучать несколько двусмысленно. С заметными инициативами уже выступили некоторые региональные власти. Например, правительство Карелии предлагает присвоить имя Игоря Кочубея острову Валаам. Администрация Краснодарского края вышла с предложением переименовать станицу Ясиноватая, где покойный неоднократно бывал проездом, в посёлок городского типа Малый Кочубей. Мы обобщаем все идеи, все предложения, и думаю, скоро необходимые решения будут обнародованы.

Необязательный вздох.

Еще директор Новодевичьего кладбища предлагает назвать Центральную аллею Дорогой Кочубея. Но это будут решать родственники покойного. У меня нет мнения по данному вопросу.

Очень маленькая пауза.

Кроме того, сегодня, в 16:00 по Москве, состоятся Интернет-поминки по Игорю Тамерлановичу Кочубею. Первые в истории онлайн-поминки пройдут в режиме реального времени во всех 24 городах, где есть филиалы Корпорации вечной жизни. Спонсор поминок – поисковая система «Гугл». «Гугл» – лучшая поисковая система для свободного мира. Благодарю за внимание.

Пол Морфин.

МОРФИН. Господин Толь, у вас есть две минуты?

ТОЛЬ. Ровно две. Не больше, чем две.

МОРФИН. Окей, спасибо. Первый вопрос: это есть правда или нет, что в своем завещании доктор Кочубей поручил похоронить его на острове Святого Плотника в Атлантическом океане?

ТОЛЬ. Мне ничего не известно о существовании так называемого завещания Игоря. Дальше.

МОРФИН. Господин Толь. В интервью нашей газете несколько месяцев назад вы сказали, что у Корпорации вечной жизни уже есть препараты, которые позволяют продлевать жизнь больных диабетом на 20–25 лет. Почему эти препараты не использовались для спасения жизни господина Кочубея?

Оглядываются.

Я уточняю: для предотвращения смерти господина Кочубея.

ТОЛЬ. Это – провокация. Этот человек – гэбэшный провокатор. Уберите его от меня немедленно.

Убирают.

Мы с Гоцем поспорили позавчера – играть на похоронах Шуберта или Шопена. Решили – подойдем к окну. Окну моего кабинета. Тому, что выходит на бульвар Макинтоша. И посмотрим. Если первым проедет «Мерседес» – тогда Шуберта. А если БМВ или «Ауди» – Шопена. Подошли. Стали смотреть. Стали быстро смотреть. А там – первой едет «Газель». Старая, ржавая, пыльная. Ну, мы тогда решили – ни Шуберта, ни Шопена. Вивальди надо играть. Раз «Газель» – значит Вивальди. Скрипки Андалусии, бывший оркестр Дома культуры Капотни. Надо нашим напомнить, чтобы не забыли немного нала.

L

Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Митрополит Фома, постоянный член Священного Синода, куратор православных учебных заведений, предложил присвоить имя Игоря Кочубея хору мальчиков Антиохийского подворья в Эль-Аламейне. Это очень изящно. Хор мальчиков. Только в том беда, что покойный не любил мальчиков. У него было три дочери. Ни одного мальчика. Но это – зарастёт.

Пол Морфин.

МОРФИН. Зарастёт? Вы сказали – зарастёт?

ГОЦЛИБЕРДАН. Это совсем не в том смысле. Сельское хозяйство здесь ни при чем. Хотя медицина, наверное, тоже.

М. Простите. Я еще не мог запомнить все новые русские традиции. Из-за смерти Кочубея надо бить бамбуком о столб?

ГОЦЛИБЕРДАН. В рельс. Не о столб, а в рельс.

МОРФИН. О, да. Рельс. Железнодорожный рельс. Это не то же самое, что столб.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не надо. Не надо бить. Это другой праздник. Тогда был день тысячи праведников. А сегодня… Сегодня – другое. К тому же бамбук наш покрылся цветами смоковницы. Весь покрылся цветами смоковницы. Мы еще не говорили Борису. Чтобы не огорчать его.

МОРФИН. Бамбук? Где это бамбук?

ГОЦЛИБЕРДАН. В деревне. Абрамцево-Лонское. Под Наро-Фоминском. Московской области. Сперва думали, он просто зацветет и заколосится. Сначала заколосится, потом зацветёт. Но сейчас выяснилось, что генетически изменённый бамбук всегда покрывается цветами смоковницы. Так говорят наши учёные. Борис будет очень расстроен. Не надо ему пока говорить.

Берет в руки рельс.

Я серьёзно! Я сейчас совершенно серьезно! Не надо Борису ничего говорить!!!

МОРФИН. Смоковница. Я не знал этого слова. Что это по-английски – смоковница?

ГОЦЛИБЕРДАН. Неизвестно. Неизвестно, что это по-английски. Когда надо было учить английский, я зачем-то бегал по бабам. А потом стало уже поздно. Значит, смоковница останется просто смоковницей. По-русски. Как в Евангелии.

МОРФИН. Я слабый в русской религии. Евангелие – это ривилейшнз или ламентейшнз?

ГОЦЛИБЕРДАН. Ивангелие – это от слова Иван. Совсем по-русски. Книга специально для русского человека. Но русский человек не читает книг, которые написаны для него специально. Он читает совсем другое. Всегда читает совсем другое.

Перенос голоса.

Хотя сегодня и не день тысячи праведников. Всё равно умер большой человек. Очень дорогой человек. По ликвидационной стоимости. Вы знаете, как оценивать человека по ликвидационной стоимости?

МОРФИН. Я не очень понял смысл этого вопроса. Слишком сложная лексика.

ГОЦЛИБЕРДАН. Скоро выйдет моя диссертация, и вы все поймете. Всю эту сложную, еби ее в душу, лексику. А сейчас – айда на Интернет-поминки. Первый онлайн-поминки в мировой истории. Корпорация вечной жизни вместе с «Гугл». Триста двадцать журналистов уже аккредитовались. А вы?

МОРФИН. Я пойду с вами, если можно. Это должно быть очень яркое мероприятие.

ГОЦЛИБЕРДАН. Если можно. Только и обязательно если можно. Очень яркое. Там будут даже танцы. Скорбные танцы. Вы умеете танцевать.

МОРФИН. Немного умел, когда был в колледже. Сейчас забыл как.

ГОЦЛИБЕРДАН. Я вам напомню как. Я же диск-жокей. По ночам веду диско-клуб в доме для престарелых.

МОРФИН. Реально так?

ГОЦЛИБЕРДАН. Реально. Так реально, как смерть Кочубея.

МОРФИН. Это – хобби?

ГОЦЛИБЕРДАН. Это – судьба.

LI

Хор мальчиков Антиохийского подворья в Эль-Аламейне в составе: Толь, Гоцлибердан, Дедушкин, Пол Морфин, Анфиса – исполняет любимую песню Кочубея.

Мы помчимся в заоблачную даль

Мимо гаснущих звезд на небосклоне,

К нам неслышно опустится звезда,

И ромашка останется в ладони.

Облака, белогривые лошадки,

Облака, что вы мчитесь без оглядки,

Не смотрите вы, пожалуйста, свысока,

А по небу прокатите нас, облака.

Не смотрите вы, пожалуйста, свысока,

А по небу прокатите нас, облака.

LII

Гоцлибердан.

ГОЦЛИБЕРДАН. Забавная, ёлки-палки, история приключилась. Как сообщает какое-то информационное агентство, название которого остаётся неизвестным по причине неразборчивости, вчера на курорте Момбаса, который в Кении, арестовали четырех человек. Двое из них – находящиеся в международном розыске крупные мошенники. Сэм Кляйман и Уолтер Хаймовиц. Выходцы из СССР, прожившие более 20 лет в США. Еще двое – граждане России, сотрудники Корпорации вечной жизни, которую возглавляет известный либеральный политик и русский реформатор Борис Толь. Имена арестованных русских пока не раскрываются. Операцию по задержанию проводили совместно ФБР США и морально-политическая полиция Кении. При задержании у арестованных были изъяты сто пятьдесят миллионов американских долларов наличными и два магнитных носителя. По данным спецслужб, Кляйман и Хаймовиц должны были передать российским контрагентам устройства USB с расшифрованным геномом человекообразной обезьяны – китовраса, которая еще водилась в Центральной Африке в начале прошлого века. Общая сумма сделки составляла 300 миллионов, первый платеж в размере половины суммы прошел еще 4 с половиною месяцев тому назад. В Момбасе стороны должны были закрыть сделку. Как установили эксперты ФБР, на магнитных носителях, которые Кляйман и Хаймовиц собирались передать русским, никаких данных о геноме какой бы то ни было обезьяны не было. Там находилась лишь оцифрованная копия кинофильма «Анжелика – маркиза ангелов», записанного в обратном порядке. От конца к началу. Как сообщил агентству профессор Майкл Бредшоу из Центра человекоподобных исследований Принстонского университета, обезьяны под названием «китоврас» никогда в истории не существовало. Соединенные Штаты уже потребовали от Кении экстрадиции Сэма Кляймана и Уолтера Хаймовица, которые в США обвиняются в многочисленных мошенничествах с ценными бумагами и другими предметами. Российские официальные лица пока никак не отреагировали на случившееся.

Пауза.

В Момбасе сейчас неплохо. Самый пляжный сезон. Потом пойдут муссоны, горькие дожди, а сейчас – сезон. И песок белый, а не каменный, как на Кипре. Смертельно белый, как дорогой кокаин. Схватил бы Машку и рванул бы туда на пару уик-эндов. Заставил бы ее надеть пляжные очки. Дольче и Габбана. Для сверхсексуальности. Не знаю почему, но люблю только женщин в очках. Чёрные очки на совершенно белом лице. С привкусом пегого волоса. Но сейчас уже не схвачу. Не рвану. Не заставлю. Тюрьма. Полицейское государство. Судьба людей повсюду та же. Лишь волосы немного глаже. И глуше отзвук старых ран.

Почти уходит.

LIII

Все действующие лица.

ДЕДУШКИН. Машенька, Мария Игнатьевна!.. Ой, понимаю, как вам сейчас тяжело. А нам-то с женой как непросто. Если б вы только представили. На новую квартиру переезжаем. Дом сдали. Только что сдали. Нашей Академии дом на Крупном Спонсорском переулке. Восемь квартир всего. Наверху – пентхаус, 540 метров. Там, конечно, человек особой пробы. Правая рука президента по всей говядине. Мы туда и не лезем. А еще семь квартир – по двести метров, для профессорско-преподавательского состава. Мы с женой там будем. Танечку хочу перетащить. Алисочку. Лучше, когда все вместе. Я бы за Танечкой последил. Вы же знаете, она попивает после ухода Изечки. Куперштока попивает. Было б лучше, если мы с супругой в соседней квартире. Диссертацию бы быстрее доделали, докторскую. Не колбасу. Диссертацию. Вам, кстати, не нужна свежая квартира? Они по два пятьсот продаются, но я бы вам за два отдал. Поговорил бы, чтоб за два отдали. Да, миллиона. Долларов, конечно. Там как раз одна квартира осталась незанятой. У вас же остались наличные Игоря Тамерланча. Я знаю, он всегда собирал наличные. А Большие Сумерки вы все равно не удержите, поверьте мне. Я знаю Варвару – бывшую жену вашего покойного мужа. И Надьку, дочку его, знаю хорошо. Они же – стервы, настоящие выдры. Они вырвут у вас все, что смогут. Что вы, Мария Игнатьевна. Какие отношения! Они из Игоря Тамерланча все соки сосали, и вашей крови попьют. На ребят тоже рассчитывать нельзя. Я имею в виду на Борю, на Гоцика. Я с ними двадцать пять лет работаю. Они все через меня прошли. Только с виду интеллигентные. А так – своего не упустят. Не будут они вам помогать, помяните мое слово. Я еще много лет назад их попросил операцию жене оплатить. Недорогую, во Франции. Я тридцать раз к ним ходил, унижался. Нет. Буквально тридцать раз. Так и не оплатили. То у них сметы не было, то бюджета. А когда моими бутербродами пробавлялись в Институте экономики, про смету с бюджетом не думали. Они вот такие, ребята. Хищные больно. И денег вам никаких не дадут, даже не думайте. Я их знаю. Столько лет вместе. Интеллигентных людей мало осталось. Потому надо нам держаться вместе, чтобы не съели нас. Я ведь что хотел у вас попросить. Там наверняка осталось факсимиле Игорь Тамерланча. Оно ведь вам уже не нужно, правда? А мне как раз очень, очень нужно. Осталось три письма подписать. Игорь Тамерланч как раз перед самым отёком обещал, но не успел. Досада какая. Там благодарственное письмо президенту, за то, что Танечку на Академию назначают. Ставят, то есть, Танечку на Академию. Еще два письма. А у меня знаете что? Новая инвалидная коляска есть. Осетинские родители подарили, неизвестно отчего. То есть известно отчего – от сострадания к старости моей подарили. Отличная коляска, радиоуправляемая. Захотите по Москве прогуляться – лучший способ. А то ведь пешком – ноги устают, да и хулиганы напасть могут. Сейчас время-то какое. Всех хулиганов со строек поувольняли, вот они напасть-то и могут. А так – сели на коляску и поехали. Нажали на кнопочку – и вперед. Другую кнопочку – назад. Никаких усилий. Я бы сам ее взял, но меня ж президент назначил послом в Сингапуре. Нашим послом. Да, в Сингапуре. Вчера вечером указ пошел в рассылку. А коляску я до Сингапура не довезу. В салон самолёта с ней не пускают. Габариты большие, говорят. А в багаж ее тоже не сдашь. За перевес слишком много платить. Да и багаж пропадает, бывает. Особенно ценные вещи. Прилетаешь в Сингапур, выходишь к багажной ленте, – а колясочка-то и тю-тю. Того-с. А осетинские родители-то, они от всей души. Супер инвалидная коляска. То ли Феррари, то ли Ламборгини. Лучших сейчас не делают. Я думаю, она вам очень нужна. Я завтра же скажу, чтоб вам ее доставили. А мне – факсимиле, маленькое факсимиле, всего лишь. Как нет? Не может быть, чтобы не было? Игорь Тамерланч когда попивал, за него кто подписывался? Нет, не может быть, чтобы сам. Я его руку знаю хорошо. С института, с лаборатории знаю. Это точно было факсимиле. Да и рука бы дрожала, с двух бутылок водки-то. Виски? Тем более, тем более, поверьте мне. Я Игоря Тамерланча больше вашего знаю. То есть, больше вашего знал. Щас-то уже не знаю. Нет же больше Игоря Тамерланча. Как теперь-то его знать. Так и он после трехсот грамм ничего уже подписать не мог. Его, как он в «Правде» работал, всегда водитель выносил. Пашка, здоровый такой был водитель. Потом бандитом в Люберцы устроился, его и убили. Ну зачем вы так, Машенька? Я старый человек. Я учитель вашего мужа. Вашего бывшего мужа. Бывшего, который только что был. Не стало которого. Игоря учитель. Мне всего лишь факсимиле… Как вы сказали? Я такие слова только от Гоценьки слышал. Разве можно так с российским послом разговаривать? С чрезвычайным и полномочным? Ох, Машенька, Машенька… Мария Игнатьевна, ох… Я и простил бы вас, но мне нужно факсимиле. Факсимиле, черт рогатый вас всех побери!

АНФИСА. Здравствуйте. Меня зовут Вера. Вера Остаповна. Я давеча у Игоря Тимофеича двадцать семь тысяч рублей заняла. Чтоб доехать до Краснодарского края. Станица Ясиноватая. Так я двадцать семь тыщ обратно принесла. Так сказано было. Принесешь, мол обратно, когда помру. Игорь Тимофеич сказал. Где тут гроб? Я в гроб хочу положить. Говорят, деньги в гроб – на доброе расставание.

ДЕДУШКИН. Кто пустил сюда этого старого люмпена? Она нас обирала при жизни, и после смерти пришла обобрать! Где охрана? Почему не смотрит! Хоронят премьер-министра России, никто никуда не смотрит! Выведите ее немедленно. И проследите, чтобы уехала на автобусе. Чтобы духу ее тут не было. Скоро поминки, Интернет-поминки, электронные поминки, первый поминки онлайн в истории. А тут ходит старая шваль, вшей распространяет. От нее пахнет, как от железнодорожного проводника. Поезд Брянск – Москва. А здесь собрались интеллигентные люди. Платок, подайте платок!

Получает платок.

Вы не поверите, но я даже мог бы жениться на ней. В пятьдесят седьмом году. Деревня Бедные Холмы. Саратовской области. Так она мне нравилась. Фактуристая девка была. А я парень простой. Застенчивый. Сгорбленный. От стыда сгорбленный.

Садится. Играет на туркменской трости.

Поет.

Там, за деревней Марьино, где я с тобой гулял, как марево, как зарево пылает краснотал. …

ТОЛЬ. Сейчас, когда Игоря нет с нами, мы должны еще плотнее и тверже сплотиться вокруг того, что он делал и говорил. Игорь никогда не любил алкоголь. Лучше сказать, Игорь всегда не любил алкоголь. Ценил, но не любил. Поэтому я не предлагаю тостов. Тем более у нас – Интернет-поминки. А на поминках онлайн тостов быть не должно. Так решили мы вместе со спонсором мероприятия – компанией «Гугл». Хочу заметить, что Игорь Кочубей именно «Гугл» считал лучшей поисковой системой для свободного мира, и никогда не отходил от этой точки зрения. И еще я хочу сказать. Премьер-министр Кочубей, наш друг, наш лидер, Игорь Тамерланович Кочубей, был абсолютный бессребреник. Таких людей сейчас уже практически не бывает. Когда мы проверили его счета, выяснилось, что на них осталось сто семнадцать долларов тридцать центов. В рублях, разумеется. По курсу ММВБ. По текущему курсу. Игорь был соавтором валютного законодательства России и всегда строго его придерживался. Я не хочу вам пожелать, чтобы после вашей смерти осталось только сто семнадцать долларов тридцать центов. Но я желаю вам быть такими же скромными в потребностях и запросах, как мозг и душа русского либерализма. Будем!

Выпивают.

Хочу сообщить Вам. Я только что говорил с отцом Игоря, Тамерланом Пурушевичем Кочубеем. Он подтвердил мне, что жив, и навестит могилу сына при первой возможности. Мы, правда, не говорили ему, что Игорь умер. Чтобы не расстраивать. Потому лучше и дальше не говорить. Если будет утечка, этим займется корпоративная служба безопасности. Андрея Полевого вы все хорошо знаете. С ним нельзя связываться. И я еще раз убедительно прошу вас: не допускать ни малейших утечек о смерти нашего друга Игоря! Время еще не пришло.

Звенит.

Вполголоса.

Накануне смерти, о которой никому нельзя говорить, я получил несколько писем от Игоря. Электронных писем. Он подробно рассказал мне, как его мучили сотрудники КГБ. Это подлинные письма. Но доказать их подлинность невозможно. Там нет подписи Игоря. Его мокрой подписи. Его человеческой подписи. Но скоро мы возьмем факсимиле доктора Кочубея. Андрюша уже занимается. Мы возьмём его. И поставим на всех его письмах. И мир, наконец, поймет, что такое сотрудники КГБ. Главное – факсимиле!

ГОЦЛИБЕРДАН. Машка-Машка, привет-привет. Ну что, всё закончилось? Махнем теперь в Монтеземоло? Ты помнишь тот наш ресторан? Любимый? С безногим арфистом. Играл у входа на самодельной арфе. Ты еще так смеялась. А я? Я не умею толком смеяться, ты же знаешь. Потому до сих пор и не миллиардер. А какие там были тортеллини ин бродо, помнишь? Собирайся. Бери очки. Я тебе куплю, если нет. Остальное и так при тебе. Монтеземоло! Всегда впереди – Монтеземоло!

Успокаивается.

Знаешь, мне нужен Игоряшин отзыв. На диссертацию. Докторскую. Нет, он уже сделан. Уже готов. Только подпись осталась. У тебя же есть его факсимиле? Сдашь мне его в аренду? Ненадолго. Лет на двадцать. Мне действительно очень нужно. Я всегда готов выебать тебя лишний раз. Только лишний. Факсимиле – это же от слова ебаться! По-английски. Но английский я не учил. Я был занят тогда другим. Факсимиле! Только и всегда впереди – факсимиле.

Типа танец.

МАРИЯ. Ты знаешь, Игорь, я рада, что все случилось именно сейчас. Я не выдержала бы еще. Я бы тебя разлюбила. Страшно разлюбила бы. А теперь – снова люблю. Как тогда, когда мы не поехали в Ирландию. И ты говорил про луга, полные асфоделей. Странно. Удивительно. Снова любовь. Тебя нет, и – снова любовь.

Взгляд.

Я решила переименовать себя. Буду теперь Марфа. Марфа Игнатьевна Кочубей. По паспорту. Мария – это плохо. Столько израсходовать драгоценной жидкости. Ни с того ни с сего. Марфа – лучше. Ты хотел меня так называть. И ты меня так называл. Так теперь и будет. Раз и – навсегда. Я сшила тебе то, что ты хотел. Красную мантию. Ты же хотел. Чтобы живот не так видно. Чтобы – не выпирал. Твой пастозный живот чтобы казался красивым. Под мантией. И – красная. Потому что не пачкается о дорогу. С краями не выше, чем по щиколотку щек.

Многофигурная композиция.

КОЧУБЕЙ. Тут, Машенька, в целом всё ничего. Побудка только ранняя. В шесть утра. А потом уже не скоро ляжешь. На завтрак дают какую-то мешанину. Но не паэлью, нет. Что-то типа яиц. Скремблд еггз или там рюрайер. По-немецки. Ты помнишь. Коридоры очень длинные. Белые. Горячую воду часто отключают. Только хочу зубы помыть – сразу же отключают. И небо – какое-то трехмерное. Трехразмерное. Как в кино. Помнишь, мы смотрели «Алису в стране чудес»? Как раз в начале апреля. Перед этой смертью. 3D «Алиса в стране чудес». Вот такое небо. И немного тошнит. От такого неба. И земля ходит чуть-чуть под ногами. Как будто сейчас что-то случится. А что случится – никто не знает. До самого отбоя. До десяти вечера. А здесь ведь и поговорить не с кем. Моих знакомых нет почти никого. И даже мантия не помогает. Та самая, красная мантия. Это так здорово, что ты вовремя ее зашила. В общем, я тебе скажу: какое это страшное место! Я никогда не думал, что это такое страшное место. Пусть лучше Господь избавит вас от этих глубин!

Занавес (если есть)

Content

Станислав Белковский
Покаяние
Пьеса в двух действиях

Первое действие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Второе действие

XXVII

XVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII