Марина Ахмедова

Дневник смертницы. Хадижа

Часть первая

Заканчивается весна, каждый день идут проливные дожди — вытекают из туч большими тяжелыми каплями. Когда я была маленькой, я выходила на деревянное крыльцо, обувала стоящие под навесом галоши и, держась за перила, подолгу смотрела на тучи. Наверное, поэтому я их так хорошо запомнила. Они были похожи на комки бараньей шерсти, которые тетя Надира вынимала из матрасов, чтобы постирать. Она замачивала шерсть в большом жестяном тазу, а потом сушила на клеенке, расстеленной в солнечной части двора. Шерсть в тазу спутывалась в комки размером с кулак, и мы с тетей и бабушкой щипали ее пальцами, прежде чем вернуть в ситцевый чехол матраса и снова его зашить. Тучи, на которые я смотрела в те дни, казались мне замоченными в синьке комками шерсти.

Редко бывает, чтобы такой дождь шел у нас в селе несколько дней подряд. Как в детстве, я прикладываю ладони к раскисшим от дождя перилам и выдыхаю изо рта пар, тоже похожий на разорванные клочки шерсти. Холодно, и я поджимаю холодные пальцы ног в галошах.

По вечерам тетя Надира, надвинув на лоб большой шерстяной платок, сложенный вдвое, ходит за водой на родник. Она закидывает на плечи сразу два жестяных кувшина. Иногда, если дождь становится меньше, она берет меня с собой, и я приношу с родника воду в старом эмалированном чайнике без крышки. Вот и сегодня мы ходили на родник, и наши ноги разъезжались по грязи.

Когда у нас в селе идет дождь, земля становится мягкой и скользкой, люди подкладывают под ноги бревна и доски, чтобы не упасть. А когда жарко, земля очень твердая и такая сухая, что на ней образуются глубокие трещины. Раньше я в них заглядывала — думала, что увижу свет или глаза какого-нибудь человека, который с другого конца земли заглянул в ту же щель, ведь земля круглая.

Из этой земли, которая лежит у нас на дороге, раньше строили дома — смешивали ее с соломой, месили ногами, закладывали в деревянные прямоугольные формы и сушили на солнце. Из такого самодельного кирпича построены многие дома в нашем селе. Редко кто строит дома из камня — скользкого булыжника, который собирают на берегах двух рек, текущих мимо нашего селения — с правой и с левой стороны. Раньше только один дом в нашем селе был кирпичным. Дом генерала Казибекова. Когда генерал Казибеков только построил свой дом в три этажа на левой окраине, посмотреть на него приходило все село. Некоторые приходили даже из соседних сел. Генерал в этом доме не живет, только приезжает изредка на несколько дней из города. С ним приезжает его семья — жена и дети, и все село снова собирается на них посмотреть. Когда жена генерала идет на родник, подложив на плечо под ручку кувшина полотенце, потому что городские не умеют носить с родника воду, все женщины тоже выходят с кувшинами из домов, и пока она стоит в очереди к роднику, они разглядывают ее шелковый платок, шифоновую юбку и золотые кольца на пальцах. Говорят, в городе у генерала дом еще больше, а дедушка говорит, что он построил этот дом в нашем селе для того, чтобы перед всеми похвастаться. Мы с мамой раньше тоже жили в городе, а потом, когда умер отец, переехали в село. Теперь, когда мне тринадцать и я пишу эту тетрадь, дом генерала Казибекова перестал быть самым красивым — некоторые наши сельчане настолько разбогатели, что на месте их саманных домов появились дома из красного или белого кирпича, с высокими чугунными воротами, на которых белой или зеленой краской нарисован полумесяц со звездой.

Мы живем в доме, построенном наполовину из дерева, наполовину из самана. Каждое лето бабушка обмазывает стены жидкой глиной. Потолок из бревен — тонких стволов деревьев с содранной корой. От времени они стали коричневыми и как будто покрылись тонким слоем бесцветного лака для ногтей. По ночам, лежа на полу на шерстяном матрасе, я подолгу их разглядываю, слушая, как за стенкой поет сверчок. Из таких же бревен сделан бабушкин станок для ковров. Он занимает всю стену в большой комнате. Когда бабушка заканчивает ковер, она натягивает на станок новый ряд серых шерстяных ниток. Маленькая, я водила по ним пальцем — нитки были очень тугими и пели как дедушкин чунгур.

У нас в доме есть все для того, чтобы ткать ковер. Прежде всего бараны, с которых дедушка состригает шерсть большими овечьими ножницами. Когда мама была жива, они с бабушкой выходили на речку, неся шерсть в больших корзинах. Раскладывали ее на широких камнях, зачерпывали ведром воду из реки, поливали шерсть и, скинув резиновые галоши, мяли ее босыми ногами. Потом шерсть снова собирали в корзину и несли сушить во двор дома. У бабушки была прялка с круглым колесом, и по вечерам она превращала пощипанную шерсть в толстую нитку. В отличие от других семей, мы не ездили в город, чтобы покрасить нитки в красный, синий или зеленый цвет. Бабушка красила нитки сама, разводя краску в чугунах с кипящей водой.

Бабушка обещала научить меня ткать ковер, когда мне исполнится девять и я должна буду начать готовить для себя приданое — три сумаха и два ковра. Я ждала, когда повзрослею и мне разрешат одной ходить на родник с кувшином. Иногда я примеряла кувшин, но даже пустой он больно давил на плечо. Мама приносила с родника только один кувшин.

Мама была худая и слабая, с тонкими костями, она мало походила на сельских женщин, у нее были маленькие ступни и узкие плечи. Когда она несла с родника тяжелый кувшин, мне казалось: еще немного — и мама переломится. Если в доме нужно было много воды, она ходила на родник дважды. Бабушка не разрешала ей подкладывать под ручку кувшина полотенце — хотела, чтобы мама вышла замуж еще раз. Мама часто плакала после смерти отца, не ходила в гости, она выходила только на родник, и бабушка боялась, что люди подумают: мать больна.

В нашем селе много глины. Иногда в дождливую погоду женщины идут на окраины с лопатами, выкапывают землю и приносят домой, чтобы обмазать пол и стены. Из-за глины земля на дороге очень липкая, она пристает к галошам: делаешь еще шаг — и на слой глины лепится новый.

Пока мы с тетей Надирой сегодня шли на родник, на наших галошах собралось много грязи, мы подошли к бревну на дороге и почистили грязь об него.

Из соседнего дома, огороженного свежими желтыми бревнами, вышла наша соседка Сакина. Прошлым летом она вышла замуж, родила девочку и снова была беременной. Теперь она будет рожать, пока не родит мальчика. Сакина тоже несла на плечах два кувшина. Мы поздоровались, тетя приобняла Сакину одной рукой. Такой в нашем селе обычай. Мы пошли дальше втроем. Родник — в конце села, за домом генерала Казибекова. Всю зиму женщины ходят за водой на речку, потому что в морозы родник замерзает. В начале весны он снова заструился, и теперь возле него выстраивается очередь.

Парни тоже приходят к роднику — после полудня, когда в домах заканчивается вода, принесенная рано утром. Они стоят в стороне, под старым ореховым деревом, разговаривают о своих делах, хотя никаких особенных дел у мужчин в нашем селе нет. Дела где-то далеко — в России или в Баку, туда они уезжают зимой на заработки, а к лету возвращаются на отдых. Обрывки их разговоров долетали до нас — парни специально говорили громко, чтобы девушки не думали, будто обсуждают их. Говорить о чужих женщинах у нас не принято. Мужчины начинают говорить между собой громче, даже когда просто встречают женщину на дороге. Во времена молодости моей бабушки, увидев идущего навстречу мужчину, женщина должна была остановиться, встать к нему спиной и ждать, когда он пройдет. Сейчас женщины просто опускают глаза и идут, глядя в землю. На чужих мужчин у нас смотреть не принято.

Какой-то парень бросил быстрый взгляд на соседскую девушку. Она пришла на родник в красивом платке и чистых галошах. Многие парни выбирают себе жен на роднике. Но парни и девушки не заговаривают между собой. Девушка просто ждет, когда понравившийся парень пришлет в ее дом сватов.

Женщины по очереди подставляли узкие высокие горла кувшинов под широкую пенящуюся струю, наполняли их, ловко поднимали и вешали на плечи. Тетя наполнила кувшины до краев. Вода из одного выплеснулась ей на спину, когда она поднимала кувшин на плечо. Я поежилась от холода, хотя это была не моя спина. Вода в роднике очень холодная. Если подставить под нее руку, то сразу заломят кости в пальцах. От нескольких глотков такой воды болят даже зубы. Но тетя ко всему давно привыкла. Когда-нибудь и я смогу носить кувшин, а пока я всего на полголовы выше него.

* * *

Наше село небольшое. В нем лишь одна улица, а по ее бокам стоят дома. Почти в конце села она поворачивает вправо и идет еще несколькими домами. А за ними начинаются горы. С другой стороны села — тоже горы. Наше село поместилось в низине между ними, в длину и ширину еще остается место, и после того как в селе сыграют свадьбу, новая семья начинает строиться на окраине. Наше село постепенно растет.

Наш дом — на противоположной окраине от дома генерала. Сразу за воротами начинается кладбище. Когда прадедушка моего дедушки только выбрал этот участок под дом, кладбище было еще далеко, но оно росло и постепенно дошло до наших ворот. Плиты нового кладбища — с выдолбленными на них датами и именами, полумесяцем и звездой. А дальше, за ними, начинается старое кладбище — старые речные камни, покрытые зеленым мхом. Раньше, когда кто-то умирал, его родственники шли на реку и искали на берегу подходящий камень. Человека закапывали в землю и ставили камень сверху. На камнях ничего не писали, но каждый родственник знал свой камень. Родственников одной семьи хоронили рядом. Теперь на эту половину кладбища ходят редко, старые камни уже покосились, покрылись густым мхом. В детстве они казались мне зубами большого дракона, из которых когда-нибудь вырастут новые люди.

Я любила гулять среди этих камней, особенно летом, когда под ногами яркая трава, куда ни посмотри — повсюду кучерявые горы. Когда я была маленькой, то думала, что горы покрыты зеленой мягкой шерстью, как бараны. Потом дедушка объяснил мне, что это не шерсть, а деревья, которые издалека сливаются в один покров.

На кладбище всегда очень тихо, не считая дней похорон. В такие дни сюда приходят мужчины. Несколько из них несут на плечах свернутый ковер. За ними идут остальные, опустив головы. Женщин среди них нет — наши не участвуют в похоронах. Мужчины опускают ковер в вырытую яму, забрасывают ее землей, встают вокруг, выставляют вперед раскрытые ладони и тихо молятся. Я знаю об этом, потому что, маленькая, следила за ними с веранды нашего дома, и мне казалось, они шепчут что-то себе в руки, но оказывается, это мне потом объяснил дедушка, они так говорят с Богом.

— А где Бог? — спросила я дедушку.

— Там, — он поднял палец вверх.

— Если он наверху, почему они говорят, глядя вниз? — спросила я.

— Поймешь, когда вырастешь, — ответил дедушка.

Однажды, когда наша корова заболела и мы с бабушкой сами повели ее на пастбище, я увидела на кладбище что-то страшное.

Только начало светать, мы вышли из дома. Бабушка подгоняла корову длинной палкой, а когда корова шла без остановки, бабушка опиралась на эту палку. На обратном пути я забрела на кладбище.

Я прошла новое кладбище. Взяла печенье с одной свежей могилы. Сдула с него муравьев. Печенье было мокрым от росы, но я все равно его съела. У нас дома редко бывало что-то сладкое, кроме сахара и меда. Я собирала конфеты и печенье на могилах, поэтому мне нравилось, когда у нас в селе кого-нибудь хоронили, — целую неделю родственники приносили на могилу еду, чтобы другие брали.

Проходя по старому кладбищу, потрогала камни и мох. Солнце еще не успело нагреть камни. Я заметила, что камни на новом кладбище нагревались быстро, а эти еще к полудню оставались холодными. Может быть, потому, что люди, которые под ними, давно умерли?

Я поискала могилу прапрабабушки. Каждый раз, приходя на старое кладбище, я ее искала. Однажды бабушка показала мне место, где она лежит, но я его не запомнила. Все камни одинаковые, на них нет никаких меток, надо хорошо знать, где похоронен твой род, чтобы не спутать его с другим.

Говорили, что, когда умерла моя прапрабабушка, из ее могилы к небу поднялся столп света и стоял еще вот так какое-то время. И кто-то даже сказал: «Такая, что ли, в земле лежать будет? Такая сразу попадет на небо». Все сельчане уважали мою прапрабабушку. Говорили, по утрам она летала на священную гору Шалбуздаг, там живут святые духи. Вершина горы покрыта снегом, от нашего села до нее — несколько дней пути. По горе текут реки, со дна которых поднимаются разноцветные столпы света. На вершине стоят два камня — через них нужно пройти, чтобы все твои грехи очистились. Но если ты очень грешен, камни сжимаются и не пускают тебя. А если ты святой — наоборот, расширяются, и ты можешь идти. Иногда очень худые люди застревают в этих камнях, а толстые легко проходят. Проехать на ту вершину нельзя, нужно идти пешком, иначе тебе грех.

Говорили, однажды утром люди видели, как прапрабабушка счищает с чарыков снег. Было лето, и снег в селе не лежал. Значит, прапрабабушка летала на ту гору — так люди говорили. Еще рассказывали, что она разговаривала со святыми. Однажды, опираясь на посох, к нам в дом пришел нищий с длинной белой бородой, прапрабабушка вышла к нему с куском овечьего сыра, завернутого в лепешку.

— Нет, — сказал нищий, — это я не возьму. Ты мне вон тот ковер со стены сними.

Прапрадедушка хотел прогнать наглого нищего, но прапрабабушка быстро сняла со стены ковер, который ткала пять лет, свернула его и протянула нищему. Нищий исчез, а ковер нашли за калиткой. Потом говорили, что это был святой, который приходил проверить мою прапрабабушку.

Я и в тот раз не смогла отыскать ее могилу. Я прошла старое кладбище, остановилась на его краю и обвела взглядом все камни. Думала, может, прапрабабушка засветится и даст мне знак. Ни одна могила не светилась.

За кладбищем был склон, я туда еще не ходила. Я стала спускаться по склону, и мои галоши заскользили по траве. Я побежала, чтобы не упасть: когда бежишь по горному спуску, ноги работают сами и ты не можешь остановиться, пока не добежишь до ровной дороги.

Дальше начинался лес, а между ним и склоном стоял домик. Кто в нем живет, спрашивала я себя и смотрела на него со стороны, пока не приближаясь. Почему нет загона для скота? Почему дом не огорожен бревнами или забором? Он был построен из глины, на крыше не было трубы. Значит, тот, кто живет в этом доме, никогда не топит печку? Может быть, хозяин дома тот нищий, который приходил к моей прапрабабушке, подумала я.

Я еще подождала, надеясь, что кто-нибудь выйдет из дома, но никто не выходил. Поэтому я неслышно подошла к нему. В доме было тихо. Бабушка никогда не говорила, что за кладбищем кто-то живет. Я думала, что село заканчивается нашим домом.

Подойдя к дому близко, я хотела заглянуть в окно, встала на цыпочки, но не дотянулась. Я оглянулась вокруг и увидела несколько речных камней, которые валялись рядом. Подняла один — он был холодным и тяжелым, с верхней стороны покрытый мхом. Он, наверное, давно здесь лежал, потому что врос в землю. Под ним ползали розовые черви. Когда я дернула камень на себя, черви зашевелились. Ух, я так испугалась, уронила камень сначала. Потом снова его подняла — черви все еще шевелились, раздавленные посередине.

Еле-еле я донесла камень до дома — надо было сделать несколько шагов. Положила его под окно, встала на него и заглянула внутрь. Сначала я ничего не могла разглядеть, потому что в домике было темно, но потом глаза привыкли, и я увидела посредине комнаты большой стол. Только он был не такой, как обычные столы. Он шел с наклоном, как склон, по которому я только что спустилась. Под ним стояли жестяные тазы. На стенах висели какие-то странные железные инструменты, я таких у дедушки никогда не видела. В углу лежали белые и зеленые отрезы ткани. Моя нога сорвалась с камня, нечаянно я ударила рукой по стеклу, и мне показалось, что ткань зашевелилась. Со страху я бросилась бежать, но подниматься по склону было труднее, чем спускаться. Галоши съезжали назад, я боялась оглянуться — казалось, из домика выбежал кто-то завернутый в белую материю и бросился за мной. Кажется, я даже слышала, как стукнула дверь. Я плакала и кричала. Пока я карабкалась вверх, с ноги слетела галоша, и я побежала в одной. Я кричала так громко, что, услышав мой крик, из дома выбежала мама. Я увидела ее среди камней, когда поднялась по склону. Она бежала, и упавший на шею платок развязался и несся за ней длинным хвостом. Он схватила меня и понесла домой. По дороге она тоже плакала, и я чувствовала, как шевелятся ребра у нее под кофтой.

На следующий день бабушка спустилась по склону вниз и нашла мою галошу. Она запретила мне ходить к тому домику.

* * *

Как бы жарко ни было в горах днем, ночью с вершин на село всегда опускается холод. Этот холод не такой, как в городе. Там можно надеть теплую вязаную кофту и быстро согреться, а в горах холод проходит через одежду. Глиняные полы в домах становятся ледяными. Одного шерстяного матраса не хватает, нужно стелить на пол сразу два.

Я сплю на полу. Вся наша семья спит на полу. У бабушки есть кровать, но ей тоже на полу удобней. Лежа ночами на шерстяном матрасе, я всегда вспоминаю историю про храбреца, которую мне рассказал дедушка. Повелитель одной страны обещал выдать свою дочь за того, кто сможет провести ночь в горах — на самой снежной вершине. С собой можно было взять только сорок одеял. Многие хотели жениться на прекрасной дочери повелителя и уходили ночевать в горы. Все они стелили на землю одно одеяло и накрывались остальными. К утру они умирали от холода. Но однажды переночевать в горах вызвался один храбрец. Он постелил на землю тридцать девять одеял, а укрылся последним. Всю ночь ему было тепло, потому что он был хорошо защищен от холода, поднимающегося от земли. Утром храбрец женился на красавице и получил за нее богатое приданое.

Ранним утром в селе холод всегда борется с жарой. Жара побеждает, когда петухи давно прокричали, а женщины уже возвращаются с родника. Мне нравится запах сельского утра, звуки проснувшихся дворов. Пахнет костром, горячими лепешками и чистой водой из реки. За воротами журчит канава. Она течет от одного конца села до другого — мимо каждого дома. Из нее пьют воду гуси и куры, в ней моют посуду. Грязь с тарелок бежит от первого дома до последнего.

Больше всего я люблю те утра, когда бабушка уходит в сад печь хлеб. Она садится на землю возле глиняной печки под навесом, кладет на колени большой деревянный круг и раскатывает на нем тесто. Круг из теста у нее получается как солнце, когда оно всходит и заходит.

Говорят, моя прабабушка — бабушкина мама — могла за одну минуту раскатать сразу два круга на хинкал. Она клала один кусок теста на другой, посыпав между ними муку, и раскатывала. Оба круга получались очень ровными. Сейчас так уже никто не может, даже бабушка.

Круг, раскатанный на хинкал, должен быть ровным и тонким, без складок. Потом тесто нарезают мелкими квадратиками и бросают в кипящий бульон. Когда в дом приходят сваты, они первым делом просят невесту приготовить хинкал, и женщины со стороны жениха следят за тем, какой у нее получится круг.

Раскатав круг на хлеб, бабушка обмазывает его топленым маслом и много раз протыкает куриными перьями, связанными в пучок. Потом кладет круг на железный лист, а лист — на круглую печку, которую дедушка сделал из глины. В печке горит хворост, и лист нагревается. Бабушка раскатывает еще один круг и переворачивает лепешку. Пахнет хлебом. Как я люблю этот запах, вперемешку с костром и утром! Вперемешку со всеми звуками, которые приходят с гор. Если кто-то крикнет за горой или замычит скотина, горы изменят этот звук, но все равно донесут его до села.

Наш сад, как и сады остальных сельчан, заканчивается высоким обрывом, за которым глубоко внизу течет речка. В ней много скользких камней, она неглубокая, но очень быстрая. И днем, и ночью мы слышим, как она бежит. Мы давно привыкли к этому звуку и перестали его замечать. Когда бабушка отрывает мне горячий кусок первой лепешки, кажется, что вместе с ним я глотаю и воду из речки, и все звуки села. Горячие лепешки очень вкусные. Я не мажу на хлеб масло и не окунаю его в пахтанье. Если он горячий, то лучше не портить его ничем.

Я сижу рядом с бабушкой на земле, воздух еще прохладный, но лучи солнца уже нагревают спину. Гора готовых лепешек, которые бабушка складывала одну на другую, выросла до ее колен, тогда мы почистили деревянный круг и скалку, вымыли таз и ушли в дом. Бабушка несла лепешки, завернутые в полотенца.

Потом она слила в большой глиняный кувшин с двумя ручками по бокам молоко, которое коровы дали утром. Молоко нельзя было оставлять до вечера, оно бы скисло. Бабушка заткнула горлышко кувшина пробкой, и мы качали его из стороны в сторону, сидя, поджав ноги, на циновках напротив друг друга. Бабушка наклоняла кувшин ко мне, а я — к ней: туда-сюда, туда-сюда. Я не любила сбивать масло — скучно только сидеть и качать кувшин. Через три часа, когда моя рука уже занемела, бабушка вытащила пробку и собрала с поверхности сбитого молока желтое масло. Получился комок размером с голову ягненка. Бабушка разлила пахтанье по тарелкам, и мы позавтракали, окуная в него куски лепешки. Бабушка от старости потеряла много зубов, ей было уже больше сорока лет. Замуж она вышла в четырнадцать. Когда мне было шесть, моей маме уже исполнилось двадцать пять, и бабушка говорила, что такую старую женщину никто не возьмет замуж во второй раз.

— Ты, наверное, жалеешь, что я не овдовела раньше? — однажды спросила ее мама.

— Астагфирулла! — бабушка замахала на нее руками.

Она накрошила лепешку в пахтанье, чтобы размокла. Намазала мой кусок маслом. Я не любила сельское масло, от него пахло коровой. В городе мы с мамой покупали масло в бумажной упаковке, оно было вкусным. После мы пили чай вприкуску. Железными щипцами бабушка расколола кусок сахара на несколько частей, мне отдала две. Я положила один кусочек в рот и медленно его рассасывала, запивая мелкими глотками чая. Он весь растворился, когда мой стакан еще был наполовину полон. Бабушка говорила, что сахар надо экономить, поэтому один стакан надо пить только с одним кусочком. Когда мы жили в городе, отец покупал мне карамель и батончики. Батончики я любила больше всего. Наверное, год я училась сохранять на языке сахар до последнего глотка. Однажды бабушка принесла на спине из магазина целый мешок кускового сахара, но я не могла его отыскать — она всегда прятала сахар от меня.

* * *

Моя жизнь до сегодняшнего момента состоит из трех частей. Детство — пока мы жили с мамой, потом — пока мамин брат Хаджи-Мурад не вернулся из армии и не женился на тете Надире, и вот, наконец, та часть, которая началась несколько месяцев назад и длится до сих пор. Я напоминаю себе канатоходца, который без страховки прошел по канату две части пути и не знает — сорвется он в конце или нет.

Однажды канатоходцы — по-нашему, пехлеваны — приехали к нам в село. Помню, все село, даже женщины побросали свои дела и побежали на поляну за родником, где уже натянули толстую веревку, привязанную к деревянным высоким столбам. Люди сели в полукруг и радостно переговаривались между собой. Мужчины хлопали в ладоши, издавали короткие хриплые звуки, подбадривая пехлевана, стоящего на канате с длинным шестом в руках. Пехлеван, сгибая колени, раскачивался на канате, шест в его руках ходил вверх-вниз. К рукавам его красной рубахи были привязаны бубенчики, и они звенели от каждого его движения. На рубаху была надета зеленая бархатная жилетка, в которую были вшиты мелкие осколки зеркала. Солнце попадало в зеркало и оттуда било зайчиками нам в глаза. Все смеялись и радовались. Мне тоже было весело, и я ударяла в ладоши.

Пехлеван подпрыгнул на канате, и бубенчики зазвенели сильней. Он еще раз подпрыгнул и перекувыркнулся в воздухе вниз головой. Когда его ноги коснулись каната, все начали хлопать в ладоши. С земли пехлевану подали короткую стремянку. Он, прислонив шест к столбу, установил ее на канате и держал одной рукой, чтобы не упала. Я не могла поверить, что сейчас он заберется на нее, но мужчины хрипло подбадривали его снизу. Еще держась за стремянку, он поставил ногу на первую перекладину и взобрался на последнюю так быстро, что я не успела вздохнуть. Пехлеван бросил лесенку вниз и, взяв шест, побежал к другому столбу. В конце каната его нога сорвалась, и он чуть не упал. Все громко охнули, и этот звук как будто разнесся по всему селу и горам. Я почувствовала, как у меня внутри вздрогнуло сердце, так я за него испугалась.

— Это он специально, — сказал мне дедушка. — Хороший пехлеван должен уметь падать так, чтобы не упасть. Это сложнее, чем просто бежать по канату.

— Зачем падать? — спросила я.

— Чтобы нас напугать.

— Зачем нас пугать?

— Чтобы мы ходили на его выступления, — ответил дедушка, но тогда из его слов я ничего не поняла — теперь, к сожалению, я понимаю их очень хорошо.

Пехлеван спрыгнул на землю, надел маску козы и бросился к толпе. Он вынул руку из кармана, сжимая что-то в кулаке, и насыпал на женщин и детей какой-то розовый порошок. Женщины закричали, а дети бросились убегать. Тогда он подбежал к другому краю — туда, где сидели мы с дедушкой, вынул руку из другого кармана и насыпал на нас голубой порошок. Я сделала вдох, у меня защекотало в носу, я чихнула и заплакала. Пехлеван начал танцевать передо мной, но его лезгинка была не такой, какую танцуют на свадьбе. Он крутил руками и прыгал с такой силой, что напомнил мне нашу козу, которая однажды стала злой, била нас копытами, и дедушке пришлось ее зарезать. Бубенчики на рукавах пехлевана звенели и звенели, я закрыла уши руками. Зажмурилась, чтобы не видеть лица козы перед глазами.

— Не бойся, — сказал дедушка, — это толокно.

Пехлеван-коза еще танцевал, сильно выворачивая руки, все смеялись и хлопали, но я больше не хотела на него смотреть, он мне больше не нравился, я бы смеялась, если бы он сейчас снова взобрался на канат и упал с него. Если бы он упал и разбился, я бы стояла, смотрела на него и хлопала в ладоши. Я встала с колен и побежала по тропинке в село. Я бежала, не останавливаясь, пока не добежала до наших ворот.

Я помню, как в нашем доме начали готовиться к свадьбе дяди. Это было весной. Мне исполнилось шесть лет, и мы с мамой уже почти год жили в селе, значит, со дня смерти моего отца тоже прошел почти год. Сначала мы отправили в дом невесты сватов — наших родственников. Они вернулись с согласием. После сватовства до свадьбы должен пройти год. Я считала время до дядиной свадьбы — лето, осень, зима…

Как только родственники принесли в дом согласие невесты, бабушка начала готовиться. Она поехала в город на грузовике и вернулась оттуда в тот же день вечером с большим кожаным чемоданом. Она поставила чемодан на сумах, расстегнула на нем молнию и начала вынимать из него вещи — длинные шифоновые и капроновые юбки, шелковые платки и очень красивые кофты с длинными рукавами. Мама принесла из нашей комнаты коробку с духами. Их ей подарили на свадьбу восемь лет назад. Женщины часто получают в подарок духи, но они ими не пользуются, хранят для будущих невесток или передаривают кому-то другому. Был случай, когда одна женщина хранила духи, привезенные ей на свадьбу из Турции, потом подарила их своей невестке. Та открыла флакон, а он оказался уже пустыми — духи высохли.

Еще бабушка привезла из города много полотенец, ситцевых и капроновых отрезов, куски мыла в красивой упаковке. Я нюхала их через упаковку, они пахли как зефир. Пока не умер отец, я часто ела зефир — он покупал мне его в день зарплаты. Мой отец очень хорошо зарабатывал, у него была самая лучшая работа.

Я хотела помыться таким мылом — наверное, после него кожа сразу станет гладкой, думала я. Но бабушка не дала мне его, как я ни просила. Мыло и полотенца надо будет дарить родственникам и соседям, которые придут поздравить нас со свадьбой. А чемодан с вещами — невесте. Еще бабушка положила в чемодан золотую цепочку и пять золотых колец. Золото для невестки бабушка собирала всю жизнь.

— Все равно в семью вернется, — сказала она, складывая золото в чемодан.

Когда мама выходила замуж, семья моего отца принесла ей всего два золотых кольца. Бабушка говорила, что от такого позора ей стыдно было глаза на соседок поднять. Но из города приехала бабушкина сестра и привезла с собой еще два кольца. Бабушка надела все четыре маме на пальцы и отправила на родник, чтобы все видели — наша семья не с нищими породнилась.

Бабушка всегда говорила: мой отец матери не пара. У его семьи никогда не было ни нормального кола, ни нормального двора. И если его мать выходила замуж в одном золотом кольце, то для своей дочери бабушке такого позора не надо, потому что от людей стыдно. Все село до сих пор вспоминает, как мать моего отца выходила замуж в одном кольце.

С тех пор как умер мой отец, я ни разу не видела родственников с той стороны. Я плохо помню свою другую бабушку. Почему-то, когда я думаю о ней, мне всегда вспоминается ее длинная синяя юбка с выбитыми узорами и голубые глаза. Когда она на меня смотрела, мне казалось, что на мою спину льют холодную воду из родника. У моей бабушки с той стороны было двенадцать детей, и она не помнила всех своих внуков.

Бабушка с этой стороны говорила, что они бы меня матери не отдали, если бы я была мальчиком. По нашим обычаям, родственники мужа могут забрать детей у жены, если он умер. Но, к счастью, я родилась девочкой и осталась с мамой.

Когда мой прапрадедушка был убит на войне с урусами, его родственники выгнали прапрабабушку из дома, забрали у нее скотину и ковры. Прапрабабушка могла взять с собой только одежду. Когда из Кумуха, где имам Шамиль проиграл сражение, вернулся белый конь моего прапрадедушки с пустым седлом, все женщины окружили его и кричали: «Хаджи-Мурад погиб!» Говорили, конь тоже плакал, из его глаз текли слезы размером с монету, но я не знаю, верить ли этому — у нас в селе много лошадей, но я ни разу не видела, чтобы какая-нибудь из них плакала.

Когда прапрабабушка, увидела коня моего прапрадедушки, она сразу порвала на себе платье, потому что в тот день она потеряла не только мужа, но и детей. Моей прабабушке тогда было три года, а ее брату — пять. Родственники прапрадедушки отправили прапрабабушку назад в ее родительский дом, а детей забрали себе. Говорили, у моего прапрадедушки были большие стада и много серебряных монет. Все это и дом досталось в наследство его сыну, прабабушкиному брату. Но он тоже умер через несколько дней. Бабушка говорит, дяди его отравили, чтобы оставить монеты и скот себе. Мать бабушки видела, как он умирал, она ей рассказала. Он плакал и просил дать ему воды из маминого чайника, но мою прапрабабушку не пустили к нему. Говорили, она пришла в пустой дом, из которого уже забрали все ковры, сумахи, матрасы и циновки, сидела на голом глиняном полу перед станком с незаконченным ковром и долго смотрела на узоры ковра. Она хотела плакать, но перед родственниками мужа было стыдно. Когда ее сына похоронили, ей стало можно приходить к нему на могилу. Она приходила туда часто, а потом родители снова выдали ее замуж, и она перестала ходить на кладбище. Моей прапрабабушке еще повезло, ведь она была очень старой, когда ее выдали во второй раз — ей исполнилось уже двадцать.

Иногда, когда я находила на старом кладбище маленький камень, я представляла, что под ним лежит прабабушкин брат. Я даже плакала возле этого камня и, пока бабушка не видела, приносила из дома полный эмалированный чайник и лила воду на камень.

— Пей, — говорила я, — это чистая вода, не бойся.

У нашей семьи есть одна тайна, ее хранит старая яблоня в саду родительского дома прабабушки. Если будет время, я ее открою.

До свадьбы дяди оставался год, а бабушка уже начала по вечерам вязать носки из ковровых ниток на трех спицах. Эти носки были похожи на маленькие сумахи — ярко-красные с синими и желтыми узорами. Иногда к носкам пришивают кожаную подошву, чтобы служили дольше. Таких нужно было связать много, ведь бабушка будет дарить их гостям, а на свадьбу придет все село, приедут родственники из других сел. Если кого-то не позвать, обидятся. За полтора месяца до свадьбы мой дедушка начал ходить по домам, чтобы передать приглашение. Если пропустить хоть один дом, обида будет на всю жизнь, и здороваться перестанут.

В том году ураза-байрам пришел в конце апреля. Все открывали уразу, готовили много чуду с мясом и курзе с мокрицей и пастушьей сумкой. Траву мы собирали у нас в саду под фруктовыми деревьями. Особенно много было мокрицы. Мы собрали три чана травы, перебрали ее, очистили от корешков, хорошенько промыли. Мама мелко нарубила траву ножом, добавила сырые яйца, толченный грецкий орех. Бабушка раскатала тесто, вырезала из него стаканом кругляшки, и мы лепили курзе с травой.

— Только урусы не умеют лепить курзе, — говорила бабушка, — они лепят пельмени.

Я тогда не знала, кто такие урусы, у нас в селе урусы не жили, но я тоже не умела лепить курзе. Нужно было так соединить края теста, чтобы получилась косичка. Трава давала сок, тесто намокало, и лепить становилось еще трудней. Я боялась: если не научусь лепить курзе, то превращусь в уруса. Бабушка смеялась и говорила: «Если не научишься, никто замуж не возьмет. Будешь как Нажабат».

Нажабат жила в соседнем доме. Ей было двадцать восемь лет, она была очень старой. В молодости к ней посватался парень из соседнего дома с другой стороны. Это был такой позор для ее родителей, потому что эти две семьи всегда дружили. У них во дворе была общая калитка.

— Совести у них нет, у этих Улубековых, — сказала бабушка, быстро работая пальцами: за минуту она могла слепить десять курзе. — Так опозорили Нажабат, что больше никто не захотел на ней жениться.

Если бы между дворами не было калитки, родители Нажабат могли бы согласиться. Но калитка была, в детстве Нажабат с тем парнем бегали через нее и играли в одном дворе, поэтому он был ей как брат. Какой позор жениться на девушке, которая тебе как сестра! Грех какой! Когда Улубековы опозорили наших соседей сватовством, их сыну пришлось уехать из нашего села, потому что на годекане старики его осудили. А Нажабат прятала свой позор дома и редко выходила на родник. Ее братья забили калитку гвоздями и перестали здороваться с Улубековыми.

Через несколько лет тот парень вернулся из России. Он так разбогател, что начал строить кирпичный дом. Он мог взять любую девушку, и любая бы с радостью пошла за него, но он снова прислал к соседям родственников и дорогие подарки. Говорили, среди подарков было даже кольцо с большим красным камнем. Их семья согласилась, хотя Нажабат уже была старой девой и ухаживала за детьми братьев. Старики на годекане ругались и качали папахами недовольно — зачем такой позор на наше село? Если в другом селе узнают, то будут смеяться над нашим селом. Зачем нам это? Но Аллах этих Улубековых наказал, и правильно сделал. За несколько дней до свадьбы тот парень утонул в реке — и правильно ему. Его кирпичный дом так и остался недостроенным. Братья Нажабат опять перестали здороваться с Улубековыми. Теперь, встречая друг друга на дороге, они все время отворачиваются и смотрят в сторону, как будто видят там что-то интересное. Клянусь Аллахом, я тоже туда смотрела — ничего интересного там нет!

Ой, как я боялась стать как Нажабат. Я очень старалась слепить косичку.

Мама готовила чуду — раскатывала маленький тонкий круг, клала на него фарш, закрывала другим тонким кругом, защипывала края, жарила на сковороде и обмазывала маслом.

Ураза-байрам — это большой праздник для нас, потому что в домах много еды и сладкого. Бабушка принесла из магазина большую коробку пряников и полмешка карамельных конфет. Она поставила их у двери, и на другой день утром, когда к нам пришли дети из других домов с пакетами в руках, она насыпала всем конфет и дала по прянику.

— Иди вместе с ними, — сказала она мне.

Я тоже взяла пакет и пошла. Дождей давно не было, и дорога засохла как есть — со следами от коровьих копыт, галош и телег. По бокам появилась молодая трава, и горы тоже позеленели.

Честное слово, как не люблю я смотреть на горы зимой — они бывают серые, невеселые, как дед Ахмед, который с утра до вечера сидит на годекане. Зимой они похожи на старую папаху со свалявшейся шерстью. У дедушки тоже такая. В детстве я расчесывала ее и завивала пучки шерсти пальцем, но она не становилась кучерявой — слишком давно был зарезан баран, из которого ее сшили.

Когда возвращается солнце, уходит снег и горы снова распускаются, мне кажется, у меня внутри играет музыка. Я могу петь весь день.

Мы стучали в дома, начиная от нашего, не пропускали ни одного, и прошли все село до дома генерала Казибекова. Как только нам открывали дверь, мы протягивали пакеты и поздравляли с праздником. В наши пакеты сыпались печенье и конфеты, иногда среди них попадались шоколадные. В доме генерала его жена насыпала в наши пакеты зефир. Я понюхала его, он пах как мыло, и сразу съела. Бывает же, некоторые люди живут так хорошо, думала я, у них есть зефир. Наверное, у генерала такая же хорошая работа, какая была у моего отца.

В те дни я ела так много, что мне было тяжело носить свой живот. Я ела и ела, потому что знала: в другие дни столько вкусного не будет и придется есть только лепешку с пахтаньем днем и хинкал на бульоне вечером. Очень большой и хороший праздник — ураза-байрам.

* * *

Мой дедушка работал начальником почты — в том же доме, где магазин, в центре села. Дедушка сидел в маленькой комнате за большим столом. Стол покрывали конверты. Еще там стоял телефон с крутящейся ручкой, но трогать его дедушка не разрешал. Однажды я взяла стопку конвертов, облизнула края и заклеила их. Дедушка меня сильно ругал. Под столом стояли стопки одинаковых зеленых книг с золотистыми буквами, перевязанные бечевкой. Я развязала одну стопку, вытерла с верхней книги пыль, открыла ее и водила пальцем по буквам.

— Это собрания сочинений Толстого, — сказал дедушка.

— Кто такой Толстой? — спросила я.

— Это урус-писатель. Он написал все эти книги.

Один так много написал, подумала я.

— А у нас в селе нет писателя? — спросила я дедушку.

— У нас нет, в другом селе есть Сулейман Стальский, но он уже умер.

— Значит, его нет, — сказала я.

— Его нет, но есть его книги. Научишься читать — почитаешь.

В том году я еще не пошла в школу, хотя мама хотела, чтобы я училась.

— Вот ты училась, что хорошего тебе это принесло? — спрашивала бабушка маму.

Мама с бабушкой не спорила, но когда в сентябре все пошли в школу, она взяла меня за руку и тоже туда отвела.

Я зашла в класс вместе с другими детьми и села за первую парту. Когда появился учитель, мы все встали, а мальчики сняли шапки.

Мне очень нравилось, когда звенел звонок. Вместе с ним у меня внутри все пело. Учитель рисовал на доске мелом, в открытое окно залетела стрекоза и полетела по классу. Она была такой красивой, с блестящими крыльями. Я побежала за ней, хотела поймать. Стрекоза поднялась выше и полетела к доске, я прыгнула, как могла высоко.

— Что ты делаешь? — спросил учитель. Он перестал рисовать и смотрел на меня строго.

— Ловлю стрекозу, — ответила я.

— Иди домой, — сказал он. — Придешь через год.

Когда я вернулась домой, мама ткала сумах. Ее тонкие пальцы быстро бегали по натянутым ниткам. Она увидела меня и встала с пола.

— Учитель меня прогнал, — сказала я.

Мама обняла меня и заплакала, и я снова чувствовала, как шевелятся ребра у нее под кофтой. В тот день бабушка дала мне большой кусок сахара.

* * *

Однажды все утро у соседки Салихи кричала корова — у нее в животе теленок повернулся не в ту сторону и не выходил. На печке стояла большая кастрюля с бульоном, из нее поднимался жирный пар. Бабушка катала тесто на хинкал.

— Иди, да, — сказал ей дедушка. Коротким ножом он вырезал из деревяшки ложку. У нас уже был целый мешок таких ложек. — Еще двадцать минут назад Муслим говорил, что зарежет ее, пока не издохла.

— Астагфирулла, — сказала бабушка, завязывая на лбу косынку.

Нам всем надоело слушать, как кричит корова.

Бабушка умела засовывать руку коровам и овцам в живот. Мама забрала у нее скалку и сама начала катать круг. Говорят, когда мама меня рожала, бабушка тоже засунула руку к ней в живот и вытащила оттуда меня. Мама не была такой сильной, как бабушка. Я потрогала свой живот. А вдруг у меня там тоже кто-нибудь есть?

— Мама, почему из тебя больше не выходят дети? — спросила я.

Мама покраснела, а дедушка стукнул меня по лбу ложкой. Я заплакала, так мне было обидно, а потом забыла — все равно не больно.

— Завтра Курбановы придут. Надо барана зарезать, — сказала бабушка, бросила взгляд на маму и вышла.

— Иншалла, — сказал дедушка.

Они ждали Курбановых из соседнего села. А мама не хотела, чтобы они к нам приходили. Я тоже не хотела — сама не знала почему.

Я чистила чеснок. Это всегда было моей работой. Все ели хинкал, а чистила чеснок я одна. Снимала с него шелуху и давила в большой деревянной ступе. Как мне это надоедало! Лучше бы я делала что-нибудь другое — от моих рук каждый день пахло чесноком.

— Иди, да, — сказал мне дедушка, — принеси там со стола мой табак.

По узкой лестнице я поднялась на второй этаж за табаком. Уже хотела взять его со стола и бегом спуститься вниз, но тут меня кто-то позвал:

— Хадижа…

Я обернулась. Никого в коридоре не было. Только сквозняк поднял занавеску на двери бабушкиной комнаты.

— Заходи, — позвал голос оттуда.

Сначала я не хотела, но голос звал меня и звал.

— Нельзя, — сказала я. — Бабушка не разрешает заходить в ее комнату без спроса.

— Зайди… — повторил голос.

Теперь я знаю, что это был шайтан. Он меня заставил совершать плохие поступки. Бабушка говорила, что иногда шайтан выбирает людей, которые плохо себя ведут, и начинает их звать. Но когда слышишь, как кто-то зовет тебя незнакомым голосом, нельзя отзываться, нельзя даже оборачиваться. Это шайтан! Временами я слышала, как он зовет меня: «Хадижа! Хадижа!» Ой, как я пугалась! Что ему от меня надо, не понимала я. Что он ко мне пристал? Бабушка сказала, он выбрал меня потому, что я ем еду с чужих могил. А зачем тогда ее кладут на могилы? Я думала, ее кладут, чтобы брали.

Когда шайтан позвал меня в первый раз, я перестала брать еду покойников. Бабушка дала мне маленький камень с речки, его мулла заговорил от шайтанов. Когда шайтан зовет, надо этот камень трогать. В этом камне живет сура из Корана. Шайтаны боятся сур. Я потеряла камень на другой день, но бабушке не сказала — она бы побила меня палкой. Иногда я проходила между могил и видела, как муравьи едят печенье и даже шоколадные конфеты, но, с тех пор как меня позвал шайтан, я к этой еде даже не притрагивалась. Я думала, он давно отстал от меня, потому что хорошо себя вела. Я даже забыла про него, честное слово. Откуда я знала, что это он зовет меня в бабушкину комнату?

Отодвинув занавеску, я вошла в комнату. На полу был постелен сумах. У стены стоял большой сундук, там бабушка прятала отрезы и подарки для невесты. Еще был стол с очень красивой хрустальной вазой и ненастоящим букетом. У окна стояла большая кровать, накрытая блестящим покрывалом с оборками. На кровати никто никогда не спал, она стояла для красоты и чтобы от людей не стыдно было: а то скажут, наша семья не может даже кровать купить. Такие языки у наших соседей. Я мечтала полежать на этой кровати, но бабушка не пускала — чтобы не испортить покрывало. И я бы ни за что на нее не легла, если бы шайтан не приказал мне:

— Ложись!

Я быстренько легла на кровать. Как было мягко, я несколько раз покачалась на ней, как на волнах. Раньше мы жили в Махачкале, и папа несколько раз брал меня на море. Он брал меня за руки, и волны качали меня, как бабушкина кровать. Ой, так было непривычно лежать выше пола! Потом я быстренько встала и поправила покрывало, чтобы не видно было. Я хотела уже уйти, но заметила на стенке еще одну занавеску.

— Открой ее! — приказал мне шайтан.

Я подошла к занавеске, отдернула ее. В стене была дырка, и в ней стоял целый мешок сахара! Вот куда бабушка прятала его. Честное слово, я не хотела брать сахар! Клянусь Аллахом, я не воровка! Это все он — шайтан. Он приказал мне.

Я открыла мешок, схватила несколько больших кусков сахара, сунула их в карман и выбежала из комнаты. Как раз вовремя — корова замолчала. Я закрыла уши руками и сказала шайтану:

— Не говори больше со мной! Отстань от меня! Не хочу! — Я быстро-быстро мотала головой, чтобы его слова больше не попадали мне в уши.

Я схватила со стола в коридоре дедушкин кисет и спустилась на первый этаж.

— Тебя только за смертью посылать, Хадижа, — сказал он и взял кисет желтыми пальцами.

Скоро вернулась бабушка. Корова издохла. Соседи не успели ее зарезать. Столько мяса пропало.

— Не повернулся теленок, — сказала бабушка. — Салиха говорит, Абидат корову сглазила. Какой у нее глаз, между прочим, нехороший, — продолжила бабушка. — Салиха говорит, вчера она ее встретила на дороге, и та ей: «Какая у тебя корова жирная, завидую я тебе, Салиха». Почему «машалла» не сказала, я тебя спрашиваю? У-у, специально не сказала, чтобы сглазить. Надо было сразу корову к мулле отвести. Ты помнишь, как она Алишкину дочку сглазила? Какой у нее горб вырос! Теперь ни туда ни сюда. Я Алишке говорила: не пускай ее в дом. Уй, какой у нее, у этой Абидат, глаз… Ноги ее в моем доме не будет.

— Иншалла, — сказал дедушка, который тоже недолюбливал Абидатку.

Мы сели на пол вокруг клеенки. Мама достала из кастрюли хинкал, положила его в большую тарелку, добавила масло и чеснок. Мы брали хинкал вилками и макали в аджику.

— Еще, помнишь, я тебе говорила, как видела ее там, за кладбищем? — Бабушка подала дедушке большой кусок мяса с костью. — Что она там делала, я тебя спрашиваю? Как раз в тот день Камал умер, а ей он не родственник. И потом на сороковой день сразу ее свекор умер. Астагфирулла, какой здоровый он был. От чего умер? Почему умер? Клянусь, я знаю!

— От чего, женщина? — спросил дедушка, высасывая из кости мозг.

— А вот от того, — ответила бабушка, понизив голос. — Воду, в которой покойника мыли, взяла, лепешку на ней замесила, свекра накормила, и все.

— Астагфирулла! — Дедушка бросил кость на тарелку. — Женщина, дай спокойно поесть! Надоели мне твои сплетни! Иди с соседками судачь! Ни на секунду рот не закрывает, вах… — Он снова взялся за кость.

— Не бери с нее пример, лучше молчи, как твоя мать, — сказал он, повернувшись ко мне. — А-то бу-бу-бу, бу-бу-бу — без конца. Не бывает же так!

— Дедушка, а кто живет в том доме за кладбищем? — спросила я.

— Ты смотри на нее! — махнула рукой бабушка. — Я в твоем возрасте глаза не могла на отца родного поднять, а она тут разговаривает! Молчи, кому сказала!

Бабушка пожала плечами и сунула в рот хинкал.

Уй, как я боялась теперь ходить на кладбище. Если Абидат туда ходит, я больше в жизни туда не пойду. И лепешку у нее никогда не возьму! В нее точно вселился шайтан! Я вспомнила про сахар в кармане и потрогала его рукой — четыре больших куска. Бабушка изобьет меня, если узнает, что я его своровала.

— Что там у тебя в кармане? — спросила бабушка.

Она все видит.

— Это камень от шайтанов, — наврала я.

— Правильно, носи его всегда с собой. Если увидишь Абидат на дороге, сразу потрогай камень, и ничего не будет. Повторяй всегда «Бисмилляхи рахмани рахим». Деда Ахмеда только эти слова спасли.

— Бабушка, почему они деда Ахмеда спасли?

— Может, хватит сказки на ночь рассказывать? — недовольно сказал дедушка.

— Какие сказки? Правда это! Один раз такое было: уснул дед Ахмед, а посреди ночи — стук в дверь. Открывает — сосед там. Что такое, спрашивает. Тот говорит: иди, мол, за мной. Пошли они, пошли по дороге, за село вышли, речку перешли, на поляну вышли. А на поляне — шум, гам, музыка, все село собралось, как будто пехлеваны приехали. Скатерть на земле расстелена, на ней еды — сколько хочешь. Дед Ахмед взял хлеб и уже хотел откусить, но по привычке сказал: «Бисмилляхи рахмани рахим»! Аха, и вот тут, в этот самый момент, просыпается он и видит, что один на поляне сидит, а в руке у него не хлеб, а лепешка навоза… Аха-ха, вот как шайтан его туда завел, а молитва спасла. Короче, вот такое с дедом Ахмедом было.

«Бисмилляхи рахмани рахим», — повторила я про себя и потрогала сахар.

А вдруг он сейчас тоже превратится в навоз, подумала я. Ой, как мне стало страшно. Незаметно я ковырнула один кусок ногтем, потом вытащила руку из кармана и облизала палец — он был сладкий.

После хинкала мы пили чай вприкуску. Бабушка принесла вазочку с мелко наколотым сахаром и поставила ее посередине клеенки. Ну почему она такая жадная? У нее в комнате целый мешок!

Я протянула руку и взяла один кусочек, хотя у меня в кармане лежало четыре больших. Я выпила с ним целых два стакана, и бабушка хвалила меня за это.

Она достала из кисета, который всегда висел у нее на поясе, щепотку табака и засунула ее в нос. Ее нос покраснел, как недозрелая слива. Мы с мамой всегда хохотали, когда она чихала.

— Закрывайте рот, когда смеетесь! — ругалась бабушка. — Шайтан залетит!

Никто ничего не заметил…

* * *

— Дедушка, а Бог есть? — спросила я утром дедушку по Дороге на почту.

— Есть, — сказал дедушка.

— А шайтан есть?

— И шайтан есть.

— Дедушка, а где он живет?

— Нигде. Туда-сюда по свету ходит. Своего дома у него нету.

— А в наше село он откуда пришел?

— С войны пришел. Вон видишь те горы? — Дедушка показал желтым пальцем на передние горы, которые начинались за родником. — Там сейчас война идет. Там наши братья живут, считай что родственники наши. Их там сейчас много-много убивают. Столько там сейчас всего темного, что шайтаны туда со всего мира слетелись. Шайтанам хорошо там, где людям плохо.

— Дедушка, а кто наших братьев убивает?

— Урусы убивают.

— А кто такие урусы?

— Это другие люди, в России они живут.

— А Россия — это за какими горами?

— Там — далеко. — Дедушка махнул рукой. — Это в Москве.

— Дедушка, а ты был в Москве?

— Вах, что я — по телевизору Москву не видел?

— Дедушка, я тоже хочу Москву посмотреть.

— Тебе это зачем надо? Тебе это не надо. Вырастешь, замуж выйдешь. Москва тебе не нужна. Ничего там хорошего нет. Женщине что надо? В своем родном селении жить, за мужем ухаживать, детей воспитывать. Это мужчины пусть туда-сюда едут, деньги зарабатывают.

Я помню, как в тот день было жарко. Мы зашли в магазин, и дедушка купил мне ирис «кис-кис». Конфеты так расплавились от жары, что я еле сняла с них обертку. В магазине было столько мух, я поэтому не люблю летом туда заходить. На потолке высели липкие ленты. Ой, сколько мух на них прилипло! Я хотела спасти одну, она была такой жирной и громко жужжала. Наверное, недавно прилипла. Я представила, что было бы, если бы я сама была мухой, прилипла к ленте, и ни туда, ни сюда. Как мне жалко ее стало, честное слово! Я взяла ее пальцами, чтобы спасти, и дернула. Я подкинула ее на ладони, но она не полетела — упала на пол. Оказывается, ее лапы остались на ленте. Бывает же… Я смотрела на муху, как она дергается на полу. И тогда шайтан снова заговорил со мной.

— Раздави ее, — сказал он.

— Пусть живет, да, — ответила я.

— Раздави! — сказал шайтан.

Я наступила на муху галошей. Зачем я ее только снимала с ленты!

На почте никого не было. Дедушка подогрел кипятильником воду в банке и налил чай в стаканы — мне и себе. Вернее, себе и мне — дедушка главный.

— Ешь ирис, — сказал он. — Не говори бабушке, что я тебе купил, — бубнить будет.

Я залезла под стол. Там до сих пор лежали зеленые книги.

— Дедушка… — позвала я.

— Хой.

— А Толстой плохой, да?

— Почему плохой?

— Урус же, ты говорил.

— Вах, что ты ко мне привязалась! Дай работать спокойно! Это хороший урус.

— Дедушка, а можно я тогда с собой одну книгу возьму?

— Тебе зачем? Ты читать не умеешь. Это генерала Казибекова книги. Он их заказывал. Приедет из города — заберет. Поставит у себя дома в стенке для красоты. Красные книги он уже заказывал, теперь ему зеленых не хватает.

Когда я пришла к дедушке на почту в другой раз, книги уже забрали.

У нас дома вообще нет книг, только Коран и мои учебники. Бабушка говорит, для того чтобы удачно замуж выйти, книг читать не надо — умная будешь, никто жениться не захочет. Я читала Толстого в школе. Мне не понравилось. Он тоже плохой урус. Теперь я точно знаю, что среди урусов нет хороших.

* * *

Дедушка говорит: воровство — самый страшный грех. Дедушка говорит: раньше за воровство руку отрубали. Дедушка говорит: за воровство Аллах накажет. Тогда почему Аллах до сих пор не наказал Айку — дочку Салихи? Она украла мои новые галоши. Пришла в своих старых, разулась у нас на крыльце, а уходя, обула мои новые. Бабушка только приехала с базара и привезла мне черные, а внутри бордовые галоши. Я их и дня не успела поносить, как пришла эта Айка и украла их, бессовестная.

Я вышла идти за водой — нет моих галош. Вместо новых стоят очень старые, стоптанные. Я сунула в них ногу, они мне большие, на пятке не держатся. Куда я в таких пойду? Я так радовалась новым галошам, так радовалась, что теперь от обиды расплакалась. Почему Айка должна ходить в новых галошах, а я — в старых? Это же моя, а не ее бабушка купила их. Почему бы Аллаху было не наказать ее прямо сейчас? Почему он не может превратить ее в камень? Я бы очень обрадовалась, если б Айка стала камнем.

Вы думаете, люди не превращаются в камни? Клянусь мамой! У нас за пшеничным полем есть другое поле. Так вот там как раз и стоят такие камни — большой и маленький. Раньше, очень давно, наши люди, которые уже сколько-то веков назад умерли и даже неизвестно, где похоронены, молились по-другому. Как — точно сказать не могу, но слышала, как будто они поклонялись огню и солнцу. Как будто у них был священный огонь, который никогда не потухал, и какой-то бог у них был свой — с птичьими крыльями. Прости меня, Аллах, что я говорю такие вещи — я же просто рассказываю, я же ничего плохого не делаю: это они верили, не я.

И вот в один день пришли сюда другие люди, которые молились по-своему, они захотели, чтобы наши люди тоже молились по их обычаям. Не все наши захотели, началась война, а один человек, который был как наш мулла, но не мулла, взял свою маленькую дочку и побежал от этих людей по полю. По дороге дочка отстала, она не могла быстро бежать. И тот человек остановился, посмотрел по сторонам — за ними всадники с острыми мечами гонятся. И солнце еще светило. Он поднял руки и крикнул солнцу: «Спаси нас! Я не хочу молиться по их обычаям!» И солнце взяло и превратило их в камни. До сих пор они там, за пшеничным полем, стоят. У большого камня руки есть, вверх они торчат.

Я к ним подходила один раз, там еще рядом священное дерево растет, на него ленточки надо завязывать, чтобы желание исполнилось. Я загадала, чтобы папа вернулся. Не сбылось.

Как мне страшно было, что эти камни оживут! Кажется, большой камень даже открыл глаза и посмотрел на меня. Я убежала.

Еще бабушка один день сказала: «Будешь себя плохо вести, в камень превратишься, как эти неблагодарные. Аллах их покарал за то, что они не хотели принять веру в него».

Но я же верю в Аллаха! Я только прошу, чтобы Он Айку превратил в камень! Я всегда Его о чем-нибудь прошу. Иногда Он исполняет мои желания, а иногда нет. Например, я попросила Его один раз, чтобы мне не взбивать больше молоко, так у меня рука от этого кувшина болит. Назавтра Он исполнил мое желание — корова не дала молока, и бабушка повела ее к мулле. Еще я попросила шоколадных конфет, и на другой день, бывает же, наш сосед дядя Абдулла умер. У него был рак, он целый месяц кричал, хуже коровы Салихи. Потом он умер, и на его могилу положили много конфет. В тот день я объелась — Аллах услышал меня. А если нет, то зачем мы живем возле кладбища?

Но когда я просила, чтобы вернулся мой отец, Аллах меня не услышал. Я Ему каждый вечер говорила: «Не надо мне конфет, я могу сбивать масло каждый день, только пусть папа снова вернется, и мы уедем все в город». И утром я говорю Аллаху: «Если Ты думаешь, что я люблю конфеты больше, то не надо мне. Больше всего я хочу, чтобы папа вернулся». Ой, как я его ждала. Айка мне сказала: для того чтобы желание исполнилось, нужно тысячу раз сказать «Бисмилляхи рахмани рахим». Я считать не умела, но был один день, когда я про себя только эти слова повторяла. Я думала, даже если больше, чем тысячу, раз скажу, еще лучше, Аллах быстрее меня услышит.

— Ты что весь день молчишь? — спросила бабушка.

А я же не могла ей ответить, я про себя говорила «Бисмилляхи рахмани рахим», надо же было без перерыва сказать тысячу раз, а то заново пришлось бы.

— Слово скажи! — сказала бабушка.

А я же не могла.

— Ва-ба-бай, ты смотри какая, а! Сейчас я возьму свою палку!

А палка у нее в руках была. Уй-й, как она меня стукнула по спине! А мне еще лучше — пусть бьет, думала я, Аллах увидит, как я терплю, и быстрее исполнит мое желание. Честное слово, как я радовалась в тот день, когда она меня била по спине! Я думала, папа прямо сейчас появится и заберет у нее палку. Но он не появился, и я подумала, что, может быть, на другой день появится. Проснулась утром, думаю, он уже сидит на первом этаже на полу возле клеенки, чай пьет вприкуску. Как я побежала вниз! А там одна бабушка на полу сидит и противно лицо морщит, как гармошку, — чай-кипяток из блюдца пьет. Как мне обидно стало, если бы вы знали! Может быть, я не тысячу раз сказала? Может быть, меньше, я ведь не умела считать! Даже если я на несколько раз меньше сказала, Аллах же все равно добрый! А потом подумала: может, отец дрова колет в саду или, может, к соседу пошел — соседа он ведь тоже долго не видел.

— Где папа? — спросила я бабушку.

— Вах, какой папа?

— Мой папа!

— Умер же он, — сказала она.

Мне еще хуже стало. У меня в груди как будто чай-кипяток разлился. Поэтому я на бабушку закричала. Если бы не кипяток… Я знала, что на старших кричать нельзя.

— Сама ты умерла! Я тысячу раз сказала «Бисмилляхи рахмани рахим»! Ты все врешь! Я еще раз скажу и загадаю, чтобы ты умерла! Не нужна ты мне! Чтоб ты в камень превратилась!

Я упала на пол и стала биться головой и ногами. Я не чувствовала боли, только кипяток не проходил.

— Айша! Айша! — закричала бабушка. — Хадиже плохо!

Бабушка накрыла меня своей юбкой, а я хотела укусить ее за руку. Не люблю, когда она меня юбкой накрывает. Она схватила меня в юбку, руки мне замотала, как будто я маленькая, подняла с пола. Не люблю я, когда она прижимает меня к груди — от нее всегда табаком воняет.

— Чтоб ты в камень превратилась! Врешь ты все! Не лей на меня кипяток! Не лей! Не люблю я тебя! Не нужна ты мне! Умри!

— Айша! Айша! Быстро иди сюда, кому говорю…

— Мама! Мама! Бабушка на меня кипяток льет! Больно же говорю!

Я не знаю, почему Аллах меня не слышал, когда я просила Его вернуть папу. Может быть, Он думал, что мне больше нравится жить в селе, чем в городе? Я каждый день говорила Ему, что люблю жить в секции. Что люблю, когда на лифте ехать надо. Когда в кране горячая вода. Вы просто никогда не жили в селении и не знаете, как холодно тут утром и вечером. Особенно зимой! И все лето надо таскать из леса хворост для печки. И как тяжело мыть посуду в холодной воде. Кладешь ее в таз, заливаешь из кувшина. А она же не отмывается! И руки знаете как мерзнут! Знаете, как холодно выходить из дома в туалет. Особенно ночью! У нас же нет городских туалетов, только дырка в земле под навесом. Когда мы только приехали из Махачкалы, я даже провалилась в эту дырку. А она была полной, и я бы там утонула, но успела ухватиться за ее края. И вот так висела и плакала — ноги у меня были испачканы, я держалась локтями за края, из дырки торчала только моя голова. Я так кричала, что бабушка наконец меня услышала. Думаете, мне было приятно, да? Что, Аллах не видел, как это со мной случилось? Потом еще все соседские дети говорили, что от меня воняет. Что, Аллах не знает, как мне было обидно?

Хорошо, я даже согласилась бы, если бы мы жили в селении и я бы сбивала масло, мыла посуду, только бы пусть папа тоже жил с нами. Как я ненавижу его родственников! Они его забрали. Завернули в ковер и забрали.

Когда я видела его в последний раз, они тоже там были. Его мать, моя другая бабушка, сидела в синей юбке рядом с ним на кровати.

— О Аллах, — говорила она, поднимала руки и снова бросала их на колени. — О Аллах…

У моего папы была очень хорошая работа — он работал сварщиком и получал много денег. Их всегда хватало на шоколадные конфеты и зефир. В Махачкале было кафе возле моря, мы ходили туда, и нам приносили очень красивые железные вазочки с мороженым, посыпанным шоколадом. Мой папа был богаче дедушки — ириски я тогда не ела, от них зубы болят.

Один день папа вернулся с работы и сразу лег. На другой день приехали эти родственники, и все говорили, что у него солнечный удар. Мама в это время плакала и носила его родственникам чай. Потом папу увезли в больницу. Я так скучала по нему.

— Мама, я тоже к нему хочу, — просила я.

— К нему нельзя, — говорила мама.

Вечером приходили родственники, и мама готовила им еду.

А потом нас позвали.

Мы зашли в белую комнату. Папа лежал на кровати с открытым ртом, и я слышала, как он дышал. Зачем он так притворялся? Моя другая бабушка уже сидела рядом с ним.

— Папа! — сказала я.

— Иди погуляй. — Она толкнула меня в спину.

Я помню, как зашел белый человек, что-то сказал, и мама уронила на пол носовой платок. Я засмеялась, села на пол, расстелила платок. Я могла его складывать и так, и так… Я играла с платком и смеялась. Пока папа не позвал меня…

— Хадижа…

Меня взяли под мышки и посадили на его кровать. Зачем он так открывает рот, не понимала я. Зачем он смотрит вверх — там же ничего не видно.

— Папа, ты зачем делаешь такие глаза?

— Хадижа… — позвал он опять.

Я думала, что, если буду играть с папой в платок, ему тоже станет смешно. Я взяла платок и накрыла им его лицо.

— А! — крикнула моя другая бабушка, больно схватила меня под мышки и кинула маме.

Я еще подумала: какая она злая. И закричала.

— Унеси ее отсюда! — крикнула другая бабушка.

Мама вынесла меня из белой комнаты, у нее вздрагивала грудь. Но она была слабая, и я сумела вырваться из ее рук, упала на пол и билась головой и ногами. Потом мы сидели на полу и снова играли в платок. Пока из белой комнаты не вынесли ковер. Больше я папу не видела. Неужели Аллах не мог его вернуть? Почему я должна была любить Всевышнего только за конфеты?

* * *

В доме вкусно пахнет, когда бабушка готовит халву из муки, масла и сахара. А больше ничего в халву добавлять не надо. Только у каждой хозяйки получается свой вкус. У бабушки — самый лучший. Не надо думать, что халву готовить легко. Совсем не легко. Сначала масло кладешь на горячую сковородку — большой кусок. Сыплешь туда муку — сколько, только глаз знает. И мешаешь. И нюхаешь все время. Когда запах говорит, что пора, добавляешь туда сахар и снова мешаешь. Так трудно объяснить, когда сахар сыпать надо, — никто не знает, по запаху определяешь. Но если не вовремя добавишь сахар, халва будет как камень, а халва должна рассыпаться по бокам. Бабушкин нос всегда знает правильное время, наверное потому, что она нюхает табак. Потом халву выкладываешь на тарелки, украшаешь сверху чищенными грецкими орехами, а когда она застынет, режешь ее острым ножом.

Когда к нам должны были прийти Курбановы, бабушка четыре тарелки халвы сделала. А дедушка зарезал барана. Теперь я всегда ухожу в сад, когда дедушка режет барана. У меня был свой баран. Тамерланом его звали. Я его ловила за ноги и расчесывала. Тамерлан траву любил. Такой он трусливый был — все время трясся, когда я его ловила. У Тамерлана были голубые глаза, а у меня — черные. Когда пошел первый снег, дедушка его зарезал, потому что у Тамерлана был самый жирный курдюк. Я так плакала. Тамерлан тоже не хотел, чтобы его резали, он такой трусливый. А зачем столько ел? Худого бы резать не стали.

— Ему больно будет, — говорила я, когда дедушка крутил ручку желтого камня.

Этот камень стоит у нас во дворе. Желтый. Крутишь ручку, и он крутится. Надо к нему приставить нож, и нож будет острым. Я любила просто так крутить.

— Не будет больно твоему Тамерлану, — сказал дедушка и потрогал ножом свою ладонь. У дедушки на ладонях очень твердая кожа.

— А тебе не было бы больно, да?

— Я же не баран, я человек. Человека резать нельзя, а барана можно. Баран ничего не чувствует, так его Аллах создал, специально чтобы люди его ели, поэтому ему не больно. Когда я скажу «Бисмилля» и поверну его головой в сторону Мекки, ему больно не будет. Чик — и все, — сказал дедушка.

— Дедушка, а если человеку голову повернуть, ему тоже больно не будет?

— Ты что говоришь?! Зачем человека резать?!

— А Тамерлана зачем? Я люблю Тамерлана. С кем я тогда буду играть, да?

— Смотри, сколько у нас баранов. Выбирай любого и играй, — ответил дедушка.

— Я с Тамерланом играть хочу… — сказала я.

— А я хочу шашлык из Тамерлана кушать. Вот посмотришь, какое я тебе самое лучшее место дам. Я знаю у барана такое место… Тебе понравится.

— А почему человек чувствует?

— У человека душа есть.

— У Тамерлана тоже есть душа, я знаю.

— Откуда ты знаешь? Ты что видела, чтобы такие глупости говорить?!

— Я видела! Честное слово, видела!

— Где ты видела?

— Она у него на спине сидела!

— Ва-ба-бай, ну что ты придумываешь? Душа только у человека есть, у животных нет души.

— Дедушка, не режь, да, Тамерлана…

— Это — Аллаху жертва. Садака соседям дадим. Аллах хочет, чтобы мы жертвовали для него.

— Дедушка, возьми, да, другого барана…

— Все! Иди отсюда! Ноет и ноет Над ухом! Айша! Забери ее отсюда!

Ой, какой Тамерлан был трус. Дедушка его поймал, когда он с пастбища вернулся, потащил за ноги во двор. Тамерлан встал, ногами затряс и упал на колени. Я убежала в сад. Зачем Аллах постоянно хочет жертву? Почему я не могу играть с Тамерланом, не понимала я, у него такие красивые голубые глаза? Почему Аллах забирает себе все, что я люблю?

У нас в саду — обрыв. Когда проходишь под тутовыми деревьями, яблочными, черешневыми, потом грушевыми и абрикосовыми, темно в саду становится — веток много. После абрикосовых начинается обрыв. Там очень глубоко. Под ним течет речка. Я могу схватиться одной рукой за дерево и наклониться вниз, чтобы посмотреть на нее. К речке можно спуститься — надо пройти все село, дорога будет спускаться, дальше будет дом генерала Казибекова, надо оставить сзади родник, еще чуть-чуть пройти, и будет речка. Уже не высоко, а под ногами.

В тот день, когда дедушка резал Тамерлана, я ничего не боялась. Подошла к обрыву, села прямо возле него: если упаду — ну и пусть. Я не хотела возвращаться домой. Они никогда не делают, что я прошу. Зачем мне туда возвращаться? Я подумала, что можно уйти за другие горы, потом еще за другие. Когда мы ехали сюда из города на маршрутке, мы проехали много гор. Конечно, мне придется долго идти, думала я, но через несколько дней я смогу дойти до города, я помню, где наша секция. Наверное, папа там ждет.

Я послушала речку. У нее был голос, как бабушкина ваза, — стеклянный, круглый и холодный. Один сын наших соседей недавно упал с обрыва — прямо в речку. У него сломались руки, он до сих пор ими не может пошевелить.

Я передумала уходить в город и пошла в дом. Во дворе было тихо. Дедушка уже куда-то ушел. Я встала под тутовником. Сверху на меня что-то капнуло. Я потрогала на лице — красное. Что это?! И другой раз капнуло. И третий! Это кровь! Кровь с дерева капает! Аман!

— Аман!

— Хадижа, что стало?! — крикнула из дома бабушка.

— Аман!

В дверях появилась бабушка. Она увидела меня и сложила лицо морщинами, как будто чай пила из блюдца. Как я не люблю у нее такое лицо. Она открыла рот и засмеялась. Еще говорят, когда дедушка на ней женился, она самая красивая в селе была. Не верю я всему, что люди говорят…

Бабушка показала своим старым пальцем наверх и еще потрогала живот, чтоб было не больно смеяться. Я посмотрела вверх. На ветке висел Тамерлан без шкуры.

Я побежала за ворота и помыла лицо в канаве. В канаве тоже очень холодная вода, особенно зимой.

Вечером дедушка сварил голову Тамерлана. Он сидел на циновке и держал в левой руке голову, по его пальцам тек жир.

— Какое вкусное место, — говорил он, и отрывал правой рукой от головы кожу.

У Тамерлана стали вареные глаза.

— Иди попробуй, — он оторвал мне кусок.

Я взяла его и проглотила.

— Дедушка, дай, да, еще…

— Я же тебе говорил, Хадижа, я самое вкусное место знаю. А то больно, не больно. Конечно, ему не больно. Как только «Бисмилля» говоришь, Аллах сразу усыпляет его, и он ничего не чувствует. Ты же Аллаху жертву приносишь… Аллах сам знает, как сделать… Так мир Он создал. Не мы тут решаем. Мы ничего не решаем, только законы Аллаха соблюдаем. Не нам судить… Ты смотри, как вкусно. Завтра шашлык сделаем, соседям тоже дадим. Остальное я солью посыплю, сушиться повешу… А играй с каким хочешь бараном. Вон у нас сколько баранов.

Больше я никогда не играла с баранами.

* * *

Все наши соседи похожи. Все женщины и мужчины в нашем селе одинаковые. В городе по-другому, там люди разные. Они носят разную одежду, и женщины по-разному распускают волосы. А у нас в селе, когда видишь кого-нибудь издалека на дороге, то, пока совсем близко не подойдешь, не можешь понять, кто идет.

У всех старых мужчин, которые такого же возраста, как мой дедушка, — высокие папахи. Они носят старые пиджаки и галоши. Когда они идут по дороге, то горбятся и закладывают руки за спину.

Женщины тоже горбятся. Когда сенокос, женщины носят сено домой. Привязывают его веревками к спине и несут — целую гору сена. Я так удивилась, когда первый раз увидела бабушку с сеном. Я стояла у родника и смотрела вниз на дорогу. Вдруг увидела — по ней идет гора сена. Я испугалась — сено само, что ли, ходит? Подождала, пока оно ближе подойдет, посмотрела, а под ним — бабушкина юбка. Бабушка нагнулась низко-низко — сено лежало на ее спине и на голове. Она прошла мимо родника, мимо годекана. Там дедушка сидел с другими мужчинами. И я в тот день поняла, почему все женщины в нашем селе горбятся. Я только не знаю, почему мужчины горбятся.

— Дедушка, почему ты не можешь прямо ходить? — спросила я один раз.

— Долго на этом свете живу, — сказал он. — Прожитые годы давят.

— А на бабушку тоже годы давят?

— Бабушка младше меня. Лень на нее давит, — засмеялся дедушка.

Молодежь в нашем селе одевается по-другому — красиво. Девушки в таких юбках на родник ходят — длинных, блестящих, с оборками, как на бабушкином покрывале. Я тоже хотела такую юбку. Они очень дорогие — эти юбки. Одна наша соседка продала корову, чтобы купить дочке такую. Аман, что это была за юбка! Узкая сверху, широкая внизу и с блестками спереди. Только в ней неудобно было ходить на родник, когда на дороге грязь после дождя, — под галоши подол попадает, упасть можно. И воду в кувшин в такой юбке набирать трудно. С галошами тоже не совсем красиво.

— Вот увидишь, она раньше замуж выйдет, чем испортит в грязи эту юбку, — сказала бабушка маме, когда эта девушка проходила с кувшином мимо нас. — Давай мы тоже двух-трех баранов зарежем, мясо продадим, поедем в город на базар, купим тебе юбку крепдешиновую и туфли лаковые?

— У меня есть юбка, — ответила мама.

— Юбка есть — мужа нет! — разозлилась бабушка.

Потом эта девушка быстро замуж вышла, потому что все обратили внимание на ее юбку. Когда девушка хорошо одевается, ее сразу замечают. Хорошо, что у мамы не было красивой юбки.

В тот день, когда пришли Курбановы, бабушка заставила маму надеть синюю юбку — тоже длинную, но без оборок.

Сейчас я не помню лица своей матери и даже не могу представить его, глядя на себя в зеркало, — говорят, я больше похожа на отца. У него были черные волосы и черные глаза. Он был высокий. Жалко, что и его лица я как следует не помню — только открытый рот и глаза, которые закатывались вверх. Но его я помню лучше, чем мать, хотя с ней прожила больше. Может быть, я забыла ее лицо потому, что она всегда молчала? А почему я тогда так хорошо запомнила ту синюю юбку? Эта была обычная юбка, немодная. Мама, наверное, тоже была немодная. Когда она стояла рядом с отцом, сразу становилось заметно, какой у нее маленький рост. Бабушка говорила, что ее в детстве сглазили и поэтому она не выросла. Мне сейчас тринадцать. Я умею читать и писать. Я уже выше мамы. Хотя я точно не помню, какой у нее был рост.

Теперь я знаю, что в тот день Курбановы приходили свататься к маме. А тогда не знала. Мама не хотела выходить замуж второй раз. Она плакала.

— Умер он! Умер, — говорила бабушка. — Хватит плакать! Мертвые не воскресают, из земли не встают. Ты еще молодая. Тебе замуж надо выйти… Что молчишь, а? Кого ты ждешь? Покойника ждешь?

— Иншалла, на том свете встретимся, — ответила мама.

— Рот свой закрой! — крикнула бабушка. — Бессовестная какая, а! Как я тебя воспитывала?! Плохо воспитывала! На том свете, ты смотри на нее! Ты на этом свете замуж выйдешь, а на том со мной встретишься, когда я умру! У-у-у, какая, ты только посмотри!

Мама стояла возле печки в синей юбке и плакала.

— Ничего, плачь, — говорила бабушка и дышала как чайник, когда он кипит. — Невестам плакать положено. Плачь… Ты видишь, какая твоя мать сумасшедшая? — спросила меня бабушка.

Зачем маме с покойниками встречаться, не понимала я. Зачем она хочет умереть? Она правда, что ли, сошла с ума?

— Мама, я не хочу без тебя жить с бабушкой, — заплакала я. — Она злая, меня палкой бьет. Я с тобой хочу.

— У-у-у, — снова заукала бабушка. — Какие обе неблагодарные, ты только посмотри… Что мать, что дочь. У-у-у…

Не люблю я этот звук. Птица так ночью на дальней горе кричит. Мне страшно всегда бывает, когда слышу. Когда бабушка укает, мне кажется, та птица в кувшин для масла попала и кричит оттуда.

В обед, когда халва уже застыла на тарелках, пришли Курбановы — женщина и мужчина. В соседнем селе тоже жили похожие люди. Они сняли галоши за дверью и вошли в большую комнату. Бабушка встала с подушки, пошла к ним навстречу. Женщина взяла ее за руку, и громко поцеловала в щеку. Она улыбнулась. Я посчитала — у нее было два золотых зуба. Какие, значит, богатые эти Курбановы. У бабушки нет золотых зубов, а пустые места спереди есть.

— Салам алейкум, — дедушка тоже подошел и пожал руку мужчине.

— Алейкум салам, — ответил тот.

Дедушка в тот день надел белую рубашку и сверху пиджак. Они пошли в главную комнату — там было много ковров и ваза с ненастоящими цветами, гостей мы водили туда. Женщина осталась с бабушкой.

— Женщина, еду неси, да, — приказал дедушка добрым голосом. Он всегда притворяется, когда к нам приходят гости.

— Айша… — позвала бабушка.

Мама взяла большую тарелку с мясом и ушла в главную комнату. Эта женщина Курбанова так посмотрела на нее, как бабушка смотрит, когда галоши на базаре выбирает.

Я сидела на полу и играла в платок — раскладывала его и так, и так.

— Говорят, Шапири дочку в город на учебу отправила, в университет, — сказала женщина.

— Аман… — сказала бабушка.

— У ее брата, дяди своего, говорят, жить будет.

— Аха-ха-ха, — кивала головой бабушка, доставая из кастрюли хинкал.

— Это что за девочка? — Женщина подошла ко мне и улыбнулась. У нее было большое круглое лицо и голубые глаза, не как у Тамерлана — другие.

— Айшина дочка, — сказала бабушка.

Она тоже притворялась, как дедушка. Женщина покачала головой.

— Она с нами жить будет, — сказала бабушка.

— А с той стороны родственники не захотели? — спросила женщина.

— Кому такая обуза нужна?

Женщина мне улыбнулась. Что она стоит, не уходит, не понимала я. Я взяла платок с пола и закрыла им лицо, чтобы ее не видеть. Она засмеялась.

— Тетя тебе конфеты принесла, — сказала она.

— Не хочу.

Она тоже притворялась. Лучше я пойду с могилы возьму.

— Избалованная, да? — спросила она, выпрямляясь.

— Одна-единственная внучка. Что делать? — ответила бабушка. Честное слово, как она любит при гостях из себя строить.

— Скоро вырастет, — сказала женщина.

В комнату пришла мама. Она взяла еще тарелки и ушла.

— Когда там накроешь, нам тоже здесь накрой, — сказала бабушка. Хоть она и притворялась, я все равно знала — она злится, что мама все делает так медленно.

— Хадижа, иди сюда, — позвала бабушка таким голосом, как будто съела много халвы. — На тебе, — она дала мне конфету. — Как бабушка тебя любит. Все тут Хадижу любят. Хадижа с нами жить будет…

Бабушка обманывала — она меня не любила.

* * *

Сидя в саду у обрыва, я каждый день съедала по куску сахара, взятого из бабушкиного мешка. К обрыву никто не ходил. Меня закрывали стволы деревьев, и увидеть из дома, что я делаю, было невозможно. На другой стороне — через обрыв и через речку — никто не жил. Там были только горы. В то время, когда мы готовились к дядиной свадьбе и когда шайтан заставлял меня воровать сахар, стояло лето.

Я не знаю, почему люди говорят, что лето или зима стоят. Это горы стоят. Лето стоять не может, оно лежит — на горах лежит солнцем, на земле — травой, на деревьях — зелеными листьями. Летом небо тоже стоит — ночью над головой встает и как будто опускается. В темноте гор не видно, а небо совсем-совсем темное, но вот странно, ты все равно видишь, где небо, а где земля. Зимой звезды редко выходят, а летом их сколько хочешь. Говорят, их нельзя считать, бородавки на пальцах вырастут. Я еще удивлялась: как звезды на небе держатся, почему вниз не падают? Может, их Аллах держит?

Когда я совсем маленькой была, думала, их можно отлепить от неба, как муху от клейкой ленты. Я даже в сарае на лестницу залезла, чтобы выше подняться и схватить их. Не получилось. Они, когда ты за ними поднимаешься, тоже поднимаются, не хотят, чтоб их брали. Наверное, надо с горы попробовать, решила я. Только как я ночью на гору пойду, я не знала, ночью ведь никто никуда не ходит. По ночам в нашем селе все спят. Только сверчок не спит — что-то свое поет до утра. Мама говорила, ей мешает. А мне — нет. Мне так нравится — лежать на двух матрасах, дышать холодным воздухом и слушать сверчковые песни.

Почему каждый год приходит зима? Дедушка говорит, они по длине одинаковые — зима и лето. Как он не видит, что зима намного длинней? Лето быстро проходит, все свадьбы в основном играют летом, потому что вокруг красиво и можно ходить в красивой одежде. Туфли можно носить — земля сухая. И невеста может пройти от своего дома до дома жениха и не испачкать подол белого платья. А зимой ветер носится по горам, воет, как шайтан. До чего неприятно… Река молчит — на ней сверху лед. Снега в селе много не бывает, он тонко лежит на земле, но как холодно! Выходишь из дома, ветер залетает тебе под платок, под куртку, толкает назад в дом. Куда идешь? Не разрешаю! А тебе за водой все равно надо. Воды дома ни капли. Ветер еще в кувшин или чайник залетает и воет оттуда. Это шайтан, а не ветер. Хорошо, если из родника вода идет. Земля вокруг него ледяная, идти скользко. А на трубе, из которой вода льется, сосульки висят — длиннее, чем борода деда Ахмеда, и тоже белые. Но бывает, когда совсем холодно, вода из родника не течет. Тогда женщины идут на реку, ломают камнем лед и берут воду оттуда. А что делать? Вот так бывает у нас в селении.

В первый год моей жизни в селе я почувствовала, что лето перестает лежать и уходит. Летом солнце покрывает все горы, но наступает день, когда одним горам достается больше солнца, а другим — меньше. Те, которым не достается совсем, становятся похожи на старых мужчин на годекане. Они постепенно засыпают — горы не спят, только когда солнце. А когда горы спят, кажется, что они умерли. Не люблю, когда в такие дни кричат ослы — и так неспокойно. Я так начинаю переживать, когда уходит лето. Грустно мне становится, воздуха не хватает, дышать не могу. Не знаю почему. Мне кажется, что зимой все умрут. Почему — тоже не знаю. Мне кажется, что зима как будто саван на нас надевает. Я видела однажды такое большое белое покрывало. Оно лежало у бабушки в сундуке. Бабушка сказала, когда она умрет, ее в это покрывало завернут. Я не люблю бабушку, но мне не хочется, чтобы она умирала. Мне не хочется, чтобы умирали горы, речка, чтобы умирало наше село. Как у меня все щиплется внутри, когда я стою возле обрыва и смотрю на белые горы. У меня, знаете, как будто внутри тоже большой комок шерсти. Он щиплется, щиплется, становится большим, пушистым, занимает много места, и мне тяжело дышать.

Вот когда солнце с гор уходит, еще трава желтеет. Птицы так спешат улететь из нашего села, как будто мы их чем-то обидели. Только курицы, утки, гуси и индюки никуда не улетают. Конечно, мы же их кормим, а другие птицы сами крошки подбирают, специально им никто не дает. И только-только эти птицы улетят, как в село приползают тучи — злые такие, они висят над нашими домами. Можно подумать, мы им тоже что-то плохое сделали. Хочется, чтобы всегда было лето.

Даже летом я сижу, смотрю на горы через обрыв — и уже жду, когда они начнут засыпать. Почему так? Они еще не спят, солнца на всех хватает, и даже птицы еще не знают, что скоро они улетят, а я уже сижу и жду, когда горы заснут. Зачем думать о плохом? Зачем ко мне приходят такие мысли? Может быть, это из-за шайтана, который в последние дни разговаривает со мной все чаще?

Раньше я могла жить без сахара и пить два стакана чая с одним кусочком. Потом мне стало не хватать. С того дня, как я первый раз без спроса вошла в бабушкину комнату и нашла мешок с сахаром, мне уже не хватало одного большого куска в день.

— Бери еще! Бери! — говорил мне шайтан.

Я знала, что это плохо. Если бы мы жили раньше, мне бы отрубили руку. Я так боялась, что старые адаты вернутся и мне отрубят руку. Что я бы делала с одной рукой? Только масло сбивать одной рукой можно. Но я же не хотела всю жизнь сбивать масло! Я хотела ткать ковер. Я хотела научиться писать, как дедушка, сидеть на почте и писать буквы на бумаге ручкой. Я даже рисовать хотела. Но людей по нашим обычаям рисовать нельзя, Аллаху это не нравится. А природу рисовать мне не нравилось. Поэтому я не рисовала, хотя у меня было три карандаша — синий, красный и зеленый.

Воровать сахар было легко — меня всегда посылали за вещами на второй этаж. За кисетом, за дедушкиной папахой, если он уходил, за чистым полотенцем. Я быстро забегала к бабушке в комнату, совала руку за занавеску и брала из мешка сахар.

— Два бери! Два! — говорил мне шайтан.

— Сахара мало станет, бабушка увидит, — отвечала я.

— Бери два!

Я брала два. Что я могла сделать? Мешок такой большой, думала я, может, бабушка не заметит, что я беру. Я думала, когда фрукты на деревьях созреют, я перестану брать сахар. Фруктов я могу есть сколько хочешь. Сначала созревает тутовник. Он похож на жирную гусеницу, но такой сладкий. Когда он падает с дерева на землю, то лопается, и кажется, что под деревом — много-много раздавленных гусениц. Дедушка стелит внизу клеенку и трусит дерево. Иногда мы собираем целое ведро с одного дерева.

За тутовником начинается черешня. В нашем саду растет красная и желтая. Маленькой я залезала на дерево, срывала черешню, ела ее, а косточки пуляла в соседний сад — пусть у них будет мусор. Но больше всего я люблю абрикосы — они у нас самые вкусные, длинные, откусишь — как мед на языке.

Абрикосы сначала бывают зеленые. Сыновья Салихи такие едят. А мне не нравятся — кислые. Я жду, когда они станут большими и желтыми.

Вот и тогда я так ждала, когда они созреют, я думала, что перестану брать сахар. Зачем мне сахар, когда есть абрикосы. Но когда они созрели, я все равно не перестала. Почему так получилось?! Абрикосы же я больше люблю, чем сахар. Но я никак не могла остановиться. Каждый день шайтан толкал меня в спину и заставлял заходить в бабушкину комнату. Я уже не хотела сахар — столько фруктов было, и дедушка покупал мне ирис. Но что я могла сделать? Это же не я, а шайтан.

В тот день дедушка собрал абрикосы. Принес деревянные ящики, в которых они не помнутся, и мы ждали машину, чтобы отвезти их на рынок. Бабушка послала меня наверх за новой клеенкой — люди приедут, их надо за стол посадить. Клеенка лежала в шкафу в коридоре второго этажа. Я быстро поднялась по лестнице, открыла шкаф.

— Хадижа! — позвал меня шайтан из бабушкиной комнаты.

Я вздрогнула — никак не могла привыкнуть к его голосу. Если бы у меня был камень, в котором живет сура, я бы не стала его слушать.

Я зашла в комнату, подбежала к занавеске, как обычно, сунула за нее руку. Там было пусто. Что такое, не поняла я. Где мешок? Я отдернула занавеску — мешка не было. Куда он делся?

— Так я и знала! — раздался за спиной голос.

Это был уже не шайтан, а бабушка. Я так вздрогнула, что сердце чуть через рот не выскочило.

— Так я и знала, что это ты воруешь сахар! — закричала бабушка.

Она так тихо подошла, я даже не услышала ее шагов. Какое у нее было злое лицо! Она вся покраснела, а нос у нее стал гнутым, как крючок.

— Я больше не буду, бабушка! Прости меня!

— Не будешь, да?! — крикнула она. — Вот сначала я тебя изобью, а потом ты не будешь!

Она подлетела ко мне как аждаха. Я закричала, у меня сердце вверх поднялось, и я боялась рот закрыть, чтобы нечаянно не укусить сердце.

Как она меня ударила палкой по спине, так больно было, у меня из глаз звезды выскочили.

— На тебе еще! На! — Она опускала палку на мою спину. — На!

— Уй, как больно! Мамочки!

— На!

— Мама!

— На тебе еще!

— Мама!

Я кричала, и мой собственный крик заходил мне в уши, как в узкое горлышко кувшина, и не мог оттуда вырваться. Моя голова чуть не лопнула.

— Мама!

Я никогда еще не видела, чтобы мама двигалась так быстро. Она забежала в комнату с вытянутыми руками, схватила меня и закрыла. У мамы руки были такие худые, их не хватило на всю меня. И бабушка все равно находила место, куда ударить. Мама выставила руки вперед, и палка несколько раз попала по ее узким кистям.

— Я тебе говорила, это она сахар берет! — Бабушка не могла успокоиться — била нас палкой как сумасшедшая.

— Тебе что, сахара жалко?! Пусть берет, она же ребенок! — крикнула мама.

— Ты зачем ее защищаешь? Вырастет воровкой, что будешь делать?! — бабушка еще раз ударила, мама успела повернуться, и она попала ей по спине. Тогда бабушка остановилась.

— Это только сахар, — сказала мама и заплакала.

— Это сейчас только сахар, потом она деньги брать будет. Она не понимает, когда говоришь — нельзя. Ее только палка научить может. Избаловали вы ее! Я говорила Расулу, не надо ей все, что хочет, покупать. Все, что хотела, ей давали. Испортили уже.

— У нее отца нет, а ты ее палкой бьешь за какой-то сахар.

— Астагфирулла, я ее не за сахар бью, я ее за воровство бью. — Бабушка еще раз замахнулась на нас, но не ударила. — Ты замуж выйдешь, уедешь, на мою голову ее оставишь. Я говорила, пусть Расула родственники забирают. Они ей такие же родственники бывают, как мы!

— Я ее мать!

— А я твоя мать, и не лезь, когда я ее воспитываю! Узнает кто-нибудь, какой позор будет, а! В глаза людям не смогу посмотреть! Мне это надо — этот позор?!

— Айке же позора не было, когда она мои галоши украла! — крикнула я.

— Вах, ты только посмотри! Она еще разговаривает! Я бы на твоем месте язык себе откусила. У-у-у, какая наглая, ты только посмотри… Я бы на твоем месте голову не могла поднять, не то что разговаривать! Руку тебе отрезать, бессовестной, надо! Негодяйка такая! Я тебе что, сахар не даю! Говори! Не даю я тебе сахар?!

— Это не я, бабушка.

— Вах, не ты! Я не видела сейчас, что ли?! А если не ты, то говори, кто?! Кроме нас, дома никого не бывает!

— Это шайтан, бабушка! Он говорил мне брать! Я не хотела. А он звал меня, говорит, заходи, бери сахар, еще бери, два куска бери. Я не хотела, я тысячу раз «бисмилля» сказала. А он, бывает же, звать не перестал. Я же камень потеряла, поэтому он пришел! Я не хотела брать твой сахар!

— Не придумывай мне!

Бабушка мне не поверила. Но она все равно пришила к моей юбке бусинку из Мекки с черным глазком, чтобы меня не сглазили, и я больше не воровала. Она дала мне еще один камушек с сурой, и я его трогала, когда видела бабушку, потому что моя бабушка — настоящий шайтан. Она так больно побила меня по спине, что я всю неделю лежать по ночам не могла. Только на боку спала. С того дня мама еще больше молчала. От нее не было слышно почти ни звука. Раньше она мне пела перед сном, теперь перестала. Мама не смеялась, когда бабушка нюхала табак после еды. Она только один раз сказала бабушке: «Я никогда тебя не прощу!» — и больше они особо не разговаривали.

Если бы я не любила так сахар, мама с бабушкой не поссорились бы. Они не успели помириться, и в этом виновата одна я.

Один раз, когда мы уже постелили на пол матрасы, я все равно ждала, что мама будет петь. Моя спина уже забыла палку, и я могла спать на спине. Я больше не злилась на бабушку. Зачем мама должна из-за меня на нее злиться? Мне хотелось, чтобы все стало как раньше. Чтобы они разговаривали. Чтобы мама хохотала, когда бабушка чихает.

— Мама, — позвала я.

— Что, Хадижа? — тихо спросила она.

— Мама, прости, да, бабушку. Я ее уже простила.

— Я тоже ее простила, — сказала мама. — Я не обижалась на нее.

— А почему ты тогда все время молчишь?

— Говорить не хочется, — ответила она.

Это был наш последний разговор, который я помню. Сначала я очень боялась, что Аллах разозлится на меня за то, что я слушалась шайтана, и накажет. Но потом, когда моя спина все забыла и я простила бабушку, я подумала, что Аллах мне тоже все забудет. Дедушка говорил, что Аллах — милосердный. Что люди даже в тысячу раз с ним не сравнятся, такой он хороший. Мне казалось: если я и мама простили бабушку, то и Он меня простил. Я уже была уверена, что прощена, пока Он меня не наказал.

* * *

Обычно семья генерала Казибекова приезжает в начале лета. Его жена с детьми живет в том красивом доме у родника, а сам генерал приезжает из города на серебристой «Волге» по выходным, но и то не каждые выходные. В нашем селе столько разговоров о генерале, что долгое время я представляла его самым главным человеком на свете.

Однажды мы шли с мамой на родник. Это было уже после того, как бабушка отлупила меня палкой. Я несла эмалированный чайник. Мама — кувшин. Мимо нас проехала «Волга», на солнце машина переливалась, как форель в речке. Даже мамин железный кувшин не был таким блестящим, как эта машина, хотя мама всегда натирала его. К машине генерала Казибекова как будто приклеили много-много маленьких блестящих звездочек. У меня даже глаза заболели на нее смотреть. Я никогда еще не видела генерала. Но машина проехала так быстро, что я не успела никого в ней разглядеть.

Когда мы дошли до их дома, машина уже стояла возле него, и ворота были открыты. Сначала из машины вышел низкий толстый мужчина в потной рубашке. Я всегда по-другому представляла генерала — высоким в военной форме. Я так расстроилась, когда генерал оказался не таким. Но потом из машины вышел второй человек — высокий, в форме и с усами. Это и был генерал. У нас в селе мужчины если отращивали усы, то всегда вместе с бородой. А у генерала бороды не было. Он был очень важный. Точно такой, как генерал.

За генералом из машины вышел мальчик, на несколько лет старше меня. Какой это был красивый мальчик — на нем были красивые брюки и блестящие туфли. Я сразу поняла, что он — городской. Я остановилась, чтобы посмотреть на генерала и на машину. Как я им завидовала — у них такой дом, такая машина, все что хочешь у них есть.

— Махач! — позвал генерал и зашел в ворота.

Мальчик побежал за ним. Они с нами даже не поздоровались. Конечно, кто мы такие были, чтобы с нами здороваться. Раньше мы тоже были городскими, и у моего папы тоже была очень хорошая работа, он мог купить мне все. Я посмотрела на свои галоши. По сравнению с туфлями этого мальчика мои галоши — просто позор. Я посмотрела на мамины ноги — на ней были резиновые шлепки. Ее ноги были меньше шлепок, поэтому когда мама ходила, то смешно подворачивала ноги. Конечно, Казибековы с нами здороваться не будут. Надо было маме надеть синюю юбку. Это был день, когда я впервые встретила Махача.

* * *

Мне тринадцать лет, и я начала писать этот дневник, когда уже все случилось. Сначала я не хотела, даже не думала. Вспоминала зеленые книги у дедушки под столом на почте. Сидя на полу и листая их, с непонятными мне буквами, я думала, что книги пишут только гении, важные люди, вроде нашего генерала или Толстого. В школе меня научили читать и писать, и вот я сама исписала уже столько листов. Значит, книгу писать легко, особенно если знаешь, что ее никто не прочтет.

В нашем доме опасно вести дневник — его всегда надо хорошенько прятать, чтобы не нашли и не захотели почитать. На моем дневнике есть замок — маленький металлический, ключ от него я ношу на груди на золотой цепочке, которую бабушка подарила мне на день рождения. А дневник — толстую розовую тетрадь — подарили мои одноклассницы, наши сельчанки. У меня в голове и мысли не было такой — записывать, что у нас в доме происходило и происходит. Но когда я увидела на тетради замок, мне сразу захотелось рассказать ей все, потому что эта тетрадь похожа на меня — розовая и гладкая с виду, она умеет закрываться на замок, как и я привыкла держать свой рот и сердце на замке. Не дай Аллах, кто-нибудь найдет эту тетрадь, сломает замок (что его ломать, он не крепкий) и прочтет все, что в ней написано. Узнает о моем позоре. Позоре, который я давно храню под замком.

Мне сразу захотелось рассказать о Махаче, еще на первой странице — я часто думаю о нем, но я себе не разрешила. На первой, на второй и на третьей страницах я говорила себе «нельзя» — разве можно писать про чужого парня в своем дневнике? Но мне так хотелось написать его имя. Мне так хотелось увидеть его имя на белых листах своей розовой тетради. Они такие гладкие и приятные на ощупь. От них даже пахнет какими-то духами. Наверное, это дорогая тетрадь. Теперь, когда имя написано, я могу продолжать. В тетради триста листов. Но у меня нет столько историй. Моя жизнь в нашем сельском доме — скучная, никогда ничего не происходит. Скоро я закончу записывать, и в тетради останется много-много чистых листов. Если бы я жила в городе, там жизнь не была бы такой скучной и я бы исписала всю тетрадь. Хотя я уже пожалела, что начала вести дневник, потому что теперь надо рассказать, как Аллах меня наказал, но когда я думаю об этом, у меня из глаз идут слезы. Я только беру ручку и ставлю ее стержнем на бумагу, как слезы заливают мне все лицо, капают на тетрадь, бумага мокнет. Как можно так писать? Раньше я умела держать слезы в глазах — надо было не моргать, и они не катились дальше, стояли в глазах, а потом высыхали, или их можно было вытереть рукой. Теперь мои слезы изменились — может быть, с возрастом они меняются у человека? Моргай, не моргай — вытекают сами. Новые слезы выталкивают из глаз старые и текут, текут, текут. А может быть, так получилось потому, что, когда Аллах меня наказал, я часто сидела у обрыва и, наклонившись вниз, смотрела на речку? Как я хотела упасть и утонуть в ней! Сломать себе руки и ноги и лежать на скользких камнях под водой не в силах пошевелиться. Я даже чувствовала спиной их холод. И кричать от боли, но так, чтобы меня никто не услышал. Разве тогда, сидя у обрыва, я не кричала про себя? Я кричала не переставая. Но разве меня кто-то слышал? Прыгнуть у меня не хватило сил — это был бы самый большой грех, меня не похоронили бы тогда на нашем кладбище, а в другом месте одной лежать страшно. Я много раз представляла — как я лежу на камнях, мои руки сломаны, волосы распустились по воде, и вода рядом с моей головой как будто стала черная, мои глаза как два фундука, они открыты, смотрят вверх, я кричу, но изо рта выходит только журчание речки. Мне нравилась такая смерть. Она была красивой, как в старых легендах. А еще я мечтала о том, что Махач придет в наш сад в своих красивых блестящих туфлях, подойдет к обрыву, посмотрит вниз и увидит там меня. Он подойдет тогда к черешневому дереву, отломит от него ветку с белыми цветами… Когда Аллах меня наказал, стояла осень, все умирало, и не только горы, но даже люди, а я все равно представляла, что Махач отламывает ветку в цветах. Он бросает ее вниз с обрыва, ветка падает и ложится мне на грудь. Как это красиво! Я не хотела, чтобы Махач тоже прыгнул вниз от горя. Пусть бы умерла я одна, а остальные пусть бы жили долго и были счастливы. Я хотела, чтобы речка сама потянула меня, но она не потянула… Со мной ничего не случилось. Только слезы текли как река.

Умри я, Махач не бросил бы ветку в реку. Что ему делать в нашем саду? Мы бедные — они богатые. Раньше я не знала, что мы бедные, потому что у всех в нашем селе были почти одинаковые дома, одинаковые коровы, бараны и утки. Но через несколько лет после того, как мы переехали, село стало меняться: сельчане строили на месте старых домов новые — кирпичные, с железными заборами вокруг. Мужчины уезжали в Россию и возвращались с заработком. Некоторые приезжали на машинах — иномарках. Почту закрыли. Не знаю почему. Наверное, люди перестали писать друг другу письма.

Дедушка говорит, что нельзя открывать душу для плохого. Что злость и зависть — очень плохие чувства.

— Пусть они себе строят, — говорит он. — Нам что? Нам от этого ни холодно, ни жарко.

Если бы он знал, как у меня все кипятится внутри, когда моим ровесницам родители покупают красивую одежду. Если бы он знал, то так бы не говорил. Моим одноклассницам много чего привозят из Москвы. А я умираю от зависти. От злости у меня леденеют ступни и ладони. Так что мне и холодно, и жарко. В душе моей кипятятся плохие чувства. Не знаю, когда я открыла душу для плохого. Может быть, когда начала отзываться на голос шайтана, или когда ела еду с могил… Или когда… Нет, еще не настало время. Тебе, моя тетрадь, лучше пока не знать, как наказал меня Аллах. Вот сколько слез. Разве я могу писать на мокрой бумаге? Одно я могу сказать тебе — в моей душе давно живет плохое.

* * *

В тот день я бежала к дедушке. Было очень жарко, и даже зимой, вспоминая о том дне, я начинаю гореть. Меня окружали летние звуки. У зимы и у лета есть свои голоса и свои песни. У лета голос молодой женщины, у зимы — старой. Летом песня будто ковер сплетается из разных звуков, похожих на цветные нитки: красные, зеленые, синие. Эти нитки тянутся из домов — люди бегают туда-сюда, их шаги быстро стучат по земле, хлопают калитки, кричит петух, и даже дым от костра, на котором пекут лепешки, тоже идет желтой ниткой через все село. А зимой ковер не ткется. Зима натягивает серую основу на станок и на этом останавливается. Если станок в доме пустой, значит, случилось что-то плохое — хозяйка заболела или умерла. Ни одна хозяйка не перестанет ткать ковер. Заканчивая один, она тут же начинает другой. Так может быть только зимой — когда вокруг все серо-белое, а песня — старая, хриплая, как звук, который получается, когда проведешь пальцем по тугим ниткам основы.

Я бежала на почту. В пакете лежала лепешка с сыром дедушке на обед. Я подумала о том, что дедушка уже купил мне ирисок и заварил чай. От этой мысли побежала быстрей. И вдруг в ногу врезалось что-то острое. От боли нога подвернулась, и я полетела вниз. Я успела выставить руки вперед, но все равно ударилась о кочку и закричала от боли. Раздался смех. Кто так громко смеется, удивилась я, подняла голову и увидела возле дерева у дороги ребят. Я не поверила своим глазам, когда увидела среди них Махача. Они вышли на дорогу и смеялись надо мной. Я только о Махаче и думала с тех пор, как мы с мамой увидели его возле родника. Я думала, что он не такой, как остальные сельские парни, думала, что он другой, городской. А он!

Я быстренько поднялась. Схватила с земли лепешку и сыр, выпавшие из пакета. Вытерла рукавом пыль с сыра. От стыда у меня горело лицо. Почему они надо мной смеются, спрашивала себя я. Почему не уходят? Что я им сделала? Такой был позор, что я упала при них. Я хорошенько посмотрела на землю и увидела тонкую проволоку, одним концом привязанную к дереву. Они специально привязали ее, чтобы я упала, догадалась я. У меня что-то потекло по губе, я потрогала — кровь. Я подняла руку к лицу и так стояла — закрывшись, пока они хохотали.

— Ладно, пойдем, — сказал Махач мальчикам.

Услышав его голос, я не смогла больше там стоять и побежала прочь, хотя нога сильно болела. От бега поднялся ветер в ушах.

— Что случилось? — Дедушка вскочил со стула, когда я забежала к нему на почту.

У меня на лице перемешались кровь и слезы. Мне казалось, что мое сердце размякло, как лепешка, которую бросили в молоко.

— Я упала там, на дороге!

— Как упала?! Зачем упала?! Почему упала?! — волновался дедушка.

— Споткнулась о камень. Кто-то камень на дороге бросил. Я бежала, его не увидела, — обманула я, мне не хотелось, чтобы дедушка плохо относился к Махачу. Зачем я это делала? Дедушка все равно не стал бы ссориться с генералом.

Дедушка намочил полотенце и положил его на мое лицо. Я сидела задрав голову и смотрела в потолок.

Я люблю смотреть на потолки и на стены. Там, где известка треснула, мне кажутся фигуры разных животных и людей. Я часто вижу на потолках Тамерлана или деда Ахмеда в высокой папахе. Я могу целый час смотреть вот так. Фигуры меняются — наместо деда Ахмеда может появиться точильный камень, наместо Тамерлана — гора. Иногда в моих фигурах мужчины превращаются в женщин. А иногда — в шайтана. Когда я вижу шайтана, я сразу опускаю глаза и трогаю камень. Почему он не оставит меня в покое?

В тот день я смотрела на потолок и ничего не видела. Мокрое полотенце давило скользким камнем. Один только вопрос крутился в моей голове: зачем Махач смеялся надо мной? Как я ненавижу его теперь! Если его задавит машина, от радости я буду танцевать!

* * *

Приближалась свадьба дяди, и дедушка обещал купить мне блестящее розовое платье. Во время свадьбы все смотрят на родню жениха, а после шушукаются по домам. Бабушка уже ездила в город смотреть платье для невесты.

— Клянусь Аллахом, где они такие цены берут? — жаловалась она потом Салихе.

— Уй! — уйкнула Салиха, услышав цену. — Ты помнишь, да, в каком платье я замуж выходила? От матери моей оно мне досталось. А ей — от ее матери. Что это за порядки новые, никак не пойму. Глазом не успели моргнуть, уже все порядки поменялись. Теперь всем городские платья подавай. Где такие деньги брать?

Я сидела за занавеской, закрывающей проход в другую комнату, и сквозь щелку подсматривала за ними.

Бабушка и Салиха сидели на маленьких подушках, поджав ноги. На клеенке лежали шоколадные пряники, привезенные из города, и вазочка с колотым сахаром. Бабушка шумно пила чай-кипяток, причмокивала и щурилась. Вот откуда у нее такие морщины.

— Платье — вот такое широкое, — бабушка показала руками, и получился такой же размер, как живот Салихи. Салиха — самая толстая женщина в нашем селе. — Вот здесь все ажурное в блестках, — бабушка показала на грудь, — а вот тут, на подоле, такая круглая железка. Я еще так удивилась, когда увидела. Обруч, говорят, чтобы платье стояло…

— Ты основное внимание невесте давай, а не платью, — сказала Салиха и потянулась за вторым пряником. Итак толстая, куда в нее столько лезет. Скоро в ворота проходить не будет. — Ты вспомни, что у Малики, которая бывает родственницей Бесме, случилось…

— Что случилось? Когда? — Бабушка пододвинулась ближе к Салихе и приложила руку к уху.

Дедушка говорил, что бабушка начала плохо слышать, когда он на деньги от урожая хурмы купил ей серьги с большими красными камнями. Бабушка так хотела показать всем свои серьги, что специально начала прикладывать руку к уху.

— Вай, а ты не знаешь?! Ой, что было, сейчас я тебе расскажу, — Салиха смахнула с толстых рук крошки и провела рукой возле бабушкиного носа, как будто гладила воздух.

У Салихи на пальце было кольцо с большим желтым камнем. Это кольцо у нее появилось как раз в тот день, когда наши куры зашли в ее огород. Салиха прибежала к бабушке и начала махать рукой, на которой было кольцо.

— Ты что за своими курами не следишь?! Они у меня в огороде огурцы едят!

Бабушка пекла в саду хлеб. Она встала, подошла к Салихе, хорошенько посмотрела на ее кольцо, потом выпрямилась и приложила руку к уху, на котором висела серьга.

— Что-что? — спросила она. — Ничего не слышно. Повтори еще!

Я этого не видела, мы в городе тогда жили. Мне дедушка рассказал.

Салиха откусила пряник. Как она умела сделать сладкое лицо!

— Короче, засватали они дочь одних за своего сына, — сказала она. — Кто-то из родственников посоветовал. Короче, дядя у нее, бывает же, глава ихней администрации. Столько хвалили — родители такие, приданное такое, сама тоже завидная невеста. Короче, пришли, посидели, все как положено. Невеста тоже вышла, показалась. Засватали.

— Аха-ха-ха, — закивала головой бабушка, наклоняясь к Салихе.

— Ну, слушай дальше что было, — Салиха взяла еще пряник. — А ее родители говорят им, бабушка у нас старая, надо быстрее свадьбу играть, пока не умерла, потом долго траур держать придется. Те согласились. Их брат — глава администрации — тоже такой крутой приехал, все помог, все что надо привез, подготовил. Сыграли свадьбу… Брачная ночь тоже была.

— Аха-ха-ха… — бабушка чуть не упала Салихе на колени.

— Ночью темно было, жених ее не видел.

— Ва-ба-бай, на свадьбе тоже не видел?

— На свадьбе фата ей лицо закрывала.

— Аха-ха-ха…

— Короче, утром он на нее посмотрел, а у нее — вот такая щека, — Салиха приложила к щеке пряник.

— Астагфирулла! — бабушка отпрянула от Салихи.

— Клянусь Аллахом, да! Сама не видела, золовка рассказывала. Вот такая у нее щека — одна в два раза больше другой. Говорят, родилась она такая. Парень к родителям побежал — не буду я с этой аждахой жить… Те — сынок, что делать, женился, теперь живи. Нет, и все, говорит, жить с ней не буду. Ее родственники приехали, уговаривали. Дядя приезжал. Не уговорили. В тот же день они ее к родителям отправили. Поэтому больше внимания невесте давать надо.

— Я ее каждый день вижу — на родник, с родника ходит, — сказала бабушка. Ее глаза блестели — она любила собирать сплетни.

— Все равно внимания больше давай, — повторила Салиха и откусила пряник.

Они замолчали, только слышно было, как бабушка грызет сахар, а Салиха дует на чай. Я ждала, когда Салиха уйдет — при гостях я не могла брать еду с клеенки.

— Позавчера к Эльмире из города племянница приехала, Зумкина дочка, — сказала Салиха, смахивая с рук крошки.

— Аха-ха-ха…

— Сегодня мимо Абидаткиного дома она проходила. Накрашенная вся, — сказала Салиха, и бабушка покачала головой. — Абидатка видела. Губы красные. Щеки тоже крашеные. Была б это моя дочка, избила бы.

— У-у-у, смотреть неприятно, — сказала бабушка.

— Учится она — в мединституте в Махачкале.

— У-у-у…

— Нашим бабушкам не разрешали учиться, и правильно. Зачем обычаи нарушать? Жена будет на работе, кто кушать будет готовить, убирать? Это уже не жена. Никто ее из нашего села не засватает.

— Непорядочная, что ли? — спросила бабушка.

— Не знаю, но говорят… — Салиха наклонилась к бабушкиному уху.

— Астагфирулла!

Все женщины в нашем селе были сплетницами. Когда Салиха пойдет к другим соседям, она будет сплетничать про нас.

* * *

Мне никто ничего не рассказывал. Но я слышала, как шушукалась бабушка с Салихой, ловила обрывки чужих разговоров, и много раз до меня доходило слово «свадьба». Я думала, они все говорят о дядиной свадьбе. Вышло по-другому — они говорили о свадьбе моей матери. Я ушам не поверила, когда подслушала новый разговор бабушки с Салихой.

— Курбановы сразу сыграют свадьбу, как только мы Хаджи-Мурада женим, — говорила бабушка. — Выше головы прыгать не будут, все скоромно сделают, у жениха это тоже второй брак. С первой женой они разошлись.

— Почему разошлись? — спросила Салиха, а я, сидя за занавеской, никак не могла понять — какое нам дело до свадьбы этих Курбановых.

— Детей у них не было, — ответила бабушка. — Говорят, вина со стороны жены.

— С Айшей им нечего боятся — вон у нее дочка есть.

— Хадижа с нами останется, — сказала бабушка, и у меня все внутри похолодело — они говорят обо мне и о маме! Это мама выходит замуж!

— Айша согласилась? — спросила Салиха.

— Это вопрос решенный, — сказала бабушка таким же голосом, каким говорила дедушке, какого барана надо зарезать.

— Такая обуза… — Салиха закачала головой.

— Что делать… — бабушка вздохнула. — Платье свадебное Надире купили, — она поднялась с подушки. — Завтра ей отнесем.

Салиха тоже подняла свой живот. Когда они ушли на второй этаж смотреть платье, я выскочила из-за занавески и побежала во двор. Мама выйдет замуж и уедет к Курбановым, билось в моей голове. А я останусь с бабушкой и дедушкой.

«Я люблю только маму!» — хотела кричать я.

Я знала, мама уедет, а бабушка будет каждый день меня бить!

Во дворе ходили куры. Я захотела забежать в курятник и разбить все яйца.

Однажды бабушка разрешила мне посмотреть, как из яйца вылупляется цыпленок. Мы вместе пришли в курятник. Яйца лежали в гнезде, и на одном появилась маленькая дырочка — это цыпленок бил яйцо клювом с другой стороны. Не знаю, что со мной случилось, я же говорю — во мне живет плохое, — я схватила яйцо и хотела его поцеловать. Но бабушка закричала на меня и ударила по лицу. Я бросила яйцо, и цыпленок умер. Я не хотела его убивать, я хотела играть с ним. Цыплята такие бывают красивые, когда без перьев, в желтом пуху. Я хотела потрогать их, пока они не превратились в противных куриц. Дедушка говорил, их нельзя брать на руки, пока они еще маленькие, и правильно бабушка сделала, что меня побила.

Я выбежала за ворота. Куда мне бежать? Я так хотела уйти из этого дома навсегда, но, кроме него, у меня не было другого. Я побежала на кладбище, потому что хотела умереть. Если я умру, думала я, меня все равно туда отнесут. Я больше не буду ничего есть, решила я, и умру от голода.

Сначала я хотела спрятаться на старом кладбище, но могильные камни там — узкие и низкие, я не могла за ними спрятаться. На новом кладбище я нашла высокий камень, села за него, и спине стало тепло — его нагрело солнце. Я сидела на земле, спрятавшись за камнем, и смотрела на облака. Надо мной проплывали бараны — целое стадо, слоны. Однажды папа купил мне футболку, на ней спереди был нарисован слон. Облака приходили и уходили. Я махала им рукой. Летом, когда солнце, они такие добрые. Еще я видела на небе свадебное платье — широкое, с обручем внутри, точно такое лежало на кровати в бабушкиной комнате. Интересно, мама тоже будет выходить замуж в таком платье, подумала я? Слезы потекли по моему лицу. У меня внутри все сдавило, я была как цыпленок, который не может вылезти из яйца. Я стала плакать еще сильней — так сильно, что у меня изо рта полез громкий плач, и я закрыла рот рукой. Потом я подумала про человека, который похоронен в этой могиле. Я даже не знала, мужчина это или женщина, потому что не умела читать. Наверное, представляла я, он лежит и думает — что она пришла на мою могилу плакать, я же ее не знаю, мы даже не родственники с ней?

Мне стало интересно, слышат ли покойники. Один раз я видела во сне папу, и он сказал мне, что все очень хорошо слышит. Он сказал, что разные покойники слышат разными частями тела — кто-то головой, кто-то телом, кто-то ногами, а кто-то руками. Мой отец слышал руками. Когда он это сказал, показал мне свои ладони. А чем слышит этот покойник? Я не знала.

— Мама замуж выходит и уезжает к этим Курбановым, — сказала я человеку, который был похоронен в этой могиле. — А я остаюсь с бабушкой и дедушкой. Бабушка меня не любит. Я тоже ее не люблю. У меня умер папа. Как ты, совсем умер. Я осталась с мамой. Почему она должна уехать? Зачем? Я тоже хочу умереть.

Я представила, как я умерла и осталась возле этого камня.

— Если бы ты знал, как я хочу умереть, — сказала я человеку, который был похоронен в этой могиле. — Ты можешь сделать так, чтобы я умерла прямо сейчас? — спросила я его. — Прошу тебя, сделай, да. Пусть они все пожалеют. И еще сделай так, чтобы мама к этим Курбановым не уезжала, — просила я, еще не зная, что скоро мое желание исполнится…

Меня никто не искал, и я стала думать о Махаче. Когда меня похоронят, представляла я, он придет на кладбище в своей красивой одежде и положит мне на могилу ветку цветущей черешни. Жаль, конечно, что я умираю не весной, тогда ему легче было бы достать ветку. Мне было так приятно думать о Махаче, что я даже перестала плакать и мечтала о нем.

Я не знаю, сколько времени я сидела у того камня, у меня же не было часов, но день изменился. Солнце начало заходить за гору. Сначала это бывает красиво — когда солнце заходит. Ты смотришь на дома, а у них на крыше — тонкое золото. Смотришь на горы, и кажется, что у них на вершине — золотая корона. Все так блестит, как золотое кольцо, цепочка или зуб. Но проходит время, наверное час, и золото уходит, приходит тень. А солнце, красное, как помидор, падает в дырку, которая получается между двумя горами. Что там, за этой дыркой? Я никогда так далеко не ходила. Иногда мы с дедушкой ходили гулять в горы. Шли-шли, а до тех гор так и не дошли. Мне хотелось пойти туда поздно вечером и обойти их, чтобы увидеть, как за ними лежит красное солнце. Спит на боку до утра.

Мой камень стал холодеть. Как я останусь здесь ночью среди мертвых, испугалась я. Нужно умереть, пока не наступила ночь.

— Ты можешь сделать так, чтобы я умерла прямо сейчас? — спросила я человека, чья могила это была.

У меня по спине побежали холодные мурашки. Я начала плакать. Из моих глаз вытекало столько слез, что даже небо расстроилось из-за меня. Облака уплыли, на их место приплыли тучи. Очень быстро вокруг потемнело, хотя ночь еще не наступила. Я услышала, как вдалеке по дороге пастух гонит коров. Их мычание доходило до меня. Маленькие капли упали с неба мне на руки. Воздух изменился, стал двигаться и шевелить траву у моих галош. У меня в груди появилось странное чувство — как будто по ней водили мягким куриным пером, только с обратной стороны. Я никогда еще не была на кладбище вечером во время дождя.

Ветер принес мне обертку от конфеты, она прилипла к моей ноге. Я захотела оказаться дома, возле теплой печки, в которую бабушка подбросила сухой хворост, — сидеть на подушке, греться и пить горячий чай вприкуску. Я захотела побежать домой, но вспомнила о том, что они должны найти меня мертвой. Я представила, как утром они приходят на кладбище, а я лежу на земле у этой могилы. На моих волосах роса, а руки и ноги холодные. Бабушка плачет и жалеет, что била меня палкой. Мама тоже плачет. И дедушка плачет. Они жалеют меня и говорят: «Прости, Хадижа, что мы так плохо с тобой обращались». Но уже поздно. Я уже не оживу. Не встану с травы. Не открою глаза. Не скажу им ни слова. Не прощу их. И они всю жизнь будут жалеть о том, что не любили меня.

Дождь полил с неба. Мой платок промок. Камень стал очень холодным. С него мне за шиворот стекала холодная вода и тонкими змейками ползла вниз по спине. Я зажмурила глаза, закрыла голову руками и сидела так, прячась от дождя, пока мне в голову не пришла страшная мысль — как будто это не камень, а покойник прикасается ко мне холодными руками. Мне нужно бежать домой! Я открыла глаза и закричала. Пока я сидела с закрытыми глазами, вокруг все потемнело. Я не видела дорогу, которая вела к нашему дому.

Вокруг меня стояли могильные камни — темные. Я вспомнила дядю Абдуллу, который недавно умер, я еще ела с его могилы конфеты. Я подумала, что он сейчас может выйти из могилы и прийти за мной. В галошах собралась вода, и от холода я не могла пошевелить пальцами. Я хотела встать, но потом представила, что дядя Абдулла уже стоит за моим камнем и прикладывает свои холодные руки к моей спине, чтобы услышать, о чем я думаю. Я закричала, но крик у меня не получился.

— Мама! — позвала я.

Мне показалось, что они уже идут за мной — все покойники, с могил которых я брала еду.

— Я не много брала, — заплакала я. — Одну конфету или две. Я все не трогала.

На горе закричала какая-то птица. Мое сердце чуть не выпрыгнуло изо рта.

— Бабушка! — крикнула я.

Это не птица кричит, а покойники, пронеслось в моей голове. Они идут за мной! Зачем я не осталась дома, ругала я себя. Зачем?!

Потом я вспомнила свою прапрабабушку, которая тоже похоронена здесь, и прабабушкиного брата, которого отравили наши родственники.

— Прапрабабушка, приходи ко мне! — стала звать я.

На небе сверкнула фиолетовая полоска, и камни вокруг меня задвигались, протянули ко мне каменные руки. У меня сердце заледенело, и я закричала. В глазах засеребрились маленькие точки, как на машине генерала Казибекова. И я оказалась в каком-то доме. Это был как будто наш дом и не наш. Стены были обмазаны глиной, полы деревянные, но без ковров — голые. Никакой мебели в доме не было, даже печки, поэтому было очень холодно. Только у стены стоял станок с уже начатым ковром. Я посмотрела по сторонам и увидела очень красивую женщину в старых одеждах. Она сидела перед станком на полу, поджав ноги.

— Все забрали, — сказала она, — ничего не оставили.

Она заплакала и взялась за ковер. Женщина вынимала из пучков разноцветные нитки — синие, желтые, красные, зеленые — и вплетала их в основу. У нее получались очень красивые узоры — ромбы, квадраты, разные фигуры.

— Хочешь попробовать? — спросила она.

— Хочу, — ответила я.

Она положила передо мной пучки ниток разных цветов и сказала, чтобы я выбрала свою нитку.

— Только выбирай осторожно, — сказала она. — От того, какую нитку ты выберешь, зависит твоя судьба.

Сначала моя рука потянулась за желтой ниткой. Мне нравится желтый — таким бывает солнце. Потом за красной — я люблю красный, он виден издалека. Но взяла я зеленую нитку, потому что такого цвета лето — когда все живое. Женщина покачала головой — ей не понравился мой выбор.

Она немного отодвинулась, уступая мне место у станка. И я вплела в основу свою нитку — поверх красного ряда. Женщина вынула из пучка еще зеленые нитки и вплела их над моей ниткой — получился Тамерлан.

— Это Тамерлан? — спросила я.

— Это овца — жертвенное животное, — ответила она. — Каждый ковер рассказывает свою историю. Ее можно прочесть в узорах.

— А какую историю рассказывает твой ковер? — спросила я.

— Мой ковер рассказывает историю Каменного Мальчика. Давным-давно, меня еще не было на свете, к нам в горы пришел страшный завоеватель и привел с собой множество воинов. Их было столько, сколько ворсинок в этом ковре. Они еще не дошли до нашего села, когда встретили мальчика. Он играл на свирели и пас овец. Вот они — вытканные зелеными нитками.

— А какого цвета мальчик?

— Красного, — сказала она и стала ткать свирель красными нитками. — Завоеватель приказал мальчику отвести их в село. Мальчик повел их, но завел в другую сторону — туда, где стоят непроходимые горы и не выпускают никого обратно. Когда завоеватель замахнулся над сердцем мальчика кинжалом, Аллах превратил мальчика в гору. Он до сих пор стоит в стороне от нашего села.

— А ты кто? — спросила я.

— Твоя прапрабабушка, — ответила она.

— Ты умерла! — крикнула я.

— Ты меня звала. — Женщина посмотрела на меня своими черными глазами.

В это время в комнату вошел мальчик — младше меня. Он принес с собой мой эмалированный чайник, с которым я все время ходила на родник.

— Все забрали, — повторила она, — ничего не оставили.

Мальчик поставил перед нами чайник и стаканы.

— Рамазан, налей чай, — сказала ему женщина.

— В чайнике холодная вода, — закричала я. — Не наливай! Мне и так холодно!

— Тебе надо согреться, — сказала прапрабабушка.

— Я не буду пить холодный чай! Мне холодно! Я замерзла!

— Не бойся, — сказал мальчик. — Это вода из нашего чайника. Пей, она горячая.

Я взяла в руки стакан, в нем оказался чай-кипяток. Я сделала несколько глотков, и мне стало очень жарко. Мне было так жарко, как будто воду-кипяток вылили на голову.

— Дай, да, я еще выберу нитку, — попросила я прапрабабушку.

— Нельзя, — сказала она. — Можно выбирать только один раз.

— Дай я еще выберу! Пожалуйста! — закричала я.

Не знаю, зачем мне понадобилась эта нитка. Но в том доме я очень хотела выбрать нитку другого цвета.

— Дай мне еще нитку! Пожалуйста!

Женщина протянула ко мне руки, подняла меня с пола, посадила к себе на колени и стала качать. Когда она подняла на меня лицо, я увидела, что это мама.

— Мама, дай мне еще нитку!

— Тихо, — говорила мама. — Сейчас дедушка приведет врача…

Ковер уплыл далеко-далеко, и я оказалась на бабушкиной кровати. Мама держала меня на руках. Кровать качала нас. Рядом появилось лицо бабушки с красным носом, она шумно дышала, как будто нюхала табак. Кровать качала нас, как волны на море.

— Мама, возьми у прапрабабушки другую нитку, — попросила я, но покрывало поднялось с кровати как волна, заблестело над моей головой, накрыло меня, и больше я ничего не помню.

* * *

Следующие дни я плохо помню. Единственное, что возвращается в память, — сильный жар и боль в коленях. Ноги болели так, будто кто-то брал меня за ступни и крутил их в разные стороны. Я не могла лежать спокойно, мои ноги постоянно были в движении, я терла одну ступню о другую, хотела сбросить с них невидимые руки, но легче мне не становилось. Почему-то я представляла себя керосиновой лампой, в которой сильно повернули фитиль, огонь разгорелся, и стекло сейчас лопнет. Я сейчас лопну, казалось мне, потому что очень горячо, внутри огонь. Приходил врач, которого дедушка привел из соседнего села. Дедушке пришлось пройти ночью под дождем по скользким дорогам три километра туда и обратно. Даже врач не смог повернуть во мне фитиль в обратную сторону. Я больше не могла терпеть и звала маму, хотя мама всегда сидела рядом со мной на бабушкиной кровати. Часто появлялась бабушка, я запомнила ее красный нос, который приближался к моему лицу. Когда я думала, что сейчас взорвусь на части, кровать проваливала меня вниз, куда-то под землю, и там я попадала в тот пустой дом. Там меня ждала женщина. Она снимала платок, и я видела, как тяжело повисают до пояса ее черные косы. Она снова ткала ковер — моя прапрабабушка.

— Пить, — просила я, и появлялся мальчик с моим эмалированным чайником.

— Не бойся, — говорил он, — это вода из нашего чайника.

Я постоянно просила женщину дать мне еще выбрать нитку, но она только качала головой, отчего ее косы колыхались. Она вязала ковер, и на нем постепенно начали появляться желтые узоры. Она ткала солнце, которое поднималось из-за гор и грело баранов и Каменного Мальчика. Тогда я поняла, что мне надо было выбрать желтую нитку.

— Дай мне желтую нитку, — просила я, но она снова качала головой.

Потом кровать возвращала меня к маме. Я бы радовалась, если бы бабушка разрешила мне полежать на ее кровати в другое время, а в те дни я хотела лежать на полу — он бы не бросал меня вверх-вниз. Я просила, чтобы меня переложили на пол.

— Пол холодный, тебе надо быть в тепле, — говорила мама.

Один раз кровать меня подкинула наверх, я проснулась и почувствовала, что огонь уже не горит так сильно. Но рука, которая крутила ноги, перешла на грудь и стала сильно на нее давить. Мое горло сузилось, воздух не попадал в него, я дышала как бабушка, когда она нюхает табак. С каждым вздохом рука давила больней. Внутри совсем не осталось места для воздуха. Он выходил из меня с таким неприятным звуком и такой горячий, что я могла обжечь маме лицо.

Я не знаю, сколько дней прошло. Помню, как кровать в другой раз забрала меня вниз, я снова пила горячий чай, а потом вернула наверх, и я услышала голос бабушки.

— Свадьбу все равно через неделю сыграем, — говорила она. — Завтра позовем к ней муллу. А что делать? Сама слышала, что врач сказал…

— Она не умрет, — услышала я голос мамы, она говорила шепотом, — не надо свадьбу торопить. Она поправится.

— Потом траур держать, год ждать, — сказала бабушка, и кровать снова забрала меня вниз.

Моя прапрабабушка была не похожа на бабушку. Прапрабабушка была красивой, с белой кожей, черными бровями и красными губами. Как она могла родить дочку, которая потом родила такую страшную бабушку? Моя бабушка была похожа на аждаху.

Мы ткали ковер. Прапрабабушка положила мне в руки пучок зеленых ниток, и я ткала своего барана. Он получался у меня треугольным, но мне все равно были хорошо видны его копыта и кучерявая шерсть. Я могла гладить его сколько хочу. Я погладила своего барана, и вдруг он заблеял. Как я обрадовалась! Прапрабабушка перестала ткать, повернула голову на его голос, желтая нитка повисла в ее пальцах. Мне тоже голос барана показался каким-то странным. Кровать бросила меня вверх, и я увидела человека в белой одежде и с длинной бородой. Он наклонился ко мне, перебирал пальцами четки и пел молитвы. Это мулла, поняла я. Зачем он пришел? Откуда знает, что я разговаривала с шайтаном? Я так испугалась, что опустилась вниз, и только взялась за зеленые нитки, как голос муллы вернул меня наверх. Я снова нырнула вниз, а он опять достал меня наверх. Я прыгала как мячик — туда-сюда, туда-сюда.

— Мама, положи меня на пол, — стала просить я. — Мама, я не могу больше, положи меня на пол.

Мама взяла меня на руки и унесла в коридор. Там, в самом конце, у нас сломана крыша, и когда дождь, из дырки течет вода. Сейчас из нее падало жирное солнце. Я хватала луч рукой, мне казалось, это пучок желтых ниток, я хотела вытащить из него одну.

Мама прижала меня к себе, и я почувствовала, как шевелятся ее ребра.

— Аллах! — крикнула она в эту дырку. — Аллах, не забирай мою дочку! Лучше меня забери! Меня забери! — кричала она. — Оставь ее! Бери меня, я все равно жить не хочу! Аллах!

Мои тяжелые веки закрывались, и когда я их почти закрыла, оставив только узкую щелку, желтое солнце стало зеленым и упало на мамино лицо.

— Аллах! — кричала она. — Забери вместо нее меня!

Я уснула.

Когда я проснулась, то снова лежала на кровати, но она уже не подбрасывала меня вверх-вниз. Мама сидела рядом. Она смотрела на мое лицо. Она смотрела мне прямо в глаза, и от ее взгляда у меня теплели ступни и ладони. Не знаю, сколько времени я так пролежала, но за эти дни мама стала совсем некрасивой.

* * *

Бычок и телка были выбраны. Пришел муж Салихи, и они вдвоем с дедушкой связали им ноги веревками. Бычок был Рыжий, телка — черная. Это был первый день, когда я поднялась с кровати. Бычок и телка лежали на боку во дворе. Посмотреть пришли сыновья Салихи. Они крутились рядом с дедушкой, когда он точил нож о желтый камень. Мне не нравился скрип железной ручки, которую дедушка крутил правой рукой. Бычок и телка кричали. Почему он не наточил нож раньше, не понимала я.

Мама принесла два широких железных таза. Их редко вынимали из хлева. Мама двигалась еще медленней, чем всегда. Готовились к свадьбе. Свадьба через три дня. Через два дня из армии возвращается мой дядя Хаджи-Мурад.

Я стояла на верхней ступени лестницы, держась за перила, чтоб не упасть. Я ковыряла их ногтями. Мне было не жалко бычка и телку, просто они неприятно кричали и закатывали глаза, как мой отец. Каждый раз, как они мычали, жилы на их шеях напрягались, а глаза уходили так далеко, что были видны только белки. Они трясли ногами, чтобы сбросить веревки, но веревки были завязаны на несколько узлов. Откуда они знали, что их сейчас зарежут? Сыновья Салихи толкались и крутились.

— Иди в дом. — Мама потянула меня за плечо, но я сбросила ее руку:

— Хочу смотреть.

Дедушка подошел с ножом сначала к бычку. Бычок посмотрел на нож и закричал так, что у меня внутри все задрожало. Муж Салихи навалился на него. Телка забилась так сильно, что я подумала, она сейчас сбросит веревки, но не сбросила.

— Бисмилля… — сказал дедушка и медленно провел ножом по шее бычка, и из нее брызнул целый родник крови, ударил дедушке в лицо, и дедушка засмеялся, с его подбородка капала кровь.

Я тоже засмеялась. Сыновья Салихи засмеялись. Телка замолчала и даже перестала дышать, как будто мертвая.

Глаза бычка закатились внутрь и больше не вернулись. Родник бить перестал, теперь из горла тек медленный ручей, дедушка подставил под него таз. Бычок еще долго дергал копытами. Его тело шевелилось, даже когда ему отрезали голову. Я не буду есть эту голову.

Дедушка подошел с ножом к телке. Она только один раз дернулась, перед тем как дедушка, повторив «Бисмилля…», провел по ее горлу. А потом, наверное, поняла, что это не нужно. Дедушке в лицо снова брызнул родник, который состоял из маленьких красных точек. Все смеялись. Мне было не жалко. Зачем люди женятся, думала я.

Я не стала смотреть, как дедушка и муж Салихи срезают ножами шкуру с бычка и телки. Я ушла в дом, поднялась на второй этаж. Мама сидела на полу в коридоре под дыркой в крыше. Она прислонилась к стене и подняла вверх лицо. Она была некрасивой. Я подумала, что, если бы сейчас зарезали ее, из ее горла не вышло бы ни капли крови. Сверху ей на лицо падало солнце. Кажется, она спала.

Когда я снова вышла во двор, бычка и телки уже не было. На их месте лежали тонко срезанная шкура, копыта, а в тазах — внутренности. Бабушка сидела на земле и полоскала в другом тазу требуху. Из требухи выходила зеленая каша — вчерашняя трава. Вечером бабушка перекрутит мясо и набьет им требуху. Я очень люблю колбасу, которую она готовит. Колбасу для свадьбы.

Утром мама не встала. Она лежала на полу, повернувшись к стене. Она не ответила, когда я позвала ее. Я села на матрас и нагнулась к ней. По ее лицу текли слезы. Она не спала.

— Мама, ты зачем плачешь? — спросила я.

— Соринка в глаз попала, — сказала она.

Мы позавтракали внизу, как обычно. Мама еще не встала. Я пошла в сад и сорвала там оставшиеся абрикосы. Пришла Айка, и мы побежали к ним смотреть, как Салиха печет лепешки для нашей свадьбы. Такой в нашем селе обычай — соседи друг другу помогают. Когда будет свадьба у них — бабушка будет печь им лепешки.

Бабушка готовила колбасу, крутила мясо для курзе и чуду. Она забыла про меня. А я забыла про маму. Я думала, она давно встала и помогает бабушке. Вечером я прибежала от Айки. Мама лежала на втором этаже на матрасе — она не вставала.

— Принеси пить, — попросила она.

Я бегом спустилась по лестнице, налила в чистый стакан воды из эмалированного чайника и принесла ей. Мама привстала на матрасе, взяла стакан двумя руками и начала пить так, будто она сто лет не пила.

Я подошла к подоконнику и взяла с него осколок зеркала, которое раньше стояло в коридоре, а потом разбилось. В зеркале я увидела черные глаза и черные волосы. Только лицо было как у мамы — белое. Я повернулась к ней. Она держала стакан и смотрела на меня. Почему у мамы глаза голубые, а у меня черные? Мама похожа на дедушку — у дедушки тоже глаза голубые.

У мамы стал маленький нос. Он уменьшился за ночь. Мама вся стала маленькая, как будто ее подменили.

В комнату зашла бабушка. У нее сверху юбки был завязан передник. Она встала на середину комнаты и смотрела на маму, вытирая руки о передник. Они у нее давно были сухие.

— Когда помощь нужна, все болеют, — сказала она. — У меня две руки. Опять мне чужих людей просить? Завтра соседи придут, ты разлеглась. От людей стыдно.

Мама опустила руку на пол и встала перед бабушкой на колени. Потом, держась за пол, поднялась. Она согнулась, как старуха. Мама пошла из комнаты и, дойдя до, стены схватилась за нее. Я засмеялась.

— Мама, ты ходишь как дедушка, когда пьяный!

Я тоже спустилась вниз. Мы сидели с мамой на подушках и засовывали мясо в требуху. Бабушка заматывала ее нитками.

— Завтра Хаджи-Мурад приедет, родственники, соседи придут, — заговорила бабушка, мотая черную нитку на требуху. — Твой чемодан, который Курбановы принесли, у меня в комнате стоит, ты до сих пор не открывала. Давай попозже открой, померь все как следует. Завтра, когда люди придут, оденься, чтобы нам тоже не стыдно было.

Бабушка так часто говорила, что нам от людей будет стыдно. Я думала, люди только для того к нам приходят, чтобы проверить, правильно ли мы живем. И если неправильно, нам должно быть от них стыдно. Она все время говорила про людей. Если я плохо подметала пол, бабушка говорила, что, если кто-то зайдет и увидит наш пол, ей глаза будет стыдно поднять. Если мама отдыхала, бабушка говорила, что надо ткать ковер, потому что люди могут зайти и увидеть, как мы бездельничаем, тогда тоже стыдно будет. Надо было каждую минуту что-то делать, даже если вся работа за день была сделана. Нельзя было долго спать, чтобы бабушке не было стыдно. И я всегда думала — мы же ни к кому не приходим, не проверяем, что они делают. Пусть делают что хотят, это же их дом.

— Ты смотри, как Бесме свою дочку замуж выдала, — сказала бабушка. — Никто бы на ней не женился. Вот я тебе говорю! Уй, какая она лентяйка, а то я не знаю. Бесме сама вещи дома постирает, а дочка несет в сад вешать — чтобы все видели, как она стирку делает. Бесме сама хинкал раскатает, гости придут, дочка только в воду тесто бросит, чтобы люди думали — это она приготовила. Вот такими хитростями выдала Бесме ее замуж. Потом ее там у мужа научат работать и заставят тоже. Главное — замуж выйти. А у нас что? То одна лежит, то другая. Люди придут, что скажут? Потом мое имя будут на языках трепать. Мне это надо? Мне это не надо. Вот я тебе говорю!

Требуха закончилась, бабушка положила всю колбасу в кастрюлю и налила сверху воды. Я сидела на подушке, прислонившись к стене. Мои глаза слипались. Я хотела спать, но так тяжело было встать, подняться по холодной лестнице и постелить постель. Я мечтала, чтобы кто-нибудь взял меня на руки, отнес на второй этаж, уложил на постеленный матрас, накрыл одеялом, и я бы спала до утра, не слыша петухов.

Мама тоже закрыла глаза и прислонилась к стене. С улицы приходило цыканье цикад. Все село засыпало. Я открывала глаза, смотрела на мамино лицо, цикады меня усыпляли, я закрывала глаза, холодная стена меня будила, я снова открывала глаза и смотрела на лицо мамы.

На другой день возле наших ворот остановился автобус. Мы издалека услышали его шум. Дедушка надел папаху и не спеша пошел во двор. Бабушка бросила колоть грецкие орехи и побежала за ним следом. Мы с мамой вышли последние.

Дядя вошел во двор в военной одежде. В руках он нес желтый чемодан. Дедушка захихикал и протянул ему руку. Пока они трясли руки и улыбались, бабушка стояла за их спиной и вытирала сухие руки о передник. Дядя подошел к бабушке и обнял ее одной рукой. Бабушка захихикала. Дядя обнял маму двумя руками и похлопал ее по спине. Подошел ко мне, взял на руки и хотел подбросить, но сильно надавил руками мне на бока, я начала крутиться и он, хихикая, опустил меня на землю.

— Пошли, пошли, — позвала бабушка, — давай обедать.

Дядя с дедушкой ушли в комнату для гостей. Мама носила туда хлеб, соленья, тарелки, в которых плавало жирное мясо и картошка. Бабушка принесла пряники и конфеты. Я стояла на пороге и смотрела из-за занавески, как они отламывают хлеб и макают его в тарелки. Дядя меня заметил и снова захихикал. У него были голубые, как у дедушки, глаза. И красные кучерявые волосы. Почти такого же цвета, как у мамы. У нас в селе мало людей с такими волосами.

— Хадижа, иди сюда, — позвал он.

Я вошла в комнату.

— Что ты хочешь — пряник или конфету? — спросил дядя.

— Все хочу, — ответила я.

Он засмеялся и дал мне и пряник, и конфету.

— Ты совсем на Айшу не похожа, — сказал он.

— А на кого она похожа? — спросил дедушка.

— На нашу мать, — ответил дядя.

Зачем он так сказал, обиделась я. Я ни за что не хотела быть похожа на бабушку! У бабушки большой красный нос и узкие глаза. У нее морщины и грудь, как две старые груши, которые упали с дерева на землю и высохли. Я видела один раз, когда она переодевалась!

— Не хочу быть на нее похожа, она страшная!

Дедушка захохотал.

— Э, ты не знаешь, в молодости твоя бабушка была самой красивой в этом селе. Сколько за нее сватались, я даже думал — все, мне она не достанется. Радуйся Хадижа, что ты — вылитая она. Не то что твоя мать — бледная, худая, рыжая. Я, правда, сам тоже рыжий был, теперь седой, — сказал дедушка. — Вот твой дядя рыжий. Спроси, как его дразнили всегда.

— Рыжий-пыжий конопатый, убил дедушку лопатой, — сказал дядя и захихикал.

— Не надо дедушку убивать!

— Ах ты моя молодец, — обрадовался дедушка. — На тебе за это еще пряник, — он протянул мне другой пряник.

В обед места на нашем крыльце для чужих галош не осталось. К нам в дом шли и шли мужчины. Они заходили, жали руку сначала дедушке, потом дяде. Из той комнаты постоянно доносилось:

— Салам алейкум.

— Алейкум салам.

Они садились вдоль клеенки, мама и бабушка носили им еду. Пришла Салиха и другие соседки. Несколько раз бабушка приносила из сарая бутылки водки. Она накрывала их передником и брала в руки через него, чтобы не касаться к водке. По ее лицу можно было подумать, она съела червяка. Бабушка ненавидела водку. Ее пили только мужчины. Ни одна женщина в нашем селе не пьет водку, это такой позор. Но они берут бутылки в руки, когда носят их мужчинам на стол, а бабушка берет только через передник и всегда строит такое лицо, как будто ее сильно тошнит.

Соседки горланили, пока лепили курзе. Мама раскатывала тесто на большом деревянном круге. Иногда она переставала катать, опускала скалку, закрывала глаза и прислонялась к стене. Бабушке хватало одного взгляда, чтобы мама, вздрогнув, снова начинала катать.

Дедушка несколько раз выходил из комнаты, в которой было столько мужских голосов, что я не могла разобрать ни слова из того, о чем они говорили.

— Неси, да, — говорил он бабушке, вытирая лоб.

Его лицо так покраснело, будто он только что кого-то зарезал. На лбу выступил пот — в доме было очень жарко.

Бабушка вставала, поджимала губы, чтобы их совсем было не видно, и очень гордо с прямой спиной шла в сарай. Она возвращалась, неся в переднике бутылки и говоря: «Пах… пах…» Это слово она всегда говорит, когда злится. Она становится как чайник, который вскипел, а его забыли выключить.

— Дай я буду им эту водку носить, — сказала Салиха, когда бабушка встала еще раз, чтобы идти в сарай.

— Не надо! — ответила бабушка и пошла — «пах… пах…».

Одна соседка вытаскивала курзе на подносы, бросала сверху кусок масла, а другая уносила мужчинам. Большая кастрюля без крышки несколько часов кипела на печке, от нее поднимался жирный пар. В нее постоянно подливали воду. Даже от моих волос под косынкой пахло мясом.

Когда мужчины попросили чай и мама отнесла несколько подносов со стаканами, женщины сели есть. Они брали мясо с подноса руками, откусывали, по их губам и подбородкам текло масло и жир. Я бы не подумала, что бычок и телка были такими жирными.

Я уснула, сидя на подушке. Через сон слышала, как судачили женщины. Как кричали мужчины. Как скрипели полы под ногами, когда гости расходились. Было уже поздно. Кто-то отнес меня наверх, и я спала до утра.

* * *

В день свадьбы с утра дядя с дедушкой расставили длинные столы во дворе. Столько еды у нас стояло в доме на полу! Я никогда не видела столько еды.

Днем к нам пришли нарядные женщины со всего села. Они постояли возле нашего дома. Как их было много! Бабушка вынесла им большое зеркало, зажженные керосиновые лампы, пакеты с рисом и конфетами.

Женщины пошли по дороге в сторону родника — к дому невесты. Была сухая погода. Солнце падало в зеркало, и пока мы шли, блестящее отражение от зеркала бегало по заборам и домам. Из всех дворов выходили дети и бежали за нами. Все хотели поскорее увидеть невесту. Они с завистью смотрели на мое платье, и я от радости смеялась. Я хотела, чтобы меня все видели, и постоянно выбегала вперед. На мне было блестящее розовое платье. Снизу из-под него торчал жесткий тюль — такой вешают как занавеску в городских домах. Дядя накануне ездил на рынок за костюмом и купил мне платье, белые гольфы и белые туфли. У меня в груди все пело. Я бежала по дороге до невестиного дома вприпрыжку. Мне хотелось радоваться и танцевать. Я постоянно проводила рукой по платью, сверху оно было расшито блестками. Как моей руке было приятно!

Ворота во дворе невесты были открыты. Нас встретили их женщины. Наши и их женщины поцеловались и перемешались. Все вошли в дом. У них на крыльце стояла разная обувь — блестящие туфли на каблуках, резиновые шлепки, мужские лаковые туфли. К ним, наверное, приехали родственники из города — только в городе носят такую красивую обувь.

Все спешили в комнату невесты, женщин было так много, я не могла пройти через них. Они стояли в очереди у входа и толкались. Одни выходили, другие заходили посмотреть на невесту. Я прижалась к животу Салихи и прошла с ней и Айкой. Айка со мной весь день не разговаривала, она мне завидовала. Аман, думала я, разве можно впускать в себя всякие плохие чувства?

Невеста стояла в углу возле окна. Аман! Какое красивое платье было на ней! Белое, как… как даже не знаю что. Гладкое, как роза. Ажурное, как хрустальная ваза. Аман… Все переливалось, блестело. Как я тоже хотела быть невестой.

Салиха подошла к невесте, подняла фату, чтобы посмотреть ее лицо, как будто она его никогда не видела, и покачала головой — довольная. Другие женщины тоже подходили к невесте, поднимали фату и смотрели на нее. Все были довольны. Только невеста плакала. Сначала она плакала тихо, потом слышнее. Никто не обращал на это внимания.

Женщины взяли ее за руки и повели из комнаты. Она пошла, но стала плакать еще громче. Прибежали женщины — ее родственницы — и тоже начали плакать. Честное слово, так обидно мне стало! Если они не хотели ее нам отдавать, зачем сами согласились?

Когда невеста вышла из дома, женщины начали бросать на нее рис и конфеты. Прибежал какой-то их родственник и стал стрелять из ружья. Женщины с их стороны шли за невестой до ворот и плакали в голос. Женщины с нашей стороны не обращали на них внимания. Одна несла перед невестой зеркало, другая — керосиновую лампу. Если зеркало во время свадьбы разобьется, это к большому несчастью.

Женщины с их стороны вышли за ворота и смотрели нам вслед. Им не положено было идти с нами. Родственники невесты не приходят на свадьбу.

Когда мы подошли к нашему дому, невеста стала плакать не так слышно. Мы вошли в ворота, и муж Салихи выстрелил вверх из ружья несколько раз. Женщины снова стали сыпать на нее рис и конфеты.

Из дома вышла бабушка. На ней была шелковая коричневая юбка с цветами и большой зеленый платок с бахромой. Ненавижу, когда она так улыбается. Как она любит себя показывать перед людьми. Бабушка несла банку меда. Она подошла к невесте, подняла фату и сунула ей в рот ложку меда.

— Чтоб сладко было, — сказала она.

— Чтобы благополучие было, — закивали головой женщины.

Муж Салихи еще раз выстрелил в небо.

Невесту завели в дом и поставили в углу их с дядей комнаты. За день до свадьбы ее родственники отправили нам мебель — в приданое. На полу мы постелили их сумах, поставили их кровать из лакового дерева, шкаф, тройное зеркало, и стол с двумя стульями. Это называется гарнитур.

Невеста стояла в углу и снова плакала. Я подошла к ней.

— Если ты не хочешь замуж за моего дядю, иди домой, да, — сказала я ей.

— Я хочу за твоего дядю, — сказала она.

— А что ты тогда плачешь?

— Надо, — сказала она.

Я тоже подняла ей фату. Аман, удивилась я, это же Надира!

— Иди посмотри, что они там делают, — шепотом сказала мне она.

Я побежала вниз, но возле бабушкиной комнаты остановилась — меня кто-то позвал. Как я вздрогнула! Как испугалась.

— Хадижа…

Я встала и не могла пошевелиться. Из-за занавески высунулась рука и потащила меня в комнату. Слава Аллаху, это был дядя.

— Ты видела невесту? — тихо спросил он.

— Видела, — сказала я.

— Какая она?

— Это же Надира!

— Тихо… — он зажал мне рот рукой. — Ты видела, она красивая?

— Да, очень красивая, — сказала я. — У нее такое красивое платье — белое, блестящее.

— Ты лицо видела? — спросил он.

— Аман! — сказала я, вырываясь из его рук. — Лицом это Надира! Иди, да, сам посмотри, если мне не веришь.

— Все, иди отсюда, — сказал он, и я побежала вниз смотреть, что они там делают.

Гости уже собрались и сидели за столами — мужчины и женщины отдельно. Приехали музыканты и поставили посередине двора большие барабаны. Они были одеты в черные бархатные костюмы и лаковые туфли. Один держал на коленях гармошку. Другой подносил к губам дудку с кнопками и дул в нее.

Я даже не могла посчитать, сколько людей к нам пришло. Сто или двести, а может, триста. Все сельчане и родственники. Тех, кто приехал из города, было сразу видно. Они сидели в городской одежде. Сельчане тоже оделись получше, но по ним все равно было видно, что они сельские.

Один наш родственник сидел рядом с воротами. У него на коленях лежала раскрытая толстая тетрадь, и он писал в ней ручкой. Когда заходили новые гости, они сразу подходили к нему и давали ему деньги в подарок для жениха и невесты. А он записывал, кто сколько дал. Когда у этих гостей будет свадьба, бабушка с дедушкой подарят им столько же денег, сколько они нам подарили. Нельзя дарить сильно мало, это нам будет обидно, а им от людей стыдно. И сильно много тоже дарить нельзя — где мы потом возьмем столько, когда у них будет свадьба?

Родственник аккуратно складывал деньги и передавал бабушке. Слава Аллаху, что мы столько собрали. У нас столько было долгов из-за свадьбы.

Молодежь уже собралась во дворе. У девушек были красивые прически, а сверху — шелковые платки. Длинные юбки розового или голубого цвета. У парней — блестящие туфли и белые рубашки. Как было красиво…

Женщины уже носили подносы на столы. За столами сидели люди постарше. Старики сидели отдельно — им особое уважение. На столах стояли лимонад в бутылках, водка и шампанское. У женщин тоже стояло шампанское, но они его не пили. Когда у мужчин кончались бутылки, они брали их с женских столов.

Задудела дудка. Забил барабан. Молодежь встала в круг. С одной стороны стояли парни, с другой — девушки. Некоторые парни держали в руке розу. Сначала никто не хотел идти танцевать — все стояли слушали музыку и смотрели в землю. Потом вышел один парень с розой, подошел к одной девушке и дал ей розу.

— Ой-й-й, — сказала она и спряталась за подружек.

Подружки стали ее выталкивать. Она вышла, мелко двигая ногами, подняла руки над головой и стала крутить ими под музыку. В одной она держала розу. Парень стал прыгать, все хлопали и кричали «Асса». Он всегда смотрел ей в лицо, как будто она ему что-то нехорошее сделала. А она всегда смотрела вниз, как будто она тоже знала, что ему что-то сделала. Когда танец закончился, он сунул ей в руку деньги, и она пошла отдавать их музыкантам.

Музыканты начали играть громче, сразу несколько парней вышли и пригласили девушек. Были девушки, которых приглашали чаще всех. Если кто-то хотел жениться на девушке, он ее приглашал. Были девушки, которых совсем не приглашали, тогда к ним с розой подходили братья или двоюродные братья, потому что стыдно, когда какие-то девушки не танцуют.

Женщины за столами ели и внимательно следили за молодежью. Парни и девушки не разговаривали между собой, только танцевали.

Вывели невесту и посадили ее с женихом за отдельный стол. Они сидели лицом к танцующим и ничего не ели. Вообще не шевелились. Лицо невесты было закрыто фатой, а дядя смотрел в тарелку. Его щеки стали красными.

Все танцевали и танцевали. Музыка играла и играла. Я брала со столов какую хотела еду — для себя и для Айки. Она снова со мной разговаривала. Мужчины поели, встали из-за стола с красными лицами и стали приглашать женщин на танец. Женщины вставали, с очень прямой спиной шли в круг и, глядя вниз, ходили за мужчиной по кругу, крутили руками. Я тоже выбежала танцевать. В нас летели монеты, рис, вокруг дудела и стучала музыка, из груди вырывался смех. Мы с Айкой мелко шевелили ногами, носились по кругу, крутили руками под музыку, смеялись. У меня внутри били барабаны. Ко мне подошел дедушка и дал мне сто рублей. Он тоже смеялся. Так весело нам еще никогда не было. Я не стала отдавать деньги музыкантам. Я хорошенько посмотрела по сторонам, не видит ли кто меня, и спрятала деньги в карман. Столько было еды, столько музыки, столько смеха, столько счастья!

Музыка замолчала. Все сразу собрались в круг. Жених с невестой встали из-за стола и вошли в этот круг. Они друг на друга не смотрели. Барабаны снова ударили. Дядя прыгнул и пошел по кругу, прижав одну руку к груди, а другую вытянув. Невеста побежала за ним. Было не видно, как танцуют ее ноги — все закрывало широкое платье. Она плавно шевелила руками, а дядя ходил и прыгал, красный, как индюк. Все бросали в них бумажные деньги, хлопали, кричали. Потом музыка замолчала, и жених с невестой ушли в дом.

Уже потемнело, во дворе зажгли электрическую лампу. Салиха подмела веником деньги, собрала их на поднос и отнесла бабушке. Все снова стали танцевать, мы с Айкой побежали в дом, чтобы узнать, сколько денег Салиха собрала. Мы быстро взлетели по лестнице на второй этаж и увидели бабушку, которая стояла возле дядиной комнаты, приложив к двери ухо. Она быстро подлетела к нам, цыкнула и небольно толкнула меня в спину. Пришлось спускаться вниз. Внизу Салиха считала деньги. Я подошла к ней.

— Тихо, — сказала она. — Не шумите.

— А что там бабушка подслушивает? — спросила я.

— Ва-ба-бай, — ответила Салиха и шлепнула меня по руке. — Тебе не стыдно такие вещи говорить? Идите отсюда.

Спустилась бабушка, села рядом с Салихой и начала сопеть. Они все время молчали, как будто чего-то ждали. С улицы приходила громкая музыка. Бабушка сидела, выставив из платка ухо. Она не шевелилась, и когда мы с Айкой смеялись, трясла пальцем у моего носа.

Мы услышали, как дверь на втором этаже открылась. Бабушка вскочила и как пуля полетела наверх. Она вернулась через секунду, вся красная и довольная.

— Все нормально! — сказала она Салихе и побежала на улицу.

Музыка замолчала, раздались выстрелы из ружья. Мужчины кричали, всем было весело.

— Что нормально? — спросила я у Салихи.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответила она.

Я никогда еще не веселилась так, как в тот день. Только когда гости начали расходиться, а женщины убирать со стола, я вспомнила, что сегодня еще не видела маму. Я побежала в нашу комнату, ее там не было. Я нашла ее в комнате бабушки. Она лежала на кровати спиной к двери.

— Мама! — крикнула я.

Она повернулась ко мне.

— Принеси мне пить, — попросила она.

Я принесла ей воды и снова убежала веселиться.

* * *

Моя тетрадь, только тебе я могу рассказать, как ненавижу себя теперь. Я никогда не буду себя любить, я это знаю. Я никогда не буду просить у Аллаха ничего хорошего для себя, потому что я недостойна. Я веселилась и танцевала, когда мама лежала одна на кровати и хотела пить. Я забыла про нее. Я ела и пила, сколько хотела, а маме некого было попросить принести ей воды. Все забыли про нее. Почему я понимаю только сейчас, как это было с моей стороны плохо? Почему я не подумала о маме даже тогда, когда увидела ее лежащей на кровати? Почему я за весь день не вспомнила о ней? А она лежала там, совсем одна, и, наверное, плакала и просила пить, только никто ее не слышал. Я никогда себя не прощу!

Я пишу эти строчки, закрываю глаза и спрашиваю себя — почему наша жизнь такая, что в ней ничего нельзя исправить? Сейчас я бы не оставила ее одну, я бы сидела рядом с ней на кровати, я бы не обращала внимания на музыку и веселье. Пусть смеются и танцуют, мне не нужна эта свадьба! Мне никто не нужен, кроме мамы! Прошло шесть лет, но наша жизнь такая, что в ней ничего нельзя исправить, даже если очень этого хочешь. Я ненавижу бабушку и Салиху за то, что они забыли про маму. Я ненавижу дедушку и дядю за то, что они веселились, когда маме было плохо. Но больше всех я ненавижу себя. Моя душа не то что открыта для плохого — дверь моей души для плохого никогда не закрывается.

На следующий день свадьба продолжилась, и всем снова было не до мамы. Надира утром вышла из комнаты в красной шифоновой юбке и красной шелковой кофте. Она начала помогать бабушке. Дядю я весь день не видела, он куда-то ушел. Я встретила его только утром, и он был такого же цвета, как Надирина одежда.

К нам приходили гости из других сел — те, кто не успел поздравить нас вчера. Они шумно целовались с бабушкой, Надирой и Салихой. Садились вокруг клеенки, на которой лежали, привезенные ими торты «Каприз» и «Наполеон», печенье, конфеты. Я ела, пока могла, потом места в животе не осталось, и я просто смотрела на сладости, чтобы их запомнить. Когда свадьба закончится, их больше уже не будет.

— Вы видели вчера, как Зумкина дочь глазки парням строила? — спросила Салиха.

— А какая она накрашенная была, — сказала другая соседка.

— Куда родители смотрят, — закачала головой бабушка.

Когда я слушала их сплетни и закрывала глаза, мне в темноте представлялись четки. Как будто бусинки — это сплетни. Бабушка с соседками перебирают их одну за другой, без остановки. И все их сплетни одинаковые. Уже неинтересно слушать, честное слово.

Я отнесла маме кусок «Каприза».

— Хадижа… — сказала она.

— Мама, ешь.

— Я не хочу.

Я потрогала одеяло, под которым она лежала. Боялась, что под ним ничего нет, такой мама стала маленькой. Боялась, что от мамы осталась одна голова.

— Мама… — я погладила ее по лицу. У нее была горячая щека.

— Хадижа… — сказала она, из ее глаз потекли слезы.

— Мама, не плачь, да.

— Я не плачу.

— Мама, пойдем вниз. Там торт, конфеты, гости, невеста, посмотришь, какая у нее красивая юбка — шифоновая.

— Потом пойду, — сказала она. — Я устала.

— Почему ты устала? Ты же ничего не делала.

— Когда вырастешь, узнаешь, — сказала она.

Через окно было слышно, как возле наших ворот остановилась машина. Кто это?! Я побежала вниз. Бабушка уже была во дворе и сделала сладкое лицо. В ворота заехала белая машина. Из нее вышли маленький худой мужчина с лысой головой, молодой парень в белой рубашке и большая толстая женщина с вот такой, как мой палец, цепочкой на шее. Кто это, не поняла я.

Женщина была обута в туфли с золотыми квадратными бляшками спереди. Она поправила шелковый платок, упавший с головы. Аман, сколько у нее было колец на пальцах! Сейчас бабушка умрет от зависти, подумала я.

Бабушка бросилась к этой женщине, прижала ее к себе, пока дедушка здоровался за руку с парнем и мужчиной. Женщина отодвинула бабушку от себя. Но бабушка взяла ее за руку, долго смотрела ей в глаза и плакала. Оказывается, это была ее сестра, мамина тетя.

Женщина зашла в дом, поцеловалась со всеми женщинами. Подошла к Надире и стала смотреть на нее. Надира вся покраснела. Женщина покачала головой.

— Ай, красавица! — сказала она.

— Садись, садись! — бабушка била рукой по подушке рядом с собой. — Давай с дороги перекусим, чай попьем.

— Чай успеем попить, — сказала женщина, усаживаясь рядом с бабушкой и тяжело дыша. Она посмотрела по сторонам. — А где Айша?

— Там, в комнате, — бабушка махнула рукой на лестницу. — Плохо себя чувствует она, когда тут нужна помощь.

Женщина убрала со своей руки бабушкину руку, встала с подушки и пошла наверх. Лестница скрипела, когда она наступала на нее толстыми ногами.

Она спустилась через пять минут без платка с мокрыми глазами и красным лицом.

— Айше надо срочно позвать врача! — сказала она бабушке.

— Завтра вызовем, сейчас мне не до нее. Давай-давай чай пить, — засюсюкала бабушка. Кажется, она боялась своей сестры. Наверное, потому, что она богатая.

— Клянусь Аллахом, ты сейчас врача позовешь или я это сделаю сама!

— Куда спешить? Сегодня свадьба. Зачем портить? До завтра она потерпит.

— Клянусь Аллахом, я отсюда шагом не ступлю, пока врач не придет!

— Зухра, оставайся! — засмеялась бабушка, но видно было, как она разозлилась. — Хоть всю жизнь здесь живи. Смотри, какой у нас тут воздух, не то что у вас в Махачкале.

— Шагом не ступлю! — повторила женщина.

Она вышла на крыльцо.

— Руслан! А Руслан! — позвала она. — Русик!

К ней подошел парень, который с ними приехал. Наверное, он ей бывает сын, подумала я.

— Езжайте, да, на машине в соседнее село!

— Зачем?

— Айша заболела. Врач срочно нужен. Езжай.

Она вернулась в дом и, не глядя на бабушку, снова поднялась наверх и не выходила оттуда, пока не приехал на машине врач. Бабушка сидела на подушках тихая и злая. Соседки и родственницы молчали. Только Салиха высказала недовольство:

— Ты смотри, приехала командовать. Не знает, что ли, что свадьба у людей? Такое одолжение она нам делает, что приехала. Бывает же! — сказала она, но бабушка сверкнула глазами, и Салиха перестала говорить.

Наверное, та женщина была богаче всех, не зря ей такое уважение.

— Идите, поднимайтесь сюда! — бабушкина сестра позвала сверху врача, услышав, как к дому подъехала машина.

Она стояла на верхней ступеньке лестницы, и снизу мне были видны только ее большие ступни.

Этот же врач приходил ко мне, когда я простыла на кладбище. Я обрадовалась, когда увидела его, — он дал мне лекарство, и я быстро поправилась. Теперь он даст лекарство маме, и она тоже поправиться.

Врач поднялся, и наверху долго было тихо. Бабушка сидела, выставив ухо из платка. Все слушали, что там происходит, но, кроме мужских голосов, из соседней комнаты не было ничего слышно. Бабушка не хотела показывать, что она слушается свою сестру, но она не выдержала, встала и пошла наверх. И вот с той минуты, как бабушка поднялась наверх, дядина свадьба закончилась.

Со второго этажа раздался вой, стало слышно, как что-то упало. Все побежали наверх — и женщины, и мужчины.

Бабушка сидела в коридоре на полу и била себя в грудь. Ее платок упал и вылезли седые волосы.

— Аллах! — кричала она. — Аллах!

— Что случилось?! Что случилось? — кричали женщины.

— Все! Тихо мне! — крикнула бабушкина сестра, и все замолчали.

Она вышла из комнаты с врачом.

— Не надо везти ее в город, — сказал он. — Уже не успеете.

— Что стало, да?! — крикнул дедушка.

— Айша умирает! — завыла бабушка.

— Как умирает?! Женщина, ты что мне говоришь?!

— Идите, да, отсюда все! — закричала бабушкина сестра. — Собрались тут! Как будто раньше глаз у вас не было!

— Да?! — обиделась бабушка.

— Зурна! — крикнула ей сестра.

* * *

Я плохо помню события того дня. Иногда я хочу их вспомнить, а иногда — забыть даже то, что помню. Тот день похож на кино — я вспоминаю его только отдельными картинками. Я помню, как бабушка сидела внизу на подушках, а женщины держали ее за руки. Помню, как прибежал дядя. Помню, как дедушка сидел у точильного камня, крутил его одной рукой, и его лицо вздрагивало. Я помню этот скрип. Я помню, как за водой спускалась бабушкина сестра — без платка с растрепанными волосами и красным лицом. Помню, как бабушка вскакивала с подушек и падала на них снова. Помню, как приходил мулла и пел. Помню, как дядя посадил меня на колени и гладил по голове. Но я не помню, что знала о том, что мама умирает. Кажется, в отличие от других я этого не понимала.

Бабушка встала и, шатаясь, пошла наверх. Она охала и держалась за перила. Салиха тяжело дышала. Соседки остались внизу и смотрели друг на друга так, как будто увидели шайтана.

— Бывает такое, чтобы свадьба похоронами закончилась? — сказала одна соседка.

Надира заплакала, но закрыла рот рукой. Вчера она плакала громко, а сегодня не хотела, чтобы ее слышали.

Бабушкина сестра снова спустилась вниз и посмотрела по сторонам. Мы встретились глазами, и сама не знаю почему, но я расплакалась. Наверное, я боялась ее.

— Это ты Хадижа? — спросила она.

— Она, она, — ответила Салиха, утирая глаза концами платка, и подвела меня к женщине.

Женщина села передо мной на корточки и зажала меня между колен. Обняла и погладила по голове.

— Какая девочка, — сказала она. — Какая Хадижа. Внучкой ты мне бываешь. Скоро Хадижа к нам в город приедет.

Я не знаю, что со мной случилось, когда она сказала эти слова. Я не собиралась плакать или кричать. Моя голова думала, что не надо плакать или кричать. Я же хотела поехать в город. Мне же никто ничего плохого не сделал. Но у меня из горла вылетел крик. Я знала, что не надо кричать, но я все равно кричала и била эту женщину по плечам. «Что ты делаешь? — говорила я себе спокойно. — Хадижа, остановись. Какой позор! Что люди скажут. Все же видят!» Внутри я была спокойной, а снаружи — нет. Я не могла остановиться — кричала и била эту женщину. Это шайтан, подумала я, он заставляет меня так делать. Я знаю.

Я думала, бабушкина сестра разозлится на меня и ударит по лицу. Но она, наоборот, прижала меня к себе и держала, пока я не успокоилась. Я перестала кричать и слушала с открытым ртом, как она дышит. Когда меня к груди прижимала мама, мне не было так горячо, я чувствовала все мамины кости. Сейчас мне было горячо. Можно было подумать, что я положила голову на большую подушку, в которой бьется сердце, похожее на то, которое несколько дней назад бабушка промывала в тазу.

— Мама тебя зовет, — она взяла меня за руки, и мы поднялись по лестнице.

Бабушка сидела на полу возле кровати. На ней не было платка. Ее седые волосы болтались по спине. Из окна доходил скрип точильного камня. Зачем дедушка его крутит?

Мама лежала на спине. Бабушка приподнялась с места и подоткнула под нее одеяло.

— Айша-а-а, — ныла она. — Что ты со мной наделала-а-а?

Мама смотрела прямо на меня.

— Хадижа… — сказала она.

— Мама, что стало?

Она хотела поднять руку, но не смогла. Бабушка встала, взяла меня за плечо, подвела к кровати, подняла с одеяла мамину руку и положила ее в мои руки. О Аллах, как тихо было бы в нашем доме, если бы дедушка не крутил камень!

— Хадижа… — сказала мама.

Бабушка снова приподнялась и подоткнула под нее одеяло.

— Айша-а-а, — заныла она.

— Хадижа… — позвала мама.

— Мама, вставай да.

Мама была очень красивая. Я бы полжизни отдала за то, чтобы у меня были такие длинные рыжие волосы, голубые глаза и белая кожа. Я погладила маму по щеке.

— Хадижа… — сказала мама.

— Как свечка… как свечка… — заплакала бабушкина сестра и сразу же заткнула нос висевшим на шее платком. Ее шея под цепочкой покраснела. — Не буду, не буду, не буду, — замотала она головой и вытерла глаза.

— Мама, отнесите меня в коридор, туда, где в крыше дырка, — попросила мама.

— Ай, зачем тебе в коридор? — заныла бабушка. — Не надо тебе в коридор. Здесь лежи, на кровати. Здесь тебе удобно будет, — она снова начала подтыкать ей одеяло. После этого она без конца вытирала руки о передник. А дедушка крутил камень.

— Отнесите меня в коридор…

— Хаджи-Мурад! — закричала бабушка.

Дядя появился так быстро, как будто стоял за дверью.

— Айша хочет в коридор! Отнеси Айшу в коридор! И скажи своему отцу, чтоб… Хватит крутить! Я кому сказала, хватит! Тоже мне!

Скрип за окном моментально прекратился.

Дядя взял маму на руки. Какая, наверное, легкая она была. Бабушка побежала вперед и постелила на полу в коридоре матрас. Маму положили на него, прямо под дыркой. Оттуда светило солнце, и мама начала на него смотреть.

— Свет зеленый, — сказала она, и бабушка подавилась. — Хадижа… — позвала она, я села на матрас, и бабушка снова положила мне в руки ее руку.

Мамина рука была как цыпленок в яйце, которого я убила.

— Тетя, — сказала мама.

— Успокойся! — сказала бабушкина сестра, из ее голоса что-то выпрыгнуло, похожее на скрип. — Я же сказала, все сделаю. — Она стала закидывать голову назад, тереть низ своего живота и тихо стонать.

— Айша, что ты со мной наделала? Зачем ты это со мной наделала. За что? Почему? Что я плохого кому сделала? За что я наказана? — Бабушка качалась в разные стороны.

— Хадижа…

Мама сначала смотрела в дырку. Солнце падало ей на лицо. Оно попадало ей в глаза, и они становились прозрачными. Под таким ярким светом я в первый раз заметила у нее на носу маленькие рыжие пятна. Это веснушки.

— Хадижа…

Потом мама начала смотреть на меня. О Аллах, как было в нашем доме тихо! Она смотрела мне прямо в глаза, и я не могла убрать своих глаз от ее. Пока я на нее смотрела, ее глаза как будто замерзли, как будто на них упал тонкий слой льда, который появляется на воде, если оставить чашку у окна зимой. Я думала, солнце из дырки должно лед согреть. Мама еще смотрела на меня, когда бабушка закричала страшным криком и, упав на маму, начала выть. Снизу прибежали женщины. Мамины глаза смотрели прямо в мои. Кто-то схватил меня под мышки и отнес вниз. О Аллах, сколько шума было в нашем доме.

Я сидела на коленях у Надиры. Она постоянно целовала меня. Я ела большой кусок «Каприза». Надира говорила, что подарит мне золотое кольцо. Я уронила «Каприз» на свое новое платье. На нем осталось жирное пятно. По лестнице поднялся мулла. Надира сказала, что потом постирает мне платье. Тогда я вылила на него чай.

По лестнице спустились бабушкины причитания. Первыми появились дядины ноги. Еще ноги. Они спускались легко, хотя несли на плечах ковер. Из ковра выглядывал зеленый материал.

За бабушкой шли женщины.

— Остановитесь… — заплакала бабушка. — Стойте, да!

Дядя остановился. Мужчины опустили ковер у лестницы, и бабушка навалилась на него.

— Все хватит, оставь, — сказал дедушка. — До темноты не успеем.

— Не отдам! — заорала бабушка.

— Молчи, да! — крикнул на нее дедушка. — Что ты меня перед людьми позоришь?! Кто себя так ведет?! Встань, женщина, кому я сказал!

Бабушка замолчала. Бабушкина сестра взяла ее за плечи и отодвинула от ковра. Мужчины снова подняли его на плечи. Зачем бабушке этот ковер, не понимала я. Пусть забирают, если хотят. У нас много ковров.

Мужчины вышли во двор. Бабушка сначала сидела на коленях и качалась в стороны. Потом у нее на лице что-то дернулось, она вскочила, толкнула соседок, побежала, обула чужие галоши и выскочила на улицу.

Во дворе собралось все село. Там, где вчера стояли столы, кто-то поставил длинные деревянные скамейки. На них сидела старики в папахах.

— Уй-й-й, — тихо говорила бабушка и держалась за живот. Один раз я слышала, как рожала наша соседка. Она тоже говорила — уй-й-й, чтобы сильно не кричать и мужа не позорить.

— Мама, дальше тебе нельзя, стой тут, — сказал бабушке дядя, когда они вышли за ворота.

— За воротами сразу кладбище начинается, — бабушка закатывала глаза, а соседки хлопали ее по рукам. — Дочку проводить не могу. За что мне это? Зачем мы рядом с кладбищем живем? Говорила, давай в другом месте дом построим. Сколько раз говорила — как об стену горохом все было… Убили меня! Убили!

Женщины вели ее в дом. Бабушка останавливалась и повисала на их руках. Ее положили на подушки и брызгали в лицо водой. Пока они все галдели, я побежала к маме. В коридоре матрас был пустой. Я побежала в комнату к бабушке.

— Мама! — позвала я.

Кровать тоже была пустой. На полу стояли железные тазы с водой, лежали мокрые простыни и зеленый отрез.

Где мама, спрашивала я себя.

Я посмотрела в окно — может быть, мама уже поправилась и вышла во двор? Из окна было видно кладбище. Вдалеке я видела мужчин, которые стояли возле открытой ямы между памятниками, выставив перед собой ладони. Там были дедушка, дядя, муж Салихи, старики и другие наши соседи.

Я забегала во все комнаты, и даже в дядину, и звала маму. Я ее не нашла. Спустилась вниз.

— Где мама?!

Бабушка вскочила, подлетела ко мне. Я думала, она меня будет бить, но она накрыла меня своей юбкой и прижала к себе. Я не могла пошевелить ни руками, ни ногами.

— Все, что у меня осталось, — кричала она. — Аллах! Все, что у меня осталось!

— Пусти меня, я хочу к маме!

— Умерла твоя мама…

— Сама ты умерла! Я не люблю тебя! Пусти меня! Я видела, мама не умерла, ее глаза не ушли вверх! Она смотрела на меня, я видела!

Бабушка меня не отпускала и качала, как маленькую. От нее пахло табаком. Я плакала, моим рукам было больно.

— Плачь, плачь, — говорила она. — Сегодня можно.

— Так она замуж второй раз не хотела, — причитала Салиха и вытирала слезы. — Не надо было ее заставлять.

— Не надо было-о-о, — выла бабушка, а соседки выли вместе с ней.

— Как она дочку оставлять не хотела-а-а, — выла Салиха.

— Не хотела-а-а, — выли другие за ней.

— Аллах, прими мою дочь, — говорила бабушка. — Она всегда только о других думала. Себе — никогда ничего. Маленькая еще была, я говорю ей, дочка, давай молись, проси, чтобы Аллах тебе достойного мужа послал. Слышу, она говорит: Аллах, дай здоровье моим родителям и брату, и если у тебя после этого время останется, на меня тоже посмотри. Такая она была — все для других, себе ничего.

— Вай, какая она добрая была.

— Болит что-то, никогда не пожалуется, терпит…

— Вчера только живая была-а-а.

— А сегодня ее нету-у-у.

— Аллах, прими мою дочку. В рай ее возьми. Пусть ее грехи моими грехами будут. Очисти ее, пусть на ней ни одного греха не будет. Если у нее грехи есть, на меня их запиши. Пусть я в ад пойду, ее в рай возьми-и-и, Айшу мою.

— Иншалла…

В комнату с улицы вошла бабушкина сестра. Ее голова была туго замотана платком.

— Давай, хватит плакать, — сказала она бабушке. — Сейчас мужчины вернутся, надо их накормить.

Бабушка сразу поднялась, вытерла лицо, взяла поднос и вышла во двор.

Свадьба перешла в похороны. Теперь к нам ходили не поздравлять, а соболезновать. Мужчины сидели на скамейках в нашем дворе. Старики приходили утром и сидели до самого вечера, положив руки на свои посохи и опустив головы в папахах. Они были очень серьезными. Мужчины приходили и уходили, на их месте появлялись другие. Один раз зашел даже генерал Казибеков, пожал дедушке руку, посидел на скамейке, поел и ушел. Женщины постоянно носили подносы. Гостей было так много, что на всех не хватало подушек. Эти три дня в доме постоянно готовили, мыли посуду, приносили и уносили. Все ходили в черных платках.

Приезжали Курбановы. Они уехали вместе со своим чемоданом, который принесли маме. Салиха даже не захотела с этими Курбатовыми рядом сидеть, ушла домой. Как будто это они были виноваты в том, что мама умерла. Все думали, мама умерла, чтобы не выходить замуж. Они не знали, что ее забрал тот человек, на могиле которого я сидела. Только я виновата в том, что мама умерла.

Прошло три дня, и постепенно люди перестали к нам приходить. Со двора убрали скамейки. Уехала бабушкина сестра. Мы стали жить как раньше, только с дядей и с Надирой. Но без мамы. Сначала Надира обнимала и целовала меня, потом перестала обращать внимание — столько дел по дому у нее было: постирать, приготовить, убрать. Один только день она побыла в белом платье, а после повесила его в шкаф под целлофан.

Бабушка еще месяц плакала по вечерам, а потом снова начала нюхать табак. Наверное, это табак высушил ее слезы. Я плакала каждый день. Просила отвести меня на мамину могилу.

Бабушка отвела меня на кладбище на сороковой день. Камень на маминой могиле еще не был поставлен — его не успели привезти из города. Мы принесли с собой печенье и конфеты. Бабушка стояла возле могилы, держа перед лицом ладони, она молилась. А я молиться не хотела. Аллах меня наказал за то, что я разговаривала с шайтаном. Я думала, Он меня простил, но Он забрал маму. Зачем я буду ему молиться?

Я положила конфеты на землю. Это — мамины конфеты. Пусть их никто не ест. Я больше ни за что в жизни не буду брать еду с могил, пообещала я.

Уже наступила осень. Шел дождь, печенье и конфеты намокли. Я сунула руку в карман и достала из него сто рублей, которые дедушка дал мне на свадьбе. Я их не потратила. Я положила их на землю и придавила маленьким камушком. Это — мамины деньги. Мои галоши разъезжались в грязи. На улице было холодно. Изо рта шел пар. Когда наступит зима, подумала я, мы все умрем. Пусть так и будет — мне было все равно. Я поняла, за что Аллах меня не любит, и почему все у меня забирает. Я — плохая. Он забрал все. Больше у меня ничего нет.

— Бабушка, а кто живет в том доме, который стоит за кладбищем? — спросила я.

— Там никто не живет, покойников там моют, — ответила она. — Не ходи туда.

После смерти мамы она стала доброй. На сороковой день к нам приехала моя бабушка со стороны отца. Я не захотела к ней выйти. Зачем она мне?

— Выйди, я кому сказала! — громким шепотом приказала мне бабушка с этой стороны. — Они внизу сидят, ждут. Стыдно! Что потом скажут?

Я схватилась за спинку кровати. Бабушка потянула меня за руку, но не смогла оторвать. Я была сильная.

— Иди, Хадижа, иди. Не позорь меня.

— Пусть будет позор.

— Вай, они такую дорогу сделали, чтобы тебя увидеть!

— Я не хочу.

— Иди, я кому сказала!

Бабушка замахнулась на меня палкой, я закрыла голову рукой. Бабушка опустила палку и заплакала. Она достала из кисета табак, понюхала его и вышла.

* * *

Тетрадь, в тебе остается столько чистых листов, а мне больше не о чем тебе рассказать. Мне тринадцать лет. Я живу с бабушкой и дедушкой. Надира родила двоих сыновей, я за ними смотрю, когда она работает по дому. Мне не хочется этого делать, так же как в детстве не хотелось сбивать масло. Дядя стал уезжать на заработки, и с тех пор мы начали перестраивать дом. Я пошла в школу, научилась читать, считать и писать. Мы с Айкой учимся в одном классе. Дедушка больше не работает на почте. Иногда он выходит во двор и крутит камень. Такая привычка у него появилась с того дня. Бабушка на него ворчит. Тогда он уходит сидеть на годекан. Бабушка каждый час нюхает табак, из-за этого у нее слезятся глаза. У бабушки болит поясница, она завязывает ее теплой шалью.

Сначала я каждый день бегала к маме на могилу, и даже когда наступала зима, выпадал снег. На том месте, где она похоронена, поставили большой камень, на котором выбили ее имя, год рождения и год смерти. Я посчитала — маме было двадцать шесть, когда она умерла.

Я тепло одевалась и сидела, обняв камень, слушая старую песню зимы. В горах не пели птицы, село молчало, и я думала, что все люди в нашем селе умерли. А если нет, то почему так тихо? Но из трубы над каждым домом поднимался дым. Значит, они все живы, просто замолчали. Только ветер летал по кладбищу.

Я ходила туда по глубоком снегу, надев под галоши высокие носки из ковровых ниток. Их связала для меня бабушка. Сапог у меня не было, мне их купили, только когда я пошла в школу. Снег забивался в носки, обжигал мою кожу. Я ходила туда, когда снег начинал таять и мои галоши сами по себе катились по земле. Я ходила туда, когда земля высыхала и на ней появлялась трава. Я ходила туда ровно год, а потом, когда Надира родила первого сына, перестала.

Однажды я качала люльку с ребенком. Дядя уехал на заработки. Надира, закинув на плечи два кувшина, пошла на родник. Бабушка ушла судачить к Салихе. Дедушка сидел на годекане. Я качала люльку и качала. Ребенок просыпался и плакал, он не давал мне ни на секунду отойти от него. Качала и качала, держась за люльку одной рукой. Я двигала рукой так же, как двигала ею, когда сбивала масло в кувшине. Почему я должна всегда что-то качать? Я качала и качала. И пока я вот так двигала рукой, дальше и дальше, я чувствовала, как во мне что-то начинает просыпаться и кипеть. Это кипело плохое, которое жило во мне. Мне захотелось встать, открыть окно и выбросить из него люльку с ребенком. Но я сильно испугалась этих мыслей.

— Дедушка, если в человеке живет плохое, значит, он плохой? — спросила я однажды.

Дедушка сидел на скамейке у точильного камня и крутил волосы у виска. Почему он стал такой грустный? Они с бабушкой никогда не любили маму.

Был поздний вечер. В горах ухала птица. Цыкали цикады. Над нами висели и не падали звезды.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу. — Дедушка встал со скамейки и повел меня в хлев.

В хлеве пахло навозом и сеном. Когда в него заходишь, тебя сразу овечьей шерстью обнимает парная теплота.

— Видишь, — дедушка показал на один загон, в нем на сене лежали два барана — один черный, другой белый. — В каждом человеке, как в этом загоне, живет один черный баран, а другой белый — плохое и хорошее. Поняла?

— А кто из них сильнее, дедушка?

— А сильнее из них тот, кого я больше кормлю, — засмеялся он.

— Я совсем не кормлю своего белого барана, — сказала я.

— А ты его корми, Хадижа. — Дедушка погладил меня по голове. — Давай ему больше еды. Ты — хозяйка этих баранов. Как захочешь, так и будет.

— В тебе тоже живет черный баран?

— Жил. — Дедушка снял с головы папаху и повертел ее в руках. — Только я его зарезал. — Он хлопнул себя по коленкам и захохотал.

— Дедушка, а почему ты никогда не любил маму?

— Кто тебе сказал, что я ее не любил? — Он перестал смеяться.

— Не видно было.

— Я и маму любил, и тебя люблю. Только показывать у нас не принято.

Я закрываю тебя, моя тетрадь, и больше никогда не открою. Поверну ключ в замке и спрячу его так, чтобы никто не нашел. Тебе надоест, если каждый день я буду писать, как мне плохо без мамы. Если я каждый день буду мочить твои красивые листы своими слезами. Про Махача я тоже писать не могу — я же больше его не видела. Когда не видишь, быстро забываешь. Маму я тоже не вижу, но каждый день думаю о ней только сильней. Почему так?

Я знаю, что меня ждет. Через несколько лет бабушка выдаст меня замуж. Я, как Надира, буду стоять в углу в широком свадебном платье. Ко мне будут подходить женщины и поднимать фату, чтобы увидеть мое лицо. На следующий день я надену яркий костюм и выйду к гостям. А на следующий день после следующего я встану рано утром и пойду подметать двор, или мыть посуду, или стирать. Тебе, моя тетрадь, знать об этом неинтересно. Потому что у всех женщин в нашем селе одинаковая жизнь. Люди в нашем селе похожи — и мужчины, и женщины. Кроме семьи генерала Казибекова, но они богатые. Я больше никогда тебя не открою.

* * *

Столько лет прошло, и вот я снова открываю тетрадь. Я хорошо прятала ее все эти годы, и никто не прочел из нее ни строчки. Теперь мне самой стыдно ее читать, так я повзрослела. Уезжая, я спрятала ее под вещами на дне чемодана. Того самого рыжего чемодана, с которым мой дядя десять лет назад вернулся из армии.

Я думала, всю мою жизнь мне придется жить в селе, но я оттуда уехала. Теперь я живу в городе, как и мечтала. Недавно случилось кое-что, чего я совсем не ждала. Приехала бабушкина сестра, тетя Зухра, и забрала меня с собой в город учиться. Бабушка сильно не хотела, она считала, что мне надо выходить замуж за сына Салихи. Она считала, что в институте я буду общаться с парнями и испорчусь.

— Учиться зачем? — не соглашалась бабушка. — Учеба кому что хорошее принесла? Смотри на Зумкину дочку. Двадцать пять ей было, никто замуж не брал. Хорошо, второй женой вышла. Никто с образованной жить не хочет. У образованной желаний много появляется.

— Образование — одно, диплом — другое, — сказала тетя Зухра.

Она еще больше потолстела и могла ходить только с трудом. Она приехала со своим мужем — дядей Вагабом — на новой иномарке. Он с тех пор, как я видела их в последний раз, стал меньше, а его лысина доползла почти до затылка. На тете были тапочки из мягкого материала, над их меховыми краями бугром поднимались ее затекшие ноги. Когда она ступала, я боялась, на земле появятся трещины.

Тетя Зухра сидела рядом с бабушкой на подушках.

Мы сделали к нашему дому большую пристройку из красного кирпича, потому что все в нашем селе начали строить из кирпича. Уже стыдно было строить дом из самана. Раньше дома были похожи, теперь по ним можно определить, какая семья беднее, какая богаче. Богаче всех жили сельчане, родственники которых работали в городе. У нас, кроме тети Зухры, близких родственников в городе не было.

Мы постелили на пол в пристройке ковры, на окно повесили крахмальный тюль до пола, положили на ковры подушки и поставили в два угла вазы с искусственными цветами. На стене висели позолоченные часы, фотография Мекки и сура из Корана, выбитая золотыми буквами на доске. В пристройке было очень красиво, и всех гостей бабушка заводила сюда.

— Зачем диплом? — спрашивала она. — Диплом родственникам мужа в карман не положишь. Им хорошее приданое подавай.

— Еще как положишь! Вот я тебе говорю, еще как! Сейчас в городе, ты не знаешь, все хотят, чтобы у невесты диплом был. Выйдет замуж, работать все равно не будет, а образованная невеста — это престиж.

— Престиж-местиж, не знаю я, что это такое, — сказала бабушка и чихнула. Она теперь чихала, даже когда не нюхала табак.

— Я тебе говорю, пусть диплом будет. На третьем курсе выйдет замуж, захочет муж — будет учиться, не захочет — за сессии сам заплатит, она дома будет сидеть. Я, что ли, не знаю, как это делается?! Вон мой Русик юридический окончил, поженился, в Москву уехал. Там работает на фирме. У жены тоже диплом — мед. Она дома сидит.

— Э-э-э, — не соглашалась бабушка. — Придумали — учиться. Профессором же не станет. Только мое имя будут на языках полоскать. Я ее замуж выдам, тогда умру спокойно — все, камень с моих плеч долой упадет.

— Я за ней сама следить буду! Ты мне не доверяешь, что ли?! Мне ты не доверяешь?! Я Айше обещала, я свое обещание выполняю.

Услышав имя моей матери, бабушка заплакала. У нее из глаз вышли две-три слезы, она вытерла их и успокоилась.

— Дорого поступать, — сказала она. — Говорят, десять— двадцать тысяч долларов надо в университет платить. Где такие деньги брать? Хаджи-Мурад еще из России не приехал. Деньги привезет, на них год жить. Ворота надо новые поставить. У всех новые. Кровь из носа — надо новые ворота.

— Вагаб уже в университете договорился, у него там блат. Тысяч пять заплатим мы сами, и все. Ты мне согласие дай и считай, что она уже поступила. Считай, что диплом у нее уже в кармане.

— Астагфирулла, какие деньги!

— Я Айше обещала, я заплачу. Деньги у нас есть, а чужих мы не считаем.

— Ты мне за нее отвечаешь, — бабушка вздохнула.

— Я же тебе сказала — глаз с нее спускать не буду. Вот увидишь еще, как удачно она замуж выйдет. Может, за прокурорского. В нашем доме такие соседи живут — один замглавы администрации, другой глава, судья есть, МВД, ФСБ, Шестой отдел — все что хочешь.

— Только если узнаю, что брюки надевает, сразу приеду, изобью и заберу обратно в село, — сказала бабушка. По ее лицу было видно — она в мечтах уже выдавала меня замуж за прокурорского.

— Ты кому не доверяешь? Ты мне не доверяешь? Она мне что, не родная? Я что, не тетя ей?

Они сидели рядом — бабушка и тетя Зухра. Бабушка маленькая, как сверчок, тетя Зухра — большая, как слониха. Бабушка была как старая груша, которую забыли сорвать с ветки, — со временем она высыхала и сморщивалась. А тетя Зухра, наоборот, росла, как дрожжевое тесто. Я смотрела на нее из-за занавески и думала: сейчас она прямо на моих глазах еще больше разбухнет, на ее животе лопнет юбка, а на ногах — тапочки. Они знали, что я их слушаю.

Разве я могла мечтать о городе, об университете? О городе в детстве я еще мечтала, но об учебе в университете — никогда. Я знала, что бабушка ни за что не отпустит меня учиться. А если бы даже она отпустила, у нас все равно не было таких денег, чтобы заплатить за мое поступление.

У нас в селе только несколько девушек и парней уехали в город учиться. Они из самых богатых кирпичных домов. А у нас кирпичной была только пристройка.

За десять лет, прошедших со дня смерти моей матери, тетя Зухра приезжала к нам всего несколько раз. Я о ней даже забыла, только вспоминая о маме, я как будто снова слышала, как стонала лестница под ногами тети Зухры.

Все эти десять лет один день моей жизни был похож на другой. Ничего никогда не менялось. Я вставала утром с матраса на полу и знала, каким будет сегодня. Я засыпала, лежа на матрасе под одеялом, и знала, каким будет завтра. Но вот теперь я открыла свою тетрадь и поняла, что хоть все дни и были одинаковыми, за эти десять лет многое изменилось. Почему так? Почему я не заметила изменений и, только читая слова, написанные десять лет назад, вижу, что они произошли? Все-таки жизнь такая странная.

— Хадижа! — позвала меня тетя Зухра.

Я вышла из-за занавески.

— Ну вылитая ты в молодости! — сказала она бабушке, и бабушка довольно захихикала.

— Ты на какой факультет хочешь поступать? — спросила она у меня.

— Не знаю, — ответила я. — А какие там есть?

— Короче, на юридический, сразу тебе говорю — нет. — Тетя Зухра приложила руку ко лбу, как будто ей было тяжело говорить.

Золотые кольца впивались ей в пальцы. Наверное, она уже никогда не сможет их снять. Наверное, она сначала их надела, а потом потолстела.

— Дорого, — сказала она. — Сорок тысяч, короче, надо платить, и блат там не работает. Говорят, восемь человек на одно место.

— Астагфирулла! — воскликнула бабушка.

— Это тоже ничего. Там одни парни. Тебе там делать нечего. Сейчас все поступают на экономический и иностранный.

— Иностранный — что там делать надо? — спросила я.

— Как что? Иностранные языки учить. Английский, французский, арабский.

— Я тебя умоляю! — сказала бабушка. — Зачем ей языки?

— Ты не понимаешь, что ли? Невесту со знанием английского с руками отрывают!

— Пах… Эти городские моды, порядки! Честное слово, уже ничего не разберешь. Что? С мужем она будет на английском говорить? Хорошая невеста — скромная, за родителями мужа которая ухаживает, кушать готовит, стирает, убирает, детей рожает. Кто эти языки придумал, ты мне скажи?

— Вот так теперь, и все! — ответила тетя Зухра. — Хочешь дочку замуж выдать — умей крутиться.

— Хорошо, пусть идет на иностранный, это лучше, чем среди парней болтаться, — согласилась бабушка.

Она ничего в городской жизни не понимала, но не хотела сразу соглашаться, чтобы тетя Зухра не подумала, что она тут главная.

— А на экономическом что? — спросила я.

— Уже все решили! — стала ругаться бабушка. — Какой тебе экономический? Языки идешь учить! Попробуй мне потом замуж не выйти.

— Иностранный даже факультетом невест называют, — сказала тетя Зухра. — Там одни девушки учатся.

— Вот это хорошо, — закивала бабушка головой. — Вот это так и надо — чтобы от парней отдельно. И, смотри мне, попробуй, тебя кто-нибудь с парнями увидит! Хоть слово одному скажешь, я тебя так изобью.

— Бабушка, да не собираюсь я с ними разговаривать. Зачем мне?

— Кафе-мафе — чтоб этого тоже не было!

— Зачем мне, да?

— Откуда я знаю зачем? У Зумки дочь образованная. В брюках она прошлый раз приезжала. Аллах, какой позор был! Мимо годекана она пошла, мужчины чуть папахи со стыда с головы не уронили.

— Это юбка-брюки была. Там не видно было, что брюки.

— Как не видно?! Ты мне будешь рассказывать?! Все видно было! Кому надо было, тот все увидел! Абидатка специально за ней до родника пошла, чтобы посмотреть. Видно, что это не юбка! Хоть режь меня, видно! А ты что, со мной споришь? Ты посмотри какая — за языком она в карман не полезет!

— «За словом» надо говорить, бабушка.

— Убью я тебя один день! Точно убью! Языкастая какая. Постоянно меня поправляет. Ты скажи ей, Зухра, как мы со своей бабушкой разговаривали — глаза от земли поднять не смели, слова лишнего не говорили. А эта меня еще поправляет. Что стало с молодежью? Мы другими были — скромные, старших уважали, языком не трепали. А теперь у всех языки — три километра, да! Во-о-от такие! — Бабушка подняла руку, приложила к локтю ладонь ребром, как будто хотела отрубить себе руку, и затрясла ею в воздухе. — Такими языками полы только подметать! Такие длинные, я тебе говорю, от нашего села до другого дотянутся!

Тетя Зухра схватилась толстыми пальцами за бока. Ее щеки покраснели, как яблоки. Запрыгали. Глаза превратились в щелки.

— Ой, не могу… — простонала она. — У тебя у самой какой язык…

Тетя Зухра захохотала. Она вскидывала голову, чтобы проглотить воздух, нажимала пальцами на бока, как будто выдавливала из себя бульканье. Бабушка тоже захохотала, раскрыв рот и показав два длинных желтых зуба, других у нее спереди не осталось. Бабушка, хоть и была маленькой, хохотала на весь дом. А тетя Зухра только булькала. Она смеялась внутри, бабушка — снаружи.

Потом они успокоились, только стонали, поглаживая бока.

— Смешинка в рот попала, — сказала тетя Зухра.

— И не говори, — ответила бабушка с одышкой. Она достала из кисета табак и понюхала. — Апч-хи!

Тетя Зухра провела рукой по лицу сверху вниз.

— Хадижа… — позвала она таким прерывающимся голосом, как будто только что спустилась с горы. — Там пакеты я оставила в багажнике. Иди принеси и померь. Это все тебе.

Аман… Аман! Аман!!! Чего только не было в этих пакетах. Я чуть с ума от радости не сошла. Это все мне, не верила я. Такая красота мне не снилась даже! Платья из блестящей ткани, однотонные, юбки ниже колен, черные, у одной снизу — кружево, так красиво! Кофточки гипюровые. Туфли на каблуке. Это городская одежда, сразу видно. Аман! Чем я заслужила такое счастье?

Я сняла с себя длинную юбку в складку, вязаную кофту, шерстяные гольфы и кинула их на пол. Я еще хотела наступить на них, чтобы показать, как они мне надоели. Я надела юбку, белую шелковую блузку, а сверху — пиджак под юбку. Это комплект. Обула туфли. Побежала в Надирину комнату, чтобы посмотреть в трюмо. Как необычно ходить на каблуках.

Из зеркала на меня выскочила чужая девушка. Ама-ан… Неужели это я, не узнавала я себя в зеркале. Аман…

Я стояла в этом костюме посередине комнаты и крутилась в разные стороны. Мои руки, мое лицо, мои волосы, но из зеркала смотрела как будто не я. Никогда не было у меня такой облегающей дорогой одежды. Хоть бы Махач меня увидел, мечтала я. Хоть бы они сегодня приехали в село! Генерал приезжал, его жена приезжала, а Махач — нет. Я больше его не видела с тех пор, как упала на дороге, когда он еще смеялся надо мной. Вот бы он увидел меня теперь, в этой красивой одежде, посмотрим, как он стал бы смеяться.

Я подошла к зеркалу, приблизила к нему свое лицо. Из окна сбоку било солнце. Оно упало мне левый глаз. Правый оставался черным, а в левом солнце просветило коричневое дно. Я пощипала щеки пальцами, они стали розовые. В нашем селе ценится, когда кожа цвета кровь с молоком. Никогда не видела, чтобы кто-то наливал в молоко кровь. Зачем тогда так все говорят?

Если идти от нашего дома по горной дороге, в десяти километрах есть гора, с которой женщины собирают глину и мажут ею лицо. Говорят, от такой глины лицо становится белым и гладким.

Я распустила волосы. Они у меня доставали до пояса. Я схватила их руками у корней и взбила, чтобы они были пышными, бросила пряди на грудь. Ама-ан… Это — я… Вот, значит, как одежда меняет человека. Не зря я всегда мечтала о красивой одежде. Мы себе никогда ничего не могли позволить. Раньше дядя привозил мне одежду из России, но Надира стала на него обижаться, что он ей ничего не привозил, только мне. И он перестал мне тоже привозить. Как обидно мне было! Зачем Надире новая одежда, думала я. Она же не ходит в школу, где ее дразнят, если нет ангоровой кофты? Вот я видела кофту у сестры Махача — ангоровая, вся пушистая, бусинками спереди расшита. Такие очень дорогие на рынке. Несколько тысяч рублей стоят. И то надо ехать за ними в Махачкалу на Восточный рынок.

А теперь по мне скажешь, что я сельская? Ни за что! Хоть бы Махач увидел меня такой! Как я хотела тогда, чтобы Махач увидел меня. Интересно, какой он стал? Наверное, высокий, воображала я, как генерал Казибеков. Когда я буду ходить в такой одежде по городу, наверное, все иномарки будут возле меня останавливаться. Наверное, все будут в меня влюбляться с первого взгляда. Может быть, я встречу кого-нибудь получше Махача. Я же все равно не знаю, высокий он или низкий. Хоть бы тетя Зухра разрешала мне распускать волосы и красить ресницы! Как я этого хотела!

Я представляла, как буду учиться в университете, как приду туда в первый день в красивой одежде. Я никогда даже издалека не видела университет. Мне было страшно. У меня ослабли ноги, и я присела на Надирину кровать. Как колотилось мое сердце от мечтаний. Так приятно мечтать. Я всегда любила мечтать. Представляла, как я иду к роднику… Теперь у нас во дворах стоят водокачки, мы оттуда воду берем, только все равно на родник ходим, чтобы дома все время не сидеть.

Иду я к роднику. И вдруг сзади меня едет машина — иномарка. В ней за рулем сидит Махач. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто там едет, и он видит меня, мы встречаемся глазами, и он в меня влюбляется. Хочет на мне жениться, но генерал ему не разрешает, потому что мы по сравнению с ними бедные, и еще, наверное, за него уже засватали девушку. Но он меня все равно любит больше всех. Потом он подъезжает вечером к нашему дому на иномарке, я быстренько выбегаю, сажусь в нее, и мы уезжаем в город. Потом он сразу присылает сватов к моему дедушке и дяде, и генерал, чтобы не опозориться, играет нам свадьбу. Мы приезжаем в город и живем там в большом доме, где есть все — и красивые занавески, и полированная мебель, и большой телевизор, и музыкальный центр. Вот так я мечтала. Но я же всегда знала, что это никогда не сбудется, что это все я могу себе только представлять. Никогда Махач на мне не женится. Он в городе, наверное, видел других девушек — нарядных. А я ходила в длинной юбке, гольфах и галошах. Волосы закрыты платком, глаза всегда смотрят вниз. Я такая страшная была в старой одежде, честное слово! Тем более, богатые парни редко женятся на бедных девушках. Родители им не разрешают. Бабушка тоже всегда говорила, что надо за такого же по положению выходить, как мы сами, потому что, если ждать богатого, время можно упустить, потом вообще никто жениться не захочет. Салиха про родственницу свою рассказывала, троюродной племянницей она ей бывает. Она очень красивая была, к ней свататься начали с шестнадцати лет. А у них ничего из богатства не было, они бедно жили. У нее даже красивой одежды не было. Ничего, кроме красоты, она не имела. Она всем отказывала, хотела в городе жить красиво. Такие парни, говорят, к ней сватались, что любая другая бы сразу выскочила. А эта такая гордая была. Так четыре года прошло, богатый к ней не посватался. Уже другие тоже перестали ходить. Она сидела-сидела, потом вышла за первого, который пришел. Салиха говорит, он был хуже всех, что приходили к ней раньше. Как она, эта девушка, потом себе локти кусала за то, что столько времени перебирала, а нормального упустила. Бабушка говорила, что нельзя быть слишком разборчивой, а то Аллах накажет. Если нормальный, надо соглашаться. Поэтому я мечтала о Махаче, но не мечтала о том, чтобы это сбылось. Я даже у Аллаха этого не просила. Знала, Он мне не даст. Но теперь оказалось, что мои мечты начали сбываться. Бывает же такое! Наверное, я так сильно мечтала, что Аллах дал мне то, чего я хотела, но не просила. Мне надо было радоваться этому.

— Радуйся! — приказывала я себе.

Но у меня так щипало в груди и слабело в ногах, что я не могла смеяться от радости. Мне было страшно, кружилась голова.

«Наконец-то! Наконец-то я уезжаю из села в город!» — кричала я себе.

Я так громко кричала про себя эти слова, что мне хотелось выброситься в окно. От радости или от страха. Неужели такое счастье для меня? Чем я его заслужила? Спасибо тебе, Аллах! Спасибо! Какой Ты добрый!

В комнату зашла Надира. Она принесла люльку с третьим ребенком. Он спал, привязанный к люльке веревками. Асланчик родился полгода назад. Я думала, мне снова надо будет за ним смотреть, но теперь я уезжала в город.

— Ах-х… — вздохнула Надира, увидев меня в новой одежде.

Она быстро потушила в глазах зависть, но я успела ее поймать и обрадовалась. Пусть мне завидуют все.

Надира была хорошей. Она меня всегда жалела, когда у меня не было новых вещей. Зачем она мне завидует? Я молодая, моя жизнь еще впереди, думала я, а ее жизнь уже прошла — ей двадцать семь. Когда мне будет двадцать семь, я буду жить в большом богатом доме и не буду так пахать, как она.

— Иди-иди, ко мне повернись, — сказала она.

Я встала с кровати и повернулась к ней лицом.

— Откуда у тебя это? — спросила она.

— Тетя Зухра привезла.

— Нцой, — цокала она, как будто стонала. — Нцой, как же красиво. Наверное, дорого стоит?

— Не знаю, там не было написано.

— Бывает же красота, да? — Надира щупала блузку и пиджак. — А юбка, юбка! Нцой, такое кружево снизу. Это же качество, да? Фирма, наверное? Ты смотрела этикетку, что там написано?

— Там что-то по-иностранному написано. Я не понимаю.

— Нцой, будешь учиться, все поймешь. Этикетки тоже будешь переводить.

— Буду, — сказала я.

— Иди-иди, встань возле зеркала, — позвала она. — Дай я посмотрю хорошенько.

Мы встали возле зеркала. У Надиры торчал живот. Он после вторых родов вообще не проходил. Надира опустила руки по бокам, я посмотрела в зеркало на них. Почему так, думала я, почему когда я видела ее каждый день, то не замечала, что у нее стали такие большие потрескавшиеся руки? А когда посмотрела на них в зеркало, то заметила. Глазами мы не видим, а в стекле видим. Бывает же… Интересно, пришло мне в голову, если я на бабушку посмотрю в зеркале, она совсем будет страшной?

Надира приблизила лицо к зеркалу. У нее от глаз отходили морщины пучками. На носу сидело большое коричневое пятно. Раньше не было, а когда она Асланчика родила, появилось и не проходило. Когда роды пришли, мы как раз стирали шерсть из матрасов — распороли их, вытащили шерсть, положили ее на бетонный пол, полили водой с порошком и стали мять ногами.

— Ал-лах. — Надира схватилась за живот и села в мокрую шерсть.

— Что? — спросила бабушка. — В роддом надо ехать?

— Подожди, подожди… — Надира встала и прислонилась спиной к стене дома. — Подожди, подожди, говорю…

Она шумно вздохнула и снова стала мять ногами шерсть.

— Иди отдыхай. Не надо, — сказала бабушка.

— Не хочу. Буду сейчас лежать, думать о боли. Давай-давай, будем стирать. Ничего, ничего. Работать надо.

За час мы постирали всю шерсть из матрасов. Надира несколько раз охала, хваталась за живот и прислонялась к стене.

— Иди, да, теперь хоть отдохни, — сказала бабушка, когда мы положили шерсть сушиться на солнце.

— Не пойду, да, — ответила Надира. — Там еще в саду сено надо собрать, а то разбросали…

Она вынесла из сарая вилы и побежала в сад. Там бараны разбросали сено, и Надира стала складывать его в один большой стог. Когда стог стал большим, и она уже не могла дотянуться до него, она залезла на него, а я стала бросать ей сено вверх. Мы собрали с земли все до последней соломинки. Надира накрыла стог старой клеенкой, за которой мы раньше пили чай.

Она спрыгнула со стога и побежала в дом.

— Подожди, подожди… — говорила она, хотя ее никто не останавливал.

Она принесла из сарая мешок муки и сито. Села на пол, постелила перед собой клеенку, стала доставать из мешка муку, просеивать. Горка из-под сита росла, я смотрела на нее и представляла настоящей белой горой. Такой в нашем селе нет. Такой нигде нет. Все горы — коричневые. Мука от сита поднималась облаками и садилась на лицо и волосы Надиры, выглядывающие из-под платка.

— Подожди, подожди… — говорила она.

— Вай, ты что, хочешь за один день всю работу сделать? — спрашивала бабушка.

Она подошла к Надире.

— Иди, тебе говорю, отдыхай! Слышишь ты меня, а? — Бабушка наклонилась к ней.

— Подожди, подожди! — крикнула Надира.

— Совсем с ума тронулась, — сказала бабушка и отошла.

— Подожди, подожди…

Надира собрала всю просеянную муку в другой мешок, завязала его.

— Уй! — крикнула она, когда подняла его.

— Не трогай, да! Я сама! — подлетела к ней бабушка, схватила мешок и, согнувшись почти до пола, закинула его себе на спину. — Сама отнесу!

Бабушка понесла мешок в сарай.

Надира схватила таз с мукой и налила в него воду из кувшина, насыпала соль. Начала месить. Она налила мало воды, и мука не собиралась в тесто.

— Еще воды добавь, — сказала я.

— Подожди, подожди…

Надира укусила губу и и продолжала мять тесто. Постепенно у нее стало получаться. Я потрогала его пальцем.

— Ой, какое твердое, как каменное! Столько силы надо будет, чтобы его раскатать.

— Подожди, подожди…

— Аллах, ты что снова делаешь? — вернулась бабушка.

— Хинкал делаю. Не видно, что ли? — ответила Надира.

— Иди лежи, кому говорю!

— Подожди, подожди…

Надира положила на колени деревянный круг. На него — кусок теста. Я бы ни за что такое не раскатала. Она взяла скалку и стала водить по тесту. Иногда она прислонялась к стене и шумно дышала. Так она напоминала мне мать — раскатывая тесто в тот день, когда дядя вернулся из армии, она так же прислонялась к стене и закидывала голову. Только когда она дышала, ее не было слышно. У Надиры из губы пошла кровь.

— Вай, Надира, мукой хоть тесто посыпь, так легче будет раскатывать, — сказала я.

— Мм, — Надира давила на скалку и откидывалась. — Мм, — давила и откидывалась.

Какие у нее сильные руки.

— Честное слово, с ума она тронулась… — сказала бабушка. — Иди за Салихой, скажи, Надира рожает, — приказала она мне.

— Подожди, подожди… Сейчас поедим, потом рожу. Не ходи пока, не надо…

Ножом она нарезала ровный круг теста на мелкие квадратики, собрала их и бросила в кипящую кастрюлю. Через пять минут вытащила их на дуршлаг, откинула и вывалила на большое блюдо, бросила сверху кусок масла. Постелила клеенку на пол. Очень быстро двигалась. Мы все сели за клеенку. И только я потянулась вилкой за хинкалом, как Надира закричала на весь дом.

— Уй-й! Уй! Мамочки! Уй-ю-ю-юй!

— Беги за Салихой, кому сказала! — крикнула бабушка.

Она подхватила Надиру под руку и повела наверх. Надира не отрывала ладонь от живота, как будто если она ее снимет, то уронит ребенка.

Я побежала к Салихе. Застучала в их железные ворота. Из нашего дома не доносилось ни звука. Я открыла ворота и вошла во двор.

— Тетя Салиха! Тетя Салиха! — кричала я.

— Что стало?! — Салиха вышла во двор. Она вытирала мокрые руки о фартук.

— Надира рожает! Бабушка зовет!

— Бегом-бегом, давай-давай. — По дороге до нашего дома Салиха завязывала на голове платок.

На клеенке остывал хинкал. Он слипнется, когда станет холодным. Надо будет его жарить на сковороде, или будет невкусно. Сверху приходило только мычание. Когда корова рожает, и то громче кричит. Женщина не должна во время родов кричать — стыдно, мужчины могут услышать.

Через двадцать минут Надира родила Асланчика.

Надира вышла, оставив люльку. Она не хотела показывать мне свои слезы, но я их все равно заметила. Она еще не успела заплакать, а я их уже заметила. Я всегда все сразу замечаю. Мне даже обидно стало — за дядю. Какой он хороший! Никогда я не слышала, чтобы он на нее кричал. Один раз только за всю жизнь ее ударил. Это из-за юбки случилось. Три года подряд она носила свою зеленую юбку в складку. Бабушка ей говорила: сними, не позорь нас. Что соседи скажут? Что мы своей невестке не можем даже одну юбку купить? Бабушка поехала на рынок и привезла ей новую юбку, в елочку. А Надира так назло бабушке говорит, что мать ей юбку подарила, поэтому она только ее носить будет. Есть у Надиры такое — во всем она хорошая, а в чем-то маленьком — плохая. Как вкусное яблоко, в котором червяк сделал дорожку.

Однажды дядя приехал с заработков, и Надира с бабушкой начали. Бабушка ей — сними, она бабушке — не сниму. Дяде это надоело, он так подошел к Надире, когда она посуду мыла, так размахнулся и ударил.

— Аллах! — закричала она.

Он тогда взял рукой за пояс юбки, дернул, юбка порвалась, молния из нее выскочила. Надира громко заплакала и положила мыльную руку на лицо. Она стояла и всхлипывала, даже стала похожа на маленькую девочку. Но мне ее особо жалко не было, потому что сколько раз ей бабушка говорила снять эту юбку. А она как будто хотела свою мать выше бабушки поставить, что как будто мать ей дороже и уважения к ней больше. Если бабушка ей юбку купила, значит, надо ее надевать, или это к бабушке неуважение, а она ей теперь заместо матери. А Надира все специально делала, чтобы показать, как ей у нас плохо. Так тоже не бывает.

Надира держала одной рукой разорванную юбку, другой закрывала лицо, и от этого у нее по щекам текло мыло. У нее так дрожали плечи. Никогда бы не подумала, что Надира может так плакать.

Я посмотрела на бабушку. Она улыбалась.

— Женщины, да! — Дедушка кинул кусок лепешки на клеенку. — Даже хлеб в горло не лезет! — сказал он и вышел из дома.

Никто Надиру не успокаивал. Она стояла одна и плакала. Дядя стоял рядом с ней. Я посмотрела ему прямо в лицо. Аман! Он сам чуть не плакал. Все его рыжее лицо стало красным. Бабушка рассказывала, он в детстве плакал, когда дедушка баранов резал, потом дедушка заставил его тоже барана зарезать, и дядя на целый месяц заболел.

Надира опустила руку ниже и посмотрела на него. Она молчала, но взглядом как будто его обвиняла, что он ее ударил. Дядя как увидел ее глаза, сразу дернулся всем лицом. Аман, как он ее жалел! Не дай Аллах, сейчас заплачет, какой ему позор будет! Он поднял руку, Надира охнула и вдавила голову в плечи. Дядя так застыл с поднятой рукой и не знал, что ему делать. Зачем он тогда руку поднял, спрашивается. Он повернулся к бабушке, она внимательно смотрела на него.

— Да на! — и с такой злостью ударил Надиру.

Она упала и ударилась спиной о стену. Надира больше не плакала, она только сидела у стены в разорванной юбке и молча смотрела на дядю. Она еще беременной тогда была, но потом мертвую девочку родила. Бабушка сказала, ее на рынке сглазили, когда она туда с дядей ездила.

Дядя выбежал на улицу.

— Душа моя, Надира, — бабушка подошла к ней, — ты видишь, какие они, эти мужчины. Думаешь, меня муж не бил? Еще как бил. Послушной надо быть, я же тебе что говорила — мужа слушать во всем надо.

Надира не шевелилась, только смотрела на бабушку.

— Вставай, родная моя, вставай. — Бабушка взяла ее под руку. — Пойдем, другую юбку наденешь, елочку, которую я тебе привезла. А эту выбрасывай, да. С мужем тоже спорить не надо. Как сказал, ты так делай. И все хорошо будет.

Надира приподнялась и сразу схватилась за живот.

— Уй-й… — застонала она.

— Что стало?! Где болит? Что болит? — Бабушка опустила ее снова на пол.

— Нигде не болит. — Надира встала, скривила лицо и медленно стала подниматься по лестнице.

— Хоть раз мужчиной себя показал, — сказала мне бабушка, когда она ушла. — А то совсем от рук отбилась… Хадижа, бабушкина, налей мне горячий чай, пить я хочу.

— А дедушка тебя тоже бил? — спросила я.

— Валла, бил, — ответила бабушка, потирая поясницу. — Мать у него такая змея была. Чуть что, против меня настраивала. Чуть что, сразу скандал… Как он меня один раз ударил, я даже лежала, встать не могла. Потом, что делать, встала, работать же надо, работу за меня никто не сделает.

— Теперь же он тебя не бьет.

— Теперь он старый. Теперь зачем ему меня бить?

Вечером Надира в юбке елочкой раскатывала хинкал.

Дядя пришел ночью, пьяный. Он перевернул в темноте кувшин с водой, бабушка встала и начала на него ругаться. Надира вышла из комнаты и стала вытирать воду с пола.

— Иди спи, — бабушка выдернула тряпку у нее из рук, — тебе отдыхать надо. Я сама тут все вытру.

Через два месяца Надира родила девочку, которую надо было носить еще два месяца. Она всегда мечтала родить девочку. Девочка была маленькая, как кукла, страшная, рыжая, как дядя, и не дышала. Я видела ее — мне было так интересно посмотреть, что я спряталась за занавеской. Бабушка схватила эту девочку, а она вся грязная была.

— Айша… — тихо сказала она, потом завернула эту девочку в белую тряпку, прижала к себе и унесла.

Она уходила, прижав к себе эту белую тряпку. Надира смотрела ей в спину, как будто бабушка у нее что-то украла. Бабушка тоже шла, согнувшись и тихо, как будто у Надиры что-то украла.

Дедушка пошел за муллой.

Девочку похоронили рядом с моей мамой. Мы ждали дома, пока ее хоронили. Надира никогда не плакала, только стала ловить меня в доме и на улице, обнимать и целовать в голову. У нее были такие сильные руки, я не могла из них вырваться. Мне было неприятно — она же не меня любит, а ту девочку.

— Говорила, когда в положении, дома надо сидеть, — ругала ее бабушка. — Мало ли какой глаз на улице попадется, особенно в городе. Валла, люди такие злые, глаз у них такой глазливый, лучше им вообще не попадаться.

Надира ничего ей не говорила.

Один раз, наверное неделя с ее родов прошла, я услышала, как в бабушкиной комнате что-то стучит. Я тихонько подошла, отодвинула занавеску и увидела бабушку. Она сидела возле стены с распущенными волосами. Они седые, некрасиво падали ей на спину. Бабушка дергала себя за волосы на висках и билась головой об стену.

— Аллах, я во всем виновата, — говорила она. — Аллах, я виновата…

Асланчик в люльке заплакал. Я подошла к нему на каблуках — так необычно. Покачала люльку. Он был привязан к ней веревками и не мог пошевелиться. Он открыл глаза, закапризничал. Это солнце упало из окна на его лицо и разбудило. Я не люблю Надириных детей. Других детей я тоже не люблю. Не знаю почему. Смотреть не могла, как бабушка с ними сюсюкает. Почему она со мной не сюсюкала, когда я была маленькой? Почему я всегда должна была качать люльку? Почему меня она называла обузой, а их — Надириных детей — не называет? Почему ей дядины дети ближе, чем я?

У Асланчика такая прозрачная белая кожа. Он шевелил пальцами и хныкал, никак не мог освободиться от веревок. Веревки были завязаны туго. Асланчик сгибал коленки в пеленках, дергался в стороны, кряхтел как старик. Я молчала и не прикасалась к нему. Он смотрел на меня и дергался вперед, просился ко мне на руки. Я все равно молчала и не двигалась. У него задрожал подбородок. Он так расплакался, слезы потекли по его маленькому белому лицу.

«Возьми его», — приказала я себе.

Но все равно стояла и не шевелилась. Я же хотела его взять. Я знала, что его надо взять. Мне было его так жалко. Но я все равно не взяла, не знаю почему.

Асланчик закричал.

Вернулась Надира. По ее лицу ничего не было видно. Она наклонилась над люлькой, развязала веревки, взяла ребенка на руки.

— Ты мамин сладкий, — говорила она. — Ты мамино счастье.

Асланчик успокоился. Он смотрел на меня из-за Надириного плеча, в его глазах стояли слезы.

— Давай иди, что-нибудь другое примерь, — сказала мне Надира. — Сейчас Асланчик заснет, пойдем на родник, чтобы все посмотрели, какие у тебя красивые одежды.

Надира смеялась. Ее лицо было счастливым.

Мы шли по дороге. Мне было приятно, когда от ходьбы шевелился подол моей длинной шелковой юбки. Она была такая легкая, такая приятная на ощупь. Я постоянно щупала ее двумя пальцами. На плече у меня висел кувшин. Надира тоже взяла один кувшин. Она шла в юбке елочкой — с тех пор как она сняла свою зеленую юбку, бабушка не покупала ей новых.

Я так громко смеялась от счастья, что все оборачивались на меня и замечали, какая на мне красивая юбка.

— Тише, тише, — говорила Надира, но я не могла остановить смех, он рвался из меня наружу.

Я мечтала о том, чтобы Махач прямо сейчас приехал. Чтобы он увидел меня из окна своего дома!

Мы прошли дом генерала. Он стоял тихий. Они еще не приезжали. Дошли до родника. Там уже собрались наши сельчанки. Мы поздоровались с ними. Они уставились на мою юбку. Я смотрела только на струю воды, которая наливалась в мой кувшин. Я делала вид, что не замечаю их взглядов, но я чувствовала их спиной. Какими они были сильными, полными зависти!

— Говорят, Хадижа учиться уезжает, — сказала Анна-Ханум — ее дом стоял в этом конце села. Наш сельчанин взял ее из соседнего села. Не зря говорят, что там все женщины вредные и еще какие сплетницы — даже больше, чем наши. Анна-Ханум такая сплетница, ужас! Бывает, бабушка с Салихой тоже сплетничают, но они же просто рассказывают друг другу разные истории про знакомых людей. А Анна-Ханум всегда про всех все плохое говорит. Она никогда ни про кого ничего хорошего не сказала. Очень у нее злой язык. Бабушка говорит, из-за злости она такая худая, как собака, которая сидит на цепи и ничего не ест.

— В университете будешь учиться, да? — спросила меня Анна-Ханум.

Вот так бывает в нашем селении. Ты еще сам не успеешь услышать про себя новость, а она уже уходит на другой конец. А кто ее передал, когда передал — неизвестно. Как будто новость сама улетает из твоего дома, а по дороге заглядывает во все дома по обеим сторонам села.

Я подняла кувшин и даже не почувствовала его тяжести. Во мне все колотилось. Не знаю, почему я так волновалась.

— Уезжает к Зухре, — сказала Надира, чтобы все не думали, будто бы я остаюсь без присмотра.

— Что учить будешь? — спросила Анна-Ханум.

Она смотрела на меня колючими глазами, но ее рот улыбался. Наверное, умирает от зависти, что я, а не ее дочка, буду учиться в университете. Я не поднимала на нее глаз.

— Языки… — тихо сказала я.

— На иностранный она поступает, — добавила Надира.

— Машалла, — сказали женщины.

— Там тоже бывает — восемь человек на место, — похвасталась Надира, и женщины закачали головой. — Там бывает же, одни девушки учатся, парней вообще нет.

— Астагфирулла, астагфирулла, — покачала головой Анна-Ханум. — В городе будет жить, такое место… Там сейчас что творится — вай-вай-вай. Столько шайтанов развелось. Не боитесь отпускать?

— Боимся, а что делать, да? Не жить, что ли, из-за них? — ответила Надира.

Женщины стали вздыхать:

— Такие времена. А что делать?

Не поднимая глаз, я провела взглядом по своим новым шлепанцам, по траве и посмотрела из-под ресниц вбок. Возле дерева на расстоянии стояли парни. Они смотрели в нашу сторону. Я снова перевела взгляд на шлепанцы.

— Слышали, да, что в Каспийске опять?

— Слышали, слышали, — закивали женщины. — Новости сегодня передавали.

— Жить спокойно не дают, — сказала Надира.

— Не дай Аллах… Не дай Аллах… — застонали женщины.

— Что делается… Аллах, что делается…

— Страшно жить, — сказала Анна-Ханум.

— Иншалла, нас не коснется, — сказала одна из женщин.

— Как не коснется? Не слышали, Шапири племянника убили же. Он с этими был.

— Вая! Как?!

— Вот так. Шапири сама ничего не подозревала. Родители даже не подозревали. Никто не подозревал. Подробностей я не знаю. Говорят, все в порядке было, родителей слушался, в мечеть ходил, и тут такое получилось. Как гром среди ясного неба.

— Не дай Аллах, не дай Аллах… — покачала головой Надира и закинула кувшин на плечо. — Побежим мы — гости дома.

Мы пошли назад, придерживая кувшины снизу.

— Ты видела, Анна-Ханум чуть от зависти не умерла? — весело спросила Надира, когда мы отошли от женщин на расстояние.

— Мало ей, — засмеялась я.

— Ты видела, как парни на тебя смотрели? — спросила Надира. — Чуть дырку глазами в тебе не сделали.

— Нет, не видела, я же на них не смотрела. Не заметила их даже. Зачем мне они?

Мы снова прошли дом генерала. И он снова был тихий. Когда они приедут, хотела знать я. Я боялась, что после того, как я уеду в Махачкалу, я больше никогда в жизни не увижу Махача.

— Надира, а ты мечтала когда-нибудь жить в городе? — спросила я.

— Не знаю, — Надира поправила кувшин на плече. — Я не помню. До замужества, наверное, мечтала. Но я не так мечтала, чтобы поехать и учиться. Я знала, что я не поеду, просто мечтала. Я хотела в район ехать на портниху учиться, я шить любила.

— Вай, ты шить любила?! Почему ты никогда ничего не шьешь?!

— Где время взять? Машинки швейной тоже же нету.

— А почему ты не поехала учиться?

— Отец не пустил. Сказал, замуж надо выйти. Потом время упущу, поздно будет. Я так плакала, две недели плакала, его умоляла. Он наотрез отрезал. Сказал, не поедешь или я тебя убью, и я не поехала.

— Ты теперь жалеешь?

— Раньше жалела, потом забыла. Где время взять, чтоб жалеть? Вот стану старой, женю сыновей, тогда буду жалеть о том, чего не случилось.

— Ты слышала про Шапири племянника? — Бабушка потянула чай из блюдца и причмокнула во рту сахаром. — Надира на роднике была, пришла, говорит, Анна-Ханум рассказывала, убили его.

— Слышала. — Тетя приложила пальцы ко лбу. Свет лампы падал на ее кольца. — Только крайним ухом слышала. Надо у Вагаба спросить, он знает.

— Что делается, — покачала головой бабушка. — Какие времена настали…

— И не говори…

— Что им не хватает, да?

— Не знаю, — вздохнула тетя. — Я Русика тоже специально побыстрее женила, в Москву отправила, чтобы, не дай Аллах, не связался с этими. Такие теперь времена. Деньги в семье есть, достаток есть, родители тоже все покупают — нет, чего-то им не хватает… Теперь ни родителям, ни родственникам их покоя не будет. Чуть что, сразу будут таскать.

— Жить страшно, — вздохнула бабушка.

— Я тебе клянусь, как я за Вагаба боюсь, — тетя понизила голос. — Вот клянусь тебе, ка-а-аждое утро на работу он идет, сердце у меня не на месте — туда-сюда, туда-сюда ходит, стучит, кровью обливается. Давление у меня поднимается. Тоже говорю, форму по возможности не надевай, в обычной одежде ходи. Мало ли что… Охота же теперь на них, валла, охота. Пока домой он не придет, мне та-ак неспокойно. Вот неспокойно мне, и все.

— Не говори, — вздохнула бабушка.

— А что делать? Жить надо…

— Не говори…

Они сидели рядом и пили чай вприкуску. Бабушка качала головой, тетя вздыхала. Свет лампы не доходил до них, и я видела на их лицах тень. Мне почему-то стало неспокойно. Мороз прошел по моей спине. И сердце, как у тети, заходило туда-сюда. Что со мной, не понимала я.

На улице уже потемнело. В соседних домах загорелся желтый свет. Ночная бабочка залетела в открытую дверь и летала вокруг лампы. В комнате было так тихо, что был слышен ее полет. Она налетала на лампу, стукалась об нее и снова кружила. Мне и это было слышно. Каждый раз, как бабочка ударялась о лампу, мое сердце тоже ударялось о ребра. Бабушка и тетя Зухра замолчали и тоже смотрели на бабочку. Ее полет отражался на стене. Они перестали пить чай и смотрели на нее не мигая. Так странно — они смотрели на одно и то же, а глаза у них были разные. Каждая думала о своем. Когда бабочка ударилась о лампу еще раз со всей силы, тетя вздрогнула, а бабушка моргнула. Мое сердце ударилось вместе с бабочкой, и его как будто что-то обожгло, ошпарило. Мы услышали, как бабочка упала на пол. Бабушка дернула плечами.

— Надо закрыть дверь, — сказала она. — Холод напустил. Хадижа, иди закрой.

Я встала и закрыла дверь.

* * *

Я уехала через две недели. За мной приехала тетя Зухра, как и обещала. Надира подарила мне на счастье махровый халат. Его она получила в приданое десять лет назад, но ни разу не надела. Наши женщины часто хранят новые вещи в сундуке. Раньше они получали в приданое несколько платьев и носили их всю жизнь. Раньше же не было городских рынков, на которых можно все купить. Одежду шили сами. А теперь мода так быстро меняется. Полежит одежда в сундуке, и через несколько лет уже никто не захочет ее носить. Приходится гоняться за модой, а вещи из сундука за ней не успевают.

За неделю до моего отъезда дедушка перестал ходить на годекан.

— Зачем учиться? Пусть с нами живет. Она не такая, — говорил он, и голос его звучал как скрип точильного камня.

— Не такой ее мать была, — ответила бабушка, — а она такая.

Почему-то бабушка разозлилась. Она никогда не кричала на дедушку. Точно сказать не могу, как это бывало — словами не получается передать. Бабушка никогда не кричала на дедушку громко. Но иногда она говорила так тихо и спокойно, что в ее голосе слышался крик.

— Э-э-э, что ты знаешь? Что ты говоришь? Не сможет она в этом проклятом городе. Там что творится, ты телевизор совсем не смотришь, да? Всю жизнь ты поперек моему слову вставала. Всю жизнь я слово, а ты — два. Как ты мне надоела, женщина…

— Аллах! Я что, ее одну отпускаю? Она что, на съемной квартире будет жить? У Зухры в секции будет жить. Там прокурорские, такие, сякие, всякие. Замуж выйдет.

— Здесь пусть выходит. Тут с нами ей будет тепло, хорошо… — Дедушка стал крутить волосы на виске. Спереди у него уже давно появилась лысина.

— У Зухры квартира большая, деньги тоже есть… Я, честно говоря-я-я, — примирительно сказала бабушка, — думаю Зухру обхитрить. Пусть поедет, поучится, кто-нибудь ее заметит, замуж выйдет через год-два, и дома сядет, дети пойдут.

— Аллах, ты доведешь меня когда-нибудь! Какая ты коварная женщина! Зачем я, дурак, на тебе женился? Всю жизнь так — ты меня до речки доведешь, а воды выпить не дашь, уведешь обратно. Учатся для этого, что ли? Учатся, чтобы знания были.

— Вай, кому твои знания нужны?!

— Если не нужны, не надо в университеты ходить.

— Да?! Тебя слушать — она всю жизнь в нищете, как мы, будет жить. А я хочу ей хорошей жизни, чтобы дом был, муж был, деньги были. Ты смотри, — бабушка снова понизила голос, — Хадижа не Айша, язык у нее длинный, молчать не будет. Смотри, какой у нее характер. Боюсь я за нее. Не будет она тут в селе спокойно жить. Перечить будет. Потом к нам вернется, как ее мать.

Бабушка замолчала. Дедушка продолжал крутить волосы на виске и шумно дышал. Я сидела за своей неплотно задернутой занавеской и все слышала. Они меня не видели.

— Всю жизнь ты сама мне перечила… — тихо сказал дедушка. — В тебя она и пошла. Язык у нее — в тебя. Айша хорошая девочка была. Молчаливая, никогда ничего от нее не услышишь.

— Я тебе перечила?! Не стыдно тебе такие вещи теперь говорить? Кто Айшу за Расула замуж выдал? Как я тебя умоляла не делать этого. Любит она его! Пах… Тоже мне — любит! Я тебе говорила: сегодня любит — завтра не любит. Что ты мне говорил? Нет, пусть Айша по любви замуж выйдет, хоть за бедного, пусть счастлива только будет… Вот тебе, получил, как она счастлива!

— Прикуси язык, женщина! — крикнул на нее дедушка. — Много разговаривать стала!

— Я-то язык прикушу, только ты теперь смотри сам, как выходит, а выходит, что родственники Расула ни разу не поинтересовались, как их внучка живет. Им все равно, да. Как мы ее растили, как поднимали, им дела нет. Только раз они приехали, когда Айша умерла. Все — больше на порог не показались. Зухра моя сестра, не чужой же человек. Как она о ней заботится, как о дочке. Смотри, сколько вещей привезла. Русик уехал, квартира тоже пустая. Хадижа ей по хозяйству поможет — готовить-убирать. Вай, что ты переживаешь? Что с ней будет, а? Ничего не будет. Смотри, у Вагаба тоже какие знакомые важные. Вагаб — уважаемый человек. Они на свадьбы ее будут брать, туда-сюда будут вместе ходить. Пусть у людей на виду будет. Я тебе говорю, так лучше для нее. У тебя тоже внучка единственная. Хоть раз меня послушай. Так ей лучше будет.

— Э-э-э, — дедушка встал и пошел к двери. — Не слушаешь ты меня. Я Хадижу знаю, она не такая… Делайте как хотите, — он обернулся и махнул на бабушку рукой. — Потом мне ничего не говорите.

Как у меня стучало сердце, когда я слушала их. Я даже боялась, что они услышат его и узнают, что я прячусь за занавеской. Почему дедушка сказал, что я не такая, а бабушка сказала, что такая? Что они имеют в виду, я не понимала. Такие — это какие? — хотела я знать. Это означало, будто я непорядочная, или они про что-то другое говорили? Как мне было понять? У кого спросить?

Бабушка сидела и качала головой, что-то шептала про себя, мне было не слышно. Вернулся дедушка.

— Папаху забыл, — сказал он, но по его голосу я поняла, что он больше не злится на бабушку, а, наоборот, пришел что-то другое сказать.

Он постоял возле окна. Бабушка молчала, она тоже поняла, что он что-то другое хотел сказать. Мы давно знали его привычки. Дедушка смотрел в окно, которое выходило во двор. Вай, только что оттуда вернулся. Что он там не видел?

— Учителя я тоже вчера встретил, — сказал дедушка. — Похабарили о том о сем. Потом он мне сказал, слышал, мол, Хадижа в город едет учиться, правильно, она умная девочка, всегда все на лету схватывала. Писала тоже без ошибок, говорит, память у нее хорошая. Только запятые иногда не туда ставила… Ладно, пусть едет… Может, профессором станет, — засмеялся дедушка.

Бабушка тоже довольно захихикала, чтобы дедушке угодить. Она притворялась, я знаю, она не хотела, чтобы я училась. Когда я брала в руки книгу, она всегда начинала меня гонять по дому. Не давала мне читать, чтобы я голову ненужным не забивала. Только Коран читать разрешала. Аллах, Ты меня прости, мне Коран было читать неинтересно. «Гарри Поттера» я хотела читать. Мне одна соседка дала эту книгу. Я ее прятала среди своих вещей, читала, когда бабушка куда-нибудь уходила. Надира видела, она меня не ругала. Ей тоже было интересно, что там написано. Я читала, потом ей рассказывала, как там было.

— Оя-я! — говорила Надира, когда слушала. — Ты смотри, какая эта Петунья. Убила б я своими руками такую Петунью… Бессовестная, зачем сироту обижает? Вай, бывает же… У нас в селении я таких женщин в жизни не встречала. А соседи их что, тоже ничего не говорят? Ты читай быстро давай, потом мне расскажешь, как там дальше было.

Я до конца не успела прочесть. Как мне интересно было, я даже зачиталась и не заметила, что бабушка пришла, встала передо мной и стала смотреть на меня.

— Это что у тебя? — спросила она.

Как я вздрогнула.

— Ничего. — Я спрятала книгу за спиной.

— Я тебе сейчас как дам «ничего»! — Бабушка замахнулась на меня палкой.

Честно сказать, после смерти матери она ни разу меня не ударила, только махалась.

Она подошла ко мне:

— Дай, кому я сказала!

— Бабушка, не трогай, да! Это чужая книга!

— Я тебе сейчас как покажу! — Она выдернула у меня из руки книгу.

— Это что?! Это что за аждаха тут нарисован! Ты что, про шайтанов книги читаешь?! Ты как это в руки взяла?! Ты какой грех наделала, Аллах!

Бабушка бросила палку, схватила книгу левой рукой через юбку.

— Я только омовение совершила, ты меня заставила такой харам правой рукой трогать. Мне теперь опять сначала начинать, да? У-у, какая ты бессовестная, прибью я тебя!

Бабушка побежала вниз по лестнице. Я бросилась за ней.

— Бабушка, я тебя умоляю, это не мое! Дай я лучше отнесу где взяла!

— Я тебе отнесу! Я тебе так отнесу — палкой я тебе отнесу!

Аман, она так быстро бежала по лестнице, я не успевала за ней. Зачем она ходит с палкой и всегда кряхтит, когда держится за поясницу? Вот как она притворяется. Сама быстрее меня бегает. Клянусь Аллахом, моя бабушка — вылитая аждаха, думала я. Она так бежала, платок за ней развевался, так она шипела. Там даже этот самый главный колдун из «Гарри Поттера», имя которого нельзя произносить, — ничто по сравнению с моей бабушкой. Если бы моя бабушка жила в этом Хогвартсе, она бы одна им всем показала. Аждаха, я же говорю, аждаха.

Бабушка распахнула окошко печи.

— Бабушка! Не надо, да! Что я потом буду делать?!

— Раньше почему не думала, что будешь делать?! Я тебя отучу про шайтанов читать! Шайтаны пишут, а ты зачем что они написали читаешь?

— Бабушка, это не шайтаны. Это женщина одна из Англии написала. Почитай, да, там же на обложке написано!

— Вай, я тебе покажу Англию. Ты не слышала, как мулла говорил, что в этих Англиях одни шайтаны живут?! Уйди, да!

Она кинула книгу в печь. Огонь схватил ее и облизнул. Потом из огня выросло много длинных языков, они, довольные, лизали книгу, и она становилась черной. Я чуть в обморок не упала — что мне теперь делать? Как я верну книгу? Где я новую возьму? Я ее еле-еле выпросила, чтобы мне дали почитать. Аман! Я умру сейчас, точно умру!

— Бабушка, ты почему такая, а?! Что ты наделала?!

— Я тебе дам, бабушка какая! Это ты какая! Еще мне ты такие вещи будешь говорить! А ну иди принеси мою палку, я тебя сейчас как отлуплю!

Как я потом плакала после этого. Пришлось мне соседке свою заколку взамен подарить. Аман, какая это была красивая заколка — вся в камушках разноцветных, крабом называлась. Мне ее дядя из России привез. А она еще недовольна была, хотела, чтобы я ей кофточку в придачу дала. Я сказала, не могу, бабушка, если узнает, убьет меня. Аман, какие люди жадные бывают.

— Хадижа! — позвал дедушка. — Иди принеси мою папаху!

Не дай Аллах, они меня тут найдут, вообще никуда не пустят, испугалась я.

— Хадижа! — еще раз позвал дедушка.

Я не отзывалась.

— Где она? — спросил он у бабушки.

— Может, в саду?

— Иди, да, позови ее, пусть мне папаху найдет.

Они вместе вышли во двор, а я быстро-быстро выскочила и бесшумно взлетела по лестнице. Открыла на втором этаже окно.

— Я здесь! — крикнула я.

— Ты что там делаешь? — спросила бабушка.

Они с дедушкой стояли рядом во дворе, обутые в одинаковые галоши, и смотрели наверх. От солнца лысина дедушки блестела.

— Асланчика качаю! — крикнула я.

— Ты бабуш-ки-на-а… — Бабушка сделала сладкое лицо.

— Принеси, да, мою папаху.

Я выбежала в коридор, посмотрела по сторонам. Папаха лежала на столе. Я схватила ее и хотела уже быстро спуститься, но что-то блеснуло мне в глаза. Я повернулась и увидела лучи света, которые спускались из дырки в крыше — ее так до сих пор никто и не заделал. Мне даже показалось, что под этой дыркой, прислонившись спиной к стене, сидит мать с закрытыми глазами, и солнце падает на ее худое белое лицо. Как у меня внутри все перевернулась! Как я заплакала. Я села там же, где сидела моя мать и через слезы стала смотреть на эту дырку. От солнца у меня перед глазами поплыли зеленые пятна. Я хотела позвать маму, но вспомнила, что с мертвыми нельзя разговаривать, шайтан вместо них может отозваться. Я прислонилась к стене, закрыла глаза и стала вспоминать мамино лицо. Почему так, не знаю, но я его как будто помню, когда представляю целиком, а когда по отдельности — глаза, нос, рот, — уже не помню. А раньше помнила.

— Хадижа, тебя за смертью посылать! — крикнул со двора дедушка.

Я вздрогнула, открыла глаза и увидела папаху, которую держала в руках. Я каждый день видела ее на дедушке, но не замечала, какая она уже стала старая и местами лысая. Я покрутила шерсть пальцами, она осталась прямой. Я тогда дернула пальцами за клочок шерсти и выдернула его. Аман, папаха лысеет, как дедушка.

— Что у тебя с глазами? — спросил дедушка, когда я спустилась во двор. — Ты почему плакала?

— Асланчика жалко оставлять, — обманула я.

Дедушка надел папаху, заложил руки за спину и, сгорбившись, смотрел на меня. Его глаза стали желтые, как пальцы от табака. Он тяжело дышал.

— Дедушка, ты почему себе новую папаху не купишь?

— Зачем мне? Мужчина за всю жизнь носит только четыре папахи, больше ему не надо. Это у меня четвертая. Когда я умру, хочу, чтобы меня похоронили в моей старой папахе. Я к ней привык. Папаха не жена, чтобы ее менять на новую.

— Дедушка, а сколько лет твоей папахе?

— Сколько тебе. Помню, когда ты родилась, я барана зарезал, так аккуратно снял с него шкуру, нигде не порезал, потом из нее наш портной Самед мне сшил папаху. Лучше Самеда никто папахи не шил. А эти, которые его сын теперь шьет, это папахи, что ли?

Я хотела спросить дедушку, почему я не такая и какая бывает такая. Но не спросила — он же узнал бы тогда, что я их подслушивала.

— Ты меня теперь слушай, я тебе говорить буду. Сюда слушай. — Дедушка вытащил руку из-за спины и дотронулся до моего уха. — Ты в город поедешь, там будешь жить, учиться. Там жизнь другая, не как в селении. Много незнакомых людей, много плохих людей. Темные духи, они, когда видят светлых духов, хотят их на свою сторону перетащить. Тебе когда будут плохое говорить, будут плохому учить, уговаривать будут плохое сделать, ты уши закрой, не слушай, сразу меня вспоминай, бабушку вспоминай, дядю вспоминай. Мы тебя плохому не учили. Слава Аллаху, нашу семью все уважают. Ты про нас всегда думай, и отойдут от тебя темные духи.

— Дедушка, откуда ты знаешь, что я — светлый дух?

— Э-э-э, смотри, какой я старый, уже четвертую папаху ношу. Я знаю, что моя Хадижа — светлый дух.

— Дедушка, а получается, что шайтаны сильнее Аллаха?

— Что ты говоришь?! Кто тебе такое сказал?! Ни грамма не сильнее! Просто Аллах тоже не всегда вмешивается. Он тебе Коран дал, молитвы дал, еду дал, одежду дал, живи, да, не слушай шайтанов. А если слушаешь — не веришь, значит, Аллаху, в рай он тебя, значит, не возьмет. Он тоже проверяет, как ты в него веришь. А так шайтаны ни грамма не сильней. Даже один человек и то сильнее десяти шайтанов, если он в Аллаха верит, молится как положено, все соблюдает, живет как Аллах ему сказал. Тогда ни грамма они не сильнее. Это шайтаны назло хотят Аллаху сделать, воюют за наши души. А ты вот сюда слушай, — он снова прикоснулся к моему уху, — и не выпускай слова, которые я тебе сказал. Пусть они всегда с тобой будут. Тогда все хорошо будет.

Дедушка повернулся, снова положил руки за спину и, согнувшись, вышел за ворота. На годекане сидеть пошел. Все старики в нашем селе ходят согнувшись и положив руки за спину.

* * *

Я сидела в саду у обрыва. Скоро коровы пойдут с пастбища домой. Летом конец дня долгий. Это зимой ночь сразу падает на село, как будто ее уронили с неба. Вечер тянется золотисто-красной ниткой, потом идет темно-синяя нитка, когда солнце уже ушло, но горы вдалеке еще различимы, потом только наступает темнота.

Мне хорошо были видны горы через речку и кладбище. Горы стояли спокойные, их ничто не могло побеспокоить — ни мой отъезд в город, ни смерть кого-нибудь из сельчан. Они просто стояли и сверху смотрели на нас. В селе все менялось, а они оставались все такими же, ничем не показывая, нравятся им эти изменения или нет. Почему так? Скоро я уеду. Мне будет их не хватать, думала я, а они даже не заметят, что меня тут больше нет. Они так же неподвижно и молчаливо смотрели сверху и на мою маму, когда она была маленькой и, наверное, приходила на этот обрыв, посидеть, а потом в один прекрасный день уехала в город. Им было все равно. Им было все равно и когда мама после смерти отца вернулась. У них же самих ничего не менялось, столько тысяч лет они простояли тут. Они видели и мою бабушку, когда она была маленькой. И ее бабушку. И бабушку бабушки. Им было все равно, когда кто-то рождался, а кто-то умирал. Какая им разница — один умер, другой родился. За что тогда я люблю их, если им до меня все равно?

Я отвернулась от гор и стала смотреть на кладбище. Могилы тоже как маленькие горы. Стоят неподвижные. Что делается под их камнями? Лежат белые скелеты или умерший человек еще не успел испортиться? Я как представила этих червей, которые едят умершего, чуть не вскрикнула. Аман, я поняла! Это только с виду кажется, что на кладбище ничего не происходит — сверху стоит неподвижный камень, а снизу что-то живое ползает, копается. Дедушка мне рассказывал, что раньше, совсем давно, когда еще не родилась прабабушка бабушки, людей хоронили в скалах. У нас есть такие с другой стороны села — мимо них проезжаешь, когда едешь из села в город. Их хоронили в каких-нибудь дырках и закрывали камнями. Потом про эти скалы забыли и стали хоронить на кладбище. А один раз эти камни попадали, и вместе с ними из скал на дорогу выпали белые кости. Их собрали и положили на место, но камнями не закрыли. И белые скелеты еще долго выглядывали из скал. Когда люди ехали в город — а дороги узкие: с одной стороны скала, с другой — высокий обрыв, под которым течет речка, — то можно было вытянуть из машины руку и потрогать эти кости. Только зачем? Неприятно же! Вдруг это наши родственники, мы же не знаем. Потом кости убрали. Я даже была рада, что своими глазами их не видела. Страшно же!

Я хотела понять, какими бывают такие. Я смотрела на кладбище и шептала про себя: «Почему бабушка сказала, что я такая?» Как бы я хотела, чтобы мама была жива. Я бы у нее спросила. Не знаю почему, не могу объяснить, но я знала, что мама, как дедушка, сказала бы, что я не такая. Просто я так хотела это услышать от нее, а не представлять, как будто она это говорит. Я уже давно не помнила ее голоса. Аллах, как я могла его помнить, если она всегда молчала или говорила очень тихо?

Честно говоря, мне было совсем не спокойно. Я давно уже не была в городе, я привыкла жить в селении. Раньше, до того как приехала, тетя Зухра, я засыпала и просыпалась с одной только мечтой — уехать из села. Но когда мечта исполнилась, мне захотелось еще чуть-чуть пожить здесь. Почему так бывает? Сначала тебе кажется, что ты полжизни отдашь за то, чтобы твое желание исполнилось, а когда это происходит, ты хочешь еще чуть-чуть подождать. Так у всех бывает или только у меня? Кого мне спросить?

Я переживала: а вдруг мне будет плохо в городе? Там одни чужие люди, шайтаны, которые будут бороться за мою душу. У меня сердце забилось. Я же там ничего не знаю, не помню улиц. Как я буду находить правильную дорогу? У нас в селении все легко — одна дорога, ни за что не потеряешься. У нас все всех знают, все тебе помогут, если что-то случится. А кто мне там поможет? Что я буду делать, если те, с кем я буду учиться в университете, будут надо мной смеяться из-за того, что я сельская, а они городские, что я не модная, а они модные? Я даже не знаю, как выглядит университет. Наверное, он такой же большой, как наше село. И учителя там другие, не как наш сельский учитель, а такие, как по телевизору показывают. Ой, как мне стало страшно. Я уже не хотела, чтобы мечты сбывались. Пусть бы лучше я умерла и вот так спокойно лежала в могиле, всегда бы спала, не просыпаясь. Ничего бы мне было не надо, никуда бы я не уезжала, ни о чем бы не мечтала, просто лежала бы себе в тишине, спокойная, без всяких желаний.

В тот день я сидела у обрыва, пока вечер не превратился в желто-красную нитку.

* * *

Иногда солнце такое жадное бывает. Днем бросает на тебя столько лучей, что кажется — сидишь в печке. А под вечер начинает скрести по горам, по крышам кусочки тепла, как бабушка ножом соскребает с деревянного круга комки прилипшего теста. Там соберет, здесь соберет, чуточку тебе подарит. Каждому под вечер от солнца доставался маленький комок тепла. Его не хватало даже летом, поэтому мы сразу надевали шерстяные кофты, чтоб не замерзнуть.

Бабушка стояла на вечернем намазе. У нее в руках стучали деревянные четки. Руки у бабушки были коричневые и морщинистые, раньше я думала, что так стучат не бусинки, а косточки в ее пальцах. Кожа у бабушки сухая, и косточки под ней, наверное, белые, как те, которые похоронены в скалах.

Бабушка наклонялась и ударялась лбом об пол, вставала, шептала, стучала четками, снова наклонялась, и опять было слышно, как ударяется ее лоб. Каждый день по пять раз она молилась Аллаху. Я так к этому привыкла, что никогда не спрашивала, про что она просит. Только сегодня мне хотелось задавать вопросы, потому что я весь день крутила в голове их с дедушкой разговор.

Бабушка сделала еще поклон.

— Господу миров, — сказала она и перестала стучать четками.

Встала, свернула молитвенный коврик и заложила края платка за уши, чтобы лучше слышать. Ее серьги выглянули красными глазами. Мне всегда казалось, что ее серьги смотрят на меня, наблюдают. Эти серьги такие тяжелые, что оттянули дырки в бабушкиных ушах. Какие у нее теперь длинные дырки. Я все время ждала, когда уши порвутся. У меня не было сережек. Но я мечтала, что, когда выйду замуж, у меня будут самые дорогие сережки, кольца, кулоны и цепочки. Мне очень нравилось, когда в сережках много мелких камней. Можно поворачивать голову — туда, сюда, — и они заблестят. Я видела такие у одной на свадьбе. Она из города приехала. Эти городские с нами совсем не считаются, всегда смотрят задрав нос, так что волосы в ноздрях видны. Аман, вот когда я уеду в город, представляла я, и будут приезжать в село на лето, я не буду хвастать тем, что теперь городская.

— Бабушка, ты про что молишься? — спросила я, когда бабушка села на подушку и стала тереть поясницу.

— Про что может молиться такая старуха, как я? Прошу Аллаха милостивого и милосердного, чтобы мир был везде на земле — в нашем селе, в другом селе, в городе. Чтобы здоровья дал моему сыну, невестке и внукам. Чтобы тебе дал мужа и счастья.

— А за дедушку ты почему не просишь?

— Вай! Прилично у Аллаха за мужа просить? Аллах сам все знает. Некоторые вещи вслух просить не надо, он и так слышит, что у тебя в душе.

— А в душе ты дедушку любишь?

— Как я могу дедушку не любить? Он же мне мужем бывает.

— А ты дедушке говорила, что ты его любишь?

— Зачем спрашиваешь? Разве такие вещи можно мужчине говорить?

— А как он узнает, что ты его любишь?

— Пах… Если любишь, слова не нужны. Когда твой прадедушка, мой отец, посватался к моей матери, которая тебе бывает прабабушкой, она его уже любила и он ее любил. Она только один раз его видела — у нашего родника. С тех пор только про него и думала. Аха-ха-ха-ха, значит, что дальше было, слушай. Потом потихоньку-потихоньку время подошло — замуж пора. Те пришли, эти пришли, всем она отказала — ждала. — Бабушка заулыбалась, я ее такой редко видела. Мне даже показалось, на меня смотрят сразу четыре глаза — бабушкины глаза и сережки. — После еще раз мать увидела его у родника. Тогда она на него даже не посмотрела, даже головы ни разу не подняла, внимания ни разу не дала. Так она ему давала понять — почему до сих пор сватов в дом не прислал? На другой день, клянусь тебе, от него родственники тоже пришли. Валла, пришли. Аха-ха-ха-ха, вот так это было. Значит, согласилась она. Поженились, то, се. Только мой брат успел родиться, годик ему был, отца на войну позвали.

— На какую войну, бабушка?

— Вай, на какую? На Вторую мировую. Один раз даже его имя-фамилию в газете написали, говорят, он один много фашистов убил… И значит, проводы устроили, все как надо сделали. Утром отцу уходить. Как сейчас этот день помню, хотя как давно было, Аллах, время летает-улетает. Уже собрался отец, сапоги надел, из дома ему выходить, тогда мать как заплачет. А отец ей и сказал — всю жизнь я от тебя этого признания ждал, теперь знаю, что любишь ты меня. И пошел. И не вернулся. — Бабушка хотела заплакать и поморгала глазами, но слезы не пришли. — Нцой, как давно это было, а душа все равно болит. — Она полезла в кисет за табаком, понюхала, чихнула и вытерла мелкую слезу с одного глаза.

— А раньше она ему не говорила, что его любит? — спросила я.

— Бессовестная, ты не знаешь, что такие вещи не говорят?

— Почему не говорят, бабушка?

— Как почему? Стыдно же… У любви слов не бывает. Если любовь настоящая, как у моих отца с матерью, то она всегда молчать будет. Гореть внутри будет, а слов ни вот грамма не скажет, — бабушка поднесла кулак к губам. — Это когда люди делают вид, что любят, тогда только языком базарить начинают, чтобы самим свои слова слушать. А настоящая любовь, она молчит и горит, как огонь, и не гаснет. Аха-ха-ха-ха… Что сидишь? Посуду кто будет мыть?

Вечер потянулся темно-синей ниткой.

Когда с неба упала темнота, я лежала на матрасе и грела под одеялом руки, замерзшие в холодной воде. Хорошо, что я теперь уезжаю, думала я. Надоело мне — то подай, это принеси, посуду помой, Асланчика покачай. Иногда столько дел за день сделать надо, что у меня вечером даже спина не гнется. Я стала мечтать, как я выйду замуж за Махача, буду жить в большом доме, летом приезжать в их сельский дом, много отдыхать, а к бабушке только в гости ходить. Языки у меня тоже будут — я их выучу, и все будут относиться ко мне с уважением.

Я представляла, как когда-нибудь приеду из города сюда, и Махач будет здесь. Я пойду на родник, и он там будет стоять под деревом. Я даже глаз на него не подниму, не обращу внимания, как если бы он был деревом. Я иду — гордая, в модной юбке, с кувшином на плече, а в ушах у меня переливаются, блестят на солнце сережки с мелкими-мелкими камнями. Махач смотрит на меня, как будто я халва, и говорит себе: «Аман, неужели, эта та самая девушка, которая из-за меня упала на дороге?» Я наберу воду и пойду обратно, и даже ресницами в его сторону не поведу. Пусть знает. Мало ему.

На следующий день к нам придут сваты — родственники Махача — с дорогими подарками. Дедушка сразу согласится, а я сделаю вид, что не хочу, но спорить тоже не стану. Пусть сваты думают, что я против воли за их родственника иду. Потом мне привезут чемодан с одеждой, золото, свадебное платье — на обруче, очень белое, из натурального шелка, фату и диадему. Диадема — это такая как корона, вся в камнях, на прическу надевается, а сверху фата цепляется. Я только один раз такую видела, когда наша сельская за городского замуж выходила, они ей привезли.

Руки у меня от такой мечты сразу потеплели, и я стала мечтать дальше. Будет свадьба. Мужчины стреляют из автоматов, когда я выхожу из нашего сельского дома и сажусь в джип родственников жениха. Я вся в фате, на меня рис бросают, конфеты, деньги, играет музыка. Все веселятся и мне завидуют — ой, какая же она везучая, оказывается. Мы едем по горной дороге. Ой, сколько же машин за джипом тянется! Одни иномарки! Украшены бантами, шарами, шелковыми платками дорогими.

Мы подъезжаем к банкетному залу. Мужчины снова стреляют из автоматов. В меня опять летят рис, конфеты и деньги. Я захожу в зал. Аман, сколько там гостей! Наверное, тысяча. Я прохожу мимо них, все стараются разглядеть мое лицо под фатой, а кто разглядел, качает головой — Аллах, какая же красивая невеста.

Я сажусь рядом с Махачом за свадебный стол и смотрю в тарелку, даже ресницами в его сторону не веду. Пусть думает, что я против воли за него выхожу. Пусть представляет себе, что, может, я в другого была влюблена, а меня заставили за него выйти из-за его денег, и на самом деле я страдаю и буду несчастной всю жизнь. Аман, а что если правда в другого какого-нибудь влюбиться? Интересно же всю жизнь страдать. Когда Махач будет приходить домой, я сразу буду вытирать слезы с глаз, чтобы он не заметил, как я плачу из-за другого. Но он все равно заметит, будет делать все, чтобы я только его любила, кровь из носу — все сделает. Он же будет знать, что я только в мыслях влюблена в другого, а так я порядочная. Честно сказать, была в нашем селении одна, которая была влюблена в другого. Он тоже был в нее влюблен. Но засватали ее за их родственника. Аман, маленький, некрасивый, еще ноги такие кривые, как колесо. Она плакала так. Еще закрылась в комнате, говорит, не выйду я. Мы уже возле их дома собрались — ждем, когда невесту выводить будут. Уже машины с родственниками жениха приехали, а она дверь не открывает. Абидатка потом рассказывала бабушке, что мать этой невесты на коленях перед дверью ползала, умоляла открыть. Та не открывала ни в какую. Потом мужчины стрелять из автоматов тоже стали нервно — сколько ждать можно? Тогда братья этой невесты сломали дверь плечами. А она все равно не выходит. Абидатка там была, все видела. Тогда мать давай ее снова умолять. Ни в какую, наотрез. Абидатка говорит, сама невеста тоже плакала, отцу ноги целовала, кричала, что не пойдет за этого замуж, что другого любит. Как ее тетки услышали, что она про другого говорит, так они разозлились. Их тоже можно понять. Зачем им такой позор? Потом пойдут сплетни, в самой быстрой речке не отмоешься. Взяли они ее за волосы и потащили из дома. Как они ее за волосы по лестнице тащили, я сама видела — это уже во дворе было. Как она орала. Клянусь матерью, на все село орала! Всю прическу ей испортили. Фата упала. Платье порвалось. Так жалко было, когда такое красивое платье по земле пачкалось. Силой они ее в машину посадили, двери так громко захлопнули. Аман, мои уши… И эти машины развернулись и уехали. Тихо не стало — мать этой невесты как собака выть начала. Совести у них тоже нет, так себя позорить. Не свадьба, а позор какой-то. Тетки ее схватили и побыстрее в дом отвели. Я даже если полюблю другого, не буду так себя вести. Зачем мне, чтобы платье и прическу испортили?

Нет, так со мной не случится, продолжала я мечтать, я же только вид буду делать, на самом деле я же хочу выйти замуж за Махача. Мы будем сидеть за столом рядом, и если он коснется своим рукавом моего рукава, я даже отдерну руку, но так, чтобы гостям было не видно. Пусть знает, какая я порядочная. Все вокруг нас будут танцевать, веселиться. Одни мы будем сидеть, не шевелиться, как куклы в магазине. Потом настанет вечер, нас поведут к машине. Мы сядем в джипе рядом и не будем смотреть друг на друга. Так и пройдет вся дорога до их дома — в тишине, только звук машины будет слышен.

Я приложила руку к груди. Какая у меня рука горячая — согрелась. Мне трудно было представить тот дом, в который меня привезут, я же никогда не была в богатых домах, только снаружи видела дом генерала Казибекова. Говорят, в Махачкале возле дверей некоторых домов стоят каменные волки или львы. Что там туалеты бывают такого размера, как наши комнаты. Что там везде такие ковры, наступишь — кажется, нога утонула. Еще я слышала, что есть такие дома, в которых пол сам греется, но, честно сказать, не знаю, верить таким глупостям или нет. Как пол сам может нагреться, он же не печка?

И все равно ноги у меня потеплели, потому что я представила, что иду по такому греющемуся полу. Аллах, как некоторые люди живут. Почему мы так не живем? Почему одним ты даешь все, а другим даешь очень мало? Ты думаешь, это честно? Нечестно это совсем. Дедушка всегда говорит, что Ты справедливый. Только я пока особой справедливости с Твоей стороны не вижу. Может, когда выйду за Махача по-другому думать буду. Дай Аллах, чтобы так и было.

А что будет потом, после того как мы войдем в дом?… Мне было стыдно даже думать об этом. Я теперь понимала, что подслушивала бабушка возле дядиной комнаты в тот день, когда он женился. Неужели, у меня тоже такое будет? Какой грех думать об этом. Аман, какой грех. Уходите мысли, уходите — кыш, кыш! Я хотела, чтобы они разбежались, как куры. Я боялась, что кто-нибудь услышит мои мысли. Если Аллах все видит и слышит, он и мысли мои слышит. Я не хочу об этом думать, но почему-то, когда не хочешь думать о чем-то, все равно думаешь еще сильней. Мы заходим в спальню, там стоит большая кровать. Я приложила руку к щеке. Аман, она горит! Наверное, я сейчас вся красная. Махач подходит ко мне. Мне так стыдно. Я стою и умираю от стыда. Я отхожу от него назад, чтобы он не приближался ко мне, я же порядочная и еще через силу вышла за него. Я не замечаю, что так дошла до кровати, ударяюсь об нее сзади и падаю на белое шелковое покрывало. Какое это красивое шелковое покрывало. Все в оборках, гладкое, похожее на мое шелковое платье. Говорят, в Махачкале есть салоны, в которых продают самые дорогие платья из Европы. Я слышала, что один даже поменял новый джип на платье для своей невесты, потому что это платье шила та же портниха, которая шила для одной известной звезды из Америки. Сначала говорили, что это прямо ее платье — этой звезды. А тот, который с джипом, сказал: «А что, моя невеста должна после какой-то звезды платье надевать?» Тогда ему сказали, что не звезды платье, а такое же, как у нее, потому что одна и та же портниха им шила. Он тогда говорит: «Почему моя невеста должна носить одинаковое платье с какой-то звездой?» Ему ответили, что не одинаковое совсем, просто такое же шикарное, потому что та портниха лучше всех в Америке шьет. Он успокоился и поменял платье на джип. Зачем, да? Я не понимаю. Платье — один день надеть, а на джипе можно всегда ездить, тем более это джип, а не какая-нибудь «шестерка».

Куда я лечу? Под землю? Я упала в старый дом, в котором уже была много лет назад, но с тех пор больше в нем ни разу не оказывалась. Я сразу узнала голый глиняный пол без ковров, пустую комнату, чайник в углу. Я думала, куда чайник пропал, а он оказывается тут — внизу. Я посмотрела на стену и увидела, что ковер еще не закончен, но он стал намного длинней. Осталось еще немного работы — и его можно будет снять со станка. У меня почему-то так сильно сжалось сердце, когда я подумала об этом. Не знаю почему, но мне хотелось, чтобы этот ковер никогда не заканчивался. Я хотела, чтобы он был бесконечным.

Женщина с черными волосами сидела тут, у станка. Аман, столько времени прошло, а она даже не изменилась. У нее в руке была зеленая нитка.

— Садись, — она опустила руку на пол рядом с собой.

Я села и почувствовала, какой пол холодный. На такой пол только одну ногу поставишь, как холод через нее быстро забирается наверх до самой шеи.

— Как ты выросла, Хадижа, — сказала женщина и посмотрела на меня своими черными глазами. — В город едешь? — спросила она.

— Еду, — ответила я.

— Рамазан! — позвала женщина.

Пришел мальчик. Аман, он тоже не вырос! Он остался такой, какой был, когда я его видела первый раз. А может быть, вся другая жизнь после смерти матери мне только приснилась, подумала я. Может быть, я до сих пор лежу на бабушкиной кровати с высокой температурой? Может быть, я только сегодня пряталась на кладбище за чужой могилой? Может быть, мама жива… У меня сердце так забилось. Я даже не могла понять, чего я больше хочу — чтобы мама была жива или чтобы я ехала в город.

Женщина внимательно смотрела на меня, пока мальчик наливал нам в стаканы чай из нашего старого эмалированного чайника.

Я больше хотела, чтобы мама была жива. Когда я об этом подумала, женщина кивнула головой. Потом я посмотрела на свою ладонь, она была большой. Я еду в город, все время, которое прошло, — правда. Когда я поняла, что это правда, я еще сильнее захотела, чтобы мама была жива.

— Ты бываешь мне прапрабабушкой? — спросила я женщину.

Она опять кивнула головой. Взяла моток красных ниток и стала их распутывать.

— У нас в доме было все, — начала говорить она, — мы если хотели покрасить нитки, то красили их дома, какой хочешь цвет у нас был.

Я попробовала чай — такой горячий!

— Когда пришли урусы, твой прапрадед ушел на войну и там погиб. Вернулся белый конь, он плакал вот такими слезами. — Она показала красный ромб на ковре, он был такого размера, как ноготь на моем большом пальце. — Я сразу поняла, что твой прапрадед погиб, и порвала на себе платье. Пришли родственники и все забрали. Посмотри, — она провела рукой по комнате, — ничего не осталось. Ничего не осталось, — повторила она. — Только ковер оставили, я просила их, умоляла, хотела ковер закончить, они разрешили мне приходить. Рамазана уже забрали, и он выпил из их чайника. Я никогда не плакала. Никто моих слез не видел. Если бы не ковер, я бы умерла от горя. Но я ничему не давала внимания, только ткала ковер. Что бы ни случилось, я сидела и ткала. Надо было его закончить.

— Зачем закончить? — спросила я.

— Потом узнаешь, сейчас тебе это знать не надо, — сказала она. — Я так спешила. Я знала, что, когда его закончу, я умру.

— Ты умерла?

— Я еще ковер не закончила, — ответила она. — Потом случился день, о котором тебе лучше расскажет старая яблоня.

— Расскажи, да, ты, — попросила я.

— В другой день придешь, узнаешь, — сказала она.

— Опять через десять лет? Я не хочу так долго ждать. Расскажи, да, сейчас, — попросила я.

Мне было так интересно узнать про тайну старой яблони, что я даже могла бы отдать за это вещи из пакетов тети Зухры. Не все, конечно, только одну или две.

— Ты быстрее узнаешь, не пройдет и двух лет, — сказала она. — Видишь, я уже заканчиваю ковер. Скоро совсем закончу.

Опять у меня сердце сжалось — почему-то я не хотела, чтобы она его заканчивала. У меня из глаз потекли слезы. Зачем заканчивать ковер? Зачем?

— Не плачь, — сказала женщина, — это еще не случилось, но так будет. Что написано, того не исправишь.

— Где написано?

— На ковре. Все написано на ковре.

Я посмотрела на ковер, но не увидела никаких букв. Ни одной буквы там не было — только узоры: ромбы, квадраты, треугольники, линии, похожие на сломанные ветки деревьев.

Мальчик налил мне еще чая.

— Пей, — сказал он, — не бойся, это вода из нашего чайника.

Он сел напротив меня и стал смотреть. Зачем он так смотрит, думала я.

— Дай мне еще раз выбрать нитку, — попросила я женщину.

Ее черные брови почти соединились и стали одной полоской. Она покачала головой.

— Ну дай, да… Я другую нитку хочу… — Я еле могла говорить, так у меня схватило горло.

— Ты уже взяла свою нитку, — сказала она. — Я другую дать тебе не могу.

— Почему? — спросила я.

— Потому что на ковре уже все написано, я заканчиваю его.

Я заплакала. Мне так было обидно. Она мне как не прапрабабушка, она не любит меня. Как будто ей нитку жалко. Я плакала, но я знала, что она мне все равно не даст нитку, даже если бы я попросила ее две тысячи раз. Откуда я это знала?

— Пей, не бойся, — сказал мальчик, и я стала пить, выпила весь стакан.

— Ты едешь в город. — Женщина стала заплетать мои волосы в косу. — Я не буду тебе ничего говорить, — сказала она. — Все получится, как написано, поэтому я уже ничего говорить не буду.

Она опустила мою косу. Я посмотрела — коса доставала почти до колен. Откуда у меня такие длинные волосы? Аман, зачем она заплела в нее зеленую нитку?!

— Аман, зачем ты это сделала?! — крикнула я.

— Это твоя нитка, ты сама выбрала ее, — ответила она.

Еще так спокойно говорит, злилась я. Она же знала, что я хочу другую нитку!

— Я не такая! — крикнула я. — Не такая! Не такая!

— Хадижа, что стало, да? — Надира толкала меня в плечо. — Ты что кричишь? Весь дом разбудишь.

— Ничего не стало. — Я вытерла слезы.

— Ты что плачешь?

— Сон плохой приснился, — сказала я.

Мои глаза стали как каменные. Голова снова упала на подушку. Я закрыла глаза и открыла их, только когда в них попал солнечный луч из окна. Я быстро вспомнила, что еду учиться город. Какая я была счастливая. Все село сейчас, думала я, сплетничает о том, как мне повезло. Когда солнце заходит в окно, сразу душа легкая становится. Даже если вечером все было плохо, утром, если солнце, плохого не боишься — хорошего ждешь. Про сон я забыла. Зачем мне было помнить о нем? Учитель в школе один раз сказал, что сон — это шепот души. Пусть душа шепчет по ночам, а утром пусть поет. Шепот я не слышу, громкую песню я люблю.

* * *

Я прошла мимо годекана. Мне было неудобно посмотреть, сидит там дедушка или он у соседа. Когда я была совсем маленькая, я всегда думала, что старики на годекане говорят одни мудрости. Они там сидят и решают, как надо делать, с кем надо делать, зачем надо делать. У них у всех такие серьезные лица, наверное, потому, что они такие старые и мудрые, считала я. Старики на годекане никогда не улыбаются. Они ставят перед собой посохи, кладут на них руки и наклоняют к ним головы в папахах. Так они могут сидеть целый день и молчать. Я считала раньше, что они что-то другое знают, которое нам неизвестно, потому что у них мужской ум, а у женщин — женский. И мудрость приходит, только когда у тебя уже есть посох и папаха. Если большой папахи на голове нет, мудрости в голове тоже откуда взяться? Они когда весь день сидят и молчат, я думала, что они решают такие случаи, которые решить нельзя. Если ты сам свой случай решить не можешь, значит, к тебе мудрость еще не пришла и тебе надо пойти к тем, к кому она уже пришла. Надо рассказать им про свой случай, и они тогда будут сидеть на годекане, молчать и думать. И их мудрости под папахами будут вместе решать твой случай. Кому-нибудь из стариков первому мудрость даст решение, и он тогда скажет — вот так мне только что сказала моя мудрость, значит, альхамдулилля, давайте вместе похабарим и решим — права была моя мудрость или ваша правее. Потом они еще молчат и думают — права была его мудрость или есть другая, которая правее. Кто-нибудь еще говорит — вот мне моя мудрость подсказывает, что твоя мудрость права, и давайте решать этот случай, как твоя мудрость сказала, а моя согласилась. Тогда они снова молчат и думают — права или нет была та мудрость, которая решила, что первая мудрость права. К вечеру кто-то третий говорит, что его мудрость соглашается со второй мудростью, которая согласилась с первой, и они все вместе принимают решение. Так оно бывает, потому что мудрость у старых людей под папахами похожа, и одна мудрость не будет спорить с другой, потому что мудрость же одна, просто она к кому-то раньше приходит, к кому-то позже. Когда солнце идет на закат, старики сообщают тому, кто просил решить их случай, свое мудрое решение. Как они решат, так и будет. А если ты не согласен, зачем тогда пошел к старикам на годекан? Теперь ты, что ли, с ними станешь спорить? Не станешь, потому что это — неуважение. Как можно ослушаться стариков? Стариков ослушаться нельзя. Вот так я всегда думала про стариков, сидящих на годекане. Но один раз я узнала, что старики говорят о таких же вещах, о каких говорят все, — судачат и хабарят, как бабушка с соседками.

— Еще вчера мы на годекане с Исрапилом поспорили, что вон там, за горой у озера, живут шайтаны. Юсуп говорит: живут, Исрапил говорит: Валлахи, не верю, — сказал дедушка бабушке, пока они пили чай. — Юсуп говорит: Исрапил, успокойся, в Коране тоже про шайтанов сказано. Исрапил говорит: пока своими глазами не увижу, Валлахи, не поверю. Спорили-спорили, пошли к мулле. Мулла тоже говорит: Исрапил, успокойся, да. Зачем споришь, Исрапил? Есть мир духов, есть мир людей. Не спорь, Исрапил, не иди против Аллаха, Исрапил. Исрапил тоже иногда упрямый бывает — упрется, как баран в новые ворота. Нет, говорит, вы мне шайтана покажите, я тогда, говорит, тоже поверю, а так, говорит, зачем я буду верить в то, чего не видел.

— Астагфирулла! — сказала бабушка. — Он шайтана увидеть хочет! У-у-у, зачем такие вещи хотеть?

— Валлахи, своими ушами слышал, как он мулле сказал: ты мне покажи хоть одного шайтана, тогда я поверю. Мулла сказал, завтра приходи, ко мне женщину тоже приведут, в нее шайтан поселился, буду сурами изгонять.

— Вах! Кто это?!

— Клянусь, не знаю. Говорят, в городе она живет, у нее родственники знают нашего муллу. Они ее привезут. Юсуп говорит: Исрапил, ты не боишься, что шайтан в тебя запрыгнет? Исрапил тогда тоже говорит: вах, что ему во мне делать, что ему в женщине не сидится? Женщина — существо слабое, все его капризы будет выполнять. Очень, говорит, я сомневаюсь, что он захочет из нее в меня перейти. Юсуп тогда говорит: если ты не веришь в шайтана, ты в Аллаха не веришь, потому что Аллах в Коране про шайтана написал. В огонь ада ты попадешь, Исрапил. Клянусь, я таких упрямых людей, как Исрапил, никогда в жизни не видел, — сказал дедушка. — Завтра он к мулле пойдет, посмотрим, что потом скажет, другие песни петь будет.

Аллах! Я слушала своими ушами, что дедушка говорил, и не верила. Если старики на годекане судачат о шайтанах, то чем тогда они отличаются от бабушки с соседками? Как в такое поверить — в то, что дедушка говорит? Где тогда мудрость, которая должна сидеть под их седыми папахами? Не могла я поверить в такое. Я вспоминала, что, когда проходила мимо них, такие лица у них серьезные тоже были. У меня даже сердце замирало, когда я шла и думала, что они такие важные случаи решают, а если не решат, то в нашем селе, и в других селах, и в городе, и даже во всем мире плохо будет. А женщине к годекану даже приближаться нельзя. Такой позор будет, если какая-нибудь женщина сядет на годекане. Только такого позора ни разу не было ни в нашем селе, ни в других селах. О таких позорах я даже не слышала. Женщина сама знает, что она ниже мужчины, что она глупая, сплетница, что мудрость даже никогда не подумает опуститься к ней на голову. Все женщины об этом знают с рождения. Но если старики, как бабушка с соседками, на годекане про шайтанов говорят, то почему я должна считать себя ниже их, думала я. Аллах, пусть я так думать не должна была, но я так думала.

* * *

Наконец настал тот день, когда я уезжала. И зачем он настал, не понимала я. Еще бы неделю побыть в селе или хотя бы день. Я же не успела со всеми попрощаться. Через две недели Айка выходит замуж за одного нашего сельского, а я уезжаю. Как она на меня обиделась, что я не буду на ее свадьбе! Я хотела приехать, но тетя Зухра сказала, что в это время я буду сдавать экзамены.

Экзамены — стоило мне повторить про себя это слово, как у меня от страха начинала кружиться голова. Как я буду их сдавать, я же ничего не знаю. Тетя Зухра сказала, я буду писать сочинение по русскому, сдавать экзамен по английскому и литературе. Аллах, я ни слова на английском не знаю! Аллах, я не умею писать сочинения, я же не писатель. Я только в тетради своей пишу, больше ничего никогда не писала. Вдруг я приду и там все надо мной станут смеяться, потому что я ничего не умею, и выгонят меня с позором. Аллах, страшно мне было.

Я представляла очень большое помещение, как банкетный зал. Я в таких залах не была, но Анна-Ханум один раз ездила к родственнице мужа на свадьбу в город, потом рассказывала, что там было помещение — как десять наших магазинов. Вот я захожу в такое огромное помещение, там темно. Везде стоят столы, очень много столов. За ними сидят люди — серьезные, как в телевизоре. Они мне говорят непонятные слова, а я молчу и ничего не знаю. Тогда они мне дают бумагу и говорят: «Пиши сочинение!» А я не знаю, что мне сочинять. Я ничего не пишу. Эти люди выгоняют меня из университета. Я не сдала экзамены. Иду оттуда и плачу. Возвращаюсь в село, и все на меня пальцем показывают, говорят, вот она поехала сдавать экзамены и не сдала, потому что глупая. Айка не сдавала экзамены, поэтому никто не знает, что она глупая. Все думают, может быть, она и умная, этого же все равно никто не проверял. На ней, конечно, тот сельский женится. А я сдавала экзамены, и теперь все село будет знать, что у меня ума нет. Айка, конечно, глупая, она в сто раз глупее меня, в школе она делала в одном слове десять ошибок. Она еще у меня столько раз списывала. Но ее жених же об этом не знает. А про мою глупость все знать будут. Аллах, как я боялась этих экзаменов! Мне казалось, у меня сердце разорвется в тот день, когда я буду их сдавать! Я в обморок от страха упаду! Зачем мне это надо было?! Я больше не хотела учиться! Ничего больше не хотела. Только в селе сидеть хотела! Потому что я — не такая.

Тетя Зухра сама приехала за мной на их машине. Они с дядей Вагабом спешили вернуться в город, но зашли в дом для приличия, поели хинкал, попили чай. Я красиво оделась. Страшно было подумать, сколько я не была в городе. Я уже мало его помнила — только нашу секцию, в которой я жила с родителями, и море.

— Остались бы, — говорила бабушка тете Зухре. — Почему тут переночевать не хочешь? Я постель постелю, вечером барашка тоже зарежем, утром встанете, поедете.

— Сегодня надо вернуться, клянусь тебе, — сказала тетя Зухра, пальцами вытирая губы, жирные от мяса. — Вагабу по дороге звонили, сказали, чтобы в отдел срочно ехал. Опять там какой-то смертник в городе взорвался, четырех с собой забрал.

— Астагфирулла. — Бабушка покачала головой. — Что делать, да, в такое время живем.

— Он тоже объяснил, что сейчас уже не может — в село, мол, поехал, не возвращаться же с полдороги. Все равно, кровь из носу, вечером ему там надо быть. Поэтому сидеть долго не можем. Валлахи, я тоже думала, посидим, может, переночуем, утром встанем, поедем. Такую дорогу все-таки сделали — из города сюда. Темнеть тоже скоро начнет. Кто хочет по таким дорогам ездить? Только что делать? Теперь никогда не знаешь, что через пять минут будет. Валлахи, правду говорят, человек полагает, Аллах сам все по своим местам располагает.

— Какие времена настали… — сказала бабушка. — Как мы спокойно раньше жили. Никто никого не взрывал, не убивал. Куда мир катится? Что будет?

— Валлахи, не знаю. — Тетя Зухра взяла с тарелки еще кусок мяса, откусила и стала жевать. — Каждый день засыпаю — благодарю Аллаха, что все живы, утром просыпаюсь — не знаю, что вечером будет. Давление прыгает. Устала уже.

— Что будешь делать…

Надира вынесла во двор чемодан. Там лежали мои вещи, а под ними — тетрадь.

— Это что? — спросила тетя Зухра, показывая на чемодан. — Что по телефону не сказали, что чемодана нет? Я бы свой привезла. Этот выкинуть надо. Стыдно людям с таким показываться.

Надира положила чемодан в багажник. Бабушка стала хихикать. Тетя Зухра поцеловалась с ней и Надирой и села в машину спереди. Она сначала поставила в нее одну ногу, потом вздохнула и села вся. Мне тоже надо было попрощаться с бабушкой, Надирой и дедушкой. Аман, как мне стало жалко дедушку! Он смотрел на свои галоши и не хотел поднимать на меня глаза. Надира меня обняла и крепко прижала к себе — какие у нее сильные руки, какие крепкие кости. Бабушка опять захихикала и обняла меня несильно. Потом стала вытирать руки о фартук. Так смешно на нее было смотреть — она вытирала руки и хихикала.

— Дедушка, я скоро приеду, да… — сказала я.

— Приезжай, Хадижа, — ответил он. — Дедушка всегда будет рад видеть тебя. Дедушка всегда будет ждать тебя.

Я была так рада, что дедушка постоянно смотрел на свои галоши, потому что, если бы он посмотрел мне в лицо, я бы не выдержала и заплакала. Я быстро подошла к машине, открыла заднюю дверь и только хотела сесть, как бабушка подскочила ко мне и еще раз обняла.

— Куда я отпускаю тебя? — спросила она. — Зачем я отпускаю тебя?

У меня появилось такое чувство, как будто бабушка, как в детстве, хочет накрыть меня юбкой, унести в дом и не пустить в город. Я быстро убрала бабушкины руки, села в машину и закрыла дверь. Когда машина выезжала из двора, я обернулась. Они мне не махали, просто стояли. Дедушка крутил волосы на виске и даже не смотрел на машину. Надира опустила руки по бокам, и глаза у нее были как у соседской собаки. Бабушка стояла согнувшись. У меня сердце подпрыгнуло. Мне стало так жалко бабушку, что, если бы машина уже не поехала, я бы выбежала из нее и сильно-сильно обняла бабушку. Зачем, говорила я себе, ты же ее все равно не любишь. Она тоже тебя всегда била палкой. Но бабушка стояла такая маленькая, и такой вид у нее был, как будто она несла что-то в фартуке, уронила и не успела поймать. Не надо плакать, сказала я себе. Никто не умер, все здоровы. Ты не насовсем уезжаешь, когда захочешь, вернешься. Но слезы все равно выступили. Я боялась, тетя Зухра обернется и увидит их. Я думала, что не буду моргать, чтобы слезы остались в глазах и не катились по щекам, но слез было так много, что глаза их не могли держать, и они все равно капали. Я бы даже, наверное, хотела, чтобы бабушка накрыла меня своей юбкой и унесла в дом. Я провела по воздуху рукой и как будто погладила их троих. Аллах, как сильно я их люблю! Аллах, мое сердце сейчас разорвется от любви к ним! Аллах, зачем ты сделал так, чтобы люди так сильно любили?!

Мы поехали мимо кладбища, и я погладила рукой его новые и старые могильные камни. Мое сердце сейчас разорвется! Мама, как сильно я люблю тебя! Мама, как я не умерла без тебя, я сама не знаю! Мама!

Я так старалась скрыть свои слезы, что даже перестала дышать.

Мы быстро выехали из села, ведь наш дом крайний. Я увидела вдали тот домик, в окно которого смотрела, когда была совсем маленькой, когда мы с мамой еще только переехали в село. На минуту я даже снова испугалась, когда вспомнила, как в темноте на меня двигался саван. Мы поехали по узкой горной дороге: с одной стороны стояла гора, в которой когда-то были похоронены белые кости, с другой — высокий обрыв, а внизу речка. Бабушка рассказывала, что давно, может быть двадцать лет с тех пор прошло, к ним в село из соседнего села на свадьбу ехал грузовик с женихом и его родственниками. Невесту уже одели, собрались гости, бабушка сама была среди них. Ждали только, когда приедет жених и заберет невесту в свое село. Но грузовик недалеко от нашего села перевернулся и упал в обрыв. Погибли все — жених и его родственники, ни один человек не выжил. Когда весть об этом пришла в дом невесты, она упала в обморок, а когда очнулась, то похоронила себя вместе с женихом — она знала, что больше на ней никто не женится. Оба села — и наше, и жениха — говорили о том, что невеста, значит, проклятая, раз такое случилось, когда за ней ехали, она родне жениха принесла несчастье — только старики, женщины и дети в их роду остались. Невеста надела траур и не снимала его, пока через несколько лет не умерла от горя. Как, наверное, тяжело жить, если ты проклятая, думала я. Какие только случаи не случаются в нашем селе.

Все знают, что по горной дороге надо ехать осторожно, потому что она узкая — две машины сразу по ней ни за что не проедут. А когда идет дождь, она становится скользкой из-за глины. Тогда могут ездить только грузовики или те, кто не боится смерти.

Солнце начало садиться, и верхушки гор опять, как каждый вечер, покрылись тонким золотом. На горах тесно-тесно росли деревья. На первый взгляд горы казались пушистыми и светло-зелеными, но когда смотришь на них долго, понимаешь, как темно и страшно в горном лесу. Только мне было не совсем страшно, потому что тут родилась моя мама, а я тут выросла, и когда я смотрела на эти горы, пусть даже зимой, а зимой они сильно лысеют, то сразу представляла бабушку и дедушку. Рукой я погладила горы. Мои слезы высохли.

Мы уже отъехали от села так, что его было давно не видно. Тетя Зухра спала, положив голову набок. Она храпела. Я собиралась начать мечтать о Махаче, о том, как я его встречу в городе и он в меня влюбится, как вдруг неожиданно услышала крик. Это кричал мужчина. Крик был хриплый и короткий, он как будто звал, приказывал мне вернуться. Я не знала, чей это был голос. От страха я тоже закричала.

— Что стало? — Тетя Зухра подняла голову и посмотрела на меня глазами с толстыми веками.

— Кто-то кричал. Ты не слышала?

— Как кричал? Когда? Вагаб, ты слышал что-нибудь? — повернулась она к мужу.

— Ничего не слышал, все было тихо. Хадижа все выдумывает.

Мы поехали дальше. Постепенно темнело. Мое сердце и глаза высохли от слез, я уснула и проснулась, только когда мы уже въезжали в Махачкалу.

Часть вторая

Или город изменился, или я его забыла. Я ничего не могла узнать — везде горели огни: желтые, белые, зеленые. Дома стояли такие большие — в пять или девять этажей. Дядя Вагаб остановился на бензинной заправке, ему налили в машину бензин, и мы поехали дальше.

Почти в темноте я читала, что написано на домах, — салон красоты, парикмахерская, ресторан «У Виктора», «У Патимат». Когда мы заехали в центр, я увидела такое красивое здание, все в огнях, оттуда музыка неслась. Я такого никогда не видела. На нем горели большие буквы — «СИТИ».

— Тетя, «Сити» — это что такое? — спросила я.

— Вагаб, «Сити» — что такое? — повернулась она к дяде.

— «Сити» — это ночной клуб, — сказал он. — Там всякая нехорошая молодежь собирается. Тебе туда, Хадижа, не надо.

— Даже близко не подойдет, — сказала тетя.

— Этот клуб знаешь, Хадижа, кому принадлежит? Сыну бывшего президента Магомедсаламу.

— Совсем людям не стыдно, — сказала тетя, дядя Вагаб ей ничего не сказал.

Интересно, что там, в этом, «Сити», гадала я. Почему это ночной клуб? Туда днем, значит, нельзя приходить? Бывает же всякое в городе. Лучше бы сделали дневной клуб, столько людей могло бы прийти. Мне хотелось хоть одним глазком посмотреть, что там делают. Возле «Сити» стояли машины, какие к нам в село никогда не заезжали. Такие большие джипы и низкие, на лягушек похожие, иномарки. Возле одной иномарки стояли парни, они так громко хохотали высоким хохотом, как женщины, что даже нам через музыку и шум на дороге было хорошо слышно.

— Обкурились хайваны, — сказал дядя. — Сейчас опять гонки по городу будут устраивать. Я тебе говорил, как на прошлой неделе двое на «мерсах» разбились? — повернулся он к тете. — Поспорили, кто первым в бетон на Редукторном врежется. Два трупа. Один из них был единственным сыном. Эти «мерсы» триста тысяч долларов каждый стоили.

В нашей машине запел мулла, я даже вздрогнула. Это такой звонок у дяди Вагаба на телефоне.

— Алло, — сказал он. — Где?… Мать, отца позвали?… Вот бараны… Через полчаса буду, жену с племянницей только домой завезу. Что сказал? А, слышал теперь. Короче, ты ему скажи, Вагаб сказал — пусть сами договариваются, меня в эти дела впутывать не надо… Короче, давай…

— Что опять стало? — спросила тетя.

— На Гамидова, короче, спецоперация. Надо в объезд поехать, там все перекрыто. Вас отвезу, меня тоже туда вызвали.

— Надоели уже, — разозлилась тетя. — Сколько их там, знаешь?

— Не выходят же, как их посчитаешь. Родители просили, не выходят… Бараны.

Мы заехали во двор, там по бокам от пятиэтажных домов стояли железные гаражи. Было уже темно, но во дворе горели высокие фонари, и наша машина остановилась прямо под одним. Я вышла из машины, на улице воздух был как будто грязный, в селе он другой, а здесь дышать тяжело.

Что это за небо такое, думала я. Уже ночь, ни одной звезды еще не вышло. На небе темно, а под ногами светло из-за света в окнах. Еще, получается, никто не спит.

— Хадижа, не стой. Доставай вещи из багажника, дядя спешит на работу.

Я вытащила из багажника свой чемодан.

— Пошли-пошли, пока кто-то из соседней не вышел, опозоримся мы с таким чемоданом, завтра его выкинем.

Конечно, это был очень старый чемодан, я тоже не хотела с таким людям показываться. Только я опять чуть не заплакала, когда вспомнила, как молодой дядя после армии зашел к нам во двор, поставил его на землю, обнял бабушку и маму. Надо выбросить этот чемодан побыстрее, решила я, если он приносит мне такие воспоминания, от которых хочется плакать.

Мы зашли в подъезд, его стены были покрашены зеленой краской, над входом горела лампочка, и неприятно пахло.

— Я лифтом не пользуюсь, — сказала тетя, — боюсь. У меня там давление. Пойду пешком. Нам на второй этаж. Ты, если хочешь, езжай.

Она стала подниматься по лестнице, отдыхая после нескольких ступенек. Я пошла за ней.

— Тоже пешком решила, — сказала тетя, тяжело дыша между каждым словом. — Правильно, для сердца полезно.

Она как будто не знала, что я не умею ездить на лифте. У нас в селении лифтов не было. В секцию, где я раньше жила с родителями, мы тоже поднимались по лестнице.

Мы остановились возле железной двери. Так ужасно было в этом подъезде, я думала, тетя Зухра живет лучше. Тетя достала из сумки ключи, открыла дверь, вошла первая. Я за ней. Она включила свет, и… Аман, что я увидела! Самую красивую хрустальную люстру из всех люстр, которые я видела в жизни. Аман, если такая красота висит у них в коридоре, что у них комнатах?

На стенах были гладкие обои, атласные, как невестино платье. На потолке в коридоре — фигурки, покрытые золотой краской. Большое золотое зеркало. Я уронила чемодан.

— Заходи, заходи, что встала? Сейчас чай с дороги будем пить.

Тетя зашла в комнату через бархатную зеленую занавеску. Я пошла за ней и очутилась в самой прекрасной комнате на свете. Мои ноги сразу ушли глубоко в мягкий ковер. У нас в селе даже близко таких ковров не было. У одной стены стояли диван и кресла, обтянутые парчой, на золотых ножках, у другой… Аман! Это был как будто телевизор, но не обычный телевизор. Он был такой большой, на половину стены, и узкий совсем. Он даже не стоял, а висел. Перед диваном был стеклянный стол. Тетя Зухра с дядей Вагабом, наверное, самые богатые люди в городе, подумала я.

— Тетя, это что за такие мягкие ковры? — спросила я.

— Персидские. Я соседке заказывала, она мне из Ирана привезла.

Тетя села на диван.

— Ох-х, устала, — сказала она и сняла с головы платок, положила его на колени и стала распрямлять.

— Хадижа, иди чай нам налей, телевизор будем смотреть. Вот сюда чай принеси. — Тетя стукнула по столу. — По коридору иди, там будет ванна-туалет, направо — кухня.

Аллах, такое оказывается, тоже бывает! У них в ванной вместо ванны стояла какая-то стеклянная коробка. Я сначала не могла ее открыть, потом догадалась, что ее двери раздвигаются. В ней висел душ, и еще были всякие разные кнопки. Я помню, у нас в секции была железная ванна, туда из крана лилась вода. Как в городе все изменилось, пока я жила в селе.

Я пошла на кухню. Тетя Зухра была уже там.

— Подумала, Хадижа же не знает, где у нас чай, где конфеты, — сказала она и включила электрический чайник. — Вот смотри, тут холодильник, тут в шкафу у нас чашки, вот это микроволновка — печка такая, если еда холодная, можно за две минуты разогреть. Вот тут у нас в шкафу заварка разная, конфеты. Фрукты — на балконе. Вот это посудомоечная машина, но мы ее не пользуем. Вагаб купил, говорит, у всех сейчас есть такие машинки, стыдно — у нас у одних нету. А я руками быстрее мою, пока в нее посуду соберешь, пока она гудит два часа, честное слово, у меня сердце не выдерживает.

Тетя поставила на серебряный поднос заварочный чайник, чашки с блюдцами, вазочку с конфетами и сушеными фруктами, и я отнесла все в комнату.

Мы сели на диван. Тетя включила телевизор, положила руку на подлокотник, сверху на руку положила голову и стала смотреть, вздыхая.

На полстены появился мужчина — толстый весь, рыжий, в мусульманской одежде. Клянусь, он так был похож на нашего соседа, который приходил помогать дедушке баранов резать. Если издалека смотреть, то вылитая его копия. А у нашего соседа лицо такое, как будто его, как лаваш, раскатали и в тандыре испекли. Мы лаваши не пекли, потому что бабушка не любила сбоку к печке тесто лепить.

Там, в телевизоре, у этого человека зазвонил телефон.

«Да, да, дорогой сестра, — ответил он. — Алло! Слушаю вас».

«Скажите, — стал слышен женский голос, — я бы хотела спросить, пластические операции, по исламу, можно или нельзя делать?»

«Нельзя, сестра! — закричал мужчина. — Какой можно?! Конечно нельзя! Операции всякие пластические — очень харамное дело. Там вам гуруд порежут и всякий хапур-чапур туда засунут! Какой можно?! Это же страшный харам гуруд трогать! Нельзя, дорогой сестра, нельзя!»

— Ты посмотри! — сказала тетя. — Уголовник, клянусь! Какой из него устаз? Смотреть еще на вас…

Она переключила телевизор пультом, и мы стали смотреть концерт. Выступали разные певицы в красивых платьях. Показывали людей, которые сидят в зале. Они тоже были нарядные, как на свадьбе, у женщин высокие прически. Честное слово, думала я, как я тоже хочу так жить — петь песни на сцене, чтобы все на меня смотрели и хлопали. Надевать самую дорогую в городе одежду, каждый день ходить в парикмахерскую. Может, все это у меня тоже будет, я же переехала в город. Теперь надо только выйти замуж за богатого, который меня будет любить и все будет делать как я скажу. Может быть, мечтала я, даже за Махача.

Даже не знаю, писать это или не писать… Вдруг когда-нибудь кто-то про мой позор прочитает — всем нашим родственникам за меня стыдно будет. Но дневники же пишут для того, чтобы их никто не читал. Чтобы написать про то. что на душе. Из души все в тетрадь перейдет, тебе легче станет. Я сожгу эту тетрадь, когда она закончится. Или спрячу ее так хорошенько, чтобы никто никогда ее не нашел. Я такие вещи пишу в этой тетради, что можно на всю жизнь опозориться. Только ничего этого не будет. Хуже, если Айке что на душе рассказать. Айка разнесет по всему селу, ее язык даже дальше дотянется. Я же знаю, как люди сплетничать любят. Клянусь, хинкал они не едят, он на тарелках лежит, остывает, они языками болтают, болтают, все никак их сплетни не заканчиваются. Когда бабушка говорит какой-нибудь соседке: «Ты только никому не говори, потому что я тебе доверяю, поэтому такое рассказываю…» — эта соседка сразу летит по селу, как ворона, честное слово. И все знают, что она о тебе эту сплетню разнесла. И даже бабушка, когда говорит, знает, что соседка сейчас полетит языком трепать, а все равно рассказывает, потому что сплетня лезет из нее, и если бабушка не расскажет, есть она не сможет — у нее внутри места для еды не будет, одни хабары у нее там будут.

Я лучше своей тетради все рассказывать буду, что думаю. У тетради рот на замке, она сплетни разводить обо мне не пойдет. Тетрадь лучше, чем соседка или подружка. Клянусь, только ей я доверяю, потому что у нее языка нет.

Короче, я хотела сказать, что одна городская Айкина родственница приезжала и рассказывала, как будто в Москве все женщины ходят с искусственной грудью. Что им врачи грудь разрезают и туда что-то засовывают. Мы с Айкой сначала не поверили, потом она нам журнал показала. Там написано было, что правда они себе в грудь и в губы специально какую-то резину засовывают, чтобы больше смотрелись. Зачем, да, такими вещами заниматься? Аллах же накажет. Хотя, конечно, чтобы грудь большая была, кто не хочет?

Тетя зевнула.

— Хадижа, завтра надо рано встать, поедем на Восточный рынок, будем тебе сумку покупать. Сапоги надо купить на осень. Пальто. Шуба у меня есть, мы невестке покупали — мала ей. Оставили. Думала продать. Теперь зачем продавать, пусть Хадижа носит.

Сегодня я пишу медленно, красивыми буквами. У меня много времени до утра. В селе я писала быстро-быстро, чтобы бабушка не увидела. Иногда я говорила ей, что пишу домашнее задание, а бабушка плохо читает. Но она очень хитрая, все равно могла все по моему лицу узнать.

Сегодня мне нечего бояться. Тетя Зухра ушла спать в их спальню. У меня отдельная комната с персидским ковром на полу и большой итальянской кроватью. У меня есть большое зеркало, стол и крутящийся стул. На потолке — позолоченные фигурки. Это все — для меня. Как же богато они живут! Я смотрела, у них в холодильнике чего только нет — бананы, йогурты (это как сметана, только сладкая), вода разная с газом, соки. Тетя сказала, я могу брать сколько хочу, у них все пропадает.

Аллах, откуда у людей такие деньги? Тетя не работает нигде, зато она подарит мне норковую шубу. Дядя Вагаб работает в милиции. Бабушка и дедушка тоже работали всегда с утра до вечера, собирали фрукты с деревьев, ухаживали за скотиной, ездили на рынок продавать, дядя Хаджи-Мурад почти целый год на заработках бывает. Но у моих родственников никогда не было денег, чтобы даже приличное пальто для меня купить, такое, чтобы не стыдно было в нем из дома выйти. Клянусь, таких вещей я даже тетради своей не рассказывала, потому что стыдно было, но зимой я вообще ни на какие свадьбы не ходила, чтобы люди не видели — у меня нет приличной теплой одежды. В школу я ходила в толстой кофте из ковровых ниток. У нас в классе ни у кого не было дубленок или шуб, но так бедно, как я, никто не одевался, потому что у всех были родители, они им покупали, у меня у одной родителей не было. Сапог тоже нормальных никогда не было. Из-за этого я ненавидела зиму. Я ненавидела каждое утро, когда мне надо было идти в школу, потому что в таком позоре, как у меня, никто туда не ходил. Я всегда хотела заболеть, чтобы можно было сидеть возле печки и никуда не ходить. Пока бабушка не видела, я даже выходила босиком в хлев и стояла там, пока могла терпеть. Зимой в доме полы очень холодные, на них нельзя ставить голую ногу — умрешь от холода. А в хлеве может только скотина находиться. Но я все равно терпела, идти в бедных вещах в школу для меня было хуже. Я очень боялась, что пойду в школу — и по дороге проедет машина генерала с Махачом, хоть зимой они никогда и не приезжали. Иногда я простывала, а иногда нет. Я очень здоровая, все могу терпеть, и ничего мне не будет.

Когда я уезжала, бабушка совала в мой чемодан старое зеленое пальто, которое ей дедушка купил, когда они были еще молодые. Она его никогда не носила, надела только раз или два. Хранила в сундуке. Теперь кто такое старомодное пальто носить станет? Почему она раньше мне это пальто не дала, когда я ходила в школу как нищенка? Приятно ей было на меня смотреть, да? А в городе надо красиво и богато одеваться. Айкина городская родственница еще рассказывала, что, когда она только в университет заходит, все сразу смотрят, что на ней надето. Если кто-то в бедной одежде приходит, его не уважают. В Махачкале принято хорошо одеваться.

Все равно мне непонятно, откуда люди такие деньги берут. Бабушка говорит, воруют они, а мы честным трудом живем. Но я не могу поверить, что дядя Вагаб взял и своровал эту кровать и зеркало. Не может же такого быть, они такие хорошие люди. И, если совсем честно говорить, то лучше воровать, чем быть такими нищими, как мы.

Не могу уснуть. Не верится мне, что я только сегодня уехала из села, кажется, это было давно-давно. Кажется, целый год прошел с тех пор, как я видела бабушку, дедушку и Надиру, стоявших возле дома. Они, наверное, уже спят. У них все как было, все по-старому, а у меня жизнь сильно изменилась за несколько часов — я в городе, в красивой комнате, и у меня есть норковая шуба. Я поэтому не могу уснуть. Когда что-то хорошее случается, я не могу спать. Закрываю глаза, лежу, лежу, а голова продолжает думать. Когда что-то плохое случается, я сразу засыпаю, чтобы о плохом не думать.

* * *

Наше село в десять раз меньше Восточного рынка. Я никогда в жизни своей не видела столько людей, даже на свадьбы столько не приходит. Они идут взад-вперед, взад-вперед. А рядов сколько у этого рынка — с ума можно сойти! Наверное, во всем мире нет столько вещей, сколько на Восточном. Что хочешь тут есть. Юбки, платья, кофты, платки, туфли, сапоги, сумки, косметика.

Мы сначала ходили-ходили по рядам. Я бежала за тетей — боялась потеряться. Разные платья и юбки бросались мне в глаза. Как мне их хотелось купить! Например, юбку фиолетовую со серебристыми карманами. Или прекрасное черное платье! Мама моя! Как мне хотелось иметь то платье — черное, длинное, из шифона, а под низом — подкладка из атласа. Внутри тоненькие бретельки, а спереди блестки, и по краям тоже блестки. Я подошла к платью, потрогала ткань. Как бы оно на меня красиво село, если с каблуками и еще с сумкой, которая лежала на соседнем прилавке, — лаковой с блестящей золотой застежкой. Или с сумкой, которая на маленький чемоданчик похожа. Мама моя… А какие я увидела босоножки — на тоненьких ремешках, украшенные разноцветными камушками, они блестели прямо в глаза. Если бы у меня было такое платье и такие босоножки, думала я, все бы сразу умерли от зависти. Только бы на меня смотрели. Аман. Аман-аман-аман!

— Почем? — Тетя тоже пощупала платье.

— За семь продаю, вам за пять отдам, — сказала женщина, которая была хозяйкой этого платья.

Если бы я была на ее месте, если бы это платье было мое, я бы его ни за что в жизни не продала.

Продавщица сняла платье с вешалки. Положила перед тетей на прилавок.

— Бери, — сказала она. — Шикарно на ней будет смотреться.

Правильно она сказала. Шикарно — это самое правильное слово для такого платья. Красиво — мало для него сказать. Шикарно! Шикарно!

Тетя посмотрела этикетку.

— Что-то дорого, — сказала она.

— Фирма, — ответила женщина.

— Какая фирма? Тут «маде ин чина» написано. Я что, читать не умею?

Аман, испугалась я, тетя сейчас все испортит! Какая разница, что там написано! Шикарно же! Я бы умерла, лишь бы у меня такое платье было.

— Сейчас везде так пишут, все фирмы в Китае шьют. Это платье из Италии я сама привезла.

— Пошли, пошли. — Тетя отошла от прилавка и потянула меня за собой. — Она дальше Ботлиха не ездила — по ней сразу видно. Я дурная, что ли, пять тысяч за это платье отдавать? Из Турции за копейки привезли. Дурят только.

Я шла чуть не плакала. Никогда в жизни я ничего не хотела так сильно, как это платье. Тетя, оказывается, такая жадная. Поскорее бы выйти замуж за богатого, думала я, он мне купит все, на что я пальцем только покажу. Тогда приеду к ней в гости, зайду в их квартиру, а на мне — это шикарное платье и те босоножки. Будет тогда знать.

Мама моя… Лучше б я не видела этот костюм! Желтый — юбка, пиджак. Юбка спереди на золотые пуговицы застегивалась, пиджак тоже на таких же пуговицах был. Если на каблуки встать, шикарно бы смотрелось. Такого приятного цвета он был — желтый, почти лимонный. А пуговицы были на старинные монеты похожи, их можно было еще почистить, чтобы они больше блестели. Этот костюм с теми босоножками, которые с камнями, тоже шикарно бы смотрелся.

Я подошла к костюму, чтобы тетя видела, как он мне понравился.

— Шикарный костюм, — сказала продавщица.

Она была похожа на первую, которая продавала платье. Такая же толстая, в такой же длинной юбке. Столько красивых вещей они продают, а сами одеваются как нищие.

Я бы за такой костюм чего бы только не отдала. Шикарный! Просто шикарный! Мне даже не то платье, а этот костюм больше понравился.

Тетя подошла к костюму. Мимо постоянно проходили женщины и девушки, они толкали нас плечами. Такие наглые, как будто они одни пришли на рынок!

— Хадижа, тебе этот костюм нравится? — спросила тетя.

— Нравится, — ответила я.

У меня же все равно никогда не было таких вещей. Я только мечтала о таких вещах. А сейчас я держала этот костюм в руках. Почему он не может стать моим, думала я. Чем я хуже этих городских девушек, которые пришли покупать на рынок? Они все такие красивые, в таких шикарных одеждах, одна я как сельская.

— Бери, — сказала женщина, — за четыре отдам.

— Дорого… — Тетя покачала головой.

Опять она хочет все испортить, разозлилась я. Уже за четыре отдают, дешевле, чем то платье. Надо брать, а то другие возьмут! Хотя, Аллах, такие деньги! Нам за грузовик хурмы таких денег не давали.

— Пятьсот рублей могу уступить, и все, — сказала женщина.

— За две отдашь, возьму.

— Я сама за две взяла. Привезла, за место заплатила. Мне тогда с этого костюма ничего не будет. За две не могу. Так уж и быть, за три бери.

— Давай, две пятьсот, и я покупаю.

— Какой две пятьсот? Итальянский костюм, шикарный. Мне еще по дешевке достался, так-то дороже он стоит. За три бери.

К костюму подошла девушка на высоких каблуках и в сетчатых колготках. Она стала щупать мой костюм.

— Почем? — спросила она.

Ты еще кто такая, ругалась я про себя. Мой костюм она трогает! Не видит, что ли, — его покупают! Если бы тетя так долго не торговалась, всякие бы не трогали мой костюм! Получалось, кто-то другой будет его носить!

— За четыре отдам, — сказала женщина.

Девушка стала смотреть пуговицы и этикетку.

— Ладно, давай за три, я беру. — Тетя выдернула из рук девушки юбку.

Женщина улыбнулась. Ее золотые зубы блестели одинаково с золотыми пуговицами.

Девушка сделала такое лицо, как будто она была королева, и отошла. Мало ей, обрадовалась я, будет знать, как трогать чужие вещи. Тоже мне нашлась.

— Правильно, — сказала женщина тете, — бери. Потом мне еще спасибо скажешь.

— Хадижа, надень пиджак. — Тетя дала мне пиджак.

— Иди, сюда заходи. — Женщина отодвинула свой прилавок, и я зашла внутрь.

Там я надела сверху на свою кофту пиджак и на свою юбку — юбку от костюма. Женщина поднесла ко мне большое зеркало.

Мама моя… Я так хотела, чтобы меня кто-нибудь из сельских увидел! Хоть бы мне на свадьбу поехать в этом костюме, и чтобы Махач туда тоже приехал, думала я, разглядывая себя в зеркале.

— Шикарно сидит, а. Как будто на нее шили, клянусь, — сказала женщина. — Утром его одна девушка мерила, не подошел, а она так хотела купить. Юбка узкая ей была. А на тебе — шикарно. Цвет тоже такой богатый.

Тетя достала из сумки большой лаковый кошелек и посчитала три тысячи. Женщина положила мой костюм в пакет и отдала мне.

— На счастье носи, — сказала она.

От радости я хотела бежать. Я открыла пакет и заглянула в него. Скорее бы надеть этот костюм!

Если бы я сразу увидела синее платье, я бы ни за что не купила костюм! Его можно, что ли, сравнить с этим шикарным платьем? Оно висело в другом ряду. Почему я, как дура, сначала не посмотрела его, расстроилась я. Теперь тетя ни за что мне не купит еще и платье! Я подошла к нему и пощупала материал — шелк. Аллах, я так хочу много денег, чтобы я могла купить все, что мне нравится.

— Хадижа, я тебя научу, как ходить по рынку, — сказала тетя. — Сначала надо все ряды пройти, все посмотреть, выбрать, спросить почем. Потом надо подумать хорошенько, что тебе больше понравилось, вернуться и купить.

— Пока я весь рынок пройду, какая-нибудь другая купит то, что мне нравится, — сказала я.

— Значит, не судьба… — засмеялась тетя. — Твоя вещь от тебя не уйдет. Этот костюм не стоит тех денег, которые я заплатила. Я его специально купила, чтобы ты не думала — тетя Зухра, мол, жадная. Пошли сумку смотреть, а то до вечера будем ходить.

У меня заболели ноги, пока мы шли в другой конец рынка, где продавались сумки, дубленки, кожаные куртки, сильно пахло кожей.

— Почем? — спросила одна важная женщина у мужчины-продавца, щупая дубленку.

— Тридцать тысяч, — ответил он.

Аллах, почему ты сделал вещи такими дорогими, спрашивала про себя я. Где люди берут деньги, чтобы все это покупать? У нас в доме никогда не было тридцати тысяч. Только на свадьбе мы могли такие деньги собрать. Женщина примерила дубленку.

От ходьбы заболели ноги.

На следующее утро селение и бабушка с дедушкой были далеко. Мне казалось, что та, прошлая жизнь как будто не со мной случилась, а я всегда жила в городе.

Я помогла тете по дому — мыла полы, вытирала пыль. Стирать было не надо — у них машинка. Если так жить в городе, со всякими машинками, то можно вообще по дому не работать. Один раз убрала, постирала, и сиди весь день, ничего не делай.

Тетя сказала, через два дня пойдем экзамены сдавать. Сколько моих нервов уходит, когда я об экзаменах думаю. Тетя говорит, что я их все равно сдам, потому что дядя Вагаб уже со всеми договорился.

— Зачем сидеть целый день зубрить? — говорила тетя. — Лучше делом занимайся — по дому приберись, вещи все свои погладь, аккуратно в шкаф повесь. Зубрят пускай те, у кого денег нет, а у нас и так диплом будет какой хочешь — красный, синий, хоть золотой.

Я смотрела из окна на город. Честно если сказать, ничего в нем особенного нету — гор не видно, одни дома стоят, как некрасивые высокие коробки. Балконы у одних под стеклом, у других без стекла, если бы одинаковые были, красивее бы смотрелось. Еще тут в городе любят пристраивать к дому лишние комнаты. Например, если у тебя две комнаты, а ты хочешь три, то можешь сбоку пристроить еще одно большое помещение. У тети тоже такое есть — их соседи на первом этаже построили пристройку из кирпича, а они сверху свою добавили. Теперь соседи с третьего этажа тоже себе строят над нами. Так-то, конечно, хорошо, когда у тебя еще одна комната большая появляется. Только снаружи дом становится некрасивым. Итак гаражей много, еще пристройки. Лучше бы деревья посадили, а то задохнуться можно. Пыль с земли поднимается и в окна заходит. Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь к такому воздуху.

В обед к тете пришла соседка с четвертого этажа — Миясат. Очень неприятная женщина.

— Хадижа, — позвала тетя, — иди поздоровайся.

Соседка сидела на диване и вытирала лицо носовым платком. Глаза у нее маленькие, как будто мутные. Сама худая, щеки в красных точках, лоб весь потный. На ней было похожее на мешок темное платье, а голову закрывал платок на резинке. Не понравилась мне она. Когда я зашла в комнату, она приподнялась с дивана и поцеловала меня в щеку. Клянусь, у нее усы длиннее, чем у моего дяди. Так уколола она меня ими. Скорее бы мне выйти, чтобы щеку после ее мокрых губ вытереть, подумала я.

— Иди нам чай принеси, — сказала тетя.

Я вернулась в комнату с подносом.

— Фу, как у вас жарко… — говорила Миясат и вытирала со лба пот мятым носовым платком.

— Сейчас везде жарко, — ответила тетя, — больше тридцати градусов, ты что хочешь?

Миясат взяла конфету и стала пить чай. Она откусывала конфету и поправляла рукой платок на резинке, который постоянно сползал с головы и показывал жирные волосы. В городе живет, а такая грязная. Наши сельские женщины без горячей воды и то чистые всегда бывают.

— Не слышала, вчера к нам в подъезд участковый приходил? — спросила она.

Тетя взяла из вазочки конфету и стала медленно ее разворачивать.

— Патиматка тоже сдает квартиру всяким… — продолжала Миясат. — К ней он и приходил, видимо соседи нашептали, — шепотом сказала она.

— Проститутка, что ли? — Тетя наклонилась к ней и перестала разворачивать конфету.

— Хуже — закутанная.

— Аллах… Только этого нам не хватало, — Тетя закинула голову назад.

— Лицо у нее такое… Мрачная она какая-то. — Миясат положила руку тете на колено, тетя даже вздрогнула. — Ты Вагабу скажи… Пусть проверят.

— Развелось их по всему городу. В маршрутку как ни зайди, обязательно хоть одна сидит в тряпках. Всех же не проверишь.

— Всех не проверишь, и не говори… А эту пусть проверят от проблем подальше. Все-таки в нашем доме живет…

— Скажу, когда с работы придет.

— Клянусь, я ее один раз на лестнице встретила, она идет, вся черная такая, лицо еще такое. Я испугалась, клянусь, чуть инфаркт не получила. Я прыгнула от нее, чуть с лестницы не свалилась. И ты не поверишь, Зухра, так она на меня посмотрела, с таким гонором…

— Замотаются в свои тряпки и смотрят на всех свысока, как королевы. Ты кто по сравнению с ними? Они одни правильные, молятся, все лучше нас знают… — Тетя стала закручивать фантик в обратную сторону. — Страшно в одном доме с такими жить.

В это время в мечети запели азан, и от его первого звука тетя опять вздрогнула.

— Джамиля, слышала, второй женой пошла? — Миясат взяла еще конфету.

— Как? За кого?

— За Ахмеда, который лесом торгует. Ему тоже с первой женой не повезло, одного ребенка родила и вечно болеет. Зато такой дом он отгрохал. В наше время не стыдно второй женой быть.

— А я что, не говорила тебе, как он к ней по ночам приезжает? Говорила. Вагаб один день пришел, сказал, джип Ахмеда стоит возле нашего подъезда, я сразу догадалась. Хотя если честно, Джамиля тоже не особая красавица, — сказала тетя и повернулась ко мне, — не то, что наша Хадижа. Хадижа сейчас пойдет и принесет нам еще горячего чаю.

Я встала, взяла со стола чашки и пошла на кухню греть чайник. Чайник шумел, и я не могла разобрать, о чем они там говорят. Тетя меня специально выгнала из комнаты, чтобы я не слушала про этого Ахмеда, который по ночам приезжает к женщине, которая ему женой не бывает. У нас в селении с такой бы никто не здоровался, еще бы пальцами на нее показывали, а старухи в лицо плевали. Так бы она опозорила свою родню, что ни на ее родных, ни на двоюродных сестрах никто бы не женился. Но с другой стороны, у нас в селе не было ни одного мужчины, у которого было бы две жены. По Корану можно иметь четырех жен, но, если бы, к примеру, мой дедушка захотел привести домой вторую жену, моя бабушка выколола бы ей глаза. Чтобы вторую жену содержать, отдельный дом нужен. Это только городские могут позволить себе два дома. Я, например, никогда не стану второй женой. Старые девы или совсем страшные могут на такое соглашаться. Если мой муж попробует только на второй жениться, я отравлю ее, клянусь, отравлю!

Мне так интересно было еще послушать, о чем они говорят. Я сделала вид, как будто иду в коридор, на цыпочках подошла к двери в комнату, встала за бархатными шторами и стала слушать.

— Клянусь, можешь мне не верить, тогда у Фатимы спроси, она тебе расскажет — так и было, — говорила тихим голосом Миясат. — Умар сразу понял, что она зашитая. Потому что сестра Фатимы Алима еще раньше им предлагала свою родственницу, они не захотели, другую нашли. Алима на свадьбе, когда ее увидела, сразу узнала. Она к Умару подошла и сказала: «Ах, вот, значит, кого ты предпочел… Ну-ну…» Клянусь, не побоялась она ему это в лицо сказать, ты же ее знаешь. Он тогда забеспокоился. Давай спрашивать, про нее все узнавать. Стопроцентно она была зашитая. Через месяц они развелись.

Аман, какая еще зашитая? Кто ее зашил? Зачем? Эти городские сплетни для меня совсем непонятные. Совсем я в селении от жизни отстала.

— Хадижа, ты долго будешь?! — закричала тетя и заскрипела диваном.

Я неслышно бросилась назад в кухню.

— Иду! — крикнула оттуда.

Я принесла в комнату чашки и поставила их на стол перед тетей и соседкой.

— Не буду больше, от чая только потеешь. — Миясат снова вытерла лоб. — Я к сестре иду, она мавлид сегодня дает. Жизнь бежит, в один миг проходит…

Она вздохнула и встала с дивана:

— Вагабу скажи, не забудь…

* * *

Поверить не могу, что все так быстро прошло. Экзамены позади! Я поступила — и теперь студентка! Учусь на первом курсе факультета, на котором изучают иностранные языки.

Мы с тетей пришли к университету, там уже столько людей собралось. Одни машины, машины повсюду, и пройти невозможно. Женщины, мужчины — все важные, девушки в очень красивых одеждах.

Мы зашли в большое здание. Я буду учиться в другом, а это корпус экономического факультета, он рядом с продуктовым рынком. Тетя осталась у двери, а мне показали, куда идти. Ноги меня не несли. Я так перепугалась. Думала, сейчас зайду туда, где экзамены, и умру на месте..

В большой комнате было много столов, за которыми сидело по одному человеку. Еще была доска на стене, как в школе, перед ней стоял длинный стол, за ним сидели преподаватели — двое мужчин и три женщины. На доске были написаны мелом предложения. Я хорошенько запомнила только одно, потому что мне пришлось смотреть на него полчаса. Когда я его прочла, то поняла, что учиться в университете будет трудно, практически даже невозможно, потому что я совсем не понимаю язык, на котором в университете говорят. Если бы там говорили такими словами, как у нас в селении, тогда все понятно было бы… Зачем эти дурацкие слова? Все равно в жизни люди такими не разговаривают. Значит, учатся для того, чтобы из простого сделать запутанное? А я люблю по-простому жить, потому что, когда начинаешь запутанное распутывать, из него опять выходит простое, и тогда я не понимаю, зачем вообще учиться.

На всю жизнь я запомнила то проклятое предложение — «Идейно-композиционная функция лирических отступлений в романе А. С. Пушкина „Евгений Онегин“». Аллах, это на каком языке? Даже в Коране нет таких непонятных предложений, хотя в Коране много запутанных смыслов, которые могут распутать только мудрецы и по-настоящему верующие люди.

Преподаватели за длинным столом строго смотрели на нас, как старики на годекане. Они, наверное, самые умные и уважаемые люди в городе.

Передо мной лежали листы бумаги. Все что-то писали. Одна я была неграмотная, даже не понимала, что это за тема у сочинения. Про что мне писать?

Пушкин — это русский поэт, который давно умер, он стихи писал. У него няня была — Арина Родионовна. Эти русские имена такие смешные. Хотя если с другой стороны посмотреть, то имя Арина мне очень нравится, я, может быть, сама бы хотела, чтобы меня звали Арина Родионовна. Это лучше звучит, чем Хадижа Хасанова. Потом Пушкин умер, его убил какой-то человек, который хотел опозорить его жену. Но Пушкин, как настоящий мужчина, не стал терпеть и позвал его драться. У русских это дуэлью называется, у нас — местью. А Евгений Онегин кто такой, я не знаю. Даже первый раз такое имя слышу. Может быть, он тоже поэт, но мы такого в школе не проходили. Мы проходили, например, Махмуда из Кахабросо. Это был такой поэт, который на всю жизнь влюбился в дочь богатого человека — Муминат. Ее родственники не отдали дочь за него, потому что он был бедный, и выдали ее за другого. Он стал писать песни про любовь, про дагестанских женщин, про то, какие они красивые и гордые. Все стали передавать его песни из уст в уста, и даже забыли старые песни, так им нравились те, которые пел Махмуд из Кахабросо. Но одному князю это не понравилось. «Почему любят какого-то бедного поэта, когда все должны любить одного меня?» — подумал он и прогнал Махмуда из Кахабросо и из Дагестана. Через много лет Махмуд вернулся в Кахабросо уважаемым человеком, революционером, его уже все-все знали. Слава о нем поднялась на самую высокую гору, прошла в самое узкое ущелье и потекла по самой длинной реке. Муминат тогда замужем давно была. Махмуд тоже женился на девушке, которая была в тысячу раз красивее и моложе Муминат. Но все равно он продолжал любить одну Муминат, поэтому быстро развелся с той девушкой. Потом, если короче говорить, у Муминат умер муж, и она согласилась бежать с Махмудом из Кахабросо, но ее родственники узнали об этом и пригрозили, что убьют Махмуда. Она его тоже любила, поэтому не стала убегать. Они так и не поженились и, наверное, ни разу не поцеловались даже. Жалко так. Еще немного времени прошло, и Махмуда из Кахабросо убили — на каком-то пиру выстрелили ему из пистолета в затылок, потому что были такие люди, которым не нравилось то, что он всегда говорил правду. Хотели, чтобы он замолчал. Говорят, когда пуля уже вошла в затылок Махмуду из Кахабросо, он еще успел сказать: «Не думал, что сегодня мне смерть суждена». А вообще, если так смотреть, то Махмуд из Кахабросо с Пушкиным очень похожи: этого убили из пистолета — и того убили из пистолета, потому что они правду говорили. А кому правда понравится? Когда правду говоришь, люди нервничать начинают — обманы же им глаза не колят так, как правда.

Ко мне подошел мужчина. Старый, волосы все белые, в серый костюм одетый.

— Ты Хасанова Хадижа? — тихо спросил он.

— Да, — ответила я.

— Ты почему не пишешь?

— Я не знаю, что писать. — Так мне стыдно было, что я даже посмотреть ему в лицо не могла.

— Пиши что хочешь, — сказал он. — Если увидят, что ты не пишешь, тебя выгонят.

— А что писать?

— Хоть стихи пиши. Главное, делай вид, что пишешь.

Аллах, что мне было делать? Я стала писать про Махмуда из Кахабросо, про то, как он любил Муминат. Не понимаю я, как можно всю жизнь одного человека любить. Вот я не вижу Махача, а я его люблю, но, если мне встретится кто-то другой, лучше Махача, я буду любить другого. Я написала все, что знала о Махмуде из Кахабросо. У меня на это ушел один лист. Было еще четыре. Потом я вспомнила, что тема была про Пушкина и Евгения Онегина. Я подумала, если я напишу стих Пушкина, который знаю наизусть, эти люди, преподаватели, поймут, что я Пушкина учила, только лирические отступления не учила. Я написала на втором листе стих: «Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя, одна в глуши лесов сосновых, давно, давно ты ждешь меня, ты под окном своей светлицы горюешь, будто на часах, и медлят поминутно спицы в твоих наморщенных руках». Если честно, в этом стихе тоже есть много непонятных слов. Светлица — непонятно мне, что такое, я просто запомнила это слово, не понимая. Горюешь, будто на часах — как это бывает? На часах она, что ли, сидит? У Махмуда из Кахабросо все понятней было, когда он писал.

Под стихотворением я написала, что няня Пушкина сидела в лесу, где растут одни сосны, и ждала Пушкина. У нас рядом с селением тоже есть гора, на которой растут сосны. Там темно, глухо, потому что сосны очень высокие. Когда поднимаешься на эту гору, сразу становится тяжело на душе, грустно. Няня Пушкина тоже расстраивалась, что Пушкин так долго не едет и ей в темноте сидеть приходится, от этого еще тяжелей. Она ждала и вязала. Бабушка тоже, когда чего-то ждет, спокойно сидеть не может, берет три спицы и начинает вязать носки. Так быстро-быстро спицы двигаются в ее пальцах, а ковровая нитка разматывается из клубка. Пальцы у бабушки тоже наморщенные. Иногда бабушка останавливается, выставляет ухо из платка и слушает. Снова начинает вязать, и вяжет, пока беспокойство не пройдет. Она так целую гору носков может связать, потом всем раздает — на счастье. Я так думаю, няня Пушкина была очень добрая женщина — сидела в темноте, в глуши, вязала, на часы смотрела, а когда Пушкин приезжал, она дарила ему носки. Только я не знаю, зачем он свою няню — уважаемую женщину — дряхлой называл. Ей же неприятно было. Если бы я так бабушку назвала, она бы меня палкой избила.

Я это все написала, и, слава Аллаху, экзамен закончился, у нас стали собирать наши листки. Ко мне подошел мужчина, взял у меня мои листы, а мне положил другие. На самом первом было написано — «Хасанова Хадижа. Идейно-композиционная функция лирических отступлений в романе А. С. Пушкина „Евгений Онегин“». Я не успела прочитать, что дальше, — ко мне подошла женщина и забрала эти листы. Получается, этот мужчина всех обманул и дал мне листы, которые я не писала. Получается, это с ним дядя Вагаб договорился. Сегодня, когда он уезжал на работу, он сказал мне: «Не волнуйся, Хадижа, все схвачено, за все заплачено». Получается, он этому мужчине заплатил. Аллах, я, конечно, рада, что я теперь буду учиться, но, клянусь Тебе, я бы в жизни не подумала, что этот весь седой мужчина берет деньги. Клянусь, я бы руку свою дала, чтобы поклясться, что он честный. Тогда получается, никому с виду верить нельзя.

Следующий экзамен был через два дня — английский. Я пришла туда же — на экономический факультет. Ко мне подошла женщина с черными волосами, собранными сзади в пучок. У нее были черные глаза и жемчужные серьги. Я так ее боялась, что, вместо того чтобы смотреть ей в глаза, смотрела в ее серьги. Она мне задавала разные вопросы на английском.

— Не знаю, — отвечала я или молчала.

Мне было так стыдно. Мои щеки, наверное, пылали от такого позора. Я думала, что английский экзамен будет принимать тот седой мужчина, которому дядя заплатил. Но принимала эта женщина, наверное, у них там все перепуталось, испугалась я, и она поставит мне двойку.

Не знаю, сколько времени я сидела у нее за столом. У меня от страха тряслись руки, а она все задавала мне вопросы на английском очень громко, наверное, чтобы все слышали. А я отвечала тихо. Рядом за другим столом сидел какой-то рыжий парень. У него все лицо стало красное, и веснушки налились кровью, как бывает у моего дяди.

Женщина протянула мне бумагу.

— Иди сдай свой лист, — сказала она.

На листе было написано «отлично». Аман! Может, она что-то напутала? Какой «отлично»? Я ни слова на английском не сказала. Аллах, вот тут только я догадалась, что дядя Вагаб и ей заплатил. Или зачем она поставила бы мне «отлично»? Аллах, если такие уважаемые люди берут деньги, то кто тогда честный? Получается, честных людей в мире вообще нет.

На третий экзамен я не пошла. Тетя сказала, нам не обязательно там появляться. Где-то через неделю дяде Вагабу кто-то позвонил. Он тогда сидел на диване и смотрел телевизор.

— Спасибо, спасибо, — сказал дядя. — От души, клянусь, от души спасибо.

Он положил трубку и сказал мне:

— Хадижа, поздравляю, ты все экзамены сдала на «отлично».

* * *

Ой, что было! Я так ждала этого дня, и наконец он пришел! Я так благодарна Тебе, Аллах, — все, что ни попрошу, Ты мне даешь. Сначала Аллах все забирает, испытывает тебя, а потом все дает. Не возвращает, конечно. Как он вернет, если кто-то уже умер. Аллах новое дает, новые люди в твою жизнь приходят.

Я уже целый месяц не писала в своей тетради. Все это время я провела в городе у тети. Никуда особо мы не выходили. Иногда я бегала в магазин за хлебом, а продукты — мясо, рыбу-осетрину, овощи-фрукты — нам привозили на машине. Не знаю, откуда их брали. Наверное, дядя Вагаб их покупал. Люди просто заходили к нам в коридор, приносили коробки, тетя говорила им спасибо, и они уходили.

К тете почти каждый день приходила сплетничать Миясатка. Как она умудряется про всех все знать? В селе я каждый день видела из окна Салиху, мы выходили во двор, здоровались через калитку, угощали друг друга, если в доме появлялись вкусные вещи. А в городе я уже больше месяца прожила и кроме этой Миясатки почти никого из соседей не видела. Иногда даже кажется, что за стенкой никто не живет. Но свет же у них в окнах горит.

Правда, встретила я в один день ту закутанную, про которую Миясатка говорила. Я шла из магазина с хлебом, зашла в подъезд, и тут она на меня выходит, вся в длинном, черном, на голове черный платок, который лоб и подбородок закрывает. Мне так не по себе стало. Еще глаза у нее черные — неприятные. Вся как будто злая она. Вылитая ворона, а я ворон больше всего боюсь. Я вскрикнула от испуга и отскочила от нее. Она остановилась и стала смотреть на меня. От ее взгляда мне еще больше не по себе стало. Такое было чувство, что она мне в голову залезть хочет. Я смотрела на нее, как овца на волка. Она покачала головой, повернулась и вышла из подъезда.

Первое сентября настало быстро. Я надела свой желтый костюм и золотистые туфли, которые мне купила тетя. Юбка была длинной, но узкой, последняя пуговица застегивалась ниже колена, и из разреза была видна нога. Поэтому я надела сетчатые колготки. Тетя не разрешила мне отрезать волосы, пришлось заплести их в косу. Как я ненавижу косу. Все городские девушки ходят с распущенными волосами.

Мой университет находится не так уж далеко от нашего дома — можно доехать по кругу на маршрутке «двойка» или пойти пешком.

— Дойдешь до дороги, перейдешь ее на светофоре, пойдешь дальше прямо, — объясняла мне тетя, — там будет центральная больница, иди мимо нее, потом поверни налево и снова иди прямо мимо рынка, дойдешь до ЦУМа, поверни направо, еще чуть-чуть пройдешь, будет юридический университет, от него прямо — и придешь в свой университет.

Утром в девять часов она посадила меня на маршрутку «двойка».

— На Магомеда Гаджиева ей останови, — сказала она водителю.

Я ехала и смотрела в окно. Сегодня было так много нарядных парней и девушек, сразу видно, что они идут на учебу. Девушки успели с утра сходить в парикмахерскую. Каких только причесок я не видела из окна маршрутки — и волосы, завитые в локоны, и высокие свадебные прически, и гладкие волосы, как будто их утюгом погладили. Я взяла и распустила косу. Решила, когда буду домой идти, снова ее заплету, тетя ничего не узнает.

День был очень солнечный. Мне что в городе нравится — это ветер, который приходит с моря. Он уносит из воздуха пыль и прохладно дует тебе под одежду. Кажется, что отовсюду пахнет цветами или дезодорантами.

— Кому на Магомеда Гаджиева? — Водитель остановил маршрутку.

Я вышла. Зажмурилась. Мои глаза никогда к такому не привыкнут. На площадке перед университетом собралось столько молодежи… Розовые, голубые, красные платья и костюмы. Девушки стояли вперемежку с парнями, некоторые даже разговаривали между собой. Наверное, только в селе нельзя с парнями общаться, а тут все по-современному.

Подъезжали новые машины. Аман… какие из них выходили модные девушки. Такие вещи на них были, что я даже описать не могу — таких слов не знаю. На рынке я таких одежд не встречала. Эти, наверное, самые крутые, раз их на дорогих машинах привозят. Они выходили как королевы, захлопывали за собой двери, высоко поднимали голову и шли через всю толпу к университету, ни на кого не глядя. Такие лица были у них, как будто они не замечали, как все остальные на них смотрят. Хотя все парни, которые там были, так на них смотрели, что дырку могли в них глазами оставить. Надо же, какие гордые эти девушки…

Я совсем не знала, куда мне идти. Я так растерялась, стояла крутила головой по сторонам. Я была похожа на самую страшную курицу из нашего курятника. Эта курица когда выходила во двор, ее все остальные курицы толкали, не давали ей подойти к зерну, а она стояла и крутила своей худой шеей по сторонам, потом бабушка ее зарезала. Зачем я сюда приехала? Я все равно никогда не смогу стать такой модной и современной, как эта молодежь. Если бы я могла, я бы убежала отсюда.

— Девушка, ты что такая грустная? Тебе помочь? — Ко мне подошел парень.

Аман, что это был за голос… Такой, как твердая конфета, которую откусываешь, а в ней — мягкий шоколад. Кому он это говорит? Неужели мне? У меня забилось сердце, в горле все перехватило, я хотела поднять глаза и посмотреть в лицо этому парню, но, наоборот, опустила их и увидела только его туфли. Такие странные они были — белые с коричневыми носками, все в мелких дырочках, еще со шнурками. Я никогда таких не видела.

— Девушка, ты, что ли, немая?

Я помотала головой.

— Тебя как зовут?

Я так хотела посмотреть на его лицо. Я сделала над собой усилие и быстро подняла голову. Аман… У меня ноги приросли к асфальту. Я хотела убежать, но не смогла пошевелиться. Вдруг со мной случилось то же самое, что с одной нашей сельчанкой, которая всегда была здоровая, а потом ее кто-то сильно напугал, и она навсегда перестала ходить?

Какой он был красивый, этот парень. Он был похож на актера из кино. Он был даже лучше любого актера. Его черные волосы — такие кучерявые и блестящие, что хотелось до них дотронуться. Глаза — голубые, как небо. Белая кожа. Высокий сам, сильный, наверное.

— Или ты глухая? — спросил он.

Я посмотрела ему в глаза — в них как будто бегали искорки. Он смеялся надо мной! К нему подошел еще парень — высокий, худой, с длинным носом и плохой кожей. Но одет он тоже был модно и дорого. Он стал смотреть на меня. Я не понимала, что им от меня нужно. Слезы подошли к моим глазам. Аллах, только бы не расплакаться перед ними, повторяла я про себя, только бы не расплакаться!

— Это кто такая? — спросил второй парень.

— Не знаю, — сказал первый. — Уже пять минут пытаюсь ее разговорить, она не хочет даже своего имени сказать.

— Может, она по-русски не говорит? — спросил второй парень. — Девушка, ты из какого села в город спустилась? В каком селе такие желтые костюмы продают?

Они захохотали. Этот красивый парень специально ко мне подошел, чтобы поиздеваться надо мной. Нашел среди всех самую сельскую! Зачем он, спрашивала я себя. Я же ему ничего плохого не сделала! Как это было некрасиво! Я хотела, чтобы Аллах его наказал! У меня потекли слезы. Аллах, зачем Ты сделал так, что я заплакала? Какой позор!

— Эй-эй, ты что плачешь? — спросил красивый парень.

Я хотела убежать, но в этот момент с большим шумом подъехала черная иномарка, и все обернулись. Из иномарки вышла девушка в короткой черной юбке, черных колготках, в черных туфлях на каблуках и в черной футболке с короткими рукавами. Ее черные волосы гладко лежали по плечам. Она поправила их, и на ее руке заблестел широкий золотой браслет с белыми камнями. У нее были очень стройные руки и ноги.

Все стали на нее смотреть. Она захлопнула дверь машины и пошла к зданию. Высоко подняла голову и смотрела только вбок, как будто все остальные не могли сравниться с ней, и еще спасибо должны были ей сказать, что она разрешила на себя посмотреть и денег за это не взяла.

— Сакина приехала, — сказал второй парень.

— Сакина! — крикнул красивый.

Девушка обернулась, увидела его, улыбнулась и быстрой походкой пошла к нему. Она обвела глазами мой костюм сверху вниз и сделала лицо, как будто выпила уксуса. Мне захотелось сжечь этот костюм. Больше ни за что его не надену. У нее глаза были тоже голубые, но не такие яркие, как у красивого парня, а бледные, как вода. Красивый встал ко мне спиной. Они с девушкой разговаривали и смеялись.

На мое счастье, зазвенел звонок, все пошли к зданию и стали заходить в высокие двери. Я пошла за всеми, он и не заметил, как я ушла. Аллах, как я в него влюбилась! Я буду любить его всю жизнь. Хоть знать бы мне, как его зовут.

Я прошла вместе со всеми в коридор. Мы стояли, почти касаясь друг друга, — парни и девушки. Я нервничала из-за этого. Потом старшекурсники ушли в стеклянные двери, которые смотрели друг на друга по разным сторонам коридора. Остались только первокурсники. Я посмотрела в большое зеркало, вделанное в стену. С другой стены на него смотрело такое же зеркало. Поэтому я могла увидеть себя и спереди, и сзади. Сзади юбка некрасиво сидит — слишком длинная. Другие девушки ходят в коротких, некоторые даже в джинсах пришли. Мои черные волосы болтались за спиной. Лоб вспотел, а щеки были красными. Какой страшной я показалось тому парню. Завтра я приду в черном, у меня есть юбка и кофта. Хоть бы он тоже пришел.

Из стеклянных дверей вышел мужчина лет тридцати на вид, в белой рубашке с короткими рукавами, низкий, с рыжими усами. В руках он держал лист бумаги.

— Те, чьи фамилии я сейчас назову, идите за мной, — сказал он и стал читать с листа: — Алиева Сабрина, Буталибова Марина, Магомедов Сулейман, Гасанов Гасан, Гасанов Гаджи, Одинцова Оксана, Хасанова Хадижа. Первая группа, идите за мной.

Мы зашли в стеклянные двери, перед нами открылась лестница с голубыми перилами и коридор с каменными полами. На лестнице было светло, в коридоре темно. Мужчина повел нас по коридору. Открыл ключом одну дверь, и мы все вошли в небольшую комнату, посередине которой стояли соединенные парты. Получался один большой стол.

— Садитесь, — сказал он, и мы сели.

Я стала смотреть на тех, кто оказался передо мной. Это была девушка, которую назвали Алиевой Сабриной. Очень красивая. У нее светло-коричневые волосы, очень белая кожа и голубые глаза, подведенные тонкими черными стрелками. Еще сидел тот рыжий парень, который сдавал английский вместе со мной. И два других парня. Аман, у них одинаковые головы — с большими лбами, почти лысые, с поломанными ушами и круглыми коричневыми глазами. Аллах, Ты этих людей когда создавал, они у тебя, что ли, не получились? Клянусь, мой дедушка из полена лучше вырезает.

— Меня зовут Хабибула Мусаевич, — сказал мужчина, — я буду преподавать в вашей группе английский. Сейчас давайте познакомимся и начнем занятие. Но вначале я хочу вам представить братьев Гасановых — известных борцов нашей республики, победителей чемпионата мира. — И указал на парней с одинаковыми головами.

Братья Гасановы стали улыбаться и толкать друг друга локтями.

Какие они страшные, кто за них замуж захочет…

Хабибула Мусаевич снова назвал всех с листка и спросил: «Хау а ю?» Одна только Одинцова Оксана знала что отвечать. Она такая некрасивая, конечно, что ей еще делать остается — только учить науки. И еще она — русская. Тетя говорит, что, если красоты нет, надо хотя бы ум иметь.

— Тогда мы начнем с изучения английского алфавита, — сказал Хабибула Мусаевич и стал писать на доске разные буквы, а мы списывали их к себе в тетради, пока не прозвенел звонок.

Я очень старалась списывать буквы и рядом с ними писать в квадратных скобках другие буквы, которые называются транскрипцией. Оказывается, в английском все не как в русском. Букву можно написать так, а прочитать по-другому. Я списывала с доски, но в голове у меня был тот парень. Зачем он ко мне подошел? Я ему понравилась или он хотел посмеяться надо мной?

Как только я о нем думаю, у меня по животу разливается что-то теплое, и мне кажется, что наступила весна, хотя вокруг сентябрь.

Еще у нас была латынь. Со мной за одну парту сел рыжий парень.

— Я Сулик, если чё. — Он толкнул меня локтем.

Аман, испугалась я, зачем он ко мне прикасается?

Латынь вела смешная женщина — маленькая, с толстыми ногами, вся как тумбочка. У нее короткие седые волосы и нос как клюв у воробья. Ее звали Аминат Казиевна. Она писала на доске слова и читала их — темпус, модус, генус, нумерус. Стоило ей сказать слово, как братья Гасановы начинали толкать друг друга локтями и хохотать.

Аминат Казиевна сначала не обращала на них внимания, потом ей, наверное, надоело, она перестала писать, повернулась к ним, наклонила голову, ее короткие волосы приподнялись, и она стала копия воробья.

— Братья Гасановы, — сказала она, — я понимаю, что борцы часто головой об пол ударяются, но если вы пришли учиться, то учитесь, или я выведу вас из аудитории.

Все засмеялись, а братья Гасановы покраснели. Сулик снова толкнул меня локтем:

— Не смейся, муха в рот попадет.

Я еще громче засмеялась. Как мне нравится учиться, крутилось у меня в голове.

Зато сколько ужаса я натерпелась, пока шла до дома. Я не стала стоять на остановке ждать маршрутку, потому что остановка — прямо перед университетом. Я боялась, что снова придет тот парень и будет смеяться над моим костюмом. Я больше в жизни его не надену. Я пошла пешком, как говорила мне тетя. Может быть, где-то я свернула не туда и потерялась. Никак не могла найти дорогу. Я оказалась возле большого магазина игрушек. Постояла на остановке рядом с ним, ждала маршрутку, но «двойка» не проезжала. Как я стала нервничать — не могла вспомнить, как называется тетина улица.

Я пошла дальше. Новые туфли натерли мне пятки, я посмотрела — у меня сзади шла кровь. Так больно было идти — я делала шаг, а туфля как будто зубами кусала мне пятку. От дороги поднималась пыль, мимо проезжали машины. Рукой я вытирала пот с лица.

— Эй, красавица, куда идешь? Садись, подвезу!

Рядом со мной на дороге остановилась красная иномарка. Из нее громко играла музыка — «Черные глаза». Я тоже эту песню больше всего люблю. Из открытого окна выглянул парень — весь волосатый, в потной футболке.

— Эй, куда пошла? Садись, подвезем! — крикнул он.

«Аллах, спаси меня!» — закричала я про себя. Я не понимала: что этим парня от меня надо?! Зачем они ко мне пристают? Может быть, они перепутали меня с непорядочной?

Я пошла быстрее. Иномарка медленно ехала рядом со мной.

— Садись, не ломайся, — сказал парень.

«Ах, скотина!» — вспыхнула я. Как я хотела плюнуть ему в лицо! Если бы дядя Вагаб такое слышал, он бы ему язык вырвал! «Чтоб ты провалился, хайван! — проклинала я его про себя. — Чтоб ты сдох!»

Я шла и даже не смотрела в их сторону. Делала вид, что они не за мной едут.

— Ладно, Аташка, оставь ее. Не видишь, она сельская, — сказал тот, который был за рулем.

Они засмеялись и уехали с таким шумом и так быстро, что могли попасть в аварию. Мало им было бы. Хоть бы они где-нибудь разбились. Можно было подумать, весь город знает о том, что я сельская. Приду домой, выброшу этот костюм, решила я.

Рядом со мной остановилась другая машина. У меня сердце в ноги провалилась. Почему всем хайванам от меня что-то надо?! — хотела крикнуть я.

— Хадижа, садись в машину.

Аман, это была наша иномарка! Это был дядя Вагаб!

— Зухра послала меня за тобой в университет, позвонила, сказала, Хадижа долго не идет, езжай посмотри, чтобы ничего не случилось. Я приехал, тебя нету, поехал по городу искать. Ты что здесь делаешь?

— Я заблудилась, — сказала я.

— Завтра я пошлю за тобой машину.

— Как пристали?! Кто пристал?!

Тетя ругалась, когда я рассказала ей про ту иномарку, которая ехала за мной по дороге.

— Вагаб! — кричала она. — Ты слышал, к Хадиже по дороге из иномарки пристали.

— Эй, ты что удивляешься? — сказал дядя Вагаб, он ел горячую шурпу на кухне, а тетя подогревала ему на сковородке курзе. Она вся стала красная от злости или от сковороды. — Мало, что ли, хайванов в городе? Купят машину, делать им нечего, музыку на всю громкость включат так, чтобы в Буйнакске было слышно, и к девушкам красивым пристают.

— К девушкам пусть пристают, к моей племяннице не надо!

— Зухра, что кричишь? Уши болят. Они все равно приставать будут. — Дядя глотнул с ложки шурпы, от его тарелки поднимался пар. — Понты есть понты.

— Совсем оборзели! — сказала тетя и стала переворачивать курзе.

— Хадижа, если к тебе кто-то только подойдет, хоть слово скажет, ты говори, что все дяде Вагабу расскажешь, я с ними быстро разберусь. Скажи, что у тебя хорошая спина есть. Пусть только косо на тебя кто посмотрит, сразу меня набери, я подъеду, головы этим баранам поснимаю. Зухра, ты тоже купи ей трубку, сейчас без трубок никто не ходит.

Как я рада! Тетя пошла в «Евросеть» и купила мне трубку — белую, тонкую, с камушками. В «Евросети» нам сказали, что эти камушки — кристаллы Сваровски. Говорят, все в Европе только эти кристаллы носят в кольцах и цепочках. Я весь вечер держала трубку в руках, нажимала на цифры. Мне некому было позвонить, друзей в городе у меня нет, а у Айки нет трубки. Если бабушка узнает, сколько стоит моя трубка, она в обморок упадет.

* * *

Прости, тетрадь, что я снова почти месяц тебя не открывала. Откуда взять столько времени? Я учусь — каждый день хожу в университет, сижу там на парах, все записываю. Мы уже прошли весь английский алфавит, теперь учим времена — простое настоящее, простое будущее и простое прошедшее. Хабибула Мусаевич говорит, что в английском времен больше, чем в русском. Я этого не понимаю. Зачем все запутывать? Есть только прошлое, настоящее и будущее. Например, я в прошлом жила в селе, у меня была совсем другая жизнь, в настоящем я живу в городе, а в будущем — я выйду замуж за того красивого парня, которого встретила первого сентября, или за Махача, если тот парень мне больше не встретится. Каждое утро, выходя из маршрутки, я мечтаю его увидеть. Я ищу его глазами, но он больше не приходит. Уезжая домой, я тоже ищу его, но он не появляется. Аллах, пусть он придет еще, я так люблю его, он такой красивый, не могу забыть его глаза, куда ни посмотрю, всюду они. Голубые, как небо, как мое будущее счастье.

Сегодня тетя на меня кричала как сумасшедшая, когда я сказала, что хочу стать блондинкой. Я была бы такой красивой, если бы обесцветила волосы. Если бы я могла одеваться как хочу и краситься как хочу, я была бы самой красивой на курсе. Тетя разрешает мне только ресницы красить тушью. Она каждый день дает мне по двести рублей на маршрутку и карманные расходы. Я хожу пешком, чтобы собрать деньги. Косметика такая дорогая, мне нужно две тысячи, чтобы купить в ЦУМе все, что я хочу, — пудру, тональный крем, тени, помаду, лак для волос.

— Естественная красота лучше, — говорит тетя, когда я прошу ее купить мне косметику. — Тебе не надо краситься, ты иди в зеркало посмотри, какая ты красивая — ресницы и брови черные, лицо белое, губы красные, глаза большие. А когда разрисуют лицо, смотреть даже неприятно. Потом с мужем жить будешь, смоешь косметику, он тебя не узнает. Только непорядочные мажутся.

— Нет, тетя, клянусь тебе, нет. У нас на курсе есть девушки из очень порядочных семей, их даже родители сами привозят в университет на машинах. Они разрешают им краситься, даже ногти красить разрешают.

— Они пусть разрешают, я не разрешу. Я сама лучше знаю, как надо.

У нас на курсе есть одна девушка, она наполовину чеченка, ей отец тоже запрещает краситься. Она, когда на занятия приходит, сначала идет в туалет, достает косметику и красится, снимает с себя длинную юбку, а под ней у нее узкие джинсы. Перед тем как идти домой, она смывает с себя косметику и надевает юбку. Честно сказать, она не на все пары ходит. Сидит в «Академии» — так называется кафе рядом с университетом. Туда каждый день приходят парни с юридического и пристают к девушками. Она, бессовестная, сама хочет, чтобы к ней приставали. А потом приходит и жалуется, что к ней приставали, как будто она такая красивая. А на самом деле она хвастается. Бессовестная. Если ее отец только узнает, он убьет ее. Я, например, никогда в жизни не пойду в эту «Академию», ноги моей там не будет!

Я умру, если тот парень больше не придет! Почему он не приходит?! Он, наверное, встречается с этой Сакиной! Наверное, она даже за него засватана. Какая она счастливая, если ее любит такой красивый парень! Как я ее ненавижу!

Я и его ненавижу! Зачем он надо мной смеялся? Может быть, он не живет в Махачкале? Я бы все отдала, чтобы только еще раз увидеть его. Когда он снова придет? Когда?

Аллах, ты таких разных людей создаешь. Я вот не понимаю, почему одни у тебя получаются красивыми, а другие — страшными. Ты специально так делаешь или ты всех хочешь создать красивыми, но одни у тебя получаются, а другие нет, как у меня одни курзе выходят ровными, а другие кривыми?

Сегодня у нас появился новый предмет — языкознание. Весь курс собрался в самой большой аудитории нашего корпуса — на втором этаже. Учиться не хотелось — попробуй посиди за партой, когда из окна солнце зовет тебя гулять. Не знаю, почему так происходит, но в селе солнце делало меня радостной, даже если до этого у меня не было настроения. А в городе солнце как будто лучом залезает мне в грудь и колет сердце, так грустно мне становится, что хочется плакать. Я смотрела в окно и мечтала о том парне, пока в аудиторию не вошел наш преподаватель по языкознанию.

Это вылитая копия Кощея Бессмертного! Клянусь! Весь худой, высокий, голова большая, лысая. В жизни своей я таких худых не видела — скелет, точно скелет. Он нес в руках старый черный портфель. Когда он его поставил на стол и открыл, я подумала, что сейчас он вытащит из него яйцо, в котором игла. Не знаю, что со мной случилось, но, если бы это яйцо оказалось в моих руках, я бы его с удовольствием разбила и сломала иголку. Почему, не знаю. Он же мне не сделал ничего плохого.

Языкознание — самый сложный предмет из всех. Этот Кощей Бессмертный — Ибрагим Гаджиевич — читал нам лекцию, а я ни одного слова не поняла. Я сначала пробовала записывать, что он говорит, в тетрадь, но постоянно не успевала за его словами. Когда мы пишем лекцию по литературе, я успеваю, потому что мне интересно слушать, и я запоминаю, что преподаватель говорит. Это бывает так — он говорит новые слова, они заходят мне в уши, но рука пишет старые, которые он уже сказал. Потом новые слова становятся старыми, и так целых два часа, пока правая рука не заболит и не онемеет.

Прозвенел звонок, и когда Кощей Бессмертный ушел, все стали смеяться и говорить, какой он страшный.

— Ты что такая грустная стала? — спросила меня Сабрина.

Мы с ней подружились, потому что по одной дороге домой ходим.

— Как я буду сессию сдавать? Я ни слова не понимаю из того, что он говорит, — ответила я.

— Старшекурсники говорят, он толкается, — сказала Сабрина. — Его можно за три тысячи толкнуть, и он «удовлетворительно» поставит.

— Аллах, не хочу я «удовлетворительно»!

— Не хочешь, за пять толкай.

Вряд ли тетя разрешит мне дружить с Сабриной. Она такая красивая, ее портит только широкий нос. Но кажется, она непорядочная. Один раз я видела, как после занятий за ней подъехал черный джип, она села в него и уехала. Это не был ее родственник. Отец Сабрины — сапожник. Откуда у них деньги, чтобы купить джип?

Сабрина мне нравится больше всех в нашей группе. Она и Сулик. Но с Суликом я дружить не могу — он парень. А Сабрина — бедная и непорядочная. Она все равно лучше, чем Буталибова Марина, которая страшная, у нее нет вкуса, но она старается показать себя лучше всех. Как только у кого-то что-то новое появляется, она сразу бежит на Восточный и покупает себе такое же. Не люблю, когда у человека своего мнения нет.

У нас на курсе студентов сто учатся. Самое главное отделение — английское. Все знают, что сюда поступили те, у кого было больше денег. Потом идет французское отделение — на нем учатся средние, а за ним — немецкое. Самый модный язык — английский. Вообще, иностранный факультет самый дорогой, вместе с юридическим и экономическим. Все парни учатся на юридическом. На экономическом — поровну парней и девушек. Дядя говорит, что юристами и экономистами Дагестан обеспечен на двадцать лет вперед, поэтому иностранный — самый престижный. Но парни и девушки все равно идут на экономический, потому что, если они там учатся, все знают, что они богатые. Я еще не была на этом факультете, только экзамены там сдавала. Сабрина уговаривает меня туда пойти — там много богатых парней, но я не пойду.

Что сегодня было! Если тетя узнает, она меня убьет. Я вышла из университета вместе с Сабриной. По дороге мы разговаривали об однокурсницах. Сабрина говорила, что самая красивая девушка на факультете — Касумова Нину. Она блондинка, но ничего особенного я в ней не нахожу. У нее белая кожа и зеленые глаза. Волосы у нее доходят до плеч и завиваются в локоны. Может быть, она и красивая, но не самая.

Мы дошли до центральной больницы, и в этот момент, откуда ни возьмись, подъезжает к нам джип. Стекло опускается, и из него выглядывает парень.

— Сабрина, давай подвезу, — говорит он.

— Садись ты со мной, я одна не хочу, — говорит мне она.

Я не хотела садиться — как можно сесть в чужую машину? Я сказала, ни за что не сяду, но Сабрина начала уговаривать меня. Она так просила, говорила, что он — этот парень — хочет на ней жениться, что через полгода у них свадьба, и ей неудобно садиться с ним одной, а со мной — он ничего плохого про нее не подумает. А если я не сяду, он может обидеться на нее и не жениться.

— Никто не узнает, — сказала она.

Мне неудобно было отказывать, и я села в машину. Мы были сзади, а этот парень и еще один, который за рулем, спереди.

Я вся тряслась. Что делать, думала я, если дядя меня увидит? У меня в ушах собралась кровь и стучала там. Не дай Аллах, кто-нибудь увидит! Зачем я села в этот джип?

— Как жизнь молодая? — повернулся к нам тот парень, который на Сабрине хочет жениться.

Сабрина вся покраснела.

— Хорошо, — сказала.

— Это твоя подружка?

— Да.

— Как зовут?

— Хадижа.

Как он смотрел на меня, как будто хотел снять с меня кофту. У меня от стыда щеки загорелись. Наверное, мне кажется, решила я. Он же на Сабрине хочет жениться. Зачем ему так на меня смотреть?

— Красивые девушки учатся у вас в университете, — сказал он.

Не знаю, что Сабрина в нем нашла. Я с ближины заметила, какой он старый. Ему уже лет тридцать, наверное.

— Ну что, девочки, куда поедем? В кафе-ресторан или на море? — спросил другой.

У меня так застучало сердце, на всю машину было слышно.

— Пустите меня, мне домой надо, — сказала я, а Сабрина молчала.

— Девочки, какой домой? Пойдемте, мы вас обижать не будем. Смотрите, какие мы добрые.

— Откройте, да, дверь! — крикнула я.

Он еще так отвернулся от меня, как будто не слышит.

— Остановите, сказала же!

Они снова не стали поворачиваться и делали вид, что ничего не происходит. Я посмотрела вниз и увидела у того, который сидел за рулем, сзади на поясе пистолет. У нас весь город с пистолетами ходит, но я все равно испугалась. Я же не знала, что они с нами сделать хотят. Я стала дергать ручку, но дверь была заблокирована.

Сабрина просто сидела и смотрела себе на колени. Я хотела, чтобы она посмотрела на меня, но она специально не смотрела.

— Сабрина, что у тебя подруги такие нервные? — спросит тот, который на ней женится. — Ты где ее взяла? Она сельская, что ли? Отвезем мы вас домой, давайте сначала посидим, поговорим как люди. Чё спешить? Куда спешить?

— Остановите свою машину, сказала же! Меня тетя ждет! — закричала я.

— Эй! Что кричишь? Рот свой закрой. Алишка, останови ей, да, пусть идет, — сказал он тому, кто был за рулем.

Они остановили машину, я быстро вышла из нее, а Сабрина осталась.

Когда я закрывала дверь, специально посмотрела на нее. Она сидела красная и не поднимала на меня глаза. Зачем она осталась? Как ей не стыдно?

Если до бабушки дойдет, что я сидела в чужой машине, она приедет и заберет меня.

Я пришла домой как ни в чем не бывало. Тетя не заметила, что я нервничала, хотя у меня тряслись руки. Если бы на ее месте была бабушка, она сразу бы поняла, что что-то случилось.

— Хадижа, это ты? Иди шурпу есть, — позвала тетя из кухни. — Сегодня много работы, вечером к Вагабу гости с работы приходят.

Я резала салаты, балык, раскладывала на тарелки, не поднимая от работы лица. Зачем я села в эту машину? У меня так уже бывало — когда я хочу одного, а делаю другое. Моя голова говорит мне, как правильно, а я как будто слышу, но все равно делаю, как неправильно, хоть я и знаю, что так нельзя. Может, у меня раздвоение личности? Миясатка один раз рассказывала тете про их бывшую соседку, которая говорила, что сама она из Египта, а ее предки — фараоны. И все ей верили, потому что она жгла у себя дома палочки со специальным запахом и держала фигурки пирамид. Потом оказалось, что она на самом деле аварка из одного горного села и у нее раздвоение личности. Может быть, у меня тоже такое?

Я всю ночь спать не буду. Как я могла так себя опозорить? Хоть бы дядя не узнал. Они отвезут меня назад в село, потому что, получается, их я тоже опозорила. Какой стыд на мою голову!

Если честно сказать, все на курсе считают меня сельской. Один день Марина Буталибова подходит ко мне такая и говорит:

— Наида с Мадиной из второй группы, я слышала, говорили, что Хадижа Хасанова — сельская, у нее вкуса нет, она как сорока — все блестящее на себя надевает, такие блестки уже давно не в моде.

Эти Наида с Мадиной сами такие. Они только ходят и про всех сплетничают, у одних выведывают, другим передают. Вечно стоят шушукаются, шепчутся, глазки всем парням строят. Но парни на них внимания ни грамма не обращают, потому что одна толстая, а у другой нос кривой. Клянусь, если бы у меня были такие ноги-бутылки и такой нос, который тень на землю даже бросает, я бы дома сидела, никому бы не показывалась. Надела бы на себя черный мешок и хиджаб, как наша соседка с пятого этажа. Астагфирулла, зачем я ее вспомнила!

А эта Буталибова тоже всегда так радуется, когда про кого-то что-то плохое скажут. Ее маленькие глазки сразу бегать и блестеть начинают. У нее столько угрей на носу, кожа всегда жирная и волосы жирные. Я брезгую с ней рядом сидеть. Когда она мне что-то дает, мне противно из ее рук брать. Этим я в тетю пошла, она тоже всем брезгует — когда кто-нибудь выпьет из стакана, она вторая ни за что пить не будет.

Ничего, подождите, сплетницы проклятые. Настанет зима, я в норковой шубе приду, все от зависти сдохнете. Я уже смотрела эту шубу. Она висит у тети в шкафу в спальне под целлофаном. Шикарная.

У нас на курсе есть одна девушка, с ней никто не хочет общаться, потому что она тихоня и на ней всегда вещи бедные. Один раз к ней другая подходит, берет двумя пальцами ее куртку и говорит:

— Это, что ли, настоящая замша?

Клянусь, я бы встала и плюнула ей в глаза. Хайванка такая — какое право имеешь мою куртку своими грязными пальцами трогать? Клянусь, так бы я сделала, если бы это была моя куртка. Они знают, я так сделаю, поэтому мне в лицо никто не говорит, что я сельская. Пусть только попробуют, посмотрим, что будет. Тетя правильно мне говорила, что только по одежке в нашем городе принимают.

Может быть, Сабрина — все-таки порядочная? Скорее бы она замуж за этого из джипа вышла, чтобы уже никаких упреков к ней не было. Тогда тетя ничего не скажет.

К дедушке в селе тоже гости приходили, но они кричали, веселились, на чунгуре играли, песни пели, а эти сели, молчат, едят, редко-редко что-нибудь говорят, смотрят как быки, если навстречу им по дороге в красном идешь. Мы с тетей быстро заходили к ним в комнату с подносами, ставили тарелки на стол и бесшумно выходили. Я даже глаза от подноса боялась поднять, такие эти люди были важные и, честно скажу, неприятные. Один — лысый, с большой головой, смотрит, клянусь, как волк из подо лба. Глаза у него — голубые, в красных венках. Один раз он на меня посмотрел, я чуть поднос не уронила. Другой — маленький, черный, усы у него. Третий — тоже лысый, еще потный и красный. Они пили коньяк из красивой бутылки.

— Гнида, все себе оставил, — услышала я, как сказал первый, когда я ставила поднос на стол.

— Сколько получил, знаешь? — спросил дядя Вагаб.

— Пятьсот тысяч. — Тот оторвал зубами большой кусок мяса. — Тело уже отдали.

— На понт он нас, что ли, взять хочет? — спросил который с усами.

— Я его сам на измены посажу, — сказал первый.

Аллах, про что они говорят, удивилась я. Я быстро вышла из комнаты. Мне так страшно стало. Какое тело? Кто-то покойников продает или что? Или я ничего не поняла? Ничего такого знать не хочу. Ничего слышать не хочу. Если бы не поднос, который я несла двумя руками, я бы уши пальцами заткнула. Аман, какие страшные вещи они говорили.

Тетя положила на большое блюдо курзе с мясом, и я пошла относить.

— Там, короче, такое получилось, — говорил третий, который красный, — они тоже патруль выставили, а московские спецрейсом прилетели, сразу сели в бронированную «газель».

— Сколько было, не знаешь? — спросил дядя, пока я убирала тарелки с середины стола, чтобы поставить блюдо с курзе.

Не знаю, почему я двигалась медленно — мне хотелось послушать или я под их взглядами не могла шевелиться? Мне было и страшно, и все равно хотелось слушать.

— Девять спецназовцев. Может, десять, не знаю точно. Короче, они поехали на «газели», так чтобы те не поняли. Просто «газель» да. Помнишь, как тогда из Губдена их патруль предупредил, «бэтээры» едут, эти шайтаны за пятнадцать минут в лес ушли? Теперь спецназ приехал, тихо, шито-крыто, дом окружили, и все — конец этим шайтанам.

— Вот так надо всегда делать, — сказал дядя, — по-профессиональному… А то пока спецназ доезжает, уже весь Дагестан знает, куда они едут…

Он еще что-то говорил, но я быстро выбежала из комнаты. Как они мне надоели со своими спецоперациями. Кому это надо? Если бы не эти разговоры, как приятно было бы в городе жить. Все есть — магазины, Восточный рынок, салоны красоты, люди красиво одеваются, свадьбы каждые выходные играют, дома строят. Зачем, да, вот это все надо? Что, жить спокойно не могут? Не знаю я, мне так хорошо в городе. Если бы дядя с тетей вечно не говорили про спецоперации, я бы даже никогда не вспомнила, что они бывают. Я ни одной не видела, одни только разговоры кругом.

Слава Аллаху, мне надо было только последний раз им чай отнести. Я услышала еще один разговор.

— Наш, не наш, меня это тоже не волнует, — говорил дядя. — Если он с этими шайтанами связался, его тоже в список надо внести. Меня, бывает же, не волнует, мент его отец или не мент. Я сам мент, мой сын тихо-спокойно в Москве живет. Если бы он с шайтанами связался, своими руками убил бы, клянусь Аллахом. Короче, ты, Ибражка, это проверяй. Если так, надо его накрывать так, чтоб не отмазался.

Слава Аллаху, я даже не понимаю, о чем они говорят. Я этих людей, которые в лес уходят, боюсь больше, чем шайтанов. Иншалла, мне никогда с ними не встречаться.

Сегодня «неудовлетворительно» я получила по зарубежной литературе. Нам дали домашнее задание прочитать роман «Дафинис и Хлоя», который был в античное время написан. Я с таким трудом взяла эту книгу в библиотеке. Пошла туда после занятий, она прямо напротив рынка стоит, искала там, сама не нашла, потом мне женщина, которая там работает, ее принесла. Я еще прочесть не успела, потому что тетя попросила меня посуду помыть. Оставила книгу в комнате на диване.

Мне только стаканы осталось помыть, как я услышала, дядя закричал:

— Зухра! Откуда у нас в доме такой позор?!

— Что позор? Где позор? — Тетя выбежала из спальни.

— Вот это, я тебя спрашиваю, откуда тут? Кто это принес? — Дядя махал книгой, как кинжалом.

— Хадижа, я тебя спрашиваю, твоя эта книга?! — крикнула тетя.

— Кто тебе сказал такие книги читать? — спросил дядя.

— Ума Саидовна… — еле ответила я.

— Ты мне эту Уму Саидовну покажи, я с ней тоже поговорю хорошенько. Кто она такая? — не успокаивался он.

— Наша преподавательница по зарубежке. Она сказала — книгу в библиотеке взять.

— Зухра, ты смотри, чему их там в университете учат! Ты спокойно отправляешь их учиться хорошему, а им вот такие книги дают читать. Хадижа, ты это чтоб завтра унесла, чтоб я никогда у тебя в руках таких книг не видел. Или я сам порву и выкину! Чтобы всякие Умы Саидовны мне знали!

— Не надо, дядя, да, — стала просить я. — Это я в библиотеке взяла, они сказали, если потеряю, в десятикратном размере надо платить.

— Я им заплачу! Я им сам так заплачу! Все, унеси этот позор отсюда.

Я взяла книгу и хотела пойти, когда тетя тоже начала ругаться на дядю:

— А тебе зачем эта книга? Что ты читаешь все, что лежит? Делать нечего, да? Я тебе скажу, что делать — у Алишки деньги забрать. На два месяца брал, сколько с тех пор прошло? Год прошел! Иди к нему, скажи, нам наши деньги нужны.

— Отстань ты тоже от меня! Когда надо, тогда скажу!

— Скажешь ты! Никогда ты не скажешь. Ненавижу, когда люди борзые становятся!

Я быстро ушла к себе в комнату, пока они ругались. Я придумала — скажу им, что отнесла книгу в библиотеку, а сама буду ночью читать. Мне так интересно было, какие там вещи написаны. Может быть, там про самое такое написано, если дядя так разозлился. Скорее бы почитать.

В этот момент дверь открылась и зашла тетя.

— Давай мне эту книгу. — Она протянула руку. — Вагаб сказал, там такие вещи написаны, что ты даже в руках держать ее не должна. Давай я уберу, завтра сама в библиотеку отнесу, у меня там знакомая работает…

Тетя взяла книгу и вышла.

Аман, почему они мне не разрешают читать что я хочу? Я всю жизнь у всех должна спрашивать? Я им что, маленькая, сама не знаю про самое такое? Я все знаю, мне еще давно Айкина родственница рассказала, что между мужчиной и женщиной происходит в первую брачную ночь. Такой стыд, конечно. Но если этим не заниматься, детей не будет. Получается, все этим занимаются, бабушка с дедушкой тоже занимаются. Тетя Зухра с дядей Вагабом тоже занимаются. И я с тем красивым парнем, в которого я влюблена, тоже буду заниматься. Аллах, какие я веши пишу! Стыдно как! Умираю, хочу «Дафниса и Хлою» почитать.

Теперь, бывает же, я виновата.

Все Уму Саидовну боятся. Говорят, в молодости она самой красавицей в городе была, все, короче, за ней ухаживали. Потом она вышла за какого-то декана, и он ее тоже устроил в университете работать. Сейчас она очень старая, ей, наверное, пятьдесят. В дорогих одеждах и в золоте вся ходит. У нее прическа каре и зеленые глаза. Она еще злая такая, чуть что — сразу «неудовлетворительно» ставит. Она Сулика терпеть не может, потому что он на русском с сильным акцентом говорит. Один раз сказала, ему не надо было в город с гор спускаться, а остаться там быков пасти. Он не виноват же. Так он все учит, даже стихи на английском пишет. Когда Сулик начинает свои стихи на английском читать, Хабибула Мусаевич краснеет и такое лицо делает, как будто в туалете сидит и не может. Усы у него даже шевелятся. Не знаю, зачем они все так к Сулику относятся. Мне его стихи нравятся, и звучат приятно.

Сегодня на паре Ума Саидовна такая вызывает меня и говорит:

— Хасанова, расскажи нам сюжетную линию «Дафниса и Хлои».

Я стою, сначала молчу, а она так высокомерно на меня смотрит, как будто она королева, а я ее служанка.

— Хасанова, мы долго будем слушать твое молчание? Ты читала «Дафниса и Хлою»?

— Нет…

— Сообщи нам причину! — сказала она таким противным голосом, как будто даже разговаривать со мной и то брезговала.

— Мне дядя запретил читать.

— Что?

— Дядя сказал, чтобы я не читала, там неправильные вещи написаны.

Она откинула голову и захохотала на всю аудиторию. За ней начали все остальные смеяться.

Пусть даже она самой красавицей была, теперь она старая и не сказать, чтобы такая уж красивая. Строит из себя, как будто она не толкается. Мне рассказывали, еще как она толкается — триста долларов за «удовлетворительно» берет, пятьсот — за «отлично». Остальные рублями берут и такие цены тоже не заламывают. А эта, если себя королевой считает, что теперь, больше всех брать должна?

— Скажи своему дяде, пусть отвезет тебя в село и замуж выдаст, там от тебя больше пользы будет.

Все опять засмеялись, а Касумова Нину громче всех. Я почувствовала, как кровь потекла мне от сердца прямо в голову.

— Садись, — сказала Ума Саидовна.

Глаза горели у меня от обиды. Я ей всего плохого желала. Я сидела смотрела, как она ходит между столами, ставит на столы пальцы, смотрит на свои кольца. Я чуть не плакала и просила Аллаха ее наказать.

— Не плачь, если чё. — Сулик толкнул меня локтем.

Один он не смеялся. А Сабрины не было. Я ее с тех пор, как из джипа вышла, больше не видела. Я ей только один раз на трубку позвонила, она не взяла.

Аман, какой скандал был! Тетя так стукнула меня по спине. Так мне обидно. Кто она мне, чтобы бить меня? Даже бабушка после смерти матери меня больше не била. Уеду домой, пусть тетя тогда одна сидит и жалеет, что меня обидела. Все из-за этой Миясатки проклятой. Настоящая змея. Ходит, везде свой липкий нос сует, лучше бы пошла голову помыла. Хоть бы сдохла она, сплетница несчастная.

Зашла она вчера снова, я в своей комнате была, английский делала. Слышу из зала — шу-шу-шу, шу-шу-шу. Думаю, ладно, опять сплетни про соседей принесла.

— Хадижа! — крикнула тетя.

Я сразу почувствовала: что-то не то. Чувство у меня такое появилось — сейчас из-за меня скандал будет. Испугалась сразу.

Миясатка сидела на диване, смотрела на меня и улыбалась.

— Хадижа, говорят, видели тебя, что ты из какого-то джипа выходила! Скажи мне быстро, что это неправда! — Тетя стояла передо мной красная, платок упал с ее головы.

— Аман! Какой джип! — начала кричать я. — Кто меня видел?! Неправда это! Тетя, покажи, кто про меня такие сплетни распускает?!

Я даже не ожидала, что так буду кричать. Внутри мне было очень страшно, но снаружи я была очень злая.

— Я убью тебя! — Тетя махнула на меня кулаком. — Вагаб убьет тебя! Ты думаешь, мы тебя сюда привезли, чтобы ты нас позорила!

— Когда я вас позорила?!

Я посмотрела на Миясатку, она сидела, смотрела на меня такими глазами, будто их сливочным маслом намазали, и улыбалась, будто она тут ни при чем. Ах, змея такая!

— Это неправда! Я никогда бы не села в какой-то джип! Про какой джип вы говорите?!

— Миясат, ты мне тоже конкретно скажи, кто видел? Пока я такой грех на себя не взяла, ее не убила! — стала кричать тетя и дергать себя за волосы.

— Видели люди, — тихо сказала Миясат.

— Ты слышала?! Слышала?! Видели люди! — Тетя прыгнула ко мне и ударила меня ладонью по спине.

Мне не стало больно, но обидно очень было. Какое право она имеет меня бить?! И шуба ее проклятая мне не нужна. Ничего мне не надо! Если бы мама была жива, никто бы меня пальцем не тронул. Если я без родителей, они думают, могут меня бить?! Да?!

— Клянусь, я уеду, не нужен мне ваш университет! Не хочу у тебя жить! К бабушке поеду, она меня пальцем не трогает! Она бы мне больше верила, чем людям каким-то! Если ты думаешь, что я по чужим джипам прыгаю, зачем я тогда вообще с тобой буду жить?! Если ты такого мнения обо мне, то я сегодня уеду! Ты думаешь, если у меня матери нет, можно на меня всякие сплетни наговаривать?! Я лучше поеду в речку брошусь, чем буду слушать, как меня тут оскорбляют! Не надо мне ничего от тебя!

Я стала плакать и задыхаться. Слова с трудом выходили из моего горла, я даже не узнавала свой голос. Как я могла так обманывать? Я же сидела в том джипе. Зачем я это сделала? Надо было попросить у тети прощения и сказать, что я больше никогда не буду садиться в чужие машины. Что когда я села, я не хотела, это шайтан меня заставил, как в детстве заставлял воровать сахар из бабушкиного мешка. Так она меня, может, простила бы. Я хотела это все ей сказать, но вместо этого продолжала плакать и кричать, что не видела никакого джипа, что хожу только в университет и обратно. Ах, Сабрина, зачем ты меня так подвела, думала я.

— Миясат, скажи, ты сама видела? — Тетя опустилась в кресло, как будто потеряла все силы. — Не надо ко мне приходить, мою родную племянницу оскорблять. Это я тоже никому не позволю.

— Сама не видела, люди видели, — опять тихо сказала Миясатка.

— Ты мне этих людей можешь показать? — спросила тетя и стала тереть грудь, там, где сердце.

— Ты мне так не веришь, что ли? — стала обижаться Миясатка.

— Валлахи, так я тебе не верю. Говори мне конкретные факты или уходи из моего дома!

Я продолжала плакать.

— Как?! — Миясатка вскочила с дивана, ее платок на резинке сполз с жирной головы. — Ты мне не веришь? Ты меня прогоняешь? Ты ей, что ли, веришь? Я тебе говорю — видели, как она выходила из джипа, там два парня спереди сидели. Прямо возле дома нашего вышла, подвозили они ее.

— Если не говоришь кто, лучше уходи, и больше ноги твоей пусть в моем доме не будет. У нас порядочная семья. Моя племянница по джипам не прыгает, и не надо сюда приходить и нас оскорблять, — сказала тетя.

— Смотри, Зухра, как ты еще пожалеешь. — Миясатка Дернула платок на лоб. Из-под резинки вылезли волосы и болтались вокруг ее потного лица. Щеки пошли красными пятнами. — Она тебе еще покажет! Ты еще локти кусать из-за нее будешь! Валлахи, так и будет.

— Давай иди отсюда. Тоже мне вещая Кассандра нашлась. — Тетя встала с кресла и выставила вперед толстую грудь.

Миясатка, сразу было видно, испугалась. Она как мышь пробежала мимо тети. Я думала, та сейчас вцепится ей в жирные волосы. В коридоре Миясатка снова стала смелой и так хлопнула дверью, что тетя охнула, упала в кресло и схватилась за сердце.

— Хадижа, беги на кухню, — стала задыхаться она, — там в висячем шкафу на верхней полке лекарство, накапай мне быстро на сахар-рафинад четыре капли…

Я побежала на кухню. Когда я вернулась с сахаром, тетя сидела, закинув голову назад, ее толстые ноги уходили в ковер.

— Тетя, на, возьми сахар, — я тронула ее за плечо.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Хадижа, честно мне скажи, была ты в этом джипе? — не своим голосом спросила она.

— Клянусь Аллахом, не была, — заплакала я.

Весь день после этого я плакала — боялась, тетя передумает мне верить. Какие эти соседи! Сначала носа из своих дверей не показывают, а сами у окон, наверное, сидят, за всеми наблюдают, чтобы потом своими липкими языками трепать. Почему я ни про кого не сплетничаю? Чтоб сдохла эта Миясатка. Чтоб Аллах ее наказал. Пусть у нее что-нибудь случится, тогда я радоваться буду. Змея проклятая.

Вечером тетя зашла ко мне в комнату, у нее были красные и опухшие от слез глаза.

— Хадижа, не говори дяде, что Миясатка тут натрепала, он расстраиваться будет. Тысячу раз он мне говорил на порог ее не пускать. Теперь хоть его послушаюсь. Пусть провалится эта сплетница.

Правильно тетя сказала. Пусть она провалится, проклятая, пусть у нее язык отсохнет, пусть она всю жизнь молчит и больше не сует свой длинный нос к чужим людям в жизнь.

Если неприятности начинаются, все в один день происходит. Поздно вечером дядя пришел весь бледный. Оказалось, Ибрагима, который к нам несколько дней назад в гости приходил, убили. Дядя чудом с ним вместе не взорвался. Они стояли на улице у дороги, разговаривали, потом тетя позвонила, дядя отошел за ларек, и в этот момент смертник подошел и взорвался.

— Клянусь, ничего от него не осталось. — Дядя выпил коньяк. — Весь на куски разлетелся.

— Умоляю, не надо тебе больше этой работы! — кричала тетя.

— Ни один шайтан не заставит меня с этой работы уйти! — Дядя ударил кулаком по столу.

Тетя села на стул, стала плакать и вытирать глаза концами платка.

— Хадижа, давай быстро чай мне налей, я спешу, — сказал дядя.

Пока он пил чай, а тетя плакала, зазвонила его трубка.

— Клянусь, я сам на волоске был, на ниточке висел, — сказал дядя. — Если бы Зухра не позвонила, я с ним бы стоял. Кому что Аллах написал, мы тоже не знаем. Клянусь, не видел, я по телефону разговаривал. Потом бабахнуло, я смотрю, уже от Ибражки ничего не осталось… Давай по спискам смотри, кто там ближе живет, надо их брать. Я тоже уже выхожу, машина за мной через пятнадцать минут приедет. Давай сегодня, короче, спать не будем, за Ибражку отомстим. Все.

Дядя уехал, а тетя стала звонить родственникам, всем рассказывать, что, если бы она дяде в тот момент не позвонила, сейчас вдовой бы была.

— В Губдене, ты слышала, что было? — Она всем рассказывала эту историю, от которой у меня мороз по спине. — Короче, следователя там местного убили. Постучали в дом, он дверь открыл, на пороге прямо расстреляли. Похоронили его, уже все. Его жена беременная с первыми двумя детьми пришла к нему на кладбище, там их вместе с могилой взорвали. Клянусь, ни стыда, ни совести у людей. Как их земля носит? Как их только Аллах не покарает? Клянусь тебе, каждый день у меня давление скачет. От каждого стука в дверь, от каждого звонка вздрагиваю. Не знаю, сколько еще я выдержу.

Тетя сказала, завтра будем готовить халву и «капризы» и раздавать соседям садака за то, что дядя остался чудом жив. Только к этой вороне с пятого этажа тетя не пойдет, а когда будет проходить мимо, плюнет на ее дверь. И правильно сделает! Надоели они! Теперь, когда милиционера увижу, буду его за три километра обходить — еще взорвется.

Сабрина опоздала на пару по философии, зашла на пять минут позже. Она только появилась, я сразу заметила на ней новую фиолетовую атласную, с черным кружевом по подолу юбку и новые бархатные туфли на каблуках, тоже фиолетовые. Она села во второй ряд, чтобы Хадижат Абдуллаевна не раздражалась. Я сидела в самом конце. Философию я никогда не записываю, потому что ничего в ней не понимаю. Кому эта философия нужна? Столько в ней слов, и все непонятные. Не наука, а болтология какая-то. Только люди, которым делать нечего, сидят что-то себе придумывают, потому что они бездельники. Если бы они, как дедушка, утром вставали, в саду бы работали, на рынок продукты отвозили, посмотрела бы я, как они бы философствовать стали. Если им делать было нечего, почему я теперь, когда уже столько лет с их смерти прошло, должна свое время тратить на какие-то дурацкие вещи в себе? Как будто бы я не так вижу, как на самом деле. Аллах, если это стол и Ты создал этот стол, почему я его не так вижу? А что это тогда? Корова или кувшин? Аллах, я и так знаю, что Ты нас создал, дал нам Коран, в котором все написано. Зачем мне еще какой-то Кант нужен?

Второкурсники нас предупредили, чтобы мы философию не учили, потому что Хадижат Абдуллаевна без денег никому зачет не ставит, даже если ты все вызубришь. Она только за деньги ставит. Ее муж — крутой мент, им принадлежит банкетный зал на Гаджиева. Она знает, что у нее — спина, поэтому так наглеет.

Я смотрела в окно на голубое небо и вспоминала глаза того парня, которого я видела первого сентября. Из-за него я даже Махача начала забывать, хотя любила его всю жизнь. Я представляла, как выхожу из университета, и тут подъезжает красная иномарка, похожая на те, которые мы возле «Сити» видели, из нее выходит тот парень и подходит ко мне. А я на него даже не смотрю, мимо прохожу, как будто не замечаю. Он бежит за мной. А я так на него повернулась, обмерила его взглядом сверху вниз и дальше пошла. Он и на другой день приходит, розы мне приносит. Говорит, Хадижа, жить без тебя не могу, выходи за меня замуж. Я так люблю на лекциях смотреть в окно и мечтать. В это время прозвенел звонок, и я перестала мечтать.

Ко мне подошла Сабрина.

— Я в следующем месяце замуж выхожу, — сразу сказала она.

— За кого? — спросила я.

— Ты его видела.

— Он тебя уже засватал? Кольцо покажи.

— Не засватал еще. — Сабрина покраснела. — Я с ним убежать собираюсь, только ты никому не говори.

— Аман, как убежать?!

— Короче, потом расскажу, по дороге домой. У стен тоже уши.

Все смотрели на Сабрину и шушукались. Можно подумать, Касумова Нину на занятия ходила! Ее тоже несколько дней не было. Говорят, она убежала к Гамзату с юридического. Какой он противный, этот Гамзат, — уши все поломанные, сам как обезьяна. Таких уродов я еще не видела. И ведет себя, как бык настоящий. Не знаю, правда ли, что Нинушка к нему убежала: она как красавица — он как чудовище.

— Сабрина, почем юбку брала? — спросила Джамиля.

Родители Джамили богатые — у них в Москве продуктовые ларьки. Каждый день Джамиля в новых вещах приходит, еще ни дня не было, чтобы она в одном и том же пришла. У нее белая кожа и черные волосы, постриженные как у Клеопатры, с прямой челкой. Сейчас такая прическа в моде. Все на курсе подлизываются к Джамиле. Видел бы кто, как они перед ней унижаются, лишь бы с ней дружить. Даже если бы она мне один свой ларек подарила, я бы и то так унижаться не стала.

Но все равно самой красивой у нас на курсе считается Нинушка, потому что у нее золотистые волосы. Один раз она пришла в короткой юбке. Будь у меня такие кривые ноги, я в жизни бы мини не надела. Сабрина, когда ее увидела сказала: «Аллах увидел ее ноги и создал колесо». Я так смеялась.

Прозвенел звонок. Хадижат Абдуллаевна вернулась и снова рассказывала про вещь в себе. В это время дверь открылась и зашли опоздавшие братья Гасановы. Они подошли к Сулику и поздоровались с ним по рукам. Потом стали подниматься к последнему ряду и по дороге давали салам всем парням, которые были в аудитории. Когда они закончили, Хадижат Абдуллаевна продолжила.

Даже Кощей ждет, пока опоздавшие дадут всем парням салам. Один раз он сделал замечание, что Абакаров опоздал и, вместо того чтобы извиниться, еще пару задерживает. Абакаров ему такой отвечает: «А чё, я первый раз сегодня братишек увидел, салам им, что ли, не дам? Вы получается, адаты не уважаете?» Все сразу намек поняли — если Кощей не уважает адаты, то кто тогда его самого уважать будет? Здесь, в городе, учитель не имеет такого авторитета, как в селе. Хотя даже адаты говорят, что старших, особенно учителей, надо уважать. Дедушка рассказывал, что, когда училась моя мама, парни, увидев учителя, снимали с головы шапку. А теперь, получается, из-за того, что уважают одни адаты, приходится не уважать другие.

Абакаров тоже не сказать чтобы прямо так адаты уважал. Один день он всем показывал ролик в своем телефоне, в котором всякие вещи позорные были. Он ко всем девушкам на курсе подходил, показывал телефон, смеялся.

— Убери, да! — кричали ему.

Одна даже заплакала, когда он ей телефон показал.

Абакаров дружит с Гамзатом с юридического. Такой же хайван. Ходит в спортивках. Сколько раз декан просил не приходить в университет в спортивках и с оружием, даже объявления возле каждой аудитории вешали: «В спортивках и с оружием не входить». А этот Гамзат такой придурок, один раз взял пришел к нам на лекцию по языкознанию, хотя сам у нас не учится. Мы все сидели, спокойно лекцию записывали. Самые бедные студенты на первые ряды садятся — у них не так много денег, чтобы во время сессии преподавателя толкнуть. Богатые садятся в конце, там можно пошушукаться. И, короче, сидим мы, и тут выстрел — раз. Потом — два, три. Некоторые девушки визжать стали. Кощей Бессмертный на половине слова замолчал, челюстью начал дергать, будто хочет рот закрыть, а челюсть снова отваливается. В потолке от пуль три дырки остались. И Нинушка такая Гамзату говорит: «Ты дебил, что ли?» А он кладет пистолет за пояс и отвечает: «Ты, Нинушка, еще за свои слова ответишь!»

— Вы зачем стреляли? — спросил его Кощей, когда у него получилось закрыть рот.

— Просто, да, — ответил Гамзат.

Из деканата прибежали, скандал сразу устроили. Наш декан сказал, что пожалуется ректору, чтобы Гамзата исключили. Но пока никто его с юридического не исключал.

После третей пары я пошла домой вместе с Сабриной. Вчера весь день шел дождь и оставил на дорогах лужи. Может быть, они еще успеют высохнуть, пока окончательно не наступила осень. Светило солнце, и ветер со вчерашнего дня успокоился. Поэтому мы решили не ехать на маршрутке, а пойти пешком.

Сабрина снова повторила, что через месяц она выходит за Исмаила — так зовут того парня из джипа.

— Он говорит, родители ни за что не дадут ему на мне жениться, поэтому лучше будет, если он меня украдет, — сказала она.

— Сабрина, ты не боишься?

— Мне уже нечего бояться, — ответила она и покраснела. Она всегда быстро краснела щеками, а нос оставался белым.

— Короче говоря, если я с ним не убегу, то мне уже будет позор, после всего, что у нас было.

Мне стало так стыдно, что я не стала спрашивать, что у них было. Я хотела слушать — и не хотела. Как она могла такое сделать? Вдруг он на ней не женится? Потом она сказала то слово, которое я уже слышала от Миясатки, когда она первый раз приходила к тете. Сабрина сказала, что можно зашиться, но у нее нет на это денег. Она еще больше покраснела и не смотрела на меня. Я хотела спросить у нее подробности, но одновременно и не хотела — я теперь поняла, что «зашиться» означает что-то стыдное.

Аман, как такое может быть?! Это же не платье, которое порвалось! Как такой позор можно зашить?! Аллах, чего только на свете не бывает. Я хочу знать — и не хочу.

— Короче, он мне купил юбку и туфли.

— А твои родители не спросили, откуда они у тебя?

— Я сказала, родственница одна подарила.

Столько желтых листьев под ногами попадалось. Они еще были мокрыми от вчерашнего дождя, и каблуки на них скользили.

— Пойдем ко мне, — сказала Сабрина.

Я не хотела к ней идти. Мало мне было проблем после джипа, в который Сабрина меня попросила сесть? Если тетя только узнает, что я знаю про нее такие вещи и все равно с ней разговариваю, она больше никогда не поверит мне, думала я. Но меня все равно что-то тянуло пойти с ней, как будто какой-то неслышный голос звал меня за Сабриной.

Мы прошли улицу Энгельса, перешли там дорогу (не дай Аллах, тетя увидела бы меня!) и стали подниматься по высокой лестнице. Одна заканчивалась, начиналась другая. Я запыхалась. Ступеньки были высокие и узкие, вся ступня на них не помещалась. Некоторые ступеньки обвалились от старости.

— Сабрина, я тут ноги сломаю! — постоянно говорила я, тогда Сабрина останавливалась и начинала хохотать, я смеялась вместе с ней.

Мы хватались за перила, чтоб не упасть, и хохотали, согнувшись. От смеха у меня чуть живот не лопнул. Смешинка в рот попала, и не получалось остановиться. Только кто-нибудь из нас успокаивался, как снова начинал хохотать. Сабрина каждый день ходит на занятия по этой лестнице, они живут в бедном районе.

Мы жарили картошку, собирали виноград. Я ничего так не люблю, как жареную картошку. У Сабрины она получилась очень вкусная — сверху прожаренная, а внутри мягкая, даже липкая немного.

Ее отец — сапожник. Он сидел в маленькой комнате рядом с кухней (у них свой дом) за высоким столом и подбивал чьи-то туфли. Из-за стола была видна его белая борода и большие голубые глаза. У Сабрининого отца глаза как у нашего Асланчика — детские.

У них в семье пять дочек, сыновей нет. Сабрина — самая старшая. Все дочки похожи — у них светло-коричневые волосы и голубые глаза. В отца пошли. Все такие приятные. Веселые.

Мне очень нравится дружить. Сабрина — моя единственная подруга.

* * *

Уже два месяца прошло с тех пор, как я видела его, и потихоньку перестаю думать о нем. Так всегда бывает — когда кого-то сильно ждешь, думаешь постоянно о ком-то, ничего не получается, а как только начинаешь забывать и вообще не думать, человек сразу появляется.

После первой пары я вышла в коридор на первом этаже. На переменах все девушки спускаются туда, чтобы посмотреться в зеркало и показать себя парням, которые приходят на наш факультет с юридического и экономического. На экономическом факультете девушки, конечно, одеваются лучше, но наши — самые красивые.

Если честно, я специально спустилась — посмотреть на Нинушкину маму.

Нинушка с этой недели снова ходит на занятия. Я своими глазами видела, какой у нее синяк на щеке. Она, видно, пыталась его тональным кремом замазать, но у нее такая белая кожа, что все равно было видно. Мадина с Наидой еще до начала первой пары разнесли, будто бы мама Нинушки сидит на стуле в коридоре перед дверью на наш факультет — сторожит ее, чтобы больше не убегала. Значит, точно она у Гамзата была, правду языки говорят, не врут. Как не стыдно так свою мать позорить?! Чтобы такая взрослая женщина должна была сидеть на глазах у всех, тебя сторожить!

Я бы даже не сказала, что это мать Нинушки. Такая вся некрасивая, худая, в черном платке и норковом полушубке. В этот день все выходили в коридор на нее посмотреть. Сначала шли, как будто по своим делам, на нее не смотрели а когда доходили до ее стула, смотрели в упор. А она сидела, только себе на колени смотрела, не замечала никого. Будь моя мать жива, ни за что бы я не стала ее так позорить.

Своими глазами я видела у матери Нинушки на щеке тоже синяк! Это, наверное, Нинушкин отец избил ее из-за того, что она плохо следила за дочкой. Он ее заставил тут на стуле сидеть, на виду у всех позориться. Он сам привозил Нинушку в университет на джипе. С виду он страшный человек, весь квадратный, кривоногий, а глаза у него, клянусь, как у дяди Вагаба друзей, хоть он и не мент.

Разве можно так с матерью поступать? Я бы на месте Нинушки прямо на месте провалилась под землю. Я бы на занятия от стыда не могла ходить, кому-нибудь в глаза смотреть, зная, что все ходят смеяться над моей матерью. А она — сколько наглости у нее! — ведет себя, как будто не ее мать там сидит. Позор! Какой позор! Сначала она занятия пропускала, постоянно в «Академии» тусовалась с разными. Думала, она самая крутая. Теперь на тебе, получи!

Когда я увидела ее мать, я пожалела, что на нее смотреть пришла, потому что, когда я проходила мимо нее, она подняла глаза от колен и прямо мне в лицо взглянула. У меня сразу неприятное чувство появилось. Такое же, как когда на меня закутанная соседка в подъезде смотрела. Аман, не я же ее сюда посадила!

Я убыстрила шаг, как будто мне к зеркалу срочно надо. Добежала до него, стала волосы поправлять, смотрю… Все во мне вздрогнуло! Нет, быть не может… Я так хотела его увидеть, что начала с другими путать. Или это был он? Высокий парень в рыжей кожаной куртке стоял к зеркалу спиной. Это были точно его волосы. Я посмотрела в зеркале чуть правее и увидела, что он разговаривает с девушкой. Сакина! Эта проклятая здесь откуда?! — вспыхнула я.

Я уже дышать не могла. Что мне делать, спрашивала я себя, — уйти? Аллах, никогда еще у меня не было такого состояния, когда в животе, как в кастрюле, кипят и соль, и сахар. Аллах, просила я, спаси меня, я сейчас умру!

На мне было очень красивое длинное платье черного цвета. Оно обтягивало грудь и талию, снизу расширялось, а подол был обшит черным кружевом. Воротник закрывал всю шею и застегивался на одну блестящую пуговицу. Мы стояли друг к другу спиной, и если бы не зеркало, я бы его вообще не увидела. Я еще раз поправила волосы — от волнения мои руки тряслись. Старалась не смотреть на него и Сакину, но все равно бросила взгляд выше — туда, где отражались их головы. Сакина смотрела на меня! Смотри-смотри, проклятая, подумала я.

Если бы в этот момент я могла загадать желание, которое точно бы исполнилось, я бы загадала исчезнуть из этого коридора и из этого университета. Я умереть хотела. Я так его люблю, а он смотрит только на Сакину, потому что она богатая. Зачем я мечтала про Махача? Я видела его только два раза в детстве. Наверное, я мечтала о нем просто потому, что мне хотелось о ком-то мечтать. А по-настоящему начинаешь любить человека, только когда видишь его своими глазами, а не представляешь. Аллах, сказала я про себя, я так сильно я люблю этого парня! Что мне делать?! — спрашивала я. Дай мне какой-нибудь знак!

Я хотела уйти назад в аудиторию, но вместо этого пошла мимо него и Сакины к другой стеклянной двери — к филологическому отделению. Зачем я туда иду, не понимала я. Я там никого не знала. Я говорила себе, что надо повернуться и идти назад. Мое сердце стучало и могло меня опозорить. Он мог его услышать. Все могли.

Я гордо подняла голову. Я не услышала, о чем говорит Сакина, потому что, когда я к ним приблизилась, она замолчала. Аллах, дай мне знак! — снова попросила я. Надо посмотреть на него, решила. Неужели я смогу? — не верила. Аллах, спаси меня, повторяла я про себя. Я подняла глаза чуть-чуть выше.

Он смотрел на меня! Он повернулся и смотрел на меня! Я встряхнула волосами, подняла подбородок еще выше, опустила глаза, как будто его не замечаю, и зашла в стеклянную дверь. Быстро взлетела на второй этаж и прислонилась спиной к стене.

Зазвенел звонок. Лучше было опоздать на пару, и пусть Аминат Казиевна клевала бы меня своим латинским клювом.

Коридоры филологического факультета стали пустыми — все ушли на пары. Я подошла к окну и стала смотреть в него. Такой ветер был. Листья падали с деревьев, ветер их поднимал и уносил. Два листа соединились в воздухе вместе и летели, желтые, издалека похожие на золотую цепочку. Я вспомнила дедушку, который тоже любил стоять и смотреть в окно, как будто он там чего-то не видел. На что он смотрит, всегда спрашивала себя я. Мой взгляд остановился в одной точке, потом как будто ушел в меня. Я уже не видела ничего в окне, мои глаза как будто повернулись зрачками внутрь, а внутри у меня были только мечты о том, как мы с красивым парнем будем вместе. Мои глаза смотрели на мечты, как на кино по телевизору, и не замечали ничего вокруг. Наверное, дедушка, стоя возле окна, тоже смотрел внутрь. Потом я как будто очнулась и заметила туман, который поднимался над соседней крышей. Когда такой густой туман стоит над единственной лысой горой вокруг нашего села, то говорят, что в селе скоро кто-то умрет. Обычно так и бывает.

Когда до звонка оставалось пять минут, я спустилась и вышла в коридор. Он был пустой, только мать Нинушки сидела возле двери. На этот раз она не стала на меня смотреть, и я села на тумбу, в которую было вделано зеркало. Так мы сидели несколько минут в тишине. Его не было, он давно ушел.

Зазвенел звонок. Послышались шаги и голоса. Они становились все громче. Стеклянная дверь открылась, и коридор заполнился людьми. Все, кто выходил из двери, сразу поворачивались в сторону Нинушкиной мамы.

— Ты куда пропала? — Сабрина принесла мою сумку и тетрадь по латинскому.

— Что-то у меня голова закружилась, все время здесь просидела, встать не могла, — обманула я.

Девушки толкались передо мной — хотели посмотреть на себя в зеркало.

— А я думала, тебя украли, — засмеялась Сабрина. — Что ты мне эсэмэску не кинула, я бы к тебе пришла.

Я хотела рассказать Сабрине про него, но боялась, она будет смеяться над тем, что я влюбилась в человека, которого не знаю даже, как зовут.

Неужели он больше не подойдет ко мне? Не захочет со мной познакомиться? Зря я о нем мечтаю, надо быстренько выбрасывать его из головы, потому что он любит Сакину, наверное он ее уже засватал, а по-другому не будет же она каждый раз стоять с чужим парнем, разговаривать и смеяться на виду у всех.

Я хотела плакать — слезы поднимались к глазам и так и старались выйти наружу. Я не могла больше разговаривать с Сабриной, потому что слезы подкрались к горлу и голос пропал.

— Что с тобой? — спросила Сабрина.

— Голова кружится, — ответила я.

— Пойдем в столовую, там сядешь.

В столовой продавались только компот и пирожки из кислой картошки, пожаренные на горьком жире. Мы называли их отравленными, они стоили десять рублей, поэтому никто из богатых туда не ходил. Ходили в «Академию», там все дорого стоило. Девушкам не стыдно было заходить в столовую — там парней никогда не было.

Мы сели за стол на облезлые стулья с железными ножками. В столовой было пусто, только повариха ждала, что мы сейчас будем покупать ее пирожки.

— Иди, — сказала я Сабрине, — у меня голова кружится, я на английский не пойду.

Я знала, если Хабибула Мусаевич задаст мне какой-нибудь вопрос, я сразу расплачусь. А если вернусь так рано домой, тетя пристанет с расспросами, а я не хотела с ней говорить.

Когда Сабрина ушла, я купила тарелку пирожков, сидела и смотрела на них. Аллах, спрашивала я, почему ты не можешь дать мне то, чего я хочу? Разве не видишь, как сильно я влюбилась? Почему он должен доставаться какой-то Сакине, а не мне? Это несправедливо — я люблю его больше. Аллах, просила я, пусть он меня тоже полюбит! Пусть подойдет ко мне еще раз. Дай мне знак. Прошу тебя, дай мне знак! Пусть он сейчас появится. Ты же все можешь. Бабушка называет тебя Всемогущим Властителем миров. Ты разве не можешь сделать так, чтобы он сейчас вошел в эту столовую? Я знаю, ты мог бы перенести его сюда как на крыльях, даже если бы он находился сейчас за три тысячи километров. Вот как я верю в тебя! — повторяла про себя я.

Повариха ушла на кухню. Я осталась в столовой одна и съела пирожок. Такой горький. Мне и так горько, я бы торт съела. Я пошла, взяла компот и стала есть второй пирожок. Только его откусила, как в столовую кто-то вошел. Я не видела кто, потому что сидела спиной к двери. Вдруг меня тут увидит кто-нибудь из преподавателей, испугалась я и опустила голову, чтобы меня не могли узнать.

Кто-то сел на стул напротив меня. Мое сердце так вздрогнуло, что чуть не вылетело наружу и не опустилось на тарелку с пирожками. Аллах, услышал меня! Это был он! Я еще не осмелилась посмотреть ему в лицо, но я видела его рыжую куртку и большие красивые руки. Я осмелилась и посмотрела — прямо ему в глаза.

— Привет, — сказал он.

Кусок пирожка застрял у меня во рту. Я хотела что-то сказать, но не могла проглотить пирожок.

— Опять молчишь? Может, ты и правда немая?

Аман, какой у него был голос. Когда я его слышала, не могла отлепить ноги от пола, сидела как парализованная. Ни рукой не могла пошевелить, ни языком.

— Может, скажешь хоть слово, — он наклонился ко мне.

С ближины он был такой красивый. И руки у него такие красивые, ногти чистые, как будто он маникюр себе сделал. У мужчин в нашем селе руки были с черными ногтями, потому что земля никогда не отмывалась. Из посторонних мужчин только Сулик садился ко мне так близко, но тогда я не чувствовала ничего подобного. У Сулика ногти были хоть и чистые, зато все пальцы в веснушках. А на этого парня я всю жизнь могла бы смотреть. Я чувствовала, я знала, что тоже ему понравилась, не зря я мечтала о нем два месяца! Как я счастлива теперь. Как я счастлива!

— Ладно, если хочешь, молчи, — сказал он, — я сам буду говорить. Короче, я ищу тебя уже два месяца.

Аман! Мысли метались в моей голове: он ищет меня два месяца! Я так и знала! Я чувствовала! Я поняла, что сейчас он признается мне в любви! Он уже почти признался! Как я мечтала услышать эти слова!

— Ты помнишь моего друга? Мы вместе были первого сентября. Так вот, Шамиль его зовут. Он хороший парень, завидный жених. Ты ему очень понравилась. Он хочет с тобой познакомиться, но сам стесняется подойти. Прислал меня. Дай мне свой телефон, я ему передам, он позвонит…

Аллах, что это такое он сказал?! Какой Шамиль?! Сердце у меня разрывалось, и готово было лопнуть на части!

— Эй, красавица, ну что, дашь телефончик?

Зачем он меня назвал красавицей?! Так подходят знакомиться к каким-нибудь непорядочным. Пусть в «Академию» идет, там пусть всех красавицами называет! Я проглотила пирожок.

— Ты, хайван такой, какое право имеешь называть меня красавицей?! Иди бабушку свою красавицей называй! — крикнула я.

— Что?! Что ты сказала?! — он хлопнул в ладоши, повалился на стол и так громко захохотал, что из кухни вышла повариха и стала смотреть на нас.

— Ты какое право имеешь надо мной смеяться?! Не подходи ко мне, я тебя не звала!

Он продолжал хохотать и бить рукой по столу, и даже тарелка с пирожками от этого прыгала. Зачем я, как дура, перестала любить Махача?! Он бы никогда не стал предлагать мне своего друга! Я теперь снова буду любить одного Махача, пообещала себе я. Он в тысячу раз красивее! Поеду на каникулы в село и встречу его там. А этого я буду ненавидеть! Аллах, ты всегда был такой жестокий! Слезы поднялись к моим глазам. Пусть катится к своей Сакине и сдохнет вместе с ней!

— У меня спина есть! — крикнула я.

Он на минуту замолчал, потом опять захохотал, теперь еще громче.

— Что у тебя есть?! — через смех спросил он. — Спина?! Спина у всех есть! — Он посмотрел через плечо и снова захохотал как сумасшедший.

— Иди, да, отсюда, пока я дядю не позвала! — Я выпрыгнула из-за стола. — Сам такой урод, в зеркало на себя никогда не смотрел, еще думает, я тут с ним сейчас разговаривать буду! Еще таким хайванам я телефоны буду раздавать!

Он перестал смеяться, тоже встал и уставился мне в лицо. Аман, какой он был высокий. Как сильно я его любила. Нет! Теперь я его ненавидела, а любила одного Махача!

— Ты в каком селе таким словам научилась? — спросил он.

В этот момент в столовую зашла Сабрина, увидела нас и подбежала ко мне:

— Хадижа, что стало?!

— Пристает ко мне! — крикнула я.

— Кому ты нужна, дурочка? — тихо спросил он, повернулся и пошел из столовой.

Я смотрела на его спину, и мне хотелось броситься на пол, кричать и стучать ногами, как в детстве. Только бабушка больше не придет и не накроет меня своей юбкой. Я теперь живу в другой жизни, а бабушка осталось в прошлой.

— Ты откуда его знаешь? — спросила Сабрина.

— Сам подошел, — ответила я.

— Он сам к тебе подошел?! — удивилась она. — Он никогда ни к кому знакомиться не подходит.

— Ты что, его знаешь?

— Аллах! Его весь университет знает! Ты не знаешь, что в него половина старшекурсниц влюблены!

— Откуда мне знать?! Я такими хайванами не интересуюсь!

— А я считаю, он очень красивый. Он на юридическом учится, на четвертом курсе. Там тоже по нему все с ума сходят. Говорят, он очень богатый. Его отец — генерал.

— Хоть министр! Мне какая разница?!

— Странная ты такая, Хадижа, если бы к любой другой Махач Казибеков подошел, она была бы счастлива.

— Как Махач Казибеков! — закричала я. — Откуда ты про Махача знаешь?! Быстро говори, кто тебе натрепал?!

— Ты точно сегодня какая-то странная. Может, у тебя еще голова кружится? Кто Махача не знает? Махач — самый красивый парень в университете. Правда, друг его, Шамиль, не очень, страшненький такой, я когда сюда шла, в коридоре его видела. Он там стоял дергался, наверное, Махача ждал.

Аллах, скажи мне, что это неправда! Аллах, такого не может быть! Получается, я всю жизнь любила Махача, а он и есть этот красивый парень?! Аллах, ты убить меня хочешь, да?! Получается, Махач встречается с Сакиной и на ней женится, а не на мне! Я всю жизнь его любила! Аллах, зачем ты так со мной поступаешь? Получается, он ко мне подошел просить за своего друга! Аллах, какой ты жестокий! Ты снова у меня отнимаешь! Ты отнимаешь у меня сразу и Махача, и красивого парня! Умереть бы мне! Умереть!

* * *

Опять Сабрина заставляет меня делать вещи, которые не понравятся тете.

Я живу как во сне — прихожу на занятия, но не записываю лекции, на переменах сижу в аудитории, больше не выхожу в коридор. О ком мне теперь мечтать? Если бы этот парень не оказался Махачем, я бы быстрее выкинула его из сердца, потому что снова начала бы мечтать о Махаче. Но он и был Махачем. Я постоянно плачу. Я плачу каждую ночь, чтобы тетя не видела, из-за этого у меня утром опухшие глаза и губы. Я почти ничего не ем. Клянусь, я так сильно похудела, что вещи начали на мне висеть как на вешалке.

— Ты не заболела? — каждый день спрашивает меня тетя.

— Из-за сессии волнуюсь, — обманываю я.

— Нашла из-за чего, — говорит тетя. — Дядя же сказал, если проблемы будут, он сам все решит.

— Не решит, Аминат Казиевна не толкается…

Она такая строгая, постоянно унижает братьев Гасановых, они из-за этого перестали на латинский ходить. Я тоже не могу учить все эти латинские слова и склонения, потому что зачем мне? Это мертвый язык. С кем я буду на нем говорить? Все, кто на нем говорил, давно умерли. Ладно еще, легкий был бы. Нет, мало того что мертвый, еще и не запоминается, сколько ни учи. Только Оксана Одинцова в нашей группе учит латинский. Правильно, она же русская, у нее нет дяди, который ей сессию толкнет.

— В ДГУ нет таких, кто не толкается, толкаются все, других не держат, — сказала тетя.

— Тетя, ты же не знаешь ничего. Говорят, в мединституте одного поймали, когда он деньги брал. Он потом хотел повеситься, его с веревки сняли.

— Где бы найти столько веревок, чтобы всех их повесить за одно место, — засмеялась тетя. — Его поймали, потому что он делиться ни с кем не захотел. Не был бы жадный, до сих пор брал бы и жил бы себе спокойно.

Я смогла убедить тетю в том, что переживаю из-за сессии, и она постоянно успокаивает меня тем, что дядя в этом городе всех знает и все может. Но я засыпаю и просыпаюсь со слезами. Все другое в жизни, кроме Махача, меня перестало волновать. Я не хочу учиться, не хочу покупать новые вещи. В один день я осторожно спросила у Сабрины, кто такая Сакина. Оказывается, Сакина — дочка большого прокурора. Многие банкетные залы и рестораны принадлежат им. И не только здесь. Говорят, у них еще много чего за границей. А я кто? Племянница богатой тети. Хотя если сравнивать дядю Вагаба с отцом Сакины, дядя Вагаб — никто. А я по сравнению с Сакиной нищенка, у которой есть одна только норковая шуба. Больше мне в приданое ничего не дадут. И если Махач стал бы выбирать между мной и ей, то зачем ему одна шуба?

Тетя говорит, самое главное — иметь недвижимость, если будет недвижимость, все остальное тоже будет. У нас на курсе есть одна — Елена. У нее отец отсюда, а мать — русская. Отец с ними не живет. У нее недавно умерла бабушка, и она заставила мать продать бабушкину квартиру, чтобы купить норковую шубу. Ее соседка рассказывала матери одной нашей однокурсницы, что эта Елена так на мать кричала, что не будет ходить оборванная на занятия, что весь дом слышал. Клянусь, какая глупая дура. Когда она пришла в этой шубе, все еще в кожанках ходили, потому что было тепло. Говорили — ей не терпится свою шубу показать. А потом, когда та однокурсница разнесла про их проданную квартиру, ее стали каждый день подкалывать. Своими глазами я видела, как она плакала в туалете. Она что, думала, наденет шубу — и все парни ее? Так не бывает. Недвижимость нужна.

Сабрина уговаривала меня поехать в Каспийск к гадалке. Ее тетя там была, и гадалка ей всю правду сказала. У этой тети сын уехал в Россию на заработки, год там работал, а вернулся с пустыми карманами — обворовали его, пока он в поезде назад возвращался. А они копили ему на свадьбу, пришлось свадьбу отложить. Через несколько месяцев он опять поехал в Россию, еще год работал и снова вернулся пустым. Тогда уже его мать начала что-то подозревать. Короче, повезла она его к этой гадалке, а та на него только посмотрела и сказала: «Украли или в автоматы проиграл?» Его мать начала кричать: «Какие еще автоматы?! Мой сын пять раз в день намаз делает, он бы никогда близко к этим автоматам не приблизился! Ни грамма не верю я в это!» А он сидит молчит, потом гадалку спрашивает: «Вы откуда про это знаете?»

Сабрина тоже хочет к ней поехать, потому что Исмаил ее месяц назад обещал украсть, уже время прошло — больше месяца, он даже с трудом на ее эсэмэски отвечает, где он, никто не знает, в городе его никто не видел. Сабрина с ума сходит каждый день. Мы с ней не заговариваем про то, что между ними было, но если он ее не украдет, ей точно позор будет, потому что у нас такой город — у стен бывают уши, и даже все самое тайное через месяц-два становится явным. Короче, мы поедем к этой гадалке. Надо же знать, женится на ней Исмаил или нет.

Тетя если и узнает, ругать сильно не будет — она сама какой пример подает? Месяц прошел, как она Миясатку выгнала, тетя стала плохо себя чувствовать. У нее постоянно прыгало давление, и она целыми днями лежала в темной спальне с завязанной головой. Говорила, у нее мигрень, и мы даже шторы в доме боялись открыть. Потом одна дальняя родственница с дядиной стороны пришла, сказала, что на тетю порчу навели, поэтому она встать не может. Она — эта родственница — еще рассказала, как ее соседка вся опухать в один день начала, ноги у нее стали как тумбы. Она пошла к гадалке, и выяснилось, что ей подарили колготки, на которые порчу навели, чтобы муж от нее освободился. Тетя как услышала, сразу тоже к гадалке побежала. Там ей сказали, что тетя сама знает, кто на нее порчу навел, и еще сказали, что порча — свежая. Мол, пусть распорет подушку, там лежит пучок ниток вперемешку с волосами. Это ей на смерть сделали.

Тетя прибежала домой как сумасшедшая. Она хватала все подушки, вспарывала их ножом, перья залетали ей в рот — в тот день тетя особенно задыхалась и дышала открытым ртом.

— Тетя, не верь, да. Они обманывают все. Оставь подушки, там нет ничего, иди, да, к врачу, если голова болит, — говорила я.

Такой курятник был у нас в доме. Везде перья летали. А убирать кому? Мне убирать.

— Отойди, не мешай, — задыхалась тетя и выплевывала изо рта перья. Они покрыли всю ее грудь и волосы, она стала копия курица.

Клянусь матерью, я своими глазами видела, как тетя достала из одной подушки пучок ниток с волосами! Клянусь, они там были!

Тетя бросила этот пучок на пол как лягушку.

— Что я говорила?! — стала кричать тетя. — Правду мне сказали! На смерть мне сделали! Я умирала уже, чуть не умерла!

Я хотела взять пучок, чтобы выкинуть.

— Не трогай! — крикнула тетя и толкнула меня. — На тебя перейдет! Это сжечь надо! Ах, подлая! Ах, бесстыжая! Это вот так она мне отплатила да?! За все мое добро, которое я ей сделала, она мне вот так отплатила?! Ничего, Аллах ее еще накажет, чтобы знала! Я ей еще покажу, с кем она связалась!

— Тетя ты про кого говоришь?

— А то ты не знаешь! Про Миясатку эту проклятую! Кто еще такое мог сделать?! Змея — в дом ходила, хлеб мой ела, и вот так она мне отплатила! Ах, я тебе устрою, подожди. Как я тебе устрою…

Тетя позвонила этой гадалке, та подтвердила, что это Миясатка порчу на нее навела от зависти. Какие люди злые бывают! К ним нормально относишься, чего только для них не делаешь, даже помогаешь им, а они пухнут от своей зависти, кушать спокойно не могут, если кто-то живет лучше них. Сколько подарков тетя этой Миясатке подарила. Я сразу ее разгадала, с первого взгляда она мне не понравилась. Сплетница такая. Когда она только успела свою порчу тете в подушку засунуть?

Тетя завернула пучок в пакет и отнесла гадалке, и еще десять тысяч, чтобы та порчу сняла. Как теперь не поверить? Если бы своими глазами я этот пучок не видела, ни за что бы не поверила.

У этой Миясатки сколько наглости! Клянусь, я таких людей еще не видела. В субботу утром мы долго спали, потому что дядя еще с ночной работы не приезжал. От криков мы проснулись. Я быстро вскочила, побежала на кухню, тетя уже была там — стояла у открытого окна.

— Зухра, ты зачем такие сплетни про меня по всему подъезду распускаешь, я тебя спрашиваю?! — Миясатка стояла внизу во дворе под нашим окном и кричала. — Ты зачем говоришь, будто я тебе порчу в подушки положила?!

— А кто мне положил?! Я сама себе положила?! — крикнула тетя.

— Твоя невестка и положила! Чтобы Русик ее любил! Она еще у меня спрашивала, не знаю я, где найти хорошую гадалку!

— Валла, ты доиграешься, Миясат! Сначала ты сказки про мою племянницу плела, теперь мою невестку трогаешь?! Оставь мою семью в покое, это у тебя в семье одни проститутки! Да! Вот так!

Тете тоже за словом в карман лезть не надо. Клянусь, это такой концерт был. Все люди во дворе собрались, другие из окон смотрели.

— Ах, Зухра, Аллаха ты не боишься! Все знают, какая моя семья уважаемая! Ты мне не поверила?! Клянусь, это твоя невестка положила! Если бы ты у меня спросила, к нормальной бы гадалке пошла, всю бы тебе правду сказали! А ты мое имя в грязных сплетнях пачкаешь! Аллах тебя накажет за это, Зухра! — Миясатка махнула на тетю кулаком, и с ее головы упал платок, она дернула его за резинку, натянула снова, резинка зацепилась за уши, и они стали торчать у нее, как у ослицы.

— Ты на себя посмотри! — крикнула тетя, у нее на груди появились красные пятна. — Бесстыжая ты такая! Это тебя Аллах накажет за твои дела!

Аман, сколько любопытных уже вышло во двор. Даже дети собрались за спиной у Миясатки.

— Не стыдно тебе, Зухра?! Я столько тебе добра делала!

— Иди, да, забери свое добро! — Тетя свесилась из окна. — Иди, да, поднимись сюда! Я тебе тут такое устрою! Добро она мне сделала! Кто тебе денег в долг давал?! То мать в больницу положить, то племянника женить! Вечно — Зухра, дай! Как будто у Зухры печатный станок! Еще кто кому добро делал, неизвестно!

— Вай, а я на свадьбе твоего Русика как ишак не пахала, да?! Я хоть копейку за это у тебя попросила?! Аллах все видит! Подожди, будет и на моей улице праздник!

— Видно, долго ждать придется!

В этот момент из подъезда вышла закутанная. Она подошла к Миясатке.

— Сестры, опомнитесь, Аллах на вас смотрит, — сказала она.

— Ты кто мне такая? — заорала на нее Миясатка. — Еще эта меня успокаивать будет! Ворона такая! Иди сними свои тряпки, ко мне только не подходи! Умная нашлась! Клянусь, в этом подъезде одни проститутки и террористки живут!

— Поистине, Аллах — с терпеливыми, — закутанная покачала головой.

— Молоко у тебя на губах еще не высохло, чтобы меня учить, я тебя в два раза старше! — крикнула тетя закутанной. — Никакого уважения от этих не дождешься! Тряпки надела, сразу безгрешницей стала, да?! Подожди, я еще до тебя тоже доберусь! — Тетя с шумом захлопнула окно.

Клянусь, с тех пор у тети больше ни дня голова не болела.

Мы приехали на маршрутке в Каспийск и с большим трудом нашли гадалкин дом. А у нее еще очередь была. В одной комнате ждали, в другой она гадала. С нами одна беременная сидела. Она постоянно в платок плакала. Потом оказалось, муж у нее пропал, никто не знает, где он.

— На работу утром пошел, — она стала рассказывать в тысячу первый раз, — вечером звонит — в магазине что-нибудь надо купить, я мимо иду? Говорю — ничего не надо, все дома есть. Он говорит — тогда через десять минут жди. Жду, нету. Звоню, телефон недоступный. Ночь уже — час, два, три, нету. Утром — нету. Стала по родственникам искать, никто ничего не знает. Уже два месяца прошло. — Она закрыла лицо платком.

— Может, туда он пошел? — спросила седая женщина и глазами показала на окно.

— Куда? — Беременная убрала платок от лица.

— Туда — к лесным…

— Уй, нет! Близко он к ним не подходил! Политики не касался, даже не сказать, чтобы особо верующим он был.

Седая покачала головой, как будто не поверила.

— А вы зачем пришли? — спросила ее беременная.

— Врачи рак нашли, — сказала та. — Говорят, резать надо, а я резать не хочу — боюсь, да. Может, не рак это, а порча? Может, думаю, так пройдет?

Беременная даже отодвинулась от нее, покачала головой с сомнением и накрыла живот руками, как будто рак на ее ребенка мог перекинуться. Она больше не захотела разговаривать с седой и стала смотреть на нас.

— С таким животом дома надо сидеть, она по гадалкам прыгает, — сказала мне на ухо Сабрина.

А мне жалко было беременную — муж у нее пропал все-таки.

— Девочки, а вы зачем пришли? — спросила беременная.

Я не знала что ответить и молчала.

— Такие молодые. Откуда у них проблемы? — заговорила седая. — Наверное, пришли про женихов узнавать.

— Мы про сессию пришли узнавать, — почти грубо сказала Сабрина.

— Вай… — сказала беременная таким тоном, как будто обиделась, что у нее муж пропал, а у нас — сессия.

— Мне бы ваши проблемы, девочки, — вздохнула седая.

— А нам ваших не надо, — с вызовом сказала Сабрина.

Седая отвернулась от нас обиженно. Зачем Сабрина ей нагрубила? Нельзя же так со старшими разговаривать, тем более у этой женщины рак. Это из-за Исмаила Сабрина постоянно дергается. В комнате все замолчали, и я сидела как на горячей печке. У меня даже спина вспотела. Слава Аллаху, дверь открылась, из нее вышла худая женщина с девочкой.

— Идите, кто следующий, — сказала она, после чего беременная вскочила и побежала внутрь.

Ама-а-ан, как долго она оттуда не выходила! Мы столько ждали. Я боялась, тетя убьет меня, если поймет, что я не была на занятиях.

Наконец беременная вышла из комнаты вся растрепанная. Она стонала как сумасшедшая и дергала себя за волосы.

— Что стало? Живой? — подбежала к ней седая.

— Сказала, на стройке возле дома уже два месяца лежит с проломленной головой! — Из нее с таким напором вышли эти слова, как из крана, в котором долго не было воды. Я думала, вместе с криком сейчас ребенок из нее вылетит.

— Астагфирулла! — стала обнимать ее седая. — Есть хоть возле дома стройка?

— Есть! — крикнула беременная, стала слабеть и приседать.

— Девочки, идите, — махнула седая, — я тут пока за ней посмотрю.

Я уже не хотела идти — вдруг мне тоже сейчас плохое нагадает. Плохое я знать не хочу. Когда начнешь думать о плохом постоянно, оно и приходит.

Мы зашли в комнату. Там почти ничего из мебели не было, только два ковра — один на стене, другой на полу, большой, как у нас, телевизор, бархатный диван и два таких же кресла.

Клянусь, когда я гадалку увидела, я даже вздрогнула. Так она смотрела на меня, как будто все знает. Еще лицо у нее было неприятное, как будто тупое. Она сидела в длинном бархатном халате, обшитом по краям золотыми нитками. В ушах у нее были большие бриллианты, а на голове — тигровый платок. Мы сразу положили деньги рядом с ней на диван.

— Ты, что ли, сирота? — спросила она, бегая по моему лицу глазами.

Такое неприятное чувство у меня появилось, как будто она в моей голове копалась, все мои мысли, которые я раньше думала, но уже забыла, вытаскивала из глубины и перебирала, как мы в селе перебирали шерсть из матрасов. Она своей толстой рукой в бриллиантах как будто залезла мне в голову и там наводила беспорядок, сжимая сильными пальцами мои мысли и выжимая из них, как сыворотку из творога, всю правду.

— Про парней пришли спросить? — Гадалка стала смотреть то на меня, то на Сабрину, у меня от страха похолодели ноги. — Ты с ним зря связалась, темными делами он занимается, — сказала она Сабрине, — лучше быстрее выкини его из головы.

— Мы поженимся скоро, — тихо сказала Сабрина.

— Что-то я тоже не вижу, чтобы он особо на тебе жениться хотел. — Она застыла, а потом моргнула: — Все! Не женится он на тебе! Не будет он тебе мужем!

— Мы уже договорились, он мне предложение сделал, — сказала Сабрина, как будто просила гадалку подтвердить.

— Это не я решаю, — сказала гадалка, — так написано — он на тебе не женится. Ищи себе другого мужа. Ты мне не веришь? Вот посмотришь — ты его больше не увидишь. Подожди…

Она замолчала и долго на меня смотрела. У меня от ее взгляда забилось сердце, кровь побежала к лицу, я начала почти задыхаться. Казалось, что теперь ее рука спустилась из головы в мое сердце и выжимает его. Гадалка смотрела, уставившись не моргая, пока ее глаза не стали напоминать стекло. Она сильно вздрогнула, и я чуть не закричала от страха.

— У тебя прапрабабушка была — святая женщина, — сказала гадалка. — Она сейчас ко мне приходила. Теперь уходите, я больше ничего не вижу. — Она перестала на нас смотреть и смотрела в пол.

— Посмотрите еще, — стала просить я.

— Каждый сам делает свой выбор, — сказала гадалка, — особо никто никого заставить не может. Какая совесть, такой и выбор. Когда выбор сделан, я ничем помочь не могу.

Аллах, про что эта женщина говорила? Какой выбор она имела в виду? Я только хотела знать, буду я с Махачем или нет. Зачем она мне какие-то странные вещи про выбор говорила? Сабрина вся побелела и встала с кресла, чтобы уйти, а я продолжала сидеть и смотреть на гадалку. Не знаю почему. Я говорила себе: встань и иди, но вторая моя половина как будто заставляла меня быть упрямой, я молча смотрела на гадалку. Она уставилась в одну точку на ковре, постеленном на полу, и я пошла за ее взглядом, но тут меня как будто плеткой по спине ударили — я увидела, что точкой, куда падал ее взгляд, был зеленый треугольник. Как я разозлилась! Сама не знаю почему. Меня кто-то в плечо как будто толкнул, и ее рука как будто вылезла из меня. Зачем я сюда пришла? Других дел у меня, что ли, нет? Правильно говорит мулла, что гадалкам шайтаны нашептывают.

Я встала уходить. Сабрина пошла за мной. Мы уже до двери дошли, а эта гадалка говорит:

— Ты, которая в фиолетовой юбке, не надо тебе дружить ни с ним, ни с ней. Вот с ней, — она показала на меня своим бриллиантовым пальцем.

Я побежала из этой комнаты. Мне не хватало воздуха. Пробежала мимо седой. Вылетела в подъезд и прыгала через ступеньки. Во дворе на земле был гравий, каблуки застревали в нем. Лучше себе каблуки сломать, думала я, ноги сломать, лишь бы поскорее уйти отсюда. У остановки я повернулась — Сабрина бежала за мной.

— Зачем я вообще тебя послушала, сюда пришла! — стала кричать я. — Не верю я никаким гадалкам! Они только деньги берут!

— Сказки начинает выдумывать, потому что ничего не видит, — сказала Сабрина. — Я так тоже могу говорить и деньги за это брать. Болтает только, сама не знает что.

В это время у Сабрины зазвонила трубка.

— Исмаил! Исмаил! — закричала она в нее. — Ты где был, Исмаил?

Приехала маршрутка, мы поехали обратно в Махачкалу, и по дороге Сабрина радостно мне рассказывала, что Исмаил уезжал по делам к дядьке в Ростов, теперь он вернулся и через две недели ее украдет. Сабрина вся изменилась, у нее снова заблестели глаза.

— Я хочу тебе подарить, — она сняла с себя заколку-краб в фиолетовых камушках.

— Оставь — тебе под юбку, — сказала я.

— Бери, я от души дарю. Мне Исмаил еще купит. У него деньги есть. Я своими глазами видела, как он доставал из кармана вот такую пачку долларов.

Я положила заколку в сумку и выкинула эту шарлатанку вместе с ее словами из головы. Конечно, если за обманы такие деньги брать, еще не столько бриллиантов можно себе купить.

* * *

Вот и наступила сессия. На улице сильно похолодало, и я пришла в университет в шубе. Никто особого внимания на меня не обратил, потому что у половины девушек с нашего факультета были норковые шубы. Только на филологическом ходили в дубленках и пальто.

Город зимой стал таким противным. От нашего корпуса до моря — идти и идти, минут двадцать. Откуда здесь берется такой сильный ветер? Невозможно волосы распустить — ветер делает с ними что хочет.

Сегодня я снова видела Сакину. Она пришла в голубой шиншилле. Она зашла в дверь, когда мы стояли у зеркала, и прошла мимо нас, глядя прямо перед собой. Можно подумать, она всегда что-то видит на кончике своего носа — так его задирает. Другие девушки, когда проходят мимо зеркала, хоть один взгляд в него бросают. А эта нет, как будто слишком уверена в своей красоте. Зато как на нее смотрели другие… Конечно, куда мне до нее. Только тебе, моя тетрадь, я могу сказать, что происходит со мной, когда я вижу Сакину, — мне хочется подбежать к ней и царапать ногтями ее тонкую белую кожу. Когда я представлю, что ей достанется Махач, у меня волосы на голове шевелиться начинают, от злости я себя не помню. Как я ненавижу ее!

Его я хочу увидеть — и не хочу. Я боюсь его видеть — и боюсь не видеть. Иногда мне кажется, еще чуть-чуть не увижу его, и умру. Я думаю о нем постоянно, и не могу с этим ничего сделать. Я приказываю себе — быстро выброси его из головы, он все равно никогда не будет твоим! Но какой-то голос нашептывает мне — Махач, Махач, Махач. Мне и сладко, и горько слышать этот голос. Он сладкий, как сахар из бабушкиного мешка. Если этот голос позовет меня броситься в речку или под машину на дороге, я сделаю это. Не хочу жить без Махача. Его лицо и этот голос, похожий на тот, что я слышала в детстве, всегда сидят в моей голове. Я хожу на занятия, ем, смеюсь с Сабриной, разговариваю и иногда даже забываю обо всем. Но стоит мне отвлечься, как голос шепчет мне — Махач, Махач, Махач, — и я снова начинаю умирать. Мне столько раз хотелось подойти к стене и разбить об нее свою голову, чтобы вытряхнуть из нее лицо Махача и этот сладкий голос. Аллах, если это такая бывает любовь, то будь она проклята, эта любовь! Зачем ты ее придумал? Зачем она существует на свете? Без нее лучше. Без нее можно жить, дышать можно. Без нее сердце не разрывается и не лопается. Глаза не плачут. Слезы не льются, когда можно и когда нельзя. Я сижу в маршрутке, смотрю на дорогу, а слезы так и текут по щекам. Хадижа, остановись, говорю я себе, на тебя же все смотрят! Они думают, у меня что-то случилось, может быть, кто-то умер. Я была бы счастлива, если бы эта несчастная любовь умерла. Я бы танцевала на ее могиле. Я была бы радостна и довольна. Будь она проклята! Аллах, я бы всю жизнь отдала за один год счастья.

Устала я от этого города. От постоянного дождя и сильного ветра. Надоел он мне. В село хочу. Закончится сессия, уеду к бабушке.

Нам передали листок, на котором возле каждого предмета стояла цена за «удовлетворительно», «хорошо» и «отлично». Дешевле всего стоили зачеты. Листок принес Сулик. Не знаю, где он его взял. Замдекана — Сулика родственник. Дороже всего, как и предупреждали, Ума Саидовна. У нее «отлично» пятьсот долларов стоит. Хабибула Мусаевич толкнулся дешевле всех. Сулик просто собрал все наши зачетки, мы скинулись, он занес все вместе — и зачетки, и деньги. Только Оксана Одинцова не скидывалась. Она всю сессию будет сдавать сама. Посмотрим, как Хадижат Абдуллаевна ей поставит — ее не волнует, готова ты или нет.

У нас за сессию берут больше, чем на филологическом, но меньше, чем на экономическом и юридическом. Дядя говорит, там преподаватели совсем жируют. Если денег нет, студенты начинают продавать свои вещи. На филологический факультет приходили студенты с физмата и скупали у девушек по дешевке их трубки. Потом они их продадут дороже на каком-нибудь рынке. Им же тоже надо на сессию зарабатывать.

Еще в начале сессии дядя приехал в университет к нашему замдекана и толкнул мне почти все экзамены, кроме философии.

— А он, короче, сейф открывает, а там стопки зачеток стоят, — потом рассказывал дядя и хохотал, — короче, это все, кого он сам толкает. Потом передаст зачетки кому надо и снова их в сейф положит. Так они там и будут лежать до следующей сессии.

Нинушка даже не приходила на все экзамены. Все видели у нас на факультете Гамзата с толстой пачкой тысячных — он толкал за нее сессию. Какой позор, они же не женаты. Правильно тетя говорит, горбатого могила исправит. Ее хоть убьют родители, она все равно будет с Гамзатом гулять. На мой взгляд, не такая уж она красавица, но он — точно чудовище.

Сессия заставила меня немного забыть о Махаче. Хоть дядя все и толкнул, я за Сабрину волновалась. Кто ей толкнет? Исмаил еще не приезжал, хотя с его звонка только неделя прошла. Сабрина получила несколько «неудовлетворительно». У нас на курсе хватало таких, кому никто ничего не толкал, и они старались сдать сессию сами. Клянусь, эти преподаватели, они были такие добрые с теми, от кого взяли деньги, и такие строгие с теми, кто сдавал сам. Конечно — экзамены ведь их хлеб.

Только я все равно не могу понять — как они потом станут нам в лицо смотреть, мы же будем знать, что они покупаются. Клянусь, если б я купилась, я б себя уже человеком не чувствовала, потому что я же не сумка на рынке, которую можно купить. Я думаю, они во время второго семестра глаз на нас не будут поднимать, так им стыдно будет. Зачем, да, так жить? Я понимаю, когда, как дядя Вагаб, взял у кого-нибудь деньги, но про это же никто не знает, и ты ходи по улицам уважаемым человеком. А в университете все знают, сколько и у кого ты взял, потому что почти все сами тебе давали. Дядя говорит, их тоже понять можно — в городе другой работы нету, экономики у нас нету, заводов нету. На что людям жить? Хотя, Аллах, я бы не сказала, что люди в нашем городе так уж плохо живут — одежда у всех дорогая, машины-иномарки, салоны красоты полные, в праздники, клянусь, в ресторанах места не найдешь. Хотя в ресторанах я не была, но я же вижу, сколько дорогих машин возле них стоит.

Наступил тот день, которого я боялась, — экзамен по философии. У Хадижат Абдуллаевны, говорят, такое правило — она сама лично толкается, потом со всеми другими делится.

Наш курс стоял в коридоре рядом с аудиторией. Все заходили по одному. Как я буду давать деньги, волновалась я.

— Как все, — говорила Сабрина. — Положи деньги в зачетку. Зайдешь, и сразу зачетку ей на стол. Посмотришь, она Даже спрашивать тебя ни о чем не будет.

Первой вышла Фатима. Ее отец — художник, и она тоже притворяется аристократкой — медленно ходит, тихо говорит, всегда краснеет. Она уже засватана за московского банкира. Не видела картин ее отца, поэтому не знаю, на что этот банкир позарился. Фатима — маленькая, худая, как палка, а лицо у нее — Абидатке из нашего села позавидуешь. И глаза завистливые. Пусть хоть тысячу картин твой отец нарисует, пусть ты хоть сто раз себя аристократкой считай, пусть хоть так тихо говори, что все вокруг уши сломают, все равно зависть в глазах не спрячешь. Бабушка всегда говорила: чтобы понять, какой человек, надо ему в глаза посмотреть — в глазах душа отражается.

— Какой позор, какой позор, — Фатима прижимала узкие ладони к бледным щекам. — Поверить не могу, я давала взятку. Я — давала взятку. Какой позор, — она мотала головой.

Клянусь, я разозлилась — если ты такая честная, зачем замуж за банкира выходишь? Как будто мы не знаем, как в Москве деньги делают.

— Хватит ломаться, Фатима. Мы тут все даем. Стыдно пусть будет тем, кто берет, — сказала Нинушка.

Какой у нее голос грубый. Сплетничают, будто она курит. Я к Нинушке хорошо не отношусь, но иногда я завидую, что она может сказать то что думает. И никто ей рот закрыть не смеет. Если бы у кого-нибудь другого мать так в коридоре сидела, этого человека унижали бы на каждом шагу. Но Нинушке палец в рот не клади — руку откусит. И всегда говорит как думает, даже преподавателям, никого не боится. Ей когда Аминат Казиевна замечание сделала, что она красной помадой накрасилась, она ей ответила: «А вы на себя смотрели, прежде чем другим замечания делать?» Мы тогда тоже посмотрели на Аминат Казиевну — клянусь, на ней губнушка была ярче, чем у Нинушки. Зачем да тогда другим замечания делать? Если ты моей бабушки ровесница, зачем вообще красишься? Нинушке многие завидуют еще потому, что, считается, она на одну американскую актрису похожа, Мэрилин Монро ее зовут. Специально я в журнале нашла фотографию этой актрисы, смотрела — ни грамма Нинушка на нее не похожа.

Пришла моя очередь, и я зашла в аудиторию. Хадижат Абдуллаевна сидела за преподавательским столом.

— Садитесь, — сказала она.

Я не верила, что смогу дать ей зачетку, в которой лежат деньги. Мне казалось, от стыда я провалюсь под землю. Я положила зачетку на стол, прямо перед ней. Она открыла ее.

— Хасанова Хадижа… — сказала она.

Сейчас она перелистает еще одну страницу и увидит там деньги. Я зажмурилась — мне показалось, она даст мне пощечину. Но вместо этого я услышала, как выдвигается ящик ее стола. Я открыла глаза. Хадижат Абдуллаевна держала зачетку двумя пальцами и вытряхивала из нее в ящик деньги.

— Вот так бывает, когда не учитесь, — сказала она. — Почему бы не взять и просто не выучить предмет?

О чем она говорила? Что я могла ей ответить? Какой «не выучить»? Она же мне ни одного вопроса не задала. Она же сама без денег никому не ставила!

— А преподаватель из-за вас вынужден на компромисс со своей совестью идти…

Хадижат Абдуллаевна смотрела прямо мне в лицо. Аллах, как мне стыдно! Правильно Фатима говорила, не врала, какой позор. А с другой стороны, это что получается — она деньги у меня берет, и ей не стыдно смотреть мне в лицо, а мне что, вместо нее должно быть стыдно? Я тоже подняла глаза. Лучше бы я этого не делала! Она смотрела не на меня, а через меня! Ей не будет стыдно во втором семестре — она мое лицо забудет, она уже его забыла, потому что не видит меня!

— Если бы вы выучили предмет, мне бы не пришлось пачкать руки о ваши деньги, — говорила она. — Но вы все считаете, что легче дать, чем выучить. А преподавателю, думаете, легко? Преподаватель вас жалеет — чтобы вы на следующий курс перешли, ваших родителей жалеет, которые, наверное, столько денег на ваше поступление потратили, которые вас замуж выдать хотят с хорошим дипломом. Вот и вынужден преподаватель на сделки со своей совестью идти.

Я сидела и чуть не плакала. Я же не знала, что ей на сделку приходиться идти и она только ради нашего блага руки об эти грязные деньги пачкает. Клянусь, если бы я знала, что она так думает, я бы ночами не спала, но выучила ее предмет.

Она снова открыла мою зачетку, поставила в ней зачет и расписалась.

— Идите, — сказала она.

Я взяла зачетку и встала. Мне хотелось сказать ей спасибо, но мне было так стыдно за себя, что слова не шли.

— Ну как? — спросила Сабрина.

— Вай, она бедная, оказывается, на сделки со своей совестью из-за нас идет. Так мне ее жалко стало, клянусь, — ответила я.

— Бедная? Ее жалко? — захохотала Сабрина. — Клянусь, ты такая наивная, как будто только вчера с луны упала. Она каждый год эти лекции о сделках с совестью всем студентам читает, чтобы время потянуть.

— Зачем?

— Как зачем? Если ты зашла-вышла, какой это экзамен?

Какая эта Хадижат Абдуллаевна! Совесть свою давно потеряла! Она, наверное, себе полный ящик денег соберет, потом они с мужем еще один банкетный зал построят! Вот так люди деньги зарабатывают! Только у нас в селе с утра до вечера работают как ишаки! Почему тогда моя бабушка обязана такое тяжелое сено на спине носить?! Чем она хуже этой Хадижат Абдуллаевны?! Клянусь, моя бабушка в тысячу раз лучше, и ты это знаешь, Аллах! Где тогда твоя справедливость, спрашивается!

* * *

Сегодня, когда дядя позвал меня зайти к нему в кабинет, я испугалась — подумала, он узнал про тот джип или про то, как мы к гадалке ездили. Он меня раньше никогда не звал к себе в кабинет.

Дядя сидел за большим столом, на котором стоял компьютер. Дядя его даже включать не умел, но специально купил, чтобы кабинет смотрелся. На стене висела сабля, которую ему подарили на работе, и кинжал — он ему от предков достался. Кобура с пистолетом на столе лежала. Я когда тут пыль вытираю, стараюсь ее даже не трогать.

— Хадижа, с тобой на курсе учится Алиева Сабрина? — спросил дядя.

Я как услышала имя Сабрины, у меня ноги подкосились. Так я и думала, что он все узнает. Знала, что сейчас он скажет — я их опозорила дружбой с ней и они возвращают меня в село! Я так хотела в городе жить, я только сессию сдала. Аллах, спаси меня, спаси, стала просить про себя я. Я больше не смогу жить в селе. Аллах, умоляю тебя, помоги мне. Все сделаю, как ты захочешь! Молиться пять раз в день буду, обещала я. Косметикой пользоваться не буду. Только оставь меня городе, прошу тебя, повторяла я про себя, глядя на дядю.

— Хадижа, ты что, язык проглотила? Учится с тобой Алиева Сабрина? — еще раз спросил дядя.

— Учится, — еле сказала я.

— Не видела, ни с кем она не встречается?

— Нет, — я замотала головой.

— Как не видела? Такое бывает, чтобы на одном курсе учились и ты не видела? Одна ты ничего не видишь, что ли?

Он сидел за столом, и его глаза копались во мне. Он знал, что я с ней дружу, поняла я. Я опозорила их семью.

— Дядя, клянусь, я с ней только несколько раз с занятий домой ходила, потому что она, когда домой идет, мимо нашего дома проходит, — стала плакать я. — Еще она сказала, что Исмаил ее засватал. Клянусь тебе, она порядочная. Если бы я знала, что он ее не засватал, а просто к ней приезжает, я бы, клянусь тебе, ни за что с ней по одной дороге ходить не стала. Исмаил через неделю приедет, он ее украдет, только ты никому не говори, потому что, если ее родители узнают, они ее запрут дома. Они против их брака, потому что он не их национальности.

— Откуда приедет, не знаешь? — мягко спросил дядя.

— В Ростове он у дядьки был, там у него дела. Сабрина говорит, они богатые. Она через неделю уже выйдет за него.

— А теперь сюда слушай, Хадижа, — дядя на ухо показал. — Если тебя хоть раз с ней увидят, ты мне больше не племянница. Слышать про тебя не захочу. Ты поняла? Близко к ней не подходи. Я за тобой машину буду посылать, она тебя заберет с занятий. И еще сюда слушай — никому не говори, что я тебя спрашивал.

— Кому я скажу?

— Правильно. Никому не говори. Зачем лишний раз языком трепать.

Слава Аллаху, дядя мне поверил, что Сабрина порядочная, и теперь не пошлет меня обратно в село! Слава Аллаху! Я же говорила — в городе у домов, у стен есть уши. Значит, в городе уже пошли слухи, что Сабрина непорядочная. Вай, оказывается, дядя тоже такими сплетнями интересуется. Клянусь, этот город в сто раз больше, чем наше село, а сплетни в нем расходятся с такой же скоростью.

Со вчерашнего дня я плачу не переставая, и тетя плачет, а дядя на нас кричит. Потом тетя на меня кричит, чтобы я из-за этих шайтанов не плакала. Потом она кричит на дядю, и дядя снова кричит на нас.

Дядя говорит, эти люди, которых убили, — плохие. Я не знаю, кто плохой, кто хороший, мне только жалко. Клянусь, умереть от жалости могу.

Позавчера дядя ушел в ночную смену. В пять утра он тете на трубку позвонил, сказал, чтобы мы быстро оделись и ушли из дома. Я проснулась, когда тетя стала меня трясти. Открыла глаза, она в ночнушке стоит надо мной, глаза как бешенные, растрепанная вся. От страха я закричала.

— Тихо давай! — шепотом крикнула она. — Быстро собирайся, уходим! Через две минуты машина за нами приедет!

— Что стало?

— Молчи, собирайся!

Я вскочила, руки у меня тряслись. За окном уже светлело. Стала юбку на себе застегивать, пуговицу от страха оторвала.

— Иди мне помоги, — позвала из спальни тетя.

Она вытаскивала из комода золото и бросала его на платок, постеленный на кровати. Мы его завязали и положили ей в сумку.

— Обувайся быстро!

Я побежала в коридор. Тетя не могла надеть туфли — за ночь у нее опухли ноги. Я наклонилась помочь ей, она с силой давила мне сверху рукой на плечо. В этот момент как стали стрелять из автоматов, мы от страха закричали! У тети сразу трубка зазвонила.

— Уже началось! — кричала тетя. — Хорошо, Вагаб, хорошо! Все как ты сказал сделаю.

— Не успели мы, — сказала она мне. — Они там уже начали. Их окна на наш двор выходят, если из подъезда покажемся, могут в нас стрелять. Вагаб сказал, чтобы мы в дальнюю комнату ушли, пока тихо сидели. Если гранатометов у них нет, нашему дому ничего не угрожает.

Никогда я не обращала внимания на новости по телевизору. Сколько можно? Они каждую неделю свои операции устраивают, надоело уже. А теперь в нашем дворе началось. Даже дядя не знал, что так будет, он бы увез нас отсюда заранее.

Стреляли минут пять, потом мы два часа сидели в спальне, даже нос боялись высунуть. Уже стало светло. Солнце поднялось и било лучом из окна. Потом тетя встала и пошла в коридор.

— Тетя, ты куда? — испугалась я.

— В туалет надо, чай попить надо? Сколько тут сидеть можно? Они там в свои кошки-мишки играют, а я терпеть должна?

Я тоже вышла на кухню и включила чайник. Пока тетя была в туалете, я выглянула в окно. Во дворе стояли два бэтээра. На крыше гаража я увидела человека в пятнистой одежде и с черной маской на лице. Десять милиционеров прятались за пристройками того дома. Аман! Только сейчас заметила — почти на всех балконах пятого этажа, пригнувшись, стояли люди в масках, у них на глазах были какие-то странные очки, больше на пластмассовые коробки похожие. На крыше тоже были такие. Интересно, сколько там этих шайтанов прячется, подумала я.

— От окна отойди, — сказала тетя.

Мы забрали из холодильника еду — сыр и колбасу — и снова ушли в спальню.

— Тетя, а как они будут по дому стрелять? — спросила я. — Там же тоже люди.

— Людей там уже нет, их эвакуировали. У них же подъезды с другой стороны, а у этих окна — с нашей.

Снова позвонил дядя. Сказал, что у этих только автоматы, но чтобы мы на всякий случай тихо сидели, потому что спецоперация только вечером кончится. Потом звонил из Москвы Русик, и тетя сказала ему, что все в порядке. Тетя не разрешила мне пойти в зал смотреть телевизор. Я подошла к окну, которое с другой стороны, и стала смотреть в него. Люди спокойно шли по своим делам, ехали маршрутки.

Так мы сидели до двух часов дня. Тетя постоянно ругалась, что они себе премиальные зарабатывают, а мы тут должны пухнуть, как в бочке. Она разрешила мне пойти подогреть обед, потому что все было тихо.

На кухне ничего не поменялось, но мне стало не по себе. День был очень солнечный, лучи падали на тарелки, стоявшие на столе, но есть из этих тарелок мне расхотелось. Я посмотрела по сторонам — мне казалось, из кухни что-то пропало. Но все было на месте. Может, так мне показалось, потому что с улицы не приходило никаких звуков? У меня появилось такое чувство в сердце, как будто кто-то щиплет его наманикюренными ногтями.

Я только включила плитку, как с улицы раздался громкий голос: «Сдавайтесь, вы окружены!» Голос так сказал несколько раз. Я прислонилась к стене, чуть-чуть отодвинула занавеску и стала смотреть во двор. Со стороны пристройки бегали дети и снимали бэтээры на трубки. Одни милиционеры прогоняли их, другие — грызли за пристройками семечки. Потом на середину двора вышла женщина в черном платке, ее вели двое мужчин в масках.

— Тетя! — позвала я. — Иди посмотри.

Тетя вышла из спальни и тоже прислонилась с другой стороны окна.

Женщина встала прямо под окнами этого дома.

— Сынок! — крикнула она. — Мамин! Выходи, да!

Из окон никто не выглядывал. Женщина стояла одна и ждала. Рядом с ней уже никого не было — те двое отошли. Она стала тянуть к дому руки и несколько минут стояла так молча с вытянутыми руками.

— Сынок! — снова позвала она, когда никто не ответил. — Душа мамина! Выходи, ничего тебе не будет! Клянусь, ничего не будет! Выйди, да, красавчик мамин! Ничего тебе не сделают! Сынок, выходи!

Она так тянула руки, как будто хотела дотянуться до пятого этажа. Никогда еще в городе не было так тихо.

— Сынок! Бабушка дома ждет! У бабушки с сердцем тоже плохо! — снова стала звать она. — Аминка ждет! Джамилька ждет! Выходи, мамин! Сдавайся, да! Ничего тебе не будет! Сдавайся, душа мамина! Красавчик мами-и-и-ин!

Клянусь, у меня слезы сами из глаз покатились, пока ее слушала. Женщина стала ломать руки и плакать. Из окон все равно молчали, а она все равно не уходила.

— Мама, уходи, да! Я не выйду! — крикнули из окна.

— Сынок, мамин, как не выйдешь?! Выйди, умоляю тебя! На коленях тебя умоляю! — Она встала на колени. — Душу мне не убивай, сынок! Мама тебя любит! Ты мамин! Выходи, сдавайся! Красавчик ты мой! Ты как больно маме делаешь!

— Мама, встань, да! Я все равно не выйду! Не унижайся перед ними! Уходи, да!

— Клянусь, ничего тебе не сделают!

— Мама, я не выйду! Все!

— Сынок! Мамин! Сдавайся! Сынок, сдавайся, да!

Она еще кричала и тянула руки, но ей больше никто не ответил. Потом к ней подошли люди в масках, взяли ее за руки, подняли с колен и стали уводить. Она снова кричала, потом перестала. Мы с тетей стояли и плакали. Не прошло и минуты, как из окна на пятом этаже показался молодой парень с автоматом. Аман! Он, кажется, мой ровесник! Он стал стрелять вниз. Мы с тетей упали на пол. Начал пулемет, он сыпался мне в уши, как мелкие острые бусинки. Потом, наверное, бэтээры, потому что наш дом затрясся, тарелки упали со стола. Я ничего не слышала, как будто оглохла. Потом все успокоилось. Мы лежали на полу, и было очень тихо, пока из окон с другой стороны не послышалась свадьба — машины ехали на большой скорости и гудели. С мечети пришел азан. В другое время я люблю слушать голос муллы — такой он звонкий и чистый. Но сейчас звуки свадьбы и азан почему-то показались мне еще страшнее, чем звуки пулемета и бэтээров. Я приподнялась и посмотрела в окно. На том месте, откуда стрелял парень, появилась черная дыра.

— Тетя, все закончилась, — сказала я. — Их убили.

В тот вечер в нашем дворе было настоящее столпотворение. Все прибежали посмотреть, что стало с домом. Женщины, которые в нем жили, откуда-то выбежали в халатах и тапочках и стали кричать, что их квартиры разрушены, а кто теперь за это будет платить. Мы тоже вышли во двор.

Бэтээры уехали, на их место приехали милицейские машины. Они светили мигалками, гудели. Постоянно громко объявляли, чтобы все разошлись.

— Ты видишь, наша квартира вся черная! — кричала женщина в халате и толкала мужчину, который стоял на холоде в резиновых тапочках и рубашке. — Что теперь делать, а?

Она его дергала, а он стоял молчал, потом ему, видимо, надоело, и он крикнул:

— Скажи спасибо, что живы остались!

— Разойдитесь! — К нам постоянно подходили менты и махали на нас автоматами, но людей становилось только больше.

— В Сепараторном, говорят, вот так тоже люди собрались после спецоперации, подошел смертник и взорвался, чтобы отомстить, — сказала одна женщина рядом со мной.

Я стала оглядываться по сторонам — вдруг тут правда какой-нибудь смертник стоит, взорваться хочет. Уже потемнело, включились фонари, но все равно было плохо видно. Я стала смотреть на лица людей. Никто из них не был похожим на смертника. Аллах… Я вздрогнула, и мои ноги снова приклеились к земле. Это он! Откуда он тут?!

— Махач! — сказала я одними губами.

Он стоял далеко от меня. Он не мог услышать, как я позвала его — я слишком тихо произнесла его имя. Но он как будто тоже вздрогнул и повернулся ко мне. От фонарей его лицо казалось совсем белым, а глаза сверкали, как два Каспийских моря на солнце. Мы стояли и смотрели друг на друга. Мои глаза притянулись к его как магниты. Я не могла оторваться от них, хотя кто-то проходил и постоянно толкал меня в плечи. Я бы стояла и смотрела на него всю ночь, но он повернулся и ушел. Темнота быстро съела его спину в черной дубленке.

Что Махач там делал? Я никак не могла успокоиться — ходила по комнате, не могла сидеть спокойно, не могла стоять.

— Хадижа, хватит ходить! — прикрикнула на меня тетя.

Я села на диван, но не могла сидеть. Что-то подталкивало меня, я встала и снова начала ходить. Не знаю, сколько километров в тот день я прошла по комнате.

Приехал дядя и стал на нас ругаться из-за того, что мы жалели этих шайтанов.

— Я мать, — кричала тетя. — У меня тоже сердце есть!

— Пусть их матери следят за своими детьми! — кричал дядя. — Они эту квартиру за сорок пять тысяч в месяц сняли! Откуда у них такие деньги? Четыре автомата оттуда вынесли. Откуда у них, если они такие бедные овечки? Сколько наших они из этих автоматов уложили, ты знаешь? Эти шайтаны мать-отца родного за деньги продадут!

— Аллах, как жить?! Как жить?! — била себя в грудь тетя.

— Они нас убивают! Как на охоту на нас ходят! Меня ты почему не жалеешь?! Тебе это без разницы, да?!

— Не надо там работать! — крикнула тетя. — Тысячу раз тебе сказала, уходи оттуда!

— Где мне работать? Покажи мне тогда, где работать?! Тут хоть один завод есть? Фабрика есть? Я бы пошел! Я, что ли, хочу под прицелом каждый день жить?! Бизнес тут дадут тебе делать?! Никто не даст! Я для кого работаю?! Для вас я работаю! Мне это, что ли, надо?! Русику квартиру в Москве купи! Дом построй! Для себя я, что ли, работаю?!

Тетя встала из кресла, схватила свою сумку, вытащила платок, развязала его и бросила все золото об стену.

— На тебе твое заработанное! — крикнула она. — Пусть все пропадом провалится!

Кольца, серьги и кулоны ударились об стену и покатились под диван. Тетя стала тянуть себя за пальцы, еле стянула бриллиантовые кольца и их тоже бросила об стену. А собирать потом кому? Мне собирать. Иногда тетя такие скандалы устраивает.

— Зухра, успокойся, да, — тихо сказал дядя. — Думаешь, мне это нравится? Ты знаешь, что в уразу было? Приехал псковский ОМОН, уложили они боевиков, штабелями трупы сложили, сами рядом сели поесть-попить, и нас зовут — давайте присоединяйтесь, ребята. Адильбек говорит — нет, мы не можем, у нас ураза. А они знаешь что спрашивают? А вы что, тоже мусульмане? — спрашивают они. Ну да, говорит Адильбек. А они отвечают: нет, вы не мусульмане, вот мусульмане, и показывают на боевиков… — Дядя замолчал и провел рукой по лысой голове. — Ты, Зухра, ничего не изменишь. В такое время мы живем. Поняла? Люди не виноваты, время виновато.

— Ужинать будешь? — спросила тетя.

— Давай, что-нибудь съем, — сказал дядя Вагаб, и она пошла на кухню разогревать ему ужин.

Если, как дядя Вагаб говорит, люди не виноваты, то получается, среди них нет плохих и нет хороших. Тогда получается, все они одинаковые — те, кого убили, и те, кто их убил? Мне теперь иногда такая мысль в голову приходит: хорошие люди чаще попадаются в селах, а плохие — в городе. Что, разве одни наши сельчане пришли бы убивать других? Что, они привели бы чью-то мать и спокойно смотрели бы на ее слезы? Никогда такого позора в нашем селе бы не случилось! Они бы на колени перед матерью встали, даже если бы она их врагов родила. А старики сами бы решили, как им мириться или драться. Но никогда бы наши сельчане не стали чужой дом окружать и стрелять по нему.

Дядя говорит, они убивают, чтобы другим было хорошо, чтобы всем другим людям добро было. Но они же, когда убивали, не принесли никакого добра той матери, которая просила сына выйти. Клянусь, до сих пор она стоит у меня перед глазами с протянутыми руками. Значит, они же, которые убивают, ничего хорошего не приносят. И еще я другое не понимаю — зачем, чтобы делать хорошее, надо делать плохое? Аллах, ты дай мне понятие, потому что, получается, я ничего в этой жизни не понимаю. В детстве дедушка мне показывал белого барана и черного. Белое — хорошее, черное — плохое. Не бывает же так, чтобы один и тот же баран один год был черным, а другой год — белым? Поэтому если ты делаешь плохое, даже чтобы было хорошо, то уже же нельзя сказать, что ты белый и как баран пушистый? Редко, но бывают черно-белые бараны, тогда трудно определить, добро это или зло. Так, наверное, и люди в городе — черно-белые бараны.

Еще, Аллах, я не понимаю, почему все говорят, что ты справедливый. Я не верю в то, что ты такой уж справедливый, хотя уважаемые люди — мулла и старики — о твоей справедливости постоянно говорят. Сегодня, например, опять об этом по телевизору напоминали, а потом еще какой-то ученый человек сказал: «Рай — под ногами ваших матерей». Что-то не верю я, чтобы под ногами у той женщины рай был. Там только земля была, помятая бэтээрами. Поэтому я и не понимаю, зачем постоянно говорить одно, когда в жизни происходит совсем другое. Мы же не ушами живем. Ты, получается, справедливый, а мир тогда почему создал несправедливый? Клянусь, я хочу это понять. Спать не могу, хочу понять. Если бы ты был справедливый, разве моя бабушка пахала бы так всю жизнь за копейки? Что, умерла бы моя мама? Или, если ты справедливый, почему муж той беременной должен со сломанной головой лежать на стройке? Она же беременная все-таки! У нее родится ребенок, а он уже без отца. Когда умер мой отец, мне всегда казалось, что меня наполовину нет, как будто я родилась с одной рукой, одной ногой и одним глазом. А когда умерла моя мать, мне стало казаться, что я совсем не рождалась. Иногда я просыпалась ночью на шерстяном матрасе, постеленном в нашем доме на полу, и, клянусь тебе, не могла понять, где я, откуда я и как мое имя. Клянусь, если ты мне не веришь! Я лежала так на матрасе, мне было темно, страшно и холодно оттого, что я ничего не помнила. Проходило несколько минут или секунд, и я вспоминала. Но эти минуты или секунды тянулись слишком долго, и они были очень темные и страшные. Наверное, вот так себя чувствуют те, кто не родился.

Когда я узнала, что Махач женится на Сакине, я стала чаще просыпаться и ничего не помнить. И стала думать о том, что справедливей было бы, если б я не родилась. Справедливей было бы, если бы у той матери остался сын, потому что несправедливо же убивать у нее душу, она же сказала — ты душу мою убиваешь. А если ты написал, что рай под ногами матерей, то почему ты тогда, когда ее душа умирала у нас на земле во дворе, не пожалел ее душу? Это же справедливо было бы, если бы ты пожалел? Справедливо было бы, если бы ты забрал все банкетные залы и рестораны у Хадижат Абдуллаевны и ее мужа. Справедливо было бы, если бы каждый получал по заслугам. Но все получают наоборот — черные бараны получают добро, а белые — зло. Если ты справедливый, то почему то, что ты создал, несправедливое? Если говорят, когда ты не хочешь, даже волос с головы не падает, то почему, да, такие вещи творятся? Получается, ты так хочешь. Тогда я тоже не знаю, почему я тебя должна считать справедливым. Нету, получается, в этом мире справедливости. Вот эти люди, которых убили, — дураки, потому что они говорят, что за справедливость воюют, а ее нет. Глупо же воевать за то, чего нет.

Стараюсь уснуть, но из темноты моей комнаты выплывает бледное лицо Махача. Я закрываю глаза, но все равно вижу его. Что он там делал? Зачем пришел? Может быть, это судьба — нам с ним быть вместе.

* * *

Завтра Исмаил подъедет к университету, позвонит Сабрине, она выйдет и сядет к нему в машину. Вечером родственники Исмаила придут к их родственникам и попросят, чтобы те согласились выдать дочь за их родственника, потому что они ее уже все равно украли. Стопроцентно родители Сабрины согласятся — у них нет такой сильной семьи, чтобы воевать с семьей Исмаила, может быть, еще спасибо скажут — другой богатый вряд ли засватал бы Сабрину, хоть она и красивая. Деньги к деньгам тянутся, а в семье Сабрины денег нет. Раньше ее отец шил обувь, потому что обуви было мало, теперь он только подбивает каблуки, а у него еще четыре дочери, вот им Сабрина и откроет дорогу.

Я остановила маршрутку, чтобы доехать до университета. В заднем ряду сидела Сабрина. Мы обрадовались, увидев друг друга, поцеловались. Она тоже ехала в университет. Заговорили о сессии. Маршрутка снова остановилась, в нее зашла закутанная девушка и села прямо напротив. Она с гонором посмотрела на нас.

— Опять эти террористки кругом, в маршрутку нормально зайти нельзя, — сказала мне Сабрина так, чтобы закутанная тоже слышала. — Достали уже со своими мешками.

Закутанная промолчала.

— Даже страшно с такими в одном транспорте ездить, — снова начала Сабрина, ее злило то, что закутанная делала вид, будто ее не слышит. — Под этим мешком же не видно, вдруг у нее пояс. Зачем я должна в одном транспорте с террористками ехать?

— Не должна, иди пешком, — сказала закутанная.

— Я зачем должна идти пешком?! — стала кричать Сабрина. — Я же не террористка. Надоели уже! Суют свой нос в чужие дела, учат, как жить! Лучше всех себя считают!

— Это я, что ли, тебя учу? — стала быстро и тихо говорить закутанная. — Это я, что ли, зашла в маршрутку и стала кричать, что тут одни проститутки ездят?

— Ты, овца, кого назвала проституткой? — с угрозой спросила Сабрина.

— А ты кого террористкой называешь? — спокойно спросила закутанная, но все равно было видно, что она сдерживается.

— Сейчас дам с ноги, полетишь отсюда до Буйнакска, — сказала Сабрина.

— Сабрина, оставь, да, ее в покое. Пусть едет спокойно, — стала уговаривать я.

— Пусть едет, мы все равно уже выходим. На Гаджиева остановите! — крикнула она водителю. — Просто бесит, когда они заходят, все такие безгрешные, и с таким гонором на тебя смотрят, — сказала она напоследок.

Закутанная вышла за нами из маршрутки, обмерила нас взглядом с головы до ног и зашла в университет.

— Ты смотри, эта овца тоже тут учится, — сказала Сабрина. — Еще университет взорвет.

Если честно, меня они тоже достали, сами бедными овечками прикидываются, безгрешницами, а на всех других, кто их мешки на голове носить не хочет, смотрят свысока. Ты носи что хочешь, я тебе ничего не говорю. Почему ты мне должна указывать?

— Недавно соседка одна наша тоже закуталась, — начала рассказывать Сабрина, пока мы стояли на остановке, ждали Буталибову, — до этого дни рождения отмечала, вино пила, в гости ходила. Теперь, короче, пришла, учить нас жизни стала. Ты кто такая, спрашивается. Если замуж за тюбетеечника вышла, лучше всех стала?

— У нас тоже в подъезде на пятом этаже закутанная живет, — сказала я. — Тетя из-за нее спать не может.

— Другая наша соседка раньше в мини-юбках бегала, потом замуж за тюбетеечника вышла, такой верующей стала! Даже Коран с собой в мешочке носила. Клянусь, только муж ей успел развод дать, она сразу снова в мини-юбку прыгнула! А еще приходила нас учила. Достали уже.

У нас на курсе больше половины девушек делают намаз. Когда они на занятиях, они намаз пропускают, потом дома восполняют. Эта богачка Джамиля, с тех пор как ее засватали, тоже намаз делает, перед каждым снимает лак с ногтей, косметику с лица смывает. Утром, перед тем как на занятия идти, снова красит. Я не понимаю, Аллах что, ее видит, только когда она на намазе сидит, а в другое время, когда она накрашена, он ее не видит?

Недавно из-за нее такой скандал был. Она посчитала, что какой-то парень косо на нее посмотрел. Клянусь, я там была, своими глазами все видела. Вот не было такого! Он мимо по коридору проходил, остановился рядом с ней, «Ах-ах» сказал и ушел. А она такая сразу трубку достала, набрала своего жениха. Не терпелось ему показать, что на нее внимание обращают.

— Он мне сам сказал, чуть что не так, слово тебе кто-нибудь скажет, косо в твою сторону посмотрит, ты меня сразу набери, я братишек соберу, приедем, — говорила она нам.

Конечно, после таких слов, если она его на разборки не позовет, он еще подумает, что его невеста, кроме него самого, никому не нужна.

Они приехали на трех иномарках через десять минут, как будто только сидели и ждали, когда она их позовет. Вышли такие крутые, в загнутых казачках, пальцы по ветру распустили. Зашли в аудиторию как к себе домой, вытащили этого парня. Он сопротивляться стал, ему сказали, чтобы лишних движений не делал. Хорошо, он еще успел своих в трубке набрать, те тоже подъехали.

На перемене мы все выбежали на улицу, потому что они тоже не начинали, пока все смотреть не выйдут. Стрелять начали. Всю дорогу от движения перекрыли. Люди сбежались — из маршруток, с рынка, менты. Постепенно огромная толпа собралась. Замдекана тоже выбежал, на нем каракулевая шапка была, он ее снял и махал, будто своим авторитетом. Забежал в самую толпу, думал, его послушаются. Какой там! Откуда у него такой авторитет? Он тогда ментов стал туда засовывать. Ничего подобного! Они тоже не хотели, просто стояли и смотрели. И правильно делали, все знают, как высоко сидит отец этого жениха. Сейчас они его арестуют, его через пять минут по звонку выпустят, а у них уже завтра не будет работы.

Я думаю, даже если бы Джамиля в этот момент туда залезла и по нашему старому обычаю бросила между ними платок, на нее бы тоже никто смотреть не стал. Потому что все получали то, что хотели, — одни хотели показать, какие они крутые, а сама Джамиля — какая она королева, раз такая большая драка из-за нее случилась. Наконец из этой драки вышли несколько парней с разбитыми лицами, сели в машины и с пробуксовками уехали. Сказали, что они поехали еще толпу собирать в пединституте.

Честно сказать, ничего в таких драках особенного нет, они в нашем университете каждый месяц бывают. Из-за меня никто не дрался. Но с другой стороны, мне, кроме дяди Вагаба, позвонить некому. А он драться не будет — в отделении с ними разберется.

Я сказала тете, что еду сдавать последний зачет, но на самом деле я уже всю сессию сдала и приехала встретиться с Сабриной — еще неизвестно, когда мы увидимся, после того как она замуж выйдет. А Буталибова должна была передать ей свою тетрадь по латинскому, чтобы Сабрина по ней подготовилась к пересдаче.

Мы думали, в университете никого не будет, но был почти весь наш курс. Даже Оксана Одинцова сидела в коридоре, повторяла философию — Хадижат Абдуллаевна ей так и не поставила зачет.

— Девочки, жалко мне ее. Давайте все скинемся ей на зачет, чтоб не мучалась, — сказала Джамиля, но по ее тону не было заметно, чтобы она особо Одинцову жалела.

Все засмеялись. Мы стояли в коридоре на втором этаже. Джамиля рассказывала, как им соседи в Москве перерезали телефонный провод — от зависти.

— Надо было в элитном доме квартиру покупать, — говорила Джамиля. — Там такое быдло не живет.

Все девочки хихикали, хотя на самом деле они от зависти ненавидели Джамилю. Да и не за что ее любить. Единственное, что она всегда делает, — это хвастает богатством своей семьи. Больше всего ее ненавидит Раиса — ее близкая подруга. Только увидит ее, сразу — «Джамилечка-Джамилечка», а сама, наверное, дома умирает в подушку. Одна Нинушка Джамилю не слушала. Она только один раз от окна отвернулась и сказала:

— Джамиля, тебе надо дом сразу на необитаемом острове покупать, чтобы никто тебе не мешал. Будешь там с крокодилами общаться, может, они тебя за свою примут.

Все поняли, что Нинушка намекала на большой нос Джамили. Между прочим, у самой Нинушки нос тоже не подарок. Раиса только открыла рот что-то сказать, но тут с первого этажа послышались крики. Клянусь, я не узнала этот голос. Никто не узнал. Голос был женский, но какой-то хриплый и грубый. Даже на похоронах я не слышала, чтобы так кричали. Мы все побежали вниз.

Единственное, что я увидела, — это каких-то женщин, которые, схватив Сабрину под руки, уводили ее. Я первый раз видела этих женщин. Кто они, не понимала я. Откуда у Сабрины взялся такой голос? Что могло случиться?

Я хотела побежать за ней, но почему-то не побежала. Опять повторилось то же самое — я знала, что надо бежать и узнать, что случилось, но вместо этого я продолжала стоять и смотреть, как они уводят ее. У меня снова появилось такое чувство, как будто кто-то щиплет мое сердце. Перед глазами встало тупое лицо той гадалки. Неужели она правду нагадала Сабрине? Я смотрела на ее фиолетовую юбку, которая становилась все дальше, и почему-то думала, что больше я Сабрину не увижу. Я потом пыталась ей позвонить. Звонила всю неделю подряд, но ее телефон был недоступен.

Мы все подбежали к Буталибовой, потому что она в тот момент стояла рядом с ней. У Буталибовой сначала был такой вид, как будто она шайтана увидела, но потом, когда ее все начали спрашивать, и даже Джамиля снизошла до разговора с ней, у нее заблестели глаза. Конечно, она же любит быть в центре внимания.

Она рассказала, что они стояли с Сабриной тут, возле зеркала. Сабрина рассказывала, как только что поругалась в маршрутке с закутанной, и Буталибова еще удивилась, откуда у Сабрины сегодня такое веселое настроение. Потом зашли какие-то женщины, подошли к ним и говорят Сабрине: «Ты Алиева Сабрина?» Сабрина сразу как-то в лице изменилась. А они ей говорят: «Исмаила убили! Час назад его джип на Двадцати Шести Бакинских Комиссаров расстреляли». Тогда Сабрина стала орать, они ее за руки схватили и увели. Куда — Буталибова не знала, наверное подальше от позора. Эти женщины еще сказали, что он к ней ехал.

Все сразу стали спрашивать у меня, не знаю ли я, кто такой Исмаил. Я ответила, что первый раз в жизни про него слышу. Через полчаса по университету уже поползли слухи, что Исмаил был очень серьезным боевиком, может быть даже полевым командиром. У кого-то на курсе родственник работал с моим дядей в шестом отделе, он сказал. Не знаю почему, но я сразу вспомнила тот разговор с дядей. Можно было подумать, что дядя знал про Исмаила и спрашивал меня специально, чтобы узнать, когда он приедет к Сабрине. Получалось, это от меня он все узнал. Нет! Нет-нет-нет! Это неправда, говорила я себе, так не могло быть! Потому что если это из-за меня Сабрина не вышла за него замуж и осталась опозоренной, то лучше мне было в речку броситься! Так я думала. Но это не могло быть правдой, потому что даже сама Сабрина вряд ли знала, что Исмаил — боевик.

Но если в этом был хоть грамм правды, мне лучше было бы умереть, думала я. Лучше мне было вообще не рождаться. Мне так сильно захотелось спрятаться под бабушкиной юбкой, чтобы там — в темноте и непонятности — почувствовать, что я никогда не рождалась на свет. Как и Сабрина, я теперь никогда не смогу жить по-прежнему — смеяться и думать только о хорошем. Мне не жалко Исмаила, я помню, как он смотрел на меня. Но мне жалко Сабрину. Что ей теперь делать?

Я стояла и смотрела в зеркало — оно последнее видело Сабрину. Говорят, что зеркало иногда показывает то, что в нем отразилось раньше. Я стояла и стояла, смотрела в него и смотрела, я так хотела увидеть в нем Сабрину, которая со смехом рассказывает Буталибовой про закутанную в маршрутке. Я не хотела видеть кричащее лицо Сабрины, слава Аллаху, я его и не видела, когда ее уводили. Я хотела увидеть только ее улыбку, потому что Сабрина была моей единственной подругой за всю жизнь. Но я не увидела в зеркале ничего, кроме своего бледного лица и слез на глазах. И тут я увидела не себя! Я вскрикнула и отступила от зеркала. От слез все было мутно, и мне сначала показалось, что это Сабрина. Но почему она надела на голову мешок? Я быстренько пригляделась и увидела, что это — закутанная из маршрутки.

— Если хоть один волос из платка вылезет, значит, тебя в аду будут жалить змеи, — сказала она. — Вот сколько волос вылезет, столько и змей. Ты хочешь этого?

Не знаю, как я ее не ударила. Я бежала домой и плакала. Плакала и бежала. И мне первый раз было не стыдно, что на меня люди смотрят.

* * *

Всего на две недели я вернулась в село. И там все изменилось. Я не знаю, кто изменился больше — я или село. Я не нашла там покоя, мне все время казалось, что это уже не мое место. Дедушка сильно постарел или он давно был старым, а я этого не замечала? Бабушка стала болеть, ходила с завязанной поясницей, а Надира — с заплаканным лицом. Потом я узнала: она подозревает, что у дяди в России есть другая женщина. Он давно не приезжал в село, только отправлял Надире деньги.

Айка уже ходила беременная. Она тоже сильно изменилась. Никогда я не видела Айку такой счастливой. Чему она радуется? Сейчас родит ребенка, потом сразу второго, так и будет сидеть в селе, рожать и пахать, не зная другой жизни. Она пришла к нам сразу — в день моего приезда. Разве это та Айка, которую я знала? Та Айка была завистливой, воровала мои галоши. А эта с радостной улыбкой подошла ко мне, поцеловала в щеку. Я коснулась ее живота, он был теплый и мягкий. Мне захотелось заплакать. В глазах Айки не было ни грамма зависти. Почему? Ведь я стояла перед ней в норковой шубе, студентка первого курса ДГУ, а она — в шерстяной кофте, в галошах и с большим животом.

Никогда я не замечала, что полы в нашем доме такие холодные. Даже сам дом как будто уменьшился в размерах. Я постоянно мерзла, и мне было теперь трудно мыть посуду в холодной воде.

Когда я приехала, бабушка от радости плакала. Если сравнивать ее с Хадижат Абдуллаевной, не такая уж она аждаха.

— Не знаю, как теперь с тобой разговаривать. Ты теперь ученая, — сказала бабушка.

Надира трогала мою шубу и говорила, что она очень мягкая.

Утром я вышла в сад и смотрела через обрыв на горы. Река не журчала — она замерзла подо льдом. Я мечтала, чтобы точно так же во мне замерзли и остановились мои мысли о плохом. Чтобы замерзли и не двигались. Чтобы кровь в венах замерзла и не двигалась. Чтобы я превратилась в спокойную снежную гору.

Аллах, ты дал мне любовь, но она не принесла мне счастья. Огромной снежной горой она навалилась на меня и придавливает к земле. Она меня не греет, а, наоборот, холодит. Я тяну руки, но они остаются пустыми. Я зову того, которого люблю, но он не приходит, не слышит меня. Он сейчас с другой, готовится стать ей мужем. Я мечтаю, когда ложусь спать. Мечты приходят между сном и пока еще не сном, когда в глаза еще светит желтая лампа, а щека чувствует твердую подушку, набитую овечьей шерстью. Я вижу Махача, сама вызываю его из того, чего не было и не будет. Я вижу его не с Сакиной, а со мной. Я одета в белое свадебное платье. Днем, когда свет идет из окна и мысли не спят, я понимаю, что это невозможно. Не думаю об этом, стараюсь выбросить любовь из головы, но она колючкой цепляется за сердце. Я еще стараюсь, но начинаю бояться, что вместе с ней могу вырвать из себя свое сердце и умереть. И только когда горит желтая лампа, когда сон уже подошел к нашему порогу и поднял руку, чтобы постучать в дверь, когда я почти засыпаю, а со мной успокаиваются мои мысли, мне кажется, что придут новые времена, и мы с Махачем будем вместе. Мечты, приходящие перед сном, сладкие, как сахар из бабушкиного мешка. Теперь она мне разрешает брать его сколько хочешь. Только он уже не такой вкусный, как в детстве. И зачем мне сахар, когда у тети я могу есть бананы, конфеты и сгущенку?

— Нет, иди в шубе, — сказала Надира.

Мы собирались на родник за водой, и Надира хотела, чтобы все село видело, какая у меня норковая шуба.

— Из кувшина вода выльется, шубу испортит, — ругалась бабушка.

— Полкувшина нальет — не выльется, никто же не будет проверять, сколько она воды несет, — сказала Надира, и тогда бабушка согласилась, чтобы я шла в шубе.

Но все равно мне пришлось надеть толстые шерстяные носки, а на них галоши. Я приехала в замшевых сапогах, а глина на дороге перемешалась со снегом и плохо замерзла. Зачем мне портить сапоги? Кто меня тут в селе увидит?

По дороге Надира рассказывала, кто кого засватал, кто новую машину купил, а мне было уже неинтересно. Я только делала вид, что слушаю ее, а думала о своем. Я думала о Сабрине, о нашей дружбе. С тех пор как я слышала ее крики, меня не отпускало чувство, что дружбы между нами больше не будет.

Так мы прошли мимо годекана, и даже старики оторвали глаза от своих острых от старости колен, чтобы посмотреть на мою мягкую шубу. Дедушка тоже был там. Мне кажется, я даже услышала, как он с гордостью сказал им: «Моя внучка за водой пошла» — и погладил свою старую папаху. Под взглядами сельчан мне стало тяжело нести кувшин, как будто он, вместо воды, заполнился их завистью и любопытством.

Надира продолжала говорить, а я думала про себя — что стало? Почему они так смотрят на меня? Я же не изменилась, не выучила языки, ни один экзамен не сдала сама. Хотя, наверное, я неправильно пишу — я изменилась, но не чувствую, что в лучшую сторону. Только шубу норковую на себя надела.

Мы дошли до родника. Никого не было. Вот когда вода замерзнет и пойдет тонкой струйкой, тогда женщины с кувшинами тут будут толпиться.

Я наклонилась к роднику, вода била широким напором. Я стала набирать воду в кувшин, и мне вдруг так захотелось обернуться, как будто дерево, у которого собирались сельские парни, само меня позвало. Не убирая кувшин, я повернула голову. Аман, что со мной, удивилась я. Я так влюбилась, что везде вижу Махача? Может быть, мои глаза обернулись внутрь меня и видят то, о чем я думаю, а не то, что происходит на самом деле. Я смотрела на высокого парня в черной дубленке. Наши глаза встретились. Это был он! Я бы узнала его из тысячи, из миллиона. Вода наполнила кувшин и переливалась из горлышка, а я все продолжала смотреть, и стояла бы так, пока не превратилась в сосульку, если бы Надира не сказала:

— Хадижа, что с тобой? Ты шубу испортишь.

С этими словами она подняла мой кувшин и вылила из него половину. Когда она набрала свой, мы закинули кувшины на плечо и пошли мимо дерева. Я шла осторожно и не смотрела на него, хотя знала, он смотрит на меня в упор. Я боялась поскользнуться и упасть под его взглядом. Мои ноги тяжело поднимались и тяжело опускались. Мои ноги… Аман! Мои ноги! Аман!!! Я же в галошах!!! Какой мне позор — он увидел меня в галошах!!!

— Ты видела, кто там был возле дерева? — спросила Надира, когда мы отошли от родника так, что нас уже не было слышно.

— Нет. Кто был? — обманула я.

— Хадижа, ты же смотрела на него в упор, как ты его могла не видеть? — Надира приостановилась.

— Вай, стоял какой-то парень. Я не на него смотрела совсем. А кто это?

— Сын генерала. Сегодня утром приехал. Столько лет не приезжал, а сегодня приехал, как снег на голову упал, — сказала Надира, и у меня радостно забилось сердце. — Ты его не знаешь? Он же тоже у вас в университете учится? — спросила Надира, и я замотала головой. — Говорят, с вашего иностранного за него девушка засватана.

— Кто?!

Огонь потек по моей груди. Я знала, что Сакина засватана за Махача, но слышать об этом все равно было больно.

— Не знаю, — сказала Надира. — Говорят только, что она дочь прокурора. Генерал сам очень богатый. Теперь два богатства объединятся, и их невестка как сыр в масле, будет кататься.

Скорее бы пролетели две недели, и уехать бы мне в город поскорее, торопила я время. Я уже дышать не могла в этом селе. Мне хотелось в город. Куда мне деться, Аллах, спрашивала я. В городе — Сакина, в селе — Махач. Куда мне спрятаться?

— Тебе плохо? — спросила Надира. — Что-то у тебя вид какой-то странный.

— Кувшин тяжелый, — сказала я.

— Ах, Хадижа, ты совсем городской стала, полкувшина уже не можешь поднять. А что будешь делать, если тебя выдадут за сельского?

Вечером мы лепили курзе с картошкой. Надира раскатывала, бабушка вырезала кружки стаканом и клала сверху картошку, а я закрывала косичкой. Я сказала всем, что у меня болит голова и, как тетя Зухра, низко завязала платок, чтобы никто не видел мои глаза, которым всегда хотелось плакать.

Дедушка курил табак, смотрел на меня и улыбался.

— Совсем слабая в этом городе стала, — ворчала бабушка, — какую-то головную боль еще мне придумала. Сейчас здоровым воздухом подышишь, здоровую еду покушаешь, и навсегда пройдет твоя голова.

— Хадижа, завтра я для тебя зарежу барана, только ты еще почаще приезжай, — говорил дедушка и тер желтыми пальцами глаза.

— Не надо, дедушка, баранов резать. Я мясо не особо люблю, — говорила я.

— Рассказывай, чему там вас учат, — просил дедушка. — Какие предметы проходишь?

— Оставь ты со своими предметами, — ругалась бабушка. — Пусть сначала расскажет, как там Зухра живет. Какие у вас соседи — ходите друг к другу в гости, помогаете?

Я вспомнила, как тетя ругалась через окно с Миясаткой, и чуть не засмеялась. В это время в кармане завибрировала моя трубка. Я обрадовалась — наверное, Сабрина прислала мне эсэмэс. Испачканной в муке рукой я открыла телефон. Это была не Сабрина, это был какой-то незнакомый номер. Мои глаза читали эсэмэс, но голова ничего не соображала. Там было написано: «Теперь у нас в селе такая мода — носить норку с галошами?» Я чуть трубку в тазик с картошкой не уронила. Это Махач! — догадалась я. Но где он взял мой телефон? Зачем он мне пишет, не понимала я.

— Кто это? — Бабушка смотрела на меня как в детстве, когда ждала, что я сделаю что-то неправильное.

— Однокурсница. Она всю сессию не сдала, сегодня у нее была пересдача по философии, — обманула я.

— А ты сдала? — спросила бабушка.

— Конечно! Клянусь, бабушка, ты тоже такие странные вопросы задаешь!

— Молодец, — сказала бабушка и успокоилась.

В моей голове бились вопросы: «Что ему ответить? Отвечать ли?». Надо ему написать что-то умное, решила я, чтобы он не думал, что я сельская. Но если я ему напишу, сказала я себе, он подумает, что я отвечаю на все незнакомые номера. А если я ему не отвечу, он больше не будет писать. И тогда я точно умру, я была уверена в этом! Мысли толкались, как курицы, которым бабушка насыпала зерно. Что мне делать — отвечать или нет? Мои пальцы двигались с бешеной скоростью. Я никогда не лепила так много курзе за одну минуту.

— Вай-вай-вай, остановись. Мне складывать некуда. — Бабушка показала мне доску, на которой больше не оставалось места для слепленных курзе.

— Хадижа хорошая хозяйка, — довольно сказал дедушка.

Пока вода не закипела и бабушка не бросила с доски курзе в кастрюлю, я побежала наверх и там написала ответное эсэмэс: «Только городские хайваны не понимают нашей сельской моды». Я отправила его и ждала, слыша, как бьется мое сердце. Он не отвечал. Я испугалась: какая я дура! Зачем я отправила такое грубое эсэмэс?! Он мог обидеться и больше ничего мне не писать! Зачем я опять назвала его хайваном?! Минута прошла, а он мне так и не отвечал. Две минуты. Аллах, какая я была дура! Зачем я все испортила?!

— Хадижа, иди, да, давай вторую порцию лепить! — позвала снизу Надира.

— Сейчас! — крикнула я.

Я смотрела на трубку как сумасшедшая. Мне казалось, мой взгляд проходил через нее, шел по невидимым проводам, попадал в его трубку и просил его ответить мне. Я так ждала от него ответа! Две минуты прошло! Три! Аллах давал шанс, но я все испортила своими руками.

— Хадижа! — снова позвала Надира.

— Сейчас!

Трубка загудела! Аллах, какой ты добрый! Я открыла новое эсэмэс дрожащими пальцами. Мое сердце билось.

«Городской хайван очень хочет увидеть сельскую дурочку. Ты придешь завтра в обед на родник?»

Аллах! Он просил меня прийти! Он хотел меня увидеть! Аллах, как я была счастлива! Как я любила его! Спасибо! Спасибо тебе, Аллах, за твою доброту, благодарила я.

Но я снова не знала, что мне ответить Махачу? Он еще мог подумать, что я сидела и ждала, когда он меня позовет. Еще возомнит о себе, что он такой крутой, а я к первым встречным на родник бегаю.

— Хадижа, ты что там делаешь, да?! Иди спускайся, кому говорю! — крикнула бабушка.

— Иду я, бабушка, иду!

Я стала быстро набирать в трубке: «Если только в доме кончится вода, тогда приду на родник». Трубка сразу же загудела: «Спокойной ночи, Хадижа. Надеюсь, увижу тебя завтра».

Он знает мое имя! Он знает мое имя!

У меня как будто выросли крылья, и я слетела по лестнице. Бабушка стояла возле лестницы, выставив из платка ухо. Я захохотала, когда увидела ее. Обняла ее и приподняла.

— Пах! Отпусти меня! — кричала бабушка. — Еще уронишь!

— Бабушка, ты такая легкая! — кричала я.

— Роняй ее, Хадижа, — смеялся дедушка, — она все равно уже старая, мне не жалко будет.

— Все курзе переварились! — хохотала Надира и доставала из кастрюли курзе, из которых вывалилась вся картошка.

Я была так счастлива, и мне хотелось всем подарить свое счастье.

Ночью я держала трубку под подушкой и больше не расставалась с ней. Я снова и снова открывала его эсэмэс, учила его номер наизусть, целовала написанные им слова, прижимала трубку к щеке. Он знает мое имя. В ту ночь я совсем не думала о Сакине.

Я встала раньше солнца. Как поверить в то, что он так близко от меня, на другом конце нашего села? Хоть мы и жили всегда в одном городе, там трудно было представить, что он близко. Там между нами стояли многоэтажные дома, в каждой квартире жили разные люди, за каждым окном происходило что-то свое. Они мешали нам. А в селе — одинаковые низкие дома, одинаковые семьи, и в какое окно ни посмотри, там происходят одинаковые вещи. Может быть, поэтому, встав рано, когда в село только-только приходил рассвет, а все остальные еще спали, я почувствовала, что Махач близко. Протяни я из окна руку — дотронусь до него. Хотя в детстве мне так же казалось, что можно дотянуться до звезд, что они совсем близко, но как я ни старалась, как ни залезала на лестницу, а с нее — на крышу сарая, дотронуться до них я не смогла.

На цыпочках я спустилась вниз. За ночь пол стал ледяным. Я старалась не скрипеть ступеньками, чтобы никто не проснулся. На первом этаже я заглянула в кувшины. Полные! Сверху вода в них покрылась льдом. Я ткнула пальцем, чтобы разбить его. Какая холодная!

Я знала, что будет утром, ведь одно утро в селе похоже на другое. Бабушка встанет, нальет в чайник воды и поставит его на огонь. Надира согреет воду в тазу, чтобы все могли умыться. Потом мы будем пить чай с лепешками и сыром и ждать вечера — тогда Надира будет варить хинкал. На все уйдет только кувшин, а мы принесли вчера два с половиной. Бабушка спросит меня: зачем ты идешь на родник, если в доме полно воды? Но если я не приду, он подумает, я разлюбила его, и уедет в город к Сакине. Мне стало так жарко, что я могла вылить себе на голову весь кувшин холодной воды и ничего не почувствовать.

Босиком я выскочила в сарай, схватила ведро и налила в него воду из кувшина. Как сумасшедшая я стала тереть мокрой тряпкой полы, заходила во все углы, но они были чистыми. Тогда я сняла с печки верхний круг, окунула тряпку в золу и только успела закрыть печку и вернуть тряпку в ведро, как услышала голос бабушки за спиной:

— Хадижа, ты что творишь?!

Я так испугалась — она все видела!

— Ты зачем так рано полы моешь? — спросила бабушка.

Она стояла в длинном ситцевом платье, в котором всегда ложилась спать. На ее плечи был наброшен шерстяной платок.

— Бабушка, вчера, когда я увидела, какие у нас полы грязные, мне даже стыдно стало, — сказала я.

— Чистые у нас полы, — бабушка смотрела на меня так, как будто не верила тому, что видит. — Надира их мыла до твоего приезда.

— Клянусь, бабушка, грязные! Посмотри, какая черная вода!

Бабушка подошла и наклонилась над ведром. Кончик ее длинной косы окунулся в воду. Бабушкина коса на кончике оставалась черной, а сверху уже была седой. Я тоже наклонилась над ведром, и вода, черная от золы, показала наши лица — мое и бабушкино. Как будто вода стерла бабушкины морщины, и мне первый раз в жизни показалось, что мы с бабушкой похожи. Я толкнула ведро, чтоб вода не обманывала, она закачалась, вместе с ней закачались наши лица. Бабушка выпрямилась.

— Наверное, Надира забыла печку закрыть, вся зола вылетела. Поменяй воду, эта уже грязная, — сказала она.

Я потратила полтора кувшина на полы. Потом мы согрели чайник, и я вымыла всю посуду.

— Хадижа, успокойся, да, — ворчала бабушка. — Это тебе не город, вода сколько хочешь из крана не льется.

— Бабушка, зачем экономить? Что, в роднике воды мало? — говорила я.

В обед мы с Надирой пошли на родник. Мы прошли все село, обходя лужи грязи. Здесь, что понедельник, что воскресенье, все одинаково — тихо и спокойно. Только старики с утра ходят на годекан как на работу и сидят там до вечера, будто их приклеили. На холодном воздухе краснел нос и изо рта шел пар. Уже начался обед, и соседки тоже пошли на родник. Прежде чем поздороваться, они оглядывали меня с головы до ног. Среди них была Анна-Ханум. Но сегодня я даже рада была ее видеть, потому что, по сравнению с Миясаткой, Анна-Ханум — просто подарок. Я улыбалась всем — такое у меня было настроение.

Анна-Ханум шла впереди нас. Кувшин на плече закрывал всю ее узкую спину. С тех пор, как я видела ее в последний раз, она еще больше похудела. Такое было чувство, что Анна-Ханум не худеет, а сохнет, как будто ей не хватало воды, хотя каждый день она носила ее на спине с родника.

— Ты слышала, сын генерала Казибекова приехал. — Она повернула узкое лицо к Надире, у нее изо рта шел пар.

— Даже видели мы его вчера у родника, — сказала Надира, — под деревом стоял.

— Ты смотри, — сказала Анна-Ханум, — никогда он не приезжал. Зачем приехал, тоже никто не знает. Только слухи разные ходят.

— Какие слухи, скажи мне тоже. — Надира догнала Анну-Ханум.

Я не стала бежать за ними, чтобы послушать, хотя мне очень хотелось узнать, что это за слухи ходят о Махаче. Но я приказывала себе идти медленно. Со вчерашнего дня я верила, что Махач приехал в село из-за меня. И даже если это не так, я не хотела этого знать. Я не бежала за Анной-Ханум потому, что ее слова могли уколоть меня в сердце.

Махач стоял возле дерева. Он скрестил руки на груди и смотрел на женщин, которые подходили к роднику. Увидев его, Анна-Ханум резко остановилась.

— Ты смотри, это он под деревом стоит, — начала быстром шепотом говорить она. — Валла, непонятный какой. Ему еще в прошлом году засватали прокурорскую. Зачем ему здесь стоять?

Все знают про Сакину! Если он ее засватал, зачем шлет мне свои проклятые эсэмэски?!

И без того узкое лицо Анны-Ханум вытянулось, когда она смотрела на Махача. Клянусь, она бы полжизни отдала, чтобы узнать, зачем он в село приехал. У меня все горело от ревности. Пусть стоит под своим деревом, ни разу на него не посмотрю! Пусть убирается к своей Сакине!

Я самой первой подошла к роднику и набрала воды в кувшин. Ничего, понесу полный, злилась я. Пусть испорчу шубу, зато завтра больше не пойду за водой, чтобы его не видеть. Он стоял и на всех свысока смотрел, можно подумать — король! Если он Сакину засватал, значит, меня обмануть хотел. Пусть хоть до утра тут стоит, даже не повернусь в его сторону, пообещала себе я.

Я встала справа от Надиры и завела с ней разговор о ее старших сыновьях, которые ушли на каникулы в соседнее село к ее родственникам. Поэтому, когда мы проходили мимо Махача, я все время смотрела на Надиру и в сторону от него. Я делала вид, что меня очень интересуют ее дети, кивала головой, соглашаясь, смеялась, когда Надира смеялась, но я ее не слышала. Дерево осталось позади. Махач — позади. Я не бросила ни взгляда в его сторону. Что ты наделала? — спросила я себя. Разве не чтобы увидеть его ты пришла? Разве раньше ты не знала про Сакину? Я все знала, но надеялась, что, раз он мне пишет и зовет на родник, у него ко мне серьезные намерения. Не может ведь он хотеть меня опозорить, когда мы из одного села?

Больше он никогда мне не напишет, пришла мне в голову страшная мысль. Никогда не захочет увидеть меня. Что я наделала?!

— Что с тобой? — спросила Надира. — У тебя такое лицо, как будто что-то случилось.

— Голова болит, — ответила я. — Наверное, простыла.

Я сразу поднялась на второй этаж и легла на бабушкину кровать. Она больше не казалась мне такой большой и праздничной. Я вспомнила, как лежала на ней в детстве и она подбрасывала меня то вверх, то вниз, а рядом сидела мама и гладила мое лицо. От этого воспоминания я расплакалась. Если бы мама была рядом, она бы подсказала мне, как вести себя с ним.

— Вай, Хадижа, что стало? — в комнату зашла бабушка. Ты почему лежишь?

— Голова болит, бабушка. Я простыла.

— Ты не простыла! — громко сказала бабушка. — Я знаю, что с тобой! А ну давай быстро вставай!

Аллах, откуда она узнала?! Как она могла догадаться, что я ходила на родник к Махачу? Я испугалась.

У бабушки было очень строгое лицо. Она даже выпрямилась, и мне показалось, что сейчас она, как в детстве схватит палку, и начнет бить меня по спине.

— Ты не заболела, — строго сказала бабушка. — Я все знаю, что с тобой…

— Бабушка, клянусь тебе, заболела! — стала кричать я. — Вот, хочешь, потрогай мой лоб, он весь горячий. Это потому что я полы сегодня холодной водой мыла. На, если не веришь, потрогай!

— Меня не обманешь, — сказала бабушка, и мое сердце провалилось от страха. — Кого хочешь обманешь, а меня нет.

Она подошла ко мне, сузила глаза и смотрела на меня, как Ума Саидовна смотрит на братьев Гасановых. Я чувствовала, как под ее хитрым взглядом краснеют мои щеки.

— Надира, давай быстро беги сюда, соль неси! — крикнула бабушка, и я услышала быстрые шаги Надиры по лестнице.

Бабушка наклонилась ко мне и три раза плюнула мне в лицо.

— Вай, зачем, да? — стала плакать я. — Что я тебе сделала?

— Молчи, да, — сказала бабушка.

Она еще больше сузила глаза, и я думала, что умру под ее взглядом, но, слава Аллаху, прибежала Надира с пачкой соли. Бабушка засунула туда руку, вытащила соль в зажатом кулаке и стала водить им вокруг меня сверху вниз.

— Эти сельские сплетницы сглазили мою внучку, даже температура у нее поднялась! Так сглазили, что прямо соль в руке горит! — говорила бабушка и плевалась.

Потом она быстро выбежала из комнаты выбрасывать соль.

Я упала на кровать и начала хохотать. Однажды в детстве бабушка точно так же снимала с меня сглаз солью, но это было так давно, что как будто не со мной. Бывает же такое. Я хохотала, пока у меня не заболел живот.

— Вай, — качала головой Надира, — Хадижа, скажи, что с тобой? Нельзя так смеяться, Асланчика разбудишь, он спит.

Махач мне больше не прислал ни одной эсэмэски. И никогда не пришлет, поняла я, потому что я даже не посмотрела на него, пока он там стоял под деревом, ждал меня. Я стала плакать. Пусть, пусть он женится на своей Сакине, повторяла я про себя.

— Вай, что с ней? — стала спрашивать Надира, когда бабушка вернулась.

— Это сглаз так отходит, — сказала бабушка с довольным лицом.

Я лежала до вечера и смотрела на свою трубку. Почему он мне не пишет, не понимала я, когда я так люблю его? Я так хотела, чтобы он написал мне. Аллах, почему это невозможно, когда я так этого хочу, спрашивала я, и просила Аллаха — заставь Махача взять свою трубку и написать мне!

Трубка молчала. Тогда я стала представлять глаза Махача. Мне казалось, своими глазами я залезла к нему в голову и говорю: «Давай, Махач, напиши мне, я так жду». Я повторяла эти слова без конца, пока от них и от слез у меня не заболела голова, но трубка все равно молчала. Я открывала его эсэмэс, целовала буквы. Я не могла написать ему сама, он бы подумал, что я не гордая.

Раз он мне не пишет, значит, он хотел меня обмануть, дошло до меня. Он, наверное, подумал, раз она так на меня смотрит, значит, легкая добыча. А я, клянусь, не легкая добыча! У меня тоже есть своя гордость!

Махач, напиши мне, пожалуйста, я так жду, повторяла я одними губами. Махач, напиши мне, пожалуйста, я так жду.

Я представила, что он уже уехал из села в город, и слезы мои стали еще горячее. Аллах, зачем ты придумал эти проклятые трубки?! Что ему стоит сейчас взять трубку и набрать мне эсэмэс? Ему это ничего не стоит. Из-за этих трубок, кажется, что человек всегда рядом и в любую минуту ты можешь с ним поговорить. Вот у бабушки нет трубки, поэтому кажется, она очень далеко, хотя она в другой комнате. А у Махача трубка есть, и, кажется, он очень близко, хотя он и на другом конце села.

Трубка молчала, и я заставила себя уснуть — так мне было легче пережить время, пока он не пишет. Если уснешь, сказала я себе, будешь считать каждую минуту, и каждая минута будет колоть твое сердце, будет казаться часом. А если уснешь, даже несколько часов покажутся одной минутой. Проснешься, а у тебя в трубке — эсэмэс от него.

Когда я проснулась, трубка была пустой, и я спустилась вниз.

— Как раз вовремя, — сказала бабушка.

Они с дедушкой и Надирой уже сидели за клеенкой и ели хинкал. Рядом стояла люлька. Я тоже села на подушку, и в этот момент в моем кармане завибрировала трубка. Аллах! Это он! Я вздрогнула от радости. Я хотела подождать, чтобы не читать эсэмэс при всех, но не выдержала, и пока бабушка рассказывала дедушке про то, как меня сглазили соседки, открыла эсэмэс. Это был Махач!

«Не знал, что девушки в нашем селе такие изменчивые», — написал он.

Аман, я не знала, что ему на это ответить!

— Хадижа, кто это в такое позднее время? — спросила бабушка.

— Бабушка ты так спрашиваешь, как будто в это время к нам кто-то в дверь постучал! — ответила я.

— Ты смотри какая, — сказала бабушка. — К твоему длинному языку еще два километра в городе пришили?

— Вай, бабушка, перестань, да. Это однокурсница от радости написала. Засватали ее, на свадьбу зовет.

— У Зухры спроси, если отпустит, пойдешь. И оденься красиво, чтобы люди тебе внимание давали.

— Хадижа у нас и так красавица, — сказал дедушка. — И так ей все внимание дают.

— Так дают, что сглазили даже! — сказала бабушка. — Особенно у этой Анны-Ханум взгляд черный. Клянусь, как корову ни похвалит, сразу молоко пропадает.

— Ва, бабушка, я же не корова!

— Молчи, да! Занимайся своими делами, я с дедушкой разговариваю. Короче, она и Абидатка — копия друг друга, хоть одна другую и терпеть не может…

Я не слушала бабушку, искала ответ для Махача, но не находила. Пока я думала, трубка снова завибрировала.

«Хадижа, что случилось? Ты не хочешь со мной разговаривать?» — написал он.

Я еще две секунды подумала и ответила: «Слухи о тебе разные по селу ходят».

Он написал: «Не верь сельским сплетницам. Ты придешь завтра на родник?»

Я ответила: «Приду».

Он написал: «Я буду тебя ждать».

От радости я хотела вскочить с места, танцевать и смеяться. Я схватила из люльки Асланчика и стала его целовать. Он проснулся и закричал, но я все равно продолжала покрывать его поцелуями. Когда-нибудь, может быть, скоро у нас с Махачем тоже родится сын, думала я. Как я хотела сына, похожего на Махача! Аллах, ты такой добрый! Спасибо тебе, спасибо, благодарила я.

— Никогда я не думала, Хадижа, что ты так любишь Асланчика, — сказала Надира и покачала головой.

Я пришла бы на родник, даже если бы в нашем доме были полными все кувшины, чайники и кастрюли, даже если бы на наше село вылили море воды.

Махач стоял возле дерева и смотрел в нашу сторону, когда мы с Надирой подходили к роднику. Сегодня с кувшинами за водой пришло полсела. Все хотели посмотреть на Махача. Когда мы поравнялись с деревом, я подняла голову и взглянула на него. Аман, он над чем-то смеялся? В его глазах плавали уже знакомые мне искорки. Мы прошли мимо него и заняли очередь у родника. Женщины набирали кувшины до краев, потом сливали немного из горлышка, отходили, собирались в группку и пялились на Махача. Какой он был красивый…

Набирая свой кувшин, я не сводила глаз со струи воды, пока она не начала пениться у горлышка. Я вылила из кувшина почти половину, подняла глаза и увидела, что Анна-Ханум не сводит глаз с моего лица. От любопытства она даже открыла рот, и он превратился в длинную узкую щелку. Что ей от меня было надо?

Когда мы с Надирой шли мимо дерева обратно, я снова посмотрела на него и не смогла сдержать улыбку, так радостно мне было его видеть. Он тоже улыбнулся, и я подумала, что, может быть, он меня любит.

Мы прошли еще немного, я не выдержала и обернулась. Махач уходил.

— Странный какой… — сказала Надира, она обернулась вместе со мной.

Не успели мы дойти до дома, как моя трубка загудела.

«Сегодня уезжаю в город. Буду ждать тебя там», — написал он.

Я хотела спросить его, зачем он будет ждать меня, если за него засватана Сакина. Я хотела спросить, чего он хочет — опозорить меня или жениться на мне. Я хотела знать, зачем он приехал и звал меня на родник. Я не спросила, потому что боялась ответов. Получается, я боялась правды. Мне хотелось, чтобы мое счастье не кончалось. Разве плохо, если я просто не хочу больше плакать? Я и не хотела, чтобы он меня обманул, я просто не хотела знать правду.

«Я приеду», — ответила ему я.

Никогда такого не было, чтобы в наш дом приходила Анна-Ханум. Но сегодня она пришла именно к нам. Когда при виде Анны-Ханум бабушка поднялась с подушки, у нее было такое лицо, будто кто-то сзади ударил ее ногой под зад. Но бабушка быстро пришла в себя и сделала сладкое лицо.

— Салам алейкум, — сказала Анна-Ханум, идя от порога к бабушке.

— Алейкум салам, — ответила бабушка, протягивая к ней руку.

Бабушка плотно слепила губы и растянула их до ушей. Они обнялись. Усаживаясь на подушку снова, бабушка оглядывала комнату — нет ли там чего важного, что Анна-Ханум могла бы сглазить. Когда бабушкин взгляд упал на станок с незаконченным ковром, ее рот превратился в нитку.

Надира ломала лепешки, я наливала чай. Мы переглядывались — что этой сплетнице понадобилось у нас?

— Как поживаешь? — сладко спросила бабушка, хотя мы знали, что, если бы бабушка могла закрыть дверь нашего дома от Анны-Ханум на сто замков, она бы это сделала.

— Да что обо мне говорить. — Анна-Ханум вздохнула и потерла острые колени, которые торчали из ее клетчатой юбки. — Все по-старому.

Бабушка не сводила глаз с ее узкого лица. Наверное, с таким лицом, какое было у бабушки, сидят на бочке с порохом, которая может в любую секунду взорваться. Я бы расхохоталась, если бы не чувствовала, что Анна-Ханум пришла из-за Махача.

Анна-Ханум налила из чашки чай в блюдце и стала пить мелкими глотками, вздыхая. Бабушка смотрела на нее, продолжая улыбаться.

— По селу разные слухи ходят, — наконец сказала Анна-Ханум.

Бабушка выпрямилась, а Надира подошла ближе.

— Какие слухи, Анна-Ханум? — тихо спросила бабушка.

— Про Махача Казибекова…

Услышав его имя, я отошла в тот угол, где была тень, чтобы никто не мог хорошо разглядеть моего лица.

— Все судачат, зачем он приехал, — продолжила она. — Один, без матери, без отца. Что ему тут одному делать?

— Валла, не знаю, — отозвалась бабушка. — Мы с ними не родственники. Откуда нам знать?

— Все говорят, он кого-то увидеть сюда приехал. — Анна-Ханум бросила взгляд в мой угол.

— Ну-ну… — Бабушка пододвинулась к ней и выставила ухо. — Кого?

— Ты, Хадижа, с ним в одном университете учишься. Скажи, ты никогда его не встречала? — напрямую спросила меня Анна-Ханум.

У бабушки глаза стали как блюдца, в которые она налила чай, чтоб остудить.

— Встречала, — сказала я, смеясь. — Я видела, как он к нам на факультет приходил к одной девушке. Кажется, она за него засватана. Махача весь университет знает — он самый красивый из парней, и богатый вдобавок.

Не знаю, как мой язык повернулся такие слова сказать. Не знаю, откуда во мне взялись силы смеяться, отвечая Анне-Ханум. Если бы я сказала, что его никогда не видела, она бы мне не поверила, и бабушка начала бы меня подозревать, а все село — трепать, что Махач приехал из-за меня. Языки далеко уводят, через день они бы так меня опозорили, что, если бы даже я оставалась чистой, как снег на вершине Шалбуздага, люди все равно стали бы видеть на мне черноту. Так у нас в селе работают языки — потом ни за что не отмоешься, никакими деньгами себе доброе имя не вернешь.

Анна-Ханум выдула из блюдца весь чай, вытерла ладонью губы, сморщила их. Вот так тебе, сплетница ты такая, не думай, что ты тут самая умная, в мыслях смеялась я над ней. Бабушка расслабилась. Анна-Ханум встала и отряхнула колени как будто от крошек, хотя она не стала брать с клеенки ни пряников, ни печенья. Что к ее коленям могло прилипнуть, кроме ее собственных липких сплетен?

— Ты смотри какая. — Бабушка сузила глаза, когда, проводив Анну-Ханум, вернулась со двора. — Клянусь, ее язык не знает отдыха. Эта женщина когда-нибудь умрет от своего любопытства. Есть она не может, пока все не разнюхает. Сама уже худая, как палка. Клянусь, от любопытства она сохнет.

— Хорошо ей Хадижа ответила, — сказала Надира. — Она, наверное, думала из-за Хадижи он тут, раз совпало, что они в одно время приехали.

Они с бабушкой захохотали.

— Клянусь, я тоже сначала испугалась, что она к этому ведет, — сказала бабушка.

Вечером, когда дедушка вернулся с годекана, за ужином она рассказывала ему:

— И, значит, заходит она, я как сидела, чуть не упала. Астагфирулла-астагфирулла! Каким нечистым ветром тебя сюда принесло? Аха-ха-ха-ха, значит, дальше что было, слушай. Она тут садится, напротив меня, вот туда, где ты сидишь, а я смотрю на нее, глаз у нее такой весь черный, еще шепчет она что-то про себя. Ну, думаю, точно она мне сейчас тут на все порчу наведет, за тем и пришла. Мы потом с Надирой, клянусь тебе, все углы посмотрели, как бы не подкинула она нам чего. Она стала у Хадижи спрашивать — не знает Хадижа Махача Казибекова? Намекала на что-то…

— А? — Дедушка поднял голову. — На что намекала?

— Что как будто Махач из-за Хадижи приехал. — Бабушка снова засмеялась. — Валла, до чего эти языки только не договорятся. Все село знает, что ему уже засватали невесту. Даже если бы не засватали, Казибековы никогда бы в нашу сторону не посмотрели. Кто мы перед ними? Только через свой труп генерал бы разрешил сыну с нами породниться.

— Я сам! — крикнул дедушка и закашлял, было слышно, как у него в груди что-то булькает. Дедушка кашлял, закрывая рот рукой, и крутил головой. Каждый раз, как из его груди выходил новый кашель, он наклонялся к полу. — Я сам трупом лягу, свою внучку за них не отдам, — сказал он, когда перестал кашлять, и ударил себя в грудь. Его глаза сильно слезились. — Моя внучка — лучше нее никого нет. Посмотри, какая она красавица, умная, учится, хозяйка. И что мне этого генерала бумажки по сравнению с моей внучкой? Кто они такие? Пусть спасибо скажут. Пришли бы, я бы еще сам им отказал. Посмотрели бы…

— Самурхан, — сказала бабушка и покачала головой, она редко называла дедушку по имени. — Давай бросай курить, а? Смотри, как ты кашляешь. Давай, хватит целый день со стариками на годекане сидеть, простываешь ты только там.

— Э-э-э, что ты мне рассказываешь, — дедушка шумно вздохнул красным носом. — Дома сяду, какая это жизнь?

Мне хотелось и плакать, и смеяться. Если бы Анна-Ханум пришла и сказала, что какой-то другой сельский парень приехал из-за меня в село, они бы поверили. Но они ни за что не поверят, что сын генерала Казибекова мог приехать ради меня, потому что мы слишком бедные, а они, даже не по сравнению с нами, — слишком богатые. Аллах, ты создал нас одинаковыми, и в Коране сказал, что все мы равны. Сакина ничем не лучше меня, кроме того, что на мне норка, а на ней — голубая шиншилла. У меня такие же две руки и две ноги, я не хромая и не косая, почему они не могут поверить в то, что Махач выбрал меня?

* * *

Закончились две недели в селе. Город тянул меня, как будто я не могла больше жить без него, как будто он успел отравить меня собой. Я пошла на могилу матери и стояла там недолго, от холодной земли мерзли ноги. Ноги тянули меня туда, где Махач.

— Мама, — шептала я. — Вот увидишь, я выйду замуж за Махача, ты даже не мечтала, мама, что твоя дочь может выйти за сына генерала.

Я вспомнила, как мы с мамой шли на родник, она была в больших резиновых шлепках. Она остановилась, чтобы посмотреть на машину генерала, а он не обратил на нас внимания.

У меня изо рта шел пар и грел мне лицо. Мама, спрашивала я, сколько таких слов надо, чтобы согреть твой холодный камень?

— Я буду приходить к тебе каждый раз, приезжая в село, и вот ты увидишь, мои слова будут горячей и горячей, ты будешь радоваться, слыша, как счастлива твоя дочь. Ты увидишь, мама.

Я посмотрела на твердую землю, накрывающую ее могилу. Желтая трава покрылась мелкими осколками снега. Камни замерзли до самой весны.

— Особенно зимой, мама, я буду говорить тебе горячие слова, и вот ты увидишь, ты согреешься даже под холодной землей.

Я обернулась на село. Из труб выходил дым. Куда он уходил? Аллах, почему ты не сделал так, чтобы люди никогда не умирали?

За мной приехал дядя Вагаб. Он спешил на работу. Я быстро собрала свои вещи. Бабушка с дедушкой махали мне рукой. Они тоже верили, что с каждым разом все будет лучше. На этот раз я не плакала. Когда мы выехали из села, я увидела, что над лысой горой собирается туман. Интересно, кто в нашем селе скоро умрет?

Я увидела Сакину в первый день семестра. Она прошла мимо, мельком взглянув на меня. Запах ее духов змеей тянулся за мной по коридорам, не давая забыть о том, что официально она связана с Махачем, а не я.

Я ждала Сабрину, но она не пришла. В этот день солнце не вышло, в коридорах было темно, мне казалось, в каждом черном углу меня ждет гадалка. Был бы Исмаил жив, если бы Сабрина послушалась ее и перестала со мной дружить?

Я сидела на лекции по зарубежной литературе и смотрела в окно. Дождь капал с крыш. Иногда я переводила взгляд на тетино кольцо с бриллиантом, которое не лезло ей на палец и она дала его мне поносить. Если бы из окна было солнце, камень больше бы блестел.

На перемене все встали со своих мест. Я слышала, как они говорили о Сабрине. А те, кто не знал, что произошло в последний день сессии, громко удивлялись: «Ааа!» Каркали как вороны. Особенно Буталибова не унималась, ей не надоело в тысячно первый раз рассказывать, как те женщины уводили Сабрину.

Только Гаджиева Елена и еще одна новенькая сидели одни. Рядом с Еленой лежала ее норка, как будто она не могла с ней расстаться. А новенькая мне не понравилась. На ней была короткая юбка выше колен. Волосы, сразу видно, в химической завивке, распущенные до пояса. Еще у нее была неприятная родинка над губой.

— Хадижа, какое у тебя кольцо! Покажи, покажи! Тебя засватали? — незаметно подошла ко мне Мадина.

— Мадина, ты так подходишь! — вскрикнула я. — Когда засватают, я тебе первой скажу.

— Обязательно мне первой скажи. А то я переживать за тебя буду, Хадижа. — Мадина обернулась на Джамилю и Раису, возле которых они с Наидой всегда терлись. Зимой Джамиля наконец вышла замуж и с тех пор стала еще высокомерней.

Мадина улыбнулась. Как будто я не знаю: она сдохнуть от зависти готова, когда кто-то у нас на курсе выходит замуж.

— За себя почему не переживаешь? — спросила я. — Что-то я не вижу ни одного бриллианта у тебя на пальцах.

— Мы просто переживаем — ты же с Сабриной дружила. Вдруг тебя постигнет та же участь. — Ее слова, сказанные с притворством, подползали ко мне, как тихие змеи по траве. Точно так же я один раз в детстве сидела на камне, смотрела на горы, вокруг было тихо, только птицы пели, потом опустила голову — а у моих ног извивалась змея.

— Я буду знать, Мадина, как сильно ты за меня переживаешь, — я улыбнулась, — и первой позову тебя на свою свадьбу. Может быть, и ты когда-нибудь позовешь меня. — Я специально с выражением произнесла «когда-нибудь», чтобы она знала — с такими ногами-бутылками и лицом-чуреком ей долго свадьбы ждать придется.

Она тоже улыбнулась и отошла.

Сдохни, подумала я ей вслед.

Джамиля с Раисой наклонились друг к другу и зашушукались. Ничего, шушукайтесь, думала я, вот когда выйду за Махача, тогда узнаете, тогда вы не как змеи будете извиваться, а ковром стелиться у меня под ногами. Особенно Джамиля. Пусть подавится своими овощными ларьками, все равно им до семьи Махача далеко.

Всю неделю я только и делаю, что жду. Постоянно думаю о Махаче. С тех пор он больше не присылал мне эсэмэс. Я спрашиваю себя — почему? почему? почему? Только этот вопрос вертится в моей голове. А перед глазами у меня плывет Сакина в свадебном платье. Мое сердце становится похожим на атласную подушечку, в которую тетя втыкает иголки, чтобы не потерялись. Вопросы, которые приходят в мою голову, — как иголки для сердца. Скорее бы уже все стало понятно.

Еще я боюсь, что Сабрина бросила университет и больше никогда в нем не появится. Я останусь на курсе одна — мне больше не с кем дружить. Даже у этой новенькой подруга нашлась — Гаджиева. Хотя сразу пошли слухи, что новенькая — непорядочная. В первый же день ее с занятий увезли какие-то парни на машине. Она всем рассказывает, как будто засватана. Лично я не верю, что с таким поведением можно замуж выйти. Аллах, какой у нее язык! Она такие вещи про себя говорит! Она рассказывала Гаджиевой, что встречалась с одним богатым парнем и еще сделала два аборта от него. Даже ее родители об этом не узнали — они в селе живут. Я ушам своим не поверила, когда Буталибова это на своем языке принесла. И, короче, эта новенькая еще как будто сказала, что, прежде чем она выйдет замуж за того сельского чабана, за которого ее родители засватали, она тут в городе как следует погуляет, а потом зашьется. Если так посмотреть, у нас на курсе много непорядочных. Хотя порядочных больше.

Как мы сегодня хохотали на латинском! Аминат Казиевна стояла возле окна и диктовала окончания. Неожиданно она замолчала и еще ближе подошла к окну.

— Вы посмотрите… вы только посмотрите… — тихо проговорила она.

Она схватила со стола блокнот и на своих коротких ногах быстро-быстро поспешила за дверь.

— Наверное, война началась, — сказал Сулик.

Мы все бросились к окну. Возле остановки стояла длинная иномарка с открытой дверью, и низкий парень в кепке за руку тянул в нее одну нашу однокурсницу. Она улыбалась и как будто не хотела садиться. В тот момент, когда он ее уже почти затянул, из университета выбежала Аминат Казиевна и стала вытаскивать эту девушку из машины.

— Типус в кепке! — кричала она. — Ни стыда, ни совести!

— Э, чё еще за типус?! — стал кричать в ответ он.

Мы не слышали, что Аминат Казиевна говорила ему дальше. Ее седые волосы поднялись, как перья у воробья. Парень тоже ей что-то отвечал, но Аминат Казиевна при каждом его слове на шаг подходила к нему, как будто собиралась клюнуть. Когда она подошла к нему впритык, он быстро прыгнул в машину и уехал с сильными пробуксовками. Аминат Казиевна побежала за машиной и стала записывать ее номер в блокнот. Мы хохотали как сумасшедшие.

Она вернулась вся в красных пятнах.

— А если бы я не успела?! Увез бы в неизвестном направлении! — говорила она. — Вы только посмотрите, метр с кепкой, только с горы спустился, а уже к у-ни-вер-си-те-ту на ли-му-зи-не подкатил… — Аминат Казиевна выставила вперед грудь и так, раскачиваясь, пошла к окну, чтобы показать, как он подкатывал. — Но ничего, я тут возле окна стою, все вижу. Здесь у меня все номера записаны. — И потрясла в воздухе блокнотом.

Она вернулась к окну, и мы снова начали записывать окончания. Теперь я поняла, почему во время пар она всегда стоит у окна. Такая же любопытная, как бабушка. Ей какое дело до других?

Прошла неделя, и я уже думала, что Сабрина никогда не придет, но сегодня она пришла. Когда она появилась в аудитории, я сначала подумала, что это еще одна новенькая. На ней была длинная юбка, платок, который она завязала так, чтобы спрятать все волосы, и ни грамма косметики на лице. Не только я смотрела на нее во все глаза, все повернулись и смотрели.

Сабрина мне улыбнулась наполовину. Платок на ней был завязан так туго, что кажется, держал опухшие бледные щеки, чтобы они не провисали. Клянусь, я не узнала бы ее, если бы встретила в городе. Я так хотела спросить, где она была, что с ней случилось за этот месяц, вопросы уже прыгали с моего языка, но я заставила себя молчать — слишком много посторонних ушей было вокруг.

На перемене никто к нам не подходил, и я тихо спросила у Сабрины, где она была. Она ответила, что болела, но я не поверила.

— Сабрина, это правда, что Исмаила убили? — не выдержала я.

— То, что его убили, — это правда, — сказала она и отвернулась.

Я сначала думала, что разговор закончен — Сабрина смотрела на стену, а не на меня.

— Мой Исмаил для меня — герой. — Она повернулась ко мне и сказала это тихо.

Аллах, если он боевиком был, других людей убивал, какой он тогда герой? Я думала, когда Сабрина узнает, чем он на самом деле занимался, она откажется от него. Она так часто смеялась над закутанными, а теперь сама пришла в платке. Вот почему я не могла поверить собственным глазам. Что эти женщины с ней сделали, чтобы она так изменилась? Все, кто проходил мимо нас, смотрели на Сабрину как на умирающую. Как будто она смертельно болела и они пришли выразить соболезнование. У нас на курсе было сколько хочешь непорядочных, но таких закрытых в платок еще не было.

Я еле дождалась конца третьей пары, чтобы поговорить с Сабриной без ушей. Оказалось, что она спешит домой делать намаз. Она раньше никогда не молилась. Я все равно пошла за ней.

— Может, время пройдет, ты другого человека встретишь и еще будешь жить с ним счастливо, — сказала я ей, когда мы оторвались от других студентов.

— Зачем? — спросила она. — Я уже была счастлива.

— Вай, когда ты была счастлива, Сабрина? Сколько раз ты с ним встречалась? Ты даже замужем за ним не была!

— Всевышний послал мне это испытание за мои грехи, — сказала она. — Кого-то он испытывает беднотой, кого-то голодом. У меня он забрал любимого человека. В любом случае, никто раньше времени не умрет. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

— Сабрина, ты откуда такие слова взяла?! — удивилась я. — Ты раньше никогда так не разговаривала. Зачем теперь так говоришь?

— Раньше я многого не понимала, теперь понимаю, — сказала она.

Я не могла узнать ее. Раньше она громко разговаривала, сразу ругалась, если что не нравилось, даже несколько раз я слышала от нее запрещенные слова. Что теперь с ней случилось? Она разговаривала тихо, как будто ее больше ничего не волновало, смотрела только себе под ноги.

— Смерть невозможно избежать, она придет когда написано, — стала говорить Сабрина, и я хотела закрыть уши руками. Это те женщины наговорили ей такие слова, а она их теперь за ними повторяет.

— Зачем ты в платок закуталась? — спросила я.

— Потому что с тех пор, как убили Исмаила, я выходила на улицу и чувствовала стыд перед Всевышним за то, что не соблюдаю его законы.

Аман, я так испугалась, что даже не знала, что ей ответить. Мы шли молча. Прошли центральную больницу. Я мечтала, чтобы дорога поскорее закончилась. Если бы я могла убежать, я бы убежала. Но вместо этого мне приходилось идти медленно, потому что Сабрина теперь все делала медленно — двигалась, говорила. Можно было подумать, за ней наблюдают со всех сторон и она боится сделать лишнее движение.

— Хадижа, ты любишь Всевышнего? — спросила Сабрина, когда мы перешли дорогу и стал виден мой дом.

— Конечно люблю! Зачем спрашиваешь? — еще больше испугалась я.

— Тогда почему ты не молишься? — снова спросила Сабрина.

— Откуда ты знаешь, что я не молюсь? Я каждый день молюсь — утром и вечером.

— Ты неправильно молишься, Хадижа, — сказала она. — Чтобы правильно молиться, надо намаз делать. Ты знаешь, что если посчитать, то в Коране слово «день» встречается триста шестьдесят пять раз? Столько же дней в году. Ты знаешь, что Всевышний сказал — в судный день мы соберем вас по кончикам пальцев? Ты знаешь, что он имел в виду? Отпечатки пальцев. А их начали снимать только в восемнадцатом веке. Ты знаешь, зачем на земле есть горы? В Коране сказано, что Всевышний установил на земле горы, чтобы земля туда-сюда не ходила. Еще тогда он открыл это людям. Если бы гор не было, на земле каждые полчаса происходило бы землетрясение. Кто я такая, чтобы не соблюдать законы Всевышнего? Нельзя жить приниженно — только для того, чтобы поесть и в туалет сходить. Надо думать о вечной жизни.

— Откуда ты знаешь, что вечная жизнь есть? — чуть не заплакала я.

— Всевышний сказал нам, что есть. Кто я такая, чтобы ему не верить? И там, иншалла, мы все встретимся. Чтобы не сомневаться в том, что рай есть, надо молиться. Я в этом не сомневаюсь. Если ты начнешь изучать ислам, тебе тоже это откроется.

— Сабрина, что они с тобой сделали?! — закричала я.

— Я счастлива, что появились люди, которые заставили меня задуматься, — медленно сказала она. Мы уже подошли к моему дому, и я хотела побыстрее от нее убежать. — Если Всевышний нас чему-то обязал, кто мы такие, чтобы ослушаться? Кто знает, успеем ли мы перед смертью покаяться…

Я быстро с ней попрощалась и нырнула в подъезд. Было такое чувство, как будто я с нашей соседкой с пятого этажа поговорила. Аллах, прости меня, если я сказала что-то неправильное. Я теперь поняла за что тетя, Миясатка и все другие вокруг так не любят закутанных. За то, что они постоянно с тобой об Аллахе хотят говорить, а ты с ними споришь, но потом начинаешь бояться, что в этом споре сказала что-то против Аллаха, какими-то неосторожными словами обидела его. А он возьмет и тебя после этого накажет. А если бы всякие закутанные не заводили разговоров о нем, то ему не за что было бы тебя наказывать. Я теперь тоже боялась — мало ли, вдруг какие-то мои слова Аллаху не понравились и он сделает так, чтобы Махач меня забыл навсегда. В таких разговорах чувство появляется, будто идешь по канату. Неправильный шаг сделаешь вправо или влево, и упадешь, и все — Аллах тебя больше никогда не поднимет.

Сабрина, такая умная, думает, если у нее Исмаил умер, она теперь имеет право всем лекции читать. Конечно, если бы Махач умер, я бы в тот же день с ума сошла. Только Махач неправильными вещами не занимается, и как я его люблю, Сабрина своего Исмаила никогда не любила. Теперь она говорит, что в другой жизни с ним встретится. Как ей легче, так она и говорит. Если бы другая жизнь была, что, разве моя мать сидела бы там в раю спокойно, когда мне столько раз здесь, на земле, было плохо? Единственное, чего я хочу, — это выйти замуж за Махача и жить с ним счастливо в этой жизни. А что будет потом — я так далеко не заглядываю. Аллах, прости меня, если я сейчас сказала что-то неправильное.

* * *

Я наконец-то поняла, на что похож город. Он похож на бабушкин слоеный пирог. Бабушка готовит его редко, потому что он много времени отнимает. Сверху под тестом — картошка с кусочками сушеного творога, потом идет еще один слой теста, а под ним внизу — перекрученное мясо с перцем. Сначала, когда откусываешь, только картошку с творогом чувствуешь, и кажется, что это простая еда, потому что картошку мы часто едим. Но когда пожуешь, жирный острый сок мяса начинает течь по языку в горло, и тогда только понимаешь, что у пирога вкус не простой, что надо его есть осторожно. В городе тоже так: на поверхности как будто все порядочные — в мечеть ходят, молятся, садака дают, старших уважают, а когда чуть-чуть в городе поживешь, до тебя доходит, что у него тоже второй слой есть, и там очень много черного, нехорошего, острого, как перец.

Правильно та гадалка нам сказала — каждый сам свой выбор делает. Если бы дедушка знал, какой выбор перед тобой ставит город, он бы не показывал мне в детстве черного барана и белого. В селе так просто показать пальцем на белого барана, а в городе даже не видно сначала, какого цвета этот баран. Но все равно каждый сам виноват, потому что внутри что-то такое сидит, наверное, черное борется с белым. И когда ты хочешь выбрать черное, белое все равно бьет тебя по плечу и говорит — подожди, ты неправильный выбор делаешь. Я всегда чувствую, как белое бьет меня, но почему-то все равно показываю пальцем на черное. Зачем я это делаю? Может быть, шайтан, который звал меня в детстве, так и не оставил меня?

В тот день я хотела уйти после второй пары, лишь бы мне не идти по дороге с Сабриной. Меня тоже можно понять: Сабрина, которая пришла после зимних каникул, — это уже не та Сабрина, с которой я подружилась в начале года. Она больше не может нормально разговаривать. Когда я на перемене стала рассказывать ей о том, что видела, как Гаджиева вместе с новенькой садилась в машину к каким-то парням, она не захотела слушать и перевела разговор на Всевышнего. Клянусь, я хорошо к Сабрине отношусь, но зачем я должна всегда ее религиозные разговоры слушать?

Я спустилась в коридор, чтобы посмотреть расписание на следующую неделю. Кто-то сзади ко мне подошел.

— Хадижа… — позвал меня мужской голос.

Я повернулась. Это был друг Махача Шамиль, за которого он просил в столовой. Этот Шамиль еще смеялся над моим желтым костюмом.

— Давай отойдем немного, мне надо с тобой поговорить, — сказал он.

Все мысли разом пришли в мою голову — с Махачем что-то случилось, и он прислал Шамиля предупредить. Или Шамиль пришел сказать, что Махач уже женился, недаром я за эту неделю ни разу не видела Сакину. Или он, может быть, ничего не знает про нас с Махачем, и пришел опять просить у меня телефон.

Я отошла от расписания — туда, где раньше в углу сидела Нинушкина мама. Там было темно, но все равно в глаза сразу бросалось, какая у этого Шамиля испорченная кожа — вся в красных дырочках, как будто он оспой болел.

— Хадижа, давай куда-нибудь пойдем посидим. У меня к тебе важный разговор, — сказал он, в упор глядя мне в лицо.

Его взгляд был горячим, и я боялась, его глаза оставят такие же дырки на моем лице. Я подняла руку, потрогать свою щеку, она была гладкой.

— Я никуда не пойду, — ответила я. — Здесь говори, что хочешь сказать.

— Это серьезный разговор, — сказал он. — Тебе он нужен больше, чем мне. Это про Махача.

— Здесь скажи мне про Махача, — все равно говорила я.

— Здесь я не могу. Чего ты боишься? Что я тебе сделаю? Твои однокурсницы ходят с парнями, чай пьют. Сейчас же не Средние века. Если ты хочешь про Махача знать, давай сходим, посидим спокойно, без резких движений пообщаемся.

Я знала, что не надо мне с ним никуда ходить. Этот Шамиль, он мне чужой человек. Бабушка убила бы меня за один разговор с ним. Но если он хочет сказать мне что-то важное? Что-то такое, от чего зависит наше с Махачем будущее счастье? Клянусь, если бы Махач мне за эту неделю прислал хоть одно эсэмэс, я бы с ним не поехала. Но от Махача не было никаких новостей, как я могла отказаться узнать что-то важное о нем?

Мы вышли из университета, и он повел меня к серебристой иномарке.

— В «Академии» давай поговорим, — сказала я, чтобы никуда с ним не ехать.

— Там одни знакомые, поговорить спокойно не дадут.

Белое толкало меня в плечо и говорило не садиться в его машину. Но из-за того что я уже дала согласие, я не остановилась. Сколько раз уже такое со мной было — я знаю, что так делать не надо, но все равно делаю.

Мы поехали сначала по Двадцати Шести Бакинских Комиссаров, повернули налево и проехали продуктовый рынок «Анжи». Дальше уже начинался Редукторный поселок, а это далеко от центра. Я хотела остановить машину и выйти, но тут до меня дошло, что, наверное, он меня везет к Махачу. Или почему тогда он не поговорил со мной в машине? От радости у меня забилось сердце. Неужели я сейчас увижу Махача?

Я посмотрела на Шамиля. Он сидел ко мне боком и как будто внимательно следил за дорогой. Еще больше, чем его кожа, мне был противен его тонкий кривой нос. Его ноздри раздувались и показывали рыжие волоски. Клянусь, если бы он до меня дотронулся, меня бы сразу стошнило.

Мы проехали какие-то гостиницы и озеро. Наконец машина остановилось.

— Выходи, — сказал он.

Я вышла из машины и пошла за ним. Он подошел к какому-то низкому зданию, на котором сверху кривыми буквами было написано «Кальянная». Аман, зачем Махач позвал меня в такое место? Зачем я согласилась сюда прийти? Еще есть время остановиться — повернуться и убежать отсюда, думала я, но вместо того, чтобы убежать, я переступила порог.

Внутри было темно. По бокам от дверей стояли две девушки в узких брюках и с вытянутыми утюжками волосами. Они показали на проход, закрытый бархатными занавесками. Шамиль вошел первый, а я за ним. В комнате не было окон, но когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела, что Махача там нет. У меня сразу подогнулись ноги, и я стояла, теперь не зная, что мне делать.

— Что стоишь? — спросил Шамиль. — Садись.

Он показал на низкие диваны, обтянутые зеленым атласом. На них лежало множество подушек с золотой бахромой. Между ними стоял низкий стол, на нем чайник и вазочки с сухофруктами. Еще во всю стену там был аквариум, в котором плавали золотые рыбки с длинными светлыми хвостами.

— Зачем ты меня сюда привез? — спросила я. — Не собираюсь здесь сидеть. Быстро говори, что хотел сказать, и я пойду отсюда.

— Садись, — он подошел ко мне и тронул мою руку.

— Вай, не трогай меня! — крикнула я и отдернула руку. — Говори что хотел, или я сейчас ухожу!

— Хадижа, успокойся, — стал говорить он. — Не делай резких движений. Посиди пять минут. Тебе какая разница, ты сразу уйдешь или пять минут посидишь, раз ты все равно уже здесь. Попей чай. Расслабься. Садись.

Я села на диван и стала застегивать на себе шубу. Я застегнула даже самую верхнюю пуговицу воротника, хотя и на улице ее никогда не застегивала. Он стал наливать в чашки чай, а я все время смотрела, не отводя глаз, на золотую рыбку, которая била по воде хвостом.

— Короче, я тебе хотел сказать, если ты, конечно, сама не знала, что Махач еще в прошлом году засватал себе девушку… — сказал Шамиль и откусил финик.

— Мне ты это зачем говоришь? — спросила я.

— Да ты пей чай, чё ты как не родная, — засмеялся он, потянулся руками вверх и лег на свой диван. — На тебе он никогда не женится, потому что ты, Хадижа, — сельская дурочка, и ты не представляешь, ты даже себе представить не можешь, чья дочь та девушка, которую Махач засватал.

Я смотрела только на рыбку. Я не смотрела на него. Мне был противен звук его тонкого голоса. Он говорил так, как будто очень устал и ему даже рот лень открывать. Как будто я ему жена, и он встал утром и зевает передо мной неумытый. Меня чуть не стошнило от этой мысли. Зачем он так лежит передо мной?

— Мне ты зачем это говоришь? — спросила я, не отрывая глаз от рыбки.

— Ты правильно сейчас, Хадижа, делаешь, что смотришь на рыбку, — сказал он, — потому что та девушка — золотая рыбка, а ты по сравнению с ней — головастик в канаве. Ты понимаешь это? Вот, понимай. Ты кто? Твой отец кто?

— Тебе-то что? — грубо сказала я.

— А я тебе добра желаю, Хадижа. — Он сел и придвинулся ко мне. — Махач с тобой погуляет, но никогда на тебе не женится. Что ты будешь потом делать? Правильно, потом ты будешь локти кусать. Говорить, какая я была маленькая дурочка, доброго Шамиля не послушалась. Пусть Махач живет с Сакиной, они друг другу подходят. Тебя его семья никогда не примет. Рядом с ним ты всегда будешь чувствовать себя оборванкой.

— Если это все, что ты мне хотел сказать, тогда я пойду. — Я хотела встать.

— Э, не-не-не-не-не-не, ты сейчас никуда не пойдешь. Ты сначала чай попьешь. — Шамиль придвинул ко мне чашку. — А я тебе еще не все сказал.

— Говори, и я ухожу.

— А что, если есть, Хадижа, один парень, который искренне влюблен в тебя? — стал говорить он. — Который тебе желает одного только добра и, может быть, готов жениться на тебе?

— Зачем этому парню на мне жениться, если я живу в канаве, а мой отец никто? — спросила я, стараясь не показать, что в голосе накопились слезы.

— А может быть, он так в тебя влюблен, что ему все равно, кто твой отец. Что ты на это бы сказала?

Я перестала смотреть на рыбку и посмотрела на Шамиля. У него дергалась одна сторона рта, и он специально сжимал губы, чтобы этого было не видно.

— Я бы сказала ему «нет», — тихо ответила я.

— Ты хорошо подумала? — его лицо стало твердым. — Ты осознала, что Махач не для тебя? На что ты вообще купилась? На его внешность?

Я не успела ему ответить, когда занавески раздвинулись и в комнату вошла девушка, у которой на талии был еле завязан прозрачный платок. Сверху был один лифчик, который открывал почти всю грудь. Ее длинные черные волосы болтались ниже пояса, а лицо было закрыто тканью, видны были только ее большие черные глаза с длинными ресницами и тонкие высокие брови. Мне стало стыдно, мое лицо запылало.

Девушка стала танцевать перед Шамилем, она трясла белым животом, как в фильмах, которые тетя Зухра мне ни за что не разрешила бы смотреть. Она встала перед ним на колени и дергала грудью. Он поднес к губам трубку от кальяна и пускал этой девушке в лицо дым, пока она танцевала перед ним. Этот дым белыми пучками шерсти расходился по темноте комнаты. Грудь девушки колыхалась, как хвост золотой рыбки. Я сидела будто на раскаленной печке. Я хотела, чтобы это поскорее кончилось. Мои ноги приросли к полу и стали такими тяжелыми, что я не могла их поднять. Я так крутила пуговицу на воротнике шубы, что она оторвалась. Шамиль, усмехаясь, вытащил из кармана голубую бумажку в тысячу рублей и долго засовывал ее в лифчик. Я перестала смотреть на них и смотрела только на золотую рыбку. Как я могла оказаться здесь, крутилось в голове. У меня было такое чувство, как будто это происходит не со мной. Как будто я провалилась под землю, и там началась совсем другая жизнь.

Наконец девушка встала и, перед тем как выйти, посмотрела мне в глаза. Она, кажется, хотела быть доброй со мной, чтобы я не думала о ней плохо. Но разве я могла ее уважать? Откуда она взялась? Неужели ее родители не знают, чем она тут занимается? Куда ее родственники смотрят?

— Смотрю я, понравилась тебе эта рыбка, — сказал Шамиль, когда девушка вышла. — Эта девушка тоже мечтала стать золотой рыбкой, а видишь, где оказалась и чем вынуждена заниматься. Смотри, Хадижа, это тебе предупреждение — не связывайся с Махачем.

— Нет! — только и смогла сказать я.

— Что «нет»? — насторожился он.

— Я бы сказала тому парню — нет! — повторила я.

— А как ты думаешь, понравится Махачу, если я расскажу ему, где ты сегодня была? Ты хорошо подумала, прежде чем зайти сюда? Ты не боишься, что я ему расскажу об этом?

Пока Шамиль это говорил, в его голосе появилось что-то злое. Я боялась его, но вместе с этим, если бы мне не было так противно дотрагиваться до него, я бы ударила его по лицу.

Я быстро встала и побежала к выходу. Бархатные занавески ударили меня по лицу. Я даже не посмотрела на девушек, которые продолжали стоять у входа. Что я наделала?! Как я могла сюда прийти, думала я. Когда я вырвалась на улицу, на дневной свет и холодный воздух, мне стало ясно, какую ошибку я совершила. Почему я раньше, когда он подошел ко мне в университете, этого не понимала. Я как будто была в темной комнате с закрытыми окнами и не могла разглядеть в ней ничего, а потом кто-то открыл окно, и все стало ясно.

Мимо проезжала маршрутка, я остановила ее. У меня тряслись колени. Люди в маршрутке смотрели на меня, и мне казалось, что они все про меня знают, как будто за мной тянулся кальянный дым, как будто я сейчас сидела перед ними в прозрачном платке на талии и с открытой грудью.

Я потеряла Махача! После этого он ни за что не захочет со мной общаться. Я опозорила себя! Что я наделала?! Аллах, спаси меня, если ты еще от меня не отвернулся!

Сто раз за вечер я хотела написать Махачу, чтобы оправдаться перед ним. Но я думала: если Шамиль ему еще ничего не сказал, зачем я буду говорить первой? Может, он ему и не расскажет. А с другой стороны, мне не давали покоя слова, сказанные Шамилем, — о том, что Махач никогда на мне не женится. Но не могла же я спросить Махача — собирается он на мне жениться или нет? Он ничего такого мне не обещал. Но с другой, с третьей стороны если смотреть, то тогда он ни меня, ни нашу семью, ни наших сельских стариков совсем не уважает. У меня горела голова. Я легла спать, но не могла уснуть. В темноте мне виделась то гадалка, то та полуголая девушка, то дым от кальяна, то золотая рыбка. Я засыпала и просыпалась. Звала Махача. И наконец он мне написал, что завтра приедет в университет. Он не назвал меня по имени, не спросил, хочу я его видеть или нет. Но главное — он услышал меня. Даже на расстоянии те, которые любят, могут услышать друг друга. Или Шамиль ему уже все рассказал, волновалась я, может быть даже преувеличил, приплел то, чего не было. Со страхом и надеждой я ждала завтрашнего дня.

Когда я вышла из маршрутки, Махач уже стоял у входа в университет. Я подошла к нему, боясь поднять глаза на его лицо.

— Пошли, — сказал он, и я послушно пошла за ним.

Он шел не оборачиваясь, как будто был уверен, что я за ним побегу. Мне стало обидно, я говорила себе, что лучше мне пойти на занятия.

Я еще не видела, чтобы парни в городе так модно одевались. На Махаче была коричневая кожаная куртка с рыжим мехом и светло-голубые джинсы. Хоть на мне и была шуба, после разговора с Шамилем я начала чувствовать себя оборванкой по сравнению с Махачом.

— Садись, — он подошел к низкой синей машине.

Машина была слишком низкой. Мы сидели и молчали, а я радовалась, что у машины темные стекла и никто меня в ней не видит. От Махача пахло тонким одеколоном. Я уже начала узнавать этот запах. Ни от кого больше так не пахло. Когда я дышала им, мое сердце плавилось.

Я повернулась — он смотрел на меня. По его взгляду я сразу поняла, что он все знает. Если бы было можно, я обняла бы его, так в этот момент мне стало его жалко. Вместо этого я закрыла лицо руками и стала плакать.

— Что ты теперь плачешь? — спросил он.

— Я думала, с тобой что-то случилось, я думала, что ты там меня ждешь, — сквозь слезы сказала я.

— Ты думала, что я потащу тебя в «Кальянную»? — спросил он.

— Я же не знала, куда он меня везет. Он сказал, что хочет про тебя что-то важное сказать. Я испугалась и поехала. Клянусь тебе, Махач! — Я впервые назвала его по имени.

— Ты думаешь, я сам бы к тебе не приехал, а послал его? — спросил он.

— Я всю неделю про тебя ничего не знала, я думала, с тобой что-то случилось. — Я стала плакать еще сильнее.

— Хватит плакать. — Он убрал мои руки от лица. Когда он дотронулся до меня, я вздрогнула. — Что он тебе еще сказал?

— Сказал, что ты засватал какую-то девушку, чью-то дочь. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — А меня ты хочешь опозорить.

— Чью-то дочь… — повторил Махач. — И ты ему поверила?

Я замотала головой. Какая разница, поверила или нет, все равно после того, как он дотронулся до моей руки, я бы больше не смогла уйти от него. Мне было теперь все равно. Если бы он держал меня за руку, я бы прыгнула с ним в пропасть, лишь бы он меня не отпускал.

— Ты уже второй раз плачешь из-за меня, Хадижа, — сказал он и улыбнулся.

— Третий, — поправила его я.

— Нет, второй, — сказал он, — я считаю.

— Ты неправильно считаешь, Махач. Ты не помнишь, как много лет назад в селе вы натянули веревку, привязанную к дереву? Я споткнулась об нее и упала, а вы еще стояли и смеялись надо мной, когда я плакала.

Махач нахмурился и скривил рот, как будто вспоминая.

— Это была ты? — спросил он, и я кивнула головой.

— Я тебя с детства помню, — сказала я.

— С детства? — переспросил он и засмеялся.

Мы смотрели друг другу в глаза не отрываясь. Если бы сейчас сами собой открылись дверцы машины, мы бы поднялись в воздух из нее и летели бы по небу на крыльях. Когда я смотрела Махачу в глаза, мне казалось, что я уже лечу. Я взглядом говорила ему — если бы ты знал, сколько раз я на самом деле плакала из-за тебя, несчетное количество раз. А он как будто говорил мне, что теперь мы будем всегда вместе. Я бы бросилась за ним в пропасть. Я больше не хотела, чтобы у него был богатый дом и дорогая машина. Я хотела только, чтобы был он — его глаза, его руки и его сердце. А больше мне ничего не надо, я и так счастлива. Клянусь, если бы мне сейчас сказали, что у Махача ничего нет, что он самый бедный человек на свете, я все равно бежала бы за ним, пока хватило сил.

— Хадижа, — сказал он, — если я тебе не позвоню или не напишу в другой раз, ты никого больше не слушай. Значит, у меня дела, и я уехал из города, но я все равно к тебе вернусь.

Он завел машину, и мы поехали. Я не спрашивала его, куда. Мне было все равно. Мы немного отъехали от университета, завернули за юридическим корпусом и поехали по пустой улице, с двух сторон от которой стояли огромные дома.

— Ты знаешь, чей это дом? — Махач показал на белый дом с колоннами. — Это дом моего отца, — сказал он.

Это был не дом, а дворец. Я еще никогда не ходила в этой части города. С этим домом ничто не могло сравниться, только дома, стоящие рядом.

— Ты здесь живешь? — спросила я.

— Да, я здесь живу, — ответил он.

— Сколько денег нужно заработать, чтобы построить такой дворец? — снова спросила я.

— А мой отец этот дом не заработал, он его украл, — засмеялся Махач.

Я подумала, он пошутил, и засмеялась вместе с ним. Но когда я подняла на него глаза, то увидела, что он со злобой смотрит на дом своего отца. Я не стала об этом думать, мне достаточно было того, что Махач рядом со мной.

— Я верну тебя на занятия. Ты еще успеешь на вторую часть пары, — сказал он и посмотрел на золотые часы. — Скоро я приеду снова, и мы поговорим о нас. А ты пока никого не слушай.

Махач остановил недалеко от нашего корпуса. Я вышла, и он не уезжал, ждал, пока я дойду до входа в университет. Я знала, что из машины он сейчас смотрит на меня. Поэтому несколько раз поворачивалась и махала ему рукой, а он махал мне в ответ. Я больше не хотела быть гордой.

С этого дня у меня появилось чувство, что снова с неба спустилась та невидимая рука и сплела между нами толстую ковровую нитку, тесно привязав ее концы к нашим сердцам. Когда время шло, а Махач долго не появлялся, нитка натягивалась и рвала мне сердце. Но если бы кто-нибудь когда-нибудь захотел ее порвать, мы бы оба умерли. Мы больше не могли жить друг без друга.

* * *

Странно, как быстро жизнь полетела. Я не успеваю записывать ее в тетрадь. Она полетела как раз в тот день, когда я почувствовала легкий ветер, идущий с моря. Он быстро пронесся мимо меня, когда я, выйдя из машины Махача, шла и, как обычно, оборачивалась, а Махач улыбался, глядя на меня. Ветер пронесся, а я не успела почувствовать в нем весеннюю траву и цветы. Но он ударился о гору Таркитау, которая, как каменный щит, заслонила ему дорогу дальше. Ветер отскочил от нее и полетел обратно. Я тогда уже подходила к дверям университета, почти взялась за ручку. Ветер размахнулся и ударил мне в спину, шуба надулась. Он схватил мои волосы, поднял их, растянув по воздуху во всю длину, и набросил их мне на лицо, как будто игрался со мной. Я засмеялась и обернулась еще раз, посмотрела на Махача через растрепанные волосы. Он тоже смеялся.

Иногда мне кажется, что мысли, которые приходят к нам в детстве, — самые правильные. Разве не с детства я думала, что влюблена в Махача? Теперь наша любовь сбылась. А когда я в детстве смотрела на покрытое снегом село, всегда думала, что оно умирает на зиму. И горы вместе с ним. Это теперь благодаря Сабрине я знаю, что горы уходят глубоко в землю и там держат ее крепко. Значит, они, как айсберг в море, умирают только с виду, одна верхушка кажется застывшей, а внутри горы живые. Только никогда раньше я не чувствовала, как приходит весна. В селе она наступала быстро и одинаково — каждый год повторялась ковром на горах, цветами у нас в саду и пением речки. А в городе весна пришла с морским ветром. От этого ветра можно было опьянеть. Я попросила Махача отвезти меня на берег моря.

Мы поехали, когда началась первая пара. Я больше не боялась, что тетя узнает. Моя судьба уже решена. Даже если тетя решит отослать меня в село, Махач найдет меня там. Он найдет меня, где бы я ни была.

Взявшись за руки, мы пошли по песку. Он был завален пластиковыми бутылками и другим мусором. Из него выглядывала даже старая мужская туфля. Махач нашел большой камень, и мы поднялись на него. Ветер нас сталкивал, но мы все равно стояли. Я прижималась к плечу Махача. Море пахло кислой тиной и водорослями. Сверху летали чайки и кричали. Я посмотрела в глаза Махача. В них отражалось море. Мне казалось, я сошла с ума, опьянела от этого ветра, как мужчины Пьянеют от коньяка. Мои волосы плясали у меня за спиной, и я смеялась не переставая. И чайки тоже кричали не переставая.

Не знаю, что в это время случилось с морем? Может, оно обиделось на меня? Подумало, я смеюсь над ним? Тот ветер, который оно послало на нас, мог бы сломать дерево. Из моря выросла огромная волна. Она была как стена многоэтажного дома. Перестав дышать, я ждала, что из моря поднимется гигантское чудовище, похожее на дракона, я видела такое в каком-то мультике. Не знаю, что случилось со мной, но мне почему-то хотелось кричать, громким, не своим голосом звать этого дракона, чтобы он поднялся огромной горой, схватил нас и унес к себе на дно. Мне хотелось топать ногами и звать его «Дракон! Дракон!», пока он не поднимется из глубины. Мне даже казалось, я вижу зубцы на его спине. Как будто вся наша земля — это большой дракон, голова которого лежит на дне Каспийского моря. Зубцы на его спине — горы. И когда дракон шевелится во сне, происходит землетрясение. «Дракон!» — звала я про себя, прижимаясь к плечу Махача. Мне снова вспомнилась гадалка, а в ушах зазвучали ее слова — «каждый сам делает свой выбор». Но сейчас мне было все равно, что с нами будет, главное — чтобы мы всегда были вместе.

Волна с такой силой ударила о берег, что своим пенным языком задела камень, на котором мы стояли. Я вскрикнула. Тогда Махач обнял меня и встал к морю спиной, чтобы закрыть меня от ветра. А я дышала его запахом и продолжала смотреть, как волна медленно отползает назад, как будто жалея, что не достала нас. Но я знала, она снова вернется. От ветра слезы навернулись мне на глаза.

— Ты опять плачешь? — спросил Махач.

Он взял меня за лицо и наклонился ко мне. Это был первый раз, когда мы стояли так близко друг к другу. Когда его губы прикоснулись к моим, ветер все же схватил нас и понес по городу дальше, мы перелетели пляж, ударились о Таркитау и вернулись назад на наш камень. С другой стороны к нам снова кралась волна. Губы Махача были твердыми и мягкими. Ковровая нитка как будто смотала наши сердца в один клубок.

— Махач, я хочу всегда быть с тобой, — сказала я.

— Ты и будешь, — ответил он.

Махач обещал поговорить с отцом. Он хотел рассватать Сакину и жениться на мне. Что ответит его отец, которого я только один раз видела в детстве? Что мы будем делать, если он скажет «нет»? Я вспомнила, как бабушка говорила: генерал разрешит Махачу жениться на мне только через свой труп. Волнение и страх заставляли меня еще громче смеяться навстречу ветру.

* * *

Я так и знала. Клянусь, я знала, что так получится, потому что такие дела по-другому не заканчиваются.

Начали снова братья Гасановы. Как только они приезжают со своих соревнований, у нас на курсе обязательно что-то случается. В прошлый раз они сломали ухо Яралиеву Фуаду из параллельной группы. Его еще все Фунтиком называют. Они, короче, сказали ему, что, если у него ухо будет сломано, как у них, все будут думать, что он борец, и побоятся с ним махаться. А Фунтик — такой дохляк. Братья Гасановы зажали его своими граблями с двух сторон, попробовал бы он не согласиться.

— Чё ты ломаешься? — говорили они ему. — Крутым станешь, в политику пойдешь. Короче, за слова отвечаем, все на районе тебя бояться будут.

Фунтик улыбался, как будто ему неудобно было братьям отказывать. Не знаю, каким амбалом надо быть, чтобы от Гасановых уйти.

— Ты нам еще спасибо скажешь, — сказал один из братьев. — Другие сами стараются себе ломать, у них не получается. Мы тебе сейчас грамотно сломаем одно ухо.

Гасановы делали Фунтику сзади подсечки, толкали друг друга плечами, как будто силой мерились, и хохотали как больные. Мы с тетей недавно смотрели «В мире животных» по телевизору. Там обезьян показывали, они точно так же толкались и укали. Клянусь, если братьев Гасановых в зоопарк посадить, никто в жизни не догадается, что они, не обезьяны.

Один из братьев вывел Фунтика в коридор и с той стороны прижал головой к косяку двери. Фунтик весь побледнел, просил:

— Не надо… не надо, да…

— Эй, братья Гавс, — подошла к ним Нинушка. — Оставьте его в покое.

Всегда она не в свое дело нос сует. Еще так расставила ноги, как будто самая крутая. Зачем с такими ногами короткую юбку носить?

— Ты как нас назвала? — подошел к ней один из братьев. — Ты за слова свои можешь ответить?

Но все равно видно было, что он не хочет с ней связываться из-за Гамзата. Все знали, что Гамзат — больной и на спор может с десятого этажа прыгнуть.

— Я за все свои слова отвечаю, — хрипло сказала Нинушка.

— Тогда обломись! — Гасанов выбежал в коридор и с силой захлопнул дверь перед Нинушкиным носом.

Фунтик закричал на весь университет. Когда дверь открылась, он лежал на полу, у него из уха текла кровь.

— Больные, что ли! — заорала Джамиля и схватилась за живот.

Еще никому не было видно, что она беременна, но она уже чуть что хваталась за живот.

— Орангутанги! — сказала братьям Нинушка и гордо пошла на свое место.

После этого случая Фунтик две недели не ходил на занятия. Потом пришел со сломанным ухом. Я понимаю, когда уши сломаны у таких, как братья Гасановы или Гамзат, но на Фунтике это ухо не смотрелось — будто его взяли от другого человека и пришили к его голове. Все равно никто бы в жизни не поверил, что Фунтик — борец.

В этот раз они подошли к Мадине на перемене и поднесли к ее лицу свою трубку.

— Фу, убери, да! — крикнула сначала она, а потом замолчала и стала смотреть.

Братья Гасановы в это время толкали друг друга и смеялись. Через минуту примерно Мадина вскочила и побежала докладывать Джамиле с Раисой. «А-а-а! А-а-а!» — каркали те. Возле них сразу собралась толпа. Все стали поворачиваться в сторону Гаджиевой. Она сидела красная. Рядом ее шуба лежала.

Оказалось, у них на трубке было грязное видео с Гаджиевой. Потом его все посмотрели. Я тоже своими глазами его видела. Она сидела в машине, там было темно, но все равно видно, что это она. И какой-то парень, лица которого не было видно, говорил: «Давай, да, давай… Чё ты боишься? Я же сказал, женюсь я на тебе. За свои слова отвечаю». А Гаджиева, она еще в шубе тогда была, убирала его руки и говорила: «Не надо… Не надо…» Но что-то я не заметила, чтобы она сильно сопротивлялась. Он ее еще уговаривал: «Чё ты? Если у тебя никого не было, тебе боятся нечего. Я же сказал — женюсь». Он стал снимать с нее шубу. Она покраснела как рак. Он снял с нее кофту и лифчик, и она сидела, закрываясь руками, и вообще на него не смотрела. Потом там началось такое, что мне стыдно стало смотреть. Зачем я вообще эту грязь должна смотреть? Но лицо этого парня на видео так и не появилось. А я лицо его хотела увидеть.

Гаджиева легла на стол и плакала, когда братья Гасановы показывали ей трубку. Она не хотела смотреть, но они все равно совали трубку ей в лицо и смеялись. Весь стол был в ее слезах. Мне ее немного жаль стало. Я так и знала, что к другому общение с новенькой не приведет. Раиса с Джамилей смотрели на нее с такими противными улыбками, как будто святые на грешницу. Честно говоря, если бы у Гаджиевой кроме шубы был еще овощной ларек в Москве, не так уж над ней бы и смеялись.

— Если она ему дала, он никогда на ней не женится, — громко сказала Раиса.

— Кто еще это видео посмотрит, тот урод! — громко выкрикнула с заднего ряда Нинушка.

Гаджиева продолжала плакать, она все слышала. Все говорили о ней так, как будто ее здесь не было. На самом деле, так оно и было — ее больше не было, потому что теперь она для всех перестала быть человеком. Вай, нельзя же быть такой дурой.

* * *

Мне кажется, тетя начала что-то подозревать. Она сказала, мы ждем важных гостей, и мне надо одеться красиво. Раньше я тоже помогала ей встречать гостей, но она никогда не просила меня одеваться специально для них.

Дядя достал из бара бутылку дорогого коньяка. Тетя внимательно осмотрела все ковры на полу. Задыхаясь, нагнулась и ладонью проверила пыль под кроватями и диванами.

— Я тебе устрою, если хоть одну соринку увижу, — сказала она мне.

Аман, чуть не обиделась я, откуда тут соринки возьмутся, когда я сегодня, как вернулась с занятий, два часа пылесосила? Иногда они с бабушкой так похожи бывают.

— Все должно блестеть, — сказала тетя. — Чтобы придраться ни к чему нельзя было.

Кто к нам будет придираться, удивилась я. Зачем так нервничать из-за каких-то гостей, не короли же они?

Тетя и сама оделась как на свадьбу — в шелковую тигровую блузку и длинную капроновую юбку.

— Иди кольцо надень, — сказала она мне.

С самого начала я догадывалась, зачем приходят эти гости, но прогоняла эту мысль. Я только не могла понять, зачем тетя делает это сейчас, когда мы с Махачом ждем только согласия генерала? Может быть, ей снова кто-то про меня натрепал?

Когда гости — муж и жена — пришли, я еще больше убедилась в своих подозрениях.

— Быстрее, Хадижа, быстрее… — подгоняла тетя, когда я складывала мясо на поднос.

В это время на плите в кастрюле варился хинкал. Может, я забыла крышку приоткрыть, а может, она сама на кастрюлю съехала, но только в тот момент, как эта женщина заходила в кухню, кастрюля зашипела, и из нее на плиту полился бульон.

— Хадижа, ты что делаешь? — зашипела на меня тетя, поднимая крышку.

— У каждой хозяйки хоть один раз хинкал убегает, — засмеялась женщина.

Тетя, как увидела ее, сразу заулыбалась.

— Хадижа у нас хорошая хозяйка, но сегодня волнуется, — сказала она.

Зачем она так врет, спрашивала я. Я, что ли, из-за этой кастрюли должна волноваться?

Женщина смотрела на меня как на халву. Чем больше она смотрела, тем слаще становилось ее лицо.

— Как Маратик? — спросила тетя.

— Через две недели приезжает, — ответила женщина, и они с тетей захихикали. — Дядька ему наконец отпуск дает. Он у дядьки на фирме работает. В Москве жизнь, сама знаешь, какая, все бегут, все спешат, времени ни на что не хватает.

— И не говори, — вздохнула тетя. — Сколько я Русика прошу, хоть один раз в день позвони, чтобы мне спокойно было. Времени, говорит, нет. Что делать? Москва…

— Я тоже говорю, давай приезжай, — снова начала эта женщина. — Жениться пора. Засватать мы без тебя сможем, а свадьбу сыграть — уже не получится.

— Сейчас и без жениха мулла некях делает, — сказала тетя.

Когда они заговорили про свадьбу, у меня отнялись руки, и я уронила на плиту кастрюлю, которую приподняла, чтобы слить из нее бульон. Из кастрюли вылетели брызги и обожгли мне руки.

— Ай! — вскрикнула я.

— Что стало? — как будто заволновалась та женщина и приблизилась ко мне.

Я убрала руки за спину — не надо мне, чтобы она меня трогала. Тетя на меня так посмотрела, что ясно было — когда они уйдут, она меня убьет. Аллах, говорила я про себя, не хочу я замуж за их Маратика! Пусть себе его оставят!

— Хадижа сегодня волнуется, — улыбнулась тетя, протягивая мне дуршлаг.

Она встала спиной к женщине и еще раз так на меня посмотрела, что, клянусь, от одного взгляда можно было умереть.

— Я свекровка хорошая, — стала говорить женщина. — Ты же знаешь, Зухра, наша Заремка как сыр в масле катается. Она когда беременная была, я ей вообще тяжелую работу делать не разрешала — только стирку, уборку на нее оставляла. Готовила сама. Фрукты ей все девять месяцев покупала.

— Знаю я, Эльмира, знаю, мне можешь не рассказывать, — ответила тетя. — И Маратик какой у вас, я что, не знаю? Такой молодой, а уже в банке в Москве работает.

— И симпатичный. — Женщина мне подмигнула.

Аман! Какие они были противные! Что им от меня было надо? Почему меня никто не спрашивал? Пусть бы только спросили, я бы сразу сказала, что не нужен мне их Маратик. Фатима тоже после зимней сессии замуж за своего банкира вышла. Где он теперь? Пожил с ней две недели для приличия и уехал, как будто ему там срочно работать надо. Можно подумать, никто не знает, чем он там занимается. Фатима уже месяц в слезах ходит — думает, у него там другая жена. Стопроцентно так и есть. Он ей даже не звонит. Специально женился на ней, чтобы родственники заткнулись. И никакие картины ее не спасут, хоть сто тысяч картин ее отец нарисует. Как будто никто не знает, какие мужчины подлые бывают! Даже мой дядя и то Надиру обманывает. Потому что наши женщины только пашут и рожают, а русские — только с мужчинами встречаются и за собой ухаживают.

Еще в коридоре, подходя к комнате с подносом, я услышала, как дядя хохочет. От хохота он начал задыхаться.

— Кто? Сын генерала Казибекова?! — через смех говорил он и хлопал себя по коленам. — Ты серьезно или сказками мне зубы заговариваешь?

Комната закружилась у меня перед глазами. Откуда он знает про Махача? Что этот мужчина рассказал ему про нас?

— А, Хадижа… — сказал дядя, увидев меня. — Неси сюда, неси…

Я не знала, как мне пройти расстояние от двери до стола. Поднос с хинкалом стал тяжелым, будто котел с кипящим маслом.

Мужчина стал пристально смотреть на меня, когда я ставила тарелки с подноса на стол. Мои руки дрожали, и с одной тарелки упал кусок мяса.

— А-а-а, волнуется племянница, — добродушно сказал дядя. — Ставь, ставь.

Я ставила медленно, чтобы еще что-то услышать, но они не хотели при мне говорить. Я вышла из комнаты, прошла несколько шагов по коридору, но вернулась, встала за занавеску, прижав к груди пустой поднос.

— Какие сказки, Вагаб? — сразу заговорил мужчина. — Своими глазами я видел эти списки. Казибеков же из села твоей жены? Давай ты сам с ним договаривайся. Ты видел, какой у него дом на Дахадаева?

— Ты давай тоже не гони, — еле слышно сказал дядя. Он всегда говорил тихо, когда собирался отказать. — Генерал тоже не тот человек, к которому можно с таким разговором подойти. Наказать может…

— Ва! Если не к таким людям ходить, к кому ходить? — громко спросил тот мужчина. — Он по тройному тарифу заплатит…

Мое сердце билось о поднос. Было такое чувство — если я сейчас уберу поднос, сердце вывалится мне под ноги. Сзади послышались шаги. Я отскочила от двери и пошла навстречу шагам по коридору.

— Красавица, красавица, — негромко сказала женщина, поравнявшись со мной, и противно сощурилась.

На кухне тетя резала апельсины кружочками. Когда она повернулась ко мне, ее щеки были в пятнах.

— Ты что меня позоришь? — злым шепотом спросила она. — Что ты возишься два часа с подносом? Что с тобой сегодня?

— Кажется, я что-то не то съела. Живот болит, не могу, — сказала я. — Можно я пойду полежу?

— Ты с ума сошла?! — Тетя чуть не задохнулась. — Что люди скажут? Что им больную невесту подсовывают?

— Тетя, я не собираюсь за их сына замуж!

— Что ты сказала?! — Тетя так дернулось, что из-под платка ей на глаза упали волосы, она подула на них, чтобы откинуть. Руки у нее были в апельсиновом соке. — Тебя кто спрашивать будет? — продолжила она шептать так, чтобы, кроме кухни, ее нигде не было слышно. — Еще как выйдешь, и спасибо мне скажешь, что я тебе такую партию нашла. Неблагодарная…

— Тетя, я благодарная, просто…

— Иди, быстро неси тарелки, кому сказала!

Я поставила на поднос тарелки с соленой черемшой и помидорами. Аллах, что они говорили про Махача? Какой тариф? Какие списки? Причем тут Махач вообще? Я хотела бежать в свою комнату, схватить трубку и позвонить ему. Но тетя за мной следила. От нетерпения я сходила с ума.

Гости ушли поздно ночью. Как я ни старалась, больше ничего не смогла услышать. Когда тетя и эта женщина сели с мужчинами за стол, они перестали говорить о работе. В городе во многих семьях женщины могли сидеть за столом с мужчинами.

Прежде чем я ушла в свою комнату, мне пришлось собрать со стола тарелки и вымыть их. Я все делала очень быстро, как будто во мне подключилась новая батарейка.

— Ты смотри, — с подозрением следила за мной тетя. — При гостях двигалась еле живая, а теперь бегает, как будто завели. Я тебе говорила, ты мне еще спасибо скажешь. Такой парень, такой парень — машалла-машалла…

— А ну быстро положи! — крикнула тетя, когда я принесла веник, чтобы подмести с пола крошки. — Ты не знаешь, если ночью полы подметать, за чабана замуж выйдешь?!

— Тетя, оставь, да, эти глупости, — сказала я, убирая веник.

Только-только за мной закрылась дверь моей комнаты, я схватила трубку и написала Махачу: «Мне надо с тобой поговорить! Что-то случилось». Не успела я отправить эсэмэс, как трубка завибрировала. «Быстро говори что», — написал Махач. «Я не могу сейчас», — ответила я. «Завтра утром возле университета», — написал он.

Я думала, что не буду спать всю ночь — мучиться, думая о подслушанном разговоре. Я переживала за Махача еще больше, чем из-за сватовства. Если Махач не поговорит с отцом в ближайшее время, тетя выдаст меня замуж без моего согласия. Я лучше в речке утоплюсь, чем выйду за другого! Я вспомнила, как в детстве к нам в дом приходили Курбатовы сватать мою мать. Теперь я понимала, почему она все время молчала в те дни. Бабушка заставляла ее так же, как теперь тетя хочет заставить меня.

Машина Махача стояла прямо напротив входа в университет. Раньше он ставил ее подальше от любопытных глаз. Хотя иногда от злости мне хотелось, чтобы он подъехал к самому входу, чтобы Сакина увидела нас.

Когда я вышла из маршрутки, Махач выскочил из машины.

— Давай быстро садись, — сказал он.

Я никак не могла привыкнуть к его низкой машине — сидеть было неудобно, мои колени почти доставали до подбородка. Махач завел ее, и мы поехали. Мы часто просто катались по городу.

— Рассказывай! — приказал он.

— Меня хотят засватать, — я начала плакать.

— За кого? — спросил он так спокойно, что мне стало обидно.

— За какого-то из Москвы… — ответила я через слезы.

— Хадижа, хватит постоянно плакать! — прикрикнул он.

— Аман, ты что на меня кричишь? — я убрала руки от лица.

— Я тебя сто раз просил, не говорить «Аман»! Ты же в университете учишься, а разговариваешь как сельская бабушка… — Махач стал смотреть на дорогу.

Я отвернулась к окну.

— Ты сказала своей тете, что не хочешь выходить за него? — спросил он.

Такое у меня появилось чувство, как будто он на меня очень злой и только сдерживается, чтобы не закричать.

— Я сказала, что не хочу… — еле ответила я.

— Если ты сказала, почему она тебя за него выдает? — с раздражением спросил он.

— Аман! Махач! Значит, когда тебя спрашивали, хочешь ли ты жениться на Сакине, ты сказал «хочу», и поэтому ее за тебя засватали?! — крикнула я, перестав плакать.

— Ты, дурочка, на меня голос не повышай. У меня с утра и так настроение плохое.

— Тогда останови машину, я выйду. Катись к своей Сакине, она тебя заждалась. Ничего, я выйду замуж за кого сватают. Ты еще у меня посмотришь. А ты — хайван, оставайся со своей змеей, — гордо сказала я, сама не веря в то, что говорю ему такие слова, хотя знала, что без него я умру.

Махач ничего не ответил. И тогда со мной случилось то, что случалось всегда. Я бы полжизни сейчас отдала за то, чтобы помириться с Махачом и остаться в его машине. Но делала я все наоборот.

— Останови машину! — еще раз повторила я. — Дай мне выйти!

— Никуда ты не пойдешь. Сиди на месте, — его голос стал усталым.

В этот момент я готова была умереть от жалости к Махачу, так я его любила. Но я отвернулась к окну и не сказала ни слова.

— Хадижа… — позвал меня Махач.

Я промолчала.

— Хадижа… — позвал он снова. — Ты долго будешь молчать? Не обижайся, я просто вчера устал.

Я смотрела в окно и говорила себе — повернись к нему, скажи ему что-нибудь, не молчи. Но вместо этого продолжала молчать, как будто кто-то схватил меня за язык и не отпускал.

— Хадижа! — крикнул Махач.

Он остановил машину, повернул меня к себе и обнял.

— Я хотел поговорить с отцом, когда сделаю одно дело. Но, кажется, придется поговорить с ним раньше, — сказал он, а я слушала, как из-под дубленки стучит его сердце. Оно было таким слабым, что почему-то напомнило мне того цыпленка, который только что вылупился из яйца, я схватила его, а он умер. С силой я прижала Махача к себе. Мне хотелось передать ему свое сердце, чтобы он стал сильней. Пусть бы я умерла. Пусть бы он сто раз жил с Сакиной. Я все равно могла отдать ему свое сердце.

— Хадижа, какая ты глупая, — сказал он, прижимаясь губами к моим волосам. — Я увезу тебя. Не бойся — мы всегда будем вместе.

— Ты мне обещаешь, Махач? — спросила я.

— Я тебе обещаю, — ответил он.

— Я умру без тебя, Махач, — сказала я.

Аллах, я хотела, чтобы это никогда не кончалось. Я хотела вечно сидеть вот так, прижимаясь к Махачу. Аллах, говорила я, даже если ты можешь дать мне еще тысячу счастливых минут, из всех них я выбираю эту.

— Ну все, поехали, — Махач отодвинул меня от себя.

— Еще что-то надо тебе сказать, — остановила его я, и он снова прижал меня к себе. — Вчера я слышала, как дядя Вагаб говорил с тем мужчиной, который приходил меня за своего сына сватать. Они про тебя говорили, Махач.

Сердце Махача перестало биться. Я прижимала ухо к его груди, но ничего не слышала. Только потом оно слабо застучало, и перед глазами снова встал тот цыпленок, который старался сломать слабым клювом твердую скорлупу.

— Что они говорили? — спокойно спросил Махач.

— Что-то про списки. И еще про то, что с генерала можно взять по тройному тарифу. Еще дядя сказал, что генерал — не такой человек, с которым так просто разговор завести. А тот мужчина сказал, что своими глазами списки видел.

— Ты уверена?

— Я слышала! Сначала я подумала, что они про нас знают, но потом вышла, встала за занавеской и все подслушала. Я ни слова не поняла из того, что они говорили.

— Тебе и не нужно этого понимать. Не волнуйся, я разберусь. Это мелочи, — сказал Махач.

Я подняла лицо, и чуть не вскрикнула — таким бледным он мне показался.

— Не говори никому ни слова о нашем разговоре. Через несколько дней вопрос решится. — Он посмотрел мне в лицо и спросил: — Если будет нужно, ты со мной убежишь?

Я молчала.

— Хадижа, отвечай — да или нет? — Он взял меня за плечи и сжал.

— Да… — ответила я.

* * *

Счастье приходит вместе с весной. Я мечтала не переставая — у меня вся жизнь впереди. А те, кому от жизни оставалось мало, начинали вспоминать, как были счастливы когда-то весной.

Аминат Казиевна открыла окно, в него влетел свежий ветер и, кажется, загнал назад латинские окончания, которые она собиралась произнести. Несколько минут она стояла молча возле окна, вдыхая воздух. Когда она к нам повернулась, ее глаза странно блестели. Было непонятно, засмеется она сейчас или заплачет.

— Мне вспомнилась белая лошадь… — сказала Аминат Казиевна. — Сегодня я расскажу вам о ней.

Мы радостно положили ручки на столы. Какое счастье не записывать латинский, когда в окно врываются свежий ветер и яркое солнце! Хочется схватить свои вещи и бежать! Хочется делать что-то, а не сидеть, закупоренной в аудитории, как в бочке!

Аминат Казиевна снова повернулась к окну и смотрела туда, точно так же, как это делал мой дедушка. Наверное, сейчас она видела там не студенток, которые садились в чужие машины, а белую лошадь.

— Однажды мы всем курсом поехали сажать картошку… — начала она.

Все сразу засмеялись. Я представила, как Джамиля на двадцатисантиметровых шпильках вытаскивает из земли картошку своим длинным маникюром, а Нинушка в колготках сеткой и короткой юбке закидывает мешок с картошкой на спину и уносит его, согнувшись, на кривых ногах. Как хорошо, что Советский Союз закончился. Не хватало мне еще на учебе пахать, думала я.

— А сколько денег за мешок платили? — спросил Сулик.

Даже если бы Сулик никому не говорил, что он сельский, я бы все равно догадалась по его рукам. У сельских ладони шире, потому что мы с детства привыкли таскать тяжести.

— За мешок, Сулейман, ничего не платили. Если бы вы в своей сельской школе не веснушки считали, а учили историю, то знали бы, что в Советском Союзе все было общим. — Аминат Казиевна повернулась к нему.

Сулик покраснел. Как хорошо, что я не родилась рыжей, а то бы краснела каждую секунду.

— Если все было общее, почему теперь у одних больше, а у других в тысячу раз меньше? — спросил Сулик.

— Кто смог, тот украл, — засмеялась Нинушка.

— Потому что несправедливость. — Сулик еще больше покраснел. — Кто жил в селе ничего украсть не успел, одни городские все захапали. А чё, остальные не люди, что ли?

— А вы, Магомедов, переживаете, что сами украсть не успели? — подошла к нему Аминат Казиевна.

— Не, я за несправедливость переживаю, — ответил Сулик.

— Сулик, чё ты паришься, — сказал один из братьев Гасановых. — Они думают, если у них деньги есть — они молодцы, типа умники такие, сами заработали. Короче, в одну минуту они могут все потерять — в назидание, что не вспоминали про Всевышнего.

— Ты смотри-ка! — Аминат Казиевна отошла от Сулика. — Братья Гасановы, оказывается, разговаривать умеют!

— Э, чё вы сразу оскорбляете? — спросил один из братьев.

— А ты, если такой правильный, откуда деньги на поступление взял? — хрипло спросила Нинушка.

— Чё сразу «где взял»? — заговорил другой брат. — Мы чемпионаты выигрывали, нас так сюда приняли.

— Вот-вот… — Аминат Казиевна стала ходить по рядам, — а лучше бы приняли способных, тех, кто хотя бы одно крылатое выражение на латинском способен повторить.

— Аквила нон каптат мускус, если чё! — крикнули Гасановы и захохотали.

— Вы поняли, Магомедов? — Аминат Казиевна опустила очки на кончик носа и стала смотреть на Сулика. — Если не хотите воровать, идите в спорт. Там вам мозги отобьют, уши сломают, зато пристроят на хорошее место. Может, президентом станете.

— Чё сразу «мозги отобьют»? — обиделся один из братьев. — В мечеть иди, Сулик, там тебе все про справедливость расскажут.

— Кто мне расскажет? — Сулик стал как бурак. — Муфтий, который на такой бронированной машине ездит, что, если ее продать, всю Африку полгода можно будет кормить?

— Нет, ты к ваххабитам иди, Сулик! — крикнула Нинушка. — Там больше про справедливость знают. Может, еще жену тебе подберут — такую же рыжую, как ты, и закутанную.

— Не поняла! — повернулась к ней Сабрина. — Ты что против закутанных имеешь? Если человек исповедует ислам, пускай он ходит как в Коране написано. Почему меня менты в платке останавливают, а тебя в мини-юбке — нет?

— Потому что под мини-юбкой пояс шахида не спрячешь, — со смехом ответила Нинушка.

— Овца! — сказала ей Сабрина.

— От овцы слышу! — ответила Нинушка.

— Алиева, — Аминат Камиловна подошла к Сабрине и стала пристально смотреть на нее, — вам так шло, когда вы ходили без платка.

— Вам бы, как мусульманке, тоже с платком пошло, — буркнула Сабрина.

— А чё сразу без платка? — сказал другой брат Гасанов. — Чё, она правильно говорит, если в Коране написано, зачем женщине платок не носить?

— А сам чё бороду не носишь? — спросил Сулик.

— Я чё, дурак, чтоб меня каждый раз менты в багажник закидывали и избивали. Чё, если я бороду ношу, не пью, не курю, спортом занимаюсь, девочек на районе не цепляю, для них сразу — ваххабит?

— А чё, не ваххабит, скажешь? — спросил Сулик.

— Э, Сулик, сюда смотри, — позвал его другой брат, — ты себя мужчиной считаешь?

— Ты чё, я не понял?! — Сулик вскочил с места.

— Магомедов, сядьте! — Аминат Казиевна стукнула ручкой по столу.

— Тогда сюда же есть смотри, — продолжил Гасанов. — Тебя, короче, ни за что взяли, ты ничего не делал, только бороду носил. И тебя, короче, двадцать пять человек били, пытали, унижали тебя, короче, разными методами. Если ты мужчина, ты же уже не простишь?

— Сразу правильно вопросы ставь, если чё, — сел Сулик. — Если унижали, я лучше как мужчина с оружием в руках умру.

— Тем более за тобой рано или поздно все равно придут, — засмеялась Нинушка.

— Слушай, Касумова, свой язык особенно не распускай. — Один из братьев покрутил пальцем возле ее носа.

— Свой обрубок убери! — Нинушка оттолкнула его палец.

— Ты еще не видела мой обрубок, если чё! — ответил Гасанов, и оба брата захохотали.

— Все! — Аминат Казиевна захлопнула окно.

В это время прозвенел звонок, и она быстро вышла из аудитории.

— Я так хотела про белую лошадь узнать! — пожалела я.

— Не переживай, — отозвалась Сабрина. — Каждую весну она на каждом курсе рассказывает про белую лошадь. Все специально весну ждут, чтобы латинский не учить, только про ее белую лошадь слушать.

— Мне тоже скажи, что это за белая лошадь!

— Да лось это какой-то в белом плаще, — засмеялась Сабрина.

— А?! Какой еще лось? Она же «лошадь», сказала.

— Однокурсник это, короче, ее. Он всегда в белом плаще ходил. Она в него влюблена была. — Сабрина захохотала.

Аллах, я чувствую, с Сабриной что-то происходит. Кажется, весна будит ее тоже.

Мои глаза обманывают меня! Сабрина пришла без платка! Аллах, может, я сплю? Тогда разбуди меня скорее!

Сабрина зашла в аудиторию, когда уже прозвенел звонок, и Кощей начал диктовать свою лекцию.

— Можно? — Она просунула голову без платка в дверь.

— А что делать? — спросил Кощей и пожал худыми плечами.

Сабрина вошла в аудиторию в фиолетовой юбке, которую ей осенью подарил Исмаил. Поднялась к последним рядам, куда я села, чтобы Кощей не видел — я не пишу про его умлауты и дифтонги. Я хотела, чтобы меня ущипнул кто-нибудь, я могла упасть со скамейки! Она еще глаза черным карандашом подвела…. Что с людьми делает весна.

— Без платка тебе гораздо больше идет, — прошептала я.

— Никому не говори, — наклонилась к моему уху Сабрина. — Меня засватали. Родственник наш один.

На перемене все сверлили Сабрину, как будто она голая пришла.

Клянусь, на этих людей не угодишь. Когда закутанная, им не нравится. Снимешь платок, им тоже не нравятся. Честное слово, в этом городе живут такие люди, которые никогда довольны не бывают. Что-нибудь сделаешь, они тебе говорят — почему по-другому не сделала? Сделаешь по-другому, они опять на тебя косо смотрят. Как будто сами все такие святые. Я честно не понимаю, почему, когда они молятся, думают, что они лучше всех молятся. Думают, что Аллах только на них смотрит и радуется. И другим сразу советы начинают раздавать. Ты кто вообще такой, чтобы меня учить? Зачем сидишь, меня осуждаешь? Иди молись, да. Своим делом занимайся, ко мне не лезь. Аллах на тебя смотрит, что он про твою наглость подумает? Клянусь, не понимаю я такого! Вчера еще чабаном был, овец пас, читать, писать и то не умел, сегодня молиться начал и уже всем рассказывает, как надо жить, как будто остальные по сравнению с ним — одни дураки.

— Вабабай, Сабрина, я тебя даже не узнала, — подошла к нам Наида. Я видела, как ее Джамиля с Раисой подослали. — Как не стыдно, такой грех ты натворила.

— Какой грех я натворила? — с вызовом спросила Сабрина.

— Как можно надеть платок, а потом снять? Это же грех… — Наида покачала головой.

— Считай, что это мой личный грех. — Сабрина специально откинула волосы за спину. — Иди и своими грехами занимайся.

Наида посмотрела на нее с презрением и отошла.

— Так смотрят на меня, как будто я убила кого-то или что-то украла… — тихо сказала мне Сабрина. — Дать бы им всем с ноги…

В тот день после занятий мы пошли к драмтеатру смотреть на море. Купили мороженое и долго разговаривали. Сабрину засватал дальний родственник из Ростова. После свадьбы она уедет к нему.

— Он вчера приходил, мне подарок принес, — рассказывала Сабрина, облизывая эскимо. — Сервиз на двенадцать персон. Когда первый раз приходил, подарил мне кухонный комбайн. Он хитрый — специально дарит мне подарки, которые потом к нему вернутся. Родители же мне этот сервиз и комбайн в приданое положат.

— А если он узнает про Исмаила? — неосторожно спросила я.

Сабрина отвернулась от меня и перестала есть мороженое. Ветер поднимал ее волосы, и они почти касались моего лица. От них пахло виноградом.

— Не узнает. — Сабрина резко повернулась ко мне, и ее волосы хлестнули меня по щекам. — Он в Ростове живет. Пусть еще спасибо скажет, что я в таком возрасте за сорокалетнего вдовца выхожу.

— Ты его хоть любишь?

— Конечно не люблю! — Она снова отвернулась. — Только надоело в этих хиджабнутых тряпках ходить…

Мы дошли до низенького заборчика, за которым начиналось море. Уселись на него сверху и болтали, сплетничали. Сабрина постоянно подносила руку к волосам, никак не могла привыкнуть, что теперь без платка. Она хохотала так громко, что прохожие оборачивались на нас. Я обожаю этот город. Обожаю его запах и соль в воздухе. Мы сидели боком к морю. А с другого бока от нас стояла Таркитау. Когда мимо нас прошла девушка в хиджабе, Сабрина проводила ее злым взглядом.

* * *

Зайдя сегодня утром в университет, я сразу увидела их двоих — Сакину и Шамиля. Они стояли возле расписания. Шамиль что-то ей говорил. Сначала я даже не увидела Сакину, а почувствовала запах ее противных духов. Я поднялась по ступенькам, чтобы войти в коридор нашего отделения, и тут они увидели меня. Дырявая кожа Шамиля загорелась. Он злорадно усмехнулся. Душа у него такая же некрасивая, как и его порченое лицо. Сакина повернулась и смотрела на меня застывшим взглядом. Какая она холодная, как змея, и смотрит не мигая. У меня застучало сердце, и я быстро-быстро скрылась за дверью. Что теперь будет, спрашивала я? Я чувствовала, что-нибудь обязательно произойдет.

Первую и вторую пары я сидела как убитая. Хабибула Мусаевич несколько раз задавал мне вопросы. Сама не помню, что отвечала. Сакина заморозила меня своим взглядом. Как Махач мог ее засватать? Она, конечно, красивая, но находиться каждый день рядом с ней — все равно что жить в холодильнике. Каждый раз, как дверь в аудиторию открывалась, я вздрагивала — боялась, что сейчас зайдет Сакина и устроит скандал. От этих богачек можно чего угодно ожидать.

Мое предчувствие не обмануло. Во время большой перемены, когда мы с Сабриной стояли у окна, я увидела Сакину. Она шла по коридору прямо ко мне. У ее длинных ног в плотных черных колготках развевались края шиншиллы. Шиншилла посылала в нашу сторону запах ее проклятых духов. Так пахла трава, растущая в нашем селе за речкой. Однажды мы с Айкой обошли село, сняли галоши и зашли в речку. Я несколько раз падала и ударялась руками о скользкие камни. Когда мы все-таки перешли речку, то рвали на ее берегу траву, покрытую мелкими голубыми цветочками. Сначала она пахла приятно, но когда я растерла ее в пальцах, запах стал очень противным, я не могла дышать и выбросила траву в речку. Речка ее унесла.

Сакина остановилась напротив меня и стала смотреть прямо мне в лицо. Мне казалось, под ее взглядом я приросла к подоконнику и никогда не смогу себя от него оторвать. Она так нагло изучала меня, как будто я была вещью. В ее ушах холодно сверкали бриллианты, и рядом с ними ее неподвижные глаза были похожи на два зеркала. Мне захотелось ударить по ним, чтобы они рассыпались мелкими осколками и порезали ею тонкую гладкую кожу. Наконец на ее губах появилась противная усмешка. Она повернулась и, как королева, пошла назад. Она так и не сказала мне ни слова! Она так меня презирала, что даже словом меня не удостоила! Кровь хлынула к моему лицу.

— Чтоб ты провалилась, проклятая! — шептала я ей в спину. — Чтоб все болезни, какие на свете есть, посыпались на тебя!

Тетя заказала мне приданое в Москве — пеньюары, шелковое постельное белье, атласные занавески и итальянскую мебель. Летом я должна выйти замуж за незнакомого мне человека. Тетя сказала, он видел мою фотографию и я ему понравилась.

— Платье будем у Заремы в салоне покупать, там самые лучшие в городе, — говорила тетя. — Сто-двести тысяч жених на платье даст. Когда деньги принесут, поедем выбирать.

Я плакала по ночам и посылала сто тысяч эсэмэсок Махачу. Но его телефон был недоступен. Где он? Может, потому Сакина надо мной насмехалась, что знала — Махач уехал и больше никогда ко мне не вернется? Когда такие мысли уже не помещались в моей голове, я хватала себя за волосы и с силой дергала их, чтобы вместе с ними выдернуть дурные мысли. Тогда я вспоминала, как слабо билось сердце Махача в тот день, когда он спросил меня, готова ли я с ним убежать. Только воспоминание об этом спасало меня, успокаивало до утра. Я спала, и во сне мне слышалось, как где-то далеко от меня стучит его сердце. Когда я просыпалась, то понимала, что это стучало мое сердце. С самого утра тетя начинала говорить о свадьбе, а я — снова сходить с ума. Я надеялась, что новый день принесет мне новости о Махаче, но проходил и он, а Махач не давал о себе знать. И так прошло больше месяца — тридцать четыре дня. Приближалась сессия и моя свадьба.

* * *

Через месяц моя свадьба. Дядя Вагаб уже выбрал банкетный зал. Я просила тетю, чтобы перед свадьбой она разрешила мне съездить в село на могилу матери. Тетя сказала, что у меня и в городе много дел, а съездить в село я еще успею после свадьбы. Телефон Махача недоступен. Он бросил меня. Я медленно умираю. Где он? По ночам мое сердце бьется все слабее, и поэтому я не слышу сердца Махача. Что с ним?! Тетя не знает, что я хочу уехать в село, чтобы там броситься в речку. Я буду лежать на скользких камнях со сломанными руками, лицом к небу. Мои волосы будут струиться по воде. Махач подойдет к обрыву и бросит сверху цветущую ветку черешни. Ко дню моей свадьбы черешня как раз зацветет. Ветка упадет мне на грудь. Как красиво… Я не хочу, чтобы он прыгал за мной вниз. Пусть умру одна я.

Прости, моя тетрадь, но я больше никогда не открою тебя. Мне больше нечего тебе рассказать.

* * *

«Возьми все самое необходимое и выходи. Машина стоит возле подъезда».

Возьми все самое необходимое и выходи…

Машина стоит у подъезда…

Машина стоит у подъезда!

Я повторяла и повторяла про себя эти слова, которые пришли мне на трубку, когда я уже не верила, что Махач вернется.

Прямо сейчас должны прийти эти люди со своим сыном, чтобы надеть на меня кольцо. Они могут постучать в дверь в любую минуту.

Наша квартира идеально чистая. Стол накрыт. В его середине стоит бутылка дорогого коньяка. От дяди пахнет одеколоном. Тетя одета как на свадьбу.

Возьми все самое необходимое и выходи…

Я металась по комнате, как зверь в клетке. Что брать? Я открыла шкаф, чтобы взять свои вещи, но у меня так тряслись руки, что я рассыпала их. А пакет или сумка? Куда положить веши?

— Хадижа!

Я вздрогнула.

За моей спиной стояла тетя.

— Ты зачем рассыпала вещи?! Быстро собирай, сейчас они придут!

— Хорошо, тетя. Я хотела кофточку переодеть.

— И так сойдешь. — Тетя с подозрением посмотрела на меня и вышла из комнаты. Не зря они с бабушкой сестры.

Аллах, дай мне сил, просила я, дай мне сил ничего ей не показать!

Машина стоит у подъезда, повторяла я про себя. Он ждет меня. Я должна спешить. Я должна выйти раньше, чем они придут. Ноги меня не слушались.

Я вытащила из-под матраса свою тетрадь и сунула ее в сумку. Сняла с пальца тетино кольцо и положила его на видное место.

И выходи…

Я бесшумно вышла в коридор и чуть не вскрикнула. Тетя стояла у двери, она подслушивала. Смотрела на меня, как на воровку.

— Сумка тебе зачем? — спросила она.

Аллах, зачем она меня задерживала?! Махач ждал меня! Они должны были вот-вот приехать!

— Сумка тебе зачем? — повторила тетя.

Что ей сказать? Я не могла ничего придумать.

— Я хочу пойти в магазин, — сказала я.

— Зачем?

Своим большим телом она закрывала весь коридор.

— Иди в свою комнату, — приказала она. — Я позову тебя, когда они придут.

Я зашла в комнату. Прислонилась к двери, прижимая к животу сумку. Я почти падала в обморок. Махач ждал меня внизу. Они могли прийти в любую минуту. Тетя караулила меня в коридоре. Она бы никуда не ушла. Как она могла догадаться?

Я чувствовала, что она стоит по другую сторону двери. Я слышала, как она дышит. Мое сердце стучало у меня в ушах. Снизу Махач должен его слышать.

— Зухра! — позвал дядя Вагаб. — А давай я галстук по такому случаю тоже надену! Где мой галстук?

Я напряглась, готовясь в любую минуту выпрыгнуть за дверь.

Тетя с той стороны молчала и не двигалась.

— Зухра! Ты слышишь меня или нет?!

— Иду! Не кричи! — ответила она.

Послышались ее тяжелые шаги. Слава Аллаху, что она такая толстая и так шумно наступает! Я подождала еще несколько секунд. А потом сделала глоток воздуха, вырвалась из комнаты и что было сил побежала по коридору. Коридор пронесся мимо меня. Дверь была закрыта на ключ! Трясущимися руками я расстегнула сумку, засунула в нее руку. Слава Аллаху, мне сразу попались ключи! Сунула ключ в замочную скважину Когда я его поворачивала, услышала шаги тети.

— Хадижа!!! — крикнула она, но я уже захлопнула за собой дверь.

Я так неслась по лестнице, что с меня слетела тапочка. Я слышала, как дверь нашей квартиры открылась. Раздался топот. Они бежали за мной! Я молила Аллаха спасти меня. Внизу я налетела на входящую в подъезд Миясатку.

— Астагфирулла! — закричала она.

— Хадижа!!! Стой, кому говорю! — орала сверху тетя. — Я тебя все равно поймаю и за волосы притащу! Неблагодарная!

Наполовину босиком я выбежала во двор. Машина Махача стояла у подъезда. Я прыгнула в нее как зверь.

— Быстро!!! — крикнула ему.

Машина взвизгнула. Я обернулась — тетя вместе с Миясаткой бежали за нами и махали руками.

На большой скорости мы проехали несколько улиц.

— Так ты взяла все необходимое? — спросил Махач, посмотрев на мои голые ноги.

— Аман! Они уже к нам шли! Тетя не выпускала меня! Сторожила под дверью! Если бы дядя Вагаб не захотел надеть галстук, сейчас бы на меня надевали кольцо! — крикнула я.

Махач захохотал.

Только сейчас, когда я смогла вздохнуть спокойно, я заметила, как сильно он похудел. Может быть, потому, что он сидел, мне показалось, он стал в два раза меньше. От него пахло по-другому — не тем одеколоном, к которому я привыкла. Новый запах что-то напоминал мне, но я не могла вспомнить что.

— Где ты так долго был, Махач? — спросила я.

— Уезжал, — коротко ответил он.

— Куда уезжал?

— Потом расскажу, — сказал он. — Когда будет время.

Я смотрела на дорогу и не могла поверить — я только что убежала из дома. Теперь мне не было обратной дороги. Тетя, наверное, уже позвонила бабушке и рассказала ей, как я их опозорила. В нашем сельском доме сейчас — большой скандал. Дядя Вагаб по своим связям, наверное, уже искал машину Махача. Они ведь не знали, кто меня украл. А когда узнали бы, что это сын генерала Казибекова, то просто с ума бы сошли от радости. Бабушка с дедушкой и не мечтали породниться с их семьей. Я думала, что родственники Махача, наверное, уже едут договариваться с дядей Вагабом, а через несколько дней мы поженимся, и мне купят белое платье в салоне Заремы.

— Что улыбаешься? — спросил Махач и тоже улыбнулся.

— Представляю, какой будет наша свадьба, — я радостно засмеялась.

— Хадижа, я должен тебе сказать, что такой свадьбы, как ты хочешь, с гостями и платьем, у нас не будет, — сказал Махач.

От этих слов я застыла. Руки Махача твердо держали руль. Из-под рукава его куртки выглядывали золотые часы.

— Ты же всерьез никогда не думала, что мой отец даст согласие на нашу свадьбу? — снова заговорил Махач. — Еще до того, как спросить, я был уверен, что он откажет.

— Потому что я оборванка?

— Потому что для моего отца нет ничего важнее денег. И для него было важно, чтобы наша семья породнилась с семьей такого же вора, как и он сам, — спокойно ответил Махач. — Меня не спрашивали так же, как твоя тетя не спрашивала тебя. Наша семья слишком богата, чтобы позволять нам самим делать выбор. Нас поженит мулла. Он уже ждет нас.

— А что скажет твой отец?

— Мне все равно, что он скажет.

Я отвернулась к окну. Я так мечтала о свадьбе. О том дне, когда меня оденут в белое платье и я с красивой прической в диадеме буду сидеть за столом рядом с Махачом перед тысячью гостей. У всех бывает свадьба.

— У всех бывает свадьба… — сдавленным голосом сказала я.

— Хадижа, — Махач посмотрел на меня, — если ты хочешь быть со мной, принимай все как есть. Другого я тебе предложить не могу. У тебя еще есть время передумать. Если ты не хочешь, я отвезу тебя назад.

Но я все равно еще надеялась, что отец Махача, узнав о нашем побеге, простит его и сыграет нам свадьбу. Махач — его единственный сын.

Махач вздохнул. Я наконец поняла, чем от него пахнет. В нашем селе за речкой начинается лес. Там растет грецкий орех. Орехи созревают и покрываются зеленой кожурой. Ее надо снять — под ней будет скорлупа. Кожура оставляет на руках коричневые пятна, которые не смываются несколько недель. Но в лесу орехи никто не рвет. Они падают на землю, кожура гниет и смешивается с прошлогодними листьями. Поэтому, когда подходишь к деревьям, от них пахнет по-особенному.

Когда все узнают, что меня украл Махач Казибеков, село будет гудеть, как рой пчел. Я представила, как вытягивается костлявое лицо Анна-Ханум, и засмеялась. Махач тоже засмеялся, а потом снова вздохнул.

Через час нас поженил мулла. Мы приехали в частный дом на Редукторном. В доме было два этажа. Снаружи он смотрелся обычным, но внутри была очень богатая обстановка.

Мы сидели перед муллой, я — с закрытым лицом. Он читал над нами молитвы. Под платком я плакала от счастья. Слезы капали на блестящую кофту, которую еще сегодня утром я надевала, собираясь быть засватанной за другого. Правду говорят, что мы сами своей судьбой не распоряжаемся.

Когда мулла ушел, я не успела обрадоваться или испугаться. Все случилось так быстро. Еще два часа назад я стояла в тетином доме, прижимаясь к двери и слушая, как тетя дышит с другой стороны. А теперь я — жена. Всю жизнь я мечтала выйти за Махача. Наконец мое желание исполнилось. Раньше я думала, что, случись это, я улечу на седьмое небо от счастья. Но моя жизнь так быстро стала другой, что я в эти минуты не могу понять — счастлива я или нет.

Аллах, почему так бывает — ты ждешь счастья, всю жизнь молишься о нем, а когда оно приходит, ты его не чувствуешь?

Наверное, не обо всем, тетрадь, я должна тебе рассказывать. Но хорошо, что я успела взять тебя с собой. Махач спит. Я смотрю то на него, то на нервные строчки, которые выходят из-под моей ручки. Во сне он кажется таким беззащитным, что мне постоянно хочется гладить его по волосам и по лицу, но я боюсь его разбудить.

Мы стали мужем и женой. Обратной дороги нет.

Между нами случилось то, что случается между мужчиной и женщиной. Я думала, мне будет стыдно. Мне и было стыдно вначале. Но потом стыд куда-то ушел, и в тот момент, о котором нельзя говорить, я почувствовала, как наши два сердца соединились в одно. Так должно было быть. Этот момент всегда должен происходить между мужчиной и женщиной, когда они любят друг друга. Только после этого их сердца соединяются, и они с тех пор живут с одним сердцем на двоих. Даже если один из них уезжает далеко, сердце все равно больше не делится. Это открылось мне после того, как мы по-настоящему стали мужем и женой, не когда нас поженил мулла, а ночью — после того момента. Если бы я вышла за человека, которого не люблю, а Махач женился бы на Сакине, мы бы всю жизнь жили каждый со своим сердцем. Нельзя жениться на тех, кого не любишь.

Махач повернулся на бок, не просыпаясь. Аллах, никогда его у меня не забирай, как ты забрал моего отца у моей матери. Теперь, в эту ночь, я поняла, почему она умерла, ничем не болея, — сердце тянуло ее в могилу к отцу. Бабушка всегда говорила, что мать вышла замуж по любви. Она прожила с отцом шесть лет. Аллах, это так много и так мало.

* * *

Уже полтора месяца я живу в чужом доме. Не выхожу на улицу, не бываю в университете. До начала лета осталось несколько дней. По утрам я встаю, убираю, готовлю обед. Мы обедаем, и Махач куда-то уходит. Я выхожу на балкон. С него виден край моря. Мне скучно. Мне не с кем поговорить. У меня нет подруг.

Я вышла замуж, но никто меня не поздравил, не подарил мне подарков. Я чувствую себя пленницей. Но у кого я в плену? У Махача? Нет. Он любит меня, и я люблю его. Я ни о чем не жалею, только жду, когда все изменится. Я мечтаю о том дне, когда отец простит Махача, и мы переедем в тот дом с колоннами, и его родители будут обращаться со мной, как положено обращаться с невесткой. Все равно обратного пути нет.

Аллах, не знаю, почему так происходит — раньше я думала, стоит мне выйти замуж за Махача, и я больше ни о чем никогда не буду мечтать, но получается, что одна сбывшаяся мечта тянет за собой другую.

Теперь я мечтаю о том, как мы с Махачем поедем к нам в село и все будут на нас смотреть и качать головами — кто бы мог подумать, что генерал Казибеков породнится с семьей Хасановых? Я выйду с кувшином за водой — гордо, как жена. И бабушка выйдет проводить меня до родника, мы вместе пройдем по сельской дороге, и она подмигнет дедушке, проходя мимо годекана, — смотри, Самурхан, как наша внучка удачно замуж вышла. А дедушка довольно расправит плечи, посмотрит на стариков вправо и влево, высоко держа голову в старой папахе. Мы с бабушкой пойдем дальше, и она будет собирать в подол своей длинной юбки завистливые взгляды и нести их гордо, как золотые слитки. Почему мои бабушка с дедушкой не могут порадоваться за меня? Что они сейчас обо мне думают? Как я хочу их увидеть. Только теперь, оторвавшись от бабушки, я понимаю, как сильно я ее люблю, хоть она и била меня в детстве палкой.

У моих однокурсников теперь сессия. Одна я сижу в четырех стенах. Мне нечем себя занять. Я хочу ходить на занятия, болтать с Сабриной, сдавать сессию. Аллах, ты видишь, сколько желаний вышло из одной сбывшейся мечты?

Только я не верю, что моя жизнь скоро изменится. Родители Махача не хотят признавать меня и принимать его, пока он живет со мной. Я так ни разу и не видела его мать, только слышала, как она по телефону умоляла его развестись со мной, обзывала меня всякими грязными словами — такими, что я не хочу их здесь повторять.

Но когда Махач приходит домой, все меняется. Он приносит с собой запах города. Мы разговариваем, смотрим телевизор, сидим рядом, взявшись за руки. Махач не устает держать мою руку, он может держать ее час или два. И когда моя маленькая рука прячется в его большой, я сразу забываю о своем одиночестве. Мне кажется, что больше мне ничего не надо. А чего я могу хотеть, когда у меня все есть?

Тетрадь, я снова тебя не открываю. Мне не о чем писать. Ничего не происходит. Столько раз мне казалось, что я не буду больше ничего писать, но потом случалось что-то, и я снова начинала. Но теперь уже точно ничего не случится.

Мне не нравятся друзья Махача. Какие-то странные они. Махач уходит с ними на другую половину дома. Мне не слышно, о чем они говорят. Потом Махач зовет меня, и я приношу им чай. Когда я ставлю перед ними чашки на блюдцах, эти мужчины смотрят вниз, они ни разу не посмотрели мне в лицо. Разговаривая, они смотрят вбок.

Конечно, не мне указывать Махачу, с кем ему дружить, но каждый раз, как они приходят, меня начинает трясти от беспокойства. Эти люди ничем не выделяются, выглядят и одеты как все остальные. Но они не похожи на прежних друзей Махача. Точнее, Махач на них не похож. Он всегда был и всегда останется сыном богатенького отца. Хочет он этого или нет. Как, наверное, я навсегда останусь оборванкой. Если бы в наш дом пришел Шамиль, мне и то было бы спокойней.

Только один раз мне удалось подслушать, о чем они говорят. Я сидела на балконе, дышала свежим воздухом и не услышала, как Махач пришел — он открыл дверь своим ключом. Наверное, он решил, что я внизу, потому что я оставила телевизор включенным. Он вернулся не один и провел гостей в ту комнату, из которой был выход на балкон.

— Ключи у тебя? — спросил незнакомый мужской голос.

— Да, — ответил Махач. — Я сообщу, когда он будет один. Ключи тоже тогда передам.

— Когда они уезжают? — спросил третий голос. — Пока ждем, время уходит, мы братьев подставляем.

— Подождите…

Я услышала, как Махач пошел к балкону. Увидев меня, он вздрогнул. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Мне показалось, он чем-то напуган. Взглядом я как будто спрашивала его — что происходит? Кто эти люди? Какие у тебя дела с ними?

— Хадижа, ты что тут делаешь? — наконец спросил он.

— Дышу свежим воздухом, мне же нельзя выходить из дома. — Я не хотела выпускать из себя упрек, но он вырвался сам.

— Спустись, пожалуйста, вниз и приготовь нам чай, — спокойно сказал Махач.

Я встала. Вошла в комнату. Мужчины сидели в креслах, опустив глаза. Они и раньше к нам приходили. И хотя они на меня не смотрели, у меня было такое чувство, как будто они видят меня насквозь.

В ту ночь из окна светила полная луна, падала широким лучом на нашу кровать, и мы долго не могли заснуть, шутили. Я рассказывала Махачу про наших односельчан — он хоть и был из нашего села, но особо никого не знал. Я показывала ему, как открывается рот у Анны-Ханум, когда она видит что-то интересное. Прыгая на кровати, изображала бабушку — как она неслась по лестнице, чтобы сжечь «Гарри Поттера», и как она обычно выставляет ухо, когда подслушивает.

— Хадижа, завтра же я куплю тебе такие же сережки, как у твоей бабушки, — хохотал Махач.

Потом он тоже рассказывал мне разные смешные случаи из своего детства. Как он один раз пошел гулять с мальчиками из двора, а генерал испугался, что его украли, и поставил на уши всю милицию. И как они с Шамилем в пятом классе влюбились в свою одноклассницу и постоянно дрались из-за нее. Я ревновала и в шутку била Махача по губам. Хватала его за шею, чтобы он молчал. Но он вырывался и снова продолжал. Этой одноклассницей была Сакина.

— Почему ты выбрал меня, Сакина же красивая? — спросила я.

— Когда я увидел тебя первого сентября, я понял, что никогда ее не любил, — нехотя сказал он, засмеялся и добавил: — Хоть ты и была в ужасном желтом костюме, я почувствовал, что любил тебя всю жизнь.

— Что ты врешь?! Ты меня всю жизнь не знал.

— Я так почувствовал, — засмеялся Махач.

— Зачем ты тогда приходил просить за Шамиля? — спросила я.

— Шамиль меня попросил. Когда ты назвала меня хайваном, я понял, что сам влюбился в тебя окончательно.

— Я все равно всегда буду любить тебя больше, — вздохнула я, сидя перед ним на коленях.

— Нет. Знаешь почему? — Махач тоже сел. — Сожми руку в кулак, — сказал он, и я сжала руку в кулак. — Видишь, какой он у тебя маленький. Такого же размера твое сердце. А теперь смотри на мой, — он поднес свой кулак к моему, — в два раза больше, значит, и мое сердце в два раза больше. А это что значит? Что я всегда буду любить тебя в два раза больше.

В ту ночь мы спали, тесно прижимаясь друг к другу. Махач не отпускал меня ни на секунду.

Мое настроение меняется через каждые пять минут. Только что мне хотелось плакать, но вот я уже смеюсь. Махач говорит, если бы он знал, что я такая изменчивая, он бы в жизни на мне не женился. Только что я умирала, хотела пиццу, но когда ее привезли к нам домой, я видеть ее не могу, так от нее противно пахнет.

— Быстро убери ее от меня! — кричу я. — Меня сейчас вырвет от одного ее вида!

Махач думает, что я сошла с ума, и я начинаю плакать. Он меня успокаивает, смешит, и я начинаю смеяться. И плакать от смеха.

Что со мной? Я так устала сидеть дома. Я хочу в гости к тете. Но пока семья Махача не признает меня, тетя не сможет меня принять. От этой неопределенности во мне трясется каждая клеточка. По биологии мы проходили фотосинтез. Теперь только я вспомнила это слово, а раньше не могла. Это когда на растение падает свет, в нем каждая клетка начинает делиться на две части. Началось лето, солнце бьет во все окна. У меня такое чувство, как будто я тоже делюсь на две части.

Как жарко в этом доме. Махач обещал поставить кондиционеры, но уехал на два дня. Куда, он мне не сказал. Я умираю от духоты. На улице — сорок градусов. Я сижу на диване вся в поту и плачу не переставая. Я собрала волосы, но они все равно липнут к моему затылку. Мне кажется, я разбухла от этой жары. Моя грудь и мой живот — все разбухло. Я мечтаю о том, что Махач вернется с генералом и он заберет нас в свой дом. Сколько он будет злиться на Махача? Уже два месяца прошло. Я плачу.

Скажу Махачу, когда точно будет понятно. По-моему, уже понятно, но мне не у кого спросить.

* * *

Весь последний месяц, с тех пор как начали приходить эти непонятные люди, я беспокоилась за Махача, но и представить себе не могла, что произойдет. Когда я узнала об этом, то не могла дышать, не могла говорить, только сидела с открытыми глазами, уставившись в одну точку. Я до сих пор не могу поверить в то, что это произошло. Я хочу проснуться и увидеть, что ничего не было.

Генерала убили. Об этом передали по телевизору. Он всегда ходил с охраной, но его убили дома — в том доме с колоннами, когда мать и сестры Махача уехали на свадьбу к родственнице в село. Кто-то ночью открыл дверь ключом, отключил сигнализацию и застрелил генерала, когда он спал. Ему выстрелили из пистолета в голову.

Махач вернулся домой, как раз когда передавали о смерти его отца. Он зашел в комнату, сел на диван, взял у меня из рук пульт и переключил на другой канал. Там шли мультики.

— Ты не слышишь, что передают?! — закричала я. — Убили твоего отца!

— Ну и что? — спросил он.

У меня отнялся язык, и я могла только молча смотреть на Махача. Почему он такой спокойный?! Махач вытащил из кармана пачку сигарет и золотую зажигалку, взял со стола пепельницу, поставил ее на колено, зажег сигарету и начал курить, глядя в телевизор прищуренными глазами. Я не понимала, как он мог спокойно смотреть мультики, когда убили его отца?

Я подбежала к телевизору и выключила его. Махач снова включил пультом. Я выключила. Он включил. Я выдернула шнур из розетки.

— Отойди от телевизора, ты мне мешаешь, — так же спокойно попросил он.

— Твоего отца убили! Как ты можешь так спокойно сидеть, когда твоего отца убили?!

— Он мне давно не отец, — сказал Махач, стряхивая с сигареты пепел.

— А эту зажигалку кто тебе купил, а?! — Я схватила со стола золотую зажигалку и кинула в него. — Эти золотые часы кто тебе купил?!

— Заткнись! — крикнул он на меня.

Я схватилась за голову. Комната кружилась у меня перед глазами. По телевизору говорили, что убийца открыл дверь своим ключом. Я вспомнила разговор, который услышала, сидя на балконе. Махач говорил про ключ. Нет! Нет-нет-нет! Я знала, что этого не может быть! Аллах не мог меня так наказать! Этого не могло быть! Так не бывает!

Мои ноги понесли меня по комнате. Я ходила кругами, спотыкаясь, но не останавливалась. Я не могла сидеть на месте. Что-то толкало меня. Я ходила и ходила, громко прося Аллаха, чтобы это было неправдой. Махач неподвижно сидел в кресле, закрыв лицо руками. Я не знаю, сколько времени это длилось. От ходьбы у меня опухли ноги.

— Хадижа, сядь! — крикнул Махач.

Я не могла остановиться.

— Ты слышишь меня, сядь! — крикнул он снова.

Но я продолжала ходить. Комната кружилась перед моими глазами, и я ходила за ней, чтобы не отставать от этого круга. Я сходила с ума. Я чувствовала, что сейчас упаду от усталости, я хотела остановиться, но не могла.

Махач вскочил с кресла и схватил меня за плечи. Я вырывалась как могла. Я должна была успеть за комнатой. Это не может быть правдой. Я никогда не слышала о таком. Так не бывает же. Аллах, так не бывает. Я кричала эти слова и вырывалась из его рук, но он крепко меня держал. Я хотела побежать и прыгнуть с балкона. Я хотела, чтобы пришла бабушка и накрыла меня своей юбкой. Я звала ее. Потом я звала мать. Махач держал меня еще крепче. Постепенно я успокоилась.

— Хадижа, ты представить себе не можешь, какой он был человек, — сказал Махач, держа меня на руках, как маленькую. — Ты представить себе не можешь, сколько всего на его совести. Ты представить себе не можешь, какие документы проходили через его руки и сколько жизней он отнимал, подписывая их. Скольким родителям, женам и детям он принес горе. И это — мой отец. — Он сжал зубы, и на его щеках выросли две огромные шишки. — Они готовили спецоперацию. Если бы мой отец… Если бы он… Ты знаешь, сколько людей погибло бы? Сколько невинных. Ты думаешь, он не знал, что они невинны? Он знал. Он и другие, подобные ему воры, тянут деньги из Москвы, делят их между собой. Раньше я покупал на эти деньги себе золотые зажигалки, часы и машины. Но больше я так не могу!

— Почему, Махач, почему? — тихо спросила я.

— Потому что, когда я попаду к Всевышнему, он спросит меня — что ты лично делал, Махач, когда убивали твоих братьев? Ты видел, что твой отец совершает преступления, и что ты делал? Вместо того чтобы бороться, ты пил чай с пряниками! Носил золотые часы! Курил дорогие сигареты! Покупал дорогие машины… Что я скажу Всевышнему? Что я отвечу ему?

— А вдруг он тебя не спросит, Махач?

Махач поднял голову и посмотрел на меня так, как будто видел впервые. Его руки ослабли, он больше не держал меня крепко.

— Ты знаешь, чем мы с тобой отличаемся? — спросил он. — Ты сомневаешься в том, что он задаст мне этот вопрос, а я в этом уверен.

— Скажи мне правду, Махач, это ты сделал? Ты сделал это своими руками? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Не задавай мне вопросов, на которые я не смогу ответить. — Он отпустил меня.

Я лежала на диване и смотрела на потолок, пока в комнате не стемнело. Махач сидел рядом со мной на полу, прижимаясь ко мне головой. Это был конец. Я не знала, что с нами будет. Что будет с нашим ребенком? Что сделают с Махачем, когда все узнают? Что будет со мной? Потолок потемнел. Никто из нас не вставал, чтобы зажечь свет.

— Единственное, о чем я жалею, — это что связал тебя с собой, — хрипло сказал Махач, не поднимая головы. — Ты мечтала совсем о другом. Я не смог тебе дать того, о чем ты мечтала.

Я ждала, он скажет что-то еще, но он молчал. В комнате было темно и тихо. И вдруг в открытое окно, подняв занавеску, влетел голос муллы с минарета. Никогда я не слушала азан с таким чувством. Когда молитва закончилась, мне показалось, что я за несколько часов стала ровесницей своей бабушки. Я приподнялась на локте и посмотрела на голову Махача, на его черные кучерявые волосы. До которых я мечтала дотронуться еще полгода назад. Он поднял голову и посмотрел на меня горящими голубыми глазами. От его взгляда у меня внутри все сжалось. Я спустилась на пол и прижала его к себе. Никогда еще мне не было так больно от любви. Я обнимала его, и его сердце толкало меня в грудь. Я буду его любить, что бы не случилось. Всю ночь мы просидели на полу. Я гладила его по волосам и повторяла: «Плачь, Махач, плачь». Но он не плакал.

Утро залезло лучом через щель на занавесках. Я проснулась и не могла открыть опухшие веки. Сразу пришло чувство — что-то случилось. Как будто за ночь кто-то выпил из меня всю радость. Я открыла глаза. Я лежала на диване. Махача рядом не было. Яркое солнце ударило по мне будто ножом. Я вспомнила все.

На столике перед диваном стояла пепельница, заполненная окурками. Я вспомнила все в мельчайших подробностях. Закружилось голова. Я обвела комнату взглядом. Все стояло на своих местах. Плоский телевизор. На полу шнур от него, который я вчера выдернула из розетки. Серебряная сабля на стене. Большой розовый заяц в кресле — подарок Махача. Он тогда надел на зайца золотую цепочку с бриллиантом. Я потрогала шею — цепочка была на месте. Ее Махач тоже купил на деньги отца.

Окно было приоткрыто, но я не могла дышать. Что-то страшное вползало из окна. У меня появилось такое же чувство, как в тот день, когда я смотрела на тарелки, наполненные солнечным светом, в доме у тети Зухры. В тот день, когда у нас во дворе проходила спецоперация.

Послышались шаги. В комнату вбежал Махач. Я встала с дивана, но снова села. У меня еще сильнее закружилась голова.

— Быстро одевайся, — сказал Махач. Он за ночь тоже сильно постарел, возле его глаз появились морщины. — Ты должна уйти. Вот адрес, — он протянул мне бумагу. — Иди туда, скажи, что ты моя… жена.

Его слова были как удары палкой по голове.

— Ты слышишь, — он схватил меня за плечи и поднял. — Ты должна уходить. Хадижа, иди…

— Я никуда не пойду, — сказала я.

— Иди, уходи, — Махач тряс меня. Через одежду я чувствовала, как дрожат его руки.

— Если я пойду, то только с тобой.

— Хадижа! — крикнул он и замахнулся на меня. Я смотрела на него из-под тяжелых век не мигая, и мне было все равно, если он меня ударит Махач вцепился в кулак зубами. Когда он разжал зубы, на его пальцах остались глубокие кровавые следы. Махач обнял меня и прижал к себе. Его сердце билось, как испуганная птица.

— Хадижа, — мягко заговорил он, — ты должна идти первой. Я выйду через минут двадцать и приду туда же.

— Почему сейчас со мной не идешь?

— Сейчас я не могу, — сказал он. — У меня осталось одно дело. Но ты должна уйти как можно скорее. Или ты мне сильно помешаешь. Ты же не хочешь мне помешать? Нет, не хочешь.

Я замотала головой.

— Иди, вставай, — он поднял меня. — Я скоро приду. Я приду туда же. Тут в сумке у тебя деньги на всякий случай, я положил.

— На какой случай?! — испугалась я.

— Просто, просто, — стал успокаивать он. — Ты же не можешь выйти в город без денег?

Он сунул мне в руку сумку. Вывел в коридор.

— Сейчас выйдешь на дорогу. Поймаешь машину, назовешь адрес, тебя отвезут. Там железные зеленые ворота. Постучишь. Когда тебе откроют, скажи, что ты моя жена. Жена Махача Казибекова.

Он наклонился и подставил мне под ноги мои туфли. Мои ноги распухли и не вмещались в туфли, я старалась их засунуть, держась за плечо Махача.

— Да что с тобой, Хадижа? — спрашивал Махач, не поднимая лица.

— Махач! — крикнула я.

Он поднял глаза, в них стояли слезы. Никогда в жизни я ни у кого не видела таких красивых глаз.

— Не плачь, Махач, ты же скоро придешь, — сказала я как во сне.

— Да, я приду, — повторил он.

— Я позвоню тебе, Махач.

— Позвони мне, — повторил он.

— Махач, я тебе не говорила, у меня же будет ребенок. Ты не знал.

Он поднялся и как будто сразу успокоился. Он стал таким, как раньше, когда мы только познакомились. Он взял мою руку, поднес ко рту, повернул ладонью и поцеловал. Я зажала его поцелуй в кулаке. Он прижал меня к себе, я обхватила его спину, не разжимая кулак.

— Иди и не оборачивайся, — сказал он мне на ухо. — Сюда не возвращайся, через двадцать минут меня здесь уже не будет.

— Махач! — крикнула я.

Он открыл дверь и толкнул меня в спину.

— Чем быстрей ты уйдешь, тем быстрей мы увидимся, — сказал он, подталкивая меня за порог.

— Я что-то еще хочу сказать тебе! — крикнула я.

— Говори, только быстро.

— Мое сердце не меньше твоего. — Я показала ему зажатый кулак. — Я люблю тебя в два раза больше.

— Мы всегда будем вместе. Иди! — Он вытолкнул меня и захлопнул дверь.

Я побежала. Чем быстрее я уйду, тем быстрее мы увидимся. На бегу я махала зажатым кулаком, а другой рукой прижимала к себе сумку. Какой она стала тяжелой! Я выбежала с той стороны, где был выход не на улицу, а во дворы других частных домов. Я бежала не останавливаясь, и ветер распускал мои волосы. Чем быстрее я уйду, тем быстрее мы увидимся.

Я выбежала на дорогу и махнула зажатым кулаком. Сразу остановилась «шестерка». Я села в машину и назвала адрес. Мы поехали. Как только мы выехали на широкую дорогу, я увидела бэтээры, которые ехали нам навстречу.

— Вы не могли бы ехать быстрее, — задыхаясь, сказала я.

Чем быстрее я туда приеду, тем быстрее мы увидимся.

Машина остановилась возле зеленых железных ворот.

Я постучала в них кулаком. Было тихо. Я стучала и стучала, не могла остановиться. Чем быстрее, тем быстрее… Я задыхалась.

Дверь в заборе, обведенная белой краской, открылась. За ней стояла женщина в черном платке, закрывающем подбородок. Мне не понравились ее глубоко посаженные глаза под густыми рыжими бровями, но я не могла тогда об этом думать.

— Я жена Махача Казибекова! — крикнула я. — Я его жена!

— Входи, — сказала женщина и быстро потянула меня за плечо внутрь.

Это был небогатый дом. Двор был залит цементом. У входной двери стояло несколько пар мужской и женской обуви. Внутри пахло сыростью. На полу в коридоре лежал синтетический палас.

— У вас есть часы?! — крикнула я.

— Зачем тебе часы? — тихо и монотонно спросила она.

— Махач будет здесь через двадцать минут! Я хочу посмотреть время!

— Иди отдохни. — Женщина завела меня через дверной проем, прикрытый белой кисейной занавеской.

В этом доме пахло как в мечети. Даже через ситцевый палас ноги мерзли от холодного бетонного пола. Почему здесь так холодно летом?

— Почему здесь так холодно летом? — спросила я женщину.

— Иди, иди, — подтолкнула меня в спину она.

В этой комнате не было даже дивана. Только низкий столик, обитый цветной клеенкой, стоял в углу. И старый телевизор. Женщина посадила меня на подушку.

— Сестра, — позвала она меня, стоя напротив и глядя на меня из глубины своими глазами. — Меня зовут Патя. Отдыхай. Я принесу тебе чай.

Когда она вышла, я схватила пульт, лежавший сверху на телевизоре. Я стала щелкать каналы. Я превратилась в камень, когда увидела наш дом, окруженный бэтээрами и людьми в масках. Что они там делают, не понимала я, что им от нас надо. Голос сказал, что на Редукторном проходит операция по уничтожению боевиков. Аман! Это был наш дом! Там не было никаких боевиков!

— Аллах, что ты делаешь? — чуть не крикнула я. — Аллах, ты с ума сошел? Ты зачем это со мной делаешь? Аллах, ты же ничего не понимаешь, ты же не знаешь, Аллах. Так же нельзя делать! Так не бывает! Где это в Коране написано, что так надо?! Ты зачем, Аллах?!

Когда бэтээры в телевизоре стали стрелять, я услышала в комнате крик. Кто это так кричит, не понимала я. Как будто корова рожает! Не разжимая кулак, я била им по телевизору. Меня кто-то схватил за плечи и дернул назад. Я схватила телевизор другой рукой и потянула его на себя. Кто это так кричит? Я увидела перед собой лицо Патимат.

— Не кричи! Не кричи так! — говорила она мне.

Она сошла с ума! Я не кричала!

Наступила темнота. Наверное, я упала в обморок. Меня унесло и носило по темноте. Я почувствовала брызги на лице и открыла глаза. Я лежала на подушках, передо мной, скрестив ноги, сидела Патимат и еще какой-то мужчина в папахе. Он перебирал четки и пел молитвы.

— Сколько времени?! — крикнула я. — Махач пришел?!

— Тихо, тихо, сестра, — заговорил мужчина.

— Он сказал, что придет через двадцать минут!

— Уже все закончилось, — сказала Патимат.

Я поднесла к лицу кулак, разжала его, ногти оставили на ладони белые следы, из которых проступала кровь. Я поцеловала ладонь.

— Включите телевизор, — попросила я, приподнимаясь. — Я хочу посмотреть новости.

— Не нужно тебе это смотреть, — ответила Патимат не шевелясь.

— Включите телевизор! — закричала я.

— Включи, — коротко сказал мужчина. — Лучше будет, если она посмотрит и своими глазами увидит, что они делают с нашими братьями.

— С нашими детьми и мужьями, — добавила Патимат и ее глаза загорелись.

Она подошла к телевизору взяла пульт и стала переключать каналы. Новостей не было.

— Оставь на первом, скоро начнутся, — сказал ей мужчина.

Я смотрела на экран, там шел сериал про московских милиционеров. Я ничего не понимала из того, что они говорили, как будто разучилась понимать русский язык. Или как будто они говорили на непонятном языке. Мужчина продолжал щелкать четками. Он сидел не поднимая глаз. Наконец начались московские новости, потом их сменил местный канал. Показали нашего президента. Он посещал строящееся предприятие. Потом сказали, что вчера был убит генерал Казибеков. Я заметила, что на этих словах по лицу Патимат пробежала тонкая улыбка. Наконец снова показали наш дом. Я еле его узнала. Спереди, где у нас была входная дверь, теперь появилась огромная черная дыра. Голос сказал, что спецоперация по уничтожению боевика успешно завершена. Я увидела нашу перевернутую мебель, мою одежду, рассыпанную по полу. А потом я увидела Махача. Он лежал без обуви на полу, в той комнате, где мы спали еще прошлой ночью. Он лежал ко мне спиной, его свитер задрался. Я узнала его со спины.

— Это Махач! — закричала я.

Я вскочила и бросилась к телевизору. Я била руками по экрану, чтобы достать Махача оттуда, чтобы надеть на него носки. Почему он должен был лежать без обуви?! Аллах, ты мне скажи, почему он был должен лежать без обуви?! Это я во всем была виновата! Я разжала кулак! Если бы я не разжала кулак, Махач был бы жив! Зачем я разжала его?!

— Аллах, что ты со мной наделал?! — стонала я. — Как я ненавижу тебя! Если бы я не разжала, Махач был бы жив! Чем быстрее я уйду, тем быстрее он придет. Чем быстрее я уйду, тем быстрее он придет.

Чем быстрее, тем быстрее. Уйду, придет. Чем быстрее, тем.

Наступила новая темнота, которая была чернее и глубже, чем первая. По ней пробегали белые бараны, я ловила их, но не могла поймать. Дедушка говорил мне, что надо ловить их за задние ноги, но я ловила их за спину, и они выскальзывали из моих рук. В руках оставалась только чернота. Потом чернота как будто сузилась, округлилась и превратилась в рот Анны-Ханум. В него летели белые бараны, а выходили черные. Я знала, что если поймаю одного барана, то на Махаче появятся носки. Если второго — то свитер. Почему он должен лежать голый? Почему?

Подушки закачали меня, и я упала. Я летела недолго и упала на холодный твердый пол. Почему пол такой холодный, если сейчас лето, хотела я знать.

— Все забрали, ничего не оставили, — сказала прапрабабушка.

— Мне холодно, — пожаловалась я.

— Рамазан, налей ей чаю, — сказала прапрабабушка.

Мальчик встал с пола, поставил передо мной чашку и налил мне чай из нашего старого эмалированного чайника. Я посмотрела на станок — ковер был уже почти закончен.

Я выпила из чашки. Чай был горячий, но он меня не согрел.

— Я тебя предупреждала. Но ты делала выбор не глядя. Никто никого заставить не может, каждый делает свой выбор сам, — сказала прапрабабушка голосом гадалки.

Я больше не просила ее дать мне еще раз выбрать нитку. Я знала, что она не даст.

— Я расскажу тебе историю. — Прапрабабушка начала вплетать в ковер зеленую нитку. — Когда-то, моя бабушка тогда была еще молодой, началась война. Тысячи и тысячи людей в зеленых мундирах волной хлынули на наши горы. Горы окрасились в красный свет. Сколько людей в те времена погибло. Сколько отцов, мужей, сыновей и братьев не вернулось домой. Они гнили в горных расщелинах и лесах. И некому их было убрать. Это начало нашей истории, — она показала на низ ковра, где были вытканы красные треугольники. — Муж мой, он тебе бывает прапрадедушкой, ушел на войну и сражался бок о бок с имамом Шамилем. У меня брат, ему только исполнилось шестнадцать. В один из дней возле наших ворот послышался цокот копыт. Я выглянула в окно и увидела гусара на вороном коне. Он вошел в наш дом как к себе — без приглашения, не сняв сапоги у порога, не поздоровавшись с хозяйкой. Схватил брата, который тебе бывает дядей, и хотел увезти с собой. Я вынула из-за пояса старинный кинжал и вонзила его в грудь гусара. Удар был такой сильный, что кинжал рассек даже белые шнуры, положенные в ряд на его мундире, — бабушка показала на белые полоски на ковре, похожие на летящих чаек.

Мальчик подлил мне чая, я выпила еще.

— Посмотри, — бабушка показала в угол.

Я повернулась и увидела, что там лежит гусар — без сапог, с голыми ногами, спиной ко мне. Из под него тонкой струйкой текла кровь.

— Пора срезать ковер. — Прапрабабушка встала с колен. В ее руке появился старинный кинжал, и она стала резать им основу над верхом ковра.

— Хадижа, ты должна мне помочь, — сказала прапрабабушка, держа в руках ковер. Наверное, он был очень тяжелый, она сгибалась под его тяжестью.

Мы схватили ковер с разных концов и расстелили его на полу. Мы подтолкнули на него тело гусара. Мы стали заворачивать гусара в ковер. Когда он был завернут, я приложила ухо к ковру и прислушалась. Мне послышалось, что стучит его сердце. Слабо, будто цыпленок, которого я схватила, а он умер.

— Прапрабабушка, он еще жив, — сказала я.

— Рамазан, налей Хадиже еще чаю, — обратилась она к мальчику.

Он снова вскочил с пола и подлил в мою чашку из чайника. Я выпила — кипяток.

— Я завернула гусара в ковер и похоронила под яблоней в саду. Через тридцать лет ее спилит твой дедушка. Теперь ты знаешь историю старой яблони, — сказала она.

— Прапрабабушка, чем закончился этот ковер? — спросила я, хотя уже знала, что она мне не ответит.

— Каждый сам делает свой выбор, — повторила она голосом гадалки. — Никто никого заставить не может.

Часть третья

Бисмилляхи рохмани рахим.

Раньше моя жизнь была темной. Теперь в нее пришел свет, благодаря моим дорогим сестрам. Все печали я оставила в той, прежней жизни. В этой меня ждет только свет на пути Аллаха.

Я совершаю намаз пять раз в день, как положено мусульманке. Не хожу с непокрытой головой. Общаюсь с сестрами. Много времени провожу за чтением Корана. Еще читаю Харун-Яхъя — «Жизнь после смерти». Мне тяжело, но я все равно читаю: «Каждая душа вкусит смерть и, поистине, сполна получите вы награды свои только в День Воскресения. И тот, кто будет удален от огня, преуспеет, а жизнь эта только ослепляет». Часто строчки прыгают перед глазами, их смысл не доходит до меня, но я вожу глазами по ним снова и снова.

Меня больше не постигает чувство безысходности, ведь я больше не обманываю себя. Оно постигает лишь тех, кто живет этим миром, благами этой жизнью. Глупцы — они думают, что будут наслаждаться ей вечно. Они не хотят остановиться и посмотреть на то, что происходит вокруг. Люди погрязли в мелочах и даже на секунду не задумываются о том, что земная жизнь рано или поздно подходит к концу. Разве не было до нас сильнейших цивилизаций, оставивших после себя пирамиды и осколки городов, ушедших под воду? Они тоже не задумывались о конце. Тогда как и они были обычными людьми из сгустка крови и капли спермы, из глины и воды. Они забыли о том, что человек смертен. Они хотели наслаждаться благами этой жизни вечно. Но их мечты рассыпались так же, как и мечты людей, бывших до них и пришедших им на смену. Они подошли к своему концу, не думая о Всевышнем, и оказались там, где оказаться не ждали. Все мы должны бояться приближения Судного Дня, и только страх перед Всевышнем должен определять все наши поступки.

Мой иман еще не окреп. Идти к свету нелегко. Вспоминаю, как в детстве я впервые решила пойти на родник не с чайником, а с кувшином. Нести его обратно было тяжело, холодная вода лилась мне за шиворот, я останавливалась на каждом шагу и плакала. Я пожалела, что взялась за этот кувшин. Мне казалось, что с ним на плече я никогда не осилю дорогу домой. Но я дошла. Должна дойти и сейчас.

Есть такие, кто говорит, что существует только мирская жизнь, что мы рождаемся и умираем, и нас не губит ничего, кроме времени. О, как они ошибаются! Как не правы они! Как не правы те, кто говорит, что время лечит и может заглушить боль любой утраты!!! Время, само по себе, ничего не лечит, ему не дано. Больной может болеть до конца жизни! Жена, потерявшая мужа, может испытывать горечь утраты до конца своих дней! И только Всемогущий Господь может исцелять. Жене помогает не время, а вера в то, что ее разлука с мужем — не навсегда, не навечно. Их ждет встреча в раю. Там они вечно пребудут вместе. В раю, где роскошно и шикарно. Где нет смерти и болезней, где человеку не нужен сон. Где голубое безоблачное небо и разноцветные цветы повсюду. Где все близкие твои рядом. В раю — где настолько хорошо, что я даже описать не могу, как там хорошо. Но для того чтобы оказаться там, рядом с любимыми, принявшими шахаду на своем пути, надо постоянно совершать благие деяния во славу Аллаха. Надо не роптать, не протестовать в душе, а довериться милости Всевышнего, уповать на Него, и ждать новой встречи с любимым в раю. Иншалла, там все встретимся.

Огромное удовольствие мне доставляют разговоры с моими сестрами после вечернего намаза. Патимат долгое время тоже жила в джахилии — ходила без платка и даже красила волосы, посещала дни рождения подруг и пила вино, любила смотреть телевизор. Что ей это дало? Ничего, кроме боли, которую приносят воспоминания о тех днях сегодня. Теперь всем нам нужно молиться, чтобы Аллах простил нам наше былое невежество, наш отказ от того, что он нам предписал. И все же моему иману слишком далеко до имана Патимат. Ее сын принял шахаду — был убит во время спецоперации. На том свете ей это зачтется — это ведь она родила сына, который стал шахидом на пути Аллаха.

То, что с нами со всеми случается, — это воля Всевышнего. Так Он нас ведет к свету. По-разному Он подводит нас к нему — у кого-то отнимает дом, руку или ногу, а у кого-то — близкого человека. И только Он нас может укрепить на своем пути, в конце которого нас ждет рай и соединение с теми, кого мы любим. Идя по этому пути, я все чаще вспоминаю канатоходцев, которые однажды приехали в наше село. И сравниваю себя с ними. Как тяжело идти по тонкому канату, без страховки, когда под тобой пропасть — ад, настигающий грешников. Как тяжело не оступиться и не полететь в него головой вниз. За последние месяцы я поняла, что не боюсь смерти. Я боюсь навсегда потерять близких не в этой, а в будущей жизни.

Почти все свободное время мы сидим на циновках в темной комнате на холодном полу. Комната находится близко к земле, поэтому тут всегда темно и пахнет сыростью. Даже циновки сырые. Все мы одеты в длинные платья с закрытым горлом. Патимат — самая старшая из нас. Еще есть Ася — она чаще всех читает Коран. С первого взгляда мне не понравился тяжелый взгляд ее черных глаз. Но кто я такая, чтобы судить творение Аллаха? Если я буду ее судить, значит, буду думать, что Аллах создал ее несовершенной, а значит, и Он сам несовершенен?! Асе двадцать шесть. У нее был муж, теперь она вдова. Гюльнара моя ровесница. Аллах и ее привел сюда через смерть близких.

Сегодня, когда мы пили чай, Гюльнара снова рассказывала про своих братьев, которых забрали за то, что они носили моджахедам в лес еду. Она об этом не говорит, но мы знаем, что их пытали самыми ужасными методами. Говорят, им даже засовывали в одно место стеклянные бутылки. Потом, когда их отпустили, они ушли в лес, потому что после таких унижений ни один нормальный мужчина не захотел бы жить, и через две недели их убили омоновцы. Их тела не отдали — у родителей Гюльнары не было денег, чтобы за них заплатить. Тело шахида стоит дорого. Очень дорого по местным меркам.

Патимат вздыхала и макала в чай кусочек сахара. Клала его в рот и сосала, качая головой. Она не любит таких разговоров. Мы должны больше молиться и говорить о Всевышнем. Есть такие праведные люди, которые целыми днями не встают с колен.

— Так-то никто раньше времени не умрет, сестра, — обратилась Патимат к Гюльнаре. — Ты так не считаешь?

Гюльнара опустила зеленые глаза. Она напоминает мне кого-то из прошлой жизни.

— Жизнь короткая, — продолжила Патимат. — Что такое пятьдесят— шестьдесят лет жизни по сравнению с вечностью? Вы можете представить себе вечность? — спросила нас Патимат и сама ответила: — Я, например, не могу.

Грея холодные ладони о стакан с горячим чаем, я тоже пыталась представить себе вечность. Но как можно представить то, что не имеет конца? Так можно представлять до бесконечности. Представлять, представлять, идти в мыслях как будто по нескончаемой линии. Никто и никогда не сможет представить себе бесконечность.

Гюльнара заплакала. Она новенькая.

— Трупам ни горячо, ни холодно, — строго сказала Патимат. — Твои братья сейчас в раю, окружены заботой Всевышнего.

Раньше я тоже плакала, как Гюльнара, но теперь я об этом времени вспоминать не хочу.

— Они еще в морге говорили — урожайный день у них был, — продолжала плакать Гюльнара.

Патимат смотрела на нее с пониманием — мы тут привыкли поддерживать друг друга. Ася перебирала четки.

Я стараюсь ни о чем плохом не думать. Я не хочу даже в воспоминаниях возвращаться в прежнюю жизнь. Теперь я очистилась. Я чиста для вечности. Я сейчас живу для того, чтобы умереть и жить вечной жизнью.

— Дай Аллах им здоровья — тем, кто так говорил, — спокойно ответила Патимат. — Пусть живут долго и соберут на себя побольше грехов. На том свете ответят за все и даже сверх того.

Конечно, можно подумать, что Патимат легче всех говорить. Она теперь, хочешь не хочешь, попадет в рай — ее сын принял шахаду. Ей отдали его тело. Патимат говорила, что мертвый он улыбался. Это ли не подтверждение того, как ему теперь хорошо в раю, где вокруг него танцуют семьдесят две гурии?

— Читай Коран, — сказала Патимат Гюльнаре, и Ася начала еще быстрее перебирать четки. — На все свои вопросы ты найдешь ответы в исламе. Там ты найдешь истину и подтверждение своей веры, и не будет с тех пор ни дня, когда бы ты пожалела о том, что выбрала праведную жизнь. Никогда еще в душе моей не было такого спокойствия и комфорта, как сейчас. Как будто я сменила неудобную одежду, которая сковывала мои движения, на комфортную и удобную.

Патимат разгладила платье на коленях. Мне тоже нравится одежда, которую я теперь ношу. И я не понимаю, как я могла раньше гоняться за красивыми дорогими вещами. Разве это правильно? Люди, не знающие Всевышнего, живут так приниженно. Им лишь бы поесть и спустить то, что съели, в унитаз, надеть на себя дорогую вещь, а потом ее выбросить. Разве можно жить только для этого?

— Посмотрите на пожары, которые сейчас горят по всей России, — продолжила Патимат. — Они, как ничто другое, напомнили людям, насколько они беспомощны перед Всевышним. Они копили, а Всевышний отнял у них накопленное за один день. Показал им, насколько беспомощны те, кто не вспоминает о Боге. Эти пожары даны неверным в назидание.

— Сестра, а ты была в России? — спросила ее Гюльнара, вытирая глаза.

— В прежней жизни я бывала в Москве, — ответила Патимат. — Но даже тогда что-то отвращало меня от соблазнов этого города, где все бегут, как роботы, как зомби, по своим делам и ни на кого не обращают внимания. Упадет человек, его никто не поднимет. Все заняты собой. О Всевышнем они и не вспоминают. Живут одним днем. Москва — проклятый город. И те, кто в нем живет, — не люди, потому что Всевышний давно отвернулся от них.

— Я ненавижу русских, — сказала Гюльнара, перестав плакать. Ее зеленые глаза загорелись.

— Их тоже создал Всевышний, — ответила ей Патимат. — Никто из нас не должен ненавидеть творение Всевышнего, это может отвратить нас от вечной жизни.

В своих дуа я часто прошу Аллаха дать мне такой же крепкий иман, как у Патимат. Она — наша старшая сестра. Удерживает нас от ненависти. Имея такую наставницу, легче идти по канату. Аллах послал ее нам в помощь.

«Нет силы и мощи ни у кого, кроме как у Всевышнего Аллаха» — эту фразу она повторяет постоянно.

* * *

Каждый день я прошу, чтобы Всевышний дал мне знак о том, что я иду верным путем, что я все делаю правильно. Аллах услышал меня. Он послал мне чудо. До сих пор не могу поверить в то, что со мной это произошло. Я засыпаю с улыбкой на губах. Аллах видит меня. Я все делаю правильно.

В тот день я жарила пышки. Здесь меня многому научили. Нужно замесить на дрожжах тесто, а когда оно поднимется, скатать из него небольшие комки, обсыпать их мукой, размять пальцами и пожарить с двух сторон в кипящем масле. Мне нравится готовить пышки. Мне нравится трудиться и приносить пользу. К каждой пышке я приступаю с молитвой — бисмилляхи рохмани рахим. Я читаю молитвы постоянно. Иногда мысли убегают за ту черту, которую я провела в своей жизни, — между прошлым и настоящим. Но я возвращаю их и снова начинаю молитву.

Патимат взяла тарелку, на которой высокой горкой лежали пышки, и понесла ее на мужскую половину. Я только на секунду подняла взгляд от теста, чтобы кивнуть ей. Патимат вышла из кухни и через несколько секунд оттуда донесся ее возглас:

— Вы только посмотрите!

Я бросила тесто и побежала к ней, чтобы узнать, что случилось с моей старшей сестрой.

Патимат держала в руках пышку и смотрела на нее. Мы все собрались вокруг Патимат.

— Вы видите, что на ней написано — «Аллах»? — спросила она нас.

— Ах-х…

— Ах-х… — ахали Ася и Гюльнара, склонившись над пышкой.

На пышке, в ее поджаренных местах, была видна арабская вязь — так пишется слово «Аллах».

Есть такие святые люди, у которых это слово или даже целые строчки из Корана проступают прямо на коже. Аллах сам выделяет таких людей. Но я и мечтать не могла, что Аллах отметит своим особым вниманием мою пышку.

Мы не стали есть эту пышку. Мы ее высушили и теперь показываем всем другим сестрам, которые к нам приходят. Она лежит на самом видном месте. Когда я смотрю на нее, мне хочется плакать от счастья.

В доме, где мы живем, много комнат. На одной половине живут мужчины, на другой — женщины. Мужчины постоянно меняются. Я не знаю, кто они, откуда они приходят и куда уходят. Посреди ночи может раздаться тихий стук в наши ворота. Значит, пришел кто-то новый. Я не задаю вопросов. Мы готовим им еду и стираем их вещи. Они ночуют здесь день-два, а потом уходят. Иногда они возвращаются, иногда — нет.

Когда мы заносим еду в их комнату, я чувствую запах орехового дерева от них. Я не поднимаю на них, глаз. Они тоже стараются на нас не смотреть. Но иногда мы встречаемся взглядом, и я пугаюсь. Мне становится очень страшно. Читаю молитву, и страх уходит.

Эти мужчины почти все худые. Их ввалившиеся щеки закрыты щетиной или бородой. От этого их лица кажутся синими. Не знаю чем, но они отличаются от всех остальных людей, как кусок свежего мяса отличается от куска сушеного. Помню, как дедушка резал баранов, снимал с них шкуру, солил и вешал сушиться в сарае. Такие же высушенные эти люди. Как будто там, куда они уходят, они не едят ни горячего курзе, ни хинкала, ни лепешек с сыром. А только сушенное соленое мясо и орехи — грецкие орехи. Не знаю, почему мне так кажется.

Однажды с ними ушла одна наша сестра. Что стало с ней? Я ни у кого не спрашивала. Мне никто ничего не говорил.

Мы живем простыми радостями в приближении того дня, который станет началом вечности, — молимся, разговариваем о Всевышнем, готовим, стираем, убираем. Я надеюсь, что время пролетит быстро. Не знаю, сколько еще лет жизни Аллах мне отмерил. Если пятьдесят или шестьдесят лет, то это долго. Но вечность достойна того, чтобы ее подождать. Иногда я сажусь на циновку, прислоняюсь к холодной стене и мечтаю, мечтаю о рае. В комнате темно, но через мои прикрытые веки проникает свет — желтый, а иногда оранжевый. Тепло разливается по моему телу. Мне кажется, я слышу, как поют райские птицы, как журчат райские реки, как… На все воля Аллаха.

Мы теперь обязательно пойдем в мечеть в пятницу на обеденный намаз. Ася такие интересные вещи рассказала. Оказывается, в пятницу в мечети будут показывать девочку, которую привезли из Саудовской Аравии. Эта девочка — наполовину крыса. Она выхватила из рук матери Коран и выбросила его в окно. За это Аллах превратил ее в крысу.

Ася показала нам свой телефон, в котором была фотография этой девочки-крысы.

— Ах-х, какие у нее уши и усы! — воскликнула Гюльнара. — Мало Аллах ее наказал.

— Нельзя так говорить, — остановила ее Патимат. — Аллах сам знает, мало или много он кого-то наказывает.

Не знаю, что бы мы делали без Патимат. Она не позволяет нам сбиться с истинного пути — наша верная наставница. Аллах, укрепи мой иман.

* * *

Вечером к нам приходил Ариф-эфенди — тот мужчина, которого я видела в первый день моего прихода сюда. Он оказался очень добрым. Он называет нас сестрами и всегда интересуется, как у нас дела, как нам живется. Никогда я не знала, что простые человеческие отношения могут приносить такую радость. Раньше я жила окруженная змеями. У меня не было настоящих подруг. Вокруг меня вились одни сплетни, ядовитые языки. Те люди, которые остались в прошлой жизни, не понимали, что все мы — братья и сестры. Что все мы, мусульмане, должны любить друг друга. Аллах, дай им разум. Может, и они опомнятся.

Ариф-эфенди читал нам книгу «Предсмертный миг» Халида ибн Абдурахмана аш-Шайи Султана. Один отрывок из нее мне понравился особенно, и я даже переписала его себе в тетрадь.

«Ты явилась поводом того, что Аллах ниспослал этой общине такое облегчение. Затем Всевышний Аллах с высоты семи небес оправдал тебя, отведя клевету нечестивцев. И нет ни одной мечети, в которой поминают имя Аллаха, чтобы в ней днем и ночью не читались аяты о твоей невиновности».

Сама не знаю, почему мне так нравятся эти слова, но я читаю их снова и снова. Я выучила их наизусть и повторяю про себя, работая по дому. Мне непонятен их смысл. Но когда я повторяю их про себя, мне кажется, мое тело становится легким, почти невесомым, и я улетаю вверх — на небеса. На седьмое небо, как говорят эти слова.

Сама не знаю и того, почему продолжаю писать в тетрадь. Я говорю сестрам, что выписываю в нее отрывки из книг, которые мне больше всего понравились. Я хотела сжечь свою тетрадь, но что-то как будто останавливает меня. Каждый раз, когда я подхожу к ней со спичками, мне кажется, что я убиваю тех, кто мне дорог, кто был мне дорог когда-то, и моя рука останавливается.

Ариф-эфенди встал с циновок и пожелал нам доброй ночи. На его запястье зазвенели четки, привезенные из Мекки. Как он к нам относится! Если он хочет выделить или поддержать какую-нибудь из сестер, он даже привстает со своего места, когда она входит в комнату. По нашим обычаям, не встают, когда женщина заходит. Но Ариф-эфенди такой добрый, он всех нас любит как своих родных сестер. Один раз он привстал, когда я заходила в комнату. Я даже расплакалась от счастья, и в этот момент я окончательно поняла, что здесь нашла свой дом, свой настоящий дом, своих братьев и сестер, которых у меня никогда не было. Но не важно, сколько детей родила твоя мать, Аллах может тебя наградить таким количеством любящих братьев и сестер, какое тебе и не снилось.

Мы приехали в мечеть на маршрутке вчетвером. Я низко надвинула на лоб платок и обхватила его концами подбородок, чтобы меня никто не узнал. Все смотрели на нас со страхом и сожалением. Как на смертельно больных, которые могут заразить своей болезнью других.

Кто вы такие, чтобы нас судить? Разве Аллах дал вам такое право? Как мне было жаль их! С каким сожалением я смотрела на них! Аллах, вразуми их, наставь на путь истинный, спаси от геенны огненной! Даже если бы кто-нибудь из них оскорбил меня или моих сестер, мы не промолвили бы ни слова в свою защиту, Аллах сам защитит нас. Мы не дали бы им возможности говорить о нас потом — вот они какие, эти женщины в хиджабах, им палец в рот не клади. Тем самым мы поставили бы под удар не себя, а нашу религию, нашего Всевышнего. Разве не терпению Он учит нас?

«Терпение — ключ от рая. Терпение — ключ от рая», — повторяла я про себя.

Я ехала, отвернувшись к окну. Мимо меня проносились дорогие машины. Проходили люди. Женщины в дорогих блестящих одеждах. И мне хотелось кричать им: «Опомнитесь! Остановитесь! Хоть на миг задумайтесь о будущей жизни!». Все мы живем для того, чтобы умереть! Земная жизнь — лишь миг.

Нет, я не хотела бы снова оказаться на месте этих людей. Я вспоминала о своей прежней жизни, и мне казалось, что все в ней было не со мной. Как будто за последние месяцы прежняя я умерла и на ее место пришла новая, совсем другая, не имеющая ничего общего с той. Я задавала себе вопрос — хочешь ли ты вернуться в ту, прошлую жизнь? И содрогалась от ужаса. Нет! Нет, не хочу! Что мне в ней искать? В ней ничего не осталось. Если бы кто-то назвал мне хотя бы одну причину! Хоть одну! Но нет, таких причин нет.

В мечети мне становится легче. Я сижу на толстом мягком ковре в окружении своих молящихся сестер. Закрываю глаза, мне тепло и светло. Мне кажется, я сижу на лугу, на мягкой траве, солнце светит на меня сверху — это Всевышний дарит мне свою любовь. Если в мечети человеку может быть так хорошо, то как ему будет в раю? Даже представить себе невозможно, как хорошо ему будет там. Счастье разливается по моему телу.

Почему я раньше не ходила в мечеть? Почему я раньше не пришла к Всевышнему? Почему тратила свое время впустую за чтением ненужных книг, хождением на рынок за красивой одеждой? Почему я не пришла сюда, когда мечеть была так близко? Когда каждый день до меня доносился чистый голос, поющий азан с минарета? Почему?

Так много вопросов теперь возникает в моей голове. Вопросов, на которые я раньше не искала ответов. Вопросов, которые совсем не интересовали меня. Теперь я хочу знать все. Я даже хочу знать, как пчела на лету находит мед. Она такая маленькая, у нее совсем нет ума. Как же она понимает, что надо искать цветок и собирать с него пыльцу? Значит, Аллах ее направляет. Сама бы она ни за что не смогла.

Слезы катятся по моему лицу — тихие радостные слезы. Аллах, Ты так всемогущ. С высоты семи небес Ты видишь даже самую маленькую пчелку. Я знаю, Ты позаботишься и обо мне. А я буду делать все, чтобы попасть в рай.

В мечети мы ждали появления девочки-крысы, но ее не показали. Вместо этого мулла вынес яйцо, на котором было написано по-арабски «Аллах». Но мы такие яйца уже много раз видели, они нас не могли удивить. Гюльнара расстроилась больше всех. Но Патимат сказала, что на все воля Аллаха. Если нам не дано увидеть эту девочку, мы не будем роптать. Главное — что мы все равно верим во Всевышнего и Его чудеса.

— Как мне хотелось увидеть эту девочку, — жаловалась потом за вечерним чаем Гюльнара. — Так интересно было посмотреть на ее усы и уши.

— Зачем тебе? — спросила Патимат.

— Как зачем? Чтобы убедиться в чудесах Всевышнего! — ответила Гюльнара.

— Запомни, сестра, — строго посмотрела на нее Патимат, — мы тем и отличаемся от неверных, что они ждут чудес от Всевышнего, чтобы убедиться в Его существовании. А мы и без чудес знаем, что Он есть — милостивый, всемогущий. Неверные сомневаются в существовании рая, а мы знаем, что он есть.

Гюльнара стыдливо опустила глаза.

Какая она — Патимат! Всегда находит правильные слова. Да-да, именно так и есть — мы не сомневаемся в существовании рая, мы не верим в него, мы знаем, что он есть. А как жить без этого знания? Без него жизнь еще здесь, на земле, превратилась бы для нас в ад, ведь тогда мы бы знали, что никогда не встретимся со своими любимыми. Но Аллах не так жесток, чтобы отнять их у нас навсегда. Он разлучил нас лишь на миг. Для того чтобы мы успели позаботиться о своей душе.

Ася заплакала, утирая глаза длинным рукавом платья. Я не знаю, о чем она думала в тот момент. Может быть, о своем муже-моджахеде. Но я не хочу думать о том, о чем думает она. Я не хочу плакать от горя. Я счастлива. Разве это не так? В последнее время мои глаза наполняют только слезы счастья. Альхамдуллилях.

— Сестра, ты почему плачешь? — спросила Патимат Асю, наклоняясь к ней и трогая ее за плечо.

— Моего мужа убили. У меня никогда не будет детей, — через слезы ответила Ася и посмотрела на меня с завистью.

— А ты знаешь, что в раю Аллах дает человеку все, что он ни пожелает? — сказала ей Патимат. — Если в раю женщина, здесь, на земле, обделенная детьми, пожелает иметь ребенка, Аллах в тот же миг даст ей его, и ей даже не придется носить его девять месяцев.

— Вчера в магазине я взяла такую маленькую штучку, которой одежду чистят, — сказала Гюльнара. — Положила в карман и забыла заплатить. Пришла домой, а у меня в кармане — штучка. Я почувствовала себя такой воровкой. Другой бы сказал — а, ничего, она пятьдесят рублей всего стоит. А я в тот же день ее назад в магазин отнесла, потому что я знала, что я ее украла.

— Так и должна поступать настоящая мусульманка, — кивнула Патимат, и Гюльнара обрадовалась.

— Деньги… — сказала Ася, и даже ее всегда потухшие глаза загорелись. — Потом родственники спрашивали меня, сколько денег оставил мне муж. Сколько ему заплатили его братья-моджахеды. А я еще пошутила, сказала — до сих пор две спортивные сумки с деньгами у меня под кроватью лежат!

— Деньги?! — повторила за ней Патимат. — Какая мать отправит сына умирать за деньги?! — закричала она, и ее ноздри раздулись. — Миллиарды бы давали, я бы не выбрала миллиарды!

Я почувствовала в груди боль. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза, из-под век побежали горячие слезы. Перед глазами стояла сумка, которую сунул мне в руки Махач, перед тем как мне выйти из дома. Я гнала это видение прочь.

Я не хочу об этом думать и сейчас. Я и завтра не хочу думать об этом. Но видения из прошлого не оставляют меня. Вот я еду в машине, держа на коленях сумку. Она мне кажется тяжелой, но я не обращаю на это внимания. Потом я заглядываю в нее. Крик сдавливает мне горло. Я лежу на полу, подняв колени к подбородку, как ребенок, который еще не родился, и кричу, но из моего горла не выходит ни звука. Я задыхаюсь, мне не хватает кислорода. Я хочу вырваться из темного живота на свет. Я открываю рот, чтобы сделать вдох, но воздух не попадает в него. В сумке лежат золотые часы Махача, его зажигалка и деньги. Очень много денег. Я столько никогда не держала в руках. Сначала я не понимаю, зачем мне они. Но потом эти деньги очень мне пригодятся. То, что от них останется, я отдам Арифу-эфенди. Вот сейчас перед моими глазами прыгают строчки письма, которые Махач написал мне, пока я спала. Боль в груди растет, я хватают ртом воздух, я хочу кричать, пот катится по моей спине. Мне темно и холодно в этой вечной сырости. Наверное, так чувствуют себя те, кто не родился. Когда я наберусь сил, то прочту письмо Махача во второй раз.

Я прочитала молитву. Боль отступила. Я могла дышать. Я была счастлива. Мои слезы — слезы счастья.

— Если бы за джихад давали деньги, все наше алчное правительство уже давно бы в лесу сидело и разжигало костер, — сказал Ариф-эфенди, заходя в комнату.

Мы привстали. Наверное, он слышал слова Патимат — так громко она говорила.

— О чем вы плачете, сестры? — спросил он и пытливо посмотрел нам в лица.

— Прости нас, Ариф-эфенди, — снова привстала со своего места Патимат. — Женщина слаба, она такое несовершенное существо. Аллах дал нам женское сердце. Оно вздрагивает от спецоперации к спецоперации. Но мы не должны плакать напоказ. Каждая из нас плачет по ночам, когда никто не видит.

— Сестра, все же скажи мне, о чем вы плачете? — Ариф-эфенди присел напротив нас. Он смотрел в пол, как будто думая о чем-то. Потом провел большим и указательным пальцами по своей бороде. — Сестра, это не твой выбор. Это выбор твоего сына. Он что хотел, то и получил.

— Аллах нас так создал, — ответила ему Патимат. — Мы плачем, мы скорбим. Но на все воля Аллаха. Альхамдуллилях. Если для меня, то лучше, что он погиб как мужчина, за свою идею, чем если бы его где-то запытали.

— Может, это глупо — умирать за идею? — сорвались глупые слова с языка Гюльнары.

— А не глупо умирать за погоны? — спокойно возразил ей Ариф-эфенди. — Те же менты умирают за свои погоны, а мы умираем за свою веру. Мы хотим жить по законам Аллаха, а они нам не дают. Вот за это погибли ваши сыновья и ваши мужья. Мы не боимся смерти, а они боятся — им нечего забрать с собой на тот свет, кроме своих грехов, поэтому они так держатся за земную жизнь.

Мы сидели молча. Было слышно только, как тяжело дышит Ася. Патимат налила чай Арифу-эфенди и протянула ему стакан на блюдце.

— Даже если за мной придут, я же все равно не откажусь от своей веры, — сказал Ариф-эфенди, отпивая горячий чай. — Правительство половину своих грязных дел на нас списывает. У них большая задолженность за газ, пошли газопровод взорвали, а потом говорят — террористы. И все верят. А вчера остановили на блокпосту ребят только за то, что у них бороды, насмерть забили прикладами. Это нормально? — спросил Ариф-эфенди и по очереди обвел нас всех глазами.

Мы молчали. Если смотреть на лицо Арифа-эфенди, его квадратный лоб и твердые голубые глаза, которыми он всегда смотрит исподлобья, никогда не подумаешь, что у него может быть такой мягкий и приятный голос. Ни разу я не слышала, чтобы он повысил его на кого-то. Когда Ариф-эфенди говорит страшные вещи, его голос, наоборот, становится тише и мягче, как будто он не спорит, не доказывает и ни на кого не злится. Я очень люблю Арифа-эфенди, он мне как отец. Но когда он говорит вот таким голосом, мне становится очень не по себе.

— Это они подняли оружие против ислама, — продолжал Ариф-эфенди. — Это их президент сказал — мочить в сортире.

Мы опустили глаза.

— Разве мы можем что-то изменить? — тихо спросила Гюльнара.

— Мы не хотим так жить, и этим мы уже многое меняем, — ответил ей Ариф-эфенди, и его голубые глаза пристально посмотрели на нас. — Ты, ты и ты — вместе можете что-то изменить, — по очереди он показал на всех нас пальцем. — Вы можете стать орудием мести.

Аллах, я всего лишь слабая женщина, сказала себе я. О чем говорит Ариф-эфенди, не могла я понять. Разве я могла что-то изменить? Но что я говорю? — остановила я себя. Конечно могу! В своих молитвах я буду просить Всевышнего, чтобы Он дал нам мир и покарал своей мощью всех врагов ислама.

— Сестра, подлей мне еще чаю. — Ариф-эфенди протянул Патимат чашку и закончил: — На место каждого убитого придут пятеро новых…

* * *

Не знаю, зачем я туда пошла. Что я хотела там найти. Но что-то как будто толкало меня в спину, и я шла дальше. Ветер прыгал у меня под ногами, дул на подол моего платья, и оно надувалось сзади. Ветер толкал меня назад, хотел сорвать с меня платок, но его концы крепко схватывали мой подбородок.

Теперь уже ни ветру, ни кому-то другому не заставить меня вернуться назад — в прошлое.

Я прошла мимо чужих домов. Богатые каменные смешались с низкими бедными. Ветер бросал мне в лицо песок, резал песком глаза. Я уже чувствовала запах моря.

Зачем ты сюда вернулась, что ты хочешь тут найти, спрашивала себя я.

Мои закрытые туфли наполнились песком. Голубое море слепило глаза. Я уже чувствовала боль в груди, но все равно шла. Аллах, спаси меня от отчаяния, просила я, глядя в небо.

Вспомнила, как когда-то хотела броситься в речку с обрыва. Но вот передо мной было море, воды в нем хватит на миллиарды смертей. Смогу ли я? — спросил я себя и отвечала: нет! Как бы ни была тяжела жизнь, я продолжу жить. Продолжу жить только лишь для того, чтобы заслужить рай. Что меня ждало бы, если бы я бросилась в водную бездну? Ничего, кроме ада, поджидающего самоубийц. Аллах дал мне эту жизнь, и только Он вправе забрать ее у меня. Я не в праве, я не должна.

Я увидела камень — тот камень, на котором стояли мы с Махачем. Это время было так близко и так далеко. Перед глазами снова пронеслись видения из прошлого — мы вдвоем стоим на камне, Махач обнимает меня. Ветер принес с моря его запах и бросил с песком мне прямо в лицо. Рукой я зажала рот, открытый для крика.

— Аллах, — стоя на камне, я подняла к небу глаза, — меня не учили жить, когда секунда становится часом, а минута кажется такой бесконечной, что ее невозможно прожить. Что мне делать?

Я снова открыла рот, чтобы крикнуть, но из него не вышло ни звука, вместо меня крикнула чайка, которая кружилась над водой. Она вскрикивала каждый раз, как я беззвучно открывала свой рот.

— Аллах, Ты слышишь, забери меня поскорей, — шептала я. — Каждая секунда причиняет мне такую боль, что я не могу больше жить.

Я обхватила руками живот. С каждым днем он становится больше. Я ношу его как камень. Я не чувствую в нем жизни. Ребенок в нем давно умер.

Ветер снова опьянил меня, я хотела сопротивляться. Хотела кричать так, чтобы было слышно всем вокруг — и в бедных домах, и в богатых. Кровь бросилась мне в голову. Я хотела упасть на этот камень, бить по нему ногами и кричать, пока бабушка не накроет меня своей…

— Дракон. Дракон, — шептала я.

Я хотела, чтобы он проснулся, поднялся со дна морского и смыл весь этот город — с его богатыми и бедными домами. Я хотела, чтобы он дошел до самых гор и не оставил от этого города ничего.

— Дракон. Дракон, — шептала я.

Чайка бросилась вниз головой в воду. Поднялась в небо и снова бросилась. Я хотела быть на ее месте. Хотела превратиться в чайку. Кинувшись вниз, я бы не стала подниматься.

Я хотела, чтобы дракон встал со дна, поднялся высоко, сжег этот город и залил оставшийся после него пепел водой. Я хотела, чтобы никого не осталось. Чтобы все умерли, как умер Махач, как умерла… Нет-нет, я не хотела об этом думать. Я хотела, чтобы бабушка… Я не должна была роптать, если желала встретиться с ними снова. Я знала, они все ждут меня. Я хотела к ним, но я должна была подождать.

Чайка напомнила мне о том, что наступил час намаза. Я не могла его пропустить.

Я опустилась на колени и сделала первый поклон.

«Именем Аллаха милостивого и милосердного, — шептала я про себя. — Истинное восхваление принадлежит только Аллаху, Господу миров, милость Которого вечна и безгранична, Владыке Судного Дня. Тебе поклоняемся и у Тебя просим помощи. Направь нас на правильный путь. Путь тех, которым он был дарован. Не тех, на которых Ты разгневался, и не тех, которые сошли с него. Аминь…»

— Девушка, за нас тоже помолись!

Я вздрогнула. Обернулась. За моей спиной были парни. Я не слышала, как они подошли. Они сидели на песке и пили пиво из бутылок. Нечестивцы! В час намаза!

— Эй, спускайся со своего камня, — позвал меня один из них. — Иди присоединяйся к нам.

Аллах, просила я шепотом, дай мне сил не обращать на них внимания. Не позволяй им сбить меня с моей молитвы.

— Именем Аллаха милостивого и милосердного… — снова начала я.

— Эй, может, она не такая? — крикнул за моей спиной другой.

— Они все такие! — ответил первый.

— Именем Аллаха милостивого и милосердного… Именем Аллаха милостивого и милосердного… — Мое сердце стучало, я сбилась, забыла слова молитвы.

Аллах, Ты видишь меня и Ты слышишь меня, сказала я, отрываясь от камня. — Я иду по правильному пути — к истине. Не позволяй нечестивцам сбить меня с него.

— Эй, девушка!

— Именем Аллаха милостивого и милосердного… — Я совершала поклон за поклоном. По моим щекам текли слезы.

* * *

Гюльнара вышла замуж за одного из тех мужчин, которые приходят в наш дом и уходят. Мы попрощались с ней неделю назад. Я не знаю, куда она ушла и где будет жить со своим мужем. Она щебетала как птица, когда уходила от нас. Я не знаю, что у нее впереди. На секунду мне стало жалко ее — когда связываешь свое сердце с другим, тебя может постичь еще одна утрата. Сердцу лучше быть свободным. Но, кажется, уходя, Гюльнара ни о чем не жалела.

Все это время я не спрашивала себя, жалею ли о том, что связала свою жизнь с Махачем. Останься я тогда в доме у тети, сейчас была бы замужем за другим, тот другой был бы жив, и я бы носила его ребенка. Я спрашиваю себя: как бы ты поступила, Хадижа, если бы Аллах дал тебе шанс повторить все снова, вернуться в прошлое и прожить жизнь второй раз? И я понимаю, что и во второй, и в третий, и в тысячный, и в стомиллионный раз я бы ни за что не отказалась от Махача. Мы были вместе всего два месяца, но я бы не променяла их на сто тысяч лет спокойной жизни. Я бы не променяла их на бессмертие.

С другой стороны, все свершается по воле Аллаха. Если Он нас соединил, значит, Он так захотел. Мы не выбираем ничего в своей жизни, Аллах выбирает за нас. Я вспоминаю чужие слова про выбор, чужой голос, который в прошлой жизни часто звучал во мне, чужую руку, которая сжимала мое сердце. И я ужасаюсь! Я жила в плену у шайтанов. Аллах освободил меня от них. Мусульманин ничего не выбирает, он подчиняется выбору Аллаха. Альхамдуллилях.

В город пришла настоящая осень. Почему я по-прежнему замечаю смену погоды? В моей жизни больше никогда ничего не изменится. Почему я должна замечать изменения вокруг себя? В доме стало еще холодней. Живот растет, и мне все тяжелей вставать на колени, совершая намаз. Я не спрашиваю себя, что будет с моим ребенком, когда он родится. Его судьба не волнует меня. Я не чувствую к нему любви. Он будет держать меня на земле, мне придется заботиться о нем, а ведь я так спешу к тем, кого люблю.

Иногда по утрам, когда мы идем в мечеть, я вижу, как студенты — нарядные парни и девушки — спешат на занятия. Я не чувствую никакого сожаления, глядя на них. Я не чувствую больше ничего. Я живу как во сне. Молюсь, читаю, убираю, готовлю, стираю. Я готова терпеть и буду покорно терпеть сколько потребуется.

Сегодня мне приснился странный сон. Я готовилась к свадьбе. Это была моя свадьба. Я надевала свадебное платье — атласное, белоснежное. Я надевала его сама, никто мне не помогал. Разве такое бывает, удивлялась я, по обычаям, невесту всегда готовят родственницы. Во сне я не могла понять, за кого я выхожу замуж.

— Хадижа! — позвали меня.

Я подняла голову и увидела, что в небе на облаке сидит Махач в черном красивом костюме и белой рубашке. Он махал рукой и звал меня за собой.

Я взмахнула руками, закрытыми белыми рукавами свадебного платья и превратилась в белую чайку. С криком я бросилась вверх — к Махачу.

Я проснулась от своего беззвучного крика. Я лежала на спине и задыхалась. Мне было темно и сыро, как будто я не родилась. Я потрогала живот. Он был мягкий. Ребенок умер и теперь портится прямо во мне.

— Неси, — сказала Патимат, протягивая мне поднос с чашками чая. — Ариф-эфенди хочет, чтобы ты сегодня накрывала на стол.

Я зашла в комнату. На циновках сидели мужчины. Я не видела их здесь раньше. С ними Ариф-эфенди. Они привстали, увидев меня.

— Салам алейкум, сестра, — приветствовали они меня.

— Алейкум салам, — тихо ответила я.

Мои глаза были опущены, но я чувствовала, как они разглядывают меня. Мне стало не по себе. Я ставила чашки на стол и шептала про себя молитву.

— Твоего мужа убили неверные, сестра, — сказал один из мужчин.

Я подняла на него глаза. У него были ввалившиеся синие щеки и пристальный взгляд. Мне казалось, этим взглядом он пробивает меня насквозь и видит все, что в моей душе. Но в моей душе ничего не происходило. Я не вздрогнула от его слов. Я давно знала, что моего мужа убили. Я стояла напротив него и прижимала к животу поднос. Я была почти уверена, что ношу мертвого ребенка.

— Не ради нас, здесь сидящих, ответь, ты готова за него отомстить? — спросил меня он.

Я ничего не ответила, только отступила на шаг. Нет, подумала я, я жду конца этой жизни, но мстить никому не хочу. Патимат говорила, Аллах сам знает, кого Ему наказывать, а кого миловать.

— Так хочешь ты за него отомстить? — повторил он свой вопрос и посмотрел на меня еще пристальней. Под его взглядом я не могла пошевелиться, он усыплял меня как змея.

— Аллах сам знает, кого Ему наказывать, а кого миловать. — Мой язык еле ворочался, но я все равно тихо повторила слова Патимат.

— То, что ты говоришь, относится к вечной жизни, — поправил меня мужчина. — Ты готова стать орудием мести? — спросил он.

— Сестра, отвечай, — мягко сказал Ариф-эфенди.

От его голоса я вздрогнула и вспомнила, как добр он все это время был ко мне. Как заменял мне отца и брата. Как читал нам священные книги. Неужели я могла оказаться такой неблагодарной и не выполнить одну его просьбу?

В моей голове был песок. Мне хотелось спать. Я больше не могла стоять с подносом перед ними. Я ношу мертвого ребенка, повторяла я про себя, я ношу смерть.

Кивнула — да.

В комнате, где мы по вечерам обычно пьем чай, меня ждала Патимат. Она посмотрела на меня по-новому. Встала и уступила мне место. Она сказала, что теперь недостойна завязывать шнурки на моей обуви. Я хотела ответить ей, что у меня никогда не было обуви со шнурками, но меня тянуло в сон, голова падала на грудь.

— У меня же будет ребенок, — напомнила я.

— Шикарно! — воскликнула она. — Вы уйдете в рай с ним вместе, и твой ребенок всегда будет с тобой.

Разве не этого мы хотим — чтобы наши близкие были всегда рядом? Как я не подумала об этом сама? Все же Патимат — какая она добрая, всегда найдет что сказать. Мы будем всегда вместе — я, Махач и наш мертвый ребенок.

Сегодня Ариф-эфенди снова читал — те же строчки из «Предсмертного мига». Я знаю их наизусть и повторяла за ним про себя.

«Ты явилась поводом того, что Аллах ниспослал этой общине такое облегчение. Затем Всевышний Аллах с высоты семи небес оправдал тебя, отведя клевету нечестивцев. И нет ни одной мечети, в которой поминают имя Аллаха, чтобы в ней днем и ночью не читались аяты о твоей невиновности».

Я прислонилась спиной к стене. Мои глаза закрывались. Я засыпала. Мне виделось, как Махач машет мне с облака. Я иду к тебе, крикнула я, я спешу к тебе, Махач!

Ариф-эфенди говорит, это не грех. Наоборот. Я приму шахаду на пути Аллаха. Двери рая будут открыты передо мной. А так еще неизвестно, смогу ли я праведно прожить до конца жизни, если не стану орудием мести. А так еще неизвестно, заслужу ли я рай.

Я стану орудием мести, и Аллах ниспошлет этой общине облегчение. Отведет от меня клевету нечестивцев.

… и днем и ночью будут читаться аяты…

Слова окутывали меня мягким облаком. Холодная стена грела спину. Я спешу к тебе… Я проваливалась глубже в сон. Вот я снова сама себя наряжаю, снилось мне. К чему был этот сон?

… читались аяты о твоей невиновности…

Я превращалась в чайку. Я взмахивала крыльями, но вместо того чтобы лететь вверх, падала вниз, глубже в сон, в морскую воду. Я видела дракона, который спит на дне. Я разбужу его, став орудием мести, снилось мне. Затем Всевышний Аллах с высоты семи небес оправдает меня… Я взмахивала крыльями, я хотела лететь к Махачу, он ждал меня, но падала все ниже и ниже, пока меня не подхватил голос Арифа-эфенди и не возвратил снова в комнату на сырые циновки, и от холодной стены снова стала мерзнуть спина.

— Оставь меня, Ибн Аббас, — читал Ариф-эфенди.

Клянусь Аллахом, мне хотелось быть преданной забвению и навсегда забытой.

Оставьте меня, крутилось в голове. Мои глаза снова закрывались. Мне было холодно и темно. Я снова падала вниз. Оставьте меня. Мне хотелось быть преданной забвению и никогда не родиться.

* * *

Я не знаю, сколько будет продолжаться эта дорога. Но она не может быть такой же бесконечной, как вечность. Я постоянно сплю, а когда просыпаюсь, то, что я вижу за окном автобуса, пугает меня еще больше. Мы проезжаем незнакомые города. Деревья становятся все выше. Мне снилась зеленая ковровая нитка, которая натянулась от вершины Лысой горы в нашем селе до автобуса. Чем дальше уезжал автобус, тем больше натягивалась нитка. Еще чуть-чуть — и она порвется.

Зачем все эти люди едут туда? За окном некрасиво и холодно. Я никогда не видела такого некрасивого серого неба. Земля, по которой мы проезжаем, кажется мне чужой — я не узнаю ее. Мне снилось, что я лежу в нашем саду под зеленой яблоней. Теплая земля греет мне спину. Я вижу бабушку, она идет, опираясь на палку.

Аллах, что со мной? Почему мне постоянно хочется спать?

Бабушка идет ко мне, опираясь на палку. Она улыбается. Какая она красивая. Я слышу телефонные гудки в трубке. Я звоню тете Зухре.

— Видеть тебя не желаю! — кричит она. — Ты опозорила нас! Мы отказались от тебя и знать больше не хотим! Твоя бабушка умерла! Она звала тебя перед смертью! Потом попросила молока, выпила и умерла! Ты убила ее!

Дедушка так кашлял, я думала, он умрет первым. Я думала, поэтому надо его больше любить, а на бабушку еще останется время, когда дедушки не станет. Но бабушка выпила молока и умерла, а я не успела ее любить. Зато я люблю ее сейчас.

Мне снилось, что бабушка лежит в нашем доме на полу в коридоре. Там, где лежала перед смертью моя мать. Сверху через щель в крыше на нее падает солнечный свет. Она просит горячего молока. У нее на груди сидит ангел смерти Азраил. Он пришел за ней, как придет за всеми нами.

Молоко такое горячее, что от чашки поднимается пар. Бабушка жадно глотает. Она смотрит в щель — туда, откуда бьет солнце. Она открывает рот, и из него поднимается молочный пар. Азраил хватает его и уносит. Со двора приходит скрип точильного камня. Какой неприятный звук.

Я проснулась. Это скрипел автобус.

Думаю, что теперь мне хватит сил. Хватит сил потому, что может не хватить времени.

Я открыла сумку и достала из нее листок. Развернула его и поцеловала строчки, написанные рукой Махача. Рядом со мной сидит мужчина — тот, который спрашивал, готова ли я стать орудием мести. Теперь он выглядит по-другому. Он побрит, на нем костюм и голубая рубашка. От него пахнет одеколоном. Меня тошнит от сильных запахов.

«Не думай, что меня больше нет. Я есть и всегда буду. Не могу тебе ничего объяснить — осталось мало времени. Единственное, о чем я жалею, это что затянул тебя в свою жизнь. Надо было оставить тебя в покое. Но я не смог. Если ты меня любишь, иди к моей матери. Она должна принять тебя как мою вдову. И помирись со своими родственниками. Слышишь меня? Помирись с ними, чего бы тебе это ни стоило. Я оставляю тебе деньги, их я тоже взял у отца, но этих денег хватит тебе надолго. Передай часть Арифу-эфенди, чтобы он мог выкупить мое тело. Не оставайся одна, иди к родственникам. А я всегда буду рядом с тобой. Махач».

Мое сердце вздрагивает под одеждой. Я хочу уйти. Уйти прямо сейчас. Я не могу ждать еще несколько дней. Несколько дней — это вечность. Каждая секунда вонзается в мое сердце. Я хочу стать орудием мести прямо сейчас.

Прости меня, Махач, за то, что не смогла выполнить твою просьбу. Бабушка умерла. Тетя Зухра отказалась от меня. А твоя мать…

Я стояла на коленях, это было у того дома — с колоннами. Но она на порог меня не пустила. Она никогда не простит тебя, Махач. Она отказалась от твоего тела. Ты сам виноват, Махач. Я ведь не виновата! Куда мне было идти, Махач? Все отказались от меня. Бабушка умерла. Дедушке пришлось бы до конца дней прятаться от позора. Сельские сплетницы в открытую показывали бы на меня пальцем. Тетя Зухра, может, приняла бы меня — опозоренную, с ребенком. Но они не могли принять твою вдову, потому что дядя Вагаб — мент. Ты убил родного отца, Махач. Не знаю, за какую идею ты это сделал. Я тебя не сужу, Махач, тебе было видней. Но у тебя был выбор — убивать или не убивать. Или не было у тебя выбора, я не знаю. Я никогда ничего не узнаю — у тебя не хватило времени, чтобы все мне объяснить. Но был ли выбор у меня, Махач? Ты мне не оставил выбора, я ничего не решала сама. Я вернулась в дом Арифа-эфенди. Там приняли меня как родную. Ты же не спросил меня, хочу ли я жить с ними. Мне больше некуда было идти.

Разве я одна смогла бы забрать твое тело из морга? Ты вспомни, Махач, как мы с Арифом-эфенди стояли в темноте под железными воротами морга. Как было темно. Как лаяли собаки. Я ждала тебя, как будто ты был живой. Я не верила. Это какая-то ошибка, повторяла я про себя. Он жив, жив, успокаивала я себя. Ты вспомни, как приехал грузовик, который привез твое тело. Мы стояли у ворот. Было темно. Горели только фары. Ариф-эфенди дал денег охранникам. Он дал им те деньги, которые ты мне оставил. Нас пустили в ворота. Я шла за грузовиком и не могла дышать. Я не верила, Махач, я не верила до последнего. Идя за грузовиком, я набирала твой номер. Ты был недоступен. Но я набирала твой номер снова, потому что я не верила, не могла поверить. Потом грузовик подъехал к мраморным ступенькам морга, они так странно блестели в темноте. С него откинули брезент, и я увидела твои ноги. Твои голые ноги. Разве я не узнала бы их? Я бы узнала их из ста миллионов других ног. Разве я не закричала тогда? Я видела, как они вытащили тебя, завернутого в наше одеяло! Этим одеялом мы накрывались с тобой. Они вытащили тебя, завернутого в наше одеяло, и положили на белые мраморные ступеньки. Помнишь, как я закричала, увидев твое синее лицо и открытые глаза. Что они с тобой сделали, Махач? Почему ты так смотришь? Что они с тобой сотворили? Помнишь, как тебе было страшно? Ты смотрел на меня неподвижными глазами, тебе было страшно, и мое сердце сжималось от жалости к тебе. И еще ты глазами спрашивал: «Что я делаю здесь, в этом морге?» Ты всегда был такой красивый и модный, Махач. Помнишь, как я бросилась к тебе, чтобы обнять тебя? Помнишь, как они отогнали меня от тебя как собаку?! Как будто ты принадлежишь не мне, а им! Как будто они имеют на тебя право! Как будто я воровка, которая хочет украсть тебя у них.

Они принесли носилки и положили тебя на них. Я кричала и плакала, а Ариф-эфенди просил их не резать тебя, дать нам похоронить тебя целым. Но они отказались. Они сказали, что так положено. Кем положено?

Помнишь, как одеяло открылось, когда они поднимали носилки? Зачем они сняли с тебя свитер? Почему у тебя была такая синяя кожа? Что они с тобой сотворили? Почему ты так смотрел на меня, ты на меня так никогда не смотрел!

Потом я упала в обморок. И я точно знаю, что тогда наш ребенок умер. Он не мог жить. Пока я лежала в обмороке, он умер. И это было все. Я знала, что это конец.

Теперь ты хочешь обвинять меня? Теперь ты можешь упрекнуть меня в том, что я сделала неправильный выбор? Зачем ты так говоришь, Махач? Ты же знаешь, что выбора у меня не было! Разве теперь я могла отказать Арифу-эфенди, который проявил обо мне такую заботу? Который поехал за твоим телом, когда оно было не нужно даже твой собственной матери? Который был так добр ко мне и только раз попросил меня о чем-то. Разве я могла ему отказать, Махач? После всего, что он для нас сделал? Это ты послал меня к нему. Разве у меня был выбор?

* * *

В основном с нами едут женщины — торговки одеждой. В проходах стоят их большие клетчатые сумки. На мне черная юбка, скрывающая живот, и белая водолазка. Дорога, по которой мы едем, совершенно плоская, не то что та, которая ведет к нам в село. Почему-то на память приходят белые кости, вывалившиеся из скал на дорогу. Мужчину зовут Аслан, как моего племянника.

Когда мы выезжали из Махачкалы, стояла осень, но было много солнца. Здесь солнца нет ни грамма, только серое небо и черные деревья. За окном один маленький город меняется на другой. Утро меняется на день, а день на вечер. Я постоянно сплю. У меня затекла спина от неудобного кресла.

Окно закрыто, но я все равно чувствую за автобусом холодный воздух и чужой запах. Когда мы приедем?

Аслан играет роль моего мужа. Все так и думают, что он мой муж. Не будет же беременная ехать в Москву на автобусе с посторонним мужчиной. Иногда он спрашивает меня, не нужна ли мне вода или еда. Он держится очень вежливо, как будто хочет предупредить любое мое желание.

Пахнет едой — жареной курицей, яйцами и картошкой. Меня тошнит от этих запахов. Все тело затекло. Вот как моя жизнь повернулась.

Когда окончательно стемнело, я вместе с другими женщинами выходила в туалет. Мы немного отошли от автобуса и сели на корточки у края дороги. Вокруг было темно и тихо, было слышно только, как льется моча. Потом мы вернулись в автобус. Я шла последней. Сказали, нам ехать еще день. Я не выдержу этой дороги. Но у меня нет выбора.

Если бы вы только знали, что я еду туда для того, чтобы стать орудием мести. На какой-то миг у меня появляется желание рассказать всем об этом, крикнуть на весь автобус. Но я этого не сделаю. Аслан пристально следит за мной. Но я молчу не поэтому. Я не крикну никогда. Я могу крикнуть, но я молчу.

* * *

Второй день езды был еще трудней. Шел мелкий дождь. Окно вспотело, и я не видела ни домов, ни деревьев, из окна приходил только вспотевший серый свет.

Несколько раз за ночь я просыпалась от боли в спине. Аслан не спал. Он постоянно смотрит в окно. Мне тяжело сидеть рядом с ним. Я молюсь, не переставая молюсь. Прошу Аллаха дать мне сил выдержать дорогу до конца. От молитвы мне становится легче. Я засыпаю. Просыпаюсь и снова молюсь.

К вечеру мы приехали на вокзал. Я не успела ничего рассмотреть. Нас встретили — мужчина и женщина, похожая на Асю. Сначала я приняла ее за Асю, но потом увидела, что это не она.

Мы сели в машину и снова поехали. Вот она какая — Москва, думала я, глядя в окно. Столько огней… Аллах, такими большими, как эти дома, могут быть только египетские пирамиды! Я не могла оторваться от окна. Никогда бы не смогла жить в таком городе, я боялась бы выйти на улицу — страшно даже рядом стоять с такими большими домами. Как будто ты муравей, а перед тобой не дом, а гора. Ах-х-х, выдохнула я, когда мы проехали фонтан! Что это был за чудесный фонтан. Несколько прекрасных струй, из которых получаются фигуры, били из земли. И они были разноцветные — красные, зеленые! Машины проносились по дороге, у меня кружилась от них голова. Аллах, Ты столько благ дал этим людям, а они все равно остались такими злыми и алчными. Сколько им надо, чтобы насытиться? Сколько им надо, чтобы перестать приезжать к нам и убивать?

Мне было страшно, но я хотела смотреть еще и еще. Ах-х-х, а какие кафе и рестораны мы проезжали — «Шоколадница», «Кофе-Хаус». Мне было интересно: какую еду в них подают? Наверное, надо быть очень богатым, чтобы ходить в такие рестораны, думала я. Аллах, чего этим людям не хватает? Чего они хотят от нас?

Мы ехали примерно час. Проехали под каким-то мостом. Проехали еще немного, и город закончился. Началась широкая дорога.

Даже женщина не разговаривала со мной. Она тоже со странностью, как Ася. Взгляды у них очень похожи. Она была одета в джинсы и кожаную куртку. Но мне все равно становилось легче от ее присутствия — все-таки женщина рядом.

Наступил короткий миг, когда я спросила себя: что я здесь делаю — с этими чужими мужчинами, в этом страшном чужом месте. Вопрос пришел на миг и сразу ушел, потому что Аллах не оставляет меня без ответа. Ты приехала сюда для того, чтобы стать орудием мести, ответил он мне с высоты семи небес, и я услышала его. Разве не я сама просила его прекратить мою земную жизнь и поскорее подарить мне вечность? Он услышал меня. Через Арифа-эфенди он дал мне такую возможность — заслужить вечность. Я знаю, чего от меня ждут и эти мужчины, и Ариф-эфенди. И я сделаю то, чего они ждут, потому что того же самого от меня ждет Всевышний Аллах. Он послал мне этих братьев, чтобы приблизить для меня вечность. Аллах, Ты так милосерден, шепчу я, сжимая перед собой руки. Я только пальцем одним пошевелю, а уже обрету вечность. Разве сравнима вечность с одним движением пальца?

Мы приехали в какой-то темный поселок. Даже ночью наше село и то приветливей. В домах не горел свет, хотя было еще не так поздно. Я слышала, как лают собаки. Странно только, что здесь нет ветра.

Машина остановилась рядом с глухим домом. Мы вышли. Было очень холодно. Второй мужчина открыл деревянную калитку. Мы зашли в темный двор. Земля была мокрая. Я попала ногой в грязь. Над домом виднелась полная луна — желтая, с темными пятнами. Один раз дедушка мне сказал, что на луне, если внимательно смотреть, можно увидеть женское лицо — глаза, нос, рот. Я всегда смотрела на луну по ночам, когда она была полная, но никакого лица не видела. В этом чужом месте я впервые увидела его. У луны были грустные опущенные глаза, и рот у нее был грустный, уставший. Мне казалось, она смотрит сверху прямо на меня. В мое сердце вошел страх. От взгляда луны я проснулась впервые за несколько дней, я почувствовала страх. Аллах, защити меня, спаси меня, стала молить я. Сердце так билось. Я не могла пошевелиться, в мою обувь попала холодная вода из лужи. Подняв лицо, я посмотрела на луну, мой рот дернулся. Луна смотрела на меня сверху, и в какой-то миг мне показалось, что это мое лицо отражается на луне. Я вскрикнула от страха.

— Что с тобой? — спросил меня Аслан. — Заходи в дом, — сказал он.

Я повиновалась. Его голос слился с лаем собак и тоже пугал меня. Я осталась одна на этой холодной земле, под этой желтой луной, которая смотрела на меня моим лицом. Но что я говорю, испугалась я своих мыслей. Аллах спасет меня! Он милостивый, милосердный. Но для того чтобы спасение пришло, я тоже должна буду потрудиться.

У нас такая обстановка, как в этом доме, считалась бы бедной. Но за время жизни у Арифа-эфенди я научилась ценить то, что Аллах дает мне. Если он не дает мне больше, значит, мне этого и не надо. Он все делает для спасения моей души.

Второго мужчину зовут Юсуф. Он включил в розетку обогреватель, чтобы было не так холодно. Меня всю трясет. После того как я посмотрела на луну, в меня вошел страх и до сих пор не вышел. И молитва не может его прогнать. Это потому что ни вчера, ни сегодня в дороге я не совершала намаз. Иман слабеет, когда пропускаешь молитву.

Мы с Аидой, так зовут женщину, прошли на кухню. Там — простой стол под клеенкой, табуретки, холодильник и газовая плита. Мы ели хлеб с сыром и пили чай. Аида молчала. Иногда она смотрела на меня, и мне казалось, в ее сердце тоже сидит страх. Но быстрее, чем я успевала в этом убедиться, она отводила глаза.

Аида отвела меня в комнату, где стоял один раскладной диван. На нем уже лежали простыня, подушка и одеяло. Как только Аида вышла и закрыла за собой дверь, я схватила простыню, постелила ее на пол, упала на колени и начала молиться, восполняя все пропущенные намазы:

— Господу миров милостивому и милосердному…

Мои глаза слипались. В пояснице резало. Каждый раз, когда я прикасалась лбом к полу, мне казалось, что я больше не смогу поднять голову, такая она была тяжелая. Сон уносил меня, но силой воли я вырывалась из его теплых рук и снова и снова повторяла, перебирая четки:

— Господу миров истинному и милосердному…

Вечность просто так никому не дается. Вечность надо заслужить.

* * *

Ночью я опять летала. Так легко мне не было никогда в жизни. Всевышний ждет меня. Одно движение пальцем, и я легко поднимусь над землей. Я все делаю правильно. Альхамдуллилях.

Утром мы с Аидой съели очень вкусный завтрак — йогурт с вареньем из пластмассовых баночек. Еще у нас были бананы, сыр и хлеб. Пили чай. Аида по-прежнему молчала. Ее глаза бегали. Но мне, пока я вынимала ложкой из баночки йогурт, казалось, что ничего плохого со мной не случится. Сладкое всегда поднимало мне настроение.

Мужчины куда-то утром ушли. Мы не можем выйти во двор, потому что входная дверь закрыта. Пока их нет в доме, мне спокойней. Аида ушла в свою комнату, и я осталась на кухне одна. После завтрака у меня появилась энергия. Я открыла окно. Если это село, то оно очень некрасивое. Ни гор, ни речки, только ровная земля. Возле одного дома насыпана свалка. Как не стыдно мусорить рядом со своим домом?

Из окна пришел холодный воздух, и меня снова начало трясти. У Аиды так бегали глаза, когда мы пили чай, она, наверное, что-то знает, подумала я. Обо мне или о себе? Мне хотелось зайти к ней в комнату и спросить, что она знает. Но я боялась ее ответа.

Не могу спокойно сидеть — внутри растет беспокойство. Я недостойна того, чтобы стать возмездием для неверных. Я слишком труслива. Почему они выбрали меня? Аллах, когда я просила Тебя прекратить мою жизнь, я не знала, что Ты меня так быстро услышишь.

Мне хочется упасть на колени и молить Аллаха продлить мою жизнь. Когда я подошла к этой черте, за которой начнется вечность, я не хочу ее переступать. Я знаю, что в вечности — в сто, в тысячу, в миллион раз лучше, чем здесь. Но я все равно почему-то не хочу переступать эту черту. Так уже было со мной, когда я уезжала из села в город. Сначала я мечтала о городе, рвалась в него, но когда до моего отъезда оставались дни, я захотела, чтобы эти дни не заканчивались. Почему я такая — сама не знаю, чего хочу? Аллах может наказать меня за это. Всевышний Аллах выбрал меня. Кто я такая, чтобы не подчиниться Его выбору?

Все равно у меня есть еще несколько дней. За эти дни может многое измениться.

В обед вернулись мужчины. Я не понимаю, что происходит. Они закрылись на кухне и о чем-то шепотом говорили. О чем, мне было не слышно. Аида, когда накрывала им на стол, еле двигалась. Что-то с ней происходит. Со мной тоже творится непонятное — мне хочется спать, кажется, как только положу голову на подушку, сразу провалюсь в сон. Я пыталась заснуть, но меня как будто крутило, мысли как птицы летали в голове. Я не могла лежать, я не могла сидеть на одном месте. Я вставала и начинала ходить по комнате. Ходила и ходила кругами. В комнате мало мебели и много места. Я ходила и шептала про себя молитвы, но они больше не успокаивают меня.

Выбор Аллаха пал на меня. Я, а не другая, должна стать орудием мести. Обо мне узнают все. И я даже представляю, как вытянется лицо Анны-Ханум, когда она узнает, кем я стала. Обо мне будут сочинять песни. Обо мне будут читаться аяты во всех мечетях. Я могла бы прожить незаметно на земле свои шестьдесят или сколько-то еще лет и умереть так же незаметно. Никто и не вспомнил бы обо мне. Но Аллах решил избавить меня от забвения — его выбор пал на меня. Они отняли у меня Махача, я отниму у них их жизни. И не будет ни одной мечети, в которой бы не читались аяты о моей невиновности.

Как неприятно носить в себе мертвого ребенка. Я постоянно представляю, как он, созданный из сгустка крови и капли спермы, разрушается во мне. Лучше умереть, чем носить мертвого ребенка. Я никогда не любила его, потому что он слишком быстро умер.

Я шепчу про себя слова, которые меня спасали в последние дни, но кажется, я их повторяла слишком часто, и они перестали действовать. Так и раньше бывало, если понравившуюся песню я слушала много раз. Когда я слушала ее в первый раз, у меня сердце замирало от красоты мелодии. Но когда я начинала слушать ее в пятый или десятый раз, то даже переставала ее слышать.

Но я все равно шепчу эти слова, стараясь вернуть им прежнюю силу. Чего я боюсь? Меня ждет рай. Разве можно бояться выйти из зимы и оказаться в цветущем саду? Только дурак может этого боятся.

— Ты явилась поводом того, что Аллах ниспослал этой общине такое облегчение, — повторяю я. — Затем Всевышний Аллах с высоты семи небес оправдал тебя, отведя клевету нечестивцев. И нет ни одной мечети, в которой поминают имя Аллаха, чтобы в ней днем и ночью не читались аяты о твоей невиновности.

Аллах, я ни в чем не провинилась перед тобой! Что я сделала? Воровала бабушкин сахар? Слушалась шайтана? За это ты всегда наказывал меня?

— Оставьте меня! Оставьте! Клянусь, я хочу быть преданной забвению и навсегда забытой! — шепчу я, сжимая что-то в руке. Открыла ладонь — это зажигалка Махача.

Аллах, Ты снова посылаешь мне знак! Я должна исполниться той же решимости, что и муж мой Махач перед смертью. Аллах, поистине, Твои доброта и милосердие не знают границ.

* * *

Они принесли мне платье — черное, с закрытым воротником. И черный хиджаб. Мои руки тряслись. Я поспешила надеть это платье. Его материал не облегает спину, не греет меня.

Аслан отвел меня в комнату и посадил на пол, накрытый ковром, возле чистой стены. Сам сел напротив. Рядом с ним сидел Юсуф. Он смотрел на меня остановившимся взглядом. У него в руках была маленькая видеокамера. Сначала мне даже показалось, что они пьяные — так медленно они двигались и говорили. Но потом я поняла, что это невозможно, и попросила у Аллаха прошения за свои мысли.

— Лучшие из лучших уходят первыми, сестра, — сказал Аслан.

— Этот мир стоит того, чтобы его покинуть, — добавил Юсуф.

— Но мы все равно скорбим, что лучшие уходят от нас, — сказал Аслан.

— Они нужны Аллаху, — добавил Юсуф. — Он сам призывает их.

— И мы радуемся от всего сердца, от всей души за наших лучших братьев и сестер — выбор Аллаха пал на них, — сказал Аслан.

— Но, с другой стороны, и скорбим, ведь они покидают нас, — добавил Юсуф. — Хотя внутри — истинная радость за нашего брата или сестру.

— Мы будем молиться за тебя Аллаху с трепетом души, чтобы наша сестра всегда ждала нас в раю, — сказал Аслан.

Он протянул мне листок. Строчки прыгали перед глазами — так дрожала рука, в которой я держала этот листок.

— Почитай несколько раз, запомни и повтори, — сказал Аслан. — Ты станешь примером для своих сестер. Они вечно будут воспевать твой подвиг.

Я видела буквы, но не понимала их. Язык не хотел шевелиться.

Мне разрешили пойти на кухню, выпить воды. Я пошла на кухню, постояла возле окна. Не знаю, что я там видела. Может быть, ничего.

— Я, может быть, хотела бы стать орудием мести через месяц или через неделю, — еле сказала я, вернувшись.

— Сестра! — Аслан поджал под себя ноги. — Аллах выбрал этот день для возмездия. Иман опускается и поднимается. Не позволяй иману опуститься, а слабости взять над тобой верх.

Я повторяла слова, написанные на листке. Я слышала свой голос, но не узнавала его. Он как будто приходил откуда-то с улицы.

— Аллах окажет милость тому, кто готов продать себя, чтобы угодить Аллаху. Сегодня Он дал нам такую возможность, которой завтра у нас может не быть. И если мы сегодня откажемся, Аллах может не вернуть нас на ту ступень имана, на которой мы уже были. Сестры и братья, продавайте свою душу Аллаху, чтобы угодить Аллаху, чтобы Его слово стояло превыше всего на этой земле, чтобы устрашить врагов Аллаха, которые унижают мусульман. После меня придут другие братья и сестры, чтобы отдать свою жизнь ради Аллаха.

Я часто запиналась и молчала, потому что мне не хватало воздуха. Слова, которые я говорила, получались слабыми. Голос уходил назад в горло.

Юсуф вынул из-за спины спортивную сумку и достал из нее широкий кожаный пояс, к которому черным скотчем была приделана полукруглая штука.

— Здесь два детонатора, — объяснил он. — А это тумблер. Сейчас он стоит на «офф», тебе надо будет перевести его на «он».

Я кивнула, как будто поняла. Оставьте меня, оставьте, хотела крикнуть я. Я готова была перевести тумблер на «он» прямо в тот момент, чтобы все прекратить, но я этого не сделала.

Аслан надел мне на живот пояс со словами «Бисмиляхи рохмани рахим». Не знаю, что произошло в тот момент, но я почувствовала, как с другой стороны зашевелился ребенок. Он был живой и толкал меня. Я схватила руками живот и держала его, пока ребенок шевелился. Я боялась опустить руку, боялась, что он снова умрет. Я хотела, чтобы он умер. Я боялась, что, если уберу руку, ребенок упадет. Я боялась, что он — живой.

— Не бойся, опусти руку, пояс не упадет, я хорошо его закрепил, — сказал Аслан.

Если я сейчас закрою глаза, то сразу забуду его лицо. Я не помню ни Аслана, ни Юсуфа. Они стираются из моей головы. Из моей памяти стирается все. Остается только одна мысль, но я не знаю, о чем она. Она бьется как птица, хочет на свободу. Аллах, за что Ты выбрал меня?

Я хочу схватить эту мысль, но она убегает от меня зеленой ниткой.

— Одно движение пальцем — и ты в раю, — звучит во мне голос Аслана.

Оставьте меня, оставьте…

Аллах, как только они отвезут меня в метро и уйдут, я побегу и буду бежать куда ноги меня поведут. Я сильная, я буду бежать быстро. Шанс у меня есть. Сброшу ремень и побегу. Мне никого не жалко, Аллах. Мне жалко только себя. Мои ноги дрожат. Мысль бьется. Я буду бежать, пока ноги меня несут.

Перед глазами встает лицо Махача. Он машет мне рукой. Он ждет меня. Разливаются белые реки. Поют птицы. От одного неба до другого вьются разноцветные цветы. Из земли, накрытой зеленым ковром, бьют фонтаны с красной и зеленой подсветкой. Нужно только переступить черту — и вечность откроется мне. Я спокойна. Аллах услышал меня. Махач ждет. Мы всегда будем вместе. Если я захочу другого ребенка, Аллах даст мне его, и мне даже не придется носить его девять месяцев. Мы никогда не расстанемся. Перед нами — бесконечная вечность, которую можно представлять, представлять и никогда не представить до конца. Мы будем счастливы в раю, где нет горя и болезней. Где человеку не нужен сон. Где всегда светит солнце и поют птицы. В раю, где роскошно и шикарно. Где так хорошо, что я и представить себе не могу, как там хорошо. Выбор пал на меня. Всевышний Аллах и Махач меня уже ждут. Махач, мне никто не нужен, кроме Аллаха и тебя — ни там, ни здесь. Сначала — Аллах, потом — ты. Великая честь выпала мне сегодня. Бесконечная вечность передо мной. Я жду ее с нетерпением. И не будет ни одной мечети, где бы днем и ночью не читались аяты о моей невиновности. Одно движение пальцем — и я в раю.

КОНЕЦ

Перед тем как умереть и разлететься от горячей волны на куски, я не успела сделать свой выбор, но успела прочесть историю, записанную на прапрабабушкином ковре. В Коране написано — человек создан из воды и глины, из сгустка крови и капли спермы. Но разлетаемся мы лишь кусками только что живого мяса.

Столько лет старый ковер висел в бабушкиной комнате над кроватью. Почему я раньше не смогла его прочитать? Если вы хотите знать, что написано на нем, приезжайте к нам в село, отыщите наш дом, он стоит на самом краю, возле кладбища. Поднимитесь по лестнице на второй этаж, зайдите в бабушкину комнату. Вы сразу увидите ковер на стене. Он рассказывает историю нашего рода. Посмотрите на его верхний конец — там написана моя история. Она была написана еще до того, как я родилась. У меня никогда не было выбора.

Когда я спустилась в метро и увидела множество людей, я не почувствовала к ним жалости. На животе у меня был билет. Подъезжал мой поезд. Я не виновата в том, что кто-то захотел сесть в него вместе со мной. Наверное, им тоже купили билеты. Голос объявлял названия станций. Я не знала, сколько оставалось до рая. Не знала, когда поезд перейдет черту. Рельсы, по которым мы ехали, казались мне бесконечностью, по ним можно было ехать, ехать и никогда не доехать. Потом я посмотрела на схему, которая была приклеена к стене вагона, и поняла, что мы едем по кругу. У меня никогда не было выбора. Когда я смотрела на лица других, такие не похожие на лица людей нашего города, мне не было жаль, что они сели в один со мной вагон. Мы не знаем, что с нами будет через минуту. Только Аллах знает. Его выбор пал на них. От меня ничего не зависело, моя история была написана еще до моего рождения.

Только один раз мне показалось, что у меня есть выбор. Мне захотелось крикнуть, чтобы все узнали — я собираюсь стать орудием мести. Кричи, говорила я себе, держась за железную палку, которая шла от пола до потолка. Кричи, приказывала я себе. Но так было уже много раз — я приказывала себе одно, а делала другое. Во мне всегда жили два барана — белый и черный, хорошее и плохое. Если бы кто-нибудь из этих людей, севших со мной в один вагон, обратил на меня внимание, увидел, как трясутся мои руки, как я дрожу под одеждой, как рот открывается в беззвучном крике, их жизнь в тот день, может быть, и не прервалась бы. Но никто на меня не посмотрел. Если кто-то упадет, его не поднимут, — вспомнила я слова, сказанные кем-то из моей жизни, которая сейчас собиралась прерваться.

Так то раньше своего времени никто не умрет.

Жаль, что я столько раз заходила в бабушкину комнату, но не смогла прочесть свою судьбу. Тогда я бы просто ждала, когда поезд переедет черту. Я бы знала, что от меня ничего не зависит, а попасть в вечность так легко, что для этого не надо делать даже одного движения пальцем.

Человек создан из воды и глины, из сгустка крови и капли спермы. Но от горячей волны мы разлетаемся лишь кусками только что живого мяса.

Свою тетрадь я завещаю сжечь. Сама не успела, надеялась, что у меня еще есть месяц или хотя бы неделя, но билет в рай мне купили в тот же день, когда выбор Аллаха пал на меня. Эта тетрадь принадлежит мне. Здесь все про мою жизнь. Я завещаю никому ее не читать.

***

Марина Ахмедова — специальный корреспондент общественно-политического еженедельника «Русский репортер». Родилась в Томске. По образованию филолог, лингвист. Занимается социальными репортажами, часто работает на Северном Кавказе, берет интервью у известных и не очень людей. Живет в Москве.

«Марина Ахмедова — представитель моего любимого жанра гонзо-журналистики. Ее проза очень проникновенная. Марину отличает одновременное сочетание глубокой вовлеченности и отрешенности. Эта отрешенность свойственна только тем людям, которые видели смерть вблизи. Теперь, когда я уже хорошо знакома с литературным творчеством Марины Ахмедовой, меня абсолютно не удивило, что она ставит в книге именно такой вопрос: почему молодая кавказская женщина вдруг решает стать смертницей? В России уже не один год говорят об этом и, к сожалению, будут рассуждать и далее. Книга Марины Ахмедовой — попытка ответить на этот вопрос. Честная и откровенная. И от этого делающая читателю больно. Только через боль в суете городской жизни можно почувствовать рану, которую нам наносит Марина. Эта рана на самом деле у нас есть уже давно. И нам пора ее почувствовать и попытаться излечить».

Тина Канделаки

Content

Марина Ахмедова
Дневник смертницы. Хадижа

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

***