Розамунда Пилчер

Карусель

Глава 1

Моя мать стояла посреди своей уютной гостиной, залитой сентябрьским солнцем, и восклицала: «Пруденс, ты, должно быть, сошла с ума!»

У нее был такой вид, словно она вот-вот заплачет, но я знала, что она этого не сделает, потому что слезы испортят ее безупречный макияж, рот искривится, лицо опухнет и его черты исказятся. Как ни выводи ее из себя, она не заплачет. Собственная внешность заботила ее больше всего на свете, и сейчас она стояла напротив меня по ту сторону каминного коврика, облаченная в безупречный малиновый костюм и белую шелковую блузку, с золотыми кольцами серег, очаровательным браслетом и копной вьющихся волос, посеребренных сединой.

Все же она старалась сдерживать разрывавшие ее чувства: гнев, материнскую заботу и, самое главное, разочарование. Мне было ее очень жаль.

— Да ладно, мама, это не конец света! — ответила я. Но, произнося эти слова, я ощутила, как неубедительно они звучат.

— Впервые в жизни у тебя завязались отношения с по-настоящему достойным мужчиной…

— Мама, дорогая, «достойный» — это ужасно старомодное слово…

— Обаятельный, надежный, у него прекрасная работа, и он из хорошей семьи. Тебе уже двадцать три, пора остепениться, выйти замуж и обзавестись собственным домом и детьми.

— Мама, он вовсе не предлагал мне выйти за него замуж.

— Конечно, не предлагал. Он хочет сделать это как положено: привести тебя в свой дом, представить матери. В этом нет ничего плохого. Он, несомненно, рассуждает именно так. Если бы ты увидела вас со стороны, то поняла, что он от тебя без ума.

— Найджел вряд ли способен сходить с ума от чего бы то ни было.

— Честно говоря, Пруденс, я не понимаю, чего ты хочешь.

— Да ничего я не хочу. — Этот разговор происходил между нами уже столько раз, что я знала свою роль дословно, так, словно специально сидела и заучивала ее наизусть. — У меня есть все, что мне нужно. Работа, которую я люблю, своя маленькая квартира…

— Твою полуподвальную комнату вряд ли можно назвать квартирой.

— И я пока не чувствую желания остепеняться.

— Тебе двадцать три. Мне было девятнадцать, когда я вышла замуж.

Я едва не добавила: «и развелась шесть лет спустя». Но как бы ни раздражала вас моя мать, ей нельзя сказать таких слов. Я знала, что у нее железная воля, и внутри она — кремень, ей почти всегда удавалось жить так, как она считала нужным, но при всем том в ней была трогательная уязвимость: хрупкая фигура, огромные голубые глаза и безупречная женственность не допускали грубых слов в ее адрес.

Поэтому я закрыла рот, не успев ничего произнести, и взглянула на нее без всякой надежды. Она в ответ глянула на меня с упреком, но не упрекнула, и я, возможно, в тысячный раз поняла, почему мой отец потерял голову в тот момент, когда их взгляды встретились. Они поженились, потому что она была совершенно неотразима, а он был именно того типа мужчина, которого она искала с тех самых пор, как впервые осознала, что на свете существуют отношения противоположных полов.

Моего отца зовут Хью Шеклтон. В то время он работал в Лондоне в одном из коммерческих банков Сити и его образ жизни был респектабельным, а будущее — блестящим. Однако на самом деле он был не в своей стихии. Шеклтоны происходили из Нортумберленда, и мой отец вырос там на ферме Уиндиэдж, в местах, где пастбища спускались вниз к холодному Северному морю, а штормовые ветры дули от самого Урала. Мой отец всегда любил сельскую природу и тосковал по ней. Когда он женился на моей матери, фермой управлял его старший брат, но к тому времени как мне исполнилось пять лет, он трагически погиб на охоте. Мой отец поехал в Нортумберленд на похороны. Его не было пять дней, и он вернулся уже с готовым решением. Он сказал моей матери, что намерен уволиться, продать дом в Лондоне и вернуться в Уиндиэдж.

Он собирался стать фермером.

Ссоры, споры, слезы и взаимные упреки, последовавшие за этим заявлением, стали для меня первыми по-настоящему неприятными воспоминаниями. Мать всеми силами пыталась заставить отца изменить свое решение, но он был непоколебим. Тогда она прибегла к последнему средству. Если он возвращается в Нортумберленд, он возвращается туда один. К ее удивлению, он так и поступил. Возможно, он надеялся, что она последует за ним, но она не уступала в упрямстве. Через год они развелись. Дом на Полтон-сквер был продан, и моя мать переехала в новый особняк поскромнее поблизости от Парсонз-Грин. Разумеется, я оставалась с ней, но каждый год на пару недель отправлялась в Нортумберленд, чтобы не терять связь с отцом. Спустя некоторое время он снова женился на застенчивой девушке с лошадиным лицом. Ее твидовые юбки всегда были немного затерты, а ясного веснушчатого лица никогда не касалась пуховка с пудрой. Они были очень счастливы. Они и теперь счастливы. И я этому рада.

Но моя мать пережила разрыв не так легко. Она вышла замуж за отца, потому что он был для нее воплощением того типа мужественности, которым она восхищалась. Она никогда не пыталась копнуть глубже, проникнуть за пределы костюма в тонкую полоску и портфеля. У нее не было ни малейшего желания открывать тайные глубины. Но Шеклтоны были полны сюрпризов и, к ужасу моей матери, я унаследовала многие из них. Мой покойный дядя был не только фермером, но и музыкантом-любителем, который мог похвастаться кое-какими достижениями. Мой отец в свободное время вышивал декоративные полотна потрясающей красоты. Но настоящей мятежницей была их сестра Феба. Профессиональная художница, она обладала столь оригинальным характером и столь беззаботно относилась к повседневным условностям, что моей матери стоило больших усилий смириться с такой золовкой.

Молодость Фебы прошла в Лондоне, но в пору зрелости она стряхнула городскую пыль со своих сандалий и перебралась в Корнуолл, где счастливо жила вместе с очаровательным человеком, скульптором по имени Чипс Армитаж. Они так и не сочетались браком — я думаю, потому что его жена не дала бы ему развода, — но после смерти он оставил ей небольшой викторианский готический особняк в Пенмарроне, и с той поры Феба обосновалась там.

Несмотря на это небольшое отклонение от общественной нормы, моя мать не могла полностью сбросить Фебу со счетов, поскольку та была моей крестной. Время от времени мы получали приглашения погостить у нее, и письма не оставляли сомнений в том, что Феба предпочла бы видеть меня одну. Но моя мать боялась ее богемного влияния и всегда — по крайней мере, пока я была ребенком, — сопровождала меня в этих поездках, полагая, что если уж Шеклтонов нельзя одолеть, то надо к ним примкнуть.

Когда мы отправились в Корнуолл впервые, меня снедала тревога. Хотя я была всего лишь ребенком, но уже хорошо понимала, что у моей матери нет с Фебой ничего общего и с ужасом предвкушала две недели раздоров и обиженного молчания. Но я недооценила предусмотрительность Фебы. Она позаботилась о том, чтобы ситуация не вышла из-под контроля, познакомив мою мать с миссис Толливер. Миссис Толливер жила в Уайт-Лодж в Пенмарроне, где у нее был узкий, но безупречно светский круг друзей, к которому с удовольствием присоединилась моя мать. Днем они играли в бридж, а вечером устраивали небольшие званые обеды.

С ними она мирно играла в карты на протяжении тех ясных дней, когда мы с Фебой гуляли по берегу, ставили мольберты у старой дамбы или отправлялись в глубь здешних мест на потрепанном старом «фольксвагене», который Феба использовала как передвижную студию, чтобы забраться в вересковые пустоши и затеряться в пейзажах, утопавших в мерцающем белом свете, словно отраженном от самого моря.

Несмотря на неприязнь матери, Феба оказывала на мою жизнь огромное влияние. С одной стороны, оно было неосознанным и касалось моего наследственного таланта к рисованию. С другой стороны, от нее исходили вполне практические побуждения, способствовавшие тому, что я решила учиться во Флоренции, закончила художественный колледж и в конце концов нашла свою нынешнюю работу в галерее Марка Бернштейна на Корк-стрит.

И причиной нашей нынешней ссоры тоже была Феба. Найджел Гордон вошел в мою жизнь несколько месяцев назад. Он был первым вполне консервативным человеком, которого я даже отчасти полюбила, и когда привела его к нам в дом, моя мать не могла скрыть восхищения. Он очаровал ее, слегка пофлиртовав, поднес ей цветы, и потому, когда она узнала, что он приглашает меня в Шотландию пожить в его семье и познакомиться с матерью, ее восторгу не было предела. Она купила мне пару твидовых бриджей для прогулок «по вересковым пустошам», и я знала, что в ее воображении уже рисовались объявления в «Таймс» о помолвке, гравированные приглашения, лондонская свадьба и я в белом платье, которое хорошо смотрится со спины.

Но в последний момент Феба положила конец всем этим прекрасным фантазиям. Она умудрилась сломать руку, и как только она с загипсованной неподвижной рукой вернулась из больницы в свой маленький особняк Холли-коттедж, она тут же позвонила мне, умоляя приехать и составить ей компанию. Дело было не в том, что она не могла как следует следить за собой, а в том, что ей нельзя было водить машину. Оставаться на одном месте до тех пор, пока не снимут гипс, было выше ее сил.

Когда я услышала в телефонной трубке ее голос, то испытала невыразимое облегчение и лишь тогда осознала, что на самом деле вовсе не хотела ехать на север с Гордоном. Я не была готова к столь серьезным отношениям с Найджелом и подсознательно жаждала какого-нибудь убедительного повода отказаться от приглашения. И вот он появился, поднесенный мне на тарелочке. Ни минуты не колеблясь, я пообещала Фебе, что приеду, а затем сказала Найджелу, что не могу отправиться с ним в Шотландию. И теперь я поведала об этом матери.

Ее разочарование можно было предсказать.

— В Корнуолл. К Фебе, — в ее устах это прозвучало как худшая безнадежная развязка.

— Я должна поехать, мама, — я пыталась заставить ее улыбнуться. — Ты же знаешь, она безнадежно плохо водит машину даже двумя руками.

Но ей было не до шуток.

— Так невежливо отказываться в последний момент. Тебя никогда больше не пригласят. И что подумает мать Найджела?

— Я напишу ей. Не сомневаюсь, она поймет.

— А с Фебой… ты не встретишь с Фебой никого, кроме немытых студентов и необычных дам в пончо, связанных своими руками.

— Может быть, там появится миссис Толливер с каким-нибудь подходящим мне мужчиной.

— Не вижу здесь повода для шуток.

— Это моя жизнь, — мягко сказала я.

— Ты всегда это говоришь. Ты говорила это, отправляясь жить в свой отвратительный полуподвал в Айлингтоне. Айлингтон! Кто бы мог подумать!

— Это очень модный район.

— И когда ты поступала в этот ужасный художественный колледж…

— По крайней мере, у меня теперь есть вполне респектабельная работа. Ты должна с этим согласиться.

— Ты должна выйти замуж. И тогда тебе не понадобится никакая работа.

— Я бы не бросила ее, даже если бы вышла замуж.

— Но, Пруденс, у такой ситуации нет будущего. А я хочу, чтобы у тебя была достойная жизнь.

— Я считаю, что у меня и так достойная жизнь.

Мы долго смотрели друг на друга. Наконец мать глубоко вздохнула, словно смиряясь со смертельной раной. И я поняла, что спор пока окончен.

— Я никогда не пойму тебя, — патетически произнесла она.

Я подошла и обняла ее.

— И не пытайся. Только ты не унывай и просто люби меня. Я пришлю тебе из Корнуолла открытку.

Я решила ехать в Пенмаррон поездом. На следующее утро я взяла такси до Паддингтонского вокзала, нашла нужную платформу и села в вагон. Я зарезервировала место, но поезд был полупустым — к середине сентября поток людей, уезжавших в отпуск за город, иссяк. Только я уложила свой багаж и уселась, как в окно постучали. Выглянув, я увидела на платформе мужчину с письмом в одной руке и цветами в другой.

К моему изумлению это был Найджел.

Я встала, вышла и спустилась на платформу. Он подошел ко мне, застенчиво улыбаясь.

— Пруденс, я уж думал, что не найду тебя.

— Господи, что ты здесь делаешь?

— Пришел тебя проводить. Пожелать счастливого пути и подарить вот это. — Он протянул мне букет цветов. Это были небольшие мохнатые желтые хризантемы.

Неожиданно для себя я была очень тронута и осознала, что его появление на платформе было великодушным жестом, означавшим прощение, и знаком того, что он понимает, почему я отказалась с ним ехать. Я почувствовала себя гнусной обманщицей. Приняв цветы, обернутые в хрустящую белую бумагу, я поднесла их к носу. Они восхитительно пахли. Я взглянула на него и улыбнулась.

— Сейчас десять утра. Разве ты не должен быть в своей конторе?

Он помотал головой:

— Я не спешу.

— Я и не знала, что у тебя столь высокий ранг в банковском мире.

Найджел ухмыльнулся:

— Не такой уж высокий, но я не обязан приходить минута в минуту. К тому же я позвонил и предупредил, что задержусь.

У него было лицо серьезного зрелого человека и светлые волосы, начинавшие редеть на макушке, но когда он так ухмылялся, в нем проступало что-то мальчишеское. У меня возникла мысль, что я рехнулась, предпочтя свою непредсказуемую тетушку Фебу этому очаровательному человеку. Все-таки моя мать, возможно, права.

— Прости, что не смогла с тобой поехать, — сказала я. — Я написала твоей матушке вчера вечером.

— Ничего, может быть, в другой раз… — великодушно ответил Найджел. — Во всяком случае, не пропадай. Дай мне знать, когда вернешься в Лондон.

Я знала, что он будет ждать меня, если я попрошу об этом. Он готов был встретить меня и отвезти на машине в Айлингтон, связывая нити наших отношений так, словно я никуда не уезжала.

— Обязательно.

— Надеюсь, твоя тетушка быстро поправится.

— Это всего лишь перелом руки. Она не больна.

Последовала короткая натянутая пауза, и Найджел сказал:

— Ладно…

Он потянулся, чтобы чмокнуть меня в щеку. Это был мимолетный поцелуй.

— До свидания. Счастливой дороги!

— Спасибо, что пришел. И спасибо тебе за эти цветы.

Он отступил назад, взмахнул рукой на прощание, повернулся и зашагал прочь. Я смотрела ему вслед, наблюдая, как он прокладывает себе путь среди носильщиков, тележек и семейств с чемоданами. У турникета он напоследок оглянулся, и мы помахали друг другу. Затем он ушел, а я вернулась в поезд, положила цветы на багажную полку и снова уселась. Я бы предпочла, чтобы он не приходил.

Во мне было много от Шеклтонов, но время от времени на поверхность души всплывали эмоции, истоки которых, как я угадывала, вели к моей матери. Сейчас был именно такой момент. Судя по всему, я все-таки не в своем уме, коли не хочу быть с Найджелом, увлечься им и провести с ним остаток жизни. Обычно я взбрыкивала словно кобылица от одной лишь мысли о том, чтобы остепениться, но сейчас, когда я сидела в поезде и глядела на Паддингтонский вокзал, эта мысль вдруг показалась мне необыкновенно привлекательной. Уверенность — вот что может дать мне этот надежный человек. Я представила себе жизнь в его солидном лондонском доме, отпуска в Шотландии, возможность работать только потому, что я того хочу, а не потому, что мне нужны деньги. Я подумала о рождении детей…

— Простите, это место не занято? — произнес чей-то голос.

— Что?.. — Я подняла глаза и увидела мужчину, стоящего в проходе между сиденьями. В руке у него был небольшой чемодан, а рядом с ним стояла тоненькая девочка лет десяти с темными волосами и круглыми очками, напоминавшими сову.

— Нет, не занято.

— Хорошо, — ответил он и положил чемодан на полку. У него был вид человека, не расположенного к обмену любезностями. В его поведении сквозило нетерпение, и потому я не стала просить его быть поаккуратнее с моими хризантемами. Подобно Найджелу он был одет как служащий офиса в Сити, в синий костюм в тонкую белую полоску. Но костюм сидел на нем плохо: создавалось впечатление, что его хозяин в последнее время располнел (мне представилось множество дорогих официальных обедов). Когда он потянулся вверх с чемоданом, я заметила, как оттопырилась на нем дорогая рубашка, от которой едва не отрывались пуговицы. Он был темноволосым и прежде, наверное, привлекательным мужчиной, но ныне его портили тяжелые челюсти, лихорадочный цвет лица и длинные седеющие волосы, которые спускались на воротничок, вероятно, компенсируя лысину на макушке.

— Вот твое место, — сказал он девочке. — Садись.

Она так и сделала, осторожно примостившись на самом краешке сиденья. В руках у нее была газета с комиксами, а на плече на длинном ремешке висела красная кожаная сумочка. У нее было бледное лицо, короткая стрижка открывала длинную тонкую шею. В сочетании с очками и выражением стоического страдания это делало ее похожей на маленького мальчика, и я вдруг вспомнила других маленьких мальчиков, которых мне доводилось видеть на станциях: они казались еще меньше в своих тесных форменных костюмчиках, боролись с подступавшими слезами и слушали упитанных папаш, рассказывавших, как им понравится в школе-интернате.

— Билет при тебе?

Она кивнула.

— Бабушка встретит тебя на пересадочной станции.

Она снова кивнула.

— Ну… — Он заложил руку за голову. Ему явно хотелось поскорее уйти. — Тогда все. С тобой будет все в порядке.

Она кивнула еще раз. Они смотрели друг на друга без улыбки. Он повернулся, было, чтобы уйти, но вспомнил о чем-то.

— Вот… — Он полез в нагрудный карман и вытащил из бумажника крокодиловой кожи десятифунтовую купюру. — Тебе ведь нужно будет что-нибудь поесть. Когда придет время, сходи в вагон-ресторан и пообедай.

Она взяла купюру и сидела, уставившись на нее.

— Ну, пока.

— Пока.

Он ушел. У окна он задержался, чтобы помахать, и слегка улыбнулся. А потом исчез, устремившись к эффектной блестящей машине, которая должна была вернуть его в безопасный мужской мир бизнеса.

Если до этого момента я говорила себе, что Найджел замечателен, то теперь я так же сказала про себя, что этот мужчина отвратителен, и подивилась, почему столь непривлекательного человека послали провожать маленькую девочку. Она сидела рядом со мной тихо, как мышка. Чуть погодя она достала свою сумочку, расстегнула молнию, положила туда десять фунтов и снова застегнула молнию. Я хотела было сказать ей что-нибудь дружелюбное, но за очками в ее глазах блестели слезы, и я сочла за лучшее пока ее не трогать. Тут поезд тронулся и мы поехали.

Я открыла свою «Таймс», прочитала передовицы и все мрачные новости, а потом с чувством облегчения перешла к странице, посвященной искусству. Я нашла то, что искала: обзор выставки, которая открылась два дня назад в галерее Петера Частала, находившейся через несколько дверей от того места, где я работала у Марка Бернштейна.

Это была выставка молодого художника по имени Дэниел Кассенс, а я всегда интересовалась его достижениями, потому что когда ему было лет двадцать, он провел год в Корнуолле, живя у Фебы и изучая скульптуру у Чипса. Я никогда с ним не встречалась, но Феба и Чипс были от него в восторге, и когда он расстался с ними, чтобы продолжить обучение в Америке, Феба следила за его успехами так жадно и увлеченно, словно он был ее сыном.

Он уехал и несколько лет провел в Америке, а затем перебрался в Японию, где с головой погрузился в замысловатую простоту восточного искусства.

Нынешняя выставка была непосредственным результатом тех лет, что он провел в Японии, и критик восторженно отзывался о его умении передать безмятежную атмосферу, о техническом совершенстве произведений Дэниела Кассенса, превозносил уверенное владение техникой акварели и тонкость деталей.

Его обзор заканчивался словами «… это уникальное собрание. Картины дополняют друг друга, и каждая представляет собой одну из граней редкостного целого. Потратьте час своего свободного времени на посещение галереи Частала. Вы, несомненно, не будете разочарованы».

Фебе это очень понравится, и я порадовалась за нее. Я сложила газету, глянула в окно и увидела, что мы уже проехали городские предместья и выбрались за город. День был пасмурный, плыли большие серые тучи, но время от времени между ними то тут, то там проглядывали фрагменты прозрачного голубого неба. Деревья начинали желтеть и теряли первые листья. На полях работали тракторы, а приусадебные сады, мимо которых мы проносились, были пурпурными от бельгийских астр.

Я вспомнила про свою маленькую соседку и повернулась, чтобы взглянуть, пришла ли она в себя. Она не открывала своих комиксов и до сих пор не расстегнула пальто, но слезы высохли, и она выглядела более спокойной.

— Куда путь держишь? — спросила я.

— В Корнуолл.

— Я тоже еду в Корнуолл. А куда именно ты направляешься?

— К бабушке.

— Это здорово. — Я задумалась. — Но разве сейчас подходящее время? Разве ты не должна быть в школе?

— Должна быть. Я учусь в школе-интернате. Мы все туда съехались, а там взорвался бойлер, поэтому они закрыли школу на неделю, пока не починят, а нас отправили по домам.

— Какой кошмар. Надеюсь, никто не пострадал?

— Нет, но миссис Браунриг, наша директриса, слегла на целый день. У нее был шок.

— Неудивительно.

— Поэтому я отправилась домой, но дома никого нет, кроме отца. Моя мама отдыхает на Майорке и приедет лишь к концу недели. Поэтому мне пришлось отправиться к бабушке.

В ее устах это звучало как не слишком радужная перспектива. Я попыталась придумать что-нибудь утешительное, чтобы поднять ей настроение, но она раскрыла свои комиксы и подчеркнуто уселась их читать. Мне было интересно, но я поняла намек и тоже принялась за свою книгу. Мы продолжали ехать молча, пока не пришел официант из вагона-ресторана, сообщивший, что можно пойти пообедать.

Я отложила свою книгу и, зная о том, что у нее есть деньги, спросила:

— Не хочешь ли пойти пообедать?

Она взглянула на меня в замешательстве:

— Я… я не знаю, куда надо идти.

— Я знаю. Не хочешь пойти со мной? Мы можем пообедать вместе.

Выражение замешательства сменилось на ее лице большим облегчением:

— Ох, правда? У меня есть деньги, но я еще никогда не ездила на поезде одна и понятия не имею, что надо делать.

— Ничего. Все поначалу кажется сложным. Пойдем пока все столы не заняли!

Мы прошли по тряским коридорам, нашли вагон-ресторан и уселись за столик на двоих. На столе лежала свежая белая скатерть и в стеклянном графине стояли цветы.

— Мне жарковато, — сказала она. — Как вы думаете, можно мне снять пальто?

— Конечно, хорошая мысль.

Она разделась, и к ней подошел официант, чтобы помочь. Он сложил пальто и повесил его на спинку ее стула. Мы открыли меню.

— Ты голодна? — спросила я.

— Да. Завтрак был целую вечность назад.

— А где ты живешь?

— В Саннингдейле. Я приехала в Лондон на машине вместе с отцом. Он ездит туда каждое утро.

— Вместе с… Так это твой отец тебя провожал?

— Да.

Он даже не поцеловал ее на прощание.

— Он работает в одном из офисов в Сити.

Наши взгляды встретились, и она поспешно отвела глаза.

— Он боялся опоздать.

— Мало кто не боится, — сказала я мягко. — А ты едешь к его матери?

— Нет, бабушка — мама моей мамы.

— А я еду к своей тетушке, — словоохотливо сообщила я. — Она сломала руку и не может водить машину, поэтому я собираюсь ухаживать за ней. Она живет на самом краю Корнуолла в деревне Пенмаррон.

— Пенмаррон? Но я тоже туда еду!

— Вот это да!

Это было занятное совпадение.

— Меня зовут Шарлотта Коллиз. Я внучка миссис Толливер. Вы знаете миссис Толливер?

— Да. Не очень хорошо, но я-таки знаю. Моей матери доводилось играть с нею в бридж. А мою тетушку зовут Феба Шеклтон.

При этих словах ее лицо прояснилось. Впервые с тех пор как я ее увидела, она вела себя как обычный возбужденный ребенок. Глаза за очками широко распахнулись, а рот приоткрылся от радостного изумления, обнажив зубы, которые были великоваты для ее узкого лица.

— Феба! Феба — мой лучший друг! Я бываю у нее и пью с нею чай всякий раз, как приезжаю погостить к бабушке. Я и не знала, что она сломала руку. — Она вгляделась в мое лицо. — А вы… вы, наверное, Пруденс?

— Да, — улыбнулась я. — Откуда ты знаешь?

— Я подумала, что ваше лицо мне знакомо. Я видела вашу фотографию в гостиной у Фебы. Всегда считала, что вы красивая.

— Спасибо.

— И Феба всегда рассказывает мне о вас, когда я у нее бываю. Пить с ней чай очень здорово, потому что она не похожа на обычных взрослых и с ней легко быть самой собой. И мы всегда играем в карусель, сделанную из старого граммофона.

— А, это моя карусель. Ее сделал для меня Чипс.

— Я никогда не видела Чипса. Он умер так давно, что я этого не помню.

— А я никогда не видела твою матушку.

— Но мы приезжаем к бабушке почти каждое лето.

— А я обычно бываю там на Пасху, иногда — на Рождество. Поэтому мы до сих пор и не встречались. Кажется, я даже не слышала ее имени.

— Аннабель. Раньше она была Аннабель Толливер, а теперь ее зовут миссис Коллиз.

— У тебя есть братья или сестры?

— Брат Майкл. Ему пятнадцать лет, он в Веллингтоне.

— А в Веллингтоне бойлер не взрывался?

Это была попытка внести в нашу беседу шуточную нотку, но Шарлотта не улыбнулась.

— Нет, — ответила она.

Я принялась читать меню и задумалась о миссис Толливер. Я помнила ее как высокую, элегантную и довольно холодную даму, всегда безупречно выглядевшую, с ухоженными седыми волосами, тщательно плиссированными юбками и начищенными до блеска длинными узкими туфлями. Я представила себе Уайт-Лодж, где будет гостить Шарлотта, и задалась вопросом, что может делать ребенок в таких аккуратно подстриженных садах и в таком тихом и благочинном доме.

Я взглянула на девочку и обнаружила, что, морща лоб, она тоже пытается решить, что заказать на обед. Она казалась печальным маленьким человечком. Мало удовольствия в том, что тебя отправляют из школы домой, потому что взорвался бойлер. Неожиданный и, наверняка, нежеланный поворот событий, поскольку твоя мать за границей и некому о тебе позаботиться. Мало удовольствия в том, чтобы одной ехать на поезде к бабушке в другой конец страны. Мне вдруг захотелось, чтобы миссис Толливер была уютной и приземистой, с круглой теплой грудью и страстью к вязанию кукольных платьев и пасьянсу.

Шарлотта подняла глаза и увидела, что я смотрю на нее. Она тяжело вздохнула.

— Я не знаю, чего я хочу.

— Ты только что говорила, что очень голодна. Почему бы тебе не заказать полный обед?

— Хорошо.

И она заказала овощной суп, ростбиф и мороженое.

— Как вы думаете, — спросила она с надеждой, — хватит ли денег еще и на кока-колу?

Почему путешествие в Корнуолл на поезде кажется таким волшебным? Знаю, я не первый человек, испытывающий восторг, когда дорога пересекает реку Теймар по старому железнодорожному мосту инженера Брюнеля. Ощущение такое, словно ты въезжаешь в восхитительную чужеземную страну. Всякий раз, когда я проезжаю там, говорю себе, что этого ощущения уже не будет и тем не менее оно возникает вновь и вновь. Невозможно уловить, что именно рождает такое приподнятое настроение. Может быть, очертания домиков, позолоченных заходящим солнцем? Маленькие поля, высокие виадуки, парящие над глубокими, поросшими лесом долинами, или первые отдаленные проблески моря? А может быть, дело в именах святых, в чью честь названы местные станции, мимо которых мы проносимся, или в криках носильщиков на платформе в Труро?

Мы прибыли на пересадочную станцию Сент-Аббат в четверть пятого. Поезд еще двигался вдоль платформы, а мы с Шарлоттой уже стояли у дверей с чемоданами и моим букетом увядших хризантем. Стоило нам лишь сойти с поезда, как на нас налетел порыв неистового западного ветра и я почувствовала соленый и резкий запах моря. На платформе стояли пальмы, листья которых скрипели словно старые сломанные зонты. Носильщик открыл дверь товарного вагона и вытащил оттуда клеть с негодующими курами.

Я знала, что меня должен встретить мистер Томас — владелец единственного такси в Пенмарроне. Феба сказала мне по телефону, что договорилась с ним. Когда мы двинулись в сторону пешеходного моста, я увидела мистера Томаса, который ждал нас, кутаясь в пальто так, словно стояла зима. На голове у него была купленная на барахолке шляпа, которая некогда принадлежала шоферу какого-то аристократа. Помимо такси у него была свиноферма; работая там, он надевал другую шляпу — фетровую и очень старую. Феба, склонная к раблезианскому остроумию, как-то задалась вопросом, какую шляпу он надевает, когда ложится в кровать вместе с миссис Томас, но в ответ на это моя мать поджала губы, опустила глаза и тем самым продемонстрировала, что не считает этот вопрос смешным, поэтому Феба больше не поднимала эту тему.

Нигде не было видно миссис Толливер. Я почувствовала тревогу Шарлотты.

— Может быть, твоя бабушка ждет на той стороне моста.

Поезд, который нигде не задерживался подолгу, уехал. Мы рассмотрели противоположную платформу, но там стояла в ожидании только полная дама с хозяйственной сумкой. Миссис Толливер не было.

— Может быть, она сидит в машине на площади перед станцией. Сейчас слишком холодно, чтобы ждать на улице.

— Надеюсь, она не забыла, — отозвалась Шарлотта.

Ситуацию прояснил мистер Томас.

— Здравствуйте, моя милая, — воскликнул он, подойдя к нам и взяв у меня чемодан. — Как поживаете? Рад видеть вас вновь. Как добрались?

Затем он поглядел на Шарлотту.

— Ты — внучка миссис Толливер, не так ли? Очень хорошо. Я должен забрать вас обеих. Отвезем девочку в Уайт-Лодж, а затем вас к мисс Шеклтон. Вы ехали вместе?

— Да, мы встретились в поезде.

— Ваша тетушка была бы рада приехать сама, но из-за этой проклятой руки она не может водить машину. Пойдем, — он повернулся к Шарлотте, — ты тоже давай мне свой чемодан: два легче нести, чем один.

Подхватив наш багаж, он зашагал по ступенькам через мост, мы с Шарлоттой следовали за ним. Устроившись на вылинявших кожаных сиденьях его такси, где всегда слегка попахивало свиньями, я спросила:

— Надеюсь, миссис Толливер ничего себе не сломала?

— Нет, что вы, с ней все мило.

В Корнуолле «мило» означает «хорошо».

— С ней все в порядке. Просто не было смысла гонять две машины… — С этими словами он включил двигатель, и такси, фыркнув пару раз, завелось и понеслось на холм в сторону главной дороги.

Я откинулась назад и почувствовала раздражение. Возможно, одно такси на двоих для нас с Шарлоттой — это самое разумное решение, но было бы куда радушнее, если бы миссис Толливер сама приехала на станцию, чтобы встретить внучку. В конце концов до станции всего лишь пара миль. Шарлотта сидела и смотрела в окно, отвернувшись от меня, подозреваю, она опять сдерживала слезы. Я понимала ее.

— Это была неплохая идея — заказать нам одно такси, правда? — я старалась, чтобы эти слова прозвучали радостно, словно я действительно одобряла это.

— Пожалуй, — ответила она, не оборачиваясь.

Как бы там ни было, мы приехали и теперь неслись по главной дороге в этот ветреный день, спускаясь с холма в тени дубов. Проехали мимо ворот бывшей усадьбы местного помещика и въехали в деревню. Здесь ничего не изменилось. Вновь поднявшись на холм, мы миновали коттеджи, магазинчики, старика, выгуливавшего собаку, бензоколонку и паб. Затем свернули на дорогу, которая вела к церкви, морю, небольшой старой дубраве, ферме с ее темно-серыми строениями и, наконец, к распахнутым белым воротам Уайт-Лодж. Мистер Томас с ужасным скрежетом притормозил и свернул в эти ворота. Мы оказались на коротком участке дороги под склоненными кронами деревьев, и я увидела выметенные обочины и живые изгороди из увядших гортензий. Мы обогнули их заросли и двинулись по посыпанной гравием дорожке, проложенной перед домом. Это был основательный беленый каменный дом. По его стене вилась глициния, доходившая до окон верхнего этажа. К закрытой парадной двери вели каменные ступени. Мы все вышли из такси, и мистер Томас поднялся по ступеням и позвонил в колокольчик. Внезапный порыв ветра подхватил увядшие листья и закружил их в водовороте у наших ног. Спустя несколько мгновений дверь отворилась и на пороге появилась миссис Толливер. Спускаясь к нам, она выглядела точно такой, какой я ее помнила: гладко уложенные седые волосы и тонкая, элегантная фигура. Ее губы были искусно сложены в приветливую улыбку.

— Шарлотта, ну вот ты и приехала, — с этими словами она наклонилась, чтобы поспешно поцеловать девочку, и снова выпрямилась. Я высокого роста, но она была выше меня.

— Пруденс, как я рада тебя видеть. Ничего, что вам пришлось ехать в одном такси?

— Конечно, ничего страшного. Мы встретились в поезде еще в Лондоне, так что весь путь проделали вместе.

— О, как замечательно. Шарлотта, это твой чемодан? Пойдем. Тебе надо вымыть руки, затем мы попьем чаю. Миссис Карноу испекла бисквит. Надеюсь, ты любишь бисквит?

— Да, — проговорила Шарлотта, но ее ответ прозвучал неубедительно. Судя по всему, она терпеть не могла бисквит и предпочла бы рыбные палочки и чипсы.

— Пруденс, я надеюсь, ты найдешь Фебу в добром здравии. Может быть, вы как-нибудь заглянете к нам на обед. Как поживает твоя матушка?

— С ней все в порядке.

— Я еще расспрошу тебя о новостях в другой раз. Пойдем, Шарлотта.

— До свидания, — попрощалась со мной Шарлотта.

— До свидания, Шарлотта. Приходи нас проведать.

— Да, я приду.

Я подождала у такси, пока они не поднялись наверх и не скрылись в дверях. Миссис Толливер несла чемодан, а Шарлотта осторожно ступала на своих каблучках, все еще сжимая в руке комиксы. Она не обернулась, чтобы помахать. Дверь за ними закрылась.

Глава 2

Казалось очень несправедливым, что десятилетней Шарлотте был уготован такой прохладный прием, а меня, вполне самостоятельную женщину двадцати трех лет от роду, ожидали Феба и Холли-коттедж. Там не было подъездного пути, только посыпанный гравием участок между воротами и домом. В саду росло множество георгинов и хризантем, входная дверь была распахнута и впускала в дом вечерний бриз, а в окне над лестницей, словно приветствуя гостей, колыхалась на ветру розовая ситцевая занавеска. Феба появилась, едва такси въехало в ворота. Ее левую руку покрывал громоздкий белый гипс, зато правой она махала изо всех сил, приветствуя нас, и бежала навстречу так проворно, что мистер Томас едва ее не сбил. Я выскочила из машины, не дождавшись, пока она окончательно остановится, и тут же попала в однорукие объятия Фебы. В ответ я обняла ее за двоих.

— О дорогая моя, — воскликнула она, — ты чудо! Вот уж не думала, что ты приедешь. Поверить не могу. Я тут едва не сошла с ума, пытаясь куда-нибудь выбраться. Я ведь даже на велосипеде ездить не в состоянии…

Смеясь, я выпустила ее, и мы посмотрели друг на друга с большим удовольствием. Смотреть на Фебу всегда удовольствие. Она непредсказуема, но это удовольствие. В ту пору ей уже было за шестьдесят, но никто не дал бы ей столько.

Я увидела теплые чулки, крепкие ботинки, поношенную и помятую джинсовую юбку. Поверх нее она надела мужскую рубашку и вязаную кофту (вероятно, унаследованную от Чипса), на шее были золотые цепочки и шерстяной клетчатый шарф, а на голове, как всегда, шляпа.

Она всегда носила довольно щегольские шляпы, широкополые и с глубокой тульей. Ей приходилось надевать их, когда она работала на природе, чтобы защищать глаза от холодного белого сияния корнуоллского света. Она так свыклась с этими шляпами, что часто забывала их снимать. Сейчас на ней была темно-коричневая шляпа, украшенная серыми перьями чаек, воткнутыми под окаймляющую ленту. Под сенью ее полей мне подмигивало и улыбалось лицо Фебы, покрытое сетью морщинок. Ее улыбка обнажала зубы, белые и ровные, как у ребенка, а яркий цвет голубых, как незабудки, глаз соперничал лишь с цветом оправленных в серебро бирюзовых серег, покачивавшихся по обеим сторонам лица.

— Ты притворщица, — заметила я, — может, ты и сломала руку, но выглядишь прекрасно, как всегда.

— Чушь какая! Вы слышите, мистер Томас, она говорит, что я прекрасно выгляжу. Она либо слепая, либо полоумная. А это что такое? Твой чемодан? А зачем тут увядшие цветы? Не хочу никаких увядших цветов…

Держа в руке поникший букет, она вновь начала смеяться.

— Мистер Томас, вам придется прислать мне счет. Я не могу расплатиться с вами прямо сейчас — куда-то подевала свою сумочку.

— Я расплачусь, Феба.

— Ни в коем случае. Мистер Томас ничего не имеет против, не правда ли, мистер Томас?

Мистер Томас уверил нас, что он не против. Он вернулся в такси, но Феба последовала за ним, просунула голову в окно и поинтересовалась, как поживает больная нога миссис Томас. Мистер Томас начал довольно пространно об этом рассказывать, но на середине его повествования Феба решила, что узнала достаточно.

— Я очень рада, что ей стало лучше, — заявила она и убрала голову из окна машины. Мистера Томаса такой оборот застал врасплох, но нисколько не смутил. Ведь это была мисс Шеклтон — одному богу ведомо, что у нее в голове. Старое такси вновь тронулось с места и в следующее мгновение, разбрасывая гравий, унеслось прочь через ворота и дальше вверх по дороге.

— Ну что же, — Феба взяла меня за руку, — пойдем в дом. Я хочу послушать все новости.

Мы вместе вошли в дом через распахнутую дверь. Я остановилась в холле, огляделась по сторонам и с удовольствием отметила, что здесь все осталось по-прежнему. Передо мной были натертые полы, застеленные ковриками, ничем не покрытая деревянная лестница на второй этаж, беленые стены, беспорядочно увешанные крохотными и яркими, словно бриллианты, картинами Фебы, написанными маслом.

В доме стояли запахи терпентина, дерева, льняного масла, чеснока и роз, но самое большое его очарование таилось в воздушной легкости, возникавшей благодаря бледным тонам, кружевным занавескам, соломенным коврикам и полированному дереву. Даже посреди зимы здесь всегда было ощущение лета.

Я глубоко вдохнула, смакуя все это.

— Как хорошо, — вырвалось у меня, — как хорошо вновь здесь очутиться.

— Ты все в той же старой комнате, — отозвалась Феба и направилась в кухню, оставив меня в одиночестве. Я знала, что она потратит время на то, чтобы оживить цветы Найджела, хотя у нее было предостаточно своих. Я взяла чемодан и направилась по лестнице в комнату, которая отводилась мне с тех самых пор, как я была совсем маленькой девочкой. Когда я открыла дверь, на меня налетел порыв холодного ветра из широко распахнутого окна. Я затворила за собой дверь и все тотчас перестало колыхаться. Положив чемодан, я подошла к окну и высунулась, чтобы взглянуть на знакомую картину.

На море был отлив и вечерний воздух пах морскими водорослями. В Холли-коттедже вас всегда окружают запахи моря, потому что дом стоит над поросшим травой обрывом, с которого открывается вид на морской залив. Этот залив врезается в сушу словно огромное озеро, и приливные воды каждый день заполняют его и откатываются назад.

Под домом проходила широкая дамба, по ней некогда шла одноколейная железная дорога, которая вела к оживленной верфи. Ныне верфь была закрыта, пути разобраны, но дамба по-прежнему стояла, могучая как скала. Во время высоких приливов вода доходила почти до ее края, и летом там было удобно купаться, но во время отливов были лишь акры голого песка, несколько покрытых водорослями скал, оставшиеся тут и там мелкие лужи и около дюжины заброшенных рыбацких лодок, которые много зим назад были вытащены на гальку и уже больше никогда не выходили в море.

На этой, южной, стороне дома сад был неожиданно огромным. Лужайка неправильной формы, тут и там обрамленная беспорядочными цветочными грядками, спускалась к живой изгороди из эскаллонии. Посреди этой изгороди были ворота, над которыми подрезанная эскаллония образовывала арку, придававшую саду очаровательно симметричный и старомодный вид. Справа, за высокой кирпичной стеной, где Чипс Армитаж выращивал персиковые деревья, находился обширный огород, и за ним он построил себе студию, видную из дома. Все, что можно было разглядеть, — это скат шиферной крыши и сидящая на ней одинокая чайка. Пока я смотрела на нее, она расправила крылья, взмыла вверх с вызывающим, но никому не адресованным криком и принялась парить над влажными и пустынными песками.

Я улыбнулась, закрыла окно и спустилась к Фебе.

Мы сидели друг против друга по сторонам каминного коврика, яркий огонь согревал нас, а день на дворе постепенно клонился к вечеру. На столике на колесиках стояли большой коричневый чайник, расписные керамические кружки и блюдца, тарелка со свежими пшеничными лепешками, желтое сливочное масло и домашнее вишневое варенье.

— Ведь не ты пекла эти лепешки, Феба. Ты не смогла бы одной рукой.

— Нет, их испекла сегодня утром Лили Тонкинс. Чудесная женщина, она приходит каждый день и сейчас просто взяла на себя кухню. Я и понятия не имела, что она так замечательно готовит.

— А как ты умудрилась сломать руку?

— Ох, моя милая, ужасно глупо. Я была внизу, в студии, искала там кое-какие старые наброски Чипса… Я знала, что они лежат на верхней полке его книжного шкафа и встала на стул, но его прогрыз какой-то неведомый червь — нога у меня сорвалась, и я хлопнулась на пол, — она расхохоталась так, словно это была самая смешная шутка на свете. На ней до сих пор была шляпа с перьями.

— Мне повезло, что я не сломала ногу. Я вернулась в дом, и, по счастью, здесь был почтальон, доставлявший дневную почту. Так что я примостилась рядом с ним и он отвез меня в сельскую больницу, где меня и закатали в этот унылый гипс.

— Бедняга.

— Да нет, ничего. Рука почти и не болит, это просто неприятность. И можно с ума сойти оттого, что невозможно машину водить. Завтра мне нужно съездить в больницу, показаться доктору… Полагаю, он боится гангрены или чего-нибудь в таком роде…

— Я тебя отвезу…

— Нет, это не понадобится. Они пришлют за мной машину. Я еще никогда не ездила в карете «скорой помощи» и мне интересно попробовать. Ладно, а как поживает Делия?

Делия — это моя мать. Я сказала, что у нее все хорошо.

— Каким было твое путешествие на поезде?

Но прежде чем я успела ей ответить, она вспомнила о своей договоренности с миссис Толливер.

— О господи, я совсем забыла спросить про Шарлотту Коллиз. Мистер Томас не забыл забрать ее со станции вместе с тобой?

— Нет-нет.

— Очень хорошо. Надеюсь, ты была не против прокатиться от станции вместе с ней. Я лично думаю, что миссис Толливер могла бы поехать и встретить девочку сама, но, наверное, это показалось ей бессмысленным, раз уж мистер Томас все равно туда направлялся.

— Я тоже подумала, что она могла бы поехать и встретить ее.

— Как она поживает, бедная малышка?

— Она чувствует себя не совсем в своей тарелке. Перспектива погостить у бабушки ее совсем не радует. Единственный человек, который вызывает ее восторг, — это ты, Феба. Она тебя обожает.

— Это забавно. Ей больше пристало бы быть с детьми ее возраста. Вот только в этой деревне не очень-то много детей, да к тому же она нелюдима. Когда мы впервые встретились, она в одиночестве гуляла по берегу. Она сказала, что вышла погулять, и я пригласила ее попить чаю и позвонила миссис Толливер — предупредить, что она у меня. С тех пор она стала часто ко мне заходить. Ей нравятся мои картины, краски и альбомы для рисования. Я дала ей блокнот и фломастеры, и оказалось, что у нее недюжинный талант и замечательное воображение. Еще ей нравится слушать истории про Чипса и про всякие глупости, которые мы делали вместе. По правде говоря, это довольно необычно для такой маленькой девочки.

— Знаешь, я и понятия не имела, что у миссис Толливер есть внучка, — заметила я. — Кажется, мне даже не приходило в голову, что у нее есть дочь. Или муж. А что случилось с мистером Толливером?

— Он умер несколько лет назад. Когда мы с Чипсом появились тут, он был еще жив и они жили на широкую ногу. Ты знаешь, как это принято: «бентли» в гараже, два садовника, повар, горничная. Аннабель была ужасно капризна и избалована — классический единственный ребенок. Но однажды у мистера Толливера случился сердечный приступ: он свалился прямо на седьмой лужайке поля для гольфа, и силы больше не вернулись к нему. С тех пор все переменилось. Конечно, миссис Толливер никогда не жаловалась — это самая сдержанная женщина из тех, что я знаю, — но большая машина была продана и их благосостояние заметно изменилось. Аннабель училась в запредельно дорогой школе в Швейцарии, а теперь была вынуждена вернуться домой и перейти в местную общеобразовательную школу. Она ее просто ненавидела. Полагаю, она думала, что жизнь нарочно ее унижает. Глупая девочка.

— А какая она?

— Очень красивая, но ни капли мозгов. Когда она вышла замуж и родила сына, то стала приезжать сюда на лето погостить у матери, и вокруг нее вечно вилось три-четыре ухажера, страдавших от безнадежной любви. На вечеринках ее было трудно найти — она всегда была окружена толпой мужчин, которые вились вокруг нее как пчелы у горшочка с медом.

— Шарлотта сказала мне, что сейчас она на Майорке.

— Я знаю, слышала об этом. Думаю, миссис Толливер предпочла бы, чтобы она вернулась и сама присматривала за дочерью. Известие о том, что в школе взорвался бойлер, привело ее в раздражение. Она сочла, что он плохо работал. Я была в ужасе. Да ведь из-за этого могли погибнуть все дети. Но миссис Толливер куда больше была озабочена перспективой сидеть с Шарлоттой.

— Разве она не любит Шарлотту?

— Нет, отчего же, думаю, она ее любит, — ответила Феба в своей беззаботной манере. — Ее просто никогда не интересовали дети, и, полагаю, она считает Шарлотту очень глупой. Кроме того, до сих пор дети никогда не оставались полностью на ее попечении. Думаю, она не имеет ни малейшего понятия, что же ей делать с Шарлоттой.

На улице разгулялся ветер, он заставлял дребезжать оконные рамы и завывал вокруг углов дома. Уже почти стемнело, но в комнате, где мы сидели, было тепло от огня, плясавшего в камине. Я дотянулась до чайника, который медленно кипел на латунной конфорке у огня, и долила воды в заварочный чайник.

— А что муж Аннабель?

— Лесли Коллиз? Я всегда терпеть его не могла. Отвратительный тип.

— Мне он тоже показался отвратительным. Он даже не поцеловал Шарлотту на прощание. Как Аннабель с ним познакомилась?

— Он остановился в отеле «Касл» в Порткеррисе вместе с тремя другими биржевыми маклерами — или чем там он еще занимается в Сити. Я не знаю, как они встретились, но все было ясно с того момента, как он ее увидел.

— Неужели он был привлекателен?

— В некотором роде. В нем было этакое темное, вульгарное очарование. Он сыпал деньгами и разъезжал на «феррари».

— Ты полагаешь, Аннабель влюбилась в него?

— Ни капли. Аннабель любит только себя. Но он мог дать ей все, чего бы она ни пожелала, а ей так не нравилось быть бедной. И, конечно, миссис Толливер всеми силами способствовала этому браку. Я думаю, она так и не простила своему бедному мужу то, что он оставил ее в стесненных обстоятельствах, и решила, что Аннабель непременно должна сделать хорошую партию.

Я задумалась над этим. Налив себе новую чашку чая и откинувшись на подушки старого доброго кресла, я проговорила:

— Похоже, все матери одинаковы.

— Только не говори мне, что Делия опять на тебя наседала.

— Да нет, она на меня не наседала, но появился мужчина… тот, что подарил мне эти хризантемы…

И я рассказала ей про Найджела Гордона и его приглашение в Шотландию.

Феба благосклонно слушала, а когда я закончила, заметила:

— Судя по твоим словам, он замечательный.

— Да, так и есть. В том-то и проблема. Он совершенно замечательный. Но моя мать уже вовсю звонит в свадебные колокола и постоянно напоминает, что мне двадцать три и пора остепениться. Возможно, если бы она так не наседала, я бы и вышла за него.

— Тебе не следует выходить за него замуж, если только ты не можешь представить без него свою жизнь.

— В том-то и дело, что могу. Очень даже легко.

— Всем нам нужны разные вещи от жизни. Твоей матери нужно ощущение безопасности. Поэтому она вышла за твоего отца, и тут ей очень повезло, ведь у нее не нашлось времени на то, чтобы узнать его получше до того, как она пошла с ним под венец. Но ты — другое дело. Тебе нужен не просто мужчина, который будет дарить тебе цветы и оплачивать счета. Ты умна и талантлива. И когда ты решишь окончательно связать свою жизнь с каким-нибудь человеком, самое главное, чтобы он заставлял тебя смеяться. Мы с Чипсом все время смеялись, даже когда были бедны и никому неизвестны, даже когда не знали, чем будем оплачивать счет от бакалейщика. Мы все время смеялись.

Я улыбнулась, припомнив их вместе.

— Кстати, раз уж речь зашла о Чипсе. Ты знаешь, что у Дэниела Кассенса выставка в галерее Частала? Сегодня утром я прочла в «Таймс» восторженный отзыв.

— Я тоже его читала. Это так здорово. Дэниел — славный и умный парень. Я собиралась поехать в Лондон на открытие его выставки, но сломала эту дурацкую руку, и доктор сказал, что мне не следует путешествовать.

— А что, он в Лондоне? Я имею в виду Дэниела.

— Бог его знает, где он. Возможно, до сих пор в Японии. Или в Мексике, или еще в каком-нибудь безумном месте. Но я бы очень хотела увидеть эту выставку. Может быть, если смогу, я поеду в Лондон вместе с тобой и мы сходим туда вместе. Это будет такое удовольствие!

В ту ночь мне приснился сон. Я находилась на каком-то тропическом острове с пальмами и белым песком. Было очень жарко. Я шла по берегу в сторону моря. Стоял полный штиль и вода была прозрачна как стекло. Я хотела поплавать, но когда дошла до воды, обнаружила, что глубина всего несколько дюймов и вода едва покрывает мои лодыжки. Я долго брела вперед, затем песок вдруг круто ушел вниз, а я поплыла над глубиной в темной как чернила воде, и там было течение, как в стремительной реке. Я почувствовала, что поток несет меня к горизонту. Я знала, что надо повернуться, надо плыть к берегу, но течение было слишком сильным и сопротивляться ему было невозможно. Я прекратила бороться и позволила воде нести меня, зная, что никогда не смогу вернуться, однако ощущение движения вместе с приливом было таким восхитительным, что меня это уже не волновало.

Когда я проснулась, сон еще оставался в моем сознании ярким и четким. Я помнила каждую его деталь. Я лежала в кровати и думала о кристальной воде и ощущении покоя, которое испытала, когда поток нес меня в теплом и безмятежном море. Все сны что-то означают, и я задалась вопросом, как его истолковал бы какой-нибудь профессионал. Мне пришло в голову, что он о смерти, и эта мысль не вызвала никакого беспокойства.

Глава 3

Раннее утро перешло в прекрасный день. По яркому голубому небу плыли большие белые облака, которые ветер пригнал из Атлантики. Между ними проглядывало солнце, и на протяжении всего утра воды прилива медленно наполняли залив, наползая на песок и заполняя промоины, пока наконец к одиннадцати часам они не достигли дамбы, проходившей под домом.

Феба отправилась в больницу на местной карете «скорой помощи». Ради этой поездки она надела другую шляпу, из черного велюра с повязанным сверху шелковым шарфом, и махала мне из окна машины так энергично, словно собиралась отправиться в долгое и утомительное путешествие. Она должна была вернуться к обеду. Я предложила приготовить его, но Лили Тонкинс, которая к тому времени принялась пылесосить, сообщила, что уже поставила в духовку кусок ягненка, поэтому я взяла блокнот для набросков и кусочек угля, прихватила из вазы с фруктами яблоко и отправилась гулять.

И теперь, в одиннадцать утра, я сидела на травянистом склоне над дамбой, а солнце сверкало на подернутых рябью водах залива, и свежий утренний воздух был полон криками чаек. Я сделала грубый набросок заброшенных рыбацких лодок с их обветшалыми цепями, якорями и пронзающими небо голыми мачтами. Дополняя рисунок деталями выщербленного люка, я услышала, как утренний поезд из Порткерриса прошел за Холли-коттеджем и остановился на небольшой станции у кромки берега. Это был очень маленький и редкий поезд, через пару мгновений он издал пронзительный гудок, тронулся вновь и пропал из виду за изгибом пути. Я была так поглощена сводящими с ума перспективами, что едва заметила это событие, но когда в следующий раз подняла взгляд, чтобы рассмотреть киль перевернутой шлюпки, то краем глаза уловила какое-то движение. Я присмотрелась и увидела одинокую фигуру, направлявшуюся в мою сторону. Человек шел со стороны станции, и я предположила, что он сошел с поезда, пересек рельсы и направился по заброшенному запасному пути. В этом не было ничего необычного. Люди часто прибывали из Порткерриса в Пенмаррон, а затем направлялись обратно в Порткеррис по тропе, которая на протяжении трех с лишним миль шла по краю склона.

Я потеряла интерес к рисованию, отложила блокнот и принялась грызть яблоко, наблюдая за приближением незнакомца. То был высокий, длинноногий мужчина с легким размашистым шагом. Его одежда поначалу казалась неясным бело-голубым пятном, но когда он приблизился, я разглядела, что на нем голубые джинсы и мятая рубашка, а поверх всего этого — белая вязаная блуза вроде тех, что привозят домой после каникул в Ирландии. На блузе не было пуговиц, ее полы свободно болтались на ветру, а на шее незнакомца был повязан красно-белый платок, похожий на цыганский. Голова у него была непокрыта, волосы очень темные, он, казалось, не спешил, но шел довольно быстро.

Я решила, что он похож на человека, который знает, куда направляется.

Он уже достиг дальнего конца дамбы. Там он остановился и посмотрел на сверкающую воду, прикрывая глаза от ослепительного света. Потом двинулся дальше и наконец заметил меня, сидящую в высокой траве, грызущую яблоко и наблюдающую за ним.

Я думала, что он, скорее всего, пройдет мимо, может быть, скажет обычное «доброе утро», но, поравнявшись со мной, он остановился, стал спиной к воде, сунул руки в карманы обширной блузы и запрокинул голову. Порыв ветра взъерошил его темные волосы. Он сказал:

— Привет.

Голос у него был мальчишеский, манера держаться — как у юноши, но его тонкое загорелое лицо не было мальчишеским, вокруг рта и глубоко посаженных глаз лежали отчетливые морщины.

— Привет.

— Какое прекрасное утро.

— Да, это точно, — я доела яблоко и выкинула огрызок. Чайка немедленно на него спикировала и унесла прочь, чтобы съесть в одиночестве.

— Я только что сошел с поезда.

— Я так и подумала. И вы собираетесь вернуться пешком в Порткеррис?

— Нет, на самом деле, нет, — с этими словами он принялся взбираться по заросшему травой склону, прокладывая себе путь между участками ежевики и кустиками папоротника. Добравшись до меня, он опустился на землю, вытянув длинные ноги. Я увидела, что в его старых холщовых ботинках были дыры на пальцах, а на солнцепеке его блуза издавала запах овчины, словно была связана прямо из жирной овечьей шерсти.

— Вы можете прогуляться по склонам, если вам охота, — заметила я.

— Да, но, знаете, мне неохота.

Он обнаружил мой блокнот с наброском и подобрал его прежде, чем я успела этому помешать.

— Прекрасный рисунок.

Ненавижу, когда разглядывают мои рисунки, особенно когда они еще не закончены.

— Это всего лишь небрежный эскиз.

— Вовсе нет.

Он еще немного поглядел на него, положил на место без дальнейших комментариев и заметил:

— Есть какое-то неописуемое удовольствие в разглядывании наступающего прилива. Вы ведь именно этим тут занимаетесь?

— Да, весь последний час.

Он сунул руку в просторный карман и вытащил оттуда тонкую пачку сигар, коробок спичек и зачитанную книгу в обложке, в которую явно многократно заглядывали. Во мне пробудился интерес, когда я увидела, что это «Исчезающий Корнуолл» Дафны дю Морье. На коробке спичек была надпись «Отель „Касл“, Порткеррис». Я почувствовала себя детективом, который знал о сидящем рядом человеке довольно много.

Он вытащил сигару и прикурил. Его руки были красивы: длинные и узкие, с ногтями, слегка расширявшимися к кончикам пальцев. На одном запястье виднелись дешевые и непримечательные часы, на другом — золотая цепочка, выглядевшая очень старой и массивной.

Когда он положил сигары и спички обратно в карман, я спросила:

— Вы остановились в отеле «Касл»?

Он удивленно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Как вы узнали?

— Дедукция. Спички. Острое зрение.

— Ах да. Как я не догадался! Я ночевал там сегодня, если это можно назвать словом «остановился». Я вчера приехал из Лондона.

— И я тоже. На поезде.

— Я был бы рад приехать на поезде, но прибыл на попутной машине. Ненавижу вождение. Ненавижу машины. Я бы с куда большим удовольствием сидел и глядел в окно или читал книгу. Это гораздо цивилизованнее.

Он уселся поудобнее, оперевшись на локоть.

— У вас отпуск? Вы тут гостите или живете?

— Приехала погостить.

— В деревню?

— Да. Собственно, прямо сюда.

— Что значит «прямо сюда»?

— Вот в этот дом, там наверху.

— Холли-коттедж, — он рассмеялся. — Вы гостите у Фебы?

— А вы знакомы с Фебой?

— Конечно, я знаком с Фебой. Именно поэтому я тут. Приехал повидаться с ней.

— Ну, сейчас вы ее не застанете: она отправилась в местную больницу.

На его лице отразился испуг.

— Не волнуйтесь, с ней все в порядке, это не приступ или что-нибудь в таком роде, она просто сломала руку. Ее закатали в гипс, и сегодня она должна показаться доктору.

— А, ну слава богу. Значит, с ней все в порядке?

— Конечно, она вернется к обеду.

— А вы кто? Сиделка или одна из ее вечных учениц?

— Нет, я вечная племянница.

— О, стало быть вы — Пруденс?

— Да, — нахмурилась я. — А вы кто?

— Дэниел Кассенс.

— Но вы же в Мексике, — сказала я глупо.

— В Мексике? Никогда в жизни не был в Мексике.

— Феба сказала, что вы, вероятно, в Мексике или в каком-нибудь другом безумном месте.

— Очень мило с ее стороны. На самом деле я был на Виргинских островах, на корабле с друзьями из Америки, но кто-то сообщил о приближении урагана, и я решил, что пришло время сматывать удочки. Но стоило мне вернуться в Нью-Йорк, как меня тут же бомбардировал телеграммами Петер Частал, настаивавший на том, чтобы я приехал в Лондон на открытие выставки, которую он мне устроил.

— Я знаю о ней. Я работаю у Марка Бернштейна, и мы ближайшие соседи галереи Петера Частала. И я читала отзыв о вашей выставке. Думаю, вас настиг успех. Феба тоже читала этот отзыв и была очень рада.

— С нее станется.

— Так вы были на открытии?

— Да, был. В конце концов я все же решился на это. Сдался в последний момент и взял билет на самолет.

— А почему вы противились? Большинство людей ни за что не упустили бы такую возможность. Все это шампанское, лестные слова…

— Ненавижу свои персональные выставки. Это самая отвратительная форма демонстрации, все равно что выставлять на обозрение детей. Все эти глаза, которые разглядывают. Я от этого чувствую себя совершенно больным.

Я понимала его.

— Но вы все-таки пошли туда?

— Да, ненадолго. Но я замаскировался темными очками и шляпой, в которой меня было трудно узнать. Вид был, как у ненормального шпиона. Я пробыл там всего полчаса и, когда Петер отвлекся, потихоньку сбежал, отправился в паб и стал раздумывать, что делать дальше. А потом разговорился с этим человеком, угостил его пивом, и он сказал, что едет в Корнуолл, так что я набился ему в попутчики и приехал сюда вчера вечером.

— Почему же вы приехали и не остановились у Фебы?

Я задала этот вопрос, не подумав, и немедленно пожалела об этом. Он посмотрел в сторону, вырвал рукой пучок травы и позволил ветру сдуть его с ладони.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Тому много причин. Некоторые из них возвышенные, а некоторые — нет.

— Вы же знаете, что она была бы вам очень рада.

— Да, знаю. Но прошло столько времени. Я не был здесь одиннадцать лет. И Чипс тогда был еще жив.

— Вы ведь работали с ним?

— Да, целый год. Когда он скончался, я был в Америке. В долине Сонома в Северной Калифорнии. Гостил у знакомых, у которых там виноградник. Письмо Фебы искало меня очень долго, и помню, я тогда подумал, что если никто не скажет вам о смерти любимых людей, они будут жить вечно. И еще я подумал, что никогда больше не смогу вернуться в Корнуолл. Но смерть — это часть жизни. Я это понял со временем. В ту пору я еще этого не знал.

Я вспомнила карусель, которую Чипс сделал для меня из старого граммофона, вспомнила, как они смеялись вместе с Фебой; аромат его трубки.

— Я тоже любила его.

— Его все любили. Он был таким великодушным человеком. Я изучал у него скульптуру, но благодаря ему я очень многое узнал о жизни, а когда вам двадцать лет, это гораздо важнее. Я никогда не видел своего отца и из-за этого чувствовал себя не таким, как все. Чипс заполнил для меня этот провал. Благодаря ему я ощутил себя полноценной личностью.

Я понимала, что он имеет в виду, потому что тем же самым я была обязана Фебе.

— Вчера, когда я приехал из Лондона, у меня еще были сомнения в том, что я правильно делаю. Не всегда стоит возвращаться в то место, где ты был юн и полон мечтаний. И амбиций.

— Но не в том случае, когда твои мечты и амбиции реализовались. А с вами вышло именно так, и выставка у Частала это подтверждает. Там не могло остаться ни одной непроданной картины…

— Возможно, мне нужна неуверенность в себе.

— Нельзя же иметь все сразу.

Мы замолчали. Был уже полдень и солнце пригревало. Я слышала мягкий шум бриза, плеск воды, накатывающейся на дамбу. С противоположной стороны полноводного залива доносился гул машин, проносившихся по отдаленному шоссе. Стайка чаек дралась над куском дохлой рыбы.

— Вы знаете, — произнес он, — когда-то, за сотни лет до нашей эры, в эпоху бронзы, этот залив был рекой. Сюда приплывали торговцы из Восточного Средиземноморья, их путь лежал вокруг мысов Лизард и Лендз-энд, и они были до отказа нагружены сокровищами Леванта.

— Я тоже читала «Исчезающий Корнуолл», — улыбнулась я.

— Волшебная книга.

Он открыл ее, и она раскрылась на много раз читанной странице. Он прочел вслух:

«Буйное воображение сегодняшнего наблюдателя, бредущего мимо песчаных дюн и островков травы и глядящего в ту сторону, где отмели спускаются к морю, может штрих за штрихом нарисовать картину того, как ярко расписанные корабли с высокими носами, плоскими днищами и парусами на траверзе входят в реку вместе с водами прилива».

Он закрыл книгу.

— Мне хотелось бы уметь так ощущать, но я не умею. Я способен видеть лишь то, что есть здесь и сейчас, и запечатлевать то, как я это вижу.

— Вы всюду возите с собой эту книгу?

— Нет. Я наткнулся на нее в магазине в Нью-Йорке, и, когда прочел ее в первый раз, понял, что однажды, когда-нибудь обязательно вернусь в Корнуолл. Он никогда не покидает тебя. Он словно магнит. И ты должен вернуться.

— Но почему из всех возможных мест вы выбрали отель «Касл»?

Дэниел поглядел на меня с веселым удивлением.

— Почему? Вы считаете, я туда не вписываюсь?

Я представила себе богатых американцев, игроков в гольф, дам, играющих в бридж, аристократический оркестр во время вечернего чая.

— Не вполне.

Он рассмеялся.

— Понимаю. Явно нелепый выбор, но это был единственный отель, который я смог вспомнить, да к тому же я устал. Устал от смены часовых поясов, от Лондона, от всего. Мне хотелось улечься в огромную кровать и проспать неделю. Но, проснувшись сегодня утром, я ощутил, что усталости больше нет. Я подумал о Чипсе и понял, что все, чего мне хочется, — поехать и вновь увидеть Фебу. Поэтому я отправился на станцию и сел в поезд. А потом сошел с него и встретил вас.

— А теперь, — ответила я, — мы с вами вместе пойдем в дом и вы останетесь на обед. В холодильнике есть бутылка вина, и Лили Тонкинс запекла в духовке кусок ягненка.

— Лили Тонкинс? Она до сих пор тут помогает?

— Она убирает дом, а сейчас взяла на себя и приготовление еды.

— Я забыл о ней.

Он снова взял в руки мой блокнот, и на сей раз я не возражала.

— Знаете, вы не только очень симпатичная, но и талантливая, — заявил он.

Я решила не обращать внимания на ту часть фразы, которая касалась симпатичности.

— Нет, я не талантлива. Потому я и работаю у Марка Бернштейна. Мне непросто далось понимание того, что у меня нет надежды заработать себе на жизнь живописью.

— Осознав это, вы поступили очень мудро, — сказал Дэниел Кассенс. — На это способны немногие.

Мы вместе взобрались по склону холма, и солнце светило нам в спину. Я отворила деревянные ворота в ограде из эскаллоний, и он прошел вперед, осторожно, словно собака, обнюхивающая свой путь на территории, которая когда-то была ей знакома. Я закрыла ворота. Он стоял, глядя на фасад дома, и я тоже посмотрела туда, пытаясь увидеть дом его глазами, после одиннадцатилетнего отсутствия. Для меня он выглядел так, словно я знала его всегда. Я видела заостренные готические окна, садовую дверь, выходившую на кирпичную террасу, утреннее тепло. Герани еще цвели в своих керамических горшках, и ветхие садовые стулья Фебы еще не были убраны на зиму. Мы прошли вверх по пологому склону лужайки, и я вошла в дом.

— Феба? — Я открыла дверь в кухню, откуда доносился аппетитный запах готовящейся баранины. У стола стояла Лили Тонкинс и резала мяту. Когда я появилась, она прервала работу.

— Она вернулась домой минут пять назад и пошла наверх, чтобы переобуться.

— Я привела к нам на обед гостя. Это ничего?

— Тут всегда полно еды. А кто он, ваш друг?

Дэниел, стоявший позади меня, шагнул вперед.

— Лили, это я, Дэниел Кассенс.

Лили раскрыла рот от удивления.

— Боже мой! — Она отложила нож и прижала руку к груди, словно у нее перехватило дыхание. — Вы! Вот это да, прямо человек из прошлой жизни. Дэниел Кассенс. Да ведь почти двенадцать лет прошло. Что же вы тут делаете?

— Приехал взглянуть на вас, — отвечал он.

Он обошел вокруг стола и поцеловал ее в щеку. Лили хохотнула и зарделась.

— Вы негодяй. Являетесь нежданно-негаданно. Пусть мисс Шелктон глянет на вас, подождите-ка. Нас думали, что вы позабыли про мы!

Корнуэльцы часто путают местоимения, но с Лили это случалось только в моменты сильного волнения. Ее голос дрожал от возбуждения.

— Вы знали, что она сломала руку, бедняжка? Она все утро была в госпитале, но доктор сказал, что с ней все в порядке. Погодите-ка, я ей крикну.

Она исчезла в холле, и мы услышали, как она кричит наверх, чтобы мисс Шеклтон поскорее спускалась, так как внизу ее ждет замечательный сюрприз.

Дэниел пошел вслед за ней, а я осталась в кухне, поскольку боялась, что зрелище их встречи заставит меня расплакаться. На самом деле расплакалась Феба. Мне еще никогда не доводилось видеть ее плачущей, но то были слезы радости, и они сразу высохли. И все же она плакала. А затем мы все оказались на кухне, я вытащила из холодильника вино, а Лили забыла про свою мяту и отправилась искать бокалы. Так эта встреча вдруг переросла в настоящий праздник.

Он остался до конца дня. Небо, которое с утра было таким ясным, постепенно затянуло облаками, которые нагнал с моря поднимающийся ветер. Время от времени начинал лить дождь и стало прохладно, но все это не имело значения, поскольку мы сидели в доме у огня и часы пролетали в разговорах и воспоминаниях о том, что произошло с ними обоими за эти годы.

Я мало что могла прибавить к их беседе, но это не имело значения. Слушать их было удовольствием не только потому, что я чувствовала, что оба они мне по-человечески интересны, но и потому, что мои личные интересы и моя работа были связаны со всем тем, что они обсуждали. Я знала об этом художнике, слышала о той выставке, видела тот самый портрет. Феба упомянула некоего Льюиса Фэлкона, который ныне жил в собственном доме в Лэнионе, и я вспомнила о нем — выставка его работ проходила в галерее Бернштейна меньше двух лет назад.

Мы говорили и о Чипсе, и это не было похоже на разговор о человеке, который умер шесть лет назад, это было так, словно он в любой момент мог зайти в эту освещенную огнем комнату и присоединиться к нам и к нашей беседе, погрузившись в свое старое продавленное кресло.

В конце концов они заговорили о работе Фебы. Чем она сейчас занята? Дэниелу было интересно, а Феба посмеивалась в своей обычной самоироничной манере и уверяла, что ей нечего ему показать. Однако под нажимом она призналась, что все-таки есть несколько холстов, которые она завершила в прошлом году на отдыхе в Дордони, но у нее не доходили руки, чтобы ими заняться, и они до сих пор свалены как попало под пыльными простынями внизу, в мастерской Чипса. Дэниел немедленно вскочил и потребовал, чтобы она их показала, так что Феба нашла ключ от мастерской, накинула плащ и они вместе отправились их разыскивать вниз, по кирпичной дорожке.

Я не пошла с ними. Было уже половина пятого и Лили Тонкинс отправилась домой, так что я собрала наши кофейные кружки и вымыла их. Собрала чайный поднос, нашла фруктовый пирог в жестянке, сняла с плиты пустой чайник и наполнила его под краном в раковине.

Раковина в кухне Фебы располагалась под окном, и в этом была своя прелесть: моя посуду, можно было наслаждаться видом. Но сейчас за окном стояла серая пелена дождя. Небо было затянуто низкими облаками, и в пустых песках залива отражалась их свинцовая тьма. Приливы и отливы творили ритм времени так же, как минутные стрелки часов, отсчитывая срок жизни.

Я погрузилась в спокойную задумчивость. И неожиданно почувствовала себя очень счастливой. Это счастье было для меня таким же неосознанным, как случайные радости детства. Я оглянулась вокруг, словно источник этой беспричинной эйфории можно было увидеть, зафиксировать и запомнить. Все предметы в хорошо знакомой кухне показались мне более ясными и четкими, любая обыденная вещь выглядела приятной и красивой. Зернистая поверхность затертого стола, яркие цвета посуды в буфете, корзина с овощами, симметрия чашек и кастрюль.

Я подумала о Дэниеле и Фебе, копающихся в старой пыльной мастерской. Я была рада, что не пошла с ними. Он мне нравился. Мне нравились его красивые руки, его легкая и быстрая речь, его темные глаза. Но было в нем что-то тревожащее. А я не была уверена в том, что хочу тревожиться.

«Вы не только очень симпатичная, но и талантливая», — сказал он.

Мне не часто приходилось слышать, что я симпатичная. У меня длинные прямые и почти бесцветные волосы, слишком большой рот и курносый нос. Даже Найджел Гордон, который — по мнению моей матушки — был в меня влюблен, никогда не говорил, что я симпатичная. Может быть, броская или чувственная, но не симпатичная. Интересно, подумала я, женат ли Дэниел, и тут же посмеялась над собой — столь примитивен был ход моих мыслей, да к тому же именно этот вопрос задала бы моя мать. Но стоило мне над собой посмеяться, как чары рассеялись и кухня Фебы растворилась в повседневности, такая аккуратно прибранная, какой ее оставила Лили Тонкинс, повязавшая на голову шарф и отправившаяся на велосипеде домой поить мужа чаем.

Когда с чаем было покончено, Дэниел посмотрел на часы и сказал, что ему пора.

— Может быть, останешься? — предложила Феба. — Почему бы тебе не перебраться сюда? Съезди за своими вещами и возвращайся к нам.

Но он отказался.

— Лили Тонкинс хватает забот и с вами двумя.

— Но мы еще увидимся? Или ты приехал ненадолго?

Он задержался.

— Побуду денек-другой, — это прозвучало неопределенно. — Я еще заеду к вам.

— Как ты собираешься возвращаться в Порткеррис?

— Наверное, тут где-нибудь есть автобус…

— Я отвезу вас на машине Фебы, — сказала я. — Отсюда целая миля пешком до автобусной остановки, а на улице до сих пор идет дождь и вы промокнете.

— Вам несложно?

— Конечно, несложно.

Он попрощался с Фебой, мы вышли на улицу и сели в ее старую потрепанную машину. Я осторожно вывела ее из гаража и мы поехали, оставив за спиной Фебу, которая в освещенном дверном проеме Холли-коттеджа махала нам своей невредимой рукой и желала счастливого пути так, словно мы отправлялись в долгое путешествие.

Мы обогнули под дождем холм, миновали гольф-клуб и выехали на главную дорогу.

— Вы замечательно водите, — произнес он восхищенно.

— Но вы, конечно, тоже можете водить машину. Все могут водить.

— Да, могу, но я это просто ненавижу. Я полнейший профан во всем, что касается техники.

— Неужели у вас никогда не было машины?

— Мне пришлось обзавестись ею в Америке. Там у каждого машина. Но я никогда не чувствовал себя в ней легко. Я купил подержанную, она была здоровая, длинная как автобус, с хромированной решеткой радиатора и огромными фаллическими фарами и выхлопными трубами. Еще у нее были автоматическая коробка передач, электрические стеклоподъемники и какой-то карбюратор с компрессором. Она приводила меня в ужас. Я владел ею три года и в конце концов продал, но за все это время освоил в ней только функции обогревателя.

Я рассмеялась и внезапно вспомнила слова Фебы о том, что когда ты решаешься связать свою жизнь с каким-то человеком, самое главное, чтобы он заставлял тебя смеяться. По правде говоря, Найджел никогда меня особенно не смешил. С другой стороны, в машинах он разбирался фантастически и значительную часть свободного времени проводил либо под крышей своего MG, либо у него под капотом. В таких случаях из-под автомобиля торчали только ноги, а разговоры сводились к просьбам подать разводной гаечный ключ размером побольше.

— Нельзя же уметь все, — сказала я. — Если, будучи известным художником, вы хотите быть еще и механиком, это уж чересчур.

— Между прочим, эта удивительная способность есть у Фебы. Она потрясающая художница. Она могла бы сделать себе громкое имя, если бы не пожертвовала талантом ради создания дома для Чипса… и для всех бесприютных учеников вроде меня, которые жили с ними, с ними работали и столь многому у них научились. Холли-коттедж был своего рода прибежищем для многих молодых талантов, едва сводивших концы с концами. Там всегда щедро и вкусно кормили, там были порядок, чистота и тепло. Тамошнее ощущение безопасности и уюта нельзя забыть. Этот дом прививал представление о том, какова должна быть хорошая жизнь, «хорошая» в истинном смысле слова, — и это представление оставалось с тобой до конца твоих дней.

Было необыкновенно приятно слышать, как другой человек высказывает вслух то, что я всегда чувствовала по отношению к Фебе, но не могла выразить.

— Мы с вами одинаковы, — ответила я. — Когда я была маленькой, единственное, что заставляло меня плакать, это необходимость попрощаться с Фебой, сесть в поезд и вернуться в Лондон. Но когда я вновь оказывалась дома, вместе с мамой, в своей комнате, со всеми моими вещами, все опять было в порядке. На следующий день я уже была вполне счастлива, втягивалась в привычную жизнь, прилипала к телефону и обзванивала всех друзей.

— Слезы могли наворачиваться из-за тревожного соприкосновения двух разных миров. Ничто не порождает у человека более острого ощущения неустроенности.

Я задумалась над этими словами. В них был смысл.

— Может быть, и так, — ответила я.

— На самом деле я не могу представить вас иначе как счастливой маленькой девочкой.

— Да, я была счастливой. Мои родители развелись, но они были умными и здравомыслящими людьми. Это случилось, когда я была совсем маленькой, и потому не оставило во мне неизгладимого следа.

— Вам повезло.

— Да, пожалуй. Я всегда была любимым и желанным ребенком. Большего от детства и требовать нельзя.

Дорога пошла под уклон и начала изгибаться в сторону Порткерриса. Сквозь мрак далеко под нами светились огни гавани. Мы подъехали к воротам отеля «Касл», повернули и двинулись дальше по изогнутой дубовой аллее мимо свободного пространства с теннисными кортами и ровными лужайками к широкой, покрытой гравием подъездной площадке перед отелем. Из окон и вращающихся стеклянных дверей отеля лился свет. Я припарковалась между «порше» и «ягуаром», поставила машину на тормоз и заглушила двигатель.

— Не могу избавиться от ощущения, что я не вполне в своей тарелке. Знаете, я никогда раньше тут не была. Не было никого столь богатого, чтобы меня сюда привезти.

— Заходите, выпьем что-нибудь.

— Я не одета для такого случая.

— Я тоже. — Он открыл дверь. — Пойдемте.

Мы вышли из машины, которая выглядела бесцветной и жалкой на фоне своих аристократических соседей, и Дэниел направился к вращающимся дверям. В холле было необычайно тепло, пол покрывали толстые ковры, а в воздухе стоял запах дорогих духов. Был как раз тихий промежуток между вечерним чаем и коктейлем, и потому вокруг почти не было людей: лишь человек в костюме для гольфа, читавший «Файнэншл таймс», да пожилая чета, смотревшая телевизор.

Портье бросил на нас холодный взгляд, но тут же узнал Дэниела и немедленно преобразился.

— Добрый вечер, сэр.

— Добрый вечер, — ответил Дэниел и направился прямиком в бар. Но я была в этом отеле впервые, мне хотелось задержаться и все как следует рассмотреть. Рядом находилась комната для писем, а чуть дальше, сквозь распахнутые двойные двери виднелась сильно натопленная и излишне задрапированная тканью комната для игры в карты. Там у яркого огня за столом для бриджа сидели четыре дамы. Я на мгновение задержалась, привлеченная этим зрелищем: сцена очень напоминала какую-то пьесу тридцатых годов. Мне показалось, что я где-то все это уже видела: длинные парчовые шторы, стулья, обитые ситцем, искусную цветочную композицию.

Даже на дамах были соответствующие туалеты: кашемировые кофты, нити хорошего жемчуга. Одна из них курила сигарету в длинном мундштуке из слоновой кости.

— Два без козырей.

— Пруденс, — Дэниел нетерпеливо направился ко мне, желая поторопить. — Пойдем.

Я была уже готова последовать за ним, но тут дама, сидевшая по ту сторону стола напротив меня, подняла голову. Наши взгляды встретились. Я не сразу узнала ее, но передо мной была не кто иная, как миссис Толливер.

— Пруденс, — на ее лице при виде меня появилось выражение вежливой радости, хотя мне было трудно поверить в то, что она действительно рада моему появлению. — Какой сюрприз!

— Добрый вечер, миссис Толливер.

— Что ты здесь делаешь?

Мне не хотелось подходить и вступать с ними в разговор, но ситуация вынуждала и мне ничего другого не оставалось.

— Я… я просто тут осматривалась. Никогда здесь раньше не была.

Я вошла в комнату, и остальные дамы подняли на меня глаза от карт, которые они держали в руках. Их улыбки и взгляды не оставляли сомнений в том, что они не упустили в моем облике ни одной детали: ни растрепанных ветром волос, ни старого пуловера, ни мятых джинсов.

Миссис Толливер положила свои карты и представила меня своим подругам.

— Пруденс Шеклтон. Вы, наверное, знаете Фебу Шеклтон, которая живет в Пенмарроне. Так вот, Пруденс — ее племянница…

— О, как замечательно, — сказали дамы на разные голоса, явно стремясь поскорее вернуться к игре.

— Пруденс вчера очень помогла Шарлотте. Они ехали вместе на поезде от самого Лондона.

Дамы вновь одобрительно улыбнулись, а я с некоторым смущением осознала, что за весь день ни разу не вспомнила о Шарлотте. Я почувствовала себя виноватой, и ощущение вины отнюдь не смягчалось при виде миссис Толливер, сидевшей тут в своей обычной компании и игравшей в бридж.

— А где Шарлотта? — поинтересовалась я.

— Дома, с миссис Карноу.

— С ней все в порядке?

Миссис Толливер бросила на меня холодный взгляд:

— Почему с ней должно быть что-то не в порядке?

Я была застигнута врасплох.

— Нет… конечно, не должно быть, — я посмотрела ей в глаза. — Просто в поезде она казалась очень тихой.

— Она всегда такая. Она вообще мало что может сказать. А как поживает Феба? Сломанная рука не слишком ее донимает? Ну и хорошо. Вы здесь вместе с ней?

— Нет, я просто привезла сюда одного человека… Он тут остановился…

Я вспомнила о том, что Дэниел стоит у меня за спиной, и, немного смутившись, обернулась, чтобы пригласить его к участию в разговоре и представить миссис Толливер.

— Дэниел, это миссис…

Но за моей спиной никого не было. Я увидела только открытые двери и пустое фойе за ними.

— Ваш друг глянул на нас и исчез, — заметила одна из дам. Я повернулась и увидела, что они смеются, словно то была шутка. Я тоже улыбнулась.

— Да-а. Я думала, он тут.

Миссис Толливер снова подняла свои карты и разложила их аккуратным веером.

— Очень рада вас видеть, — сказала она.

Я ощутила, что беспричинно покраснела. Мне ничего не оставалось, как извиниться, распрощаться и уйти.

Выйдя в фойе, я стала искать Дэниела. Его не было, но я увидела светящуюся вывеску бара, направилась к ней и нашла его там одиноко сидевшим у стойки спиной ко мне.

Я была возмущена:

— Почему вы так оттуда сбежали?

— Дамы, играющие в бридж, — не моя компания.

— И не моя тоже, но иногда с людьми нужно перекинуться словом. Я чувствовала себя такой дурой. Хотела представить вас, а вы растворились в воздухе. Там была миссис Толливер из Пенмаррона.

— Я знаю. Выпейте.

— Ну, если вы знали, что там была миссис Толливер, тогда ваш поступок еще большая грубость.

— Вы говорите как автор пособий по этикету. Какое мне дело до миссис Толливер? Только не надо мне говорить, я знать этого не хочу. Я тут пью виски, а что вам заказать?

— Не уверена, что вообще хочу пить, — я по-прежнему была расстроена.

— Но мы ведь именно за этим сюда пришли.

— Хорошо, — я уселась на стул рядом с ним. — Я выпью светлого пива.

Он заказал мне пива, и мы продолжали сидеть молча. Стена бара за полками с выпивкой была зеркальной, и наши отражения смотрели оттуда на нас. Дэниел вытащил сигару и прикурил ее, а бармен принес мне мое пиво и сделал пару замечаний о погоде. Он поставил перед нами тарелочку с арахисом. Когда он ушел в другой конец длинной барной стойки, Дэниел произнес:

— Ладно, я приношу извинения.

— За что?

— За оскорбление миссис Толливер и за то, что грубо поступил с вами. На самом деле я часто веду себя грубо. Об этом полезно знать, прежде чем между нами завяжется бессмертная дружба, — он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы не оскорбили ее, — сказала я уныло. — По правде говоря, я ее тоже не очень люблю.

— А как у вас с ней завязались столь близкие отношения?

— Разговор у карточного стола еще не означает близких отношений.

— Но вы ведь очень хорошо ее знаете?

— Да нет. Но с ней обычно играет в бридж моя мать, когда приезжает погостить у Фебы. А вчера я ехала в поезде вместе с ее маленькой внучкой, Шарлоттой Коллиз. Ее мать — Аннабель Толливер. Она сидела рядом со мной и выглядела довольно жалобно, так что мы вместе пошли обедать. Возникла проблема… — я решила не вдаваться в детали постигших Шарлотту неприятностей, — и она не могла оставаться в своей школе-интернате, поэтому ей надо было провести неделю с миссис Толливер. Феба говорит, что она одинокий ребенок. Она все время проводит в Холли-коттедже, потому что ей не с кем поговорить.

Дэниел спокойно курил свою сигару и молчал. Я заподозрила, что нагоняю на него смертную скуку, и решила взглянуть, не пытается ли он вежливо сдерживать зевоту. Ничего подобного. Он просто сидел, оперевшись локтем на стойку бара, и смотрел в пол без всякого выражения. От его сигары поднимались ароматные кольца дыма.

Я сделала глоток вкуснейшего ледяного пива.

— На самом деле, если верить словам Фебы, миссис Толливер не хотела, чтобы Шарлотта у нее гостила. Она даже не приехала на станцию, чтобы ее встретить, и мы с Шарлоттой добирались вместе на такси мистера Томаса. И теперь миссис Толливер играет в бридж, оставив девочку со своей экономкой. Вряд ли Шарлотта получает от всего этого большое удовольствие. Ей ведь всего десять. Ей надо общаться с другими детьми.

Немного помолчав, Дэниел сказал:

— Да. — Он вытащил изо рта не докуренную сигару и раздавил ее в пепельнице с такой силой, словно она была его злейшим врагом. Он допил свое виски, поставил пустой стакан, с улыбкой повернулся ко мне и неожиданно спросил:

— Завтра. Не приедете ли вы пообедать со мной?

Застигнутая врасплох, я не сразу нашлась, что ответить. Он мягко добавил:

— Если, конечно, Феба вас отпустит. И снова одолжит свою машину.

— Я думаю, она не будет против.

— Тогда спросите ее, когда вернетесь.

— Хорошо. А куда мне приехать? Сюда, в отель?

— Нет, я встречу вас в закусочной в гавани Порткерриса. Возьмем деревенский обед, стаканчик пива и, если погода позволит, отправимся на стену гавани и будем ощущать себя туристами.

Я улыбнулась:

— В котором часу?

Он пожал плечами:

— Скажем, около половины первого.

— Договорились, — мне было очень приятно, что он меня пригласил, — в половине первого.

— Хорошо, — сказал он, — а теперь допивайте свое пиво и я провожу вас до машины.

Мы вышли из вращающихся дверей отеля и оказались во власти влажной темноты. Когда мы подошли к машине, Дэниел открыл передо мной дверь, но прежде чем я успела туда нырнуть, он обнял меня за шею, притянул к себе мое лицо и поцеловал в губы. Его лицо было мокрым от дождя, и в то мгновение, когда мы стояли там, я чувствовала холод его щеки рядом с моей.

Мы попрощались, и я пустилась в обратный путь в Пенмаррон. Голова у меня кружилась, и я чувствовала себя такой пьяной, словно выпила значительно больше, чем полпинты светлого пива.

Мне не терпелось рассказать обо всем Фебе и завести долгий и подробный разговор о Дэниеле, миссис Толливер и Шарлотте, но, вернувшись в Холли-коттедж, я застала ее дремлющей у огня. Проснувшись при моем появлении, она обнаружила, что очень устала. Рука у нее ныла, гипс был тяжелым, а прошедший день — долгим и полным волнений. Она действительно выглядела усталой, ее лицо, едва видное под полями шляпы, вытянулось и потемнело. Поэтому я рассказала ей только о том, что Дэниел пригласил меня пообедать с ним завтра, и спросила, как она на это смотрит и могу ли я вновь воспользоваться ее машиной. Как я и думала, она не имела ничего против, так что я отправилась на кухню и налила ей бокал оставшегося вина, а затем пожарила яичницу и мы съели ее, сидя у огня.

После этого она решила лечь в постель, хотя была еще только половина девятого. Я помогла ей подняться по лестнице, включила одеяло с подогревом и задернула занавески, спасавшие от прохладной темноты. Когда я уходила, оставляя ее уютно устроившейся в огромной кровати, она читала книгу при свете прикроватной лампы. Закрывая дверь и спускаясь по лестнице, я знала, что она скоро заснет.

Глава 4

На следующее утро я встала раньше ее и спустилась вниз. До появления Лили Тонкинс оставалось еще много времени, поэтому я сама собрала поднос с завтраком для Фебы, сделала кофе, тост и отнесла все наверх. Она уже проснулась и через открытое окно смотрела на восходящее солнце. Когда я появилась в дверях, она повернула голову на подушке, увидела поднос и заявила со всей присущей ей энергичностью:

— О господи, Пруденс, ты же знаешь, что я никогда не завтракаю в постели!

— А сегодня тебе придется.

Она приподнялась на своих подушках, я поставила поднос ей на колени и пошла закрывать окно.

— Красное небо во время восхода — ждет пастуха непогода. Боюсь, сегодня будет дождь.

— Не стоит унывать. Почему ты не принесла и себе чашку кофе?

— Я подумала, ты захочешь позавтракать одна, чтобы никто не беспокоил.

— Ненавижу сидеть одна. Я люблю за завтраком поболтать. Пойди и возьми себе чашку. — Она сняла с кофейника крышку и заглянула внутрь. — Да тут на десять человек, ты должна мне помочь это выпить.

В постели, которая была, пожалуй, единственным местом, где она не надевала свои щегольские шляпы, она выглядела иначе: женственной, может быть, более пожилой, беззащитной. Ее густые жесткие волосы были заплетены в косу, перекинутую через плечо, а сама она завернулась в пушистую шаль. У нее был такой уютный вид, что я спросила:

— Почему бы тебе не полежать здесь все утро? Лили Тонкинс справится с хозяйством, да к тому же от тебя с твоей рукой все равно мало пользы.

— Может быть, — ответила Феба, не желая связывать себя обещаниями, — может быть, я так и сделаю. А теперь иди скорее и принеси себе чашку, пока кофе не остыл.

Я принесла себе не только чашку, но и плошку с хлопьями и поедала их, сидя на краю огромного резного соснового ложа, которое Феба и Чипс делили на протяжении многих счастливых и грешных лет. Однажды она призналась мне, что все, что ей по-настоящему нравилось в жизни, было либо незаконным, либо аморальным, либо ведущим к ожирению, и сказав это, расхохоталась.

Но каким-то образом они с Чипсом это преодолели. Благодаря исключительной силе характера и обезоруживающему обаянию они сумели справиться с неизбежным наплывом предрассудков даже в этой маленькой провинциальной деревне. Я помнила, как Чипс играл на органе в церкви, когда простужался здешний органист, и как Феба усердно пекла огромные, похожие на падающие башни пироги для чаепитий Женского института.[1]

Она заботилась обо всех, но чье-то отдельное мнение ее не интересовало. Я смотрела, как она ест свой тост с мармеладом, и понимала, до чего же я ее люблю. Она поймала мой взгляд и заметила:

— Как хорошо, что ты едешь обедать с Дэниелом. В котором часу вы встречаетесь?

— В половине первого в закусочной у лодочной станции в Порткеррисе. Но я не поеду, пока ты не пообещаешь мне, что с тобой будет все в порядке.

— Ради бога, ну я же не инвалид. Поезжай спокойно. Но когда вернешься, тебе придется обо всем подробно рассказать — я хочу все-все знать. Хочу доскональный отчет! — она подмигнула мне и залилась озорным смехом. К ней явно вернулось ее обычное хорошее настроение, и я принялась ей рассказывать о вчерашнем вечере и нашей встрече с миссис Толливер.

— … это было ужасно неловко, потому что я думала, что Дэниел стоит за моей спиной, и сказала что-то дурацкое, типа «хочу познакомить вас со своим другом», а повернувшись, обнаружила, что его нет. Он исчез. Удрал в бар.

— А миссис Толливер его видела?

— Понятия не имею, — я слегка призадумалась, — а какая разница?

— Никакооой… — протянула Феба.

Я нахмурилась, глядя на нее:

— Феба, ты что-то скрываешь.

Она поставила свою чашку и рассеянно поглядела в окно. Спустя некоторое время она пожала плечами и сказала:

— Ну, не думаю, что сейчас стоит об этом говорить. Все это было так давно. С тех пор много воды утекло. Да и тогда в этом не было ничего особенно страшного.

— Чего не было страшного?

— Ну… Когда Дэниел жил у нас, когда он был еще совсем молод, на лето к матери приехала из Лондона Аннабель Толливер, и… ну… думаю, можно сказать, что у них был небольшой роман. Интрижка, — добавила она оптимистично, стараясь, чтобы это прозвучало обыденно.

Дэниел и Аннабель Толливер. Я уставилась на Фебу.

— Ты хочешь сказать, что его очаровала Аннабель?

— Очаровала, — она хихикнула. — Какое замечательное старомодное слово. Словно «сюртук». Нынче никто уже не носит сюртуков. — Она вздохнула и вернулась к теме разговора. — Нет, не совсем. По правде говоря, я думаю, это Дэниел очаровал Аннабель.

— Но ведь она должна была быть старше его.

— Да, конечно. По меньшей мере на восемь лет.

— И замужем.

— Да, замужем. Но я уже говорила тебе, что для Аннабель это никогда не имело большого значения. К тому времени у нее уже был сын Майкл. Ему было года четыре. Бедный мальчик, уже тогда, насколько я помню, он был как две капли воды похож на своего отца!

— Но… — бесконечные отступления Фебы не проясняли ситуацию. — Что произошло?

— О господи, да ничего не произошло. Они вместе ходили на вечеринки, устраивали пикники на берегу, плавали. В то лето у нее была очень броская машина с откидным верхом. Они повсюду ездили вместе и выглядели, конечно, очень эффектно. Притягивали взгляды. Да ты сама можешь это представить, Пруденс.

Я могла. Даже слишком ясно.

— Но я никогда бы не подумала, что Дэниел… — я замолчала, поскольку не была уверена в том, что именно думаю.

— Ты никогда бы не подумала, что Дэниел был столь общительным. Возможно, он и не был, но зато он был очень привлекательным молодым человеком. Да и до сих пор остается. Ему должно было льстить, что она так страстно хотела проводить с ним время. Я ведь говорила тебе, что она была красива. Повсюду вокруг нее мужчины впадали в экстаз, словно томившиеся от любви коровы. Или правильнее сказать: томившиеся от любви быки? А Дэниел всегда был очень спокоен. Я думаю, это его спокойствие и интриговало Аннабель.

— И сколько это продолжалось?

— Время от времени на протяжении всего лета. Но это была всего-навсего интрижка. Совершенно безобидная.

— А что должна была говорить об этом миссис Толливер?

— Миссис Толливер никогда и ни о чем не говорит. Она принадлежит к той породе женщин, которые искренне убеждены, что если ты на что-то закрываешь глаза, то оно исчезает. Кроме того, она не могла не понимать, что если не Дэниел, то был бы кто-нибудь другой. Возможно, она сочла, что он наименьшее из зол.

— Но как же мальчик… Майкл?

— У него была вышколенная няня. Он никогда не становился для них помехой.

— А ее муж… — я с трудом выговорила его противное имя, — Лесли Коллиз?

— Он был в Лондоне, вел дела в своем офисе. Думаю, жил в квартире с гостиничным обслуживанием или где-то еще. Понятия не имею, да это и не важно.

Я крепко задумалась над этим неожиданным открытием и наконец задала вопрос:

— Вчера вечером… ты думаешь, именно поэтому Дэниел не захотел разговаривать с миссис Толливер?

— Может быть. А может, он просто не хотел общаться с четырьмя дамами, игравшими в бридж.

— Интересно, почему он сам мне об этом не рассказал?

— С какой стати он должен был тебе об этом рассказывать? К тебе это не имеет ни малейшего отношения, да к тому же в этой истории не было ничего примечательного.

Она налила себе еще кофе и добавила с некоторой поспешностью:

— Не придавай этому значения.

— Да я и не собираюсь. Но я бы предпочла, чтобы это был кто угодно, только не Аннабель Толливер.

Красное небо во время восхода — ждет пастуха непогода. Но это был один из тех дней, когда не знаешь, каких сюрпризов ждать от погоды. Теплый денек с западным ветром, порывы которого срывали с деревьев листья, кружили их в воздухе и покрывали сине-зеленое море белыми барашками. По ярко-голубому небу мчались высокие облака и воздух казался сверкающим. С вершины холма над Порткеррисом открывался вид на многие мили вокруг — далеко за маяк, вплоть до отдаленного мыса Тревоуз Хед. Внизу лежала гавань, из которой в покрытое зыбью море вышла одинокая рыбацкая лодка, направлявшаяся к глубоким водам под скалами Лэниона.

Крутой спуск с холма проходил через узкие улочки маленького городка. Отдыхающие, наводнявшие город летом, в основном разъехались. Но небольшие группы, выглядевшие слишком легко одетыми в своих шортах, еще можно было увидеть у новостного агентства или на спуске с холма к булочной, из которой доносился аромат горячей свежей выпечки.

Закусочная в Порткеррисе находилась на одном и том же месте на протяжении трехсот лет, а может, и более, — на дороге через гавань, у старого причала, где рыбаки обычно ловили сардин. Я проехала мимо, но Дэниела не было видно, поэтому я припарковала свой «фольксваген», прошлась по мостовой обратно и вошла в закусочную, пригнув голову под низким закопченным дверным косяком. После яркого дневного света внутри казалось очень темно. В очаге горел уголь, и перед огнем сидел старик, выглядевший так, словно он сидел здесь всю свою жизнь, или, может быть, вырос из здешних половиц.

— Пруденс.

Я обернулась. Дэниел сидел в глубокой оконной нише, и перед ним на шатком, сделанном из бочки столе стояла пустая пивная кружка. Он встал, выбрался из-за стола и произнес:

— Сегодня слишком хороший день, чтобы обедать под крышей. Как по-вашему?

— Так что же будем делать?

— Давайте что-нибудь купим и съедим на берегу.

Мы вышли на улицу и прогулялись до одного из тех удобных магазинчиков, в которых, кажется, продается все на свете. Там мы купили свежих пирогов, которые были такими горячими, что продавцу пришлось завернуть их в газету. Заодно мы взяли свежих яблок, немного шоколадного печенья, упаковку бумажных стаканчиков и бутылку непонятного красного вина. Когда продавец понял, что мы собираемся его тут же выпить, он снабдил нас штопором.

Мы вновь вышли на солнышко, пересекли мостовую и стали спускаться по каменным ступеням, которые сверху были сухими, а снизу покрылись зелеными водорослями. На море был отлив, оставлявший за собой полукружие чистого желтого песка. Там была группа каменных скал, за века гладко отполированных водой, и мы расположились на них, укрывшись от ветра и усевшись на солнышке. Небо бороздили крикливые чайки, а с той стороны, где несколько человек работали на лодке, доносились мерные удары молота и приглушенные голоса.

Дэниел вытащил бутылку, и мы развернули пироги. Я неожиданно почувствовала, что ужасно голодна, и жадно откусила кусок от своего, но он был таким горячим, что я едва не обожгла рот, и дымящиеся кусочки картошки посыпались на песок, где их немедленно обнаружила и подхватила большая жадная чайка.

— Это была отличная идея, — заметила я.

— Да, они меня все время посещают.

Я подумала, что если бы на месте Дэниела был Найджел, мы, скорее всего, обедали бы в отеле «Касл», с белыми скатертями и стоящими над душой официантами, в присутствии которых так неудобно беседовать. Дэниел откупорил пробку, сделал глоток вина, оценил его на вкус и проглотил.

— Приятное винишко без претензий, — резюмировал он, — если только вас не расстроит то, что оно ледяное. И питье из бумажных стаканчиков, конечно, не улучшает его букет, но бедному да вору всякая одежда впору. Выбора у нас все равно нет, разве что пить из горлышка, — он откусил кусок своего пирога. — А как сегодня Феба себя чувствует?

— Вчера вечером она очень устала и рано легла, а сегодня утром я принесла ей завтрак в постель и она обещала, что полежит в кровати до обеда.

— Что бы она делала, если бы вы не смогли приехать в Пенмаррон, чтобы за ней ухаживать?

— Она бы справилась. За ней бы ухаживала Лили, но Лили не умеет водить, а Феба ненавидит оставаться без машины.

— И вам удалось просто так отпроситься с работы? Что без вас будет делать Марк Бернштейн?

— У меня как раз был двухнедельный отпуск, так что не было никаких проблем. Он уже нашел человека, который заменит меня на это время.

— Вы хотите сказать, что у вас был двухнедельный отпуск и не было никаких планов? Что вы собирались делать? Сидеть в Лондоне?

— Да нет, на самом деле я собиралась в Шотландию.

— В Шотландию? Господи, а что там делать?

— Я собиралась в гости.

— А вы когда-нибудь бывали в Шотландии?

— Нет. А вы?

— Был однажды. Все без конца говорили мне, какая там красота, но шли такие дожди, что мне так и не удалось выяснить, правда это или нет. — Он откусил еще кусок пирога. — А у кого вы собирались гостить?

— У друзей.

— Вы что-то темните. Все равно вам придется мне все рассказать, потому что я буду задавать вопросы, пока не получу ответа. Вы, наверное, собирались к своему молодому человеку?

— С чего вы взяли? — спросила я, стараясь не смотреть на него.

— Потому что вы слишком привлекательны, чтобы рядом с вами не было мужчины, который томился бы от любви. И выражение лица у вас сейчас весьма занятное. Смущенная бесстрастность.

— Это звучит как сочетание несочетаемого.

— Как его зовут?

— Кого?

— Ну, будет вам кокетничать. Вашего молодого человека, конечно.

— Найджел Гордон.

— Найджел. Это одно из моих самых нелюбимых имен.

— Не хуже, чем Дэниел.

— Это какое-то бесхарактерное имя. И Тимоти такое же. И Джереми. И Кристофер. И Николас.

— Найджел не бесхарактерный.

— А какой же он?

— Замечательный.

— А чем он занимается?

— Он страховой брокер.

— И он из Шотландии?

— Да. Там живет его семья. В графстве Инвернесс.

— Как чертовски прекрасно, что вы не поехали. Вы бы все там возненавидели. Большой неотапливаемый дом, в котором спальни как холодильники, а ванные отделаны красным деревом словно гробы.

— Дэниел, вы несете такую нелепицу, какой мне еще ни разу не доводилось слышать.

— Но вы ведь не выйдете за него замуж, за этого северо-шотландского брокера? Пожалуйста, не делайте этого. Я не могу представить вас в килте в графстве Инвернесс.

Я едва не рассмеялась, но все же сумела сохранить строгое лицо.

— Мне не пришлось бы жить в Инвернессе. Я жила бы в очаровательном доме Найджела в Южном Кенсингтоне.

С этими словами я бросила чайкам остатки своего пирога и принялась грызть яблоко, как следует потерев его о рукав свитера.

— И мне бы не пришлось работать. Мне не надо было бы каждое утро проделывать утомительный путь к галерее Бернштейна. Я была бы праздной дамой, и у меня появилось бы время на все, чем я хочу заниматься, то есть на живопись. Не имело бы никакого значения, есть у моих картин покупатели или нет, поскольку рядом со мной всегда был бы муж, готовый оплатить все счета.

— Я думал, вы смотрите на жизнь, как Феба, — заметил он, — но ошибался.

— Возможно, иногда я смотрю на жизнь так же, как моя мать. Ей нравится, когда жизнь ясная, безоблачная, удобная и безопасная. Она обожает Найджела. Спит и видит, что я выйду за него замуж. Ждет не дождется, когда же начнутся свадебные хлопоты. Собор Святого Павла, Найтсбридж, прием на Павильон-роуд…

— И медовый месяц в Бадли-Солтертоне с клюшками для гольфа в багажнике. Пруденс, ну вы же не всерьез все это говорите.

Я откусила большущий кусок яблока.

— Я могла бы.

— Но только не с человеком по имени Найджел.

Все это начинало меня раздражать.

— Вы же ничего о нем не знаете. И что плохого в замужестве, в конце концов? Вы знаете мир Фебы, вы знали мир Чипса. Но вы понимаете, что они давным-давно поженились бы, если бы Чипс мог получить развод? Но он не мог. Поэтому им пришлось пойти на компромисс и просто жить вдвоем так, как было в их силах.

— Я не вижу ничего плохого в замужестве. Я только считаю, что выйти замуж не за того человека — это безумие.

— Полагаю, вы никогда не делали такой ошибки.

— Нет, на самом деле, нет. Зато я сделал все остальные, какие только мог. Все на свете ошибки, кроме женитьбы. — Казалось, он осмысляет собственные слова. — Даже не думал никогда об этом, на самом деле.

Он улыбнулся мне, и я улыбнулась в ответ: меня наполняла беспричинная радость оттого, что он никогда не был женат. И в то же время меня это не удивляло. В нем был какой-то кочевой, свободный дух, и я поняла, что завидую этому.

— Хорошо бы иметь время на все в жизни, — сказала я.

— У вас есть время.

— Я знаю, но мне кажется, что я уже погрязла в рутине. Я люблю рутину. Я люблю свою работу и делаю именно то, что мне хочется делать, и я люблю Марка Бернштейна и не променяла бы свою работу ни на что на свете. Но иногда бывают такие утра, когда я еду на машине на работу и думаю: мне ведь уже двадцать три, и что я делаю со своей жизнью? И я думаю обо всех местах, где мне хотелось бы побывать. Кашмир, Багамы, Греция, Пальмира. И Сан-Франциско, и Пекин, и Япония. Я хотела бы посетить некоторые из тех мест, где были вы.

— Тогда отправляйтесь. Отправляйтесь прямо сейчас.

— В ваших устах это звучит так, словно это очень легко.

— Это может быть легко. Жизнь проста ровно настолько, насколько вы делаете ее простой.

— Возможно, мне недостает такого рода смелости. И все же я хотела бы осуществить кое-что из того, что осуществили вы.

Он рассмеялся.

— Напрасно. Кое-что из этого было кошмаром.

— Но теперь это уже не кошмар. Сейчас-то у вас все в порядке.

— Неопределенность — это всегда кошмар.

— А в чем у вас сейчас неопределенность?

— В том, что же я буду делать дальше.

— Это не должно быть слишком пугающе.

— Мне тридцать один. В течение ближайших двенадцати месяцев я должен принять какое-то решение. Меня страшит движение по течению. Я не хочу плыть по течению всю оставшуюся жизнь.

— А что вы хотите делать?

— Я хочу…

Он облокотился на бугристый гранит, из которого была сложена стена гавани, повернул лицо к солнцу и прикрыл глаза. Он походил на человека, который мечтает забыться сном.

— Когда эта выставка у Петера Частала закончится и я освобожусь, я хочу поехать в Грецию. Там есть остров по имени Спетсес. И на этом острове стоит дом, белый и квадратный, словно кубик сахара. Перед ним терраса, вымощенная терракотовыми плитками, а у верхней кромки стен висят горшки с геранью. Внизу, под террасой, есть причал и лодка с белым парусом, который похож на крыло чайки. Небольшая лодка. На двоих.

Я ждала. Он открыл глаза и сказал:

— Думаю, я отправлюсь туда.

— Отправьтесь.

— Вы приедете туда? — Он протянул ко мне руку. — Вам не хотелось бы приехать туда ко мне в гости? Вы только что сказали, что хотели бы увидеть Грецию. Приезжайте, и я покажу вам ее прославленные места.

Я была очень тронута. Я вложила свою руку в его ладонь и почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моем запястье. Насколько же это было иначе, как невероятно отличалось это приглашение от того, что мне мучительно предлагал Найджел — приглашения посетить его мать в графстве Инвернесс. Два разных мира. Тревожное соприкосновение двух разных миров. Тревожное соприкосновение двух разных миров. Я едва не расплакалась.

— Однажды, — ответила я таким тоном, каким мать успокаивает настойчивого ребенка, — однажды я, может быть, смогу приехать.

Небо затянуло и стало холодать. Пора было двигаться. Мы собрали оставшийся от пикника мусор, нашли у фонаря небольшую урну и выкинули его туда. Потом мы дошли до того места, где я оставила машину; в воздухе стоял запах дождя, и штормовое море стало свинцовым.

Красное небо во время восхода — ждет пастуха непогода. Мы сели в машину и медленно поехали в Пенмаррон. Обогреватель у Фебы не работал, и я замерзла. Я знала, что в Холли-коттедже нас ждет пылающий огонь и, может быть, чай с лепешками, но я думала не об этих вещах. Мое воображение было захвачено образами Греции, я представляла себе домик над водой и лодку с парусом, подобным крылу чайки. Я думала о купании в темном Эгейском море, где вода теплая и прозрачная как стекло…

Память всколыхнулась.

— Дэниел.

— Что?

— В ту ночь, когда я приехала из Лондона, мне приснился сон. Он был о плавании. Я была на пустынном острове и мне пришлось долго идти по мелководью. А затем вода вдруг стала глубокой, но при этом она была такой чистой, что я могла видеть дно. И как только я поплыла, то почувствовала течение. Очень сильное и быстрое. Меня словно несло по реке.

Я вновь вспомнила то ощущение покоя, блаженного всеприятия.

— А что было потом?

— Ничего. Но это было прекрасно.

— Похоже, это был хороший сон. А почему вы о нем вспомнили?

— Я подумала о Греции. О купании в гомеровском винноцветном море.

— Все сны что-то значат.

— Я знаю.

— А что, по-вашему, значил этот сон?

— Я думала, возможно, он был о смерти, — ответила я.

Но это было до того, как в мою жизнь вошел Дэниел. Теперь я была мудрее и знала, что сон был не о смерти. Он был о любви.

Вернувшись в Холли-коттедж, мы не нашли там Фебы. Освещенная огнем гостиная была пуста, и когда я покричала наверх, думая, что она, возможно, провела весь день в постели, ответа тоже не последовало.

Но из кухни доносился звон тарелок и скрип выдвижного ящика. Я вышла в холл вместе с Дэниелом и открыла дверь в кухню, но обнаружила там лишь Лили Тонкинс, которая сбивала в миске масло.

— А, вот и вы, — сказала она. У нее был такой вид, словно она не слишком рада нас видеть, и я заподозрила, что ее что-то вывело из себя. Лили могла здорово выйти из себя, но не из-за нас, а просто из-за общего положения дел на свете: угрюмого мужа, щекастой дочки, которая работала в бакалее, и человека из магистрата, который ведал ее пенсией.

— Где Феба? — спросила я.

Лили не подняла взгляда от миски с маслом.

— Пошла вниз к воде.

— Я надеялась, что она сегодня полежит в постели.

— Полежит в постели? — Лили с грохотом отставила миску и уставилась на меня, уперев руки в боки. — Ну это вряд ли. У нас сегодня эта маленькая Шарлотта Коллиз весь день тут околачивается, прямо с десяти утра. Я только успела отнести мисс Шеклтон чашку чая и начала натирать медную посуду, как услышала звонок в дверь. Кого еще принесла нелегкая, проворчала я, пошла открывать и обнаружила там ее. И с тех пор она здесь.

— А где миссис Толливер?

— Отправилась в Фалмут на какую-то встречу — то ли «Спасем детей», то ли «Спасем церковь», что-то в таком роде. По мне, так это смешно. То есть я могу понять, что есть люди, которые не любят заботиться о своих детях. Кому-то это по душе, кому-то — нет. Но у нее маленькая внучка. С какой стати она все время ее оставляет — то в карты уходит играть, то что-то спасает. Кто-то же должен присматривать за девочкой.

— Где же миссис Карноу?

— Бетти Карноу там, в Уайт-Лодж, с ней все в порядке, но у нее есть свои обязанности. Если миссис Толливер не хочет заниматься своей внучкой, она должна кому-то платить за эту работу.

— Так что же случилось?

— Ну, я ее, бедняжку, впустила и сказала, что мисс Шеклтон еще не встала, а вы уехали и вернетесь после обеда. Она поднялась наверх к мисс Шеклтон, и я слышала, как они разговаривали. Она говорит и говорит — такое ощущение, что девочке вообще не с кем пообщаться так, как она общается здесь. Потом она спустилась, девочка то есть, и сказала, что мисс Шеклтон встает и одевается. Я из-за этого рассердилась, потому что знала, что ей надо хорошенько отдохнуть. Пришлось мне идти наверх, чтобы помочь ей одеться. А потом она спустилась, позвонила Бетти Карноу и сказала, что Шарлотта побудет у нас и останется на обед. К счастью, тут был еще кусок холодной баранины, и я почистила картошку и сделала заварной крем, но это нехорошо, что на мисс Шеклтон свалилась обязанность заботиться о девочке, при том что у нее сломана рука, и все такое прочее.

Мне никогда еще не доводилось видеть Лили такой многословной и расстроенной. Само собой, она переживала за Фебу. Но у нее было доброе сердце. Корнуольцы любят детей, и Лили не была исключением. Она решила, что Шарлотту забросили, и все ее существо восстало против этого.

— Простите, — сказала я, — мне следовало бы быть здесь и помогать вам.

Дэниел слушал все это молча.

— Где они? — спросил он наконец.

— Пошли на берег рисовать. Они любят рисовать, когда встречаются, словно пара пожилых тетушек. — Она отвернулась от стола и подошла к раковине, чтобы выглянуть в окно. Мы с Дэниелом последовали за ней. Перед нами раскинулся пустой залив с голым песком. Но в дальнем конце дамбы можно было различить две фигурки: Фебу, которую ни с кем нельзя было спутать благодаря ее шляпе, и ребенка в алой куртке рядом с ней. Они прихватили с собой складные стульчики и сидели бок о бок, совсем близко друг к другу. В них было что-то очень трогательное. Они выглядели отрешенными, словно какой-то невообразимый шторм смыл их и о них все забыли.

Пока мы там стояли, по стеклу застучали первые капли дождя.

— Ну вот! — воскликнула Лили, словно именно это она и предсказывала. — Пошел этот проклятый дождь. А мисс Шеклтон и не заметит. Когда она начинает рисовать, ей ни до чего нет дела. Вы можете кричать до посинения, она и внимания не обратит. А сейчас, с рукой в гипсе, бедняжка…

Пора было вмешаться.

— Я пойду за ними, — сказала я.

— Нет, — Дэниел удержал меня за руку. — Там льет. Лучше я схожу.

— Вам нужен плащ, Дэниел, — попыталась остановить его Лили, но он уже нашел в холле зонтик и вышел с ним. Я смотрела, как он идет через лужайку, держа зонт высоко над головой. Потом он исчез в воротах изгороди из эскаллоний, а спустя мгновение показался снова: он направлялся вдоль края дамбы к двум ничего не подозревающим художницам.

Мы с Лили отвернулись от окна.

— Чем я могу помочь вам? — спросила я.

— Вы можете накрыть стол к чаю.

— Давайте пить его здесь, тут так тепло и уютно.

— Я напекла оладий, — она взялась за свою миску и принялась снова взбивать. Было похоже, что после того как она поделилась своими тревогами, ее настроение улучшилось, и я порадовалась этому.

— Завтра придумаю что-нибудь насчет Шарлотты, — сказала я. — Может быть, съезжу с ней куда-нибудь на машине. С тех пор как я приехала, мне тоже не все равно, что с ней происходит, только у меня пока не было времени ничего организовать.

— Вообще-то она довольно славная девочка.

— Я знаю. Но только ситуация из-за этого выглядит еще хуже.

Стол был накрыт, оладьи испечены, чайник закипел, а их все не было видно.

— Этот Дэниел такой же, — сказала Лили, — наверняка забыл, зачем пошел, и уселся рисовать вместе с ними…

— Давайте-ка я схожу.

Я нашла старый плащ Фебы и людоедскую зюйдвестку, которая когда-то принадлежала Чипсу, и вышла через садовую дверь. Дождь усилился и было уже очень сыро, но когда я пересекла лужайку, Дэниел и Феба появились в воротах. Дэниел одной рукой нес складные стульчики, а другой держал зонт высоко над головой Фебы. Если не считать шляпы, Феба была одета в расчете на солнечную погоду, и ее кофта, застегнутая поверх гипса, промокла, а плотные чулки и ботинки были заляпаны грязью. В здоровой руке она несла видавшую виды холщовую сумку с принадлежностями для рисования, и когда Дэниел открывал ворота, она посмотрела вверх и увидела меня.

— Привет! Вот и мы, крысы мокрые!

— Мы с Лили уже начали беспокоиться, не случилось ли с вами что-нибудь.

— Шарлотта не дорисовала и хотела закончить.

— А где она?

— Идет где-то там, — легкомысленно махнула Феба.

Я поглядела вниз и увидела Шарлотту у подножия холма. Она стояла спиной ко мне, всматриваясь в гущу мокрых ежевичных кустов. Делать было нечего:

— Пойду схожу за ней, — сказала я и принялась спускаться по влажному и скользкому склону. — Шарлотта! Пойдем!

Она обернулась, посмотрела вверх и увидела меня. Волосы у нее прилипли к голове, а очки были мутными от дождя.

— Скажи, что ты там делаешь?

— Ищу ежевику. Думала, она тут должна быть.

— Ты должна не ежевику высматривать, а в дом идти, чай пить. Лили напекла оладий.

Она неохотно двинулась.

— Хорошо.

Даже перспектива горячих оладий не пробудила в ней большого энтузиазма. Я подумала, что с ней с ума можно сойти, но в то же время мне было понятно, что ей не хочется, чтобы заканчивался день, замечательно проведенный с Фебой. Я помнила себя в ее возрасте, плетущуюся домой после целого дня, проведенного с Фебой: мы гуляли по берегу, или собирали примулы, или катались на маленьком поезде в Порткеррис. Возвращение к привычной жизни, к обеду, к повседневной рутине всегда требовало усилий.

Я протянула ей руку:

— Хочешь, помогу тебе взобраться?

Она вытащила руку из кармана куртки и протянула мне. Ладошка была тонкой, маленькой, холодной и влажной.

— Тебя нужно как следует растереть полотенцем и напоить чем-нибудь горяченьким, — заметила я. Мы начали подниматься по склону. — Тебе понравилось гулять с Фебой?

— Да, мы рисовали.

— Судя по всему, ты и дождя-то не заметила.

— Да нет. У меня бумага стала намокать, но тут пришел этот человек и подержал надо мной зонтик, пока я не дорисовала.

— Его зовут Дэниел.

— Я знаю. Феба мне про него говорила. Он когда-то жил с нею и с Чипсом.

— А теперь он знаменитый художник.

— Да, тоже знаю. Он сказал про мой рисунок, что он очень хороший.

— Что же ты рисовала?

— Я хотела нарисовать чаек, но они все время улетали, поэтому пришлось рисовать из головы.

— Это смело.

— Он сказал, что очень хорошо получилось.

— Надеюсь, ты не оставила его там, где сидела?

— Нет, Феба положила его в свою сумку.

Запыхавшись, мы продолжали взбираться молча. Наконец мы добрались до ворот, я открыла их и, когда Шарлотта прошла, я сказала:

— А я думала, как ты там поживаешь. Собиралась позвонить тебе или пригласить к нам на чай, но я была так… — я запнулась, подыскивая подходящее слово. «Занята» казалось не слишком правдоподобным.

— Там не очень-то весело, — ответила Шарлотта с бескомпромиссной детской искренностью.

Я постаралась придать своему лицу жизнерадостное выражение.

— Ну, может быть, завтра мы с тобой сможем куда-нибудь отправиться. — Я закрыла за нами ворота. — Поедем куда-нибудь на машине, если она не понадобится Фебе.

Шарлотта обдумала эти слова.

— Как вы думаете, — спросила она, — а Дэниел не захочет с нами поехать?

Стоило нам войти в кухню, как Лили, наполовину сердясь, наполовину смеясь, схватила Шарлотту, стащила с нее промокшую куртку и присела, чтобы расстегнуть на ней сандалии.

— Просто не понимаю, как люди могут быть такими безалаберными. Мисс Шеклтон промокла до нитки. Я сказала, что ей надо пойти наверх и полностью переодеться, а она лишь рассмеялась и ответила, что это все ерунда. Ерунда будет, когда она схватит воспаление легких. Вы что же, дождя не заметили?

— Да нет, — сказала Шарлотта.

Лили достала сухое полотенце, сняла с Шарлотты очки, как следует протерла линзы и аккуратно водрузила их на место, поправив, чтобы они сидели ровно на маленьком носике девочки. Потом она принялась тем же полотенцем сушить ее волосы, растирая их так, словно перед ней был маленький щенок, и ворча. Я оставила их за этим занятием и пошла снимать плащ и зюйдвестку, которые надо было повесить сушиться в холле над обогревателем.

Дверь в гостиную была открыта. У дальней стены горел огонь, и его блики отражались в медной каминной решетке и во всех маленьких блестящих безделушках, которые стояли вокруг: в медном кувшинчике, в серебряной рамке для фотографий, в глянцевой шкатулке. У огня, опершись локтем на каминную полку, стоял Дэниел. Его склоненный профиль отражался в зеркале, висевшем над камином. В руке он держал листок бумаги, который внимательно рассматривал.

Я вошла и он взглянул на меня.

— Я привела Шарлотту. Ее вытирает Лили. Она искала ежевику.

Я подошла и стала рядом с ним, протянув замерзшие руки к огню.

— Что вы разглядываете?

— Картинку, которую она нарисовала. Она очень хорошо рисует.

Он протянул ее мне, отошел от огня и погрузился в просторную глубину старого Чипсова кресла. Он выглядел уставшим: подбородок опущен на грудь, длинные ноги вытянуты вперед. Я взглянула на рисунок Шарлотты и сразу поняла, что он имел в виду. Это был детский рисунок, но в нем ощущалось богатое воображение и уверенная рука. Она рисовала фломастерами, и их яркие чистые цвета напомнили мне сверкание картин Фебы, написанных маслом. Передо мной была красная лодка с надутыми ветром парусами, плывущая по сине-зеленому морю. У штурвала стояла небольшая фигурка в морской фуражке, а на передней палубе лежал большой усатый кот.

Я улыбнулась:

— Отличный кот.

— Вся картинка отличная.

— Очень жизнерадостная. Что странно, ведь Шарлотта, по-моему, не слишком жизнерадостный ребенок.

— Я знаю, — ответил Дэниел. — И это обнадеживает.

Я поставила рисунок на каминную полку, подперев его часами.

— Я пообещала, что завтра свожу ее куда-нибудь. Бабушка уделяет ей не очень много времени, и я подумала, что мы можем съездить куда-нибудь на машине.

— Это было бы неплохо.

— Кажется, она считает, что было бы еще лучше, если бы вы тоже с нами поехали.

— Да?

Судя по всему, это предложение не вызвало у него большого энтузиазма. Я подумала, что он, наверное, уже устал от женского общества, а может быть, его не привлекала идея провести день в компании со мной и Шарлоттой. Я пожалела, что сказала об этом.

— Наверное, у вас есть и более интересные занятия.

— Да, — ответил он, а затем добавил: — посмотрим.

Посмотрим. Он сказал это точь-в-точь как взрослые, которые в детстве выводили меня из себя теми же самыми словами, когда не могли или не хотели связывать себя обязательствами.

Чипс сделал для меня карусель. Она была моей. Когда он дарил мне ее, он сказал, что я могу забрать ее в Лондон, если хочу, но я решила этого не делать. Эта карусель была частью Холли-коттеджа, а я была привержена традициям и потому решила оставить ее здесь.

Она хранилась в нижней части огромного французского шкафа с выдвижными ящиками, который стоял в углу гостиной. В тот вечер, когда стол был убран и вытерт после чаепития, Шарлотта достала ее оттуда. Она осторожно принесла ее и поставила на стол перед огнем.

Чипс сделал ее из старомодного граммофона. Он снял с него крышку и держатель для иглы, вырезал фанерный круг диаметром с обычную пластинку, проделал посередине дырочку и насадил его на центральную ось. Этот круг выкрасил в ярко-красный цвет и по его периметру закрепил игрушечных животных. Их Чипс тоже выпилил из фанеры с помощью маленького лобзика. Там были тигр, слон, зебра, пони, лев, собака, и каждое было выкрашено своими пятнышками или полосками и у каждого были яркое щегольское расписное седло, крохотная уздечка и поводья, сделанные из золотого шнура.

С этой каруселью можно было играть в разные игры. Иногда она становилась частью цирка или ярмарочной площади вместе с кубиками, фигурками крестьян и деревянными зверюшками, оставшимися от сломанного Ноева ковчега. Но чаще всего я играла с ней одной: чтобы диск начал вращаться, нужно было покрутить ручку, заводившую механизм, и включить специальный рычажок. Кроме него там был еще один рычажок, позволявший менять скорость вращения. Можно было начинать очень медленно (чтобы дать людям забраться на карусель, как говорил Чипс), а потом ускорять вращение до тех пор, пока фигурки животных не принимались крутиться так быстро, что их было уже трудно разглядеть.

Теперь это делала Шарлотта. Вращаясь, карусель чем-то напоминала юлу. Наконец завод иссяк и она потихоньку остановилась. Шарлотта присела и стала крутить диск, рассматривая каждое животное по очереди.

— Даже не знаю, кто из них мне больше нравится.

— Мне больше всех нравился тигр, — сказала я. — У него такая свирепая мордочка.

— Да, он немного похож на тигров из «Маленького черного Самбо», которые кружились вокруг дерева и превратились в масло.

— Может быть, Лили напекла нам оладьи на тигрином масле, как мама маленького Самбо, — сказала Феба.

— А для чего старомодные граммофоны можно было крутить быстрее или медленнее? На папиной стереосистеме, которая стоит у нас дома, есть все-все, но, по-моему, там нет такого переключателя, который крутил бы ее быстрее или медленнее.

— Это было очень забавно, — объяснила ей Феба. — Если обычную запись прокрутить медленнее, она начинала звучать как низкий бас какого-то невероятного русского певца, а если быстрее, она становилась высокой и писклявой, словно мышиное пение.

— Но почему? Почему так получалось?

— Понятия не имею, — ответила Феба, которая всегда так здраво отвечала на вопросы, на которые не знала ответа.

Шарлотта обернулась ко мне.

— А вы знаете?

— Нет.

— А вы? — она повернулась к Дэниелу.

Все это время он сидел молча. Он молчал и на протяжении большей части чаепития. Теперь он опять сидел в старом кресле Чипса и наблюдал за каруселью вместе с нами, но мысли его витали где-то далеко. Сейчас мы все смотрели на него в ожидании, но он даже не понял, что Шарлотта обратилась именно к нему, и ей пришлось повторить свой вопрос.

— Вы знаете, Дэниел?

— Знаю что?

— Почему музыка начинает пищать, когда пластинка вращается быстро, и звучит как низкий бас, когда она вращается медленно?

Он подумал над этим вопросом и предположил, что дело тут, наверное, в центробежной силе.

Шарлотта сморщила нос.

— А что это такое?

— Это то, благодаря чему работает центрифуга, отжимающая белье.

— У меня нет такой центрифуги.

— Ну, может быть, она у тебя будет, когда ты подрастешь. Ты посмотришь, как она работает, и поймешь, что такое центробежная сила.

Шарлотта вновь принялась крутить ручку граммофона. Часы на каминной полке пробили пять.

Феба мягко сказала:

— Шарлотта, пожалуй, тебе пора собираться домой.

— Да, я уже должна идти?

— Ну, ты не должна, но я сказала, что ты вернешься около пяти.

Шарлотта посмотрела вверх, и вид у нее был очень жалобный.

— Я не хочу уходить. И я не могу идти пешком, потому что на улице дождь.

— Пруденс отвезет тебя на машине.

— Ну…

Боясь, что она сейчас расплачется, я поспешила сказать:

— Не забывай, что у нас есть планы на завтра. Съездим куда-нибудь на машине. Хочешь, я за тобой заеду?

— Нет, я ненавижу, когда заезжают, потому что ненавижу ждать. Я всегда боюсь, что за мной не придут. Я сама сюда дойду. Пешком, как сегодня утром. Во сколько мне надо прийти?

— Ну, в половине одиннадцатого пойдет?

— Хорошо.

Дэниел поднялся.

— А ты куда собрался? — спросила Феба.

— Мне тоже пора идти, — ответил он.

— Я думала, ты останешься поужинать с нами. Лили сделала куриную запеканку.

— Нет, к сожалению… мне надо ехать. Надо позвонить. Я обещал Петеру Часталу, что свяжусь с Льюисом Фэлконом, но до сих пор еще этого не сделал…

— А, ну что ж, — сказала Феба, которая всегда мгновенно соглашалась с чужими решениями и никогда не пыталась с ними спорить, — тогда поезжай вместе с Пруденс. Она подбросит Шарлотту и отвезет тебя в Порткеррис.

Он взглянул на меня.

— Вы не против?

— Конечно, нет.

На самом деле я была против, потому что мне хотелось, чтобы он остался с нами поужинать.

— До свидания, Феба.

Он подошел поцеловать ее, и она нежно похлопала его по руке, позволяя ему уйти и не задавая вопросов.

Я должна вести себя именно так, сказала я себе, надевая пальто. Если я не хочу утратить его расположение, я должна вести себя именно так.

Он сел впереди, а Шарлотта уселась сзади, подавшись вперед так, что ее бледное личико оказалось между нами.

— А куда мы завтра поедем? — поинтересовалась она.

— Не знаю. Я еще не думала об этом. А где тут интересные места?

— Можно поехать на холм Скадден. Там есть ежевика. И на вершине холма много скал, а на одной из них — след от ноги великана. Правда. Настоящий огромный след.

— Вы можете отправиться в Пенджизал, — сказал Дэниел.

— А что там? — спросила я.

— Там можно прогуляться по скалам, и во время отлива там образуется огромный и глубокий каменный бассейн, в который заплывают тюлени.

Шарлотта тут же забыла про свой холм. Следы великана не шли ни в какое сравнение с тюленями.

— Ух ты, давайте туда поедем! Я никогда не видела тюленей, по крайней мере вблизи.

— Да я даже не знаю, где этот Пенджизал, — сказала я.

— Дэниел, вы покажете нам? — Шарлотта постучала кулачком ему в плечо, изо всех сил стараясь привлечь его внимание. — Вы поедете с нами? Пожалуйста, поедемте с нами!

Дэниел не сразу ответил на эту страстную мольбу. Я знала, что он ждет, что я вмешаюсь и, возможно, придумаю для него какое-нибудь оправдание, но я эгоистично молчала. Сквозь прозрачные полукружия, которые оставляли на ветровом стекле дворники, я видела впереди дорогу, залитую грязной водой, и дубы, черневшие на фоне неба и гнувшиеся под порывами дождя.

— Ну пожалуйста, — настаивала Шарлотта.

— Может быть, — сказал он.

Но она не отставала.

— Это значит да или нет?

— Ну, хорошо… — он повернул к ней голову и усмехнулся, — да.

— О, здорово! — она захлопала в ладоши. — Что мне надо взять с собой, Пруденс? Взять резиновые сапоги?

— Да, пожалуй, возьми. И хороший плащ на случай дождя.

— Но мы ведь устроим пикник, правда? Даже если будет дождь!

— Конечно, устроим. Найдем где-нибудь местечко и поедим. Что ты любишь? Бутерброды с ветчиной?

— Да, и колу.

— Кажется, у нас нет колы.

— Наверное, у бабушки есть. А если и у нее нет, я схожу и куплю. Ее продают в местном магазине.

Мы подъехали к Уайт-Лодж. Я заехала в ворота и направилась к дому, который ждал нас, залитый струями дождя, и его замкнутый и глухой лик ничего не пропускал наружу. Мы подъехали прямо к ступеням, и Дэниел вышел, чтобы помочь Шарлотте выбраться с заднего сиденья. Он стоял, глядя на нее сверху вниз. В руке у нее был ее рисунок. Феба сняла его с каминной полки и отдала ей, когда мы уже собирались выходить.

— Не забудь это, — сказала она и добавила с надеждой, — может быть, ты захочешь подарить его своей бабушке.

Но сейчас Шарлотта протягивала его Дэниелу.

— Вы не хотели бы сохранить его? — спросила она застенчиво.

— Да, я был бы очень рад. Но разве он не предназначен для твоей бабушки?

— Да нет, он ей не нужен.

— В таком случае я его возьму. — Он так и сделал. — Спасибо. Я буду хранить его как сокровище.

— Тогда до завтра. До свидания! До свидания, Пруденс. Спасибо, что подвезли меня.

Мы смотрели, как она поднималась к двери по ступеням. Когда Дэниел снова сел в машину, дверь отворилась. Клин желтого света прорезал темноту, и мы увидели миссис Толливер. Она помахала нам — может быть, в знак благодарности, а может, на прощание — и увела Шарлотту в дом.

Глава 5

Мы направились в Порткеррис. Это было короткое путешествие, но в тот вечер мы с Дэниелом проделали его в полном молчании. Иногда молчание двух людей бывает спокойным и расслабленным, а иногда оно красноречивее слов. Однако иногда оно становится напряженным и утомительным, и это был как раз тот самый случай. Мне хотелось разрядить напряжение, завязать какой-нибудь пустяковый разговор, но я не чувствовала поддержки в неподвижном человеке, сидящем рядом, и не находила слов. Его рука, до сих пор державшая рисунок Шарлотты, лежала на колене. Голова была повернута в противоположную от меня сторону. Он не отрываясь смотрел на вымокшие серо-зеленые поля, на каменные стены, на дождь. Похоже, что говорить нам было не о чем.

Наконец мы подъехали к воротам отеля, въехали на его территорию и припарковались рядом с дорогими машинами. В этот мрачный вечер даже у процветающего отеля «Касл» был неприкаянный вид тонущего лайнера, чьи редкие освещенные окна отражались в море луж.

Я заглушила двигатель и ждала, когда Дэниел выйдет из машины. Был слышен только стук дождевых капель, барабанивших по крыше, да шелест ветра, дувшего с моря, лежавшего далеко под нами. Прислушавшись, я уловила звук далекого прибоя, разбивавшегося о берег. Дэниел повернулся и взглянул на меня.

— Вы зайдете?

Я не поняла, чего ради он вдруг решил меня пригласить.

— Нет. Вам нужно поговорить с Льюисом Фэлконом, а мне пора возвращаться…

Он настойчиво повторил:

— Пожалуйста. Я хочу поговорить с вами.

— О чем?

— Мы можем выпить.

— Дэниел…

— Пруденс, ну пожалуйста.

Я выключила фары, и мы вышли из машины. Вращающиеся двери вновь пустили нас в гостеприимный, ароматный, устланный коврами и сильно натопленный интерьер. Сегодня здесь было больше людей — вероятно, из-за плохой погоды. Они сидели группами вокруг чайных столиков, читали газеты или болтали за вязанием. В атмосфере чувствовалась послеполуденная скука. Дэниел направился к бару, но было еще слишком рано, и он был закрыт.

Он остановился перед закрытой дверью и сказал «черт подери!» так громко, что одна-две пары глаз поглядели в нашу сторону. Я смутилась. Я знала, что мы неряшливо выглядели и не соответствовали этому месту: Дэниел в его поношенных джинсах и свитере из грубой шерсти, я в старом синем пальто из бобрика, которое знавало лучшие времена, непричесанная, с волосами, растрепанными ветром.

Мне хотелось уйти.

— Я все равно не хочу сейчас пить.

— А я хочу. Пойдемте ко мне в номер.

Не дожидаясь ответа на свое предложение, он направился к широкой лестнице и начал подниматься, его длинные ноги преодолевали разом три ступеньки. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, ощущая интерес, который вызвало у публики наше поведение. Я знала, что нас подозревают в самом худшем, но меня так беспокоило поведение Дэниела и тревожила ситуация, в которой я оказалась, что мне было все равно.

Его комната находилась на втором этаже в конце длинного широкого коридора. Он вынул из кармана ключ, вошел и зажег свет. Я последовала за ним и увидела, что он снимает один из лучших номеров отеля, выходящий окнами на небольшое — всего девять лунок — поле для гольфа. Зелень и тропинки этого поля плавно спускались к небольшой роще, и мы находились так высоко на холме, что морской горизонт лежал выше самых высоких крон этой рощицы. Нынче вечером этого горизонта не было видно, но окно в номере было открыто и в него задувал ветер, колыхавший длинные занавески словно плохо натянутые паруса.

Дэниел закрыл дверь и пошел закрывать окно. Занавески прекратили свой фантастический танец. Я оглядела большую удобно обставленную комнату, в которой увидела неожиданные детали, делавшие ее больше похожей на спальню в каком-нибудь милом сельском домике, нежели в безликом отеле. Там был камин и над ним симпатичное зеркало в обрамлении из розового стекла. Кресла, обитые тканью в цветочек, стояли у огня, такой же тканью был покрыт туалетный столик. На низком столике стоял телевизор, а рядом с ним — маленький холодильник. На каминной полке даже стояли цветы, а у широкой двуспальной кровати круглая корзина со свежими фруктами.

Закрыв окно, Дэниел подошел к камину и включил электрический огонь. Бутафорские поленья немедленно замерцали. В руке у него по-прежнему был рисунок Шарлотты. Он аккуратно положил его на середину каминной полки. В зеркале отражалось его спокойное лицо.

Я смотрела на него и ждала.

— Она моя дочь, — произнес он.

За его отражением я увидела собственное: бледное лицо, руки, спрятанные глубоко в карманы пальто. Весь мой облик был искажен из-за какого-то изъяна зеркала, и я выглядела призрачной, словно утопленница.

Неожиданно слова застряли в горле. Я произнесла:

— Шарлотта, — и это прозвучало шепотом.

— Да, Шарлотта, — он отвернулся от камина и наши взгляды встретились. — Она моя дочь.

— Но почему вы это говорите?

— Она моя дочь, — повторил он.

— Ох, Дэниел.

— Знаете, много лет назад у меня был роман с ее матерью. Я не был влюблен в Аннабель, к тому же она была замужем и у нее уже был сын. Все было против нас. И все же вопреки всему это случилось. И Шарлотта появилась на свет в результате долгого жаркого лета, и все, что тогда происходило, было полным сумасшествием.

— Я знаю, — сказала я, — то есть я знаю про ваш роман с Аннабель Толливер.

— Феба рассказала вам.

— Да.

— Я так и думал, что она может рассказать вам. На самом деле, я даже был уверен, что она расскажет.

Мы уставились друг на друга. Мой разум метался туда-сюда словно перепуганный кролик и нигде не находил опоры. Я попыталась вспомнить слова Фебы. Я думаю, это Дэниел очаровал Аннабель. Дэниел всегда был очень спокоен. В этой истории не было ничего примечательного.

— Я думала… я имею в виду… я не понимала… — проговорила я.

Он спас меня от этой деликатной путаницы.

— Вы полагали, что мы просто прогуливались. Я всегда надеялся, что Феба и Чипс именно так и думали. Но, как видите, все было не так невинно.

— Вы… вы уверены, что она ваша дочь?

— Я понял это в тот самый момент, когда увидел ее сегодня днем сидящую на складном стульчике в конце дамбы. Пытающуюся закончить рисунок на холоде, под дождем. Пруденс, вы побелели как мел. Мне кажется, нам обоим надо выпить.

Я смотрела, как он идет к холодильнику. Он достал стаканы, лед, содовую воду, бутылку виски и поставил все это на комод.

— Дэниел, я не пью виски.

— У меня больше ничего нет.

Он отвинтил крышку бутылки.

— Она не похожа на вас, — сказала я.

— Она и на Аннабель не похожа. Но у меня есть фотография моей матери в таком же возрасте. Лет девять-десять. Шарлотта — копия моей матери.

— Вы знали о том, что Аннабель носит вашего ребенка?

— Она мне это сказала.

— И этого было недостаточно?

— Как оказалось, нет.

— Не понимаю.

Он закрыл дверь холодильника и стоял, облокотившись на него, со стаканами в руках.

— Пруденс, снимите пальто. Оно придает вам такой вид, словно вы зашли на секундочку. К тому же оно наверняка промокло. Вам не стоит простужаться.

Я подумала, что это совершенно неуместное наблюдение, но сделала то, что он просил: расстегнула пуговицы, сняла пальто и кинула его на спинку стула. Он протянул мне мой стакан и я подошла, чтобы взять его. Он был ледяным.

— Не понимаю, Дэниел, — повторила я.

— Чтобы это понять, нужно знать, что представляет собой Аннабель. — Он нахмурился. — Вы ни разу не встречались с ней, когда гостили у Фебы?

— Нет, наши пути никогда не пересекались. Может быть, потому, что она приезжала летом, а я обычно была в это время в Нортумберленде, у отца.

— Да, понятно.

— Вы были влюблены в нее? — мои слова звучали бесстрастно, как будто это было совершенно не важно.

— Нет, я не был в нее влюблен. Она мне даже не слишком нравилась, если вдуматься. Но в ней было что-то… притягательное, что делало бессмысленными все прочие чувства. Мне было двадцать, ей — двадцать восемь. Она была женой и матерью. И все это не имело значения.

— Но разве люди… не судачили? Понятно, что Феба и Чипс…

— Они знали, конечно, но думали, что это всего лишь веселая интрижка. А Аннабель была умна. Она гуляла с разными людьми. Вокруг нее всегда было много других мужчин.

— Должно быть, она была очень красива.

Мне было нелегко сдержать нотку зависти в голосе — меня никогда не называли притягательной, и я знала, что никогда не назовут.

— Нет, она не была красива. Но она была очень высока и стройна, с лицом как у сиамской кошки: маленький аккуратный нос, длинная верхняя губа и многообещающая улыбка. «Загадочная», пожалуй, более точное слово. У нее были поразительные глаза. Огромные, раскосые, очень темного серого цвета.

— Как вы с ней встретились?

— Феба и Чипс отправили меня на эту вечеринку. Я не хотел, но они сказали, что мне надо пойти, поскольку я приглашен, и если я буду все время сидеть и работать, то заскучаю. И там была Аннабель. Я увидел ее в тот самый момент, как вошел в комнату. Она была в дальнем конце, окруженная чужими мужьями. Я увидел это лицо и почувствовал в пальцах зуд от желания ее нарисовать. Судя по всему, я просто уставился на нее, потому что она неожиданно подняла глаза и поглядела на меня так, словно все время знала, что я там стоял. И я забыл о том, что хотел ее нарисовать. — Он горько усмехнулся и тряхнул головой. — Это было так, словно ты играешь в регби, а затем получаешь мощный удар в печень.

— Со мной такого никогда не случалось.

Я надеялась, что моя скромная шуточка заставит его улыбнуться, но он, судя по всему, даже не слышал ее. Теперь он ходил по комнате взад и вперед со стаканом в руке, и казалось, он физически не мог говорить, стоя на одном месте.

— В следующий раз мы встретились на берегу. У меня была доска для серфинга из Малибу. Друг привез мне ее из Сиднея. В тот день был северный ветер и волны пригоняло за много миль. Я катался на них, пока прилив не сменился отливом, и когда я, посиневший от холода, поскольку у меня не было гидрокостюма, выбрался на берег, я увидел, что Аннабель сидит на дюне и наблюдает за мной. Я понятия не имел, сколько она там просидела. На ней была красная юбка, а ее черные волосы были распущены и развевались на ветру. В тот пасмурный день на берегу больше никого не было, и я понял, что она ждала меня. Я поднялся к тому месту, где она сидела, и мы разговорились. Мы курили ее сигареты, а штормовой ветер пригибал к земле камыши, которые росли там повсюду. Помню, я подумал, что они похожи на приглаженный мех. Потом мы отправились домой, и с площадок для гольфа доносился запах дикого тимьяна. Мимо нас прошла пара игроков в гольф. Они посмотрели на Аннабель, потом на меня, и я видел, что в глазах у них промелькнула зависть. Мне это польстило. И так было всюду, где мы появлялись: и когда заходили в паб, и когда сидели рядом в машине с опущенным верхом и солнце играло на наших лицах. Мы останавливались на светофоре, и люди на тротуаре оборачивались, глазели на нас и улыбались.

— Вероятно, они думали, что вы очень красивая пара.

— Скорее они задавались вопросом, что такая потрясающая девушка, как Аннабель, делает в компании желторотого и долговязого юнца.

— И сколько это продолжалось?

— Два месяца. Три месяца. Это было очень жаркое лето. Она сказала, что в такую жару не стоит везти мальчика в Лондон, поэтому она осталась в Пенмарроне и все время проводила там.

— А она говорила о своем муже?

— О Лесли Коллизе? Мало. Ходили слухи, что она вышла за него из-за денег, и она действительно говорила о нем без большого восторга. Меня это не волновало. Я не хотел ничего знать о нем. Я не хотел о нем думать. Я не хотел чувствовать вину. Когда ты на что-то всерьез нацеливаешься, заглушить голос своей неспокойной совести не составляет большого труда. Я и не подозревал, что обладаю такой способностью. Жить с ней становится намного легче.

— Возможно, в двадцать лет кажется, что именно так и следует жить.

Он улыбнулся:

— Вы говорите как мудрая старушка. Как Феба.

— Жаль, что я не такая.

Он по-прежнему ходил туда-сюда, как тигр в клетке, меряя шагами уютную симпатичную комнату. Он продолжал:

— Это произошло примерно в это же время года, в середине сентября. Только тогда не было дождя, как сейчас. Солнце продолжало сиять и было тепло. Я был захвачен врасплох, когда Аннабель неожиданно заявила, что возвращается в Лондон. Мы снова были на берегу и купались. Была вторая половина дня, на море шел прилив. Вода накатывала на теплый песок, море было очень теплое и цветом походило на нефрит. Мы сидели и курили, и тут она сказала мне, что уезжает в Лондон. Я ожидал от себя прилива отчаяния, но осознал, что его нет. Я вдруг понял, что до некоторой степени даже испытываю облегчение. Я хотел, чтобы наши отношения прервались именно сейчас, пока они еще доставляли нам удовольствие. Я не хотел, чтобы они выдохлись. К тому же я знал, что мне пора возвращаться к работе. Живопись всегда была самой важной вещью в моей жизни, и она влекла меня. Я хотел повернуться спиной ко всему остальному и сосредоточиться на своей работе, погрузиться в нее. Мой год у Чипса подходил к концу. Я хотел путешествовать и учиться. Я собирался отправиться в Америку. Я начал было говорить что-то банальное, но Аннабель перебила меня. Именно в этот момент она сообщила, что у нее будет ребенок. «Это твой ребенок, Дэниел», — сказала она.

Знаете, когда я был помладше, одна мысль о такой ситуации пугала меня до смерти. Забеременевшая от меня девушка. Девушка, на которой я не хочу жениться. Иск об установлении отцовства, разъяренный папаша, вынужденная свадьба. Кошмар. И теперь это случилось, но не так. Она продолжала говорить, и до моего парализованного мозга постепенно дошло, что она от меня ничего не хочет. Она не хотела, чтобы я стал причиной развода, не хотела уходить ко мне от своего мужа, не хотела, чтобы я женился на ней. Денег она тоже не хотела.

Я чувствовал, что в этом должен быть какой-то подвох. Когда она замолчала, я спросил: «А как же твой муж?» Аннабель рассмеялась и ответила, что он не будет задавать никаких вопросов. Я сказал, что не могу в это поверить, ни один мужчина не принял бы чужого ребенка. Но Аннабель сказала, что Лесли Коллиз примет, чтобы сохранить лицо и честь. Больше всего на свете он боялся выглядеть глупо. Ему было не все равно, что о нем думают коллеги и что говорят о нем люди. Он создал себе вполне прагматичный имидж и ни за что не позволил бы его разрушить. Увидев выражение моего лица, она рассмеялась и добавила: «Не беспокойся, Дэниел, он не придет убивать тебя». «Но это мой ребенок», — сказал я. Она выбросила сигарету, откинула волосы с лица и произнесла: «Не беспокойся о ребенке. У него будет хороший дом». В ее устах это звучало так, словно она говорила о собаке.

Он наконец остановился. Беспокойная ходьба прекратилась. Он стоял посреди комнаты, глядя в свой стакан. Там на дне оставалось еще немного виски, и он одним коротким движением опрокинул его в горло. Я надеялась, что он не станет наливать себе новую порцию. В таком состоянии души он походил на человека, который счел бы за счастье напиться до беспамятства. Однако он подошел и поставил стакан на холодильник, а затем, заметив, что стало темно, направился к окну и задернул плотные шторы, прогнав неуютный уличный мрак.

Он повернулся ко мне:

— Вы молчите.

— Мне не приходит в голову ничего разумного.

— Вы шокированы.

— Это нелепое слово. С какой стати я должна быть шокирована? Меня эта история никоим образом не касается, поэтому у меня и не может быть никакого определенного отношения к происшедшему. Но я вам сочувствую.

— Я еще не все вам рассказал. Хотите дослушать до конца?

— Если вы хотите, чтобы я дослушала.

— Да, думаю, хочу. Я… я много лет ни с кем так не говорил. И не уверен, что мог бы сейчас остановиться, даже если бы захотел.

— Вы до сих пор никому об этом не рассказывали?

— Нет. Я рассказал Чипсу. Поначалу я думал, что никому не буду рассказывать. Но я не смог. Начнем с того, что мне было очень стыдно. Лесли Коллиз — не единственный человек на свете, который терпеть не может выглядеть дураком. Но я никогда не умел как следует скрывать свои чувства, и через пару дней, наблюдая, как все падает у меня из рук, как я шатаюсь вокруг его студии, Чипс потерял терпение и подступился ко мне с намерением выяснить, что, черт возьми, со мной происходит. И я ему все рассказал. Он слушал, не перебивая, не говоря ни слова. Просто сидел на своем старом продавленном стуле, курил трубку и слушал. И когда я закончил, снял этот груз со своей души, облегчение было столь велико, что я даже не понял, почему не рассказал ему об этом сразу.

— И что он сказал?

— Поначалу он ничего не сказал. Просто курил и глядел в пространство. Обдумывал услышанное. Я не знал, о чем он думал. Я отчасти ожидал, что он пошлет меня собирать вещи и потребует, чтобы я убирался и никогда больше не осквернял своим присутствием Холли-коттедж. Но в конце концов он вытряхнул пепел из своей трубки, спрятал ее в карман и сказал: «Молодой человек, вас провели». А затем он рассказал мне про Аннабель. Он сказал, что она всегда была безнравственна и откровенно распутна. То лето не было исключением. Отцом ребенка мог быть другой мужчина, фермер, живший за дорогой на Фалмут, женатый человек, имевший собственную семью. По мнению Чипса, он точно так же мог быть отцом ребенка Аннабель. И Аннабель должна это знать.

Когда он мне это рассказал, я оказался в еще большем затруднении, чем прежде. Половина моего существа почувствовала облегчение, но в то же время я ощущал себя обманутым. Моя гордость была страшно задета. Я знал, что обманываю Лесли Коллиза, но мое новообретенное мужское достоинство получило хороший удар в челюсть, когда я понял, что Аннабель вела двойную игру. Это звучит подло, не так ли?

— Да нет. Это вполне понятно. Но если это было правдой, почему она сказала, что ребенок ваш?

— Я задал Чипсу тот же самый вопрос. И он ответил, что это очень характерно для Аннабель. Она не получала удовольствия от творения хаоса, если после нее не оставался шлейф вины и угрызений совести. Невероятно, не правда ли?

— Мне это кажется невероятным, но если Чипс так сказал, значит, так оно и было.

— Я тоже это понимал. Он отправился к Аннабель в тот же вечер, чтобы потолковать. Пришел в Уайт-Лодж и поговорил с ней наедине. Поначалу она пыталась выкручиваться, настаивая на том, что это именно мой ребенок. Но он заявил ей то же самое, что мне. Сказал про того второго человека. И когда он назвал его имя, она сдалась и признала, что он прав. Это необязательно был мой ребенок, просто ей хотелось так думать. Больше я никогда ее не видел. Она вернулась в Лондон пару дней спустя, забрав с собой сына и няню. Мы с Чипсом решили, что мне тоже пора уезжать. Я уже слишком долго топтался на одном месте.

— Знает ли обо всем этом Феба?

— Нет. Я не хотел, чтобы она знала, и Чипс согласился, что лучше, если она не узнает. Мы надеялись, что у этой истории уже не будет отголосков, и потому не было никаких причин расстраивать ее или создавать напряжение в отношениях с миссис Толливер. Пенмаррон — небольшая деревня. Им обеим пришлось бы жить здесь и впредь, будучи частью довольно узкого сообщества.

— Каким мудрым человеком был Чипс.

— Да. Понимающим. Я не буду вам описывать, насколько добрым было его отношение ко мне в ту пору. Он повел себя как самый лучший отец. Все для меня устроил и даже одолжил мне денег, чтобы помочь, пока я не встану на ноги. Он снабдил меня рекомендательными письмами к своим друзьям в Нью-Йорке, но, самое главное, он отправил меня в Лондон с рекомендательным письмом к Петеру Часталу. Галерее было тогда года два, но Петер к тому времени уже сделал себе кое-какое имя в мире искусства. Я привез ему огромное портфолио своих работ, чтобы он на них взглянул, и к тому моменту, как я собрался уезжать в Америку, он согласился выставлять мои картины и быть моим агентом. Именно это он и делает с тех самых пор.

Я вспомнила о восторженном отзыве, который прочитала в поезде:

— Он очень помогает вашему продвижению.

— Да, мне повезло.

— Чипс говорил, что в таланте нет никакого проку, если он не подкрепляется трудом.

— Чипс говорил много правильных вещей.

— Что целых одиннадцать лет удерживало вас от возвращения? Работа?

— Мне хочется так думать. Не хочется признавать, что я пытался убежать оттого, что произошло. Но, может быть, дело было именно в этом. Я убегал. Все дальше и дальше. Сначала Нью-Йорк, потом Аризона, потом Сан-Франциско. Именно там я впервые заинтересовался японским искусством. В Сан-Франциско большая японская община, и я познакомился там с группой молодых художников. Чем больше я работал с ними вместе, тем отчетливее понимал, как мало я знаю. Традиции японской живописи уходят в глубину веков. Они восхищали меня. Поэтому я отправился в Японию и снова стал там учеником, сидевшим у ног очень старого и знаменитого человека. Время утратило всякое значение. Я пробыл там четыре года, и иногда они казались мне несколькими днями, а иногда — вечностью.

Эта выставка в галерее Петера Частала — результат тех лет. Я уже говорил вам, что не хотел приезжать. Дни открытия меня по-настоящему ужасают. Но я боялся не только этого, но и самого возвращения в Англию. На другом конце мира можно было не думать об Аннабель и ребенке, который мог оказаться моим. Но возвращение… мне снились кошмары о том, как я встречаю в Лондоне Аннабель и мой ребенок идет по тротуару мне навстречу.

— Но разве поездка в Корнуолл не была отчасти рискованной?

— Все как будто было предопределено. Встретил же я в пабе человека, который направлялся как раз в эти края. Скорее всего, я бы не поехал, но мне очень хотелось увидеть Фебу.

Я вспомнила, как тихо он сидел вчера в баре, когда я болтала про миссис Толливер и Шарлотту.

— Дэниел, когда я сказала, что Шарлотта здесь, в Пенмарроне, у своей бабушки, вы должны были догадаться, что это тот самый ребенок.

— Конечно, я догадался. И понял, что неизбежно с ней встречусь. Все вело к этому, события складывались одно к одному помимо моей воли. Когда мы сегодня днем вернулись к Фебе, вышли из машины и направились к дому, я знал, что Шарлотта где-то поблизости. Я знал это еще до того, как об этом сказала Лили. И когда я вышел из дома, я повторял себе всю дорогу, пока спускался вниз с холма и шел вдоль дамбы, что теперь после стольких лет неопределенности я наконец узнаю правду.

Они не заметили, как я подошел. Они были целиком погружены в свою работу. А потом Феба поглядела на меня и произнесла мое имя. И Шарлотта тоже посмотрела вверх. И я увидел это личико. И понял, что Аннабель, сама не зная наверняка, сказала мне тогда правду…

Вот как все обернулось. Мне казалось, что я стою и слушаю голос Дэниела уже целую вечность. У меня ныла спина, я чувствовала себя измученной и опустошенной. К тому же я утратила представление о времени и понятия не имела, который час. Снизу, из оживленной сердцевины отеля доносились звуки и запахи. Голоса, отдаленный звон посуды, приглушенная мелодия оркестра, игравшего что-то непритязательное из «Звуков музыки». Рано или поздно мне придется вернуться в Холли-коттедж, к Фебе и куриной запеканке. Но еще не сейчас.

— Если я не сяду, я умру, — с этими словами я подошла к камину и рухнула в одно из кресел с цветочной обивкой. На протяжении всего нашего разговора язычки искусственного пламени весело лизали бутафорские поленья. Теперь я наконец сидела, откинувшись и погрузив подбородок в воротник свитера, и смотрела, как они бойко мерцают, уходя в никуда.

Я услышала, как Дэниел налил себе новый стакан. Он принес его и уселся в кресло напротив меня. Я посмотрела на него, и наши глаза встретились. Мы оба выглядели крайне серьезными.

Я улыбнулась:

— Что ж, теперь вы мне об этом рассказали. И я не знаю, почему вы это сделали.

— Мне нужно было кому-то рассказать. В некотором отношении вы — часть всего этого.

— Нет, я не часть этого. — Пожалуй, это было единственное, в чем я была вполне уверена. Иначе у ситуации, в которой очутился Дэниел, не было выхода. Я немного подумала и продолжила: — И я не считаю, что вы тоже часть этого. Эта история закончилась, Дэниел. Пройдена. Забыта. Прошлогодний снег. Вы полагали, что Шарлотта может быть вашей дочерью, теперь вы это знаете наверняка. Вот и все, что изменилось. Она по-прежнему Шарлотта Коллиз, дочь Лесли Коллиза. Внучка миссис Толливер и подружка Фебы. Осознайте это и забудьте обо всем остальном. Потому что нет никакой альтернативы. То, что вы теперь знаете правду, не имеет никакого значения. Это ничего не меняет. Вы никогда не несли за Шарлотту ответственности и теперь не несете. Вы должны думать о ней как о маленькой девочке, которую вы встретили на дамбе, у которой есть талант к рисованию, подобный вашему, и лицо, похожее на лицо вашей матери.

Он ответил не сразу. Помолчал и сказал:

— Если бы от меня требовалось просто смириться, все было бы не так плохо.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что вы наблюдали в поезде, и то, на что сразу обратила внимание Лили Тонкинс, а она ведь далеко не дура. Шарлотте приходится не только носить очки, она грызет ногти, она одинока, она несчастна и явно заброшена.

Я отвернулась и посмотрела в огонь, чтобы отвлечься. Если бы пламя было настоящим, я могла бы заполнить эту тяжелую паузу каким-нибудь мелким действием: поворошить дрова кочергой или подкинуть новое поленце. А так я чувствовала себя растерянной. И я, и Феба, и Лили Тонкинс — все мы знали, что все, что сказал Дэниел, было сущей правдой. Но если бы я с ним сейчас согласилась, это не принесло бы Шарлотте пользы и Дэниелу было бы только сложнее смириться с создавшейся ситуацией.

Я вздохнула, подыскивая слова.

— Вам не следует понимать все, что говорит Лили, так буквально. Она все-таки склонна излишне драматизировать. И вы знаете, маленьких девочек в возрасте Шарлотты не всегда легко понять. Они становятся скрытными и замкнутыми. К тому же я думаю, она застенчивый ребенок…

Я подняла глаза и снова встретилась с ним взглядом. Я улыбнулась, придав своему лицу выражение жизнерадостного безразличия.

— Давайте посмотрим правде в глаза. Миссис Толливер, конечно, не самая лучшая бабушка на свете. Поэтому Шарлотта так привязалась к Фебе. Но все же я не думаю, что ей так уж плохо в Уайт-Лодж. Я знаю, что ей там не с кем играть, но это оттого, что остальные дети в деревне ходят сейчас в школу. И что бы там Лили ни говорила, я уверена, что Бетти Карноу добра к ней и уделяет ей внимание. Вы не должны воображать что-то плохое. Между прочим, завтра мы поедем вместе с ней на пикник. Вы об этом не забыли? Вы обещали отвезти нас в Пенджизал и показать нам тюленей… и теперь вы не можете взять свое слово назад.

— Я и не собираюсь брать его назад.

— Я понимаю, почему вы неохотно согласились ехать с нами. Для вас это непростая поездка.

Он покачал головой.

— Не думаю, что один день может на что-то серьезно повлиять в жизни двух совершенно разных людей.

Я поломала голову над его словами.

— Не знаю, что вы имеете в виду, но уверена, что вы правы.

Он рассмеялся. Оркестр внизу перешел от «Звуков музыки» к «Пиратам Пензанса». До меня доносился запах вкусной еды.

— Поедемте со мной, — предложила я, — обратно в Холли-коттедж. Феба будет так рада. Съедим куриную запеканку, как и собирались. Лили всегда готовит столько, что можно накормить целую армию.

Но он отказался.

Я взглянула на пустой стакан из-под виски, стоявший на полу у его ног.

— Обещайте, что не просидите тут весь вечер и не напьетесь до смерти.

Он покачал головой.

— Как же плохо вы меня знаете. Как плохо мы с вами знаем друг друга. Я никогда так не пью. И никогда так не напивался.

— Вы что-нибудь съедите? Вы поужинаете?

— Да. Попозже. Я спущусь вниз.

— Ну что ж, если вы не едете, мне придется ехать одной. Феба подумает, что я про нее забыла, или разбила машину, или еще что-нибудь ужасное.

Я поднялась, Дэниел тоже. Мы стояли словно два человека на официальной вечеринке, когда наступает пора расходиться.

— Спокойной ночи, Дэниел.

Он положил руки мне на плечи и наклонился, чтобы поцеловать в щеку. Когда он поднял голову, я немного постояла, всматриваясь в его лицо. А потом обвила руками его шею, притянула к себе его голову и поцеловала в губы. Я почувствовала, как его руки обняли меня и прижали так плотно, что сквозь толстую и грубую шерсть его свитера я услышала биение его сердца.

— Ох, Пруденс.

Я положила голову ему на плечо. Ощутила, как его губы ласкают мою макушку. Это было очень нежное объятие, без страсти, без какого-то явного смысла. Почему же на меня вдруг нахлынуло это чувство, страстное желание, какого я еще никогда не испытывала, почему ослабели ноги и к глазам подступили непонятные слезы? Может ли любовь к человеку прийти так внезапно? Подобно ракете, огнем возносящейся в темном небе, взрывающейся в бесконечности и несущей за собой шлейф мерцающих разноцветных звезд.

Мы стояли молча, обнимая друг друга, словно ищущие утешения дети. Молчание не было тягостным. Наконец Дэниел произнес:

— Тот домик в Греции. Я не хочу, чтобы ты думала, что я пригласил тебя приехать ко мне лишь из вежливости.

— Ты просишь меня поехать с тобой сейчас?

— Нет.

Я отодвинулась от него и посмотрела ему в лицо.

— Я не могу без конца убегать от собственных мыслей, — произнес он. — Может быть, однажды. Когда-нибудь.

Он поцеловал меня еще раз и вернулся к реальности, взглянув на часы.

— Тебе пора идти. Запеканка сгорит, и Феба подумает, что я тебя похитил.

Он поднял мое пальто со стула и подержал его, помогая мне одеться. Я сунула руки в рукава, он повернул меня к себе и застегнул все пуговицы.

— Я спущусь вместе с тобой.

Он открыл дверь, и мы пошли бок о бок по длинному коридору в сторону лестницы. Мы шли мимо закрытых дверей, за которыми незнакомые нам люди любили друг друга, проводили медовый месяц, смеялись и отдыхали, ссорились и со смехом прекращали ссоры.

Фойе отеля, куда мы спустились по лестнице, приобрело сейчас свой самый праздничный вид. Гости выходили из бара, направлялись в ресторан или сидели с коктейлями и орешками вокруг маленьких столиков. Стоял оживленный гул: людям приходилось громко разговаривать, чтобы слышать собеседников за звуками оркестра. Мужчины были в черных галстуках и бархатных смокингах, женщины — в вечерних платьях.

Мы прошли через все это, вызвав некоторое оживление своим неожиданным появлением словно привидения на пиру. Разговоры стихали, когда мы проходили мимо, брови приподнимались. Мы подошли к парадной двери и вышли в ночную темень. Дождь наконец прекратился, но ветер по-прежнему завывал сквозь высокие кроны деревьев.

Дэниел посмотрел на небо.

— Интересно, какая завтра будет погода?

— Возможно, прекрасная. Ветер может разогнать все тучи.

Мы подошли к машине. Он открыл передо мной дверцу.

— Когда мы встречаемся?

— Около одиннадцати. Я могу заехать за тобой, если хочешь.

— Не надо. Я доеду на попутной машине или на автобусе. Я непременно появлюсь, не уезжайте без меня.

— Куда же мы без тебя поедем, ты ведь должен показать нам дорогу.

Я села за руль.

— Прости меня за этот вечер, — произнес он.

— Я рада, что ты мне все это рассказал.

— Я тоже. Спасибо, что выслушала.

— Спокойной ночи, Дэниел.

— Спокойной ночи.

Он захлопнул дверь, я завела машину и выехала на подъездную дорогу, освещая свой путь лучами фар. Его одинокая фигура осталась позади. Не знаю, сколько еще он стоял там после того, как я уехала.

Глава 6

В тот вечер мы с Фебой проговорили до глубокой ночи. Мы предавались воспоминаниям, воскрешая в памяти те дни, когда был жив Чипс. И забрались еще глубже, вплоть до Нортумберленда и фермы Уиндиэдж, где прошло детство Фебы, которая росла там без надзора и скакала на своем мохнатом пони по кромке холодных северных берегов. Мы говорили о моем отце и том счастье, которое он обрел со своей новой женой; она вспоминала о том, как они детьми путешествовали в Дунстанбург и Бамбург, и о зимних охотах с красными куртками охотников, яркими, словно ягоды на морозе, и гончими, несущимися по заснеженным полям.

Мы говорили о Париже, где она изучала живопись, и о домике в Дородони, который они с Чипсом купили, когда у них были деньги. Она до сих пор каждый год отправлялась туда рисовать.

Мы говорили о Марке Бернштейне, о моей работе и моей маленькой квартирке в Айлингтоне.

— Когда я в следующий раз буду в Лондоне, остановлюсь у тебя, — обещала она.

— Но у меня нет свободной комнаты.

— Ничего, я посплю на полу.

Она рассказала мне о новом Обществе искусств, недавно появившемся в Порткеррисе, — она была одним из его учредителей. Описала дом старого знаменитого гончара, который вернулся в Порткеррис, чтобы провести последние годы жизни в лабиринте узких улочек, где восемьдесят лет назад он родился в семье рыбака.

Мы говорили о Льюисе Фэлконе.

Но мы не говорили о Дэниеле. Мы ни разу не упомянули его имени, словно между нами было заключено какое-то молчаливое соглашение.

После полуночи она наконец отправилась спать. Я поднялась вместе с ней, чтобы задернуть шторы, разобрать постель и помочь ей справиться с одеждой, которую трудно снять одной рукой. Я прихватила снизу грелку, наполнила ее кипятком из чайника и наконец оставила Фебу, которая улеглась читать книгу в тепле своей огромной мягкой кровати.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, но я не пошла спать. Мой разум был охвачен таким смятением, был так активен и беспокоен, словно я накачалась каким-то необычайно сильным стимулятором. Мне претила идея лежать в темноте в ожидании сна, который, как я знала, не придет. Поэтому я вернулась на кухню, сделала себе чашку кофе и вернулась с ней к камину. От огня к тому времени остались лишь тлеющие угли, поэтому я подкинула новых поленьев, посмотрела, как они занялись и разгорелись, и свернулась калачиком в старом кресле Чипса. Его мягкие глубины утешали, я подумала о Чипсе, и мне отчаянно захотелось, чтобы он сейчас был здесь. Я хотела, чтобы он был жив, здесь, со мной, в этой комнате. Мы всегда были очень близки, и сейчас я нуждалась в нем. Мне требовался его совет.

Как самый лучший отец. Я представила себе, как Чипс с трубкой во рту слушал юного Дэниела, рассказывавшего ему про Аннабель Толливер и ребенка. Аннабель, с ее темными волосами, кошачьим лицом, серыми глазами и загадочной улыбкой.

Это твой ребенок, Дэниел.

Были и другие голоса. Лили Тонкинс. Если миссис Толливер не хочет заниматься своей внучкой, она должна кому-то платить за эту работу. Голос Лили дрожал от негодования, и она вымещала свое возмущение на миске с маслом.

И моя мать, выведенная из себя тем, что я не соответствую тому сценарию, который она всю жизнь пыталась мне навязать.

Честно говоря, Пруденс, я не понимаю, чего ты хочешь.

Я ответила ей, что ничего не хочу. Но есть такая вещь — интуиция. «Интуиция» — такое странное слово, что я однажды даже поинтересовалась его значением в толковом словаре. «Интуиция — способность к прямому усмотрению истины, постижению ее без всякого рассуждения и доказательства».

Я нашла Дэниела. Видела, как он идет от маленькой железнодорожной станции, вдоль старой дамбы, ко мне, в мою жизнь. Сегодня вечером он сказал: «Как плохо мы знаем друг друга», и до некоторой степени это было верно. Всего день. Два дня. Кто-то сказал бы, что это слишком короткий срок для мало-мальски серьезных отношений.

Но это был особый случай. Для меня время и события каким-то чудесным образом сжались, сконцентрировались так, что я чувствовала, будто за последние двадцать четыре часа прожила вместе с ним целую жизнь. Было даже трудно представить, что я не всегда его знала, что наши раздельные существования еще не сплелись словно волокна в шерстяной нити.

Я хотела, чтобы все шло так и дальше. Я была готова к тому, чтобы позволить ему идти своим путем так же, как сегодня ему позволила идти Феба. Я была для этого достаточно мудра. Но я не хотела его потерять. И я знала, что обстоятельства против меня. Отчасти потому, что Дэниел был тем, кем он был, — художником, беспокойной и творческой личностью, которой необходима свобода. Но куда большее значение имели память об Аннабель и существование Шарлотты.

Шарлотта. Кто знает, какую травму ей пришлось пережить из-за того, что она была подкинута мужчине, который не был ее отцом и точно знал, что он не ее отец. Я почувствовала неприязнь к нему за то короткое время, что видела его в поезде, когда наблюдала нетерпение, с которым он прощался с маленькой девочкой, и полнейшее безразличие, с которым он сунул ей десятифунтовую купюру, словно расплачивался с опостылевшим долгом.

И Аннабель. Она несла ответственность за очень большое несчастье. Она не получала удовольствия от творения хаоса, если после нее не оставался шлейф вины и угрызений совести. Ею руководили переменчивые страсти, разрушительные как ураган. Похоже, теперь ураган поднимался вновь, и я боялась его, предвидя, что он навеки разлучит меня с Дэниелом.

Я не могу без конца убегать от собственных мыслей.

Я подумала о домике в Греции, похожем на кубик сахара, домике с беленой террасой и яркими геранями, стоявшем над морем. Из глубин памяти всплыли полузабытые стихи:

Любимая, уж не видать нам боле

Летней земли по ту сторону моря.

Часы на каминной полке пробили час. Я отставила пустую кофейную чашку и, сделав над собой усилие, выбралась из уютного кресла. Мне по-прежнему не хотелось спать. Я подошла к старому радио Фебы и принялась крутить ручки в поисках какой-нибудь ночной музыкальной программы. Мне попалась программа с классической поп-музыкой, и я узнала мелодию своего детства:

Спасибо Господу за то, что он тебя мне подарил

и чувства новые познать меня благословил.

Игрушечная карусель все еще стояла на столе, там, где с ней играла Шарлотта. Никто не убрал ее на место, и я решила это сделать, чтобы в старый механизм не попала пыль, которая могла остановить его навсегда. Мне была невыносима сама мысль о том, что эта игрушка окажется сломанной, забытой и в нее больше не будут играть.

Даже не знаю, кто из них мне больше нравится…

Я покрутила ручку и мягко отпустила рычаг. Ярко раскрашенные животные начали медленно вращаться, их блестящие уздечки мерцали в свете очага, словно игрушки на новогодней елке.

Без тебя

Жизнь моя не имеет ни смысла, ни дали,

Как ноты, которые песней не стали.

После сегодняшнего дня всегда наступает завтрашний. Я не могла понять, пугает меня грядущий день со всеми нашими планами или же я его жду. Слишком многое было поставлено на карту. Я знала только, что мы втроем поедем в Пенджизал смотреть на тюленей. Послезавтрашний день я представить уже не могла и просто надеялась, что из нашего совместного путешествия выйдет что-то хорошее. Ради Дэниела. Ради Шарлотты. И, в конце концов, ради меня.

Карусель мало-помалу замедлялась, диск потихоньку остановился. Я наклонилась, чтобы поднять ее со стола, отнесла на место в шкаф, закрыла дверцу и повернула ключ. Затем я поставила перед камином защитную решетку, выключила радио и погасила свет. Наверх я поднялась в темноте.

Проснулась я рано, в семь утра: меня разбудил крик большой старой чайки, приветствовавшей наступавший день с крыши мастерской Чипса. В моем окне между занавесками светилось бледно-голубое небо, затянутое дымкой, напоминавшей о самых жарких летних днях. Ветра не было, стояла полная тишина, прерываемая лишь криком чайки и шорохом прилива, постепенно наполнявшего песчаные промоины в заливе. Встав и подойдя к окну, я почувствовала, что на улице так холодно, словно ночью были заморозки. Я ощутила запах просмоленных снастей, покрытых водорослями, и соленый привкус морской воды, нахлынувшей из океана. День был словно специально создан для пикника.

Я оделась, спустилась и приготовила завтрак для Фебы и кофе для нас обеих. Когда я поднялась к ней, оказалось, что она уже проснулась и сидела, опершись на подушки, но не читала, а просто с удовольствием наблюдала за тем, как в это чудное осеннее утро солнечное тепло разгоняло остатки тумана.

Я поставила поднос с завтраком ей на колени.

— Уверена, что такие рассветы, как сегодня, — сказала она без предисловий, — человек вспоминает в глубокой старости. Доброе утро, моя дорогая.

Мы обменялись поцелуями.

— Какой день для пикника!

— Поедем с нами, Феба.

Она заколебалась.

— Это зависит от того, куда вы собираетесь.

— Дэниел собирается показать нам дорогу в Пенджизал. Он говорил, что там есть каменный бассейн, куда заплывают тюлени.

— О, там очень красиво! Вам очень понравится. Но я, пожалуй, с вами туда не поеду. Там слишком крутой скальный спуск для человека с одной рукой. Если я потеряю равновесие и сверзнусь со скалы в залив, ваша поездка окажется чересчур утомительной. — Эта мысль вызвала у нее характерный взрыв хохота. — Но там потрясающий спуск от фермерского домика. Повсюду дикие фуксии, а летом там все гудит от стрекоз. Что вы хотите взять с собой из еды? Бутерброды с ветчиной? А у нас есть ветчина? Жалко, что ты не можешь сделать бутерброды с холодной куриной запеканкой, ее так много осталось со вчерашнего дня. Интересно, связался ли Дэниел с Льюисом Фэлконом? Я слышала, что у него самый красивый дикий сад в Лэнионе…

Она продолжала болтать, по привычке перескакивая с одной занятной темы на другую. Я была рада отвлечься от мыслей о грядущем дне и просто расслабленно провести остаток утра, сидя на краю мягкой кровати и утратив представление о времени. Но когда кофейник опустел и в окне засияли косые лучи солнца, я услышала, как внизу хлопнула дверь кухни и поняла, что Лили Тонкинс уже приехала на своем велосипеде.

Я взглянула на часы, стоявшие в комнате Фебы.

— О боже, уже десятый час. Мне надо собираться.

Я неохотно слезла с кровати и начала убирать тарелки и чашки, составляя их на поднос.

— И мне пора.

— Да ну, не вставай. Полежи еще часок-другой. Лили нравится, когда ты отдыхаешь. Она сможет спокойно натирать полы, и ей не придется все время тебя обходить.

Я погляжу, ответила Феба, но, выходя из комнаты, я заметила, что она взялась за книгу. Она читала Чарльза Сноу и, позавидовав ее теплой постели и возможности наслаждаться этой чудесной звучной прозой, я заподозрила, что теперь она появится внизу не раньше полудня.

Я застала Лили на кухне завязывающей фартук.

— Доброе утро, Пруденс, как дела? Прекрасное утро, правда? Эрнст вчера вечером предрекал это. Он сказал, что ветер унесет плохую погоду. Когда спускаешься по дороге со стороны церкви, возникает ощущение, что сейчас тепло как в июне. Я бы с удовольствием ничего сегодня не делала, а просто пошла бы на берег и окунула ноги в воду.

В холле зазвонил телефон.

— Интересно, — заметила Лили, произносившая одну и ту же фразу всегда, когда раздавался звонок, — кто бы это мог быть?

— Я подойду, — сказала я.

Я направилась в холл, присела на резной сундук, где стоял телефон, и сняла трубку.

— Алло.

— Феба? — спросил женский голос.

— Нет. Это Пруденс.

— О, Пруденс. Это миссис Толливер. А Феба дома?

— Боюсь, она еще не встала с постели.

Я ожидала, что она извинится за ранний звонок и пообещает перезвонить позже. Однако вопреки моим ожиданиям она принялась настаивать:

— Мне необходимо с ней поговорить. Не могла бы она подойти к телефону?

В ее голосе была такая настойчивость и беспокойство, что у меня возникло смутное дурное предчувствие.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Да. Пруденс, мне надо с ней поговорить.

— Я сейчас ее позову.

Я отложила трубку и поднялась наверх. Когда я просунула голову в дверь Фебиной комнаты, она оторвалась от книги и безмятежно глянула на меня.

— Там звонит миссис Толливер. Хочет с тобой поговорить. У нее очень странный голос, — добавила я. — Расстроенный.

Феба нахмурилась.

— Что случилось? — она положила свою книгу.

— Не знаю. — Однако мое воображение уже разыгралось. — Возможно, что-то, связанное с Шарлоттой.

Феба больше не медлила. Откинув одеяло, она выбралась из постели. Я нашла ее тапочки и помогла ей накинуть халат и просунуть здоровую руку в рукав, а с другого бока обернула его вокруг нее как плащ. Ее густые волосы были по-прежнему заплетены в косу, лежавшую на одном плече, а очки, в которых она читала, сползли на кончик носа. Она спустилась в холл, уселась на то же место, где прежде сидела я, и взяла трубку.

— Да?

Звонок был, несомненно, важным и, вероятно, сугубо личным. Поскольку я это понимала, мне следовало удалиться на кухню, чтобы не становиться случайной свидетельницей, но умоляющий взгляд, который бросила на меня Феба, заставил меня остаться: она словно бы ожидала, что ей потребуется моя моральная поддержка, поэтому я уселась посреди лестницы, глядя на нее сквозь перила.

— Феба? — голос миссис Толливер был ясно слышен с того места, где я сидела. — Прости, что подняла тебя с постели, но мне необходимо с тобой поговорить.

— Да.

— Нам нужно встретиться.

На лице Фебы отразилось замешательство:

— Что, прямо сейчас?

— Да. Сейчас. Пожалуйста! Я… мне нужен твой совет.

— Надеюсь, с Шарлоттой все в порядке?

— Да. Да, с ней все в порядке. Пожалуйста, приезжай. Мне… мне действительно необходимо с тобой поговорить и как можно скорее.

— Мне еще нужно одеться.

— Приезжай как только сможешь. Я буду ждать. — И прежде чем Феба успела что-либо возразить, она повесила трубку.

Феба так и осталась сидеть, держа в руке трубку, издававшую короткие гудки. Мы растерянно посмотрели друг на друга, и по ее лицу я поняла, что она встревожена не меньше, чем я.

— Ты слышала это?

— Да.

Феба задумчиво повесила трубку, и короткие гудки прекратились.

— Господи, что там случилось? У нее такой голос, словно она сходит с ума.

Было слышно, как Лили в кухне натирает полы и напевает гимны. Это был ясный признак того, что у нее отличное настроение.

— Храни нас Господи, храни нас…

Феба поднялась:

— Надо идти.

— Я отвезу тебя на машине.

— Ты бы лучше сначала помогла мне одеться.

Мы вернулись в ее спальню и выудили из гардероба и комода еще более случайный набор одежды, чем обычно. Одевшись, она присела у туалетного столика, и я помогла ей убрать волосы: заново заплела косу, свернула ее в пучок на затылке и подержала, пока Феба закалывала его старомодными черепаховыми шпильками.

Затем я присела, чтобы зашнуровать ее туфли. Когда с этим было покончено, Феба сказала:

— Ты иди заводи машину, а я через минуту спущусь.

Я отыскала свое пальто, накинула его и вышла из дома. Вокруг сияло кристально чистое, сверкающее утро. Я отперла гараж, вывела машину и остановилась перед парадной дверью в ожидании Фебы. Она надела одну из своих самых больших и эффектных шляп и накинула на плечи яркое шерстяное пончо, явно сотканное какой-то ближневосточной селянкой. Ее очки опять соскользнули на кончик носа, а прическа, сделанная моими неумелыми руками, выглядела так, словно вот-вот развалится. Но все это не имело значения. Важно было лишь то, что с ее лица исчезла улыбка, и уже за одно это я была сердита на миссис Толливер. Она уселась на сиденье рядом со мной, и мы поехали.

— Вот уж чего я не понимаю, — сказала Феба, натягивая шляпу поглубже, — так это почему именно я? Я же не близкая подруга миссис Толливер. У нее куда более тесные отношения с теми прекрасными дамами, с которыми она играет в бридж. Вероятно, это имеет какое-то отношение к Шарлотте. Она знает, как мне нравится девочка. Вот в чем дело. Должно быть… — она внезапно прервала свою речь и спросила:

— Пруденс, почему мы едем так медленно? Ты все еще на второй передаче.

Я переключилась на третью, и мы поехали чуть быстрее.

— Нам надо спешить.

— Я знаю, — ответила я. — Но мне надо кое-что тебе рассказать, и я не хочу, чтобы мы приехали к миссис Толливер до того, как я закончу.

— Что ты хочешь мне рассказать?

— Возможно, это не имеет никакого отношения к тому, о чем она хочет с тобой поговорить. Но сдается мне, что это не так. Не знаю, должна ли я вообще что-то говорить, но как бы там ни было, я все-таки расскажу.

Феба глубоко вздохнула.

— Это касается Шарлотты, не так ли?

— Да. Дэниел — ее отец.

Морщинистые руки Фебы не шелохнулись и остались лежать, сцепленными на колене.

— Это он тебе сказал?

— Да, вчера.

— Ты могла бы рассказать мне об этом вечером.

— Он не просил меня это делать.

Мы ехали так медленно, что мне пришлось опять переключить передачу, когда машина взбиралась на невысокий склон перед церковью.

— Значит, у них с Аннабель все-таки был роман.

— Да, как видишь, это не было всего лишь небольшой интрижкой. В конце того лета Аннабель сказала Дэниелу, что у нее будет от него ребенок. И Дэниел рассказал об этом Чипсу. Чипс усомнился в том, что это непременно его ребенок, — он мог быть и от другого мужчины. Чипс подступился с этим вопросом к Аннабель, и в конце концов она призналась ему, что не знает наверняка, чей это ребенок.

— Я никогда не могла понять, почему Дэниел тогда так стремительно отправился в Америку. То есть он говорил об этом все лето, и я знала, что он туда собирается, но вдруг он в одночасье собрался уезжать. И уехал.

— И не возвращался целых одиннадцать лет.

— Когда он понял, что она его дочь?

— Как только увидел, как она сидела там на дамбе и пыталась под дождем дорисовать картинку.

— Но как он догадался?

— Она очень похожа на его мать в этом же возрасте.

— Стало быть, нет никаких сомнений.

— Да, у Дэниела нет ни малейших сомнений.

Феба умолкла. Чуть погодя она тяжело вздохнула и сказала невпопад:

— Ох, дорогая моя.

— Извини, Феба. Не очень-то приятно рассказывать такие вещи.

— Возможно, каким-то косвенным образом я уже догадывалась об этом. У меня с Шарлоттой всегда были такие же близкие отношения, как с тобой. И с Дэниелом. В ней были какие-то черточки… манеры… в них было что-то знакомое. То, как она держит карандаш, обхватывая его всеми пальцами. Дэниел держит его точно так же.

— Чипс так ничего и не сказал тебе?

— Ни слова.

— Возможно, и мне не следовало. Но если тебе предстоит услышать от миссис Толливер какое-нибудь шокирующее откровение, то лучше быть к этому готовой.

— Пожалуй. Это поворот вполне в духе художественных романов. — И без большой надежды она добавила: — А может быть, все это связано с грядущим чаепитием Женского института. Тогда твоя неожиданная новость окажется совсем ни к чему.

— Это не моя новость. И если бы я не рассказала тебе, Дэниелу все равно пришлось бы это сделать. И ты не хуже меня знаешь, что все это никак не из-за чаепития Женского института.

Продолжать разговор было некогда. Даже с нашей черепашьей скоростью мы уже преодолели короткий путь от Холли-коттеджа до Уайт-Лодж. Перед нами были ворота, аккуратный подъезд к дому и посыпанная гравием площадка перед фасадом. Но сегодня парадная дверь была распахнута, и как только мы подъехали к лестнице, миссис Толливер выбежала из двери и спустилась к нам по ступенькам. Интересно, подумала я, не дожидалась ли она нас прямо в холле, сидя на одном из этих неудобных уродливых стульев, которые предназначены не столько для сидения, сколько для того, чтобы на них сбрасывали пальто или оставляли свертки.

Внешне она была такой же аккуратной, как и всегда. На ней была обычная прекрасно скроенная юбка, простая блузка, шерстяная кофта глубокого кораллового цвета, ожерелье и серьги из хорошего жемчуга. Седые волосы уложены в аккуратную прическу.

Но ее внутреннее смятение все же было заметно. Она явно была очень сильно расстроена, а ее лицо покрывали пятна, словно она недавно плакала.

Феба открыла дверцу машины.

— Феба, как это любезно с твоей стороны… как хорошо, что ты приехала.

Она остановилась, чтобы помочь Фебе выйти из машины, и увидела меня, сидевшую за рулем. Я слабо улыбнулась.

— Пруденс не могла не приехать, — сказала Феба отрывисто, — она должна была меня довезти. Вы не будете против, если она войдет вместе с нами?

— О… — миссис Толливер явно была против, но ее напряженное состояние сказалось в том, что дальше этого слова ее возражения не пошли. — Нет-нет, конечно, нет.

Мне совершенно не хотелось заходить. За последние два дня в моей жизни Толливеров было более чем достаточно, но Феба явно хотела, чтобы я пошла вместе с ней, поэтому я вышла из машины и последовала за ними в дом, стараясь сохранять незаинтересованный и равнодушный вид.

Холл был вымощен камнем и устлан очень старыми персидскими коврами. На второй этаж вела изящная лестница с коваными перилами. Я затворила за собой дверь и миссис Толливер повела нас через холл в свою гостиную. Она подождала, пока мы вошли, и плотно притворила дверь, словно боялась, что нас кто-то может подслушать.

Это была большая стильно обставленная комната с высокими окнами, выходящими в сад. Утреннее солнце еще не проникло сюда, поэтому в комнате было прохладно. Миссис Толливер поежилась.

— Тут холодно. Надеюсь, вы не мерзнете… такая рань… — в ней проснулись инстинкты гостеприимной хозяйки. — Может быть… разжечь огонь?..

— Мне совсем не холодно, — сказала Феба. Она выбрала стул и решительно уселась на него, завернувшись в свое пестрое пончо и скрестив ноги словно царственная особа.

— Так что же все-таки случилось?

Миссис Толливер подошла к пустому камину и встала около него, опершись на край каминной полки.

— Я… я даже не знаю, с чего начать.

— Начните с начала.

— Ну, — она глубоко вздохнула, — вы знаете, почему Шарлотта сейчас у меня?

— Да, у них в школе взорвался бойлер.

— Это верно. Но главная причина в том, что ее мать, Аннабель, сейчас на Майорке. Поэтому дома за ней некому было присматривать. Вот… вчера вечером мне позвонили, примерно в половине десятого… — она сняла руку с каминной полки, отвернула манжету и вытащила тонкий носовой платок, отороченный кружевами. Продолжая говорить, она вертела его в руках, и выглядело это так, словно она хотела разорвать его на кусочки.

— Звонил мой зять, Лесли Коллиз. Аннабель бросила его. Она не вернется. Она с этим человеком. Инструктором по верховой езде. Из Южной Африки. Она отправилась с ним в Южную Африку.

Чудовищность ее слов лишила нас дара речи. Я благодарила бога за то, что мне не надо было ничего говорить, и глядела на Фебу. Она сидела неподвижно, и я не могла рассмотреть выражение ее лица — его скрывали широкие поля шляпы.

— Я очень вам сочувствую, — сказала она наконец, и в ее голосе было глубочайшее сопереживание.

— Но это еще не все. Я… я даже не знаю, как сказать.

— Я догадываюсь, — сказала Феба, — дело связано с Шарлоттой.

— Он заявил, что Шарлотта не его ребенок. Он явно знал об этом с самого начала, но принял ее ради Майкла, потому что хотел сохранить семью. Но он никогда ее не любил. Я знала, что у него никогда не было на нее времени, хотя, конечно, понятия не имела, почему. Это расстраивало меня, когда я у них гостила. Он был с ней так нетерпелив, что временами казалось, будто она вообще ничего не может сделать как следует.

— Вы что-нибудь говорили ему?

— Я не хотела в это лезть.

— Она всегда казалась мне довольно одинокой девочкой.

— Да, одинокой. Она никуда не вписывалась. И она не была такой симпатичной и занятной, как Аннабель. Я не хочу, чтобы вы думали, что Лесли не был добр к ней. Просто все свое время и силы он отдавал Майклу… и для Шарлотты почти ничего не оставалось.

— А как насчет ее матери?

Миссис Толливер издала снисходительный смешок.

— Боюсь, что Аннабель никогда не была слишком заботливой матерью. Как и я. Я тоже такой не была. Но когда Аннабель была ребенком, все было проще. Мой муж тогда был еще жив и мы могли нанять для Аннабель няню. К тому же у меня была домработница. Жить было проще.

— Ваш зять знал, что у Аннабель роман с этим человеком… инструктором?

Миссис Толливер смутилась, как будто Феба умышленно ее обидела. Она глядела в сторону, поигрывая с китайской пастушкой, стоявшей на каминной полке.

— Я… я его об этом не спрашивала. Но, Феба… вы же знаете Аннабель. Она всегда была…

Она заколебалась, подыскивая слово, и я с интересом ждала, что она скажет. Как мать назовет собственную дочь, которая, как ни крути, была нимфоманкой?

— …привлекательная. Полная жизни. А Лесли все время был в Лондоне. Они не так много виделись.

— Стало быть, он не знал, — без обиняков сказала Феба, — или, может быть, он только подозревал.

— Да. Может быть, он только подозревал.

— Так, — произнесла Феба, возвращаясь к теме, — и что же теперь будет с Шарлоттой?

Миссис Толливер аккуратно поставила на прежнее место китайскую статуэтку. Она поглядела на Фебу, ее губы дрожали, но что за этим стояло — негодование или сдерживаемые слезы — я понять не могла.

— Он не хочет, чтобы Шарлотта возвращалась. Он сказал, что она не его ребенок и никогда не была его ребенком, и теперь, когда Аннабель его бросила, ему все равно, что с ней будет, и он умывает руки.

— Но он не может так поступить, — возмутилась Феба, одна лишь мысль об этом привела ее в смятение.

— Я не знаю, может он или нет. Я не знаю, что делать.

— Тогда она должна быть с матерью. Аннабель должна забрать ее в Южную Африку.

— Я… я боюсь, что Аннабель не захочет этого делать.

Мы с Фебой онемели от этих чудовищных слов и уставились на миссис Толливер, не веря своим ушам. Она покраснела.

Наконец Феба спросила напрямик:

— Вы хотите сказать, что Шарлотта встанет у нее на пути.

— Я не знаю. Аннабель…

Я ожидала, что сейчас она скажет, что Аннабель любит Шарлотту не больше, чем Лесли Коллиз. Но миссис Толливер не могла этого признать.

— Я не знаю, что сказать. У меня такое ощущение, словно меня рвут на части. Мне очень жаль девочку, но, Феба, я не могу ее здесь оставить. Я слишком стара. И этот дом не подходит для ребенка. У меня нет ни няни, ни игрушек. Кукольный домик Аннабель давным-давно развалился, а все ее детские книжки я отдала в больницу.

Неудивительно, что Шарлотте так понравилась карусель, подумала я.

— И к тому же у меня своя жизнь. Свои интересы, свои друзья. Она здесь не слишком-то счастлива. Большую часть времени она скучает, молчит и ничего не делает. Признаться, я считаю ее трудным ребенком. Бетти Карноу приходит только по утрам. Мне и помочь-то некому. Я… я не знаю, на что решиться. Я в полной растерянности.

Слезы не заставили себя долго ждать. Не в силах больше сдерживаться, она разрыдалась. Но слезы пожилой женщины невыносимы. То ли стыдясь, то ли не желая смущать нас, она отвернулась от камина, подошла к высокому окну и встала к нам спиной, словно любуясь собственным садом. До нас доносились горестные всхлипывания.

Я чувствовала себя здесь совершенно ненужной и мечтала сбежать. Я умоляюще поглядела на Фебу и поймала ее ответный взгляд.

Феба тут же произнесла:

— Вы знаете, мне кажется, что нам всем не повредило бы выпить по чашке горячего кофе.

Миссис Толливер не обернулась, но жалобно произнесла приглушенным голосом:

— Его некому сделать. Я отправила Бетти Карноу вместе с Шарлоттой в деревню. Шарлотта хотела купить кока-колы, а то она у нас кончилась. И это был хороший предлог, чтобы удалить ее из дому. Я не хотела, чтобы она была тут, когда мы будем разговаривать…

— Я могу сделать кофе, — сказала я.

Миссис Толливер высморкалась. Кажется, это ей немного помогло. Немного придя в себя, она поглядела на меня через плечо. Ее лицо потемнело и опухло.

— Вы не знаете, где что лежит.

— Я могу посмотреть. Если вы не против, чтобы я сходила к вам на кухню.

— Нет, конечно, нет. Это очень любезно…

Я покинула их. Тихонько вышла из гостиной, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, как делают герои в кино. Я не питала большой любви к миссис Толливер, но ей нельзя не посочувствовать. Ее правильно организованный мир рушился на глазах. В конце концов, Аннабель ее единственный ребенок. Теперь ее брак разлетелся вдребезги, а сама она сбежала с новым любовником на другой конец света, отказавшись от двоих детей и всех своих обязанностей.

И все же я знала, что горше всего для миссис Толливер было постыдное открытие, что Шарлотта не дочь Лесли Коллиза, а неудачный результат одного из многих любовных приключений Аннабель.

Мне было любопытно, есть ли у нее хоть какое-нибудь представление о том, что это было за приключение. Я очень надеялась, что нет.

И Шарлотта. Это личико. Не в состоянии думать про Шарлотту, я оторвалась от двери и отправилась искать кухню.

Методом проб и ошибок, открывая дверцы буфетов и наугад вытаскивая ящики, я в конце концов собрала кофейный поднос с чашками, блюдцами, ложками и сахарницей. Налила воды в электрический чайник и нашла банку растворимого кофе. Я решила, что мы обойдемся без печенья. Когда чайник закипел, я наполнила три чашки и понесла поднос в гостиную.

Они все еще были там, но миссис Толливер в мое отсутствие пришла в себя и перестала плакать. Теперь она сидела против Фебы в викторианском кресле с широко расставленными резными ножками.

— …возможно, — говорила Феба, — ваш зять еще передумает. В конце концов у Шарлотты есть брат, а разбивать семью всегда очень плохо.

— Но Майкл намного старше Шарлотты. Он куда более зрелый. Не думаю, что у них когда-либо было много общего…

Когда я появилась в дверях, она подняла голову и уголки ее рта тут же тронула вежливая улыбка. То была дама, к которой светские манеры приходили автоматически, даже в момент сильного потрясения.

— Как здорово, Пруденс. Вы умница.

Я поставила поднос на низкую табуретку.

— О, — ее брови слегка нахмурились, — вы взяли лучшие чашки.

— Простите. Это первое, что я нашла.

— Ничего страшного. Сейчас это не имеет значения.

Я протянула Фебе чашку. Она взяла ее и принялась задумчиво помешивать свой кофе. Я тоже села, и в комнате на некоторое время воцарилось молчание, прерываемое лишь позвякиванием ложек в чашках, словно мы собрались по какому-то приятному поводу.

Феба прервала тишину:

— По — моему, — сказала она, — не может быть и речи о том, чтобы Шарлотта сейчас возвращалась домой. По крайней мере, пока все не уляжется и ваш зять не разберется со своими намерениями.

— А как же ее школа?

— Ее не надо отправлять обратно в эту школу. Мне неприятно даже слышать об этом, тем более что там взрываются бойлеры. Судя по всему, у этой школы очень плохое управление. В любом случае, Шарлотта еще слишком мала для школы-интерната, и нет никакого смысла отправлять ее туда в тот момент, когда до основания рушится ее привычная жизнь дома. Ребенку не надо создавать лишних потрясений.

Она сидела, держа на коленях чашку с блюдцем, и смотрела на миссис Толливер долгим и тяжелым взглядом.

— Вы должны быть очень осторожны. Вы не хотите нести ответственность за Шарлотту, и я могу это понять, но сейчас, насколько я вижу, вы все-таки ее несете. Ее жизнь в ваших руках. Юная, ранимая жизнь. Ей и так будет очень больно, когда она узнает про свою мать. Давайте не будем причинять ей лишнюю боль.

Миссис Толливер хотела что-то сказать, но Феба неожиданно резко перебила ее.

— Я сказала, что понимаю вашу ситуацию. Дальше все будет очень сложно. Поэтому я думаю, что будет лучше, если вы останетесь тут одна, без Шарлотты, которая может случайно услышать разговоры или стать свидетельницей телефонных звонков, о которых ей не следует знать. Она умная девочка и инстинктивно почувствует, что что-то не в порядке. Поэтому я предлагаю, чтобы вы просто сказали ей, что она немного поживет у меня.

О, милая Феба, славная Феба!

— Я знаю, что сейчас я малость покалечена, но в ближайшие десять дней со мной будет Пруденс, да и Лили Тонкинс всегда служит надежной опорой в тяжелое время.

— Но, Феба, это будет для вас уж слишком.

— Мне очень нравится Шарлотта, и мы с ней отлично ладим.

— Я знаю. И я знаю, что она обожает вас. Но… только не подумайте, что я не благодарна… это всем покажется очень странным. Оставить собственную бабушку и перебраться к вам. Что подумают люди? Что они будут говорить? Это маленькая деревня, и вы знаете, что и Лили Тонкинс, и Бетти Карноу, обе они будут судачить.

— Да, они будут судачить. Люди всегда судачат. Но все же легче пережить все на свете пересуды, чем заставлять девочку дальше страдать. К тому же, — продолжала Феба, ставя на стол свою пустую чашку, — у нас обеих широкие плечи и, — она слегка усмехнулась, — давайте уж пойдем на это; мы, несомненно, способны выстоять и не позволить сплетням задеть нас. Что скажете?

Миссис Толливер сдалась с явным облегчением.

— Я не буду возражать: ваше предложение очень упрощает мою ситуацию.

— Вы будете еще разговаривать с вашим зятем?

— Да, я сказала, что позвоню ему сегодня вечером. Вчера мы оба были слишком эмоциональны. Я думаю, что он поневоле много выпил. Я не виню его за это, но ни от кого из нас не было толку.

— В таком случае вы можете ему сказать, что Шарлотта поживет пока в Холли-коттедже. И скажите ему, что в свою школу она не вернется. Может быть, мы сможем устроить ее в местную школу. Обсудите это с ним.

— Да-да, я это сделаю.

— Тогда решено. — Феба встала. — Мы уже договаривались, что Шарлотта прибудет в Холли-коттедж сегодня утром. Пруденс повезет ее на пикник. Соберите ее вещи, и пусть она приезжает вместе с ними. Только не говорите ей ничего про ее мать.

— Но ей все равно придется сказать.

— Вы ее бабушка, вы ей очень близки и слишком втянуты в эту ситуацию. Лучше уж я ей скажу.

На секунду мне показалось, что миссис Толливер хочет возразить. Она открыла было рот, но встретилась с Фебой взглядом и промолчала.

— Хорошо, Феба.

— Для всех нас будет лучше, если с ней поговорю я.

Обратно мы ползли с той же черепашьей скоростью. По подъездному пути к Уайт-Лодж, через ворота, мимо дубовой рощи. Когда мы завернули за угол у церкви, дорога к дому стала уходить от нас вниз и нашему взору открылось голубое озеро залива, на котором сверкали блики солнечных лучей.

— Пруденс, останови на минутку машину.

Я подогнала машину к обочине, остановилась и выключила двигатель. Некоторое время мы сидели словно два бесцельных туриста, глядя на знакомый пейзаж так, будто мы еще никогда его не видели. На дальнем берегу в теплом утреннем воздухе дремали пологие холмы, перемежавшиеся небольшими полями. Красный трактор, казавшийся на таком расстоянии игрушечным, вспахивал землю, а вслед за ним тянулась стая крикливых белых чаек.

В конце дороги, на подветренной стороне берега нас ждал Холли-коттедж, скрытый за гребнем холма и мирно покоившийся в тени. Но здесь, на краю склона, морские бризы никогда не утихали. Сейчас небольшой ветерок приглаживал траву в кюветах по обе стороны дороги и срывал первые листья с верхушек деревьев, обрамлявших старый церковный двор.

— Такая мирная картина, — сказала Феба, и ее слова прозвучали так, словно она думала вслух, — кажется, что здесь, на краю света, ты в безопасности. Я так думала, когда приехала сюда впервые, чтобы поселиться здесь вместе с Чипсом. Я думала, что от всего сбежала. Но от реальности не сбежишь. Жестокость, равнодушие, эгоизм.

— Но все это — свойства человеческой натуры, а люди есть повсюду.

— И они все губят. — Феба на мгновение задумалась об этом, а затем произнесла уже другим тоном: — Бедная женщина.

— Миссис Толливер? Да, мне тоже ее жаль. И все же я не понимаю, почему она решила рассказать все именно тебе.

— Ну, моя милая, это как раз не удивительно. Она знает, что я старая греховодница. Она никогда не забудет о том, что мы с Чипсом много лет счастливо жили вне брака. Она может рассказать мне о том, о чем никогда не расскажет собственным друзьям. Супруга полковника Дэнби или вдова банковского менеджера из Порткерриса — они были бы потрясены. И конечно, очень сильно пострадала бы ее гордость.

— Я тоже об этом подумала. Но ты была великолепна. Ты всегда великолепна, но сегодня ты была еще великолепнее, чем обычно.

— Не могу об этом судить.

— Я только надеюсь, что ты не слишком много на себя взвалила. Предположим, Лесли Коллиз действительно откажется от Шарлотты, ведь тогда она останется у тебя навсегда.

— Я не против.

— Но, Феба… — я запнулась, потому что человеку, которого любишь, нельзя сказать, что он слишком стар, даже если это правда.

— Ты думаешь, я слишком стара?

— Дело не только в этом. Ты тоже живешь своей жизнью, как и миссис Толливер. Почему именно ты должна приносить все в жертву? И давай называть вещи своими именами: мы все стареем. Даже я старею…

— Мне шестьдесят три. Если я проживу еще десять лет, мне будет всего семьдесят три. Я все еще буду молодой женщиной по меркам Пикассо или Артура Рубинштейна.

— При чем тут они?

— А к тому времени Шарлотте уже будет двадцать и она сможет сама о себе позаботиться. Я действительно не вижу в этом большой проблемы.

Ветровое стекло «фольксвагена» было грязным. Я нашла в машине ветошь и принялась беспорядочно его протирать.

— Пока я делала кофе на кухне, она ничего не говорила про Дэниела?

— Ничего.

— И ты ей ничего не сказала?

— Избави бог.

Я размазала грязь по стеклу, сделав едва ли не хуже, чем было. Пришлось сунуть тряпку на место.

— Как тебе известно, он сегодня приедет сюда, чтобы ехать с нами на пикник. Я предлагала забрать его на машине, но он сказал, что доберется своим ходом.

— Ну, это все равно.

Я взглянула на нее:

— Ты собираешься рассказать ему обо всем этом?

— Конечно, я ему расскажу. Расскажу все, как есть. Две головы хорошо, а три — лучше. И я страшно устала от всех этих секретов. Может быть, если бы у нас не было друг от друга секретов, ничего бы этого не произошло.

— Ох, Феба, вряд ли.

— Может быть, ты и права. Но давайте будем, наконец, искренни и откровенны, и тогда нам станет ясно, что к чему. К тому же Дэниел имеет право знать.

— Что, по-твоему, он будет делать?

— Делать? — Феба тупо уставилась на меня. — Почему он должен что-то делать?

— Он отец Шарлотты.

— Отец Шарлотты — Лесли Коллиз.

То же самое я говорила Дэниелу, сидя рядом с ним у бутафорского огня, пытаясь быть прозаичной и здравомыслящей и утешая его. Но теперь дела обстояли иначе.

— Возможно, он и не несет ответственности, — заметила я, — но это не значит, что он не будет ее ощущать.

— И что, по-твоему, он станет с этим делать?

— Я не знаю.

— А я тебе скажу. Ничего. Потому что нет ничего, что он может сделать. И потому, что даже если бы что-то и было, он бы все равно ничего не сделал.

— Откуда ты знаешь?

— Просто я знаю Дэниела.

— Я тоже его знаю.

— Я была бы рада, если бы это было так.

— Что ты хочешь этим сказать?

Феба вздохнула.

— О, ничего. Я просто боюсь, что ты в него влюбилась.

Ее голос звучал так же ровно, как всегда, словно мы говорили о чем-то незначительном. В результате я была застигнута врасплох. Я ответила, пытаясь казаться такой же небрежной, как она:

— Я не знаю, что на самом деле значит «влюбиться». Для меня это всегда было каким-то бессмысленным словом. Как «простить». Никогда не могла понять, что значит «простить». Если ты не прощаешь, значит ты гадкий, обидчивый и злопамятный, а если прощаешь, значит ты самодовольный и лицемерный.

Но мне не удалось отвлечь Фебу этим интересным вопросом. Она не позволила сбить себя с мысли.

— Ну хорошо, скажем, «полюбила». Может быть, это слово легче поддается определению.

— Если ты хочешь определений, то у меня такое чувство, словно я знала его всегда. Как будто у нас было общее прошлое. И я не хочу его потерять, потому что думаю, что мы нужны друг другу.

— А было ли у тебя такое ощущение до того, как он рассказал тебе эту эпическую историю про Аннабель?

— Думаю, да. Да. Как видишь, я не просто жалею его.

— Почему ты должна его жалеть? У него есть все: и молодость, и поразительный талант, а теперь еще и слава, и деньги и все материальные блага, которые этому сопутствуют.

— Но как ты можешь сбрасывать со счетов то, что произошло между ним и Аннабель? Он чувствовал свою вину на протяжении одиннадцати лет, потому что даже не знал, его ли это ребенок. Разве не заслуживает жалости любой человек, который нес на себе такой груз вины целых одиннадцать лет?

— Но эту вину породил он сам. Ему не следовало убегать.

— Может быть, он и не убегал. Может быть, он просто выбрал то, что советовал ему Чипс, то, что было единственно возможным и разумным выходом.

— Он говорил с тобой об этом?

— Да. И он приглашал меня поехать с ним в Грецию. На остров Спетсес. Это было еще до того, как он рассказал мне про Аннабель и Шарлотту. Но после того мы вновь заговорили об этой поездке, и он сказал, что она не принесет ничего хорошего, потому что он не может все время убегать от собственных мыслей.

— И ты бы поехала? В Грецию?

— Да.

— А потом?

— Не знаю.

— Это не очень хорошо для тебя, Пруденс.

— Ты говоришь, как моя мать.

— Пусть я говорю, как твоя мать, — а она, между прочим, вовсе не дура, — я все же должна это сказать. Ты не знаешь Дэниела. Он истинный художник: непостоянный, беспокойный и непрактичный.

— Я знаю, что он непрактичный, — улыбнулась я. — Он как-то сказал мне, что у него была машина и за три года он разобрался только с тем, как в ней работает обогрев салона.

Однако Феба проигнорировала мою попытку пошутить и упрямо продолжила:

— Кроме того, на него нельзя положиться, потому что он всегда погружен в свое творчество. Это делает его невыносимым. Доводит до белого каления.

— Да брось, Феба. Ты сама ведь его обожаешь.

— Это, конечно, правда. Но я не могу предсказать, как он поведет себя, когда дело дойдет до повседневных решений и обязанностей.

— Ты говоришь о нем как о будущем муже?

— Я бы так далеко не загадывала.

— Ты знала его, когда ему было двадцать лет. Нельзя судить о нем по тому, каким он был одиннадцать лет назад. Теперь он мужчина.

— Да, я понимаю. Конечно, люди взрослеют. Но так ли сильно меняется их личность? У меня к тебе особое отношение, Пруденс. Я не хочу, чтобы тебе было больно. А Дэниел может сделать тебе больно. Не намеренно, а просто из-за невнимательности. Работа заполняет его жизнь, и я не знаю, сколько в ней остается места для таких личных вещей, как любовь, близость и забота о близких людях.

— Может быть, я смогу о нем заботиться.

— Да, может быть, и сможешь до поры до времени. Но, думаю, не бесконечно. Я не могу себе представить, как можно прожить всю жизнь с человеком, который, насколько мне известно, боится постоянства, эмоциональной зависимости и попадания в силки.

Спорить с ней было бессмысленно. Я молча сидела, глядя перед собой сквозь грязное ветровое стекло и ничего не видя. Забавно, что на самом деле мы обе были на одной стороне. Она накрыла мою руку своей. Пальцы у нее были теплыми, но я чувствовала холодную тяжесть ее массивных старомодных перстней.

— Не строй иллюзий по поводу Дэниела. Они вряд ли когда-нибудь воплотятся в жизнь. А если ты не будешь от него ничего ждать, тебя, по крайней мере, не постигнет разочарование.

Я подумала о Шарлотте:

— Я не верю, что он сбежит от этого.

— А я думаю, что у него нет другого выхода. Возможно, тебе тоже следует сбежать. Возвращайся в Лондон. Строй свою жизнь. Позвони тому замечательному молодому человеку, который подарил тебе увядшие хризантемы.

— Ну, Феба, — мне пришлось сделать небольшое усилие, чтобы вспомнить его имя, — они не были увядшими, когда он их мне дарил.

— Когда ты снова с ним увидишься, твои чувства могут сильно измениться.

— Нет. Я не увижусь с ним. Он не может заставить меня смеяться.

Найджел Гордон. Я знала, что теперь, наверное, я никогда уже не поеду в Шотландию.

— Ну что ж, тебе решать. — Она похлопала меня по руке и откинулась на своем сиденье, положив руки на колени. — Я сказала то, что должна была сказать. Вмешалась. Очистила свою мутную совесть. А теперь нам пора ехать домой и поразить Лили Тонкинс новостью о том, что Шарлотта переезжает жить к нам. Если на свете есть хоть что-то способное прервать ее пение, это тот самый случай. С другой стороны, она любит драмы и поэтому может воспринять это совершенно нормально. К тому же Шарлотта может в любой момент появиться в Холли-коттедже, и нам надо организовать пикник, как будто ничего не произошло.

Я и забыла про пикник. И теперь, заводя двигатель и опуская ручной тормоз, я жалела о том, что Фебе пришлось мне об этом напоминать.

— Ну, я не знаю, — сказала Лили, когда мы рассказали ей о том, что к нам собирается переехать Шарлотта. — Оставить бабушку и перебраться сюда. Занятно. — Она перевела взгляд с невинного лица Фебы на меня. Я поспешно улыбнулась, широко и невыразительно.

— Если вдуматься, это не так уж удивительно. Она проводит здесь большую часть времени всякий раз, как приезжает к миссис Толливер. Для нее нужно только приготовить постель, вот и все.

На лице Фебы было написано облегчение.

— Вы замечательно справляетесь, Лили. Я думаю, у вас не будет много лишней работы. Я знаю, у вас сейчас и так достаточно дел, но как только мне снимут этот проклятый гипс…

— Не беспокойтесь, мисс Шеклтон, мы прекрасно управимся. В любом случае девочка — не проблема. Тихая малышка. Она и ест-то чуть-чуть. — Лили снова перевела взгляд на меня и нахмурилась. — Ничего ведь не случилось, правда?

Повисла короткая пауза, и Феба произнесла:

— Нет-нет, ничего. Но миссис Толливер считает нелепым, что Шарлотта живет в Уайт-Лодж. Я думаю, им нелегко находить общий язык, и потому мы все решили, что, может быть, лучше Шарлотте на некоторое время переехать сюда.

— Тут для нее, конечно, более приятно, — заметила Лили. — Бетти Карноу прекрасный человек, но с ней не слишком-то весело. Мы в школе звали ее мисс Расслабленная, и брак с санитарным инспектором не сделал ее более живой и общительной.

— Да. Ну, может быть, Джошуа Карноу и не самый жизнерадостный человек, но я уверена, что для Бетти он прекрасный муж, — сказала Феба примирительно и направила разговор в прежнее русло. — Как вы думаете, где Шарлотта будет спать?

— Мы положим ее в старой гардеробной мистера Армитажа. Постель там заправлена, ее только нужно немного проветрить.

— И пикник, не забудьте о нем. Они все сегодня едут на пикник.

— Да-да, я уже сделала сэндвичи с ветчиной и положила в пластиковую плошку немного салата. Еще есть шоколадный пирог с апельсиновой присыпкой…

— Как вкусно! Я бы тоже с удовольствием поехала… о, мой любимый пирог… какой замечательный будет пикник… — и с этими словами Феба отправилась наверх, чтобы снять пончо и переобуться. Ее шаги послышались у нас над головой.

— Вы надежная опора, Лили, — сказала я. — Феба именно так про вас всегда и говорит.

— Идите-ка отсюда, — ответила польщенная Лили.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, только скажите, что нужно делать.

— Вы могли бы почистить стручки фасоли сегодня на ужин. Вот уж чего я терпеть не могу, так это чистить фасоль. Дайте мне морковь или репу, и я буду вполне довольна жизнью. Но старую шершавую фасоль я терпеть не могу…

Так и получилось, что когда Шарлотта приехала, я сидела в саду на солнышке в одном из расшатанных старых садовых кресел и чистила фасоль. Я услышала звук подъезжающей машины, отложила нож и корзину, направилась к парадной двери и наткнулась там на Лили и Фебу. Бетти Карноу привезла Шарлотту на машине миссис Толливер. Шарлотта уже вышла из нее, а Лили открыла багажник и доставала ее чемодан. На Шарлотте было ее серое фланелевое пальто, а на плече висела ее красная сумочка. Одежда, в которой она приехала из Лондона. Я попыталась представить, что она ощущала, надевая все это сегодня и собираясь в новое путешествие, в новый дом, меняя один очаг на другой, потому что никому нет до нее дела и никто не хочет о ней заботиться.

— Привет, Шарлотта.

Она обернулась и увидела меня.

— Привет.

Она была очень бледна, на лице не было ни тени улыбки. Ее очки покосились, а волосы выглядели такими сальными, словно их нужно хорошенько помыть. Кто-то, может быть, сама Шарлотта, неаккуратно разделил их на пробор и прихватил переднюю прядь голубой пластиковой заколкой.

— Ну и замечательно. Хочешь подняться и посмотреть на свою спальню?

— Хорошо.

Лили и Феба беседовали с Бетти Карноу, поэтому я взяла чемодан и мы направились к двери. Но тут Шарлотта вспомнила, чему ее учили, и остановилась.

— Миссис Карноу, большое спасибо за то, что подвезли меня.

— Не за что, моя хорошая, — ответила Бетти Карноу. — Увидимся, будь умницей.

Мы пошли наверх. Маленькая комната, которая служила Чипсу гардеробной, находилась по соседству с моей спальней. Лили уже прибралась, и теперь тут пахло натертыми полами и чистым накрахмаленным бельем. Феба успела нарвать цветов и поставить их на туалетный столик, а открытое окно обрамляло тот же самый вид, которым наслаждалась я — сад, изгородь из эскаллоний и полноводный залив внизу.

Комната была такой маленькой и уютной, ее размер и форма так замечательно подходили маленькой девочке, что я ожидала проблеска оживления. Но, казалось, Шарлотта ничего не замечает. Ее лицо ничего не выражало.

Я поставила на пол ее чемодан.

— Хочешь разобрать вещи сейчас или попозже?

— Мне бы только достать Тедди.

Сплющенный медвежонок Тедди лежал в чемодане сверху. Она вытащила его и посадила на подушку.

— Может быть, еще что-нибудь?

— Да нет. Я потом разберу.

— Ну… ты могла бы теперь снять пальто и пойти со мной в сад. Я чищу фасоль для Лили Тонкинс и было бы здорово, если бы ты мне немного помогла.

Она сняла с плеча красную сумочку и положила ее на туалетный столик. Потом расстегнула свое серое фланелевое пальто. Я нашла плечики и повесила его в гардероб. Под пальто на ней была голубая футболка и выцветшая ситцевая юбка.

— Тебе не нужен свитер?

— Нет, мне не холодно.

Мы снова сошли вниз. Я отыскала в холле в сундуке старый коврик и взяла в кухне еще один нож. Мы вышли в сад, я расстелила коврик, и мы вместе уселись на нем, поставив посередине корзину фасоли и самую большую кастрюлю Лили.

— Здесь очень острые ножи. Будь осторожна, не порежься.

— Я чистила фасоль тысячу раз.

Молчание.

— Отличный сегодня денек, правда? Ты не забыла про пикник?

— Нет.

— Дэниел непременно приедет. Он будет уже с минуты на минуту. Сказал, что постарается доехать из Порткерриса на попутной машине.

Молчание.

— Мне хотелось, чтобы Феба тоже с нами поехала в Пенджизал, но она сказала, что боится, как бы ее не сдуло ветром со скалы. Ты не забыла прихватить кока-колу?

— Да. Миссис Карноу сказала, что отдаст ее Лили.

— А Лили сделала нам сэндвичи с ветчиной, как раз такие, как ты хотела. И шоколадный пирог…

Шарлотта посмотрела на меня.

— Вы знаете, вам не надо меня подбадривать.

Я почему-то почувствовала себя полной дурой.

— Извини, — сказала я.

Она продолжала неуклюже чистить фасоль.

— Шарлотта, ты не хотела приезжать сюда, чтобы погостить у Фебы?

— Я до сих пор еще ни у кого не гостила.

— Я… я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Что-то случилось. И никто не хочет мне говорить.

Я насторожилась:

— Почему ты так решила?

Она не ответила, но ее внимание привлекло движение за моей спиной, она подняла глаза и глянула мне за плечо. Я обернулась и увидела Фебу, выходящую из садовой двери. На голове у нее все еще была та же самая шляпа, но цветастое пончо она сняла, и теперь на ней был повязан шарф, который трепетал словно небольшой флажок, и золотые цепочки, висевшие у нее на шее, посверкивали на солнце. Здоровой рукой она тащила за собой шезлонг. Я встала, забрала его у нее и поставила рядом с нашим ковриком. Она погрузилась в шезлонг, немного подтянув к себе колени, так что они приподнялись под пестрой тканью юбки.

Лукавить было ни к чему. Я встретилась с ней взглядом:

— Мы с Шарлоттой тут разговаривали.

Взгляд Фебы был спокоен и безмятежен. Я знала, что она все понимает. Я уселась обратно на коврик и подобрала свой нож.

— Она недоумевает, почему она здесь.

— Прежде всего потому, — ответила Феба, обращаясь к Шарлотте, — что мы хотим, чтобы ты была с нами.

— Мама не вернется с Майорки, да?

— Почему ты так решила?

— Она не вернется, да?

— Да, — сказала Феба.

Я выбрала фасолину и принялась очень тщательно ее очищать.

— Я знала, — сказала Шарлотта.

— А не расскажешь ли ты нам, откуда ты это знала?

— Потому что у нее был этот друг. Его звали Десмонд. Они часто виделись. У него была школа верховой езды неподалеку от нашего дома в Саннингдейле. Они часто катались вместе верхом, а потом он заходил к нам выпить или еще чего-нибудь. Его звали Десмонд. Она поехала на Майорку вместе с ним.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что была одна ночь в конце каникул, до того как я поехала в школу и там взорвался этот бойлер. Папа уехал по делам в Брюссель. А я посреди ночи пошла в туалет, а потом мне захотелось пить, и я решила спуститься и взять в холодильнике колу. Вообще-то мне этого не разрешают, но я иногда так делаю. А когда я спускалась по лестнице, то услышала голоса. Там был мужской голос, и я подумала, вдруг это грабитель. Я подумала, что это грабитель и он собирается застрелить маму. Но тут он что-то сказал, и я поняла, что это Десмонд. В общем, я уселась на ступеньку и стала слушать. Они говорили про Майорку. Она сказала папе, что поедет отдыхать со своей старой школьной подругой. Я слышала, как она говорила ему это как-то за завтраком, но я знала, что она поедет с Десмондом.

— Ты говорила об этом кому-нибудь?

— Нет. Папа все равно никогда меня не слушает, и к тому же я боялась.

— Ты боялась своего папу?

— Нет. Просто боялась. Боялась, что она уедет и больше не вернется.

— Ты знаешь, что твой папа звонил вчера вечером бабушке?

— Я не спала и слышала, как зазвонил телефон. Бабушкина гостиная находится под моей спальней. Мне слышно, как люди говорят, но не слышно, что они говорят. Но я услыхала, как она произнесла его имя. Его зовут Лесли. И я поняла, что это он. Я подумала, что он просто звонит узнать, как я тут. Но сегодня утром все стало так ужасно и я поняла, что он звонил не просто так. Бабушка сделалась какая-то непонятная и раздраженная, а потом она отправила меня с Бетти Карноу в деревню за кока-колой. Я поняла, что что-то не так, потому что мне всегда разрешали самой ходить в деревню.

— Я думаю, что твоя бабушка не хотела, чтобы ты что-то услышала. И расстроилась.

— А потом, когда мы вернулись, миссис Карноу и я, бабушка сказала, что я отправляюсь погостить у вас.

— И я надеюсь, ты была рада этому.

Все время, пока она говорила, Шарлотта сидела, опустив глаза, вертела в руках фасолину и медленно и тщательно раздирала ее на кусочки. Теперь она взглянула на Фебу, и в ее глазах за линзами очков читалась тревога. Она собралась с духом и спросила:

— Она никогда больше не вернется, да?

— Да. Она поедет в Южную Африку и останется там.

— А что будет с нами? С Майклом и со мной? Папа не может за нами смотреть. Может быть, он был бы не против смотреть за Майклом. Они всегда все делают вместе, и на охоту ходят, и на матчи по регби, и все такое. Но он не станет смотреть за мной.

— Может и нет, — сказала Феба. — Зато я стану. Поэтому я и попросила твою бабушку, чтобы она разрешила тебе переехать ко мне.

— Но это ведь не навсегда?

— Ничего на свете не бывает навсегда.

— Я никогда больше не увижу папу и Майкла?

— Конечно, увидишь. В конце концов, Майкл твой брат.

Шарлотта сморщила нос.

— Он не очень-то добрый. Я не слишком его люблю.

— Все равно он твой брат. Может быть, на следующие каникулы он захочет приехать и тоже погостит у меня. Но я думаю, что и твоя бабушка будет рада его принять.

— Она не хотела, чтобы я приезжала, — заметила Шарлотта.

— Ты не должна так думать. Просто ей нелегко жить с такой маленькой девочкой, как ты. Бывают люди, которые не умеют ладить с детьми. Многие прекрасные люди этого не умеют.

— Но вы умеете, — ответила ей Шарлотта.

— Потому что я их люблю, — улыбнулась Феба. — Особенно тебя. Вот поэтому я и предложила, чтобы ты у меня пожила столько, сколько понадобится.

— А как быть с моей школой? — Шарлотта по-прежнему была очень насторожена. — Я должна вернуться туда в конце недели.

— Я поговорила об этом с твоей бабушкой. Ты любишь свою школу?

— Нет, я ее ненавижу. Я ненавижу все время жить не дома. Я самая маленькая, там нет никого младше меня, кто жил бы в интернате. Есть девочки, которые приходят туда только днем, они все дружат и общаются в выходные, а меня не зовут. Я бы тоже хотела ходить только днем, но мама сказала, что в интернате гораздо лучше. Не знаю, почему там лучше. По-моему, там гораздо хуже.

— Значит, ты не будешь против, если тебе не придется туда возвращаться?

Шарлотта осторожно это обдумала. На ее лице появился первый проблеск чего-то похожего на надежду.

— Почему? Разве я не должна туда вернуться?

— Нет, я думаю, это необязательно. Если ты будешь жить со мной, для всех нас будет гораздо лучше, если ты станешь ходить в местную школу. Тут никто не живет в интернате, и я думаю, тебе тут понравится.

— Я не очень хорошо учусь.

— Люди не бывают хороши во всем. Зато ты отлично рисуешь и мастеришь. А если ты любишь музыку, у них есть очень хороший учитель музыки и настоящий оркестр, который даже дает концерты. Я знаю одного мальчика, твоего ровесника, он играет на кларнете.

— И я смогу туда ходить?

— Если ты захочешь, я думаю, это можно устроить.

— Я очень хочу.

— Так ты поживешь со мной?

— Вы хотите сказать… я никогда не вернусь к папе?

— Да, — мягко сказала Феба, — возможно, я именно это и хочу сказать.

— Но… вы только что говорили… ничего не бывает навсегда. — Ее глаза были полны слез, и смотреть на это было очень больно. — Я не могу жить у вас…

— Нет, можешь. Столько, сколько захочешь. Как видишь, хотя и случилось самое плохое, мир все же не рухнул. Ты можешь обо всем поговорить и со мной, и с Пруденс. Тебе не нужно все держать в себе. Не старайся быть слишком мужественной. Если хочешь плакать — плачь на здоровье…

Слезы хлынули неудержимым потоком. Губы Шарлотты искривились, как у всех ревущих детей, но рыдания, которые сотрясали ее маленькое тельце, звучали как плач страдающего от горя взрослого человека.

— Ох, Шарлотта… — Феба наклонилась вперед в своем кресле, широко разведя обе руки — и здоровую, и ту, что была закована в гипс, — в этом жесте было обещание поддержки и любви. В любой другой момент этот чисто эмоциональный порыв мог показаться комичным, но сейчас он таким не казался. — Будет тебе, моя хорошая.

Шарлотта вскочила и бросилась в ее кособокие объятия, крепко обхватив Фебу за шею, зарывшись лицом ей в плечо и сбив набок ее шляпу.

Я подобрала корзину с фасолью и кастрюлю и пошла в дом. Потому что им нужно было побыть наедине. Потому что она была ребенком Дэниела. И потому что я боялась, что тоже расплачусь.

На кухне никого не было. Сквозь открытую заднюю дверь было видно, как Лили на лужайке развешивает для просушки белоснежные кухонные полотенца. Теперь она напевала новый гимн.

Не греши и не ругайся,

Честным быть всегда старайся.

Я поставила корзину с фасолью и кастрюлю на край чисто вымытого соснового стола и поднялась в свою спальню. Сегодня утром я убрала свою кровать, но с тех пор сюда заходила Лили, оставившая за собой сильный запах мастики и выстроившая все предметы на моем туалетном столике в аккуратную ровную линию. Я присела на край кровати и вскоре поняла, что все же не собираюсь плакать. Тем не менее я чувствовала себя такой потерянной и опустошенной, словно провела последние три часа во тьме кинотеатра, погрузившись в очень эмоциональный фильм, а теперь снова вышла на залитую светом улицу и ощупью иду по незнакомой мостовой, не в силах прийти в себя.

Мама не вернется с Майорки, да? Папа все равно никогда меня не слушает. Он не станет смотреть за мной. Я бы хотела ходить только днем, но мама сказала, что в интернате гораздо лучше. Бабушка не хотела, чтобы я приезжала.

О Господи, что мы делаем с нашими детьми.

Окно было открыто, и занавеска колыхалась от теплого ветра. Я встала с кровати, подошла к окну и выглянула наружу, уперев локти в подоконник. Феба с Шарлоттой по-прежнему сидели внизу на траве. Слезы, кажется, высохли, и теперь был слышен только дружелюбный шепот их беседы. Шарлотта опять сидела на коврике, скрестив ноги, и плела венок из маргариток. Я смотрела на ее склоненную голову и тонкую уязвимую шею. Я помнила себя в ее возрасте. Мои родители развелись, и я жила с матерью, но я никогда не была нелюбимой, нежеланной, отсылаемой в интернаты. Я помнила поездки к отцу в Нортумберленд: как я желала, чтобы поезд ехал поскорее, когда мы неслись на север. Я помнила, как он встречал меня на станции Ньюкасл и как я неслась по платформе, чтобы броситься в его крепкие и немного пахнувшие твидом объятия.

Я помнила мамин домик в Лондоне, спальню, которую она обставила для меня точь-в-точь как я хотела. Одежда, которую она покупала мне, была именно той одеждой, которую я выбирала. Удовольствие от уроков танцев зимой, рождественские вечеринки, походы на пантомиму в театр «Палладиум» и на «Спящую красавицу» в «Ковент Гарден».

Я помнила покупки в универмаге «Харродс»: за скучным выбором школьных платьев следовало вознаграждение в виде шоколадного молочного коктейля у стойки с газированной водой. И летние поездки на лодке вниз по Темзе в компании знакомых детей, и предвкушение похода в лондонский Тауэр, от которого пробирала дрожь.

И всегда Корнуолл и Пенмаррон. И Феба.

О, моя дорогая, как я рада тебя видеть!

Феба. На меня неожиданно нахлынули мрачные предчувствия, связанные с ней. Что она на себя взвалила с такой порывистой готовностью? Ей шестьдесят три года, и она уже упала с изъеденного червями стула и сломала руку. Что если бы она сломала не руку, а бедро или шею? Страшно представить, что она могла бы удариться головой и лежать там, на полу мастерской, с сотрясением мозга и никто бы об этом не знал и не пришел бы на помощь. Мое воображение ужаснулось такой перспективе, но немедленно принялось рисовать еще более устрашающие картины.

Я представила, как Феба водит свою старую машину. Она никогда не отличалась большой сосредоточенностью и всегда отвлекалась на происходящее на дороге и на улицах, по которым ехала, часто оказываясь на встречной полосе и полагая, что если она будет подавать сигнал клаксоном, то ничего особенно страшного не произойдет.

Что если у нее случится сердечный приступ и она умрет? Такое бывает с другими людьми, почему это не может произойти с Фебой? Что если в один прекрасный летний день она по своему обыкновению пойдет плавать со старой дамбы, нырнет в своем старомодном купальнике и пластиковой шапочке и не выплывет? Казалось, возможным несчастьям нет конца. Но если что-то случится с Фебой, кто позаботится о Шарлотте? Мои мысли вновь заметались в поисках выхода из этой гипотетической ситуации.

Кто возьмет ее к себе? Я? В подвальную квартиру в Айлингтоне? Моя мать? Или, может быть, мой отец? Он был из той породы людей, что возьмут в дом всякую хромую собаку. Я попыталась представить Шарлотту на ферме Уиндиэдж, но что-то мне мешало. Моя молодая мачеха пригрела бы любого ребенка, который стал бы скакать на лошадях, чистить стойла и ходить на охоту, но у нее было мало общего с девочкой, которая хотела только рисовать и играть на кларнете.

Эти мрачные мысли могли одолевать меня бесконечно, но тут меня вернул к реальности звук утреннего поезда из Порткерриса, простучавшего по рельсам, проходившим за домом. Вскоре он появился вдали на изгибе одноколейки и затем остановился на станции. Издали он походил на игрушечный поезд, который заводят ключиком. Он немного постоял, а потом раздался свисток, кто-то взмахнул зеленым флажком, и состав тронулся со станции, оставив за собой на платформе одинокую фигуру.

Дэниел. Приехал на пикник.

Как только дорога освободилась, он спрыгнул на пути, пересек их, перебрался через ограждение и пошел по дороге мимо старой якорной стоянки, где на высокой воде прилива словно поплавки подпрыгивали парусные лодки, и дальше к старой дамбе. На нем были голубые джинсы, темно-синий свитер и белая холщовая блуза.

Я смотрела, как он приближается, легко шагая на длинных ногах и держа руки в карманах, и страстно желала, чтобы он оказался тем самым человеком, к которому я могу прибежать со всеми своими проблемами так же, как бежала в объятия своего отца на станции Ньюкасл. Я хотела, чтобы меня обнимали, утешали и любили. Я хотела поведать ему обо всем, что случилось в это бесконечное утро, и услышать, что все это не страшно, что мне не надо волноваться, что он со всем справится…

Но Феба, которая любила Дэниела, была мудрее, чем я.

Я не могу предсказать, как он поведет себя, когда дело дойдет до повседневных решений и обязанностей.

Я не хотела, чтобы он оказался таким человеком. Я хотела, чтобы он брал на себя ответственность. Чтобы он взял на себя ответственность. Я смотрела, как он приближается, и понимала, что если все, что с нами случилось, было мной выдумано, то этот момент станет началом конца. Сейчас наступит развязка, решения будут приняты и планы определятся. Я представила то, что вот-вот произойдет, как кадры замедленного кино: вот Дэниел входит в ворота эскаллониевой изгороди и летящей походкой поднимается по заросшему травой склону. Он обнимает Фебу, прижимает к груди свою дочь и зовет меня сквозь распахнутое окно, чтобы я спустилась обсудить наше общее будущее. Торжествующие звуки скрипок. На экране появляется слово «Конец». Мелькают титры, и все мы с той поры живем счастливо.

Не строй иллюзий по поводу Дэниела. Они вряд ли когда-нибудь воплотятся в жизнь. Реальный вариант вместо идиллии: Феба отводит его в сторону и напрямик рассказывает ему обо всем, что произошло. Больше никаких секретов, Дэниел. Аннабель сбежала, и Шарлотта больше никому не нужна. Твоя дочь никому не нужна.

А он? Как он поступит? Я не хотела об этом думать. Я не хотела знать, что случится потом.

Он пропал из виду за склоном холма и изгородью. Я закрыла окно и вернулась в комнату. В зеркале над туалетным столиком мелькнуло мое отражение, и вид у меня был столь неприглядный, что на протяжении следующих пяти минут я пыталась его улучшить. Я протерла лицо горячей салфеткой, отмыла руки лавандовым мылом Фебы, причесала волосы. Достала из ящика свежую ситцевую блузку, переобулась, подкрасила ресницы и побрызгалась туалетной водой.

— Пруденс! — это был голос Шарлотты.

— Я здесь, в своей комнате.

— Можно мне войти? — Дверь отворилась, и она выглянула из-за нее. — Дэниел приехал.

— Я видела, как он сошел с поезда.

— Но Феба повела его вниз, в мастерскую. Она сказала, что хочет показать ему что-то, принадлежавшее Чипсу. Сказала, что это займет минут десять. Какой приятный аромат!

— Это Диор. Я всегда им душусь. Хочешь побрызгаться?

— А вы не против?

— Только все не выливай.

Она немножко побрызгала на себя туалетной водой, вдыхая аромат с восхищенным выражением лица. Я взяла расческу и привела в порядок ее волосы: сделала аккуратный пробор и поправила заколку.

Когда с этим было покончено, я сказала:

— Может быть, нам стоит спуститься в кухню и начать собирать сумку для пикника. И тебе стоит найти свои резиновые сапоги и куртку.

— Но сегодня ведь не будет дождя…

— Это Корнуолл… здесь никогда не знаешь, чего ждать.

Мы были в кухне, когда Феба наконец пришла к нам. Я увидела в окно, как она медленно поднимается по кирпичной дорожке, которая вела от мастерской. Она выглядела состарившейся. Она шла одна. Она вошла в дом через садовую дверь и увидела, что мы стоим и ждем ее. Она сказала нам, что Дэниел уехал. После всего случившегося он не сможет поехать с нами на пикник. Он просил извинить его.

— Но он обещал… — проговорила Шарлотта, чуть не плача. — Он сказал, что поедет…

Феба не хотела встречаться со мной взглядом.

Так мы и не поехали в Пенджизал. У нас у всех пропало настроение куда-либо ехать. Мы съели еду, приготовленную для пикника, прямо в саду Холли-коттеджа. Нам не суждено было увидеть тюленей.

Мне удалось поговорить с Фебой с глазу на глаз только вечером. Шарлотта была поглощена телевизором, а я приперла свою тетушку к стенке, когда она стояла у раковины.

— Почему он уехал?

— Я тебя предупреждала, — ответила Феба.

— Куда он уехал?

— Понятия не имею. Обратно в Порткеррис, наверное.

— Я сейчас же возьму машину, поеду и поговорю с ним, — заявила я.

— Не делай этого.

— Почему? Ты не можешь меня удержать.

— Ты ему сначала позвони, если собираешься ехать. Поговори с ним. Убедись, что он хочет тебя видеть.

Я пошла прямиком к телефону. Конечно, он хочет меня видеть. Я набрала номер отеля «Касл», и когда девушка на том конце сняла трубку, я попросила соединить меня с Дэниелом Кассенсом. Однако она перевела звонок на стойку регистрации, и женский голос сообщил мне, что Дэниел Кассенс уехал, выписался из отеля и не оставил адреса для связи.

Глава 7

Я помыла Шарлотте голову и подровняла концы волос с помощью Фебиных швейных ножниц. Ее чистые волосы были цвета лесного ореха, и в них проскальзывал медный отблеск.

Феба позвонила директору местной школы и отвела Шарлотту на собеседование. Она вернулась домой очень воодушевленная. У нее будет новая школьная форма, темно-синяя с белым. У них в кабинете искусств есть гончарный круг. Она будет учиться играть на кларнете.

Мы увидели по телевизору передачу, где симпатичная девочка показывала, как сделать кукольный домик из картонных коробок. Мы отправились на машине в Порткеррис, пришли в винный магазин и получили четыре крепкие коробки из-под шотландского виски. Купили нож фирмы Стэнли, тюбики клея, краски и кисточки. Вернувшись домой, мы принялись размечать места для двери и окон. Кухня была усыпана газетами, обрезками картона и всякими нашими инструментами.

На небе светила молодая луна. Она взошла на востоке, и ее бледное отражение мерцало в черных водах залива, по которым скользил трепещущий свет.

— Пруденс.

— Что?

— А куда уехал Дэниел?

— Не знаю.

— Почему он уехал?

— Тоже не знаю.

— А он когда-нибудь вернется?

— Надеюсь, да. В один прекрасный день.

— Люди всегда уезжают. Те, кого я люблю. Когда Майкл впервые пошел в школу, дома без него было странно. Так тихо и пусто. И когда я была маленькой, мне было лет шесть, у меня была няня. Я ее очень любила. Но ей пришлось уехать от нас, чтобы присматривать за своей матерью. А теперь вот и Дэниел уехал.

— Ты его едва знаешь.

— Но я давно про него знаю. Феба часто мне про него рассказывала. Она показывала мне вырезки из газет, там про него писали, когда у него были выставки или какие-нибудь события в Америке. Она часто мне про него рассказывала.

— И все же ты его почти не знаешь. Ты видела его всего один день или чуть больше.

— Я не хотела, чтобы он уезжал. Это был не просто пикник. Мы же не просто на тюленей не посмотрели. На них всегда можно посмотреть.

— А что же это было?

— Я хотела поговорить с ним и показать ему разные вещи. У папы никогда нет времени, когда я спрашиваю его о разных вещах. А Дэниел разговаривает со тобой не как с ребенком, он разговаривает так, словно ты уже взрослый. Он никогда не говорит, что ты ему надоел или что ты глупый.

— Ну… возможно, у вас много общего. Тебе интересны те же вещи, что и ему. Может быть, поэтому он кажется тебе таким близким.

— Я бы хотела, чтобы он вернулся.

— Он занятой человек. Важная персона. А теперь он к тому же знаменит. Ему столько всего приходится делать. И художник, он… отличается от обычных людей. Ему нужна свобода. Таким людям, как Дэниел, трудно где-то пустить корни, оставаться все время на одном месте, с одними и теми же людьми.

— Феба тоже художница, и она остается на одном месте.

— Феба не такая. Феба особенная.

— Я знаю. Я поэтому ее и люблю. Но Дэниела я тоже люблю.

— Ты не должна слишком любить его, Шарлотта.

— Почему?

— Потому что не стоит слишком любить человека, которого ты, может быть, больше никогда не увидишь… ох, только не плачь. Пожалуйста, не плачь. Просто это правда, и нет смысла притворяться, что это не так.

Мы покрасили дверь красной краской, а оконные наличники черной. Лили нашла старую коробку из-под одежды, и мы сделали из нее крышу: прочертили посередине линию и согнули пополам так, что получилось два ската. Мы нарисовали на них черепицу.

Как-то днем шел дождь и был сильный ветер, мы с Шарлоттой спускались к берегу мимо полей для гольфа. Повсюду несло песок, а волны прибоя накатывали с расстояния в полмили или больше. Заросли камышей в дюнах пригибало ветром к земле, морские чайки покинули побережье и с криками носились над свежевспаханными полями.

Ни письма, ни открытки не приходило Шарлотте из Южной Африки. От Бетти Карноу и Лили Тонкинс мы узнали, что миссис Толливер отправилась на несколько дней к подруге в Хелфорд. Стало быть, уехали уже три человека.

Мы мастерили мебель для кукольного домика из спичечных коробков и рисовали обои. Мы совершили налет на Фебин мешок с лоскутами и теперь делали коврики из кусочков твида с бахромой по краям. Почти как настоящие, сказала Шарлотта, когда мы их разложили. Она прикрыла дверцу кукольного домика и приникла к его окошку, радуясь миниатюрности предметов в этом маленьком и безопасном мирке.

— Сил нет смотреть на твой несчастный вид, — сказала Феба как-то вечером. Но я притворилась, что не слышала этих слов, потому что мне не хотелось говорить о Дэниеле.

Он ушел. Вернулся к своей беспокойной бродяжьей жизни, к своим поискам. К своей живописи, к выставке, к Петеру Часталу. Возможно, сейчас он уже был в Америке. Может быть, спустя какое-то время, когда будет в состоянии, он пришлет мне открытку. Я увижу ее, проверяя свой почтовый ящик, висящий на входной двери моей квартиры в Айлингтоне. Яркую цветную картинку со статуей Свободы, мостом Золотые ворота или Фудзиямой.

«Отлично провожу время. Хотел бы, чтобы ты тоже была здесь. Дэниел».

Таково было будущее. Мое будущее. Моя работа, моя квартира, мои друзья. Я вернусь в Лондон и буду жить по-прежнему. Сама по себе, так, словно я никогда прежде не была одинока.

Мне снова приснился сон о том, как я плыву в океане. Все было, как прежде. Поначалу вода была мелкой, а затем стала глубокой и теплой. Быстрое течение. Ощущение того, как меня уносит, нежелание бороться и стремление отдаться на волю потока. Я не умирала, я помнила себя в конце этого сна. Я не умирала, я любила. Так почему же я проснулась в слезах?

Уходящие дни утрачивали имена, а я утрачивала ощущение уходящего времени. А потом неожиданно наступил вторник и пришло время возвращаться к повседневным делам. Накануне вечером Феба решила, что я должна отвезти их с Шарлоттой в Пензанс, чтобы мы купили новую сине-белую школьную форму. Потом мы собирались пообедать в ресторане или спуститься к гавани и поглядеть на пароход «Острова Силли».

Но этим планам не суждено было сбыться, потому что рано утром позвонила Лили Тонкинс и сказала, что ее мужу Эрнсту очень плохо. Трубку взяла Феба, а мы с Шарлоттой стояли рядом и слушали дрожащий голос на том конце провода.

— Не спал всю ночь, — говорила Лили.

— Ох, моя дорогая, — отвечала Феба.

Лили начала рассказывать подробности, и на лице Фебы отразился ужас.

— Ох, дорогая.

Она немедленно согласилась с тем, что Лили не следует оставлять больного мужа до тех пор, пока его не осмотрит доктор. Когда она повесила трубку, стало ясно, что Лили сегодня не придет.

Мы быстро изменили наши планы. Было решено, что я останусь в Холли-коттедже, чтобы переделать кое-какие домашние дела и приготовить обед, а мистер Томас на своем верном такси отвезет Фебу с Шарлоттой в Пензанс.

Шарлотта слегка расстроилась из-за такого поворота событий.

— Я думала, мы пообедаем в ресторане.

— Без Пруденс неинтересно, — быстро нашлась Феба. — Мы пообедаем там как-нибудь в другой раз, когда мне нужно будет съездить в банк или в парикмахерскую.

Мы позвонили, и через десять минут мистер Томас был тут как тут в своей шоферской шляпе, с машиной, к колесам которой пристал свиной навоз. Феба и Шарлотта уселись в такси, я помахала им на прощание и вернулась в дом, чтобы заняться утренней уборкой.

Это было не слишком сложно. Лили каждый день убирала дом так тщательно, что мне нужно было лишь заправить постели, помыть ванну и вытряхнуть пепел из камина в гостиной. Когда я с этим справилась, дом приобрел свой обычный вид. Я пошла на кухню, сделала себе чашку кофе и принялась чистить картошку. Был серый пасмурный день, накрапывал дождь. Покончив с картошкой, я натянула резиновые сапоги и пошла в огород, чтобы срезать цветную капусту. Возвращаясь в дом, я услышала звук приближавшейся машины. Я посмотрела на часы и увидела, что с отъезда Фебы и Шарлотты прошел всего час. Они не могли так быстро вернуться из поездки по магазинам.

Машина проехала по мосту над железной дорогой, и я поняла, что она направляется в Холли-коттедж, поскольку мы находились у конца дороги и за нами был тупик — там стояли запертые на замок ворота старой верфи.

Я поспешила в дом. Оставив нож и срезанную капусту на сушилке в кухне, я, как была, в фартуке Лили и резиновых сапогах, поспешила через холл к парадной двери.

Там на посыпанной гравием площадке остановилась неизвестная машина. Это был темно-зеленый «альфа-ромео», длинный и блестящий, заляпанный дорожной грязью. Водительская дверь уже была открыта и за рулем, глядя на меня, сидел Дэниел.

В то тихое туманное утро почти не было звуков. Потом откуда-то издалека донесся крик чаек, паривших над пустыми песками залива. Он медленно вылез из машины и осторожно выпрямился, разогнув спину и положив руку на основание шеи, чтобы размять затекшие мышцы. На нем была его обычная странная одежда, а на подбородке темнела щетина. Он закрыл за собой дверцу, и она захлопнулась с характерным для дорогого автомобиля солидным тяжелым стуком. Он произнес мое имя.

Услышав его, я поняла, что все происходит на самом деле. Он был не в Лондоне. Не в Нью-Йорке. Не в Сан-Франциско. Он был здесь. Он вернулся обратно. Домой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— А что, по-твоему, я здесь делаю?

— Чья это машина?

— Моя. — Он осторожно направился ко мне.

— Но ты же ненавидишь машины.

— Ну да, но все-таки она моя. Я ее вчера купил.

Он подошел ко мне, положил руки мне на плечи, наклонился и поцеловал меня в щеку. Его подбородок показался мне колючим и грубым. Я подняла на него глаза. Его лицо было бесцветным, серым от усталости, но в глазах светился потаенный смех.

— На тебе фартук Лили.

— Лили нет. У нее Эрнст заболел. А ты не брился.

— Не успел. Я выехал из Лондона сегодня в три часа ночи. А где Феба?

— Они с Шарлоттой поехали по магазинам.

— Ты не пригласишь меня в дом?

— Да… да, конечно. Извини. Простоя никак не ожидала тебя увидеть. Заходи. Я сейчас сделаю тебе кофе или яичницу с беконом, если ты хочешь есть.

— Кофе было бы отлично.

Мы вошли в дом. После влажной уличной прохлады он казался очень теплым. Я прошла в холл и услышала, как он закрывает за нами входную дверь. Нож и цветная капуста лежали в кухне на том же месте, где я их оставила, но я была настолько выбита из колеи, что не сразу вспомнила, что я собиралась с ними делать.

Я налила воды в электрический чайник и включила его. Повернувшись, я увидела Дэниела, который выдвинул себе стул и уселся в торце длинного соснового стола. Он оперся на стол локтем и так усиленно тер глаза, словно пытался стереть изнеможение.

— Я еще никогда в жизни не ездил с такой скоростью и на такие расстояния, — сказал он. Он убрал руку и взглянул на меня, а я уже успела забыть, какие у него темные глаза, со зрачками темными и круглыми, как черные маслины. Он по-прежнему выглядел измученным, но в нем было еще что-то, какое-то возбуждение, которого я не могла постичь, потому что никогда раньше в нем такого не замечала.

— Зачем ты купил машину? — спросила я.

— Я хотел вернуться к вам, а такой путь казался самым быстрым.

— Ты разобрался, как там обогревается салон?

Это была не великая шутка, но она помогла разрядить напряжение.

— Нет еще, — улыбнулся он. — Я же говорю, я ее только вчера купил.

Он скрестил руки на столе и продолжал:

— Ты ведь знаешь, что Феба мне все рассказала. Про Аннабель, Лесли Коллиза и миссис Толливер.

— Да, я знаю.

— И про Шарлотту.

— Да.

— Шарлотта сильно расстроилась из-за того, что мы не поехали на пикник?

— Да.

— Я не мог остаться, Пруденс. Мне нужно было уйти. Побыть наедине с собой. Понимаешь?

— Куда ты поехал?

— Я вернулся в Порткеррис. Я шел назад по дюнам, мимо скал. Когда я добрался до отеля, то собрал чемодан, не имея ни малейшего представления о том, куда собираюсь податься. Но когда он был собран, я снял трубку и позвонил Льюису Фэлкону. Я должен был связаться с ним с тех самых пор, как приехал, но мне все никак не удавалось это сделать — то одно мешало, то другое. Он оказался отличным человеком. Я объяснил ему, кто я, и сказал, что мы никогда не встречались. А он ответил, что знает, кто я такой, потому что слышал обо мне от Петера Частала, и почему бы мне не приехать в Лэнион, чтобы пообщаться с ним? Я ответил, что я бы так и сделал, но мне нужно где-то остановиться на пару ночей, и он сказал, что я вполне могу остановиться у него. Так что я выписался из отеля, взял такси и отправился в Лэнион.

Он замечательный человек. Очень приятный и совершенно нелюбопытный. Я понял, что с ним могу расслабиться, у меня было такое ощущение, словно я опустил непроницаемую завесу между собой и всем тем, что мне рассказала Феба. Возможно, то была седьмая вуаль, о которой говорят психоаналитики. Он показал мне свою мастерскую, свои работы, и мы говорили о живописи так, словно для нас обоих ничего на свете больше не существовало. Так продолжалось целых два дня, а потом я понял, что пора возвращаться в Лондон. Он отвез меня на станцию, и я уехал утренним поездом.

Вернувшись в Лондон, я отправился в галерею повидаться с Петером. Я все еще был в каком-то странном состоянии… как будто меня извлекли из реальности. Завеса по-прежнему была опущена, и я знал, что за ней были Аннабель и Шарлотта, но на тот момент они просто перестали существовать и я был способен только на то, чтобы вернуться к своей обычной жизни, словно ничего не случилось. Я ничего не сказал про них Петеру. Выставка все еще продолжалась, в галерее было полно посетителей. Мы сидели в его кабинете, ели сэндвичи, пили пиво и наблюдали за ними через стеклянную дверь, словно они были золотыми рыбками в пруду. Они рассматривали мои картины, но я не мог соотнести себя ни с ними, ни с собственными картинами. Казалось, ко мне ничто не имеет отношения.

Потом я ушел от Петера и отправился гулять. Стоял прекрасный день. Я очень долго шел вдоль реки и постепенно осознал, что дошел до набережной Миллбанк и стою перед галереей Тейт. Ты бывала в галерее Тейт?

— Много раз.

— Ты знаешь коллекцию Чантри?

— Нет.

— Я поднялся по лестнице и вошел в галерею. Я направился в зал, где находится эта коллекция. Там есть картина Джона Сингера Сарджента. Большое полотно, написанное маслом. Две маленькие девочки в вечернем саду зажигают китайские фонарики. Они одеты в белые платья с присборенными воротничками. Вокруг них растут лилии и розы. Картина называется «Гвоздика, лилия, лилия, роза».[2] У одной из девочек короткие темные волосы и тонкая, нежная, белая шейка, похожая на стебель цветка. Это могла бы быть Шарлотта.

Не знаю, сколько я там простоял. Но спустя какое-то время до меня начало медленно доходить, что защитная завеса поднимается и мной мало-помалу начинают овладевать невероятные порывы, о существовании которых я прежде даже не подозревал. Нежность. Стремление защитить. Гордость. И затем гнев. Мной начал овладевать гнев. На них на всех. На Аннабель, на ее мужа, на ее мать. Но больше всего — на меня самого. Какого рожна я тут делаю, спрашивал я себя, если она моя дочь, а я — ее отец, черт возьми. Какого рожна я тут делаю, переложив всю ответственность на Фебу? Ответ был удручающе прост. Я стоял там и ничегошеньки не делал, и именно так я вел себя в последние три дня. В школе мы называли это «бег на месте». Никуда не стремишься. Ничего не достигаешь.

Я оторвался от картины, пошел вниз и нашел телефон. Я позвонил в справочное бюро и узнал телефон миссис Толливер. Затем я позвонил в Уайт-Лодж, но миссис Толливер там не было…

— Она поехала к подруге в Хелфорд, — объяснила я Дэниелу. Но с тем же успехом я могла вообще ничего не говорить.

— …но к телефону подошла ее горничная, и я сказал ей, что я приятель Лесли Коллиза и хотел бы связаться с ним, и она назвала мне компанию, в которой он служит в Сити.

Чайник кипел, но мы оба забыли про кофе. Я выключила его и подошла к столу, чтобы выдвинуть себе стул с другого конца, так что мы с Дэниелом оказались лицом друг к другу, разделенные длинной истертой столешницей.

— Затем я позвонил Лесли Коллизу. Сказал, что хочу с ним встретиться. Он стал было говорить, что ему сейчас неудобно, но я настаивал, что дело срочное, и в конце концов он согласился уделить мне четверть часа, если я приду прямо сейчас. Я вышел из галереи, поймал такси и поехал к нему в офис. Сити смотрелся очень красиво. Я и забыл, как он красив со всеми его громоздкими зданиями, узкими улицами и открывающимися то здесь, то там видами на собор Святого Павла. Как-нибудь я вернусь туда и сделаю несколько набросков…

Он запнулся, потеряв нить повествования.

— Лесли Коллиз, — осторожно напомнила я.

— Да, конечно. — Он взъерошил рукой волосы и засмеялся. — Это был до крайности нелепый разговор. Прежде всего, я выглядел еще более странно, чем обычно. Я, кажется, не брился, и к тому времени на мне все еще была рубашка, в которой я ехал в поезде, и пара теннисных туфель с протертыми до дыр носами. А он, наоборот, был такой представительный в своем деловом костюме в тонкую полоску и с накрахмаленным воротничком. Мы выглядели как полная противоположность друг другу. Как бы там ни было, я уселся и начал говорить, но стоило мне упомянуть Шарлотту и миссис Толливер, как он тут же решил, что я явился его шантажировать, вскочил на ноги, начал на меня орать и пригрозил вызвать полицию. Тогда я тоже заорал, пытаясь до него докричаться, и несколько мгновений стоял сущий ад: мы оба орали друг на друга, перекладывали друг на друга ответственность, осыпали друг друга упреками и костерили Аннабель.

Но в конце концов, когда я уж подумал, что сейчас его хватит сердечный удар и на руках у меня, помимо всего остального, окажется еще и его труп, до него наконец стало доходить, что я не мерзавец, пришедший высасывать его кровь. С этого момента ситуация стала понемногу улучшаться. Мы оба опять уселись, он закурил, и мы начали разговор сначала.

— Он ведь не понравился тебе, да?

— Почему? Судя по всему, он не понравился тебе?

— Когда я увидела его в поезде, я подумала, что это самый отвратительный тип на свете.

— Он не такой уж плохой.

— Но сказать, что он больше не хочет видеть Шарлотту…

— Я знаю. Это отвратительно. Но я могу его понять. Он амбициозный человек. Он всю жизнь из кожи вон лез, чтобы заработать денег и утолить свои амбиции. Я думаю, что он искренне обожал Аннабель. Но он с самого начала должен был знать, что она никогда не будет ему верна. Несмотря на это он прикипел к ней, он исполнял все ее желания, купил дом в Саннингдейле, чтобы мальчик рос за городом. У нее были собственная машина, горничная, садовник, отдых в Испании, полная свобода. Он постоянно повторял: «Я давал ей все. Я давал этой чертовой бабе все».

— Он с самого начала знал, что Шарлотта не его дочь?

— Да, конечно, знал. Он не видел Аннабель три месяца, а потом она вернулась из Корнуолла и сообщила ему, что беременна. Это серьезный удар под дых для любого уважающего себя мужчины.

— Почему он тогда с ней не порвал?

— Он хотел сохранить семью. Он очень любит своего сына. И он не хотел терять лицо в глазах своих друзей.

— Однако он никогда не любил Шарлотту.

— Его трудно за это винить.

— Он говорил, что не любит ее?

— В какой-то степени. Он сказал, что она скрытная, сказал, что она врет.

— Если она врала, это его вина.

— Я ему так и сказал.

— И правильно сделал.

— Ну, это было вполне нормально. К тому моменту мы уже дошли до той стадии, когда все карты выложены на стол, и мы могли сколько угодно винить друг друга, уже ни на что не обижаясь. Уж чуть ли не друзьями сделались.

Мне было трудно это представить.

— Но о чем вы, собственно, говорили?

— Обо всем. Я сказал ему, что Шарлотта будет жить у Фебы, и под конец он признался, что благодарен за это. И он был рад слышать, что она не вернется в свою школу. Ее выбрала Аннабель, но, по его мнению, эта школа не стоила тех значительных сумм, на которые ему приходилось раскошеливаться каждые полгода. Я спросил его о сыне, Майкле. Судя по всему, он считает, что с ним все будет в порядке. Ему пятнадцать, и он уже вполне взрослый, способен сам о себе заботиться и заниматься своими делами. Я думаю, общее ощущение таково, что мать ему уже не слишком нужна и, учитывая ее постоянные романы, ему лучше быть подальше от ее влияния. Лесли Коллиз собирается продать загородный дом и купить жилье в Лондоне. Он будет жить там вместе с сыном.

— Жаль Майкла.

— Да, мне тоже его жаль. Всех жаль в этой жуткой чехарде. Но я думаю, с ним все будет в порядке. Отец о нем высокого мнения, и они друг с другом отлично ладят.

— А что с Аннабель?

— Он поговорил со своим адвокатом и уже начал процедуру развода. Лесли Коллиз не откладывает дела в долгий ящик.

Я ждала, что он продолжит, но он молчал, и потому я заметила:

— Это возвращает нас к началу. Что будет с Шарлоттой? Или ты о ней не говорил?

— Конечно же мы о ней говорили. Это была главная тема нашего собрания.

— Лесли Коллиз знает, кто ее отец?

— Конечно, это было первое, что я ему сообщил. И он не хочет, чтобы она к нему возвращалась.

— А Аннабель? Что она думает по поводу Шарлотты?

— Ей она тоже не нужна. Да даже если бы и нужна была, не думаю, что Лесли Коллиз позволил бы ей забрать ребенка. Как бы дико это ни звучало, но это лучшее, что могло произойти с Шарлоттой.

— Почему?

— Да потому, моя дорогая, что раз уж ни Лесли Коллиз, ни Аннабель не хотят забирать Шарлотту, то у меня появляется возможность ее удочерить.

Я сидела, застыв от изумления и глядя на него с недоверием.

— Но они не позволят тебе.

— Почему?

— Ты не женат.

— Но закон изменился. Одинокие люди теперь могут усыновлять детей. Больше времени уходит на суды, и нужно преодолевать больше препон, но теперь наконец это возможно. Конечно, если Аннабель согласится, но я, честно говоря, не вижу, с чего бы она стала возражать.

— Но у тебя нет своего дома. Тебе негде жить.

— Нет, есть. Льюис Фэлкон уезжает на пару лет поработать на юге Франции, и сказал, что, если я захочу, он сдаст мне свой дом в Лэнионе и мастерскую. Так что я буду тут неподалеку. Вряд ли я смогу взять к себе Шарлотту до того, как в суде закончится процесс удочерения, но я надеюсь, что до той поры Феба сможет побыть ее приемной матерью.

— Это слишком… О, Дэниел, это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

— Я знаю. Я уже сказал, что каким-то удивительным образом мы с Лесли Коллизом сделались почти друзьями к концу разговора. Мы, кажется, начали друг друга понимать. В результате мы вместе отправились обедать в такую непритязательную забегаловку, где никто из его друзей не мог застать его в компании с таким оборванцем, как я. Под конец обеда разыгралась еще одна анекдотичная сцена, когда мы оба пытались оплатить счет. Ни один из нас не хотел оставаться в долгу. В конце концов мы поделили счет пополам, и каждый оплатил половину. Потом мы вышли из ресторана, распрощались и я пообещал, что буду поддерживать с ним связь. Он вернулся к себе в офис, а я взял такси и поехал обратно в галерею, чтобы поговорить с Петером Часталом.

Я знал, что мне понадобится хороший адвокат, но у меня и плохого-то никогда не было — все мои дела вел Петер. У меня никогда не было ни бухгалтера, ни банкира, ни агента. Петер все взял на себя с самого первого дня, когда я явился к нему от Чипса, зеленый и неопытный. И теперь он все устроил самым лучшим образом. Познакомил меня со своим собственным адвокатом, а потом сходил и выяснил, сколько денег мне причитается, и сумма оказалась раз в десять больше, чем я предполагал. Потом он сказал, что мне пора привыкать к новой роли семейного человека, избавляться от страха перед всякими техническими приспособлениями и покупать машину. Я так и сделал. Затем мы с Петером вместе поужинали, и тут я понял, что так хочу вас всех увидеть, что больше не могу ждать. И я сел в машину и поехал в Корнуолл.

— А Фебы с Шарлоттой как раз и не оказалось, — посетовала я.

— Я даже рад, что их нет, — возразил он, — потому что самое важное, что я хотел тебе сказать, касается именно тебя. Собственно, я хотел не столько сказать, сколько спросить. Я собираюсь в Грецию. В отпуск. Дней через десять. Я уже говорил тебе про домик на Спетсесе и приглашал ко мне приехать. И вот приглашаю тебя снова. Я забронировал два места на рейс до Афин. Если Лили и Феба возьмут на себя Шарлотту, ты поедешь со мной?

Домик, похожий на сахарный кубик, — я говорила себе, что никогда его не увижу. Беленая терраса с геранями и лодка с парусом, похожим на крыло чайки.

— Поедем со мной, Пруденс.

Я принялась лихорадочно обдумывать, что мне понадобится сделать, кого предупредить, о чем договориться. Моя мать. Марк Бернштейн. И так или иначе я должна буду написать бедняге Найджелу Гордону.

— Да, — сказала я.

Наши взгляды встретились, и некоторое время мы смотрели друг на друга через весь стол. Неожиданно он улыбнулся и произнес:

— Как мало мы друг друга знаем. Кто это сказал, я или ты?

— Ты.

— После двух недель в Греции мы будем знать друг друга гораздо лучше.

— Да, будем.

— А потом, когда вернемся домой, мы, может быть, подумаем о том, чтобы вместе поехать в Лэнион. Для этого нам надо будет пожениться, но нам ни к чему думать об этом прямо сейчас. В конце концов, мы же не хотим заранее связывать себя обещаниями?

Я знала, что именно этого мне хотелось больше всего на свете. И по тому, как смотрел на меня Дэниел, я понимала, что он чувствует то же самое.

Я тоже улыбнулась:

— Конечно нет, — ответила я ему, — мы не хотим связывать себя обещаниями.

Когда Феба с Шарлоттой вернулись со своими покупками на такси мистера Томаса, мы все еще были на кухне. Правда, мы уже не сидели по разные стороны стола. Услышав тарахтение старого автомобиля, который приблизился к дому и въехал в ворота, мы оба пошли их встречать. Мистер Томас был сбит с толку машиной Дэниела, которая оказалась припаркована прямо перед домом и не оставила ему места для разворота. Феба, довольно эффектно выглядевшая в своей лучшей накидке из коричневого твида, уже вышла из такси и пыталась давать ему указания.

— Чуть-чуть налево, мистер Томас. Ох, нет, я хотела сказать не налево, а направо…

— Феба, — позвал Дэниел.

Она обернулась и увидела его.

— Дэниел!

Мистер Томас и его проблемы были тотчас забыты. Расстроенный, он выключил двигатель и грустно сидел в своей ловушке: радиатор его машины оказался прямо перед машиной Дэниела, а задние колеса — почти у самого бордюра из красного кирпича.

Дэниел шагнул ей навстречу. Они крепко обнялись, ее шляпа сбилась набок.

— Ты ужасный негодяй. — Она мягко стукнула его по плечу своим крепким кулаком. — Где ты был все это время?

Но она не дождалась его ответа, потому что разглядела за его плечом меня, до сих пор стоявшую в фартуке Лили: мое лицо расплывалось в счастливой улыбке, с которой я ничего не могла поделать. Она оставила Дэниела и шагнула ко мне, и, хотя она не имела ни малейшего понятия о том, что произошло и что произойдет дальше, я видела, как мое счастье отразилось на ее лице. Мы крепко обнялись и засмеялись оттого, что Дэниел вернулся и все вдруг совершенно наладилось.

И Шарлотта. В этот момент мы обе вспомнили про Шарлотту. Мы повернулись и увидели, как она осторожно вылезает с заднего сиденья старого автомобиля, держа в руках груду коробок и свертков, грозящую вот-вот рассыпаться. Я знала, что она всех нас увидела и задержалась, подумав, вероятно, что она, Шарлотта, неуместна в этот миг счастливого воссоединения. Она осторожно прикрыла дверцу такси ногой. Когда она повернулась, придерживая подбородком верхний сверток, перед ней стоял Дэниел. Она медленно подняла голову, ее глаза за совиными очками смотрели, не моргая. Секунду они смотрели друг на друга молча, а затем Дэниел улыбнулся и произнес:

— Здравствуй, моя хорошая. Я вернулся.

Он раскрыл объятия. Ей больше ничего и не надо было.

— О, Дэниел…

Свертки полетели на землю. Она бросилась к нему, не обращая на них внимания. Он подхватил ее и закружил на лету, еще и еще, а коробки как попало валялись на гравии, там, где они рассыпались, и до них никому не было дела.

Об авторе

Первый рассказ известной английской писательницы Розамунды Пилчер был опубликован в журнале «Woman and Home», когда ей было восемнадцать лет. Во время Второй мировой войны она работала в Министерстве иностранных дел, а потом — в составе женской вспомогательной службы британских Военно-морских сил в Портсмуте и на Вест-Индском флоте. В 1946 году вышла замуж за Грэхэма Пилчера, у них четверо детей и много внуков. Сейчас писательница с мужем живет в Шотландии.

Розамунда Пилчер — автор замечательных романов, множества рассказов и пьес. В одном из интервью на вопрос, что она считает для себя самым важным в творчестве, Пилчер так сформулировала свое кредо: «Я никогда не стану писать о тех местах или людях, которых плохо знаю. Все, о чем я рассказываю, мне близко и дорого». И действительно, она пишет о жителях Корнуолла, где родилась, о Шотландии, где живет уже много лет.

Романы Розамунды Пилчер переведены на многие языки. А ее бестселлеры «Семейная реликвия», «Сентябрь», «Возвращение домой» завоевали признание во всем мире. Огромный успех выпал также на долю романа «В канун Рождества».

Примечания

1

Организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности; в ее рамках действуют различные кружки и т. п.

2

Слова припева из песни «Венок», которая была популярна в 80-х годах XIX в.

Content

Розамунда Пилчер
Карусель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Об авторе

Примечания