Внутреннее Царство

Предисловие к английскому изданию

Каллист (Уэр), епископ Диоклийский

Епископ Каллист Уэр (род. в 1934г.), преподает в университете Оксфорда и возглавляет там православный приход Константинопольского патриархата.

В книге «Внутреннее Царство», открывающей шеститомное собрание трудов Владыки Каллиста (Уэра), собраны статьи, в которых увлекательно и глубоко изложены основы православного учения о Боге и человеке. Сочетание академической беспристрастности с настоящим молитвенным опытом и открытостью противоречиям и исканиям современного мира позволяет владыке Каллисту говорить о сложнейших богословских предметах в категориях, понятных не только человеку Церкви, но и всякому ищущему истину человеку. Перед читателем открывается все многообразие внутренней жизни Церкви — ее Отцы, святые, мученики, подвижники, юродивые — цепь, которая не замыкается «где–то там, в истории», но соединяет, по слову Владыки Каллиста, время и вечность, жизнь нынешнюю с «жизнью будущего века». Для автора «Внутреннего Царства» духовная жизнь проявляет себя в человеческом творчестве в разнообразных его формах, и потому среди совопросников и собеседников Владыки рядом со свв. Григорием Нисским, Серафимом Саровским и Силуаном Афонским — Клайв Льюис, Томас Элиот и Федор Достоевский. Центральную тему этой книги, скрепляющую разные и по содержанию, и по жанровым особенностям тексты, точнее всего будет определить словами любимого Владыкой Каллистом св. Исаака Сирина: «Что есть сердце милующее? Возгорение сердца человеческого о всякой твари… "

Предисловие к английскому изданию

«Войди с радостью во внутреннюю свою клеть, и узришь клеть небесную… Лествица, ведущая в Царство, внутрь тебя, сокровенна в душе твоей. Беги от греха, погрузись в самого себя — и найдешь там ступени, возводящие к «Войди с радостью во внутреннюю свою клеть, и узришь клеть небесную… Лествица, ведущая в Царство, внутрь тебя, сокровенна в душе твоей. Беги от греха, погрузись в самого себя — и найдешь там ступени, возводящие к Небесам[ [1]]».

Так писал св. Исаак Сирин. Он хотел, чтобы мы поверили: в каждом из нас есть сокрытая от глаз, потаенная сокровищница, внутреннее Царство, непостижимое по своему богатству и глубине. Место удивления и радости, место славы, место встречи и диалога. Стоит только «погрузиться» в себя — и открывается вечность, сокрытая в сердце. Лествица Иакова начинается там, где я стою; врата рая — везде. Внутреннее Царство, присутствующее во мне здесь и сейчас, есть в то же время Царство будущего века; как пишет св. Филофей Синайский, один и тот же путь одновременно ведет к обоим[ [2]]».

Статьи, вошедшие в эту книгу, писались в течение 30 лет. Они предназначены для очень разных читателей, но все, так или иначе, связаны с темой внутреннего Царства. В них я размышляю о покаянии или «перемене ума», с которой начинается путь в себя (гл. 3), об удивлении и молчании, наполняющем молитву по мере».

Несколько выбивается из общей тональности книги первая статья — размышления о моем пути к Православию. Я вспоминаю, главным образом, о том, как меня приняли в Церкви, но со временем я хотел бы написать и о собственном опыте православного мирянина, священника и епископа.

Хотя вошедшие в сборник статьи публиковались ранее, практически все они существенно изменены, а кое–где значительно дополнены.

Я очень рад выразить искреннюю признательность всем, кто помогал мне в работе над книгой. Сестра Нонна (Верна Харрисон) тщательно подготовила текст к изданию, и ее глубокие замечания позволили мне исправить и прояснить несколько существенных моментов. Мне всегда приятно работать с издательством Свято–Владимирской семинарии, и я снова и снова благодарю Тэда Бэзила за неизменную поддержку, а двух его помощников, Эмбера Шли Хукса и Шарлотту Родзевич — за их терпение и дотошность.

1. СТРАННАЯ И ВСЕ ЖЕ БЛИЗКАЯ: МОЙ ПУТЬ В ПРАВОСЛАВНУЮ ЦЕРКОВЬ

Небо и земля днесь совокупишася.

(Стихира на литии из Великого Повечерия Рождества Христова)

О странная Православная Церковь!

(о. Лев Жилле)

Отсутствие и присутствие

Хорошо помню, с чего начался мой путь в Православие. Случилось это, когда мне было семнадцать, совершенно неожиданно, летним субботним днем 1952 г. Я шел по Букингем Пэлэс Роуд, что неподалеку от станции метро «Виктория» (это самый центр Лондона) мимо большой, обветшавшей готической церкви XIX века, которой раньше не замечал. Никаких опознавательных знаков на ней не было (общественные связи всегда были слабой стороной Православия на Западе!), если не считать медной таблички, на которой значилось: «Русская Церковь».

Когда я вошел в храм св. Филиппа — так называлась Церковь, — в первую минуту мне показалось, что он совершенно пуст. Снаружи, на улице, ярко светило солнце, но внутри было прохладно и темно, как в пещере. Когда же глаза привыкли к полумраку, первое, что я заметил, было именно отсутствие — ни скамеек, ни расставленных аккуратными рядами стульев, лишь пустой гладкий пол.

Вскоре я увидел, что церковь не совсем пуста. В центральном и боковых нефах стояло несколько прихожан, в основном, пожилых. На стенах висели иконы, перед ними тускло мерцали лампадки, а на восточной стороне горели свечи перед иконостасом. Пел хор, хотя видно его не было. Через некоторое время из алтаря вышел диакон и обошел церковь; он кадил иконы и людей. Я заметил, что его облачение старо и изношено.

И вдруг первое впечатление отсутствия сменилось поразительным ощущением присутствия. Я почувствовал, что церковь вовсе не пуста, напротив, со всех сторон меня окружало бесчисленное множество молящихся. Я интуитивно осознавал, что мы, видимое собрание, — часть намного большего целого и, когда мы молимся, участвуем в действе, намного превосходящем наши молитвы — во всеобщем, всеохватном празднестве, в котором соединяются время и вечность, мир дольний и мир горний.

Годы спустя с радостным чувством узнавания читал я в «Повести временных лет» историю обращения св. Владимира. Вернувшись в Киев, русские послы рассказывали князю о Божественной Литургии, на которой они присутствовали в Константинополе: «И не вемы, на небе ли есмы были, ли на земли: несть бо на земли такаго вида ли красоты такоя, и недоумеем бо сказати; токмо то вемы, яко онеде Бог с человеки пребывает… Мы убо не можем забыти красоты тоя»[ [3]]. Поразительно, но совершенно то же чувствовал я на всенощной в храме св. Филиппа на Букингем Пэлэс Роуд. Конечно, внутреннее убранство было не столь великолепным, как в Византии X века, но, подобно послам князя Владимира, я тоже встретился с «небом на земле», тоже почувствовал, будто предстою на небесной Литургии и созерцаю ангелов, святых и нетварную красу Божия Царства. «Ныне силы небесныя с нами невидимо служат… " (Литургия Преждеосвященных Даров).

Я вышел из церкви до окончания службы. Больше всего меня потрясли две вещи. Во–первых, невозможно было сказать, сколько времени я провел в храме — двадцать минут или два часа: время там значения не имело. Во–вторых, стоило мне ступить на тротуар, как на меня громадной волной накатился рев города. Он должен был доноситься сквозь стены храма, но, находясь внутри, я его не замечал; там я пребывал в мире, где время и дорожный шум значения не имели, в мире более реальном — я готов был сказать: более ощутимом, — чем Лондон двадцатого столетия, в который я вдруг вернулся.

На той всенощной служили на церковнославянском языке, так что умом я не понял ни слова. И тем не менее, выйдя из храма, я сказал себе с полной убежденностью: «Вот откуда я родом; я вернулся домой». Бывает так (и разве это не странно?), что еще не узнав до конца человека, место или предмет, мы уже уверены: вот человек, которого я полюблю; вот куда мне нужно поехать; вот предмет, изучению которого я должен отдать всю жизнь. С того момента, когда я оказался на службе в Свято–Филипповском храме на Букингем Пэлэс Роуд, мне стало ясно: мое место — в Православной Церкви. (К сожалению, этого храма больше нет: его снесли через четыре года после описанного события. )

Я рад, что моя первая встреча с Православием произошла не по книгам и не благодаря знакомству с православными людьми, но на богослужении. Церковь, по православному разумению, есть прежде всего литургическая община, чья подлинная природа выражается в молитвенном призывании и славословии. Самое главное в ней — богослужение, а уже потом учение и церковная дисциплина. Мне посчастливилось открыть для себя Православную церковь, впервые в жизни участвуя в ее общей молитве. Я встретился с Православием не как с абстрактным учением или идеологией, а как с осязаемой, неповторимой реальностью предстояния перед Богом.

«Вот то, во что я верил всегда… "

Сейчас мне ясно, что в тот летний день 1952 г. моя душа уже была готова принять Православие. Но произошло это примерно шесть лет спустя. В Англии 50–х годов желание стать членом Православной Церкви казалось слишком эксцентричным, и большинство моих друзей–англичан пытались меня разубедить. «Ты навсегда останешься чужаком, — возражали они. — Бог устроил так, что ты родился в западной культуре, так зачем бежать от трудностей и проблем своего исторического наследия?» Православное богослужение, быть может, и прекрасно, но разве, спрашивали они, не существует печального разлада между принципами и практикой? А может быть, я идеализирую Православие или воспринимаю его слишком эмоционально? Не ищу ли я успокоенности и безопасности, которых нам никто не обещал на земле?

Однако куда более неожиданным оказалось то, что большинство православных, к которым я обращался за советом, тоже не слишком одобряли мое намерение. Они честно и прямо — и за это я им до сих пор благодарен — говорили мне об исторических недостатках Православной Церкви и об особых трудностях ее отношений с Западом. В реальном Православии, предостерегали они меня, очень многое слишком далеко от «неба на земле»! Когда я обратился к викарному епископу, служившему в кафедральном соборе Греческой православной церкви в Лондоне, Иакову (Вирвосу) Апамейскому, он долго и благожелательно со мной беседовал, но посоветовал оставаться в лоне Англиканской Церкви, в которой я воспитан. Такой же совет дал мне русский священник в Париже.

Тогда это меня поразило. Когда я стал читать о Православной Церкви, то почти сразу обнаружил, что она считает себя не одной из многих возможных «деноминаций», но истинной Христовой Церковью на земле. Дело, однако, выглядело так, будто сами православные говорили мне: «Да, действительно, Православие — единственная истинная Церковь, но у вас нет никаких оснований присоединяться к ней. Она для восточных народов — греков, русских и прочих». Причастность спасительной истине ставилась в прямую зависимость от случайностей рождения и географии.

Теперь я лучше понимаю, почему владыка Иаков так говорил со мной. Сорок или пятьдесят лет назад многие православные, как и многие англикане, искренне надеялись, что Англиканская Церковь найдет путь к единству с Православием. Поэтому переход отдельных англикан в Православную церковь не поощрялся; считалось, что англиканину лучше оставаться в своей Церкви и, как некий «англикано–православный фермент», изнутри содействовать единству.

Боюсь, что надежды на такое объединение так и не оправдались. Впрочем, нельзя забывать, что в первой половине двадцатого века умеренная «Высокая Церковь» в англиканстве (она основывается на Вселенских Соборах и учении Отцов) была гораздо сильнее, чем сегодня, тогда как крайне «либеральное» крыло, с его доктринальным и нравственным релятивизмом оставалось в тени, хотя не заметить его уже было нельзя. Во всяком случае, владыка Иаков был совсем не одинок в надежде на то, что «Высокая Церковь» со временем станет ядром естественно возникшего западного Православия.

Владыка руководствовался еще и пастырскими соображениями. В то время в греческих приходах богослужения по–английски не совершались, и немногие священники знали еще какой–нибудь язык, кроме греческого. Не имея возможности полноценно окормлять англичанина, он не хотел принимать его под свой омофор, в чем оказался совершенно прав, так как принять новообращенного и больше никак не заботиться о нем было бы непростительной безответственностью со стороны священника. (Хотя я могу вспомнить много случаев, когда именно это и происходило. ) Новообращенного надо ввести в живую общину; его нельзя бросить в глубокие воды Православия и предоставить ему выбор — барахтаться или тонуть.

Кроме того, как я теперь думаю, владыка Иаков меня испытывал. Видя мое рвение, он хотел, чтобы я тщательно взвесил все аргументы в пользу противоположного решения. Он знал: если мое намерение серьезно, я обязательно к нему вернусь. Так и произошло.

Между тем, незадолго до визита к владыке Иакову, я мало–помалу стал знакомиться с православными людьми. Вскоре после той самой памятной первой службы в лондонской «русской церкви» я стал студентом Оксфорда. Первые четыре года мы изучали классику — древнегреческих и латинских авторов — и немного — современную философию. Затем я остался еще на два года, чтобы изучать богословие. (Так сложилось, что я никогда не учился в англиканском теологическом колледже и не нес служения в Англиканской Церкви. ) В Оксфорде у меня появилась возможность встретиться с православными людьми лицом к лицу. В частности, мы познакомились с Николаем Зерновым, преподававшим у нас православную культуру. До сих пор я с огромным удовольствием вспоминаю о том, как радушно и щедро Николай и Милица Зерновы принимали своих многочисленных гостей, о веселой, непринужденной атмосфере, царившей в их доме. Там же я встретил отца (впоследствии архиепископа) Василия Кривошеина, служившего тогда в маленькой церкви в Оксфорде и готовившего свое классическое издание «Слов» преп. Симеона Нового Богослова. Передо мной открылся новый мир, когда я впервые услышал от него, как преп. Симеон описывает свои видения нетварного Божественного Света; постепенно я начинал осознавать, насколько важное место занимает в православном богословии тайна Преображения Христова.

Во время учебы в Оксфорде, под влиянием моего близкого школьного друга Дональда Олчина, я стал активно участвовать в жизни Содружества св. Албания и преп. Сергия, которое должно было способствовать объединению Англиканской и Православной Церквей. Решающее влияние оказала на меня летняя конференция Содружества. Именно здесь я услышал, как англикане — архиепископ Майкл Рэмси, о. Дервас Читти и проф. Х. А. Ходжес говорили о том, что именно православная традиция сохранила ту всеобъемлющую полноту христианского Предания, которой так недостает Англиканской Церкви, и потому мы, члены Содружества, призваны помочь нашим английским братьям открыть для себя Православие.

Их воодушевление передалось и мне, но что–то меня по–прежнему не удовлетворяло. Я хотел полностью, осязаемо участвовать в жизни Церкви. Чем больше я узнавал о Православии, тем больше понимал: вот чего я в сокровенной глубине души всегда искал и во что верил. Я не считал Православие устаревшим, чужим или экзотичным. Для меня оно было не чем иным, как просто христианством.

Церковь одна

Мое знакомство с православием началось, главным образом, со встречи с русской православной традицией. Я буквально на одном дыхании прочитал «Сокровищницу русской духовности» Г. П. Федотова и «С русскими паломниками в Иерусалим» Стэфена Грэхема. Меня сразу пленил преп. Серафим Саровский, о котором я узнал из не совсем правдоподобного, но, несомненно, трогательного рассказа Юлии де Бособр «Огонь на снегу». Однако в том, что касается богословия, решающей вехой на моем пути стал краткий очерк Алексея Хомякова «Церковь одна». По сути, он описывал то самое общение святых, которое пережил я, стоя на всенощной в лондонской «русской церкви»:

«Церковь одна, несмотря на видимое ее деление для человека, еще живущего на земле. (… ) Живущий на земле, совершивший земной путь, не созданный для земного пути (как ангелы), не начинавший еще земного пути (будущие поколения), все соединены в одной Церкви — в одной благодати Божией. (… ) Церковь видимая, или земная, живет в совершенном общении и единстве со всем телом церковным, коего глава есть Христос. (… ) Церковь живет даже на земле не земною, человеческой жизнью, но жизнью божественной и благодатною. (… ) Ибо один Бог, и одна Церковь… «[ [4]]

Позднее, при более основательном знакомстве с православным богословием, я увидел ограниченность славянофильской экклезиологии Хомякова, но тогда я нашел у него именно то, в чем нуждался. Очень помогла мне также статья о. Георгия Флоровского «Соборность Церкви», где природа Церкви предстает как единство в многообразии, по образу и подобию Бога–Троицы:

«Церковь являет себя в единстве. И конечно, это не внешнее единство, но внутреннее, сокровенное, органичное. Это единство живого тела, единство организма. Церковь есть единство не только в том смысле, что она одна и единственна; она есть единство прежде потому, что само ее существо состоит в восстановлении единства разделенного и раздробленного человечества. Это то единство, которое есть «соборность», или кафоличность, Церкви. В Церкви человеческая природа переходит в иной план бытия, начинает новый образ существования. Становится возможной новая жизнь, истинная, полная, целостная жизнь, кафоличная жизнь «в единстве Духа, в союзе мира» (Еф 4, 3). Начинается новое существование, новое начало жизни: «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в нас едино… да будут едино, как Мы едино» (Ин 17, 21–22). Это таинство совершенного воссоединения по образу единства Святой Троицы»[ [5]].

Соборность, продолжает о. Георгий, «означает видение себя в другом, в возлюбленном»; [ [6]] в церковной соборности, и только в ней одной, «находит разрешение болезненная двойственность и напряжение между свободой и послушанием авторитету»[ [7]]. В течение всей последующей жизни я не раз обращался к этой статье, на двадцати одной странице которой нашел для себя намного больше, чем во многих томах.

Именно в то время, когда передо мной начало открываться русское Православие (это было в 1954 году), я впервые поехал в Грецию. Меня совершенно пленил духовный мир Византии. Мне, филологу–классику, прежде всего хотелось увидеть Акрополь, Олимп, Дельфы и Кносс. Поэтому, когда мои спутники включили в маршрут Спарту, я запротестовал: ведь спартанцы были всего лишь атлетами и воинами, не оставившими после себя ни одного памятника. Так стоит ли ради них делать такой крюк? Но в действительности друзья везли меня не в саму Спарту, а в расположенный в трех милях от нее византийский город Мистру. Здесь, к своему величайшему удовольствию, я обнаружил не жалкие останки былой культуры, а раскинувшийся на склоне холма город — улицы, дворцы, монастыри, многокупольные храмы, — и все это на великолепном фоне заснеженного Тайгетского хребта. Живые лики святых на фресках стали, как писал Йетс, «учителями пения моей души».

Предание, мученичество, безмолвие

По мере углубления в Православие меня особенно привлекли, больше скажу, поразили, три вещи. Во–первых, я увидел, что в современном Православии, при всех внутренних трудностях и человеческих слабостях, продолжает жить подлинная, неискаженная Церковь апостолов и мучеников, Отцов и Вселенских Соборов. Эту живую преемственность можно назвать «полнотой» и «целостностью» или, что еще точнее, — «Преданием». Православие обладает — не по человеческим заслугам, но по благодати Божьей — полнотой веры и духовной жизни, полнотой, в которой элементы догматики и молитвы, богословия и духовного делания составляют органическое целое. В этом смысле Православная Церковь — Церковь Священного Предания.

Мне хотелось бы особенно подчеркнуть слово «полнота». Православие обладает преизбыточествующей жизнью во Христе, но не монополией на истину. Ни тогда, ни сейчас я не считаю, что между «светом» Православия и «тьмой» неправославия пролегла непреодолимая пропасть. Мы не думаем, будто коль скоро Православие обладает полнотой Священного Предания, другие христианские общины не обладают ничем. Напротив, мне всегда казались сомнительными безапелляционные утверждения о том, что таинства и благодать Святого Духа действуют только в видимых границах Православной Церкви. Владимир Лосский справедливо говорит, что, несмотря на внешние разделения, неправославные общины сохраняют невидимую связь с Православной Церковью:

«Верная своему призванию искать спасения всех, Церковь Христова ценит каждую малейшую «искру жизни» в раскольнических общинах. Она свидетельствует, что, несмотря на разделения, они сохраняют определенную связь с единственным жизнеподательным центром, связь, которая — в той мере, в какой это касается нас, — остается «невидимой и находится за пределами нашего понимания». Есть только одна истинная Церковь, единственная подательница благодатных таинств, но существуют разные способы отделиться от этой одной истинной Церкви, равно как и различные степени ослабления церковной реальности за пределами ее видимых границ»[ [8]].

Таким образом, по мнению Лосского, которое я полностью разделяю, неправославные общины в разной степени причастны к благодатной жизни Церкви. Однако они обладают лишь частью спасительной и живоначальной истины; вся полнота ее содержится только в Православии.

Особенно поразило меня, что православные мыслители, называя свою Церковь «Церковью Священного Предания», вместе с тем утверждают, что Предание не статично, но динамично, носит не апологетический, но исследовательский характер, не только обращено к прошлому, но открыто будущему. Постепенно я узнавал, что Предание — не просто формальное повторение идей прошлого, но всякий раз заново переживаемое христианское благовестие. Истинное — живое и творческое — Предание строится на единстве человеческой свободы и благодати Духа. Точнее всех о его динамичности сказал, как мне кажется, Владимир Лосский: «Предание… это жизнь Святого Духа в Церкви»[ [9]]. «Можно сказать, — продолжает он, — что в «Предании» выразился критический дух Церкви»[ [10]]. Потому просто так, «по инерции», следовать Преданию нельзя.

Стороннему западному человеку Православие может показаться неподвижно застывшей Церковью, обращенной исключительно в прошлое. Но мое впечатление, когда в начале пятидесятых годов я впервые соприкоснулся с православной традицией, было совсем иным; не изменилось оно и после сорокалетнего пребывания в ней. Многие стороны православной жизни действительно могут показаться несколько архаичными, но они еще не определяют всей картины. Скорее напротив: сказанное сэром Эрнестом Баркером о двенадцати столетиях византийской истории вполне можно отнести и к двадцати векам православной церковной жизни: «На протяжении двенадцативековой истории Византии консерватизм всегда сочетался с изменениями, а изменения всегда сталкивались с консерватизмом; в этом кроется сущность и очарование того времени»[ [11]].

Со временем я стал понимать, что Предание как жизнь Святого Духа в Церкви — всеобъемлюще и всеохватно. В частности, оно включает Библию, Священное Писание, так что разрыва между Писанием и Преданием нет. Писание существует внутри Предания, а значит, только благодаря ему Церковь в каждом поколении верующих может понимать Слово и жить им. Так я научился видеть Православную Церковь не только как «традиционную», но и как библейскую. Не случайно в каждом храме Евангелие кладут в алтаре на середину Святого Престола. Ибо подлинные «евангельские христиане» — это православные, а не протестанты. (Если бы только мы на самом деле изучали Библию так же ревностно, как они!)

Работы Лосского и Флоровского убедили[ [12]] меня, что Предание не только всеобъемлюще, но и неисчерпаемо. О. Георгий Флоровский, в частности, писал:

«Предание есть постоянное пребывание Духа, а не только память о словах. Предание — харизматический, а не исторический принцип… Благодатный опыт Церкви… в его соборной полноте… не исчерпывается ни Писанием, ни устным преданием, ни определениями. Он не может и не должен быть исчерпан»[ [13]].

Хотя период семи Вселенских Соборов исключительно важен для Православия, не следует думать, что «время Отцов» закончилось в VIII веке. Наоборот, патристическая эпоха не знает конца. Если не считать человеческой греховности, мы не видим никакого препятствия для того, чтобы в третьем тысячелетии созывались Вселенские Соборы и появлялись новые Отцы Церкви, равные по авторитетности раннехристианским, ибо Святой Дух сегодня пребывает и действует в Церкви так же, как и в прошлом.

Динамичное, живое представление о Предании, которое я нашел в Православной Церкви, со временем становилось для меня все более значимым и ценным. Я все яснее видел, что живая связь, о которой свидетельствовало Православие, отсутствовала в родной для меня Англиканской Церкви. На латинском Западе эта связь была ослаблена или даже разорвана еще в Средние века. Если даже, как начиная с XVI в. и по сей день думают многие англикане, английская Реформация была попыткой вернуться к Церкви Вселенских Соборов и ранних Отцов, то насколько она удалась? О «православности» Англиканской Церкви в лучшем случае можно лишь догадываться, но это скорее стремление и смутная надежда, чем видимая реальность и практика церковной жизни.

Я всегда был искренне признателен своему англиканскому воспитанию и никогда не отрекался от той церковной среды, в которой впервые узнал во Христе своего Спасителя. Я всегда с радостью вспоминаю, как величественны и великолепны были те торжественные богослужения, а особенно — большие процессии со свечами и хоругвями после литургии в праздник св. Эдуарда Исповедника, в которых я участвовал еще ребенком, когда учился в школе Вестминстерского аббатства. Наконец, я искренне рад тому, что в школьные и студенческие годы подружился с членами Ордена св. Франциска — отцом Элджи Робертсоном, отцом Гардианом и его юным послушником братом Питером. Именно английские францисканцы помогли мне увидеть значение миссионерства в христианской жизни и понять ценность исповеди.

Я всегда считал свой переход в Православие наиболее полным осуществлением всего лучшего, что дал мне духовный опыт англиканства, подтверждением, а не отказом от него. Вместе с тем, при всей любви и благодарности, оставаясь честным, не могу умолчать о том, что беспокоило меня тогда, в пятидесятых, а теперь беспокоит еще больше — о приводящей в недоумение пестроте воззрений и практик, которые непонятным образом уживаются внутри Англиканской Церкви. Меня очень тревожило (и тревожит), насколько по–разному англо–католики и евангельская ветвь англиканства трактуют столь важные вероучительные принципы как присутствие Христа в Евхаристии и общение святых. Следует ли почитать Святые Дары как истинное Тело и Кровь Спасителя? Можем ли мы молиться за усопших и просить о заступничестве Богородицу и святых? Все это отнюдь не частности, о которых можно бы «договориться», но вопросы, от разрешения которых во многом будет зависеть наша жизнь во Христе. Могу ли я оставаться в церковной общине, которая соглашается на подобные разногласия?

Но еще более беспокоило меня присутствие в англиканстве «либерального» крыла, представители которого сомневались в Божественной природе Христа, Его девственном рождении, чудесах и телесном Воскресении. Я постоянно мысленно возвращался к исповеданию апостола Фомы: «Господь мой и Бог мой!» (Ин 20, 28), слышал как бы обращенные ко мне слова апостола Павла: «Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера наша» (1 Кор 15, 14). Для спасения мне необходимо принадлежать к Церкви, которая твердо и непоколебимо придерживается основополагающего христианского учения о Троице и Личности Христа. Но где мне найти такую общину? К сожалению, англиканская Церковь ею быть не может. В ней нет той преемственности и полноты живого Предания, которые я искал.

Может быть, это Рим? В пятидесятые годы, перед Вторым Ватиканским Собором, для любого англиканина, не удовлетворенного относительной «полнотой» своей традиции и ищущего кафолического Предания, естественней всего было стать римо–католиком. Вот христианская общность, которая, как и Православная Церковь, сохранила апостольскую преемственность, верность памяти мучеников, учению древних Соборов и Отцов Кроме того, это Церковь западной культуры. В самом деле, зачем мне Православие? Разве нельзя найти полноту живого Предания гораздо ближе?

Хотя какое–то время меня тянуло к католичеству, но все–таки я колебался. Удерживало не «филиокве», хотя благодаря Лосскому я осознал всю важность этой прибавки к Символу Веры. Мешала, главным образом, претензия пап на вселенскую юрисдикцию и безошибочность. Изучение раннего христианства убедило меня, что восточные Отцы — св. Василий Великий и св. Иоанн Златоуст, равно как и западные, взять хотя бы св. Киприана и бл. Августина, — понимали сущность Церкви на земле совершенно иначе, чем Первый Ватиканский Собор. Я видел, что доктрина о первенстве Рима просто не соответствовала исторической истине. Усиление папской власти, особенно начиная с XI века, в значительной степени нарушило преемственность Предания в Римской Церкви. Только в Православии я находил именно то, что искал — живительную и неискаженную традицию.

Убежденность в том, что только в Православной Церкви можно найти полноту и неповрежденную преемственность от Церкви апостолов и Отцов, укреплялась по мере открытия еще двух измерений Православия. Во–первых, я узнавал о гонениях и мучениках Церкви нового времени, претерпевших от турок, а затем, уже в XX веке, — от коммунистов. Это напрямую связывало современное Православие с доконстантиновской Церковью первых трех столетий. «Сила Моя совершается в немощи» (2 Кор 12, 9). Я увидел, как со времен падения Византии в истории Церкви снова и снова исполняются эти слова.

А рядом с теми, кто явно и зримо свидетельствовал о своем исповедании кровью, я увидел бесчисленное множество других, следовавших за уничижившим себя Христом по пути внутреннего мученичества — кенотических святых, явивших кротость, великодушие и сострадательную любовь — Ксению Петербургскую, Иоанна Кронштадтского, Нектария Эгинского. Вот оно, то самоотверженное сострадание, которое встречал я в романах Достоевского и Толстого. Особенно близки (тем более, что с семнадцати лет я был пацифистом) мне стали святые страстотерпцы, братья Борис и Глеб, княжившие в Киеве в XI веке. Их отказ от кровопролития и насилия даже ради самозащиты, их невинное страдание стало для меня благой вестью о Кресте Христовом.

А во–вторых, я все глубже понимал ценность мистического богословия христианского Востока. Предание — это передача не только догматических формулировок, но и духовного опыта. Они нераздельны и тем более не противоречат друг другу; как справедливо утверждает Владимир Лосский, «нет христианской мистики без богословия и, что существеннее, нет богословия без мистики», ибо «мистика рассматривается в данном случае как совершенство, как вершина всякого богословия, как богословие par excellence»[ [14]].

И если впервые Православие открылось мне в символах и песнопениях Литургии, то теперь я видел, как «образные» формы богослужения уравновешиваются на христианском Востоке «безобразностью», апофатичностью практики исихастской молитвы, «совлечения» образов и мыслей. Из «Рассказов странника» и книги «Монах Восточной Церкви» архимандрита Льва Жилле я узнал, что исихия — покой или безмолвие — достигается путем непрестанного повторения Иисусовой молитвы. Преп. Исаак Сирин поведал мне, что слово достигает полноты в безмолвии, совсем так же, как раб замолкает при появлении господина:

«Движения языка и сердца к молитве суть ключи, а что после сего, то уже есть вход в сокровенные клети. Здесь да умолкнут всякие уста, всякий язык; да умолкнет и сердце — этот хранитель помыслов, и ум — этот кормчий чувств, и мысль — эта быстропарящая и бесстыдная птица, и да прекратится всякое их ухищрение. Здесь да остановятся ищущие: потому что пришел Домовладыка»[ [15]].

Церковь как общение

Три упомянутые черты — Предание, мученичество и безмолвие — вполне убедили меня в истинности Православия). Однако слова, услышанные на летнем съезде Содружества св. Албания и преп. Сергия в августе 1956 г., пробудили во мне непреодолимое желание не только созерцать Православие извне, но и войти вовнутрь. Когда о. Льва Жилле попросили определить, что такое Православие, он ответил: «Православный — это тот, кто принимает апостольское Предание и находится в общении с епископами, поставленными учить Преданию».

Вторая часть этого определения (выделенная курсивом) оказалась для меня особенно важной. В самом деле, оставаясь англиканином, я был вправе держаться апостольского православного Предания по своему разумению. Но, положа руку на сердце, мог ли я сказать, что англиканский епископат, с которым я пребывал в общении, единодушно учит этому Преданию? Я внезапно осознал, что Православие не может быть делом личной веры; оно предполагает внешнее и видимое общение в таинствах с епископами, поставленными Богом свидетельствовать об истине. И передо мной со всей неумолимостью вставал вопрос: если Православие — это общение, могу ли я быть подлинно православным, пока остаюсь англиканином?

Простые слова о. Льва не произвели особого впечатления на участников съезда, но в моей жизни они знаменовали подлинный поворот. С тех пор я не переставал думать о том, что Православие неотделимо от евхаристического общения, и вскоре нашел два подтверждения дорогой для меня мысли в книгах, которые тогда читал. Первым подтверждением стала переписка между Алексеем Хомяковым и англиканином (в тот период) Уильямом Палмером из оксфордского коллежда св. Магдалины. Палмер послал Хомякову экземпляр своей книги «Согласование англиканского учения с учением кафолической, апостольской восточной Церкви», где пункт за пунктом излагал «Пространный Катехизис» митр. Филарета Московского, и рядом приводил схожие тезисы из англиканских вероучительных источников. В ответе от 28 ноября 1846 г. Хомяков писал, что он может составить целый том из других высказываний англиканских авторов, не менее авторитетных, чем те, кого цитирует Палмер, но исповедующих взгляды, прямо противоположные «Катехизису» Филарета:

«Многие из ваших богословов были прежде и теперь совершенно православны; но что из этого? Их убеждения — личные мнения, а не вера Церкви. Ушер — почти совершенный кальвинист; но и он, однако, не менее тех епископов, которые выражают православные убеждения, принадлежит к Англиканской Церкви. Мы сочувствуем, мы должны сочувствовать частным лицам, но Церкви, (… ) которая допускает к причастию без различия как того, кто открыто объявляет, что хлеб и вино, употребляемые для великой жертвы, остаются вином и хлебом, так и того, кто признает их за тело и кровь Спасителя, — такой Церкви мы не можем, не смеем сочувствовать. Пойду далее — предположу несбыточное, именно: что все англиканцы без исключения стали вполне православны, приняли и Символ, и верования, совершенно сходные с нашими, но они дошли до такой веры средствами и путями чисто протестантскими, то есть: они приняли ее как логический вывод (… ) Если бы вы и обрели всю истину, то все–таки вы еще ничем бы не обладали, ибо мы одни можем дать вам то, без чего все прочее тщетно, именно уверенность в истине»[ [16]].

Суровые, но справедливые слова Хомякова подтверждали сказанное о. Львом. В то время я уже полностью принимал православное учение, но «средства и пути», которыми я пришел к этому, действительно были «чисто протестантскими». Моя вера была только «личным мнением», а не «верой Церкви», потому что я не мог сказать, что все мои братья–англикане веруют так же, как я, или что вера, которой учат англиканские епископы, с каковыми я нахожусь в общении, была моей верой. Только став полноценным членом Православной Церкви — войдя во всецелое и видимое общение с епископами, поставленными быть учителями веры, — мог я достичь «уверенности в истине».

Несколько месяцев спустя я прочитал в рукописи статью американского грека о. Иоанна Романидиса об экклезиологии св. Игнатия Антиохийского[ [17]]. Здесь впервые мне встретилось развернутое изложение «евхаристической экклезиологии», которую впоследствии развили о. Николай Афанасьев[ [18]] и митрополит Пергамский Иоанн (Зизиулас)[ [19]]. Мне сразу показалось убедительным предложенное о. Иоанном толкование посланий св. Игнатия, а после чтения самих посланий я окончательно уверился в его правоте.

Я словно воочию увидел нарисованную св. Игнатием картину Церкви: престол, на нем хлеб и вино; вокруг престола — епископ с пресвитерами, диаконами и весь святой народ Божий, объединенный в священном действе Евхаристии. «Старайтесь иметь одну евхаристию, — увещевает св. Игнатий. — Ибо одна плоть Господа нашего Иисуса Христа и одна чаша в единение Крови Его, один жертвенник, как и один епископ… «[ [20]] Это поразительный ход — нарочитое повторение слова «один»: «одна плоть… одна чаша… один жертвенник… один епископ». Таково Игнатиево понимание Церкви и ее единства: Церковь поместна, это собрание всех верных в одном месте (epi to auto); Церковь евхаристична, а значит, все верные собираются вокруг одного жертвенника, чтобы разделить один хлеб и единую чашу; наконец, Церковь иерархична, это не любая евхаристическая общность, но лишь та, которая признает главенство одного местного архиерея.

Единство Церкви, по Игнатию, — это не отвлеченный идеал, но практическая реальность, которую образует и делает видимой участие поместной общины в святых таинствах. Хотя епископ занимает здесь центральное место, единство нельзя рассматривать как нечто, приходящее извне, в силу юрисдикции; оно создается только изнутри, в акте евхаристического общения. Церковь — прежде всего евхаристический организм, который становится самим собой в совершении таинства вечери Господней «доколе Он придет» (1 Кор 11, 26). Св. Игнатий в интерпретации о. Иоанна Романидиса снабдил меня недостающим и столь необходимым связующим звеном. Хомяков говорил об органическом единстве Церкви, но не связывал его с Евхаристией. Как только я осознал эту неразрывную связь между церковным единством и общением в таинствах, все стало на свои места.

Но где же мое место, если по–прежнему, будучи человеком «внешним», я не могу участвовать в таинствах Православной Церкви? В Пасху 1957 г. я впервые побывал на православной пасхальной заутрене. Я собирался причаститься утром в англиканской церкви (в тот год Пасха по православному и западному календарю совпадала), но после православной праздничной службы мне стало ясно, что это невозможно. Я уже встретил Христово Воскресение с Православной Церковью, встретил в полноте радости, неповторимо. Приобщиться после этого святых Тайн в другом месте означало для меня погрешить против истины, сфальшивить.

После той ночи я уже больше не причащался в Англиканской Церкви. Проведя несколько месяцев без Причастия, в сентябре 1957 г. я поговорил с Мадлен, женой Владимира Лосского. Она объяснила мне, насколько опасно пребывать на ничейной земле. «Так больше не может продолжаться, — убеждала она. — Евхаристия — наша таинственная пища: без нее вы погибнете».

Через несколько дней ее слова получили неожиданное подтверждение. Со мной произошло нечто странное, чего я до сих пор до конца понять не могу. Я пошел в храм в Версале, где тогда служил глава Русской Зарубежной Церкви архиепископ Иоанн (Максимович), ныне причисленный к святым. Он имел обыкновение служить ежедневно, и поскольку это был будний день, на Литургии присутствовали всего несколько человек: один или два монаха и пожилая женщина. Я вошел в храм почти в конце богослужения, незадолго перед выходом священника со Святыми Дарами. К причастию не подошел никто, но он продолжал стоять с чашей в руке и, склонив голову набок в характерной для него манере, пристально и даже как–то грозно смотрел в мою сторону (раньше он меня никогда не видел). Лишь когда я отрицательно покачал головой, он ушел в алтарь.

После литургии был молебен святому дня; по окончании молебна владыка помазывал присутствующих елеем из лампады перед иконой святого. Я оставался на своем месте, не зная, могу ли, будучи неправославным, подойти к помазанию. Но в этот раз он проявил настойчивость и властным жестом подозвал меня. Я подошел, принял помазание, и тут же вышел, не решившись остаться, чтобы поговорить с ним (впоследствии мы не раз встречались и беседовали).

Я очень удивился столь странному поведению св. Иоанна во время причащения. Мне было известно, что практика Русской Зарубежной Церкви требует обязательной исповеди перед Причастием. Несомненно, владыка должен был знать всех, кто приступает к Чаше. Да и в любом случае причастник, по крайней мере, в Русской Церкви — не мог прийти на службу так поздно. Но владыка обладал даром читать в сердцах. Не намекал ли он, что я стою на пороге Православия и больше не следует откладывать вход?

Как бы ни было на самом деле, но случившееся в Версале укрепило мою решимость. Если православие есть единственная истинная Церковь и если Церковь есть общение в таинствах, значит, прежде всего я должен приступить к таинствам.

Не смотрите на видимое

Но оставалось еще одно сомнение. Если православие в самом деле — единственная истинная Христова Церковь на земле, то почему, спрашивал я себя, православная община на Западе кажется этнически и национально ограниченной? Почему она так мало заинтересована в миссионерском свидетельстве, раздроблена на «юрисдикции», к тому же нередко враждующие между собой?

Конечно, православные ни на миг не сомневаются в том, что они — в истинной Церкви. В обращении православных участников ассамблеи Всемирного Совета Церквей в Эванстоне (1954) читаем:

«И наконец, мы должны выразить наше глубокое убеждение в том, что только святая Православная Церковь хранит в полноте и неповрежденности «веру, однажды преданную святым». И это не за наши человеческие заслуги, но потому что Богу было угодно сохранить Свое «сокровище… в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам» (2 Кор 4, 7)»[ [21]].

Мне казалось, что между православным вероучительными положениями и практикой церковной жизни пролегает непреодолимая пропасть. Если православные действительно верят, что они составляют единственную истинную Церковь, то почему они полагают столько препятствий на пути потенциальных новообращенных? В каком смысле Православная Церковь «одна», если в Северной Америке, например, существует, по меньшей мере, девятнадцать различных православных «юрисдикции», а в одном только Нью–Йорке насчитывается не менее тринадцати епископов?[ [22]] Некоторые из моих англиканских друзей говорили, что Православная Церковь «едина» не более, а в некоторых отношениях даже менее, чем Англиканская, так что я меняю шило на мыло.

И здесь мне снова помогли слова Владимира Лосского:

«Разве многие узнали Сына Божия в «муже скорбей»? Нужно иметь очи, чтобы видеть, и чувства, раскрытые навстречу Духу Святому, чтобы узнавать полноту там, где внешнее око видит одну ограниченность и недостаточность. (… ) Чтобы суметь распознать победу под видимостью поражения, силу Божию, в немощи совершающуюся, истинную Церковь в исторической реальности, нужно, по слову апостола Павла, принять «не духа мира сего, а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога» (1 Кор 2, 12)»[ [23]].

Глядя на эмпирическую реальность современного западного Православия, я видел явные «промахи», «недостатки», да и сами православные не отрицали этого. Но всматриваясь вглубь, за всеми немощами можно было увидеть также «истинную Церковь в ее исторической реальности». Этническая узость и нетерпимость Православия, пусть даже столь глубоко укорененные в нем, все равно не определяют сущности Церкви; это искажение, подмена ее подлинной природы (хотя в православном патриотизме есть, конечно, немало достойного). Что же касается множества православных юрисдикции на Западе, на то были особые исторические причины, и наиболее проницательные православные мыслители всегда видели в этом многообразии временное, преходящее, хотя и «промыслительное устроение». Кроме того, существует очевидная разница между разделениями в Англиканской Церкви и внутри Православия. Англикане по большей части едины во внешней организации, но принципиально отличаются друг от друга вероучением и богослужебными практиками. Православные же, напротив, принадлежа к разным юрисдикциям, непреложно едины в богослужении и вере.

И вот, в то самое время, когда меня раздирали сомнения, я получаю замечательное письмо от английского православного священника, жившего тогда в Индии, архимандрита Лазаря (Моора). Владыка Лазарь размышлял в нем о Православной Церкви:

«Я с болью в душе хотел бы предупредить Вас, что внешний вид ее [т. е. Православной Церкви] отчаянно жалок: нет почти никакого сотрудничества между национальными Церквями, мало ценится и используется наше духовное богатство, еле теплится миссионерский и апостольский дух, мало внимания к современности и нуждам нашего времени, трудно найти великодушие, героизм или действительную святость. Но мой Вам совет: не смотрите на видимое… «[ [24]]

Я старался следовать совету о. Лазаря. Невзирая на внешние и видимые недостатки Православия, я верил в «невидимое» (2 Кор 4, 18) — в его принципиальное единство и целостность вероучительного, литургического и духовного Предания.

Чтобы войти в дом Православия, нужно было постучаться в какие–то двери. Но какую из «юрисдикции» выбрать? Более всего меня тянуло к Русской Зарубежной Церкви. Особенно привлекала ее верность литургическому, аскетическому и монашескому наследию Православия. Еще в шестнадцать лет я прочел книгу Элен Уодделл «Отцы Пустыни» и с тех пор буквально «заболел» историей восточного монашества. Большинство православных монастырей на Западе, в том числе и те два женских монастыря, в которых меня так гостеприимно принимали — Благовещенский в Лондоне и Леснинской Божией Матери под Парижем — принадлежали Русской Зарубежной Церкви. Восхищало меня и то, как Русская Зарубежная Церковь почитала новомучеников, претерпевших за веру под советским игом. Но, с другой стороны, меня не устраивала каноническая изоляция ее Синода. В 50–е годы она была еще не столь велика, как впоследствии: духовенство Зарубежной Церкви регулярно сослужило с епископами и священниками Вселенского Патриархата. Но я видел, как эта Церковь все резче отсекает себя от православной полноты, и это очень тревожило меня.

Если бы в Англии, как во Франции, была русская епархия Вселенского Патриархата, я наверняка пошел бы туда. Но альтернативой Русской Зарубежной Церкви в Англии были только приходы Московского Патриархата. В Западной Европе к нему принадлежали такие значительные личности, как живший в Париже Владимир Лосский, о. Василий Кривошеин (он тогда служил в Оксфорде) и служивший в Лондоне о. Антоний Блюм (ныне митрополит Сурожский) в Лондоне. Однако я чувствовал, что не смогу войти в Церковь, епископы которой, находясь в подчинении у коммунистов, должны время от времени петь хвалы Ленину и Сталину, но не вправе признать новомучениками жертв большевистского террора. Я ни в коей мере не собирался судить мирян, обычных верующих, живущих в Советском Союзе в условиях жестоких гонений, и не думал, как не думаю и теперь, что, окажись я в их положении, был бы хоть в малой мере способен на ту поистине героическую стойкость, какую проявляли они. Но, живя по другую сторону коммунистической «стены», я ни за что не мог принять и разделить те заявления, с которыми от имени Церкви выступали «первоиерархи» Московского Патриархата. Как сказал мне протопресвитер Русской Зарубежной Церкви в Лондоне Георгий Шереметев, «в свободной стране мы должны оставаться свободными».

При огромной любви к русской духовности я, тем не менее, все острее осознавал, что наилучшее для меня — присоединиться к греческой епархии Константинопольского Патриархата в Лондоне. Как филолог–классик, я хорошо знал греческий язык Нового завета и византийское наречие, а вот с церковнославянским знаком не был. Принадлежность ко Вселенскому Патриархату освободила бы меня от необходимости выбирать между враждующими русскими группировками, но тем не менее, открывала возможность поддерживать отношения как с членами общин Московского Патриархата, так и с теми, кто принадлежал к Зарубежной Церкви. Но, что более важно, Константинополь всегда будет оставаться «Церковью–матерью», от которой русские восприняли христианскую веру, поэтому я воспринимал Константинопольскую кафедру как ту, которая более других отвечала моему стремлению к истокам. И еще: на мой взгляд, если, в конце концов, Православие в Западной Европе достигнет организационного единства, это произойдет только пастырскими стараниями Вселенского Престола.

Поэтому я снова пришел к епископу Иакову Апамейскому, и он, к моей великой радости, согласился тут же меня принять. Правда, при этом предупредил: «Пожалуйста, поймите: мы никогда и ни при каких обстоятельствах не рукоположим вас во священники; в священном сане нам нужны только греки»[ [25]]. Это меня не беспокоило, ибо я полностью вверил свое будущее Богу. Мне было достаточно того, что двери, наконец, открылись, и я вошел в них, ни на что не претендуя. Я воспринимал свое принятие в лоно не по «праву», не по «заслугам», а по свободной и ничем не заслуженной благодати. А когда владыка Иаков определил моим духовным отцом о. Георгия Шереметева, я втайне обрадовался, ибо таким образом мог оставаться близким к Русской Зарубежной Церкви.

Вот так я и подошел к концу своего пути, или, вернее, к новому и трудному отрезку той дороги, которая открылась мне в раннем детстве и продолжится, милостью Божией, вечно. В пятницу Светлой Седмицы 1958 г., в праздник иконы «Живоносный Источник», владыка Иаков миропомазал меня в греческом кафедральном соборе св. Софии в Бейсуотере, в Лондоне. Наконец–то я вернулся домой.

О. Лазарь предупреждал, что в Православной Церкви «трудно найти великодушие, героизм или действительную святость». Теперь, после более чем сорокалетнего пребывания в ней, я могу сказать, что он был слишком критичен. Несомненно, мне везло гораздо больше, чем я того заслуживаю, но почти везде я находил в Православной Церкви искреннюю дружбу и сострадательную любовь, а кроме того, мне посчастливилось встречать живых святых. Все грозные предупреждения об отрыве в случае перехода в Православие от родного народа и культуры оказались напрасными. Я убежден, что во вселенском Православии я стал не менее, но Даже более англичанином, ибо заново открыл древние истоки своей культуры, чья христианская история начинается задолго до разделения Церквей. Вспоминаю, как вскоре после моего перехода я беседовал с двумя греками. «Как же, наверное, тебе тяжело расставаться с Церковью твоих отцов», — заметил один из них. На что другой возразил: «Но ты не покинул Церковь отцов, наоборот, ты вернулся в нее». Он был прав.

Стоит ли говорить, что моя жизнь в лоне Православия далеко не всегда была «небом на земле». Нередко я впадал в глубокое уныние. Но разве Сам Иисус Христос не говорил, что быть Его учеником — значит нести крест? И тем не менее сорок лет спустя я снова от чистого сердца повторю: мое переживание Православия на той, первой в жизни, всенощной 1952 года было верным и истинным. С тех пор я не разочаровался.

Позволю себе лишь одну оговорку. Конечно, я не мог понять этого в 1952 году, но сегодня все яснее вижу исключительно таинственный и вместе с тем парадоксальный характер Православия. Сущность этого парадокса в XX веке вернее всего определил о. Лев Жилле, выходец из западного мира, избравший для себя трудный путь Православия:

«О странная Православная Церковь, столь бедная и столь слабая… чудом прошедшая сквозь все множество превратностей и тягот; Церковь противоположностей, столь традиционная и в то же время такая свободная, столь архаичная и, однако, живая, столь обрядовая и вместе с тем так глубоко личностно–мистическая; Церковь, где так бережно хранится бесценная евангельская жемчужина, хотя и нередко под слоем пыли… Церковь, о которой так часто говорили, что она не способна к действию, и которая тем не мене, как никакая другая, умеет воспевать пасхальную радость!»[ [26]]

2. «ПРИДИ С МИРОМ»: ТАЙНА СМЕРТИ И ВОСКРЕСЕНИЯ

Именно с конца мы начинаем.

Т. С. Элиот

«Я знал, что ты придешь»

В богослужении Православной Церкви, во время молитв, предшествующих началу литургии, царские врата остаются закрытыми. Затем приходит время начала самой Божественной Литургии: врата отворяются, святилище открывается взгляду молящихся, и священник возглашает начальное благословение. Религиозный философ князь Евгений Трубецкой вспомнил перед смертью именно это мгновение: «Пора начинать Великую Литургию, отворите царские врата»[ [27]]. Смерть для него была не закрытием, но открытием врат, не концом, а началом. Подобно первым христианам, он смотрел на День своей смерти, как на день рождения.

Существование человека можно сравнить с книгой. Большинство людей смотрит на свою земную жизнь, как на «основной текст», главную историю, а на будущую жизнь — если только они и впрямь верят в будущую жизнь — как на «приложение», и не более того. Подлинно христианское отношение совершенно иное. Наша теперешняя жизнь на самом деле не более, чем предисловие, введение, ведь именно будущая жизнь является «главной историей». Момент смерти — это не завершение книги, а начало первой главы.

Об этой точке завершения, а по сути исходной точке, следует сказать две вещи, столь очевидные, что о них легко забывают. Первое: смерть — это неотвратимое и определенное событие. Второе: смерть — это тайна. Поэтому нам надлежит смотреть на свою предстоящую смерть с противоречивыми чувствами — с трезвым реализмом, с одной стороны, с трепетом и изумлением — с другой.

В земной жизни есть только одно обстоятельство, в котором мы можем быть уверены: мы все умрем (если только прежде не совершится Второе пришествие Христа). Смерть — это такое определенное, неотвратимое событие, к которому каждый человек должен приготовиться. И если я пытаюсь о нем забыть, скрыть от себя его неотвратимость, то остаюсь в проигрыше. Настоящая человечность неотделима от осмысления смерти, ведь только принимая реальность моего грядущего ухода, я могу в подлинном смысле слова стать живым. Как заметил Д. Х. Лоуренс, «без песни о смерти песнь о жизни становится безвкусной и глупой». Не ведая измерения смерти, мы лишаем жизнь ее настоящего величия.

Митрополит Сурожский Антоний говорит об этом с замечательной силой: «Смерть — пробный камень нашего отношения к жизни. Боящиеся смерти боятся жизни. Невозможно не бояться жизни со всеми ее трудностями и опасностями, если боишься смерти… Если мы боимся смерти, никогда не сумеем по–настоящему пойти на риск; мы растратим нашу жизнь, трусливо осторожничая и робея. Только глядя смерти в лицо, осмысляя ее, определяя ее место и свое отношение к ней, мы будем способны жить бесстрашно и в полную силу»[ [28]].

При этом наш реалистический подход к смерти и наша решимость «сообщить ей смысл» не должны приводить нас к преуменьшению другой стороны истины: смерть — это тайна. Что бы ни говорили нам различные религиозные традиции, мы практически ничего не знаем об этой «неведомой стране, откуда не возвращался ни один странник… " Поистине, как говорит Гамлет, страх смерти «сковывает волю». Нам следует сопротивляться соблазну заглядывать слишком далеко и говорить слишком много. Не должно опошлять смерть. Пусть она неизбежное и непреложное событие, но она же и великая неизвестность.

Суть трезвого подхода, который нужно сохранять по отношению к смерти, прекрасно выразил сирийский святой VII века преподобный Исаак Сирин: «Приготовь сердце свое к уходу. Если ты мудр, ожидай его всякий день. Каждый день говори себе: «Вот, пришедший за мною уже у дверей. Для чего же пребывать в бездействии? Ухожу навеки. Вернуться уже не смогу». С этой мыслью отходи ко сну каждую ночь и обдумывай ее весь день. И когда наступит час ухода, встреть его с радостью и скажи: «Приди с миром. Я знал, что ты придешь, и я ничего не забыл из того, что может пригодиться в пути». [ [29]]

Большая и малая смерть

Определяя место смерти и наше отношение к ней, постараемся не упустить из виду три аспекта.

Смерть ближе к нам, чем мы предполагаем.

Смерть глубоко противоестественна, противна божественному замыслу, но, тем не менее, и она — дар Божий.

Смерть есть разлука, которая не разлучает.

Смерть куда ближе к нам, чем мы предполагаем, — она совсем не заключительное событие нашего земного существования, а непрерывно продолжающийся процесс в нас и вокруг нас[ [30]]. «Я каждый день умираю», — говорит апостол Павел (1 Кор 15, 31); ему вторит Т. С. Элиот: «Время смерти — каждое мгновение». Все живое представляет собой ту или иную форму умирания, все время мы умираем. Но в этом повседневном опыте смерти за каждой смертью следует новое рождение: всякая смерть — это форма жизни. Жизнь и смерть не противоположны, не исключают одна другую, а переплетаются. Все человеческое существование — это смесь умирания и воскресения. «Нас почитают умершими, но вот, мы живы» (2 Кор 6, 9). Странствие наше по земле есть непрестанная пасха, непрерывный переход через смерть к новой жизни. Между исходным рождением и финальной смертью весь путь нашего существования соткан из череды «малых» смертей и рождений.

Каждое погружение в сон с приходом ночи дает предвкушение смерти; каждое пробуждение следующим утром — словно восстание из мертвых. Одна еврейская молитва гласит: «Благословен Ты, Господи, Боже наш, Царь Вселенной, вновь творящий Твой мир каждое утро»[ [31]]. Так происходит и с нами: каждое утро, когда мы пробуждаемся, нас будто сотворили вновь. Быть может, и заключительная смерть будет в каком–то смысле воссозданием (re–creation), погружением в сон с последующим пробуждением? Не боимся же мы засыпать каждую ночь, поскольку знаем, что наутро вновь проснемся. Но разве мы не можем с подобным доверием погрузиться и в смертный сон? Разве мы не можем ожидать, что нас разбудят вос–созданными для вечности?

Такая же модель жизни–смерти проявляется, правда, несколько иным образом, в процессе нашего роста. На каждом этапе нечто должно в нас умереть, чтобы мы смогли перейти к следующему периоду жизни. Переход от младенчества к детству, от детства к отрочеству, от отрочества к зрелости всякий раз предполагает внутреннюю смерть ради возможности рождения чего–то нового. И такие переходы, например, от детства к отрочеству, могут быть причиной кризиса, порою весьма болезненного. Но если в той или иной точке мы отказываемся от необходимости умереть, нам не удается развиться и стать настоящими личностями. Об этом говорит Джордж Макдональд в романе «Лилит»: «Вы будете мертвы до тех пор, пока отказываетесь умирать». Именно смерть ветхого открывает возможность возникновения нового в нас, без смерти не было бы новой жизни.

Подобной взрослению разновидностью смерти можно считать прощание, разлуку с местом или человеком: «partir, c'est mourir un peu»[ [32]]. Но для нашего роста и достижения состояния зрелости такие разлуки необходимы. Если однажды мы не наберемся мужества оставить близкое окружение, разлучиться с нашими друзьями и установить новые контакты, то не реализуем в полноте наши подлинные возможности. Слишком привязываясь к ветхому, мы отказываемся от приглашения открыть новое. Как говорит Сесил Дей Льюис: «Мы становимся собой, когда отправляемся в дорогу, и любовь испытывается, когда пускается в путь».

С иным типом смерти каждый из нас сталкивается на опыте отказа. Например, отказ при попытке устроиться работу — сколько выпускников школ и университетов вынуждены пройти сегодня через эту разновидность смерти! Или отказ в любви. Нечто и впрямь умирает в нас, когда мы узнаем, что наша любовь безответна, и кто–то другой избран вместо нас. Но и такая смерть может стать источником новой жизни. Для многих молодых людей именно неудача в любви становится началом зрелости, вступлением во взрослую жизнь. Траур, потеря любимого существа несет с собой смерть и в сердце остающегося. Мы чувствуем потерю чего–то важного в нас самих, словно какую–то часть тела у нас ампутировали. Но траур, внутренне пережитый и воспринятый, делает каждого из нас в подлинном смысле слова живее, чем прежде.

Похожей на утрату друга или члена семьи для верующих может стать утрата веры — утрата наших убеждений (или казавшихся убедительными представлений) о Боге и смысле жизни. Но через этот опыт смерти–жизни мы должны пройти ради созревания нашей веры. Подлинная вера пребывает в постоянном диалоге с сомнением. Бог бесконечно превосходит все наши представления о Нем; наши умственные понятия — это идолы, которые должны быть сокрушены. Вера наша должна постоянно умирать ради полноты ее жизни.

Во всех этих случаях смерть не разрушительница, а созидательница. Через смерть приходит воскресение. Нечто умирает — нечто рождается. Не такова ли и смерть в конце нашей земной жизни? Посмотрим на нее как на заключительное, ключевое звено в цепи смертей и воскресений, пережитых нами со дня рождения. Речь идет вовсе не о чем–то совершенно отдельном от происходившего на протяжении жизни, но о наиболее полном и законченном выражении того, что нас сопровождало всегда. Если малые умирания, через которые мы проходили, вели нас по ту сторону смерти к воскресению, то почему же не считать это истинным и для того великого момента смерти, когда наступит наш час оставить этот мир?

Но и это не все. Для христиан модель смерти–воскресения в нашей жизни исполнилась глубочайшего смысла в смерти и воскресении Спасителя нашего Иисуса Христа. Наша личная история должна быть понята в свете ЕГО истории, которую мы ежегодно славим на протяжении Страстной недели, а также каждое воскресение в Евхаристии. Наши малые смерти и воскресения в истории сплетены с Его всеопределяющими смертью и воскресением, наши малые пасхи вознесены и утверждены в Его великой Пасхе. Смерть Христова, по слову литургии святителя Василия Великого, — «животворящая смерть». Образ Воскресшего — залог веры нашей в то, что и наша смерть может быть животворящей.

Он — первенец и первоцвет. Православная Церковь возвещает на службе Пасхальной ночи «Слово огласительное» святителя Иоанна Златоуста: «Пусть никто не боится смерти, ибо освободила нас Спасова смерть. Угасил ее, Держимый ею (… ) Воскрес Христос — и Жизнь пребывает. Воскрес Христос — и ни одного мертвеца во гробе»[ [33]].

И трагедия, и благословение

Итак, смерть сопровождает нас на протяжении всей жизни как неизменный, постоянно повторяющийся повседневный опыт. Но сколь бы ни была она знакома, она остается глубоко противоестественной. Смерть не входит в предвечный замысел Божий о творении. Бог сотворил нас не для того, чтобы мы умирали, но чтобы жили. Более того, он сотворил нас как неделимое целое. С иудейской и христианской точек зрения человеческую личность следует описывать только в категориях целостности (holistic): мы не душа, временно заключенная в тело и стремящаяся покинуть эту тюрьму, но единое целое, включающее и тело, и душу. К. Г. Юнг справедливо настаивает на том, что он называет «таинственной истиной»: «Дух есть живое тело, увиденное изнутри, и тело есть внешнее явление живого духа оба в действительности едины»[ [34]]. Разделяя тело и душу, смерть тем самым насильственно разрушает единство нашего человеческого естества. Быть может, смерть ожидает всех нас, но при этом она, по сути, ненормальна. Она чудовищна и трагична. Когда мы сталкиваемся с кончиной наших близких или предчувствуем свой уход, при всей нашей трезвости, мы испытываем вполне оправданное чувство безысходности, ужаса и даже возмущения:

«Не входите спокойно в эту спокойную ночь

Гневайтесь, негодуйте против угасания света». [ [35]]

Сам Христос плакал над могилой Своего друга Лазаря (Ин 11, 35), и в Гефсиманском саду Его переполняла тоска в преддверии собственной смерти (Мф 26, 38). Апостол Павел говорит: «Последний же враг истребится — смерть» (1 Кор 15, 26) — и тесно связывает ее с грехом: «Жало же смерти — грех» (1 Кор 15, 56). Наша смерть отражает нашу жизнь в падшем мире — мире искаженном и разобщенном, безумном, подавленном.

И все же смерть не только трагична, но и благословенна. Пускай изначально она не входила в замысел Божий, тем не менее, это Его дар милосердия и сострадания. Для нас, людей, было бы ужасно и невыносимо жить без конца в этом падшем мире, навсегда связанном порочным кругом суеты и греха. И Бог дал нам выход. Он разделяет союз души и тела, чтобы затем воссоздать его заново, воссоединить в воскресении телесном в последний день и таким образом привести к полноте жизни. Он подобен горшечнику, о котором говорит пророк Иеремия: «И сосуд, который горшечник делал из глины, развалился в руке его; и он снова сделал из него другой сосуд, какой горшечнику вздумалось сделать» (Иер 18, 4).

Божественный Горшечник берет в руку сосуд нашего искривленного грехом человеческого естества и разбивает, чтобы, воссоздав его на гончарном круге, вернуть ему первоначальную славу. В этом смысле смерть — это средство нашего восстановления. В православной заупокойной службе есть слова: «Древле убо от не сущих создавый мя, и образом Твоим Божественным почтый, преступлением же заповеди паки мя возвративый в землю, от неяже взят бых, но еже по подобию возведи древнею добротою вообразитися»[ [36]].

В эпитафии Бенджамина Франклина, адресованной им самому себе, смерть предстает как «корректура и правка»:

«Тело Бенджамина Франклина, печатника

(Подобно обложке старой книги,

Чье содержимое состарилось,

Стерлись литеры, не видно тиснений)

Покоится здесь, кормит червей!

Но сам труд не будет утрачен,

Ведь по вере его он выйдет в свет

В новом и улучшенном издании,

Откорректированном и исправленном

Своим Автором!»

Конечно, в нашем отношении к смерти есть диалектика, но оба подхода, в конечном счете, не противоречат друг другу. Мы видим в смерти противоестественность, ненормальность, противоположность первоначальному замыслу Творца и поэтому отшатываемся от нее с болью и отчаянием. Но мы усматриваем в ней и часть Божьей воли, благословение, а не наказание. Она — выход из тупика, орудие милости, дверь к нашему воссозданию (re–creation). Таков путь нашего возвращения. Снова вспомним православную погребальную службу; «Я потерянная овца, воззови ко мне, Спаситель, и спаси меня»[ [37]]. Поэтому мы приближаемся к смерти с готовностью и надеждой, вторя святому Франциску Ассизскому: «Да прославится Господь мой ради Сестры нашей, телесной смерти»; ведь с помощью телесной смерти Господь возвращает домой Свое дитя. Разделенные в смерти душа и тело будут воссоединены в заключительном воскресении.

Эта диалектика ясно видна в чине православного погребения. Никакой попытки скрыть мучительную и оскорбляющую реальность смерти. Гроб открыт, и горек момент, когда члены семьи и друзья приближаются к нему друг за другом, чтобы в последний раз поцеловать покойного. Но вместе с тем во многих странах есть обычай во время отпевания надевать не черные облачения, а белые — как на воскресной службе в Пасхальную ночь: ведь Христос воскрес из мертвых и зовет усопших христиан участвовать в Его Воскресении. Не возбраняется плакать на похоронах, в этих слезах есть мудрость, ведь они могут действовать, как бальзам, а подавление боли только растравляет рану. Но не следует быть безутешным, «как прочие, не имеющие надежды» (1 Фес 4, 13). Наша скорбь, как бы ни терзала она сердце, — не скорбь отчаяния; ведь мы исповедуем в Символе веры: «чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века».

Непрестанное общение

Наконец, смерть есть разлука, которая не разлучает. К этому смыслу православная традиция относится с огромным вниманием. Живые и умершие — это члены одной семьи. Пропасть смерти не является непреодолимой в силу того, что все мы можем собраться у алтаря Божьего. Об этом говорит писательница Юлия де Бособр: «Церковь… есть место встречи умерших, живых и тех, кому предстоит родиться: они любят друг друга, сходятся у скалы алтаря Божьего для провозглашения своей любви к Богу»[ [38]]. Об этом говорит и священник–миссионер архимандрит Макарий (Глухарев) в письме к овдовевшему человеку: «Во Христе мы живем, движемся и существуем. Живые и мертвые, все мы в Нем. Точнее было бы сказать: все мы живы в Нем, и нет смерти. Бог наш не есть Бог мертвых, но Бог живых. Ваш Бог и Бог покойной. Есть только один Бог, и вы объединены во Едином. Только вы не можете видеть друг друга некоторое время, от этого будущая встреча станет еще радостней. И никто не лишит вас вашей радости. Даже теперь вы живете вместе; просто она вышла в другую ' комнату и закрыла дверь… Любовь духовная не знает видимого разлучения»[ [39]].

Как поддерживать это непрестанное общение? Есть ложный путь, привлекающий некоторых, но православная традиция считает его абсолютно неприемлемым. Общение между живым и умершим ни в коем случае не следует поддерживать при помощи спиритизма или некромании. В подлинном христианстве нет места для общения с умершими с помощью, например, медиума. Подобные попытки очень опасны, так как ввергают прибегающих к ним во власть демонических сил. Спиритизм к тому же — выражение беззаконного любопытства, вроде попытки заглянуть в замочную скважину. Как говорит отец Александр Ельчанинов, «мы должны смиренно признать существование Тайны, не забегать с заднего крыльца, не подслушивать у дверей»[ [40]].

Из жизни святых мы знаем, что иногда умерший непосредственно общается с живым во снах или видениях. Но с нашей стороны не должно быть попыток навязывать подобные контакты. Любые способы манипулирования умершими противны христианской совести. Общение наше с умершими происходит не на душевном, а на духовном уровне, и место, где мы встречаем друг друга, — не гостиная, а храм при совершении Евхаристии. Единственным законным основанием этого общения служит молитва, прежде всего, в литургическом смысле. Мы молимся о них и в то же время уверены, что и они молятся о нас; в таком взаимном заступничестве мы объединены — за границами смерти, в непоколебимом и нераздельном союзе.

Молитва об умерших для православных христиан — не дополнительный элемент, а признанная и неизменная составная часть ежедневного молитвенного правила. Молитвы разнообразны: «Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй, и полезная всем подаваяй, Едине Содетелю, упокой, Господи, души раб Твоих: на Тя бо упование возложиша, Творца и Зиждителя и Бога нашего»[ [41]].

«Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная»[ [42]].

«Христос тя упокоит во стране живущих, и врата райския да отверзет ти, Царствия покажет жителя, оставление тебе дает о них, еже согрешил еси в житии, христолюбче»[ [43]].

В подобных молитвах порой различим более печальный тон, напоминающий нам о возможности вечного разлучения с Богом: «От огня приснопаляющаго и от тьмы несветимыя, скрежета зубнаго и червия бесконечно мучащаго и всякаго мучения избави Спасе наш вся верно умершия»[ [44]].

Такое предстательство за умерших не имеет жестких ограничений. О ком мы молимся? Строго говоря, за храмовым богослужением, православные правила разрешают молиться только о тех, кто умер в явном общении с Церковью. Но есть случаи, когда наши молитвы гораздо обширней. За вечерней воскресения Пятидесятницы те же самые молитвы возносятся даже о тех, кто в аду:

«Иже и в сей всесовершенный и спасительный праздник, очищения убо молитвенная о иже во зле держимых сподобивый приимати, великие же подавает нам надежды ослабления содежимых от содержащих я скверн и утешение Тобою низпослатися… «[ [45]]

Какова вероучительная основа для этой постоянной молитвы об умерших? Каково ее богословское оправдание? Ответ на эти вопросы весьма прост и прям. Основа — наше единение в любви. Мы молимся об умерших, поскольку любим их. Архиепископ Уильям Темпл называет такие молитвы «служением любви». Каждый православный христианин с радостью повторит вслед за ним: «Не потому мы молимся о них, будто Бог их не заметит, если мы не будем этого делать. Мы молимся о них, потому что знаем: Он любит их и заботится о них, и мы просим о привилегии присоединить нашу любовь к Божией»[ [46]]. По словам другого современного автора, «отказ молиться об умерших является настолько холодной и настолько далекой от любви мыслью, что ее следует считать ложной уже в силу этой единственной причины»[ [47]].

Никакое другое объяснение или оправдание молитвы об усопших не нужно и даже невозможно. Эта молитва — выражение нашей любви друг к другу. Здесь, на земле, мы молимся о других; неужели перестанем молиться о них после их смерти? Они умерли, но разве мы прекратим предстательствовать за них? Живые или мертвые, мы все принадлежим к одной семье; а потому, живые или мертвые, мы заступаемся друг за друга. Во Христе воскресшем нет разделения между мертвыми и живыми. Как говорит отец Макарий (Глухарев): «Все мы живы в Нем, и смерти нет». Физическая смерть не способна разорвать связи взаимной любви и молитвы, которые нас соединяют во единую плоть.

Разумеется, нам не дано знать доподлинно, как подобная молитва помогает ушедшим. Но и когда мы молимся о живых, мы не можем объяснить, как такое предстательство может им помочь. Мы знаем на личном опыте, что молитва о другом действенна, и потому продолжаем ее творить. Но просим ли мы о живых или об умерших, действие таких молитв остается тайной. Нам не дано проникнуть в настоящую связь между молитвой, свободной волей другой личности, благодатью и присутствием Божиим. Когда мы молимся об ушедших, нам достаточно знать, что они возрастают в любви к Богу и нуждаются в нашей поддержке. Остальное предоставим Богу.

Если подлинна вера наша в то, что нам даровано непрерывное и постоянное общение с умершими, мы будем стараться в меру сил говорить о них в настоящем времени, а не в прошедшем. Не будем говорить: «Мы любили друг друга», «Она была мне так дорога», «Как мы были счастливы», а скажем: «Мы продолжаем любить друг друга и теперь более, чем прежде», «Она мне сейчас дорога, как никогда», «Какая радость для нас быть вместе». В нашей общине в Оксфорде я знаю русскую женщину, которая упорно отказывается называть себя вдовой, хотя ее муж преставился много лет назад. Она не перестает говорить: «Я его жена, а не вдова». И она права.

Если мы научимся говорить об умерших в настоящем, а не в прошедшем времени, это поможет нам разрешить проблему, тревожащую многих. Мы нередко слишком легко откладываем на потом примирение с человеком, от которого мы отдалились, и смерть приходит прежде, чем мы простили друг друга.

В горечи угрызений совести у нас появляется соблазн сказать себе: «Слишком поздно, возможность попросить прощения упущена навсегда, ничего не поделаешь». Но мы глубоко ошибаемся — нет, не поздно. Сегодня же мы можем, вернувшись домой, в своей вечерней молитве прямо обратиться к ушедшему, с которым были в ссоре. Теми же словами, с какими мы обратились бы к нему, если бы он был жив и стоял перед нами, мы можем попросить прощения и вновь утвердить нашу любовь. И с этого момента наши отношения изменятся. Не видя его лица, не слыша его ответа, не зная, как наши слова его достигают, мы почувствуем сердцем, что вместе смогли начать сначала. Никогда не поздно начать вновь.

«В сто раз тоньше и легче»

Остается вопрос, неразрешимый для современного знания, но который часто задают. Мы говорили, что человеческая личность изначально была создана Богом как нераздельное единство души и тела, и мы ждем — по ту сторону разделения их физической смертью — их объединения в последний день. Целостная антропология связана с верой не только в бессмертие души, но и в воскресение тела. Коль скоро телесность есть неотъемлемая часть человеческой личности, каждое подлинно личное бессмертие должно включать бессмертие как души, так и тела. В таком случае, каково же отношение между нашим нынешним телом и телом нашего воскресения в будущем веке? Будет воскресшее тело тем же самым или новым?

Возможно, ответ таков: тело будет и тем же самым, и другим. Христиане порой представляют воскресение плоти несколько упрощенно и узко. Они предполагают, что составляющие тело материальные элементы, которые были разделены смертью и распались, будут неким образом собраны в день Последнего суда, так что восстановленное тело будет содержать те же элементы материи, что и прежде. Но те, кто утверждает связь между нынешним телом и нашим телом в последний день, не столь буквально смотрят на вещи. Святой Григорий Нисский, например, в книгах «О сотворении человека» и «О душе и воскресении» предлагает более осмотрительный символический подход. Душа, согласно его учению, сообщает телу определенную форму (eidos), она запечатлевается в плоти особым оттиском или печатью, поставленной не снаружи, а изнутри. Именно этот отпечаток отражает характер, или внутреннее духовное состояние личности. На протяжении нашей земной жизни физические составляющие нашего тела меняются множество раз; но поскольку форма, запечатленная душой, сохраняется во всех физических преобразованиях, мы можем утверждать, что наше тело остается тем же. Есть подлинная телесная преемственность, поскольку налицо та самая форма, данная душой. К. С. Льюис говорит: «Моя форма остается той же, хотя составляющая ее материя постоянно изменяется. Я похож в этом отношении на кривую льющейся воды»[ [48]].

Задолго до Льюиса в IV веке об этом говорил святой Григорий Нисский. В момент воскресения душа запечатлеет наше тело той же печатью, которой оно было запечатлено в здешней жизни.

Для тождественности воскресшего тела с земным вовсе не обязательно, чтобы соединились те же самые материальные элементы: достаточно той самой печати. Между нашим настоящим и нашим воскресшим телом действительно будет подлинная преемственность, которую, впрочем, не следует истолковывать наивно–материалистически.

Пусть тело останется по воскресении таким же, но оно будет и другим. Апостол Павел говорит: «Сеется тело Душевное, восстает тело духовное» (1 Кор 15, 44). «Духовное» здесь не означает «нематериальное». Воскресшее тело будет одновременно и телом материальным, но при этом оно будет преобразовано мощью и славой духа, и потому освобождено от всех ограничений материальности, какие нам знакомы теперь. Материальный мир, в том числе и наши материальные тела, мы знаем пока лишь в падшем состоянии; и наше воображение не способно представить свойства, которыми в не знающем падения мире будет обладать материя.

Мы можем лишь слабо угадывать особые свойства прозрачности и жизненности, легкости и восприимчивости, которыми будет наделено наше воскресшее тело — одновременно материальное и духовное — в грядущем веке. Святой Ефрем Сирин пишет: «Взгляни на человека, в котором обитал легион всяческих бесов (Ми 5, 9); об их местонахождении не знали, поскольку СОСТАВ их рати тоньше и легче, чем сама душа. Вся эта рать пребывала в одном теле. Но в сто раз тоньше и легче плоть праведника, которая восстанет в день воскресения. Она подобна мысли, способной расти и распространяться по своей воле или собираться и сосредотачиваться. Сосредотачивается она в одном месте, распространяется — повсюду… Насколько же тонки в раю духовные существа, если даже мысли не могут коснуться их!»[ [49]]

Это, пожалуй, лучшее описание славы воскресения, которое мы можем найти. Остальное предоставим безмолвию. «Еще не открылось, что будем» (1 Ин 3, 2).

3. ПРАВОСЛАВНЫЙ ОПЫТ ПОКАЯНИЯ

Эта жизнь дана вам для покаяния. Не расточайте ее на другое.

св. Исаак Сирин.

Покаяние есть великое понимание.

Пастырь Ерма.

Отправная точка благовестия

Иоанн Креститель и Господь наш Иисус Христос — оба начинают свою проповедь одними и теми же словами: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» Мф 3, 2; 4, 17). Такова отправная точка Благовестия — покаяние. Без покаяния не может быть ни новой жизни, ни спасения, ни вхождения в Царство. Обращаясь от Священного Писания к святым отцам, мы встречаем ту же самую существенную истину. Авва Милесий, которого спросили, что он делает в пустыне, отвечает: «Я пришел сюда оплакивать свои грехи»[ [50]]. И покаяние это не есть только подготовительная стадия, оно — пожизненно. Когда авва Сисой лежал на смертном одре, окруженный своими учениками, оказалось, что он с кем–то говорит. «С кем ты говоришь, отче?» — спосили ученики. Он ответил: «Вот, ангелы пришли взять меня, но я прошу их дать мне еще немного времени, чтобы покаяться». «Ты не имеешь нужды в покаянии», — сказали ученики. «Воистину, — ответил старец, — я не знаю, начинал ли я каяться»[ [51]]. Марк Монах утверждает: «Нет иного, столь же благого и милостивого, как Бог, но даже Он не прощает непокаявшегося [… ]. Все множество Божиих заповедей можно свести к одному началу — покаянию [… ]. Мы осуждаемся не за множество наших прегрешений, но за то, что отказываемся каяться… [… ]. И для великих, и для малых покаяние остается несовершенным до самого смертного часа».[ [52]]

«Господь наш Иисус Христос, — говорит авва Исаак Скитский, — заповедал нам пребывать в покаянии до последнего нашего дыхания. Ибо если бы не было покаяния, никто бы не спасся». [ [53]] И Исаак Сирин учит: «В каждое мгновение в течение двадцати четырех часов суток мы имеем нужду в покаянии». [ [54]]

Духовные наставники более близкого к нам времени отводят покаянию столь же решающую роль. Преп. Иоанн Кронштадтский в своем духовном дневнике «Моя жизнь во Христе» говорит: «Наша молитва состоит прежде всего в покаянии»[ [55]]. И о. Серафим Папакостас, возглавлявший движение «Зои» в Греции в 1927–1954 гг., начинает наиболее известную из множества своих книг такими словами: «В каждом веке, а особенно в настоящем — полном тревоги, усталом и беспокойном веке, нет ничего более существенного, чем покаяние. Нет ничего более глубокого, к чему бы стремился человек; однако у него нет ясного понимания того, чего же он в действительности хочет». [ [56]] Следует отметить, что Иисусова молитва — гораздо более широко распространенная сегодня, чем пятьдесят лет назад, — является особенной покаянной молитвой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного».

Имея в виду этот постоянный акцент на покаянии, мы должны внимательно рассмотреть, каким образом мы представляем православие на современном Западе. Существует тенденция обращать внимание лишь на один аспект. Мы говорим о славе божественного света в Преображении Христа, о чувстве победы Воскресения в пасхальную ночь; мы говорим о радости Царства, о духовной красоте икон, о Божественной литургии как небе на земле. И мы правы, подчеркивая эти аспекты. Но давайте постараемся не быть односторонними. Преображение и Воскресение существенным образом связаны с Распятием. Как христиане мы действительно являемся свидетелями «весьма великой радости», о которой говорит Евангелие (Мф 2, 10); но мы не должны забывать слов: «крестом радость явилась всему миру» (воскресная утреня). Преображение космоса может происходить только через самоотречение, аскетическое воздержание и пост. [ [57]]

«Великое понимание»

Но что же на самом деле имеется в виду под покаянием? Обычно говорят: сожаление о грехах, чувство вины, ощущение горечи и ужаса от того, что мы нанесли раны другим и самим себе. И все же такое представление является неполным. Горечь и ужас действительно составляют существенный элемент покаяния, но они не исчерпывают его, даже не являются его наиболее важной частью. Мы ближе подойдем к существу вопроса, если рассмотрим буквальный смысл греческого слова, обозначающего покаяние: metanoia. Оно означает «изменение ума»: не просто сожаление о прошлом, но фундаментальная трансформация нашей способности смотреть на вещи, новый взгляд на самих себя, на других и на Бога — «великое понимание»[ [58]], по слову Пастыря Ерма. Великое понимание — но не обязательно эмоциональный кризис. Покаяние — это не приступ угрызений совести и жалости к себе, но обращение, перенесение центра нашей жизни на Святую Троицу.

Как «новый ум», обращение, перенесение центра существования, покаяние — прежде всего позитивно, не негативно. Как говорит св. Иоанн Лествичник, «покаяние есть дочерь надежды и отвержение отчаяния»[ [59]]. Это не упадок духа, но энергичное ожидание; это не значит, что ты оказался в тупике, но что ты обретаешь выход. Это не ненависть к себе, но утверждение своего истинного «я» как созданного по образу Божию. Каяться — значит смотреть не вниз на свои собственные недостатки, но вверх — на любовь Божию; не назад, упрекая себя, но вперед — с доверием и надеждой. Это значит видеть не то, чем я не смог быть, но то, чем я еще, по благодати Христовой, могу стать.

Истолкованное в этом позитивном смысле, покаяние видится не только как единичный акт, но как постоянная установка. В личном опыте каждого человека бывают решающие моменты обращения, но в настоящей жизни работа покаяния всегда остается незавершенной. Поворот, или переориентация, должны постоянно обновляться; в течение жизни вплоть до момента смерти, как считал авва Сисой, «изменение ума» должно становиться все более радикальным, «великое понимание» — все более глубоким.

Св. Феофан Затворник утверждает: «Покаяние — это начало и краеугольный камень нашей новой жизни во Христе; оно должно быть не только вначале, а и на протяжении нашего возрастания в этой жизни, углубляться по мере того, как мы совершенствуемся». [ [60]]

Положительный характер покаяния станет совершенно очевидным, если мы обратим внимание на то, что предшествует уже приведенным словам Христа: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф 4, 17). В предыдущем стихе евангелист цитирует Исайю (9, 2): «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет». Таков непосредственный контекст Господней заповеди о покаянии: она предваряется указанием на «великий свет», освещающий тех, кто во тьме, и за ней следует указание на приближение Царства. Покаяние поэтому есть просвещение, переход из тьмы в свет; покаяться — значит открыть свой взор божественному сиянию, не печально сидеть в сумерках, но приветствовать восход. И покаяние также эсхатологично: оно есть открытость к Последним Вещам, которые не где–то в будущем, но уже присутствуют в настоящем; покаяться — значит признать, что Царство Небесное — посреди нас, уже действует в нас и что, если только мы примем пришествие Царства, все вокруг станет новым для нас.

Соотношение между покаянием и пришествием великого света особенно значимо. Пока вы не увидите свет Христов, вы не сможете в действительности увидеть своих грехов. Пока в комнате темно, говорит епископ Феофан Затворник, вы не замечаете грязи, но при ярком освещении можно различить каждую пылинку[ [61]]. Так же обстоит дело и с комнатой нашей души. Порядок не таков, что мы должны сначала покаяться, а потом осознать присутствие Христа; ибо только тогда, когда свет Христов уже вошел в нашу жизнь, мы действительно начинаем понимать свою греховность. «Каяться, — говорит св. Иоанн Кронштадтский, — значит знать, что в твоем сердце — ложь»[ [62]]; но ты не можешь обнаружить присутствие лжи, если еще не имеешь некоторого понятия об истине. Как говорит Уоткин, «грех [… ] это тень, которая возникает, когда какая–либо привязанность воли преграждает путь свету Божию и препятствует ему просвещать душу. Таким образом, познание Бога порождает чувство греха, а не наоборот»[ [63]]. Согласно отцам пустыни, «чем ближе человек к Богу, тем яснее он видит, что он грешник»[ [64]]. В качестве примера они приводят Исайю: сначала он видит Господа на престоле и слышит серафимов, возглашающих: свят, свят, свят; и лишь после этого видения он восклицает: Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами» (Ис 6, 1–5).

Таково начало покаяния: видение красоты, а не безобразия; осознание Божественной славы, а не собственного убожества. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф 5, 4): покаяние означает не просто оплакивание своих грехов, но утешение (paraklesis), которое возникает от уверенности в Божьем прощении. «Великое понимание» и «изменение ума», означающие покаяние, состоят именно в этом: в понимании, что свет во тьме светит и тьма не объяла его (Ин 1, 5). Другими словами, каяться — значит осознавать, что существует как добро, так и зло, как любовь, так и ненависть; значит утверждать, что добро сильнее, верить в конечную победу любви. Кающийся человек — это тот, кто признает и принимает чудо: Бог имеет власть прощать грехи. И поскольку он принимает это чудо, прошлое для него больше не является невыносимым бременем, ибо он больше не считает прошлое необратимым. Божественное прощение разрывает цепь причин и следствий и развязывает в сердце человека узлы, которые он сам не в состоянии распутать.

Многие сожалеют и скорбят о своих прошлых поступках, но в отчаянии говорят себе: «Я не могу себе простить того, что я сделал». Неспособные простить себя самих, они равным образом не могут поверить, что они прощены Богом, а также и другими человеческими существами. Такие люди, несмотря на интенсивность их страдания, еще и не начинали каяться. Они еще не достигли «великого понимания», то есть знания того, что любовь побеждает. Они еще не пережили «изменения ума», которое заключается в том, что человек может сказать: «Я принят Богом; от меня требуется, чтобы я признал факт моего принятия». В этом сущность покаяния.

Весна постная

Подлинная природа покаяния станет более ясной, если мы рассмотрим три характерных выражения покаяния в жизни Церкви: во–первых, очень коротко, литургическое выражение покаяния в период Великого поста; затем, подробнее, его сакраментальное выражение в таинстве исповеди; и наконец, его личностное выражение — в даре слез. Во всех этих случаях ярко проявляется позитивная, жизнетворная природа покаяния.

Относительно Великого поста прежде всего отметим время года, на которое он приходится: это не осень с ее туманами и листопадом; не зима с промерзшей, мертвой землей; это весеннее время, когда холода проходят, дни становятся длиннее и вся природа возвращается к жизни. Как говорится в Постной Триоди:

«Возсия весна постная, цвет покаяния, очистим убо себя, братия, от всякия скверны, Светодавцу поюще рцем: Слава Тебе, Едине Человеколюбче. «[ [65]]

Великопостное покаянное время — это время радости, а не уныния: пост есть весна духовная, покаяние — раскрывающийся цветок, и Христос Великим постом узнается нами как «Податель света». Печаль, которую мы /переживаем в это время, есть «радостотворная печаль» (charopoion penthos) по выражению св. Иоанна Лествичника. [ [66]]

Таинство покаяния

С особой силой покаяние переживается в таинстве исповеди. Смысл этого таинства в сжатом виде выражен в небольшом наставлении, с которым в русской традиции священник обращается к кающимся перед исповедью (курсив мой. — К. У. ):

«Се, чадо. Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое: не усрамися, ниже убойся, и да не скрыеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приимеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа. Се и икона Его пред нами; аз же точию свидетель есмь, да свидетельствую пред ним вся, елика речеши мне. Аще ли что скрыеши от мене, сугуб грех имаши. Внемли убо, понеже пришел ecu во врачебницу, да не неисцелен отидеши. «[ [67]]

Перефразируя это наставление, св. Тихон Задонский пишет: «Когда ты, пресвитере, сына своего духовного исповедуешь, то должно тебе… говорить: «Богу ты, чадо, исповедуешися, Которого грехами прогневал; а я служитель Его недостойный и свидетель твоего покаяния. Ничего не утаи, не стыдись и ничего не бойся, понеже трое только здесь нас: Бог, пред Которым ты согрешил. Который все твои грехи так, как они делались, совершенно знает; понеже Бог везде есть, на всяком месте, и где ты что делал, или говорил, или думал худое, или доброе, Он тут был, и все то совершенно знает, и ныне с нами есть, да только единаго твоего и исповедания самовольнаго ожидает. Ты сам такожде свои грехи знаешь. Не стыдись же их выговорить всех, которых делать не стыдился. Я третий, тебе подобострастен, такой же человек, как и ты, того ради и мене нечего стыдиться»[ [68]] (курсив мой. — К. У. )

Священник говорит: «Ты пришел к врачу»; возможно, мы должны писать: «Ты пришел к Врачу». На исповеди мы должны увидеть Христа Судию, снимающего с нас осуждающий приговор; но мы также должны увидеть Христа Врача, исправляющего поврежденное и обновляющего жизнь. Это таинство следует понимать не только в юридических, но и в терапевтических категориях. Прежде всего это таинство исцеления. Показательно, что в некоторых византийских литургических комментариях исповедь и елеопомазание (помазание больных освященным елеем) рассматриваются не как два отдельных таинства, но как взаимодополнительные элементы единого таинства исцеления. Мы идем на исповедь за гораздо большим, чем внешнее, законническое отпущение грехов: прежде всего мы просим об исцелении наших глубоких духовных ран. Мы представляем Христу не только частные грехи, но также и саму нашу внутреннюю греховность — глубинную порчу, которую невозможно вполне выразить словами, которая, как правило, ускользает от умственного осознания и воли. Вот от чего более всего мы просим исцеления. Как таинство исцеления исповедь — это не просто болезненная необходимость, дисциплина, наложенная на нас церковной властью, но действие, полное радости и спасающей благодати. Исповедь научает нас тому, что Бог в Своей полноте есть «надежда ненадежных» (Литургия св. Василия Великого).

«Нас здесь только трое» — священник, кающийся и Христос Целитель. Что каждый из этих трех делает и чье участие наиболее важно? Многие люди склонны наибольший акцент ставить на том, что делает священник, на словах совета и ободрения, которые он говорит; и если священник не скажет что–нибудь особенное или неожиданное, они считают, что результат небольшой или ничтожный. Или же, наоборот, они чересчур подчеркивают другой аспект: то, что они делают. Им представляется, что они должны быть глубоко затронуты эмоционально; хотя, как уже отмечалось, эмоции не являются первичным моментом. И поскольку они ставят основной акцент на своих собственных усилиях, для них исповедь — это что–то унылое и удручающее, необходимое, но неприятное, с чем нужно разделаться, как с холодной ванной. Однако в действительности наиболее важным является не действие исповедника или священника, но действие Божие.

Хотя от кающегося и требуется подготовить себя через самопроверку, провести исследование своей совести, в конечном счете он приходит на исповедь с пустыми руками, беспомощным, понимая, что не в состоянии сам себя исцелить, и обращаясь за исцелением к другому. И этот другой, к помощи которого он взывает, — это не священник, а Бог. Священник — только «Божий привратник», вводящий приходящего в Божественное присутствие; используя аналогию из медицинской практики, он только служащий в приемной у врача. Исповедуются Христу, а не священнику («Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое»), и прощение получают от Христа, а не от священника («да приимешь прощение от Господа нашего Иисуса Христа»).

Если мы будем рассматривать исповедь как прежде всего деяние Христа, а не наше собственное, тогда мы сможем более позитивно подойти к пониманию таинства покаяния. Оно есть переживание исцеляющей любви и прощения Божия, не только нашего собственного распада и слабости. Мы должны видеть не только блудного сына, тяжело бредущего по длинной дороге к дому, но и отца, увидевшего сына, когда тот был еще далеко, и побежавшего ему навстречу (Лк 15, 20)[ [69]].

Как говорит Тито Коллиандер в книге «Путь аскетов», «когда мы делаем один шаг по направлению к Богу, Он делает десять нам навстречу»[ [70]]. Именно это мы переживаем на исповеди. Как и все таинства, исповедь — это совместное богочеловеческое действие, в котором происходит совмещение, «взаимодействие» (synergeia) благодати Божьей и нашей свободной воли. И то и другое — необходимо, но действие Бога несоизмеримо важнее.

Таким образом, покаяние и исповедь — это не то, что мы совершаем сами или с помощью священника, но то, что Бог совершает с нами и в нас. Св. Иоанн Златоуст говорит: «Приложим к себе спасающее врачество (pharmakon) покаяния; примем от Бога покаяние, которое исцеляет нас. Ибо не мы приносим его Ему, но Он ниспосылает его на нас»[ [71]]. Надо помнить, что по–гречески одно и то же слово exomologesis означает исповедание грехов и благодарение за воспринятые дары.

Каково же, собственно, место священника в этом совместном действии? Существует взгляд, согласно которому его власть очень широка. Каждый, кому выпала благословенная возможность иметь в качестве духовника человека, исполненного благодати и обладающего даром подлинного духовного отцовства (старчества), укажет на важность той роли, которую выполняет священник. Его функцией не является просто давать совет. Нет ничего автоматического в том отпущении грехов, которое он произносит. Он может «вязать» и «решить». Он может отказать в отпущении — хотя это случается очень редко — или наложить епитимью (epitimion), воспретив кающемуся на время приступать к причастию или требуя исполнения каких–либо предписанных им действий. Последнее опять же не очень распространено в современной православной практике, однако важно помнить, что священник обладает этим правом.

В древней Церкви епитимья часто была очень суровой. За блуд (внебрачные связи) св. Василий Великий предписывает семь лет отлучения от причастия, а св. Григорий Нисский — девять лет; в более позднем каноническом законодательстве, приписываемом св. Иоанну Постнику, этот срок сокращен до двух лет со строгим постом. За непредумышленное убийство — в нашей современной ситуации, например, случайное убийство кого–либо в автомобильной катастрофе — Василий налагает десять или одиннадцать лет лишения причастия, а Григорий Нисский — девять лет; если кающийся строго соблюдает пост, Иоанн Постник позволяет сократить этот срок до трех лет. Родители, которые допустили, что их ребенок умер некрещенным, отлучаются на три года.

Конечно, даже и в ранний период епископ или исповедующий священник могли изменять эти предписания, руководствуясь принципом «икономии» (oikonomia) или пастырской гибкости, в зависимости от частной ситуации каждого человека. Сегодня тем более было бы исключением применение канонов в полную меру их строгости; широкая сфера действия «икономии» является нормальной. Однако принцип остается в силе: священник отвечает перед Богом за то, как он совершает таинство исповеди, и за ним остается право накладывать епитимью, по необходимости используя и временное отлучение от причастия. Например, в современной практике Греческой церкви в Западной Европе обычным является отлучение на один год от причастия женщины, которая сделала аборт (древние каноны предписывают гораздо более длительный срок). В подобных случаях священник может также предложить более действенные формы покаяния: «Ты разрушила жизнь, — может сказать он. — Теперь иди и утверждай ее: в течение следующих двенадцати месяцев добровольно по четыре часа в неделю работай в доме для детей, страдающих церебральным параличом».

Епитимью не следует рассматривать как наказание; еще менее — как способ искупить преступление. Спасение — свободный дар благодати. Своими собственными усилиями мы никогда не сможем загладить свою вину. Христос, единый посредник, — наше единственное искупление; или Он свободно прощает нас, или мы вообще не прощены. В исполнении епитимьи нет «заслуги», потому что по отношению к Богу человек никогда не может иметь никаких собственных заслуг. Здесь, как всегда, мы должны мыслить прежде всего в терапевтических, а не в юридических терминах. Епитимья — это не наказание и даже не способ искупления, но средство исцеления. Это pharmakon, или лекарство. Если сама исповедь подобна операции, епитимья — укрепляющее средство, которое помогает восстановлению организма в период выздоровления. Поэтому епитимья, как и вся исповедь в целом, существенным образом позитивна по своему предназначению: она не создает преграды между грешником и Богом, но служит мостом между ними. «Итак, видишь благость и строгость Божию» (Рим 11, 22): епитимья есть не только выражение Божественной строгости, но равным образом и выражение Божественной любви.

Наделенный властью «вязать» и «решить», давать разрешение грехов или воздерживаться от него, обладающий широкой свободой выбора относительно советов, которые он дает, или же врачующей епитимьи, которую он налагает, исповедующий священник берет на себя тяжелую ответственность. И все же его роль также ограничена. Как уже было отмечено, исповедуются Богу, а не священнику; и именно Бог дарует прощение. «Я только свидетель», — говорит священник; еще более точен в своем парафразе св. Тихон: «Я грешник, как и ты»… И если в момент отпущения грехов, возлагая свою руку на голову кающегося, священник в некотором смысле оказывается на месте Бога, то на предшествующей стадии тайнодействия, во время самого исповедания, он стоит на стороне приносящего покаяние, сам — как один из кающихся, «грешник, как и ты», который также нуждается в Божественном прощении. Поэтому, бесспорно, существует обратная связь между священником и тем, кто исповедуется: духовный отец получает помощь от своих духовных детей, как и наоборот. Исповедующий священник также в свою очередь должен идти на исповедь; и когда он это делает, то по обычаю снимает свой наперсный иерейский крест.

Роль священника как свидетеля и как кающегося вместе с исповедующимся ясно различима в самом способе принятия исповеди. Не принято, чтобы священник сидел, в то время как кающийся стоит на коленях, так как это предполагало бы, что священник скорее судья, чем свидетель. Во время гласных предначинательных молитв кающийся стоит перед иконой Христа или Евангелием, тогда как священник стоит сбоку. Затем, непосредственно во время исповедания грехов, оба они могут сидеть (греческая практика) или оба остаются стоять (русская практика): в любом случае они оба находятся в равном положении, как бы на одном уровне. Бывает, что кающийся становится на колени, а священник остается стоять: однако в этом случае священник вынужден наклониться, чтобы расслышать исповедующегося, и этот жест также имеет свое значение. Во время завершающего исповедь разрешения от грехов кающийся склоняет свою голову — но не перед священником, а перед иконой или Евангелием, символизирующими невидимое присутствие Христа, Который один только имеет власть оставлять грехи. Молитва отпущения не оставляет никакого сомнения в том, что именно Христос, а не священник, дарует прощение. В более древней версии, поныне употребляемой греками[ [72]], священник не говорит: «Я прощаю тебя», — но: «Да простит тебя Бог». В XVII в. под католическим влиянием эта фраза в славянском Требнике была изменена и приобрела форму речи от первого лица: «И я, недостойный иерей, властию, Им мне данною, прощаю и разрешаю тебя… ". Однако ни в одном другом тайнодействии Православной церкви священнослужитель не использует личное местоимение «я», когда совершает священнодействие. Более древняя традиция отражена в обычае взаимно просить о прощении перед причастием, который существует до сего дня у русских и у других православных. Миряне и клирики говорят друг другу: «Простите меня», — и отвечают: «Бог простит».

Исцеление, которое мы переживаем в таинстве, является также особой формой примирения. Это подчеркивается в молитве отпущения: «Не отдели его (ее) от Святой, Кафолической и Апостольской Церкви, но соедини его (ее) с чистым стадом Твоих овец» (греческая версия); «Примири и соедини его (ее) со святой Твоей Церковью» (русская версия). Грех, как мы знаем из притчи о блудном сыне, — это изгнание, отчуждение, исключение — точнее, само–исключение — из семьи: как говорил Алексей Хомяков, «когда кто–нибудь из нас падает, он падает в одиночку»[ [73]]. Покаяние означает возвращение домой, выход из изоляции в братское общение, воссоединение с семьей.

Слезный дар

Дар слез, акцентированный в современном харизматическом движении, также занимает важное место в духовной традиции православного Востока. [ [74]] «Богословие слез» играет особенно значительную роль в учении Иоанна Лествичника, св. Исаака Сирина и св. Симе–она Нового Богослова. Для Лествичника слезы являются обновлением благодати крещения: «Источник слез после крещения больше крещения, хотя сии слова и кажутся несколько дерзкими [… ] Крещение приняв в младенчестве, мы все осквернили его, а слезами снова очищаем его»[ [75]]. Св. Исаак рассматривает слезы как существенный рубеж между «телесным» и «духовным» состояниями, как точку перехода из настоящего века в век грядущий, в который через предощущение можно вступить еще в этой жизни. Новорожденный ребенок плачет, как только появляется на свет; подобным обра–зом христианин плачет, возрождаясь в «будущий век». [ [76]] Св. Симеон настаивает на том, что мы никогда не должны принимать причастия без пролития слез. [ [77]] А согласно Никите Стифату, ученику св. Симеона, слезы могут даже восстановить утерянную девственность. [ [78]]

Что говорит нам этот дар слез относительно смысла покаяния? Бывают разные виды слез, и существенным является различение этих видов. Принципиальная разница существует между чувственными и духовными слезами (есть также и третий вид: возможны слезы демонические). Чувственные слезы — эмоциональны; духовные слезы — аскетичны. Чувственные слезы, как правило, связаны со страстями: часто они являются следствием гнева, разочарования, зависти, жалости к себе или просто нервного возбуждения. Духовные слезы, как указывает само их наименование, — это дар благодати Бога Духа Святого, а не результат только наших собственных усилий, и они тесно связаны с нашей молитвой. Чувственные слезы суть выражение уныния, которое сопровождает нас в земных условиях, в падшем мире тления, неустанно двигающемся к смерти; духовные слезы ведут нас к новой жизни Воскресения.

Однако ошибочным было бы радикальное разделение этих двух видов слёз. Естественные, или чувственные, слёзы могут иногда иметь позитивный и очистительный эффект, например, когда мы плачем, сочувствуя страждущим или оплакивая умершего. Благодать вступает во взаимодействие с природой и опирается на неё; поэтому естественные слёзы, очищенные от греховного эгоцентризма и беспорядочной эмоциональности, могут привести нас к вратам плача духовного. К тому же, поскольку благодать преимущественно действует в нас тайно и незаметно, мы и сами не всегда можем твёрдо сказать, какими слезами мы плачем — естественными или духовными. Чтобы сохранить нашу простоту, Бог может скрыть от нас наше духовное возрастание, да и не нам себя оценивать. И всё же необходимо осознавать существенное различие между плачем духовным и данным через благодать, даже если в действительности эти два вида иногда совпадают.

Духовные слезы, как учат святые отцы, бывают двух основных видов. На более низком уровне это «горькие» слезы; на более высоком — «сладостные». В первом случае они являются средством очищения; во втором — просветления. На более низком уровне они выражают раскаяние, сожаление о грехах, печаль нашего разрыва с Богом — это Адам, плачущий перед вратами Рая[ [79]]; на более высоком уровне они выражают радость Божественной любви, благодарение за наше незаслуженное восстановление в сыновстве. Первое отражено в образе блудного сына, еще пребывающего в изгнании, который плачет о потерянной родине; второе — в образе блудного сына, плачущего от радости в доме своего отца на праздновании по случаю своего возвращения. На низшем уровне слезы подобны крови, истекающей из ран нашей души, по выражению св. Григория Нисского[ [80]]; на высшем уровне они означают одухотворение чувств и являются одним из аспектов всецелого преображения человеческой личности обожевающей благодатью.

Два уровня духовных слез не следует слишком резко противопоставлять, ибо один ведет к другому. То, что начинается как слезы сожаления о грехах, постепенно претворяется в слезы благодарения и радости. И поэтому в «даре слезном» мы снова видим то, на чем постоянно настаивали: покаяние не негативно, но позитивно; не разрушительно, но жизнетворно; не то, что повергает в уныние, но то что полно надежды.

«Нас огорчают, а мы всегда радуемся»

Таков наш опыт «великого понимания», или «изменения ума», обозначаемых словом «покаяние». Полное печали, но в то же время полное радости, покаяние выражает то плодотворное напряжение, во все времена характерное для христианской жизни на земле, кото–Рое с такой силой описал апостол Павел: «Мы [… ] всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем; [… ] нас почитают умершими, но вот, мы живы; [… ] нас огорчают, а мы всегда радуемся» (2 Кор 4, 10; 6, 9–10). Как жизнь в постоянном покаянии наше христианское ученичество есть соучастие одновременно в Гефсиманском борении и в событии Преображения, в Распятии и в Воскресении. Св. Иоанн Лествичник выражает это такими словами: «Кто облекся в блаженный, благодатный плач души, как в брачную одежду, тот познал духовный смех души».[ [81]].

4. БОГОСЛОВИЕ МОЛИТВЫ

«Главное, — надо стать умом в сердце пред Господом и стоять пред Ним неотходно, день и ночь до скончания жизни»[ [82]], — учит св. Феофан Затворник.

В этом кратком, но всеохватном определении молитвы святой Феофан Затворник напоминает о трех крайне важных вещах:

 во–первых, о сущности молитвы: «стать пред Господом»;

 во–вторых, о ее главнейшем условии: «с умом в сердце»;

 в–третьих, о наиболее подходящем для молитвы времени: «день и ночь до скончания жизни».

«Стать пред Господом»

Итак, во–первых, молитва есть предстояние перед Богом. Тут же заметим, насколько широко трактует это предстояние св. Феофан. Молитва для него не сводится к молитвословию; более того, слова, в определенном смысле, не нужны, ибо зачастую молчаливое предстояние оказывается глубже и действенней велеречивых прошений. Но в чем бы ни выражалась наша молитва — в словах, в символических жестах, в таинствах или молчании, в основе ее всегда предстояние перед Богом.

«Стать пред Господом». А, значит, молитва — это встреча, общение двух личностей. Смысл ее не в том, чтобы вызвать соответствующие религиозные переживания или должным образом расположить наше сердце, но она подводит к личной — лицом к Лицу — встрече с сущим в Пресвятой Троице Богом. «Ибо беседуя с Богом, как друг беседует с другом, — пишет преп. Симеон Новый Богослов, — он [молящийся] дерзновенно предстоит пред лицом Того, Кто живет в неприступном свете (1 Тим 6, 16)[ [83]]. Преподобный Симеон очерчивает два полюса христианской молитвы, показывает две противоположные стороны этих отношений: Бог «сущий во свете неприступном», и все же человек дерзает приходить к Нему и беседовать с Ним, «как друг с другом». Бог превыше всякого бытия, бесконечно далекий, недосягаемый, «Всецело Другой», misterium tremendum et fascinans. Он абсолютно трансцендентен — и в то же время всегда рядом, близкий, любящий, пребывающий с нами и в нас, «везде сый и вся исполняяй». Поэтому христианин предстоит перед Ним с двойным чувством: он всем своим естеством ощущает, говоря словами глубоко чувствующего православную традицию англиканского писателя Ивлина Андерхилла, «близость и все же другость Предвечного»[ [84]]. В момент предстояния нам открывается милость и суд Божий, Его благость и строгость (Пс 100[101], 1; Рим 11, 22). До самой последней минуты мы всегда — между упованием и трепетом, «между страхом и надеждой» (св. Амвросий Оптинский). Отчетливее всего это двойное чувство прослеживается в православной Литургии, где неразрывно соединяются тайна и сердечная близость, или — снова сошлюсь на Ивлина Андерхилла — «глубочайшее переживание тайны Трансцедентного и по–детски доверчивое отношение к ней»[ [85]]. Всякий раз, обращаясь к литургическим текстам христианского Востока, мы видим, как органично сплетается в них, казалось бы, несочетаемое: надежда и страх, упование и трепет. Святые Дары именуются: «жизнеподательной и страшной тайной». Священник, призывая верных подойти к Чаше, возглашает: «Со страхом Божиим, верою и любовью приступите». В молитве ко св. Причастию, которую по традиции приписывают св. Симеону Новому Богослову, читаем:

«… радуясь вкупе и трепеща,

огневи причащаюся трава сый,

и странно чудо, орошаем

неопально, якоже убо купина

древле неопально горящи».

«Возрадуйтесь и вострепещите» — собственно, это и требуется от нас, когда мы предстоим перед Богом. Благоговение и трепет — «страшно впасть в руки Бога жи–вого» — должны соединяться в нашей молитве с переживанием собственной «бездомности» и трогательным простосердечием, ибо живой Бог непостижимым образом становится нашим братом и другом. Мы — негодные рабы, припадающие к престолу Царя небес, и вместе с тем — дети, с радостью возвращающиеся в дом Отца. Слезы, которые появляются у нас, когда мы идем ко св. Причастию — это не только покаянный плач от осознания собственного недостоинства: «Я — прах», но и слезное умиление от того, что мы стоим лицом к лицу с милующим и прощающим Богом. «Вкусившие дары Духа, — пишет св. Макарий, — испытывают, с одной стороны, радость и утешение, а с другой — трепет, страх и скорбь»[ [86]]. Всякий раз, когда мы должным образом предстоим перед Божественным Присутствием, нам ведомы все эти чувства.

«С умом в сердце»

Во–вторых, молиться и поклоняться означает стать перед Богом «с умом в сердце». Здесь, однако, понадобится оговорка. Когда св. Феофан и православная традиция в целом говорит об «уме и сердце», они имеют в виду нечто совершенно отличное от того, что привыкли понимать под этими словами мы. «Ум» или «интеллект» (по–гречески nous) для нее — это не только и не столько способный к логическим построениям «разум», но также и прежде всего — способность в созерцании прозревать и постигать истины веры. Но не стоит видеть здесь отрицание разума или попытку отказаться от него; способность к разумному суждению дана Богом, но все же это не главнейшая и не самая важная из наших способностей, и в молитве мы зачастую прорываемся туда, где разум бессилен.

Та же осторожность требуется и в обращении со словом «сердце». Св. Феофан, равно как и вся православная духовная традиция, употребляют это слово в семитском или библейском смысле: «сердцем» они именуют не только влечения и чувства, но, в первую очередь, средоточие всей личности. «Сердце» — это наше сокровенное «я», «престол мудрости и разумения», источник всех наших нравственных решений и поступков, «внутренняя храмина», где действует Божья благодать и пребывает Пресвятая Троица. Коль скоро у человека есть «ум» и «сердце», значит, он «духовное существо», созданное по образу и подобию Божию[ [87]].

А значит, когда св. Феофан предписывает «стать пред Господом с умом в сердце», он имеет в виду, что мы призваны поклоняться Богу всем нашим существом. Мыслительная способность при этом нисколько не умаляется; мы — разумные творения или, как пишет св. Климент длександрийский, «мысленные агнцы»[ [88]], следовательно, наше поклонение тоже должно быть «разумным» (Рим 12, 1). Не «изгоняются» и чувства: они тоже часть нашего естества. Напротив, наша молитва должна быть одухотворена эросом, жгучей, неутолимой тоской по Божественному; только так она сможет стать тем, по слову Максима Исповедника, «переживанием любовного экстаза»[ [89]]. Более того, logos и eras, разум, эмоции, влечения, сливаются в молитве со всеми сторонами нашей личности и образуют живое единство там, где гнездится наше сокровенное «я», то есть в сердце. Говоря словами уже известного нам Ивлина Андерхилла, «общение с Богом начинается на уровне сознательного, чтобы затем преобразить и вовлечь в безраздельное поклонение глубинные, инстинктивные уровни нашего «я»[ [90]].

«С умом в сердце». В «безраздельное поклонение» вовлечена вся личность — всё многообразие не только сознательных, но и глубинных, подсознательных проявлений, все наши интуитивные порывы, чувство прекрасного, а также та способность к интуитивному пониманию и духовным прозрениями, которая, как мы уже говорили, намного превосходит возможности разума. В молитве участвует совершенно все, в том числе и наш физический «состав», то есть тело. «Плоть тоже преображается, — пишет св. Григорий Палама. — Она возносится вкупе с душой, вместе с ней соединяется с Божественным, и так становится владением и вместилище Бога». [ [91]]

Но как достигается «безраздельное поклонение»? Наша молитва состоит, прежде всего, из слов; каждое из них несет доступный уму прямой смысл. Однако к прямым значениям слов молитва не сводится. Помимо и вне них каждое слово, каждая фраза таит в себе множество ассоциаций и подтекстов, обладает собственной скрытой силой и поэтическим «строем». Поэтому молитвенное слово — это не только истина, но и красота; поэтическая образность молитвенного текста, даже если это ритмическая проза, а не стихотворная строфа, позволяет всякий раз открывать в привычных словах новые пласты смыслов. Более того, поклонение выражается не только в словах, но и множеством других способов — песнопениями, великолепием священнических облачений, линиями и красками святых икон, особой красотой наиболее священной части храма, символическими жестами — крестным знамением, каждением, возжиганием свечей, наконец, тем, какую роль в нашем богослужении играют великие «архетипы», первоэлементы человеческой жизни — огонь, вода, вино, хлеб и елей.

Слово обращено к рассудку; поэзия, музыка, изображения, символы и ритуальные жесты «отзываются» на иных уровнях личности. И то, и другое одинаково важно. Если слова не несут смысла, точнее, если невозможно понять, что мы поем или произносим, наше богослужение превращается в магическое действо, в шаманство, недостойное «мысленных агнцев». А с другой стороны, если в нем нет ничего, кроме «понятных слов» и отстраненно–рассудочных толкований, оно будет «поклонением ума», но ни в коем случае — «молитвой ума в сердце». Да, оно может привлекать своей «доступностью», логичностью и последовательностью, но > личность во всем ее многообразии участвовать в нем не будет. Именно об этом нередко забывали сторонники начавшейся в 60–70 годы XX века литургической реформы Западной церкви. Они явно недооценивали присутствие тайны; а ведь без тайны человек никогда не будет до конца человеком. Молитва несводима к произнесению слов, а собранная воедино литургическая общность качественно отличается от собрания общественности со всеми подобающими объявлениями и речами. Часто приходится слышать, что символика, образы, равно как и сама эстетика традиционного христианского богослужения, безнадежно устарели и не отвечают запросам современного мира. Дескать, символы эти восходят к аграрной культуре и во многих отношениях не соответствуют культурным потребностям жителей промышленного мегаполиса. Почему во время молитвы мы держим в руках кадило или свечу, а не, скажем, стетоскоп или перфоратор? И не кажется ли нам, что все наше богословие рассчитано только на одну, причем довольно немногочисленную, социальную группу? В ответ православная традиция могла бы убедительно показать, что все литургические действия и символы обладают не только частно–историческим, но и вселенским смыслом. Внешние формы Божественной литургии, бесспорно, складывались под прямым влиянием социального этикета и эстетических представлений соответствующей эпохи — взять хотя бы явно прослеживающиеся в ней элементы византийского придворного Церемониала — но сущность ее явно выходит за рамки всех исторических условностей и восходит к изначальным и извечным потребностям всякого человека, где бы и когда он ни родился. Основные символы православного богослужения — это насущнейшие реалии человеческой жизни: хлеб и вода, огонь и свет. Если же современное технократическое общество больше не видит в них ценности и смысла, разве такая слепота — не пугающий признак безжизненности и бесчеловечности современной «цивилизации»? И менять, вполне возможно, надо не символы, а самих себя, точнее, качество духовного зрения.

На этом фоне весьма утешительно для Православной церкви выглядит пробуждающееся в западном обществе искреннее увлечение иконой. Порой просто диву даешься, как много так называемых «современных людей», которые не относят себя ни к одной церковной традиции и совершенно безразличны ко всем литургическим реформам, тем не менее, всерьез интересуются иконописью. Не стоит торопиться объявлять это увлечение поверхностным и сентиментальным. Не удивительно ли, что в нашу технократическую, обмирщвленную эпоху людей искренне привлекает в высшей степени духовное и богословски насыщенное искусство? Да и возможно ли такое, если допустить, что икона и впрямь устарела?

Что же касается православного христианина, ему в наши дни важнее всего помнить о том, что богослужение призвано напоминать о радости и красоте Небесного Царства. Стоит забыть об эстетическом измерении — и наша молитва уже не будет поклонением в полном смысле этого слова, не будет «молитвой ума в сердце». Радость и красоту Царства не докажешь и не выведешь посредством умозаключений. В ней нельзя убедить; ее можно только пережить и выразить. И только благодаря символам и ритуальным действиям — будь то воскурение ладана, зажигание свечей или лампад перед иконой — мы можем хотя бы отчасти приблизиться к реальности «небес на земле». Простые жесты лучше многих слов способны выразить благоговение перед Богом и любовь к Нему. Без них наша молитва бы невероятно оскудела.

Но все же зачем воскурять ладан и зажигать свечи? Зачем класть земные поклоны и осенять себя крестом? рационально этого не объяснишь; во всех разумных доводах содержится лишь очень малая часть истины. Но так и должно быть, коль скоро мы имеем дело с символами. Если бы поэт мог обыденной прозой пересказать все, что он хотел выразить в стихах, если бы художник или музыкант мог объяснить, что он нарисовал или озвучил, тогда не было бы нужды в стихах, симфониях и картинах. Искусство существует лишь постольку, поскольку оно способно выразить нечто такое, чего никак иначе передать нельзя. Так же и с богослужением. Если бы мы могли исчерпывающе объяснить, зачем нужны ладан и свечи, символическое действие бы уже не понадобилось. А в том–то и состоит ценность богословс–ких символов, что они выражают невыразимое и тем самым достигают глубинных, недосягаемых для логики измерений нашего естества. Символ «прозрачней», «доступней слова — и вместе с тем он способен вводить нас в сердцевину реальности.

С чисто прагматической точки зрения все эти литургические красоты бессмысленны и бесполезны. Вместо ладана мы вполне могли бы использовать освежитель воздуха, вместо свечей — неоновые лампы. Но человек, к счастью, — не только прагматически мыслящее животное; стоит попристальней вглядеться в собственное сердце — и тут же видишь, как тоскует оно по «бесполезной красоте». Как верно пишет о. Александр Шмеман:

«Литургия — это, прежде всего, радостное собрание тех, кому предстоит встретить воскресшего Господа и войти с Ним в брачный чертог. Именно эта радость ожидания и ожидание радости звучат в песнопениях, выражаются в обрядах в облачениях, каждениях, в той «красоте» литургии, которая многим кажется излишней и Даже греховной.

Действительно, она не нужна, ибо здесь мы выходим за рамки «нужного». Красота всегда «излишня», «неутилитарна», «бесполезна». Когда, ожидая любимого человека, мы накрываем стол праздничной скатертью, украшаем свечами и цветами, делаем это не в силу «необходимости», а из любви. А Церковь и есть любовь, ожидание и радость. «Небеса на земле», как учит православная традиция; радость вновь обретенного детства, свободная, ничем не обусловленная, бескорыстная радость, но только она одна и может преобразить мир. Нашему взрослому, угрюмо–серьезному благочестию нужны определения и подтверждения, но все это — от страха. Страха распада, отпадения, «языческих влияний», да чего угодно. Но «боящийся несовершенен в любви» (1 Ин 4, 18). И пока христиане не только спорят о Царстве, но и любят его, они всегда будут пытаться «выразить», явить его в искусстве и красоте. Совершающие таинство радости выходят в «украшенных ризах», потому что они облечены в славу Царства, потому что Божье величие «отсвечивает» даже человеческий облик. В Евхаристии мы стоим перед Христом и, подобно Моисею, покрыты Божьей славой»[ [92]].

«Красота спасет мир». Главная цель всякого богослужения и молитвы состоит в том, чтобы явить миру спасительную силу красоты. Прибывших в Константинополь ''испытывать веры» посланников князя Владимира убедили не слова об истинности православия, а великолепие Божественной литургии. «Не можем мы забыть красоты той», — рассказывали они по возвращении[ [93]]. «Из чего складывается твоя молитва?» — как–то спросил одну из своих духовных дочерей св. Иоанн Креститель. И в ответ услышал: «Я размышляю о красоте Божьей и радуюсь ей»[ [94]]. Это и есть поклонение. Молиться, поклоняться — значит прозревать духовную красоту небесного Царства, пытаться выразить ее словами, образами, линиями, красками, символическими действиями, наконец, всей своей жизнью — и так, умножая присутствие красоты в мире, переменять и преобразовывать падшее творение.

Непрестанно, днем и ночью

И, наконец, третья часть определения св. Феофана: молиться — значит «стоять перед Господом непрестанно днем и ночью, и так до скончания жизни». «Непрестанно молитесь», — увещевает ап. Павел (1 Фес 5, 17). Молитва должна стать не одним из немногих, а единственным делом всей жизни. Каждый наш шаг — перед Богом, и потому предстояние не может ограничиваться ни специально отведенным местом и временем, ни «вычитыванием домашнего правила» или «хождением в церковь». Оно должно стать всеобъемлющим, всепоглощающим, всеохватным. Мы созданы для того, чтобы быть непрестанным славословием, непрерывной молитвой.

Все в мире призвано к поклонению; ничто не может быть отвергнуто как «недостойное» или «безнадежно–мирское». По верному замечанию о. Александра Шмемана, «христианин — это тот, кто всюду, куда ни посмотрит, видит Христа и радуется ему»[ [95]]. О том же читаем в древнем памятнике, известном как «Речения Иисуса»: «Подними камень — и найдешь Меня; распили дерево — и Я там буду»[ [96]]. «Да и возможно ли чересчур пылко радоваться Делам отцов наших?» — вопрошает в «Сотницах созерцаний» Томас Траэрн. — «Ибо Он в каждой Вещи. Некоторые из них ничтожны по наружности, обыденны и грубы, но я помню время, когда Дорожная Пыль казалась младенческому взору прекрасней Золота, и потому сейчас она еще драгоценней в Глазах Разума»[ [97]]16. Поклоняться — значит видеть Бога во всем, обнять в любви все творение и в радости вознести его к Творцу. Так творимая «непрестанно», «днем и ночью» молитва становится частью нашего естества. Она — не то, что мы произносим или делаем, а то, что мы есть. «Вспоминай о Боге чаще, чем дышишь»[ [98]], — учит св. Григорий Назианзин. Молитва сродственней, нужнее нам, чем дыхание, чем биение сердца. Мы созданы для того, чтобы поклоняться и славить. Такова наша подлинная сущность, и все, что окружает нас, мы тоже призваны обратить в славословие. «В величественном храме, каким есть Господня земля, — пишет Павел Евдокимов, — каждый, будь то мыслитель или чернорабочий, призван стать священником собственной жизни — взять человеческое и обратить его в жертву, в песнь славы»[ [99]]. И в другом месте у него же: «Среди катакомбных изображений чаще других встречается фигура молящейся женщины, Оранты; таково единственно верное расположение человеческой души. Недостаточно читать молитвы; мы призваны стать молитвой во плоти. Недостаточно переживать «мгновения хвалы»; вся наша жизнь — каждый поступок, жест, улыбка — должна стать песнью славы, жертвой, молитвой. Отдавать надо не то, что имеешь, а то, чем ты есть»[ [100]].

5. СМЫСЛ УДИВЛЕНИЯ

Этот текст изначально задумывался как проповедь на поминальном богослужении в колледже Всех Святых (Оксфорд, 6 ноября 1988 г.) и в Мальвернском колледже (1 июля 1989 г.). В первоначальном виде речь шла исключительно о христианском представлении об образовании, но поскольку в нем также говорится об Удивлении — главнейшем переживании наших молитв и богослужений, я позволил себе в несколько измененном виде включить его в книгу.

Как многочисленны дела Твои, Господи!

Все соделал Ты премудро;

Земля полна произведений Твоих.

Пс 103; 24

Удивление есть начало философии.

Платон. Теэтет

В Православной церкви есть поразительное по символичности богослужение. Оно совершается в начале или по окончании всякого важного периода или дела, например, в первый день месяца, при закладке первого камня, в начале и в конце учебного года. Этот обряд известен как Великое освящение воды. В чашу наливают воду, и священник произносит над ней молитвы, призывает благодать и силу Святого Духа, а в конце опускает в воду крест.

Но самый главный водосвятный молебен совершается 6 января, в праздник Богоявления или Крещения В этот день Православная церковь воспоминает не поклонение волхвов (этот праздник приходится на 25 декабря), а Крещение Господне в водах Иордана. Чаще всего освящение происходит на открытом воздухе, на берегу реки, родника или моря. Хорошо помню, как мне приходилось участвовать в Великом Освящении святых Богоявлений на острове Патмос. Игумен монастыря св. Иоанна Богослова (обители, к которой принадлежу я) вместе с монахами и приходским клиром спускаются в порт и служат у причала на тридцати или сорока стоящих большим полукругом рыбацких лодках. В самый торжественный момент, когда игумен бросает в воду деревянный крест, на всех окружающих лодках одновременно включают сирены, а юноши и мальчики прыгают в море: каждый хочет первым найти крест и вернуть его игумену. [ [101]]

Обряд Великого освящения воды самым неожиданным образом помогает нам понять, зачем, с христианской точки зрения, нужны колледжи и университеты, а также прояснить смысл христианского богослужения. В православной традиции крещению Христа придается поистине вселенское значение; ему причастна вся тварь. В определенном смысле Его крещение — полная противоположность нашему. В нашем случае крещение очищает от греха. Но Христос безгрешен; зачем Ему тогда креститься? Собственно, о том же спрашивал Спасителя и св. Иоанн Креститель: «Мне надобно креститься от тебя, и Ты ли приходишь ко Мне?» (Мф 3, 14). Православная традиция убедительней всего отвечает на этот вопрос на понятном всем языке образом. Мы нечисты; в Крещении мы сходим в чистую воду и выходим из нее очищенными. Таким образом, в нашем Крещении мы освящаемся водами. Но Христос чист; в Своем Крещении он входит в нечистую воду и Сам освящает ее. Как поем мы на литургии праздника Крещения, «днесь вод освящается естество… Владыку зря крещаема»[ [102]]. В Крещении Господнем не вода освящает Христа, но Христос сообщает святость водам, а через них — всему видимому миру.

Называя воды «нечистыми», мы имеем в виду, что окружающий мир исполнен смысла и красоты, но в то же время он — падший, расколотый, на всем видна печать страдания и греха. И в этот падший мир приходит сам Бог, становится сопричастным ему, принимает на себя всю полноту человеческой природы — тело, душу и дух. Своим воплощением и всем, что за ним последовало — крещением в струях Иорданских, преображением, крестной смертью и воскресением — Христос очищает и исцеляет падший мир, восставляет не только человечество, но и все творение. На каждом празднике Крещения Господня, во время каждого освящения воды мы всякий раз заново удивляемся благости и благолепию созданного Богом и воссозданного во Христе. Ничто не скверно, ничто не презренно само по себе, но только из–за «испорченного зрения» мы не можем этого увидеть. Силой крещения Господня в водах Иорданских может освятиться, преобразиться и стать духоносным не только человечество, но и весь мир. Любая вещь может стать таинством Божия присутствия. Как поется в одном из наших крещенских песнопений,

«Явльшуся Тебе Телом,

Освятися земля,

Воды благословишася,

Небо просветися,

Род же человеков избавися

Горького мучительства вражия»[ [103]].

В воплощении и крещении Господа Иисуса Христа перерождаются, преображаются земля, небо, человеческое тело, все наше естество, эмоции, переживания Таким образом, Великое освящение воды указывает на то, что окружающая нас вселенная — не хаос, но космос. На всем почиет слава, чудо наполняет мир.

Об этом особенно важно помнить не только, если мы хотим понять христианское богослужение во всей его полноте, но и когда перед нами стоит более узкая задача осмысления целей христианского образования. В романо–германских языках слово «образование» восхо–дит к латинскому глаголу educere, что означает «пробуждать», так что школа или университет призваны последовательно и целенаправленно пробуждать удивление. Преподаватели или студенты, мы собрались здесь только ради того, чтобы искать истину. Но истина, как писал Платон, невозможна без удивления: «Удивление есть начало философии»[ [104]]. Поэтому университет — это «высокоорганизованная среда», в которой учат удивляться тварному миру, человеку, призванному быть микрокосмом и посредником между миром видимым и невидимым, удивляться всему, что может быть постигнуто человеческим разумом или создано нашими руками. Это место, где мы учимся видеть все многообразие и непредсказуемость мира, в котором живем; место, где мы «возводим очи свои к горам», с удивлением открывая для себя необъятность и щедрость мироздания; место, где мы на разные лады произносим: «Как многочисленны дела Твои, Господи! Все соделал ты премудро». То же можно сказать и о каждом моменте нашего богослужения. А Платону вторит живший в Англии в XVII веке поэт Сидни Годофлин:

«Господь, когда звезда Твоя светла

Волхвов в ночи к вертепу привела,

Возрадовались в поле пастухи

Им нашептали ангелы тихи:

«Блаженно многознание волхвов,

В сто крат блаженней кротость пастухов». Заслуги нет в учености — она

В той милости, что малым сим дана.

Волхвы прошли премудрости путями,

Чтоб удивиться чуду с пастухами.

Лишь удивление направит ум к Познанью,

Проклюнувшись из семени незнанья». [ [105]]

«Лишь удивление направит ум к Познанью»… Волхвам в современных университетах уже никак не обойтись без «удивления пастухов». Ибо знание и удивление всегда идут рука об руку.

Несколько месяцев назад мне приснилось, будто я вернулся в закрытую школу, в которой учился более полувека тому назад. Сначала мой провожатый вел меня сквозь знакомые мне наяву комнаты. Потом мы попали в другие, которых я никогда прежде не видел — просторные, изысканно обставленные, залитые светом. Наконец, мы вошли в небольшую темную часовню с поблескивающими в свете свечей мозаиками. «Странно, — сказал я своему спутнику, — я прожил здесь много лет и даже не догадывался о существовании всех этих комнат». «Так всегда бывает», — ответил он.

Собственно, в этом и состоит предназначение всякого настоящего богослужения, равно как и цель всякого образования. Именно в школе мы постоянно открываем новые «комнаты» во Вселенной и в человеческом сердце — в макрокосме и в микрокосме. Именно здесь мы открываем ведущие в эти «комнаты» двери и приглашаем друг друга войти, чтобы узнать, что внутри.

С этим связана еще одна сторона христианского представления об образовании.

Школа воспитывает не только удивление и любовь к истине, но и свободу. Истина и удивление неотделимы от свободы. Удивление можно только вызвать, но не вынудить; истина, по слову Христа, «делает нас свободными» (Ин 8, 32). В любом университете наша задача — свидетельствовать о ценности свободы и противостоять всему, что свободу размывает и унижает. Если мои оксфордские студенты спрашивают меня: «Чему вы хотите нас научить?», я отвечаю: «Мы хотим, чтобы вы научились быть свободными». Свобода не дается просто так, ей надо научиться. Допустим, вы спросите меня, умею ли я играть на скрипке, я вам отвечу: «Не знаю, не пробовал». Мой ответ, скорее всего, покажется вам несколько странным. Без долгого и кропотливого освоения музыкальной премудрости я не смогу сыграть скрипичную сонату Бетховена. Так же и с любой другой свободой. Ей учит аскеза — аскетическое самоограничение, строгое наблюдение за собой, творческое мышление, а когда понадобится, свободу нужно мужественно и самоотверженно защищать. Как некогда заметил Бердяев, «свобода порождает страдание, а отказ от нее страдание уменьшает. Свобода не легка, как утверждают ее враги и клевреты; свобода тяжка, это тяжелая ноша. Достоевский с удивительной силой показал, что люди отказываются от свободы, дабы облегчить свою участь». [ [106]] Отказываясь от свободы, мы становимся меньше, чем людьми; лишая свободы других, мы их обесчеловечиваем.

Свобода нелегка, а значит, в университете мы не обещаем легкой жизни ни себе, ни другим. Давайте почаще запоминать самый важный момент «Великого Освящения святых богоявлений». Крест брошен в воду. Иного пути к Преображению нет. Только покаяние, metanoia, полная перемена ума, а значит — путь созидающей крестной смерти.

Так, в общих чертах, выглядит христианское представление об образовании. Сущность школы как места, где учат удивлению, лаконичней и точнее всего выражена в приписываемых Христу словах апокрифического Евангелия от Фомы: «Пусть тот, кто ищет, не перестанет искать, пока не найдет; и когда он найдет, он будет потрясен, и если он будет потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем». [ [107]] А о школе, как месте, где учат свободе, лучше всего сказано в притче, вошедшей в «Хасидские предания» Мартина Бубера. Равви Шломо спросил: «Какое самое страшное зло может причинить нам дьявол?» И сам же ответил: «Заставить забыть о том, что мы — царские дети». [ [108]]

6. НЕПРЕСТАННО МОЛИТЕСЬ: ИДЕАЛ НЕПРЕРЫВНОЙ МОЛИТВЫ В ВОСТОЧНОМ МОНАШЕСТВЕ

Буквальная интерпретация

«Непрестанно молитесь» (1 Фес 5, 17): это краткое, но выразительное указание ап. Павла фессалоникийцам оказало решающее влияние на дух Восточного Православного монашества[ [109]]. Начиная с четвертого века, в монашеской традиции Востока утвердилась мысль о том, что молитва — это не просто связанное с определенным часом суток действие, но нечто, чему надлежит непрерывно длиться в течение всей жизни монаха или монахини. Суть этого кратко выражена в одном из Изречений Пустынных Отцов: «Если монах тогда только молится, когда становится на молитву, таковый совсем не молится»[ [110]]. С той же мыслью палестинский монах седьмого века Антиох из монастыря Св. Саввы упоминает слова Екклесиаста 3, 1–7: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; (… ) время плакать, и время смеяться; (… ) время молчать, и время говорить». И Антиох поясняет: «Для всего есть свое надлежащее время, кроме молитвы: для молитвы же надлежащее время — всегда»[ [111]].

«Непрестанно молитесь» — но как такое указание может быть выполнено на деле? Один из ответов был предложен мессалианами, последователями аскетического движения, распространенного в Сирии и в Других местах Ближнего Востока в конце четвертого и в Пятом веке. Слово «мессалиане» — по–гречески «евхиты» — означает именно «молящиеся»; и они (так, во всяком случае, утверждали их: критики) интерпретировали предписание ап. Павла с бескомпромиссной буквальностью. Для них, похоже, молитвой могло считаться лишь произносимое вслух молитвословие. Они рассматривали «моление» как сознательную и обдуманную деятельность, Исключающую все другие занятия: «молиться» — это «произносить молитвы», Согласно мессалианским принципам, если люди должны непрестанно молиться, то им невозможно заняться какой бы то ни было работой, физической или умственной. Они не смогут возделывать сад, готовить пищу, стирать, убирать в комнате или отвечать на письма. Они будут только молиться — и ничего другого не делать. В мессалианском движении, соответственно, имелась духовная элита — «молитвенники», мужчины и женщины, чьим единственным занятием была молитва и чьи материальные потребности обеспечивали Рядовые члены общины. [ [112]]

Такое понимание, точнее, непонимание непрестанной молитвы было быстро и решительно осуждено Церковью по вполне понятным причинам. Мессалианский путь (или то, что принималось за мессалианский путь) уязвим и с социальной, и с духовной стороны. С социальной точки зрения он делает монашескую жизнь паразитической и полностью зависимой от благотворительности других людей. Напротив, в неискаженной монашеской традиции всегда подчеркивалось, что монах, будь то в отшельничестве или в общежитии, должен при обычных обстоятельствах не только обеспечивать самого себя, но и поддерживать других людей. Принято считать, что монашество на христианском Востоке, в целом, меньше, чем на Западе, было занято организованными «деятельными» трудами — устроением школ, больниц, приютов[ [113]]; но на менее формальном и более личностном уровне восточные монахи всегда остро ощущали свои обязанности по отношению к «ближнему» в миру, обязанности не только духовные, но и материальные. Снова и снова, в том числе и в ранних текстах Отцов пустыни, утверждается, что монах должен трудиться своими руками, чтобы обеспечивать и себя, и нуждающихся — бедных и больных, вдов и сирот. «Блаженны милостивые; ибо они помилованы будут» (Мф 5, 7). Эти слова относятся ко всем христианам.

Мессалианский подход вызывает возражения не только в социальном отношении, но и с точки зрения собственно духовной жизни монаха. Мало кто, если вообще кто–либо, способен только произносить молитвы — и ничего другого не делать. Самый первый рассказ в «Достопамятных сказаниях о подвижничестве святых и блаженных отцов» со всей очевидностью настаивает на необходимости уравновешенности и разнообразия, упорядоченной смены различных занятий в повседневной жизни монаха.

«Св. Авва Антоний, пребывая некогда в пустыне, впал в уныние и в глубокую тьму помыслов и взывал к Богу: Господи! я хочу спастись, а помыслы не дают мне. Что мне делать в своей скорби? как спастись? И вскоре потом Антоний, встав, вышел из кельи; и вот видит кого–то похожего на себя, который сидел и работал, потом встал из–за работы и молился; после опять сел и вил веревку; далее опять встал на молитву. Это был ангел Господень, посланный для наставления и подкрепления Антония. И ангел сказал вслух ему: и ты делай так, — и спасешься. Услышав это, Антоний весьма обрадовался и ободрился. Стал так делать, и спасался». [ [114]]

Эта же мысль развивается в другом рассказе об Антонии. Никто не может постоянно пребывать на вершинах духовного делания; напряжение иногда должно послабляться:

Некто, в пустыне ловя диких зверей, увидел, что Авва Антоний шутил с братьями, — и соблазнился. Старец, желая уверить его, что нужно иногда давать послабление братии, говорит ему: положи стрелу на лук свой и натяни его. Он сделал так. Старец говорит ему: еще натяни. Тот еще натянул. Опять говорит: еще тяни. Охотник отвечает ему: если я сверх меры натяну лук, то он переломится. Тогда старец говорит ему: так и в деле Божием: если мы сверх меры будем напрягать силы братии, то оне скоро расстроятся. Поэтому необходимо иногда давать хотя некоторое послабление братии. — Охотник, услышав это, пришел в сокрушение и пошел от старца с многою пользой. А братия, подкрепившись, возвратились в свое место. [ [115]]

Не имея благоразумия Св. Антония, мессалиане натягивали тетиву слишком туго. Их идеал молитвы, исключавший все остальное, вел скорее к безумию, чем к святости.

Ответ аввы Лукия

Третье возражение против мессалинской интерпретации 1 Фес 5, 17 состоит в том, что она делает указание ап. Павла невыполнимым. Пусть мы признаем, что «молиться» означает «произносить молитвы». Однако даже произносящий молитвы в каждую минуту бодрствования, рано или поздно, хоть ненадолго, но должен уснуть. Чем тогда оборачивается его попытка «непрестанно молиться»? Именно так возражал мессалианам Авва Лукий. Одновременно он предложил другое, более трезвое понимание непрестанной молитвы. Заметим, насколько Лукий, как и очень многие отцы–пустынники, внимателен к бедным:

Однажды пришли к Авве Лукию в Енат монахи из так называемых евхитов. Старец спросил их: какое у вас рукоделье? Мы не занимаемся рукодельем, отвечали они, но непрестанно молимся, как заповедует апостол. Неужели же вы не едите? — спросил старец. Едим, отвечали они. Кто же молится за вас тогда, когда вы едите? — сказал им Авва. Еще спросил их: вы и не спите? Спим, отвечали евхиты. Кто же молится за вас, когда вы спите? — сказал старец. Евхиты не нашлись, что отвечать на это. Тогда Авва отвечал им: простите мне, вы не делаете, как говорите. А я вам покажу, что, и занимаясь своим рукодельем, непрестанно молюсь. Размочив немного прутьев, с Богом сажусь я и плету из них веревку, а между тем читаю: «помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое» (Пс. 50, 1. 2. 3). Не молитва ли это? — спросил старец. Молитва, отвечали евхиты. Старец продолжал: проводя целый день в работе и молитве, я зарабатываю около шестнадцати монет. Две из них я подаю за дверь, а остальные употребляю на пищу. Кто примет от меня две монеты, молится за меня, когда ем я или сплю; и таким образом, по милости Божией, исполняю непрестанную молитву. [ [116]]

Таков выход, предложенный Лукием: непрерывная молитва, возносимая в сотрудничестве. Этот же путь был воспринят и значительно усовершенствован знаменитым монастырем Акимете (Akoimetai), или «неусыпающих», в Константинополе. Здесь монахи совершали службы «посменно». Как только одна группа заканчивала, богослужение возобновляла следующая, так что непрерывно, в течение двадцати четырех часов, хотя бы часть общины возносила молитвы.

Представление Лукия о молитве в сотрудничестве, при всей его видимой наивности, выявляет одну исключительно важную особенность. Молитва — не индивидуальное, а общее по существу дело: мы всегда молимся как члены друг друга во Христовом Теле. Даже отшельник в самой глухой пустыне никогда не стоит перед Богом в одиночку, но всегда как представитель великой семьи. Вся остальная Церковь молится с ним и в нем, а когда он не может молиться, его молитву подхватывают другие. Монах, по слову Евагрия Понтийского, «есть тот, кто, удалившись от всех, со всеми соединен»[ [117]].

Есть еще одна, более интересная черта, которую выявляет ответ аввы Лукия мессалианам. Молитва для него не исключает физического труда. В отличие от мессалиан, он молится во время работы, постоянно повторяя короткую молитвенную формулу. Таким образом, время его молитвы не ограничивается лишь теми моментами, когда он «встает, чтобы помолиться»; он способен «удерживать» молитву, когда занят определенной ему работой.

Слова 50–го псалма, которыми молится Лукий, — одна из многих формул, которые можно повторять непрестанно. Св. Иоанн Кассиан, прошедший монашескую подготовку в Египте, советовал другой стих из Псалтири: «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне» (по–церковно–славянски: «Боже в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися») (Пс 69, 1). [ [118]]

Авва Аполлон, совершивший в прежней жизни особенно тяжкий грех, употреблял, подобно Лукию, покаянную фразу: «Аз яко человек согреших, Ты же яко Бог помилуй меня!»[ [119]]. Иногда формула могла быть еще проще. Св. Макарий Египетский поучает:

Не нужно многословить, а должно воздеть руки и говорить: Господи! как Тебе угодно и как знаешь, — помилуй! Если же нападает искушение: Господи, помоги! — Он знает, что нам полезно, и поступает с нами милосердно. [ [120]]

Но из всех, предназначенных для постоянного повторения коротких формул, наиболее богатой по смыслу и наиболее общеупотребительной на протяжении столетий, несомненно, была Иисусова молитва: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». В современном православном обиходе часто добавляют слово «грешного»[ [121]].

Вот здесь и открывается возможность выполнить требование «Непрестанно молитесь», не впадая при этом в крайности мессалианства. Такая молитва вполне может совмещаться с трудом. Монах по своему желанию и по указанию духовника избирает краткую фразу — Иисусову молитву или какую–нибудь иную — и старается повторять ее, куда бы он ни шел и что бы ни делал. (Или, возможно, если духовный отец так распорядится, он повторяет ее только в определенное время). Таким образом он пытается пронести свою молитву сквозь все дневные дела, пребывая временно в двух царствах — внутреннем и внешнем. Как говорит Св. Феофан Затворник: «Руки за работой, ум же и сердце с Богом»[ [122]].

У монаха, следовательно, есть два вида «трудов»: его видимая работа, физическая или умственная, которую он должен, естественно, исполнять насколько возможно хорошо во славу Божию; и, кроме того, его «внутреннее делание». «Человек, — учили Отцы пустыни, — всегда должен иметь делание внутри себя»[ [123]]. Это «внутреннее делание» называется также «скрытое созерцание», или просто «память Божия» (mnene Theou). По слову макариевых «Бесед».

«Христианин обязан всегда иметь памятование о Боге (… ), то есть, не только когда входишь в молитвенный дом, люби Господа, но, и находясь в пути, и беседуя, и вкушая пищу, имей памятование о Боге и любовь и приверженность к Нему». [ [124]]

Совершенно очевидно, что подобные идеи характерны не только для христианского Востока. Если говорить о западных образцах, тут же вспоминается брат Лаврентий с его «упражнением в Божьем присутствии» во время трудов по кухне.

Постоянная молитва как внутреннее состояние

Однако мессалианам мы еще до конца не ответили. Авва Лукий прав, говоря о возможности трудиться и молиться в одно и то же время; более того, он предлагает действенный способ соединить эти занятия — постоянное повторение очень короткого и простого молитвословия. Но его понимание самой природы молитвы как таковой слишком ограничено. Он все еще мыслит, в основном, в понятиях произносимой молитвы: для него, как и для мессалиан, «молиться» значит «произносить». Ему можно возразить — и здесь мы вплотную подходим к подлинному пониманию сущности непрестанной молитвы, — что молитва в глубочайшем смысле — это не столько занятие, сколько состояние. Чтобы непрестанно молиться, вовсе не обязательно произносить нескончаемые молитвословия. ибо существует такая вещь, как внутренняя непрестанная молитва. Несомненно, постоянное повторение краткой формулы, вроде той, что советует Лукий, — превосходный путь к достижению такого внутреннего состояния. Но может наступить момент, когда для молитвы уже не нужно будет повторять слова; когда формула некиим образом войдет в само наше существо, так что даже не произнесенная, она постоянно будет присутствовать в нас. В этом смысле некоторые люди молятся, даже когда спят; ибо их молитва состоит по преимуществу не в том, что они говорят или думают, но скорей в том, чем они есть. И поскольку они не перестают быть именно этим, о них можно сказать, что они в предельно полном смысле достигли непрестанной молитвы.

Подобные мысли высказывает св. Василий Великий в Беседе на память мученицы Иулитты:

Молитва есть прошение благ, возсылаемое благочестивыми к Богу. Прошение же, без сомнения, не ограничивается словами (… ). Надобно не в словах заключать молитву, а напротив того, поставлять более силу молитвы в душевном произволении и в добродетельных делах, непрерывно продолжаемых чрез целую жизнь. (… ) Таким образом, непрестанно будешь молиться, не в словах заключая молитву, но чрез все течение жизни приближаясь к Богу, чтобы жизнь твоя была непрерывною и непрестанною молитвою».[ [125]]

«Надобно не в словах заключать молитву… ": но очевидно, что все мы должны начинать со словесной молитвы». По общепринятому учению Православной Церкви, выделяют три основных уровня молитвы:

 молитва уст, или устная молитва;

 молитва ума (nous, нус), или умная молитва;

 молитва сердца (или, точнее, ума в сердце), или сердечная молитва.

Наша непрестанно повторяемая молитва — предположим, что это первый стих 50–го псалма, как у аввы Лукия, или Иисусова молитва — начинается как устная молитва, произносимая с сознательным усилием. На этом этапе наше внимание снова и снова уклоняется в сторону; но снова и снова, твердо, но без неистовства, его следует возвращать к смыслу произносимых слов. Затем постепенно молитва прорастает внутрь: теперь она возносится не только устами, но и умом, и может быть, даже одним лишь умом, без всякого физического проговаривания слов. Затем наступает следующий этап — молитва нисходит из ума в сердце; ум и сердце соединяются в акте молитвы.

Под «сердцем» в данном контексте понимается не просто вместилище чувств и привязанностей, но, как в Библии — средоточие человеческой личностности, центр всего нашего существа. Когда наша молитва станет в полном смысле этих слов «молитвой сердца», значит, мы подошли к порогу непрестанной молитвы, постоянной «внутренней» молитвы, о которой мы говорили раньше. Подлинная сердечная молитва — это уже не просто проговоренные нами слова, а часть нас самих, как дыхание или биение сердца. Так по Божьей милости человек более не должен произносить молитву, но она сама «произносится» в нем: как писал св. Феофан Затворник, она перестает быть «трудовой» (или «делательной») и становится «самодвижной». Из действия, совершаемого от случая к случаю, молитва превращается в непрерывное состояние. Именно это имел в виду Фома из Челано, когда говорил о св. Франциске Ассизском totus non tam orans quam oratio factus: «Всем существом своим он был не столько молящимся, сколько сам стал молитвой». [ [126]]

Для св. Исаака Сирина такая непрестанная сердечная молитва не столько «наша», сколько молитва Святого Духа в нас:

«Вопрос. Что главное во всех трудах дела сего, т. е. безмолвия, чтобы человеку, который дошел и до сего, можно было знать, что достиг уже он совершенства в житии?

Ответ. То, когда сподобится человек непрестанного пребывания в молитве. Ибо, как скоро достиг он сего, взошел на высоту всех добродетелей, и соделался уже обителию Святого Духа. А если кто не приял несомненно сея благодати Утешителя, то не может свободно совершать пребывание в сей молитве, потому что, как сказано, когда вселится в ком из людей Дух, тогда не прекратит он молитвы: ибо сам Дух молится всегда» (Рим. 8, 26). «Тогда и в сонном и в бодрственном состоянии человека молитва не пресекается в душе его, но ест ли, пьет ли, спит ли, делает ли что, даже и в глубоком сне, без труда издаются сердцем его благоухания и испарения молитвы. Тогда молитва не отлучается от него, но всякий час, хотя и не обнаруживается в нем внешне, однако в то же время совершает в нем службу Божию втайне. Ибо молчание чистых один из христоносных мужей называет молитвою, потому что помыслы их суть Божественные движения, а движения чистого сердца и ума суть кроткие гласы, которыми сокровенно воспевают Сокровенного». [ [127]]

Молчание чистых — молитва: даже молчание святых, их покой и бездействие само по себе есть молитва Богу, ибо их молитва стала существенной частью их самих.

Так православная традиция понимает слова св. Павла: «Непрестанно молитесь». Не следует ни на миг воображать, будто описанное Св. Исааком состояние дается легко. На самом деле, как это явствует из его слов, оно — не результат наших усилий, а дар от Бога; и Он вверяет этот дар его лишь тогда, когда пожелает, и тем, кого изберет, не считаясь ни с какими правилами или принципами, установленными нами.

Иногда, действительно, эту непрестанную молитву — молитву ума в сердце — можно обрести довольно быстро. Св. Силуан Афонский упражнялся в Иисусовой молитве лишь три недели, когда она вошла в его сердце и стала непрестанной[ [128]]: но это редкое исключение. Отец Агапий, один из старцев Ново–Валаамского монастыря в Финляндии, говорит о том, что молитву ума в сердце можно обрести сравнительно быстро:

«Я знаю трех лиц: одному пришла, как только было сказано, в самый этот час; другому пришла через шесть месяцев; третьему — через десять месяцев; а одному великому старцу — через два года. И это почему так бывает — одному Богу только известно». [ [129]]

«Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» также наводят на мысль, будто такая молитва усваивается за сравнительно короткое время, почти механически и автоматически.

Что ж, конечно, в некоторых случаях так бывает. Но следует крайне настоятельно подчеркнуть, что бывает так отнюдь не всегда, даже не в большинстве случаев. Напротив, есть много людей подлинно духовной жизни, смиренно и с верой многие годы творивших Иисусову молитву, но так и не обретших благодать непрестанного молитвенного делания. Вспоминаю, как в январе 1963 года в монастыре Св. Саввы близ Иерусалима я беседовал с уже почившим русским монахом, отцом Антонием. Он рассказывал, что лично знал многих монахов в Иудейской пустыне, которые горячо молились о стяжании этого дара; но, по его убеждению, ни одному из них он так и не был дан. Возможно, добавил он, нет Божьей воли на то, чтобы нынешнему поколению был сообщен именно этот дар. Хотя о. Антоний, не упоминал среди них себя, я полагаю, что и он был одним из тех, кто так горячо об этом молился. А он был истинным монахом, глубокого разумения, наделенный силою старчества.

В этой связи св. Исаак очень здраво предупреждает.

«Как из многих тысяч едва находится один, исполнивший все заповеди и все законное с малым недостатком и достигший душевной чистоты, так из тысячи разве один найдется сподобившийся, при великой осторожности, постигнуть чистой молитвы (… ); потому что чистой мо–литвы никак не могли сподобиться многие; сподобились же весьма редкие; а достигший того таинства, которое уже за сею молитвою, едва, по благодати Божией, находится и из рода в род». [ [130]]

Но слова эти не должны обескураживать нас. Быть может, и верно, что в этой нынешней жизни лишь очень немногие приближаются к вершине горы — один из многих тысяч, один из рода в род, — но ведущая вверх тропа открыта для всех, и каждый может хоть немного пройти по ней. Это не призвание избранных или духовной элиты. Никому не возбранен этот путь.

Никому не возбранен этот путь. Хотя до сих пор мы вели разговор, в основном, в понятиях монашеской традиции, описанный здесь способ молитвы предназначен не только для монашествующих. Как говорит св. Никодим Святогорец:

«Пусть никто не думает, братия мои христиане, будто одни лица священного сана и монахи долг имеют непрестанно и всегда молиться, а не и миряне. Нет, нет; все мы, христиане, имеем долг всегда пребывать в молитве. (… ) И Григорий Богослов учит всех христиан и говорит им, что чаще надлежит поминать в молитве имя Божие, чем вдыхать воздух. (… ) Святый Павел (… ) заповедал нам непрестанно молиться. (… ) К тому же поимейте во внимании и способ молитвы, как возможно непрестанно молиться, — именно — молиться умом. А это мы всегда можем делать, если захотим. Ибо и когда сидим за рукодельем, и когда ходим, и когда пищу принимаем, и когда пьем, всегда умом можем молиться и творить умную молитву, благоугодную Богу, молитву истинную. Телом будем работать, а душею молиться. Внешний наш человек пусть исполняет свои телесные дела а внутренний весь пусть будет посвящаем на служение Богу и никогда не отстает от этого духовного дела ум., ной молитвы… «[ [131]]

Конечно, отшельнику, живущему в тишине пустыни и занятому, как авва Лукий, очень простой физической работой, в принципе легче преуспеть в «удержании» молитвы среди дневных занятий. Монаху или монахине, отдавшим себя деятельному служению в миру, — к примеру, преподаванию в школе или уходу за больными в больнице — «удержать» молитву неизбежно становится труднее; это трудно, но выполнимо. Во много раз сложнее сохранить молитву мирянину, не включенному в упорядоченную структуру религиозной общины. Однако Православная церковная традиция настойчиво убеждает, что благодать внутренней молитвы могут по Божьей милости вкусить все. Даже если только немногие, в пустыне или в городе, наслаждаются непрестанной молитвой в полном смысле этого слова, молиться во время работы Иисусовой или другой молитвой под силу каждому. Конечно, именно Иисусова молитва, в силу своей краткости и простоты, замечательно подходит людям, ведущим напряженную жизнь в миру, тем, кому не годятся более сложные формы.

Никакое внешнее обстоятельство, как бы оно ни отвлекало внимание, не может само по себе помешать внутренней сердечной молитве. «И Святым Господним, — утверждается в Макариевых Духовных беседах, — случается сидеть на позорище [театре] мира и смотреть на его обольщения; но по внутреннему человеку беседуют они с Богом». [ [132]] Мало какое занятие может требовать большего внимания к заботам мира сего, чем труд врача. Однако в Достопамятных сказаниях о подвижничестве святых и блаженных отцов упоминается врач из Александрии — нам даже не известно его имя — который был духовно равен величайшему из христианских отшельников, святому Антонию:

«Авве Антонию было открыто в пустыне: в городе некто подобный тебе, искусством — врач, который избытки свои отдает нуждающимся и ежедневно поет с ангелами Трисвятое». [ [133]]

Любой из нас, с помощью Святого Духа, может подойти к деланию того же, что и этот врач. Царство Небесное — внутри каждого из нас. Молиться — это попросту войти в это внутреннее Царство нашего сердца, и стоять там пред Богом, в сознании Его непрестанно пребывающего присутствия; «непрестанно молиться» — значит делать это постоянно. Хотя полнота славы этого Царства открывается в этом нынешнем веке лишь немногим, мы все можем познать хотя бы некоторую часть его сокровищ. Дверь перед нами, а ключ в наших руках.

7. БЕЗМОЛВИЕ И МОЛИТВА: СМЫСЛ ИСИХИИ

Правда Божия не в словесах, но в безмолвии и долготерпении сердечном.

Книга нищих духом.

… Иисус Христос, Слово, происшедшее из молчания.

Св. Игнатий Антиохийский

Ступени исихии

В «Изречениях Пустынных Отцов» есть рассказ о том, как Феофил, архиепископ Александрийский, посетил однажды монахов Скита. Желая произвести впечатление на столь знатного гостя, братья обратились к авве Памво: «Скажи архиепископу назидательное слово, которое бы принесло ему пользу». Старец отвечал: «Если молчание мое не принесет ему пользы, то не принесет пользы и слово мое». [ [134]]

Этот рассказ свидетельствует об исключительной значимости исихии, т. е. состояния тишины или безмолвия в традиции Пустыни. «Бог избрал исихию превыше всех иных добродетелей», — постоянно напоминают нам «Изречения Пустынных Отцов». [ [135]] По словам св. Нила Анкирского, «как невозможно мутной воде стать чистой, если она не перестанет волноваться, так невозможно сделаться монахом без исихии. [ [136]]

И все же исихия — это гораздо больше, чем простое молчание. Существует множество уровней этого понятия. Попытаемся описать основные его значения, двигаясь от лежащих на поверхности вглубь.

(1) Исихия и уединение. В древнейших источниках понятие «исихаст» (hesychastes) и связанный с ним глагол (hesychazo) обыкновенно относится к монаху, живущему в уединении, к отшельнику в противоположность киновиту. В этом смысле оно встречается уже у Евагрия Понтийского (+ 399), [ [137]] у Нила и Палладия (начало V века)[ [138]], а также в «Изречениях Пустынных Отцов», [ [139]] у Кирилла Скифопольского, [ [140]] Иоанна Мосха, [ [141]] Варсануфия [ [142]] и в законодательстве Юстиниана, [ [143]] В таком же значении исихия употребляется и позднейшими авторами, например, св. Григорием Синаитом (+ 1346). [ [144]] На этом уровне понятие исихия описывает, главным образом, «земные» отношения между людьми. Из всех возможных смыслов этот — наиболее внешний.

(2) Исихия и духовность кельи. «Безмолвствовать, — говорит авва Руф в «Изречениях Пустынных Отцов», — значит пребывать в своей келье в страхе Божием и в размышлении о Боге и воздерживаться от памятозлобия и высокоумия. Такое безмолвие (hesychia), как мать всех добродетелей, охраняет монаха от раскаленных стрел врага». Чуть ниже Руф увязывает исихию с памятованием о смерти и заключает: «Бди (nephe) над своей душой». [ [145]] Здесь исихия соединяется еще с одним ключевым понятием традиции Пустыни — непсис, т. е. духовное трезвение или бодрствование.

Рассуждения о прямой связи исихии с пребыванием в келье по–прежнему описывают лишь внешнее, «пространственное» положения исихаста, но вместе с тем они позволяют обнаружить в нашем понятии более глубокий, духовный смысл. Если считать исихастом того, кто в непрестанном трезвении пребывает в своей келье, значит, ему вовсе не обязательно становиться отшельником — безмолвствовать можно и в общине.

Итак, исихасту надлежит следовать словам аввы Моисея: «Пойди и сиди в своей келье; келья твоя всему тебя научит», [ [146]] — и помнить о совете, который авва Арсений дал монаху, желавшему подвизаться на дела милосердия. «Сказал некто авве Арсению: «Помыслы смущают меня, внушая: ты не можешь ни поститься, ни трудиться; посещай хотя бы больных, ибо и это — дело любви. Старец, зная порождения диавольские, отвечал емy; ступай, ешь, пей, спи и не работай, только не выходи из кельи; ибо он знал, что пребывание в келье приводит жизнь монаха в должный порядок». [ [147]]

Столь же однозначно связывает исихию с пребыванием в келье св. Антоний Египетский: «Как рыбы, оставаясь долго на суше, умирают, так и монахи, находясь долго вне кельи или пребывая с мирскими людьми, теряют любовь к безмолвию (hesychia)». [ [148]] Монаха, неотлучно пребывающего в своей келье, можно сравнить с хорошо настроенной струной. Исихия держит его душу i бодром напряжении; если же он оставляет келью, душа дрябнет и дряхлеет.

Келья, эта внешняя ограда исихии, есть «лаборатория непрестанной молитвы». От монаха, пребывающего в тишине и безмолвии кельи, в конечном счете, требуется только одно — постоянное памятование о Боге (mneme Theou), соединенное с раскаянием и плачем (penthos). «Сиди в своей келье», — советовал авва Аммон старцу, склонному к показному аскетизму. — «Ешь понемногу каждый день и всегда имей в сердце своем слово мытаря, — и можешь спастись». [ [149]] Слова мытаря Боже, милостив буди мне грешнику» (Лк 18, 13) служат ближайшей параллелью к Иисусовой молитве, какой мы ее находим, начиная с VI века, у Варсануфия, в Житии аввы Филимона и в других источниках. К теме исихии и призывания Имени мы в свое время еще вернемся. Связь между монашеским затвором и Именем Иисусовым явственно прослеживается в словах Иоанна Газского о своем сотаиннике, пустыннике Варсануфии: «… келья его, в которой он, будучи еще жив, заключился ради Имени Иисусова, как во гробе, есть место упокоения, где не ходит ни демон, ни князь его диавол: она сделалась святилищем, вместивши в себе жилище Божие». [ [150]]

Итак, келья для исихаста — это дом молитвы, святилище и место встречи человека с Богом. Об этом потрясающе точно сказано в «Изречениях пустынных отцов»: «Келья монаха — печь вавилонская, в которой три отрока нашли Сына Божия; она столп облачный, из которого Бог говорил к Моисею». [ [151]] Такое же представление о келье как средоточии шехины находим у современного коптского пустынника абуны Матты эль–Мескина. На вопрос, не думал ли он когда–нибудь совершить паломничество к Святым Местам, абуна ответил: «Святой Иерусалим здесь, в этих пещерах и вокруг них. Ибо что есть моя пещера, как не место, где Спаситель мой Иисус Христос родился, что есть моя пещера, как не место, где Спаситель мой упокоился, что еще есть моя пещера, как не место, откуда Он преславно восстал из мертвых. Мой Иерусалим здесь, да, здесь, и все духовные сокровища Святого Града обретаются в этой wadi». [ [152]]

Итак, мы постепенно углубляемся во внутренние смыслы исихии. Применительно к духовности кельи это понятие указывает не столько на внешние условия, сколько на расположение души. Оно передает состояние человека, стремящегося, по слову св. Феофана Затворника, «стать умом в сердце пред Господом и стоять пред Ним неотходно день и ночь до конца жизни». [ [153]] Но чтобы обрести это состояние, исихасту нужен покой и безмолвие кельи.

(3) Исихия и «вхождение в себя». Такое, более глубокое, понимание исихии со всей прямотой утверждает в ставшем классическим определении исихаста св. Иоанн Лествичник: «Исихаст тот, кто существо бестелесное усиливается удерживать в пределах телесного дома. Подвиг редкий и удивительный». [ [154]] Исихаст в подлинном смысле этого слова не удаляется в пустыню, но дерзает войти в глубины собственного сердца; не уходит от людей, захлопывая перед ними дверь кельи, но «приходит в себя», затворяя дверь своего ума. «… и пришед в себя… ", — сказано о блудном сыне (Лк 15, 17). То же происходит с исихастом. Говоря словами св. Василия Великого, «он возвращается к себе и таким образом восходит к размышлению о Боге». [ [155]] Следовательно, исихастом можно назвать того, кто поверил словам Христовым: «Царство Божие внутри вас» (Лк 17, 21) и стремится «больше всего хранимого хранить сердце свое» (Притч 4, 23). Он, как пишет св. Исаак Сирин, «погружается в себя» — и открывает там «восхождения, ведущие к небу». [ [156]] Итак, переосмысливая наше исходное определение исихаста как живущего в пустыне отшельника, мы вправе сказать, что уединение — это состояние души, а не место в пространстве, ибо подлинная пустыня пролегает внутри сердца.

Здесь мы прервем наши рассуждения и попробуем как можно точнее определить, в чем состоит различие между внутренним и внешним содержанием понятия исихия. [ [157]] Описание трех уровней исихии находим в знаменитых речениях (apophtegmata) аввы Арсения. В бытность воспитателем императорских детей при дворе Арсений «молился Богу так: «Господи, научи меня, как спастись». И был ему голос: «Арсений! Бегай от людей–и спасешься». Удалившись в уединение, он опять молился Богу теми же словами; и услышал голос, говорящий ему: «Арсений! Бегай, молчи (siopa) пребывай в безмолвии (hesychaze)', ибо в этом — корень безгрешности». [ [158]]

Бегай от людей, молчи, пребывай в безмолвии: таковы три ступени исихии. Первая ступень связана с пространством: «бегай от людей», значит, избегай их внешне, физически. Вторая тоже внешняя: «молчи», то есть «не разговаривай». Однако ни то, ни другое еще не делает человека исихастом: можно «убежать» от всех и не произносить ни слова, но при этом «кипеть» от постоянного смущения и беспокойства. Чтобы достичь подлинного безмолвия, необходимо перейти со второго уровня на третий, от внешней к внутренней исихии, от «неговорения» к тому, что св. Амвросий Медиоланский определяет как negotiosum silentium, [ [159]] т. е. к деятельному и созидательному безмолвию. Подобные три уровня различал и св. Иоанн Лествичник: «Затворяй дверь кельи для тела, дверь уст — для бесов, а внутреннюю дверь души — для лукавых духов». [ [160]]

Различение уровней исихии исключительно важно для отношения исихаста к обществу. Человек может сменить место жительства, переселиться в пустыню, но сердцем пребывать в толчее большого города, и напротив, телом можно пребывать в городе — и хранить исихию в сердце. Дело не в том, где мы находимся, а в том, что при этом происходит у нас в душе.

Правда, некоторые писатели христианского Востока, особенно св. Исаак Сирин, были склонны думать, что внутренняя исихия невозможна без внешнего уединения. Но это отнюдь не всеобщая точка зрения. В Изречениях пустынных отцов есть рассказы о мирянах, без остатка отдавших себя деятельному служению в мире, но духовно равных пустынникам и отшельникам. Таков, например, некий врач из Александрии, который за свое благочестие почитался «подобным» самому св. Антонию Великому. [ [161]] Св. Григорий Синаит отказал в постриге своему ученику Исидору, более того, отправил его с Афона назад, в Фессалоники, поддерживать своим примером и наставлением группу мирян, чем и подтвердил в очередной раз, что вполне возможно жить в городе хранить тишину в сердце[ [162]]. Наконец, современник Синаита, св. Григорий Палама, недвусмысленно утверждал, что заповедь св. Павла «непрестанно молитесь» (Фес 5, 17) относится ко всем без исключения христианам[ [163]].

Здесь уместно будет напомнить, что греческие аскетические писатели, например, Евагрий или св. Максим Исповедник, говоря о «деятельной жизни», имеют в виду буквально понятое «служение миру», например, проповедь, учительство, социальную деятельность и т. п., духовную брань со страстями и стяжание добродетелей. В этом смысле многие отшельники и затворники ведут, главным образом, «жизнь деятельную». С другой стороны, немало людей, безраздельно посвятивших себя деятельному служению миру, обладают даром сердечной молитвы, и их с полным правом можно назвать «созерцателями». Полнота боговидения возможна как «посреди городов», так и «в горах и кельях», со всей определенностью утверждает св. Симеон Новый Богослов. По его убеждению, люди, состоящие в супружестве, занятые мирскими делами, обремененные заботой о детях и домашнем хозяйстве, тем не менее способны восходить на духовные высоты. У св. Петра была теща, но тем не менее, Господь взял его на Фавор и удостоил созерцать славу Преображения. [ [164]] Опять–таки, дело не во внешнем положении, а во внутренней расположенности.

Если же можно жить в городе и быть исихастом, значит, всегда найдутся люди, которым удается хранить внутреннее безмолвие, хотя обязанности заставляют их говорить почти непрерывно. По словам аввы Пимена, «иной человек, кажется, молчит, но в сердце своем осуждает других; такой непрестанно говорит. А другой с утра до вечера говорит и между тем соблюдает молчание; потому что он ничего не говорит без пользы». [ [165]] Это впрямую относится, прежде всего, к служению старцев, например, св. Серафима Саровского или живших в России в XIX веке оптинских духовников. Призвание вынуждало их принимать нескончаемый поток посетителей — десятки или даже сотни человек в день — и, тем не менее, они не теряли внутреннего безмолвия. Напротив, именно благодаря исихии они могли вести и направлять других. Каждое слово, которое говорили они посетителям, было «со властью», потому что было словом, вышедшим из молчания.

Иоанн Газский в одном из своих ответов проводит четкое различие между внутренним и внешним безмолвием. Некий брат, живущий в общине, полагая причиной своего беспокойства и рассеянности вверенное ему послушание монастырского плотника, однажды спросил, не сделаться ли ему отшельником и «упражняться в безмолвии, о котором говорят Отцы». На что Иоанн возразил: «Что касается до молчания, о котором говорят Отцы, — ты не знаешь, да и многие не знают, в чем оно состоит. Не в том состоит молчание, чтобы молчать устами; ибо один человек говорит тысячи слов полезных, и сие вменяется ему в молчание; другой скажет одно праздное слово, и оно вменяется ему в попрание учений Спасителя, ибо Он Сам сказал: имате воздати слово в день судный о всяком праздне слове–си, исходящем из уст ваших. (Мф 12, 36)»[ [166]].

(4) Исихия и нищета духа. Внутренняя тишина, когда мы понимаем ее как «хранение сердца» и «возвращение в себя», знаменует переход от раздробленности к единству, от разбросанности — к цельности, простоте и духовной нищете. Евагрий называет такое состояние «совлечением ума». Эта сторона исихии раскрывается в другом определении, принадлежащем Иоанну Лествичнику: «Исихия есть отложение помыслов»[ [167]], по сути, перекликающемуся со словами Евагрия: «Молитва есть отрешение ума от всяких помыслов». [ [168]] Следовательно, путь исихии — это всегда путь «самоопустошения». Пока УМ не «совлечет» все зрительные образы и человеческие понятия, он не может предаться чистому созерцанию Божественного. Поэтому исихастом в подлинном смысле слова становится лишь тот, кто перешел от праксиса к теории, от деятельной жизни к созерцательной.

Св. Григорий Синаит противопоставляет исихаста «деятелю» (praktikos) и далее пишет об исихастах, которые «… имеют достаточно сил быть в одном Боге и молясь Ему сердечно, удерживаться от помыслов»[ [169]] Таким образом, исихаст не избегает встреч и бесед с людьми, но способен в своей молитвенной жизни уходить от образов, слов и «рассуждений» — «восходить превыше чувств к чистому безмолвию»[ [170]].

Это «чистое безмолвие» именуется «духовной нищетой», однако оно не сводимо к «отсутствию» или «лишению». Действительно, исихаст, насколько это вообще возможно, стремится «совлечь» ум от всех человеческих представлений, но цель этого самоопустошения исключительно творческая — оно наполняет всеохватным чувством Божественного Присутствия. Об этом превосходно сказано у св. Григория Синаита: «Что говорить много? Молитва есть Бог, производящий все во всех»[ [171]]. Молитва есть Бог. Не то, чего я достигаю, но то, что творит во мне Он — «… не я, но Христос во мне» (Гал 2, 20). Суть исихастского делания очень точно передают слова Предтечи о Мессии: «Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин 3, 30). Исихаст отказывается от «деятельности» не для того, чтобы предаться праздности, но чтобы войти в действие Божье. Его безмолвие не отталкивающее, не пустое, — пауза между словами или передышка в затянувшейся речи, но полновесное и созидательное. Это напряженное, чуткое внимание, бдительность, трезвение и, прежде всего, вслушивание.

Исихаст par excellence — тот, кто умеет слушать, кто открыт присутствию Другого: «Остановитесь и познайте, что я Бог» (Пс 45 [46], 11). По слову св. Иоанн Лествичника, «Исихаст тот, кто явственно вопиет: готово сердце мое, Боже (Пс 56 [57], 8). Исихаст тот, кто говорит: аз сплю, а сердце мое бдит» (Песн 5, 2)». [ [172]] «Возвращаясь в себя», исихаст вступает в тайники своего сердца дабы в предстоянии пред Богом, расслышать неизреченные слова своего Создателя. «Когда молишься, — советует современный православный автор из Финляндии. — оставайся безмолвен, пусть говорит молитва»[ [173]] — точнее, пусть говорит Бог. Человеку… долж–i пребывать в безмолвии, один Бог да глаголет». [ [174]] Вот на, цель всех устремлений исихаста. Таким образом, исихия означает переход от «моей» молитвы к молитве Божией во мне или, по терминологии святителя Феофана Затворника, от «трудовой» или «делательной» молитвы к молитве «само–действующей» или «самодвижной». Подлинное внутреннее безмолвие, исихия, в глубочайшем смысле этого понятия, есть непрестанная молитва Святого Духа в нас. «Когда вселится в ком из людей Дух, — пишет св. Исаак Сирин, — тогда не прекратит он молитвы: ибо сам Дух молится всегда (Рим 8, 26). Тогда и в сонном, и в бодрственном состоянии человека молитва не пресекается в душе его, но ест ли, пьет ли, спит ли, делает ли что, даже и в глубоком сне, без труда издаются сердцем его благоухания и испарения молитвы»[ [175]].

В другом месте св. Исаак уподобляет переход к самодвижной молитве входу в открытую ключом «клеть», а саму молитву — безмолвию благоговейно застывших перед хозяином слуг. «Молитвенные движения языка и сердца суть ключи (… ). А что после сего, то уже есть вход в сокровенные клети. Здесь да умолкнут всякие уста, всякий язык; да умолкнет и сердце — этот хранитель помыслов, и ум — этот кормчий чувств, и мысль–эта быстропарящая и бесстыдная птица, и да прекратится всякое их ухищрение — все сие да прекратится потому что пришел Домовладыка»[ [176]].

В нынешнем веке исихия как вхождение в Божественную жизнь может быть лишь ограниченной и несовершенной. Это эсхатологическая реальность, вся полнота которой осуществится только в Веке Грядущем Говоря словами св. Исаака, «Безмолвие есть таинство будущего века». [ [177]]

Исихия и Молитва Иисусова

Итак, исихия есть обобщающее определение «сердечного безмолвия» как такового, поэтому оно охватывает множество разных форм молитвы[ [178]]. Однако практически все православные авторы последних столетий подразумевают под исихией, прежде всего, призывание Имени Иисусова. В некоторых случаях, хотя и с меньшим основанием, понятие «исихазм» употребляется в более узком смысле — как именование психофизической техники и дыхательных упражнений, иногда сопровождающихся произнесением Иисусовой молитвы. [ [179]]

С призыванием Имени Иисусова и дыханием исихию, как это принято считать, увязывает уже св. Иоанн Лествичник: «Исихия есть непрерывная служба Богу и пред–стояние пред Ним. Память Иисусова да соединится с дыханием Твоим; и тогда познаешь пользу исихии». [ [180]]

Но как же соотносится произнесение молитвы Иисусовой с практикой исихии? Как призывание Имени помогает обрести «сердечное безмолвие»?

Мы уже говорили о том, что «молитва есть отложение помыслов», «собирание», движение от раздробленности к единству. Как только мы всерьез попробуем молиться, в молчании предстать перед Богом «с умом в сердце», тут же осознаем весь свой внутренний «раздрай», всю неспособность сосредоточиться вот на этом мгновении, которое и есть kairos. Мысли роятся, мельтешат, как комары (св. Феофан), или как обезьяны, бестолково прыгающие с ветки на ветку (Рамакришна)[ [181]]. Наша неспособность собраться, всем своим существом быть здесь и сейчас, — одно из самых трагичных последствий первородного греха.

Но есть ли выход? В православной аскетической традиции существуют два основных способа преодоления «помыслов». Первый сродни «лобовой атаке»: он состоит в том, чтобы противостоять помыслам (logismoi), пойти на них войной, попытаться искоренить их усилием воли. Но это способно привести к обратному результату. Насильственно задавленные фантазии могут обрушиться на нас с удвоенной силой. Так что, пока мы не совсем уверены в себе, разумнее пойти другим, окольным путем — не «воевать»с помыслами, не пытаться изгнать их усилием воли, но попробовать отвлечься от них, перенести внимание на что–нибудь другое. Таким образом наша духовная стратегия из отрицательной превратится в положительную: дело не в том, чтобы очистить ум от злых помыслов, а в том, чтобы наполнить его добрыми. Именно этот способ отстаивали св. Варсануфий и Иоанн Газский.

«Не вступай в состязание с помыслами, посылаемыми тебе врагами, — советуют они, — потому что враги сего желают и не перестанут нападать, но помолись на них ко Господу, повергая пред Ним немощь свою, и Он может не только отогнать, но и совершенно упразднить их»[ [182]]. Собственно, Иисусова молитва и есть наивернейший, превосходнейший способ «помолиться ко Господу». Она побеждает искушения именно тем, что уводит от них.

Конечно, никто не в силах остановить внутренний поток образов и мыслей одним решительным движением воли. Бессмысленно говорить себе: «Не думай»; с таким же успехом мы могли бы приказать себе: «Не дыши». «Ум не может оставаться праздным», — писал св. Марк Подвижник. [ [183]] Но как же тогда достичь нищеты духа и сердечного безмолвия? Да, мы не можем «утишить» наш неугомонный ум, но вполне способны собрать, воссоединить его путем непрестанного повторения краткой молитвенной формулы. Поток образов и мыслей не иссякнет, но постепенно мы научимся от него отстраняться. Многократное призывание Имени поможет «отпустить» мысли, которые подсовывает наше сознательное или подсознательное «я». Подобное «отпускание мыслей», скорее всего, имел в виду Евагрий, говоря о молитве как об «отложении помыслов». Это не война, не «битва с помыслами» а спокойное, хотя и решительное отстранение от них Именно такой тип аскетического делания предполагает практика молитвы Иисусовой. Призывая Имя, мы собираем нашу расколотую индивидуальность вокруг единого центра. «Памятию о Христе Иисусе, — пишет Филофей Синайский, — собирай расточенный ум свой». [ [184]] Вместе с тем, Иисусова молитва, постепенно уводя нас от «толкотни» хаотичных или спорящих друг с другом мыслей, помогает свести наше мечущееся «я» к единой точке. Представляется, что это и есть тот самый «окольный путь» борьбы с помыслами. Непрестанное призывание помогает «вырваться» из бесконечной сутолоки наших помыслов (logismoi). Беспокойный ум собирается, сводится воедино, насыщается такой простой, но такой обильной духовной пищей. «Чтобы пресечь эту толкотню, — учит св. Феофан Затворник, — надо связать ум одною мыслью, или мыслью о Едином»[ [185]] — мыслью о Господе Иисусе. Говоря словами св. Диадоха Фотикийского, «когда мы закрываем все выходы ума вовне памятованием о Боге, тогда ум непременно вынуждает нас к УСИЛИЮ, способному удовлетворить его потребность в Деятельности. Необходимо сосредоточить ум на призывании Господа Иисуса как на единственном занятии… ". [ [186]]

Так, в общих чертах, можно представить путь обретения сердечного безмолвия в Иисусовой молитве. Отсюда следуют два важных вывода.

Во–первых, чтобы молитва приносила пользу, она должна быть размеренной и ритмичной, а у опытного исихаста, в отличие от новоначальных (им нужно приступать к Иисусовой молитве крайне осторожно, желательно под руководством духовника), по возможности, непрерывной и непрестанной. Вспомогательные средства, например, четки (komvoskhoinion) и контроль дыхания, нужны исключительно для того, чтобы ввести в размеренный молитвенный ритм.

Во–вторых, во время произнесения молитвы Иисусовой ум должен быть свободен, насколько это возможно, от всех фантазий. По этой причине лучше творить Иисусову молитву в защищенном от внешних звуков месте, лучше в темноте или с закрытыми глазами, а не перед иконой, освещенной лампадой или свечой. Старец Силуан, становясь на молитву, прятал часы в шкаф, чтобы не отвлекало тиканье, и надвигал на уши и глаза монашескую шапку из толстой шерсти. [ [187]] Фантазии все равно возникать будут, но не стоит их специально подпитывать. Иисусова Молитва не похожа на молитвенное размышление над событиями земной жизни Христа. Призывающие Господа Иисуса должны быть всем сердцем, горячо, непоколебимо убеждены в том, что они стоят пред Спасителем, что Он пред ними и в них, Он слышит их молитву и отвечает на нее. Здесь нет места никаким зрительным образам, одно лишь чистое убеждение и чувство. Как писал св. Григорий Нисский, «Жених, хотя и приходит, но не показывается». [ [188]]

Что пользы миру от исихаста?

Итак, исихия предполагает внешнее или внутреннее (а иногда и то, и другое вместе) удаление от мира: внешне — посредством бегства в пустыню, внутреннее — «вхождением в себя» и «отложением помыслов». Сошлемся на «Изречения пустынных отцов»: «Если человек не скажет в сердце своем «в мире я один да Бог», не найдет спокойствия»[ [189]]. «Единственный Единственному»[ [190]]; но не себялюбие ли — отказать в духовной ценности материальному миру и бежать от ответственности перед другими людьми? И если исихаст, как старец Силуан в своей келье на горе Афон, закрывает глаза и уши, чтобы «не слышать мир», в чем польза от его делания для его же ближних?

У этой проблемы есть две стороны. Во–первых, разделяют ли исихасты те заблуждения, за которые на Западе в XVII веке были осуждены квиетисты? До сих пор мы намеренно воздерживались от перевода исихия как «покой» (англ. quietist, восходит к лат. quies, т. е. «покой») по причине скользкой репутации этого слова и связанного с ним понятия «квиетист». Придерживается ли исихаст «квиестских убеждений»? Кроме того, что значит для него окружение — природа и люди? Наконец, что пользы от него другим?

Возьмем в качестве точки отсчета — независимо от того, согласились бы с ним или нет Мигель де Молино или мадам Гюйон — определение квиетизма, данное в «Оксфордском словаре христианской Церкви» («The Oxford Dictionary of Christian Church»). Согласно ему, «Фундаментальный принцип квиетизма» состоит в отказе от всех человеческих усилий… Чтобы стать совершенным, человек должен достичь абсолютного бездействия, отречься от собственной воли, полностью вверить себя Богу и не желать ни Рая, ни ада, ни даже собственного спасения… Душа сознательно отказывается не только от всякого размышления, но от любого действия будь то стремление к добродетели, любовь ко Христу или поклонение Божественным Лицам — но покоится пред Богом в чистой вере… Такая молитва недеяния есть наивысшая степень совершенства, и потому никакие внешние формы умерщвления плоти, дела милосердия или исповедание грехов уже не нужны. Когда же человек достигнет этих высот, грех невозможен». [ [191]]

Если это квиетизм, то исихастская традиция ничего общего с квиетизмом не имеет. Исихия — не бездеятельность, но трезвение (nepsis), не отказ от борьбы, a отсутствие смущения и беспорядка[ [192]]. Даже если исихаст и достиг уровня теории или созерцания, ему все равно никуда не деться от праксиса или делания — как и прежде, он должен бороться с пороками и стяжать добродетель. Праксис и теория, деятельная и созерцательная жизнь (в том смысле, в каком мы их понимаем) не противоположные и даже не хронологически последовательные, сменяющие друг друга «стадии духовной жизни», а скорее, сообщающиеся уровни молитвенного опыта. Праксис, т. е. невидимая брань, каждому из нас предстоит до конца жизни.

Св. Антоний Египетский вполне недвусмысленно утверждает: «Великий подвиг для человека — раскаяние в грехах своих перед Богом и ожидание искушений до последнего издыхания… Кто живет в пустыне и в безмолвии, тот свободен от трех искушений: от искушений слуха, языка и взора; одно только у него искушение — в сердце». [ [193]]

Действительно, исихаст, как и квиетист, не размышляет в молитве над картинами, возникающими в его воображении. Но хотя от исихаста и требуется «отпустить» или «отложить» все помыслы и образ, это вовсе не означает «отказа от каких бы то ни было действий, например, от любви ко Христу». Отпуская во время Иисусовой молитвы худые или праздные помыслы (logismoi) и впуская на их место единственную мысль об Имени, исихаст отнюдь не бездействует, но с помощью Божией твердо и решительно обуздывает собственный ум. Конечно, в призывании Имени тоже можно увидеть «покой пред Богом с чистой верой», но вместе с тем, оно направляется деятельной любовью ко Спасителю и неутолимой на земле тоской по полноте Божественной жизни. При чтении Добротолюбия не может не поражать та особая теплота богообщения, то трепетное чувство сердечной близости с «моим Христом», которое всегда отличало сочинения исихастов, и прежде всего, жившего на Синае духовного писателя Исихия Ватосского.

В отличие от квиетиста, исихаст не пытается казаться безгрешным, непроницаемым для искушений. Апа–тейя, или «бесстрастие», о котором говорится в греческих аскетических сочинениях, не имеет ничего общего с тупым безразличием и бесчувствием, и уже тем более с «состоянием, в котором грех невозможен». «Бесстрастие, — утверждает св. Исаак Сирин — не в том, чтобы не ощущать страстей, но в том, чтобы не принимать их в себя». [ [194]] Св. Антоний постоянно напоминал о том, что» До последнего издыхания человеку следует ожидать искушений», а с искушением всегда приходит опасность греха. «Страсти живут и в святых, — поучает авва Авраам, — только те их обуздывают». [ [195]] А некоему старцу, провозгласившему: «Я умер для мира», его собрат смиренно ответил: «Не будь так самонадеян прежде, нежели разлучишься с телом. Ты можешь сказать: я умер, но сатана не умер». [ [196]]

У греческих писателей, начиная с Евагрия, апатейя тесно связана с любовью, что, несомненно, указывает на созидательный, деятельный смысл этого понятия, По сути, оно означает духовную свободу, когда человек в неудержимом порыве способен приблизиться к Творцу «Это — не простое умерщвление страстей тела, но его новая, более совершенная энергия»[ [197]]; состояние души, которая пылает любовью к Богу и ближнему. И потому в ней нет места для похотливых, эгоистических страстей». [ [198]] А св. Диадох подчеркивает динамичность бесстрастия экспрессивной формулой «огонь апатейи». [ [199]] Все это показывает, насколько «недеяние» исихазма далеко от квиетистского «ничегонеделания».

Но перед нами еще один вопрос. Итак, мы признаем, что исихастский способ молитвы не имеет ничего общего с «квиетизмом», пусть даже в самом поверхностном или еретическом понимании этого слова. Но неужели исихаст и в самом деле отвергает окружающий его видимый мир? Так ли он «асоциален» по отношению к другим людям? Здесь возникает определенная трудность, которую лучше всего показать на примере вошедшего в «Изречения пустынных отцов» рассказа о трех друзьях, решивших принять монашество. Один задумал стать миротворцем и мирить враждующих, другой избрал для себя попечение о больных, третий же удалился в пустыню и стал жить уединенно. По прошествии времени двое первых устали и разочаровались. Несмотря на все старания, они уже ни физически, ни духовно не могли выполнять свои обязанности. Почти в отчаянии, пришли они к третьему, подвизавшемуся в пустыне, и рассказали ему о своих печалях. Сперва он молчал. Потом же влил в чашу немного воды и сказал: «Посмотрите на воду». Вода в чаше была мутной. По прошествии времени он снова сказал братьям: Смотрите, теперь вода отстоялась». Осадок опустился на дно чаши, и вода стала такой чистой, что они, как в зеркале, могли видеть собственные лица. Тогда пустынник сказал: так бывает и с человеком, живущим среди людей, — от возмущения он не видит своих грехов, а когда он безмолвствует, особенно в пустыне, тогда видит свои недостатки». [ [200]]

На этом история заканчивается. Мы не знаем, какой урок вынесли братья–монахи из поучения пустынника. Возможно, они вернулись в мир, к своим прежним занятиям, в конце концов, любому обществу всегда нужны посредники и санитары. Но, возможно, они не просто вернулись, но принесли с собой хотя бы крупицу безмолвия пустыни. В таком случае, слова пустынника напомнили им о том, что одного только служения миру, каким бы важным или незаменимым оно ни казалось, недостаточно. Если человек не вглядывается в собственные глубины, если у него нет тихой пристани в бушующем море, если при всей своей бурной деятельности он не хранит в сердце «потаенную храмину», где можно остаться наедине с Богом, он неизбежно собьется с пути, заблудится, растеряется, станет разрываться на части. Безусловно, это поучение хорошо бы усвоить многим читателям, живущим в нынешнем веке, ибо все мы в какой–то мере призваны стать пустынниками сердца. Но такова ли была изначальная цель нашего рассказа? По–видимому, нет. Скорее всего, он должен был утвердить ценность пустынножительства в буквальном, географическом смысле этого слова. Но тут же возникает соблазн заподозрить созерцательную молитву в том, что она эгоистична и все отрицает. Каково, на самом деле, отношение исихаста к обществу?

Сразу оговорим, что и в исихастском движении XIV века, и в период исихастского ренессанса XVIII века, и в современном православии, главными центрами исихастской молитвы оставались малые скиты, пустыньки, где горстка насельников или насельниц жила малочисленной, утаенной от мира единой монашеской семьей. Многие авторы–исихасты явно предпочитают скит организованной киновии: считается, что жизнь в большой общине, и уж тем более, в «большом обществе» отвлекает от непрестанной внутренней молитвы. Но даже если в сокрытом от глаз скиту видели своего рода идеал, никто не осмелился бы утверждать, что это «единственный достойный путь путь». Во все времена ценность пути измерялась не внешними условиями, а внутренним состоянием путника. Условия могут быть более или менее благоприятными, но нет такой обстановки, в какой невозможно было бы хранить «сердечное молчание». Св. Григорий Синаит, как мы видели, вернул своего ученика Исидора в мир; многие братья, подвизавшиеся вместе с ним на Афоне и в пустыне Парории, стали патриархами и епископами, предстоятелями и «управителями» Церкви. Наконец, св. Григорий Палама, свято веривший, что путь непрестанной молитвы открыт для всякого христианина, сам стал в конце жизни архиепископом второго по величине города Византийской империи.[ [201]]

Живший в XIV веке мирянин Николай Кавасила, государственный деятель и придворный, состоявший в дружбе со многими выдающимися исихастами, весьма категорично утверждает: «Всякий должен заниматься своим искусством или работой, и полководец может начальствовать над войсками, и земледелец возделывать землю, и ремесленник заниматься своим ремеслом. И я скажу тебе почему. Ибо нет нужды удаляться в пустыню, ни питаться необычной пищей, ни переменять одежду, ни расстраивать здоровье, ни на иной какой решаться неблагоразумный поступок, но можно сидя дома, и не теряя ничего из своего имущества, постоянно заниматься сими помыслами». [ [202]] В том же духе высказывается и св. Симеон. Он утверждает, что «высшее житие» — не абстракция, а то вполне конкретное состояние, к которому каждого призывает Бог: «Многие сочли блаженной отшельническую жизнь, другие смешанную, то есть общежительную, иные же предпочли предстоятельствовать над народом, быть наставниками, заниматься преподаванием и строить церкви… Я же ни одно из этих дел не предпочел бы другому и не сказал бы, что одно заслуживает похвалы, а другое порицания, но во всем и во всех делах и действиях всеблаженна жизнь для Бога и по Богу». [ [203]]

Итак, путь исихии открыт для каждого. Нужно только одно — научиться внутреннему, а не внешнему безмолвию. Безусловно, внутреннее безмолвие потребует «отложить» во время молитвы все образы, отказаться от всех помыслов, но это отрицание, «чреватое утверждением», — в нем с новой силой утверждается исключительная ценность всякой вещи и всякой личности в Боге. Путь отрицания есть в то же самое время путь сверх–утверждения. Это очень хорошо видно из «Откровенных рассказов странника духовному своему отцу». Анонимный герой «Рассказов», странствующий русский крестьянин, постепенно обнаруживает, как непрестанное повторение Иисусовой молитвы меняет его отношение к видимому миру, преображает все вокруг в таинство Божьего присутствия, делает мир прозрачным. «Когда… я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: древа, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорили мне, что существуют для человека, свидетельствуют любовь Божию к человеку и все молятся, все воспевают славу Богу. И я понял из сего, что называется в Добротолюбии «ведением словес твари»… Чувствовалась любовь ко Христу и ко всему созданию Божию»[ [204]].

Равным образом, призывание Имени меняет отношение Странника к ближним, «… и я опять пошел странствовать по разным местам; но уже ходил не так, как прежде, — с нуждою; призывание Имени Иисуса Христа веселило меня в пути, и все люди стали ко мне добрее; казалось, как будто все стали меня любить… Кто когда оскорбит меня, я только вспомню, как насладительна Иисусова молитва, тут же и оскорбление и сердитость пройдут и все забуду». [ [205]]

Наконец, мироутверждающий характер исихии сполна проявляется в отношении исихастов к тайне Преображения. У митрополита Антония (Блума) есть поразительное описание двух икон Преображения, увиденных им в Москве, одна — работы Андрея Рублева, другая — Феофана Грека. «На рублевской иконе Христос изображен в великолепных сияющих белых одеждах, излучающих свет на все вокруг. Свет падает на учеников, на горы и камни, на каждую травинку. В этом свете, который есть… Божественная слава, Божественный свет, неотделимый от Самого Бога, все вещи приобретают ту особую напряженность бытия, которую иначе обрести невозможно. В нем они достигают полноты той реальности, которую могут иметь только в Боге». На другой иконе «одежды Христа серебристые, с голубым отливом; расходящиеся от Него лучи света тоже белые, серебристые и голубые. Во всем чувствуется значительно меньшая напряженность. А потом мы замечаем, что все творение в этих лучах Божественного Присутствия… не меркнет, но делается прозрачным. Кажется, будто лучи Божьего света прикасаются, пронизывают, проникают в самые недра, к самой сердцевине всякого творения. Свет отражается, отсвечивает, — Божественная жизнь пробуждает сокрытые возможности, оживотворяет ''намерения» каждой вещи — и все привлекает к себе. Это момент эсхатологического свершения, когда, по слову св. Павла, «Бог есть все во всем». [ [206]]

Таково двойное действие славы Преображения. Каждый человек, каждая вещь предстает в ней во всей своей отчетливости, единственности, во всей неповторимой сущности — и одновременно каждая вещь и каждая личность становится прозрачной — за всем и во всем открывается Божественное бытие. [ [207]]

То же можно смело сказать и о двойном действии исихии. Молитва сердечного безмолвия не перечеркивает, а преображает мир. Она позволяет исихасту взглянуть за пределы этого мира, возводит его к незримому Творцу, чтобы затем, вернувшись, он мог новыми глазами взглянуть на этот мир. Житейская мудрость гласит, что смысл путешествия лишь в том, чтобы вернуться туда, откуда ушел, и заново, как будто впервые увидеть свой дом. Это справедливо по отношению к любому путешествию, в том числе и к «странствию в молитве». Исихаст лучше любого сенсуалиста или материалиста может оценить достоинство каждой вещи, ибо он все видит в Боге и Бога во всем. Не случайно в паламистских спорах XIV столетия св. Григорий Палама со своими сторонниками–исихастами отстаивал не что иное, как «одухотворенность» материального мира, и прежде всего человеческого тела.

Так коротко можно ответить тем, кто клеймит исихастов за «мироотрицание и дуализм». Исихаст отвергает, чтобы утвердить, уходит, чтобы вернуться. Пожалуй, точнее всего отношения между исихастом и «миром», внутренним деланием и внешним действием определил Евагрий Понтийский: «Монах есть тот, кто, удалившись от всех, со всеми соединен»[ [208]]. Действительно, исихаст «отделяется» от мира как внешне, т. е. уединяясь, так и внутренне — «отложением помыслов». Но смысл такого ухода лишь в том, чтобы еще теснее слиться с другими, острее почувствовать их беды, ярче видеть их скрытые возможности. Именно эта способность больше всего поражает у великих старцев. Люди, подобные св. Антонию Египетскому или св. Серафиму Саровскому, десятилетиями жили в строжайшем уединении и абсолют–ном безмолвии. Но и безмолвие, и уединение были нужны лишь для того, чтобы они научились ясно видеть и без меры сострадать. Только благодаря опыту одиночества они обрели способность «нести» радости и скорби тех, кто обращался к ним за советом. Они сразу видели, с чем пришел человек; им бывало достаточно сказать ему два–три слова, но это были самые нужные в ту минуту слова.

Св. Исаак Сирин был убежден, что лучше приобрести чистоту сердца, нежели обратить целые языческие народы от их заблуждений. [ [209]] Это вовсе не означает, что он против апостольства; он всего лишь хочет сказать: пока человек, хоть в малой мере, не обретет сердечное безмолвие, никого и никуда обратить ему не удастся. То же, хоть и менее парадоксально, утверждает ученик св. Антония авва Аммон: «Подвизаясь прежде во многом безмолвии, они обретали Божественную силу, вселяющуюся в них, и лишь тогда Бог посылал их в среду людей». [ [210]] И даже если многие отшельники так и не вернулись в мир в качестве апостолов или старцев, но в течение всей жизни, никому неведомые, совершали невидимый другим подвиг внутреннего безмолвия, это вовсе не означает, что их утаенное созерцание бесплодно, а жизнь прошла впустую. Они служат обществу не трудами, но молитвой, не тем, что они делают, но тем, что они есть, не своим поведением, но своим бытием. И потому они могут сказать о себе словами св. Макария Александрийского: «Я стерегу стены». [ [211]]

8. СЕМЯ ЦЕРКВИ: МУЧЕНИЧЕСТВО КАК ВСЕОБЩЕЕ ПРИЗВАНИЕ

«Мирные времена благоприятны для сатаны, поскольку они лишают Христа Его мучеников, а Церковь — Ее славы».

Павел Евдокимов.

В календаре Православной церкви есть, как минимум, два события, указующих на исключительную ценность мученичества. Первое из них — праздник Торжества Православия, который приходится на первое воскресение Великого Поста. В этот день воспоминается окончание иконоборческих споров 842–843 годов. Торжественно движется крестный ход со святыми иконами, анафематствованы еретики, и весь народ Божий поет «вечную память» защитникам веры. Это праздничное, ликующее богослужение резко выбивается из покаянного настроя великопостных служб предшествующей недели. Однако именно в этом празднике по–особому раскрывается смысл мученичества и борений святых, смысл преследований, муки гонений, которые претерпели они за имя Христово.

Так праздник Торжества Православия становится праздником мучеников и исповедников. В своем земном странствии Церковь может рассчитывать только на торжество мученичества.

О том же напоминает и праздник Всех Святых, который в православном календаре приходится на первое воскресенье по Пятидесятнице. Поскольку этот день напоминает о плодах Сошествия Святого Духа в жизни церкви, можно сказать, что он тесно связан с Торжеством Православия. Примечательно, что оба песнопения праздника Всех Святых — тропарь и кондак — впрямую отсылают к воспоминаниям о мучениках:

«Иже во всем мире мученик Твоих,

Яко багряницею и виссон,

Кровьми Церковь Твоя украсившися…

Яко начатки естества Насадителю твари,

Вселенная приносит Ти Богоносныя мученики… "

Таким образом, праздник Всех святых становится, по сути, праздником Всех Мучеников. Мученик есть святой par excellence.

Нынешним христианам, несомненно, стоило бы задуматься над ценностью мученичества, поскольку уходящий век был по преимуществу веком мученическим. В течение двух межвоенных десятилетий за веру пострадало несравнимо больше христиан, чем за первые три века после Воскресения Христова. По сравнению с теми испытаниями, которые выпали на долю верующих в XX веке, взять хотя бы Советский Союз (1917–1988 гг.) и Эфиопию (1974–1991), римские гонения на раннюю Церковь кажутся довольно безобидными и даже гуманными.

Опыт Юлии де Бособр

Но кто такой мученик? Что превращает страдание из Разрушительной в созидательную силу? Что делает насильствунную смерть актом мученичества, жертву несправедливости — искупительной жертвой?

Ответ можно найти в опыте русской христианки Юлии де Бособр. Это случилось в Москве, в конце 20–х годов В тот день Юлия собирала продуктовую посылку для арестованного ГПУ мужа (передачи в тюрьме принимали раз в неделю). Ее душила безысходность. Страдание мужа, сотен других людей, собственное страдание — все это казалось бессмысленным и напрасным «К чему? Ради чего?» — спрашивала она себя. Она потерянно слонялась по комнатам и вдруг почувствовала за спиной как будто легкое веяние ветра и услышала, как сама писала потом, «неизреченные слова Другого». С этого момента в ее жизни забрезжил рассвет.

«Конечно, в твоих бедах нет никакой видимой пользы. Они только ломают тело и корежат душу. Но Я разделю с тобой всякое бремя, каким бы тяжким оно ни казалось. В испепеляющем огне страдания Я познаю весь ужас отвержения. Я познаю всю тяжесть твоей ноши, потому что разделю ее с тобой, но познаю ее глубже, чем ты. Я хочу ее разделить. Мне нужно ее познать. После Моего воплощения и твоего крещения другого пути у нас нет — если ты, конечно, согласна… «[ [212]]

Для нас здесь особенно важны две мысли — ценность добровольного принятия и сопричастность.

«Если ты, конечно, согласна… " Христос, «протомученик» добровольно идет на смерть, и всякий мученик — alter Christus, «наследующий Христа», призван к тому же. Само по себе невинное страдание еще не делает человека мучеником; нужно, что бы он добровольно принял это страдание, даже если его не выбирал. Только «отвержение себя " превращает невиннноубиенного страдальца в свидетеля. Ничто и никто не в силах возложить на нас крест, пока мы не возьмем его сами. Страдание становится созидательным, а смерть — жертвенной, только если их добровольно принимает тот, кому предстоит пострадать и умереть.

«Я разделю с тобой всякое бремя… " — обещает Христос. Страдание становится созидательным, а смерть — жертвенной, только если мы осознаем, что Христос, Господь страдает с нами, и Его Божественным со–страданием мы делаемся способны страдать в других, с другими и ради других. «После Моего воплощения… " В Вифлееме Христос вошел в человеческую жизнь во всей ее полноте, разделил ее с нами целиком и без остатка. В Гефсимании и на Голгофе Он целиком и без остатка разделил нашу смерть. Единожды взяв на себя наши «болезни» и печали, Он делит нашу отверженность, наше одиночество, несет наши бремена «После… твоего крещения другого пути у нас нет… ". Крещенный в смерть Христову, а значит, и в Его Воскресение, призван в единстве со Спасителем нести тяготы и скорби ближних. «Носите бремена друг друга… " (Гал 6, 2).

Задумаемся над этими словами.

Добровольное принятие

Первое, что отличает мученичество от убийства или злодеяния — это момент добровольного принятия. «Если ты, конечно, согласна… " Здесь требуется согласие свободной, ничем не скованной воли. Мученичество — не просто страдание, но акт самоотвержения. Мученик отдает себя, и только так его смерть становится жертвенной, ибо «жертвовать» означает «освящать нечто, отдавая это Богу» то ли в смерти, то ли еще как–то иначе. Иными словами, мученик — тот, кто в «роковые минуты» отважится сказать: «Вот я» (Ис 6, 8). «Тогда Я сказал: «вот, иду, как в начале книги написано о Мне, исполнить волю твою, Боже» (Евр 7, 10). Настоящий мученик не «нарывается» на страдание, но и не кривит душой и не спасается бегством.

Убедительней всего это показал Сам Христос, «… жизнь Мою полагаю за овец, — говорит Он. — Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее» (Ин 10, 15, 18). Он был «послушным даже до смерти» (Фил 2, 8) — но Его никто не принуждал к послушанию. По словам Фомы Аквинского, «когда же Он соделал все, что определил Себе, тогда настал Его час — не по неизбежности, но по Его воле; не по стечению обстоятельств, а по Его всемогуществу»[ [213]]. На добровольный характер христовой смерти указывает, прежде всего, происходящее в Гефсиманском саду. Как пишет Паскаль, «в своих страстях Христос претерпевает муки от других; но в своем предсмертном томлении Он страдает от мук, которые берет на себя сам». [ [214]] Христос свободен — и в Своей свободе Он избирает и борение, и «смертельную» скорбь до кровавого пота. По человеческим меркам, Он вовсе не обязан идти на смерть; Он вполне мог бы убежать и скрыться. Но свободно, добровольно, хотя ценой неимоверных усилий, Он подчиняет Свою человеческую волю Божественной: «… не как Я хочу, а как Ты» (Мф 26, 39). Так свободный выбор, сделанный в одиночестве Гефсиманского сада, преобразует страдание в самоотвержение, а смерть — в искупительную жертву.

Подобный момент выбора обязательно присутствует во всех сюжетах о мучениках. Собственно, вокруг него строится пьеса Т.С. Элиота «Убийство в соборе». Вот четверо рыцарей приближаются к собору, но у Фомы Беккета все еще есть время бежать. «Владыко, они приближаются. Они вот–вот будут здесь, — предупреждают его священники. — Тебя убьют. Поспеши, владыко. " Но архиепископ отказывается бежать: «Отоприте все двери! — приказывает он, — распахните врата!… Я отдаю жизнь… Я здесь… я готов пролить кровь»(курсив авт. — Прим. пер. )[ [215]]. Здесь явственно слышны отголоски Писания: «Ибо я уже становлюсь жертвою… " (2 Тим 4, 6)[ [216]] Можно вспомнить много других примеров. Св. Поликарп Смирнский (+ ок. 155 г. ), который «мог бежать в другое место, но отказался, говоря: «Да свершится воля Господня»[ [217]]; новомученик Илия Барбер, убитый в Каламате в 1686 г. — он мог укрыться на Афоне, но предпочел вернуться туда, где его знали, чтобы искупить грех отступничества добровольной смертью[ [218]]; Вивиан Редлих, отказавшийся оставить свои обязанности в Новой Гвинее, хотя у него была возможность покинуть страну до вторжения японцев; наконец, Мать Мария (Скобцова), которая в пасхальную ночь 1945 года выдала себя за соузницу и пошла вместо нее в газовую камеру Равенсбрюка[ [219]]. Каждый из них мог бы сказать со Христом: «Никто не отнимает у меня жизнь, но я сам полагаю ее за братьев».

Тот же добровольный выбор требуется и в монашестве, которое в мирные времена, когда нет внешних гонений на Церковь, становится «субститутом» мученичества; недаром св. Петр Дамиани говорит о «добровольной смерти» монаха[ [220]]. Во время пострига — это кульминация принесения обетов — игумен кладет ножницы на Евангелие и просит послушника: «Сам дай их мне». Послушник передает игумену ножницы, но тот снова кладет их на Евангелие и повторяет просьбу, и только после того, как послушник в третий раз передаст ножницы, совершается постриг. Чтобы прояснить смысл троекратного повторения, игумен говорит: «Никто не заставляет тебя надевать облачение. Ты сам согласился принять его»[ [221]]. Никто не отнимает свободы у монаха, напротив, он сам, по своей воле, отдает ее Христу. Итак, снова, вопреки всем расхожим представлениям, становится очевидно, что мученичество невозможно навязать — оно избирается добровольно.

Сказанное о Христе, мучениках и монашествующих, в некоторой мере относится ко всем без исключения христианам. Каждому из нас суждено хотя бы раз пережить разочарование, потерю любимого человека, физическую или душевную боль. В падшем мире страданий не избежать. Но весь вопрос в том, как мы их встречаем. Ибо страдание становится созидательным, только если мы выходим навстречу ему с открытым забралом и принимаем его всей своей волей. Само по себе страдание — зло. Оно не входило в изначальный замысел о твари; мы созданы не для скорбей, а для радости, или, по слову св. Иоанна Лествичника, «не для оплакивания, но для ликования». [ [222]] Есть немало людей, на которых страдание действует поистине разрушительно и не приносит ничего, кроме скорби и отчаяния. Мы вовсе не собираемся здесь утверждать, будто страдание — благословенный дар Божий. И все же то, что само по себе есть зло, по Божией милости может быть обращено во благо. Как убедительно показала в «Созидательном страдании» (это, пожалуй, ее самая сильная книга) Юлия де Бособр, страдание не бывает напрасным. Что–нибудь из него да выйдет.

Все зависит только от внутреннего состояния самого страдающего и его близких. Мы можем роптать и гневаться на страдание, и в этом случае оно будет разрушительным. Или же мы можем пассивно отторгать его, и тогда оно, как кислота, начнет разъедать душу, превращая нас в нелюдей, в этаких нравственных зомби. Наконец, мы можем выйти навстречу ему в духе любви — то есть принять его, отдать Богу и тем самым преобразить. Конечно, это трудно, но таков путь Христа. Он сказал Юлии: «Если ты согласна… " Все дело в том, согласны ли мы.

Сопричастность

Другая характерная черта мученичества, коренным образом отличающая его от простого насилия, — это обязательное присутствие в нем сопричастности и соучастия, того, что Чарльз Уильяме называл «берущей на себя любовью» (substituted love), «взаимозаменяемостью» (coinherence) или «путем замены» («the way of exchange»)[ [223]]. «Я разделю с тобой всякое бремя», — обедает Юлии Христос и говорит об «испепеляющем огне сострадания». Мы соучаствуем в страданиях «Человека других», протомученика Христа всякий раз, когда соединяемся в любви с Его страстями, а в них — с болью всего человечества. Ибо, как сказано в «Книге нищих духом», любовь «переживает страдания других как собственное страдание, и не одно, а все». [ [224]] Страдание становится созидательным, а смерть — мученической, только если все это ради другого.

Мотив предстательства, соучастия в страдании — один из ключевых в «Хасидских преданиях» Мартина Бубера. В них мы читаем о том, что один из самых почитаемых цадиков, равви Зуся, «все грехи, которые он распознавал в людях, считал своими собственными и обвинял в них самого себя». Столь велико было его чувство слиянности с другими, что однажды в сострадании к нераскаянному грешнику, он «сложил со своей души все достигнутые ею степени, пока она не опустилась до уровня души просителя, и сплел корень его души с корнем своей». А о равви Мойше Лейбе, которого два с половиной года терзали невыносимые боли, рассказывали: «Он все больше и больше убеждался в том, что страдает ради Израиля, и потому его боль, хоть и не становилась слабее, но преображалась»[ [225]].

Принять страдания других как собственные, «сложить с души все достигнутые ею степени», чтобы сойти к последнему грешнику и сплести корни его души с корнями своей, страдать ради Ветхого и Нового Израиля — именно это делает Христос; мученики способны следовать этим путем лишь потому, что верят: с ними и в них страдает Спаситель. Воспользовавшись предложенным о. Александром Ельчаниновым «критерием вселенской церковности», можно сказать, что мученик — квинтэссенция церковного человека: «… болит ли один член — страдает все тело — о Церкви (1 Кор 12, 26), а если мы этого не чувствуем, значит, мы не в Церкви»[ [226]].

Воплощением такой сопричастности становится заступническая молитва мученика. «Отче, прости им», — предстательствует распятый Христос (Лк 23, 34). Когда римские воины пришли, чтобы арестовать св. Поликарпа, он попросил разрешения помолиться и «два часа пребывал в непрестанной молитве, поминая по имени всех, когда–либо встреченных им, старых и молодых, знатных и никому не известных и всю Вселенскую Церковь во всем мире… «[ [227]] Новомученик Иоанн Трапезундский, обезглавленный в 1650 году, идя к месту казни, «просил прощения у всех, кого встречал по пути, юных и старых»[ [228]]; другой новомученик — Иаков Артский (он был повешен в 15–м) перед казнью попросил сопровождавших его «преклонить колени и помолиться Христу обо всем мире и всей Церкви»[ [229]]. Со смертью мученика его заступничество не прекращается, но в общении святых охватывает весь мир и обретает значительно большую силу.

Иногда солидарность выражается в непосредственной «замене», как это видно на примере матери Марии Скобцовой. Подобную «замену» совершает живший в III веке мученик Никифор, о житии которого писала мать Мария. Длившаяся почти всю жизнь его дружба со священником Саприкием в одночасье распалась из–за пустяковой ссоры, и, несмотря на все усилия Никифора, Саприкий упорно отказывался от примирения. Когда же начались очередные гонения, Саприкий отступил от веры; «Никифор же, отвергнутый и поруганный другом, принял мученическую смерть вместо него и ради него». [ [230]] Тем же «путем замены», хотя и несколько иначе, прошла монахиня Елена Мантурова, согласившаяся по благословению св. Серафима Саровского умереть вместо своего больного брата Михаила, который еще не закончил всех дел на земле. Михаил поправился, а Елена заболела и вскоре скончалась[ [231]].

Такая солидарность, взаимная сопричастность составляет одну из главнейших черт добровольного мученичества монашеской жизни. Живя в общине, братия делит друг с другом не только труды, молитвы и все «имение», но призвана к тому, чтобы явить общность бытия на более глубоком уровне. По признанию св. Симеона Нового Богослова, он «с горючими слезами и всей душой» просил Бога о том, чтобы его братья были вместе с ним в раю — или пусть он будет в аду вместе с ними: «Духовно привязанный к ним чистейшей любовью во Святом Духе, он не хотел для себя Царства Небесного, если бы это означало, что он будет отделен от своих братии»[ [232]].

Соединенный общим путем со своими братьями, монашествующий (совсем как равви Зуся) берет на себя их вину и соучаствует в их покаянии. В «Достопамятных сказаниях» можно найти немало подобных сюжетов.

«Два брата, монахи, пришли в соседний город, чтобы там продать работу свою целого года, и остановились в гостинице. По продаже рукоделия один пошел закупить нужное для них, а другой остался в гостинице и по наущению дьявола впал в любодеяние. Уходивший брат, возвратясь, сказал оставшемуся: «Вот, мы запаслись всем нужным, возвратимся в келию». Другой брат отвечал: «Я не могу возвратиться». Когда же брат стал упрашивать его, чтобы он возвратился, /… /, этот исповедал ему грех свой. Я, сказал он, когда ты ушел от меня, впал в любодеяние, и потому не хочу возвратиться. Брат, желая приобрести и спасти душу брата, сказал ему с клятвою: «И я, отлучившись от тебя, подобным образом впал в любодеяние; однако воротимся в келию и предадимся покаянию. Богу все возможно: возможно Ему даровать прощение за покаяние наше… " Они возвратились в келию свою… Потом пришли ко святым отцам, пали к стопам их, стеня и воздыхая, проливая обильные слезы, исповедали им падение, которому подверглись. Святые старцы наставили их на делание покаяния и дали заповеди, которые они исполнили тщательно. Несогрешивший брат приносил покаяние, как бы сам согрешил, за согрешившего, по великой любви, которую имел к нему. Господь призрел на подвиг любви: открыл святым отцам тайну, и что за любовь того, кто не согрешил, а подверг себя труду покаяния для спасения брата, даровано прощение и согрешившему. Вот что означает «полагать душу свою за брата». [ [233]] Для нас особенно значима последняя фраза, поскольку именно она говорит о том, что мученичество немыслимо без сопричастности.

Живший в IX веке св. Иоанникий Великий идет еще дальше — он принимает на себя не только покаяние, но и искушения ближних. Встретив однажды совсем юную монахиню, обуреваемую «плотскими похотями», св. Иоанникий зазвал ее к себе и велел положить руку ему на шею. Когда девушка сделала так, как он просил, святой стал молиться о том, чтобы мучительное искушение оставило монахиню и перешло на него. Так монахиня освободилась от терзавшей ее похоти и вернулась к своей обычной жизни; но ужасное искушение мучило теп ерь святого. Этот сюжет также упоминается в связи с матерью Марией[ [234]].

Мысль о том, что христианин способен, в самом прямом и неискаженном смысле этих слов, «нести бремена» искушений и страхов другого, составляет центральную идею романа Чарльза Уильямса «Сошествие во ад». Полина Анструзер обретает свободу, только позволив Питеру Стенхоупу взвалить на себя груз ее тайного гнева; с другой стороны, Лоуренс Вентворт, отказавшись от «пути замены», опускается все ниже и ниже, в полное одиночество ада.

«Ношение бремен» составляет существенную сторону духовничества, как оно понимается в православной монашеской традиции. Для св. Иоанна Лествичника или св. Симеона Нового Богослова, равно как и для русских старцев XIX века, духовник — не просто «советчик» или «наставник», изрекающий отвлеченные истины с безопасного расстояния, и не тот, кто произносит формулу «отпущения грехов» в узко–юридическом смысле этого понятия, но также и главным образом, ходатай или anadochos, который предстоит за своих духовных чад, соединяется с ними в любви, берет на себя всю тяжесть их вины, гнева и ответствует за них на Страшном Суде[ [235]]. Недаром св. Варсануфий Газский уверял своих учеников: «Я забочусь о вас больше, чем вы сами заботитесь о себе… Господи, приведи моих чад вместе со мной в Твое Царство — или вычеркни меня из Твоей книги… Я заслонил вас своими крылами и несу ваши бремена и ваши обиды… Каждый из вас, как сидящий под сенью древа… Я был бы рад положить жизнь за вас». [ [236]] Духовный отец — икона Христа Доброго Пастыря — призван «полагать жизнь за овец» (Ин 10, 11)[ [237]]. Духовное отцовство — то же мученичество.

Всеобщее призвание

Логика наших рассуждений побуждает нас говорить не только о мучениках в прямом и буквальном смысле этого слова — т. е. о тех, кто в гонениях принял смерть ради Христа, но и тайном, скрытом мученичестве монашествующих и духовников. Это неизбежно, ибо мученичество — всеохватное понятие и всеобщее призвание. Если «стать мучеником» означает «взять крест и нести его со Христом», причем взять добровольно и нести, соединяя свою боль со страданием Христовым и болью всего мира, значит, к мученичеству призван каждый христианин. Каждый из нас несет свой крест, и каждый в каком–то смысле мученик. Где мы умрем за Христа — на арене, в газовой камере или в концлагере, — зависит, по большей части, от внешних, неподвластных нам обстоятельств и политических условий, в которых мы живем. Однако, примем ли мы этот крест изнутри, зависит только от нас.

Христианская община очень рано открыла ценность «незримого мученичества». «Я каждый день умираю», — пишет апостол Павел (1 Кор 15, 31). Мученичество, смерть за Христа — не отдаленная, «запредельная» возможность, но данность повседневного опыта. Св. Климент Александрийский, размышляя в III веке об «истинном гностике», подчеркивает, что он (т. е. гностик) призван к постоянному мученичеству: «Он должен стать мучеником в ночи, мучеником днем, мучеником в речах, в повседневных делах, в самом своем естестве»[ [238]]. Эту мысль продолжил Ориген в «Призывании к мученичеству». Юношей он стал свидетелем смерти своего отца, убитого в Александрии во время гонений на христиан в 202 году, и с тех пор пылко желал разделить его участь. Он стал вести аскетическую жизнь, которую считал подготовкой к будущему мученическому подвигу, и вместе с тем заменой мученичества, если его призвание все же окажется иным. Он различал «явное» и «тайное» мученичество или мученичество совести (martyrdom of conscience). [ [239]] Если первое — удел немногих, то ко второму призваны все.

В середине того же века св. Киприан Карфагенский делает это различие более зримым. Он говорит о «крас–ном и белом мученичестве». «Красное» — мученичество крови, пролитой во времена гонений, «белое» — мученичество жертвенного сострадания и дел милосердия в мирные времена[ [240]]. Ирландские мистики пошли еще дальше. У них появляется идея «красного», «белого» и «зеленого» мученичества: «красное» — это пролитие крови во имя Христово, «белое» — отказ ради Христа от всего, что дорого, т. е. согласие на жизнь странника, паломника, добровольного изгнанника, «зеленое» мученичество означает «освобождение от дьявольских похо–тей постом и трудами», т. е. путь аскезы в повседневной жизни. [ [241]]

Оригеново понятие «тайного мученичества» нашло воплощение в монашестве IV века. Около 311 г., во время гонений при императоре Максимине, «отец монашества» св. Антоний Великий оставляет пустыню и идет в Александрию, чтобы поддержать мучеников в их испытаниях, готовый и сам, если будет к тому призван, пострадать вместе с ними. Однако его призвание было иным, и потому, когда гонения закончились, он вернулся в пустыню и умножил аскетические подвиги, «каждый день терзаемый, подобно мученику, своей совестью», как пишет его биограф св. Афанасий[ [242]]. «Отдай кровь и прими Духа[ [243]]» — говорили монахи первых веков. Дар Утешителя стяжается только «мученичеством совести», каждодневной смертью аскезы. «Отказаться от своеволия — все равно, что пролить кровь», — учит св. Варсануфий. [ [244]] Святость, как утверждает Евагрий Понтийский, требует внутреннего мученичества: «Не думай, что можешь стяжать добродетель без борьбы до пролития крови»[ [245]]. Монашествующие становятся мучениками внутри «благополучного» христианского мира, не подвергающегося более гонениям извне.

Однако аскетический путь тайного мученичества предназначен не только для монашествующих. Те, кто избрал семейную жизнь, тоже призваны к мученическому подвигу[ [246]]. Общность совместной жизни супругов и детей требует того самого отсечения своей воли, которое св. Варсануфий называл «пролитием крови». Взаимная любовь, ликующая и самозабвенная, вместе с тем не может не быть жертвенной. Такое представление о семье предельно четко выражено в православном таинстве венчания. Да, в молитвах говорится о радости, но это радость креста, «радость, ею же возрадовалась св. Елена, обретя крест». Кульминация таинства — коронование жениха и невесты венцами. Это венки победителей, предназначенные для тех, кто восторжествовал над греховными страстями, и вместе с тем — мученические венцы, ибо без внутреннего мученичества, без Добровольного согласия страдать вместе с другим настоящего супружества быть не может. Недаром, когда нововенчанная пара трижды обходит алтарь, священ, ник несет перед ней крест [247], а хор поет тропарь святым мученикам.

Супруги, равно как и монашествующие, призваны к несению креста, мученичеству совести. То же относится и к людям бессемейным — не к тем, кто добровольно избрал путь девства, но к живущим в одиночестве потому, что им по разным причинам не удалось создать семью. В современном западном обществе таких людей становится все больше; конечно же, немало их и в наших приходах. В православной традиции блестяще разработано богословие монашеской жизни; столь же глубоко осмыслены богословские измерения семьи, но у нас почти нет богословия безбрачия. Что же мы можем сказать людям, оказавшимся в этой ситуации?

Во–первых, думается, мы могли бы помочь им понять, какой смысл приобретают для них те две черты мученичества, о которых шла речь выше — добровольное принятие и сопричастность. Живущие в безбрачии вовсе не были от рождения «предназначены» к бессемейной жизни; но только если они примут свою ситуацию, то, что поначалу казалось злом, может обернуться благом. В вынужденном одиночестве открываются безграничные возможности «бытия — для — других». Свобода от обременительных «уз», которой, как иногда кажется, наслаждается холостяк, может стать источником деятельного соучастия в жизни ближних, служения им. Чем больше у бессемейного человека друзей (причем это вовсе не обязательно должна быть «светская жизнь»), чем усердней он молится о других, тем вероятней, что он, подобно Цицерону, nunquam minus solus, quam cum solus — не одинок, даже когда остается один. Иногда это невероятно трудно, но все сколько–нибудь стоящее дается только страданиями. «Без скорбей не будет и спасения»[ [248]]35, — учит св. Серафим Саровский. О том же читаем и у св. Феофана Затворника: «Душа, не испытанная скорбями, ни на что не годна». [ [249]]

Конечно, мученичество крови несопоставимо ни с чем. В гонениях жертва приносится единожды и навсегда. Мученик совести — будь то монашествующий, живущий в безбрачии или браке — призван жертвовать собой пожизненно, каждый день, снова и снова; от него требуется не одна большая жертва, а бесчисленное множество малых. По слову Мефодия Олимпийского, девственность — то же мученичество, но не одномоментное, а «растянувшееся на целую жизнь»[ [250]]. «Двигать свой крест» предписано каждый день (ср Лк 9, 23).

Такая перспектива может показаться довольно мрачной. Но не будем забывать, что каждодневная смерть — это и каждодневное воскресение. Что–то во мне умирает, и в ту же минуту что–то рождается. Как пишет апостол Павел, «нас почитают умершими, но вот мы живы… нас огорчают, а мы всегда радуемся» (2 Кор 6, 9–10).

Радость в скорби

И вот мы приблизились к заключению. Мученик — свидетель не только крестной смерти, но воскресения. Мученичество нередко сопряжено с невыносимыми телесными и душевными страданиями, но страдания мученика — это скорбь, творящая радость и в других, и в нем самом. В свидетельствах постоянно подчеркивается, что мученик не боится смерти, но ждет ее и с готовностью принимает. Узнав о том, что его приговорили к сожжению живым, святитель Поликарп сказал проконсулу: «Что же ты медлишь? Делай, что задумал»[ [251]], и был, как явствует из жития, «исполнен мужества и радости, и лицо его было исполнено благодати». Новомученик св. Николай Огородник, идя на смерть, был, «словно идущий на брак»[ [252]], а когда вели на казнь св. Иордана Трапезундского, он «радостно бежал по улицам, как жаждущая лань, что стремится к потокам воды». [ [253]]

Не зря многие песнопения в честь мучеников Церковь начинает словом «Радуйтесь!»

9. ДУХОВНЫЙ ОТЕЦ В ПРАВОСЛАВИИ

Важнее всех книг

Тот, кто впервые поднимается в гору, должен следовать по известному маршруту; ему нужен спутник и проводник, который уже прошел этим путем и хорошо знает дорогу. Послужить таким проводником — вот в точности назначение «аввы», или духовного отца, — того, кого греки называют «герон», а русские «старец», что на обоих языках означает собственно «старик». [ [254]]

Важность послушания «герону» подчеркивалась с самых первых времен возникновения монашества на христианском Востоке. Св. Антоний Великий говорил: «Я знаю монахов, которые после многих трудов пали и подверглись безумию, потому что понадеялись на свои дела… Монах, если можно, должен откровенно сказывать старцам, сколько пьет капель в своей келье, чтобы как–нибудь не погрешить и в этом». [ [255]]

Эта тема постоянно возникает в «Достопамятных сказаниях о подвижничестве святых и блаженных отцов» и «Изречениях пустынных отцов»: «Старцы говорили: 'Если увидишь монаха, взбирающегося на небо по своей воле схвати его за ногу и стащи вниз, ибо этим ты принесешь ему великую пользу… Кто доверяет другому и предает себя ему в полное послушание, тот не имеет нужды заботиться об исполнении заповедей Божиих, но только — вверять собственную волю своему отцу. Так он будет непорочен перед Богом, ибо Бог ничего такие требует от новоначального, как совлечения себя через послушание'". [ [256]]

Фигура старца, игравшая столь значительную роль при возникновении египетского монашества, до наших дней сохранила все свое значение в Православии. «Есть нечто более значительное, чем все существующие книги и идеи, — писал русский мирянин XIX в. славянофил Иван Киреевский: — это православный старец, перед которым вы можете открывать свои помыслы и от которого можете услышать не более–менее полезное частное мнение, но суждение святых отцов. Слава Богу, такие старцы еще есть в России». А русский священник–эмигрант нашего столетия Александр Ельчанинов (+ 1934) пишет: «Область их деятельности неограниченна… Несомненно, они святые, и народ признает их таковыми. Думаю, что в наше трагическое время именно благодаря им сохранится и окрепнет вера в нашей стране». [ [257]]

Духовный отец как «харизматическая» личность

Что дает право действовать кому–либо в качестве старца? Как и кем он поставляется?

Ответ на это прост. Духовный отец, или старец, по существу — «харизматическая» и профетическая личность, уполномоченная в качестве таковой прямым действием Святого Духа. Он «рукополагается», но не человеческими руками, а рукою Божией. Он есть выражение Церкви скорее как «события», нежели «учреждения».

Однако между профетическим и институциональным аспектами Церкви нет резкой границы: оба вырастают друг из друга и пронизывают друг друга. Поэтому служение старца, будучи само по себе харизматическим, тесно связано с ясно очерченными функциями внутри институциональной структуры Церкви, а именно — со служением священника в качестве духовника. По преданию восточного Православия, право принимать исповедь не предоставляется автоматически вместе с рукоположением. Чтобы стать духовником, священник должен быть уполномочен на это своим епископом; в греческой Церкви лишь малая часть духовенства обладает этим правом.

Тем не менее, хотя таинство исповеди представляет собой прекрасную возможность для духовного руководства, служение старца не равнозначно духовничеству. Старец дает совет не только по поводу исповеди, но и во многих других случаях. В то время как духовником Должен быть только священник, старец может быть простым монахом (или монахиней, так как в Православии бывают не только духовные отцы, но и духовные матери), т. е. мирянином. Старческое служение глубже простого духовничества, ибо лишь очень немногие из священников–духовников призваны авторитетно говорить по непосредственному вдохновению свыше.

Но если старец не рукополагается и не назначается церковной иерархией, то как он вступает на путь этого служения? Иногда уже существующие старцы назначают себе преемников. Такие монашеские центры, как Оптина пустынь в России, возникли именно этим путем «апостольского преемства» духовных отцов. А иногда старцы просто появляются без каких бы то ни было актов внешнего уполномочивания. По словам о. Александра Ельчанинова, «народ признает их таковыми». В ходе жизни христианской общины верующему народу Божьему, который есть истинный хранитель Священного Предания, становится ясно, что такой–то человек имеет дар духовного отца или духовной матери. Тогда люди вне какой–либо установленной формы приходят к нему за советом и руководством.

Надо заметить, что инициатива, как правило, исходит не от старца, а от народа. Если бы кто–то подумал или сказал: «Слушайтесь меня, я старец, я имею благодать Духа» — это было бы опасной самонадеянностью. Обычно без всякого призыва со стороны старца люди сами приходят к нему за советом и духовным руководством. И часто сначала он отсылает их прочь, предлагая обращаться к кому–нибудь другому. Но затем наступает время, когда он больше не прогоняет их, а воспринимает их приход к нему как откровение воли Божией. Так они становятся духовными детьми старца и вверяют себя ему.

Личность старца иллюстрирует два взаимосвязанных уровня, на которых живет и действует земная Церковь. Один уровень — внешний, официальный и иерархический, с географическим распределением на епархии и приходы, с великими центрами (Рим, Константинополь, Москва, Кентербери), с «апостольским преемством епископов. Другой уровень — внутренний, духовный и «харизматический»; к этому уровню прежде всего и относятся старцы. Здесь есть свои великие центры, но это не крупные епископские или митрополичьи кафедры, а далекие хижины отшельников, где просияли духоносные личности. Большинство старцев не занимали высоких иерархических постов в Церкви, но влияние такого простого иеромонаха, как преп. Серафим Саровский, превосходит влияние любого патриарха или епископа Православной Церкви XIX в. Таким образом, наряду с апостольским преемством епископата, существует преемство святых и духовных людей. Оба преемства важны для полноценной жизни Тела Христова, и взаимодействием их между собой осуществляется жизнь Церкви на земле.

Бегство и возвращение: приготовление старца

Если старец не поставляется и не рукополагается на свое служение, то несомненно, он должен быть приготовлен для него. Классические примеры такого приготовления, состоящего из бегства и возвращения, можно видеть на житиях преп. Антония Великого (+ 356) и преп. Серафима Саровского (+ 1833).

Жизнь преп. Антония резко делится на две половины, границей которых служит возраст в 55 лет. Время от ранней зрелости до этого возраста было временем приготовления, когда он все дальше удалялся от мира, отступая в глубь пустыни. Двадцать лет протекли в уединенном затворе без единой встречи с кем–либо. Когда ему исполнилось 55 лет, друзья не смогли долее сдерживать свое любопытство и нашли его. Антоний вышел из затвора и во вторую половину своей долгой жизни, не оставляя пустынножительства, сделал себя легко Доступным для всех, так что, по словам св. Афанасия в жизнеописании преп. Антония, «как врач, дарован он был Богом Египту». «Так он был возлюблен всеми; так все желали иметь его отцом». [ [258]] Обратим внимание: превращение уединенного отшельника в духовного отца произошло по инициативе не его самого, а других. Заметим также, что преп. Антоний был простым монахом–мирянином и никогда не был рукоположен в священный сан.

Преп. Серафим прошел подобный путь. Шестнадцать лет жил он обычной монастырской жизнью: после послушничества был пострижен в монахи, затем рукоположен иеродиаконом и затем — иеромонахом. После этого он удаляется на двадцать один год в уединение с почти полным безмолвием. В течение первой половины этого периода он жил в лесной лачуге; тысячу дней он провел на пне и тысячу ночей — на камне в непрестанной молитве. Отозванный своим игуменом обратно в монастырь, вторую половину этого периода он проводит в келье в строгом затворе, не выходя оттуда даже для посещения богослужений; по воскресеньям священник приносит ему Св. Тайны. Несмотря на сан священника, он не совершал литургию. Наконец, он покидает затвор, и в последние восемнадцать лет жизни двери его кельи открыты для всех приходящих. Он не сделал ничего, чтобы объявить о себе или созвать людей; люди сами стали приходить к нему, но коль скоро они приходили — иногда десятками или даже сотнями в день, — он не отсылал их ни с чем.

Итак, подумаем: без этого напряженного аскетического приготовления, без этого решительного бегства в уединение разве могли преп. Антоний и преп. Серафим исполнять в такой же мере роль духовных руководителей своих современников? Нельзя сказать, что они удалялись с целью стать руководителями других. Они бежали не затем, чтобы приготовить себя для выполнения некоей задачи, но повинуясь непреодолимому стремлению быть наедине с Богом. И Бог принял их любовь, но затем послал их в качестве целительных средств в тот самый мир, откуда они бежали. Но даже если бы Он и не делал этого, их бегство все же было бы в высшей степени плодотворным и ценным для общества, ибо монах помогает миру прежде всего не тем, что он делает или говорит, но тем, что он есть, своей непрестанной молитвой, которая становится глубочайшей частью его существа. Если бы преп. Антоний и преп. Серафим не совершили ничего, кроме уединенной молитвы, они только этим одним сослужили бы своим собратьям величайшую службу. Тем не менее, как показал ход событий, Бог предназначил им послужить людям и более конкретным образом. Однако это конкретное и видимое служение было естественным следствием того невидимого служения, которое они исполняли своей молитвой.

«Стяжи дух мирен, — говорил преп. Серафим, — и тысячи спасутся вокруг тебя». Вот в чем смысл духовного отцовства. Утверди себя в Боге, а тогда и других приведешь к Нему. Человек должен научиться быть в одиночестве, научиться слушать в тишине своего сердца безмолвную речь Духа, чтобы открыть истину о себе и Боге. Тогда его слово будет со властью, поскольку оно будет словом, вышедшим из молчания.

Воспитанный общением с Богом наедине, старец способен исцелять одним своим присутствием. Он ведет и направляет людей в первую очередь не словом совета, но общением, жизнью и примером, который собой являет. Он учит настолько же своим молчанием, насколько и словом. «Авва Феофил Архиепископ пришел как–то в скит, и когда братия собралась, сказали авве Памво: 'Скажи что–нибудь Архиепископу, дабы он получил наставление'. Старец ответил: 'Если его не научило мое молчание, то он не получит пользы от моей речи'". [ [259]] Подобную историю рассказывали о преп. Антонии. «Три отца имели обыкновение ежегодно приходить к блаженному Антонию. Два из них спрашивали его о помыслах и о спасении души, а третий всегда молчал и ни о чем не спрашивал. После долгого времени авва Антоний говорит ему: 'Вот, ты столько времени ходишь сюда, а ни о чем не спрашиваешь меня'. Тот отвечал ему: 'Для меня, отец, довольно и смотреть на тебя!'". [ [260]]

Старец уходит не в глубь пустыни, а в глубину собственного сердца. Внешнее уединение, хотя и полезно, не является необходимым, и можно научиться ходить пред Богом, проводя жизнь в активном служении обществу. Преп. Антонию Великому однажды было открыто о враче в Александрии, равном ему по духовному уровню: «В городе некто подобный тебе, искусством — врач, который избытки свои отдает нуждающимся и ежедневно поет с ангелами Трисвятое». [ [261]] Повествование не сообщает нам, каким образом это было открыто Антонию, не называет имени врача. Одно ясно: непрестанная сердечная молитва — удел не одних отшельников; мистическая и «ангельская» жизнь возможна в городе точно так же, как в пустыне. Александрийский врач совершал свое внутреннее путешествие, не порывая внешних связей с обществом.

Можно привести много и таких случаев, в которых бегство и возвращение вовсе не так резко разграничены во времени. Возьмем, к примеру, младшего современника преп. Серафима, епископа Игнатия Брянчанинова (+ 1867). Начав с карьеры военного офицера, он в возрасте двадцати шести лет поступил в один деятельный и влиятельный монастырь близ Санкт–Петербурга. Менее чем через четыре года монашеского возрастания он уже был поставлен на руководящую должность — настоятеля монастыря, а еще через двадцать четыре года рукоположен в епископы. Четыре года спустя он уходит в отставку, посвятив оставшиеся шесть лет жизни отшельничеству. Здесь мы видим, что период активной пастырской деятельности предшествовал отшельническому уединению. Когда его назначили настоятелем, он, несомненно, ощущал себя крайне не готовым к этому служению. Тайное сердечное делание проходило у Игнатия во время долгих лет управления монастырем и епархией, но он сумел избежать внешнего влияния до самого конца своей жизни. [ [262]]

Житие еп. Игнатия может послужить примером для нас, хотя бы нам было и очень далеко до его духовного уровня. Под давлением внешних обстоятельств и обычно без ясного осознания того, что на самом деле с нами происходит, мы принимаемся за учительство, проповедь и пастырское руководство, не познав плодотворной глубины уединения и безмолвия. Но уча других, мы сами начинаем учиться. Постепенно мы осознаем свою неспособность врачевать раны человечества одними филантропическими программами, взыванием к здравому смыслу и психиатрией. Наша самодостаточность разбивается вдребезги, мы видим собственную непригодность для взятых на себя задач и начинаем понимать слова Христа о «едином на потребу» (Лк 10, 42). Вот момент, когда человек может стать на путь, ведущий к старчеству. Через опыт духовничества, через муки от ран своих пасомых он приходит к необходимости углубления в себя, восхождения по таинственной лествице Царства, по пути, на котором только и можно найти истинное разрешение мировых проблем. Конечно, немногие из нас, если вообще найдутся такие, дерзнут считать себя старцами в полном смысле слова, но если мы искренно и смиренно будем искать вход в «тайную келью» своего сердца, многие из нас смогут хоть в некоей малой мере причаститься благодати духовного отцовства. Пусть мы никогда не вели внешним образом уединенную или отшельническую монашескую жизнь (предоставим это воле Божией), но что действительно крайне важно для нас — это чтобы каждый видел нужду в сердечном отшельничестве.

Три дара духовного отца

Три дара в особенности характерны для духовного отца. Первый из них — прозорливость и рассудительность (diakrisis), способность проницать в тайны сердец и разуметь сокрытые глубины их, не осознаваемые самими их обладателями. Взор духовного отца проникает сквозь те привычные жесты и позы, под которыми мы скрываем нашу истинную личность от других и от самих себя; оставляя позади все эти обыденные мелочи, старец сталкивается лицом к лицу с неповторимой личностью, созданной по образу и подобию Божию. Эта способность — духовная, а не физическая; не какое–то экстрасенсорное восприятие или дар ясновидения, но плод благодати, предполагающий сосредоточенную молитву и неослабную аскетическую брань.

С этим даром прозорливости связана способность говорить со властью. Когда кто–либо приходит к старцу, последний уже знает — непосредственно и точно, — что тот хочет услышать. Сегодня мы переполнены словами, но в подавляющем большинстве случаев это беспомощные слова. Старец же произносит немного слов, а иногда и совсем ничего не говорит, но этими немногими словами или своим молчанием он способен изменить все направление жизни человека. В Вифании Христос сказал всего три слова: «Лазаре, гряди вон!» (Ин 11, 43), но эти три слова, сказанные со властью, смогли вернуть мертвого к жизни. В эпоху позорного обесценивания языка чрезвычайно важно заново открыть силу слова, а это означает — заново открыть сущность безмолвия, не как паузы между словами, но как одной из первичных реальностей. Большинство учителей и проповедников слишком много говорят, старец же отличается строгой бережливостью в языке.

Но чтобы слово обладало силой, необходим не только тот, кто говорит с авторитетностью личного опыта, но и тот, кто слушает с ревностным вниманием. Вопрошающий старца из праздного любопытства вряд ли получит от ответа большую пользу, но тот, кто приходит с горячей верой и с искренней глубокой нуждой, может услышать слово, которое преобразит все его существо. Речь старца по большей части проста в своем словесном выражении и лишена литературной изысканности; поверхностному слушателю она часто кажется скучной и банальной.

Дар прозорливости проявляется у духовного отца в практике так называемого «откровения помыслов» (logismoi). В ранней монашеской традиции послушник обычно ежедневно исповедывал своему отцу все помыслы, приходившие к нему в течение дня. Откровение помыслов гораздо шире, чем исповедание грехов, так как включает в себя еще и сообщение мыслей и побуждений, которые послушнику могут казаться невинными, но в которых духовный отец может увидеть скрытую опасность или какой–то особенный знак. Исповедание грехов имеет дело с прошлым, с тем, то уже случилось; откровение же помыслов, напротив, носит профилактический характер, обнаруживая наши logismoi (помыслы) до того, как они привели ко греху, и тем самым обезвреживая их. [ [263]] Цель такого откровения не юридическая (освобождение от вины), но — самопознание: оно дает возможность видеть тебе, каков ты есть на самом деле Наделенный даром прозорливости, духовный отец не просто ждет, когда послушник сообщит ему о себе, но сам открывает ему его помыслы, сокрытые от него самого. Преп. Серафим Саровский иногда отвечал на вопросы еще до того, как посетители могли их задать. Во многих случаях его ответ казался совершенно неуместным, даже бессмысленным и ничего не отвечающим, ибо преп. Серафим отвечал не на тот вопрос, который посетитель держал в уме, но на тот, который следовало задать. Во всех таких случаях преп. Серафим полагался на внутреннее озарение от Духа Святого. По его словам, он старался не решать наперед, что сказать в ответ, потому что тогда, когда делал так, его ответ представлял собой просто человеческое мнение, которое может быть ошибочным, а не мысль от Бога.

В глазах преп. Серафима связь между старцем и его духовным чадом сильнее смерти: он советовал своим детям продолжать открывать ему помыслы даже после его отшествия из этого мира. Незадолго до смерти он сказал матушкам, которых окормлял: «Когда я умру, приходите ко мне на могилку, и чем чаще, тем лучше. Будет у вас что–нибудь на душе, случится с вами что, приходите ко мне, как когда я был жив, поклонитесь до земли и сложите все ваши скорби на мою могилку. Поведайте мне все, и я услышу вас, и все ваши скорби улетят от вас. И как вы беседовали со мной, пока я был жив, так и потом. Ибо я живу и пребуду вовек».

Вторым даром духовного отца является способность любить других и делать их страдания своими. Об одном из египетских gerontes (старцев) кратко и просто сказано: «В нем была любовь, и многие приходили к нему». [ [264]] В нем была любовь — вот что необходимо для духовного отцовства. Безграничная прозорливость в тайны человеческого сердца, если лишена любовного сострадания, окажется скорее гибельной, чем плодотворной. Кто не способен любить других, не сможет их исцелять.

Любовь к другому означает страдание вместе с ним и за него — таково буквальное значение слова «сострадание». «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал 6, 2). Духовный отец — это тот, кто par excellence носит бремена других. «Старец, — пишет Достоевский в «Братьях Карамазовых», — это тот, кто берет вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю». Для него недостаточно дать совет. Он должен принять душу своих духовных чад в свою душу, их жизнь — в свою жизнь. На нем лежит обязанность молиться за них, и это постоянное предстательство гораздо важнее для них, чем любой совет. [ [265]] И его обязанность также — взять на себя их скорби и грехи, понести на себе их вину и отвечать за них на Страшном Суде.

Все это хорошо видно в одном из важнейших памятников восточной духовности — «Руководстве к духовной жизни» преп. Варсануфия и Иоанна. Эта книга состоит из 850 вопросов, адресованных двум палестинским старцам VI в., вместе с их ответами. «Знает Бог, — говорит преп. Варсануфий своему духовному чаду, — что нет ни часа, ни секунды, когда бы я не имел тебя в душе моей и в молитвах… Я пекусь о тебе более тебя самого… Я Рад был бы положить жизнь свою за тебя». Он так молится Богу: «Владыко! или вместе со мною введи и чад моих в царство Свое, или изгладь и меня из книги Твоей». Говоря о важности носить бремена друг друга, Варсануфий настаивает: «Я ношу ваши бремена и ваши падения… Вы подобны человеку, сидящему под тенистым древом… Я принимаю на себя ваше осуждение и благодатью Христовой, не оставлю вас ни в сем веке. ни в грядущем». [ [266]]

Читатели Чарльза Уильямса наверняка помнят принцип «заместительной любви», играющий главную роль в новелле «Схождение во ад». Ту же мысль находим у старца Зосимы у Достоевского: «Есть только один путь спасения — сделать себя ответственным за все людские грехи… сделать себя ответственным совершенно искренне за всех и за всё». Способность старца укреплять и утверждать других определяется его готовностью принять на себя этот путь спасения.

Но связь между духовным отцом и его чадами — не односторонняя. Хотя он носит бремя их вины и отвечает за них пред Богом, но это было бы невозможно без их собственной самоотверженной борьбы за свое спасение. Однажды некий брат пришел к преп. Антонию и сказал: «Помолись обо мне». Но старец ответил: «Ни я, ни Бог не сжалится над тобою, если ты не будешь заботиться сам о себе и молиться Богу». [ [267]]

Говоря о любви старца к своим чадам, очень важно в выражении «духовный отец» придавать слову «отец» его полное значение. Как в обычной семье отец и его отпрыск связаны узами взаимной любви, точно также и в «харизматической» семье старца. Однако прежде всего — это взаимоотношения в Духе Святом, и в то время как источник человеческой привязанности нельзя жестоко подавлять, эти отношения следует очищать от примеси эмоционального возбуждения и преображать. В этой связи примечателен рассказ из «Апофтегмата» («Достопамятных сказаний»). Молодой монах двенадцать лет беспрерывно присматривал за тяжело больным старцем. В течение всего этого времени старец ни разу не только не поблагодарил его, но и не сказал ни одного доброго слова. Лишь на смертном одре, когда к ним собрались другие старцы, он сказал о послушнике: «Это ангел, а не человек!»[ [268]] Этот рассказ ценен тем, что показывает необходимость духовной беспристрастности, хотя такое бескомпромиссное уклонение от всяких внешних выражений привязанности нехарактерно для «Изречений пустынных отцов» и тем более — для Варсануфия и Иоанна.

Третий дар духовного отца — способность изменять человеческие обстоятельства, материальные и нематериальные. Дар исцеления, которым обладали многие старцы, — один из аспектов этой способности. Говоря в самом общем смысле, старец помогает своим ученикам воспринять мир как сотворенный Богом, о котором Бог желает, чтобы он пребывал. «Можно ли слишком радоваться о делах Отца? — спрашивает Фома Трахернский — Он Сам во всем». Истинный старец усматривает присутствие Творца во всем творении и помогает Другим видеть это. По словам Уильяма Блейка, «если бы двери восприятия были очищены, всё предстало бы перед человеком таким, каково оно есть — бесконечным». Старец есть именно тот, у кого двери восприятия очищены. Для человека, живущего в Боге, нет ничего среднего и обыденного: он созерцает всё в Фаворском свете, преображенном любовью Христовой. «И что такое сердце милующее? — вопрошает преп. Исаак Сирин. — Возгорение сердца у человека о всем творении, о человеках, птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи у человека источают слезы от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения умаляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого–либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварию. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред, ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились; а также и об естестве пресмыкающихся молится с великою жалостию, какая без меры возбуждается в сердце его по уподоблению в сем Богу». [ [269]]

Всеобъемлющая любовь, как у преп. Исаака или старца Зосимы у Достоевского, изменяет свой объект, делая человеческие обстоятельства прозрачными для нетварных Божиих энергий. Некоторое представление об этом преображении дает знаменитая беседа между преп. Серафимом Саровским и Николаем Мотовиловым, одним из его духовных чад. Зимним днем в лесу преп. Серафим говорил Мотовилову о необходимости стяжания Духа Святого, и тот спросил его, как можно точно знать, что ты «в Духе Святом».

«Тогда о. Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:

— Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою!.. Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:

— Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли!..

Отец Серафим сказал:

— Не устрашайтесь, ваше Боголюбие! и вы теперь сами также светлы стали, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божиего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть… Что ж, батюшка, не смотрите мне в глаза? Смотрите просто и не убойтесь — Господь с нами!

Я взглянул после этих слов в лицо его, и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе, в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто–то вас руками держит за плечи, но не только рук этих не видите, не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный простирающийся далеко, на несколько сажен кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великого старца». [ [270]]

Послушание и свобода

Таковы, благодатью Божией, дарования старцев. Но каковы дарования духовного чада? Каков его вклад во взаимоотношения между отцом и сыном в Боге?

Говоря кратко, он со своей стороны приносит полное и безраздельное послушание. Классический пример послушания приведен в «Изречениях пустынных отцов»: один монах получил повеление воткнуть сухое дерево в песок и ежедневно поливать. Источник был расположен на таком расстоянии от его кельи, что он вечером уходил за водой и возвращался только к утру. Три года он терпеливо исполнял повеление своего аввы. По истечении этого срока дерево вдруг расцвело, выпустило листья и дало плоды. Авва сорвал плод, принес его в церковь и пригласил монахов отведать его, говоря: «Возьмите, ешьте плод послушания!»[ [271]]

Или вот другой пример послушания: авва позвал монаха Марка, когда тот переписывал рукопись, и Марк так быстро побежал на зов, что не успел дописать кружка буквы «о». В другой раз, увидев небольшого вепря, авва сказал Марку, испытывая его: «Видишь ли ты, сын мой, этого малого буйвола?» — «Вижу, авва», — отвечал он. «Как хороши у него рога!» — «Так, авва», — снова ответил он без колебания. [ [272]] К такого же рода уловкам прибегал авва Иосиф Панефосский, испытывая своих учеников: сначала он давал им нелепые задания, и только после исполнения их следовали осмысленные повеления. [ [273]] Другой geron (старец) приказывал ученику красть вещи из келий братии; [ [274]] еще один повелел своему ученику (который был не вполне искренен с ним) бросить своего сына в печь. [ [275]]

Подобные рассказы производят двусмысленное впечатление на современного читателя. Кажется, будто старец унижает ученика, лишает его права на суждение и нравственный выбор, обращается с ним как с ребенком или вообще не считает человеком. Нас преследует искушение возмутиться: и это свобода славы детей Божиих (Рим 8, 21)?

На это следует ответить трояким образом. Прежде всего, духовный сын входит в послушание своему авве не вынужденно, но свободно и добровольно. Задача старца — взять нашу волю в свою волю, но он может это сделать, только если мы по своему свободному выбору сами вверимся ему. Он не нарушает нашей свободы, но приемлет ее от нас как дар. Вынужденное подчинение лишено нравственной ценности; старец требует, чтобы каждый принес Богу свое сердце, а не внешние действия.

Добровольность послушания ярко выражена в обряде пострижения в Православной Церкви. На Евангелие полагаются ножницы, и послушник сам должен дать их настоятелю. Но тот снова кладет ножницы на Евангелие, и все повторяется заново. Только после того, как он в третий раз передаст ножницы, настоятель приступает к пострижению. Теперь у монаха нет никакого права сказать настоятелю и братии: «Вы подавляете мою личность и лишаете меня свободы». Никто у него свободы не отбирал, ибо он сам трижды передал ножницы настоятелю. Но совершенно ясно, что отдать свою свободу раз и Навсегда, единым жестом, невозможно. Ее отдают в течение всей жизни; возрастание во Христе измеряется самоотдачей. Мы призваны отдавать свою свободу снова и снова, каждый день и каждый час, и всегда по–разному. Это означает, что отношения между старцем и учеником не статичны, но динамичны, не остаются неизменными, но бесконечно разнообразны. Каждый день каждый час ведомый старцем ученик сталкивается с новой ситуацией, должен на нее откликнуться, то есть снова и снова отдавать себя.

Кроме того, следует сказать, что отношения между старцем и его чадом не односторонни, а взаимны. Старец открывает ученикам правду о них; они же слушаются его как старца. В большинстве случаев, о которых шла речь выше, подвижник не осознавал призвания к старчеству, пока к нему не приходили за духовным руководством другие. В этом суть взаимоотношений между старцем и учеником. У духовного отца нет никакой обязательной программы, которую он предлагает всем без исключения и исправно следует ей. Напротив, истинный старец с разными людьми будет говорить по–разному, он никогда не знает заранее, что ему сказать, поскольку говорит не от себя, а силой Святого Духа. Старец действует не «по правилам», а как того требует каждый отдельный миг. В каждую ситуацию он и его ученик входят вместе, и никто из них наперед не знает, каков будет исход, но оба предстоят в послушании Духу. И оба — духовный отец так же, как и его чадо, — должны учиться в пути.

Взаимность этих отношений иллюстрирует рассказ из «Достопамятных сказаний… " о «негодном» авве и его достойном духовном сыне. Ученик, например, застает своего авву в грехе блуда, но делает вид, что ничего не замечает и продолжает его слушаться; в конце концов, благодаря смиренному терпению ученика, духовный отец приходит к покаянию и начинает новую жизнь. В этом случае не духовный отец помог ученику, а наоборот. Конечно, это далеко не нормальное положение вещей, но такие случаи показывают, что ученик иногда призван давать не меньше, чем получать.

На самом деле рассматриваемые взаимоотношения не двусторонни, а трехсторонни, ибо третьим здесь выступает Бог. Наш Господь заповедал никого не называть отцом, потому что у нас один Отец, Который на небесах (Мф 23, 9). Старец — не непогрешимый судья и не конечная инстанция апелляции, но наш сослужитель живому Богу; не диктатор, но проводник и спутник на пути.

Истинный «духовный руководитель» в полном смысле этого слова один: Дух Святой.

Все это подводит нас к третьему утверждению. По традиции восточного Православия (в лучшем ее выражении), духовный отец всегда старается исключить любой вид принуждения и духовного насилия во взаимоотношениях со своими учениками. Если же, по внушению Духа, он говорит и действует со властью, то это — власть смиренной любви. Слова старца Зосимы в «Братьях Карамазовых» выражают существенный аспект духовного отцовства: «Когда ты в недоумении, особенно видя людские грехи, и думаешь: взять ли силой или смиренной любовью, всегда решай: возьму смиренной любовью. Если утвердишь ум свой в этом раз и навсегда, победишь весь мир. Смиренная любовь есть великая сила, она сильнее всего, и ничто не сравнится с ней».

Желая исключить всякое механическое принуждение, многие духовные отцы на христианском Востоке отказывались давать своим ученикам правила жизни, набор заповедей, которые можно было бы применять автоматически. Говоря словами современного католического монаха, «старец — не законодатель, а мистагог». [ [276]] Он ведет человека, не навязывая ему правила, но разделяя с ним его жизнь. «Один брат спросил Авву Пимена: со мною живут братья: позволишь ли мне давать им приказания? Старец отвечал ему: нет! (… ) Брат сказал ему: но они, отец, сами желают, чтоб я делал им приказания. Старец отвечал: нет, — но ты будь примером для них, а не законодателем». [ [277]] Та же мораль вытекает из истории с Исааком, пресвитером из Келлий. В молодости он жил с аввой Кронием и затем с аввой Феодором Фермейским, но никто из них не говорил ему, что он должен делать. Исаак рассказал об этом другим старцам, и те пришли с укоризной к Феодору. «Если хочет, — ответил авва, — пусть делает то, что при его глазах делаю я». [ [278]] Когда Варсануфия просили дать подробное правило жизни, он уклонился от этого: «Не желай получить от меня правила, ибо я не хочу, чтобы ты был под законом, но под благодатию». В других местах от пишет: «Ты знаешь, что мы никогда не возлагали уз ни на кого… Не понуждай произволения, но сей (слово) с надеждою. Господь наш не понуждал никого, но благовествовал, и кто хотел, тот слушал». [ [279]]

Не понуждай произволения. Задача духовного отца — не уничтожить свободу человека, но помочь ему узреть истину о себе; не подавить личность, но дать ей возможность» открыть себя, достичь полной зрелости и стать тем, что она в действительности есть. Если же иногда духовный отец требует безраздельного и, по–видимому, «слепого» послушания от своих учеников, это никогда не является для него самоцелью и не делается с намерением поработить их. Цель этой своего рода «шокотерапии» состоит в освобождении ученика от его ложной и иллюзорной «самости», чтобы он мог достичь подлинной свободы. Духовный отец не навязывает ему собственные идеи и образ жизни, но помогает ученику найти именно его, ученика, уникальное призвание. По словам бенедиктинца XVII в. Августина Бейкера, «руководитель не должен учить своему собственному пути, ни определенному способу молитвы, но так научить своих учеников, чтобы они сами нашли свой, соответствующий каждому, путь… Словом, он только Божий проводник и должен вести души по Божьему, а не своему пути». [ [280]]

И наконец, главное, что духовный отец дает своему ученику, — не свод записанных или устных правил, не медитативную технику, но отношения. В рамках этих отношений авва возрастает и меняется не меньше, чем его ученик, потому что Бог ведет их обоих. Временами он может снабжать ученика подробными устными указаниями, включая точные ответы на конкретные вопросы. В других случаях он откажется отвечать вообще — или поскольку считает, что данный вопрос не нуждается в ответе, или же потому, что сам пока не знает, как на него отвечать. Но и ответ, и отказ отвечать возможны лишь постольку, поскольку есть личные отношения. То, что не выразимо словами, можно передать при встрече лицом к лицу.

В отсутствии старцев

Что делать тому, кто не может найти духовного отца?

Во–первых, можно обратиться к книгам. Еще в XV в. преп. Нил Сорский жаловался на то, что опытного духовного руководителя встретишь теперь крайне редко, однако насколько больше было их в его время, чем в наше! Усердно ищи, настойчиво убеждает он, надежного руководства. «Если же невозможно найти такого учителя, святые Отцы заповедуют нам обратиться к Писаниям и слушать слова Самого Господа». [ [281]] Но поскольку свидетельство Писания нельзя отделить от продолжающегося свидетельства Духа в жизни Церкви, можно также обратиться к трудам святых Отцов, прежде всего, к «Добротолюбию». Впрочем, здесь есть явная опасность. Старец в своем руководстве учитывает внутреннее состояние каждого из своих чад, а книги дают одни и те же советы всем. Как может новоначальный распознать, подходит ли тот или иной текст к его ситуации?

Поэтому если он и не может найти духовного отца в полном смысле слова, ему следует, по крайней мере, постараться отыскать более опытного наставника в выборе литературы.

Далее, можно также посещать места, где Божья благодать проявилась особенным образом и где поэтому молитва бывает более сосредоточенной. Перед принятием важных решений многие православные христиане, которым не к кому обратиться за советом, отправляются в паломничество в Иерусалим или на Афон, в некоторые монастыри, к мощам святых, где молятся, чтобы Господь вразумил их. Именно так я иногда принимал трудные решения в своей жизни.

Третий способ — учиться у религиозных общин с установившимися традициями духовной жизни. При отсутствии личности учителя, монастырское окружение может послужить в качестве «аввы»; формирующее влияние оказывает на нас сам установленный дневной распорядок, в котором отводится свое место литургической и уединенной молитве, ручному труду, учебе и отдыху. [ [282]] По–видимому, главным образом именно этим путем преп. Серафим Саровский достиг духовных вершин. Хорошо организованные монастыри воплотили в себе — в доступной и живой форме — унаследованную ими мудрость многих старцев. И не только монахи, но и временные посетители монастырей испытывают на себе воздействие общинной жизни.

Вовсе не случайно в Египте IV в. тот вид духовного отцовства, о котором мы говорили выше, первоначально возник не в организованных общинах преп. Пахомия, но среди отшельников и полуотшельнических лавр Нитрийской горы и Скитской пустыни. В первых духовное руководство осуществлялось самим Пахомием, настоятелями каждого из монастырей и главами отдельных «домов» внутри монастыря. Устав преп. Бенедикта также предоставляет духовное руководство настоятелю и фактически не оставляет места какому–либо еще более «харизматическому» направлению. Со временем, конечно, киновитские общины впитали много от традиции духовного отцовства, развившегося среди отшельников, но нужда в нем в киновиях всегда была значительно меньшей именно потому, что этот вид монашества основан на общежитии и определяется уставом.

Наконец, прежде чем мы оставим тему отсутствия старцев, следует упомянуть о крайней гибкости отношений между старцем и учеником. Одни ученики могли видеть старца ежедневно и даже ежечасно, на совместной молитве, трапезе или работе, иногда жили в его келье, как часто бывало в египетской пустыне. Другие же виделись со старцем раз в месяц или раз в год; бывали и такие, кто посетили старца всего раз в жизни, и этого было достаточно, чтобы такая встреча направила их по истинному пути. Далее, существовало множество типов духовных отцов, причем лишь некоторые из них были чудотворцами наподобие преп. Серафима Саровского. Многие священники и миряне, которым недоставало в полном смысле дарования старцев, тем не менее были способны к духовному руководству другими людьми. И вместе с духовным отцовством и материнством всегда существовала возможность духовного братства и сестричества.

Многим кажется, что они не находят себе духовного отца из–за того, что они воображают себе его в некото–Ром определенном образе: они ждут преп. Серафима и поэтому не замечают руководителей, которых Бог действительно посылает им. Часто бывает так, что предполагаемые проблемы вовсе не так сложны, и на самом деле люди уже знают в глубине сердца, какой ответ Должен быть им дан. Однако этот ответ им не нравится, так как предполагает терпеливые постоянные усилия с их стороны. И вот они ждут deus ex machina, который одним волшебным словом сделает вдруг все простым Таким людям надо просто помочь понять сущность духовного руководства.

Современные примеры

В заключение хочу кратко вспомнить о двух старцах нашего времени, которых я имел счастье знать лично. Первый — о. Амфилохий (+ 1970), одно время бывший настоятелем монастыря ап. Иоанна на Патмосе, а позднее — духовным отцом женской монашеской общины, которую он основал недалеко от этого монастыря. Что особенно характерно было для него — это мягкость и теплота его любви и чувство спокойной, но вместе с тем ликующей радости. Жизнь во Христе, как он ее понимал, — не тяжкое иго и бремя, которое надо покорно нести, но личное общение, требующее сердечного пыла Он твердо противостоял всякому духовному насилию и жестокости. Лежа на смертном одре и прощаясь с монахинями, которых окормлял, он убедительно просил настоятельницу не быть слишком строгой с ними: «Они оставили все, чтобы прийти сюда, и они не должны быть несчастны». [ [283]] Когда я возвращался с Патмоса в Англию после принятия сана священника, он твердо говорил, что не нужно бояться ничего.

Второй пример — архиепископ Иоанн (Максимович), русский епископ в Шанхае, затем в Восточной Европе и наконец в Сан–Франциско (+ 1966). Почти карликового роста, с всклокоченными волосами и бородой, заикающийся, он очень смахивал на «юродивого во Христе»' Будучи постоянно в трудах и молитвах, он со времени принятия монашества не ложился ночью в постель, вырывая для сна случайные свободные минуты в течение суток. На босу ногу ходил он по парижским улицам, а однажды служил панихиду прямо на трамвайной линии неподалеку от марсельского порта. Пунктуальность была ему абсолютно чужда. Наиболее умеренные из паствы владыки Иоанна, сбитые с толку непредсказуемостью его поведения, не раз высказывали сомнения в его пригодности для административного епископского служения. Но при таком полном попрании обычных формальностей ему удавалось то, в чем другие, полагавшиеся на мирское влияние и опыт, терпели провал, как, например, когда вопреки всяким ожиданием и идя вразрез с системой квот, он обеспечил прием тысяч беженцев из России в США.

В личном общении он был чрезвычайно ласков и быстро завоевывал доверие маленьких детей. Особенно поражала сила его заступнических молитв. По возможности, он служил литургию ежедневно, причем она занимала в два–три раза большее, чем обычно, время из–за множества поминаемых имен. И когда он молился за людей, они никогда не бывали для него просто именами в длинном списке, но всегда личностями. Расскажу об одном характерном случае. У владыки Иоанна был обычай раз в год посещать монастырь Св. Троицы в Джорданвиле. В одно из посещений, когда он уже покидал монастырь, один монах дал ему записку с именами четырех тяжелобольных. Вл. Иоанн в течение года получал многие тысячи таких просьб помолиться. Приехав на следующий год в монастырь, он подозвал к себе этого монаха и, к величайшему изумлению последнего, извлек из глубины своей рясы измятую и изорванную ту самую записку. «Я молился за твоих друзей, — сказал вл. Иоанн, — но двое из них (он назвал имена) мертвы, а другие двое выздоровели». Так оно и было. Даже на расстоянии он умел разделять заботы своих чад. Один из них, о. (ныне архиепископ) Иаков, настоятель небольшого монастыря в Голландии, сидел как–то в своей комнате, не в силах заснуть в тревоге о чем–то Вдруг среди ночи зазвонил телефон: вл. Иоанн, находившийся в сотнях миль от этого места, звонил, чтобы сказать, что о. Иакову пора идти спать: «Ложись спать, а то, о чем ты просишь у Бога, непременно сбудется».

Такова роль духовного отца. Как выразил это Варсануфий, «я пекусь о тебе более тебя самого».

10. ЮРОДИВЫЙ КАК ПРОРОК И АПОСТОЛ

Он ничей сын, ничей брат, ничей отец, у него нет дома (… ). По сути, юродивый не преследует ни одной корыстной цели. Он ничего не добивается.

Юлия Де Бособр, «Творящее страдание»

Юродство — это символ погибших для мира сего людей, предназначение которых наследовать жизнь вечную. Юродство — не философия, но определенное восприятие жизни, бесконечное уважение к человеческой личности (… ), не продукт интеллектуальных достижений, а творение культуры сердца.

Сесил Колинз, «Проникновенность юродства» Юродивому нечего терять. Он умирает каждый день.

Матушка Мария Норманбейская, «Юродство»

Падение или восхождение?

В духовной традиции христианского Востока нет фигуры более парадоксальной, и даже, как считают многие, скандальной, чем «дурак Божий», юродивый Христа ради, по–гречески salos. Каждый, кто читал «Детство» Толстого, вспомнит яркое описание «Божьего юродивого» Гриши. Его портрет отнюдь не лестный, и Толстой не пытается скрыть противоречий, которыми окружена личность юродивого:

«Дверь отворилась, и в ней показалась фигура, мне совершенно незнакомая. В комнату вошел человек лет пятидесяти с бледным, изрытым оспой продолговатым лицом, длинными седыми волосами и редкой рыжеватой бородкой (… ). На нём было надето что–то изорванное, похожее на кафтан и на подрясник; в руке он держал огромный посох. Войдя в комнату, он изо всех сил стукнул им по полу и, скривив брови и чрезмерно раскрыв рот, захохотал самым страшным и неестественным образом. Он был крив на один глаз, и белый зрачок этого глаза прыгал беспрестанно и придавал его и без того некрасивому лицу ещё более отвратительное выражение. Голос его был груб и хрипл, движения торопливы и неровны, речь бессмысленна и несвязна (он никогда не употреблял местоимений) (… ). Это был юродивый и странник Гриша».

Сразу же бросается в глаза одна особенность: юродивый свободен. Гриша свободно заходит в помещичий дом и разгуливает, где ему вздумается. Далее Толстой указывает на таинственную, почти «апофатическую' черту Гришиной личности. Никто не знает наверняка, кто он такой:

«Откуда был он? кто были его родители? Что побудило его избрать странническую жизнь, какую он вел? Никто не знал этого. Знаю только то, что он с пятнадцатого года стал известен как юродивый, который зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри, дарит образочки тем, кого полюбит и говорит загадочные слова, которые некоторые принимают за предсказания».

Юродивый, как мы видим, лицо загадочное. Он свободен от обычных уз семейной жизни — «ничей сын, ничей брат, ничей отец» — бездомный, скиталец, часто изгнанник. Как правило, он не отшельник, напротив постоянно в толпе, среди простых смертных. И все же он в чем–то остается чужим, изгоем, он — на задворках цивилизованного общества, в центре мира — и не от мира сего. Юродивый свободен, он пришлый, и поэтому способен, как мы увидим, совершать пророческое служение.

Показательно, что Толстой приводит абсолютно противоположные мнения о Грише:

«Одни говорили, будто он несчастный сын богатых родителей и чистая душа, а другие, что он просто мужик и лентяй» [284].

Юродивый — загадочный, таинственный, всегда волнующий знак вопроса. Имея дело с юродством Христа ради, крайне сложно отличить гениальность от профанации, святую невинность от безбожного мошенничества. Божьего человека от шута, подзаборника или нищего. Возможно ли «проверить духовность»? Четкой границы между падением и восхождением нет.

Перенесемся на три столетия назад из России Толстого к России Ивана Грозного и Бориса Годунова. В своей книге «О государстве Русском» английский путешественник Джильс Флетчер описывает юродивых, которых он видел, проходя по улицам Москвы, во время своего приезда в 1588–1589 гг.:

«Даже в самые лютые морозы они ходят совершенно голыми, прикрываясь лишь клочком ткани, с длинными и взлохмаченными волосами, спадаюшими на плечи, многие из них носят металлические ошейники или цепи на груди. Юродивые принимают на себя эти лишения как пророки и люди большой святости, позволяющей им говорить свободно все, что они считают нужным, без Малейшей оглядки, хотя бы и самому «Его Величеству». Поэтому, если юродивый открыто обличает кого–нибудь, пусть даже самым беспощадным образом, ему никто не перечить, ибо это «по грехам». И если юродивый, проходя мимо прилавка, берет что–либо, чтобы потом по своему усмотрению кому–нибудь отдать, то ему дозволено потому, что он считается угодником Божиим, святым человеком».

И с чисто английским здравомыслием Флетчер добавляет: «Таких людей немного, ибо ходить раздетым в России сложно и холодно, особенно зимой» [285].

Нагота юродивых важна: это не проявление эксцентричности, она имеет богословское значение. В определенной степени юродивые возвращались к status ante peccatum, к непорочности Адама в раю до грехопадения, когда он был наг и не стыдился. В этом смысле юродивые напоминают boskoi — аскетов раннехристианских монастырей, питавшихся травой или побегами деревьев и живших обнаженными под открытым небом среди антилоп в согласии со всем животным творением. Такие нагие аскеты и по сей день живут на Святой горе: об одном из них рассказывает французский путешественник Жак Валентин в книге «Монахи горы Афон». Когда Валентин спросил некоего монаха о нагом аскете, тот ответил: «Мы свободны, и он так проявляет свою любовь к Богу» [286]. И снова мы сталкиваемся с упоминанием о свободе.

Важно также встречающееся у Флетчера указание на пророческое служение юродивого: «Их принимают за пророков». Полное нестяжание, добровольный отказ от любого внешнего статуса или безопасности, дает юродивому свободу говорить, когда другие, опасаясь последствий, предпочитают хранить молчание — говорить правду «без малейшей оглядки», даже самому «Его Величеству», царю–самодержцу. Позднее мы рассмотрим такой пример. Пока же, говоря об этой стороне юродства, нельзя не вспомнить заключенного Бобынина из романа Солженицына «В круге первом». На допросе у Абакумова, всесильного сталинского министра государственной безопасности, Бобынин говорит: «Я нужен вам, но вы мне не нужны». Абакумов изумлен: как глава секретной службы, он мог бы отправить Бобынина в ссылку, пытать его, уничтожить, в то время как у последнего не было ни малейшей возможности отомстить. Но Бобынин настаивает на своем. Абакумов, говорит он, может пугать только тех, кому есть что терять:

«У меня ничего нет, понимаешь? Ничего! Ты не можешь тронуть мою жену и ребенка — они убиты бомбой. У меня нет ничего на свете, кроме носового платка (… ). Ты забрал мою свободу много лет тому назад, и ты не можешь вернуть мне ее, потому что у тебя самого ее нет (… ). Ты можешь сказать старику — ты знаешь кому, там, наверху, — что у тебя есть власть над людьми, пока ты не отнимешь у них все, что у них есть. А когда ты все украл у человека, он уже больше не в твоей власти — он снова свободен» [287].

Христа ради юродивый тоже свободен по той причине, что ему «нечего терять»: но не потому, что у него все отобрали, а потому что он сам отрекся от всего. У него, как и у Бобынина, нет ни собственности, ни семьи, ни положения, и потому он может говорить правду с пророческой смелостью. Его нельзя прельстить славой, ибо он не тщеславен; боится же он одного Бога.

Феномен юродства Христа ради не ограничивается Одной лишь Россией. Начиная с IV столетия, он присутствует также в греческом и сирийском христианстве. Юродивых можно встретить и на христианском Западе, и даже вне христианской традиции, например, среди еврейских хасидов, исламских суфииев и дзен–буддистов [288].

Это универсальная фигура. В восточном христианстве одним из ранних проявлений, — а возможно, и самым ранним, — было не мужское, а женское юродство. Это неизвестная монахиня, описанная Палладием в «Лавсаике», которая жила в четвертом столетии в Верхнем Египте в женском монастыре Устава Св. Пахомия. Прикидываясь сумасшедшей, она обматывала голову тряпьем вместо монашеского куколя и в таком виде работала на кухне. Ей доставалась самая тяжелая и грязная работа, она была презираема, унижаема и оскорбляема другими монахинями. Однажды монастырь посетил известный аскет Питирим. Ко всеобщему удивлению, он упал к ее ногам, испрашивая благословения. «Она же сумасшедшая (sale)», — запротестовали монахини. «Это вы сумасшедшие, " — ответил Питирим. «Она ваша amma (духовная мать) — моя и ваша». Спустя несколько дней монахиня, дабы избежать почитания, скрылась, и больше о ней не слышали. «И куда она подалась, — добавляет Палладий, — куда исчезла или как умерла, никто не знает». Кажется, даже имя её никому не известно [289].

И снова мы видим, что юродивый неуловим: он никому не известен, таинственный, всем и всегда чужой.

В греческой традиции особым почитанием пользуются двое юродивых: святой Симеон Эмесский (VI в. ) и святой Андрей Константинопольский (IX в. ). Симеон — личность историческая. Он жил в середине или конце VI века, и о нем, в частности, упоминает его современник, церковный историк Евагрий [290]. Житие Симеона, составленное примерно в 40–е годы VII века святителем Леонтием, епископом Неаполя на Кипре, отчасти основывается на более раннем, ныне утраченном письменном источнике, однако вопрос о протографе по–прежнему остается открытым [291]. Я не стану здесь оценивать степени исторической достоверности этого памятника: в рамках нынешних рассуждений нам достаточно взглянуть на житие как на своего роду «икону», запечатлевшую наиболее характерные для православной традиции представления о юродивом Христа ради. Значительно большие сомнения вызывает фигура Андрея. Автором этого текста принято считать Никифора, пресвитера храма Айя–София в Константинополе, но когда он был написан — неясно [292], и практически все исследователи склонны считать его не более, чем «агиографическим романом» [293]. Но даже если житие Андрея — чистый вымысел, оно также может рассматриваться в качестве «иконы». В России Андрей известен, главным образом в связи с праздником Покрова Пресвятой Богородицы (1 окрября) Симеон был монахом, Андрей — мирянином; но их объединяет то, что оба они совершали свой подвиг юродства в городах: Симеон в Эмесе, Андрей в Константинополе, и оба только казались сумасшедшими, а на самом деле были истинными юродивыми Христа ради.

Насколько нам известно, первым Христа ради юродивым на Руси считается монах Киево–Печерской обители Исаак (XI век), чье сумасшествие было, скорее, настоящим, чем показным. Любопытно отметить, что многие русские юродивые имели иностранное происхождение. Так, святой Прокопий Устюжский (начало XIV века) был принявшим православие немцем; святой Исидор Твердислов Ростовский (XIII век) также, вероятно, происходил из немецкой семьи. Несомненно, иностранцем был святой Иоанн «Власатый» Ростовский (умер в 1581); еще в XVIII веке на его раке оставалась нетленной принадлежавшая святому латинская Псалтирь. Все эти примеры подтверждают высказанную ранее мысль о том, что юродивый — всегда пришелец и чужак. Но тут может возникнуть вопрос: так неужели юродство — это особое призвание пришедшего в Православную церковь западного человека? Впрочем, я сам мог бы привести несколько подобных примеров из жизни британского православия.

Золотой век российского юродства приходится на писанное Флетчером XVI столетие. Два наиболее известных юродивых того времени — святой Василий Блаженный (+ 1552) и святой Николай Псковский (+ 1576); оба были связаны с Иваном Грозным. После XVII века юродивых в русской культуре становится значительно меньше, да и реформированной на европейский лад России Петра Великого и его преемников «дураки Божьи» были не очень нужны. Но все же традиция не прервалась: в XVIII столетии прославилась блаженная Ксения Петербургская, вдова полковника, погибшего во время одной из петровых оргий (студенты до сих пор приходят помолиться на ее могиле перед экзаменами); в XIX — Феофил Китаевский, которого посетил император Николай I и духовная дочь преп. Серафима Саровского Пелагея, давшая пощечину епископу [294], а XX век открыл знаменитую Пашу Саровскую, которая в 1903 г., в дни прославления преп. Серафима принимала у себя последнего российского государя, У Паши был обычай класть много сахара в чай посетителям, если она прел видела их несчастную судьбу. Когда же к ней пришел будущий царственный мученик, юродивая положила в его чашку столько кусочков, что чай перелился через край. Но остались ли юродивые в Советском Союзе? (Статья написана в 1984 г. — Прим. пер. ) По словам недавних эмигрантов, Христа ради юродивых в России можно найти и по сей день: «Они скрываются или их скрывают», потому что, как только такого «странного человека» заметят, его тут же упекут в психбольницу [295]. У нынешних тиранов есть немало причин бояться свободы юродивых.

Чему же учит это служение, внешне столь эксцентричное, но по сути глубоко христианское? Чтобы это понять, обратимся к житию святого Симеона Эмесского, написанному святителем Леонтием; ибо помимо того, что это самое раннее и полное житие юродивого, у данного текста есть еще одно преимущество — прочная историческая основа. Кроме того, несомненное достоинство жития св. Симеона состоит в том, что оно представляет Христа ради юродивого во всём его шокирующем и вызывающем облике. Как известно, в крайних формах явление предстает во всей его остроте и становится более зримым.

Из пустыни — в город

Святой Симеон, Христа ради юродивый, родился около 537 г. или, по другим подсчётам, около 500 г. в «благословенном городе» Эдессе, (современная Урфа на юго–востоке Турции), главном центре сироязычного христианства. Будучи сыном состоятельных родителей, Симеон получил хорошее образование и свободно владел греческим и сирийским языками. В возрасте примерно двадцати лет, ещё холостой, он вместе со своей престарелой матерью отправляется в паломничество в Иерусалим. По–видимому, Симеон был единственным сыном в семье; его отец к тому времени уже умер. В Святом городе он познакомился с другим юношей из Сирии, по имени Иоанн, который также совершал паломничество вместе со своими родителями. Симеон и Иоанн сразу же стали неразлучными друзьями. Посетив святые места, они в сопровождение матери Симеона и родителей Иоанна вместе отправились домой. Когда же они проезжали долиной Мёртвого моря через Иерихон, вдруг заметили монастыри, видневшиеся вдали по берегам Иордана, и, поддавшись внезапному порыву, Иоанн предложил, а Симеон тут же согласился не возвращаться домой, а свернуть с дороги и стать монахами. Они придумали повод, чтобы отстать от своих спутников — и исчезли без объяснений; Симеон при этом оставил старуху–мать, а Иоанн — родителей и ждавшую его дома молодую жену. Их спутники попросту не поняли, что с ними случилось.

По атмосфере эта часть повествования Леонтия похожа, скорее, на сказку и, несомненно, менее исторична, чем последующие разделы жития, в которых идет речь о жизни Симеона в Эмесе. Интересно, что агиограф не пытается выставить Иоанна и Симеона в благоприятном свете, оправдать бессердечие и жестокость по отношению к ближним, да и по сути, к самим себе. Напротив, Леонтий изо всех сил старается подчеркнуть, что Симеон и Иоанн способны на сильные переживания. В его описании они предстают очень чувствительными людьми. Иоанн любил свою жену, Симеон был предан своей матери, и оба безмерно горевали из–за Разлуки с близкими. Но почему же тогда они так поступили? Житие предлагает простое объяснение. Монашество — это путь спасения.

«Случилось им подойти к перепутью, откуда ответвлялась дорога к святой реке Иордан. Здесь они остановились. Указывая Симеону пальцем на дорогу, ведущую к Иордану, Иоанн сказал: вот путь, ведущий к жизни» А затем, показывая на главную дорогу, по которой уехали их родители, он добавил: «Этот же путь приводит к гибели» [296].

Такое объяснение вряд ли устроит современного читателя. Разве семейная жизнь в миру не может стать путем, также ведущим в жизнь вечную? Как говорит в Великом каноне св. Андрей Критский:

«Брак убо честный и ложе нескверно,

Обоя бо Христос прежде благослови,

Плотию ядый и в Кане же на браце воду в вино совершая» [297].

Однако в Новом Завете есть немало других мест, на которые вполне могли сослаться Симеон и Иоанн в оправдание своего поступка. Так, Христос призывает нас «возненавидеть» отца и мать, жену и детей (Лк 14, 26) и не дает апостолам даже проститься со своими семьями (Лк 9, 61–62) — такова сила Божественного призыва. Случай в Иорданской долине проясняет одну характерную черту, отчетливо прослеживающуюся во всей жизни Симеона: стремление буквально понимать «трудные места» в Евангелии, отказ от всякого компромисса, максимализм.

Оставив родителей, Симеон и Иоанн пришли в монастырь аввы Герасима возле Иордана и в тот же день приняли от игумена монашеский постриг. Спустя два дня они решили покинуть киновию и уйти в пустыню, чтобы проводить там жизнь boskoi. Примечательно, что они решились на такой шаг, не испрашивая позволения игумена: юродивый никогда не отличался послушанием каким бы то ни было властям. Описываемая Палладием монахиня смиренна, но послушна ли она? Она не просит благословения игуменьи ни на притворное сумасшествие, ни на побег из монастыря. В случае с Симеоном и Иоанном, игумен был во сне предупрежден о предстоящем уходе и перехватил их у монастырских ворот, дабы преподать им своё благословение. Но даже если бы он не вышел благословить друзей, они всё равно бы ушли из монастыря.

Симеон и Иоанн спустились далеко вниз по течению Иордана и у слияния реки с Мёртвым морем нашли заброшенную келию, где и обосновались. Таким образом, хотя агиограф называет их boskos [298], это понятие в строгом смысле к ним не применимо, потому что, в отличие от настоящих пустынников, у них было, пусть примитивное, но всё же жилище. Вскоре они достигли состояния непрестанной молитвы. Обычно Симеон и Иоанн молились отдельно, отойдя друг от друга на расстояние брошенного камня: «Но если греховные мысли или чувство уныния (acedia) посещали одного из них, он спешил к другому, и вместе они молились Богу, дабы покинуло их искушение» [299].

Даже в дикой, суровой пустыне Симеон и Иоанн смогли сохранить частицы той дружбы, некогда соединившей их в Святом городе.

Так продолжалось в течение тридцати одного года. И вот, когда Симеону исполнилось 50 лет, он сказал своему сотаиннику: «Нет больше нам, брат, нужды оставаться в пустыне. Но, послушай меня, пойдём, послужим спасению других» [300]. Крайне напуганный таким предложением, Иоанн изо всех сил старался отговорить Симеона, но тот продолжал настаивать на своём: «Поверь мне, брат, что я здесь более не останусь, но иду и поглумлюсь над миром» [301]. Это место во многом проясняет армянская версия жития св. Симеона, где приведенная выше фраза звучит так: «… иду принести мир на землю» [302]. Иоанн же понимал, что путь, избранный Симеоном — вернуться из пустыни в город, чтобы «поглумиться над миром» — ему не по силам:

«Именем Божиим прошу тебя, дорогой брат, не бросай меня в моём несчастье. Я ещё не достиг такого совершенства, чтобы мог глумиться над миром. Но ради Христа, соединившего нас, не отлучайся от своего брата. Ты же знаешь, что после Бога я не имею никого, кроме тебя одного, брат мой» [303].

Кроме того, Иоанн предостерегал Симеона от возможной диавольской прелести. На что Симеон ответил: «Не бойся, брат Иоанн; я не сам избрал такой путь, но по Божьему повелению» [304]. И так, обливаясь горькими слезами, они расстались.

С этого времени начинается особый период в жизни Симеона — он надевает маску безумия. Об этом времени у нас сохранилось больше всего сведений. Когда Симеон вернулся из пустыни, ему было немногим более пятидесяти. Прежде всего он совершил паломничество в Иерусалим и молился у святых мест, «… чтобы дела его были сокровенны, пока он не преставится из этой жизни, дабы тем избежать человеческой славы, которая ведёт к гордости и тщеславию» [305]. Следовательно, он избирает путь притворного сумасшествия, прежде всего, для того, чтобы избежать славы и сохранить смирение. Но, кроме того, у Симеона были и другие мотивы.

Из Иерусалима он отправился в Эмесу (современный Хомс на западе Сирии) и там начал юродствовать:

«Подходя к городу, блаженный увидел на сорной куче дохлого пса; сняв пояс, он привязал пса за ногу и потащил за собой, как будто убегая. Так он прошёл через городские ворота. Поблизости от ворот была школа, и когда дети увидели его, то побежали за ним с криком: «Эй, юродивый монах!» И бросали в него камнями и били палками. На следующий день, в воскресенье, он вошёл в церковь при начале Литургии, имея за пазухой орехи. — Сначала Симеон начал щелкать орехи и гасить свечи, а когда хотели его выгнать, он, вскочив на амвон, бросал орехи в женщин, и едва с большим трудом могли изгнать его из храма. Он же, убегая, опрокинул столы хлеботорговцев, которые так сильно избили его, что он едва остался жив» [306].

Примерно такими были и все последующие поступки Симеона. То и дело он провоцировал окружающих бессмысленными и неприличными выходками. Он глумился над церковными правилами, публично вкушая мясо в дни Страстной Седмицы; следует заметить, что всё это время он расхаживал в монашеском облачении. Симеон скакал по улицам, сбивая людей, и разыгрывал из себя эпилептика. Некий купец нанял его присматривать за своей продуктовой лавкой, но при первой же возможности Симеон раздал все продукты и напитки нищим [307]. Затем он получил работу в таверне. Однажды, когда жена хозяина таверны спала одна, Симеон вошёл к ней в комнату, притворился, будто собирается раздеться, чем вызвал безудержную ярость её вошедшего вслед мужа [308]. (Но, заметим, у Симеона были особые причины так поступать). В другой раз, когда его друг Иоанн Диакон (не путать с другим Иоанном, спутником Симеона в пустыне) предложил пойти вместе искупаться в общественных банях, он ответил со смехом: «Да, пойдём, пойдём». Посреди улицы он скинул с себя всю одежду, обмотал её вокруг головы наподобие тюрбана и бросился прямо в женскую половину бани [309].

Сквозь всё повествование Леонтия доносятся отголоски Симеонова смеха. Он идёт по избранному пути легко и радостно, «… иногда прихрамывая, иногда подскакивая, иногда запрыгивая на стулья» [310]. Снова и снова в житии появляются слова «игра» и «играть»; Симеон играет юродивого в полном и истинном смысле этого слова. Кто знает, может быть, именно здесь, в насмешках Христа ради юродивого, в его очистительном смехе, кроется возможность истинной христианизации иронии, основание для богословия смеха.

Симеон идет, в основном, к изгоям, к презираемым и отверженным. Он проводит время в обществе актёров и актрис — представителей профессии, отнюдь не почитаемой в античном мире. Подобно Глэдстону, он посещает блудниц, устанавливает особые отношения с некоторыми женщинами, которых называет своими «подругами» [311]. Люди «почтенные» и благонамеренные возмущались поступками этого странного монаха; беднота и изгои увидели в нём настоящего друга и были к нему не просто снисходительны, но нередко выказывали подлинное сочувствие и любовь. Они находили его смешным и искренне заботились о нём. Да, Симеон бедствовал, но все же у него была крошечная, заброшенная лачуга, где он отдыхал по ночам. У Андрея Константинопольского и многих русских юродивых не было даже этого, обычно они спали в подъезде или на крыльце.

Леонтий наглядно показывает: безумие Симеона в Эмесе было напускным. На самом деле он никогда не терял рассудка, но умело прикидывался безумным. Окружающим Симеон нес всякий вздор, однако беседуя наедине с Иоанном Диаконом, он говорил серьёзно и связно. Днем он вертелся в толпе, дурачился, а с наступлением темноты удалялся в потаённые места, известные только одному Иоанну, где проводил ночные часы в молитве. Симеон был не только юродивым, но и молитвенником, молитвенником за город. Не случайно Иоанну довелось однажды увидеть, как молящийся Симеон стоит посреди «столпов огня, восходящих на небо, и огненное сияние вокруг него… « [312]. И тут же вспоминаешь авву Арсения из Достопамятных сказаний [313] и преп. Серафима, охваченного огнем во время беседы с Мотовиловым.

Заметим также, что у безобразий юродивого всегда есть свои пределы. На людях Симеон демонстративно ест скоромное, но втайне держит Великий пост гораздо строже, чем того требуют правила. Юродивый не схизматик и не еретик, а верное чадо Церкви: он может бросаться орехами во время Божественной Литургии, но он причащается Святых Христовых Тайн и не подвергает сомнению непорочное зачатие Христа–Спасителя или Его телесное воскресение! Он эксцентричен, но не аморален. Несмотря на то, что Симеон дни и ночи напролёт проводит в тавернах и публичных домах, он сохраняет совершенное целомудрие и чистоту, истинную девственность духа; ласкаемый блудницами, он не испытывает никакого вожделения и даже на миг не удаляет сердца своего от Господа [314]. После того, как Симеона выгнали из женской бани, куда он ворвался столь странным образом, его друг Иоанн спросил: «Что ты чувствовал, среди великого множества обнаженных женщин?», на что Симеон признался: «Всё равно, как дерево среди деревьев, так и я был среди них, не ощущая, что имею тело, не думая, что среди телесных существ нахожусь но вся моя мысль была устремлена на дело Божие и ни на миг не покинула Его» [315].

Дарованная ему в уединении пустыни непрестанная молитва оставалась с ним везде, где бы он ни появился в городе. Симеон обладал не только непрестанной молитвою, но и apatheia или бесстрастием — чистотой чувств, внутренней свободой, целостностью и цельностью души и тела. Он до конца шёл избранным в юности путём самоуничижения и умер в одиночестве в своей лачуге, укрытый хворостом, ибо у него не было ни постели, ни покрывала. Лишь два дня спустя друзья обнаружили его тело. Похоронен Симеон, как повествует Леонтий, был небрежно, «без псалмопения, без свечей и ладана», на кладбище для чужестранцев [316]. Даже в своей смерти юродивый остается чужаком.

«Пойду поглумлюсь над миром»

Но какова духовная ценность жизни Симеона, если у нее вообще есть какая–то ценность? Или же честнее будет повторить за Лукрецием: «Tantum religio potuit suadere malorum» — «Вот на какое зло может вдохновить религия»? Должны ли мы усматривать в притворном безумстве Симеона не более чем плачевное помрачение рассудка, представляющее интерес разве что для изучающих религиозную психопатологию, и не лучше ли просто обойти эту тему молчанием? Или всё же юродивый из Эмесы может чему–то научить нас сегодня?

Для начала обратим внимание на главную черту призвания Симеона к юродству. Как мы видели, он был монахом, отшельником, который после длительного пребывания в пустыне почувствовал, что призван вернуться в город. Пережив «полёт одного к Единственному», он возвращается, чтобы провести свои последние годы на улицах, в людных местах, в суете и шуме. Как и о св. Антонии, о Симеоне можно бы сказать, что его духовный путь — это полет и возвращение. Андрей и большинство русских юродивых, напротив, никогда не были ни монахами, ни пустынниками или отшельниками; вся их жизнь прошла «в миру». В некоторых случаях, как, например, с монахиней, описываемой Палладием, юродивый живёт в общежительном монастыре. Во всех трёх ситуациях есть нечто общее: юродивый идёт по избранному пути, постоянно соприкасаясь с другими людьми. Есть отдельные случаи, когда юродивый живет в полном уединении, но это, скорее, исключения из общего правила. В большинстве же случаев модель жизни юродивого примерно такова. У него есть внутренняя молитвенная жизнь, но о ней знают лишь немногие или не знает никто; во «внешней» же жизни он среди людей, вместе с ними, отдаёт им себя. Его призвание — общественное: жить с ближними и ради ближних.

Служение общественное, но при этом очень странное. Что именно заставило Симеона уйти в пустыню и надеть маску юродства? Здесь можно выделить три мотива. Первый — тот, который Симеон раскрыл своему сотаиннику в отшельничестве Иоанну: «Иду и поглумлюсь над миром». О двух других упоминает Леонтий: «Некоторые поступки он совершал для спасения людей и из сострадания (sympatheia), другие — для того, чтобы его духовный подвиг остался сокровенным» [317]. Итак, назовем основные причины, приведшие Симеона на путь юродства:

• юродивый глумится над миром;

• юродивый ищет путь смирения и уничижения;

• юродивый желает спасти других из чувства сострадания.

Далее мы рассмотрим каждое из этих свойств, чтобы в конце концов ответить на главный вопрос: было ли безумие Симеона притворным, или же оно — обязательный атрибут юродства? Может ли безумный почитаться юродивым Христа ради?

«Пойду поглумлюсь над миром». Мы лучше поймем эту сторону призвания юродивого, если вспомним начало Первого Послания к Коринфянам. Леонтий не случайно приводит эти слова в прологе к житию Симеона [318]: они составляют «кредо» Христа ради юродивого:

«Немудрое Божие премудрее человеков [… ]. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым [… ]. Мы безумны Христа ради» (1 Кор 1, 25; 3, 18; 4, 10).

Выше, описывая, как Симеон оставил свою мать, мы говорили о его максимализме, желании понимать Евангелие буквально. Здесь мы сталкиваемся с таким же максимализмом. Юродивый буквально воспринимает слова апостола. Но так ли уж он глуп, когда допускает, что Павел, написав: «Будь безумным», — имел в виду именно то, о чём говорил? Как замечает Г. П. Федотов:

«Мы настолько привыкли к парадоксу христианства, что с трудом можем увидеть в страшных словах Павла нечто большее, чем риторическое преувеличение. Но Павел настаивает здесь на полной непримиримости двух порядков: мирского и Божьего. В Царстве Божием царствует полная противоположность нашим земным ценностям».

Христа ради юродство, продолжает Федотов, напоминает о необходимости обнажить разрыв между христианской истиной, с одной стороны, и здравым смыслом и нравственным чувством мира с другой» [319].

Вот какова цель «глумления» юродивого над миром. Всем своим образом жизни он свидетельствует о «непримиримости», фундаментальном несоответствии между двумя порядками или уровнями бытия: между этим настоящим веком и веком грядущим, между царствами мира сего и Царством Небесным, между — выражаясь языком св. Августина — «градом земным» и «градом Божиим». Юродивый напоминает о «полной противоположности ценностей»; в Царстве Божием — обратная перспектива, пирамида стоит на вершине. Это и есть буквальное значение покаяния: metanoia, «перемена мыслей» — не чувство вины, а кардинальная смена приоритетов, совершенно новое понимание. В этом смысле юродивый по преимуществу есть покаявшийся. По словам Ирины Горайновой, он «проживает жизнь в обратном порядке», он «живой свидетель анти–мира, возможности невозможного» [320]. Он по–своему переворачивает мир и строит его по Заповедям Блаженств.

Такая жизнь в обратном порядке» бросает, по словам Федотова, вызов «здравому смыслу» и «нравственному чувству» нашего падшего мира. Своей внутренней свободой, смехом, «игривостью», юродивый обессмысливает, осмеивает любые попытки свести христианскую жизнь к благопристойности и общепринятым моральным нормам. Он глумится над всеми формами законничества, превращающего христианство в свод «правил». Он непримиримо противостоит тем, кто, по словам Христоса Яннараса, «отождествляет веру и правду с секуляризованным представлением о моральной чистоплотности и внешнем приличии». Юродивый, продолжает Яннарас, «воплощает фундаментальную евангельскую идею: можно соблюсти весь закон, так и не освободившись при этом от своего биологического эго, от тления и смерти» [321]. В этой связи заметим, что в прологе к житию присутствует выразительное напоминание о величайшей ценности человеческой совести: Симеоном руководят не объективистские законы, а глас Божий звучащий в его сердце. В этом смысле юродивый, по выражению Сесил Коллинз, выказывает «бесконечное уважение к человеческой личности». Он свидетельствует о безмерном превосходстве личности над правилом.

Глумясь над миром, юродивый срывает маски лицемерия, разоблачает лицедеев, вскрывает за фасадом достоинства и благородства человеческое, слишком человеческое. Он — единственный, кто осмеливается сказать: А король–то голый!». Чтобы излечить окружающих от «благочестивого» самодовольства, ему нередко приходится прибегать к шоковой терапии. Но вместе с тем, он никогда не пытается поколебать веру ближних или заставить их усомниться в истинах Церкви, даже если сам нарушает пост или хулиганит во время Божественной Литургии. Юродивый, как уже говорилось о Симеоне, не схизматик и не еретик. Он не глумится над Священным Писанием, Символом веры, таинствами или иконами. Он глумится только над напыщенными и самодовольными особами, занимающими высокое положение в церковной иерархии, и над угрюмыми обрядоверами, путающими внешние жесты с внутренним благочестием. Протест его не деструктивный, но освобождающий и созидающий. «Глумясь» над миром, юродивый, как очень точно говорит армянская версия жития Симеона, в то же время «приносит мир» в мир.

В своем глумлении над падшим миром юродивый предстает как эсхатологическая фигура, утверждающая первенство века грядущего. Он — «знамение», свидетельствующее, что Царство Христово не от мира сего. Это помогает понять, почему юродивые появлялись, в основном, в те времена, когда почти никто не отличал «кесарево» от Божьего, а христианство становилось частью общественного порядка. В первые три столетия нашей эры Церковь была гонима, и потому особой нужды в служении юродивого не было: в то время все христиане выглядели юродивыми в глазах власть имущих. Но когда нависла опасность смешения земных царств с Царством Небесным, как это случилось, начиная с IV века, в христианизированной Восточной Римской Империи или в сакрализованном московском самодержавии XVI столетия, юродивый стал необходим. Как и монашествующий, он оказывается противоядием «христианству», которое охотно идет на сговор с миром.

Как знамение и свидетель Царства Небесного, юродивый во многом похож на ребенка, о чем напоминает греческая пословица: «Устами младенцев и юродивых глаголет истина» [322]. В России существовал обычай приносить юродивым детей для благословения. Св. Исаак, Христа ради юродивый Киевский, любил собирать вокруг себя детей и играть с ними; а в наши дни особую любовь к детям проявлял блаженный Иоанн (Максимович), которому были присущи многие черты юродивого Христа ради [323]. Благодаря своей свободе, невинности и девственности духа юродивый — это тот, кто стал «как Дитя» (Мф 18, 3) и познал все тайны, которые Бог «утаил от мудрых и разумных» и «открыл младенцам» (Мф 11, 25). «Перед лицом Божества человек подобен ребёнку», — говорит Гераклит [324]; юродивый принимает эти слова в самое сердце; он играет, как ребёнок перед Божеством. В этом смысле он выражает нечто такое, что живет во всех нас, пока мы дети, и погибает, когда мы взрослеем, то, что нам необходимо заново открыть и вернуть в нашу жизнь. Но и играя, юродивый серьёзен, его смех граничит со слезами, ибо он в равной мере восприимчив и к трагедиям, и к комедиям мира. Он воплощает и радость жизни, и её печаль.

Иногда юродивого, как, например, Симеона Эмесского, любят, в основном, за его детскую невинность, «игривость».. Но гораздо чаще его боятся и ненавидят. Невыносимо видеть, с какой садистской жестокостью с ним обходится мир. Но за что же так бояться и ненавидеть юродивого? За то, что он свободен, а значит, мешает миру; за то, что он ни в чём не нуждается и не ищет власти, а значит, она не может его использовать.

Вот первый смысл юродства Христа ради. Юродивый свидетельствует об основополагающем различии между человеческой и Божественной мудростью. «Глумясь» над любыми формами законнической, общепринятой морали, он утверждает безусловную ценность человеческой личности. Он, как дитя, указует на Царство Небесное, которое, как известно, не от мира сего.

Подражание Божественному Юродивому

Вторая особенность призвания юродивого — желание сохранить смирение посредством добровольного умаления себя. Перед тем, как вернуться в мир, Симеон, боясь почестей, которые могут ему воздавать как святому, молится о том, чтобы «дела его были сокрыты» [325]. Мнимое сумасшествие и стало тем путём, следуя по которому он мог уклониться от почестей и скрыть свои дела. Эта черта особенно наглядно проступает в сюжете с женой корчемника: поскольку тот начал почитать Симеона как святого, юродивый сделал вид, будто хочет соблазнить его супругу [326]. Как следствие, он вызывает гнев, но тем самым хранит себя от гордыни.

Однако для самоумаления юродивого есть еще одна, более существенная, причина. Он желает, насколько это возможно, соединиться с уничиженным Христом, Который «был презрен и умален пред людьми» (Ис 53, 3). Юродивого необходимо рассматривать как личность, уподобляющуюся Христу, подражающую Господу Иисусу. По утверждению Сесил Коллинз, «величайшим юродивым в истории был Христос, [… ] Божественный Юродивый» [327]. Правда, полностью отождествлять юродивого со Христом нельзя. Христос не бросался орехами в Храмe, не сбивал людей на улицах, не притворялся эпилептиком и не разыгрывал безумия. Но в других отношениях Он вел себя так, что близкие родственники вполне могли счесть Его безумцем. «И, услышав, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя» (Мк 3, 21), — фраза, опущенная (что нисколько не удивительно) у Матфея и Луки. И хотя Иисус не был безумным и не притворялся таковым, Его поступки оскорбляли здравый смысл и нравственное чувство современников. Подобно тому, как Симеон вкушал мясо на Страстной Седмице, Он открыто и даже демонстративно нарушал предписания о субботе (Мк 2, 23). Как и Симеон, Он общался с теми, кого «порядочное» общество с презрением отвергало как грешников (Мк 2, 15–16; Лк. 7, 34; 19, 7), был особенно милосерден к женщинам сомнительной репутации, как, например, к грешнице у колодца (Ин 4, 7–26) или к жене, уличённой в прелюбодеянии (Ин 8, 11). Как и Симеон, Он опрокидывал столы торгующих в доме Божием (Мф 21, 12; Ин. 2, 15). Отказавшись возглавить политическую партию, умышленно отвергнув путь человеческой славы и мирской власти, наконец, избирая Крест, Господь, по мнению большинства Своих последователей, поступал как безумец.

В этом и состоит великое сходство между Спасителем и юродивым. Юродивый принимает соблазн и безумие Креста, который в то же время есть истинная премудрость (1 Кор 1, 23–24). Икона уничиженного Христа, юродивый безраздельно принимает кеносис Господа, соглашается на поношение и осмеяние, чтобы уподобиться своему Спасителю. Христос прославляем в страданиях, Он побеждает в унижениях и немощи. То же можно сказать и о юродивом. В мирском, секулярном понимании юродивый не достигает никаких прагматических целей, но с прагматической точки зрения Крест тоже был не нужен. В своём кенотическом максимализме юродивый предстает как глубоко Евангельская фигура. Он ежедневно умирает, а значит, каждый день воскресает из мёртвых, ибо Распятие неотделимо от Воскресения… Став иконой уничиженного Христа, юродивый вместе с тем икона великой радости Преображения.

Пророк и апостол

«Знамение» Царства Небесного, икона Того, Кто был «презрен и умален», юродивый, в–третьих, несет пророческое и апостольское служение. «Глуп прорицатель», — говорит Осия (Ос 9, 7), но это утверждение можно истолковать совершенно иначе: глупец (юродивый) — это прорицатель (пророк). Его юродство — это способ пробудить совесть окружающих. Притворяясь безумным, он занимается миссионерством, проповедует Благую Весть о спасении тем, до кого нельзя достучаться по–другому.

Вспомним, как Симеон объяснял своему сотаиннику Иоанну, почему он хочет вернуться в мир: «Нет больше нам, брат, нужды оставаться в пустыне. Но, послушай меня, пойдём, послужим спасению других» [328]. Для Симеона юродство было выражением любви к ближним. Он чувствовал себя «Боддхисатвой»: ему недостаточно было ходатайствовать о мире, удалясь от него, но из любви к миру он должен вернуться в мир. В прологе Леонтий раскрывает смысл его жертвенной любви: «Быв столь возвышен и возвеличен Богом» как пустынник, Симеон счёл недолжным пренебрегать спасением ближних; но, следуя словам Христа: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» — и, памятуя, что Христос, оставаясь неизменным, не отвергся принять образ слуги для спасения слуг, он подражал своему Владыке, отдавая собственную душу и тело, чтобы спасти других» [329].

Симеон отдаёт свою жизнь. Юродивый, как и монах, — мученик. Но это не внешнее мученичество крови, а сокровенное мученичество совести и сердца [330]. Юродивый спасает ближних не столько тем, что он говорит, сколько самим способом своей жизни. Он — живая притча, и убеждает в спасении не высокими словами и не искусными доводами, а состраданием. Или же, как пишет о Симеоне Леонтий: «Он вернулся в мир, желая оказать сострадание гонимым и спасти их» [331]. Юродивому чужды увещевания и укоры — он избирает путь солидарности. Вот почему Симеон проводит время с блудницами и всеми, кого фарисей гнушается, как «отбросов» общества. Симеон делит участь униженных и нелюбимых, неудачников и убогих, «собратьев и товарищей по нужде», говоря словами другого юродивого, Андрея [332]. И своей солидарностью он дарует надежду и исцеление. Подобно Христу, юродивый отправляется на поиски заблудшей овцы и выносит ее на своих плечах. Он спускается в яму, чтобы вытащить оттуда ближних.

Но здесь возникает вопрос: не мог ли Симеон обращать грешников более простым и привычным способом, не притворяясь ради этого безумным? Скорее всего, нет. Приди он в таверну и начни читать проповеди, кто бы стал его слушать? Он трогал сердца блудниц и пьяниц своими кротостью, игривостью, смехом. Когда Сесил Коллинз говорит о «дикой, болезненной нежности юродивых к страданию всех существ, живущих во Вселенной» [333], его слова вполне можно отнести к Симеону: за глумлением и отвратительными выходками в нем скрывается нежность ко всем отверженным. Он любит грешников, не попустительствуя при этом греху, и избегает малейших намёков на своё моральное превосходство. «И Я не осуждаю тебя» (Ин 8, 11): подобно Христу, юродивый не судит и не проклинает, и в этом его притягательность. По словам Леонтия, апостольская миссия Симеонова юродства оказалась вполне успешной: «Шутками он часто приводил развратниц и блудниц к законному браку [… ]. Других примером своей чистоты он склонял к покаянию и принятию монашества» [334]. Шутками, — а не укорами и не праведным гневом.

Особую любовь проявлял Симеон к еще одной группе изгоев — к «бесноватым», к которым крайне жестоко относился позднеантичный мир:

Он сочувствовал страданию одержимых нечистыми духами более, чем страданиям других. Часто он ходил с ними и вёл себя, как один из них; и проводя среди них своё время, исцелял многих из них своими молитвами» [335].

Он соучаствовал в страданиях. Призвание юродивого — это путь со–страдания в полном смысле этого, не очень–то популярного нынче слова, «таинственное и всемирное сострадание», как пишет Коллинз [336]. Симеон не пытается помочь с безопасного, недосягаемого расстояния, но приходит к бесноватым и полностью разделяет их участь. Молитвы юродивого целительны, потому, что он сам переживает всю боль тех, о ком просит. Его путь — это то, что Чарльз Уильмс называет путем «обмена» и «заместительной любви».

Об этом замечательно пишет Юлия де Бособр. Вот только почему бы вместо «русское», не сказать «христианское»?

«Как русское сострадание побеждает зло, исцеляет рану, уничтожает разрыв? В глобальном масштабе это просто невозможно; это вообще невозможно без потери положения. Такое делается только от человека к человеку; без каких–либо организаций или материальных пожертвований, но лишь полным самоотвержением [… ].

Тот, кто испытывает жалость к другому, должен покинуть насиженное место под солнцем в добропорядочном обществе и отправиться на поиски ближнего, где бы тот ни был — во тьме, во зле — и быть готовым остаться с ним там; если же в конце концов и вернуться, то только вместе с ближним и с его согласия.

Зло может быть побеждено человеком только путём знания, знания зла; и русскому сознанию представляется, что человек может познать что–либо исключительно через соучастие…

Цель юродивого — в страдании взять на себя часть зла. Это становится делом его жизни, ибо для русского человека здесь, на земле, добро и зло причудливо переплетены. Для нас это великая тайна земной жизни. Там, где царствует зло, должно быть и величайшее добро. Для нас это даже не гипотеза. Это — аксиома» [337].

Такова аксиома юродивого: без причастности нет исцеления; без соучастия спастись невозможно. Ту же аксиому открывают нам Воплощение и Гефсиманский сад.

Хотя иногда юродивый пророчествует и поучает более ясным образом, он, как правило, прибегает не к словам, а к символическим действиям. Это очень древняя традиция. Ветхозаветные пророки часто совершали эксцентричные и даже шокирующие поступки, за которыми, однако, крылся глубокий смысл. Исайя ходил нагишом (20, 2), Иеремия, как вьючное животное, носил ярмо (27, 2), Иезекииль пёк лепёшки на человеческом кале (4, 12), а Осия взял в жёны блудницу (3, 1). События подобного рода происходили и в жизни Симеона. Однажды, накануне большого землетрясения, он носился по Эмесе, ударяя по колоннам зданий. Некоторым зданиям он приказывал: «Стой», — и они действительно устояли; другим же говорил: «Ни стой, ни падай», — и те расселись пополам. Незадолго до мора Симеон ходил по школам и целовал детей, говоря: «Счастливого пути, дорогой мой», — но поступал так не со всеми. Учителю же он сказал: «Не бей тех детей, которых я целую, потому что им предстоит дальний путь». И когда началась эпидемия, все, кого он поцеловал, умерли от чумы [338].

Поразительные символические поступки отличают также и русских юродивых. Прокопий Устюжский носил в левой руке три кочерги, и по тому, как он их держал, крестьяне могли предугадать, хорошим или плохим будет урожай. За странными поступками Василия Блаженного скрывались пророчества: он уничтожал лавки некоторых купцов, ибо они торговали нечестно; он швырял камни в дома добропорядочных людей, потому что бесы, изгнанные изнутри, льнули к внешним стенам; он целовал углы домов, в которых творились «богохульства», ибо ангелы, не имея возможности войти в такие дома, в слезах стояли вокруг. А более всего ужаснуло его современников то, что он разбил камнем чудотворную икону Богородицы на Варваринских воротах, потому что никому не видимый бес приблизился к доске за святым изображением [339].

Итак, за дикими, непоследовательными поступками юродивого кроется глубокий смысл: они предупреждают о грядущей опасности или обличают тайные грехи. Абсурдность юродивого целенаправлена, за внешним идиотизмом таится проницательность и прозорливость. Многие сюжеты из жития Симеона свидетельствуют о свойственном ему diakrisis — даре проницательности или различения. Он разбивает сосуд с вином, в которое незаметно для других попала ядовитая змея [340]; он ведает тайные помышления сердец [341]; он читает мысли на расстоянии [342]. Иными словами, юродивый — живая совесть общества. Он — зеркало, в котором человек видит свое подлинное лицо, тайное он делает явным, подсознательное заставляет выйти на поверхность. Он — катализатор: оставаясь как бы в стороне, он тем не менее, помогает меняться другим.

Смирение в юродивом сочетается с дерзостью; он обладает пророческой харизмой обличения сильных мира сего. Свободный, привыкший к страданиям и лишениям, чужак, которому нечего терять, говорит, не боясь мести. В житии Симеона примеров протеста против властей нет, зато их можно найти в жизнеописании св. Андрея Юродивого [343], но чаще всего они встречаются в рассказах о юродивих, живших в XVI веке, в правление Ивана Грозного. Так, Флетчер приводит случай, произошедший во время Великого Поста, когда царь приехал во Псков. Навстречу ему вышел юродивый Никола и протянул кусок свежего мяса. Иван с отвращением отпрянул:

«Ивашка думает, — сказал Никола, — что мясо скотины в Великий Пост есть нельзя, а жрать людей, как делает он, можно?» — И грозя императору пророчеством несчастий, которые падут на его голову, если он не прекратит убийства людей и не уедет из города, юродивый спас тогда множество человеческих жизней» [344].

Так что Николай Федоров вполне справедливо характеризовал российский строй как самодержавие, ограниченное Христа ради юродивыми [345].

Невольные пророки?

Всегда ли сумасшествие Христа ради юродивых является мнимым и притворным, или иногда оно может быть примером настоящего психического заболевания? Данный вопрос предполагает, что существуют чёткие различия между здоровой психикой и умопомешательством; но только ли в этом дело? Называя одних людей «нормальными», а других — «ненормальными», не предполагаем ли мы, будто знаем, что такое «норма»? Но настолько, насколько эта грань всё–таки существует, думается, что безумие юродивого может быть только мнимым, и лишь в этом случае его поступки будут добровольно избранным юродством Христа ради, а не проявлениями недуга [346]. На самом же деле провести эту грань не так–то легко. Безумие Симеона было, конечно же, напускным, хотя один невролог, специально исследовавший текст Леонтия, предположил, что Симеон очень умело и точно имитировал симптомы настоящей мании [347]. Сумасшествие также представлено в житии как мнимое. Но в других случаях понять, что стоит за очевидными признаками, не так–то легко: так, Исаак Киевский (по крайней мере, часть жизни) и некоторые другие русские юродивые действительно страдали психическим расстройством. Поэтому рядом с теми, кто сознательно выбрал для себя роль безумца, очень важно заметить и тех юродивых, которые и в самом деле были подвержены психическим болезням. Неужто благодать Христова не может действовать и через них? Человек может быть болен психически, но здоров духовно, умственная отсталость отнюдь не противоречит нравственной чистоте. Таких людей, несомненно, стоит причислить к Христа ради юродивым, и у нас есть все основания полагать, что они получили от Бога дар пророчества, ибо пророк не всегда сознаёт то, о чём говорит. Как сказано о Каиафе в Четвёртом Евангелии: «Сие же он сказал не от себя, но, будучи на тот год первосвященником, предсказал, что Иисус умрёт за народ» (Ин 11, 51). Каиафа — пророк помимо собственной воли и желания. Умом он не понимает тех истин, о которых говорит, но изрекает больше, чем способен уразуметь. Если Бог, не посягая при этом на свободу пророка, может его устами возвещать недосягаемую для него истину, почему бы не предположить, что подобное происходит и с Христа ради юродивым? Даже если человек на самом деле психически болен, Святой Дух посредством его немощи способен исцелять и спасать других.

Опасности юродства

Иногда говорят, что юродивый идёт по канату, натянутому над адской пропастью. Его пророческая невинность может обернуться эксцентричным своеволием Слишком велик соблазн бежать от рутинных общественных норм, не устремляясь при этом к Царству Небесному. Истинных юродивых Христа ради крайне мало, и не случайно в православной традиции юродство считается крайне опасным призванием. У многих юродивых были ученики, но вряд ли нам удастся найти хоть один случай, когда юродивый намеренно выталкивает последователя на свой путь. Симеон Эмесский понял, что должен выйти из пустыни, чтобы «поглумиться» над миром; его сотаинник Иоанн решил остаться, так как чувствовал, что ему не хватит духовных сил: «Я ещё не достиг такого совершенства, чтобы мог глумиться над миром». Пустынножительство куда легче юродства. Недаром многие сомневались в призвании Симеона и подозревали, что «его пророчества исходят от сатаны» [348]. Но ему вряд ли удалось бы стать юродивым, если бы он не услышал, что его призывает Господь [349]. Так же и преп. Серафим Саровский постоянно напоминал о том, что юродство — это призвание, и не очень–то одобрял мечтания о таком пути:

«Иные приходили к старцу испросить благословения и одобрения своему желанию стать юродивыми Христа ради. Он не только не советовал этого, но сердито восклицал: «Все, кто принимают на себя подвиг Христа ради юродства, не имея на то особого призвания от Господа, впадают в прелесть. Едва можно найти хоть одного юродивого, который бы не впал в прелесть, не погиб или не вернулся в мир. Старец [в нашем монастыре] никогда никому не благословлял стать Христа ради юродивым. В моё время только один монах подавал признаки юродства: начал мяукать в церкви, как кот. Старец Пахомий [игумен] немедленно распорядился вывести его вон из церкви и отвести к монастырским воротам» [350].

Так стоит ли удивляться тому, что церковные власти крайне настороженно относились к Христа ради юродству. Так, Трулльский Собор (692 г. ) в своём шестидесятом каноне строго осуждает «лицемерно беснующихся и таковый образ действий по злости нравов притворно на себя приемлющих». В комментарии к этому правилу канонист ХII века Феодор Вальсамон заключает, что оно относится к Христа ради юродивым — и делает такой вывод, несмотря на то, что, по его мнению, наряду со злонравными» обманщиками вполне могут существовать истинные юродивые Христа ради [351]. Любопытна дата появления этого канона: он был принят примерно через полтора века после появления жития Симеона Эмесского и, возможно, выражает официальную реакцию на популярность этого текста [352]. А другой канонический источник, осуждающий юродство — «Толкования» Никона Черногорского — прямо упоминает житие Симеона: «Божественные законы осуждают предающихся юродству по образу великих Симеона и Андрея; подобное также запрещено и в наши дни [353]».

Однако, несмотря на все опасности, юродство существует и по сей день. В Православной Церкви по–прежнему находится место для этого необычного, но живительного призвания. И этому стоит только радоваться.

Хотя юродивые Христа ради не входят в церковную иерархию, они, несомненно, входят в «апостольскую иерархию» пророков и провидцев, духовных отцов и матерей, составляющих свободную, неуправляемую «харизматическую» жизнь Церкви. Но всегда ли мы готовы принять их в наши общины? Ведь община, которая не терпит юродивых, может однажды обнаружить, что захлопывает дверь перед лицом Божественного Юродивого, Самого Христа.

11. ВРЕМЯ: ТЕМНИЦА ИЛИ ПУТЬ К СВОБОДЕ?

Проповедь, произнесенная в университетской церкви Пресвятой Девы Марии (Оксфорд), в воскресенье, 11 июня 1989 года.

«Итак, смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, а как мудрые, дорожа временем… "

(Еф 5, 15–16)

Круг, линия, спираль

Поразительная, хотя зачастую остающаяся незамеченной деталь есть в Новом Завете: и в начале своего общественного служения, и в самом конце земной жизни, в последней беседе с учениками Христос говорит о времени. «Исполнилось время» (Мк 1, 15), поэтому начинается проповедь Царства; «Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в своей власти» (Деян 1, 17), — перед вознесением говорит Он апостолам. В самом начале и в самом конце рассказа о земной жизни Христа мы находим слова о времени. Время, исполнившееся во Христе, и время — тайна, по–прежнему сокрытая в Боге. Что же тогда оно для нас значит?

Тема времени красной нитью проходит через все евангельское повествование, и потому мы не вправе отнести ее к области чисто философских спекуляций. Она имеет самое прямое отношение к каждому из нас, и перед каждым стоит тот самый вопрос, над которым бьется Филипп Ларкин:

«К чему нам дни?

Мы обитаем в днях.

Они приходят, утром будят нас,

Все повторяется, все повторится снова…

Где жизнь дано прожить? В днях. Только в днях»[ [354]].

«К чему нам дни?» Вопрос не о том, «что такое время», но «к чему нам время»? Нас интересует не отвлеченная сущность времени, а его воздействие на нашу жизнь. Как нам следует с ним обращаться? Чем оно должно стать для нас?

Оскар Кулльман в своей классической работе «Христос и время «описывает два наиболее распространенных образа времени. Оно может представляться циклическим — в виде круга, кольца или колеса, или же линейным — образ прямого пути, реки или летящей стрелы. Не вдаваясь сейчас в различия между эллинской и иудейской картинами мира, скажем лишь, что первый способ представлять время — типично греческий (по словам Аристотеля, «само время кажется каким–то кругом»[ [355]]), тогда как второй преобладает в древнееврейском и древнеиранском сознании. Оба символа не только не исключают друг друга, но образуют разные грани одной и той же истины. Круг знаменует собой повторяемость природных ритмов, линия передает наше ощущение времени как направления, движения и развития. Но самое удивительное, что каждый из этих символов — «о двух концах». Движение по кругу можно переживать как спасительное возвращение к золотому веку и потерянному раю, а можно увидеть в нем лишь бессмысленную повторяемость, обреченность и тщету. Он может быть образом вечности — «огромное кольцо чистого и бесконечного света», — как называет его Генри Вэгэн, а может стать знаком ада, кругом замкнутым и порочным. Так же обстоит дело и с линейным представлением о времени. Действительно, линия может быть строго горизонтальной, а значит, нейтральной. Но вполне возможно представить себе наклонную линию, и в этом случае она будет направлена или вверх, или вниз. Осмысленная положительно, линия времени становится путем, ведущим к вершине святой горы, при отрицательном истолковании она — символ деградации, распада, движения «по наклонной вниз»: Facilis descensus Aver–ni.. [ [356]] Опять же двузначный образ.

Более удачный символ времени — это спираль, в которой соединилось все лучшее, что есть в линии и круге. Спираль точнее, чем круг или прямая, соответствует модели, которая преобладает в физическом мире, начиная от траектории движения галактик и заканчивая формами извилин человеческого мозга. Она отображает циклические ритмы природы, но круг в спирали не замкнут, и потому предполагает постоянное устремление к цели. Более того, спираль трехмерна, и таким образом может служить символом присущего всем нам пост–эйнштейновского ощущения бытия в пространственно–временном континууме. Св. Дионисий Ареопагит считал спираль совершеннейшей из всех форм движения, наиболее подобающей ангельским силам3; похоже думал живший в Италии в XIII веке странный пророк Иоаким Флорский — и я вполне готов согласиться с ними. Но тут же появляется новый вопрос: какая спираль? Ведь она может быть восходящей или нисходящей, либо, как обнаружил матрос в рассказе Эдгара По, и той, и другой одновременно. Что мы увидим в спирали времени — водоворот, затягивающий в небытие, или нескончаемый танец любви, уводящий «все выше и глубже»?

Противник или друг?

Как показывают эти три символа, наше переживание времени по сути амбивалентно. Что для нас время — противник или друг, темница или путь к свободе? Оно воздействует на нас двояко, но что мы предпочитаем видеть — цепь страданий или исцеление, угнетение или надежду, распад или созидание, разделение или путь к единству? Если верить второму изданию Оксфордского словаря цитат, время чаще считали опасностью для человечества, а не даром ему. У Шекспира оно — «жирный гробовщик», «завистливое, клевещущее время»[ [357]]; для Бена Джонсона время — «старый, лысый плут»; «Время с даром слез», — пишет Суинберн, а Теннисон называет время «маньяком, сеющим пыль». Иные, правда, именуют его более почтительно — «садовником» или «врачом», но таких меньшинство. Для Исаака Ваттона необратимость времени напрямую связана с переживанием ирреальности и невозвратимой потери:

«Стремительный поток времен Уносит вдаль своих сынов. Никто не помнит их имен, Как поутру не помнят снов. "

Столь же сумрачный образ времени находим и в Библии, в книге, где о нем говорится более всего — у Екклесиаста. Уже в Прологе мы видим, что время для Проповедника — бессмысленный круговорот, причина «трудов» и разочарований:

«Суета сует, сказал Екклесиаст,

суета сует, — все суета!

Что пользы человеку от всех трудов его,

которыми трудится он под солнцем?

Род проходит, и род приходит,

а земля пребывает вовеки.

Восходит солнце, и заходит солнце,

и спешит к месту своему, где оно восходит.

Идет ветер к югу,

и переходит к северу,

кружится, кружится на ходу своем,

и возвращается ветер на круги свои.

Все реки текут в море,

но море не переполняется;

к тому месту, откуда реки текут,

они возвращаются, чтобы опять течь.

Все вещи — в труде…

и нет ничего нового под солнцем» (Екк 1, 2–9).

Однако можно заметить, что в других книгах Писания о времени говорится менее враждебно. Да и сам Проповедник в последующих главах связывает время с красотой и вечностью: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом… Все соделал он прекрасным в свое время и вложил мир в сердце их… «[ [358]] (Екк 3, 1; 3, 11). Положительное отношение ко времени окончательно закрепляется в Новом Завете. «Время исполнилось» (Мк 1, 15), а значит, оно не бесцельно, а целесообразно;

Христос приходит в «полноте времени». Теперь уже оно не бессмысленно и своевольно, но его «Отец положил в Своей власти» (Деян 1, 7). Апостол Павел говорит о «времени благоприятном» или «времени благодати Божией» и потому им следует «дорожить» (Еф 5, 16). Бог сотворил «лета» или «эоны» времени (Евр 1, 12), и Он есть «Царь веков» (1 Тим 1, 17). Таким образом, библейское представление о времени однозначно: время — часть творения Божия, и потому оно — «хорошо весьма» (Быт 1, 31).

Рассекая мир времени

Если мы хотим сполна оценить красоту времени, нам необходимо постоянно держать в уме две очень важные истины. Во–первых, время и вечность не противоположны, а взаимозависимы, не исключают, но дополняют друг друга. Во–вторых, смысл времени раскрывается только во взаимоотношениях, в общении, в отклике и открытости другому. Время невозможно определять «от противного», как выражение человеческой предельности и способ ограничить нашу «вольность»; оно — выражение смысла человеческой личности, неотъемлемая предпосылка подлинной человеческой свободы и любви». Ключ к пониманию времен и сквозь призму этих двух истин дает нам воплощение Христово.

Время и вечность не противостоят друг другу. Трудно согласиться со второй частью утверждения Спинозы о том, что «вечность не может ни определяться временем, ни иметь ко времени какое–либо отношение»[ [359]]. Именно Боговоплощение стало той «точкой», в которой пересеклись «вневременное и время»[ [360]], как писал в «Четырех квартетах» Элиот. А в «Камне» Рождество Христово осмысливается им как событие, не просто происходящее во времени, но преображающее время:

«Тогда в предназначенный миг настал миг времени и во времени,

Миг не из времени, этим мигом сотворено время то, что зовут историей[ [361]]: ибо без смысла нет времени, А этот миг времени и придал ему смысл… «[ [362]]

«Пересекая, рассекая мир времени… " Эту же мысль находим и в «Протоевангелии, или Книге Иакова», когда Иосиф рассказывает о том, как в момент Рождества остановилось время:

«И вот я, Иосиф, и шел, и не шел. Я поднял глаза и увидел, что воздух замер в восхищении. Тогда я посмотрел выше, на самую вершину небес, и увидел, что небеса остановились, и птицы небесные застыли без движения. Я взглянул на землю и увидел трапезу и работников, возлежащих вокруг; их руки тянулись к трапезе, но жующие были как нежующие, и подносящие пищу как неподносящие, и глотающие как неглотающие, но лица всех были устремлены вверх. А вдали я увидел, как гонят овец, но вдруг овцы замерли без движения; и пастух поднял посох, замахиваясь на них, но его рука так и повисла в воздухе. И взглянул я на речной поток, и увидел детские губы над водой, но они не пили. Но вдруг все задвигалось, и пошло своим чередом». [ [363]]

Все, о чем в превосходной степени говорим мы в связи с Боговоплощением, будет столь же истинно и для любого момента времени. Вторжение вечности во время, которое произошло в момент Боговоплощения, неповторимо. Но каждый миг настоящего времени тоже открыт вечности; в любой миг вечность может нарушить привычный ход событий, вобрать в себя время и преобразить его. Она — не где–то там, за пределами времени, но в сердцевине каждого мига; только присутствие вечности придает времени подлинную ценность. Как считает один из исследователей христианского представления о времени, румынский православный богослов прот. Дмитру Станилоэ[ [364]], «вечность в равной мере пребывает во времени и вне его».

Платон был недалек от истины, когда называл время «движущимся подобием вечности»[ [365]]. Время и вечность (а, следовательно, пространство и бесконечность) не противостоят, а дополняют друг друга. Время и пространство суть измерения тварного мира, но они коренятся и обретают полноту лишь в предвечном, несотворенном бытии Божием. Пользуясь образом французского православного писателя Оливье Клемана, можно сказать, что между временем и вечностью заключен «брачный союз», иn rapportproprement nuptial. [ [366]] У Максима Исповедника можно найти суждение о том, что «внутренние основания (logoi, «смыслы») времени пребывают в Боге». [ [367]] «Божественная вечность, — пишет о. Станилоэ, — несет в себе возможность времени, тогда как время несет в себе возможность соучастия в вечности». Вечность поворачивается лицом ко времени и выходит навстречу ему, а время, войдя в вечность, преображается, но не исчезает.

Время как свобода любить

Обратимся теперь к нашему второму утверждению. Время в христианской перспективе — это одно из средств, с помощью которых Бог пробуждает и поддерживает нашу тварную свободу — свободу любить. Понятие свободы как Божией, так и человеческой, лежит в основе всего христианского учения о сотворении мира. «Бог воистину пребывает и действует только в свободе, — утверждает Бердяев. — Потому необходимо признать, что свобода сама по себе обладает сакральным свойством»[ [368]]. Как верно заметил Кьеркегор, «величайшее из всего, что дано людям, — это свобода и выбор»[ [369]]. Бог сотворил мир в свободе, и Он благоволил, чтобы сотворенные по Его образу существа тоже были свободны. Триединый Бог, Бог разделенной любви между тремя Лицами, пожелал, чтобы мы, люди, тоже соединились с ним во взаимной любви. Однако взаимная любовь предполагает свободу; там, где нет свободного выбора, не может быть и любви. Любовь нельзя навязать; ее можно только добровольно выбрать. Бог не может принудить нас Его любить. Любовь — это всегда предложение, на которое возлюбленному предлагают дать свободный ответ.

Населив мир свободными личностями, способными своей любовью откликаться на Его любовь, Бог пошел на то, чтобы в какой–то мере ограничить свое всемогущество. Он «отошел» от творения, «отстранился» от него настолько, чтобы оставить ему пространство для любви. Сотворение включает в себя и Божественное «самоограничение», которое живший в XVI веке еврейский мистик–каббалист Исаак Лурия называл словом «ziт–sum», т. е. «умаление» (contraction) или «самозаточение» (concentration)[ [370]]. Конечно, даруя жизнь свободным существам, наделенным правом отвергнуть Его, Бог неизбежно рисковал. Но не будь этого риска, мироздание осталось бы без любви. Как заметил Владимир Лосский, «решение сотворить человека по образу и подобию Божию было неизбежно связано с Божественным риском, но именно в нем всемогущество достигает своей вершины, или вернее сказать, превосходит ее добровольно принятым бессилием. Кто не рискует, тот не любит»[ [371]].

Этот Божий риск, или kenosis, присутствует уже в сотворении мира, но наивысшей точки он достигает в Боговоплощении. Избрав стать одним из своих творений, Творец соглашается быть совершенно беззащитным, всецело и без остатка разделить нашу, человеческую изломанность и боль. Ему было угодно, чтобы орудием нашего спасения стала не трансцендентная сила, а полное бессилие вочеловечившейся природы: «Сила моя совершается в немощи» (2 Кор 12, 9). Таков величайший парадокс христологии — Бог сильнее всего именно в слабости; Он предстает во всей полноте Божества лишь тогда, когда опустошает себя. Это очень хорошо понимал Григорий Нисский: «То, что всесильная сущность смогла снизойти до бессильного состояния человечества, доказывает Его всемогущество явственней, чем величайшие и удивительнейшие из чудес… Его нисхождение к нашей низости есть наивысшее выражение Его силы»[ [372]]. О том же читаем и у Нестория: «Всякое величие вырастает из самоотречения, а не из превозношения себя». [ [373]] Причина, по какой Бог избрал спасти нас не насильно, а лишь с нашего добровольного согласия, состоит в том, что Он нас любит и потому хочет, чтобы мы оставались свободными.

Только в этом контексте свободы и любви полнее всего раскрывается смысл времени. Время напрямую связано с «отстранением» или «умалением» Божиим, оставляющим нам, людям, свободу, чтобы любить. Это, если угодно, «пространство», которое позволяет нам свободно и по доброй воле идти навстречу Богу. «Се, стою у дверей и стучу» (Откр 3, 20), — говорит Христос. — «Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со мной» (Откр 3, 20). Бог стучит, но не ломится в дверь; Он ждет, пока мы откроем. Это ожидание Божие и составляет самый смысл времени. Как сказал о. Станилоэ, «Для Бога время измеряется продолжительностью «паузы ожидания» между тем, как Он постучал, а мы открыли». Бог взывает к нашей свободе: «Кого Я пошлю, кто пойдет для Нас?», — и ждет нашего добровольного ответа: «И тогда я сказал: Вот я. Пошли меня» (Ис 6, 8). Время — это промежуток между Божиим призывом и нашим откликом. Нам, людям, этот промежуток нужен для того, чтобы в свободе возлюбить Бога и друг друга; без него не мог бы начаться диалог любви. На уровне нетварной Божественной свободы взаимная любовь, существующая между лицами Пресвятой Троицы, есть выражение totum simul, предвечной одновременности, поэтому никакие временные промежутки здесь не нужны. Но на уровне тварной человеческой свободы любви нужно учиться, а всякое учение требует времени, о чем мы с вами, в университете, хорошо знаем. Положение, в каком находится человечество, очень точно выразил в своих «Песнях невинности» В. Блейк:

«Мы посланы сюда, чтоб глаз привык

К лучам любви, к сиянию небес. «[ [374]]

Таким образом, время — важнейшее измерение нашей тварной личностной природы, главнейшее условие возможности выбора в пользу любви. Именно время позволяет нам в свободе сказать «да» Богу, именно оно взращивает нашу любовь и помогает нам возрастать в ней. Точно так же следует понимать и смысл пространства: Бог «самоустраняется», чтобы оставить за нами свободу ответить Ему в любви. Это дает нам, по словам о. Станилоэ, «свободу движения…, свободу приблизиться или отдалиться». Вне времени и пространства мы не можем ощутить то самое «между», которое соединяет в любви «Я» и «Ты». И если в повседневной жизни мы зачастую склонны полагать, что время не соединяет, а разделяет, не высвобождает, а сковывает нас по рукам и ногам, то это лишь потому, что мы — часть падшего мира, в котором время связано с тлением и смертью. Но время, пусть и падшее, не только таково; даже нам, в нашем падшем состоянии удается заметить отблески его изначального смысла — «времени даров» и нескончаемого чуда. Время сотворено Богом (а значит, как и все творение, «хорошо весьма»), и потому его невозможно презирать или отвергнуть, но оно должно быть искуплено вместе со всей тварью. Мы устремлены не во «вневременье», а в преображенное время. Правда, в Апокалипсисе ангел возвещает, что «времени уже не будет», и некоторые склонны понимать это как предупреждение о том, что «отсрочки нам уже не дадут», но упразднено будет лишь падшее время смерти (ср. Откр 21, 4). Тем более что там же, в Апокалипсисе, говорится, что в горнем Иерусалиме произрастет «древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой» (Откр 22, 7). Это может означать только одно: в вечном Царстве жизни будущего века порядок циклического времени не упразднится, но будет преображен. [ [375]]

Если смысл времени раскрывается во взаимоотношениях и любви, это значит, что подлинное время — совсем не то, которое механически отсчитывают часы или календарь. Подлинное — живое, личностное, бытийное время, определяется не продолжительностью, а целенаправленностью. Истинное время, kairos, скорее, нежели chronos, не предопределенное движение колесницы по кругу, а непредсказуемые, но всегда решающие моменты возможности, наполненные смыслом моменты открытия, когда, как увидел в «Протоевангелии» Иосиф, время на часах вдруг застывает, ибо в него вторгается вечность. Время — это не просто застывшая и неизменная схема, навязанная нам извне, но, сотворенное заново в нас самих, оно может стать выражением нашего внутреннего «я». Мы живем во времени — и время живет в нас. Мы часто говорим «потратить время», «убить время», но давайте сполна осознаем ценность и других, не менее привычных фраз, напоминающих нам о том, что время можно «найти», «отдать» и «сберечь».

«Ибо без смысла нет времени»

Наверное, вы заметили, что ход моих размышлений о времени несколько изменился. В поисках ответа на вопрос о том, что такое время, я вместо того, чтобы говорить о времени как таковом, перешел к рассуждениям о личностности, свободе и любви. Если рассматривать время как абстрактную «вещь», которая существует сама по себе, оно покажется чем–то совсем уж расплывчатым и зыбким. Всем нам хорошо знакомую трудность очень точно выразил Св. Августин: «Что такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему, — нет, не знаю». [ [376]] Чтобы понимать природу времени, нам необходимо принять в расчет множество самых разных событий, в том числе наш опыт взлетов и падений, опыт взаимоотношений, то, как мы учимся откликаться и отвечать. «Ибо без смысла нет времени», а значит, нет и «абсолютного времени», время связано с людьми и их внутренней жизнью. Время становится умопостижимо, только если мы рассматриваем его в цельном контексте жизни (и смерти), ибо эти два понятия — время и жизнь — во многих случаях взаимозаменяемы.

Однако и время на часах, и личностное время подсказывает мне, что пришло время заканчивать. Как мы видим, только Боговоплощение может дать ключ к пониманию времени. Этот «миг времени и во времени», как называет его Элиот[ [377]], показывает нам взаимозависимость между временем и вечностью. Только в перспективе вечности — sub specie aeternitatis — время обретает свое подлинное звучание и глубину. А кроме того, Боговоплощение — обращенное к нашей свободе деяние любви — определяет, как мы можем осмыслить время в категориях взаимности, взаимоотношений и диалога. Время, как бы мы его ни представляли — в виде круга, линии или спирали, — не тюремщик и не гробовщик, а страж нашей личности и защитник любви и свободы.

В Божественной литургии есть два момента, которые очень точно передают эти смыслы времени. Первый — перед начальным благословением, когда совершающий литургию священник произносит те самые слова, которыми возвестили о Боговоплощении ангелы: Слава в вышних Богу и на земле мир… " (Лк 2, 14), а дьякон отвечает ему: «Время Господу действовать» (Пс 119 (118), 126). В этом и состоит назначение времени — быть открытым вечности; время «исполняется», когда в привыч–ный ход вещей вторгается Божия вечность, Божие деяние, как это во всей полноте совершилось в момент Рождества в Вифлееме и совершается всякий раз в Евхаристии. А второй момент — перед пением Символа веры, когда дьякон возглашает: «Возлюбим друг друга, единомыслием исповемы», и верные в ответ исповедуют веру в Отца и Сына и Святого Духа. Именно таково подлинное основание времени — взаимная любовь по образу Пресвятой Троицы.

12. СМЕЕМ ЛИ МЫ НАДЕЯТЬСЯ НА СПАСЕНИЕ ВСЕХ? Ориген, св. Григорий Нисский и Исаак Сирин

«Бог не допускает зла, Он зло исправляет»

св. Исаак Сирин

«Любовь не может этого понести»

Каковы бы ни были наши нынешние познания, все равно остаются вопросы, на которые мы не можем ответить; но не задавать их себе мы тоже не можем. Пытаясь заглянуть за порог смерти, мы спрашиваем себя: как возможно существование души вне тела? Какова природа нашего бестелесного сознания между смертью и окончательным воскресением? Как связано наше нынешнее тело с «телом духовным» (1 Кор 15, 44), которое получат праведники в жизни будущего века? Наконец — и это самое насущное — мы спрашиваем себя, смеем ли надеяться на спасение всех? На этом вопросе я и хочу сосредоточиться. Даже если ответить на него так и не удается, сам поиск ответа существенно проясняет для нас взаимоотношения Бога с миром. Завершится ли история спасения примирением всех со всеми? Каждому ли творению в конце концов найдется место в единой Троице, в безначальном и бесконечном потоке взаимной любви между Отцом, Сыном и Святым Духом?

«Грех в нашей природе, Но все будут в порядке, Всё будет хорошо. "

Вправе ли мы подписаться под столь решительным утверждением св. Юлиании Норвичской, как это сделал Т. С. Элиот в последнем из своих «Четырех квартетов»?

Поставим вопрос более четко, обратившись сначала к словам православного русского монаха XX века, а потом к начальной главе книги Бытия. Волнующая нас дилемма предельно ясно сформулирована в следующем разговоре, записанном архимандритом Софронием, учеником старца Силуана из Афона:

«Для старца Силуана было особенно характерным молиться за умерших, томящихся во аде… Для него было несносным сознавать, что люди будут во «тьме кромешной». Помним его беседу с одним монахом–пустынником, который говорил:

— Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть в вечном огне.

Очевидно, ему доставляло удовлетворение, что они будут наказаны вечным огнем. На это старец Силуан с видимым душевным волнением сказал:

— Ну, скажите, пожалуйста, если посадят тебя в рай, и ты будешь видеть, как кто–то горит в адском огне, будешь ли ты покоен?

— А что поделаешь, сами виноваты, говорит тот.

Тогда старец со скорбным лицом ответил:

— Любовь не может этого понести… Нужно молить ся за всех[ [378]].

В том–то и состоит наша проблема. Старец Силуан взывает к Божьему состраданию: «Любовь не может этого понести». Отшельник же настаивает на человеческой ответственности: «Сами виноваты». Мы сталкиваемся с двумя явно противоречащими друг другу принципами: Бог есть любовь и человек свободен.

Как же следует понимать и как согласовать эти два принципа? Бог есть любовь, гласит первый, и эта Его любовь щедра, неисчерпаема, бесконечно терпелива. Это значит, что Он никогда не перестанет любить всякое созданное Им разумное творение, но милостиво будет хранить их до тех пор, пока они, быть может, через мириады лет, в конце концов, свободно и добровольно не обратятся к Нему. Но как в таком случае быть со вторым принципом, согласно которому — человек свободен? Где же место для выбора, если Божия любовь все равно восторжествует? Как можем мы быть подлинно свободными, если нам, в конце концов, не из чего выбирать?

Но посмотрим на эти вопросы несколько иначе. На первой странице Библии говорится: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт 1, 31). Итак, вначале было единство, все творение в полной мере было причастно истине, добру и красоте Творца. Так можем ли мы утверждать, что в конце будет не единство, а разделение (dualism)? Остается ли противостояние добра и зла, рая и ада, радости и муки? Если мы исходим из того, что Бог сотворил мир «хорошим весьма», но при этом соглашаемся с тем, что значительная часть Его разумных созданий будет на веки вечные отделена от Него и кончит невыносимыми муками, не предполагаем ли мы, что творение «не получилось» и Бог побежден силами зла? Устраивает ли нас такой вывод? Или мы, хотя бы призрачно, смеем видеть за разделенностью окончательное восстановление единства, когда снова «все будет хорошо»?

К. С. Льюис во всеобщее спасение не верил: «Не все будут искуплены, — писал он. — Это утверждение, как никакое другое во всем христианстве, я, будь моя воля, с большой радостью бы оттуда вычеркнул. Но оно находит полное подтверждение в Писании, особенно в словах Самого Господа; его всегда почитал за истину весь христианский мир, и оно согласуется с разумом»[ [379]]. Так ли прав Льюис? Действительно ли «универсализм» столь вопиюще противоречит Писанию, преданию и разуму?

Два «вектора» Писания

В Новом Завете, как мне кажется, несложно отыскать тексты, недвусмысленно предупреждающие нас о перспективе нескончаемых мучений в аду. Взять хотя бы три речения, которые приписывают непосредственно Христу.

Мк 9, 43; 47–48: «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геену, в огонь неугасимый. /… / И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает, и огонь не угасает» (ср. Мф 18, 8–9; Ис 66, 24).

Мф 25, 41 (из притчи об овцах и козлищах): «Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: «идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его».

Лк 16, 26 (слова Авраама, обращенные к богачу в аду): «И сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят».

Трудно и едва ли возможно говорить о жизни после смерти, не прибегая к метафорам и символам. Поэтому не удивительно, что во всех приведенных текстах используется метафорический, «образный» язык — «огонь», «червь», «великая пропасть». Конечно, метафоры не следует воспринимать буквально, но едва ли можно не заметить скрытый в них смысл: огонь, как сказано, «неугасимый» и «вечный»; червь «не умирает»; пропасть непроходимая. Если «вечный» (aionios, Мф 25, 41) на самом деле означает просто «вековой» — длящийся нынешний эон, но не переходящий в жизнь будущего века, и если пропасть лишь временно непроходима, то почему в Новом Завете об этом не сказано прямо?

Пожалуй, эти и другие «геенно–огненные» тексты лучше рассматривать на фоне других, реже цитируемых фрагментов Нового Завета, которые указуют, скорее, на «универсалистское» направление.

Параллель между всеохватностью греха, с одной стороны, и всеобщностью искупления, с другой, проводится в целом ряде посланий апостола Павла. Наглядней всего она представлена в Первом Послании к Коринфянам, где апостол Павел проводит аналогию между первым и вторым Адамом: «Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут» (1 Кор 15, 22). Несомненно, слово «все» в обеих частях этого предложения несет одинаковый смысл. Похожие высказывания содержатся также в Послании к Римлянам: «Посему как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни» (Рим 5, 18); «ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать» (Рим 11, 32). Можно бы возразить, что в этих трех текстах Павел имеет в виду лишь возможность всеобщего искупления смертью и воскресением Христовым. Но это еще не означает, что все будут или должны быть спасены: спасение зависит от сознательного выбора каждого. Можно сказать, что оно всем предложено, но не все его примут. На самом же деле, апостол Павел не просто предполагает возможность — он выражает твердое упование. Он не говорит: «может быть, все оживут», но — «все оживут». По меньшей мере, это вселяет в нас надежду на спасение всех. Следовательно, К. С. Льюис, утверждая бесспорный факт, что «не все будут искуплены», противоречит апостолу Павлу.

Та же нота безусловного упования еще отчетливей слышна в Первом Послании Коринфянам. Для Оригена это ключевой текст. Христос будет царствовать, утверждает апостол Павел, «доколе [Бог] низложит всех врагов под ноги Свои… Когда же все покорит Ему [Сыну], тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем» (1 Кор 15, 27–28). Фраза «все во всем» (panta en pasin), бесспорно, указывает не на окончательное разделение (dualism), а на всеобщее и окончательное примирение в конце времен.

Отметим также другой текст, существенно повлиявший на арминиан и Джона Уэсли: «Ибо это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим 2, 3–4). Здесь, конечно, можно сказать, что автор не утверждает неизбежно спасение всех, но лишь говорит, что это угодно Богу. Но вправе ли мы полагать, что Божия воля может быть нарушена? Выходит, и этот текст оставляет нам, по крайней мере, надежду на всеобщее спасение.

Итак, аппелируя к Писанию, необходимо принимать во внимание всю сложность и противоречивость его свидетельства. Не все в нем указывает в одном направлении, есть два противоположных «вектора». Некоторые /" тексты как будто бросают нам вызов. Бог призывает, а не принуждает. Я свободен в своем выборе принять или отвергнуть зов Божий. Будущее неизвестно. Что именно мне определено? Может быть, меня выдворят с брачного пира? Но есть и другие тексты, в которых столь же решительно утверждается верховное владычество Бога. В конечном счете, Бог побежденным быть не может. «Все будет хорошо», и в конце действительно Бог будет «все во всем». Наш выбор и всевластие Бога — таковы два «вектора» Нового Завета.

Бог — Вселенский целитель

Перейдем от Писания к традиции и обратимся сначала к автору, более, чем кто–либо в христианстве, связанному с традицией универсалистского мышления, — к Оригену Александрийскому. На протяжении веков его превозносили и клеймили с равной силой. Превозносил его, к примеру, его соотечественник, александриец Дидим Слепой, называвший Оригена «величайшим учителем Церкви после апостолов»[ [380]]. А св. Винсент Лоранский восклицает: «Кто не предпочел бы ошибаться вместе с Оригеном, чем быть правым с кем–нибудь другим?»[ [381]]. Неожиданное, хотя и типичное выражение противоположной точки зрения находим в истории, рассказанной основателем общежительного монашества в Египте св. Пахомием. Во время беседы с посетившими его монахами Пахомий не мог понять, откуда исходит «премерзкий запах». Вдруг он сообразил, откуда этот запах: его гости были оригенистами. «Узрел, и Бог мне свидетель, что все читающие Оригена и принимающие написанное им, будут ввергнуты в адову пучину. Их участь — тьма внешняя, где плач и скрежет зубовный… Соберите же все Оригеновы писания, какие у вас есть, и бросьте в реку»[ [382]]. К сожалению, совету Пахомия последовали слишком многие — труды Оригена безнадежно уничтожались, в результате чего несколько его главных сочинений дошли до нас не в греческом оригинале, а лишь в переводах. Печальная участь постигла, в частности, трактат «О началах», в котором Ориген наиболее полно излагает свое учение о конце мира. Поэтому нам ничего не остается, кроме как полагаться на латинский, причем не везде точный, перевод Руфина[ [383]].

К чести Оригена следует сказать, что он оказался смиренней своих главных критиков — Иеронима и Юстиниана. Ориген никогда не «вламывается» в глубины богословия, но благоговейно склоняет голову перед божественной тайной. Он даже мысли не допускает, что у него есть все ответы. Это смирение проявляется, прежде всего, в том, как он говорит о Последних Вещах и о грядущей надежде. «Конец или совершение есть объявление совершенных вещей, — пишет он. — Это обстоятельство напоминает нам, что всякий желающий читать об этом совершении или познавать его, должен приступать к размышлению о столь возвышенных и трудных предметах с умом совершенным и искусным. /… / Впрочем, мы говорим об этих предметах с большим страхом и осторожностью и более исследуем и рассуждаем, чем утверждаем что–нибудь наверное и определенно[ [384]]. "

Но при всем своем смирении Ориген, тем не менее, был осужден и анафематствован как еретик на V Вселенском соборе, созванном в Константинополе в 553 году в правление императора Юстиниана. Первая из направленных против него пятнадцати анафем гласит: «Если кто утверждает мистическое предсуществование душ и следующий из него чудовищный apocatastasis, да будет тому анафема»[ [385]]. Кажется, предельно ясно и недвусмысленно: вера в окончательное «восставление» (apocatastasis) всякого творения и всякой личности, т. е. вера во спасение всех, в том числе и самого дьявола, официальном постановлении Вселенского собора, т. е. наивысшего земного вероучительного авторитета, со всей определенностью названа еретической.

Однако существуют некоторые сомнения в том, что эти 15 анафем действительно были приняты V Вселенским собором. Они могли быть поддержаны «малым собором», собиравшимся в первые месяцы 553 года непосредственно перед началом основного собора. Но в таком случае они не обладают вселенской полнотой, даже если отцам Собора эти пятнадцать анафем были уже известны и они не пытались ни отменить, ни изменить их[ [386]]. Но независимо от этого, формулировка первой анафемы стоит того, чтобы ее рассмотреть. Речь идет не только об apocatastasis'e, т. е. восставлении, но о двух взаимосвязанных составляющих Оригенова богословия: о его рассуждениях о начале, т. е. о предсуществовании душ и предмирном грехопадении; и о его учении о конце, о всеобщем спасении и окончательном всеобщем примирении. Как видим, эсхатология Оригена непосредственно следует из его протологии — и обе они отвергаются.

То, что первая из пятнадцати анафем одной и той же фразой осуждает протологию и эсхатологию, вполне объяснимо — Ориген мыслит их как нераздельное единство. Он полагал, что вначале было царство logikoi или мыслящих умов (noes), существовавших до сотворения материального мира в виде бестелесных разумов. Изначально все logikoi пребывали в совершенном единстве с Создателем–Логосом. Затем произошло предвселенское грехопадение. Все logikoi, кроме одного logikos (ставшего человеческой душой Христа), отпали от Логоса и сделались кто ангелами, кто людьми, а кто и демонами, в зависимости от глубины падения. Они получили тела, отражающие степень их грехопадения: ангелы — легкие, эфирные, демоны — темные, отвратительные и люди — нечто среднее между тем и другим. В конце же, полагал Ориген, этот процесс расчленения будет пущен вспять. Ангелы, люди или демоны — все вернутся к единству с Логосом; изначальная гармония творения восстановится и вновь «Бог будет все во всем» (1 Кор 15, 28). Представление Оригена, таким образом, циклично — конец будет подобен началу.

Итак, первая из пятнадцати антиоригеновых анафем направлена, как уже было сказано, не только против учения Оригена о вселенском примирении, но против всего понимания им истории спасения — против идеи предсуществования душ, предмирного грехопадения и apocatastasis'a, рассматриваемой как единое и неделимое целое. Но предположим, мы отделили его эсхатологию от его протологии; предположим, что мы отвергли все рассуждения о царстве вечных logikoi; предположим, наконец, что мы придерживаемся общепринятого христианского представления, согласно которому никакого предсуществования души нет, но всякая новая личность обретает жизнь в единстве души и тела уже в момент зачатия эмбриона в материнском лоне (или вскоре после того). Но и в таком случае мы вполне могли бы принять учение о всеобщем спасении не как самоочевидную данность (чего, впрочем, не утверждал и Ориген), а как искреннее чаяние сердца, как предвосхищение и надежду. Тем самым мы размыкаем Оригенов круг и не подпадаем под упомянутые анафемы. Об этой возможности еще будет сказано в связи с представлениями св. Григория Нисского, пока же рассмотрим, как Ориген обосновывает конечный apocatastasis.

Многие убеждены, что вера во всеобщее спасение ущемляет данную нам свободу выбора, поскольку она подразумевает неизбежное торжество Божьей любви. Ориген, безусловно, предчувствовал возражения такого рода, тем не менее, при всей своей надежде и, может быть, даже вере в то, что Божья любовь в конце непременно победит, он никогда не умалял исключительной ценности человеческой свободы. Поэтому, утверждая, что «Бог есть любовь», он не забывает и о другом, дополняющем утверждении: «Человек свободен». Так, рассуждая о покорении всего Христу, а Христа — Отцу (1 Кор 15, 28), он замечает: «Это покорение будет совершаться некоторыми определенными способами, путем определенного научения и в определенные времена. При этом никакая необходимость не будет принуждать к покорению, так что весь мир будет покорен не силой, но словом, разумом, учением, призванием к добру, наилучшими учреждениями, а также надлежащими и соответствующими угрозами, справедливо устрашающими тех, кто пренебрегает своим здоровьем и заботою о своем спасении и пользе»[ [387]]. Ориген высказывается совершенно ясно: принуждения или насилия нет. Если Божья любовь, в конце концов, восторжествует, это произойдет лишь потому, что ее, свободно и добровольно, примет вся разумная тварь. Apocatastasis Оригена — не очередной вывод из некой умозрительной теории, это — надежда.

Здесь мы сталкиваемся с трудностью, которая часто возникает не только в связи со спорами о всеобщем примирении в конце времен, но и в связи со всем нашим христианским опытом в «настоящем времени», т. е. здесь и сейчас. Есть соблазн считать, что Божья милость и человеческая свобода неизбежно противоречат друг другу или даже исключают друг друга; потому нам нередко кажется, что чем сильнее благодать, тем меньше остается у нас свободы. Но разве это не ложная дилемма?

По словам Джона А. Т. Робинсона, «каждый может вспомнить случай, когда всевластная сила любви заставляла его ответить благодарностью. Но даже под столь странным принуждением разве чувствовал кто–нибудь свою свободу ущемленной, а себя униженным? Не в эти ли моменты человек (возможно, лишь на короткий миг) открывает дотоле неведомого «себя», его жизнь обретает полноту и целостность, непостижимым образом связанную с его откликом на любовь другого? И это верно всегда, каким бы крепким ни было это принуждение любви, и более того: чем крепче оно, тем вернее. Под «принуждением» Божьей любви во Христе каждый из нас раскрывается и осуществляется во всей своей полноте. Опыт поколений свидетельствует, что любовь может стать совершенной только в служении»[ [388]].

Несомненно, в жизни будущего века любовь Божия восторжествует в высшей степени. Ее победоносная сила — сила любви сострадающей — и потому ее победа не унижает, а возвышает нашу свободу.

Ориген особенно осторожен, когда говорит о спасении «сатаны и ангелов его». Совершенно ясно, что он рассматривает это не как данность, а лишь как возможность. В «Комментарии на Иоанна» он только ставит вопрос: «Поскольку люди способны раскаиваться и обращаться от неверия к вере, не отпугнет ли нас утверждение чего–то подобного и об ангельских силах?»[ [389]]. В сочинении «О молитве» Ориген всего лишь говорит о том, что в будущем веке у Бога есть замысел и о дьяволе, но каков этот замысел сейчас, мы не знаем: «Бог распорядится о нем, но как — мне не ведомо»[ [390]]. В трактате «О началах» этот вопрос оставлен на суд читателя:

«Против нас враждуют и противоборствуют именно эти существа, которые без всякой осмотрительности ниспали из лучшего состояния и к которым относятся так называемые дьявол и ангелы его, а также и прочие чины злобы, о которых упомянул апостол в чине противных сил. Но, спрашивается, некоторые из этих чинов, действующих под начальством дьявола и повинующихся его злобе, могут ли когда–нибудь в будущие века обратиться к добру ввиду того, что им все же присуща способность свободного произволения, или же постоянная и застарелая злоба, вследствие привычки, должна обратиться у них как бы в некоторую природу? Ты, читатель, должен исследовать, действительно ли эта часть (существ) совершенно не будет во внутреннем разногласии с тем конечным единством и гармонией, ни в этих видимых временных веках, ни в тех, невидимых и вечных?»[ [391]].

Здесь Ориген допускает две возможности: либо демоны все еще обладают силой свободной воли, либо они уже пересекли ту роковую черту, за которой невозможно раскаяние. Однако он не выносит приговор, обе возможности остаются открытыми.

Это наводит на любопытный вопрос, который я как–то задал одному греческому архиепископу. Нам предстояло провести четыре часа в дороге, и я надеялся таким образом скоротать время. Итак, если предположить, что дьявол, существо наверняка очень одинокое и несчастное, в конце концов может раскаяться и будет спасен, почему мы никогда не молимся за него? К моему разочарованию (так как в тот момент я не мог придумать никаких других тем для разговора), архиепископ разрешил мой вопрос быстро и безапеляционно: «Не лезьте не в свои дела», — отрезал он. И был прав. Для нас, людей, дьявол — вечный враг, и потому незачем вступать с ним в какие–либо переговоры, ни молиться о нем, ни вообще иметь с ним дело. Его спасение — не наша забота. Да, у дьявола свои отношения с Богом, о чем мы знаем из пролога книги Иова, когда «Противоречащий» появляется при небесном дворе среди «сынов Божиих» (Иов 1, 6–2, 7). Однако у нас нет ни малейшего представления о характере этих отношений, поэтому заглядывать в них бессмысленно. Тем не менее, даже если молиться о дьяволе не наша забота — это еще не означает, что он окончательно и бесповоротно исключен из милости Божией. Мы действительно не знаем. Говоря словами Виттгенштейна, «когда человек не может о чем–то говорить, он должен об этом молчать»[ [392]].

Самый сильный Оригенов аргумент в пользу универсализма содержится в представленном им анализе наказания. Чтобы прояснить его позицию, выделим три основные причины, какими обычно оправдывают применение наказания.

Первая причина — карательная. Принято считать, что злодей заслуживает страданий, прямо пропорциональных совершенному им злу. «Око за око и зуб за зуб» (Исх 21, 24) — только так может быть восстановлена справедливость. Однако этот принцип со всей категоричностью отвергает Христос в Нагорной проповеди (Мф 5, 38). И если нам, людям, Христос запретил таким способом наказывать наших собратьев, по какому праву мы приписываем мстительность и намерение карать Богу? Было бы кощунством предполагать, что Святая Троица обуяна жаждой мести. Да и в любом случае, как нам кажется, Бог поступил бы несправедливо, если бы стал налагать пожизненное наказание в качестве возмездия за ограниченную во времени глупость.

Вторая причина гласит: «наказание нужно для устрашения». Только перспектива адова огня способна удержать нас от злых поступков. Но, спрашивается, почему в качестве «пугала» для нас годится только нескончаемое, вечное наказание? Не достаточно ли пригрозить потенциальным злодеям мучительным, чрезвычайно долгим, но все же не бесконечным отделением от Бога? Как бы там ни было, но слишком очевидно, и особенно в наши дни, что угроза адова огня больше не срабатывает. Если мы надеемся своей проповедью христианской веры хоть сколько–нибудь серьезно повлиять на других, нам нужна не отрицательная, а положительная стратегия. Не лучше ли вместо жутких угроз попытаться пробудить в людях удивление Божьим миром и способность любить.

Остается третья причина — наказание исправляет нравы. Собственно, такое представление, как считал Ориген, приемлемо с этической точки зрения. Наказание нравственно, когда оно исцеляет злодея, а не только карает или удерживает от зла. Когда родители наказывают своих детей, или государство — преступника, целью должно быть только исцеление, исправление наказуемых. Собственно, ради этого, как убежден Ориген, и посылает нам наказания Бог; Он всегда действует как «врач наш»[ [393]]. Иногда доктор вынужден прибегать к крайним средствам, причиняющим мучения больному (особенно так было до открытия анестезии). Он может прижечь рану или ампутировать орган. Но всегда это делается с благой целью, ради того, чтобы вернуть больному здоровье. Так же и Бог, врачеватель душ наших, может посылать нам страдания и при жизни, и после смерти, но всегда движет Им нежная любовь, и цель у Него благая — омыть от грехов, очистить и исцелить нас. По словам Оригена, «ярость наказания Божьего служит средством для очищения душ»[ [394]].

Итак, если мы принимаем, что наказание есть средство исправления и врачевания (а только такие мотивы наказания «достойно и праведно» приписывать Богу), тогда очевидно, что оно не может длиться бесконечно. Если цель наказания — исцелить, значит, после выздоровления продолжать наказывать — бессмысленно. Но если допустить, что наказание будет вечным, трудно понять, как в таком случае оно может воспитывать или исцелять. Из вечного ада нет выхода, следовательно, нет и исцеления, значит, наказывать таким адом бесполезно и безнравственно. Итак, описанное нами (третье) представление о наказании несовместимо с понятием о вечных адовых муках, скорее, оно заставляет предположить нечто вроде посмертного чистилища. Но в таком случае оно будет не камерой пыток, а здравницей, не тюрьмой, а лечебницей[ [395]]. В своем величественном видении Бога как вселенского целителя Ориген убедительнее всего.

Избежавший осуждения универсалист

Страстное Оригеново желание спасения для всех навлекло на него подозрения еще при жизни[ [396]]. Тем не менее, некоторые из его духовных чад сберегли эту вселенскую надежду от забвения. Два наиболее выдающихся примера мы находим в конце IV века: Евагрий Понтийский, монах из Египетской пустыни, и св. Григорий Нисский, младший брат св. Василия Великого. Евагрий, по–видимому, поддерживал и отстаивал полноту учения Оригена о предсуществовании душ, предвселенском грехопадении и окончательном apocatastasis'e, за что и был осужден вместе с Оригеном в 553 году. Григорий Нисский, с другой стороны, отказался от Оригеновых предположений о предсуществовании души и предвселенском грехопадении[ [397]], но вместе с тем твердо держался его веры в окончательное восстановление и, что замечательно, за это не был анафематствован — ни в 553 году, ни в более новые времена. В своей надежде на то, что спасены будут все, Григорий Нисский, совершенно так же, как Ориген, непоколебим. Его высказывания напоминают известное утверждение Павла: «да будет Бог все во всем» (1 Кор 15, 28). «Когда долгими и кружными путями, — пишет Григорий, — грех, который теперь смешался и стал частью нашей природы, будет из нее окончательно изгнан, и когда все, что ныне погружено во зло, восстановится в своем первозданном облике, тогда все творение соединится в песни благодарения… Все это содержится в великой тайне Божьего Воплощения»[ [398]]. Григорий прямо говорит, что окончательное восстановление коснется даже дьявола.

Несмотря на столь смелое заявление, Григорий Нисский никогда не подвергался осуждению за ересь, наоборот, он почитается святым. Как такое могло быть? Возможно, он избежал порицания потому, что был братом Василия. Возможно, с ним обошлись иначе, чем с его учителем Оригеном, по той причине, что, поддерживая надежду Оригена на окончательное торжество добра над злом, он в то же время отказался от идеи пред–существования и тем самым избежал цикличности Оригеновой схемы. Но как бы там ни было, сам факт, что Григорий не был анафематствован, безусловно, знаменателен. Это наводит на мысль, что тщательно выверенное и отделенное от рассуждений о предвселенском грехопадении выражение вселенской надежды приемлемо даже в рамках строгой ортодоксии.

Я очень рад, что именно Св. Григорий Нисский является одним из покровителей центра экуменических исследований в Оксфорде, к которому я принадлежу.

Бич любви

Третьим из Отцов Церкви, отважившимся верить в спасение всех, был Исаак Ниневитянин, которого на христианском Востоке чтят и любят как «Исаака Сирина». Хотя он жил всего в третьем поколении после пятого Вселенского собора, его не затронули связанные с ним антиоригеновские анафемы, ибо, будучи членом Церкви Востока (Church of East)[ [399]] и проживая вдали от границ Византийской империи, в Месопотамии, он не был подданным Константинопольского императора и не считал собор 553 года вселенским. Не исключено, что он даже не знал о его решениях.

Особенно поражает то, как Исаак понимает ад. Он настаивает на том, что тексты Нового Завета об огне, черве, тьме внешней, а также о скрежете зубовном нельзя воспринимать буквально и в физическом смысле. Он говорит об аде или Геенне как о чем–то «иносказательном» (noetic) или «поучительном» (intelligible)[400]. Ад — это «результат», а не «реальность»[401], в то же время «тьма внешняя» — не место, а «состояние без благодати истинного знания и общения с Богом»[402]. «Будет плач души и скрежет зубов», — говорит Исаак, — и это такая печаль, вынести которую труднее, чем огонь»[ [403]]. Таким образом, скрежет зубовный в грядущем веке, не будучи физическим и материальным, означает внутреннее и духовное страдание. Мне припоминается история о проповеднике, с особым пристрастием распространявшемся о зубовном срежете. Одна из его пожилых прихожанок, по–видимому, не в силах уже этого терпеть более, крикнула: «А у меня нет зубов», на что проповедник сурово ответил: «Зубы будут обеспечены».

У Исаака есть ответ получше. На его взгляд, настоящее мучение в аду заключается не в горении на огне материальном, не в каком–либо физическом страдании, а в муках совести, которые испытывает личность, понимающая, что он или она отвергли Божью любовь:

«Говорю же, что мучимые в геенне поражаются бичом любви!

И как горько и жестоко это мучение любви! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение вящее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания.

Неуместна никому такая мысль, что грешники в геенне лишаются любви Божией. Любовь есть порождение ведения истины, которое (в чем всякий согласен) дается всем вообще. Но любовь силою своею действует двояко: она мучит грешников, как и здесь случается другу терпеть от друга, и веселит собою соблюдших долг свой.

И вот, по моему рассуждению, гееннское мучение есть раскаяние. Души же горних сынов уповают своими утехами»[ [404]].

Когда сорок лет назад, будучи еще студентом, я впервые натолкнулся на этот текст, я сказал себе: «Только такое видение ада осмысливает для меня все». Бог есть любовь, говорит нам св. Исаак, и эта божественная любовь неизменна и неиссякаема. Божья любовь вездесуща, она всеобъемлюща: «Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты» (Пс 139, 8). Значит, даже те, кто в аду, не отрезаны от Божьей любви. Но любовь воздействует двумя способами: радостью — на тех, кто ее принимает, и муками — на тех, кто ее отталкивает. «Наказание Божье есть обратная сторона Его любви», — говорит Джордж Макдональд[ [405]].

Следовательно, те, кто в аду, чувствуют как мучительную боль то, что святые чувствуют как беспредельную радость. Не Бог причиняет страдание тем, кто в аду, а они сами мучают себя, отказываясь в упорстве ответить на Его любовь. «Ад — это никогда больше не любить», — замечает Жорж Бернанос[ [406]]. «Божья любовь, — пишет Владимир Лосский, — будет невыносимо мучительна для тех, у кого нет внутренней потребности в ней»[ [407]]. Выходит, те, кто в аду, сами себя поработили и заточили в тюрьму. Наконец, вот что пишет К. С. Льюис:

«Существует лишь два типа людей… те, кто говорит Богу: «Да будет воля Твоя», и те, кому Бог в конце концов отвечает: «Да будет твоя воля». Все, кто в аду, выбирают последнее. Без этого личного выбора ада не было бы… Двери ада закрыты изнутри»[ [408]].

Теперь, если все это верно, — если, как говорит те, кто в аду, не отрезаны от Божьей любви, и если, как утверждает Льюис, они находятся в самозаточении, — не может ли быть так, что все они еще сохраняют надежду на искупление? (В Православной Церкви, кстати, есть специальная молитва за них, которая читается во время вечерни в воскресенье Пятидесятницы)[ [409]]. Если божественная любовь стучит неотступно в дверь их сердец, если эта дверь закрыта изнутри, то неужели, рано или поздно, не наступит час, когда они ответят на приглашение любви и откроют дверь? Если причина и> страдания в том, чтобы они поняли, как печален их грех против любви, не означает ли это, что в них еще есть искры добра и способность к раскаянию, исцелению?

Исаак, со своей стороны, был совершенно уверен, что это именно так. Во второй части «Слов» (уже считавшихся утраченными, но в 1938 году вновь найденных Себастьяном Броком) он говорит о «чудесном исходе» который готовит Бог к концу истории. [ [410]]

Главным образом, по двум причинам Исаак уверен в своем ожидании «чудесного исхода». Первая: он более страстно, чем даже Ориген, отвергает всякие рассуждения о мстительности Бога. Он считает это богохульством: «Невозможно, чтобы в таком Источнике любви, в Океане преизбыточествующего блага могла оказаться месть!» Когда Бог к нам суров, когда Он открывает Себя, чтобы нас испытать, Его цель при этом не кара и месть, а исправление и предупреждение болезни:

«Бог вразумляет с любовию, а не отмщает (да не будет сего!); напротив того, имеет в виду, чтобы исцелил образ Его, и не хранит гнева до времени. Этот вид любви есть следствие правоты, и не уклоняется в страсть мщения»[ [411]].

Во второй части [«Слов»] Исаак настаивает на том, что «Бог не из тех, кто мстит за зло, Он зло исправляет … Царство и Геенна — это материи, принадлежащие милосердию» (цитата, [ [412]]). Геенна есть не что иное, как место очищения, которое помогает исполниться Божьему плану — «чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим 2, 4).

Есть и вторая, более серьезная причина: Исаак убежден, что «Большие воды не могут потушить любви» (Песн 8, 7). «Даже злобе несчетных демонов, — пишет он, цитируя Диодора Тарсянина, — не превозмочь меры Божьего блага»[ [413]]. Неистощимая, беспредельная по своей сути Божья любовь, в конце концов, восторжествует над злом: «В Нем существует только сострадание и любовь, изливаемые на все творение, [любовь], которая неизменна, непреходяща, вечна… Ни одна частица, принадлежащая кому–нибудь из разумных творений, не будет потеряна»[ [414]]. Так, вместе с Юлианой Норвичской и ТС. Эллиотом, есть и в далекой Месопотамии человек, который не боится утверждать, что «Все будет хорошо, и все во всем будет хорошо».

Любовь и свобода

Таким образом, как мы установили, внутри традиции христианского Востока есть три выдающихся свидетеля, дерзающих надеяться на спасение всех. Несомненно, мы могли бы назвать таких свидетелей и на Западе, в частности, среди анабаптистов, моравских братьев, христодельфийцев. Однако нужно признать: как на Востоке, так и на Западе (на Западе, под влиянием св. Августина, пожалуй, в большей степени) голоса, раздававшиеся в пользу всеобщего спасения, составляют ничтожное меньшинство. Большинство христиан, во всяком случае, на протяжении XX столетия, считали, что подавляющая часть человечества закончит в вечном аду: «Ибо много званных, а мало избранных» (Мф 22, 14). Однако насколько обосновано такое предположение? Сверившись с Писанием и традицией, положимся теперь на здравый смысл. Итак, принимая во внимание все, что было сказано, выставим три аргумента за универсализм и четыре — против.

За всеобщую надежду

Сила божественной любви. Совершенно очевидно, что Бог–Творец, будучи бесконечно сострадающим, не скупится на милосердие и прощение, но безмерно терпит. Он никого не неволит, напротив, Он будет ждать до тех пор, пока все до одного из Его разумных творений добровольно не откликнутся на Его любовь. Божественная любовь превосходит все силы тьмы и зла во вселенной и в конце восторжествует. «Любовь никогда не перестает» (1 Кор 13, 8), она неистощима, ей не будет конца. Эта обращенность к непобедимости божественной любви, пожалуй, наиболее веский аргумент в пользу всеобщей надежды.

Сущность ада. Следующий аргумент выражает, в общем, ту же мысль, что и первый, но по–другому. Как уже отмечалось, Исаак Сирин считал, что ад — это не отречение Бога от людей, а отречение людей от Бога. Ад — не наказание, которым карает нас Бог, а состояние нашего ума, которое нас же и наказывает. Бог не запирает дверь перед теми, кто в аду, не лишает их Своей любви, но они сами по своей воле ожесточают свои сердца против любви. Значит, пока божественная любовь окружает тех, кто в аду, до тех пор остается для них и возможность однажды распахнуть свои сердца вездесущему состраданию, и когда это случится, они обнаружат, что Бог никогда не переставал их любить. «Если мы неверны, Он пребывает верен; ибо Себя отречься не может» (2 Тим 2, 13). Любовь — это Его природа, и Он не в силах перестать быть Тем, Кем Он есть.

Нереальность зла. Этот аргумент у нас уже была возможность, несколько выше, обсудить. «Я — Тот, Кто есть», — говорит Бог, согласно тексту Септуагинты, Моисею (Исх 3, 14), «Я есмь сущий» (ego eimi ho on). Бог есть Жизнь и Реальность, Он единственный источник существования. И наоборот, зло в строгом смысле — не–жизнь, не–реальность. Зло и грех не существуют самостоятельно, потому что они не «нечто», сотворенное Богом, они есть искажение блага, паразиты, они — не имя существительное, а имя прилагательное. Это наглядно показала Юлиана Норвичская в «Тринадцатом откровении», где говорится: «Я не видела греха, ибо верю, что в нем нет никакой жизни, никакого бытия, и его нельзя иначе обнаружить, как только в порождаемой им боли»[ [415]].

Итак, жизнь — благо, так как она есть Божий дар, и все, что существует, через проявления жизни сохраняет и связь с единственным источником бытия — Богом. Значит, ничто из того, что существует, не может быть злом полностью и абсолютно. Называть что–либо абсолютным злом было бы бессмыслицей, логической ошибкой, поскольку такие вещи совершенно нереальны и не могут существовать в действительности. Даже дьявол все еще находится в отношениях с Богом, ибо он существует. Таким образом, там, где есть жизнь, там есть надежда, хотя бы и для дьявола.

Возможно, третий аргумент касается не столько всеобщего спасения, сколько обусловленного бессмертия (conditional immortality). В конце Бог действительно станет «все во всем», но не потому, что все разумные создания уже спасены, а потому что в определенный момент закоренелые грешники просто перестали быть. Отрезав себя от Бога, единственного источника жизни, они превратились в не–бытие. Можно сказать, что в конце времен совершится воскресение к вечной жизни, а не к вечной смерти или, скорее, совершится воскресение к последней, уже не имеющей продолжения смерти, так как она истребится.

Многое говорит в пользу такого видения обусловленного бессмертия. Это замечательная возможность уйти от необходимости выбирать между всеобщим спасением и вечным адом. В IV веке ее поддерживал африканский писатель Арнобий Сиккский, но тем не менее, она находит слабую поддержку в ранней традиции. Возражение, обычно выдвигаемое против «обусловленников», основывается на том, что Божий дар жизни раз и навсегда определен и неизменен. Вроде того, что Бог никогда не идет на попятный: «Ибо дары и призвание Божие непреложны» (Рим 11, 29). В каждом разумном, одаренном свободной волей создании есть нечто уникальное и неповторимое, Бог никогда не переделывает одну и ту же вещь дважды. И эта уникальность может ли исчезнуть навсегда из вселенной?

Против всеобщего спасения

Свобода воли. Можно предположить, что, поскольку люди свободны, они вольны отказаться и от Бога. Его дары не отменяемы, Он никогда не отнимет у нас уже данную нам способность сознательно выбирать, и, значит, мы свободны говорить Ему «нет» хотя бы и целую вечность. Такое бесконечное неприятие Бога и есть истинная сущность ада. Так как существует свобода воли, то должна существовать также и перспектива ада как места вечного страдания. Уберите ад — и вы отвергнете свободу. Никого нельзя против его воли затолкнуть на небеса. По мнению русского богослова Павла Евдокимова, Богу все возможно, кроме одного — заставить нас любить Его[ [416]]. Как обращенность к силе божественной любви представляется наиболее веским аргументом в пользу всеобщего спасения, так обращенность к свободе воли представляется, несомненно, самым веским контраргументом. Характерно, что обе стороны в споре находят, пусть и разными путями, главную поддержку в одном: Бог есть любовь.

Роковая черта. Можно все же возразить, так ли уж много доказывает аргумент свободы воли? Поскольку Бог никогда не лишит нас свободы выбора, значит, те, кто в аду, сохраняют свободу воли, следовательно, для них всегда открыта и возможность раскаяния? Антиуниверсалисты обычно возражают, что есть некий рубеж — безвозвратная, критическая черта, за которой раскаяние становится невозможным. Бог не лишает осужденных на вечные муки их свободы, но очевидно, что злоупотребление этой свободой настолько глубоко проникло в них, что они уже не могут измениться, и поэтому навсегда остаются в отношении постоянного отвержения Бога. Бог не перестал их любить, но они сами утра–тили способность снова и снова отзываться на эту любовь.

Таким образом, мы можем провести параллель между святыми на небесах и осужденными в ад. Святые на небесах не утратили своей свободы, но свобода для них больше не означает возможности отойти от Бога и впасть в грех. У них по–прежнему есть свобода выбора, но их выбор — это всегда благо. Точно так же те, кто осужден в ад, все еще сохраняют оставшуюся свободу выбора, поскольку они не перестали быть личностями. Но их выбор — всегда зло, а значит, для них уже невозможно подняться в Царство Божие. Дьявол обладает свободой — но не свободой к раскаянию. Следовательно, в день Последнего Суда произойдет «великое разделение» — и пропасть между небом и адом станет навсегда непреодолимой.

Аргумент справедливости. Это обратная сторона божественной справедливости. Часто утверждается, что грешник должен радоваться вознаграждению (отплате) точно так же, как праведник. Если преступники не получают надлежащей компенсации, нравственной гармонии во вселенной будет нанесен урон. Я нахожу этот аргумент гораздо слабее двух предыдущих. Как справедливо настаивает св. Исаак Сирин, наши человеческие представления о карающей справедливости совершенно неприменимы к Богу[ [417]]. Он не есть Бог мести, а только милующей любви, Его справедливость есть не что иное, как Его же любовь. Он наказывает не с целью отплатить, а ради того, чтобы исцелить.

Моральный и пастырский аргументы. Наконец, о стороны антиуниверсалистов часто можно слышать, универсализм лишает христианскую весть неотложности ее и недооценивает настойчивости предупреждения, которое звучит в Новом Завете. Христос начинает Свою проповедь со слова «Ныне» (Лк 4, 21). «Вот теперь время благоприятное, — говорит Павел, — вот теперь день твоего спасения» (2 Кор 6, 2). «Ныне», «теперь эти слова означают настоящую жизнь, являющуюся для каждого из нас моментом возможностей и решений, временем судным и благоприятным, когда мы совершаем выбор, определяющий нашу судьбу в вечности. Но с другой стороны, если нам после смерти предоставляются неограниченные дополнительные возможности, если все мы, что бы ни совершали в настоящей жизни, все равно закончим в одном и том же месте, зачем же этот призыв проповедования христианской вести, эта необходимость обращения и покаяния здесь и сейчас? Если торжество Божьей любви неотвратимо, если нам, в конце концов, не из чего выбирать, то не становятся ли в настоящее время наши поступки, движимые нравственным решением, тривиальными и бессмысленными?

Ориген знал об этой трудности. Учение об apocatastasis'e он советует держать в секрете, ибо, открыто проповеданное среди незрелых людей, оно способно сделать их легкомысленными и равнодушными[ [418]]. Несомненно, по этой же причине христианский богослов, пиетист XIX века Готтлиб Барт замечает: «Всякий, не верящий во вселенское восстановление, упрямец, но всякий, научающий сему, осел»[ [419]]. Св. Исаак Сирин подходит к проблеме иначе. Он подчеркивает, что есть несоизмеримая разница для нас в том, ответили ли мы на божественную любовь здесь и сейчас или только спустя неисчислимое количество времени (aeons). Пусть муки ада и не вечны, но они остаются поистине ужасными: «Тем не менее [Геенна] горестна — даже если она ограничена в своих пределах: кто в состоянии ее вынести?»[ [420]].

Если самый веский аргумент в пользу всеобщего спасения обращен к божественной любви, а самый веский контраргумент — к человеческой свободе, значит, мы снова оказались перед дилеммой, с которой начинали: как нам согласовать два принципа: Бог есть любовь и человек свободен? Пока нам остается одно: твердо придерживаться в равной мере обоих принципов, осознавая при этом, что как они будут в конце концов согласованы — тайна, недоступная нашему пониманию. То, что говорил апостол Павел о примирении христианства и иудаизма, также применимо и к окончательному примирению всего творения: «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим 11, 33).

Когда в Оксфорде мне приходится ждать на станции поезд в Лондон, я иногда бреду к северному краю длинной платформы, пока не натыкаюсь на предупреждение: «Пассажирам переступать эту черту запрещается. Штраф 50 фунтов». В спорах о надежде на грядущее нам тоже необходимо предупреждение: «Богословам переступать эту черту запрещается» — сумму же соответствующего штрафа пусть подскажут читатели. Ошибка Оригена, несомненно, в том, что он пытался сказать слишком много. Ошибка, которую я не порицаю, а скорее, восхищаюсь, и все–таки признаю: это была ошибка.

Наша вера в человеческую свободу еще не означает, что у нас есть право категорически утверждать: «Нас должны спасти». Но наша вера в Божью любовь позволяет нам дерзко надеяться на то, что все спасутся.

Есть ли там кто–нибудь? — спрашивает путник,

Стуча в залитую лунным светом дверь.

Ад существует как вероятность, потому что существует свобода воли. Тем не менее, уповая на неисчерпаемость Божьей любви, мы смеем говорить о надежде — не более, чем о надежде, — на то, что в конце, подобно Путнику Уолтера де ла Мара, мы обнаружим, что там никого нет. Поэтому последнее слово оставим за св. Силуаном Афонским: «Любовь не может этого понести… Мы должны молиться за всех».

Виктор Малахов. Уроки владыки Каллиста

Любовь, пришедшая издалека, всегда способствует внутреннему обновлению. Собственно, не из такого уж далека пришел по зову любви в Православную церковь англичанин Тимоти Уэр, ныне епископ Диоклийский Кал–лист, — всего лишь из другой части той же христианской Европы. Но свежий взгляд человека, свободно пришедшего извне — и благоговейно ступившего внутрь, в самое средоточие православной духовности и жизнестроения, — бесспорно, являет нам особое очарование, особую обновительную мощь. В богословские размышления владыки Каллиста, каким бы конкретным проблемам ни были они посвящены, постоянно оказывается вплетенной драгоценная нить британской рассудительности, британского уважения к свободе, британской поэтической точности. Все это представляется необычайно важным в нашей нынешней ситуации. Надеюсь, это впечатление разделят со мною те, кто только что перевернул последнюю страницу книги епископа Каллиста «Внутреннее Царство».

По словам автора, статьи, составившие эту книгу, писались на протяжении 30 лет. Мы вправе предположить за ними целую жизнь, полную духовных поисков и обретений, — опыт редкостный в наше время, и тем не менее, хочется думать, открытый для многих и способный быть воспринятым глубоко. Без лишнего пафоса, тихо и внятно, словно бы в доверительной беседе, преподает нам владыка Каллист свои уроки. Уроки простые в самом своем изумительном духовном богатстве, смиренно обращенные к нам с вами, каковы мы есть на этой земле. Покаяние и молитва, духовное наставничество и ученичество, внутренний покой и способность к самопожертвованию, любовь к Богу и любовь к миру, и надежда на спасение всех — нет слов, современный человек весьма редко бывает склонен воспринимать подобные «сюжеты» как определяющую часть своего повседневного существования; зачастую его внимание сфокусировано совсем на другом. И все же не осознавать всю важность подобных тем еще не означает реально не находиться в поле их притяжения. В этом отношении представленные в сборнике статьи прежде всего, быть может, позволяют нам лучше понять самих себя, увидеть то, что еще недавно могло казаться далеким или необязательным, как нечто предельно близкое, настоятельно обращенное к нашему разуму и сердцу.

Не только современный быт, но и современная мысль — с самоуверенностью, приправленной изрядной долею мазохизма, — то и дело пытаются убедить нас в том, что проще, спокойнее, да и гуманнее жить, держась вдали от духовных высот и глубин; что стремление к Абсолюту — лишь прихоть неразвитого воображения, а сам человек, по сути дела, существо всецело «посюстороннее»: «дзоон политикон» в самом поверхностном смысле слова или же нечто еще более плоское. В противоположность этому, епископ Каллист намечает способ постижения собственного нашего существования как раскрытия беспредельного по своему богатству и глубине внутреннего Царства, которое в то же время есть Царство будущего века: «Лествица Иакова начинается там, где я стою; врата рая — везде» (см. Предисловие). Причем делает он это не просто по долгу христианского проповедника, но как мыслящий человек с развитой интеллектуальной совестью, собеседник, способный предложить исстрадавшейся современной душе глубокое, утоляющее слово.

Именно так–не поверхностное утешение, иногда необходимое, всегда непрочное, а утоление, рождающееся вследствие терпеливо–бесстрашного проникновения в самое существо рассматриваемой проблемы, — вот то, что способны порой даровать вдумчивому читателю духовные размышления английского православного владыки. Не знаю и представить себе не дерзну, что обретут для себя в уэровском «Внутреннем Царстве» умножающиеся ныне сторонники жесткого, нерассуждающего усвоения основ православной догматики; что–то, наверное, найдут и они, а кого–нибудь из них, быть может, эта книга побудит взглянуть на мир с большей открытостью и любовью. Для тех же ищущих, духовно притязательных наших современников, чей путь к вере и в вере всегда наиболее труден, книга епископа Каллиста — бесценна. Здесь нет, конечно, никаких уступок технологическому рационализму и прагматизму себялюбия, столь характерным для господствующего мировоззрения наших дней; никаких попыток растворить мистическую сущность христианства в «очевидностях» ленивого обывательского рассудка. Напротив, автор подчеркивает «трудные», обязующие моменты ключевых представлений о покаянии, непрерывной молитве, духовном наставничестве, мученичестве; на примере осмысления подобных идей мы в первую очередь можем наблюдать упомянутое выше превращение далекого в близкое, выдвигающееся перед каждым, кто не чужд ценностям христианства, как актуальная жизненная задача. В книге, однако, есть и иное: необычайная — хотя нигде, естественно, не выставляемая напоказ — чуткость и уважительность церковного деятеля к нравственной проблематике, сформированной глубинным опытом общего взросления человечества во времени. Накопление подобного опыта есть процесс необратимый; вполне понятно, что созвучное ему нравственное сознание, столь многим обязанное именно христианству, в какой–то момент, повышая планку своей экзистенциальной взыскательности, начинает задавать представителям Церкви «неудобные» вопросы, не вмещающиеся в рамки традиционных, издавна заготовленных ответов.

Думается, в подобных случаях — а ныне их немало — слишком большим упрощением, если не прямой неправдой, было бы говорить о «гордыне», о «самопревозношении» сомневающихся и вопрошающих. Речь скорее идет о смиренном приятии собственной ответственности за то великое, зачастую горькое знание, которое было даровано людям в XX в. и которое требует от всех нас новой меры этической серьезности в наших отношениях к жизни и миру. К счастью для читателей «Внутреннего Царства», владыка Каллист не пытается уйти от мучительных проблем, возникающих на этой почве. Напротив, словно бережный проводник, он приглашает нас следовать за ним и в их постановке, и, главное — в их решении, озаренном духовным горением такой интенсивности, что в нем плавится любое сомнение, сгорает боль исколотой недоверием души. Решусь заметить, что сам способ сопряжения откровенной истины христианства и непреложностей, трудно добываемых нами здесь и теперь, в нашем земном бытии, епископом Каллистом избран в духе лучших образцов православной традиции — через совестное вникание в самую суть дела, безоглядное умножение искренности, сердечного смысла и тепла; искренности, только и делающей различимыми для нашего зрения яркие искры света в глубине христианских веков — у Иоанна Лествичника и Исаака Сирина, Серафима Саровского и старца Силуана и многих других подвижников, святых, мыслителей, чьи слова и поступки словно бы вспыхивают на страницах «Внутреннего Царства» нам в назидание и поддержку. И вот — стоит лишь немного напрячься — мы уже с ними в едином соборе, в общем молении за всех, в предстоянии любящему Логосу, для Которого ни одна живая душа не останется чужой и чуждой…

… Тихо, внятно, с реальным знанием дела продолжает владыка Каллист свои уроки, и незримые контуры Царства, которое внутри нас, постепенно проясняются для читателя, открывая путь радостный и таинственный, путь, который самому автору приоткрылся со случайного посещения лондонского храма св. Филиппа летним днем теперь уже далекого 1952 г. Так мирянин вступает в Церковь, и Церковь вступает в современный мир, и вновь — словно бы нечаянно, исподволь — воссоздается казавшееся уже немыслимым единение бытия и любви. Покаяние и молитва, удивление и молчание, смерть и воскресение, подвижническое свидетельство о Христе, любовь к людям, животным и растениям, надежда на спасение всех — все, о чем ведет для нас речь православный мыслитель из Оксфорда, слагается в его освещении в целостный образ Царства. Обо всем этом хотелось бы размышлять и дальше, задавать неизбежные вопросы, в чем–то не соглашаться со сказанным. Однако именно из уважения к кардинальной значимости рассматриваемого предмета, не думаю, что этим уместно было бы заниматься здесь, в послесловии к этой замечательной книге. Уроки преподаны. Помолчим. Вникнем.

***

И все–таки разговор с владыкой Каллистом, как мало с кем еще, хотелось бы продолжить. Разговор доверительный, сосредоточенный, лучше всего — где–нибудь в церкви, у намоленной иконы, в теплом сиянии свечей… Труды о. Каллиста настраивают на такое желание.

Примечания

1

Творения аввы Исаака Сириянина (Слова подвижнические), Сергиев Посад, 1911; репринтное издание Донского монастыря и издательства «Правило веры», М., 1993; слово 2, с. 10.

2

Ср. у Филофея Синайского: «Трезвение справедливо называется путем, потому что оно ведет в Царствие — и в то, которое внутри нас, и в будущее… " // Преп. Филофей Синайский. Сорок глав о трезвении. Цит. по: Добротолюбие. Свято–Троицая Сергиева лавра. 1992. Т. 3, с. 402.

3

Повесть временных лет// Памятники литературы Древней Руси. XI — начало XII века. М., 1978, с. 122–124.

4

А. С. Хомяков. Церковь одна. // А. С. Хомяков. Сочинения в 2–х томах. Т. 2. Работы по богословию. М, 1994, ее 5, 16, 23.

5

Georges Florovsky, «Sobornost: the Catholicity of the Church», in E. L. Mascall (ed. ), The Church of God. An Anglo–Russian Symposium by Members of the Fellowship of St Alban and St Sergius (London: SPCK, 1934), 55 (курсив оригинала). Статья перепечатана в Vol. 1 of Florovsky's Collected Works (Belmont, MA: Nordland, 1972).

6

«Sobornost», 59.

7

«Sobornost», 73.

8

Владимир Лосский, вводные замечания к статье Сергия, Патриарха Московского, «L'Eglise du Christ et les communautes dissidentes», Messager de I'Exarchat du Patriarche Russe en Europe Occidentale 21 (Paris, 1955), 9–10.

9

Курсив мой. См. «Tradition and traditions» в: Leonid Ouspensky and Vladimir Lossky, The Meaning of Icons (Olten, Switzerland: Urs Graf–Verlag, 1952), 17; в пересмотренном издании (Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1982), 15. Эта статья перепечатана в: Vladimir Lossky, In the Image and Likeness of God (Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1974), 141–68; CM. 152. Безусловно, Лосский не исключает христологического измерения Предания, как это ясно из всего контекста данной фразы.

10

«Tradition and traditions», 19.

11

Ernest Barker, Social and Political Thought in Byzantium (Oxford: Clarendon Press, 1957), 28.

12

Я имел счастье знать их не только по трудам, но и лично: Владимира Лосского до, а о. Георгия после своего перехода в Православие.

13

«Sobornost», 65, 67 (курсив оригинала).

14

В. Н. Лосский Очерк мистического богословия Восточной Церкви М, 1991, с 10.

15

Иже во св. Отца нашего аввы Исаака Сириянина Слова подвижнические М, 1993; репринт изд. Тр. — Серг. Лавры, 1911. Слово 15, с. 60.

16

А. С. Хомяков. Сочинения в 2–х томах. Т. 2. с. 271.

17

Эта статья была написана Романидисом во время его учебы у Афанасьева в парижском Православном Институте преп. Сергия (1954–55), но в печати появилась только через несколько лет См.: The Greek Orthodox Theological Review 7: 1–2 (1961–62), 53–77. Позже Романидис отошел от основных положений евхаристической экклезиологии. См.. Andrew J. Sopko, Prophet of Roman Orthodoxy: The Theology of John Romanides (Dewdney, BC, Canada. Synaxis Press, 1998), 150–53.

18

См.: N. Afanassief, «The Church, Which Presides in Love», in John Meyendorff and others, The Primacy Of Peter (London: Faith Press, 1962), 57–110 (new edition [Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1922], 91–143). Cf. Aidan Nochois, Theology in the Russian Diaspora: Church, Father, Eucharist in Nikolai Afanas'ev (1893–1966) (Cambridge, England; Cambridge University Press, 1989).

19

См.: John D. Zizioulas, Being As Communion: Studies in Personhood andthe Church (Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1985). Cf. Paul McPartlan, The Eucharist Makes the Church: Henri du Lubac and John Zizioulas in Dialogue (Edinburgh: T. & T. Clark, 1993).

20

Послание к Филадельфийцам, 4 // Мужи апостольские и апологеты. Антология. Брюссель, 1988, с. 129.

21

In Constantin G. Patelos, The Orthodox Church in the Ecumenical Movement. Documents and Statements 1902–1975 (Geneva: World Council of Churches, 1978), 96. Я думаю, что в составлении этого превосходного документа большая доля принадлежит о. Георгию Флоровскому. Жаль, что православные участники последних съездов ВСЦ не высказываются так ясно!

22

По данным на 1960 г., приведенным в брошюре Parishes and Clergy of the Orthodox, and Other Eastern Churches in North and South America together with the Parishes and Clergy of the Polish National Catholic Church, 1960–61, под редакцией епископа Лористона Л. Скейфе (Lauriston L. Scaife), изданной Комиссией по сотрудничеству с восточными церквями Главного Совета протестантской Епископальной Церкви (the Joint Comission on Cooperation with the Eastern Churches of the General Convention of the Protestant Episcopal Church). В эту цифру не включены нехалкидонские исповедания. Публикация снабжена превосходными фотографиями.

23

В. Н. Лосский. Очерк мистического богословия Восточной Церкви, с. 185.

24

Письмо от 11 апреля 1957 г.

25

На самом же деле я был рукоположен во иереи в 1966 г., восемь лет спустя, митрополитом (позже он стал архиепископом) Афинагором II Фиатирским, жившим в Англии в 1963–64 гг.

26

Father Lev Gillet, in Vincent Bourne, La Quete de Verite d'lrenee Winnaert (Geneva: Labor et Fides, 1966), 335.

27

Nicholas Arseniev, Russian Piety (London 1964), p. 90 (Ср. С. Половинкин, Евгений Николаевич Трубецкой, ЛГ, 24. 05. 89).

28

On Death, Sobornost 1. 2 (1979) p. 8.

29

Mystic Treatises by Isaak of Nineveh, tr. A. J. Wensinck (Amsterdam 1923), p. 309; The Ascetical Homilies of Saint Isaak the Syrian, tr. Dana Miller (Holy Transfiguration Monastery, Boston, 1984), p. 315 (translation modified). (Преп. Исаак Сирин).

30

Дальнейшее изложение многим обязано работе: Fr. John Dalrymple, «Dying before death» The Experience of Death, ed. Donald Reid (Edinburg, 19850, pp. 1–8.

31

Barbara Green and Victor Gollancz, God of Hundred Names (London 1962), p. 19.

32

«Уехать — это отчасти умереть» (фр. ).

33

Соответствующее место в церковнославянском переводе: «Никто не убоится смерти, свободи бо нас Спасова смерть. Угаси ю, Иже от нея держимый (… ) Воскрес Христос, и жизнь жительствует. Воскрес Христос, и мертвый не един во гробе… ".

34

Цит по: Modern Man in Search of a Soul (Ark Paperback, London, 1984), p. 253.

35

Dylan Thomas, Collected Poems (London, 1952), p. 116.

36

The Lenten Triodion, tr. Mother Mary and Archimandrite Kallistos Ware (London, 1978), p. 128. (Постная Триодь) «Однажды Ты извлек меня из небытия, и вылепил по образу Божию, но я нарушил заповедь Твою, Ты возвратил меня в землю, из которой я был создан, возврати меня теперь к Твоему подобию, восстанови мою былую красоту» (тропари заупокойные из панихиды).

37

Там же. «Погибшее овча аз есмь, воззови мя, Спасе, и спаси мя».

38

Julia de Beausobre, Creative Suffering (london, 1940), p. 44.

39

Цит по: S. Tyszkewicz and T. Belpair. Ecrits d'ascetes russes (Namur 1957), p. 104.

40

Свящ. Александр Ельчанинов. «Записи», ИМКА–Пресс и «Дух и литера», Киев, 1999, с. 36.

41

Тропарь заупокойной службы. «Премудро и человеколюбиво все устраевающий и подающий всем на пользу, Единый Создатель, упокой души рабов Твоих, потому что они возложили упование на Тебя, Творца и Создателя и Бога нашего».

42

Кондак. «Со святыми упокой, Христе, души рабов Твоих, там, где нет болезней, печалей, воздыханий, но только жизнь бесконечная».

43

Христос тебя упокоит в стране живых, врата райские откроет тебе, сделает жителем Царства, простит тебе все, чем согрешил в жизни, христолюбец».

44

Субб. мясопустная. Канон. Песнь 6. «От огня неугасимого, от тьмы беспросветной, от скрежета зубовного, от червя, грызущего непрестанно, и от всякого наказания избавь, Господи, всех умерших в вере».

45

Неделя пятидесятницы, вечерня, третья священническая половина. «В сей совершенный и спасительный праздник Ты смилостивился принять заступнические молитвы за тех, кто томится в аду. и даровал великую надежду видеть, как Ты их избавляешь от телесных страданий и подаешь им облегчение…. ".

46

Слова W. Templ'a приведены в работе «Prayer and the Departed: A Report of the Archbishop Commision on Christian Doctrine (London, 1971), p. 90.

47

Там же, с. 85.

48

C. S. Lewis, Miracles: A Preliminary Study (London, 1947), p. 180.

49

Sebastian Brock, The Heart of the Spirit: Eighteen Points of Saint Ephrem (Studies Supplementary to Sobornost No. 4: 2nd ed. London, 1983), pp. 23–24.

50

АР (The Sayings of the Desert Fathers), alphabetical collection, Milesius 2 (PG 65: 297B); tr. Ward, Sayings, 147.

51

АР, alphabetical collection, Sisoes 14 (396В), tr. Ward, Sayings, 215.

52

On those who think they are made righteous by works 71 (PG 65: 94 OD); On repentance I (964B), 6 (973C), II (980D).

53

Homily 16. 12: ed. Avgoustinos, 100.

54

Homily 70 (73): tr. Wensinck, 337; tr. Miller, 340.

55

W. Jardine Grisbrooke (ed. ), Spiritual Counsels of Father John of Kronstadt (London: James Clarke, 1967), 118.

56

Repentance (Athens: Zoe Brotherhood of Theologians, 1995), 9.

57

Этот вопрос прекрасно раскрывает архимандрит Лев Жилле, «Looking into the Crucified Lord, " Sobornost 3: 13 (1953), 24–33. Eго предостережения так же актуальны сегодня, как и полвека назад, когда они были написаны.

58

Mandate 4 2. 2; cf. Thomas Merton, Gandhi on Non–Violence (Boston Shambhala, 1996), 17.

59

Лествица, 5.

60

Цит. по книге Igumen Chariton of Valamo (ed), The Art of Prayer: An Orthodox Anthology (London: Faber, 1966), 226.

61

См. — Igumen Chariton, The Art of Prayer, 182.

62

См.: Grisbrooke, Spiritual Counsels, 116.

63

«The Mysticism of St. Augustine, " in M. C. D'Arcy et a/., A Monument to St. Augustine (New York: Lincoln MacVeagh, Dial Press, 1930), 108.

64

AP, alphabetical collection, Matoes 2 (289C); tr. Ward, Sayings, 143.

65

Sticheron at Vespers, среда за неделю до поста («Сырная седьмица»). Подробное рассмотрение духовного значения праздника поста, см.: Kaliistos Ware, вступление к The Lenten Triodition, 13–28; i «Lent and the Consumer Society, " того же автора in Andrew Walker and Costa Carras (eds. ), Living Orthodoxy (London: SPCK, 1996), 64–84.

66

Charopoion penthos, charmolyte: Ladder 7 (PG 88: 8OIC, 804B); tr. Luibheid and Russell, 137.

67

О православной традиции исповеди как греческого, так и русского обрядов, см.: A Manual of Eastern Orthodox Prayers, изданный для Fellowship of St Alban and St Sergius (London: SPCK, 1945), 51–60; цитированный отрывок см. на с. 58–59. Ср. The Great Book of Needs, vol. I (South Canaan, PA: St Tikhon's Seminary Press, 1998), 127; Paul N. Harriichak, Confession with Examination of Conscience and Common Prayers (Reston, VA: Holy Trinity Church, 1996), 163. Полезным может быть знакомство со вступительной беседой о таинстве исповеди, см.: John Chyssavgis, Repentance and Confession in the Orthodox Church (Brookline, MA: Holy Cross Orthodox Press, 1990).

68

Тихон Задонский. Прибавление к должности священнической о тайне святого покаяния. — Творения. М, 1889. Репринт. 1994, т 1, с. 6.

69

20 См. также стих 28, в котором еще раз упоминается, что отец вышел — на этот раз чтобы поговорить со старшим сыном, не же–лающим участвовать в празднике. Этот двойной выход отца — один из наиболее важных моментов притчи.

70

The Way of the Ascetics (London: Hodder and S).

71

On repentance 7. 3 (PG 49: 327).

72

В действительности в греческом Евхологионе (Служебнике и Требнике) существует много различных отпустительных молитв, и священнику дана возможность свободно выбирать одну или несколько молитв по своему усмотрению.

73

А. С. Хомяков. Церковь одна. Однако, если посмотреть с другой точки зрения, то, конечно, не существует частных грехов: мы всегда тянем с собой вниз других.

74

Самым фундаментальным исследованием по этому вопросу остается работа Irenee Hausherr, Penthos. La doctrine de la componction dans I'Orient Chretien, Orientalia Christiana Analecta 132 (Rome: Pont. Institution Studiorum Onentalium, 1944); См. также. M. Lot–Borodine, «Le mystere du don des larmes dans I'Orient Chretien, " La Vie Spirituelle (приложение за сентябрь 1936), переизданное в Olivier Clement and others, La douloureuse joie, Spiritualite orientale 14 (Begrolles: Abbaye de Bellefontaine, 1974), 131–95; Lev Gillet, «The Gift of Tears», Sobomost n. s. 12 (1937), 5–10; G. A. Maloney, The Mystic of Fire and Light: St. Symeon the New Theologian (Denville, NJ: Dimension Books, 1975), 129–37.

75

Лествица, 7, 6.

76

Homilies 14 and 35 (37): tr. Wensinck, 85–86, 164–65; Miller, 82–83, 174–75. Цит. по Kallistos Ware, The Orthodox Way (дополненное издание, Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1995), 101.

77

Discourse 4: ed. Krivocheine, 1: 314; tr. deCatanzaro, 70.

78

Century 2. 5B (PG 120: 9248); tr. Philocalia, 4: 120–1.

79

См. kontakion и ikos в прощенное воскресенье (воскресенье перед постом), в The Lenten Triodion, 175; а также поразительное стихотворение в прозе St Silouan, in Archimandrite Sophrony (Sakharov), Saint Silouan the Athonite (Tolleshunt Knight, Essex: Monastery of St John the Baptist, 1991), 448–56.

80

Funeral Oration on the Empress Flacilla: ed. Spira, 477.

81

32 Лествица, 7, 40.

82

Цит по. Игумен Харитон. О молитве Иисусовой. Новый Валаам, 1991, с 130.

83

Преп. Симеон Новый Богослов. Главы богословские, умозрительные и практические, 2. 9 // Преп. Симеон Новый Богослов. Преп. Никита Стифат. Аскетические произведения. Клин, 2001, с 39.

84

Worship (London, Nisbet, 1936), 263.

85

Worship, 263.

86

Homilies (Collection В) 33. 2. 1: ed. Berthold, 2: 29.

87

О значении понятий «ум» (nous) и «сердце» (kardia) см. словарь к Philokalia, 1: 361; см также Kallistos Ware, «Prayer in Evagrius of Pontus and the Makarian Homilies', in Ralph Waller and Benedicta Ward (eds. ), An Introduction to Christian Spirituality (London, SPCK, 1999), 14–30.

88

Pedagogue, Book 3, «Hymn to Christ the Savior», line 29. Однако термин logikos, применяемый к человеку, не следует относить лишь к нашей способности мыслить. Он обозначает все имеющиеся в нас силы, отражающие божественный Логос, и, среди прочего, также и тело, ведь, когда апостол Павел говорит о logike latreia, он имеет ввиду именно тело.

89

First Century on Theology, 39; tr. Philokalia, 2: 122. Ho eras также должен был распят, см.: св. Игнатий Антиохийский, Комментарий на Послание к Римлянам, 7 (этот текст может толковаться по–разному, см., например, Charles Williams, The Descent of the Dove London, Faber, 1950, 46.

90

Worship, 249.

91

Triads in Defense of the Holy Hesychasts, 1. 2. 9: ed. Meyendorff 1: 93 Philokalia, 4: 339.

92

A. Schmemann, For the Life of the World: Sacrament and Orthodoxy (Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1988), pp. 29–30.

93

The Russian Primary Chronicvle, tr. Cross and Sherbowitz–Wetzor, III.

94

Е. Underbill, Worship, 5.

95

For the Life of the World, p. 113.

96

Из Евангелия от Фомы// И. Свенцицкая. Апокрифические евангелия М, 1996.

97

The Centuries 1. 25: ed. H. M. Margoliouth, Thomas Traherne: Centuries, Poems and Thanksgivings (Oxford: Claredon Press, 1958) 1: 13–14.

98

Oration 27. 4 (Theological Oration 1. 4) (PG 36: 16B).

99

Le sacerdoce universel des laics dans la tradition orientals, " in L. A. EIchinger (ed. ), L'Eglise en dialogue (Paris, 19620), 39–40.

100

The Sacrament of Love. The Nuptial Mystery in the light of the Orthodox Tradition (Crestwood, Ny: St Vladimir's Seminary Press, 1985), 62.

101

Полный текст Великого Освящения святых Богоявлений см. Минея праздничная. М, 1988, с. 268–74.

102

Там же, с. 268.

103

Там же, с. 239.

104

Платон. Теэтет 155D: ср. Аристотель. Метафизика 1. 2. 15 (982b12) Эти слова Платона также приводит Климент Александрийский Строматах, 2, 9.

105

Heken Gardner (ed. ) The Metaphysical Poets (Harmondworth: Penguin Books, 1957), 182.

106

N Berdiaev, Dream and reality: An Essay in Autobiography (London Geoffrey Bles, 2050), 47. Ср. с легендой о Великом Инквизиторе в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».

107

Евангелие от Фомы. // И. Свенцицкая. Апокрифические евангелия М., 1996, с. 93.

108

М Бубер. Хасидские предания: ранние учителя СПб, 1989.

109

В настоящее время наиболее полно эта тема исследована в работе: Irenee Hausherr, Noms du Christ et voies d'oraison, Orientalia Christiana Analecta 157 (Рим: Pont. Institution Orientalium Studiorum, 1960), особенно 123–175; (английский перевод, The Name of Jesus, Cistercian Studies Series 44, Kalamazoo, Ml: Cistercian Publications, 1978, особенно с. 119–189), которой я очень обязан. См. также: Игумен Харитон, «Умное делание. О молитве Иисусовой». Издание Ново–Валаамского монастыря, Финляндия, 1991.

110

Древний Патерик, изложенный по главам. Пер. с греческого Издание третье Афонского Русского Пантелеймонова монастыря. Напечатано в Москве, 1899. Репринтное издание Монастыря Параклита Оропос Аттикис, Греция, 1991. Гл. 21, с. 414 и гл 23, сс. 427–428.

111

Pandect, Homily 91 (PG 89: 1712В).

112

Сказанное в этом абзаце отражает взгляд на мессалиан, усвоенный их оппонентами, но можно усомниться, действительно ли сами мессалиане стали бы выражать свою позицию таким крайним образом. На самом деле трудно точно определить мессалианские убеждения, и недавние исследования наводят на мысль, Что они вовсе не были столь «еретическими», как их обычно описывали. Для целей данной работы я стал на обычную точку зрения на мессалианство, используя его в качестве «предельного случая'' для того, чтобы определить и затем отвергнуть один из путей понимания непрерывной молитвы (был ли он или не был действительно принят самими мессалианами). Для полного рассмотрения древних свидетельств, а также для оценки взаимоотношений между мессалинством и Духовными беседами, приписываемыми Макарию, см. Columba Stewart, «Working the Earth of the Heart»: The Messalian Controversy in History, Texts, and Language to AD 431 (Коламба Стьюарт, Возделывая землю сердца»: мессалианская полемика в истории, тексты и язык до 431 г) (Oxford: Claredon Press, 1991).

113

Впрочем, есть и значительные исключения. В четвертом веке, к примеру, Св. Василий Великий устроил грандиозный центр для благотворительных трудов, Василиад, столь обширный, что он именовался «новый город». Василиад управлялся, в основном монашествующими, как мужчинами, так и женщинами. См. Philip Rousseau, Basil of Caesarea (Филип Руссо, Василий Кесарийский) (Berkeley/Los Angeles/Oxford: University of California Press 1994), 139–44, 203–9; Peter Brown, The Body and Society: Men, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity (Питер Бра–ун, Тело и общество: мужчины, женщины и половое самоотречение в раннем христианстве) (New York: Columbia University Press, 1989), 289–91.

114

Пеp по кн.: Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов (изложенные в алфавитном порядке). Репринтное издание Св. — Троицкой Сергиевой Лавры, 1993, Антоний 1, с 11 В другом переводе этот текст дается в Древнем Патерике (см сноску 2), гл. 7, с. 107: «Св. авва Антоний, пребывая некогда в пустыне, впал в уныние и в большое омрачение помыслов и говорил Богу: Господи! я хочу спастись, а помыслы не позволяют мне. Что мне делать в скорби моей? Как спасусь? — И вскоре, встав, Антоний вышел вон, — и вот видит кого–то похожего на себя, который сидел и работал, потом встал из–за работы и молился; после опять сел и вил веревку; далее опять стал на молитву. Это был Ангел Господень, посланный для наставления и подкрепления Антония. И Ангел сказал Антонию: и ты делай так, — и спасешься! Услышав сие, Антоний возымел великую радость и дерзновение, — и поступая так, спасался». Еще один перевод приведен в кн.: Отечник составленный Епископом Игнатием (Брянчаниновым), или Избранные Изречения святых иноков и Повести из жизни их собранные Епископом Игнатием (Брянчаниновым), (издание третье исправленное), издание книгопродавца И. Л. Тузова, СПб, 1891; репринтное переиздание Донского монастыря и Издательского отдела Московского Патриархата.. М., 1992, с. 26.

115

Пер. по кн.: Достопамятные сказания…, Антоний 13, сс. 12–13. В другом переводе этот текст дается в Древнем Патерике, гл. 10, сс. 152–153: «Некто, ловя в пустыне диких зверей, увидал, что авва Антоний шутливо обращается с братиями и соблазнился. — Старец, желая уверить его, что иногда бывает нужно давать послабление братиям, говорит ему: положи стрелу на лук свой и натяни его. — Он сделал так. — Старец опять говорит ему: еще натяни. — Тот еще натянул. — Старец опять говорит: еще тяни. — Ловец отвечает ему: если я сверх меры буду натягивать, то переломится лук. — Тогда авва Антоний говорит ему: так и в деле Божием, — если мы сверх меры будем налегать на братии, то от приражения они скоро сокрушаются. Посему необходимо иногда давать хотя некоторое послабление братии. — Выслушав это, ловец был силь–HO тронут, и получив великую пользу, ушел от старца. — И братия, Утвердившись, возвратились в свое место». Еще один перевод находим в Отечнике, с. 27.

116

Пер. по кн.: Достопамятные сказания…, Лукий, с. 98. Тот же текст в другом переводе дан в Древнем Патерике, гл. 12, сс. 237–238: Некогда некоторые монахи, называемые евхиты, пришли к авве Лукию в Енат, и спросил их старец, говоря: какое ваше рукоделие? Они отвечали: мы не занимаемся рукоделием, но, как говорит Апостол, непрестанно молимся. И сказал старец: вы не едите? Едим, отвечали они. Старец говорит: кто молится за вас, когда вы едите? Еще сказал им: вы и не спите? Спим, отвечали они. Старец говорит: кто молится за вас, когда вы спите? И не нашлись на это ответить ему. Тогда старец сказал им: простите мне, вы не делаете, как говорите. Я же вам покажу, что, занимаясь своим рукодельем, непрестанно молюсь. Размочив немного прутьев, я сажусь с Богом, и, плетя из них веревку, говорю: помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое (Псал. 50, 1). И сказал им: не молитва ли это? Те отвечали: да. Старец сказал: проводя целый день в работе, я зарабатываю более или менее шестнадцати монет. Две из них подаю в дверь (нищим), а на остальные ем; — и молится за меня принимающий две монеты, когда я ем, или когда сплю, и по благодати Божией у меня совершается непрестанная молитва.

117

Творения аввы Евагрия, «Мартис», 1994, с. 90. Употребленное здесь в значении «монах» греч. Monachos буквально означает «уединенный», «одинокий». О том, как отшельник всегда молится со всей полнотой Церкви, см. Peter Damian, The Book which is called «The Lord be with you» (Книга, именуемая «Господь с тобою») (PL 145: 231–52).

118

См..: Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. Репринтное издание. Св. — Троицкая Сергиева Лавра, РФМ, 1993. Собеседования Египетских подвижников, собеседование 10, гл. 10, с. 357.

119

АР, alphabetical collection, Apollo 2 (136А); tr. Ward, Sayings, 36. Но Аполлон, похоже, слишком близко подошел к мессалинской точке зрения, ибо в этих же apophthegmata [(т. е. сказаниях)] дополнительно сообщается: «Он не занимался никаким рукоделием, но всегда молился». [Перевод обеих цитат по кн.: Достопамятные сказания… (см. сноску 6), Аполлон 2, с. 43].

120

Пер. по кн.: Достопамятные сказания:.. Макарий 19, с. 106. Другой перевод дается в кн.: Древний Патерик, гл. 12, с. 238: Не нужно многословить, но часто воздевать руки и говорить: Господи, как Ты хочешь, и как знаешь, — помилуй! Если же нападает искушение, говори: Господи, помоги! И Он знает, что нам полезно, и так поступает с нами.

121

Краткое изложение истории Иисусовой молитвы с дополнительной библиографией см.: A Monk of the Eastern Church (Archimandrite Lev Gillet), The Jesus Prayer, new edition revised by Kallistos Ware [Монах Восточной Церкви (архимандрит Лев Жилле), Иисусова молитва, новое издание, просмотренное и исправленное Каллистом Уэром] (Crestwood, NY: St Vladimir's Seminary Press, 1987).

122

Igumen Chariton, The Art of Prayer, 92. [Цитата по кн.: Игумен Харитон, Умное делание… (см. сноску 1), §55, с. 45 и с. 266; там же, ср. тж.: «Руками дело делать, а умом и сердцем с Богом быть», §290, с. 157 и с. 287].

123

АР, anonymous collection 241: ed. Nau, ROC 14 (1909), 363; tr. Ward, Wisdom, §108(33).

124

Преподобный Макарий Египетский. Духовные беседы. Репринтное издание Св. — Троицкой Сергиевой Лавры, 1994. Беседа 43, 3, с. 277 (Этот же фрагмент содержится в: Добротолюбие в русском переводе, дополненное. Том 1. Издание третье Русского на Афоне Пантелеимонова монастыря. Напечатано в Москве, 1895, репринтное издание Св. — Троицкой Сергиевой Лавры, 1992, с. 241).

В какой мере Макариевы «Беседы» несут в себе мессалианский дух, остается весьма спорным. Здесь, во всяком случае, «Беседы» ясно отмежевываются от того, что считается крайней мессалианской позицией.

125

Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, Архиепископа Кесарии Каппадокийской. Часть IV. Репринтное издание, М. 1993. Беседа 5, сс 68–69.

126

Legend 2. 61.

127

Творения аввы Исаака Сириянина (Слова подвижнические), Сергиев Посад, 1911; репринтное издание Донского монастыря и .. издательства «Правило веры», М, 1993; слово 21, с. 104.

128

Архимандрит Софроний (Сахаров), Старец Силуан. Жизнь и поучения. Православная община. М — Ново–Казачье — Минск, 1991, с. 23.

129

Игумен Харитон, Умное делание…, с. 257.

130

Творения аввы Исаака Сириянина, слово 16, с. 62. Св. Исаак говорит здесь скорей о «чистой», чем о «непрестанной» молитве, но его замечания, несомненно, приложимы и к «непрестанной» молитве.

131

Добротолюбие в русском переводе, том 5. Издание второе Русского на Афоне Пантелеимонова монастыря. Напечатано в Москве, 1900, сс. 477, 480. Это цитата из текста, включенного в Philokalia ton Hieron Neptikon, (Athens: Aster/Papademetriou, 1957–63), 5: 107–12. Этот текст имеет название «Из жития святого Григория Паламы Архиепископа Солунского чудотворца», но он лишь приблизительно основан на Житии, написанном Патриархом Филофеем Коккином; скорее, в основном, его автором был составитель Добротолюбия, св. Никодим (или, возможно, св. Макарий Коринфский). В Житии Филофея следует, в частности, сличить полемику с монахом Иовом (PG 151: 573В–574В). Цитата из Св. Григория Богослова (Григория Назианзина) встречается в Oration 27. 4 (PG 36: 16В). Ср.: Игумен Харитон, Умное делание, с. 87.

132

Преподобный Макарий Египетский. Духовные беседы. Репринтное издание Св. — Троицкой Сергиевой Лавры, 1994. Беседа 15, 8, с. 114.

133

Достопамятные сказания… Антоний 24, с. 15. В другом переводе этот текст дается в Древнем Патерике, изложенном по главам, гл. 18, 1, с. 333: «Авве Антонию открыто было некогда в пустыне: в городе есть некто подобный тебе, врач по званию, избыток свой отдающий нуждающимся, и каждый день воспевающий Трисвятое с ангелами Божиими». О значении этого речения см. Kallistos Ware, «The Monk and the Married Christian: Some Comparisons in Early Monastic Sources», Eastern Church Review 61 (1974), 72–81.

134

АР, alphabetical collection, Theophilus, 2 (PG 65: 197D), trans. Ward, Sayings, 81. В русском сборнике «Достопамятных сказаний …» этого текста нет.

135

АР, Concerning Thoughts: 21: ed. J. — C. Guy, «Un dialogue monastique inedit», Revue d'Ascetique et de Mystique xxxiii (1957), p. 180; tr. J. C. Guy, Les Apophtegmes, p. 413.

136

Exhortatoion to monks (PG 79: 1236B).

137

On Prayer 107, 111 (79: 1192A, C); tr. Philokalia, 1: 67, 68.

138

Nilus, Letters 4. 1 and 17 (PG 79, 541 С и 557D); On the superiority of desert hesychasts 1 (PG79: 1061A); Palladius, Life of St. John Chrysostom 8: ed. Coleman–Norton, 50, 6.

139

Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. М., 1993, Антоний 34, с. 17; Илия 8, с. 69; последний текст более позднего происхождения — по–видимому, его следует отнести к шестому веку, так как он повествует о монахе из обители св. Саввы в Палестине); Пимен 90, с. 146.

140

Life of St. Sabas 21: ed. Schwartz, p. 105, 19.

141

Meadow, 52 (PG 87, 2908A), tr. Wortley, 42).

142

Questions and Answers, ed. Schoinas, §164; ed. Regnault and Lemaire, §68: здесь мы встречаем дублет «затворники» (enklestoi) и «исихасты». Полная публикация (следуя списку Regnault and Lemaire) см. критическое издание греческих текстов Варсануфия и Иоанна, Questions and Answers, ed. by Francois Neyr and Paula de Angelis–Noah, Sources Chretiennes, 426–427 (Paris, Serf, 1997–98). См. также неполное критическое издание Derwas J. Chitty, in РО 31: 3 (1966).

143

Novella 5, 3 (AD 535): ed. von Lingenthal, 63, 17) здесь идет речь «об анахоретах и исихастах» Аналогичное употребление понятия «исихия» см. в документах Собора в Трулле (AD 692), канон 41.

144

On Prayer: Seven Texts 5 (PG 150, 1333D); tr. Philokalia, 4: 278.

145

Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. М., 1993, Руф 1, с. 171

146

Достопамятные сказания… Моисей 6, с. 114.

147

Там же, Арсений 11, с. 19; ср. Ср. Ираклий, 1, с. 69–70. .

148

Там же, Антоний 10. О связи между безмолвием и кельей см. также Евагрий, The foundations of the monastic life, 8 (PG 40, 1260C).

149

Достопамятные сказания… Аммон 4, с. 34–35.

150

Quaest et resp. (ed. Schoinas), § 73; (ed Regnault and Lemaire), §142.

151

Достопамятные сказания… анонимные речения.

152

Otto Meinardus, «The Hermits of Wado Rayan», Studia Orientalia Christiana, Collectanea No. 11 (Cairo 1966), p. 308.

153

Цит по: Игумен Харитон, «Умное делание. О молитве Иисусовой». Издание Ново–Валаамского монастыря, 1991, с. 130.

154

Лествица, 27 (PG 88, 1097В).

155

Ер. 2 (PG 32, 228А).

156

Творения аввы Исаака Сириянина (Слова подвижнические), Сергиев Посад, 1911; репринтное издание Донского монастыря и издательства «Правило веры», М, 1993; слово 2, с. 10.

157

Своими дальнейшими рассуждениями я во многом обязан фундаментальному исследованию I. Hausherr, 'L'hesychasme. Etude de spiritualite', Orientalia Christiana Periodica xxii (1956), pp. 5–40, 247–85. Эта работа была переиздана в сборнике статей о. Иринея (Хошера) «Hesychasme et Priere», Orientalica Chrisitiana Analecta 176 (Rome: Pontificium Institutum Studiorum Orientalium, 1966), 163–237.

158

Достопамятные сказания., Арсений, 1, 2, с. 18.

159

On the Clerical Office 1. 3, 9 (PL 16, 26B).

160

Лествица 27 (PG 88 1100A).

161

Достопамятные сказания.., Антоний 24, с. 15.

162

Патриарх Филофей, Житие св. Исидора, 22 // Записки Историко–филологического факультета Императорского. Санкт–Петербургского университета, XXVI. Спб, 1905, с. 21–26.

163

Patriarch Philotheos, Life of St Gregory of Thessalonica (PG 151, 573В–574В).

164

Discourses 5, 122–141: 6, 153–161: ed. Krivocheine, 1: 286–8 2 260–28; tr. DeCantazaro, 93, 123.

165

Достопамятные сказания… Пимен 27, с. 138.

166

Barsanuphius and John, Questions and Answers, § 554.

167

Лествица 27. Эта же фраза повторяется у св. Григория Синаита: St Gregory of Sinai, On Prayer: Seven Texts 5 (PG 150: 1333B).

168

On Prayer 70 (71) (PG 79: 1181C), tr. Philokalia, 1: 164.

169

On Prayer: Seven Texts 5 (PG 150: 1333B), tr. Philokalia, 4, 3.

170

The Book of the Poor in Spirit, 2. 3 2: ed. Kelley, 151.

171

On Commandments and Doctrines 113 (PG 150: 1280A), tr. Philokalia 4: 238.

172

Лествица, 27 (PG 88: 1100А); 40 Tito Colliander, The Way of the Ascetics, 79.

173

Tito Colliander, The Way of the Ascetics, 79.

174

The Book of the Poor in Spirit, 2. 3. 2: ed. Kelley, 151.

175

Homily 35(37): tr. Wensinck, 174; tr. Miller, 182. Выше, в статье «Непрестанно молитесь», эта цитата приводится в более развернутом виде.

176

Homily 35(37): tr. Wensinck, 112; tr. Miller, 1116 См. также в «Странная, но все же близкая… ".

177

Homily 35(37): tr. Wensinck, 315; tr. Miller, 321.

178

Ср. с определением исихазма, которое дает Пьер Адне. «Исихазм можно определить как по сути своей созерцательную духовную систему, в которое условием духовного совершенства человека выступает его соединение с Богом путем непрестанной молитвы или постоянного молитвенного состояния» // Pierre Adnes, Hesychasme, DS 7: 384.

179

Палама и другие учители исихастской молитвы считали психофизические техники (контроль дыхания, внутреннее «самонаблюдение», и т д. ) исключительно вспомогательными средствами полезными некоторым, но вовсе не обязательными для всех Современные учители добавляют, что совершать эти упражнения можно лишь под руководством опытного духовника. Молитву Иисусову вполне можно творить вообще без каких бы то ни было телесных упражнений. Неверно считать, что в этих упражнениях собственно и состоит «исихастский метод молитвы». См., об этом мою статью «Praying with the Body: the hesychast method and non–Christian parallels»; Sobornost 14: 2 (1992), 6–35.

180

Лествица 27 (PG 88: 1112C).

181

Я взял эти примеры из статьи д–ра Андрея Блума (ныне Митрополит Сурожский Антоний) «Contemplation et ascese: contribution orthodoxe» в: Andre Bloom et al., Technique et contemplation, Etudes Carmelitanes 28 (Paris: Desclee de Brouwer, 1949), 49–67. Этот текст вводит в исключительно важную дискуссию о различных физических центрах человеческого тела и их значении для молитвы.

182

Questions and Answers, ed. Schoinas, §91; ed. Rengault and Lemaire §166.

183

On Repentance II (PG 65: 981 B).

184

Forty Texts on Watchfulness, 27; tr. Philokalia, 3: 27.

185

Цит. по: Игумен Харитон. О молитве Иисусовой.

186

On Spiritual Knowledge 59: ed. des Places, 119, 1–5; tr. Philokalia, 3:27.

187

Archimandrite Sofrony, The Undistorted Image: Staretz Silouan (London 1958), pp. 40–41.

188

Св. Григорий Нисский, Точное изъяснение Песни песней Соломона, беседа XI // Св. Григорий Нисский. Творения. М., 1862. Т. 3 С 280.

189

Достопамятные сказания…, Алопий, с. 42. Ср. с известным высказыванием Джона Генри Ньюмена из первой части его «Apologia pro Vita Sua»: «… есть два и только два наивысших, ослепительно самоочевидных бытия — мое и моего Создателя… ".

190

Ср. Плотин, Энеады VI, ix, 11.

191

F. L. Cross and Livingstone (ed. ), The Oxford Dictionary of the Christian Church, 3 ed. (Oxford, Oxford University Press, 1997), 1357.

192

A. Bloom, Contemplation et ascuse, art. cit, 54.

193

Достопамятные сказания, Антоний 4 и11, с. 11, 12.

194

Homily 74 (71), tr. Wensinck, 345; tr. Miller, 347.

195

Достопамятные сказания.., Авраам, 1, с. 41.

196

АР, Anonymous collection, 266: ed. Nau, ROC 14 (1909), 369–370, tr. Ward, Wisdom, §134 (39). В русском издании «Достопамятных сказаний… " этот текст отсутствует. — Прим. ред.

197

Father (later Archbishop) Basil Krivocheine, The Ascetic and Theological teaching of Gregory Palamas, reprint from the Eastern Churches Quaterly (London: Geo. E. J. Codwell, 1954), 5.

198

Archimandrite Lazarus Moore, in St. John Climacus, The Ladder о Divine Ascent (London 1959), p. 51, note 3.

199

On Spiritual Knowledge 17: ed. Piaces, 94, 3; tr. Philokalia, 1: 258.

200

АР, anonymous collection 134: ed. Nau, ROC 13 (1908), 47; tr. Ward, Wisdom, § 2, 1.

201

Ср. Dmitry Obolensky, The Byzantine Commonwealth: Eastern Europe, 500–1453 (London; Weidenfield and Nicolson, 1971), 301–8, 336–43, Kallistos Ware, «Act out of Stillness»: The Influence of Fourteen Century Hesychasm on Byzantine and Slav Civilization, The «Byzantine Heritage» Annual Lecture, May 28, 1995, ed. Daniel J. Sanas (Toronto: The Hellenic Canadian Society of Constantinople and the Thessalonical Society of Metro Toronto).

202

The Life in Christ 6:42 (PG 150:657D–660A); ed. M. H. Congourdeau, Sources Chretiennes 361 (Paris: Cerf, 1990), 76–78; quotes in J. M. Hussey, «Symeon the New Theologian and Nicolas Cabasilas Similarities and Contrasts in Orthodox Spirituality», Eastern Churches Review 4:2 (1972), 139. Некоторые полагают, что под «размышлением» Кавасила подразумевает исключительно молитву Иисусову, однако профессор Хюссей предпочитает более свободное толкование этой фразы.

203

Chapters 3.65: ed. Darrouzus, 100, 9–16; tr. McGuckin, 91. Очевидно, св. Симеон имел в виду, прежде всего, многообразные возможности, открывающиеся перед монашествующими или безбрачным духовенством, но последнее предложение приведенного здесь фрагмента, несомненно, следует понимать намного шире.

204

Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. М., 1992БС. 35–36, 42.

205

Там же, с. 21–22.

206

«Body and Matter in Spiritual Life», в книге: A. M. Allchin (ed. ), Sacrament and Image: Essays in the Christian Understanding of Man (The Fellowship of St. Alban and St. Sergius: London 1967), pp 40–41.

207

Ср. с тезисом о «двойном видении» в лекции «Через творение к Творцу // Каллист, еп. Диоклейский. Через творение к Творцу. М., 1998, с. 13–16.

208

On Prayer, 124 (PG 79: 1193C).

209

Mystic Treatises, ed. Wensinck, p. 32.

210

Ep l: ed. F. Nau, Patrologia Orientalis xi [1915], p. 433, 4–5)

211

Palladius, Lausaic History 18, ed. Butler, 58, 11^

212

Constance Babington Smith, Julia de Beausobre: A Russian Christian in the West (London: Darton, Longman & Todd, 1983), pp. 26–27. Юлия Михайловна де Бособр, леди Нэмьер, известна, главным образом, своими книгами The Woman Who Coudn't Die (London. Chatto & Windus, 1938), Creative Suffering (Westminster: Dacre, 1940), Macarius, Starets of Optino: Russian Letters of Directions 1834–860 (Westminster: Dacre, 1944), Flame in the Snow (London Constable, 1945).

213

Цит по: Charles Williams, The Passions of Christ (London: Oxford University Press, 1939), 1.

214

Блез Паскаль. Мысли. М, с.

215

Текст приводится по: Т. С. Элиот. Убийство в соборе. Пер. В. Топорова. СПб, 1999, с. 228, 232, 233.

216

Говоря о намеренной перекличке с Писанием, автор имеет в виду английскую версию соответствующего стиха: «I am now ready to be offered» (буквально — «Я готов быть принесенным в жертву»). — Прим. Пер.

217

Мученичество святого Поликарпа, с. 236.

218

Nilus, Letters 4. 1 and 17 (PG 79, 541 С и 557D); On the superiority of desert hesychasts 1 (PG79: 1061A); Palladius, Life of St. John Chrysostom 8: ed. Coleman–Norton, 50, 6.

219

о. Сергий Гаккель. Мать Мария. М, 1992.

220

A Treasury of Divine Knowledge, tr. Philokalia, 3: 87, 161, 183, 281 Ср.: David Balfour, «Extended Notions of Martyrdom in the Byzantine Ascetical Tradition», Sobornost' 5: 1 (1983), 20–35.

221

N. F. Robinson, Monasticism in the Orthodox Churches (London: Cope & Fenwick, 1916), 83.

222

Лествица, 7.

223

См. The Image of the City and Other Essays, ed. Anne Ridler (London: Oxford University Press, 1958), pp. 137–154.

224

4. 4. 2: ed. Kelley, 233.

225

Мартин Бубер. Хасидские предания. М, 1997. С. 221, 225; Tales of the Hasidim: The Later Masters (New York, Shocken Books, 1966), 93.

226

о. Александр Ельчанинов. Записи. К, 1999, с. 221.

227

Мученичество св. Поликарпа, 8. 1.

228

Neon Martyrologion, 72, lr. Papandopoulos and Lizardos, 46.

229

Neon Martyrologion, 42, tr. Papandopoulos and Lizardos, 330.

230

прот. Сергий Гаккель. Мать Мария. М. 1992, с. 34.

231

Archimandrite Lazarus Moore, St. Seraphim of Sarov: A Spiritual Biography (Blanco, TX: New Sarov Press, 1994), pp. 382–387.

232

Discourse 8: 62–64; ed. Krivochuine, 2: 90; tr. De Catanzaro, 1945 Ср. молитву св. Варсануфия (сноска 22).

233

Ap, anonymous collection 179: ed. Nau, ROC 13(1908), 269–70. Цит по Отечник, составленный св. Игнатием Брянчаниновым. М, 1996 с. 414.

234

Св. Симеон Метафраст, Житие св. Иоанникия…. Цит по: прот. Сергий Гаккель, «Мать Мария», с. 78. Аналогичный сюжет, в котором также присутствует мотив возлагания руки на шею, см; Лествица, 23.

235

См. мое введение; см. также предисловие к Ср. Достопамятные сказания…, с. 99 (Лот, 2).

236

Questions and Answers, ed. Schoinas, §§ 39, 110, 353; tr. Regnault and Lemaire, §§ 39, 187, 239, 353.

237

Св. Иоанн Лестничник. К Пастырю, 5.

238

Miscellanies 2. 20; ed. Stahlin, 170, 10f.

239

Exhortations to Matryrdom 21; tr. Greer, 55. Об аскетической жизни Оригена см: Евсевий Кесарийский, Церковная история, 6. 3.

240

On works and almsgivings, 26.

241

См. J. Ryan, Irish Monasticism (Dublin: Talbot, 1931, pp. 197–198, где приводится фрагмент так называемой Кэмбрэйской проповеди (конец VII — начало VIII века), опубликованной в: W. Strokes and J. Strachan, Thesaurus Palaeohibernicus, 3 vol (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1901–1903), 2: 246–247. «Белым мученичеством» Райан называет начало монашеского пути, т. е. отречение от мира, «зеленым» — более высокую ступень аскетического делания.

242

Life of Antony, 47, tr. Gregg, 66. Авторство жития св. Антония по–прежнему до конца не установлено, однако традиционно оно приписывается св. Афанасию, и у нас, как представляется, нет веских причин ставить под сомнение традиционную атрибуцию.

243

Patriarch Philotheos, Life of St Gregory of Thessalonica (PG 151, 573В–574В).

244

Discourses 5, 122–141: 6, 153–161: ed. Krivocheine, 1: 286–8 2 260–28; tr. DeCantazaro, 93, 123.

245

Достопамятные сказания… Пимен 27, с. 138.

246

Barsanuphius and John, Questions and Answers, § 554.

247

Этот обычай сохранился в традиции Русской Православной Церкви.

248

Archimandrite Lazarus Moore, St. Seraphim of Sarov, 126.

249

Цит по: игумен Харитон. Искусство молитвы, с. 233.

250

Banquet 7. 3.

251

38 Мученичество св. Поликарпа, 8. 4.

252

Neon Martyrologion, 87.

253

Там же, 72.

254

Наиболее полным исследованием о духовном старчестве на христианском Востоке остается: I. Hausherr, SJ, Direction spirituelle en Orient autrefois (Orientalia Christiana Analecta 144: Rome 1955). Прекрасный портрет великих русских старцев содержится в: J. B. Dunlop, Staretz Amvrosy: Model for Dostoevsky's Staretz Zossima (Belmont, Mass, 1972); cp. I. de Beausobre, Macarius, Staretz of Optino: Russian Letters of Direction 1834–1860 (London, 1944). 0 жизни и писаниях русских старцев настоящего столетия см. Archimandrite Sofrony, The Monk of Mount Athos. Staretz Silouan: 1866–1938 (London 1973); Wisdom from Mount Athos (London, 1974).

255

Apophthegmata Patrum, alphabetical collection (PG 65), Antony the Great, 37 and 38: ET Benedicta Ward, SLG, The Sayings of the Deserts Fathers (London, 1981), pp. 8–9 [русск. перев.: «Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов Св. — Троицкая Сергиева Лавра, 1993 (репр. изд. МДА, 1855 г и Вечное, 1965г. ), с. 17–18].

256

Apophthegmata Patrum, anonymous series (Nau/Guy), 244 (112) and 290 (158). ET Benedicta Ward, SLG, The Wisdom of the Deserts Fathers (Fairacres Publication 48: Oxford 1975), pp. 34, 45.

257

A. Elchaninov, The Diary of a Russian Priest (London 1967), p. 54 .

258

The Life of Antony, chapters 87 and 81: ET R. C. Gregg (The Classic of Western Spirituality: New York 1980), pp. 94, 90 [русск. перев. Святитель Афанасий Великий. Творения в 4–х томах. Изд. Спасо–Преображенского Валаамского монастыря, М., 1994 (репр. Св. — Троицкой Сергиевой Лавры, 1903 г. ). Том III, с. 241 и 245].

259

Apophthegmata Patrum, alphabetical collection, Theophilus the Archbishop, 2: ET, p. 81 [в русск. перев. («Достопамятные сказания… ", цит. изд. ) в главе о Феофиле архиепископе (с. 200–201) этого текста нет].

260

Ibid., Antony, 27: ET, p. 7 (русск. перев.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с. 16).

261

Ibid., Antony, 24: ET, p. 6 (русск. перев.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с. 15).

262

Ср. жития св. Тихона Задонского (+ 1753) и современника еп. Игнатия еп. Феофана Затворника (+ 1894).

263

Evergetinos, Synagoge i, 20: ed. Victor Matthajou, vol 1957), pp. 168–9.

264

Apophthegmata Patrum, alphabetical collection, Poemen 8: ET, p 167 (русск. перев.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с 135 — в другом переводе).

265

О важности молитвы духовного отца см., напр., Apophthegmata Patrum, anonymous series, 293 (160): ET, pp. 45–46.

266

The Book of Varsanuphius and John, ed. Sotirios Schoinas (Volos 1960), Letters 208, 39, 353, 110 and 239 [Русск. перев.: «Преподобных отцев Варсануфия Великого и Иоанна Руководство к духовной жизни, в ответах на вопрошения учеников». Изд. группа Св. — Троице–Серафимо–Дивеевского женского монастыря «Скит б/г. Здесь в указанных номерах мы нашли только часть цитат ответ № 39 (с. 47), № 110 (с. 93)]. Критическое издание части греческого текста с английским переводом подготовлено Д. Дж. Читти [D. J. Chitty]: Varsanuphius and John, Questions and Answers (Patrologia Orientalis xxxi, 3: Paris 1966). Полный французский перевод выполнен Л. Рено [L. Regnault]: Barsanuphe et Jean de Gaza, Correspondence (Solesmes 1972).

267

Apophthegmefta Patrum, alphabetical collection, Antony, 16: ЕТ, p. 4 [русск. пер.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с 13].

268

Ibid John the Theban, 1: ET, p. 109 [русск. пер.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с. 91].

269

Mystic Treatises of Isaac of Nineveh, ET A. J. Wensinck (Amsterdam, 1923), p. 341 [русск. перев.: «Иже во святых отца нашего Исаака Сириянина Слова подвижнические». «Правило Веры», 1993 (репр. изд. Сергиев Посад, 1911), слово 48, с 205–206].

270

'Conversation of St. Seraphim on the Aim of the Chriistian Life», in the A Wonderful Revelation to the World (Jordanville, NY 1953), pp 23–24 [русск. текст: С. Нилус. «Великое в малом. Записки православного». Изд. Св. — Троицкой Сергиевой Лавры, 1992 (репр. изд Сергиев Посад, 1911), с. 199–200].

271

Apophthegmata Patrum, alphabetical collection, John the Dwarf, 1 ET, pp. 85–86 [русск. перев.: «Достопамятные сказания ", цит. изд., с 77].

272

Ibid., Mark the Disciple of Silvanus, 1 and 2: ET, pp 145–146 [русск перев.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с. 120].

273

Ibid., Joseph of Panepho, 5: ET, p. 103 [русск. перев.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с. 86–87].

274

Ibid., Saio, 1: ET, p. 229 [в русск. перев («Достопамятные сказания… ", цит. изд ) мы не нашли этого старца]. Старец регулярно возвращал украденные вещи их владельцам.

275

Apophthegmata Patrum, anonymous series, 295 (162): ET, p 47 Подобная история есть в alphabetical collection, Sisoes, 10: ET p. 214 [в русск. пер. («Достопамятные сказания… ", цит. изд., с 172–180) не найдено]. Ср. Быт 22 (Авраам и Исаак).

276

Fr. Andre Scrima, «La tradition du pere spirituel dans I'Eglise d'Orient», Hermes, 1967, no. 4, p. 83.

277

Apophthegmata Patrum, alphabetical collection, Poemen, 174: ET, P. 191 [русск. перев.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с. 157 (глава не 174, а 173)].

278

Ibid., Isaac the Priest, 2: ЕТ, pp. 99–100 [русск. перев.: «Достопамятные сказания… ", цит. изд., с. 73].

279

The Book of Varsanuphius and John, Letters 23, 51, and 35 [Pycск. перев.: «Преподобных отцев Варсануфия Великого и Иоанна Руководство к духовной жизни… ", цит. изд., с. 37, 55 и 44].

280

Цит. по: Thomas Merton, Spiritual Direction and Meditation, Minn., 1960), p. 12.

281

The Monastic Rule», in G. P. Fedotov, A Treasury of Russian Spirituality (London, 1950), pp. 95–96.

282

Но см. Мертона [Merton], op. cit., pp. 14–16 об опасности строгого монашеского устава без соответствующей духовной установки.

283

I Gorarnoff, «Holy Men of Patmos», Sobornost (The Journal of the Fellowship of St. Alban and St. Sergius), series 6, no 5 (1972), pp. 343–344.

284

Л. Н. Толстой Детство Отрочество Юность М, 1974, с. 31–33.

285

L. Е. Berry and R. О. Crummey (ed. ), Rude and Barborous Kingdom:Russia in the Accounts of Sixteenth–Century English Voyagers(Madison 1968), pp. 218–19.

286

The Monks of Mounts Athos (London, 1960), p. 37.

287

А. И. Солженицын. В круге первом. М, 1990, с. 110.

288

Блестящий пример научного подхода к предмету можно найти в: John Saward, Perfect Fools. Folly for Christ's Sake in Catholic and Orthodox Spirituality (Oxford, 1980); его интересуют главным образом юродивые в западной культуре; см. также его статью «Христа ради юродивый в монашестве, восточном и западном» в А. М Allchin (ed), Theology and Preyer (Studies Supplementary to Sobornost 3) (London, 1975), pp. 29–55.; Irina Gorainoff, Lesfolsen Christ dans la tradition orthodoxe (Paris, 1983) — работа посвящена юродству в русской культуре; яркое, увлекательное исследование, но, к сожалению, без детальных ссылок на источники. См. также более общие работы: Т. Spidlik and F. Vandenbrouke, Dictionnaire de Spiritualite 5 (1963), cols. 752–70; E. Behr–Sigel, Priere et saintete dans I'Eglise russe (1950), 2nd ed. (Bellefontaine 1982), pp. 98–108, G. P. Fedotov, The Russian Religious Mind (Cambridge, Mass., 1966) pp. 316–43; Lennart Ryden, «The Holy Fool, " Sergey Kackel (ed. ), The Byzantine Saint, Studies Supplementary to Sobornost 5 (London Fellowship of St Alban and St Sergius, 1981), pp. 106–113 Ewa M. Thompson, Understanding Russia: The Holy Fool in Russian Culture (Lanham, MD: University Press of America, 1987). О частичной секуляризации юродивого на Западе см.: ЕЕ. Welsford The Fool. His Social and Literary History (London, 1935).

289

Палладий. Лавсаик. 34. В позднейших источниках она иногда отождествляется со св. Исидорой (1 мая).

290

Церковная история. IV,. 34.

291

Критический греческий текст: ed. L. Ryden Das Leben des Heilegen Warren Symeon von Leontios von Neapolis (Uppsala 1963); исправленный текст: A. J. Festugiere and L. Ryden, Vie de Symeon le Fou et Vie de Jean de Chypre (Paris 1974); мои цитаты взяты из последнего. См. также: L. Ryden, Bemerkungen zum Leben des heiligen Narren Symeon von Leontios von Neapolis (Uppsala, 1970).

292

Греческий текст в PG 111. 628–888; есть независимое издание, местами более полное, архимандрита Андреаса Политопулоса (Афины, 1911), с которым я также сверялся. Наиболее подробный анализ см. в: Panagiotis S. Marlines, Но Salos Hag. Andreas kai he Saloteta sten Orthodoxe Ecclessia (Athens: Ekdoseis Tenos, 1986), автор которой, в противовес наиболее распространенной точке зрения, пытается доказать, что Андрей вполне мог быть исторической личностью, жившей во второй половине IX века. Кроме того, см.: Jose Crosdidierr de Matons, «Les themes d edification dans la Vie d'Andre Salos/" Travaux et Memoires3 (1970), 277–328: John. T. Wortly, «The Life of St Andreas the Fool», Studia Patristica 10 (Texte und Untersuchungen 107) (Berlin 1970), pp. 315–19; idem, «The Vita Sancti Andreae Sali as a Source of Byzantine Social History, Societas (1974), pp. 1–20; Cyril Mango, «The Life of Saint Andrew the Fool Reconsidered, " Rivista di Studi Bizantini e Slavi 2 (1982), pp. 297–313; L. Ryden «Styke and Historical Fiction in the Life of St. Andreas Salos, " Jahrbuch der Osterreichischen Byzantinistik 32 (19820, pp. 175–183. В данном случае я не обращался к работе Sara. Murray, A Study of the Life of Andreas, the Fool for the Sake of Christ (Borna — Leipzig 1910). Точная датировка жития Андрея неизвестна. Манго датирует его 674–695 годами; по мнению Райдена, оно возникает не ранее 950–959 гг.

293

H. — G. Beck, Kirche und theologische Literaturin Byzantinischen (Munich 1959), p. 568.

294

Это произошло в 1861 году, в Дивеевской обители, духовником которой до самой смерти оставался преп. Серафим Саровский. Во время посещения обители правящий архиерей, епископ Нижегородский Нектарий, самовольно и беззаконно сместил прежнюю игуменью и назначил на ее место другую, нелюбимую большинством насельниц монахиню. Когда же Пелагея ударила его по щеке, епископ, должно быть, вспомнив Нагорную проповедь, подставил другую щеку. На что Пелагея отвернулась и презрительно произнесла: «С тебя и одной довольно». К чести епископа, следует заметить, что он настоял на том, чтобы Пелагею не наказывали. См. об этом: Rochau, Saint Seraphim, 100; см. также Seraphim's Seraphim. The Life of Pelagia Ivanovna Serebrennikova, Fool for Christ's Sake in Seraphim–Diveyevo Convent (Boston, MA: Holy Transfiguration Monastery, 1979), pp. 57–58

295

См. Gorainoff, Les fols en Christ, p 191.

296

Ed. Ryden, 125. 2–7; tr. Krueger, 135.

297

Великий канон Андрея Критского. М., 2000, с. 46.

298

Ed. Ryden, 133. 3; tr. Krueger, 141.

299

Ed. Ryden, 139. 17–19; tr. Krueger, 146.

300

Ed. Ryden, 142. 14–15; tr. Krueger, 135.

301

Ed. Ryden, 142. 25–26; tr. Krueger, 148.

302

См. армянский Синаксарий, составленный Тэр Израэлем (13 столетие) на основе древнейших источников: Patrologia Orientalis 21 (1930), p. 753. Армянская версия представлена Festugiere в Vie de Symeon, pp. 41–3.

303

Ed. Ryden, 142. 27–143. 1; tr. Krueger, 148.

304

Ed. Ryden, 144. 5–6; tr. Krueger, 149.

305

Ed. Ryden, 144. 23–25; tr. Krueger, 150.

306

Ed. Ryden, 145. 20–146; tr. Krueger, 150–151. Женщины, скорее всего, находились на галереях, а столы хлеботорговцев, по всей видимости, стояли во дворе храма.

307

Ed. Ryden, 146. 5–17; tr. Krueger, 151–152.

308

Ed. Ryden, 148. 1–10; tr. Krueger, 153.

309

Ed. Ryden, 148. 24–149. 9; tr. Krueger, 159.

310

Ed. Ryden, 155. 20–21; tr. Krueger, 159, 160

311

Ed. Ryden, 155. 15; 156. 5; tr. Krueger, 159, 160.

312

Ed. Ryden, 160. 10–12; tr. Krueger, 163.

313

Достопамятные сказания, Арсений, 27.

314

Ed. Ryden, 154. 28–155. 4; tr. Krueger, 159.

315

Ed. Ryden, 149. 13–16; tr. Krueger, 154.

316

Ed. Ryden, 168. 12–13; tr. Krueger, 169. Иоанн Диакон, заметим, прибыл после этих поспешных похорон. Он нашёл гробницу открытой и пустой (Ed. Ryden, 168. 26–7; tr. Krueger, 170). Тому, кто склонен отмахиваться от этого, как от обыкновенной легенды, хорошо бы познайомиться с работой J. А. Т. Robinson, The Human Face of God (London, 1973), p. 139.

317

Ed. Ryden, 149 16–18; tr. Krueger, 154.

318

Ed. Ryden, 122. 29–123. 1; tr. Krueger, 133.

319

G. P. Fedotov, The Russian Religious Mind ii, p. 322.

320

Gorainoff, Les fols en Christ, p. 27

321

The Freedom of Morality (Crestwood. NY: ST Vladimir's Seminary Press, 19840, pp. 74, 75.

322

Приводится по: Saward, Perfect Fools, p. ix.

323

См.. Bishop Savva of Edmonton, Blessed John: the Chronicle of the Veneration of Archbisop John Maximovich (Platina 1979), pp. 106–7.

324

Фрагмент 79; См.: Hugo Ranner, Man at Play (New York 1972), especially pp 58–60

325

Ed. Ryden, 144. 23–24; tr. Krueger, 150.

326

Ed. Ryden, 147. 24; tr. Krueger, 153.

327

С. Collins, The Vision of the Fool (Chipping Norton 1981), p. 4. Этот прекрасный очерк был написан еще в 1944 г. 44. 142, 14–15.

328

Ed. Ryden, 142. 14–15; tr. Krueger, 148.

329

Ed. Ryden, 123. 20–24; tr. Krueger, 133–134.

330

См. об этом также вошедшую в наш сборник статью «Семя Церкви: мученичество как всеобщее призвание».

331

Ed. Ryden, 155. 13–14; tr. Krueger, 159.

332

Life 28 (PG 111: 661 A).

333

The Vision of the Fool, p. 8.

334

Ed. Ryden, 145. 11–14; tr. Krueger, 150

335

Ed. Ryden, 162. 12–14; tr. Krueger, 165

336

The Vision of the Fool, p. 7.

337

reative Suffering, 32–33, 34. Creative Suffering (1940), переизданное как Fairacres Publication 88 (Oxford 1984), pp. 12–14.

338

Ed. Ryden, 150. 20–151. 9; tr. Krueger, 155.

339

The Russian Religious Mind, ii. 329, 337–8.

340

Ed. Ryden, 147. 12–24; tr. Krueger, 152–153.

341

Ed. Ryden, 156. 20–21; tr. Krueger, 160.

342

Ed. Ryden, 159. 4–15; tr. Krueger, 162.

343

См., например, Life 205 (PG III: 849B).

344

Berry and Crammey, Rude and Barborous Kingdom, p. 220.

345

Gorainoff, Les fols en Christ, p. 92.

346

См.: V. Rochcau, «Que savons–nous des Fous–pour–le–Christ? Irenikon 53 (1980), pp. 343–4.

347

См.: Grosdidier de Matons, TM 4 (1970), p. 303.

348

Ed. Ryden, 152. 4; tr. Krueger, 159. Примерно то же говорили и Христе (см. Мк. 3, 22).

349

Ed. Ryden, 144. 5–6; tr. Krueger, 149.

350

Фрагменты из жизнеописания преп. Серафима приводятся по: G. P. Fedotov (ed, ), A Treasury of Russian Spirituality (London 1950), p. 261. Однако были три случая, когда Серафим сам благословлял своих чад на подвиг юродства. См. об этом, например, Archimandrite Lazarus Moore, St. Seraphim of Sarov, p. 319.

351

G. A. Rallis and M. Potlis (ed. ), Syntagmaton Theion kai leron Kanon ii (Athens: G. Chartophylax, 1852–1859), 2, pp. 440–442.

352

СM. John Wortley, «The Sixtieth Canon of the Council in Troullo, " Studia Patristica 14, Texte und Unterschungen 128 (Berlin: Akademie Verlag, 1984), 255–60.

353

PG 106. 1372B

354

Philip Larkin, Collected Poems (London/Boston 1988), p. 67.

355

Аристотель. Физика. Пер. В. Карпова // Аристотель. Сочинения. В 4 т. Т. 3. М, 1981, с. 158.

356

«Facilis descensus Averni» — цитата из Вергилиевой «Энеиды»: Facilis descensus Averni // Noctes atque dies patet janua Ditis («He труден доступ к Аверну // Ночью раскрыты и днем ворота черного Дита… " Пер. В. Брюсова). Аверн (Авернское озеро) города Кумы считалось у древних римлян преддверием подземного царства. «Спуск через Аверн» — спуск в преисподнюю. — Прим. пер. Dionysius the Areopagite, The Divine Names iv, 8 (PG 3, 704D). О символике спирали см. также: Jill Puree, The Mystic Spiral: Journey of the Soul (London 1974).

357

Ср.: «Все очернит завистливое время и оклевещет… " // В. Шекспир. Троил и Крессида. Пер. Т. Гнедич. // В. Шекспир. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. М., 1959, с. 403.

358

В английском тексте Книги Екклесиаста, которым пользуется владыка Каллист, связь времени с вечностью просматривается очень отчетливо: «Не has made everything beautiful in its time; also he has put eternity into man's mind» (дословно: «вложил вечность в человеческий разум»), тогда как в Синодальном русском переводе эта связь менее очевидна. — Прим. Пер.

359

Б. Спиноза. Этика, теорема XXIII. // Б. Спиноза. Избранные произведения. В 2 т. Т. 1. М, 1957, с. 6О6.

360

В русском переводе: «… точка пересечения времени и вневременного… "// Т. С. Элиот. «Бесплодная земля». Пер. А. Сергеева, М., 1971. С. 134.

361

В оригинале далее: «transecting, bisecting the world of time, a moment in time, but not like a moment of time… " (дословно: «пересекая, рассекая мир времени, миг во времени, но не похожий на миг времени… "). — Прим. пер.

362

Т. С. Элиот. Камень. Пер. А. Сергеева. М., 1997. С. 137.

363

Protoevangelion XVIII, 2; ed. C. Tischendorf, Evangelia Apocrypha (Leipzig, 1876), pp. 34–35.

364

О. Станилоэ пишет о пространстве и времени в первом томе своей монографии Teologia dogmatica ortodoxa (3 vol., Bucarest, 1978), pp. 172–213. Цитаты приводятся по английскому (неопубликованному) переводу, выполненному Ионом Ионитой (Ion lonita) и Робертом Баррингером (Robert Barringer).

365

Платон. Тимей, 37d. // Платон. Филеб. Государство, Тимей Критий. М, 1999, с. 439.

366

Olivier Clement, Transfigurer le temps. Notes sur le temps a la lumiere la tradition orthodoxe (Neuchatel/Paris, 1959), p. 54.

367

Maximos the Confessor, Ambigua (PG 91, 1164B).

368

Nicolas Berdyaev, Dream and reality: Essays in Autobiography (London, 1950), p. 46.

369

Soren Kierkegaard, Journals, trans. A. Dru (London/Princeton, 1938). P. 372 (translation adapted).

370

См. Jurgen Moltmann, The Trinity and the Kingdom of God (London, 1981), pp. 108–111.

371

Vladimir Lossky, In the Image and Likeness of God (Crestwood, 1974), p. 214.

372

Gregory of Nissa, Cathechetical Oration 24.

373

Nestorius, The Bazaar of Heraclides, trans. G. R. Driver & L. Hodgson (Oxford, 1925), p. 69 (translation adapted).

374

В. Блейк. Избранное. Пер. С. Маршака. М, 1965, с. 62.

375

Clement, op. cit., p. 72.

376

Августин Аврелий. Исповедь, XI, 14 // Августин Аврелий. Исповедь. Пер М. Сергеенко М., 1997, с 217.

377

Т. С. Элиот. Камень, с 137.

378

Archimandrite Sophrony (Sakharov), Saint Silouan the Athonite, 48.

379

The Problem of pain 2 (London: Geoffrey Bles, 1940), 106.

380

См. предисловие Иеронима к сочинению Оригена, Homilis on Ezekiel: ed. Baehrens, 318.

381

Commonitorium 17 (23): tr. C. A. Huertley, Nicene and Post–Nicene Fathers, second series, II (Oxford: James Parker, 1894), 144.

382

Paralipomena 7: ed. Halkin, 130–32; tr. Armand Veilleux, Pachomian Koinonia, Cistercian Studies Series 45–47, 3 vols. (Kalamazoo, Ml: Cistercian Publications, 1980–82), 2: 28–29.

383

Возникает также вопрос — насколько мы можем полагаться на точность греческих цитат, содержащихся в «Письме Юстиниана к Мине» и использованных Коэчо в его издании сочинения Оригена «О началах»?

384

Ориген, О началах 1. 6. 1, РА, Самара, 1993, с. 77.

385

Греческий текст см. Franz Diekamp, Die origenistischen Streitigkeiten im sechsten Jahrhundert und das funfte allgemeine Condi (Munster: Verlag Aschendorff, 1899), 90. Ориген заимствовал термин apocatastasis из книги Деяний 3, 21.

386

См Grillmeier and Hainthaler, op. cit., 403–404. Следует отметить, что существует две группы анафем, выдвинутых против Оригена. десять анафем, перечисленных в письме Юстиниана к Патриарху Константинопольскому Мине в 534 году, и пятнадцать, упомянутых в письме Юстиниана 553 года, адресованном епископам, собравшимся в Константинополе накануне открытия Пятого Вселенского Собора Кроме этих пятнадцати анафем, есть еще четыре, касающиеся вопроса о «трех главах», которые были формально одобрены Пятым Вселенским Собором, а в одиннадцатой содержится общее осуждение позиции Оригена, однако термин apocatastasis отдельно не упоминается.

387

О началах 1 6. 1, с 236.

388

Maximos the Confessor, Ambigua (PG 91, 1164B).

389

Nicolas Berdyaev, Dream and reality: Essays in Autobiography (London, 1950), p. 46.

390

On Prayer 27. 15; tr. Greer, 146.

391

О началах 1. 6. 3, ее. 80–81.

392

Из предисловия к Логико–философскому трактату.

393

О началах 2. 10. 6, с. 150.

394

О началах 2. 10. 6, с. 151.

395

Православные богословы, как правило, подвергают сомнению учение о чистилище, поскольку оно получило развитие в средневековой, а затем в позднейшей католической теологии, но в то же время большинство из них признают возможность некоей формы очищения после смерти. См. мою книгу (опубликованную под именем timothy Ware) Eustratios Argenti: A Study of the Greek Church Under Turkish Rule (Oxford: Clarendon Press, 1964), 139–60. В другом месте я высказываю идею, что отличие между католическим и православным восприятием «промежуточного состояния», наступающего после смерти, не так велико, как может показаться на первый взгляд. См. мою статью «One Body in Christ: Death and the Communion of Saints, " Sobornost 3: 2 (1981), 179–91.

396

О нападках на Оригена при жизни см. Joseph Wilson Trigg, Origen: The Bible and Philosophy in the Third–Century Church (London: SCM Press, 1983), 206–208; о дискуссиях в IV веке см. Elizabeth A. Clark, The Origenist Controversy: The Cultural Construction of an Early Christian Debate (Princeton: Princeton Univ. Press, 1992); а также Guillaumont, Les «Kephalaia Gnostica.».

397

В своем сочинении On the Making of humanity, написанном около 380 года, Григорий Нисский выдвигает сложную теорию относительно того, что иногда называют «двойным творением» рода человеческого (см. параграфы 16–17), но она не имеет ничего общего с учением Оригена о предсуществовании душ, которое другом сочинении Григорий Нисский решительно отвергает (On the Soul and the Resurrection, PG 46: 109B–113B; tr. Roth, 90–92).

398

Catechetical Oration 26: ed Muhlenberg, 67. 7–11, 13–15.

399

Ее часто называют «Несторианской церковью», но это название неточно, и зачастую, вводит читателя в заблуждение.

400

Homily 65(64) and 76: tr. Wensinck, 306, 350, tr. Miller, 313, 395

401

Homily 26(27): tr. Miller, 133, Wensinck, 128.

402

Homily 76: tr. Wensinck, 350–51, tr. Miller, 396.

403

Homily 6: ir. Miller, 57.

404

Homily 27(28): tr. Wensinck, 136, tr. Miller, 141. Чаще всего я использую перевод Себастьяна Брока (Sebastian Brock, A. M. Allchin (ed. ), The Heart of Compassion: Daily Readings with St Isaac of Syria, «Enfolded in Love» Series (London: Darton, Longman &Todd, 1989), 53. Аналогичное представление об аде вы найдете у Оригена (О началах 2. 10. 4–5, с. 149–150).

405

Цит. С. S. Lewis, George MacDonald: An Anthology (London: Geoffrey Bles, 1946), 49 (#84).

406

Journal d'un cure de campagne (Paris: Plon, Le Livre de Poch, 1961),

407

Мистическое богословие восточной Церкви, 234.

408

The Great Divorce: A Dream (London: Geoffrey Bles, 1945), 66–67; The problem of Pain, 115.

409

См. выше гл. 1.

410

Homily 39. 6: tr. Brock, 165.

411

Homily 45(48): tr Wensinck, 216, tr. Miller, 230.

412

Homily 39. 15, 22: tr. Brock, 170, 172.

413

Homily 39. 13. tr. Brock, 169.

414

Homily 40. 1, 7. tr. Brock, 174, 176.

415

Showings, ed. Edmund Colledge and James Walsh, The Classics of Western Spirituality (New York/Ramsey/Toronto. Paulist Press, 1978), 148.

416

L'Orthodoxie (Neuchatel/Paris: Delachaux et Niestle, 1959), 60.

417

Сравните притчу о работниках на винограднике (Мф 20, 1–16). Согласно общепринятым человеческим критериям, Бог, безусловно, несправедлив!

418

Against Celsus 6. 26; tr. Chadwick, 341. Таким образом, Ориген считает, что идея вечного ада может в некоторых случаях быть полезной, например, как средство устрашения, но применимо оно только по отношению к людям с низким уровнем духовного развития.

419

Цит. в книге Jaroslav Pelikan, The Melody of Theology: A Philosophical Dictionary (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), 5.

420

Homily 40. 7: tr. Brock, 176.

Content

Внутреннее Царство

Предисловие к английскому изданию

Предисловие к английскому изданию

1. СТРАННАЯ И ВСЕ ЖЕ БЛИЗКАЯ: МОЙ ПУТЬ В ПРАВОСЛАВНУЮ ЦЕРКОВЬ

Отсутствие и присутствие

«Вот то, во что я верил всегда… "

Церковь одна

Предание, мученичество, безмолвие

Церковь как общение

Не смотрите на видимое

2. «ПРИДИ С МИРОМ»: ТАЙНА СМЕРТИ И ВОСКРЕСЕНИЯ

«Я знал, что ты придешь»

Большая и малая смерть

И трагедия, и благословение

Непрестанное общение

«В сто раз тоньше и легче»

3. ПРАВОСЛАВНЫЙ ОПЫТ ПОКАЯНИЯ

Отправная точка благовестия

«Великое понимание»

Весна постная

Таинство покаяния

Слезный дар

«Нас огорчают, а мы всегда радуемся»

4. БОГОСЛОВИЕ МОЛИТВЫ

«Стать пред Господом»

«С умом в сердце»

Непрестанно, днем и ночью

5. СМЫСЛ УДИВЛЕНИЯ

6. НЕПРЕСТАННО МОЛИТЕСЬ: ИДЕАЛ НЕПРЕРЫВНОЙ МОЛИТВЫ В ВОСТОЧНОМ МОНАШЕСТВЕ

Буквальная интерпретация

Ответ аввы Лукия

Постоянная молитва как внутреннее состояние

7. БЕЗМОЛВИЕ И МОЛИТВА: СМЫСЛ ИСИХИИ

Ступени исихии

Исихия и Молитва Иисусова

Что пользы миру от исихаста?

8. СЕМЯ ЦЕРКВИ: МУЧЕНИЧЕСТВО КАК ВСЕОБЩЕЕ ПРИЗВАНИЕ

Опыт Юлии де Бособр

Добровольное принятие

Сопричастность

Всеобщее призвание

Радость в скорби

9. ДУХОВНЫЙ ОТЕЦ В ПРАВОСЛАВИИ

Важнее всех книг

Духовный отец как «харизматическая» личность

Бегство и возвращение: приготовление старца

Три дара духовного отца

Послушание и свобода

В отсутствии старцев

Современные примеры

10. ЮРОДИВЫЙ КАК ПРОРОК И АПОСТОЛ

Падение или восхождение?

Из пустыни — в город

«Пойду поглумлюсь над миром»

Подражание Божественному Юродивому

Пророк и апостол

Невольные пророки?

Опасности юродства

11. ВРЕМЯ: ТЕМНИЦА ИЛИ ПУТЬ К СВОБОДЕ?

Круг, линия, спираль

Противник или друг?

Рассекая мир времени

Время как свобода любить

«Ибо без смысла нет времени»

12. СМЕЕМ ЛИ МЫ НАДЕЯТЬСЯ НА СПАСЕНИЕ ВСЕХ? Ориген, св. Григорий Нисский и Исаак Сирин

«Любовь не может этого понести»

Два «вектора» Писания

Бог — Вселенский целитель

Избежавший осуждения универсалист

Бич любви

Любовь и свобода

За всеобщую надежду

Против всеобщего спасения

Виктор Малахов. Уроки владыки Каллиста

Примечания