Дубаков Михаил

Надрывы

Пролог

Человек бежит от реальности.

В мир фэнтези…

Introduction

Кровь. Загустевшая. Липкая… Он посмотрел на свою ладонь: комки грязи смешались с кровью, образуя противную грязно-коричневую корку. Он сжал руку в кулак — корка треснула и обсыпалась мелкой крошкой, кое-где обнажилась тёмная кожа. Он приподнял голову и осмотрелся: лужа крови под ним, тёмно красной и чужой. Он твёрдо знал, что это не его кровь… Вокруг тела… Исковерканные и смятые двуручными мечами и секирами, раскроенные черепа, отрубленные конечности… Чья-то голова лежит прямо около него, ухмыляясь в предсмертном отчаянии. И везде кровь… Трава в крови, и редкие кусты тоже в крови. Даже небо, даже оно залилось кровью смертельно раненого солнца, обречённо заходящего за горизонт, чтобы тихо угаснуть там, вдали от ненавистных взгляду врагов.

Он тяжело встал и опёрся на меч. Ратное поле в лучах умирающего солнца простиралось во все стороны, сколько хватало взгляда. “Кладбище…” — подумал он, поморщившись. Левый бок под кольчугой болел нещадно, а ещё просто раскалывалась голова. “Интересно, — подумал он, — кто всё же победил?”

Глава 1

"Если вам все равно, где вы нахо-

дитесь, значит, вы не заблудились"

Правило Руна.

Тяжелое кровавое солнце грузно опускалось за бесконечные раскаленные барханы. Глухая пустыня, истомленная ожиданием ночной прохлады, надрывно дышала иссохшими легкими. Усталый ветер изредка тревожил редкие, едва живые кустики, пытаясь замести их песком, но потом ему стало лень и он вконец угомонился.

Пустыня словно вымерла. Маленькая ящерка зарылась в песок, надеясь укрыться от испепеляющих лучей, но песок был настолько горяч, что через пару минут она резво выскочила на поверхность и засеменила лапками, устремившись на поиски хоть какого-нибудь укрытия. Высохшие останки коренастого кустарника давали слишком скудную тень, но ящерка удовольствовалась и этим. Ей даже удалось задремать, изредка приоткрывая то правый, то левый глаз. Древние, как мир, инстинкты не давали забыться блаженным сном ни на минуту, постоянно напоминая об опасности, но достаточно безмятежный отдых ящерке обеспечила ужасная жара.

Какой-то странный звук… Ящерка насторожилась. Звук был новым и очень загадочным, кроме того, его источник явно приближался. Песок шуршал и осыпался, словно придавленный и небрежно отброшенный. Все ближе, все отчетливее. Ящерка испуганно подняла голову и принялась старательно осматриваться по сторонам: с запада, отбрасывая длинную уродливую тень в лучах заходящего солнца, надвигалась темная огромная фигура, неуклюже переставляя свои длинные конечности. Ящерка застыла и заворожено смотрела на нее, не отрывая взгляда. Словно незримая рука ухватила ее крепко и заставляла смотреть вдаль, на это неуклюжее существо. Вот оно уже совсем близко. Еще мгновение и тяжелая нога в странном серебристом материале смяла маленький кустик, едва не придавив ящерку, а та все так же заворожено смотрела и на это невиданное доселе создание, и на длинную цепочку продолговатых следов, что шли за ним, и на корявую тень. Какой-то проблеск, подобие мысли сверкнуло в примитивном мозгу, но через мгновение все смешалось и ящерка побежала по своим делам, а странное существо с завидным упорством шло на восток, вглубь пустыни…

***

Капитан английской космической разведки Мелт Гор смахнул пот со лба и устало опустился на опостылевший песок. УПИК — универсальный персональный интегрированный компьютер с визуально-речевым интерфейсом сообщил, что прошло девяносто четыре часа с момента посадки на планету. Вынужденной посадки. В самых смелых фантазиях и самых ужасных ночных кошмарах капитан не смог бы представить себе, что с ним случиться во время рядового развед-полета. Но реальность жестоко плюнула в лицо горячим ветром, швырнула в глаза мелкий всепроникающий песок, обожгла неприкрытой ни одним облачком наготой солнца — капитану пришлось поверить, хотя до сих пор он безуспешно ломал голову над чудовищно невероятным ЧП.

***

Английский крейсер дальней космической разведки "Ignition" возвращался c ничем не примечательной экспедиции на Капеллу. Да, звезда относилась к классу G, как и Солнце, но из семи планет не было ни одной реально обитаемой. На четвертой нашли пару бактерий — и все. Рухнули надежды английского правительства на приоритет — колонизировать оказалось нечего, все планеты были критически непригодными, так что терраформинг потребовал бы колоссальных затрат и не имел смысла. Разведгруппа тоже не была обрадована такой скудностью местной жизни, но что поделаешь, уж больно редко развитая органическая жизнь встречается во Вселенной. Бывает, за весь срок службы разведчик так и не побывает на вновь открытой пригодной для жизни планете, а на долю команды "Ignition" выпало уже две планеты, причем обе были едва ли не близнецами Земли, только без людей. Немало чиновников в министерстве колонизации нагрели руки на этих планетах, но бюрократия так же прилипла к Земле, как и люди. Пока они есть — есть бюрократия.

Впрочем, разведчики над этим не задумывались. Команда с предвкушением ждала встречи с родной планетой, до которой осталось полгода пути. Каких-то жалких полгода.

— Что, Гарри, скоро будем дома! — весело промурлыкал полноватый весельчак — штурман Дик Вэнхейм. — Половина земного года! Всего-то короткая, замечательная, молниеносная половина земного года! — Дик блаженно зажмурился, предвкушая свидание со своей красавицей-женой. — Эх, и оттянусь же я на Земле! Поеду с Мери на Южный Антарктический. Дивный курорт, скажу я тебе. Ты там был? Нет? Обязательно съезди! Милые небольшие пятиэтажные коттеджи на побережье, отличная прислуга. Заметь, живая, ты слышишь? Жи-ва-я прис-лу-га! Симпатичные девочки с замечательными титьками. Кстати, свою Мэри я нашел именно там. Так вот, милые бунгало, живая прислуга, чайки… Ах, как мне нравиться лежать на берегу в обнимку с Мэри, потягивать холодное пивко и смотреть на море, на чаек, на взлетающие вдалеке трейдеры… Нет, ты обязательно должен там побывать! Это совсем дру… Что за черт?! Что происходит?!

— Сигнал общей тревоги, непредвиденная ситуация, — мелодичный женский голос бортового компьютера был до неприличия спокоен. — Скачки гравитации величиной до 200 %, тензор материи переменный, флуктуации напряженности вакуума в пределах 14 %, полная потеря ориентиров, ориен… о… в… шшш. В отсеках тревожно запищал зуммер общей тревоги, с грохотом по коридорам неслись члены экипажа, на ходу натягивая комбинезоны и спецскафандры. Не более, чем через минуту аварийные места были заняты и техники сыпали невероятные фразы:

— Сэр, непрогнозируемые флуктуации в гиперпространстве! Бортовой компьютер не в состоянии объяснить их и рассчитать дальнейшую траекторию!! Сэр, гравитация сошла с ума, метрика изменяется в пределах трехсот процентов, а показатель распределения материи скачет по всем направлениям!

— Сэр, произведен аварийный переход в реальное пространство без предварительного расчета и согласовки места выхода!

— Сэр, бортовой компьютер вышел из строя! Половина процессоров начисто выгорела, речевой модулятор расплавился, а блок синтеза…

— Сэр!!! Мы в верхних слоях атмосферы какой-то планеты! Мы падаем! 40 секунд до контакта с поверхностью! 39, 38…

Командор, невозмутимо слушающий взволнованные голоса техников, резко встрепенулся и прокричал:

— Включить маршевые двигатели! Всему личному составу, не входящему в состав аварийной команды — всеобщая эвакуация! Немедленно!!!

Тотчас негромкий писк зуммера превратился во всепроникающий истошный визг. Космический десант, входящий в состав разведгруппы, поспешил занять места в спасательных капсулах, но это требовало определенного времени…

— 35, 34, 33, 32, 33, 34, 35…

Командор напряженно смотрел в монитор: пустынная поверхность планеты стремительно мелькала в телекамерах и инфравизорах, похоже, корабль преодолевал тяготение.

— Сэр! Маршевый двигатель "альфа" вышел из строя!

Командор ударил кулаком по монитору и проревел в интерком:

— Всеобщая эвакуация всех членов экипажа! Всем! Срочно покинуть места и направиться в спасательный отсек! Быстро, быстро, ребята!

— Сэр! Двигатели "бета" и " гамма" вышли из строя!

— Вон отсюда! Вон, я сказал! — кричал командор, выталкивая техников. Они никак не хотели оставлять своего командира, но послушались приказа. Нарушение субординации для офицера — несмываемый позор.

На экране мелькали цифры:

"36, 37, 36, 37"…

Ярко-красная надпись:

" Маршевый двигатель "дельта" вышел из строя".

"29, 28, 26, 14"…

Командор подумал, что времени слишком мало, но удара о землю не последовало… просто корабль потряс чудовищный по силе взрыв. На несколько секунд в голубом небе безымянной планеты вспыхнуло второе солнце, затмевая первое. А от взрыва спаслась всего одна капсула, но если бы не мастерство капитана Мелта Гора, сумевшего направить ее под острым углом к поверхности планеты и на мягкий песок… Еще десяток капсул успело катапультироваться, но мощнейшая взрывная волна швырнула их на скалы. Конечно, композитный сплав выдержал удар, но люди внутри не перенесли перегрузок. Мелт Гор был единственным, кто остался в живых из команды крейсера "Ignition", и пути обратно не было.

***

Мелт Гор, выходец из среднего класса столичного Лондона. Его отец был помощником инженера-конструктора в институте темпоральных исследований, а мать Мелт не помнил, она трагически умерла от страшной эпидемии новой разновидности гриппа, выкосившей пол-Европы. Отцу было трудно уделять сыну достаточно времени, он с головой ушел в работу (как раз тогда завершались наработки и эксперименты по созданию пресловутой машины времени) и в восемь лет мальчик был зачислен в базовую военную школу.

С отличием закончив ее, в пятнадцать лет возмужавший и не по годам рассудительный юноша решил связать свою жизнь с космической разведкой, которая переживала бум в это время. На Земле, изученной вдоль и поперек, да и в пределах Солнечной системы делать было особо нечего, виртуальные миры несколько отвлекали, но ни одна компания не смогла эмулировать реальность с достаточной достоверностью, и молодые искатели приключений буквально атаковали учебные заведения космической разведки.

Не без труда поступив туда, Мелт считался одним из лучших в его выпуске. Так в двадцать два года молодой лейтенант получил назначение на крейсер "Long Live The Queen", где и дослужился до капитана. Это звание он получил досрочно за то, что спас майора из лап крайне враждебного племени на одной из планет Спики, причем без жертв. После получения этого звания Мелта направили на "Ignition", где он совершил несколько экспедиций, прослыв самым упорным и находчивым офицером десанта. Его двухнедельный марш-бросок по каменистой голой пустыне, когда приземлившийся модуль неожиданно попал в эпицентр сейсмической активности и провалился в образовавшуюся трещину, ставили в пример курсантам училищ, как символ упорства и стремления к цели. Тогда из-за сильных радиопомех никакая передача сигнала была совершенно невозможна, и капитан упорно шел, пока не выбрался из аномальной зоны.

После этого рейса Мелта должны были повысить в звании, но этому не суждено было случиться. Невероятная катастрофа поставила жирный крест на карьере, да и вообще на возвращении домой, на Землю.

***

"По крайней мере, атмосфера здесь похожа на земную, — философски рассуждал капитан, делая глоток из фляги, — Содержание кислорода чуть побольше — 17 %, и тяготение 85 % земного, ну да это ничего, даже хорошо, идти легче".

После посадки Мелт осмотрел все предметы, которые находились в спасательной капсуле: спецскафандр облегченный модели F41, защищает от проникающего радиационного излучения, низкоэнергетического оружия, да и не всякая пуля пробьет; персональный радиопередатчик повышенной мощности, ручной бластер, снайперское плазменное ружье, небольшой рюкзак с запасами спецпайка и таблетками связанной воды на два месяца экономного питания, деформационный отражатель и аптечка-автодоктор. А еще "Берета" 38-го калибра с двумя магазинами. "Берета" была символом офицера космической разведки, как кортик для морского офицера. Парадное оружие и память о первых отчаянных парнях, рискнувших вторгнуться в глубокий космос.

Скафандр Мелт одел не раздумывая, всё-таки со встроенным кондиционером легче переносить жару. Бластер и "Берета" удобно расположились в составной кобуре на поясе, генератор отражателя крепился на груди с помощью вакуумных присосок и пластиковых лямок (весил он изрядно — 5 кг), рюкзак и плазменное ружье капитан закинул на плечи.

С печальной улыбкой он посмотрел на передатчик и небрежно швырнул его в открытую капсулу. УПИК, вживленный в левое запястье, основываясь на погодно-климатических данных сделал вывод, что движение в восточном направлении — максимально эффективно для скорейшего выхода из пустыни. Мелт поверил и пошел на восток.

Радиомаяк спасательной капсулы посылал в бесконечность бесполезный сигнал SOS.

***

— Так-то, внучек… одиночество оно ведь хитрая вещь.

"…от него еще никто не умирал. Одиночество не способно вогнать арбалетный болт в висок или нож под лопатку, оно не может перекрыть кислород или перерезать вены, но оно медленно подтачивает душу и разум. Терпеливо, по крохам откусывая кусочек за кусочком от духовной целостности и равновесия. Одиночество лепит людей на свой лад. Одни получаются у него скрытными и подозрительными, другие — притворно веселыми и разговорчивыми, третьи — совсем не любящими говорить и боящимися людей, но всех их будет объединять одно — неполноценность.

Одиночество — это яд, который входит в организм и постоянно напоминает о себе, но никогда не убивает. Нет, одиночество не убивает, оно бесплотное, невесомое, невидимое и бесчувственное, но когда оно находит свою жертву, то впивается в нее и уже не отпускает, насколько это возможно.

Одиночество не убивает, человек САМ положит палец на курок, САМ возьмет в руки нож, САМ спрыгнет со скалы… Зачем одиночеству марать руки, когда человек все сделает САМ, надо только немного терпения и сноровки…"

***

Мелт облизал пересохшие губы и задумался. Уже третьи сутки (здесь они длились около тридцати земных часов) он плетется по этой богом проклятой пустыне. Лишь ящерицы и полумертвые кустики скудной растительности — вот и все богатство флоры и фауны пустыни. Никаких радиосигналов нет, если и есть какая-то разумная жизнь, то примитивная.

Капитан невесело улыбнулся, почему-то представив говорящую ящерицу. Он подумал, как смешно будет шевелиться ее язык, если она вздумает сказать что-нибудь на английском.

— А, черт с ним, — вслух сказал капитан, готовясь ко сну. — Поживем — увидим.

Шесть часов сна вернули тренированному капитану вчерашнюю свежесть, и еще до восхода солнца он продолжил свой путь.

Рассвело. Длинная цепочка следов была четко видна на песке в лучах восходящего нового солнца. Обычная жара еще не вступила полностью в свои права, и Мелт пока шел быстро. Но за горизонтом его ждали все те же бесконечные барханы белого, как сахар, раскаленного песка.

***

Восемнадцатые сутки. Мелт страшно устал. Он устал бороться с пустыней, с жарой, с одиночеством и безысходностью. Постоянно вертелась мысль, что не стоит бороться, что он все равно один и никогда не вернется на Землю, что нет смысла дальнейшего существования. Но наука побеждать брала свое, и он пока выигрывал этот непрерывный спор с самим собой. Разум говорил, что нужно жить, просто жить, ради самого себя, ради того бесконечно малого шанса, что тебя найдут, что сюда будет послан развед-корабль, но Мелт понимал, что эта вероятность исчезающе мизерна.

Он остановился и решил перекусить. Устало усевшись на песок, Мелт лениво достал спецпаек, отломил кусочек и послал его в рот. Спецпаек, смешиваясь с вездесущим песком, захрустел на зубах. Капитан вяло посмотрел на небо: яркое до рези в глазах солнце, полнейшее отсутствие облаков и темная точка. Точка? Капитан встрепенулся, судорожно сглотнул едва прожеванный кусок, выхватил из рюкзака цифровой бинокль и уверенным движением подключил оптический волновод бинокля к входу УПИКа.

Точка, благодаря системе линз и призм, а также обработке центральным процессором УПИКа, превратилась в четкое превосходное изображение с рассчитанным и отмеченным по краям масштабом. Изображение принадлежало странному крылатому существу. Десятиметровые кожистые крылья разрезали воздух, неся длинное тело, сплошь покрытое черными пластинками из похожего на хитин вещества. Немного неуклюжий хвост на конце был усеян шипами различной величины, растрепанно торчащими в разные стороны. Задние лапы выглядели намного длиннее и мощнее передних, а когти на них игриво поблескивали в лучах солнца, словно были металлическими. Туловище венчала неимоверно уродливая голова с глазами-тарелками и впечатляющими клыками. Из двух ноздрей вился легкий дымок, словно через них существо пижонски выпускало дым от сигар.

УПИК, проанализировав параметры монстра, сухо выдал сообщение:

— Опасность первого разряда, класс Г3. Ручное оружие неэффективно, рекомендуется применение мидидистантной аннигиляционной пушки…

— Слушай, ты короче и конкретнее… — бросил Мелт, не отводя глаз от существа.

— Если оно голодное и нас заметит, то крышка, — УПИК весело пикнул, так он выражал чувство радости.

Персональные компьютеры в процессе обучения приобретали те черты поведения, которые были присущи реципиентам. Их разработчики постарались как можно сильнее очеловечить УПИК, чтобы его обладатель мог общаться с ним так, как он привык общаться с людьми, и ответы получал в том же духе. Мелт никогда не отличался щепетильностью и редко выбирал выражения. Слегка расхлябанный в разговоре, капитан был взыскателен к дисциплине, похожим был и его УПИК. Он мог молчать и сам никогда без нужды ничего не говорил, но если общение происходило, мог запросто всунуть пару-тройку сленговых выражений и нецензурных фраз. Капитан только приветствовал эту черту, и ответы УПИКа его часто веселили. Он понимал, что без него давно бы свихнулся и мысленно часто благодарил разработчиков.

— А что-нибудь поконкретнее сказать можешь? — спросил капитан.

— Не-а! — Мелту показалось, что УПИК потряс виртуальной головой. — Далеко слишком, никаких анализов не сделаешь. Правда, оно приближается… звуки уловил, записываю.

— Пиши, пиши, — пробормотал Мелт, детально изучая существо.

оно не спеша летело на северо-запад, то и дело неуклюже мотая хвостом. Капитан подумал, что как руль его в полете использовать затруднительно, да и размах крыльев маловат, чтобы тянуть такую громадину. Как оно летит, черт его знает. Тем временем существо окончательно скрылось из виду в северо-западном направлении.

— М-да, — покачал головой Мелт, пряча бинокль в рюкзак. — Милое создание. Что там у тебя со звуками?

— А что? У меня все ОК. Слушай.

Миниатюрный микрофон, вживленный в левую ушную раковину, начал издавать ни с чем не сравнимые гортанные глухие звуки, обладающие, как это ни странно, каким-то ритмом и однообразием.

— Слушай, а это не песня, часом?

— Угу! Похоже до невозможности! Процентов на 97,8.

— Если это песня, то это связная речь со смысловой нагрузкой…

— Ну ты гений, капитан! — с доброй иронией пропищал УПИК.

— Ты анализ сделал? — спросил Мелт, пропуская насмешку мимо ушей.

— Сделать-то сделал, но маловато данных. Ничего нет.

— Жаль… У меня к тебе дело. Ты насчитал, что на восток ближе всего, да?

— Угу, — буркнул УПИК.

— Что-то я в этом сомневаюсь. Восемнадцать суток прошло, а перемен никаких.

— Капитан, эта пустыне какая-то странная. По всем параметрам восток — наилучший путь, но я бы не стал доверять этой пустыне, что-то в ней не то…

— Ты что, сдвинулся? — Мелт даже остановился от неожиданности. — Ты должен фактам верить, а не предчувствиям. И вообще, откуда это вдруг у компьютеров появилось шестое чувство, а?

— Ладно, капитан, расслабься. Это твои чувства, я их просто анализирую. Но я бы фактам в этой пустыне не верил.

— Но почему?

— А почему ты идешь 18 дней на восток и еще никуда не пришел?

— Тоже мне, довод! Черт ее знает, какая пустыня размеров. Может, тут вся планета — сплошная пустыня.

— Как хочешь, капитан. Я предупредил… — УПИК несколько обиженно замолчал.

— Уф! — тяжело выдохнул Мелт, осматриваясь по сторонам.

Несколько секунд он потоптался в раздумье, а потом решительно зашагал на юго-восток — оттуда прилетело это загадочное существо. Капитан резонно полагал, что любое нормальное создание выберет кратчайший путь через пустыню. Капитан был прав, но только это создание не было обычным и нормальным. Драконы — существа исключительно своенравные и строптивые.

***

На двадцать шестом дне пути стали попадаться насекомые и растительность несколько обогатилась. Вдалеке пролетело еще одно существо, но совсем не похожее на первое. Расстояние было слишком велико, и детально разглядеть его не удалось, но было похоже на большую птицу.

Делая по пятьдесят километров в сутки, Мелт прошел уже около полутора тысяч, но пустыня все не кончалась. Капитан устал морально и физически, редкие беседы с УПИКом не могли заменить обычное человеческое общение, безвкусные порции спецпайка не могли заменить хорошо прожаренный ростбиф и спелый апельсин. Его темно-каштановые волосы слиплись от пота, щеки покрывала густая колкая щетина, губы, давно не прикасавшиеся к воде, потрескались и стали кровоточить.

Капитан выбросил осточертевшее ружье и бесполезный генератор, если он не выберется из этой проклятой пустыни, то что в них толку… Таблеток связанной воды и спецпайков осталось на три недели.

***

На сороковой день Мелт встретил приличную полутораметровую ящерицу. Луч из бластера оставил в плоской треугольник голове дюймовую дымящуюся дырку. Капитан засунул в нее щуп анализатора. УПИК попищал пару минут и выдал, что известных вирусов и вредных бактерий в мясе ящерицы нет, да и подозрительных тоже не наблюдается. Капитан подумал секунду и решил рискнуть. Насобирав сухих кустарников, он развел небольшой костер и зажарил приличный кусок. Нежное мясо прямо таяло во рту, и через пару минут капитан блаженно полулежал на песке, посасывая таблетку связанной воды. Действительно, сорок суток на спецпайках не назовешь райским наслаждением. Потом он задремал, положив под голову пустеющий рюкзак.

Резкая боль в животе заставила его проснуться. Корчась в судорогах, он с трудом достал из рюкзака автодоктор и нацепил его на правое запястье. Перед глазами поплыли радужные пятна, а голова стала неимоверно тяжелой, словно в уши залили расплавленный свинец. Молотобойным звоном пульсировали виски, и сердце выдавало сто пятьдесят ударов в минуту. Капитан потерял сознание…

***

Очнулся Мелт от далекого-далекого шепота УПИКа. Словно сквозь ватную подушку доносились какие-то слова об опасности и мерах предосторожности, голова гудела, но постепенно сознание прояснилось, живот совсем не болел. Капитан чувствовал себя, словно недавно побывал в жестоком нокауте.

— Что ты там бормочешь, — хрипло пробормотал Мелт, не открывая глаз, — лучше скажи, как мое состояние?

— Неизвестный вирус, — тихо, но довольно отчетливо проинформировал УПИК. — Парализует центральную и периферийную нервную систему, блокируя межсинаптические нейронные контакты. С трудом удалось локализовать и уничтожить. Вам повезло, что антитела были подобраны быстро. С момента потери сознания прошло пятьдесят семь часов. Был проведен впрыск питательных веществ, наблюдается незначительное обезвоживание организма. Метастаз нет. Через несколько часов организм будет функционировать на 80 % от нормы. Кстати, капитан, тут сюрприз…

— Какой еще сюрприз… — устало проворчал Мелт, приподнимаясь на локте, и замер. — В двух десятках метров от него мирно спало существо, которое он уже видел однажды. По крайней мере, оно было точной копией того. Приглядевшись, Мелт понял, что этот экземпляр немного побольше, тело достигало двадцати метров, хотя точно сказать было затруднительно — существо мирно спало, свернувшись клубком. Мерно вздымались и опускались бока чудовища, перекачивая огромные объемы горячего воздуха, из двух ноздрей курился дымок, и чуть подрагивал кончик хвоста. Два огромных кожистых крыла, точно одеяло, укрывали монстра.

Мелт шепотом попросил включить видеозапись, которая велась с помощью миниатюрной видеокамеры, встроенной в УПИК, и начал осматривать чудовище детально. Капитан надеялся найти слабое место, в наличии которого, признаться, сильно сомневался.

Трехметровая голова покоилась на двух мощных когтистых лапах. Морда была вытянутая, тупая, чем-то напоминающая крокодилью, глаза закрыты. Сразу за глазами находились ушные отверстия, возле которых были непонятные выросты, похожие на шипы, высотой до метра. Два длинных уса свисало в каждой стороны передней части морды, отчего существо принимало какой-то важный вид. Голова плавно перетекала в упругое мощное туловище, диаметром от двух до трех метров. Все тело покрывала мелкая матовая чешуя, чешуйки, плотно подогнанные друг к другу, не оставляли даже малейших зазоров и щелей. Цвет чешуи варьировался от светло-серого — на животе, до черного — на спине. Капитан прикинул, что для такого туловища двухметровые лапы выглядят неуклюже, похоже, это существо по суше передвигалось медленно и неумело.

— Что скажешь? — шепнул Мелт УПИКу.

— У него в выдыхаемых парах напалмовая смесь, а чешуя, похоже, имеет в своем составе никель и серебро, — таким же шепотом ответил УПИК.

"М-да…" — подумал капитан, осторожно принимая сидячее положение.

Вдруг веки монстра дрогнули и медленно поползли вверх, обнажая круглые ярко-желтые глаза рептилии с вертикальными прорезями зрачков. Взгляд цепко ощупывал Мелта, осматривая каждую деталь экипировки, каждую черточку лица, особенно задержавшись на глазах.

Капитан остолбенел, не в силах пошевелиться. Тело, еще непослушное после двухсуточной неподвижности, словно сковал паралич под взором чудовищного создания. Но Мелт подумал, что в случае чего будет стрелять в глаз, и на душе почему-то стало легче.

Чудовище глухо пророкотало что-то и прищурило левый глаз.

— Язык идентичен прошлому образцу, — тут же тихо шепнул УПИК.

Мелт не шевелился. Чудовище опять что-то сказало, причем с явно вопросительной интонацией, и чуть склонило голову на правый бок. Помолчав пару минут, оно зевнуло, медленно поднялось на все четыре лапы и сладко потянулось, должно быть расправляя затекшие мышцы. Мелт не смел двигаться, боясь, что его действия могут показаться монстру враждебными, но руку на рукоять бластера медленно положил. Тем временем чудовище демонстративно повернулось спиной к капитану, бурча что-то себе под нос. Постояв так пару минут, оно, обернувшись, кинуло презрительно какую-то фразу, расправило могучие крылья и быстро набрало высоту, держа курс на юго-восток. Капитан проводил взглядом удаляющегося монстра и перевел дух. Нечасто на планетах встречалась жизнь, тем более разумная и в таких экзотических формах. И еще реже живые существа, обладающие разумом, были дружелюбны. Большинство из них рассматривало землян как захватчиков и предъявляло в ультимативной форме требование убраться подальше. Поэтому капитан отнюдь не надеялся на благополучный исход встречи и был рад, что все прошло спокойно.

— Мало данных, — грустно сказал УПИК. — Речь связная и смысловая нагрузка есть, это точно. Но лексических значений слов выяснить не удалось.

— Совсем?

— Ну, одно слово установлено с вероятностью 31 %, но это очень неточно.

— Давай хоть это.

На маленьком дисплее высветилось слово в английской транскрипции.

— Пэтвуорш, — прочел капитан.

— Пээтвуоршш! — голосом монстра рявкнул компьютер, так что Мелт вздрогнул от неожиданности. — На английском это "жизнь".

— М-да… — капитан задумчиво погладил рукой подбородок. — Неужели оно мне жизнь подарило? Полетело оно туда же, куда и то, первое. Может, уже недалеко осталось, а, УПИК?

Но компьютер ничего не ответил, он не любил отвечать на риторические вопросы. Капитан тяжело поднялся и побрел на юго-восток. Он чувствовал, что долго не выдержит…

***

На пятидесятый день Мелт понял, что это конец. Пять часов назад он съел последнюю порцию спецпайка, только что рассосал последнюю таблетку связанной воды. Переложив в карман цифровой бинокль и нацепив на правую руку автодоктор, Мелт выбросил прочь ненужный рюкзак. Мысли путались в голове, переплетались с фантастическими образами и растрепанным ураганом метались по больному разуму. Ноги почти не слушались, капитан шел, скорее, по привычке, приобретенной за полсотни дней пути. Более двух тысяч километров по раскаленному песку — безрезультатно. Без-ре-зуль-тат-но! Мелт остановился и раздраженно пнул неподвижно застывшую ящерицу. Постояв пару минут, надрывно вдыхая и выдыхая горячий воздух, капитан неуверенным шагом пошел дальше.

Сознание окончательно потеряло связь с реальностью, рисуя изумительные картины безбрежного озера, где так много ВОДЫ! Надо туда! Скорее! Плыть! Капитан упал в песок и начал загребать его руками. Рот набивался мелкой песчаной пылью, Мелт кашлял, выворачивая наизнанку легкие, но наваждение не проходило. Постепенно движения становились все более медленными и вялыми, капитан понял, что ему не доплыть, что берег слишком далеко и нужно просто тихо уйти на дно…

Под влиянием нескольких электрических разрядов автодоктора нервная система встрепенулась, и капитан на несколько мгновений пришел в себя. Он знал, что идти больше не в силах. Слабеющей рукой из кармашка на поясе он достал сигнальную шашку и с трудом отшвырнул ее на несколько метров. Компьютер дистанционно подал сигнал, сработало пусковое устройство, и в небо устремился ярко-зеленый луч света, который был виден с расстояния более ста километров. В угасающем мозгу мелькнула последняя мысль: "…ец, это конец"- и Мелт потерял сознание.

Тревожно заурчал автодоктор, пытаясь стабилизировать истощенный организм. Но вера покинула капитана, и даже надежда уже едва-едва теплилась в пока еще живом мозгу.

***

— А есть еще одна очень странная вещь, внучек. Верой называется. М-да…

Вера…

“…растрепанные худенькие веточки надежд и стремлений связываются воедино с помощью одной лишь ленты непоколебимой веры. Казалось бы, абсолютно недостижимые цели обретают реальность, стоит лишь поверить в себя и свои способности. Совершенно неперспективные сражения выигрываются, если каждый солдат верит в свой клинок и в победу.

Вера приходит на помощь там, где не могут помочь ум, сила, деньги и вообще что-либо еще. Но и она не всесильна, малейшая трещинка сомнений и непоколебимое с виду здание рушится, словно карточный домик. Часто веру заменяют знанием, но там где господствует вера — нет места знанию. Это непримиримые соперники, и когда-нибудь один из них с предсмертным хрипом рухнет в небытие, ломая пространство и время, но тогда и второй долго не продержится на единоличном троне. Когда это случиться… Темные времена настанут для мира. Кровавые и неспокойные. Тогда пламя революции, для которой человечество будет лишь дровами, с ревом сметет все моральные устои и законы, ветер перемен унесет остатки, а дождь, спасительный, но запоздалый, успокоит разгоряченные руины.

Но пока вечные враги все еще воюют с переменным успехом, не задумываясь о последствиях, не оглядываясь на потери, не заботясь о жертвах. Высшие законы толкают их на противостояние, а время уходит… Время не замечает ничего, оно целиком поглощено собой…”

Глава 2

"Во мгле, в плену неведомой вины,

Метался он, свои мученья множа.

Безвыходность!..

Но вдруг, мечту встревожа,

Забрезжил дальний свет из-за стены…"

Мигель Эрнандес.

— Корни, смотри! Какое красивое! Там, в небе! — маленькая девочка подбежала к старшему брату и, возбужденно округлив глаза, указала пухлой ручонкой на ярко-зеленый столб, возникший на западе.

Шестнадцатилетний брат, которого она назвала Корни, был страшно занят — он доводил мелким наждаком свой меч, подаренный отцом на пятнадцатилетие. Ответом сестре была лишь досадливая отмашка.

— Ну, Корни! Посмотри же, посмотри, ну пожалуйста! — девочка вцепилась в рукав юноши и готова была вот-вот расплакаться.

— Да отстань ты! Играй сама в свои дурацкие игры! — разозлился брат, когда наждак неловко скользнул по лезвию, слегка изменив точность доводки.

— Да-а… ты всегда мне не веришь… — проговорила сестра сквозь слезы.

— Ну не плачь, слышишь? — юноша отложил меч и взял сестру за руки. — Я сейчас очень занят, а потом с тобой поиграю, хорошо?

— Но я видела-а… — понемногу успокаиваясь, сказала девочка. — Вон там.

Корни посмотрел в ту сторону и удивленно присвистнул:

— Ого! Что-то странное… Вершей1 семь отсюда, не меньше. Эстена, ты останешься одна, а я пойду проверю.

— Корни, я с тобой! — девочка вцепилась в рукав, и слезы полились с новой силой.

— Скоро мама вернется!

— Я одна бою-усь…

— Ничего с тобой не сделается, играй со своими куклами, а через пару часов мама вернется…

— Я бою-усь! — заканючила сестра, заливаясь слезами.

— Ну кого ты боишься? Сейчас светло, никого нет…

— Ага! А я одна бою-у-усь!

— Ладно! Перестань реветь! Я отведу тебя к тете Риме, мама все равно к ней зайдет. И не вздумай спорить! А то оставлю одну!

Девочка испуганно замолчала и лишь тихонько всхлипывала, утирая мокрые щеки маленькой ладошкой. Корни набросил плащ, сунул меч в ножны, прихватил охотничий лук, закинул за плечо колчан серо-оперенных стрел, взял сестру за руку и пошел в деревню.

Поместье Сархаров, символ былой славы и могущества угасающего рода, стояло на отшибе, на расстоянии в полторы верши от деревни. Пятьдесят лет назад, когда отец Корни еще не родился, по величайшему указанию прошлого императора все земли и ценности рода, за исключением дома и сада вокруг него, были отобраны в пользу империи. Официальным предлогом была измена деда, будто бы уличенного в связях с геррами. Более бредовой причины придумать было невозможно — герры отличались особой свирепостью и при виде человека впадали в ярость, поэтому не могло быть и речи о каком-либо сотрудничестве. Тем не менее все отобрали, но деда не тронули. Ходили слухи, что он просто досадил наместнику, послав жалобу императору, но она была перехвачена, и уж наместник постарался очернить знатного дворянина. Как бы то ни было, дед никому не рассказывал об истинной причине, даже своей жене и сыну. Эта тайна ушла вместе с ним в могилу.

Сайрон дар Сархар, отец Корни, получил в наследство пока еще великолепный дом, который не на что было содержать, и огромный сад, за которым по привычке ухаживал старый садовник, а потом его сын, теперь уже тоже немолодой человек.

Сайрон пошел служить в имперскую армию низшим офицерским чином — сотником кавалерийского полка. Опала отца жестоко сказалась и на сыне — никаких перспектив у него не было, хотя Сайрон перерос ранг сотника. Великолепное военное образование обеспечил ему отец, который был едва ли не лучшим стратегом своего времени. Именно под его руководством стотысячная имперская армия нанесла сокрушительное поражение южным геррам, надолго охладив их пыл. Впрочем, правители не оглядываются на былые заслуги, их интересует только настоящее и будущее.

Так или иначе, Сайрон был обречен остаться вечным сотником. Плюнув на все, он решил заняться сыном, желая сделать из него сильного и умного воина, способного отстоять честь рода и вернуть ему былую славу. Поэтому, когда Корни исполнилось семь лет, он бросил службу и целиком посвятил себя воспитанию мальчика.

С семи лет Корни забыл, что такое безоблачное детство, состоящее только из беззаботных игр и забав. Поднимался с восходом солнца и под присмотром отца делал необременительную разминку, после чего они отправлялись завтракать. Спустя час начинались тренировки. Никакого однообразия не было, каждый день Корни делал что-нибудь, чего не делал вчера. Но все тренировки были дополнены придуманным Сайроном элементом: на ноги и руки мальчик надевал специальные приспособления со свинцовыми накладками. Это способствовало скорейшему развитию физической силы и ловкости.

До восьми лет Сайрон занимался с Корни только общефизической подготовкой и не проводил никаких занятий с оружием. Первым оружием, с которым научился обращаться Корни, была излюбленная и доступная при всех мальчишеских играх деревянная палка. Вернее — шест. Поначалу Корни крайне недоверчиво относился к столь простому предмету, полагая, что деревяшка не в силах противостоять мечу. Но позднее понял, что шест — едва ли не лучшее средство обороны. Клинком трудно отбиться хотя бы от троих соперников, а шестом — проще простого. В эффективности он убедился воочию, когда его отец играючи расправился с тремя бандитами, решившими, по незнанию, поживиться чем-нибудь в богатом с виду доме. Для двоих из них это был последний налет, а третий благоразумно сбежал.

Параллельно с шестом, Сайрон начал обучать сына стрельбе из лука. Лук он сделал сам прямо на глазах у Корни, попутно подробно объясняя, что к чему. Композитный лук, лишь недавно прижившийся в империи, изготовить было не так-то просто. Применялись три различных материала. Тонкий, расширяющийся к концам основной хлыст, проходящий по всей длине лука, служил каркасам. Хлыст изготавливался из прочного, гибкого и желательно легкого сорта древесины. Еще два слоя древесины образовывали спинку и внутреннюю сторону лука. Между ними прокладывались несколько сортов дерева с перпендикулярным расположением волокна — это способствовало повышению прочности. Все аккуратно проклеивалось и покрывалось лаком для предохранения от сырости.

Композитный лук даже при меньших размерах обладал большей убойной силой, нежели обычный. Первый лук Корни был совсем маленьким, но птицу или зайца из него подстрелить не составляло труда, в чем вскоре мальчик неоднократно убеждался.

Стрельба из лука так понравилась Корни, что он посвящал этому большую часть редкого свободного времени. А когда в четырнадцать лет сам сделал лук и отец, внимательно осмотрев изделие, похвалил сына, Корни и вовсе влюбился в дальнобойное оружие и мечтал поскорее начать отсчет зарубкам.

После обеда отец занимался с сыном науками. Вначале научил читать, писать и считать, а затем начал объяснять тактику и стратегию, историю и геральдику, обучать риторике и логике. "Закаляя тело, не затрагивая разум, ты превратишься в скудоумного, но хорошего десятника, способного только исполнять чужие приказы, закаляя разум, не затрагивая тело, — в хитроумного, но слабого советника, который вынужден прятаться за чужие спины. Лишь уделяя внимание и телу, и разуму, ты сможешь достичь гармонии, а вместе с ней — величия и славы!" — любил говорить Сайрон, отвечая на протесты мальчика, не желающего учиться. Впрочем, Корни быстро втянулся. Он интуитивно постигал стратегию, обожал историю, недолюбливал геральдику и презирал риторику. Корни неоднократно спорил с отцом о необходимости риторики, на что отец неизменно ставил в пример первого императора. В те времена империя только-только зарождалась, и по всей периферии велись кровопролитные войны за новые земли. Чёрные орки неожиданно напали на западную провинцию, где в это время с небольшой сорокатысячной армией находился император. Орков было в полтора раза больше, а если учесть то, что индивидуально каждый из них способен в схватке победить рядового солдата, то исход сражения был очевиден. Но перед битвой властитель произнес столь пламенную и вдохновляющую речь, что солдаты бились с отвагой волка, силой льва и ловкостью пантеры. Орки не выдержали и бежали, потеряв половину армии. Корни хмуро кивал, но возражал, что уж он то вряд ли станет во главе хотя бы десяти тысяч воинов. Отец, улыбаясь, хлопал сына по плечу и говорил: "Все возможно, сын мой. Когда-то в роду Сархаров были славные полководцы. К примеру, твой дед…" Корни вздыхал, не зная, что ответить, и занимался риторикой, а отец хитро улыбался в усы — уж он-то знал, как увлечь сына.

В девять лет мальчик впервые взял в руки меч. Правда, пока деревянный, но хорошо сбалансированный и довольно удобный. "Ничего, — приговаривал отец, — фехтование не требует настоящего оружия, придет время — подарю тебе клинок, хороший клинок".

К двенадцати годам Корни более-менее прилично фехтовал одним мечом, а в стрельбе из лука наловчился так, что за пятьдесят шагов попадал в тонкую ветку. Как-то раз, мастеря стрелы, он криво приклеил оперение, образовав нечто вроде спирали. Стреляя в деревянный щит, Корни заметил, что эта стрела застряла глубже всех, так что он с трудом ее вытащил. Выпустив ее еще пару раз, он убедился, что такая стрела действительно убойнее остальных. Корни побежал и показал стрелу отцу. Сайрон хитро улыбнулся, потрепал сына по голове и сказал:

— Да, эльфы действительно делают оперение по спирали. Тогда стрела вращается в полете, летит точнее и бьет сильнее. Но у нас в армии почему-то этого не признают и не понимают.

В двенадцать Сайрон решил начать обучение с парными клинками. Корни, поначалу не понимал, зачем это нужно и обратился за разъяснениями к отцу. Тот недоуменно посмотрел на сына и сказал:

— Ну, это же очевидно, Корни. С одним мечом ты или атакуешь, или защищаешься, в то время как вторая рука бездействует. Логично задействовать и левую руку, которая будет выполнять защитную функцию. А можно атаковать и двумя руками одновременно. Смотри, например, правая рубит сверху вниз, а левая в это время атакует снизу вверх. Согласись, от такой атаки отбиться намного сложнее.

Впечатленный Корни кивнул головой и с особым рвением принялся осваивать технику работы с двумя широкими кривыми мечами, которыми превосходно владел его отец.

На пятнадцатилетие произошло знаменательное событие. Корни проснулся утром и, как обычно, поспешил на разминку, но неожиданно на пороге своей спальни увидел бархатную ярко-красную подушку, а на ней деревянные "близнецовые" ножны (на пару мечей), обтянутые синей кожей с золотым прибором, состоящим из устья, поперечных скоб для перевязи и наконечника. Корни благоговейно опустился на колени, взял ножны в руку и достал один меч. Двулезвийный сужающийся к острию клинок с длиной лезвия сантиметров восемьдесят отливал мягкой голубизной, которая всегда отличала работу лучших гномьих оружейников. Присмотревшись, Корни увидел четкое черное клеймо — два перекрещенных клинка и замысловатый иероглиф. Это было клеймо лучших оружейников Стальковых гор, клана Редъюргов. Юноша ошарашено подумал, что эти клинки стоят целое состояние. Но эта мысль не задержалась в возбужденном мозгу, он принялся детально осматривать меч, пробуя его на руку. Тонкое и гибкое лезвие с центром тяжести, смещенным в точку раздела клинка и рукояти, эфес с треугольной черной головкой, простой чашеобразной гардой, повернутой донышком к рукояти, которая была обтянута такой же синей, как и ножны, кожей. На вес клинок был немного меньше килограмма. Корни узнал, что это был за меч — его называли дангиен. Отец рассказывал о многих видах оружия, а на дангиенах остановился поподробнее. Теперь Корни понял почему. Правда, он не работал с ними раньше, но техника дангиенов не сильно отличалась от техники широких кривых клинков приблизительно такой же длины.

Юноша с трепетом нацепил ножны и выбежал в сад. Там стоял отец, хлопая по бокам своего любимого жеребца, полностью оседланного. Отец тоже был одет по-походному. Вся радость Корни тут же улетучилась.

— Куда ты, отец? — с грустью в голосе спросил Корни.

Сайрон подошел к сыну, отечески потрепал его по голове и сказал:

— Я опять принят сотником имперской кавалерии. У нас совсем нет денег, так что…

— Но зачем… зачем ты тогда сделал мне такой подарок? — изумленно спросил Корни.

Сайрон лишь улыбнулся в ответ, вскочил на коня и ускакал, махнув на прощание рукой. С тех пор прошло полтора года…

Дом тетушки Римы, местной целительницы, стоял на самом краю деревни, он был ближайшим домом к поместью Сархаров. Мальчишкой Корни часто бывал у нее. Отец не возражал, полагая, что чем разностороннее у сына интересы, тем лучше для него. Правда, чуть повзрослев, Корни перестал особо интересоваться искусством врачевания — лук и стрелы притягивали его сильнее. Но он периодически наведывался к гостеприимной тетушке: помочь чем-нибудь, просто поговорить или, как и в этот раз, оставить на ее попечение младшую сестренку.

Калитка, никогда не смазываемая и от этого ужасно скрипевшая, душераздирающе завизжала, и на знакомый шум выбежал здоровенный серебристо-серый пес. Едва увидев Корни, он оглушительно залаял, устремился, прижав уши, к юноше и в затяжном прыжке собрался толкнуть его в грудь, но Корни ловко увернулся, и пес, приземлившись на все четыре лапы, обиженно повернулся, виляя хвостом.

— Ларни, Ларни, — Корни погрозил собаке пальцем. — Ты же меня с ног бы сбил.

Пес виновато поджал хвост, не переставая им вилять, лег на землю и ползком подобрался к юноше, тихонько поскуливая, словно просил прощения.

— Ладно, шалунишка, — Корни наклонился и ласково потрепал пса по голове. — Я не сержусь, вставай. Где тетя Рима? А? Где?

Пес радостно вскочил и рванул вглубь двора, лая, что было силы. Корни последовал за ним, ведя за руку успокоившуюся, но недовольную сестру. Пес вбежал в небольшой приземистый сарайчик, откуда валил густой терпкий дым и яростно чихая, взял зубами передник женщины, копошившейся около огромного чана с каким-то варевом. Тетушка Рима, бывшая на редкость полной женщиной, разгоряченная, вышла на воздух и, отдуваясь, протерла глаза. Толстый кожаный передник с трудом сходился на необъятной талии, волосы с проседью были аккуратно собраны в хвост, а пухлые щеки так и сияли здоровьем. Обретя способность видеть, тетушка всплеснула руками и радостно запричитала:

— А-а! Кто к нам пожаловал! Корнуэлс и Эстена! А ты, негодник, все реже заглядываешь к старой тетушке, — она игриво погрозила пальцем. — Вот сейчас напою приворотным отваром, каждый день прибегать будешь!

Корни широко улыбнулся: он-то знал, что никаким отваром тетушка его не напоит, в худшем случае, целебным чаем из трав.

— Что улыбаешься? Не веришь? — тетушка попыталась сделать грозное лицо, уперев руки в бока, но ее попытки с треском провалились — она громогласно расхохоталась, утирая выступивший пот рукавом. — Ладно, лукавый, что тебе сегодня надо от тетушки Римы?

— Пусть Эста с вами немного побудет. Через пару часов мама должна вернуться и зайти к вам.

— А ты куда? Небось, поохотиться захотел? — хохотнула целительница.

— Да есть тут одно дельце… — уклончиво ответил Корни, потупив взгляд.

— Никак девицу нашел?! — всплеснула руками тетушка.

— Да что вы! Какую девицу… — ответил юноша и почему-то покраснел.

— А-а! Знаю я вас, молодежь! — тетушка покровительственно покивала головой. — А ко мне потом девки за помощью ходят…

— Скажите тоже! — возмутился Корни.

— Ну, ну… Я же пошутила. Ладно, иди уж. И Ларни с собой прихвати, пусть прогуляется с тобой, вон, видишь, как соскучился… Иди сюда, Эстена, я тебе покажу травки разные полезные, пойдем.

Эстена радостно подбежала к тетушке, она любила внимание и добрые рассказы целительницы, да и травы кое-какие уже знала.

— Ну, иди, чего стоишь, — тетушка махнула рукой. Корни повернулся и поспешил прочь по дорожке к калитке, лохматый пес потрусил за ним, то и дело забегая вперед и заглядывая юноше в глаза.

— Да, да, да, пойдешь со мной, — Корни чуть раздраженно кивал головой. А пес, услышав радостное известие, принялся носиться кругами вокруг него.

— Рядом! — прикрикнул на Ларни юноша.

Пес сразу остепенился и важно пошел по правую руку, стараясь синхронизировать свою скорость со скоростью шага хозяина. По мнению пса, все окрестные собаки должны сгорать от зависти от такого зрелища. Гордость за хозяина так и распирала Ларни, отчего он то и дело терял темп его ходьбы и был вынужден останавливаться, дожидаясь Корни.

Выйдя на Хульмский Тракт, юноша ускорил ход. Зеленый столб все так же пробивал небо на западе, подогревая неутолимое любопытство и жажду приключений. Какое-то шестое чувство подсказывало Корни, что там происходит что-то странное и крайне необычайное.

Вот уже недалеко мост через Великую Реку Морей. Еще легендарный император Гесс приказал построить этот мост, когда шел войной на сумеречных эльфов. Тогда его армия перебралась через широкую реку на плотах, а это отняло много времени. Рассерженный досадной задержкой император пригрозил наместнику: "Если при моем возвращении здесь не будет хорошего моста, то ты вместе со своей сворой будешь лежать на дне этой проклятой реки с хорошим камнем на груди. Ясно?" Наместник тут же засуетился, собрал несколько тысяч плотников, обещая им всяческие блага, и через полгода, почти как раз к возвращению Гесса из победоносного похода, мост был закончен. В народе поговаривали, что без магии тут не обошлось — как иначе цельные стволы великанов-стрегов можно было поставить в основание? Так или иначе, мост стоял, и стоял крепко.

Корни с горечью читал про те времена, постоянно жалея, что родился в столь безоблачные годы. Разве мелкие стычки с разбойниками да редкие набеги герров могли сравниться с величественными завоевательными походами легендарных полководцев… Да и родился он в глуши, на самой окраине империи, совсем рядом с Великой пустыней. Давным-давно пустыня была далеко на западе, и много богатых городов находилось между ней и рекой Морей, но века три назад она начала свое неутомимое наступление на окрестные земли — шестьсот вершей за сотню лет. Только река остановила пустыню. И Хульм, некогда административный центр богатого края, превратился в заурядный пограничный городок со всеми признаками запустения и остатками былой роскоши. Когда-то по Хульмскому Тракту ходили богатые обозы, заполненные диковинными товарами далекого запада. Теперь Тракт заглох, лишь изредка пройдет какой-нибудь караван из Г'Арского оазиса, да и все, пожалуй.

Чисто символическая застава возле моста состояла из пяти солдат и десятника. Она, скорее, была лишь знаком того, что император помнит про этот глухой уголок своей необъятной империи. Но, на самом деле, правитель ничего о нем не слышал. Солдаты на заставе не знали, куда себя деть от скуки. Они играли в карты и хлестали вино, изредка фехтовали и задирались с проезжими людьми, которых за сутки проходило не более десятка. Жалоб десятник не боялся, в такой дали каждый мелкий начальник чувствовал себя императором, и в чем-то он был прав.

Корни подошел к заставе и собирался было спокойно пройти, но из караулки выскочил стражник, на ходу дожевывая кусок мяса, и перегородил путь.

— Куда прешь, переросток? — кладя руку на рукоять меча, сурово спросил он. — Не видишь, что ли? Пошлина за проезд — один серебряный империал. Так что плати и вали своей дорогой!

— Я не купец и не ремесленник, чтобы платить пошлины, — едва сдерживаясь, сухо бросил юноша. — Я Корнуэлс дар Сархар, сын Сайрона. Мой род берет начало от самого Редрига Завоевателя, более тысячи лет тому назад бросившему вызов эльфам!

— Ох, ох, ох, — покачал головой стражник. — Что-то я не вижу родового герба на твоем драном плаще.

— Это не твое дело! — огрызнулся Корни.

— Как это не мое? Откуда мне знать, что ты действительно дворянин? Может прохвост какой, решил бесплатно границу перейти. Нет, брат, не выйдет! Плати империал!

— Ладно! — Корни прикинул, что денег у него не хватит, а стражник должен пропустить, если узнает причину. — Император временно отобрал у нас герб. А теперь дай мне пройти!

— Вот уж нет, мальчик! Плати или убирайся! А за что герб-то отобрали?

— Не твое дело! — Корни начинал злиться.

— Скажешь — пропущу, — стражник хитро прищурился.

— Герб отобран несправедливо!

— Конечно, как же иначе? Что я еще мог услышать от обиженного за свой род мальчишки! Ну а все же, какова причина?

— Донос. Якобы, за измену империи…

— Ха, ха, ха! Вот те раз! Передо мной потомок славного рода изменников! — солдат весело хлопнул себя по ляжкам. — Ха, ха… Ладно, вали, молокосос! Ха, ха! Дворянин! — солдат посторонился, давясь от смеха.

Глаза Корни полыхнули огнем ярости, губы сжались в тонкую злобную линию, а брови сурово сдвинулись, отчего на гладком лбу пролегли три глубокие морщины. Его рука непроизвольно потянулась к клинкам, но он тут же вспомнил о перечне запретов, наложенных на его род. По указу императора через шестьдесят лет при соблюдении всех пунктов роду Сархаров будет возращен герб, часть земель и все титулы вместе с привилегиями. До конца срока осталось десять лет, а одним из пунктов был запрет на столкновение с имперскими солдатами в любых ситуациях. Рука Корни безвольно повисла и он, бросив испепеляющий взгляд на хохочущего стража, ступил на мост.

— Ха, ха! Щенок даже меч не может поднять для защиты своей чести! Вот уж не думал, что славный род Сархаров порождает таких трусов! — понеслось вдогонку юноше.

Корни не обернулся и даже не ускорил ход, ничем не выказывая степень оскорбления и личной обиды, нанесенной солдатом, но смертельная ненависть, которую он пытался спрятать в самые темные закутки души, все же выбивалась наружу. Она воплощалась в неестественно прямой спине, в чрезмерно четком шаге и в слишком гордо вздернутом подбородке, а еще в скрипнувших зубах и впившихся в ладони ногтях. Только он сам знал, каких усилий стоило ему сдержать себя, уйти, не ответив сталью на злобные насмешки.

Понемногу кровавая пелена ярости, заславшая глаза, тускнела и растворялась минутами. Когда Корни ступил на горячий песок пустыни, пылающая ненависть превратилась в холодное презрение и четко выраженную, расчетливую месть. Но это потом. А сейчас, отыскав глазами зеленый столб, юноша пошел на запад.

Пес, будто чувствовавший состояние хозяина, тихо трусил рядом, деликатно отдалившись на пару метров.

***

— Ты не устал, внучек? Ну…, тебе ли это и не выведать… Ладно, расскажу…

"… Смерть не брезгует ничьими объятиями. Для нее не существует критериев отбора, и мир она дифференцирует только на две части: живое и неживое. Живое представляет для нее определенный интерес, и она с неутолимой настойчивостью охотника выслеживает и преследует добычу. Неживое ее интересует постольку, поскольку оно имеет связь с живым.

У Смерти много помощников. Одни слабые, другие могущественные. Есть и средней силы. Например, ненависть. Ненависть — это приманка, с помощью которой Смерть ловит зазевавшиеся жизни. Чуть только раскроется пошире в сердце калитка, и Смерть уже вгоняет туда заряд ненависти. А дальше уж как получится. Ненависть бывает двух видов: горячая и холодная. Первую Смерть любит особенно — это ее главный помощник. В пылу яростной ненависти жертва забывает обо всем, ее не интересуют наставленные на нее клинки и смотрящие в грудь наконечники стрел, она идет напролом, презрев инстинкты самосохранения, отбросив страх (главный враг Смерти) и нелепое чувство опасности. О, сколько жертв собрала Смерть с помощью этой ненависти. Холодная ненависть обычно бывает у сильных людей, которые смогли перетерпеть горячую и трезвее посмотреть на вещи. Но у некоторых трусливых завистливых личностей это обычное состояние. Холодная ненависть прячется поглубже и медленно зреет в тайниках души. Время от времени она пытается снова стать горячей и иногда ей это удается.

Вызревшая холодная ненависть — страшная вещь. В спелом виде она столь же яростна, как и горячая, но эта ярость не слепая, безумная и ничего не желающая слышать, а хитрая, расчетливая и изобретательная. Все существо, вся сущность ее носителя устремляется на решение острой задачи, поставленной вызревшей холодной ненавистью — мести. Месть — это результат ненависти, ее логическое завершение. Горячая ненависть стремится осуществить месть немедленно, сиюминутно, не задумываясь над последствиями и не считаясь с силой. Холодная ненависть тоже стремиться к мести, но к расчетливой, по возможности безопасной и желательно жестокой. Для врага нет ничего страшнее вызревшей холодной ненависти в сочетании со столь же холодной жестокостью.

А Смерть, выказывая открыто всяческое одобрение горячей ненависти и, чуть скупее, холодной, в тайне гордится второй. Да, хоть она и не имеет большого влияния на нее, холодная ненависть плохо переносит чужое воздействие, ее не купить лестными отзывами или похвалами. Но Смерть знает, что она и так воздаст ей дань, не особо задумываясь над этим. Эта дань будет всего лишь побочным эффектом мести, которую ненависть попытается осуществить во что бы то ни стало…"

— М-да, крайне неприятный побочный эффект для всего живого, не так ли, внучек?..

Глава 3

"Толкните что-нибудь тяжелое,

и оно опрокинется".

Первый закон

противодействия Фудда

Темноту и спокойствие императорского дворца разорвал испуганный крик принцессы. Она с ужасом вбежала в опочивальню императрицы, сквозь слезы пытаясь что-то объяснить:

— Мама! Мама! Он уже здесь! Он пришел за мной. Мама! Мама, я боюсь! Мне страшно-о, ма-а-ма-а!

— Что?.. Что… Кина? — судорожно вскочившая мать порывисто обняла дочку. — Что случилось, девочка моя? Кто пришел?

Девочка обхватила мать ручонками и испуганно уткнулась заплаканным личиком ей в грудь, то и дело глубоко всхлипывая. В дверном проеме показались вытянутые лица нянек. Императрица раздраженно махнула рукой, и няньки бесшумно исчезли, тихо переговариваясь между собой о возможных последствиях. Мать гладила дочь по головке и нашептывала на ушко успокаивающие слова. Через несколько минут ручьи слез пересохли, но девочка периодически всхлипывала, не отойдя еще от испуга.

— Кина, что случилось? — ласково спросила мать, заглядывая дочке в глаза.

— Он… он прише-ол… Он скоро забере-от меня-а.

— Кто пришел?

— Я не знаю-у… Он… он… совсем неви-идимый.

— Ты что, приснила что-то плохое, да?

— Мама, ты ведь не отдашь меня ему? Правда? — девочка трогательно сделала грустные глаза. — Ты не отдашь?

— Что ты, Кина, — мать обняла ее еще крепче и вытерла слезы полупрозрачным платком. — Я никому тебя не отдам. Даже самому доброму не отдам. Я всегда буду с тобой.

— Обещаешь?

— Обещаю, — с ласковой улыбкой кивнула императрица.

Девочка постепенно успокоилась и, удобно устроившись в теплых материнских объятиях, уснула тревожным сном испуганного ребенка. Две влажные дорожки, проторенные на милом личике последними слезинками, блестели в нежных отсветах архольтового светильника. Она изредка всхлипывала во сне, но больше не боялась. Императрица, нежно обнимая дочь, еще долго не спала, наблюдая за ней, но под утро и она забылась сном, тоже тревожным. Потому, что мать всегда переживает за свое дитя, разделяя с ним все волнения и печали.

***

В это время, очень далеко от императорского дворца в Сиеле, старый пастух смотрел за стадом коз у подножья Вечных Гор. Было раннее утро. Едва проснувшись, ветер лениво трепал листики деревьев. Покровительственно дарило тепло восходящее солнце, отражаясь льдистыми вершинами могучих гор. Остатки ночного тумана беззащитно таяли под напором властительного светила, отползая в глубокие ущелья и овраги.

Старик принялся за незамысловатый завтрак: молоко, козий сыр и черствые лепешки. Он давно привык к восходам солнца, но не уставал каждый раз восхищаться великолепным зрелищем. Он любовался, как тает легкая туманная дымка, как согреваются озябшие за ночь деревья, как приветствуют светило птицы…

Но вдруг в безмятежное утро незаметно вкрался какой-то диссонанс. Старик насторожился: действительно… какой-то шум, далекий и неясный, но отчего-то страшный и пугающий. К тому же этот шум нарастал, стремительно приближаясь.

Козы, до этого мирно щипавшие траву, испуганно застыли на несколько секунд, а потом в панике начали метаться по лугу, душераздирающе блея. Шум превратился в рев, от которого вибрировала земля и замирало сердце. Старик взглянул на небо и едва не подавился куском сыра: с юга надвигалась огромная черно-сиреневая туча, оставляя за собой яркий густой след красного цвета.

Внезапно рев стих. На секунду. А потом нестерпимая вспышка заставила старика с криком закрыть уши. Через пару мгновений пастуха, словно букашку, швырнуло на землю, вдавив в податливый грунт на пару сантиметров. Земля задрожала в предсмертном экстазе, как соломинки ломались деревья, горы разродились камнепадами, а реки выплеснулись на берег. Барабанные перепонки лопнули, кровь обагрила руки и, струясь по запястьям, капала на землю. Вскоре все затихло…

Одинокая коза, жалобно блея, доверчиво тыкалась мордой в застывшее лицо пастуха. Когда сознание вернулось к нему, он неуверенно сел. Вокруг была мертвая, леденящая душу тишина. Старик крикнул, но тишина оставалась такой же незыблемой. Перед глазами стояла чернота… Чернота и ярко-зеленые круги, переливаясь и медленно тая, уходили в небытие. Старик понял, что оглох и ослеп. Грудь затряслась в судорожных всхлипах. Он снова лег на землю, чтобы тихо умереть. Надсадно болел бок, наверное, сломано пару ребер. Старик почувствовал, что во рту скапливается кровь, и ее становится все больше и больше.

Когда испуганный подпасок, отлучавшийся в деревню за провизией, через сутки вернулся, то увидел труп с измазанным кровью лицом и единственную выжившую козу, надрывно блеющую около него. Потрясенный мальчишка тупо взял козу на веревку и пошел в деревню. Но по дороге эта коза сдохла, ни на минуту не переставая блеять вплоть до самой смерти. Дурной знак, когда скотина непрерывно ревет перед кончиной…

***

Лучи восходящего солнца не любили Дворец Заката. Они огибали его стороной, растворялись в прилегающих зданиях, отражались от вершин гор и доспехов караульных, но лишь малая часть их проникала в узкие стрельчатые окна, застекленные чуть красноватым хрупким хрусталем.

Зато лучи солнца заходящего с радостью впитывались в кровь окон, невероятно разукрашивая внутренние помещения. Фантасмагорией плясали на мраморных стенах, в немыслимых пируэтах выпрыгивая обратно. Весь антураж дворца становился зловеще-торжественным, когда предпоследние красные лучи под определенным углом освещали его. Строгие и невыразительные днем шпили приобретали сходство с яростными копьями, обагренными долгожданной кровью врага, окна походили на зрачки озверевшего от гнева дракона, а каменная кладка казалась непробиваемой чешуей.

Немые зевы арчатых входов становились черными и манящими, как и любая неизвестность. И только стражники, недвижно замершие у стен, разбивали в прах впечатление о встрече с чудовищным, невероятным существом, воплощенном в этом дворце. Да, не зря закат составляет имя этому дворцу. С такой тщательностью подобрано место, материалы и форма, что серое, слегка нелепое в свете дня здание вдруг преображается в неповторимое творение архитектора. Но сейчас стояло раннее утро, и дворец выглядел особенно тускло и мрачно. Тем более что половину неба покрывали серые вялые тучи.

Стражник слегка задремал, оперевшись на ритуальную алебарду, поддавшись вялости и лени неба. И чуть было не пропустил невероятное зрелище: по гулкому пустому коридору что есть силы бежал первый маг Зо-р-Ахиана Роган. Престарелый волшебник, верно, бежал второй раз в жизни, а может и первый — делал он это крайне неуклюже, и, не заметив небольшого выступающего камня, сухо шлепнулся на пол. Выругавшись, он тут же вскочил и побежал дальше, на ходу колдуя над ушибленной рукой.

Стражник проводил чародея ошеломленным взглядом и подумал, что случилось нечто важное, если сам первый маг выбрался из своей каморы и направился к Верховному. Да еще бегом! Стражник осуждающе покачал головой и снова погрузился в свое естественное состояние полудремы, оперевшись на неразлучную с ним, тупую, как обух топора, ритуальную алебарду.

Роган, подобрав длинную серую рясу, засеменил по ступенькам широкой лестницы красного мрамора. На маленькой площадке стоял внушительного вида каменный стол, за которым величественно восседал секретарь Верховного. Алая тога и атрилловая цепь с ярко-изумрудным символом власти свидетельствовали о принадлежности секретаря к первому правящему сословию. Секретарь с легким оттенком презрения смерил взглядом бегущего по лестнице мага, но встал, как полагается по этикету, при появлении члена Совета.

Запыхавшийся Роган, еле переводя дыхание, просипел:

— Аудиенцию! Немедленно!

Презрение секретаря стало чуть явственнее, и он надменно сообщил:

— Согласно древнему Кодексу, об аудиенции следует докладывать за сутки и второму секретарю…

— К дьяволу Кодекс! — прервал его маг, яростно взмахнув рукой. — У меня дело государственной важности!

Секретарь уже не пытался скрыть своего презрения и сухо проинформировал чародея, что о делах государственной важности следует, сперва, сообщать ему, а затем он сам переадресует их Верховному, и, если Верховный сочтет нужным, он сам назначит аудиенцию, а так…

— Проклятье! — проревел Роган и ловко щелкнул пальцами — секретарь, с остекленевшими глазами тихо опустился на стул.

Опешившая стража не решилась помешать разгневанному магу, когда он стремительно пронесся в Зал Совета.

По лицу Верховного скользнуло легкое удивление, когда к нему ворвался Роган, но он тут же вернул маску полного безразличия и холодности.

— Знаешь ли ты, достойный, чем грозит невыполнение Кодекса? — сухо поинтересовался он у застывшего в поклоне мага.

— Да, достойнейший, но дело не терпит отлагательства, а твой секретарь мелочен и глуп…

Верховный удивленно вздернул редкие брови и холодно ответил:

— Ты ворвался без оповещения, а теперь еще хулишь моего секретаря?

— Причина достойна того, Верховный.

— Говори, — милостиво бросил Верховный, садясь на внушительный трон. Позолоченные людские черепа в подлокотниках зловеще смотрели выкрашенными красными пустыми глазницами. Атрилловый реголд широко взмахнул крыльями над троном, а его рубиновые глаза полыхнули светом ненависти. Искусный мастер, когда-то вдохнувший жизнь в эту птицу, уже давно отошел в мир иной, а его бессмертное творение по-прежнему украшало трон повелителя горных троллей.

— Верховный, Единственное Пророчество начинает набирать силу. Вот оно, достойнейший. — Маг махнул рукой, замысловато поведя пальцами, и в трех метрах от Верховного запылали огненные руны Зо-г-аров. Верховный знал Единственное Пророчество наизусть, ведь оно было составлено более полутысячи лет назад и его достоверность не вызывала сомнений, та гадалка, что нашептала его великому Ар-де-Веку, прямому потомку самого Варка, всегда предсказывала точно. Единственное пророчество… Чего бы только не отдал он за то, чтобы оно совершилось в годы его правления, и вот Роган говорит, что пришел его час, час величия Зо-г-аров. Верховный мимолетом прочел пылающие руны:

"В разгар величья

Людского царства

Армадой птичьей

Слетит коварство.

Седым, как поле,

Клинком заката

Разрубят тролли

Людские латы.

А с ними — темень

Отрядов разных,

Затянут ремень

Благообразно.

Цветок зажжется

Зеленым ярко.

И власть вернется

К потомкам Варка.

Случится это,

Когда над миром

Ужасным светом

Взойдет светило.

Два солнца встанут

Над склоном гор.

Сраженья грянут…

Но выйдет спор…"

— И что же случилось?

— Второе солнце осветило землю, достойнейший, — маг учтиво поклонился.

— Когда? — руки Верховного с силой обхватили черепа, и цепкий взволнованный взгляд впился в Рогана.

— Не более, как два часа назад на западе мой ученик видел его. Несколько минут оно горело ярче, чем обычное солнце. И я видел его, но очень тусклое, чуть позже его свет растаял в утреннем небе.

Верховный откинулся на спинку трона, сложив пальцы в замок.

— А что ты думаешь о пророчестве? — спросил он мага.

— Оно несет время перемен, время величия Зо-г-аров! — решительно ответил Роган, гордо выпрямляясь.

— Но оно противоречиво, не так ли?

— Достойнейший, я могу построчно расшифровать его, но это и так очевидно…

— Давай! — властно приказал Верховный и Роган почтительно поклонился.

— Первые строки говорят о времени, сейчас действительно империя людей переживает пору расцвета, птичья армада — это наши рыцари на реголдах, ну а коварство отнесем насчет того, что гадалка принадлежала к людской расе. Далее — очевидно, наш Седой Клинок — символ могущества и силы — поможет одолеть империю. Насчет разных отрядов — это туманно… Да. Потом говорится, что мы одержим победу, когда загорится какой-то зеленый цветок. Пока ничего похожего не было, но будем надеяться… Ну, а дальше говорится четко и недвусмысленно о времени. Второе солнце загорелось, так что время пришло.

— А последняя строчка?

— Ну… — маг замялся, — на этот вопрос я не могу ответить, Верховный.

— А не кажется ли тебе, что предсказание выглядит незавершенным, оно обрывается неожиданно и очень неясной, загадочной строчкой. Уж не испугалась ли гадалка последствий?

— На эти вопросы сможет ответить только она сама, но, увы, ее больше нет. Но ведь там ясно сказано о нашей победе!

— Да, сказано… но потом! Что будет потом?

Роган пожал плечами, удивляясь мнительности Верховного.

— Ступай, достойный, — Верховный задумчиво посмотрел в окно. — Я прошу тебя никому не говорить о пророчестве до моего разрешения.

— Но что мы будем делать? — изумленно спросил Роган.

— Ждать…

— Но чего?

— Просто ждать. Все! Ступай. Да, не забудь снять с моего секретаря заклятье и извиниться перед ним. Боюсь, он никогда не простит тебе своего унижения, но постарайся все же помириться с ним, — с легкой улыбкой сказал Верховный.

— Непременно, достойнейший, — маг поклонился и вышел.

Верховный снова задумался. Пальцы левой руки нетерпеливо теребили мочку уха, а правой — выбивали дробь на позолоченном черепе. Углубившиеся морщины на покатом лбу и сдвинутые брови красноречиво свидетельствовали о напряженном мыслительном процессе в голове правителя горных троллей, а в грязно-серых глазах отражались алые руны Единственного Пророчества, все еще пылающие в прохладном воздухе каменного дворца.

***

— Миллорд, — тихо просипел Хевр на ухо Герку Мрачному, угрюмо восседающему на троне. — Ссегодня деннь исстины — над мииром вспыххнуло еще одно ссолнтсэ и тонкий мир ссодрогнулся до осснования… Это Единсственное Пророчесство, оно ссбывается. Империя руххнет! Мы так долго ждалли…

— Да, Хевр, мы ждали долго, — мелодичный чистый голос Герка разительно отличался то свистящего шепота Хевра. — Похоже, ты прав, настает время для Клинка Мглы…

— Надо готовиить подданыхх…

— Да, Хевр, займись этим немедленно.

— Миллорд, а может сстоит немного подождать?

— Нет, Хевр! Мы раздавим этих жалких людишек, мы сотрем их в мелкую крошку, мы сожжем и разрушим города, навечно похоронив в земле память о грязном людском племени! Мы растерзаем и вырвем из истории само понятие "человек"! Пусть оно выветрится временем и нашими благими деяниями! Да пребудет с нами звезда Альган!

— Во веки векофф, — прохрипел Хевр, прикладывая шестипалую ладонь к правому сердцу.

***

На балконе внушительного замка стоял старик: высокий, седобородый. На вид ему можно было дать лет семьдесят. Высохшее тело покрывала бледно-голубая ряса с серебристой оторочкой, перевязана белым простым поясом без всяких украшений. Высокий лоб пересекал тонкий ремешок из кожи снежной змеи, мешая длинным, совершенно седым волосам падать на лоб, закрывая небо, только что озарившееся ярчайшей вспышкой. Крючковатые, корявые пальцы правой руки крепко сжимали старый, сучковатый посох с огромным красным камнем в навершьи. Левая рука старика мелко дрожала, должно быть от волнения. Старик прикрыл глаза и тихо-тихо прошептал:

— Началось…

***

Пламенный феникс, пролетая над спокойной черной водой Мертвого озера, вдруг пронзительно вскрикнул и, корчась в агонии, стал терять высоту. Когда до воды оставалось десять метров, феникс затих и через секунду безвольно погрузился в пучину. Облачко пара, вырвавшееся из озера, быстро рассеялось на пятидесятиградусной жаре, унося с собой последние следы гибели величественной и редкой птицы.

А на трехсотметровой глубине глухо лязгнули цепи и заскрипела старая, десятки тысяч лет назад вмурованная в каменистое дно дверь.

***

— Много пороков есть в мире, внучек. Чересчур много, и тебе рано все знать.

"… Сладостным экстазом разливается по нутру предвкушение. Оно обволакивает душу и разум мягкой пленкой сверхчувствительного ощущения будущего, распластавшегося, как на ладони. Оно шепчет на ухо зловеще приятные слова и, покровительственно приглаживает волосы. Предвкушение горячит кровь получше, чем марочное вино и наполняет эйфорией. Расслабленное негой тело с готовностью открывает двери предвкушению и наслаждается, чувствуя, как оно начинает действовать.

Есть еще предчувствие, но оно лишь блеклая тень предвкушения. Оно, порой, пугает, потому что неясные чувства никогда не вселяют уверенности, а неуверенность страшна сама по себе. Предчувствие вызывает дискомфорт, подтачивает изнутри, настораживает. Оно никогда не сможет принести такого же эффекта, как предвкушение.

В предвкушении есть только одна черная грань — когда оно проходит, страшная опустошенность, никчемность и безразличие охватывает мозг. Но на свете нет абсолютных ощущений, все они имеют светлые и темные стороны…"

— Так-то, внучек. Не поддавайся этому чувству, не стоит. Да и ничего путного не выйдет, книга-то не врет, правду говорит.

Глава 4

"Поверить трудно: вдруг — все ложно?!

Трепещет страстной мукой стих…

Но невозмозное — возможно…"

Игорь Северянин "И это — явь?.."

По пустыне шел юноша. На вид ему можно было дать лет семнадцать. Старый потрепанный камзол грязно-зеленого цвета, добротные сапоги, верно, из кожи оленя, простой безликий коричневый плащ, знававший лучшие времена, но при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть сложную текстуру водоупорной ткани и почти стершуюся от времени вышивку — такой знак оставляли на своих изделиях высокие эльфы, которые, вроде бы, исчезли из Ренада навсегда. Темно-русые волосы, перехваченные на лбу простым кожанным ремешком, ровным каре ниспадали до плеч. Глубокие темно-синие глаза неотрывно смотрели на зеленый столб света. Правильный нос, резкие скулы и чуть волевой подбородок делали его лицо мужественно-красивым. Высокий и статный, он четко печатал шаги по вязкому осыпающемуся песку.

Всякий, кто встретил бы его, непременно указал бы на дворянское происхождение, несмотря на бедную одежду. Из-за спины торчали оперенные стрелы и добротный охотничий лук, не слишком маленькй, чтобы убойная сила была достаточно большой, но и не слишком длинный, чтобы не мешал ходить по лесу. На черном поясе с медной пряжкой с левой стороны висели "близнецовые" ножны для двух мечей, ярко-синие рукояти которых не производили впечатления особенно богатых. Но сами ножны были украшены золотом, да и кожа, которой они были обтянуты, казалась диковинкой.

Рядом с юношей беззаботно бежал лохматый серебристо-серый пес, высунув наружу влажный розовый язык, пытаясь этим хоть как-то сгладить немилосердную жару. Вдруг пес настороженно отстановился, принюхался и с лаем бросился вперед. Пробежав метров двести, он вновь остановился и лаем начал звать хозяина.

Когда Корни подошел, он увидел человека. Странная облегающая серебристая одежда покрывала все тело. Он лежал, уткнувшись лицом в песок, и не подавал признаков жизни. На запястьях обеих рук мерцали красными огоньками внушительные браслеты. Корни перевернул человека на спину. Копна коротких жестких каштановых волос, всклоченная борода, изъеденное песком лицо и губы, потрескавшиеся от сухости. Худощавое лицо с немного впалыми щеками, высокий интеллектуальный лоб. Тонкая линия жестких губ контрастировала с несколько мясистым носом. Глаза человека были закрыты, а дыхания не было слышно.

Корни наклонился и приложил ухо к груди: сердце билось как-то вяло и редко, но устойчиво.

— Жив! — воскликнул юноша, сдергивая плащ.

Через несколько минут он уже с трудом тащил человека по песку, аккуратно уложив того на старый эльфийский подарок своего знаменитого и опороченного деда.

Несколько километров по пустыне дались ему нелегко, тяжелый груз напрягал и мешал. Часа три с небольшими остановками на отдых шел Корни к мосту, пока не ступил на почерневший от времени бревенчатый настил. Бревна — не песок, и еле живого человека по ним не потащишь. Корни со вздохом взвалил бездыханное тело на плечи, сжал зубы и шатающейся походкой побрел вперед.

День клонился к закату. Багровое солнце лениво опускалось за далекий лес на западе. Ветер, до сих пор неспешно шумевший листвой деревьев, стих и заснул, оставив в покое и несколько высоких туч, которые недвижно застыли в темнеющей синеве неба. Природа замерла в вечернем ожидании ночи, когда вновь взорвется буйным ревом хищников, криками ночных птиц и предсмертными воплями их жертв. Днем природа предстает во всей красе, ночью — во всем могуществе. Днем она показывает, как умеет украшать и пестовать, ночью — как убивать и мстить.

Совсем выдохшийся Корни подошел к заставе. "Хоть бы они там все захмелели и заснули!" — с надеждой думал юноша, подходя к гипотетической границе империи. Но нет, навстречу вышел все тот же сволочной дородный десятник, скрестив руки на груди. На раскрасневшемся лице было написано самодовольное предвкушение новых потех над столь редким здесь путником.

— А… это ты, молокосос, — ехидно улыбаясь, сказал стражник, когда подошел ближе. — А кого ты там тащишь на горбу?

Корни не удостоил десятника даже взглядом, он решил просто пройти мимо, не обращая внимания на насмешки, но стражник был явно другого мнения. Он решительно преградил юноше путь и, зло сузив глаза, повторил:

— Кто это, я спрашиваю?! Отвечай! Или, клянусь императором, я арестую тебя!

— Я нашел этого человека умирающим в пустыне, если ему срочно не помочь, то он погибнет, — сквозь зубы процедил Корни, невольно останавливаясь.

— Что-то этот чужестранец мне не нравится… — с притворной подозрительностью пробормотал стражник, осматривая чуть живого человека. — Да и ты его, верно, не случайно встретил. Ведь знал куда шел? Зна-а-ал… А может, он шпион какой?

— Какой он шпион?! — едва сдерживаясь, в тихой ярости сказал Корни. — Я его чуть живым в пустыне нашел!

— А что ты там делал?

— Пошел посмотреть, что это за зеленое пламя…

— Ага! — торжественно крикнул стражник. — Условный сигнал! Нет! Я тебя арестую! И его тоже! — десятник указал на незнакомца.

— Дворян можно арестовывать только по личному распоряжению наместника, — тихо процедил Корни. Его губы презрительно сжались, обострились скулы и глаза, открытые и добрые обычно глаза злобно сузились, превращаясь в два гневных острых клинка из непревзойденной гномьей стали.

Десятник несколько растерялся, но тут же оправился:

— Хорошо, пусть так. Но вот его-то я точно арестую! — и он решительно сделал шаг к юноше, намереваясь притворить в жизнь свои намерения. Корни жестом остановил стражника и поманил его пальцем, намереваясь сказать что-то на ухо. Удивленный десятник тупо остановился и наклонился к юноше.

— Если ты его тронешь хоть пальцем, я намотаю твои кишки на свой меч, понял? — холодным шепотом предупредил стражника Корни.

Тот вдруг выпрямился, остолбенело постоял пару секунд, потом побелел, потом он, наконец, осмыслил всю дерзость и неуважительность поступка какого-то мальчишкии и стал медленно закипать. Слегка выпученные глаза наливались кровью, расширенные ноздри с шумом втягивали воздух, а лицо стало пунцовым, словно солнце, заходящее за лес. Десятник сжимал и разжимал кулаки, но слов не находил:

— Ты!.. Ты!.. — забрызгал слюной он, слегка приходя в себя. — Да я! Да… О-о-о!!! — стражник покачал головой. — На кусочки!.. — неестественно тонким голосом прокричал он. — В пыль! В порош… — десятник закашлялся.

Корни все так же спокойно смотрел на него, совершенно не беспокоясь о своей судьбе. Только легкая улыбка скользнула по сжатым губам.

Десятник, яростно глядя на юношу, крикнул в сторону заставы:

— Редьюр, Маари! Сюда, быстро! Здесь нарушитель!

Через пару секунд на несовсем твердых ногах, но бодро, выскочили двое солдат. Они тут же подбежали к десятнику и стали навытяжку.

— Ареестова-ать щенка! — скомандовал десятник.

Солдаты с готовностью обнаружили клинки и стали надвигаться на Корни. Юноша, до этого все еще держащий на спине полуживого человека, аккуратно положил его на землю, сделал шаг в сторону и стремительно выхватил дангиены. Голубой блеск лезвий отрезвляюще подействовал на солдат, они остановились и просяще заговорили:

— Но… начальник! У него гномьи клинки…

— И что? Он же молокосос! — проревел десятник. — Остатки роскоши богатого рода! Что он умеет?!

— Но… но мы не в форме… — умоляюще простонал Редьюр.

— А-а-а! Проклятье! Ну держись, щенок! Сейчас ты узнаешь, чего стоит десятник имперской армии! Щит! — скомандовал он, расталкивая солдат и обнажая свой длинный меч. Маари вынес небольшой треугольный щит, который как нельзя лучше подходил для одиночных поединков. Он не сковывал свободы движений, что очень важно в дуэли, но при умелом владении прекрасно мог послужить для защиты.

Корни стал в боевую стойку: левая рука ниже правой, перекрещиваясь. Десятник, напялив щит на левую руку, подобрался и атаковал первым. Корни левым клинком с легкостью отвел меч десятника, а правым быстро контраковал, но и десятник не сплоховал, шустро подставив щит. Корни резко атаковал классическим для парного оружия приемом — клинки шли в противоход друг другу, один сверху вниз, другой — снизу вверх. Десятник с огромным трудом сумел защититься, тем не менее, скользнув по щиту, один клинок все же достиг груди, но сила удара, уже смягченная щитом, была недостаточной для того, чтобы пробить панцирь.

Оказалось, что десятник намеренно слегка приоткрылся, чтобы юноша потерял голову, атакуя. Его ответ был неожиданным: длинный меч, обогнув запоздало вернувшийся в оборонительную позицию дангиен, чиркнул по руке, нанеся неглубокую, но протяженную рану. Левый рукав, чуть повыше локтя, тут же обогрился кровью. Но клинок не вывалился из вдруг ставшей непослушной руки, Корни лишь еще сильнее сжал зубы. Об решительных атаках сейчас следовало забыть, левая рука не могла действовать с былым проворством, а это было чревато.

Десятник хищно оскаблился и усилил натиск, ни на секунду не забывая о возможной контратаке. Его удары были сильны, но недостаточно стремительны, многолетняя служба на заставе не прошла даром, и он подрастерял ловкость. Через пару минут Корни стал уставать, кровавая рана и нелегкая прогулка по пустыне начинали сказываться. Десятник это тоже почувствовал, и его удары приобретали уверенность в победе. Один из них, особенно свирепый, пришелся как раз на чашеобразную гарду. Со звоном добротное лезвие длинного клинка раскололось надвое, более короткая верхняя часть отлетела метра на три, а в руке десятника остался тупой обрубок лезвия семидесятисантиметровой длины.

Десятник обомлел, тупо глядя на клинок, а потом с ревом бросил его в сторону, отпрыгнул в сторону и заорал:

— Меч! Быстро!

Корни ничего не стоило рвануть вперед и всадить ему свой клинок чуть повыше кирасы, но он остался стоять в оборонительной стойке. Ему претила сама мысль об убийстве безоружного, пусть и такого сволочного человека.

Десятнику было плевать на благородство. Едва почувствовав в руке рукоять нового клинка, он яростно бросился в атаку. Но эта атака были для него крайне неудачной: выпад был неточным, что позволило Корни его с легкостью парировать и, используя силу выпада, отвести меч десятника далеко вбок, правый же дангиен стремительно рубанул по локтевому сгибу, где пластинки накладок расходились. Десятник не успел блокировать такой уходящий удар, и лезвие гномьего клинка легко разрубило жилы, после чего правая рука десятника безвольно повисла, меч выпал, а сам он со стоном отбежал к заставе.

— Маари, Редьюр! Быстро арбалеты! Вгоните этому щенку пару стрел под ребра! — держась за руку, взревел десятник.

Солдаты спешно зарядили арбалеты и уже прицелились, ожидая команды начальника, но вместо команды услышали властный оклик:

— Арбалеты вниз! Именем императора, остановитесь!

— Стреляйте! — заорал десятник, дав пинка Маари.

Редьюр опустил арбалет, а Маари спустил тетеву. Стрела сорвалась к цели. Ларни, до этого неподвижно сидевший около человека из пустыни, впервые в жизни ослушался приказа хозяина. В затяжном прыжке он принял стрелу. Она вошла ему под правую лопатку на три дюйма. Пес взвизгнул, но приземлился аккуратно на все четыре лапы, после чего, скуля, повалился на левый бок. Корни закричал и рванул на солдат.

— Стоять! — уже совсем близко крикнул все тот же властный голос со стальными нотками.

Юноша поневоле остановился — он просто не мог не подчиниться, настолько этот голос парализовывал волю. Он обернулся и увидел всадника, влетающего на мост верхом на полностью черном великолепном жеребце. Всадник спешился и подошел к заставе.

Высокорослый, с гордой осанкой, твердым решительным шагом. Черный цвет преобладал в его одежде: строгий комзол был подчеркнуто простым, но отделанные серебром петлицы намекали на состоятельность владельца, длинный плащ, подбитый фиолетовым, человек решительно сдернул и небрежно бросил на седло, когда спешился, черные сапоги до колен имели серебрянные шпоры, какие разрешалось носить только высшим чинам империи, включая самого императора. На темно-сером поясе с правой стороны висели черные ножны, тоже отделанные то ли серебром, то ли атриллом, из которых торчала вычурная гарда, напоминающая дракона. На могучей груди болтался амулет в виде атакующего феникса, хищно сложившего крылья и выпустившего когти для последнего броска. Волосы, собранные в небольшой хвостик на затылке, также были совершенно черного цвета. Элегантная короткая бородка превосходно сочеталась с прической. Через всю левую щеку проходил глубокий старый шрам. Несмотря на все успехи магической медицины, этот человек либо не захотел от него избавляться, либо маги оказались бессильны, а это говорило о необычности раны. Но больше всего Корни поразили глаза. Сперва они показались ему светло-карими, но, присмотревшись, он понял, что это не так. Они были какими-то темно-оранжевыми, пылающими, постоянно меняющимися, словно неугасимое пламя горело внутри. От пристального взгляда в эти глаза становилось не по себе.

Но, в общем-то, этот человек не производил зловещего или, скажем, устрашающего, впечатления. Его лицо, скорее, было приветливо-настороженным, чем грозным. Правда, его голос развеивал всяческие сомнения насчет положения в империи, такие тона свидетельствовали о самой высокой должности, когда человеку повинуются беспрекословно.

Приблизившись на расстояние двух метров, человек в черном остановился и поинтересовался:

— Что здесь происходит?

Тон вопроса вывел десятника из состояния яростного ожидания, и он ответил:

— Этот щенок, когда мы пытались его арестовать, стал сопротивляться.

— Причина ареста? — голосом, не терпящим возражений, спросил незнакомец.

— Вот тот… чужестранец, — десятник указал на лежащего без сознания человека из пустыни. — А вы кто? — переборов страх, подозрительно спросил страж.

— Вам следует прибавлять "дуэн" при обращении ко мне, — сухо бросил человек.

Десятник побледнел: такое обращение могли требовать только магистры его императорского величества и редкие военначальники.

— Я Лайкон дар Вэнс, магистр империи по делам тайного сыска, — представился человек, небрежно доставая свернутый пергамент. — Вот приказ императора о немедленной доставке этого человека, — Лайкон указал на бездыханного капитана, — в столицу Сиел, — он протянул пергамент ошеломленному десятнику.

Тот осторожно взял свиток левой рукой и попросил Маари развернуть. Слова Лайкона в точности соответствовали написанному, а знак императорской власти — черный дракон, пронзенный неестественно огромным двуручным мечом — выжженный на пергаменте из чуть зеленоватой кожи молодого тролля, доказывал подлинность. Не успел стражник осмыслить всю невероятность приказа, как Лайкон достал еще один точно такой же с виду свиток и торжественно произнес:

— А этот молодой человек принят на службу его императорского величества и включен в состав личной гвардии его императорского величества.

На этот раз на Лайкона ошарашено посмотрели уже две пары глаз: к десятнику подключился совершенно изумленный Корни. Десятник дрожащей рукой взял пергамент, печать была, вне всякого сомнения, подлинной.

— Проклятье! — тихо прошептал он, возвращая свитки.

— Что, простите? — с притворной вежливостью поинтересовался магистр.

— Повезло щенку… — пробормотал страж, сдергивая накладки и осматривая левую руку.

Глаза Лайкона полыхнули как-то особенно ярко и презрительно сузились. Десятник уловил взгляд магистра и побледнел. Он вдруг понял, что совершил непростительную ошибку. Десятник плюхнулся на землю и запричитал:

— Простите, дуэн, простите глупого солдата…

— Это тяжкое оскорбление гвардейца его императорского величества, — тихо и холодно сказал Лайкон, отстраняясь от десятника. — За такие оскорбления неминуемо полагается смертная казнь, неминуемо.

— О! Дуэн! Мой разум помутился! Простите, простите!

— Корнуэлс, — обратился магистр к юноше, который уже вложил клинки в ножны и склонился над собакой. — Вы склонны даровать жизнь этому недостойному?

Корни отвлекся и с холодным презрением посмотрел в глаза пресмыкающегося десятника. Что-то запротестовало в его душе:

— Еще минуту назад я снес бы ему голову собственноручно, но безоружного… пусть живет, но если Ларни умрет, то я вернусь… — снисходительность, злоба и холодная ненависть переплетались в голосе юноши.

— Ты чересчур великодушен, Корнуэлс, — покачал головой магистр. — Но это не моя жизнь…

— Делайте с ним, что хотите, мне плевать на эту скотину, — бросил Корни, вновь наклоняясь над собакой.

— Дуэн! Пощадите! — пуще прежнего заголосил десятник.

— Будешь ли ты отрицать, что десять минут назад хотел беспричинно убить этого молодого человека?

— Но…

— Ты отрицаешь? — сурово спросил магистр, нависая над десятником.

— Но он оскорбил меня! — вскрикнул тот, — я ему сказал, что он шпион, а он, не опровергая, еще и оскорбил!

— Будешь ли ты отрицать, что преднамеренно подстрекал его на оскорбления? — и без того суровый голос Лайкона стал совсем жестоким и беспощадным.

— Но…

— Все ясно! — презрительно сказал Лайкон, резко выпрямляясь. В следующее мгновение его клинок со свистом рассек воздух, и голова десятника глухо покатилась по деревянному настилу. В мертвых глазах застыло чувство страха, бездонного, всепожирающего страха за свою жизнь.

На лезвии меча не осталось ни следа, ни единой капли крови. Лайкон лихо вложил его в ножны и повернулся к впечатленному юноше, тот никак не предполагал, что магистр так беспощадно решит дело.

— Клади этого человека на лошадь, а я псом займусь.

Корни с трудом взвалил тело на спину великолепного породистого жеребца и вновь вернулся к собаке. Магистр тем временем исхитрился достать стрелу и сейчас просто держал руку на ране.

— Что с ним? — с беспокойством спросил Корни.

— Ничего, сейчас побежит, — улыбнувшись, ответил Лайкон.

И действительно, через минуту пес, как ни в чем не бывало, вскочил на все четыре лапы, весело лизнул в лицо склонившегося над ним человека и завилял хвостом.

— Пошли скорее, нечего тут задерживаться, — скомандовал магистр, подходя к лошади и беря ее за узды.

Корни тоже поднялся с корточек и поспешил за странным человеком, который мог быть кем угодно, но только не магистром Лайконом дар Вэнсом.

— А куда мы идем? — спросил юноша.

— Сначала отойдем вон к тому леску, — магистр махнул рукой на лес, видневшийся вдали. — А потом я займусь твоей рукой и этим несчастным.

Корни решил подождать с распросами. Судя по всему, этот человек знал, что делать, и у него не было причин не доверять столь неожиданному спасителю.

Разношерстную компанию провожали протрезвевшие взгляды двух солдат, с ужасом вперившихся в черного человека, и остекленевшие слепые глаза десятника, чья голова лежала на дощатом настиле моста. Глаза были мертвы, но хороший некромант смог бы много почерпнуть из них. Ведь глаза — это не только зеркало души, они способны заглянуть в душу другому человеку, но сознание редко воспринимает эту информацию, часто откладывающуюся на более низких уровнях. Правда, хорошего некроманта тут недостаточно, нужен просто выдающийся. Но уж он-то был бы несказанно удивлен, расшифровав этот слой подсознания десятника. Он бы с ужасом отпрянул от отрубленой головы и постарался как можно скорее забыть все, что узнал. А если бы это не удалось, то он забился бы в самый последний тихий уголок и жил там в надежде, что его мысли не распространятся дальше в мир, потому что, если ТОТ узнает…

***

Высокий человек стоял у распахнутого настеж окна. Ветер, весело заигрывая с пурпурной мантией, окаймленной черным, обдувал каменное лицо, в точности такое, какое чеканили на серебряных империалах. Тонкие жестокие губы напряженно вытянулись в линию. Темно-карие, почти черные глаза не находили на чем задержать взгляд, беспокойно метаясь по деревьям, облакам и прохожим.

Строгий черный комзол, расшитый серебром и с серебрянными же пуговицами, перевитый серебром пояс с пряжкой в виде черного дракона, пронзенного огромным двуручным мечом. На голубой, как летнее небо, перевязи болтались ножны, из которых торчала элегантная гарда с большим изумрудом в навершьи. Каре темных коричневых волос перехватил узкий серебрянный ремешок с двумя перекрещенными мечами в центре.

Черный с серебром — цвета императорского дома. Никто не мог сочетать в своей одежде только эти цвета, кроме императора. Магистры носили алые шляпы или плащи, а еще более низкие чины и вовсе не имели права на серебрянные детали в своей одежде.

Император, казалось, кого-то ждал, нетерпеливо шевеля пальцами. Но только это могло выдать его волнение, непоколебимая поза и каменное лицо не выражали никаких эмоций.

Дверь бесшумно отворилась, и в залу шаркающей походкой вошел сгорбленный карлик. Его хищный взгляд отыскал императорскую мантию.

— Ваша светлость, — просипел карлик, низко кланяясь. — Первый маг прибыл.

— Хорошо, Гунли, — после небольшой паузы отозвался император, его голос был чистым и властным. — Пусть войдет.

Гунли вышел, тихо прикрыв дверь. Император вновь повернулся к окну, размышляя над сложившимся положением. Ход мыслей был прерван деликатным покашливанием. Император развернулся и коротким кивком поприветствовал первого мага империи Рэконала.

Для мага, особенно первого, Рэконал имел весьма импозантный вид. Ему можно было дать не более тридцать лет, что, конечно, не соответствовало действительности. Простая с виду серая ряса щегольски сидела на широкоплечем волшебнике. Впрочем, простой она была только с виду, изготовленная с вплетением особых волокон, она могла служить неплохой защитой владельцу, в том числе и от магических атак. На тонкой серебрянной цепочке висел ярко-желтый диск с гравировками особых символов четырех стихий, но он не обладал силой, просто был знаком высокого положения мага. Крепкая шея плавно перетекала в большую, правильной формы, голову. Короткий ежик русых волос, плотно прижатые уши, мягкий нос и пухлые губы производили впечатление этакого силача-добряка, но острые въедливые глаза, от взгляда которых перехватывало дыхание, полностью развеивали это впечатление: бледно-голубые, выцветшие и холодные, они неизгладимо меняли все. Только по глазам можно было понять, что этот человек жесток, безжалостен и умен, тогда как лицо говорило о доброте и участии.

— Мое почтение, ваша светлость, — с легкой улыбкой на устах Рэконал поклонился, прижав левую руку к сердцу. — Ваша светлость выразила желание видеть меня…

— Да, Рэконал. Это личное, негосударственное дело.

— Буду рад помочь вашей светлости, — маг вновь поклонился.

— Моей дочери ровно раз в неделю снятся кошмары. Это случается в ночь с седьмицы на новдень…

— Как давно? — перебил маг императора.

— Чуть больше месяца. Ей снится какой-то человек, но она не может его описать, только говорит, что он пришел за ней и скоро заберет ее.

— А что же придворные лекари магические?

Император грустно улыбнулся — это было первое проявление чувств с момента появления Рэконала:

— Они ничего не могут, даже образ того человека не могут достать из ее памяти, не говоря уже о более серьезной помощи. В общем, они в полном неведении.

Маг нахмурился, размышляя, и ответил:

— Ваша светлость, я боевой маг, пусть и самый лучший, да, я знаком с магией сознания, но…

— Ты должен попробывать, — твердо и непреклонно сказал император.

— Как будет угодно вашей светлости, — Рэконал поклонился, в душе пожав плечами. — Я попытаюсь…

Император тронул посеребренный шнур, и через несколько мгновений в зал ввели маленькую принцессу. Прелестное голубое платье, украшенное серебрянными нитями, подчеркивало свежесть, а пышную прическу венчала маленькая серебрянная корона. Две фрейлены тотчас же удалились по знаку императора, оставив их втроем в просторном зале.

Рэконал никогда не имел дела с детьми, тем более с принцессой. Он неловко присел на корточки и протянул навстечу ей руки:

— Подойдите, принцесса, я хочу вам помочь.

— Кто это? — слегка недоуменно и капризно спросила Кина у отца.

— Подойдите, Кина, он лучший маг в империи, — кивнул император.

Она медленно подошла и взяла Рэконала за руки.

— А теперь смотри мне в глаза и постарайся не моргать, — попросил маг, но через несколько бесполезных минут раскаялся, что упомянул о необходимости не моргать. Он понял, что принцесса не терпит каких-то запретов и сейчас, может даже не обращая на это особого внимания, моргала особенно часто чисто подсознательно.

Маг вздохнул, покачав головой, и сказал:

— Я прошу вас, принцесса, не моргать, а то ничего не выйдет.

Кина надула губки, но постаралась моргать как можно меньше. Маг довольно улыбнулся и вновь сосредоточился на глазах принцессы, нежно-зеленых, как и у матери.

После двадцати минут безмолвного напряженного созерцания принцесса, не выдержав, топнула ножкой и сказала, что больше так не может. Император кивнул, дернул эа шнур и вскоре остался наедине с Рэконалом.

— Ну что? — спросил император таким тоном, словно ему был совершенно безразличен ответ.

— Это ужасно, — маг хмуро покачал головой. — Там такое нагромождение, что я с трудом разобрался…

— Что-нибудь есть?

— Значит так, я не буду вдаваться в подробности, но нить судьбы принцессы связана с нитью судьбы какого-то человека. Я не успел уточнить ни его внешность, ни какие-либо данные, но вот оборвать, изолировать связь я попробывал.

— И что?

— Если все будет удачно, то кошмары не повторятся, но это зависит не столько от меня, сколько от провидения.

— Что ты имеешь в виду? — император насторожился.

— Нити судеб слабо поддаются любому влиянию, они очень инертны. Так что все возможно…

— А тот человек?..

— Я не успел проследить его образ, принцесса устала. Если кошмар не повторится, то все хорошо. Но если это все же случится, то необходимо будет еще раз встретиться с принцессой.

— Хорошо! — император коротко кивнул. — Я благодарю тебя, Рэконал.

— Все для вашей светлости, — поклонился маг и неспеша покинул залу.

Император походил немного, прислушиваясь к гулким шагам. Он устало закрывал глаза и скрещивал на груди руки. Он садился на трон, потом вставал и подходил к окну, не находя себе места. Он с неестественной для императора грустью смотрел на свою столицу через окно дворца, но тут же брал себя в руки и вновь ходил туда-сюда совершенно безцельно.

Император откровенно скучал…

***

За три часа перед заходом солнца во Дворце Заката стал собираться Совет. Двенадцать Зо-г-аров, наиболее мудрых и влиятельных во главе с самим Верховным собрались за огромным шестиугольным столом для обсуждения важнейших вопросов государственного управления.

Почтенные старцы и гордые рыцари собирались вместе. Опыт и расчетливость сочетались с решительностью и наглостью, вялые сомнения с безапеляционной действиенностью, приязнь с ненавистью, иногда плохо скрываемой вежливыми, притворно сглаженными фразами. Все было на Совете Двенадцати: и ложь, и обман, и правда, и интриги (где же без этого), и компетентность, и бездарность — словом, все. Не было только одного — глобальности. Когда-то на Совете решались судьбы тысяч и тысяч вассалов великого государства Зо-р-Ахиан, раскинувшегося на все Вечные, Рабарские и Рудные горы, когда-то в ожидании решений трепетали, затаив дыхание, горные гномы, люди и даже эльфы. Даже высшие эльфы, которых оставалось уже совсем немного тогда, зависели от решения Совета. А теперь… Теперь лишь восточная часть Вечных гор — вот и все владения Зо-г-аров. Ввиду малочисленности их армия была не в состоянии удерживать большие территории. Завоевать — да! Никто, ни один род войск ни в какой армии мира не может сравниться с Зо-г-арами. Закованные в атрилл рыцари практически неуязвимы. Лишь редкие, особо удачные клинки и доспехи гномов могут посоперничать с атрилловыми. В физической силе горным троллям нет равных, а в открытом бою один пеший зо-г-ар со своим любимым двуручным мечом без особого труда разберется с шестью-семью латниками имперской армии. Но десять тысяч… Этого слишком мало для охраны границ даже небольшого государства. Лишь неприступные горы, в которых испокон веков жили тролли, спасают Зо-р-Ахиан от порабощения.

Да, Совет уже не тот… Но не сегодня. Над столом возвышалась девятифутовая фигура Верховного. Небольшая, чуть сплюснутая сверху голова с маленькими остроконечными ушами, плотно прилегающими к ней, покоилась на внушительной шее. Мясистый нос по людским меркам был непропорционально огромен и уродлив, а землисто-серая кожа — какая-то грубая и шершавая на ощупь. Тонкогубый рот расплылся в холодной презрительной усмешке, обнажая мелкие желтые клыки. Темно-вишневая ряса, которую он одевал только на Совет, была подпоясана простым ремнем из человеческой кожи с атрилловой пряжкой в виде реголда. Реголд и атрилл — два символа могущества Зо-г-аров. Непобедимая птица — владычица воздуха, и непробиваемый металл — мечта оружейника. Конечно, на реголдов находился дракон или феникс, а на атрилловые доспехи — клинок из эурита, но это были настолько редкие в Ренаре явления, что не могли сломить господство птиц и металла. Верховный стоял, неторопливо осматривая собравшихся. Он знал, чем закончится Совет, и это знание основывалось не на пустом месте.

— Достойнейшие, я приветствую вас от имени Зо-г-аров, повелителей гор! — ритуальным приветствием начал Совет Верховный.

Все собравшиеся дружно встали и стройным хором ответили:

— Хвала Верховному Правителю Гор и окрестных земель от имени достойных сынов Зо-г-аров!

После приветствия все уселись. Верховный величественно осмотрел зал и заговорил:

— Много веков наш народ терпит незаслуженные унижения и оскорбления со стороны человеческого рода, не достойного существовать в этом мире. Много лет мы копим силы, тренируем воинов и строим планы, но наша армия по-прежнеми недостаточно сильна, чтобы на равных противостоять всей армии империи. Правда, есть одно "но"… Давно, очень давно, было произнесено Единственное Пророчество, которое предвещает крах империи людей и возрождение Зо-г-аров. Там ясно сказано, что это случится, когда над миром вспыхнет второе солнце и в пустыне расцветет зеленый цветок. Так вот, — Верховный сделал паузу. — Месяц назад над миром было два солнца, а вчера зеленый цветок осветил пустынные земли…

Верховный замолчал, чувствуя, что Совету нужно время для осознания этой вести. Роган возбужденно начал убеждать соседей:

— Это чистейшая правда! Солнце я сам видел, да и многие видели, хоть оно было не очень ярким. А цветок вчера… Да! Далеко отсюда, но он был! Это бесспорно! Там делал облет наш дозор и видел! Я сам убедился по его памяти! Да!

— Никто не сомневается в точности фактов, — проворчал Ар-Хек, самый старый Советник, голос которого имел огромный вес при принятии решений. — Но что нам следует предпринять? Ведь Пророчество ничего не конкретизирует…

— Война! — молодой Засухр, один из высоких армии, рубанул рукой воздух. — Седой Клинок принесет нам победу!

— Согласен! — крикнуло одновременно еще трое троллей.

— Лучше обождать… — осторожный Джах-летописец был как всегда в своем репертуаре.

— Раздавить их как клопов! — крикнул Засухр, свирепо зыркнув на Джаха.

Совет начал спорить, нестройно, взахлеб. Кто-то был за немедленную войну, кто-то говорил, что это все бред, кто-то утверждал, что немного подождать будет все же лучше.

Верховный поднял руку, и все стихло.

— Мы не будем устраивать обсуждение вопросу, который я сейчас вынесу на голосование, он слишком очевиден. Я спрашиваю вас, достойнейшие, будет ли война между зо-г-арами и людьми?

Десять сказало "да", двое — "против".

— Немедленно ли следует начинать войну?

На этот раз лишь трое высказались за сиюминутное начало боевых действий, остальные покачали головами.

— Тогда нам следует обсудить план подготовки и нападения на империю, — подвел итог Верховный.

— Но как? Как мы можем одолеть едва ли не полумиллионное войско империи? — изумился Ар-Хек.

— На это Единственное Пророчество не отвечает, — покачал головой Верховный. — Но что-то должно произойти…

— Что ж, пока наше нападение не имеет смысла, — пожал плечами Ар-Хек, — будем просто форсировать подготовку.

— Надо разработать стратегию сражения против превосходящих по численности полков людей. Возможно, было бы неплохо заслать шпионов…

— Это было бы великолепно! — перебил Верховного Фарсх-Кар, глава армии. — У нас явно недостаточно сведений об реальных способностях солдат империи!

— Джах, Совет поручает тебе сиистематизировать все сведения из архивов по имперской армии и представить доклад на следующем Совете.

— Мне поможет Вер-Хор, — Джах кивнул.

— Пускай, — разрешил Верховный. — Я думаю, разведчиков следует послать на реголдах, не так ли, Сен-Кар?

Главный специалист по реголдам откашлялся и сказал:

— Да, это быстрейший путь. И самый безопасный к тому же.

— У остальных никаких изменений в должностных обязанностях не будет. Только делайте все с расчетом на скорое начало войны. Да, Засухр, подготовь шпионов. А Роган пусть поработает над Зеркальной маской. Если ни у кого нет предложений, я закончу Совет.

Все молчали. Верховный встал, обьявил Совет Двенадцати завершенным и попросил остаться Рогана.

— Вот что, достойнийший, — сказал Верховный, когда они остались вдвоем. — У меня появилась мысль насчет Пророчества.

— Я весь во внимании, — Роган напрягся.

— Я думаю, что под разными отрядами подразумеваются другие народы Ренара!

— Но кто? — изумился маг.

— Ну… Возможно орки или темные эльфы…

— Орки? — маг презрительно усмехнулся. — Да эти твари не способны к союзу! Они тотчас же вцепятся в горло друг другу или нам! А эльфы просто гордецы, они нас презирают!

— Я согласен с тобой, достойнейший, — угрюмо покивал Верховный, но это обьяснение наиболее очевидно.

— Вполне может быть, — подтвердил маг. — Но я решительно не знаю, кто может вступить с нами в союз.

— Это-то меня и настораживает… — Верховный нахмурился, поднимаясь с трона. — Ты следи за состоянием. По-моему астралы дрожат в предчувствии чего-то.

— Нет, Верховный, астралы успокаиваются. А это что-то произошло уже давно. В тот день, когда второе солнце осветило горы.

— Но что это? — Верховный заинтересовался.

— Не знаю… — маг задумчиво покачал головой, — но это потрясло мир тонкостей и астралов.

— Будем надеятся, что эта Сила на нашей стороне. Ступай, Роган.

Роган ушел, а Верховный бродил по залу и думал: "Кто знает, на что способна эта сумасшедшая гадалка… Кто знает…"

***

— Миллорд, ссегодня рассвел зеленый ссветок. Мои наблюдатсели виидели столб изумрудного ссвета. Великая и сстрашшная пусстыня проссыпаятсся. Пора… — свистячий шепот Херва был еле слышен из-за шума дождя.

— Да, Хевр, пора… — Герк задумчиво посмотрел на иссиня-черное кольцо со сложным орнаментом, украшающее мизинец его левой руки: орнамент еле мерцал бледно-желтым светом. — Пора собирать силы. Отправляй гонцов!

— Сслушшаюссь! — Хевр низко поклонился и тихо удалился.

***

— А знаешь, кого люди поставили заправилой в мире? О, люди глупы! Только фортуну!

"…Провидение правит миром. Оно наматывает на жилистый кулак все нити, идущие от судеб людей, троллей, эльфов, гномов и вообще всех живых телесных и фантомных существ. Оно с легкостью дергает за эти тоненькие ниточки, направляя течение событий по определенному руслу. Оно с беззаботной улыбкой смотрит на копошащийся внизу мир, смотрит на войны, на смерти, на победы и свадьбы, на детей и стариков. Ему одинаково безразлично, что будет с теми или иными. Ему совершенно все равно…

Да, единственное свойство провидения, отличающие его от всесильного, всемогущего гипотетического правителя Вселенной — это полное отсутствие разума. Оно похоже на маленького ребенка, бездумно ломающего игрушку. Так и оно, все его действия совершенно случайны. Порой, разрушительны и нелепы, порой, благородны и выверены для глаз посторонних наблюдателей. Но это не результат работы мозга, это просто воля случая.

Да, провидение правит миром. Но правит ли оно хорошо? Нет. Тогда, может быть, плохо? Нет. А как же оно правит? Как слепой и глухой всадник, скачущий по ровному полю с разбросанными там и сям небольшими ямами и кочками. И, если бы поле было бесконечным, всаднику и его коню ничего не угрожало бы. Но нет ничего бесконечного во Вселенной, и поле кончается обрывом с одной стороны…

Да, проведение правит миром, но слепо и бездумно, не осознавая, что оно вообще существует и него есть какое-то занятие…"

— А они говорят, правит. Разве ж это правление, а, внучек? Вот и я говорю, так, баловство одно.

Глава 5

"Неплохо бы выяснить, где собственно

проходит черта уникальности того

явления, которое мы называем

земной жизнью".

А. С. Потупа.

На опушке леса дар Вэнс остановился и аккуратно стащил капитана с коня.

— Кто вы такой? — спросил Корни и добавил с лёгкой насмешкой — И почему меня вдруг приняли в элитный гвардейский отряд имперской армии?

— Подожди, обо всем по порядку, — твердо сказал человек в черном, предостерегающе поднимая руку. — Сначала давай разберемся с твоей раной.

— А что? Так, пустяковый порез, — небрежно бросил юноша.

Лайкон усмехнулся и взглянул на руку: цветастый платок, обмотанный вокруг предплечья, пропитался кровью и она мерно капала с уголка на траву.

— Та-ак… Посмотрим… — забормотал магистр, осторожно разматывая платок и осматривая рану. — Ну, пустяк не пустяк, но довольно глубокий. Ничего, сейчас исправим.

Он встал, отошел к дороге и набрал там горсть песка. Затем велел Корни обмыть рану водой из фляги. Потом тоненькой струйкой высыпал песок на неровные края кровоточащего пореза, едва слышно нашептывая что-то.

— Что вы делаете?! — изумился юноша. — Это ведь грязь!

Лайкон не обращал никакого внимания на протесты Корни, методично продолжая высыпать песок, пока последняя песчинка не скользнула по коже, падая в траву. Он вытер пот со лба и сказал:

— Во-первых, этот песок я хорошенько прокалил…

— Но как?! Вы же несли его в руках!

— Ты склонен сомневаться в моих словах? — иронично спросил Лайкон, перебинтовывая рану. — Завтра ты не заметишь и следа от пореза.

— Но… — Корни не находил слов. — Но как?! — только и смог выдавить он.

— О, это лишь нетрадиционное направление большой неклассической магии. Довольно бесперспективное, но оно очень слабо действует на тонкий мир, поэтому практически не засекаемое, а это нам и надо.

— Да… — протянул юноша. — Тетушка Рима поменяла бы десяток травяных компрессов и влила бы полведра отваров, но рана зажила бы не раньше, чем через неделю, а шрам остался на всю жизнь.

— Корни… — Лайкон чуть помедлил. — Тебе надо уехать отсюда.

— Почему? — удивился юноша.

— Из-за него, — маг кивнул в сторону лежащего на траве капитана. — Скоро каждый, кто был или есть с ним рядом будет объектом охоты.

— Но… но откуда вам это известно?

— А как я умею песком лечить раны? — хитро спросил Лайкон. — Я не шучу. Это действительно так, если ты не покинешь эти места, то попадешь, заметь, в лучшем случае, в тюрьму тайного отдела.

— А мать и сестра? — как-то глухо спросил Корни.

— Мой человек все им сообщит, а также снабдит приличной суммой денег. Деньги, знаешь ли, легко делать.

— Как и приказы императора? — поддел юноша.

— Я сказал делать, а не подделывать, — напомнил маг, веско поднимая вверх указательный палец. — Деньги совершенно настоящие.

— А указы?

— Указы фальшивые. Но, поверь, даже сам император ничего не заподозрил бы, предъяви я ему их.

— А кто бы заподозрил? — не унимался Корни.

— Ну, хороший маг отличил бы истинный след печати императора от моего, но только очень хороший маг, таких в Ренаре совсем немного.

— А что он натворил? — спросил юноша, кивая на капитана.

— Пока особенно ничего такого… — непринужденно ответил маг, — но одним своим появлением поставил на уши всех.

— А кто он?

— Вот уж не знаю…

— Тогда почему вы ему помогаете?

— Потому что мои сведения обширнее твоих, — улыбнулся маг.

— Но почему вы ехали за мной?

— Так, погоди. Я ехал вовсе не за тобой, а вот за этим человеком. Ты же оказался случайной, но весьма интересной находкой. Ты же не знаешь свою судьбу, свое предназначение, а я кое-что высмотрел…

— И что же? — Корни подобрался.

— Ну, не хочешь же ты знать свое будущее, ведь тогда и жить будет скучно. Тем более нити судеб рвутся и изгибаются в самых неожиданных местах, и мои знания могут лишь навредить…

— Ладно, — неожиданно легко согласился Корни. — А кто вы такой? Носите черное и серебряное, словно сам император, назвались магистром Лайконом дар Вэнсом.

— Хм… а ты наблюдательный, — заметил маг. — Да, с одеждой промашка вышла, надо было другой камзол одеть. А зовут меня Сэйман ар-Стальк, я, собственно, не состою на службе у его императорского величества, но Лайкон дар Вэнс действительно существует и лучше бы тебе не встречаться с ним. Его дело — внутренняя безопасность империи и охрана императора: заговоры, измены, шпионы и тому подобные вещи. Крайне жестокий человек, причем умный. А в таком сочетании эти качества делают человека очень опасным, опасным и беспощадным.

— А этот шрам на щеке? Почему вы его не залечили?

— О, если бы это был простой клинок! — вздохнул маг. — О, нет! Нет! — он защищающе выставил руки, заглядывая в глаза юноше. — Я хорошо знаю этот взгляд, сейчас начнутся бесконечные расспросы обо всех поединках и дуэлях, в которых я участвовал, причем с непременным уточнением самых мелких деталей! Нет, Корни, позже. Пора бы заняться вот этим человеком, который, похоже, полпустыни прошел и сейчас больше смахивает на вторично умерщвленного зомби, — с этими словами Сэйман склонился над капитаном, прикладывая ухо к груди: сердце билось ровно, но редко, а дыхания почти не было слышно. Маг посмотрел зрачки и весело сказал Корни:

— Похоже, он совершенно здоров, но уже давно не ел и не пил, а потому совсем обессилел.

Сэйман взял флягу и влил немного воды в рот. Мышцы гортани стали сокращаться и вода пошла по пищеводу, но сознание к человеку не возвращалось. Через пару минут раздался какой-то тонкий писк, Сэйман обратил внимание на странный браслет — звук исходил оттуда. Три красных огонька на нем постепенно стали менять свой цвет: один стал желтым и на этом остановился, второй дошел до ядовито-желтого, чуть зеленоватого, а третий из красного превратился в темно-зеленый. Писк сменился низким утробным гудением, и все смолкло.

Минут пять ничего не происходило, а потом человек медленно приподнял дрожащие веки.

— Ожил! — воскликнул Сэйман. — Сам! Вот и отлично!

***

Мелт Гор медленно приходил в себя. Откуда-то издалека слышался тихий голос УПИКа, напрямую раздражающий нервные центры головного мозга, отвечающие за слух:

— Поступление жидкости в организм. Проведено распределение по самым необходимым узлам. Все органы функционируют в пределах допустимых параметров, возможно подключение и активизация анализирующих центров головного мозга. Производится вывод из состояния с минимальным потреблением энергии. Стабилизация прошла успешно. Функциональные возможности организма составляют 75 % от оптимальных.

Мелт несмело открыл глаза: темно-голубое предзакатное небо мягко нависло над ним. Только небо — больше ничего. Даже маленькое облачко не тревожило вселенский покой увядающей синевы. Капитан повел глазами, ожидая увидеть лишь опостылевший песок, но… трава, деревья, похоже, ели… лошадь… оседланная! Собака… мальчик… Человек! Люди! Здесь есть люди!!! — мозг пробила ярчайшая вспышка, заставившая капитана мгновенно приподняться на локте. "Твою мать! — подумал он, глядя то на юношу, то на человека в черном, склонившемся над ним. — Это невозможно! Это невероятно! Этого просто не может быть! Нет! Я сплю…"

— Капитан, все в норме. Мозг действует нормально, а центры сна сейчас не работают, — услужливо доложил УПИК.

Мелт снова опустился на траву и закрыл глаза. Мысли лихорадочно путались, вертясь около сумасшедшей идеи. Это невероятная удача. На что надеялся капитан? В лучшем случае провести остаток жизни где-нибудь в лесу, в компании с тамошними животными. А тут… Невероятно! Мало того, что разумные существа, так еще и ничем с виду не отличающиеся от обычных землян!

Человек в черном что-то заговорил и Мелт опять открыл глаза.

— Производится накопление данных для анализа языка, — сказал УПИК.

— Копи, копи, — проворчал Мелт, оглядываясь по сторонам. — Близкий лес на первый взгляд очень сильно напоминал леса средней полосы Земли века двадцать первого, какие капитан видел в старых фильмах, чуть поодаль виднелась дорога, убегающая в маленькую деревушку с небольшими, ничем не примечательными домишками. Дул свежий речной ветер, несший вечернюю прохладу. Затем взгляд капитана вцепился в человека, который все еще стоял на корточках. Одежда… где-то он похожую видел… да, в старых, выцветших книгах, написанных вроде бы еще до двадцатого века. После такую точно не носили. Меч в ножнах… да-а… средневековье — резюмировал капитан, невесело хмурясь. Разбились вспыхнувшие было надежды на контакт с Землей. Впрочем, это было бы уже слишком невероятно.

Оправившись от первых впечатлений Мелт понял, что ужасно голоден. "М-да, английский они не знают…" — с притворным сожалением подумал капитан. Он сорвал травинку и начал ее демонстративно жевать. Потом выплюнул, поморщившись, трава оказалась вязко-горькой, и показал на открытый рот.

Человек в черном посмотрел немного на Мелта, и что-то крикнул юноше. Тот пошарил в сумке, висевшей на боку лошади, вытащил оттуда какой-то сверток и подал человеку в черном. Он аккуратно развернул его перед Мелтом и приглашающим жестом указал на еду. Капитан взглянул на кушанье и цокнул языком: все продукты были ему совершенно незнакомы. Вот какое-то мясо, вроде, а этот зеленый продолговатый плод… овощ, наверное, а вот это на хлеб немного похоже, только какой-то коричневый, хм… "А, черт с ним!" — подумал капитан и начал есть. Мясо оказалось чересчур жестким и соленым, зеленый овощ был почти безвкусным, а хлеб пресным и слегка кисловатым, но голодному капитану было не привыкать питаться спецпайками, а по вкусу они были еще хуже.

Насытившись, Мелт покивал головой, благодаря за еду. Незнакомец тут же протянул ему флягу. Мелт сделал глоток, ожидая, что это вода, но там оказалось великолепное вино или что-то похожее. После нескольких глотков капитан почувствовал прилив свежести и даже встал на ноги, правда, с некоторым трудом.

Незнакомец все время что-то спрашивал, но Мелт лишь улыбался и качал головой, всячески показывая, что он и рад бы ответить, но не может. Через пару минут тот прекратил свои бесплодные попытки, отошел к лошади и подвел ее к капитану. Потом он недвусмысленно кивнул на лошадь, похлопав по седлу.

" Боже, — подумал капитан. — Он же мне предлагает туда сесть… Да я коней только в зоопарке видел и то по телевизору". Капитан отрицательно покачал головой, но человек продолжал упрашивать.

“ Ладно, — подумал Мелт. — Попробуем вспомнить, как там эти всадники садились в седло…”

Он подумал немного, затем всунул левую ногу в стремя и, неловко ухватившись за седло, взгромоздился на коня, но потеряв равновесие, едва не упал по инерции на правый бок, в последний момент ухватившись за гриву. Конь от такого обращения невольно заржал, перебирая копытами. Мелт выпрямился, увидел перед собой высокую луку и с радостью вцепился в нее.

Незнакомец широко улыбнулся, глядя на неумелого капитана, а юноша так и вовсе прыснул от смеха. Мелту казалось, что даже собака, весело машущая хвостом, смеется над ним. "Ничего, — подумал капитан. — Дал бы я вам в руки бластер или хотя бы "Берету", посмотрел бы, как вы с ней обращаетесь". Успокаивая себя таким образом, он выразил готовность ехать.

Человек в черном взял коня за уздцы и не спеша пошел к дороге. Юноша и собака пошли следом.

Спустя час капитан приноровился к мерной поступи коня и даже задремал, изредка подхватываясь и осматривая окрестности. Солнце уже совсем скрылось за лесом, но ночь еще не пришла. Она стояла и мялась на пороге, дожидаясь окончательного ухода дня. Легкий, едва заметный ветерок с реки ласково трепетал плащи двух путников и плавно обтекал металлизированный спецскафандр сорок первой модели. Невзрачные, мутные звезды были едва видны сквозь дымку облаков, а медно-красный свет луны навевал мрачную и тоскливую атмосферу.

Троица двигалась по Хульмскому Тракту в сторону города Стока, некогда совсем крошечного провинциального городка, но теперь значительно выросшего и обогатевшего. Сток очень удачно стоит на пересечении двух больших торговых путей, деля пополам дорогу на две части: Южный Тракт и Северный Тракт. По Северному идут богатые обозы Междуречья и тяжелые, груженные великолепными изделиями из железа обозы горных гномов из Стальковых и Вартовых гор. В Междуречье пушнины хватит, пожалуй, на шубы всему северу огромной империи, а гномьи лемеха, топоры, косы мечтает иметь любой более-менее состоятельный хозяин. Да, продукция гномов не залеживалась на шумных ярмарках Стока. По Южному Тракту шли огромные обозы с редкой древесиной, фруктами и специями. Огромный лес, на окраинах которого был заложен город Рон, обладал воистину царским запасом редкостных по красоте и свойствам пород древесины. Восхитительный нежно-голубой цвет небесного дерева, исключительные свойства покой-дерева, способного успокоить человека и снять напряжение, выдающаяся твердость стрега, легкий никогда не проходящий запах милены, которую так любят применять состоятельные люди при изготовлении кроватей(говорят, возбуждающе действует). За несколько досок любого из этих деревьев в центральной и северной части империи давали неплохие деньги, а профессия лесоруб в Роне считалась престижной.

Лишь с запада в торговый Сток не шли валом караваны и обозы. Великая пустыня преградила и обрезала давнишние торговые пути с Шилтом и лесными эльфами. Только редкие караваны из Г'Арского оазиса, груженые диковинными фруктами и маслами проходили по Хульмскому Тракту. Но они были самыми долгожданными в Стоке. Местная знать отдавала умопомрачительные суммы за корзину редких фруктов, а вездесущие купцы, несмотря на огромные цены, имели фантастическую прибыль, перевозя фрукты дальше на восток. Только в Г'Арском оазисе росли эти безумно дорогие плоды, и все попытки привить деревья в других местах не увенчались успехом. Говаривали, что это магия, что оазис стоит на месте древней и могущественной столицы высоких эльфов, а эти деревья выращены именно ими и не терпят чужой земли. Так или иначе, но по этой причине оазис переживал расцвет, буквально купаясь в деньгах.

Вот как раз по этому золотому пути и двигалась сейчас примечательная троица. Корни все время о чем-то спрашивал Сэймана ар Сталька, а тот, поглаживая короткую бородку, отвечал. То и дело в его странных глазах вспыхивали и угасали хитрые искорки.

— А вы видели императора?

— С чего ты взял, что я должен был его видеть?

— Ну… не знаю…

— Нет, не встречал, — Сэйман покачал головой. — Но я знаю, каким должен быть хороший император.

— Каким же?

— Вот, посмотри на меня, — маг хитро усмехнулся. — Я и есть эталон!

— Ну, я сомневаюсь, что у императора есть такой экстравагантный хвостик, — Корни скептически посмотрел на Сэймана.

— Так он же и не эталон! — нашелся маг и рассмеялся.

— А где вы учились магии, в Академии?

— Что такое магия? — риторически спросил Сэйман, глядя вдаль. — Магия — это весь мир, со всеми его сложными, непостижимыми и, порой, невероятными связями. Магия — это вся жизнь, с ее непредсказуемостью и заведомым концом. Магия — это не то, что под ней подразумевают, она не является чем-то сверхъестественным, потому что сверхъестественность чужда самим принципам мироздания. Нет, магия — это просто еще одна грань, еще одно переплетение мира и жизни… — волшебник смешался. — Ну, да что я тебе это говорю, тебе это, наверное, неинтересно и скучно…

— Что вы! — перебил его Корни. — Продолжайте.

— Да… Так вот. Учился я… собственно, я нигде особо и не учился. Академия меня не привлекла, эти снобы дальше своей классики ничего не желают замечать, словно на ней свет клином сошелся. Ну, а других заведений в империи-то и нет… Был один старик-отшельник. Кое-что от него узнал, кое-что по книгам, особенно эльфов. Да, эти эльфы были хорошими магами, только колдовство в грош не ставили, все больше поэзией да архитектурой увлекались. Вот темные — это да… Им кроме войны ничего не интересно, просто захватывающее зрелище, когда идешь по городу, а повсюду школы, школы, школы — и все военные. Тактика, стратегия, фехтование, стрельба из арбалета…

— Вы были у эльфов? — удивленно выдавил Корни.

— Приходилось… — смутился маг.

— Расскажите! — глаза юноши загорелись всепоглощающим огнем любопытства.

— Как-нибудь в другой раз, — твердо сказал Сэйман, уклоняясь от нежелательной темы. — Так вот и обучался понемногу, — закончил он свой ответ.

— А боевую магию знаете?

— О! Боевая! — хмыкнул маг. — Боевая мне не по душе…

— У-у… — протянул юноша, морща нос.

— Ничего, я клинком компенсирую, — Сэйман положил руку на рукоять клинка.

— А мне покажете пару приемов? — загорелся Корни.

— Покажу, — охотно согласился Сэйман. — Только не сейчас. — Кстати, отправь собаку домой, не место ей здесь, с нами…

— Домой? — с сомнением переспросил юноша.

— Да, и лучше сейчас.

— Ладно… — со вздохом сказал Корни, присев на корточки. Он положил руку на широкий лоб умного пса и зашептал:

— Всё, Ларни, ты сейчас вернёшься назад, к хозяйке. Понял?

Ларни вяло помотал хвостом и склонил голову.

— Ну, прощай… — Корни встал и махнул рукой.

Пёс нехотя повернулся и медленно побрёл назад по дороге.

Солнце ушло окончательно и ночь упала на тракт, погребя под собой остатки дневного зноя. К темно-красной мрачной луне присоединилась величественная платиновая. Око Дагора, как ее называли в империи, спокойно смотрело с небес на землю. Красный и платиновый свет лун придавали природе мистические оттенки, невероятным образом искажали силуэты и тени. Ветер стих окончательно, и как-то резко возникший туман при полном штиле зловеще расползался по оврагам.

— Недобрый час, — сурово сказал Сэйман, осматриваясь по сторонам.

— Скоро корчма, — Корни поежился, от наступающей сырости было неуютно.

Действительно, минут через десять послышалось близкое конское ржанье, и путники увидели свет из окон, едва пробивавшийся сквозь муть воздуха.

Старые дощатые ворота выше человеческого роста были заперты. Сэйман постучал кулаком — стук громко разнесся по округе, пугая ночных птиц. Через минуту послышались шаркающие шаги и тихий ворчливый шепот:

— Кого там нелегкая принесла, — хозяин корчмы распахнул ворота.

— Нелегкая приносит кинжалы к горлу и веревки на шею, — холодно сказал Сэйман, переступая порог.

Хозяин побледнел, разглядев богатый наряд гостя, и в глубоком поклоне начал приносить "свои искренние извинения".

— Прошу, прошу, проходите, проходите, вот сюда, сюда, — заметался он, указывая путь. — Кост! Сюда, лентяй! Прими коня у господина! А вы проходите, проходите, — хозяин, все время кланяясь, распахнул тяжелую дубовую дверь.

Сэйман вошел первым, за ним последовали Корни и чужестранец, на которого накинули плащ юноши, чтобы не привлекал внимания.

Двухэтажная корчма казалась ужасно древней. Она была сложена из внушительных сосновых стволов, основательно просмоленных и закопченных. У левой стены находился большой очаг, сейчас чуть тлеющий. Четыре длинных крепких стола занимали почти все свободное пространство, оставляя лишь небольшие проходы между скамьями. В правом дальнем углу находилась лестница на второй этаж, где находились спальни для ночных путников. Все помещение освещалось лишь двумя факелами и тускло мерцающим очагом, отчего на стенах плясали, корчась в метаморфозах, странные тени.

В этот поздний час корчма была практически пустой, лишь за дальним столом, забившись в угол, сидела компания из трех человек. Тени причудливо играли на лицах, поэтому трудно было сказать что-то определенное о чертах. Простые грязно-коричневые кафтаны не говорили ни о положении этих людей, ни о роде занятий — такие носят и лесорубы, и охотники, и оружейники из тех, что победнее. Цепкий взгляд Сэймана уловил отблеск металла рукояти кинжала, что висел на поясе у одного из безликой троицы. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, очень неспокойно было на дорогах близ Стока, банды разбойников то и дело нападали на богатые обозы. Сколько наместник не посылал сюда армейские части, ничего не выходило, густые леса служили надежным убежищем. Так что редкий путник не брал с собой оружие. Впрочем, поговаривали, что сам наместник имеет определенный процент от этого разбоя, а потому не особо ратует за истребление разбойников.

— Жареного поросенка и вина! — потребовал Сэйман, усаживаясь за стол.

Хозяин тут же убежал на кухню, выкрикивая приказания жене, прибавив в конце крепкое словечко для расторопности. В ожидании трапезы маг пристально рассматривал постояльцев, неторопливо потягивающих пиво из больших кружек. Они то и дело бросали короткие взгляды на вновь прибывших, тихо переговариваясь о чем-то своем. Минут через десять, допив пиво, они дружно встали и поднялись наверх.

Сэйман уже собирался пойти "помочь" с ужином, но как раз улыбающийся хозяин вынес большое блюдо с поросенком, а следовавшая за ним жена несла кувшин добротного ронского вина. Маг поманил хозяина пальцем, и тот, поставив блюдо на стол, почтительно наклонился к нему.

— А кто те люди, что сидели здесь? — спросил Сэйман.

— Говорят, лесорубы, — без промедления заверил хозяин. — В Ронскую долину следуют, лес рубить. И то правда, наместник в Роне указ издал, так что лесорубам там сейчас раздолье.

— Пешие или верхом?

— Пешие, пешие, — замахал руками хозяин. — Куда им коней-то? Денег у них — всего ничего. Пиво попили да и все.

Сэйман внимательно посмотрел хозяину в глаза и тот сделался бледным, уловив бушующее пламя и тихую ярость.

— Проваливай, — сквозь зубы бросил маг, отрезая изрядный кусок от поросенка. Хозяина словно ветром сдуло.

После сытного ужина все трое, сопровождаемые учтивым хозяином, поднялись наверх. Сэйман сказал, что все они будут ночевать вместе, в одной комнате, на что хозяин выразил полное согласие и не перечил. Корни улегся на полу, а чародей с капитаном — на кроватях.

Через несколько минут негромкое посапывание и храп донесли до уха, прижатого к замочной скважине, что все трое уже спят.

***

Рэконал, по просьбе императора (хотя все его просьбы расценивались как приказы) вновь явился в тронный зал. Там его уже дожидался властитель и его дочь Кина. Принцесса забралась на трон и весело болтала ножками, разглядывая какую-то безделушку. Рэконал поклонился, и император жестом попросил его отойти к окну.

— Все повторилось, — сказал он хмуро, когда они отошли на достаточное расстояние от принцессы. — Ночные видения не прекратились.

— Я не в силах этому помешать, — грустно прошептал маг.

— Но хоть что-то можно сделать?

— Можно убить того человека, если он вообще существует. Тогда нить судьбы порвется, но последствия могут быть непредсказуемы.

— Что ты имеешь в виду?

— Судьбы — вещь очень загадочная. Смерть человека, который связан с принцессой, может серьезно повлиять на ее саму. Возможно, она тяжело заболеет или, наоборот, ничего не случится. Но я могу гарантировать только одно: принцесса не умрет и сны прекратятся.

Император задумчиво посмотрел в окно: "Стоит ли рисковать здоровьем дочери из-за кошмарных снов? Но в последний раз она всю ночь не смогла уснуть…"

— Хорошо! — решительно сказал император. — Мне нужен этот человек, его описание.

— Пяти минут будет достаточно, — прикинул Рэконал.

— Кина, пойди сюда, — позвал отец. — Рэконал сейчас тебе поможет.

— Опять так долго стоять и не моргать? — девочка недовольно слезла с трона, все же отца она не могла ослушаться.

— Нет, сейчас не так долго, — заверил ее маг, беря за руки и заглядывая в глаза.

Через несколько минут фрейлины уже уводили принцессу, а маг сосредоточенно ушел в себя. Воздух возле него затрепетал, заметался, постепенно сгущаясь. Красно-белые призрачные вихри выхватывали из ниоткуда какие-то размытые формы и тут же запихивали их обратно в никуда. Постепенно все затихло и медленно начала вырисовываться фигура человека. Вскоре прямо в воздухе над полом стоял фантом.

На императора холодно и бездушно смотрели темно-зеленые глаза, утопленные в проемах глазниц. Каштановые волосы и борода контрастировали с серебристой… кожей?!

— Это что, кожа или одежда? — спросил император Рэконала.

Маг лишь пожал плечами:

— Я же не встречал этого человека, это то, что видела во сне принцесса.

— Да-а-а… загадочный человек… — пробормотал император.

Его взгляд ожесточился и в нем легко читался смертный приговор на гладком пергаменте тролльей кожи за его личной подписью, скрепленной черным драконом, пронзенным двуручным мечом. Он тронул шнур и в зал вошел Гунли.

— Всех придворных художников сюда, немедленно! — приказал император.

Гунли, поклонившись, вышел. Через несколько минут восемь художников робко жались к дверям тронной залы.

— Мне нужен портрет этот человека, — император указал на фантом. — В течение часа!

Через два часа несколько сотен агентов отдела внутренней безопасности уже скакали во все части империи с весьма однозначным приказом: "Найти и уничтожить". Судьба странного человека была предрешена.

***

— Устал, внучек? Ну давай отдохнем… Вот почитаю тебе сказку…

"… Другой мир. Что чувствует человек, без надежды на прошлое, попадающий в гордом, но жалком одиночестве туда? Какие мысли тревожат его разум? Опустошенность, безысходность, надежда… Гипертрофированная жалость к себе сочетается с язвительной, мрачной радостью жизни.

Слабые бросаются на колени, моля господа, черта или судьбу даровать им спасение. Слабые не выдерживают одиночества и слабеют рассудком. Слабые или просто тихо умирают, если чересчур безвольны, или же кончают жизнь самоубийством, если собранных в кулак ошметок воли достаточно для этого.

Сильные стирают воспоминания и живут настоящим. Они трезво оценивают реальность и не ждут от жизни поблажек. Они не позволяют слабости закрасться в сердце, отравить душу и разум. Сильные идут вперед, отбросив сомнения, надежды, веру. Вопрос жизни сводится к вопросу выживания, лишенного глупых и мелких сентенций. Трансцендентные боги, абсолютные идеи и прочие идолы слабых отскакивают от их прагматизма, словно меч от атриллового доспеха. Но сильным тоже нелегко. И если слабых жизнь гнет, а потом ломает, то сильных она не гнет — это невозможно, а вот сломать… сломать может. Но если ломается сильный, то мир встает на дыбы…"

Глава 6

"Не усматривайте злого умысла

в том, что вполне объяснимо

глупостью".

Бритва Хэнлона.

В дверь небольшого, но изысканного особняка, стоящего в фешенебельном районе имперской столицы Сиел, постучал молодой человек. Темно-вишневая ряса скрадывала телосложение, но широкие плечи и могучая шея наводили на мысль о большой физической силе. Жесткие черные волосы, стриженные очень коротко, правильный нос с небольшой горбинкой. Из-за густых нависших бровей пронзительно смотрели темно-карие глаза. Все это, да еще смуглая кожа выдавали в нем уроженца южных провинций. Напускная серьезность и суровость были призваны скрыть волнение, охватившее молодого человека, но оно все равно просачивалось наружу, выражаясь в крепко сжатых чуть полноватых губах и чересчур частом моргании. Судя по всему, молодому человеку было лет двадцать шесть, не более.

Дверь бесшумно отворилась, и он вошел внутрь. В просторной прихожей не было ни души. Первое, что бросалось в глаза, нежно голубой цвет пола, он сразу же узнал столь любимое богачами небесное дерево. На стенах висели большие зеркала в деревянных рамах, множество кадок с редкими растениями стояли в промежутках между зеркалами. Он взглянул вверх: потолок терялся далеко-далеко в безоблачной дали. "Простейшая стационарная иллюзия" — небрежно подумал молодой человек, переминаясь с ноги на ногу. Он совершенно не знал, что ему следует предпринять, а потому просто стоял и ждал. Наконец незаметная дверь в дальнем конце прихожей отворилась, и вошел древний старик. Его лицо, гладко выбритое, было сплошь испещрено глубокими морщинами. Чересчур длинный крючковатый нос смешно нависал над тонкими губами, а светлые желтоватые глаза и вовсе придавали ему сходство с орлом, тем более что старик был совершенно лыс. Тонкий золотой обруч с небольшим изумрудом в центре окружал голову. Белая тога нелепо висела на тщедушной фигуре, но держался старик с достоинством.

— Я ждал тебя, — хрипло проскрипел старик. — Ты ведь Аркин?

Молодой человек почтительно поклонился.

— Магистр прислал мне весточку. Сказал, что ты как раз по мне… — старик слегка усмехнулся, отчего стал еще больше похож на только что заметившего добычу орла. — Что ж, посмотрим, каков ты на самом деле… Ты то знаешь, кто я?

— Да, Мастер, — Аркин вновь почтительно и с некоторой робостью поклонился. — Мой учитель много мне рассказывал о вас.

— Э-хе-хе, — прокряхтел старик, — этот старый болтун соврет, недорого возьмет. — Он улыбнулся, и в уголках птичьих глаз образовались хитрые морщинки. — Ладно, пошли поговорим о том о сем, — Он сделал приглашающий жест в сторону открытой двери. Аркин спешно последовал в комнату.

Первым, что он увидел, были книги. Огромные стеллажи, упирающиеся в потолок, были сплошь уставлены самыми разнообразными томами. Величественные сверкающие фолианты высоких эльфов, излучающие спокойную силу; окованные фирменной голубоватой сталью редкие книги горных гномов (они вообще грамоту не уважали); писаные кровью на человеческой коже увесистые летописи зо-г-аров; сплошь черные тома сумеречных эльфов (Аркин вспомнил, как их алые руны мрачно мерцают на черной бумаге, словно нанесенные колдуном). Были там и манускрипты таинственного и давно исчезнувшего народа каралагов, свитки далеких южных народов и еще какие-то странные книги, совершенно не знакомые Аркину.

Он заворожено застыл на пороге, не в силах отвести взгляда от такого богатства. Правда, он частенько бывал в библиотеке Академии, она несравненно больше, чем этот зал. Но вот книги-то там, в основном людские, людьми писаные, а других не очень-то и много. А тут, насколько Аркин успел заметить, не было ни одной людской.

— Проходи, проходи, не стой, как остолоп, — иронично-строгим тоном прикрикнул старец. — Придет время, и ты все прочтешь. А пока садись, — он указал на удобное кресло, обитое иссиня-черной кожей то ли орка, то ли маленького единорога. Аркин осторожно сел, продолжая разглядывать книги. Старик уселся в такое же кресло напротив.

— Ну, рассказывай, — бросил Мастер, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Что? — удивился Аркин, отрываясь от книг.

— А все, — мотнул головой старик. — Всю свою жизнь.

— Всю?

— Ну, можно начать с поступления в Академию, — разрешил Мастер.

Аркин вздохнул, задумался на минутку и начал повествование о своей пока еще не долгой, но насыщенной событиями жизни.

До четырнадцати лет он спокойно рос в городке Араст, ничем не примечательном провинциальном городке южной части империи. Семья его была довольно богатой, отец, занявшись торговлей лесом, нажил приличное состояние, и нужды Аркин не знал. Правда, его не баловали и работать приходилось немало.

Аркин Ларн ничем особым не выделялся среди сверстников, разве что был чересчур вспыльчив, но тут сказывалась горячая кровь деда, который был на хорошем счету в имперской армии и дослужился до сотника, что для безродного выходца из бедной крестьянской семьи было потолком. Тогда, помнится, южные герры крепко наседали на пограничье. Бесчисленные конные армады сметали легкие заставы и осадой брали города. Император снарядил туда хорошую армию, и нашествие остановили, хотя с некоторым трудом. Тысяч пятьдесят тогда полегло, несмотря на профессионализм и лучшее вооружение.

В общем, дрался Аркин часто и одерживал верх в большинстве поединков, хотя особой силой не отличался. В нем удивительным образом сочетались расчетливость, решительность, ярость и терпение. В школу мальчик не ходил, кое-чему его учил неглупый, но занятой отец, поэтому систематического образования не было, но грамоту Аркин знал, на чем отец, в общем-то, и успокоился.

В четырнадцать лет произошло знаменательное событие. После обеда Аркин не спеша прогуливался по главной улице Араста, поглядывая на прохожих, особенно противоположного пола. Его внимание привлекала одна красотка и он неотрывно следовал за ней, просто так, без всякой цели. Но когда красотка исчезла в дверях богатого особняка, Аркин откровенно заскучал, лениво пиная носком сапога небольшой камушек.

Неожиданно из-за поворота появился всадник. Ехал он неторопливо, было видно, что породистый рысак порядком устал. Серый дорожный плащ с откинутым капюшоном был весь в пыли, да и сам всадник выглядел утомленным. Из-под плаща виднелся черный камзол без единого намека на иной цвет в деталях. Черные волосы волнами ниспадали до плеч, а неестественно черные зрачки глаз контрастировали со странной для юга белизной лица. Невозмутимый гордый взгляд не обращал внимания на прохожих, но, к удивлению Аркина, человек пристально посмотрел на него, остановился, не спешиваясь, и спросил:

— Как тебя зовут, юноша?

Аркин оторопел, ему никогда не приходилось разговаривать со знатными людьми. А судя по голосу, этот человек не привык долго ждать ответа и не терпел неповиновения. Это был голос власти, воплощенной в едва уловимых интонациях, но его нельзя было не почувствовать, пропустить мимо ушей.

— Аркин. Аркин Ларн, — робко ответил мальчик, отведя взгляд.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом, ты не покажешь дорогу?

— С отцом? — недоверчиво переспросил Аркин, он совсем не понимал, что может быть общего у его отца, мелкого торговца лесом, и у этого властного человека. — Конечно покажу.

Аркин пошел к дому, всадник не спеша последовал за ним. Отец, как оказалось, совсем не знал этого человека, это Аркин понял по выражению его лица, но беседовал он с незнакомцем наедине. И говорили долго. Потом позвали и Аркина. Он заметил, что отец был необычно хмур, а незнакомец наоборот улыбался, но как-то легковесно, неискренне, хотя, такие люди привыкли скрывать свои чувства, в их среде искренность — признак слабости, а слабых не уважают.

— Ты поедешь в столицу, — коротко бросил отец. — В Академию.

Аркин совершенно оторопело уставился на отца. До этого времени он как-то и не задумывался о своем будущем. Ну, вырастет, станет помогать отцу еще интенсивнее, потом займет его место… А тут так резко и неожиданно отец отправляет его в столицу, да еще в имперскую Академию!

— Но… но отец! — запротестовал было он.

— Ты не хочешь? — сурово спросил отец.

— Я… я не знаю, я об этом совсем не думал, — смешался мальчик.

— Я подумал за тебя, — строго отрубил отец. — Все уже решено, завтра этот человек повезет тебя в Сиел.

— А что же я буду делать в Академии?

— Учиться магии.

— Магии?! — Аркин едва не потерял дар речи. — Я?!

— Ты! Все, хватит, не надо пустых разговоров! Иди, прощайся с друзьями.

Чего-чего, а этого Аркин совсем не ожидал. Маги считались самыми уважаемыми, а очень часто и состоятельными людьми. Их уважали все, хотя это уважение часто было вызвано страхом. Тем не менее, любой маг средней руки жил припеваючи. Весь оставшийся день Аркин размышлял о своем отношении к магам и решил, что стать им было бы совсем неплохо, хотя бы с точки зрения общественного положения.

Утром это желание еще более усилилось, и уезжал из дома он охотно, особо не сожалея об оставленных здесь родителях и друзьях.

Дорога в Сиел была долгой, но интересной. Аркин, который дальше десяти вершей от дома не удалялся, сейчас видел всю империю воочию. Проезжали они через пышную Ладию и город-крепость Сель, проезжали через множество более мелких городков. По мере приближения к административному центру империи города становились все богаче и величественнее, они словно гордились своей близостью к столице, надменно выстраивая элитные кварталы самых невероятных домов. Простоте и практичности пограничных городов такое великолепие и не снилось.

Человек в черном, который назвался Нейлом дар Налом, никуда не торопился. По пути он много рассказывал Аркину про великое прошлое империи, про самое начало ее становления и победоносное шествие имперских легионов по землям эльфов, гномов, орков и прочих. Особенно Аркина интересовали битвы, и Нейл, оказывается, знал их все, причем до мельчайших деталей. Он знал имена всех сотников в имперской армии, все тактические задумки перед битвой, практически точное число войск с обеих сторон и экипировку до самых, казалось бы, несущественных деталей. Он знал, что эльфы делают оперенья стрел спиралеобразными для точности и убойности, он знал, что кавалерийские секиры Шилта имеют специфическую заточку, а горные тролли предпочитают любому метательному оружию нож.

Аркин отводил душу. За этот месяц пути он узнал столько всего, сколько не узнал за всю жизнь до этого. И что бы он ни спросил, на все вопросы Нейл отвечал с неизменной обстоятельностью и глубиной. Если Аркин спрашивал, допустим, о битве с сумеречными эльфами за Аэнсандан, то Нейл сначала подробно описывал рода войск и экипировку эльфов, потом краткую предысторию битвы, затем точную расстановку войск и тактические задумки обеих сторон, а только потом детально останавливался на самой битве, отмечая просчеты и удачные ходы полководцев, а так же причины, повлекшие победу одной и поражение другой из сторон.

К концу пути Аркин неплохо разбирался в военном деле и прилично знал военную историю империи. Да и сведений о других народах тоже поднабрался. Ему было жаль расставаться с таким интересным и осведомленным человеком, но в приемном зале наступили минуты прощания. Аркин вспомнил, как Нейл внимательно посмотрел ему в глаза и сказал:

— Когда придет время выбора и ты окажешься наедине со своим будущим, выбери боевую магию — это твое призвание. Запомни эти слова, крепко запомни, боевые маги скоро понадобятся империи.

Сказав это, Нэйл решительно удалился, оставив Аркина наедине с приемной комиссией. Впрочем, беглого взгляда ее председателя хватило, чтобы Аркина тут же зачислили в имперскую Академию на факультет прикладной магии.

Первый год. Он самый трудный. Здесь закладывается база для последующего изучения самой магии, всего лишь база, но без нее любая книга по магии — бред. Здесь путем длительных медитаций ученики только пытаются осмыслить самое существование тонкого мира или астрала (как его называют в некоторых источниках). Только к концу года под тщательным присмотром учителей совершаются первые робкие попытки выхода в астрал, но часто это лишь попытки. Здесь тщательнейшим образом ведется проработка кандидатов на дальнейшее обучение, проверка характера и поведение в различных ситуациях. Учителя смотрят, на что обратится полученная Сила и обретенные знания, не отбросит ли новоиспеченный маг все моральные устои, используя магию для собственных нужд, для своего возвеличивания и обретения Власти над людьми. Если компетентный консилиум решал, что тот или иной ученик способен на такое, что вероятность этого достаточно велика, то он немедленно отчислялся. В этот год занимались тренировкой психики, подготовкой разума к встрече с ошеломляющей картиной тонкого мира и ощущением всемогущества. На этом ломались многие: следующее за этим разочарование, когда он осознает, что это лишь первое впечатление, что его силы крайне ограничены, опустошало и обессиливало. Иногда такое разочарование заставляло бросить магию, плюнуть на все и заняться чем-нибудь простым и вещественным. Вот от этого-то страховали аутотренинги и длительные подготовительные беседы.

После первого года отсеиваются все, кто в силу природной лени или слабости таланта не смог добиться определенных успехов, обычно это чуть меньше половины. Аркин не попал в их число, уже после месяца обучения он понял, что магия — это смысл его жизни, единственно возможное призвание и профессия. Он целиком погрузился в учебу, посвятив ей всего себя, и после первого года консилиум отметил его, как самого талантливого и трудолюбивого, хотя Аркину об этом не сказали. Не в правилах Академии было кого-то хвалить и выделять, чтобы не вызывать нездоровой зависти, отнюдь не белого цвета.

Второй год. После того, как достижение тонкого мира становилось несложной задачей, начиналось, собственно, обучение самой магии. Специалисты Академии признавали и преподавали только классическую магию, ко всем заявлениям нетрадиционных волшебников они относились со снисходительной усмешкой профессионалов, твердо уверенных в своей правоте. На все попытки обоснования якобы нового направления, они отвечали специфичностью трактовки магии классической и отправляли мнимых новаторов восвояси. Незыблемые четыре стихии стопудовыми столбами вонзились в тело магии, служа ей как фундаментом, так и фасадом. На этих четырех китах покоилась академическая элита, непринужденно давя в зародыше робкие и безуспешные попытки подсунуть под это строение еще одного китенка.

Магия стихий не терпела покушений на свою стройность и завершенность. Другие направления классики пока находились в стадии завершения, но теоретические изыскания в этих областях велись довольно интенсивно, впрочем, с присущей академии однобокостью. Вот с четырьмя стихиями и приходится иметь дело на втором году обучения. Элементали огня, земли, воды и воздуха занимали все мысли учеников. Ох, и непросто было почувствовать и осознать, как все же делается этот до боли простой огненный шарик: надо выделить в определенной области пространства элементали огня, изменить для них эерхон стяжки, чтобы шар не расплылся, не размазался по черт знает какой области, а потом, изменяя направление вектора гравитации, желательно еще и увеличивая его значение, заставить лететь (чем быстрее — тем лучше) в нужном направлении. "Что может быть проще?" — посмеется ученик на четвертом году обучения. "Да это уму не постижимо!" — ужаснется первогодка.

В самом деле, почувствовать (именно почувствовать, потому что понять это совершенно невозможно), КАК выделить элементали огня, КАК изменить хоть какой-то эерхон, ЧТО такое гравитация, и КАК изменять ее вектор под силу очень немногим. Можно понять, что такое гравитация, что такое элементаль, что такое и для чего тот или иной эерхон. Можно, наконец, это просто запомнить, не надеясь на собственные исследования и усовершенствования, но зато хорошо освоив хотя бы эти заклятья. Но КАК что-то менять… Это нельзя понять, только почувствовать. Это не в силах объяснить ни один маг, чувства вообще с трудом поддаются вербализации, а такие нереальные и вовсе нельзя объяснить и даже описать. Тонкий мир — совершенно не представимая и неописуемая вещь. На это затрачивалась уйма времени. Теория — это хорошо, без нее никуда. Но практика…

Практическое применение часто становилось камнем преткновения. Нетрудно объяснить человеку, тем более умному, что такое ускорение свободного падения или по-другому эерхон падения, но что даст это знание? Да, оно даст осмысление действий, человек поймет, для того, чтобы тело падало медленнее, надо уменьшить значение этой характеристики. Ну и что? А КАК? Вот, а этого не объяснит никто, ни в одной книге, ни в одном свитке не найти даже попыток описать способ. Выйти в тонкий мир может почти каждый при определенных тренировках, а вот работать там — только маг. Нет, попытки описать тонкий мир предпринимались, но уж очень грубое, чудовищно грубое приближение получается. Говорили, что когда попадаешь в тонкий мир, видишь бесчисленное множество каких-то регуляторов, что ли, эерхонами их называют. Поворачивая тот или иной меняем что-то здесь. Но все же объяснить, как изменить эерхон, не пытался никто, и это начинающим магам приходилось осваивать самостоятельно. Процесс, порой, затягивался едва ли не на год, но все же подавляющее большинство новичков осваивало, находило ПУТЬ изменения реальности.

Хорошо эльфам, они с самого рождения твердо чувствуют, что надо сделать, чтобы получить тот или иной результат. В своих бесчисленных перерождениях эльфы постоянно совершенствуются, а у людей нет такой возможности. Есть, конечно, способы продлить жизнь столетий на пять-шесть, но разве это идет в какое-либо сравнение с вечностью!

Два последующих года тоже были очень важны. В это время ученики оценивали степень своей силы. Если тонкий мир — набор эерхонов, то сила — способность вращать эти эерхоны. Чем больше сила, тем больший диапазон варьирования констант у мага. Конечно, искусство волшебства не ограничивается только этой грубой силой, есть изощренные сложные пути к достижению того или иного эффекта, но все же сила — определяющий показатель дальнейшего успеха.

В это время ученики постигали законы природы, учились решать поставленные задачи. Что надо сделать, чтобы получить невидимость? Ха, любой третьегодка скажет, что есть пару способов. Например, полная прозрачность для световых лучей, сливание с окружающим фоном, что немного сложнее. А как достичь прозрачности? О, вот это намного сложнее. Нужно сделать так, чтобы фотоны беспрепятственно проходили через тело, следовательно, нужно устремить к нулю их взаимодействие в этой области пространства, а на это есть соответствующая зависимость в мягком астрале. Если ее поменять, то можно добиться такого эффекта. Тонкий мир — сложная вещь, но с помощью него маг управляет реальностью.

После четвертого года обучения проводился первый развернутый экзамен, на котором присутствовал сам первый Магистр Академии. Ученики демонстрировали все, на что они способны, и каждый должен был подготовить свое оригинальное заклинание, которое хоть чем-то отличалось от других. Самое удачное отмечалось особым призом — его автору разрешалось выбирать направление магии, которое он хотел бы освоить. Для других назначения осуществлялись консилиумом во главе с магистром. Считалось, что зрелые учителя, хорошо знающие сильные и слабые стороны своих учеников, лучше оценят и выберут для них подходящее направление. Но молодому таланту в виде исключения разрешалось сделать выбор самостоятельно. Надо заметить, что большинство из таких счастливчиков выбирало профессию мага-целителя, которая вела к быстрому обогащению, всеобщему почитанию и уважению. Без всякого труда хороший маг-целитель занимал высшие ступени в обществе. Правда, большинство из них не отличалась особыми амбициями, но некоторые добивались существенного влияния на определенные правящие круги.

Вообще дальнейшее обучение делилось на несколько специализаций: охранная магия, боевая, целебная, природная.

Естественно, на каждом отделении преобладали свои курсы. Специалисты природной магии могли управлять погодными явлениями на небольшой площади, вплоть до контроля температуры, влажности и давления. Таких магов с руками отрывали зажиточные фермеры, ведь несмотря на дороговизну услуг их затраты неизменно окупались. Хотя труд специалиста в природной магии достаточно изнурителен, но зато обучение коротко, всего два года после четырехлетнего базового курса. Чаще всего на эту специализацию набирали или ленивых, или малоодаренных, впрочем, для этого и те, и другие вполне подходили, становясь неплохими специалистами в своем деле.

О целебной магии особо говорить нет смысла. Такие волшебники превосходно знали строение человеческого организма и законы его функционирования, они знали, что надо сделать для излечения того или иного недуга, а самые продвинутые выпускники не пренебрегали нетрадиционной магией, находя там для себя много нового. Надо сказать, что как раз целебная магия стала приоритетной в нетрадиционных направлениях, достигнув определенных успехов, но Академия в упор не желала видеть реальные итоги, насмехаясь и говоря, что все это, несомненно, сделано обычным путем через тонкий мир, хотя и незаметно для наблюдателей.

Косность и консерватизм — два непременных атрибута законодателя мод, коим в этом случае являлась имперская Академия.

Целебная магия, как никакая другая, практиковала применение различных эликсиров, настоек и т. д., хотя учителя Академии всячески препятствовали проникновению этих веяний за стены учебного заведения.

Охранная магия, может быть, самое трудное направление, но зато хорошему специалисту уготована легкая и блестящая карьера. Любой король с радостью озолотит такого волшебника, лишь бы тот пошел к нему на службу. Целых семь лет после обозначения этого направления длилось обучение. И учили всему: как отличить по внешним и астральным признакам потенциального убийцу в толпе, как незаметно и чисто ликвидировать угрозу. Они были специалистами по защитным полям самых невероятных модификаций, они знали все об оружии убийц, о способах и ситуациях для его применения, они были мастерами иллюзий и фантомов. Для особо выдающихся магов-охранников не было тайн в человеческом разуме, такие маги с легкостью зондировали толпу и совершить покушение, успешное покушение, было практически невозможно. Наравне с боевой магией, эти специализация считалась самой сложной. Да, боевая магия мощнее, туда брали в основном тех, у кого больше Сила, но охранная изощреннее, тоньше, здесь одной Силы мало.

Что такое боевая магия, чем примечательна она? Во-первых, это владение оружием, обычным (не совсем, конечно) мечом, копьем или топором. Жесткие тренировки начинаются с того самого момента, как боевая магия стала жизнью на последующие семь лет. Казалось бы, зачем? Но есть предел и магической Силе, организм не вечный двигатель, он тоже истощается, и бывает так, что владение мечом на уровне профессионала элитной сотни личной гвардии его императорского величества спасало жизнь магу. Во-вторых, это бесчисленное множество деструктивных заклятий. Богатый арсенал позволял эффективно и, главное, продуктивно лишать жизни своего противника. Вот здесь-то Сила играет огромную роль, чем она больше, тем мощнее получится испепеляющее заклятье, тем обширнее будет область его действия, тем длительнее оно будет во времени. В боевой магии без Силы делать нечего. А еще нужна уверенность и скорость. В редких магических поединках побеждал тот, кто первым нанесет серьезный удар. Ну, огненный шарик-то отражается легко, а вот попробуй, заметь, что противник как раз в точке твоего малого сердечного клапана решил сделать область с нулевым давлением. Так и кончишься, ничего не заметив. Скорость — главное в таких противостояниях. Об уверенности и говорить не нужно, без нее совершенно невозможно вообще что-либо предпринять.

Были в арсенале боевых магов и блокирующие охранные заклятья, и защитные, как же без этого. Правда, молодые и неопытные как-то пренебрежительно к ним относились, но с возрастом это пренебрежение исчезало, лишь усиливая интерес.

Аркин попал в Академию во времена упадка направления боевой магии. Около трех сотен лет назад в империи наступил долгожданный мир: были наголову разбиты и оттеснены в Восточные Вечные Горы зо-г-ары; совместно с оккупированным Пограничным королевством и Междуречьем выбиты оттуда сумеречные эльфы, подписав мирный договор; темных гномов едва совсем не стерли с лица планеты, оставив им лишь маленький клочек близ озера Мин; орки навсегда зареклись тревожить покой империи, и только неугомонные герры продолжали свои набеги на пограничье, что, впрочем, не особо тревожило императора. Даже горные гномы, это гордое и независимое племя, в условиях полной зависимости от поставок продовольствия были вынуждены согласиться платить немалую дань. Отношения между людьми и гномами всегда были натянутыми: первые в тайне завидовали их мастерству, деловитости и умению жить, а зависть никогда не способствует укреплению отношений, вторые пренебрежительно относились к большинству людей, считая их чем-то вроде второго сорта. Естественно это порождало многочисленные столкновения.

В условиях долговременного мира надобности в боевых магах отпала. За последние сорок лет лишь двое боевых магов стали выпускниками Академии, да и то по величайшему приказу императора, который затем отправил их в Д'аркатор по просьбе правителя Пограничного Королевства.

Конкурс на лучшее заклятье выиграл Аркин: его заклинание отражения огненных шаров получило должную оценку. Вообще работа с движущимися предметами очень сложна, поэтому напрямую разрушить огненный шар непросто. Обычно прибегают к простым барьерным заклятьям: ставят стену из элементалей воды или еще какой-нибудь барьер. Аркин внес элегантное и эффективное дополнение: он создавал не просто стену, а такой градиент элементалей воды, что огненный шарик плавно поворачивал, практически не теряя энергии, и устремлялся навстречу тому, кто его послал. Вроде настолько очевидное дополнение, что уж кто-то до этого должен был додуматься. Но нет, Аркин первый сделал это, по сути, положив начало новой области в защитной магии. Как-то не задумывались до этого, что можно использовать энергию атакующего для проведения легкой нетрудоемкой контратаки. После этого заклятья начали вестись интенсивные исследования в области агрессивной защиты.

Да, кто бы мог предположить, что это начнется с подачи начинающего волшебника, едва освоившего элементарные принципы магии. Тем не менее, конкурс выиграл Аркин, и сам Магистр Рэконал подошел его поздравить, отчего юноша слегка оробел.

— Какое же направление выберет победитель? — спросил магистр Аркина.

— Боевая магия, — не задумываясь ответил юноша.

Его не поняли. Гробовая тишина повисла в экзаменационной зале, а потом все разом заговорили. "Как? Зачем? Почему?" — неслось с разных сторон. Компетентные волшебники не могли понять такого бесперспективного выбора. "Ну что он станет делать, став боевым магом? — пренебрежительно спрашивали они. — Пойдет на границу герров отпугивать? Смешно!" Кое-кто объяснил этот выбор желанием молодого мага быть неординарным, особенным, разом выделиться из всех. С такой точки зрения Аркину прекрасно удалось это осуществить. Действительно только и разговоров ходило, что о нем и его, мягко говоря, странном выборе.

Но право есть право, и сейчас мастерам пришлось вновь вспоминать и восстанавливать подзабытые навыки. Сам магистр, лучший боевой маг империи, заявил о своем желании быть верховным наставником Аркина Ларна, а это что-нибудь да значило.

Еще семь лет… Они пронеслись, как вихрь, стремительно и неуловимо. Память выхватывала отдельные эпизоды…

… - Почему ты так любишь двуручный меч и этот нелепый обоюдоострый топор? — недоуменно пожал плечами мастер Мишу. Он был невысоким, крепко сбитым, жилистым человеком. Мужественное лицо украшали тонкие усики и несколько старых шрамов. Живые глаза задорно блестели, ловя каждое движение противника. Длинные темные волосы были стянуты в хвостик, который подпрыгивал при каждом резком движении.

Стремительный и подвижный Мишу, словно ящерица вился вокруг большого, под два метра, и неповоротливого Аркина. Но это неторопливость была лишь кажущейся, Аркин весьма проворно и умело отбивал коварные выпады мастера, успевая пикироваться фразами.

— Нет, я все же совершенно не понимаю, за что ты полюбил этот огромный и неповоротливый двуручный меч… Он напрочь лишен всякого изящества. То ли дело — рапира! Легкость! Подвижность! Внезапность! — с этими словами Мишу изогнулся, поднырнул под просвистевшую над головой рапиру Аркина и легонько ткнул его тупым концом своей рапиры в грудь.

— Да не по мне это, мастер, — опуская руки, протянул Аркин. — Мелковата она для меня, не чувствую я ее! Вот двуручный меч или хотя бы полторашка — в самый раз. А топор, боевой, гномий, это вообще потрясающая вещь! Для круговой обороны ничего лучше придумать невозможно: распластанные широкие лезвия да еще заостренный конец рукояти! Тут такая интересная техника…

— Что значит "не чувствую рапиру"? — мастер в притворном гневе сдвинул брови. — А ну-ка продолжим! Через несколько месяцев ты будешь чувствовать ее лучше, чем собственную руку! Не будь я носителем знака дракона! — с этими словами Мишу провел стремительную атаку, от которой, впрочем, Аркин ушел без особого труда.

… Высокий, чуть сутулый человек с крючковатым носом, удивительно похожий на грифа, аккуратно менял небольшую комнату своими худыми ногами-ходулями. Его низкий каркающий голос отражался от голых стен:

— Ты, конечно, можешь открыть Врата миров и повытаскивать оттуда всякую нечисть: фурий там, мелких демонов, слабеньких духов, еще кого… — человек брезгливо поморщился. — Но лучше заполучить дракона, хоть самого захудалого.

— А как, мастер? — Аркин с интересом смотрел на учителя.

— Очень даже просто, — маг хитро улыбнулся. — Уже давным-давно разработан сигнал, его обычно называют Зов, на который драконы прекрасно реагируют и часть бросаются искать источник, а источником, понятно, будешь ты.

— А покажите полную структуру заклятья, — попросил Аркин.

— Нет ничего проще… — маг небрежно взмахнул рукой и в двух метрах от ученика прямо в воздухе повисли тяжелые ледяные символы магической формулы.

— Но этот сигнал не позволяет управлять драконом! — воскликнул Аркин после нескольких минут пристального изучения формулы.

— Конечно, не позволяет, — маг самодовольно улыбнулся.

— И что же я буду делать с неуправляемым драконом? — совсем расстроившись, вымолвил Аркин.

— Разговаривать! — улыбка на лице мага стала еще более самодовольной.

— Но о чем?! — совсем оторопело спросил ученик.

— О погоде! — выдавил маг и, не выдержав, расхохотался.

Аркин недоуменно смотрел на хохочущего мастера, пытаясь хоть что-то сообразить, но ничего путного не выходило и он по-прежнему был в совершеннейшем неведении, что же делать с этим неуправляемым драконом.

— Ладно, — постепенно успокаиваясь, каркнул маг. — Просвятим тебя на предмет драконов. Ты, наверно, знаешь, что магия на них действует слабо, а большинство заклятий и вовсе никак. Так, например, взять под контроль разум дракона, скорее всего, невозможно. По меньшей мере, это невероятно сложно, еще никому это не удавалось. Вызвать дракона можно. Да и то сказать, это вызовом-то и не назовешь, он приходит сам и совершенно по своей воле. А вот управлять… Увы!

— Но зачем же мне неуправляемый дракон? Он и на меня наброситься может!

— Я же сказал, с ним можно договориться, — поучительным тоном сказал маг.

— И что же я ему скажу?

— Понимаешь, драконы очень странные существа. Они умны, за редким исключением; сами обладают кое-какими способностями и очень чувствительны к людям. Насколько известно теперь, каждый дракон стремится завести дружбу с человеком, но почему? Есть много теорий, ты о них сам прочтешь. Есть злые и добрые драконы, есть веселые и все время о чем-то скорбящие. Если в первые три секунды вызванный тобой дракон не попытается сделать из тебя жаркое, то он, скорее всего, не злой.

В принципе, при встрече с драконом нет нужды говорить, слова излишни. Он лишь посмотрит на тебя и сразу поймет, что ты из себя представляешь, ну а потом адекватно отреагирует. Если ты ему понравился, значит заговорит первым, если нет, то исчезнет тихо-мирно.

— А различные виды драконов ведь реагируют на разный Зов?

— Да, догадливый ученик, совершенно прямым образом.

— А какой Зов для каждого вида?

— Вот! — маг эффектно достал из воздуха здоровенный фолиант и протянул его Аркину. "Краткое введение в основы драконологии" — красными сияющими буквами было выдавлено на обложке.

— Уф! — только и смог выдавить ученик, принимая книгу.

— Здесь весьма кратко и неполно описаны почти все виды драконов, словарь их языка, кое-что о стратегии общения с ними, Зовы для видов и еще много чего полезного, — невозмутимо прокомментировал мастер. — Через месяц я снова почту тебя своим присутствием, а пока желаю удачи и легкого чтения! — маг коротко кивнул и удалился, оставив Аркина наедине с фолиантом.

… - Любой боевой маг должен хорошо разбираться в оружии, — зычный голос Тара, лучшего оружейного волшебника, бился в закопченные стены небольшой кузни. — И уметь его сделать. Какой толк в магии, если не можешь выковать себе подходящий клинок!

— Но ведь я не кузнец, — сделав недовольную мину, отмахнулся Аркин. — Мне вовсе не хочется махать молотом в этой дымной кузнице.

— Ах, ему, видите ли "не хочется махать молотом"! — издевательски передразнил Тар. — Ничего, скоро ты будешь за милую душу это делать, если не хочешь расстаться с Академией! — голос кузнеца сотряс маленькое оконце под потолком. — Ты же сам знаешь, что запасы твоих сил не беспредельны!

— Ну, нет, конечно… — натужно согласился Аркин.

— И что ж ты будешь делать, выдав на-гора несколько десятков своих самых мощных заклятий? Что, молчишь? Я скажу тебе! Ты станешь бездыханным трупом под ударами мечей и копий выживших противников! А грамотно сработанный меч не раз спасет тебе жизнь, помяни мое слово.

— Да, мастер, — Аркин виновато опустил голову.

— То-то же, — Тар отечески кивнул головой. — Ну, приступим к нелегкой науке оружейника.

— Самое главное в любом клинке — сталь! Если сделать лезвие просто из железа, ничего хорошего не выйдет.

Тар взял в руки один из лежавших в куче клинков и обратился к Аркину:

— Смотри, я беру и запросто ломаю.

Раздался звон и в каждой руке Тара оказалось по половинке лезвия.

— Настоящий, добротный клинок выковать непросто. Начнем с самого начала. Я тут уже подготовил кое-что. Вот, это сплав, его надо расковать в полосу, вот так, потом сложить вдвое и снова расковать и так раз двадцать минимум. Желательно больше. Вот это — базовая заготовка, — Тар поднял в клешнях красную полосу металла. — Но тут полно всякой гадости, поэтому сейчас ее надо зарыть в землю лет на десять. Зачем? О, это совершенно необходимо! В процессе коррозии выпадут в виде ржавчины частички металла, которые содержат разные вредные примеси. Ну, этот ждать слишком долго, у меня тут есть несколько таких заготовок, — с этими словами мастер вытащил их из-под скамейки. — О! Сейчас их нужно сварить вместе и хорошенько, многократно проковать. Вот так. Ну, я делаю немного быстрее, чем надо, а вообще это длительный процесс. Вот, сейчас можно уже и прокаливать. А что делает лезвие гибким? Не знаешь… Углерод, мой мальчик, углерод и молибден!

Закалка тоже очень важна. Нужно раскалить лезвие до определенной температуры, по цвету это можно определить, и вода должна быть чистой.

Впрочем, любой хороший кузнец тебе все это покажет и расскажет не хуже меня. А вот как наделить оружие определенной силой, как вдохнуть в него жизнь? Мало кто в Ренаре может это сделать, я один из немногих. Ты, наверное, не раз слышал, что в меч можно засунуть заклятье и в нужный момент оно оттуда вырвется, обрушившись на врага, скажем, огненным вихрем. Это самый настоящий бред, бред дилетантов или просто ничего не смыслящих в магии. В клинок заклятье не спрячешь, да и как принципиально засунуть заклинание хоть куда-нибудь? Нет, я не представляю. Но ты не спеши скептически улыбаться, думая, что тогда можно сделать особенного с клинком. Слышал о легендарном Седом Клинке? А он позволяет работать в Астрале с невиданной скоростью, особенно творить заклятья, связанные с элементалями воды, и Силу увеличивает серьезно. Да, мне такое не по плечу, но кое-что и мы можем. — Тар подмигнул Аркину. — Тебя там пичкают классикой и говорят, что влиять на мир можно только сквозь астрал. Конечно, можно через астрал, но есть и другие пути, вроде бы совершенно невероятные. Вот сделал ты меч, обычный, ну, скажем, просто хороший клинок. Попробовал на руку, примерился к нему, присмотрелся, и вдруг начинаешь проникаться чувством, что вот сюда в рукоять надо бы вставить халцедон карат на пять, а на лезвии, вот в этом месте, выбить такой-то знак. Зачем все это, ты не понимаешь, но чувствуешь, что так надо. Наконец, все это выполнено, ты снова берешь меч в руки и понимаешь, что с тобой нечто происходит, что-то не то, как-то по-другому все. Оказывается, реакция-то у тебя и возросла, ты словно чувствуешь, что собирается сделать противник в следующее мгновение и легко опережаешь его. Ну вот, я смотрю, ты скептически морщишься. Зря… Понимаешь, тут все сугубо индивидуально и творчески. Ты никогда не знаешь наперед, что получится их того или иного клинка. Я не знаю, от каких факторов это зависит, может тебе это удастся выяснить. Теперь ты понимаешь, почему маг должен сам сделать для себя оружие?

— Но… как же камешек и какой-то там знак могут влиять на меня, на мои чувства?

— Есть у меня идейка. Знаешь, ведь теоретики в упор не хотят этим заниматься, не верят они в это и все. Конечно, ведь никто из них не пробовал сделать клинок. Ну, да ладно… Камешки-то вещь непростая, никто так и не разгадал их структуру. Если их особым образом обработать, то может получиться что-то вроде резонатора в широком смысле. Некоторые могут помочь тебе улавливать чужие намерения, некоторые обостряют инстинкты, некоторые могут и Силу увеличить, наверное, но такого сочетания у меня никогда не получалось.

Каждый клинок — индивидуальность, он единое целое с теми камешками, что ты вставишь в рукоять. Резонатором является сам клинок, а не камешки, они лишь необходимая деталь. Для этой же цели и знаки всякие на лезвии.

— Но как почувствовать, что надо сделать, чтобы получить резонатор? — Аркин совершенно был сбит с толку столь новой идеей, до сих пор ему неоднократно повторяли, что тонкий мир — единственный инструмент мага в изменении реальности.

— О! Вот это самое трудное! — все больше и больше увлекаясь, воскликнул маг. — Я знавал обычных кузнецов, которые невольно делали такие клинки, что и мне не всегда удаются. Причем совершенно бессознательно и даже о результате не подозревали, считая свои клинки самыми обычными. Очевидно, пресловутая магическая Сила здесь совершенно ни причем, есть в мире еще что-то, пока загадочное и таинственное для нас. А эти заскорузлые слепцы, — Тар презрительно сплюнул. — Даже не хотят обращать внимания на эту необъятную и интереснейшую загадку!

— А вы знаете, что получится в итоге?

— В том-то и дело, что нет! Только в самом конце, когда уже все готово, можно оценить клинок, понять, что же он дал.

— М-да… — Аркин покачал головой, — совершенно смутная и темная область.

— Ты должен попробовать! — решительно заявил Тар.

Когда Аркин выковал клинок, он последовал совету мастера. Взял его в руку, пофехтовал немного, покрутил, но никакого озарения не было. Тогда он сосредоточился, закрыл глаза и представил себе свой меч. Только клинок, больше ничего вокруг, только он, висящий в абсолютной тьме. Постепенно тьма начала рассеиваться, какие-то призрачные темно-красные, на самой грани черного, потоки омывали мягко сияющее лезвие. Но в некоторых местах они как-то искажались, отчего Аркин испытал легкий дискомфорт. Он мысленно вставил на место искажения алмаз, но ничего особенно не поменялось, вроде бы искажение даже усилилось. Тогда он слегка изменил форму гарды. Искажения не то, чтобы пропали, но стали какими-то приемлемыми и даже приятными. Аркин решил остановиться, открыл глаза и сделал необходимые поправки. Клинок сразу же стал приятным, его было приятно держать в руке по неизвестной причине. А еще было ощущение, что даже если сверху обрушится мощнейший огненный ливень, то ему все будет нипочем. Аркин решил рискнуть и сунул руку в огонь. Поначалу вообще ничего не происходило, а потом пламя дало о себе знать лишь легкой теплотой, но оно совершенно не жгло, кожа не темнела, только приятное тепло. Аркин восхищенно вынул руку из огня и посмотрел на клинок.

— Да-а-а… — только и смог вымолвить он.

Тар самодовольно скрестил руки на груди, глядя на ученика.

Аркина же после этого случая сразу стало интересовать все неклассическое, неизученное, как раз то, чем так пренебрегали преподаватели Академии, за редким исключением.

… - Да пойми же ты, наконец!!! — гневно размахивая костлявыми руками, пронзительно кричал Зи-Брону, лучший специалист в магии трансформаций. — Невозможно, понимаешь? Невозможно превратить живое, слышишь? Живое! В неживое, понимаешь? Не-жи-во-е!!! Только посредством магии трансформаций без нарушения витальных связей души и оболочки этой материальной, будь она проклята во веки веков! Ясно?! Превратишь ты вот меня в камень, в камень… потом обратно, ясно? Обратно… И все! Все!! Все!!! Нет меня! Это уже не я, а черт знает кто! Зомби! Ну не будет у меня… тьфу! У этого зомби, души. И не спорь! Не спорь!! — рявкнул Зи-Брону, завидя робкую попытку Аркина возразить. — Это уже было тысячу раз проверено до тебя величайшими, слышишь? Величайшими магами современности!

Маг окончательно выдохся и со стоном опустился в кресло, безвольно опустив руки.

— Но послушайте, — слегка улыбаясь, глядя на распыленного спором волшебника, осторожно продолжил Аркин. — Я же совсем не это имел в виду. Действительно, трудно учесть корреляцию витальных связей от времени, астрал за то время, пока вы будете камнем, сдвинется, и связи окончательно затеряются без надежд на восстановление. Но есть же области вневременной магии, где вполне осуществимо отслеживать и фиксировать связи, тогда все будет нормально.

Зи-Брону, устало прикрыв левой рукой глаза, лишь вяло отмахнулся:

— Я устал спорить с вами, юноша. Вы положительно не хотите слушать то, что я вам говорю. О чем я тут распинался? А? — тут волшебник не выдержал и снова взорвался. — Я-а сказал, что нельзя избежать разрыва витальных связей, используя лишь магию трансформаций! Лишь ее одну!! Одну! А вы мне начинаете талдычить о вневременной! Нет бы, дослушать и вникнуть! Я хотел упомянуть об этот чуточку попозже… — маг смешно сгорбился, сузив указательный и большой пальцы правой руки на расстояние двух миллиметров. — Конечно! — издевающе вскликнул он, вскидывая руку вверх. — Молодым всегда надо лезть вперед, не обращая внимания на слова старых, умудренных опытом учителей!

Зи-Брону глубоко задышал, стараясь успокоиться.

— Иди отсюда! — он измученно махнул рукой в сторону двери. — Ты и так знаешь в магии трансформаций много больше, чем положено боевому магу. Еще пару занятий, и я попаду на лечение к Парахону-целителю с диагнозом острого психоза. Иди и не попадайся мне на глаза всю неделю! А то вот превращу в кусок серебра и поменяю на лекарства!

Не без труда изобразив на лице откровенный испуг, Аркин, давясь от смеха, вылетел из кабинета мага.

… День выпуска. До сих пор душа трепещет, возвращаясь к торжественному событию. Позади многочисленные экзамены и показательные бои, от результата которых зависит ранг. Да, целую неделю с перерывами на короткий, ночной сон шли испытания. Толпа экзаменаторов пристально следила за любой мелочью, любой неточностью или наоборот, чистотой и уверенностью исполняемых упражнений. Здесь ученик показывал все, на что был способен. Владение оружием, боевые и защитные заклинания, прикладные направления. Самым тщательным образом следили за скоростью выполнения заклятий, это едва ли не главное в боевой магии.

И все ради того, чтобы точно определить ранг и знак выпускника. Он не имел большого значения для простых смертных, для них любой волшебник был полубогом, но вот в среде магов рангу придавалось большое значение. Академия имела в своем арсенале более пяти сотен знаков, которые распределялись по четырнадцати рангам. Ранг определялся однозначно, а вот знак должен был иметь индивидуальные черты хозяина. Например, "мглистый пес". Это знак шестого ранга и сразу можно было сказать, что его хозяин мрачный, необщительный человек, хотя отважный и преданный.

Когда все учителя во главе с самим магистром Рэконалом собрались в большом торжественном зале, Аркину стало не по себе. Он выпускался боевым магом, поэтому процедура организовывалась только для него одного. Впрочем, давно Академия не готовила боевых магов, так что давненько не раздавались знаки в этом направлении.

Магистр встал, обвел взглядом всех присутствующих, и начал речь:

— Собратья, никто из вас, надеюсь, не сомневается, что перед нами стоит лучший маг последнего десятилетия, по меньшей мере. Давно стены этой старой и великой Академии не знали такого талантливого волшебника. Его учителя неизменно приходили в восторг от того упорства, с каким он опережал их в чем-то, но никогда не завидовали. Такова участь хорошего учителя — его ученики всегда лучше его самого. Да, он необщителен и неразговорчив, но умен и рассудителен, библиотека стала ему вторым домом, а книги — заменителем пищи. Но пусть молодой волшебник не обольщается столь лестным отзывом, самый яркий талант меркнет и уходит в небытие под солнцем славы и триумфа, превращаясь в избитый штамп мнимого величия.

Пусть Аркин Ларн помнит, что маги учатся всю жизнь и нет пределов совершенства великого искусства. Пусть жажда познания и справедливости навечно поселится в сердце. Пусть все Силы будут всегда противостоять Тьме и вечному злу, которое, видно, никогда не исчезнет из нашего мира.

Вчера состоялся Консилиум… Мы взвесили все, мы оценили результаты упражнений и подвели итог… — зал замер в ожидании.

— Отныне боевой маг Великой Империи Аркин Ларн носит символ Одинокий Волк!

Сердце Аркина екнуло, а сознание туго анализировало смысл слов: "Второй ранг! Волк!". Магистр медленно подошел к выпускнику и положил ему руку на плечо, Аркин преклонил колено. Вокруг шеи начала материализовываться серебряная с золотым цепочка (цвета второго ранга) с небольшим амулетом в виде стремительно бегущего волка. В маленьких глазах-кристаллах сквозило упорство и целеустремленность, именно то, что так любили в Аркине учителя.

— Встань с колен, брат, — Рэконал убрал руку. — Отныне ты один их нас, темно-вишневая ряса и знак Одинокого волка навечно закреплены за магом второго ранга Аркином Ларном! Ты волен сам определять свою дальнейшую судьбу, Академия дала тебе все, что могла…

Долгий рассказ подошел к концу. Старый волшебник внимательно выслушал Аркина и теперь с легкой улыбкой на орлином лице спросил:

— Так ты действительно хочешь быть моим учеником?

— Да, мудрейший, — кротко кивнул Аркин, — это огромная честь для меня.

— У меня еще не было ни одного ученика… — задумчиво проронил старик, поглаживая длинный желтоватый ноготь на мизинце. — Хорошо, — решившись, сказал он. — Но есть одно совершенно неотложное дело. Возьмешься ли ты за него?

— С радостью! — воскликнул Аркин, лишь услышав согласие мага.

— Есть один человек… или не человек, словом, я и сам не разобрался пока, уж больно он странный. Да вот он.

Прямо между высоких стеллажей появилась фигура статного человека, сплошь одетого в черное. Мужественное открытое лицо пересекал шрам, какие-то странные пылающие глаза хищно смотрели из-под резких бровей. Аркину стало как-то не по себе. Он мучительно пытался вспомнить, не видел ли он где-нибудь этого человека, но на память ничего не приходило. А потом всплыл образ того, который неожиданно вошел в его жизнь и перевернул ее. Странно, вроде никакого сходства: и шрам, и глаза, и даже фигура — все разное… Но чувство родства этих людей не покидало.

— Кто он? — спросил Аркин, не отрывая взгляда от фантома.

— В том-то и дело, что я не знаю, — покачал головой старик. — Но от него веет таким Мраком, что просто трудно себе представить.

— Он силен?

— Вроде нет, но, похоже, его сила растет с каждым днем. Его нужно убить пока не поздно… — старик сурово сдвинул брови.

Аркин помрачнел, он не очень-то любил убивать вот так, словно по заказу, но Мрак…

— Сейчас он должен быть на западной окраине. Еще пару дней назад он скакал по Хульмскому Тракту, а потом я перестал его видеть. Совсем уж загадочно… М-да. Отправляйся немедленно, Одинокий Волк, и пусть удача тебе сопутствует.

Аркин ушел с чувством неудовлетворенности и какой-то горечи, уж больно странно начиналось учение у знаменитого в прошлом Эркона дар Строрка, единственного, кто имел первый ранг вместе со знаком Белого Единорога, а это что-нибудь да значило.

***

— Только не вздумай гордиться своим творением, внучек. Ни к чему хорошему это не приведет. Не становись кумиром толпы…

"… Что для нас кумиры? Любое изречение, брошенное авторитетом, тут же подхватывается и с легкостью возводиться в ранг непреложной истины. Любое их мнение становиться очевидным штампом и воплощается в судьбах. Любое их недовольство кем-либо тут же обращается яростной травлей и ненавистью. Их слушают, их уважают, им верят…

Но стоит ли? Что там, за маской величия и непоколебимой, на первый взгляд, правотой? Отчего мы не замечаем их ошибок и всячески превозносим победы? Не нужно слепо верить, не нужно бездумно подчиняться. Подумайте, возможно это просто проявление глупости… или недостатка сведений…"

Глава 7

"Дипломаты — это честные люди, пос-

ланные за границу, чтобы лгать

в пользу своего государства".

Генри Уоттон.

Верховный, как всегда после сытного обеда, удобно устроившись в кресле, отдыхал, любуясь через окно изумительно прекрасным горным пейзажем. Величественные вершины Вечных гор, блистающие нежно-голубым цветом, растворялись в полупрозрачной туманной дымке. Всегда резкое в горах солнце причудливо играло со снегом, нисколько не тревожа привыкшие к яркому свету глаза правителя горных троллей. Горы всегда умиротворяли Верховного, настраивая на философские мысли. Но сейчас все попытки отвлечься наталкивались на сплошную стену Единственного Пророчества, тщетно стараясь обогнуть ее. Сколько он не ломал над ним голову, но смысл оставался мутным и неясным. Конечно, лежащие на поверхности детали не вызывали сомнений о скором возвышении его народа, но это нисколько не успокаивало мудрого правителя, смутное предчувствие чего-то недоброго, которое всегда является следствием неясности, не покидало ни на минуту, даже когда его воображение рисовало величественные картины триумфа.

Это послеобеденное время считалось неприкосновенным, никто не осмеливался беспокоить Верховного, когда он вот так отдыхал. Поэтому тихо вошедший секретарь робко жался у двери, не решаясь заговорить, а Верховный не замечал его. Минут через пять секретарь не выдержал и, собравшись с духом, тихо покашлял. Верховный тут же повернулся к нему, на лице правителя маска расслабленного созерцания сменилась недоумением и раздражением. Секретарь, окончательно смущенный взглядом Верховного, помялся еще немного и выдавил:

— Послы из Мина явились. О, Верховный!

— Откуда? Послы? Подробнее! — сбрасывая остатки вялости приказал Верховный. Сказать, что это известие удивило его, значит не сказать ничего.

— Недавно в Мертвом перевале наши стражи схватили троих темных гномов, впрочем, они не сопротивлялись и сказали, что просят аудиенции у Верховного, что они наделены полномочиями самим королем Мина и действительно представили грамоты, причем на нашем языке, — секретарь несколько успокоился, увидя заинтересованность правителя, но голос все же немного дрожал. — На более детальные вопросы они не отвечают, говорят, что уполномочены говорить только с Верховным или с Большим Советом, как они его назвали.

Верховный задумался. Его мысли лихорадочно метались, пытаясь отыскать причину для столь неожиданного визита. Ведь с темными гномами всегда велась война, лишь обоюдная слабость, а теперь и отсутствие общих границ прервали противостояние. Как-то сами собой на ум пришли строчки из Единственного пророчества про союзников. "Вот оно!" — мысленно воскликнул Верховный. А потом вслух добавил:

— Немедленно веди сюда этих родрагов.

Через несколько минут в Зал Совета вошли три гнома: длинные мускулистые руки свисали чуть ли не до пола, мощный торс, здоровая шея и непропорционально маленькая голова. Красные глазки буквально пропитывали злобой все, на чем останавливался их взгляд. Казалось, что злоба и ненависть — единственная сила, которая движет этими созданиями. Гномы были средних лет, у всех троих сквозь тусклый черный волос пробивалась седина. Пыльные серые плащи, болтающиеся на левом плече, открывали взгляду простые дорожные кафтаны, ничем не примечательные для посторонних глаз, но цепкий взор Верховного мгновенно оценил качество ткани — она полностью экранировала от любых магических взоров и при определенных навыках могла "отвести взгляд" стражнику. Верховный сосредоточился на чертах лиц, но для горного тролля все гномы, как братья-близнецы.

В мире есть всего три разновидности гномьего народа: горные гномы, лесные гномы и родраги (темные гномы). Когда-то не было такой дифференциации, все гномы жили вместе, одним обширным королевством. Но время раскидало их по разным местам, утрачивая связи, уходила память…

Кое-где гномов выживали из гор зо-г-ары, и те уходили в леса, постепенно привыкая к незнакомым и страшным особенностям лесной жизни. Так появились лесные гномы, живущие ныне небольшими разрозненными общинами в необъятных лесах юга.

Появление родрагов — это особая история. Когда-то все Вечные горы принадлежали гномам, предкам родрагов. Тогда правил король Тьюр, прозванный впоследствии Великим. Он долго размышлял над причинами неблаговидного статуса вечных рабочих гномов, которые только о том и думают, как бы что свое подороже эльфам продать. Он анализировал причины и понял, что гномы напрямую зависят от поставок продовольствия. Король решил изменить такой порядок, и первым делом были отобраны у разрозненных племен тогда еще слабых людей окрестные земли. А потом начался самый трудный этап: гномы ни за что не хотели селиться на поверхности, и тем более пахать землю и разводить скот. Им претила сама мысль о такой работе, они считали крестьянство едва ли не крайней стадией упадка собственного достоинства. Поднялась волна протеста. Подумать только! Непреклонные поборники традиций решились выступить поперек королю, символу власти и беспрекословному повелителю! Но Тьюр предвидел тяжесть ломки, он хорошо понимал, как отреагируют его подданные на призывы или даже приказы к освоению земли. И он оказался готов к экстремальным проявлениям недовольства — восстание было жестоко подавлено в самом зародыше, так и не успев выплеснуться за пределы узкого круга посвященных. Пять сотен казней за неделю ошеломили привыкший к порядку подгорный народ, гномы испугались. Они боялись за свою жизнь и за жизнь своих потомков. Они поняли, что король не отступит, хотя презрение к такому труду почти на равных боролось со страхом, но всегда проигрывало, отправляя недовольных, но смирившихся гномов туда, наружу, под солнце и природные катаклизмы. Тех же, у которых презрение все же одерживало верх, ждал добрый боевой топор палача. Погибнуть от боевого топора считалось не зазорным.

Кровью, ненавистью, проклятьями и потом осваивалась земля. Гномы живут долго, но сменилось несколько поколений, прежде чем окончательно и бесповоротно воплотился в жизнь план Великого Тьюра. Возникали города, строились добротные каменные дороги, понемногу государство росло. Даже столица была перенесена наверх. Тьюрдат, так назвали ее благодарные потомки. Независимость принесла с собой превосходства и недовольства. Превосходство над всеми и недовольство размерами королевства — вот движущие силы завоевательных войн. Победоносная армия подминала под себя мелкие людские царства, успешно оттесняла наверх высших эльфов, одновременно пресекая попытки зо-г-аров отбить восточную часть Вечных гор. Северная граница уперлась в Багдур, тогда еще великий, западная — в непроходимые леса, восточная — в реку Морей, за которую гномы не хотели лезть, ну, а на юге непреступным форпостом подпирали небо Вечные горы.

Вот так начинание Тьюра превратило небольшое замкнутое королевство в огромную сильную империю. Это был расцвет горных гномов, легендарная пора их господства над всеми народами, но все меняется…

На расслабленную, изнеженную в мире империю обрушилась стремительная лавина громадного войска. Империи всегда гибнут, всегда прогнивают до основания и ломаются под тяжестью невыносимо тяжёлого тела, подпираемого лишь армией и устоями, часто дряхлыми до невозможности. Империя гномов пала под натиском объединённого войска. В нем плечом к плечу сражались люди, остатки высших эльфов, были там и лесные эльфы, но самое страшное, там были даже горные гномы далекого востока. Имперская армия не могла достойно противостоять жаждущему крови и отмщения противнику. Один за одним загорались траурным огнем города, превращались в молчаливые руины крепости, ложились костьми лучшие полки родрагов.

В решающем бою у стен Тьюрдата объединенное войско попросту смяло полки родрагов. Эльфийские стрелы, выпущенные из длинных луков, насквозь пробивали любые доспехи, кавалерия д'аркарцев с легкостью смела неповоротливую конницу родрагов, закаленная в бесчисленных боях пехота людей опрокинула и утопила в крови центральный хирд, а какой-то десяток магов довершил разгром небольшим огненным вихрем.

Остатки гномов разбежались. Некоторые ушли за Рабарские горы к озеру Мин, но большинство укрылось в Вечных горах. Зо-г-ары вовремя воспользовались поражением родрагов и сходу отбили-таки наконец восточную часть Вечных гор, но на этом беды не кончились, объединенное войско, подстрекаемое входившими туда гномами, решило разбить остатки, укрывшиеся в горах. Ворваться внутрь было несложно. Конечно, гномы вели войну за свой последний оплот, они знали тут каждый коридор, но вот магия для гномов — совершенно недоступная вещь, а людские и эльфийские маги многое умели. Через пару месяцев все было кончено, пусть и с приличными потерями, но родрагов в Вечных горах больше не было.

Те гномы, что ушли за горы Рабарские, основали государство Мин и единственное, что движет всей их жизнью, это надежда и вера в те времена, когда обоюдоострый топор родрагов снесет голову последнему человеку, разрубит пополам последнего эльфа и вырежет знак мести на груди последнего горного гнома. Тьма с радостью приняла в свое лоно новых адептов, наделив их кое-какими силами.

Все государственное устройство Мина было направлено на создание мощной эффективной армии. Любой ребенок, едва научившись ходить, немедленно отдавался в какую-нибудь школу. Военное дело было смыслом жизни и единственно возможным занятием для детей более-менее состоятельных родителей. Оружейники засыпали с мыслью, как бы улучшить сталь, как бы сделать ее еще прочнее, чтобы легче рубить кольчуги врага. Темные адепты засыпали с мыслью, как бы увеличить запас Силы и какие бы еще секреты не выведать у Тьмы. Солдаты засыпали с мыслью, как бы дожить до того времени, когда они смогут насладиться ужасом в глазах поверженных людишек. Все государство засыпало с мыслью о мщении, возмездии, победе. Наконец темные гномы решились…

— С чем явились послы приозерного народа? — с легкой издевкой, намекая на крошечность Мина, обратился Верховный к послам.

— У нас есть предложение к доблестным зо-г-арам, — пропуская насмешку мимо ушей, ответил гном, стоящий впереди остальных. — Мы предлагаем заключить военный союз против империи людей.

Первое, что промелькнуло в мозгу Верховного, было Единственное Пророчество. Уже заранее он знал, что Совет примет предложение родрагов, несмотря ни на что. Верховный никак не выдал своего ликования от неожиданной вести, блестяще подтверждающей пророчество, лишь холодно поинтересовался:

— Какой же армией могут похвастать темные родраги?

— У нас семьдесят тысяч непревзойденных воинов, каждый из которых посвятил тренировкам всю жизнь! — глаза родрага, и без того пылающего яростью, стали совсем дикими.

Верховный был удивлен: гномы всегда славились воинами, тем более, как говорит родраг, теперь, когда они осваивали военное дело всю жизнь… Десятитысячное воинство зо-г-аров не могло рассчитывать на победу, даже Седой Клинок оказался бы бессилен, а вот вместе с родрагами… В бою, благодаря прочнейшим атрилловым доспехам и непревзойденной силе один зо-г-ар стоил не меньше пяти-шести родрагов, а людей так и вообще более десятка, но этот союз был весомым доводом в пользу скорейшей победы.

— Совет Двенадцати даст ответ на ваше предложение. В предзакатный час вас вновь проводят сюда, а пока отдыхайте с дороги, — любезно улыбнулся Верховный.

Родраги гордо удалились, а правитель зо-г-аров отдал приказ секретарю спешно собирать Совет, что было непросто сделать за каких-то четыре часа. Но к назначенному сроку все было готово.

Впервые на Совете присутствовали посторонние, за всю тысячелетнюю историю зо-г-ары никогда не принимали послов, да и сами ни у кого ничего не просили. Гордость и чувство собственного достоинства настолько сильно были развиты в них, что никакого диалога не получалось. Сквозь презрение и ненависть любое предложение превращалось в угрозу или оскорбление, оттого непрерывная война, которую вели тролли со всеми соседями, прекратилась только тогда, когда соседи стали чересчур сильны, а тролли — наоборот. Но теперь было другое время, другие обстоятельства. Единственное Пророчество острым клинком нависло над беззащитным горлом империи, но чтобы опустить клинок, необходима рука, крепкая рука, а одни лишь зо-г-ары были неспособны этого сделать.

Когда родраги вошли, немое молчание повисло в зале. Все зо-г-ары внимательно осматривали вошедших, кто-то с презрением, кто-то с открытой ненавистью, кто-то с простым незамысловатым любопытством. В воздухе смешивались и причудливо переплетались все оттенки этих чувств, но особого напряжения не было, только недоумение. Каждый спрашивал себя, чего же желают эти извечные враги, пришедшие в столь непредсказуемое время.

Верховный разрешил гномам говорить и после их речи молчание стало гробовым. Мысль о союзе. О союзе! С родрагами! Не укладывалась в голове: "Как? Союз с этими… родрагами?! С этими… бесхребетными слабаками? Это просто немыслимо!" Атмосфера полнейшего потрясения, непонимания и удивления сгустилась над столом. Тогда Верховный сказал только два слова:

— Единственное Пророчество.

В глазах достойнейших появилась искорка понимания и осмысления происходящего. Казалось, строчки великого пророчества объясняют многое.

— Мы не станем обсуждать этот вопрос при посторонних! — Засухр выразил общее мнение.

— Хорошо, — кивнул Верховный. — Я прошу удалиться наших гостей, — обратился он к родрага. — Наши традиции не позволяют принимать решения в присутствии посторонних.

Гномы молча поклонились и вышли, ничем не выразив скрытого недовольства и презрения. Впрочем, дружба между родрагами и зо-г-арами была совершенно невозможна, если бы она случилась, то мироздание поколебалось и неустойчиво наклонилось в сторону, нарушая все законы. Но союз… союз был стратегически необходим, и это понимали все.

— Кто хочет высказать свое мнение? — обратился Верховный к Совету, когда гномы покинули Зал.

Засухр злобно выпятил подбородок и жестко заявил:

— Я решительно против союза с этими родрагами, — последнее слово он выплюнул, словно набившую оскомину кость райпры. — Пророчество однозначно говорит о нашей победе! Нет смысла в этом союзе!

— Но пророчество также говорит о "других отрядах", не только наших, — заметил Ар-Хек, старейший в Совете.

— Я свое мнение сказал, — отрубил Засухр, сложив руки на груди.

— Союз во всех отношениях полезен, — угрюмо бросил Резх, он никогда не отличался многословием, но зато его фразы были вескими. — Стратегия неумолимо требует этого.

— Да, да, пророчество ясно говорит за союз, — подхватил обычно молчаливый Роган. — Это же очевидно!

— В конце концов, после победы можно всегда пересмотреть договор… — с загадочной улыбкой, Хавнор провел острым когтем по шее.

После фразы Хавнора никто не решился что-либо сказать.

— Голосуем! — Верховный вскинул руку ладонью к Совету. — Кто за союз?

Только Засухр не поднял руки, хмуро глядя в стол.

— Пригласите родрагов! — потребовал Верховный, самодовольно ухмыльнувшись. — Мы приняли ваше предложение, уважаемые, — лелейно обратился правитель к вновь вошедшим, — но это только общее решение, необходимо согласовать наши действия.

— Наша стратеги разработали план победы! — гордо поджав губы, крикнул гном. — Раз доблестные зо-г-ары приняли наше предложение, то мы огласим этот план.

Гном подбоченился и начал стремительно и зло выплевывать слова, впрочем, это была обычная манера речи родрагов. В государстве, направленном только на войну и уничтожение, дети с молоком матери впитывают ненависть и злость на весь мир, и даже с редкими друзьями они держались резко. Зо-г-ары не привыкли к такой речи, но все же внимательно слушали родрагов… — Через месяц мы вернемся в Мин и передадим королю весть о вашем согласии вступить с нами в союз. Немедленно наша армия выступает и один за одним захватывают султанаты. Они раздроблены, постоянно враждуют между собой и не смогут достойно противостоять нашей армии. Приблизительно через месяц все султанаты, лежащие севернее Вечных гор, перейдут в наши руки. Как раз в это время вы захватите Две Крепости, преграждающие выход из Мертвого перевала…

— А не думали ли родраги, что это совершенно непреступные твердыни? — поинтересовался Ар-Хек. Давным-давно он сам участвовал в провальной попытке штурма. — Их место расположение таково, что нападение возможно лишь с двух сторон весьма ограниченными силами.

— Не беспокойтесь, мудрейшие, — родраг мрачно усмехнулся. — Эти твердыни строили мы, и наши мастера позаботились оставить парочку секретов на тот случай, если крепость удастся взять осадой. Но поговорим о деталях позже. Как раз к приходу нашей армии Две Крепости переходят в ваши руки. Это случиться через два-три месяца, начиная с сего дня. Таким образом наши армии объединятся. Мы уже говорили с лидерами орков…

— Орки?! — негодование Засухра воплотилось в гневном ударе по столу. — Это отродье?! Никогда!

Еще несколько зо-г-аров тоже выразили свое негативное отношение к идеи о привлечении орков.

— Послушайте, — решительно заговорил родраг. — В час, когда империя правит миром, любая помощь заслуживает внимания. Пусть вас не смущает привлечение грязных орков, достойнейшие зо-г-ары, мы не собираемся впоследствии с ними что-то делить. Но орки многочисленны и свирепы, их очень удобно использовать в качестве ударной армии, которая терпит наибольший урон, но вносит сумятицу в ряды противника. Пусть первый кровавый натиск совершат они.

— С вами можно согласиться, мудрые, — покивал Ар-Хек. — Это хорошая идея.

Совет успокоился, и гном продолжился:

— В самом худший случае к нам присоединяться около пятидесяти тысяч орков, но еще не со всеми лидерами велись переговоры, мы надеемся на сто тысяч. Потом мы разделимся: треть армии вместе с орками подчинят султанаты на южной стороне Вечных гор, а остальная часть вторгнется на тот острый клин земли, который пока еще не поглотила Великая Пустыня. Там находится двадцатитысячное войско людей, надо не дать ему выбраться оттуда, поэтому ваша армия перережет этот клин, спустившись с восточной окрестности гор. Так или иначе, люди повстречаются с одной из наших армий и будут легко разбиты. Затем мы ждем ту армию, что покоряла султанаты, и идем прямиком на империю. Мы переправимся через реку Морей недалеко от Рона и скорым маршем достигнем этого города, а там нас должны поддержать южные герры, по меньшей мере сто тысяч. Таким образом, численность нашего войска достигнет трехсот тысяч, империи ни за что не справиться с такой армией, его легионы разбросаны по окраинам и разным городам, конечно, едва мы захватим крепости, как начнется мобилизация и стягивание сил, но за те три-четыре месяца, что у нас уйдет на первую часть плана, все они явно не успеют объединиться.

— А если горные гномы и эльфы выступят на стороне людей? — спросил Хавнор.

— Эльфы давно отмежевались от людей, потрясенные их вероломством, а гномы… — родраг презрительно хмыкнул, — они и сами платят немалую дань империи, но даже, если допустить невероятное, то пара хирдов ничего не решит.

— А как же имперские маги? — Роган задал интересующий его вопрос, — увидев осведомленность гномов.

— В империи сейчас мало боевых магов, — но и у нас есть, что противопоставить им, — гном зловеще скривил губы в подобие улыбки. — Тьма не покидает своих подданных.

— В целом, план приемлем, — Фарсх-Кер, Высокий рыцарь на всем воинством, рассудительно наклонил голову. — Но детали надо непременно обсудить.

— Непременно, — согласился родраг.

Верховный был доволен, то, чего он ждал, произошло, и теперь Единственное Пророчество становилось почти прозрачным и очевидным. Но это "почти" все же несколько омрачало радужную картину, последняя строчка, самая последняя, неожиданно обрывающаяся, не давала успокоиться, заставляя разум искать ответ. Были варианты, но они, к сожалению, отнюдь не вселяли уверенность в душу Верховного.

***

— Миллорд, — вкрадчивый свистящий шепот Хевра был едва слышен на расстоянии трех метров.

— Ближе, ближе, Хевр, — Герк поманил первого канцлера пальцем.

— Миллорд, — зашептал канцлер, подходя ближе, — посследний ингредиент досставлен. Можно начинатсь…

Герк пристально посмотрел на Хевра, затем решительно поднялся, коротко бросил:

— Пошли, — и устремился к выходу.

Хевр быстро засеменил следом, стараясь не отстать от своего повелителя. По пути он отлучился на минутку и вернулся, неся маленький кожаный мешочек и шевелящийся сверток.

Бесконечная лестница вела вниз: стертые от времени ступени покрылись по краям плесенью, сырые каменные стены дышали мраком и ужасом, словно пропитавшись им за долгие годы, и теперь стараясь как можно быстрее избавиться от невыносимо тяжёлой ноши. Глухо звякнули несмазанные цепи и тяжело отвалилась в сторону массивная деревянная дверь с насквозь проржавевшими стальными полосками. Правильная овальная комната тускло осветилась трепещущим светом двух факелов, зажженных Хевром. Вода, веками просачиваясь сквозь земную толщу, замысловато разукрасила стены, придавая комнате зловещую неповторимость. Посреди, точно в одном из фокусов овала, стоял низкий светло-серый алтарь из странного камня, больше в комнате ничего не было.

— Где составляющие? — сосредоточенно спросил Герк.

— Вот, Миллорд, — Хевр почтительно протянул ему кожаный мешочек.

Герк вынимал из него странной формы камни и кусочки металла, аккуратно и выверено раскладывая их на алтаре в строго определенных местах, обрызгивая некоторые кусочки какими-то жидкостями из маленьких пузырьков.

— Где левый глаз и кровь из сердца?

— Ссейчасс, Милорд, я ссовсем забыл.

Хевр суетливо развернул сверток и положил прямо на холодный пол крошечного человеческого ребенка.

— Его досставили из Шшиллта, только вчшера родилсся, — ухмыляясь, прокомментировал Хевр.

— Аккуратнее, — сурово сказал Герк. — Мне нужен целый левый глаз.

— Непременно, Миллорд, — оскаблился Хевр, доставая из ножен небольшой кинжал.

— Сначала глаз, — напомнил Герк.

— Да, миллорд.

Несколько резких тренированных движений, и левый глаз младенца лежал на серой ладони. Хевр помедлил немного, наслаждаясь истошным воплем ребенка, а потом аккуратно вскрыл грудную клетку, проколол левый желудочек и ловко подставил пузырек. Спустя минуту левый глаз младенца, обильно политый его же кровью, занял свое место на светло-сером алтаре.

— Начинаем! — Герк прикрыл глаза, скрестил на груди руки и начал песнопение. То гортанный, то утробный голос с переменными интонациями бился о стены. Герк то едва слышно шептал что-то, то яростно кричал, наизнанку выворачивая горло. Слова страшного языка давно забытого даже историей народа уносились в бездну беспросветной, всепоглощающей мглы, складываясь в образ… Пока еще неясный, мутный, но он неумолимо воплощался, воплощался в лезвие невиданного клинка. Неясные вихри метались во мгле, формируя и оттачивая лезвие. Яростные силы рвались в этот мир, стремясь все разметать, разрушить, разупорядочить. Силы хаоса стремились ворваться в мир порядка.

Герк глухо застонал и вскинул вверх правую руку, в которой крепко держал черную матовую рукоять со сплошной, как у рапиры, гардой. Утробный стон перерастал в крик, стены комнаты завибрировали, затрепетало пламя факелов. Хевр испуганно прикрыл уши руками, но нарастающий пронзительный визг пробивал насквозь любые преграды, заставляя тело корчиться в агонии. Герк уже не мог кричать, перекошенное от боли и невыносимого напряжения лицо напоминало гримасу смерти. Мгла заполнила все вокруг, прибив ненавистное ей пламя факелов, медленно расползалась по потолку, клубясь и извиваясь, а Герк все стоял, сжимая в поднятой руке рукоять без клинка. В затуманенном агонизирующем мозгу еле-еле пульсировала только одна мысль: "Держать!!" И он держал, сотрясаясь под накатами Силы, истинной Силы, а не той призрачной тени, что дается магам.

Вдруг все стихло. Мертвая тишина легла на сырой пол овальной комнаты. Хевр, постепенно приходя в себя, простеньким заклятьем зажег факелы и первым, что он увидел, был клинок. Из черной матовой рукояти торчало полутораметровое лезвие, сотканное из ночного беззвездного неба, закаленного закатным солнцем. Мгла, расползающаяся от лезвия, приглушала свет факелов, словно впитывала его в себя.

Герк, тяжело дыша, опустил руку. Меч без звука ушел в пол. Для Клинка Великой Мглы не существовало преград, единственной преградой была сама мгла. Герк сунул меч в черные ножны из сложного материала, в состав которого вместе с заклятьем впитались мрак и тьма.

— Жаль, что клинок будет лишь десять лет со мной… И еще жаль, что его можно обрести в этом мире лишь раз в двести лет, — печально вымолвил Герк.

— Да, Миллорд. Но теперь-то жалким людишшкам конетсс…

— Выступаем через месяц, — привычная холодность и жесткость возвратилась к Мрачному правителю. — Да пребудет с нами звезда Альган"

— Во веки векофф… — Хевр приложил шестипалую звезду к правому сердцу.

***

— Идиот! — устало прошептал седобородый старик в голубой рясе, глядя в большой хрустальный куб. В глубине куба скакал по дороге всадник в темно-вишневом плаще. Капюшон был откинут назад, и старик разглядел коротко стриженные черные волосы, нос с небольшой горбинкой и темно-карие глаза.

— Полный идиот! — старик раздраженно покачал головой, на которой холодно мерцал тонкий бледно-голубой ремешок из кожи снежной змеи.

***

— Да-а… натворил делов папаша твой… натворил… плохо я его воспитал…

"… Элегантное коварство подленьким ударом выбивает табуретку из-под ног верности. С изысканной легкостью оно вонзает тонкий стилет под лопатку надежды. С неповторимой грацией толкает на самоубийство дружбу.

Коварство вообще очень ловкое, а элегантное без всякого труда может перевоплотиться в доброжелательность, отзывчивость, понимание. Правда, все это будет с небольшой гнильцой, но коварство загодя предусматривает все, посыпая эти места пудрой лести. Нет, не той прямолинейной, противной на вид и вкус лести, а завуалированной, мягкой и обволакивающей.

Элегантное коварство неприхотливо, оно прекрасно произрастает в кулуарных интригах, дипломатических договорах, светских вечеринках. Лучшее удобрение для него — это зависть и подлость, приправленные хитростью. Без хитрости совершенно невозможно, коварство никогда не станет элегантным без столь важного элемента. Особое место в культивировании этой сложной культуры, а элегантное коварство на самом деле является целым слоем культуры, занимает поливка. Поливка должна быть строго ситуационная, по возможности периодическая, но это не является обязательным условием. Поливать желательно легкой лестью и мнимой дружбой, но старайтесь избегать избитых фраз, они могут с легкостью испортить все дело и долгожданный плод опадет неспелым.

У коварства есть множество врагов, что делает эту культуру легко уязвимой и, естественно, появляются дополнительные трудности, связанные с уничтожением этих паразитов. Честность, справедливость и блестящая интуиция являются основными врагами коварства. Особенно опасна интуиция, она почти не поддается влиянию, заставляя элегантное коварство мутировать в банальную неприкрытую ненависть. В принципе, действенного гербицида против интуиции пока не найдешь, слегка помогает отравленная честность, но очень часто интуиция выживает и тогда становится вдвойне опасной. Поэтому старайтесь избегать посадок элегантного коварства там, где замечено наличие развитой интуиции.

Правильный уход и своевременная поливка подарят вам возможность насладиться непревзойденными качествами вызревшего плода. Знатоки, успешно культивирующие элегантное коварство на протяжении многих лет, утверждают, что такого полного триумфа и сверх выразительного злорадства вы больше нигде не встретите, только полноценное элегантное коварство подарит вам такое наслаждение!.."

— Так-то… да… недоглядел за ним, а он и сорвался, но совершенство имеет свои рамки… А ты, внучек, не смотри так на меня, не смотри… И отца забудь… Не становись таким, как он. Коварство — худшее проявление первородного зла…

Глава 8

"… Со всех сторон,

куда не пойдешь,

прямо в сердце —

нож".

Федерико Гарсия Лорка

Мелт проснулся, едва успев задремать. Сквозь чуткий тренированный сон капитан уловил едва слышный скрип плохо смазанных петель входной двери. Он открыл глаза, в призрачном свете луны было видно, что дверь закрыта, но тихий шепот капитан уловил.

Он осторожно вытащил из кобуры импульсный бластер, затем осторожно снял с пояса многофункциональные очки, нацепил их на нос и дал мысленную команду включить режимы ночного видения и прицеливания. УПИК обработал команду и послал сигнал на приемное устройство очков, заставляя их переключиться в нужные режимы.

Внезапно комната стала ярко-салатовой, и перед глазами заплясал красный крестик, жестко связанный с системой координат ствола бластера. Капитан осторожно приподнялся на локте, навел крестик на дверь и стал ждать. Ждать он умел.

Через минут двадцать дверь стала приоткрываться, на этот раз совершенно бесшумно, и на пороге появился человек. Алчные глаза быстро обшаривали комнату, в левой руке человек профессионально держал небольшой кинжал. Подобранный, словно кошка перед броском, человек был готов в любой момент мгновенно испариться, если кто-то из спящих проснется раньше времени.

Мелт, не задумываясь, нажал на курок. В таких ситуациях он никогда не думал. Годы тренировок в любой опасной ситуации переключали управление организмом на автоматические условные рефлексы, которые на порядок быстрее заставляли тело совершить то или иное действие.

Бледно-желтый луч из бластера и ярко-огненный шарик из руки чародея, до сих пор мирно храпящего, почти одновременно достигли вошедшего. С двумя дымящимися дырами в бедре и голове человек без стона повалился на пол. В ту же секунду так же тихо упал и второй, пытавшийся, было, ускользнуть, но капитан стрелял быстро. По коридору разнеслись шаги третьего сообщника. Мелт пулей метнулся к двери, выскочил в коридор и увидел спину убегающего. Красный крестик лег на шейный позвонок и в следующее мгновение обезглавленное тело, нелепо взмахнув руками, рухнуло на дощатый пол, а голова по высокой траектории вылетела сквозь распахнутое настежь окно в самом конце коридора.

Мелт опустил бластер и только теперь удивился, чем это огненным метнул пару секунд назад спасший его человек? Тем временем, тот как раз вышел из комнаты и с явно недовольным выражением лица указывал на трупы. Мелт только пожал плечами, пряча бластер в кобуру. Он до поры до времени предпочитал молчать, ожидая, пока УПИК не накопит достаточно данных для полной идентификации языка.

Человек в черном досадливо махнул рукой, выпихнул тело одного их нападавших за порог и завалился спать. Мелт, не долго думая, последовал его примеру. Ночь прошла спокойно.

Утром капитана разбудил занудный писк УПИКа. Капитан открыл глаза и увидел, что остался в комнате один.

— Чего тебе? — моргая заспанными глазами, буркнул он.

— Данные по языку частично обработаны, — радостно заявил УПИК. — Возможен перевод и синтез разговорной речи.

— Отлично! — обрадовался капитан. — Ты вот что, переключись на внутренний режим, я тебе буду мысленно команды отдавать. И ты тоже прямо в мозг информацию транслируй.

— Угу, — грустно, словно насупившись, сказал УПИК и замолк. Ему по какой-то причине было неприятно общаться с капитаном через нейрочип, но сейчас так было безопаснее, да и лучше, чтобы речь звучала из уст капитана, а не из динамика УПИКа.

Мелт накинул для конспирации плащ и вышел из комнаты. Спустившись по лестнице, он увидел своих спутников за столом, похоже, они завтракали. Перед человеком в черном стоял, согнувшись в заискивающемся поклоне, хозяин корчмы. "Переводи!" — мысленно скомандовал капитан, и в ту же секунду неестественно странно, прямо в аналитическом центре мозга "зазвучали" слова разговора, не то, чтобы слова… скорее образы, но так или иначе, Мелт понимал, о чем идет речь.

… - Так, значит, лесорубы, да? — с милой улыбкой, за которой скрывалась ядовитая решимость атакующей кобры, обратился человек в черном к хозяину.

Хозяин побелел и заплетающимся языком с трудом лепетал что-то:

— Они… они мне сами… сами сказали! Я что? Я ничего! Мое… мое дело маленькое: напоить… накормить… за лошадьми присмотреть… Я что?.. Я ничего…

— Когда они явились? — улыбка слетела с лица человека в черном, осталась жестокость и холодная решимость в странных пылающих глазах.

— Вчера! Вчера явились! — закивал хозяин, тройной подбородок при этом нелепо трясся. — Трое… И сказали, что товарищи… да… товарищи их должны подойти через пару дней… лесорубы. А потом… потом, сказали, в Рон пойдут…

Человек в черном внимательно посмотрел в глаза хозяину и бросил презрительно:

— Черт с тобой, живи, сволочь. Но если до меня дойдут слухи, что хоть один постоялец убит или ограблен… Вернусь и четвертую, собаку! Ясно?!

Хозяин вдохновенно затряс тройным подбородком, украдкой вытирая пот со лба.

— Да… Да я что? Мое дело маленькое… Но все будет в порядке… Да… Все… — непрерывно кланяясь, он попятился назад и скрылся в дверях кухни.

Мелт спустился вниз и сел за стол. Человек в черном внимательно посмотрел на него и спросил:

— Что ж ты молчишь все время, неужели немой?

— Нет, — ответил капитан, теперь прекрасно понимая язык.

— О! Заговорил! — обрадовался человек в черном. — Первым делом надо знакомиться. Я Сэйман ар-Стальк, — он коротко кивнул.

— Я Корнуэлс дар Сархар, — так же коротко кивнул юноша. — Для друзей просто Корни.

— Меня зовут капитан Мелт Гор, — сказал Мелт, наливая себе в кружку вина.

— Кэптайн Мелт Гор, — задумчиво повторил Сэйман. — Странное имя.

— Капитан — это ранг, звание, — Мелт сделал изрядный глоток, вино было слегка терпкое, но в общем ничего.

— А-а-а, — покивал головой Сэйман. — Воинское звание или ступень посвящения?

— Воинское, — с достоинством подтвердил Мелт, отдирая кусок мяса от вчерашнего поросенка.

— А откуда ты к нам пожаловал? Такой одежды у нас не носят…

— Издалека… — просто ответил капитан. Он подумал, что если вдруг сейчас начнет рассказывать о космосе и других планетах, то его еще еретиком каким назовут и сожгут, чего доброго. Нет, уж лучше молчать.

— А все-таки? — настаивал Сэйман.

— Из-за океана, — Мелт подумал, что хоть один океан на этой планете есть.

— А как же ты сюда добрался? Не на драконе, часом?

Мелту показалось, что в голосе Сэймана звучала то ли издевка, то ли сомнение, но точно он не мог определить. "Драконы… Кто ж это такие?" — капитан напряг память, но ничего похожего не всплывало.

— На корабле, — наконец сказал он, что было недалеко от истины.

— А чего ж ты в пустыне-то делал? — как-то недовольно спросил Сэйман. — Пустыня, она посторонних не любит.

— В общем, ничего особенного. Мы просто путешествовали, я и пять моих товарищей. Забрели в пустыню, думали, хватит припасов, а она вон какая огромная оказалась, я один остался… — Мелт нахмурился, словно скорбя по погибшим товарищам. Впрочем, товарищи-то действительно погибли, но их было много больше пяти.

— Врешь ты все, — просто сказал Сэйман, тоже прикладываясь к кружке с вином. — Не из-за океана ты. Ты вообще не отсюда.

Мелт чуть не подавился сочным мясом поросенка. "Вот те раз…" — подумал он, лихорадочно соображая, что делать дальше.

— Ты странный человек, Мелт Гор, — Сэйман вытер бороду тонким полотенцем. — Мыслей твоих я не могу прочитать, даже ни на йоту, оружие у тебя, конечно, эффективное, я структуру не смог рассмотреть, но это не огонь… да, тем не менее я твердо знаю, что за океаном таких людей нет.

"Какого черта он должен уметь читать мои мысли?! — с удивлением подумал капитан. — Эй, ты там правильно перевел?" — обратился он к УПИКу.

"Конечно!" — обиженно пискнул компьютер, его всегда задевали подозрения в некомпетентности.

— На лошади ты никогда не ездил, это сразу видно; никакого обычного оружия у тебя с собой нет; говор у тебя какой-то странный, — продолжал Сэйман. — Кто ж ты такой, а? — он внимательно посмотрел на капитана.

— Ну… я… — смешался Мелт. — Да, я пришел с другого Мира, — наконец решился он, понимая, что выглядит полным идиотом.

— Вот и славно! — почему-то обрадовался Сэйман, хлопнув Мелта по плечу.

"Кто-то из нас сумасшедший, — подумал капитан. — Откуда они тут вообще знают про то, что существуют другие Миры? Бред какой-то!"

— У вас там могучие маги, если могут заколдовать такой предмет. Сила у него приличная. Кстати, примени его еще раз, я хочу внимательно посмотреть.

Мелт догадался, что речь идет о бластере, он достал его и тиснул спуск. Еле заметный луч прожег дециметровую дыру в толстенных досках двери. Сэйман почесал нос и пробормотал:

— Совершенно непонятно, как оно может такие дыры жечь… Там ни капли магии… М-да. Поле, вроде, электромагнитное, но такой интенсивности! Невероятно!

УПИК проглотил половину слов, не зная их значений, но контекст намекал на какое-то "поле". Мелт, донельзя расстроенный странностями этого мира, был и вовсе добит "полем". "Какое еще к черту поле в 17-ом веке?!" — яростно думал он, допивая вино.

— Коней! — крикнул ар-Стальк, поднявшись на ноги.

— Ага, сию минуту… сию минуту, — засуетился хозяин, выбегая вон.

Через пять минут троица не спеша ехала по Тракту. Корни и Мелт скакали на мелковатых, но резвых лошадках, безвозмездно подаренных "гостеприимным" хозяином корчмы. Капитан, хмуро подпрыгивая в седле, никак не мог понять, чего ему ждать от этого мира: "Почему он так обрадовался, когда узнал, что я не отсюда? Какой-то магией все время бредит… что ж это за планета такая!"

— Куда мы едем? — буркнул капитан, в очередной раз ловя утерянное равновесие.

— В Сток, — ответил Сэйман. — Этот город — один большой рынок, особенно сейчас, когда приближается очередная ярмарка. Через пару дней будем там, нужно кое-кого повидать, кое-что прикупить.

Два дня пути прошли спокойно. Постоялый двор, где остановились на ночлег, был тихим. Путники, что попадались по дороге, благоговейно жались к обочине и неистово кланялись, едва завидев черный с серебром камзол Сэймана ар-Сталька. Лошади оказались добрые и усталости не знали. Только капитан, не привыкший к верховой езде, со стоном забирался на коня утром следующих суток, но Корни и Сэйман всячески подбадривали его.

По пути они много разговаривали. Мелт спрашивал о географии планеты, о государствах, ар-Стальк неизменно отвечал. Капитан узнал, что сейчас они находятся в западной окраине Великой Империи людей, что столица отсюда далеко, больше недели скорым ходом. С севера империя граничила с Междуречьем и Пограничным королевством, на юге соседями были герры, с запада — Великая Пустыня, ну, а на востоке империя уперлась в Плавный океан. Капитана интересовала структура государственного управления, ремесла, характеры людей, военное дело, Сэйман охотно рассказывал обо всем этом, кое-что добавлял Корни, и Мелт все более убеждался, что по невероятной, совершенно исчезающей случайности его занесло на планету, потрясающе напоминающую его родную Землю. Две луны и чуть более длинные сутки, кое-какие новые, неизвестные УПИКу виды растений и животных — вот, пожалуй, и все отличия.

Капитан не спрашивал о магии, так как не верил в волшебство. Так получилось, что и Сэйман ни словом не обмолвился о ней, но первые сомнения закрались в душу капитана, когда он начал расспрашивать об истории.

— Когда-то давно, — начал Сэйман, — жили только эльфы…

— Кто? — не поверив своим ушам, переспросил капитан.

— Эльфы, — повторил ар-Стальк.

— Это что, сказка?

— Какая же сказка, — обиделся Сэйман. — Первая эпоха со дня сотворения Мира. "Первая Книга", как называли её сами высокие эльфы, там она достоверно описана.

Капитан решил, что это уж чересчур напоминает Библию, смешанную с легендами Дж. Толкина, и перевел разговор на другие темы, оставив историю на потом. "Какой смысл слушать эти древние эпосы, если есть вопросы понасущнее, тем более, что их достоверность вызывает сомнение", — думал он, вновь нервно натягивая поводья из-за того, что лошадь чересчур резво перепрыгнула какую-то кочку. Сэйман понимающе покивал головой, думая, что пришельцу из другого мира тяжело сразу переключиться на другой уклад. "Ничего, — про себя бормотал он, — со временем это пройдет, по себе знаю…"

К полудню третьего дня вдалеке показались крепостные стены торгового центра запада империи. По всем дорогам в него стекались люди, повозки, обозы — намечалась очередная ярмарка, коих в году было не меньше тридцати. У главных городских ворот, на которые аккурат выходил Хульмский Тракт, образовалась изрядная очередь.

— В чем дело, любезный? — обратился Сэйман к купцу, стоявшему в конце очереди

— Да вот, говорят, злодея-супостата ищут, — купец подозрительно посмотрел на Сэймана. — Из града стольного посланники самого императора явились, на входе-то всех и осматривают, значит.

— И что, свидетель, что ли, стоит? — удивился ар-Стальк.

— Да какой такой свидетель? Эти, как их… портреты у них имеются, во! — купец многозначительно поднял палец, — вот по ним, значит, и удостоверяют. А еще, говорят, и чародеи там рядом, а чтоб под магией какой злодей-то в град сей не проник.

— Спасибо, любезный, — поблагодарил Сэйман купца и подумал: "Вот какие быстрые, а мы-то опоздали… Жаль!"

— Слушайте меня, — зашептал он, поворачиваясь к спутникам. — Тебя, Мелт, уже начали искать…

— Меня?! Искать?! Кто?! — ошарашено воскликнул капитан.

— Тише! — раздраженно зашептал Сэйман. — Потом поговорим. Есть кому. Слушайте. Сейчас мы плавно развернемся и медленно поедем назад, потом свернем вон на ту дорогу, а потом… — он внезапно осекся, почувствовав буравящий спину взгляд. Он медленно, словно невзначай, обернулся, и успел заметить, как неприметный, серенький человек, на первый взгляд простой ремесленник, быстро отвел глаза и мгновенно растворился в толпе.

— Так! Похоже, медленно ехать уже поздно! Скорее! Назад! — крикнул Сэйман, круто разворачивая и пришпоривая коня. Корни тоже лихо развернулся, а вот капитан немного замешкался, все же за три дня особых навыков в верховой езде не приобретешь.

Буквально через две минуты из города лихо вырвался конный отряд из двух десятков всадников. Черные плащи развевались от бешенной скачки, блестящие шпоры безжалостно впивались в глянцевые бока вороных жеребцов, из-за левого плеча каждого всадника выглядывала рукоять меча.

— Скорее! Сворачиваем в лес! У них кони лучше, не уйдем! — прокричал Сэйман, резко повернув коня вправо. — Спешиваемся! Здесь верхом не пройти! За мной!

Вся тройка спешилась и устремилась вглубь густого и мрачного Хульмского леса.

— Проклятье! Не знаю я здешних лесов! — в сердцах выругался ар-Стальк, обнаружив небольшую тропку. — Ладно, пошли по ней, куда-нибудь придем…

Тем временем преследователи разделились: половина спешилась и углубилась в лес по следам троицы, а вторая половина свернула на едва заметную тропку совсем неподалеку, надеясь настичь преследуемых.

Сэйман остановился и прислушался: отчетливый конский топот приближался довольно быстро.

— А-а, Ra'azar Rorrh'ramm! — проревел ар-Стальк, видимо, ругательство. — Догоняют! Что ж, выхода нет, будем драться. Корни, бери собаку и спрячься вон там, в дальнем конце поляны…

— Вот еще! — недовольно хмыкнул юноша. — Я не стану прятаться за чьи-то спины.

— Не время спорить, Корни, — спокойно, но решительно сказал Сэйман. — Тот десятник на мосту — ребенок, по сравнению в теми профессионалами, что нас преследуют, а ведь ты его не уложил…

— Но… — начал было Корни.

— Никаких "но", прячься и забери собаку, а то первый же выпад лишит тебя радости существования.

Корни понуро подозвал Ларни и стал за большим, в три обхвата, деревом.

— Доставай магическую штуковину, — обратился ар-Стальк к Мелту. — Сейчас будет жарко.

С легким свистом из черных, перевитых серебром ножен выскользнул клинок ар-Сталька. Лезвие словно отливало молочным цветом. "Странная сталь", — подумал капитан, глядя на меч. Очки он надевать не стал, полагаясь на свою меткость. Стрельба на вскидку была любимым развлечением Мелта, и он не раз выигрывал пари. А сейчас был день, все идеально видно, так что…

Через минуту на краю небольшой полянки показались всадники, ехали они не спеша, а увидев поджидавших Мелта с Сэйманом и вовсе остановились, выстроившись полукругом. Один из них, с золотой перевязью, что указывало на чин сотника имперской гвардии, выехал чуть вперед и заговорил:

— По высочайшему приказу императора этот человек, — рука в блестящей черной кожаной перчатке указала на Мелта, — подлежит немедленному аресту. Вы, почтенный гражданин, — сотник обратился к ар-Стальку, — вложите клинок в ножны и не препятствуйте нам, тогда вам ничего не угрожает, мы не причиним вам вреда.

— Прекратите пустые разговоры, — насмешливо крикнул Сэйман, поудобнее перехватывая меч. — Убирайтесь или попробуйте напасть, но, клянусь, живым из вас отсюда не уйдет никто!

В этот момент к десятку конных присоединился десяток пеших, что шли непосредственно за тройкой товарищей.

— Сопротивление бессмысленно, — мягко улыбнулся сотник. — Я последний раз предлагаю вложить меч в ножны.

Сэйман на этот раз не удостоил ответом самоуверенного сотника.

— Что ж, право умереть у вас всегда есть, — сотник коротко махнул рукой, и его люди бесшумно устремились к обреченной паре, с тихим лязгом обнажив клинки.

Двадцать метров отделяло нападающих от Мелта и Сэймана, пять секунд потребовалось им на то, чтобы преодолеть это расстояние, десять человек без вскриков повалилось в траву, прежде чем подоспевший выбил бластер из руки капитана. Мелт стрелял быстро.

— Черт! — он коротко выругался, уворачиваясь от стремительного выпада; лезвие меча проскользнуло в считанных сантиметрах от шеи.

Быстрый захват кисти, сжимающей рукоять, резкое движение, и рука, выдернутая из плечевого сустава, бессильно повисла вдоль тела. Сразу два острия глухо звякнули о сплав спецскафандра и мягко отскочили, не в силах пробить его. Два коротких удара, и лицо одного из нападающих превратилось в кровавое месиво из осколков костей, носового хряща и мяса. Разворот. Удар ногой в колено, затем в лицо склонившегося от боли. Подсечка. Еще одна. Тело капитана, закованное в неуязвимый скафандр, серебристой змеей мелькало среди черных плащей и блестящих клинков. Трое поверженных бездыханно лежали на земле, еще двое, тихо постанывая, отползали прочь. Краем глаза Мелт увидел, как белесый клинок Сэймана с легкостью перерубал подставленное лезвие меча одного из противников и располовинил его от левого плеча до бедра. Еще двое обезглавленных трупа валялось неподалеку. Зловещий свист… Яркая вспышка в мозгу… Глаза застилает кровавый туман, слабеют ноги. Сквозь пелену крови и боли, падающий в траву капитан замечает едва заметную улыбку на суровом непроницаемом лице сотника. "Тяжелая черепно-мозговая травма, возможен летальный исход, — тревожно посылал в мозг сигналы УПИК. — Необходимо срочное хирургическое вмешательство".

— Проклятье! — в который раз за последний час выругался Сэйман, заметив падающего в траву Мелта. Он яростным ударом разнес череп предпоследнему противнику, а затем резким движением метнул в сотника нож, выхваченный из голенища сапога. Несмотря на все свое мастерство, сотник не успел отклониться и через секунду, хрипя и харкая кровью, корчился на земле — нож попал точно в сонную артерию. А Сэйман уже склонился над Мелтом, разглядывая тяжелую рану.

— Хорошо хоть удар немного вскользь пошел… — бормотал он. — М-да, тут песком не обойдешься… А, другого пути нет!

Сэйман сосредоточился, прикрыл глаза и бездвижно застыл. На поляну выбежал Корни, с тревогой глядя на капитана. Он посмотрел на частично оскальпированный череп и широко открыл глаза: плоть стремительно срасталась, склеивались вместе осколки костей, даже волосы отрастали на прежнюю длину.

Сэйман открыл глаза и самодовольно улыбнулся, глядя на результаты своего труда.

— Это… это вы?! — выдавил Корни, указывая на Мелта.

— Такое в империи может только один человек, кроме меня, — печально хмыкнул маг. — Но вот сейчас-то нас точно засечет любой мало-мальски развитой адепт…

Мелт как-то судорожно пришел в себя, совершенно не чувствуя никакой боли. УПИК лепетал совершенно невероятное: "…повреждения ликвидированы без последствий, нейронные связи восстановлены, потери крови минимальны и не влияют на функционирование организма, волосяной покров восстановлен".

"Мать твою… — капитан ошеломленно потер голову. — Сколько времени прошло?"

"Две минуты… с небольшим…" — как-то неуверенно выдал УПИК.

"Что?!" — капитан вообще перестал что-либо соображать.

— Ну что, очухался, дружище? — устало улыбаясь, Сэйман положил руку на плечо Мелта.

— Это… это ты? Или… или… О, черт! — капитан со стоном повалился на траву. — Что здесь происходит, в конце концов?!

— Ты о чем? — не понял ар-Стальк.

— Три минуты назад я был почти трупом. А теперь никаких следов! Бред… — Мелт закрыл лицо руками, стараясь осмыслить и понять случившееся, но ничего, кроме невозможного, в голову не приходило.

— Ну, манипуляции со временем лечат бесследно, — пожал плечами Сэйман.

— Что?! — капитан приподнялся на локте, дико глядя на волшебника.

— Ну что ты на меня так смотришь? — слегка удивленно сказал Сэйман. — Обычная переориентация времени в локализованной области пространства. Конечно, такое не многим под силу…

Мелт вновь со стоном повалился в траву, бормоча под нос:

— Да, в результате травмы я свихнулся, и моя разгулявшаяся фантазия вытворяет хрен знает что…

— Да ты что, дружище? — уже искренне удивился Сэйман. — Ты абсолютно здоров! Темпоральный поворот совершенно полностью исцеляет!

— О-о! — еще сильнее простонал Мелт. — Какой поворот? Темпоральный? О-о! Средневековье! Холодное оружие! Кони! Натуральное хозяйство! Манипуляции со временем!.. Бред! О, боже! Я брежу!..

Ар-Стальк пожал плечами, представив капитану возможность оклематься самостоятельно, и начал стаскивать в кучу трупы. Двоих, еще живых, он хладнокровно прикончил кинжалом.

— А зачем их в кучу? — спросил Корни.

— Сжечь надо, ты пока веток насобирай, — хватая обезглавленное тело за ногу, натужно ответил Сэйман.

— Но зачем? — удивился юноша.

— Уф! — ар-Стальк забросил труп наверх. — Некромантия — очень опасная штука, Корни. Умеющий маг сможет вытянуть множество подробностей из любого, даже обезглавленного трупа, а вот из горстки пепла уже не достанешь ни черта, будь ты хоть самим Творцом. А, не надо никаких дров, я и так тут наследил сверх всякой меры, — устало махнул рукой маг. — Отойди-ка!

Корни отошел от кучи тел. Через секунду необычайный жадный огонь охватил трупы и буквально через несколько мгновений лишь пепел напоминал о месте схватки. Даже клинки сгорели без следа.

— Элементальный огонь поэффективнее обычного будет, — хмыкнул ар-Стальк, глядя на удивленного Корни.

Капитан, открывший было глаза, вновь застонал и запричитал пуще прежнего. Несмотря на уверения УПИКа, что все в норме, он решительно отказывался верить в подобные галлюцинации.

Когда увещевания УПИКа увенчались успехом, Мелт уже пришел в себя и только невнятно бормотал под нос:

— Куда я попал!.. Что ж это за планета такая свихнувшаяся! Волшебники! Чародеи! Тьфу, бред какой!..

— Ну что, Мелт Гор, отошел? — спросил Сэйман, подводя двоих коней из числа тех, что смирно стояли рядом, дожидаясь безвременно ушедших хозяев.

Капитан неуверенно кивнул головой, засовывая найденный бластер в кобуру.

— Тогда на коня и вперед! — весело прикрикнул маг, лихо вскакивая в седло.

Мелт без всякого энтузиазма тоже вскарабкался в седло, проклиная такой вид передвижения: "Тоже мне, магия! Лучше бы антиграв какой дохлый изобрели, а то темпоральный поворот… тьфу!"

— Ну, скорее! Академия ни за что не пропустит заклятье темпорального поворота, хотя они и не догадываются о структуре и вообще самой возможности манипуляций с астралом темпоральных связей, так что тут через сутки, не позже, будет патруль, — Сэйман пришпорил коня.

Корни и Мелт последовали его примеру.

— Послушай, а какого черта они от меня хотели? — вдруг вспомнил капитан, поравнявшись с Сэйманом.

— Так не знаю ведь я, — вздохнул маг.

Капитану показалось, что вздох получился чересчур притворным.

— О, Северный Тракт! — обрадовался Сэйман, выезжая на опушку. — Он то нам и нужен! Прямиком в Вартовые Горы поедем, горные гномы — мои лучшие друзья.

— Ну и клинок у вас! — восхищенно завертел головой Корни, вспоминая перипетии схватки. — Такой твердый, что об него все лезвия обламываются!

— Они не обламываются, это мое лезвие их перерубает, — поправил Сэйман.

— Ну да?! — не поверил юноша.

— Точно! — авторитетно подтвердил маг.

— Вот это да!

— Ничего, вот доберемся до Вартовых Гор, может и тебе такой справим.

— Правда? — в глазах юноши появился жадный блеск.

— Слушай, я вообще редко обманываю, — игриво прищурил глаз чародей.

— А десятника на мосту? — хитро спросил Корни.

— Ну, это же ради твоего спасения! — протянул Сэйман.

Перебрасываясь шуточками, они резво скакали по Тракту. Мелт слегка подотстал, он все еще не мог смириться с мыслью, что на этой планете (а, может, в этом МИРЕ?) земные сказки стали явью. Он даже вспомнил, кто такие драконы. Похоже, то существо, что он встретил в пустыне, было именно драконом.

"Что ж, — с горечью думал капитан. — Остается только надеяться, что все это идиотский сон…" Но жестоко болевший синяк на кобчике, опостылевший конь и вывихнутый при неудачном ударе мизинец левой руки были слишком реальными…

***

Главный Хранитель Ра-Вокхра быстро шел по центральному коридору Дворца Заката. С виду в его взгляде не было ничего необычного, но тот, кто знал его хорошо, определил бы крайнюю степень волнения по слегка вздрагивающему левому веку. Мало того, он бы очень удивился, потому что Хранитель не просто волновался, он ужасно нервничал. Все его существо трепетало и дыхание перехватывало от мысли, что сейчас придется сказать Верховному… Нет, лучше об этом не думать!

— Аудиенцию, — сквозь зубы процедил Ра-Вокхра первому секретарю.

— Согласно древнему Кодексу… — высокопарно начал было секретарь.

— Я знаю Кодекс, — тихо и зловеще прошипел Хранитель. — Если ты не скажешь обо мне Верховному, то очень скоро вообще не сможешь говорить.

Секретарь побледнел, потом начал медленно закипать, но все же, вспомнив Рогана, пошел к Верховному. Через минуту он вернулся и холодно бросил:

— Верховный ждет вас, но он очень недоволен.

Хранитель только яростно сверкнул глазами и проследовал в Зал Совета.

— Что заставило достойнейшего нарушить порядок аудиенции? — вместо приветствия спросил Верховный.

— Ужасные вещи, Верховный… Седой Клинок исчез… — Хранитель понуро отвел глаза.

— Что? — прошептал Верховный, зло сузив глаза.

— Исчез… — промямлил Ра-Вокхра.

— Та-ак… — правитель зо-г-аров осторожно опустился в кресло. — Когда?

— Ну… в общем… не раньше десяти дней назад… — замялся Хранитель, еще более склонив голову.

— Что?! — взвился Верховный. — Почему я узнаю об этом только сегодня?!

— Ну… я… в общем… Я только тогда проверял наличие в последний раз… и сегодня…

— Что?!! — разъяренный рев никогда до сих пор не повышавшего голос правителя сотряс стены Зала. — Да ты должен проверять каждые шесть часов!! Даже среди ночи!! Даже, если смертельно болен!!

Хранитель понуро молчал, целиком осознавая свою вину. Верховный постепенно успокоился и уже не кричал. Лишь расширенные ноздри и сжатые губы свидетельствовали о скрытой ярости и гневе:

— Почему не сработали охранные чары?

— Мы тщательно проверили… Все чары целы, — глухо ответил Хранитель.

— Так… Я даю тебе и остальным Хранителям неделю. Если по истечении этого времени никаких следов Клинка вы не обнаружите, то… Ты сам знаешь Кодекс Хранителей.

— Да, Верховный, — пробормотал Ра-Вокхра.

— Ступай, достойнейший, — с ядовитой злостью сказал Верховный, махнув рукой.

Хранитель тихо удалился, так и не распрямив спину. Верховный сел в кресло и с такой силой ударил кулаком по подлокотнику, что крепкий стрег с треском раскололся.

***

— Милорд, ссегодня вернуллиссь посслы. Правый Шшилат сс намии, — шептал Хевр на ухо Герку. — Но Шшилат проссит еще неделлю на ссборы.

— Сколько они рассчитывают выставить? — задумчиво спросил Герк.

— Говорят, ссто тыссяч…

— Значит, здесь они будут не раньше, чем через три недели…

— Да, Милорд.

— Что ж, придется отложить выступление, — Герк досадливо поморщился. — Надо дождаться их армию. — Он осторожно достал из ножен Клинок Великой Мглы (Rheargrorh, как именовался он в легендах посвященными) и любовно зашептал:

— Я знаю, ты должен пить вдоволь крови, чтобы не терять силу, но подожди еще немного, скоро мы утопим в ней мир.

Rheargrorh ничего не ответил, лишь слегка увеличилась область Мглы, окружающей лезвие.

***

— Что, хочешь посмотреть эти записи? Я тогда еще молодой был, горячий… решил на мир вблизи посмотреть. Вот и накропал кое-что…

"… Никогда не знаешь, какой стороной повернется к тебе удача. Вертится… то передом, то задом. То просвистит клинком, срезав сантиметр волос, то застрянет наконечником стрелы в левом лёгком, заставляя надрывно харкать кровью.

Ладно бы что-то одно, тогда хоть была бы определенность какая-то! А то кружишь перед противником и не знаешь, удастся ли ему вывернуть кисть насколько надо, когда ты рубанешь сбоку после ложного замаха или же нет? Если б знал, что удастся наверняка, то ведь не полез бы. А так… Вот порезал камзол, сволочь!

Самое гадкое в этой удаче — ее мимолетность. Глядишь — танцует перед тобой, махая платочком. Ты уж и обрадовался, и деньжат поднакопил, и сейчас вызов на дуэль принял, а вот… шпага в ребро. Ты в агонии смотришь недоуменно на свою удачу, а она, брезгливо оттирая платочком кровь, лишь махнет рукой на прощание: "Адью, мол, милый…"

Да-а… Тут только один выход, но зато верный, хотя и не совсем привлекательный. Надо всегда надеяться на худшее, только и всего. Тогда никакая удача вас за нос не проведет, нет. Но ведь, не хотят люди… вот же черти глупые! Они, видишь ли, верят в свою звезду! Тьфу!.."

Глава 9

"В старых небылицах рассказывается

много ложного о драконах. Например,

утверждается, что драконы имеют иной

раз до семи голов. Этого никогда не

бывает. Дракон может иметь только

одну голову…"

Станислав Лем.

Аркин резко остановил коня и прикрыл глаза. Что-то невиданное творилось в тонком мире, нечасто он ощущал такую мощь. Кроме того, Аркин совершенно не понимал причины, вызвавшей такое волнение, он что-то не мог припомнить заклятия, хоть чем-то похожего на это. Волнение постепенно затихало, но гул от уходящих искажений шел порядочный.

"Вершей сто отсюда будет, — прикинул Аркин, спешиваясь. — Пора!"

Он поставил ноги на ширину плеч, закрыл глаза и начал творить заклинание. Через несколько мгновений сквозь исчезающий мир и астралы унесся Зов строго определенной структуры и последовательности. Потом Аркин осторожно провел указательным пальцем снизу вверх и в десяти метрах от него прозрачный воздух прорезала ярко-голубая светящаяся линия, один ее конец упирался в землю, другой резко обрывался на высоте двадцати метров. Затем маг уселся прямо на траву и стал ждать. Время текло невообразимо медленно. Прошел час. На исходе второго Аркин заволновался и послал еще один Зов. В конце третьего часа терпение понемногу сходило на нет. "Не могу же держать распахнутыми эти врата вечно!" — раздраженно думал он, в очередной раз корректируя все время сбивающиеся параметры в тонком мире. Наконец из щели начала медленно высовываться голова чудища, она казалась какой-то неестественно плоской, но этот странный эффект был хорошо знаком Аркину: пространственные искажения, из-за которых и существовала возможность создания Врат Миров, приводили к визуальному исчезновению третьего измерения, но это был лишь оптический обман. Вслед за тупоносой мордой показались два огромных хитрющих глаза, задорно смотревших но Аркина, мощная шея, плавно переходящая в поджарое упругое туловище, четыре когтистых лапы и, наконец, хвост, усеянный метровыми шипами.

— Ну наконец-то! — облегченно выдохнул Аркин, небрежно проводя пальцем снизу вверх — черта тотчас исчезла. — Где же можно пропадать столько времени? — облегчение сменилось недовольством.

— А нельзя ли обращаться по имени? — невинно спросил дракон, осуждающе глядя на мага.

— Конечно, Karh’ar dre Ukreerth'aar Verrarregdrac Hrreuz'arkh, извини, — смягчив тон, сказал Аркин. — Но пойми, я жду уже три часа, и вообще…

— Спокойно. Спокойно, Аркин Ларн, — дракон хитро сузил веки. — Во-первых, твой Зов дошел до меня всего два часа назад, я уж не знаю в каком астрале он застрял. Во-вторых, не мог же я так сразу взять и бросить свою лучшую подружку, — взгляд дракона стал еще хитрее. — И, в-третьих, когда же ты запомнишь мое имя и перестанешь называть меня этой жалкой сокращенной кличкой?

Аркин в притворной муке обхватил голову руками:

— О-о-о! Только не надо про имя! Скажи мне, какой смертный в состоянии запомнить последовательность из двухсот сорока трех слов, каждое из которых — полная абракадабра.

— Почему же абракадабра? — обиделся дракон. — Это имена всех моих предков.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился маг, — твоих легендарных предков.

Дракон самодовольно ухмыльнулся, он уже давно обнаружил, как легко прервать нападки друга в случае чрезмерного опоздания и заставить оправдываться его самого.

— Ладно, — хохотнул он, выпустив из ноздрей струйку дыма. — Последний раз повторяю.

Спустя пять минут, когда иссяк поток совершенно диких для человеческого уха слов, Аркин обреченно глянул на дракона и вяло закивал головой:

— Угу, как же, запомнишь такое имечко…

Дракон не выдержал и громко расхохотался: из ноздрей повалили густые клубы черного дыма, в страхе защебетали птицы, слетая с гнезд, а бурый медведь, мирно дремавший под сосной, стремительно вскарабкался на самую верхушку и дико заревел, совершенно не представляя, как он будет оттуда слезать.

Карх'ар грузно повалился на спину, подминая траву, и обхватил передними лапами светло-серый живот.

— А-ха-ха! — сквозь смех, выдавил он. — Имечко! Да у меня самое короткое имя в нашем роду! Ух-ха-ха!.. Вот… ой… вот, мой дед! О! У него отец был… ой… особый, он… ой… краткость вообще презирал… ой, не могу! Так он имя моего бедного деда засунул все оригинальные, то есть первые, имена всех… всех родственников! Ой, ха-ха-ха!.. Получилось восемьсот девяносто два! Слышишь?.. Ой… почти тысяча слов! Ой, бедный дед!.. Ух-ху-ха!.. Ой, не могу! Уф!! — с шумом выпуская пар из ноздрей, выдохнул дракон, разом расслабляясь и как-то обмякнув. — Давно так не смеялся! Ладно, Аркин Ларн, зови меня этой жалкой сокращенной кличкой, я, в отличие от прадеда, не гонюсь за глобальностью и фундаментальностью.

— Угу, — Аркин скептически посмотрел в хитрющие ярко-желтые глаза — взгляд дракона казался открытым и доверительным.

— На вот, — сказал маг, протягивая Карх'ару пузырек с фиолетовой жидкостью. — Для тебя припас.

— О-о-о! Фолиньевая! — радостно проревел дракон, мгновенно поднимаясь на все четыре лапы. — Концентрированная! — оценивающие констатировал он, рассматривая пузырек на свет, осторожно подхватив его огромными когтями. — Уважаю! Надо развести…

Перед драконом неизвестно откуда появилась огромная двухсотлитровая бочка, доверху наполненная водой. Затем он обломил небольшую сосенку, ободрал сучья и деловитым видом стал помешивать слегка пенящуюся фолиньевую настойку. Когда, по его мнению, все было готово, он небрежно отшвырнул импровизированный миксер, легко подхватил лапой бочку и одним внушительным глотком осушил ее. Потом сладко зажмурился, удовлетворенно рыгнул, лихо выпустив кольцо пара, и миролюбиво взглянул на Аркина.

— Чего звал-то, дружище? — спросил он, склоняя голову набок.

— Надо одного злодея отправить к праотцам, — просто ответил маг.

— А что, такой он нехороший, да? — с милой заботой вздохнул Карх'ар.

— Мрак вокруг него, а большего я и сам не знаю.

— Ладно, разберемся, коли надо. И где же этот злодей? Что-то я тут никого не вижу… — дракон начал театрально оглядываться по сторонам.

— До него вершей сто десять, если напрямик.

— Два часа лету, — буркнул Карх'ар и громко икнул.

— Ну, так полетели, — улыбнулся маг.

— Ну вот, опять на моем горбу, — с притворным огорчением сказал Карх'ар, пригибаясь к земле.

Аркин ловко взобрался по крылу и уселся на шее.

— Куда… ик, лететь?

— Вон туда, — маг указал на северо-запад. — Долетим до дороги, а там — вдоль нее.

— Ик! Ой… от рюмочки фолиньевой у меня всегда икота, — расстроено сокрушался Карх'ар, расправив крылья. — Надо съесть кого-нибудь, тогда быстрее пройдет… ик! Ох, тяжела судьба драконья! — он вздохнул и взмыл ввысь, то и дело оглушительно икая и пуская из ноздрей сизые кольца дыма.

Мелт понуро погонял коня, размышляя о тяжести средневековой жизни и невообразимости колдовства, когда УПИК тревожно пискнул и передал:

— Опасность первого разряда, класс "гамма 3". Точно на юге.

Капитан обернулся и увидел вдалеке дракона, очень похожего на того, что встретил в пустыне. Капитан пришпорил коня, нагнал мирно беседующую парочку, хлопнул Сэймана по плечу и указал на дракона.

— Оп-па… Дракон! — изумленно присвистнул ар-Стальк. — Над Трактом! Днем! Ну, это уж совсем странно… Да, дракон — это серьезно. А если черный — совсем плохо… — пробормотал он под нос, оглядываясь по сторонам.

— М-да, до ближайшего леса вершей десять, не менее. Никак не успеть… Что ж, будем себе спокойно ехать, может, не за нами летит.

Тем временем дракон приблизился и начал снижаться.

— Черный… — прошептал Сэйман. — Явно к нам.

Дракон лихо приземлился, перегородив всю дорогу метрах в десяти от троих товарищей, и глухо икнул. С его шеи проворно спрыгнул молодой человек в черно-вишневом плаще.

"Боевой маг, молодой совсем, а на черном драконе… — подумал Сэйман. — Видно, силен не по годам".

— Отойдите, почтенные! — обратился прибывший маг к спутникам Сэймана. — У меня дело только к этому человеку. Потому, не мешайте или я буду вынужден не считаться с вами.

— Ни за что! — задорно крикнул Корни, обнажив дангиены.

Капитан медленно потянул бластер из кобуры.

— Что ж, это ваш выбор, — маг пожал плечами.

— Подожди! Ик… — остановил Аркина Карх'ар. — Вот этого, серебристого, — дракон кивнул на Мелта, — я уже видел.

— Где? — изумился маг.

— Да полетел я в пустыню, позагорать, — дракон хмыкнул. — Смотрю, а он на песочке лежит, дрыхнет. Дай, думаю, поговорю с человеком. Так вот, лег я рядом, жду, когда проснется. Ну, и разморило меня, задремал… ик… Просыпаюсь, а он уж на меня таращится и молчит, молчит и таращится. Я его спрашиваю: "Ты чего в пустыне делаешь, балда, помрешь ведь". А он молчит. Я ему говорю: "Хочешь — подвезу, за бутылочку фолиньевой?" — и хитро, значит, подмигиваю. А он молчит, идиот, глазами лыпает. Ну думаю, хрен с ним, если такой дурак. Повернулся я спиной, сказал, что помирай, мол, коли тебе жизнь не мила, и улетел. А он, смотри ты, живой. От того места, где я его встретил, вершей четыреста до Хульма, не меньше. А он без провизии… без воды… Хм… Силен… Ик!

— А чего ж ты его не съел?

— Ну, — дракон обиделся, — не такой уж я кровожадный, чтобы первого встречного на закусь пускать. И потом, что-то мне в нем понравилось…

— Понравилось? — задумчиво переспросил Аркин. Он то знал, что драконы умеют видеть людей насквозь.

— Натурально! — Карх'ар скорчил шутливо-серьезную мину.

— Тогда оттащи его куда-нибудь отсюда, а заодно и мальчишку. Только быстро, — тихо приказал Аркин.

— Момент! — заверил мага дракон взмывая в воздух.

Он стремительно скрылся за лесом, словно улетев, а потом настолько резко спикировал на отважную троицу, что никто не успел увернуться. Капитан пальнул пару раз из бластера, но излучение поглотилось и равномерно распределилось по всей поверхности чешуи, так что дракон ничего не почувствовал, а в следующее мгновение его обхватила мощная драконья лапа, ласково, но уверенно прижав к чешуе. Другая лапа обхватила Корни. Руки капитана оказались крепко прижаты к бокам и никакой возможности освободиться не было. Дракон тотчас набрал высоту и улетел.

Все произошло настолько стремительно, что Сэйман не смог или не захотел ничего сделать. Похоже, его устраивал такой поворот событий, он и сам опасался за жизнь Корни и Мелта.

— Я вижу, ты по неизвестной мне причине хочешь посостязаться со мной в магии, — невозмутимо скрестив руки на груди, обратился ар-Стальк к Аркину. — Если у тебя есть вопросы, я готов попытаться на них ответить.

— Я всего лишь выполняю приказ, так что не пытайся отвлечь меня своими доверительными речами, — холодно бросил Аркин.

— Имеющий разум пусть живет своими мыслями, — нахмурился Сэйман. Он начал подозревать, что схватки не избежать, а убивать этого талантливого… мальчишку, по меркам магии, ему вовсе не хотелось. — Возможно, твой разум окажется яснее, чем разум пославшего тебя.

— Я не намерен соревноваться в риторике, — в тот же миг вокруг Сэймана быстро стало сжиматься огненное кольцо. Ар-Стальк положил руку на рукоять меча и на огонь вылился водопад воды. Огонь шипел, отплевывался, но не мог пробиться сквозь сплошную стену. Аркин соображал быстро, вода по его желанию начала собираться над головой соперника, превращаясь в лед, затем Аркин на полную катушку раскрутил гравитацию и масса льда неминуемо должна была расплющить Сэймана, но тот все предугадал и лед напоролся на щит огня и лишь таял, соприкасаясь с огнем, но испаряться не успевал, так что через пару секунд чародей стоял мокрый с головы до ног.

Заметив в первом астрале манипуляции Аркина со скоростями молекул, Сэйман хмыкнул, но не стал ничего изменять, он лишь сделал шаг вправо. У левого уха раздался глухой хлопок, таким незамысловатым, но довольно эффективным заклятьем Аркин хотел разорвать горло сопернику. Отбив еще пару атак, ар-Стальк решил контратаковать. От его спаренного заклятья огненного вихря и ледяного молота Аркин отбился с огромным трудом, совершенно раскрывшись при этом, но, к его удивлению, противник не воспользовался отличной возможностью разом решить поединок одним ударом. Сэйман был раздосадован, он совершенно не хотел лишать жизни столь неожиданного соперника, а временно вывести его из игры никак не удавалось, все подобные заклятья намного сложнее обычных смертельных, поэтому Аркин успевал атаковать сам, мешая ему провернуть свой план.

Молодой маг решил сместить акценты и попробовал воздействовать на душу в Исчезающем Мире. Между физическим телом и "астральной" оболочкой существовали связи, влияние на любое из тел приводило к изменению состояния другого тела, но эта связь была неоднозначной. Например, остановка сердца вела к полной смерти физического тела, но астральное тело лишь слегка деформировалось, но нормально функционировало в своем Исчезающем Мире. А вот полное испепеление уже серьезно затрагивало и астральное тело, которое едва-едва выживало после такого.

Аркин попробовал обездвижить астральное тело, что должно было привести к замедлению рефлексов противника и частично ослабить его Силу. Но ар-Стальк с легкостью ушел от атаки с помощью заклятья Лабиринта. Оно так запутывает связи души с физическим телом, что всякое воздействие на одно из тел никак не отражалось на другом.

Аркин пустил пару тривиальных огненных шариков, готовя Пространственный Срез, одно из самых эффективных заклятий, но Сэйман с легкостью разрушил все первоначальные установки для этого заклятья, а на шарики и вовсе не обратил никакого внимания, они с легким шипением разбились о ткань камзола, не оставив никакого следа.

Аркин, совершенно отчаявшись достать противника магией, выхватил клинок, и как раз в этот момент с пыхтением рядом с ним приземлился Карх'ар.

— Что, крепкий орешек? — задорно спросил он, кивая на Сэймана.

— Куда как… — раздраженно бросил маг, попутно разрушая совершенно странные для него наработки ар-Сталька в Тонком Мире.

— А ты, чем даром вопросы задавать, помог бы!

— Ик!

— Что?

— Ух, надоела мне эта икота! Ик! Слушай, — дракон перешел на доверительный тон. — Ты его займи еще на полчасика, а я пока слетаю, озерцо какое, что ли, поищу… ик… попью водички, может, полегчает… ик!

— Ну уж нет! — рассердился Аркин. — Я тут не собираюсь распинаться один! Лучше помоги, а потом хоть на край света лети.

— Ладно, ладно… — дракон примирительно поднял передние лапы. — Один момент, сейчас зажарим… Ик!

Карх'ар тотчас стал серьезным, посмотрел оценивающим взглядом на ар-Сталька и с натугой выдохнул. Поток огня из драконьей пасти и ледяная сосулька, мимолетно посланная Аркиным, бессильно разбились о невесть откуда взявшийся щит из самой Тьмы.

— У-у-у! — недовольно покачал головой дракон. — Против Тьмы я пас. Это ж надо! — он вновь покачал головой и изумленно икнул.

— Вот же сволочь какая! — выругался Аркин. — Он еще и с Тьмой управляться умеет!

— Когда весь арсенал ваших средств исчерпан, может, поговорим? — устало спросил Сэйман, скрестив руки на груди.

— Не весь! — крикнул Аркин, поудобнее перехватывая двуручный меч.

Сэйман как-то нехотя и обреченно достал свой клинок. Противники начали сближаться. Дракон неодобрительно глядел на них, поглаживая длинный ус. Потом вдруг как-то подобрался весь, громогласно проревел "Риррха Врраден!" и замысловато крутанул хвостом. В тот же миг Сэйман бессильно рухнул в дорожную пыль. Волшебство драконов вообще в Тонком Мире не отражается, лишь по косвенным признакам в Исчезающем Мире можно определить волшбу, но Сэйман не успел… умудренный опытом Карх'ар действовал четко и стремительно. В ту же секунду тело Сэймана вспыхнуло призрачным темно-красным огнем, мгновенно превращавшим плоть и кровь ар-Сталька в черный пепел. Налетевший порыв ветра легко подхватил его и понес, играя, неведомо куда.

— Ну что ж ты так грубо… — поморщился дракон. — Надо ж было поговорить…

— Не о чем говорить с тем, кто повелевает Тьмой, — вложив меч в ножны, хмуро ответил Аркин. — Кстати, чем ты его шарахнул?

— А хвостом… — хитро ответил дракон.

— Хвостом? — недоверчиво переспросил маг.

— Ага, бабушка научила, — дракон скорчил старческую рожу и зашамкал, подражая своей престарелой бабушке. — Внучек, ешли хочешь ушыпыть или абеждвижыть шваего шопелника, то нет нишего лучше харошехо ужара хваштом по галавхе.

— Ну я вдарил по его астральному телу своим астральным хвостом, — дракон перешел на обычный тон.

— Что-то я не замечал за тобой способности колдовать в Исчезающем Мире… — подозрительно прищурился Аркин.

— Ха! У меня много всяких талантов! — хвастливо хмыкнул дракон, лихо подняв хвост. — Ик! Слушай, я полечу, не могу я уже с этой икотой!

— Ага, давай, Карх'ар, спасибо, — Аркин махнул рукой, подходя ближе к тому месту, где его заклятье Испепеления наконец достало ар-Сталька.

Карх'ар взлетел, махнул на прощание лапой и быстро скрылся за горизонтом. Аркин нагнулся, поднял амулет в виде атакующего феникса и клинок в черных ножнах. Он осторожно вынул его из ножен и внимательно рассмотрел: сплошная гарда, надежно укрывающая руку, была сделана в виде черного дракона, зубами вцепившегося в самый кончик рукояти и обвившегося хвостом вокруг начала лезвия. Тело дракона и чуть раздвинутые крылья как раз и образовали гарду. Метровое лезвие, чуть сужающееся к концу, было белесым, словно политое молоком. Неизвестные Аркину руны покрывали начало клинка.

— Эурит!.. — восхищенно прошептал маг, проводя рукой по рунам.

Редчайший металл, мечта любого горного гнома и совершенно не встречающийся в империи. Никто из людей никогда не видел изделий из эурита, лишь редкие свидетельства древних высоких эльфов позволили Аркину сделать такой вывод. Характерный цвет и структура, невыносимая легкость и уверенность… да, сомнений не было.

— Вот это да! — эйфория захлестывала боевого мага, он осторожно обхватил черную шершавую рукоять древнего клинка и не заметил, как яростно вспыхнули два рубиновых глаза черного дракона, вонзившего клыки в Великий Столп Миров, а именно его символизировала рукоять, о чем свидетельствовала короткая надпись на языке, который не в состоянии был разобрать ни один из ныне живущих:

"Когда сожмешь его в руке

Не нужно лишних слов.

Лишь Д'Аркаркин, отец-дракон,

Удержит Столп Миров…"

А еще одну надпись на лезвии вообще никто из когда-либо ступавших на землю этого мира не смог бы прочесть, но Творец, взглянув на нее, пришел бы к выводу, что пора бы и вмешаться, а то мир и рухнуть может невзначай… Он немедленно отвлекся бы от своего хобби… но пока Мир был предоставлен самому себе…

***

— Безумец! — в крике старика выплеснулось отчаяние и невыносимая боль.

Он тяжело опустился в кресло, устало обхватив седую голову иссохшими руками. В помутневшем хрустальном кубе молодой человек с восхищением осматривал клинок.

— Нет… это конец… ему не успеть… — из уголков бледно-голубых глаз, словно стыдясь кого-то, осторожно выползли две слезинки и медленно поползли по впалым скулам, оставляя за собой мокрые дорожки.

— Не успеть…

***

Корни пришел в себя, встал и осмотрелся: вокруг непроходимой стеной стоял лес. Хмурые ели решительно сжали ряды, колючие густые кустарники свирепо окружали маленькую полянку, чудом возникшую в этой непролазной мрачной чаще. Корни растормошил капитана.

— Куда эта тварь нас закинула? — со стоном дотрагиваясь до затылка, выдавил Мелт.

— Вот уж не знаю, — Корни мрачно покивал головой, глядя на небо. — Вроде, Хульмский лес. Нам туда, — он указал на северо-восток.

"Что там с направлением?" — мысленно обратился Мелт к УПИКу.

"Сорок километров строго на юго-запад от точки взлета".

— Ни хрена себе! Сорок километров! — пробурчал капитан. — По таким дебрям это ж дня три, не меньше.

— Угу… — согласился Корни. — А что такое километр?

— Километр? А вы чем расстояние измеряете?

— Вершами.

— Чем?

— Вершами. Одна верша — восемьсот шагов.

— А-а… ну, тогда километр — около тысячи шагов.

— Пошли, что ли, — бросил Корни, продираясь через колючий кустарник. — Я в лесу, конечно, не вырос, но охотился частенько.

— А я вот лес не люблю, — пробормотал капитан, вспоминая зловещие джунгли на второй планете Альдебарана. Они покрывали все континенты, ни одного пятачка безлесья, только пару скалистых рифов в океане. Поначалу джунгли казались совершенно тихими, почти необитаемыми. Редкая птица перепорхнет с ветки на ветку, да какое-нибудь насекомое пролетит около уха, а потом… Все словно взорвалось: взбесившиеся лианы пытались обвить тело с головы до ног, безобидная трава ощетинилась едва ли не стальными шипами, насекомые собирались в осмысленные стаи и методично атаковали, набежали хищники, слегка напоминающие земных тигров, какие-то ящерицы вовсю плевались кислотой. Генераторы силовых полей работали на полную катушку, в ушах стоял сплошной рев пары крупнокалиберных пулеметов на жидком порохе, бесшумно уносились в чащу энергетические разряды бластеров, вкрадчиво шипели огнеметы. Но, несмотря на сверхпрофессионализм десантников и тяжелое вооружение, из одиннадцати человек до посадочного модуля дошло только четверо…

Потом, исследовав видеозаписи и несколько представителей этой проклятой планеты, ученые сказали, что лес — коллективный разум. Нашли центры, универсальные центры связи в мозгах этих примитивный ящеров и в нервной системе насекомых. Лес был огромным живым организмом, управляющим всеми своими "жителями". Тогда было решено оставить его в покое, несмотря на удивительно подходящие для человека состав атмосферы и среднесуточную температуру воздуха.

Внезапно нахлынувшие воспоминания заставили капитана с опаской всматриваться в лесную чащу. "Черт его знает, что тут за леса на этой планете, — думал Мелт. — Если тут волшебники есть, то почему бы и лесам не иметь разум?"

Но все три дня пути прошли относительно спокойно, лишь в первую ночь кто-то внушительный ломанулся прочь, когда разбуженный Мелт снес сосенку из бластера. А так звери не трогали человека. Корни настрелял из лука небольших зверьков, до боли напоминавших капитану белок, которых он видел однажды в зоопарке, только цвета они были какого-то сиреневого. К полудню третьего дня совершенно неожиданно лес расступился и перед ними раскинулась равнина с редкими деревьями и густой травой.

— Дорога там! — махнул Корни.

— Ну, пошли… — неуверенно пожал плечами капитан. — Она был совершенно уверен, что Сэйман не станет дожидаться их тут трое суток, но, может какой-либо знак оставит.

Приближаясь к дороге, Мелт ощутил какую-то тяжесть, неприятное чувство обреченности волнами накатывалось на капитана, перемешиваясь с тревогой.

— Что-то тут неладно… — пробормотал капитан, поеживаясь.

Корни непонимающе посмотрел на него, он совершенно ничего странного не чувствовал.

Дорога в этом месте была страшно изуродована: оплавившийся песок, выжженная трава, глубокие воронки, какой-то мутный, вязкий воздух.

— Да-а-а… Не слабо… — присвистнул Мелт, касаясь остекленевшего края двухметровой ямы и осторожно заглядывая вниз: какой-то металлический багровый отблеск привлек внимание капитана. Какой-то предмет…

— Корни, иди сюда! — он позвал юношу. Смотри. Видишь?

Корни осторожно склонился над ямой.

— Там что-то есть.

— Давай я тебя за ноги подержу, ты повиснешь и достанешь.

— Конечно, — согласился Корни, отстегивая ножны.

Капитан взял его за лодыжки и лег на землю. Корни повис, шаря руками по дну.

— О! Нашел! — радостно крикнул он.

В этот же момент мрачное багровое пламя с глухим стоном вырвалось из ямы. Яростная сила подняла и отшвырнула капитана метров на шесть, но он продолжал крепко сжимать лодыжки юноши и тот тяжело плюхнулся прямо на него. Все стихло.

— Твою мать!.. — глухо выругался Мелт, посмотрев на Корни. Его волосы сильно обгорели, обуглились брови и ресницы, все лицо покрылось страшными волдырями. Капитан приложил ухо к груди — сердце билось неровно и отрывисто.

— Проклятье! — прошептал Мелт, вытягивая из автодоктора датчик синхронизации. — Где эта чертова теменная доля…

В следующее мгновение датчик всеми своими мелкими иглами впился в черепную коробку юноши.

— Биоритмы… перенастройка… готово… — Мелт торопливо нацепил автодоктор на левое запястье Корни. Автодоктор тревожно заурчал, перемигиваясь желтыми и красными огоньками.

"Состояние?" — обратился Мелт к УПИКу.

"Стабильное. Болевой шок и ожоги первой степени на лицевой части головы. Частично повреждено левое глазное яблоко, прогнозируемая потеря зрения около 70 %. В полевых условиях вероятно восстановление не более 70–73 % кожного покрова" — сухо отрапортовал УПИК.

— Будет жить… — облегченно вздохнул капитан, тяжело опускаясь на траву. — Что же делать… не торчать же здесь, на дороге…

Капитан задумался.

Через час до его слуха донесся глухой скрип, тихие голоса и мягкий конский топот. Мелт привстал и посмотрел вдаль: с юга приближался небольшой обоз. Десяток телег сопровождали три десятка низкорослых, кряжистых существ. Мелт никогда не видел таких мощных рук и широких плеч, казалось, что любой из них может с корнем вырвать какое-нибудь деревце в пол-обхвата. Непропорционально большие для людей головы сидели на очень коротких шеях. Все поголовно носили бороды: одни — длинные и окладистые, другие — покороче. На широких кожаных поясах висели кинжалы и небольшие кистени. Из-за спины каждого второго выглядывало лунообразное лезвие боевого топора.

"Гномы" — догадался Мелт, припоминая древние легенды и рассказы Корни.

Завидя покореженную дорогу, гномы в нерешительности остановились, но, недолго думая, свернули с Тракта и стали обходить страшное место по лугу.

— Остановитесь, почтенные! — Мелт поднял руку, обращаясь к шедшему первым гному. — Приветствую вас! Моему спутнику очень плохо, не довезете ли вы нас до ближайшей деревни?

— Да тут, почитай, и деревень-то по ходу и нету, так… хутора… — важно ответил первый гном.

— Ну хоть бы до хутора… — просительно сказал Мелт.

— Отчего ж не довести… — гном выпустил облако табачного дыма, вынимая изо рта трубку, — довезем, коли надо. Клади мальчонку на воз. Эва! Как его!.. — гном сокрушенно покачал головой, взглянув на волдыри. Однако не стал расспрашивать о причинах, любопытство не было характерно горным гномам.

Обоз не спеша двинулся дальше.

— Тебя как звать-то?

— Мелт Гор.

— А мальчонка-то кто?

— Корнуэлс дар Сархар.

— Да ну? Сын Сайрона? Знавал я его, славный рубака! — гном сделал глубокую затяжку. — А, может, к нам, в горы? На кой вам эти незнакомые хутора? Тут и разбойнички шастают, мало ли что… Давеча вести прошли… Отряд столичный разбойнички-то порешили, да. И тела сожгли… вот такие дела… Ну, так как, Мелт Гор? — гном хитро прищурился.

— В общем-то, мы и направлялись в Варторые Горы, Сэйман ар-Стальк говорил, что там живут его друзья, — капитан нахмурился.

— Сэйман? — искренне удивился гном. — Вот так-так… Да это ж, почитай, наш покровитель и благодетель! Стало быть, вы с ним шли?

— Да, — кивнул Мелт.

— А где ж он сам-то?

Мелт пересказал гному все, что знал. Гном задумчиво покачал головой, бормоча под нос:

— Вот уж не думаю, что боевой имперский чародей, пускай и с драконом, сподобится ар-Сталька порешить. Слабоваты они для того… М-да… И тебя, выходит, имперские войска ищут… Совсем невесело… м-да.

Внезапно гном насторожился, поднял руку, и обоз остановился.

— Конные… не меньше сотни, — прислушиваясь, с тревогой сказал он. — Не иначе тебя ищут. Шибче на дно воза ложись, мы тебя мешками сверху-то завалим. А мальчонку — в сено. Токмо тихо! Чтоб ни звука!

Тяжело придавленный мешками с пшеницей, Мелт слышал, как подскакал отряд, и жесткий, грубой голос повелительно крикнул:

— Стой!

Обоз остановился.

— Что почтенному сотенному угодно? — спокойный голос гнома был полон учтивости и уважения.

— Мы ищем вот этого человека. Не встречали?

— Нет, не видали, — после секундной паузы раздумья ответил гном.

— Не далее, как час назад, мы нашли вот это на месте какого-то страшного побоища.

"Что же он там нашел?" — недоумевал Мелт, не имея возможности выглянуть наружу.

— Мы обошли то место стороной, — невозмутимо ответил гном.

Зловещая тишина повисла над трактом. Не сказать, что сотник был слишком подозрительным, но гномов он вообще недолюбливал. Гномов много кто не любил, они вызывали крайне противоречивые чувства страха, невольного восхищения, презрительного пренебрежения и резкого любопытства. Люди восхищались их мастерством и физической силой, презирали, как презирают все покоренные народы, боялись, как боялись всех неразгаданных, непонятых до конца. Но когда у человека была возможность показать свое превосходство над гномами, он почти всегда пользовался ей, невольно унижая и, тем самым, озлобляя гномов.

— Обыскать повозки! — коротко приказал сотник.

— … - обреченно подумал капитан, закрывая глаза.

***

Верховный позволил себе слегка расслабиться. В мрачном будущем проскользнул лучик надежды. Совсем робкий, хилый лучик, но все же он слегка развеял мглу обреченности и неопределенности.

Три дня назад радостный Хранитель поведал о том, что след клинка нашелся. Великая Империя, именно там сейчас находился символ могущества зо-г-аров — Седой клинок. Слишком далеко, чтобы определить точное место, но тем не менее…

В тот же день десяток реголдов унес на себе Хранителя и девятерых его помощников. Атрилловые кольца, сделанные Роганом, обеспечивали полное сходство личин троллей с людьми. Лишь серые глаза с чуть странными зрачками могли выдать чересчур осведомленному человеку истину. Впрочем, некоторые имперские маги, отбросив мишуру заколдованных колец, тоже могли обнаружить обман. Но риск здесь неизбежен.

Да и в самом деле, что такое десять троллей в обмен на Седой Клинок? Это попросту мизерная, до безобразия мизерная цена. Верховный не раздумывая, дал бы в сто раз большую цену, и даже тогда чаши весов не уравнялись бы.

А Хранитель был хорошим магом… жалко было бы его потерять… Да и его помощники истинные мастера, но… Все же… Седой клинок…

***

Редко, очень редко пролетает какое-нибудь создание над черными водами Мертвого озера.

Уже немолодой, умудренный летами золотой дракон решил похвастать перед своей совсем юной подругой, вспомнить молодость. Он низко-низко полетел над озером, задевая кончиками крыльев поверхность воды. Самка благосклонно взирала на такие шалости, совершенно увлекшись этим пожилым, но таким привлекательным драконом.

Но вдруг словно что-то оборвалось: дракон изогнулся в невыносимой муке и упал в воду, беспомощно молотя хвостом направо и налево. Внезапно он совершенно затих, будто сжатый невидимой, но мощной лапой, и безвольно погрузился в пучину.

Самка покружила еще несколько часов, оплакивая своего возлюбленного, и улетела, в ужасе спеша прочь от этого невыносимо зловещего Мертвого озера.

Час спустя воды расступились, и из них решительно вылез, отряхиваясь, золотой дракон. Он как-то зловеще осмотрелся и улетел на юго-восток.

Глава 10

"… Место спокойненькое.

Тихонькое.

Ну?

Кажется — какое мне дело,

что где-то

в буре-мире

взяли и выдумали войну?"

Владимир Маяковский.

"Какие неудобные ограничения! — в который раз думал Аркин, пришпоривая коня. — Отчего смертные не могут пересекать Врата Миров? Совершенно странная вещь… Что-то тут должно быть, какая-нибудь зацепка, намек…"

Уже давно маги обнаружили, что перемещение в пространстве или, попросту говоря, телепортация, совершенно невозможна для смертного. Не удалось также и из других Миров возвращать людей, никто не знал, что с ними происходило при пересечении Врат Миров. Популярным считалось мнение, что при переходе существа через Исчезающий Мир, который неизменно служил перегородкой между всеми Мирами, терялись связи души и физической оболочки. Во всем многообразии новых связей душа "путалась" и человек попросту погибал. Эта теория подтверждалась тем, что у драконов, например, душа обнаружена не была. Впрочем, драконы — очень таинственные существа.

Для вызова Карх'ара Аркин придумал весьма оригинальный способ. Сначала он посылал Зов. Зов лишь воздействовал на дракона побудительно, но не нес сведений о координатах отправителя. Карх'ар его чувствовал и, ругая все на свете, отправлялся в условленное место, Аркин открывал Врата: вход — в установленном месте, выход — около него самого. Дракон нырял в них и оказывался рядом с магом. Можно было бы послать и информационный Зов, но это требовало огромных энергетических затрат, так получалось намного проще.

Прошла уже неделя после трудного поединка, но Аркин все никак не мог выбросить из головы того странного человека, который, похоже, мог с легкостью расплющить Аркина, стереть в порошок, но по какой-то неясной причине пытался лишь обезвредить, оглушить… Совершенно неестественное поведение для слуги Тьмы.

Эуритовый меч… Ну, если он действительно был лучшим выпускником Ордена Меча, о чем свидетельствовал амулет феникса, то для такого мастера вовсе неудивительно обладание столь раритетным оружием. И его глаза. Непрерывно пылающие каким-то ярким огнем… очень странные глаза.

Неуверенность и сумбур в мыслях были крайне несвойственны Аркину Ларну, тем не менее, он впервые в жизни сомневался в правильности своего поступка. Он даже злился на себя, а оттого лишь яростнее всаживал шпоры в бока коня, стремясь как можно быстрее удалиться от места схватки, которое люди еще долго будут считать "гиблым" местом и обходить стороной, да и Тракт будет отныне делать изрядный круг в обход покорёженной старой дороги.

Из седельной сумки торчала вычурная гарда эуритового клинка, а на дне валялся небрежно брошенный феникс. Внезапно амулет разгорелся нестерпимым огнем, прожег дыру в кожаной сумке и упал в дорожную пыль. Через пару секунд он уже был лишь чуть теплым и ничем не отличался от того знака, что дают лучшим выходцам Ордена Меча в Пограничном Королевстве. Всадник, не заметив потери, спокойно ускакал на восток.

Какой-то нищий склонился над фениксом: длинная седая борода, давно немытые космы еще более седых волос, согнутая временем тщедушная фигурка, худые костлявые руки, сжимающие простой сучковатый посох. Лишь странные пронзительно-желтые глаза живо блестели металлом из-под густых седых бровей. Нищий, кряхтя, нагнулся и поднял оброненный амулет. Короткое радужное сияние пробежало по нему, и феникс, лежащий в сухой морщинистой ладони, превратился в атакующего золотого дракона. Дрожащими руками старик повесил его себе на шею, тщательно упрятав за тряпки и лохмотья, служившие ему одеждой. Металлом блеснули желтые глаза, и старик пошел на восток, вслед за всадником, неожиданно помолодевшей, легкой походкой.

***

Император угрюмо читал ничего не значащие доклады наместников из различных городов. Там неизменно сообщалось, что все, в общем-то, благополучно, но вот поступления в казну падают, крестьяне нищают, разбойники совсем распоясались, но меры принимаются, ежедневно кого-то казнят. Торговый люд пошел бессовестный, налогов избегают, но в скором времени все будет совершенно исправлено, все необходимые указы изданы, распоряжения отданы, так что пусть император, его светлость, не беспокоятся.

"Словно под диктовку единого мерзавца писали!" — хмуро подумал император, отшвыривая очередной свиток, перевязанный золотой тесьмой.

Император все больше склонялся к мысли, что не он правит империей, а она управляет им. Неискренняя любезность наместников просматривалась все четче на фоне неудовлетворительных вестей из провинций. Кое-где крестьяне уже и бунтовать начали, один раз пять тысяч солдат понадобилось, чтобы устранить мятеж.

Уже давно император не издавал сколько-нибудь значимых указов, давно не предпринимал завоевательных походов. Ему осточертели никчемные и бесполезные приемы, торжества и бесконечные праздники, которые устраивались во дворце едва ли не два раза на неделе.

Он откинулся в кресле, заведя руки за голову, и задумался: какая-то мысль навязчиво кружилась около него, очень важная мысль, возможно, способная перевернуть его жизнь, но никак не хотела материализоваться.

В дверь рабочего кабинета осторожно постучали.

"Бояться пока еще… — с презрительным удовлетворением подумал император. — Уважение они давно порастеряли, а вот страх остался".

— Да! — крикнул он, принимая обычную позу.

Лайкон дар Вэнс, магистр внутренней безопасности, с почтением и достоинством вошел, тихо прикрыв за собой дверь.

— Мое почтение, Ваша Светлость, — он учтиво поклонился.

— Что привело тебя сюда в такой час? — начал первым император, по этикету он должен был всегда сказать первое слово, как бы давая разрешение на разговор.

— Дурные вести, Ваша Светлость. Разыскиваемый человек ушел и чуть ли не сотня хороших, если не лучших, агентов уничтожена.

— Обстоятельства? — коротко спросил правитель, скрывая свою злость и недовольство за непроницаемой холодностью.

— Отборный отряд из тридцати человек полностью погиб в Хульмском лесу при невыясненных обстоятельствах, все тела сожжены. А сотня наткнулась на горных гномов и там произошла непродолжительная схватка, которая закончилась плачевно: более половины отряда погибло.

— Где очевидцы? Когда это случилось?

— Только что гонец оттуда доложил лично мне. А случилось это три дня назад.

— Немедленно сюда!

— Простите, Ваша Светлость? — магистр согнулся в вопросительном поклоне.

— Привести сюда гонца, — сухо повторил император.

— Сию минуту, Ваша Светлость, — магистр спешно покинул кабинет и несколько минут вернулся, ведя за собой усталого запыленного солдата. Его шатало от усталости, на левой руке и щеке красовались свежие шрамы, но перед императором солдат бравурно вытянулся по струнке и смотрел прямо перед собой, подавляя дрожь.

— Имя, ранг, — коротко бросил император, с некоторым любопытством осматривая солдата, его всегда привлекало мужество и четкость.

— Марми Гудрин, рядовой специального отряда внутренней безопасности!

— Расскажи мне о том, что случилось у вас с гномами.

— Наш отряд повстречал обоз гномов на Северном Тракте. До этого мы проезжали по страшному месту, не иначе как там колдовали. Земля в воронках, воздух странный… Наш сотник там нашел гномьи клинки. Мы, значит, нагнали гномов, и сотник показал им портрет, спросил, не встречали ли они этого человека. Они отвечали, что не видели. Потом он показал им ножны и спросил, не знают ли они, кому принадлежат эти клинки. Гномы ответили, что не знают. Сотнику показалось это подозрительным, и он отдал приказ обыскать повозки. Половина отряда тут же начала обыск, и когда один из наших прокричал "Вот он!" старший гном что-то заорал на своем гортанном наречье и все гномы мгновенно похватали топоры и кинжалы, в ту же секунду прикончив три десятка из нашего отряда. Наши рапиры ломались об их топоры, а их кольчуга была совершенно непробиваема. Потеряв еще два десятка, сотник отдал приказ об отступлении.

Гномы тогда схватились за арбалеты и их болты нагнали еще десятерых, и сотник тоже остался там. Ох, и дальнобойные у них арбалеты! Потом десятник направил меня в столицу.

— А тот человек, которого вы искали?

— Да, он был там. В разгаре схватки он выскочил из повозки и уложил двоих наших ребят голыми руками.

— А гномы?

— Четверых, вроде, мы убили. Ну, еще шестеро, не меньше, были ранены.

Император нахмурился и махнул рукой. Солдат развернулся и четкой походкой покинул кабинет.

— Откуда эти гномы?

— По описанию мы выяснили, что руководил ими Стар, сын Крона. Он из Вартовых гор, один из Совета Племен.

— Значит, Вартовые горы… — прошептал император. Это событие было последней каплей, злость и ярость едва не хлынули через край, лишь неимоверным усилием воли император сдержался, только скрежетнув зубами и до боли сжав левую руку в кулак.

Через мгновение он порывисто встал и покинул кабинет. Алая мантия водопадом крови ниспадала с его плеч, а в глазах, полных холодной ярости, легко можно было прочитать страшное, но, неизвестно почему, манящее к себе слово: "Война!"

Засуетились посыльные, разбегаясь с поручениями к полковым командирам, в страхе перешептывались придворные, гадая, сколько войска возьмет император и попадут ли они в число призванных.

Через несколько дней пятьдесят тысяч, весь цвет пехоты имперской армии, в сопровождении десятка боевых магов и тысячи кавалеристов, взятых "на всякий случай", скорым маршем двинулись на Вартовые горы. Сам император возглавлял армию. А в Вартовых горах проживало не более шести тысяч гномов, способных стать в хирд.

***

Тусклое утро вырывало запад империи из лап ночи. Скучное солнце, позевывая, неспешно встало, пробираясь между туч, отплевывалось робкими, застенчивыми лучами. Тяжелый, словно уставший, ветер лениво трепал деревья. Воздух был неестественно густ, возможно, из-за клочьев тумана, быстро таящих под солнцем.

— Похмельная погода, — метко заметил Стар, попыхивая трубкой. — Словно после празднества отходит.

— Какой уж тут праздник, — мрачно буркнул Мелт, вглядываясь в мутный горизонт. — Что-то гор не видно, ты же говорил, что сегодня они покажутся.

— Вестимо не видать… Туман, — Стар пожал плечом. — Вот к полудню рассеется, тогда и покажутся. А ты не суетись, не суетись, — важно отсоветовал гном. — Не поспеют за нами, уж далече мы отошли. Через сутки, небось, уже и в подгорном царстве будем.

— Хорошо бы, — пробурчал капитан, поежившись. Сырой и холодный ночной воздух еще не успел прогреться под редкими солнечными лучами.

Мелт отвратительно себя чувствовал. Он был сильным человеком, но все навалившееся на него, град, мягко говоря, странных впечатлений и событий не мог не отразиться на психике нормального среднестатистического жителя Земли. Конечно, капитан космической разведки проходил специальную подготовку, много чего повидал, но такое… Ладно, черт с ними, с этими сказочными созданиями: гномы, драконы — они словно сошли со страниц детских историй века девятнадцатого-двадцатого. Но маги… это было уже чересчур. Совершенно непонятно, с какой стороны ждать удара и вообще каким будет этот удар? Если маг умел хотя бы половину того, что он мог в сказках, то бластером тут делу не поможешь… А неопределенность капитан недолюбливал. Едва ли не самое гнетущее действие на него оказывала именно неопределенность. Ну, а будущее и вовсе покрывал сплошной туман. Как жить в этом мире, что здесь понятия обычной земной жизни, что здесь добро, а что зло? Он мало знал об этой планете, почти ничего о нравах, абсолютно ничего о магии. Капитану было неловко от своей неосведомленности, его настораживала неопределенность и заставляло сомневаться будущее.

Его ищут агенты империи, хотя он до этого вообще людей не встречал, его охранял какой-то слишком странный человек, вот сейчас гномы схватились с имперским отрядом исключительно ради него! В какую игру он втянут? Что здесь вообще происходит? Какое, черт возьми, всем до него дело?

Капитан не находил ответов ни на один из этих вопросов. Его постоянно мучили невероятные предпосылки гибели крейсера. "Полный бред!" — таким было завершение любой логической цепочки, которую пытался выстроить капитан. Но даже это завершение было слишком мягким, этот бред тянул на абсолютный и непревзойденный.

Мелт с трудом отбросил тяжелые мысли, отъехал к повозкам и глянул на Корни. Еще вчера юноша был без сознания, хотя автодоктор констатировал явную стабилизацию состояния и прогнозировал относительное выздоровление через неделю, а сегодня Корни пришел в себя и выглядел на удивление живо. Он с аппетитом позавтракал, совершенно не жаловался на боль и сейчас со скукой смотрел вдаль.

— Как ты, Корни? — поинтересовался Мелт.

— Да здоров я! Здоров! — с запалом ответил юноша. — Можно я на пони пересяду?

— Погоди, Корни, еще вчера ты без сознания лежал. Окрепни, наберись сил…

— Каких еще сил? — обиженно насупился он. — Хотите, я вот ту доску сломаю? — с внезапным вдохновением Корни рубанул кулаком по внушительной доске в борту телеги. Доска с громким хрустом надломилась, слегка перекосившись.

— Вот! — с нескрываемой гордостью сказал Корни, поглаживая слегка ушибленную руку.

Мелт с некоторым недоверием и смешанным чувством страха посмотрел на широко улыбавшегося юношу и послал УПИКу мысленный импульс:

"Состояние?"

"Тридцати процентное восстановление кожного покрова, все последствия болевого шока полностью устранены. Организм вырабатывает неизвестный гормон, метаболизм ускорился, цикл Креббса ускорился в два с половиной раза. Происходит наращивание костной и мышечной ткани, наблюдается некоторая нехватка питательных веществ".

Капитан едва не упал с пони — такого он еще не видел.

"Скорость прироста мышц?"

"Два грамма в час".

"Это ж сколько ему еды надо…" — с ужасом подумал Мелт.

Словно в подтверждение его слов, Корни достал здоровый каравай хлеба и, не долго думая, умял его.

"Так он что, здоров?"

"Организм функционирует на пять процентов лучше, чем до получения ожогов. Никаких последствий, кроме остаточных пораженных участков кожи, нет".

— Так я пересяду на пони? — переспросил Корни.

Капитан лишь тупо кивнул головой.

"Что за идиотская планета! Что здесь вообще происходит?!" — Мелта не покидало ощущение какой-то ирреальности, неправдоподобности, фарса. Обычная логика была неприменима к этому миру, а другой капитан не знал. Обычные категории Земли: добро-зло, хорошо-плохо не имели четких границ. Ноль и единица пасовали перед сложным понятием "никак". Хорошо это или плохо? Но это было "никак", ни то, ни другое, а для бинарной логики была поставлена неразрешимая задача. Нечеткие, размытые понятия требовали нечеткой логики, но капитан не был знаком с этим новым направлением земной науки, а оттого чрезмерно страдал, не в силах понять, что же в этом мире добро и зло, да и есть ли они здесь вообще. Ну, а магия и вовсе "вырубала" последние магические цепочки, коверкала звенья в них, неимоверно запутывала и обрывала в самых неожиданных местах. Оттого и вырывалось время от времени их уст капитана:

— Бред! Полный бред!..

***

Десять высоких фигур в серых потрепанных рясах устало брели по Хульмскому Тракту в сторону столицы, до которой оставалось несколько дней ходу. Низко надвинутые капюшоны полностью закрывали лица путников, сучковатые посохи с железными наконечниками глухо стучали о стертые камни, путники как-то коряво горбились, но все равно их рост был приличным. Лишь северные провинции могли похвастать такими великанами.

Хранитель недовольно поморщился — навстречу неторопливо ехал очередной патруль, около столицы они ездили чаще. Пятеро хорошо вооруженных всадников остановились около путников, что-то подозрительными показались они пожилому десятнику, начальнику патруля.

— Кто вы, граждане? — спросил он.

Хранитель откинул капюшон и равнодушным взглядом фанатичного секстанта посмотрел на десятника:

— Мы из Юма, идем в столицу.

— Причина вашего столь дальнего путешествия? — десятник склонил голову набок.

— Учитель ждет нас там. Это воля Haarhneer'ha, — Хранитель молитвенно провел ладонью по лбу.

Десятник пристально всматривался в его лицо.

"Почему он так смотрит? — сумбуром метались мысли в голове Хранителя. — Неужели заподозрил? Три патруля спокойно пропустили… Неужели он знает? Но ведь это такая мелкая деталь! Если он догадается…" — Хранитель непроизвольно поморщился.

Десятник догадался. Его рука медленно и незаметно для многих потянулась к мечу, но Хранитель заметил. Он коротко вскрикнул, и в тот же миг десяток метательных ножей стальными взблесками впились в незащищенные шеи солдат.

Тролли аккуратно вынули ножи из тел и быстро свернули в ближайший лесок, на дороге больше оставаться было нельзя. Хранитель остановился и достал небольшое плоское зеркало из отполированного атрилла. Поверхность металла словно затянулась туманной пленкой, потом пошла черными пятнами и через минуту, сквозь пелену блеклого сумрака на Хранителя взирал Верховный.

— Мы нашли след, клинок в столице или на пути туда, — Хранитель понизил голос, словно боялся, что кто-нибудь подслушает. — Только что пришлось ликвидировать имперский патруль. Десятник что-то заподозрил.

Верховный нахмурился:

— Идите лесами и мелкими дорогами. У вас есть подробная карта. Непременно будут искать убийц, все патрули усилят. Нельзя ставить под угрозу цель миссии.

— Повинуюсь, Верховный, — Хранитель поклонился, словно был в Зале Совета.

Верховный коротко кивнул и исчез.

"Ненавижу леса! — с отвращением подумал Хранитель, пряча зеркало. Отряд пошел дальше, продираясь через основательно поросший кустарником лес. Для горных троллей лес — все равно, что болото для человека — сплошная мука.

Главный Хранитель не видел, как нищий старик остановился на секунду возле трупов пяти солдат, презрительно скривил губы, осмотрел раны и, проворно стуча посохом, быстро пошел дальше, на восток.

***

"О, еще и эта война! — раздраженно подумал старик в голубой рясе, устало падая в роскошное кресло. — Не хватало еще, чтобы этот недалекий правитель перерезал всех горных гномов! Нет, это уже совсем скверно, междоусобицы до добра не доводят, тем более теперь".

Старик устал. Он устал от бесконечных попыток что-то изменить, все неизменно рушилось и текло совсем в противоположном направлении: "Этот кретин, ослепший от своего любимого света, этот… недалекий болван, тоже мне, Белый Единорог! Тьфу! — старик не удержался и зло сплюнул. — Стереть бы его в мелкую пыль, да нельзя… Проклятье! Невероятно трудно сдержаться! Но… нельзя… м-да… А тут еще и император глупость сморозил. Война! Против кого? Против верных в прошлом союзников, горных гномов! Тьфу! — старик снова сплюнул, но уже, скорее, просто по привычке. — Что за мир! Сплошные дураки и сволочи вокруг! А я ничего не могу… мизер!"

Он устало прикрыл глаза. Старик не мог сердиться долго, вся его натура не могла долго удерживать злость. Тем более, надо что-то делать. Но что?

***

— Вот, мотай на ус, внучек. Создается впечатление, что войны — любимое занятие людей. Куда ни кинь око — везде сражаются. Потому их надо знать досконально.

"… Война бывает разная. Есть тщательно взращиваемые войны, когда она долго готовится, ее все холят и замечательно подкармливают, говоря всякие хорошие напутственные слова. Когда такая война созревает — это страшная вещь. Она совершенно хладнокровна и беспощадна, она твердо знает, чего хочет, и добивается этого любыми способами, особо не считаясь с потерями и даже с самой собой. Взращивание такой войны — целое искусство. Тех, кто умеет это делать, называют харизматическими тоталитарными лидерами.

Еще есть импульсивные, резкие войны. Они совершенно непоследовательны, часто меняют свои цели и идеалы, иногда даже и вовсе поворачиваясь вспять. Такая война легко ранима, она, вроде бы, даже сердобольна, но это лишь маска, за которой скрывается не желание как-то помочь, а просто желание поразвлечься или вообще никакого желания, так, проба сил. Импульсивные войны долго не живут, они никогда не перерастают в глобальные. В случае, если боевые действия грозят затянуться, война хиреет и медленно угасает, такова уж ее доля.

Как ни странно, бывают даже милосердные войны, но только в сказках и крайне недостоверных древних легендах. Настоящая же война принципиально презирает милосердие. Милосердие — это слабость… Какая же слабость на войне? От слабости война медленно умирает.

А еще бывают бескровные войны. Ну, не то, чтобы войны… так, по мелочи. Это когда с одной стороны маги боевые воюют. Тогда ни капли крови, только зажаренные трупы, иногда, правда, и кровь проступает, но уж очень редко, когда магу с огнем лень возиться.

Война, конечно, дело благородное, но до чего противное…"

Глава 11

"… Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья…"

Николай Гумилев.

Аркин зло осматривал обугленную дыру в форме феникса на дне своей сумки. "Проклятье! — думал он, ощупывая края дыры. — Не такой простой оказался этот феникс, видно, не из Ордена Меча. Почему я не проверил его тщательнее? Но на первый-то взгляд ничего особенного не было…"

Аркин сплюнул, что было ему крайне несвойственно, и подошел к дому Белого Единорога. Лысый старик с орлиным профилем выглядел крайне недовольным.

— Проходи, — коротко бросил он Аркину, самолично распахнув дверь.

Усевшись в кожаное кресло сумрачной прохладной библиотеки, Аркин расслабленно вытянул ноги, блаженно откинувшись на мягкую спинку. Эркон дар Строрк кряхтя уселся напротив. На несколько минут воцарилось какое-то странное, утомленное что ли, молчание.

— Ты его убил, не так ли? — через силу спросил старик, прикрывая глаза.

— Да, учитель. Карх'ар помог, это мой дракон, — упредительно пояснил Аркин. Он что-то не мог понять такого напряженного, даже истощенного тона Белого Единорога.

— Жаль… — тихо прошептал старик, сморщив губы.

— Но… — Аркин не находил слов, лишь тупо смотрел на учителя. Ему хотелось крикнуть, что он сам дал приказ, что ему вовсе не хотелось убивать этого человека, что даже его дракон что-то почувствовал, но слова застряли в горле горячим твердым комком, он только время от времени приоткрывал рот, словно выброшенная на берег рыбина.

— Да знаю я все… — раздраженно нахмурился старик, отметая жестом возможные упреки. — Этот человек, его звали Сэйман ар-Стальк, он совсем не то, что я подумал.

— Но… но кто? — наконец сумел выдавить слово Аркин.

— Не знаю точно, но несмотря на Тьму, окружающую его фигуру, он служит Свету.

— Но… но как?

— Что, как я узнал? — старик печально усмехнулся. — Вчера я смог, наконец, точно проследить его нить судьбы… серая, но к свету…

— М-м-м… — простонал Аркин, хватаясь за голову.

— Думаешь, мне легко? — грустно сказал старик. — Сейчас вообще неизвестно, что происходит, сплошная кутерьма… — он покачал головой.

— Но можно-то хоть узнать о нем побольше?

— Узнать, конечно, можно, но зачем? Уже поздно…

— Ну, неужели вам не интересно, что же это был за человек? Почему он обращен к Свету, несмотря на такое странное обрамление?

— Он не человек… — старик уж совсем обреченно закрыл глаза.

— А кто? — непонимающе округлил глаза Аркин.

— Не знаю…

— Но надо же выяснить!

— Попробуй…

— Но зацепки? Как же я буду искать?

— Давай подумаем вместе, — в печальных глазах старого мага проскользнул интерес. — Что-нибудь осталось после него?

— Да, феникс… — Аркин помрачнел, — но я его потерял, он прожег дыру в сумке и выпал.

— Загадочный феникс… Это такие дают в Ордене Меча?

— Да, именно такой. И еще меч остался, эуритовый.

— Эуритовый? — недоверчиво переспросил старик.

— Точно! Он там, в сумке остался.

— Эуритовый меч и амулет феникса, крайне странный… м-да… Феникс не из Ордена Меча, это точно, а вот на меч надо бы взглянуть.

— Я сейчас, — кивнул Аркин, выбегая из библиотеки.

Через минуту он вернулся и протянул старику меч в черных ножнах. Эркон задумчиво осмотрел его, непрерывно бормоча под нос:

— Что за ерунда… ничего не понимаю… структуры нет… эффектов нет… основа есть… ерунда какая-то! Где функциональная формация? Где астральные зависимости? Бред…

— Что? Я что-то просмотрел? — настороженно спросил Аркин.

— То ли этот клинок недоделан, то ли его ковал дилетант в магии. Понимаешь, — Эркон критически взвесил клинок в руке, — тут совершенно нет четкой структуры, есть начальная, так сказать, принципиальная магическая основа, но никаких надстроек, продвинутых эффектов я не вижу. Да и то, что есть, уж больно хаотично. Ну, вроде бы какой-нибудь ледяной шарик этот меч способен выдать, а так… — старик поморщился, — игрушка… Эурит, конечно, вещь ценная, лучшего материала для меча не придумаешь, но исполнение оставляет желать лучшего.

— Вот и я точно так же подумал, — поддакнул Аркин.

— М-да, остается амулет… феникс… совершенно никаких намеков, мертвое дело, — Эркон скептически покачал головой.

— Но должно же быть хоть что-то! — с легким оттенком возмущения Аркин ударил ладонью по ручке кресла.

— Нет, — старик встал и прошелся вокруг. — Вовсе не обязательно. Можно, конечно, просмотреть рукописи в библиотеке, возможно, там всплывет имя Сэймана ар-Сталька, но это маловероятно.

— Надо попробовать, — рассудительно кивнул Аркин.

— Вот и попробуй, сходи в Академическую библиотеку, поищи… Я тоже постараюсь прояснить кое-что по своим каналам, но это сейчас не первостепенной важности дело.

— Ну, тогда я пойду? — молодой маг неловко поднялся.

— Иди, — кивнул Эркон. — Забери меч, можешь его к своей коллекции прибавить.

— Конечно, — Аркин радостно улыбнулся. — У меня пока в ней нет ни одного эуритового клинка.

Старик тоже отечески улыбнулся в ответ, и Аркин ушел, ни на секунду не переставая думать об ар-Стальке. Он вскочил в седло и отправился к дому, где он жил вместе со своим другом Фелинаром, неплохим, но пока еще неизвестным магом-целителем. Вообще молодым волшебникам было непросто вклиниваться в области, уже давно поделенные между многоопытными авторитетными магами, впрочем, Фелинар был талантлив и достаточно честолюбив, чтобы пробить себе дорогу.

Фелинара дома не было, и Аркин не задерживался. Он лишь сменил одежду и аккуратно повесил трофейный клинок на стенку, где уже и так находилось не менее дюжины великолепных образчиков искусства оружейников. Аркин любовно осмотрел свою коллекцию и ушел, оставив другу сообщение.

***

Глухо заскрипели тяжелые, отливающие синевой стальные ворота в подгорное царство. Стар назвал второй пароль и десяток закованных в броню стражников расступились, пропуская небольшой отряд.

Огромный туннель уходил вглубь горы, мягко переливаясь светящимися фиолетовым архольтовыми вставками. Поразительно гладкий, полированный до блеска пол был непривычно скользким, обманчивым, но пони, видно, были хорошо с ним знакомы и шли уверенно. Потолок терялся в тусклом полумраке, а вдоль всего туннеля шло множество ответвлений, узких и мрачных.

Мелту стало не по себе, его угнетало подземелье, хотя какого-то чувства страха он не испытывал, скорее чисто инстинктивное ощущение, присущее любому человеку.

Снующие повсюду гномы почти не обращали внимания на отряд, изредка скользнут взглядом с оттенком легкого любопытства и тотчас потеряют всякий интерес, спеша по своим делам. Казалось, что люди были нередкими посетителями подгорного царства, по крайней мере, они не вызывали удивления.

Часа четыре тянулся один длинный однообразный туннель, а потом как-то неожиданно пространство расступилось и взгляду Мелта открылся удивительный город, вырубленный прямо в толще горы. Однообразные дома с крышами, плавно перетекающими в каменный свод над городом, отсутствие окон и каких бы то ни было украшений непременно сделали бы город мрачным, если бы не великолепный сияющий прозрачным золотым светом потолок. Суровые коробки слепых домов, строгими рядами выстроившихся в кварталы, словно преображались, не казались такими мрачными, лишь мягкий золотистый свет касался их. Беспечно играл свет на граните стен, бликуя на полупрозрачных вкраплениях кварца.

Мелт застыл, заворожено глядя на этот большой светящийся муравейник.

— Добро пожаловать в Реркрюн, второй по величине и первый по красоте город среди всего подгорного царства, — Стар горделиво повел рукой.

— Да-а-а, — выдохнул Мелт. — Захватывающее зрелище.

— А то как же? — усмехнулся Стар. — Небось, древние предки-то толк знали в градостроении.

— А отчего своды светятся?

— Архольт там особый, редкой породы, надо сказать, архольт. Такого втридорога с руками оторвали бы в империи, но мы его не продадим, нет.

— Архольт — это что, минерал?

— Минерал? — переспросил Стар. — Вот уж не знаю. Камень просто… Сейчас ко мне в дом пойдем. Вы там передохнете, а я по делам пойду.

Минут через пять они подъехали к дому с внушительной деревянной дверью, что считалось роскошью среди гномов. Стар постучал в дверь и спустя полминуты послышались шаркающие шаги и раздраженное бормотание:

— Кто тут ищо посреди ночи бродит по елитным кварталам! Моментом подняли, едва заснул, забери их шлак!

— Открывай, Радриг, это я! — пробасил Стар, ухмыляясь в бороду.

— Ох ты! Почтенный Стар, — засуетился слуга, открывая дверь. — А я то уж, старый, недобрым словом вас помянул, уж не гневайтесь! Проходите.

— Здорово, Радриг! — Стар хлопнул старого гнома по плечу. — Как дела в Реркрюне?

— Ох, теперича дела прескверные, — заворчал Радриг, качая головой в засаленном колпаке. — Всеобщий сбор король объявил. Война, говорят гномы знающие, будет.

— Что? — Стар удивленно вздернул брови. — Война?! С кем?!

— Вот и я говорю, неотрадно это!.. Император то людской окончательно запал на гномов: подати ему плати, пошлину ему плати, налоги с товара плати, ездовые плати… Это где ж видано, чтобы гном так разорялся?! Хуже некуда! — словно не расслышав вопрос, причитал старый гном.

— С кем война? — настойчиво повторил Стар.

— А! Война то? Да император, сказывают, поход супротив нас затеял. Мало, видать, ему денег наших…

— Из-за чего война?

— Да шлак его разберет… Всяко разно сказывают, а все невпопад…

— Принимай гостей, а я пойду разузнаю все.

— Ага, непременно, — закивал Радриг.

— Вот и ладно, — степенно сказал Стар, покидая дом.

Единственным зданием, отличающимся от всех остальных, был королевский дворец, совершенно круглой формы с редкими окнами-бойницами, он находился ровно в центре столицы подземного королевства Вартовых гор. Громадная стальная дверь с золотыми вставками и сияющими льдом алмазами была высотой в пять ростов Стара. Небольшой серебряный колокольчик висел около двери. Стар дернул цепочку, мелодичный звон разнесся по округе, заставляя гномов молитвенно поглаживать бороды: колокольчик был одним из символов королевской власти.

Минуты через две дверь бесшумно отворилась и из дворца не спеша вышел важный гном с широченной окладистой бородой. Расшитый золотом темно-серый кафтан и кричащий красный колпак свидетельствовали, что перед Старом стоял дальний приближенный короля.

— Стар, сын Крона, просит аудиенции, — сказал Стар, скрестив руки на груди.

— Повод? — коротко бросил приближенный.

— Сведения государственной важности, — уклончиво ответил Стар.

Приближенный гном недоброжелательно взглянул на Стара, но ничего не сказал и скрылся в глубине дворца.

Прошло минут десять, прежде чем ворота открылись вновь. На этот раз вышел гном в черном колпаке и ярко-красном кафтане, массивная золотая цепь выглядывала из-под длинной бороды до колен. Весь гордый независимый облик говорил о том, что этот гном принадлежит к избранной прослойке коротких приближенных. Он спесиво изучил Стара взглядом и кивнул головой:

— Прошу, его величество примет вас.

Внутреннее убранство дворца разительно отличалось от аскетичного фасада: множество светящихся колонн, перевитых золотом и серебром; высокие потолки покрывали немудреные но привлекательные фрески древних баталий; вдоль стен развешенное оружие гармонировало с закованными в сталь доспеха рыцарями гномьего хирда; но больше всего поражал полупрозрачный пол, внутри которого словно горело кровавое жадное пламя. Те, кто впервые попадал в дворец, поначалу боялись ступить на кажущийся зыбким и нестерпимо горячим пол, и их первые шаги были осторожными, вкрадчивыми, посетитель невольно становился покладистее и мягче. Только первый император, впервые посетив дворец для заключения Великого Союза, как называли его гномы, с легкомысленным хладнокровием переступил порог.

В сотый раз проходя по коридорам дворца, Стар не уставал восхищаться великолепию и мастерству лучших представителей его расы. Бесчисленные двери бесшумно открывались при приближении посетителя, стражники салютовали уважаемому гному. Наконец распахнулась последняя дверь и Стар вошел в Тронный Зал.

Полумрак Зала давил на входящего. По всем стенам висели портреты великих королей, но это были не обыкновенные портреты на холсте, а вырубленные в твердом граните искусными мастерами. Украшенные драгоценными камнями и металлами, они практически не отличались от оригинала. Изящная подсветка архольтом создавала ощущение, что несколько десятков взглядов пронзают вошедшего насквозь немигающими глазами. Каждый, кто впервые попадал в Тронный Зал, испытывал чувство благоговения под тяжелыми взглядами могучих правителей.

Массивный каменный трон окружали шесть рыцарей в элитных атрилловых доспехах. Широкая дорожка из золотых пластин вела от входа к трону. На троне восседал могучего телосложения гном, не сказать, чтобы старый, скорее средних лет. Стальная корона в пылающим гарлонгом в центре, длинная полуседая борода с вплетенными нитями серебра, тусклые блестящие глаза какого-то непонятного серо-голубого цвета. Король-под-горой устало смотрел на вошедшего, и на его губах играла легкая печальная усмешка.

Над троном висел огромный боевой топор с резной рукоятью их реликтового дерева крил, с помощью нехитрых чар, которые под силу практически любому непосвященному, такой топор никогда не выскальзывал из рук в бою. Иссиня-черное лезвие, сделанное из забытого, затерянного секрета сверхудачного сплава, мрачно отражало свет архольта. Древние умельцы сделали этот топор, а теперь секрет утерян, видимо, навсегда. Сколько времени потратили лучшие современные оружейники, но даже приблизиться к этому сплаву не смогли, а ведь он был не слишком тяжелым по составляющим, хотя пробивал даже атрилловые доспехи. Только вот поднять и свободно орудовать этим топором мог только один гном — король-под-горой. Кое-кто мог несколько минут работать им, но неуклюже и с огромным трудом, а король, казалось, обладал чудовищной силой, потому что часами мог упражняться с Карадрагом, так звали знаменитый топор, символ могущества гномов.

Стар поклонился строго по этикету — кончик его бороды коснулся пола.

— Приветствую тебя, почтенный Стар. Какие вести ты принес подгорному престолу? — в холодном голосе короля чувствовался легкий оттенок неприязни, Стар сразу напрягся, готовясь к возможным, но совершенно непонятным для него неприятностям.

— Владыка, у меня есть тревожные сведения об Сэймане ар-Стальке.

— Он мертв, — коротко, словно стремительным выпадом, резанул король.

— Мертв?.. — у Стара едва не покосились ноги от такой неожиданной вести. — Но он же… он чрезвычайно силен!

— Тем не менее, он мертв. Зелитарь, который он оставил мне, несколько дней назад рассыпался в прах, предварительно окрасившись черным, — король чуть сдвинул брови.

— Ходят слухи, что император начал войну…

— Да, это так. И тому причиной ты.

— Что?! — у Стара перехватило дыхание. — Я?!

— Мы не уверены в точности сведений, но император, видно, пришел в ярость от того, что его элитный отряд уничтожен горсткой гномов, — несмотря на всю холодность и недовольство, в голосе короля чувствовалась гордость за свой народ. — Через несколько дней у подножья Вартовых гор будет стоять пятидесятитысячная армия, причем во главе — сам император, а сопровождают его, заметь, боевые маги.

Стар побледнел и опустил глаза. В его мозгу не укладывалось, с чего бы это императору начинать войну из-за мелкой стычки, пусть даже проигранной. Ну, потребовал бы выдачи или хотя бы наказания инициаторов и все, а то — война!

— Я принял решение покинуть наши горы и идти в Стальковые. Там нас примут, путь через Южное Междуречье будет нелегким. А теперь объясни-ка мне, как так случилось, что ты отдал приказ о нападении на имперский отряд? — король сузил глаза.

— Я расскажу по порядку. В Стоке мы ждали Сэймана, но он не явился, тогда я отдал приказ вернуться в горы. Не более чем в дне пути от Стока дорога была страшно изуродована магией, огромные оплавленные воронки, выжженная земля и смерть, буквально пропитала воздух. Мы обходили это место стороной, когда заметили на обочине странного человека с мальчонкой на коленях, лицо и руки мальчика страшно обгорели, и человек попросил нас доставить их на ближайший хутор. Я согласился, а потом выяснилось, что он шел с Сэйманом ар-Стальком к нам в горы, но по дороге им встретился дракон с боевым магом. Дракон отнес его и мальчика далеко в лес, а когда они вернулись, то увидели лишь страшное место и никаких следов или знаков, свидетельствующих о том, что ар-Стальк жив. Потом какая-то магическая сила, возможно, простой рудимент, ударила по Корни, так зовут того мальчика, а человека, кстати, звать Мелтом. Мы прошли совсем немного, как нас остановил имперский отряд. Сотник показал портрет Мелта и спросил, не видели ли мы его. А потом приказал обыскать обоз… Владыка! Я не мог предать друзей ар-Сталька! Вели меня казнить, коли желаешь, но предательство друзей для меня хуже смерти.

Король задумчиво пожевал губами, потом вздохнул и молвил:

— М-да… гномы никогда не предают друзей. Оттого мы никогда не станем властителями мира, оттого приходиться платить пошлины и налоги, оттого-то мы и являемся лучшими союзниками… Что ж, ты не виноват, Стар, сын Крона, а Карадраг пока с нами… Завтра будешь здесь. Состоится военный совет. Надо обсудить план отхода.

— Слушаю, Владыка, — Стар поклонился.

— Аудиенция окончена.

***

Имперское войско приближалось к восточной оконечности Вартовых гор. Гремели доспехами панцирные пехотинцы, весело перебрасываясь грубоватыми солдатскими шуточками, зычными чуть хриплыми голосами крыли десятники, подгоняя нерасторопных, гордо и важно ступали кони рыцарей, а несшие на себе боевых магов и вовсе спесиво всхрапывали, словно осознавая свое превосходство.

Император, сменив опостылевший парадный камзол на стальной панцирь, хмуро поглядывал на свою армию. Он не терпел бездействия, и время, проводимое им во дворце, гнетуще воздействовало на него. Охота быстро наскучила и перестала доставлять удовольствие, балы и напудренная лесть придворных выводили из себя, особенно император презирал заискивающихся мужчин, он едва сдерживался, но внешне казалось, что правитель совершенно непроницаем и холоден, лишь его верный слуга, карлик Гунли, действительно знал, чего стоила императору сдержанность. Долго так продолжаться не могло, либо что-нибудь должно было произойти, либо злость, накопленная императором, выплеснулась бы на придворных и приближенных. Но к их счастью гномы совершили поступок, который наверняка сошел бы им с рук при иных обстоятельствах, но сейчас император был на грани.

Война будоражила кровь, чего так давно не испытывал правитель огромной, практически неуправляемой империи. Пятьдесят тысяч панцирных пехотинцев услаждали утомленный роскошью взгляд. Десяток ехавших рядом боевых магов внушал какое-то странное чувство непреклонной, абсолютной уверенности в легкой победе. Все, вроде бы, было великолепно, но императора не покидало ощущение опасности, казалось бы, совершенно необоснованное и искусственное, но все же…

Путники и обозы немедленно сворачивали с Хульмского Тракта, едва завидя авангард армии. В страхе забились поглубже в леса местные разбойники. Даже природа, казалось, затихала при приближении тяжелой, гремящей доспехами, панцирной пехоты. Во все концы империи шли вести о войне. Это слово повторялось на каждом базарном месте, в каждом забитом кабаке, в любой торговой лавке. Люди, смакуя, выговаривали его, пытаясь успокоить самих себя показной пренебрежительностью, но в глубине души они боялись, безотчетный, впитанный с кровью предков страх войны оплетал душу прочной сетью, и только избранные могли с легкостью разрывать ее, они-то и становились истинными воинами, блестящими командирами. А простые люди боялись.

" Конец гномам!" — сокрушенно вздыхали крестьяне, где теперь им было взять практически вечных топоров, лемехов, лопат и прочий инструмент. "Конец гномам!" — радостно потирали руки кузнецы, теперь спрос на их продукцию неминуемо должен был возрасти. "Конец гномам" — бесстрастно заявляли чиновники. Им-то действительно было все равно. Ни один человек в империи… Да что там! Ни один осведомленный гном не верил в победу немногочисленного подгорного войска.

Смеркалось. Армия подходила к Вартовым горам, и император отдал приказ разбить лагерь. Единственный вход в подгорное царство был далеко на западе, недельный переход отделял имперскую армию от стальных ворот величиной с добрый жилой дом. Император, ложась на чуть жестковатую походную кровать, подумал, что неделя — это не так уж много, когда речь идет о войне. Он вспомнил о дочери, о том странном человеке, которого до сих пор не удалось найти, и бессильно скрежетнул зубами. Лапы сна мягко выхватили их головы все мысли, опустошили мозг, и император заснул…

Разноцветные пятна замелькали перед закрытыми глазами, голова как-то странно вибрировала и ужасно болела, он не ощущал тела, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Мысли, странные мысли о смерти лихорадочно метались, ища ответ на неразрешимый вопрос: "Что случилось?"

Внезапно взгляд прояснился и большое поле без единого деревца величественно выплыло из ниоткуда. Смотреть и мыслить — вот и все, на что был способен сейчас император.

На поле друг перед другом выстроились две огромные армии. В одной стояли четыре хирда гномов, кавалерийские полки Пограничного Королевства, панцирная пехота и конница империи, на двух небольших холмах организованными группами стояли лучники. Перед выстроенными полками на гарцующем коне величественно двигался всадник. Подбитый алым черный плащ, накинутый поверх кирасы, развевался на сильном ветру, конь недовольно всхрапывал, когда всадник резко натягивал поводья и заговаривал со стоящими в строю солдатами. Черный дракон, пронзенный двуручным мечом, выделялся на блестящей кирасе. Взгляд императора плавно приблизился, и он узнал в этом всаднике себя…

Потом ему показали другую армию: огромные твари в полных доспехах с длинными мечами, какие-то странные ломанные хирды темных гномов со злобными красными глазками, полчища здоровенных черных орков и чуть менее сильных серых, небольшой отряд сутулых фигур в грязно-коричневых плащах, несметное число герров, совершенно непримиримых прежде племен, и над всем этим воинством высоченная фигура в просторном голубом балахоне.

В повелительном жесте взметнулась костлявая рука, злорадно сверкнули утопленные в обтянутом серой кожей черепе небесно-голубые глаза и громада скалящихся, рычащих и выкрикивающих победоносные лозунги существ ринулись вперед.

Десяток имперских магов, объединив усилия, сотворили огромное огненное кольцо вокруг атакующих, но оно с тихим шипением разбилось о бледно-голубое свечение, окутавшее каждого воина противника. Заклятие Временной Петли не удалось, заклятие локального схлопывания пространства провалилось. Казалось, что через голубое свечение не могло проникнуть ни одно заклятье. Устремились ввысь стрелы и арбалетные болты, сопровождающиеся оценивающими взглядами стрелков, бессильно падали на землю рядом с неприятелем. Враг приближался. Копейщики сомкнули ряды, выставив длинные пики, но наконечники плавились и стекали на землю при соприкосновении с голубым сиянием. Мечи и секиры поднимались и опускались лишь для того, чтобы бессильно скользнуть по неуязвимой лазури.

И тут началось… Редкие стрелы нападавших не знали промаха и по скрытой причине с легкостью пробивали доспехи, двуручные мечи великанов попросту сминали воинов, небольшие, но тяжелые секиры темных гномов находили малейшие щели в защите, неуклюжая кавалерия орков совершенно необъяснимым образом разметала блистательную конницу д'аркарцев, а за всем этим возвышалась и злорадно ухмылялась огромная фигура в голубом балахоне.

Император проснулся в холодном поту, судорожно хватая ртом воздух: перед глазами стоял туго обтянутый кожей череп с небесно-голубыми глазами, злобными, яростными, их взгляд парализовывал сознание, а сердце замирало. Медленно возвращалось ощущение реальности, ночные звуки тихо прокрались в нечувствительные уши, перекрывая гул мистической битвы, свежий ночной воздух живительной силой наполнил легкие.

Император с трудом помотал головой и тяжело уселся на кровати. Ощущение безысходности и полное опустошение царили в растрепанных мыслях.

— Проклятье! — скрежетнул он зубами. — Что за наваждение…

Он больше и не пытался уснуть, встретив мрачный рассвет, прогуливаясь по лагерю. Из-за тяжелой пелены серых туч вяло поднималось размытое светлое пятно солнца. По всему лагерю зазвучали зычные голоса десятников и сотников, выстраивающих отряды, зазвенела конская сбруя и тяжелые доспехи. Спустя час имперская армия, длинной цепочкой растянувшись по предгорьям, направилась к западной оконечности Вартовых гор.

А с этой ночи император стал ненавидеть голубой цвет.

Глава 12

"— Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды.

Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в

чем фокус! И вообще не может сказать, что он

будет делать в сегодняшний вечер".

Михаил Булгаков "Мастер и Маргарита".

— Никак невозможно противиться этакой силище! — убежденно говорил Арин, один из вождей гномов. — У нас-то, поди, и восьми тыщь нету, а чародеев и вовсе трое, да, к слову, в ратной магии чародеи-то наши несведущи. Смахнет нас имперская пешая рать с поля побоища и, заметь-то, даже не заметит. Так, ровно кучку сора… Нету возможности, покидать надо горы наши родственные, покидать и шибче!

Спор разгорался. Гномы разделились на две не совсем равные половинки: одна из них, та, что побольше, ратовала за отступление, другая — за решительный отпор. Аргументы приводились веские, так что оппоненты не сразу находились с ответом.

— Кто ж стремиться с имперской армией на сквозном поле схватку учинить? — удивился Стар. — Обереги на наших вратах, поди, надежные, клали их не вдруг, а на века. Сокрыта от нас истинная мощь их, так что имперские волшебники могут зубья себе на них и пообломать…

— Но также нет подстав сомненья держать, что маги не одюжат обереги-то наши, — заметил Караг Вар, глава шпионской гильдии подгорного царства. Гильдия слыла крепкой и разветвленной, поэтому осведомленность Караг Вара не вызывала сомнений. — В империи слабосильных магов вовсе нет, а тем паче посреди ратных…

— Пусть и так, — заговорил Сторог Тьер, главный, после короля, воевода гномьей армии. — Пусть и сунутся они в нутро… Места-то для маневра пшик, широкий строй не разгортнешь, более десятка в ряду не станет. Сотня арбалетчиков при известной роли мага сдержат…

— Допустимо… — протянул Караг Вар, размышляя. — Но нету мага-то, наши не одолеют в открытую имперских ратных чародеев, в минуту наших сомнут…

— Но дюжина дней-то у нас имеется, чтобы разыскать удобного мага, — нахмурился Стар.

— Где? — безапелляционно спросил Тьерин, глава худосочной магической гильдии. — У нас таких и в помине нет!

— А коли на стороне сыскать? — прищурился Стар.

— Ну, корыстных среди чародеев небогато, — Караг Вар словно что-то перебирал в памяти, — но попробовать возможно.

— А вдруг не отыщется? — Арин покачал головой. — Тогда что? Уходить надо! В горы Стальковые уходить.

— А может, повиниться императору, испросить прощения, выкуп заплатить? — робко начал Вьеркин, глава торговой гильдии.

— Выкуп? — зло выдохнул Стар. — Повиниться? Может, ты еще и виновных выдать соблаговолишь?

— Не горячись, почтенный Стар, — Вьеркин примирительно поднял руку. — Не такое уж непутевое мое предложение. Возможно, император примет наши извинения и…

— Нет! — проревел Стар. — Чтобы мы, гномы, потомки Великого Кузнеца, хранители Священного Молота, извиненья держали перед людьми? Их племя, неведомо когда произошло на свет и еще неизвестно как! Ну уж нет! Я, скорее, выйду один супротив цельной армии, нежели унижаться буду перед ними!

— Тихо! — пророкотал король, величественно подняв руку. Все голоса тотчас стихли, мертвая тишина повисла под мягким светом архольтовых светильников.

Король думал. Тяжки были его думы, судьба народа лежала на его могучих плечах. Сомненья терзали его, словно изголодавшаяся стая волков. То ли решиться на поиски мага и попробовать повоевать с империей, то ли уйти, пока не поздно, в Стальковые горы, то ли действительно попробовать миром уладить вопрос, но этот путь королю был противен: на выдачу Стара он не пойдет ни за что, а денежной компенсацией и извинениями от императора не отделаешься, не таков этот властитель людей, чтобы с легкостью менять свои решения. От короля сейчас зависели жизни и судьбы гномов Вартовых гор, и он не имел права принимать скоропалительные решения, не имел права обрекать свой народ на долгие страдания. Король был в замешательстве, он впервые за годы своего долгого правления не знал, как ему следует поступить, и это выводило его из себя. Он не решился сам выбрать путь…

— Я хотел бы знать ваше мнение, почтенные, — медленно проговорил он, хмуро обводя взглядом собравшихся. — Два пути есть у гномов: война и отступление, третьего не дано. Говорите.

— Война! — решительно сказал Стар.

— Отступление… — покачал головой Арин.

— Отход, — тихо промямлил Вьеркин.

— Стоять насмерть! — запальчиво крикнул Сторог Тьер.

— Уходить… — Тьерин покивал, ловя взгляд Вьеркина.

— Война, — неожиданно для всех резанул Караг Вар.

Король еще больше нахмурился, не ожидал он такого равенства мнений, не думал, что Караг Вар выскажется за войну… А может, он что-то знает…

— Караг Вар, — обратился к нему король, — ты думаешь, что нам возможно отыскать мага в короткий срок?

— Имеется у меня один на примете, да и на крючке сидит добром, — хитро прищурился глава шпионской гильдии. — Должон свое согласие дать, а без этого ему не жить…

— Чародей крепкий?

— Ну, не самый выдающийся, но не бесталанный, многое ему под силу. За неделю доставим его сюда, а там нам уж никто не страшен, в своих горах мы хозяева.

— А коли он согласия не даст? — спросил Арин.

— Уж мне-то верь, не отвертеться ему, иначе, хуже смерти…

— Ох, небеспечное это дело… — покачал головой Тьерин. — Маги уж до чего непредсказуемые…

— Небось, провернем, — успокоил Караг Вар. — Чисто сработаем.

— Чисто, говоришь? — нахмурился король.

— Вестимо…

— Добро! — резко кивнул король после некоторой паузы. — Будем готовиться к длительной осаде. Много ль у нас припасов, Вьеркин?

— На полгода довольно, но возможно за седмицу еще столько ж доставить, — смирившись с неизбежным, ответил глава торговой гильдии.

— Займись и немедленно. А ты, Сторог Тьер, военную сторону думай, защитные меры…

Сторог Тьер важно кивнул.

— Арин тебе пособит, — король мрачно взглянул на трусоватого старейшину, и тот смешался, невольно отведя глаза. — Ну, а ты, Стар, волен заниматься чем тебе угодно.

— Я с Караг Варом пойду…

— Никак невозможно, — покачал головой Караг Вар. — Тебя, поди, все империя ищет, а мы под гномов из Стальковых гор сойдем, только одежу подходящую надо. Да и нет надобности в тебе там, все уж прилично отлажено.

— Ну, тогда я тоже рискну чародея отыскать, своего.

— А что, есть знакомый? — живо поинтересовался Тьерин.

— Есть один дюжий, авось согласится…

— Добро! — припечатал своим зычным голосом король. — Но неимоверно требуется скоро все проделать. Немедленно приступайте!

Гномы неторопливо поднялись, раскланялись и ушли, хмуро перебрасываясь впечатлениями и планами.

Стар сразу же задумался об отряде (парочка крепких опытных спутников совершенно не помешала бы), и когда его блуждающий взгляд упал на вывеску лучшего трактира Реркрюна, в которую на добрую треть вошло лезвие обоюдоострого топора, сопровождающееся яркой надписью: "Боевой топор!", Стар без колебаний толкнул тяжелую дверь из единой доски стрега. В густом, спертом от табачного дыма воздухе витал запах свежего эля, и, время от времени, ровный гул голосов взрывался громогласным хохотом. Трактирная стойка едва виднелась в дыму, а свет неизменных архольтовых светильников с трудом разгонял полумрак. Но приход Стара не остался незамеченным: из-за дальнего стола поднялся кряжистый гигант и заорал во все горло:

— О!!! Кого я вижу! Стар! Лопни мои глаза! Стар, сын Крона!

Здоровяк, расталкивая всех свободной левой лапой, устремился к выходу, в правой он держал объемистую трехлитровую кружку с темным элем. Загорелое лицо покрывало множество шрамов, а один, достаточно свежий, пересекал наискось левую скулу.

— Остри?! — недоверчиво присматриваясь, пробормотал Стар. — Остри! — уже совершенно удостоверившись, закричал он. — Где ж ты пропадал три года? А?

— Стар! Будь я неладен! — вопил великан, заключая Стара в свои железные клещи объятий. — Э-ге-ге! Стар, дружище! Да мы с тобой щас поставим на уши этот убогий кабачок! Эля! Эля моему лучшему другу! Ну, пошли за стол! Поговорим! Я уж тут неделю торчу, говорят, ты войну начал! И правильно! Повоюем! — Остри решительно поволок Стара вглубь трактира, усадил его за свой столик и заставил немедленно выпить кружку эля. Стар крякнул, утирая бороду рукавом, и обратился к несколько успокоившемуся другу:

— Где ж тебя носило, Остри? Пропал, безведомно на три года, а теперь вдруг нежданно возвернулся.

— Да воевал я! — весело пробасил Остри, ударив кулаком в грудь. — Уж и знатно посражались!

— Да где?! — удивился Стар.

— О, брат, далече! В Рудных горах!

— В Рудных? — еще больше удивился Стар. — До них пути месяца три, никак не меньше…

— А то и больше! — радостно согласился Остри. — Ну, слушай. Ты тогда где-то в имперской столице был, а сюда гном заявился. Побитый весь какой-то, потрепанный, однако крепкий. Ох, хорошо топором машет! Сам видал, да… Значит, пришел он и поведал, какие дела творятся в Рудных горах. А там от орков житья не стало. Орки-то хоть и серые, не чета черным, однако много же их там, скажу я тебе… Тьма, одним словом. Начал он отряд ратный скликать, чтоб в Рудные горы идти, в подмогу, значит. Ну, сотню-другую собрал, и я тоже подался. А что? Платить обязался довольно и исправно, да и топором я давненько не махал! Шли мы туда изрядно: пустыня там по пути тяжкая, да… степи потом голые, болота какие-то… но гном-то этот дорогу знал, вел коротким, хотя и несподручным путем. В общем, месяца через три подошли мы к горам. Он уж опытный в этих делах, послал такой скрытный дозор вперед. Дозор возвернулся и поведал, что кругом одни орки шастают, а гномов не видать вовсе. Ну, мы-то горы обошли и с северо-запада… Там-то остатки гномов и обосновались, падлы орки их совсем вытеснили. А гномы там, я тебе скажу, дохлые какие-то в большинстве, с нашими ратниками никакого сравнения! Принялись мы, значит, орков кромсать потихоньку. Но нас-то мало, две сотни всего, и местных сотен пять набралось, да и пользы от них… из арбалетов, правда, сносно метят, а топором… Ну, один-два знатно рубились, да и все, пожалуй. Воевали мы пару месяцев, но не выходит ничего: орки-то через перевал не могут перебраться, ложат их стрелки, а тех, кто прошел, уж мы встречаем, но и на них напасть возможности нету, уж больно малое нас число. Решили тогда ихние старейшины у эльфов этих лесных допомоги испросить, они хоть и лесные вроде, но и по горам шастают ловко, ничего не могу сказать плохого. Послали, значит, к ним парочку скорых на язык местных. Они через месяц вернулись и говорят, что эльфы согласные даже, но хотят, видишь ли, взамен поиметь гномьи доспехи. Старейшины аж запрыгали от радости. "Не вопрос!" — говорят. Пообещали каждому эльфу, кто будет в войне участие принимать, сработать полный доспех, меч, да еще и щит в придачу. Ох, и навалило их тогда! Цельных четыре тыщи! Ну мы по этим пакостным оркам и вдарили! А эльфы — ребята не промах, из луков прицельно бьют, я бы с ними в стрельбе не стал соревноваться, хотя арбалетчика лучше меня еще поискать надо! Короче, погнали мы орков прочь, за месяц все кончилось без особой крови. Ну, а потом пришлось местным-то в кузни лезть. Шутка ли, четыре тыщи полных доспехов выковать! Они и к нашим подкатили, помогите, мол, мастеровые, за ценой дело не станет. А нашим-то что? За приличную плату могут и молотом помахать. Я вот тоже годик помахал; золотишка, серебра поднакопил. Теперь вот гуляю! — Ости стукнул по столу кружкой.

— Да-а, весело время провел… — покивал Стар.

— Уж не жалуюсь! — подмигнул Остри, опорожняя очередную кружку.

— А остальные-то где?

— Еще пяток со мной вернулись, сейчас, видно, отдыхают, — Остри заговорщически сощурил глаз. — А остальные загордились там. Ну, им почет, уважение. Остаться решили. Гы-гы! Увеличивать численность скудного населения! — лицо гнома расплылось в широкой улыбке.

— Слушай, а зачем эльфам полные доспехи? — вдруг спросил Стар, с серьезным видом поглаживая бороду. — Они раньше только из луков били, а в рукопашную и не совались даже…

— А шут их знает, — беззаботно ответил Остри. — В рукопашную-то они и там не совались особо, но фехтуют знатно, прямо скажу. Уж я-то немало мастеров повидал на своем веку! Фехтуют, кстати, двумя короткими мечами, вот уж и вовсе странно!

— Хм… М-да… странно, — задумчиво покивал Стар, потягивая эль. — И кто ж их обучил?

— Ну, ты, брат, и загадки задаешь! Кто ж этих эльфов знает? У них завсегда свое на уме!

— Оно, конечно, так, только до этого они и один клинок редко в руку брали, а тут сразу парно…

— Да шлак с ними, с этими эльфами, — с добродушной обидчивостью махнул рукой Остри. — Ты про себя поведай, как, что…

— Да вот, надобно к чародею идти, на подмогу звать, а живет он в пяти днях, коли скоро ехать. В лесу живет, Хульмском.

— Чародей? — не поверил Остри, — на подмогу? Да кто ж супротив империи-то пойдет?

— А он давненько на имперских магов зуб имеет, отвергли его из Академии ихней магической за несурьезность, а он и пообещал еще показать свою силу, испробовать наработки свои на этих гнусных, недоверчивых тупицах. Он и Сэймана кое-чему научил.

— Кстати! — внезапно воскликнул Остри. — Где мой лучший друг? У кого ни спрашивал, молчат, словно воды в рот набрали.

— Убили Сэймана… — помрачнел Стар. — Зелитарь рассыпался…

— Что?! — Остри поперхнулся. — Кто?! Как?! Какая тварь?! — удар могучего кулака об стол заставил примолкнуть весело гудящих посетителей.

— Подробностей нет, но это был имперский чародей с драконом.

— Ух! Попадись мне этот волшебничек! Уж я бы из него дух выпустил шататься по свету! — проскрежетал зубами Остри. — Как дело-то было?

Стар рассказал все, что было ему известно. Остри слушал напряженно, время от времени яростно выкрикивая ругательства и проклятья. Его гневу не было предела, чем он только не грозил злосчастному магу и его дракону, даже привыкший к ругательствам Стар удивленно морщился, когда Остри вставлял особо изощренный оборот. Вконец выговорившись, силач несколько успокоился и тихо зашептал Стару:

— Не гоже это так оставлять, надобно того мага порешить, и чем скорее, тем сподручнее всем будет…

— Но война, Остри, надо сперва о Реркрюне позаботиться.

— Надо, — мягко согласился Остри, — но затем немедля отправляться на поиски этого подлеца, да и твой чародей знакомый, видать, пособит, коли на имперских магов злобу затаил.

— Вестимо пособит, как не пособить-то…

— А те двое, что с ар-Стальком шли, уж не врут ли? — подозрительно спросил Остри, он никогда особо не доверял людям, впрочем, как и Стар.

— Честны, видать, но я особо не проверял… — пожал плечами Стар.

— Ты их, смотрю, хочешь с собой забрать?

Стар кивнул.

— Зазря… — покачал головой Остри, — надобно учинить проверку, а не то многое могут попортить, коли засланы…

— Да я ж из-за них полсотни элитного имперского отряда уложил! Неужто на такое пойдут?

— О, брат, не ведаешь ты вероломства людского, — поморщился Остри. — Уж я то повидал его на своем веку немало. За злато отец на сына и сын на отца нередко руку подымает, а ради наших богатств гномьих несметных и полсотни гвардейцев императору, поди, не жалко… Зато знатный повод для войны праведной и почитаемой. Ох, надо проверить эту парочку…

— Добро, коли надо, проверим. Наши маги, поди, хоть и слабосильные, но язык расплетать сноровку имеют похлеще имперских ученых.

— Значит, ты их тут покинь до времени, и соглядаев хороших поставь, а за ар-Сталька мы еще отомстим, — губы Остри сжались в жесткую линию.

— Вечером сего дня отходим, — Стар поднялся из-за стола. — Приходи к моему дому, когда архольт станет серым.

— Добро! — мрачно ответил Остри, погружаясь в тяжкие раздумья. Внезапно он встал, словно решившись на что-то, и уверенной походкой, словно и не было выпито за полдня доброго десятка литров эля, вышел из трактира.

Уединившись у себя дома, он снял чехол с боевого топора, встал на колени, обхватил лезвия ладонями, прислонился лбом к топорищу и зашептал слова Смертельной Клятвы Отмщения, издавна считавшейся у гномов самой запретной и страшной.

— Клянусь кровью, красной, как пламя мести, клянусь сердцем, твердым, как клинок мести, клянусь именем своим, единственным, как сама месть. Клянусь искать убийц Сэймана ар-Сталька, кровного брата моего, и воздать должное им за злодеяния их, пусть путеводная нить отмщения ведет меня к цели, а дух мой, коли суждено мне погибнуть ранее, довершит мои начинания, иначе род мой постигнет презрение и упадок.

Он замолк и резко провел ладонями по лезвиям топора — два глубоких шрама оставили на мозолистых ладонях Остри, сына Грари, неистребимую памятку о Смертельной клятве. Нити Судеб сплелись в еще один узел, который невозможно было развязать. Мертвые узлы не развязываются, они лишь разрубаются клинком, каленым наконечником стрелы или широким лезвием боевого топора, сотни раз пропитанного желанной неприятельской кровью. В каждом изгибе мертвого узла читается слово "Месть!", а от того он страшнее, чем обычная смерть.

***

Вечно серые каменные стены имперской Академии стремительно проносились мимо боевого мага, уверенно шагавшего по знакомым унылым коридорам. Шаги гулко отдавались в пропитанном влагой воздухе и, опережая идущего, уносились вперед. Массивные стреговые двери, обитые золотом и даже серебром почтительно распахивались перед почетным выпускником Академии, знак Волка служил беспрекословным пропуском в большинство помещений.

Распахнулась очередная дверь, и на Аркина повеяло запахом столетней пыли и каким-то неповторимым древним духом, который присущ только книгам. Лишь книги с их неизменным грузом сведений и знаний обладали таким запахом, и Аркин невольно расширил ноздри, стремясь впитать в себя всю мудрость старой библиотеки вместе с этим сладостным, всегда желанным запахом. Чувство восторга, опьяняющее ощущение истины, сокрытой здесь, всегда овладевало молодым волшебником, лишь он переступал порог этого зала.

Согбенный старец, глядя на Аркина подслеповатыми близорукими глазами, печально усмехнулся и прокряхтел:

— Привет тебе, почтенный выпускник нашего ордена, старый Хьери всегда рад тебе.

— Здравствуй, хранитель Хьери, я тоже рад тебя видеть. Мне необходимо в Серебряный Архив. Вопрос с Архивариусом улажен.

— Мне это ведомо, почетный выпускник, я провожу тебя.

Аркин лишь кивнул, удивляясь формализму в словах старика. "Почетный выпускник… — думал Аркин. — С чего бы это он меня так называет? Вроде, задеть не хочет, наоборот… Но зачем?"

Узкая винтовая лестница вела вниз, то и дело от нее ответвлялись узкие коридоры с яркими надписями на дверях: "алый", "синий", "черный", "золотой", "серебряный"… Стоп. Старик свернул в отливающий серебром коридор и остановился у тяжелой литой двери из чистого серебра.

— Эх-хе-хе… — покряхтел хранитель, — пароли-то уж каждую седмицу меняют, время военное, смутное…

Старик устало взмахнул рукой, и дверь послушно отворилась.

— Прошу, — он сделал приглашающий жест. — Когда соберешься уходить, позвони в колокольчик у двери.

Аркин вошел. Дверь тотчас захлопнулась, и послышались удаляющиеся шаркающие шаги.

Серебряный Архив. Восемнадцать залов, посвященных великой и смутной третьей эпохе. Сочинения эльфов, троллей, только начинавших осваивать культуру письма людей, и еще неведомо когда исчезнувших рас. Четвертая эпоха — полная господство эльфов. Десяток тысяч лет прошел с момента ее окончания, а книги целы, сохранились, словно неподвластные времени.

Аркин напрягся, щелкнул пальцами и облегченно вздохнул: система знаков в архиве осталась прежней — перед ним появился точный перечень всех рукописей, хранящихся здесь.

— Так, так, так… — бормотал маг, тыча пальцем в мерцающие надписи, — высшие эльфы, залы третий-восьмой.

В третьем зале ровными рядами стояли легкие, полупрозрачные фолианты, хотя "легкий фолиант" звучит странновато, но, тем не менее, бумага высших эльфов отличалась исключительно малым весом. Ее секрет теперь утерян безвозвратно, сгинул, вместе с создателями. Сияющие ровным белым светом тома были обтянуты кожей давно исчезнувшей рептилии, известной, как солнечная змея. От книг веяло непоколебимой силой и спокойствием. Всякий раз, когда Аркин приходил сюда, его охватывало чувство зависти, белой зависти к создателям неповторимой красоты, он поклонялся эльфам и безмерно их уважал. Вот и сейчас он заворожено застыл, не в силах сопротивляться скрытому могуществу книг.

Опомнившись, Аркин суетливо повел рукой и перед ним тотчас заискрилась огнем пригласительная надпись с предложением произнести требуемое для поиска предложение.

— Сэйман ар-Стальк, — ровным голосом сказал маг.

Искрящаяся надпись мгновенно сменилась: "Сорок седьмой ряд, том номер восемьсот пять". Аркин щелкнул два раза, и нужная книга плавно выплыла с полки и аккуратно легла на единственный в зале стол.

Устроившись в удобном кресле, маг дал команду отлистать на нужную страницу. Полупрозрачные, мягкие страницы тихо зашелестели, замелькали пестрые символы позднеэлфийского, яркая стрелка из ниоткуда указала на строчку: "Летопись Великого Противостояния Света и Тьмы". Опять замелькали страницы, стрелка указала: "Тема 47, стих 19". Перевернулось еще пару страниц и стрелка превратилась в несколько полосок, нависших низко над бумагой. Они подчеркивали коротенькое четверостишье:

"… Воин Света яркой бурей

Пролетел над Краем Снов.

Разорен жестокий улей,

Много в пыль легло голов…"

— Вот те раз… — пробормотал Аркин, где ж тут ар-Стальк? Эльфы, конечно, неизмеримо выше нас, но у высоких с их неизменной поэзией конкретики маловато, м-да. Ладно, попробуем разобраться… Так, Край Снов — это, понятно, Старшее королевство. А что это за жестокий улей такой? Хм… Улей… улей… А! Точно! Они так сумеречных эльфов называли: "черные пчелы". Это уже лучше, битва там была, что ли? Посмотрим… — он коротким движением кисти скомандовал поиск и через секунду прочитал: "Третья эпоха, битва при Альстреме". Ну да лучше у сумеречных эльфов поискать, они ребята поконкретнее. Так, восемьдесят пятый ряд в десятом зале.

Десятый зал разительно отличался от третьего: насколько тот был безмятежен и спокоен, настолько этот был мрачен и тревожен. Призрачные серые книги, словно чьи-то потерянные души нехотя выглядывали из-под нависших полок. От черных корешков исходила неутоленная жажда крови, и каждая алая руна пылала гневом.

"Битва при Альстреме. Великая война", — прочел Аркин на обложке легший на стол книги. Темные грязно-серые страницы мрачно засветились алыми рунами, тревожно засверкали изумруды заглавий.

"… когда мы почти придушили этих заносчивых выродков, почему-то называющих себя высокими (гордецы и недомерки, как я жалею, что ТАКИЕ эльфы пока еще обитают в нашем Ренаре), грянул последний решающий бой у стен их главной "несокрушимой" твердыни Альстрема. Нас было втрое больше! Пятьсот тысяч против жалких ста пятидесяти. Да мы должны были их раздавить, смять, вбить в стены их крепости, размазать по мостовым их отвратительной сияющей столицы! Над нашим строем гордо строем гордо развевался алый стяг с атакующим черным единорогом, а наш повелитель гордо обходил рвущийся в атаку строй. Вот-вот, еще немного, и — долгожданная победа!

Но над нашей армией пролетел невиданный ранее дракон с человеком, каким-то жалким человечишкой! А потом опустился кровавый туман и три четверти… ТРИ ЧЕТВЕРТИ доблестных воителей превратилось в черную труху, тотчас развеянную ветром! Проклятый чародей!

Мы бились, как раненый единорог, но… их было больше… наши воины устали после длительных переходов… нас разбили… Разбили! В одном шаге от победы! Проклятый чародей! О, Тьма поведала нам о нем! Вероломный изменник, предатель! Воин Света! Ар-Стальк, если переводить на наш исконный древнеэльфийский. Подлый предатель, он когда-то почти заслужил титул, величественный титул познавшего Тьму, но он отступил в самый ответственный момент. Тоже мне, Воин Света! Только смерть может примирить нас, его смерть. Мы дали клятву. Он умрет. Это его судьба. Его Нить оборвется. Тьма сказала нам это, она оборвется, "Когда ДЕВЯТЫЙ встретит ПЕРВОГО, слепо освободив душу его, ВТОРОЙ, но непревзойденный, возвеличен будет, а грозного ПЯТОГО развеют по ветру, прокляв имя его, тогда уйдет Воин Света, ар-Стальк…" Но сколько нам ждать этого? Кто это такие? Когда это случиться? Тьма никогда не раскрывает всего, и никто из нас уже не в силах познать ее. Но мы терпеливы. Мы дождемся кончины этого выродка!"

"Вот так-так… — Аркин ошеломленно покачал головой. — Тысячи лет минули, а ар-Стальк жив был! Воин Света! Это ж надо! — он болезненно поморщился. — Что это за первый, третий, девятый… Сплошные загадки! Если ар-Стальк мертв, то это все уже произошло, хм, если, конечно, сумеречным эльфам верить. Но в вопросах, связанных с почитаемой ими Тьмой, эльфы крайне щепетильны, лгать не будут… М-да… Надо что-то делать…"

Он посидел, задумавшись, еще пару минут, потом решительно встал и покинул Академическую библиотеку. Вороной конь галопом унес его на запад. Там жил Эркон дар Строрк, единственный, по мнению Аркина, кто мог хоть как-то помочь, хоть что-то выяснить.

Ночная столица безмятежно спала. Мерно гремели колотушками ночные сторожа, наполняя спокойствием души законопослушных граждан. Бряцали амуницией редкие патрули городской охраны, окончательно убаюкивая самых недоверчивых и осторожных.

Аркин любил ночь. Он и сам не мог объяснить, почему вдруг в нем развилось такое восторженное чувство по отношению к столь мрачному времени суток. Именно ночь, не закат, не рассвет, не мягкие сумерки, а глубокую, глухую ночь, желательно безлунную, что бывает исключительно редко. Аркин наслаждался ночной скачкой, пришпоривая коня. Томное спокойствие ночи притупило чувство тревоги, но эта расслабленность была притворной, завлекающей, она могла в любой момент исчезнуть, разодранная в клочья стремительным когтем хищника. Но сейчас, именно сейчас, Аркин просто скакал, выбросив на время из головы все неразрешимые загадки, волнения, опасения. Он просто скакал в ночь.

А в окрестных домах мучимые бессонницей недоумевали, кому это в такое время понадобилось скакать по улице. Они еще долго прислушивались к удаляющемуся перестуку подков о камень, воображая, что этот ночной всадник, должно быть, во что-то замешан… И это что-то уж больно нечисто… Они многозначительно складывали в трубочку губы и кивали головами в ночных колпаках, а потом старались заснуть. Но сон приходил к несчастным только под утро, когда глухая ночь нехотя обретает краски.

***

Есть что-то величественное в буре. Особенно, когда нет ничего, кроме песка. Буря в пустыне. Свирепый ветер неистово рвет вальяжные барханы и с диким посвистом расшвыривает их, словно надеется что-то обнаружить под их телами. Мелкий песок заменяет воздух, закрывает небо, и лишь бледный, призрачный солнечный диск напоминает о том, что конец света еще не наступил; но всякий раз погонщики караванов, укрываясь от бури, неистово просят всемилостивого бога пустыни пощадить этот мир. В их разумении конец света — это когда неистовая пустынная буря на протяжении недели погребет все живое под толщей песка, а бог пустыни сотворит новый народ из останков самых преданных ему людей, наделив их бессмертием. Каждая буря вселяла ужас в их сердца, а вдруг именно сейчас решил Пха-Тека, бог пустыни, покарать их всех за недостаточное рвение? Вдруг именно сегодня его терпение лопнуло, достигнув предела? Страшно, судорожно страшно становиться, когда песок закрывает солнце. Сердце неистово колотится, а запекшиеся, изъеденные знойным ветром губы шепчут слова древней молитвы. Пха-Тека строг, но милосерден, верующие возродятся бессмертным народом, и бесконечное благоденствие ждет его. Но когда песок закрывает солнце, все благочестивые помыслы путаются в паутине страха, а сам страх, этот чудовищный, всеобъемлющий паук, не спеша, но основательно пеленает жертву и готовится всадить в нее свои ядовитые клыки. Когда разум, под действием страха, сворачивается в маленький трепещущий комок, человек превращается в дрожащее бессловесное создание, не способное мыслить.

Пятеро погонщиков, скрючившись под полотняными накидками, неистово молились, стараясь хоть как-то успокоить себя, а заодно и всемогущего Пха-Теку. Ветер, тем временем, продолжал свою бесполезную, на первый взгляд, работу — расшвыривал барханы. Но вот показался какой-то камень. Ветер обрадовано подналег, и через четверть часа из песка выросла древняя, как сама пустыня, гробница. Удовлетворенно погоняв песок еще минут двадцать, ветер затих, удалившись на заслуженный покой.

Погонщики робко выглядывали из-под накидок, сплевывая и осторожно протирая слезящиеся глаза. Один из них обернулся и изумленно вскликнул — в десятке метров угрюмо возвышалась угловатая, потертая временем, но совершенно целая гробница. Бывали в пустыне неожиданные находки, но чтоб такое…

Погонщики, тихо перешептываясь, осторожно приблизились к массивному сооружению, его стены образовывали четырехконечную звезду, а намеков на вход не было совершенно. Странный темно-серый камень, из которого были сложены стены, оставался совершенно холодным, несмотря на пекущее солнце. Погонщики медленно обошли гробницу, внимательно приглядываясь, в надежде отыскать вход, но ничего похожего на него не было. Лишь нежно-голубой кирпич правильной прямоугольной формы выделялся на сером фоне сплошной стены. Один из погонщиков осторожно дотронулся до него, желая лучше изучить, и тут же в страхе отпрыгнул: с тяжелым уханьем фрагмент стены словно провалился под землю, открывая боязливым взорам высокий, но узкий, не более метра шириной, проход.

Погонщики переглянулись между собой и залепетали на своем гортанном языке, споря.

"Там злой живет дух! — горячо уверял один. — Он нас убьет всех!"

"Нет, там только сокровища какого-то древнего правителя…" — успокаивал другой.

"Да, и охраняет дух их!" — сделав страшные глаза, отвечал первый.

"Может, сам Пха-Тека послал дар нам?" — с надеждой с сомнением шептал третий.

"Пта-Теха строг, он не шлет даров неправедным, а мы не чисты помыслами!" — многозначительно заявил четвертый.

Пятый погонщик, его звали Хайф, ничего не говорил, он молча встал пошел к гробнице, просунулся в узкий лад и исчез из поля зрения остальных. Они тупо проводили его взглядами, а потом алчность пересилила страх: перегоняя и отталкивая друг друга, шумной гурьбой они ворвались внутрь.

Здесь было прохладно. Зной пустыни, казалось, остался далеко, так далеко, как только возможно. И пришло чувство безопасности. А воздух… Воздух, кристально чистый и свежий, так живительно ласкал изголодавшиеся легкие. Погонщики с наслаждением вдохнули прохладу и осмотрелись.

Посреди помещения стояла прямоугольная цельнометаллическая глыба, на которой, вытянув руки по швам, лежал скелет. На первый взгляд, он ничем не отличался от человека, но, присмотревшись, можно было без труда уловить существенные отличия: на худых удлиненных кистях рук было всего по три пальца, а глазницы и скулы черепа казались чрезмерно узкими для человека.

Все помещение отличалось строгостью и было выдержано в голубых тонах. На гладких стенах не было ни единого украшения, пол был совершенно сплошным, без мозаики и даже без стыков. Да и на скелете кроме кольца и амулета ничего не было. Над черепом неведомо когда погребенного существа непостижимым образом, прямо в воздухе, висела изящно изогнутая сабля: бледно-голубое лезвие клинка просвечивало сквозь прозрачные ножны, простая удобная рукоять в качестве украшения имела единственный сапфир средних размеров.

Хайф осторожно подошел к скелету и нагнулся над ним. Амулет, аккуратно покоящийся на солнечном сплетении, привлек его внимание: иссиня-черная квадратная пластинка с четырьмя ярко-голубыми звездами-алмазами, словно кусочек ночного неба широты Альстрема, древней и давно разрушенной столице высоких эльфов. Хайф не знал созвездий, но сведущий человек тотчас узнал бы в этих четырех алмазах созвездие Четырех, как называли его сами эльфы, а самая тусклая звездочка носила название Альган, Крепчайшая, в вольном переводе. Но Хайф не знал созвездий, и амулет показался ему просто вычурным украшением.

На мизинце скелета было кольцо. Желтое, со сложным темно-синим орнаментом и маленькими алмазами. Орнамент причудливо и гармонично огибал четверку алмазов, расположенных явно асимметрично. Если бы Хайф умел считать и измерять расстояние примитивной линейкой, он мог бы провести несложный эксперимент: поставив амулет на нижнее ребро и спроецировав звезды-алмазы на лист бумаги, он мог бы померять расстояния между точками-проекциями, впрочем, измерять нет надобности. Просто взяв кольцо, совместив самый тусклый алмаз в кольце с проекцией звезды Альган и начав катить его по прямой, на которую были спроецированы остальные звезды, он непременно заметил бы, что каждый алмаз кольца точно совпадает со звездой-проекцией. Но Хайф был совершеннейшим невежей в области математики и ему никогда бы не пришло в голову проделать такую хитрую и неочевидную вещь.

Сабля больше всего занимала Хайфа. Он, как зачарованный, коснулся рукояти и тут же отдернул руку, но ничего не произошло, величественный клинок все так же спокойно покоился в воздухе. Осмелев, Хайф взялся за рукоять и осторожно вытащил саблю из ножен; лезвие засияло уверенным светом, умиротворяя и наполняя душу ощущением… каким-то странным, непонятным ощущением, Хайф никогда раньше не испытывал ничего подобного… Сила… нет… не сила, но что же? Непобедимость… вряд ли… смелость, отвага, величие… нет, это все не то, не то… Значимость! Да! Впервые в своей никчемной, серой жизни Хайф почувствовал собственную значимость, он прямо-таки наслаждался ей, сжимая во внезапно окрепшей руке древнюю саблю.

Хайф наслаждался, но вдруг почувствовал какой-то дискомфорт, что-то подтачивало его значимость, столь неожиданно обретенную. Хайф тревожно завертел головой и его взгляд упал на амулет. Точно. Он быстро надел его себе на шею — дискомфорт ушел на мгновение, но потом стал еще острее, еще неприятнее, Хайф даже вздрогнул от пронзившего его чувства недостатка чего-то. Хайф знал, чего — ему недоставало кольца, того самого, надетого на голую фалангу пальца скелета. Он жадно сорвал кольцо, словно от скорости зависела его жизнь, и попытался надеть его на мизинец левой руки, но ничего не вышло, кольцо было слишком узким для его пальца. Хайф разозлился и надавил сильнее, кольцо продвинулось на полсантиметра и застряло, упершись в сустав первой фаланги. Дискомфорта не было, пришла боль, яростная, ревущая боль захлестнула мозг. Хайф обхватил голову руками и застонал, не в силах переносить ее молча. Он корчился в судорогах на гладком полу и зубами сдирал плоть с мизинца, остервенело сплевывая куски кожи и мяса.

Погонщики в страхе выбежали прочь, осеняя себя защитными знаками и бормоча молитвы, а Хайф обгрызал вторую фалангу, повинуясь рычащим наставлениям, пульсирующим у него в мозгу. Наконец кольцо пролезло, и Хайф, тяжело дыша, перевернулся на спину. Окровавленными губами он поцеловал злосчастное кольцо с четырьмя алмазами и вновь застонал, мизинец немилосердно жгло, разодранные нервные окончания гнали сигналы тревоги от периферийной в центральную нервную систему, а встревоженный мозг сигнализировал сознанию об опасности волнами боли.

Хайф с трудом поднялся, одним движением сдернул ножны, вложил в них клинок и укрепил на перевязи. Капли крови, стекая по ногтю мизинца, капали прямо на белые ребра странного скелета и тотчас соскальзывали, не оставляя никаких следов. Сжав зубы, Хайф терпел, но никак не мог ослабить страдания. Он знал, что этого нельзя делать. Вернее, он чувствовал. Страдания были платой за чувство собственной значимости, за ощущение могущества, за силу. Поэтому, как ни мутился разум, когда кольцо задевало ошметки плоти, Хайф, стискивая зубы, улыбался.

Он вышел из гробницы, и остальные в страхе попятились от него, подозревая, что злой дух вселился в их начальника. Действительно, Хайф уже не считал себя старшим погонщиком, но все же повел караван дальше, и остальные пошли за ним. Пошли, сами не зная почему. Словно ведомые чьей-то неукротимой, несгибаемой волей. А Хайф даже не заметил, что эта воля исходила от него, он даже не заметил, что, в общем-то, уже с десяток минут, как умер…

***

— Внучек, мы про фатум говорили? Нет? Это, конечно, иллюзия, но надо обсудить…

"… Будущее сюрпризно. М-да… Причем всегда. Никакие прогнозы не лишают его столь важного свойства. Оно внезапно, и этого нельзя избежать. Кстати, внезапность — вот чего больше всего боится человек, уверенный в завтрашнем дне. Конечно, ему-то кажется, что он ничего не боится, ведь он, так сказать, уверен! Но нет… это лишь защитная мишура, необходимая самооборона от превратностей судьбы. На самом деле, невозможно жить в сплошных сомнениях и опасениях, а уверенность хоть как-то защищает. Но внезапность ведь легко пробивает эту защиту, совершенно, изящно и умело. Внезапные события часто ломают все: жизнь, мечты, богатство, надежды. Внезапности боятся, а ведь никто к ней не присматривался особо. И вправду, чего там присматриваться?.. Но, присмотревшись, сразу видно, насколько это дешевая штука! Прямо таки, дармовая даже! На каждом углу валяется в избытке, каждую секунду предлагает себя первому попавшемуся: "Бери, пользуйся!"

Каждое мгновение — внезапно. Каждый шаг — внезапен. Каждый вдох — внезапен. Пусть он для тебя закономерен, но для кого-то он — полная неожиданность! К примеру, враг уверен, что его стрела сидит точно в твоем сердце, он подходит к тебе, со злорадной или холодной усмешкой занеся кинжал, чтобы срезать колечко драгоценное с твоего безымянного пальца, а ты, с тяжелым вздохом, вгоняешь под левую лопатку стилет. Ох, как внезапен был для него твой вдох! Но ты-то твердо знал, что уж на это-то хватит мочи, пусть и напоследок…

Все составляющие жизни внезапны, а потому и сама жизнь — внезапна. Именно внезапна, то есть скоротечна, и неожиданна. Чего мы достигнем? Неведомо. Когда мы чего-то достигнем? Может, никогда, а может уже очень скоро… Внезапность жизни пугает лишь серых бездарей, это они боятся ее и всеми своими потугами желают обрести уверенность в завтрашнем дне. Истинные личности ни в чем не уверенны, постоянные сомнения, поиски — вот их жизнь. Внезапность для них столь же естественна, как необходимость дышать. Это жизненно важная вещь. Хоть она и дешева, хоть ее боится безликое большинство, но именно внезапность движет судьбами…"

— Понимаешь? Внезапность! Она одна, а не какой-то там фатум! Нитей судеб не существует! Это досужие домыслы мудрецов! Помни это.

Глава 13

"Придите к нам! От ужасов войны

Придите в мирные объятья!

Пока не поздно — старый меч в ножны,

Товарищи! Мы станем — братья!

А если нет, — нам нечего терять,

И нам доступно вероломство!

Века, века — вас будет проклинать

Больное позднее потомство!"

Александр Блок.

Северная оконечность Хульмского леса всегда встречала путников мрачным неожиданным забором громадных елей. Сплетенные колючие лапы деревьев-великанов пресекали любые попытки прорваться туда, в черную, беспросветную глубину, где редкий солнечный луч достигал всегда влажной поверхности земли. Да никто и не пытался лезть в эту глушь, словно чья-то незримая, но могучая воля плавно уводила мысли в сторону, подальше от леса, подальше от подозрений.

Старожилы помнили то время, когда здесь кроме редких сосен и не росло-то ничего, а потому все время удивлялись, когда это тут успел такой гущар вымахать, вроде и незаметно как-то… Стар не удивлялся, он твердо знал, отчего солнечное редколесье за пару лет превратилось в мрачную чащобу. Причина этого скрывалась там, в глубине. Именно туда он и направлялся с небольшим отрядом.

— Ну и лесок… — пробасил Остри, недовольно поглаживая рукоять небольшой секиры, висевшей на поясе. Гномы вообще лесов не любили, а некоторые откровенно побаивались. Правда, Остри вовсе ничего не боялся, но этот лес вызывал в нем чувство острой неприязни.

— Вестимо, пуща недобрая, — попыхивая трубкой, невозмутимо ответил Стар. — Ну, да это все его рук работа.

— Чьих? — встрял в разговор Гнарли, ехавший чуть позади. Гнарли, несмотря на свою молодость, отличался рассудительностью и расчетливостью. За открытостью и добродушием скрывался холодный ум, и те, кто знал его лишь поверхностно, относились к нему снисходительно, считая недалеким и простоватым. Гнарли совершенно не старался опровергнуть такое нелестное мнение, наоборот, он всячески поддерживал эту иллюзию, что ему весьма помогало. Мало кто знал истинного Гнарли, а те, кто знал, ценили и уважали. А уж из арбалета он стрелял превосходно, да и топором махал прилично.

— Известно, чьих, — Стар крякнул. — Чародей то соорудил, какой нам и требуется. А чащоба так… для устрашения людишек любопытных, чтоб не совали нос куда не требуется.

— А-а-а… — понимающе протянул Гнарли и начал смотреть на лес уже более равнодушным взглядом.

Следом за Гнарли ехал Фостри. С виду высокомерный, гордый, даже взглядом не удостоит. А вообще Фостри просто не любит разговаривать. "Камень" его называли. Водилась за ним и еще одна странность: боевому топору длинный меч предпочитал. Уж до чего гномы клинки презирают, а он наоборот, полюбил. Добиться его расположения было непросто, а дружил он только с одним гномом, с Остри. Вместе они и в Рудные горы ходили, вместе воевали, вместе назад вернулись. Как какой-нибудь поход, так они всегда рядом, горой друг за друга.

Замыкали отряд Грандин и Фортохт. Вот уж действительно трудно было найти гномов, столь разительно отличающихся друг от друга! Грандин — настоящий великан по гномьим меркам, даже Остри был не столь высок и силен. Фортохт — маленький, скрюченный весь какой-то, неказистый и откровенно презиравший войну и всякое оружие как таковое, что неимоверно редко встречалось среди гномов.

Грандин и дня не может на месте усидеть, лишь какая переделка, так он первый. Не найдется гнома в Вартовых горах более задиристого чем он. Ни одна попойка с его участием без драки не обходилась, хотя вообще-то (в нормальном состоянии) Грандин совершенно спокойный и даже мягкий.

Фортохт — неисправный домосед. Любая поездка за пределы Реркрюна пугала его и настраивала на крайне угрюмый и пессимистический лад. Он и так любил поворчать, а в дороге от него просто спасу не было, уж до чего надоедлив.

Грандин, как большинство гномов, читать не умел. Книжки попросту презирал, считая всякую учебу делом бессмысленный и даже вредным. Вид читающего человека или гнома вызывал в нем чувство искреннего непонимания.

Фортохт все свободное время сидел за книгами у своего любимого камина. Он не уставал повторять, что книги — это все, что ему нужно, кроме, может быть, трубки, которую он очень редко вынимал изо рта, лишь когда ел и спал. Фортохт умел колдовать, что для гномов было исключительной уникальностью. Конечно, настоящим магом он не был, но всякие несложные штуки изобразить мог, а в магии "запорной", как он сам ее называл, достиг серьезных успехов, перещеголяв по изяществу и мастерству многих имперских магов. Правда, силы у Фортохта было маловато, поэтому на многое он способен не был.

Лишь три дня назад шестерка покинула Вартовые горы, а Фортохт уже совершенно изнылся и теперь его расположение духа было самым отвратительным.

— Ну сколько можно тащиться по этому мерзкому лугу! — проворчал он, неуклюже подпрыгивая на спине у пони (верховую езду, после войны и оружия, он ненавидел больше всего на свете).

— Поехали бы себе спокойно по Тракту…

— Фортохт, не болтай чепухи, — степенно оборвал его Стар. — Так скорее — это раз; на тракте нынче неспокойно, патрули шастают — это два. Так что не следует ли тебе угомониться и сосредоточиться на езде?

— Вот-вот, друже, ехай себе смирно, — поддакнул Грандин.

— Смирно, смирно… — пробормотал маленький гном, с ненавистью глядя на пони. — Глаза б мои этих чудовищ не видели…

Пони, словно чувствуя неприязнь маленького гнома, скакала на редкость неуклюже, при каждом удобном моменте подпрыгивая и замысловато виляя. Фортохт едва держался на норовистой лошадке и вздохнул с облегчением, когда Стар приказал спешиться, потому что в таком лесу ехать верхом было совершенно невозможно.

Лес был зловещим. Не просто там мрачным, густым, темным, а именно зловещим, настораживающим. Ни единого звука, кроме треска сухих веток под ногами, ни единого живого создания, даже деревья казались безжизненными, а от того и страшными.

Страх проникал в сознание вместе с вялым воздухом, скрытая угроза мерещилась в каждом лучике тусклого призрачного света, безнадежность и апатия отпечатывались в каждом шаге, и чем решительнее делался этот шаг, тем сильнее страх давил на сознание.

— Морок… — прошептал Стар, невольно поглаживая рукоять кистеня на поясе.

— Но от этого не легче… — проворчал Фостри, вытирая пот со лба.

— Зато не укусит, — ухмыльнулся Грандин.

Угрюмую зловещую тишину чащи аккуратно раскрошил на мелкие части утробный рык большого, уверенного в своих силах хищника.

Отряд остановился.

— Кто это? — выдохнул Фортохт, испуганно оглядываясь по сторонам.

— Кто, кто… Вестимо кто, — мрачно ответил Стар, — то ли все тот же морок, то ли истинный, что ни на есть, дракон…

— Дракон?! — взвизгнул Фортохт. — Разве они живут в лесах?!

— Лесные живут… — тон Стара стал еще мрачнее.

— А делать то что? Что делать?! — Фортохт суетливо затеребил широкий рукав.

— Тихо! — шикнул Стар, поднося к носу маленького гнома увесистый кулак. Фортохт поперхнулся и замолк, широко открыв глаза.

Чаща вроде замолчала, но настороженная тишина отнюдь не успокаивала. Пусть бы малейший шорох ветра, еле ощутимое колебание воздуха, сразу стало бы легче, но нет, мертвая тишина глухо впечаталась в частокол елей, привязала себя дюймовыми веревками к могучим стволам, вбила свое непроницаемое тело в прелую землю.

Гномы яростно слушали лес, но только тяжелое напряженное дыхание собственных легких — больше ничего.

— Чё делать-то будем? — шепотом спросил Грандин.

— Пошли, — Стар упрямо выдвинул вперед подбородок и неторопливо направился вглубь.

Остальные с сомнением переглянулись и пошли следом, таща на поводу упирающихся пони.

— Животины, знать, чуют… — покачал головой Грандин, на больше не сказал ничего, поворачиваться спиной к опасности он не привык.

— А ты когда-нибудь драконов видел? — жалобно глядя на Грандина, спросил Фортохт.

— Нет, — мрачно ответил тот.

— Ох, конец нам… — простонал маленький гном, хватаясь за голову.

Словно в подтверждение его слов, оглушительный рык раздался совсем рядом, чуть левее от первого. В нем было все: неутолимая ярость и жажда крови; нет, не привычной крови простой жертвы для пропитания, а истинной крови убитого только потому, что это доставляет удовольствие.

Все невольно остановились, покрепче сжав рукояти топоров и мечей. Глаза напряженно искали близкого хищника, но ничего не замечали.

— Уж не невидимка ли он… — пробормотал Гнарли, понапрасну пялясь в сумрак леса.

Вновь ни единого звука на протяжении пяти минут. А потом из-за ближних кустов гордой поступью вышел небольшой зверек, напоминающий кошку, только вдвое больше, остановился, заносчиво обвел взглядом гномов и рыкнул так, что уши позакладывало. Потом так же гордо и независимо удалился.

Все, совершенно ошеломленные, провожали даблкошку осоловелыми взглядами, а потом разом грянул дружный взрыв хохота, вчистую разрядивший обстановку. Фортохт упал на землю и сквозь слезы хохотал над собственным страхом, Стар глухо похохатывал, опершись на рукоять боевого топора, остальные тоже не сдерживались, дав выход напряжению.

— Да-а! Стр-р-рашная зверюга! — с притворной серьезностью покачал головой Стар.

— Да уж… — поддакнул Фостри.

— Ну что, пошли, что ли?

Смех постепенно улегся, отряд двинулся дальше, и лес без единого звука уже не казался таким зловещим.

Через полчаса Фортохт вновь заныл:

— Ой, не могу идти! Словно держит что-то… вяжет… Не пускает дальше!..

— Эва, какой нежный! — хохотнул Грандин. — Топай, топай!

Но спустя еще минут десять всем было не до смеха. Ноги словно наполнились свинцом, на грудь положили по увесистой гранитной плите, а воздух сделался густой и омерзительно липкий.

— Что, и это морок? — издевательски просипел Фортохт. — Да тут никак не меньше третий порядок стихий затронут, и еще окрестные разделы!

— Видишь? — с некоторым удивлением спросил Стар.

— А толку? Все равно ничего сделать не могу! Силы нет… Нет! Даже и пробовать не стану! Я ни в жизни все параметры и их связи не учту! Так и умереть не долго! От неправильной волшбы-то.

— Зато ясно, что идем правильно, — криво усмехнулся Фостри.

С трудом переставляя неимоверно тяжелые ноги, гномы все же двигались вперед. Пони уже давно улеглись, не в силах сделать и шагу.

Внезапно Стар почувствовал, что теряет равновесие, его швырнуло во влажную землю и вмяло в мягкий слой иголок. Только с огромным трудом он мог шевелить руками и ногами, но вот подняться сил не хватило.

— Ловушка… — выдавил он, — назад все…

Но "назад" уже никто не мог, потому что их тоже вдавило в землю.

Стар лежал и видел перед собой только пенек. Приличный пенек со свежим срубом… Свежим? В следующее мгновение в поле зрения попала пара добротных сапог из бобровой кожи. Гном попытался поднять голову, но не смог. Сапоги постояли секунд пять и исчезли.

— Кто вы? — спросил кто-то сверху голосом сильного, уверенного в себе человека.

— Мы ищем Арсада, — прохрипел Стар.

— Повод?

— У нас просьба… война с империей… — отрывисто бросал слова гном.

Легкость. Воздушная легкость наполнила тело, и захотелось полететь, взмыть в небо какой-нибудь птицей, набрать высоту и камнем упасть вниз. Мускулы внезапно сделались словно стальными, Стар стремительно вскочил на ноги и посмотрел прямо в глаза человеку.

Ему было лет пятьдесят, хотя возраст — хитрая штука. Блеклая кожа на ужасно неправильном лице, неказистый нос, кривые губы. Только глаза говорили правду, холодные голубые глаза со сталью клинка вместо зрачков.

— Не признал, Арсад? — прищурился гном.

— Здравствуй, Стар-воитель, — Арсад сплющил губы в подобие улыбки.

— Мы, как-никак, гости. Может, в доме поговорим?

— Пошли, — мотнул головой маг.

Дом был большим. Большим и темным. Мрачные комнаты освещались лишь светом сквозь редкие слепые окна.

— Война, говоришь… — задумчиво повторил Арсад, выслушав Стара. — Маг, значит, вам нужен…

— Точно так, незаменим, — кивнул гном.

— Долго я ждал! — со скрытой угрозой сказал маг. Сказал тихо и беззлобно, но мурашки пошли по коже бесстрашного гнома, и он невольно поежился. Впервые он встретил человека, чей голос заставлял трепетать, раньше он не замечал такой силы за Арсадом, но, видно, время неумолимо меняет все…

— Добро! — маг решительно встал, тряхнув копной соломенных волос. — Обломают о ваши стены зубы император и его чародеи. В путь.

Стар усмехнулся, переглянувшись с остальными гномами, такого легкого и скорого согласия он не ожидал.

Через час из леса мерной поступью выехал отряд. На гнедом коне во главе ехал Арсад, облаченный в костюм рядового наемника: потертый плащ, полустоптанные сапоги, полуторный клинок в простых кожаных ножнах. Только холеный жеребец не вписывался в общую картину, да и компания из шестерки гномов была крайне подозрительной по нынешним временам.

Впрочем, такие мелочи не беспокоили Арсада, он и так скрывался слишком долго.

***

Мелт бродил по однообразным улочкам гномьей столицы. Парочка здоровых гномов неотрывно следовала по пятам, а рядом семенил пронырливый коротышка, непрестанно о чем-то рассказывая и как бы ненароком задавая каверзные вопросы. Мелт хмуро усмехался в душе неуклюжести попыток, уж он-то до тонкостей знал все психологические приемы и уловки, все методы психотропного воздействия и его последствия — космические разведчики не даром проводили время в академии. Не это раздражало капитана, недоверие к чужаку и желание выведать у него побольше было совершенно естественной реакцией, но сквозь недоверие нет-нет да и мелькнет презрение, сквозь дыры в напускной любезности пронесется сквозняк ненависти, непонятной, необъяснимой, чуждой всякой логике. Почему?! Капитан мучительно искал хоть какие-то подобия ответов, но тщетно. Он не мог найти объяснение, не мог установить повода.

В кабаках при его появлении почему-то исчезало лучшее пиво, а оставалось только дешевое пойло; гномы с искусственными улыбками кланялись ему, но в глазах было… отвращение! Да, именно отвращение, словно он прямо при них выколол глаз безвинному младенцу!

Когда он прямо и жестко спросил об этом пронырливого гида, тот фальшиво улыбнулся и сказал, что не понимает, о чем господин говорит. Когда он взял гида за шкирку, дюжие гномы осторожно заломили ему руки, бормоча, что господину не следует волноваться и нет для этого причин. Когда какой-то подросток плюнул ему в лицо, проходя мимо, а на лице гида мелькнула и тотчас растворилась ехидная улыбка, он еле сдержался.

Каждая мелочь старалась вызвать в нем, чужаке, ярость. Эти плевки украдкой, полутихий шепот, именно такой, чтобы он слышал, короткие презрительные взгляды исподтишка. Обычно хладнокровный и непробиваемый капитан начинал потихоньку закипать.

Зайдя в темный переулок, он вырубил обоих "телохранителей", прижал гида к стенке и, глядя тому в глаза, спросил:

— Почему?

— Почему? — взвизгнул гид. — Он еще спрашивает, почему? — маленький гном яростно взбрыкнул ногами. — Из-за тебя война! Из-за тебя! — плевал он слюной на серебристый скафандр. — Сейчас! Из-за какого-то жалкого человечишки погибнут наши! Сотни! Может, тысячи! Ах, ты, сволочь! Он еще спрашивает, почему?! Мразь! — гном попытался ударить Мелта в живот. — Тебя тут все ненавидят! Слышишь? Все!

Капитан выпустил гнома, тот стоял, тяжело дыша. Его ненависть была искренней и непоколебимой. Чувствовалось, что он, не задумываясь, расколет ему череп топором, представься возможность.

Мелт повернулся и пошел прочь, гном остался стоять в переулке, сжимая и разжимая кулаки. Капитан шел и думал. Он был чужим в этом мире, может, в этой Вселенной. Он был чужим здесь, в сердце гор, и там, на поверхности, под солнцем и двумя лунами. Его судьба, казалось, безразлична всем, но это было не так… Его искал император, его ненавидели гномы, его зачем-то нашел и спас ар-Стальк, его уважал Корни. Все было более чем сложно.

Он никогда не видел планету более странную, чем эта. Здесь не действовали законы той логики, из того, прошлого мира. Здесь сотня мечей не всегда могла справиться с одним, а слова, порой, значили больше, чем трижды закаленная сталь. Здесь песок был не просто песком, а воздух был не просто воздухом. Здесь вообще все было непросто… И капитан не знал, или не понимал, как он может здесь существовать, просто находиться, физически, когда вокруг все не так. Когда даже воздух обладает какими-то скрытыми параметрами, которые фиксировали сенсоры УПИКа, но не могли никак интерпретировать. Просто никак. Он не мог их интерпретировать принципиально, потому что в жесткие рамки физики, той физики, обычной и единственной в прошлом мире, они просто не укладывались. Значит, тут другая физика, другие параметры, другие законы. Но тогда КАК он мог существовать здесь? Его тело, его разум, его бластер и даже "Берета" существовали, мало того, функционировали!

Капитан был здравомыслящим человеком, он не мог ответить на эти вопросы, а потому попросту выкинул их из головы. Теперь его гораздо больше волновало будущее, чем устройство этого мира.

Корни был в доме Стара, он упражнялся со своими любимыми дангиенами.

Капитан до сих пор не привык к тому, что холодное оружие в этом мире было единственным средством нападения и защиты. Нет переносных генераторов сверхплотных силовых полей и импульсных бластеров, нет даже примитивных мушкетов, пушек, стреляющих ядрами, пороха. Ничего нет, только сталь. Плохая и хорошая сталь, воплощенная в клинке, наконечнике стрелы или кольчуге.

Капитан никогда не фехтовал, не метал нож, не стрелял из лука. Рукопашный бой, скорее, был просто одним из видов бесчисленных тренировок тела, не более. Инструкторы ни разу не говорили, что им придется пользоваться умением драться, но учили по полной программе. Мелт не был лучшим в группе, кое-кто был техничнее, сильнее, резче, но он был опаснее. Все остальные стремились победить соперника. Мелт не старался, его не интересовала победа ради победы, спортивный азарт был чужд ему, тогда еще курсанту, но когда дело доходило до схватки за честь или жизнь… Как-то раз действительно лучший оскорбил его, не просто его, а его достоинство, честь. Мелт вызвал его на поединок, без правил, один на один. Лучший согласился, ведь он действительно был лучшим. Они дрались ночью, тайком выбравшись из казармы. Четверо секундантов были рядом. И еще с десяток любопытных. Тогда лучший наслаждался своим превосходством, он позволял Мелту после серии блоков нанести удар и легко уклонялся, он бил несильно и в неопасные места, он побеждал и хотел победы. Мелт не хотел… Он просто неожиданно двинул лучшему между ног, потом указательным пальцем выколол глаз и локтем переломал хребет… В ту ночь Мелт не хотел победы, он хотел смерти противника. Еще в детстве, когда его отец на короткое время возвращался домой и проводил с ним некоторое время, еще тогда он заполнил его слова: "Врага не нужно побеждать, его надо убивать". В ту ночь Мелт до конца понял смысл этих слов.

Побежденный враг — что может быть хуже? Он уйдет униженный, оскорбленный, полный скрытого гнева и злобы. Он уйдет, чтобы увеличить число твоих врагов, он станет сильнее, злоба и ненависть помогут ему, жажда мести всегда добавляет силы. Он вернется не один, а с новыми врагами, которые, может быть, никогда не видели тебя, но уже ненавидят и хотят твоей смерти. Побежденный враг — это реальная угроза. Нельзя просто побеждать врага, гораздо гуманнее его убивать. Ведь жизнь в ненависти лишена радости, краткий миг мести не подарит счастья.

Мелт был гуманистом, а потому никогда не оставлял врагов в живых, хотя врагов у него почти и не было. Тогда его едва не выгнали из академии, после трехмесячного разбирательства комиссия признала это несчастным случаем и восстановила курсанта Мелта Гора в правах. Ходили слухи, что не без участия дяди, полковника разведки…

Сейчас, глядя на фехтующего Корни, он вспомнил себя в молодости, как он вот так же упоенно палил по мишеням в тире из боевого бластера, как на спор выбивал 100 из 110 с помощью допотопного кольта.

Корни, закрыв глаза, фехтовал с невидимым противником. Капитан ни черта не смыслил в этом, но скорость движений поразила даже его, он оценивающе смотрел на мелькающие лезвия и был уверен, что его рука не сможет двигаться с такой же скоростью.

— Корни, — окликнул он.

Юноша тотчас остановился и открыл глаза.

— Ударь меня кулаком в грудь, — попросил капитан.

— Зачем? — удивился Корни.

— Хочу проверить кое-что…

Юноша подошел, и неловко ткнул кулаком, Мелт без труда блокировал.

— Ну же, Корни, резче!

Следующий удар был быстрее, но опять же не доставил хлопот капитану.

— Соберись! Представь, что от этого удара зависит твоя жизнь! Я твой убийца! Я убил твоего отца! Обесчестил мать! Бей! — закричал капитан, стараясь пробудить в юноше инстинкты, отринуть разум, оставить лишь неприкрытую ярость боя.

Мелт заметил момент удара, но и только. С бешенной скоростью кулак врезался в грудь и капитана опрокинуло на пол.

— Трещина в ребре, рекомендуется покой в течение трех дней, — как-то вяло прокомментировал УПИК.

Корни удивленно посмотрел на свою руку и присел возле Мелта:

— Простите, я не думал…

— Ничего… — сквозь гримасу боли выдавил капитан. — Все нормально…

— Но зачем вы оскорбляли меня?

— Чтобы выяснить, на что ты способен.

— Я?

— Ты, ты, кто же еще… Вот что, Корни, ты не чувствуешь здесь ненависть, в этом городе?

— Да, когда я выходил, то ловил взгляды… скрытой злобы, что ли. А почему?

— Они обвиняют нас в том, что мы послужили причиной… Из-за нас начинается война. Я думаю, надо уходить отсюда.

— Но куда?

— А что нам делать здесь, среди тех, кто, не задумываясь, убьет нас, если отчаяние возьмет верх? Как можно жить среди ненавидящих тебя? Как можно смотреть им в глаза?

— Ладно, — Корни понурился. — Но куда мы пойдем? Ар-Стальк мертв, он, видно, знал, что делать. А сейчас? Что делать сейчас?

Мелт пожал плечами:

— Пойдем куда-нибудь…

— А может, устроимся наемниками? — увлеченно воскликнул Корни. — Вы ведь здорово деретесь!

— Но я не умею фехтовать…

— Я вас научу в пути! — радостно предложил юноша.

— Но мне нельзя показываться в городах империи, ар-Стальк предупреждал… меня ищут…

— Да… — Корни задумчиво покачал головой. — Что ж, пойдем в Пограничное Королевство, там-то вас не знают!

— Давай на ты, — предложил Мелт, поднимаясь. — Это где, королевство-то это?

— Да тут совсем рядом! Дней десять конных до столицы, а граница и вовсе близко!

— Наемником, говоришь?..

Мелт задумался. Чего ему ждать от этого мира? Сейчас из всех его знаний и умений только рукопашная борьба пригодилась ему. Словно насмешка судьбы, именно то, что, по мнению всех, могло понадобиться в жизни в самую последнюю очередь, оказалось наиболее полезным в этом мире. К чему здесь его совершенные знания в области лучевого оружия, защитных полей, мин, бомб, тактики, по зачистке местности, терроризма, стрельбы из любых видов оружия, психология… Хотя психология, пожалуй, пригодилась. М-да, психология и рукопашный бой — вот все то, что осталось годным здесь после нескольких лет академии и десятка лет службы.

Пожалуй, стать наемником не так уж и плохо при таком раскладе, тем более воевать ему было привычнее, чем, скажем, пахать землю.

— Научишь фехтовать, говоришь? — Мелт с улыбкой посмотрел на Корни.

— Ну да! — радостно кивнул тот. — Вас… Тебя будет нетрудно учить, ты же Мастер!

— Мастер? — Мелт вопросительно склонил голову на бок.

— Да, так у нас называют человека, достигшего вершин в каком-нибудь деле. А вы в бою на кулаках любого уложите, на ярмарках первые призы были б ваши! Но там простолюдины одни, мы же только на мечах деремся. Но ваш… твой стиль не похож на обычный кулачный бой, никто так не умеет.

— Ярмарки? — Мелт усмехнулся. — А что, подзаработаем деньжат! Да ладно, я шучу, — сказал он, заметив кислую улыбку на лице Корни. — Как выбираться отсюда будем, нас добровольно выпустят или нет?

— Скорее всего, нет, — авторитетно заявил юноша, польщенный тем, что к нему обратился за советом Мастер.

— Значит тайком, — подытожил капитан. — Ну, собирайся и пойдем.

— Сейчас?!

— Ну да, а что?

— Лучше ночью, они ночью спят.

— Сейчас город круглые сутки кипит — к осаде готовится.

— Ладно, — согласился Корни. — Пойдем сейчас.

Через полчаса два добрых коня унесли Мелта и Корни прочь из города. Туннели кишели снующими туда-сюда гномами с повозками зерна, хлеба, оружия, доспехов, камней, досок. В этой суете, казалось, никто не замечал двух всадников не спеша пробирающихся к выходу. А если и замечали, то никому не было до них дела. Вот впереди замаячили ворота, распахнутые настежь. Длинный караван с провизией медленной змеей вползал в подземное царство.

— Стой! — повелительный оклик раздался совсем рядом, когда до выхода оставалось метров сто. — Кто вы? Почему одни?

— Мы пришли со Старом, — важно и гордо ответил Мелт.

— Почему одни? — вновь повторил вопрос здоровенный гном в полном доспехе, угрожающе хватаясь за рукоять боевого топора.

— Мы на прогулку едем, разрешили нам проветриться.

— Почему одни?! — грозно рявкнул гном, взяв топор на изготовку.

Мелт наклонился к Корни и шепнул на ухо:

— Что будем делать?

— Скакать! — задорно ответил юноша.

В следующее мгновение они синхронно вонзили шпоры в бока коней и понеслись навстречу свободе.

Зычный крик гнома с топором разнесся по туннелю:

— Yur Vahrra! Regahrun! Za'gakh!

Тотчас поперек туннеля у самого выхода стала цепь копейщиков и за ней — арбалетчиков. Тупые концы копий уперлись в гранит, готовые принять на себя удар конских тел, арбалетчики натянули тетивы и прицелились.

— Кони не возьмут! Посадят на копье! — прокричал Корни.

— Сальто! Сальто вперед делай!

Корни улыбнулся и понимающе кивнул.

Двадцать метров… десять… пять… Кони с диким ржание напоролись на стальные наконечники, встали на дыбы и опрокинулись навзничь, но мгновением раньше оба всадника ловко кувыркнулись через головы и приземлились за спиной опешивших арбалетчиков.

Почувствовав дикий азарт, Корни выхватил дангиены, он не причинял вред, только лишь выбивал арбалеты из рук. Мелт же бил в единственное неприкрытое сталью место — в лицо. Копейщики немного отошли и развернулись, а стрелки поняли, в чем дело, и, побросав бесполезные в ближнем бою арбалеты, выхватили топоры. Этого-то и ждали оба счастливчика, они развернулись и побежали прочь, что было мочи. Гномы рванулись было следом, но спустя пару секунд поняли, что пешком их не догнать, вернулись, схватили арбалеты, спешно зарядили и выстрелили, но расстояние уже было слишком большим, лишь один болт мягко ударился о серебристый скафандр и бессильно упал на землю.

Беглецы переглянулись, улыбнулись друг другу и рванули по направлению к лесу на западе. Они то и дело оглядывались и лишь молча сжали зубы, ускоряя бег, когда из пасти туннеля на полном скаку вылетел конный отряд из двух десятков всадников.

***

Столица находилась в своем привычном состоянии: она спала. Сейчас для этого занятия было самое подходящее время, безлунная ночь подмяла под себя улицы и кварталы, лишь редкие факелы городовой стражи разгоняли мрак.

Впрочем, столица прекрасно могла спать и днем. Вся эта суета, яростные торги, покупки, продажи — все это было сном. Привычным сном, который многие называют жизнью. Но никто не задумывался над этим: ни широкобедрые бойкие торговки, ни вечно усталые ремесленники, ни гордая знать, ни рядовые солдаты — все жили иллюзией, что их жизнь имеет смысл, что она что-то значит и не имеет никакого отношения к такому призрачному явлению, как сон.

У столицы, как и у всех больших городов, был свой элитный квартал. Там жили зажиточные лекари (хотя, незажиточных лекарей встретишь нечасто), очень богатые купцы и прочие представители средней прослойки, той, что между состоятельными выскочками и императором.

Вот в этом самом элитном квартале в глухую полночь промелькнуло десять теней, которые любой стражник назвал бы крайне подозрительными. На счастье стражников, их поблизости не оказалось, а потому тени беспрепятственно добрались до нужного им дома.

— Где-то здесь… — уверенно прошептала одна тень.

— Да, здесь, я чувствую его! — возбужденно зашептала вторая.

— Проклятье! Тут везде защитные ловушки, осторожно!

— Конечно, Хранитель, сейчас уберем… Хм… искусно… — тень что-то зашептала и замахала руками. — Чисто, — сказала она минут через пять, вытирая пол со лба.

— Где же, где же… в какой комнате… — тень осторожно заглянула в окно.

— Да не здесь! Пошли вокруг! — нетерпеливо перебила вторая тень, одергивая первую.

— Тут! Точно тут! — тень едва не заговорила в полный голос от возбуждения.

— Тихо! — угрожающе шикнула другая тень, стиснув руку первой. — Комната пустая?

— Нет, там человек спит, — сказала тень, заглянув в окно.

— Надо убрать, только без шума…

— Может, отравим?

— А если это маг? Он сразу сообразит в чем дело, яд не успеет подействовать и он его обезвредит. А потом шум поднимет.

— Что ж делать-то?

— Может, так достанем?

— Нет, он ослаблен чужой волей, он не в полной силе, так что ничего не выйдет.

— Хранитель, а может просто воткнем ему нож в горло?

— Ты что, слепой? Тут охранных заклятий пять слоев! Ни один нож не проскочит…

— Что ж делать-то?

— Думать!

— Да я и так думаю! Последняя преграда! В одном шаге!

— Давайте его отвлечем! — радостно предложила тень.

— Как? — хором выдохнули три.

— Стучим в дверь, хозяина кончаем, потом один убегает, этот гонится, а мы в окно, за меч и домой!

— Ну, тогда тому одному худо будет…

— А что ж делать-то? Придется жертвовать! Хранитель?

— Хорошо! Пожалуй, ничего лучше мы не придумаем. Зар-Грон, будешь отвлекать. И… ты знаешь, что делать, если нельзя будет избежать пленения или хотя бы схватки.

Одна из теней угрюмо кивнула головой, отделилась от остальных и завернула за угол дома. Через пару секунд послышался стук в дверь, затем едва уловимый хрип и глухой звук упавшего тела. Спящий человек тотчас вскочил и бросился вон из комнаты. Смерть всегда заметна, опытный маг без труда зафиксирует ее вблизи, а этот человек, казалось, знал толк в магии.

— Эр-Зор! В окно! Быстро!

Тень кошкой метнулась в спешно распахнутое окно и спустя каких-то десять секунд точно так же выпрыгнула оттуда, сжимая в руке клинок с гардой в виде черного дракона, укусившего себя за собственный хвост.

— Есть! — шепнула тень. — Бежим на запад!

Отбежав метров сто, тени остановились, принюхались к прохладному запаху ночи:

— Лотос… Зар-Грон… — прошептала тень.

— Его больше нет, уходим! Эр-Зор, помоги замести следы!

Семерка теней стремительно скрылась за домами, а две стояли неподвижно, словно каменные статуи. Через минуту они, словно очнувшись, рванули следом.

Сейчас даже лучший из лучших магов империи не смог бы найти самого блеклого отпечатка следа, самого тонкого запаха, малейших нитей в Тонком мире. Вот поэтому сейчас Аркин стоял в недоумении над кучкой мелкой пыли, в которую превратился улепетывавший от него… кто? Человек? Он так и не увидел. Что это черный лотос, он догадался сразу. Только его аромат превращает плоть, кости — все, в такую бесформенную кучу. Черный лотос… И больше не единого следа.

Утром, когда взойдет солнце, он обнаружит пропажу клинка и в ярости пойдет хоронить лучшего друга, а пока только пыль, и неожиданно спокойный запах ночи, который тушил пожар гнева, но слишком слабой струйкой.

***

Герк прекрасно помнил Третью эпоху, помнил памятью книг, конечно. Коронованный Альганом не мог не помнить времена полного краха эльфов. Он не мог не помнить каждую проигранную битву, каждый разрушенный город, каждого несчастного короля, потому все они были несчастны, потому что все они терпели поражения, все их армии неизменно сдавали город за городом. Он должен был помнить, как панцирная пехота людей сажала на копья их женщин, как похотливые десятники насиловали их прямо на улицах, как надменные и гордые сотники с презрительными улыбками на уродливых лицах смотрели на это, молчаливо поощряя грабеж, убийство и разврат. Он должен был помнить, чтобы мстить. Месть немыслима без памяти, которая непрерывно подбрасывает хворост в ее огонь. Чем ярче память, тем жестче месть, тем легче отринуть все и броситься туда, за горизонт, где наслаждающийся победитель спит беззаботным сном Сильного. Разорвать, искромсать, задушить, увидеть в его умирающий глазах прощальный испуг и изумление, а еще сочувствие… именно сочувствие. Только победивший осознает всю бессмысленность мести, только он способен сочувствовать, глядя в кровожадное лицо мстителя.

Но нет! Его сочувствие ни на йоту не сдвинет уверенность в правоте, ни на миг не отдалит сладостный момент убийства.

Герк знал это, а потому помнил всю Третью Эпоху, вплоть до мельчайших деталей.

— Милорд, — вкрадчивый шепот Хевра вырвал сумрачного правителя из задумчивой полудремы. — Последний отряд Шшилта прибыл вчера вечером. Все в ссборе…

— Завтра на закате выступаем, а сегодня будет Ракад, ступай и передай всем Главным.

— Сслушаюссь… — Хевр низко поклонился и незаметно выскользнул из зала.

Герк расслабленно прикрыл глаза. Шестое воплощение клинка Мглы было мощнейшим. Это знали немногие, но надежда была велика, и оно свершилось. Шестое воплощение с момента Великого Поражения должно было быть таким, пророчество сбылось. А теперь…

Отмщение! Оно уже близко, уже доносится его сладкий аромат, виден краешек его кровавого тела, слышен звук его непреклонных шагов…

А что он сделает с императором… О, Герк помнил, что сделали люди с его предком, последним королем Третьей Эпохи. Как его истязали месяц, целый месяц каждый день палач отрезал кусочек его плоти, ломал кость и забивал в грудь стальной гвоздь. Колдуны заботливо поддерживали жизнь и сознание в кровоточащем, разорванном болью и мукой теле. Сорок первый гвоздь оказался последним, даже колдуны не смогли удержать душу в остатках плоти. Но ни разу, ни единого разу король не застонал. Они так и не услышали его слабости, не услышали слов о пощаде.

Жалкие остатки темных эльфов прятались в лесах и в предгорьях, но не были сломлены. Они жили только одной верой, только одной мыслью, что возрождение будет и свершится месть, великая и праведная. Постепенно новые секреты Тьмы пробивали дорогу, Тьма всегда принимает униженных и слабых, не задавая вопросов. Маленькое лесное королевство ширилось и крепло, втайне от всех, сокрытое неодолимой для Света завесой.

Настал час, сбылось пророчество, в шестой раз воплотился клинок, прислал свои войска Шилт, все готово… Можно начинать…

Герк встрепенулся: Пора!

Упругой походкой победителя он вышел из дворца, вновь отстроенного дворца великой звезды Альган.

На каменных плитах огромной площади выстроились войска. Четырех лучевую звезду образовывали ровные шеренги коленопреклоненных. Первый луч уперся прямо в крыльцо: элитная гвардия на тяжеловесных черных единорогах, угрюмо потупивших глаза при виде сумрачного правителя, и Главные, скрестившие лезвия клинков. Второй и третий лучи раскинулись поперек: ударная пехота Шилта с клевцами наперевес, тяжелая кавалерия и арбалетчики. Четвертый луч короче всех остальных: редкая шеренга магов в черном, они и Главные — единственные, кто смел стоять прямо.

Герк знал, о чем он будет говорить СВОЕМУ войску, он знал, что они хотят от него услышать и был готов.

— Раньше у нас отняли все: дома, будущее, счастье заката и право на жизнь. Мы были втоптаны в грязь и почти забыты теми, кто сделал это. Они торжествовали, пока наши остатки восстанавливали по крупицам былое, пока Тьма воздвигала наш оплот и наши дети в ненависти искали свой путь. Но невозможно сломать истинную гордость! Невозможно выкорчевать истинную силу! Мы возродились и теперь мы сильнее, потому что нас объединяет Великая Цель!

Альган не бросает своих потомков! Вперед же, дети величественной звезды, пусть свершиться месть в первозданном виде, не запятнанная жалостью, не вымазанная неуверенностью! Пусть сталь и пламя ваших сердец выплавят победу! Пусть рухнет под вашим натиском города и люди, видя неумолимую смерть в ваших взглядах, падут на колени! Но не будет им пощады, ибо истинная месть не знает ее!

Встаньте с колен, дети звезды! Приветствуйте Шестое Воплощение Клинка!

Герк выхватил меч из ножен и высоко вскинул его над головой.

— Да пребудет с нами звезда Альган! — крикнул повелитель.

— Во веки веков! — в единодушном порыве прорычали шеренги, ударив правым кулаком по стальным панцирям там, где находилось сердце.

После минутной паузы Герк молча вложил клинок в ножны и удалился. Безмолвный Хевр следовал за ним, и каждый воин на площади провожал его взглядом. В этом взгляде читалось восхищение и единственное желание: умереть за своего правителя, если судьба не даст дожить до победы. Только желание победы пересиливало тягу к смерти — именно этого хотел Герк Мрачный от своих воинов.

***

— Ну что, внучек, не устал еще? Недолга наша жизнь, а знать и сделать надо много, не в пример больше любого человека, не в пример… А для того необходимо основательно учиться, дабы не повторять ошибок прежних, как отец твой, к примеру. А сейчас поговорим о силе, но не простой, грубой, а о силе разума!

"… Разум не пугает только образованных, остальные же, глупые и невежественные, надеются на силу свою, но подспудно опасаются Мудрых, не желая признавать очевидное превосходство их над собой.

Уверенность мысли рождает магию во всей первозданной и величественной красе Великой Идеи Совершенствования.

Уверенность мысли, воплощенная в словах, передается остальным, и целые толпы становятся послушными уверенному.

Но как смешны те, кто презирает разум, отринув все превосходство его, словно бесплотную несуществующую идею! Как смешны они, полагающиеся на силу своих рук и остроту меча!

Любой из них скажет, что в неуверенных руках не удержать меч, неуверенными руками не попасть из лука, неуверенные руки выронят топор.

Но не знают, смешные в своей близорукости, не хотят признавать, что лишь неуверенность, слабость разума делают крепкие руки дрожащими! Что клинок, лишенный духа победы? Костыль для хромого! Страшитесь же хромого разума, не обманывайте себя!.."

Глава 14

"Наступило молчание, все тоскливо вздыхали,

сердце щемило от смутного сознания,

что впереди нет просвета".

Эмиль Золя "Жерминаль"

На вершине холма стоял всадник. Лошадь гордо смотрели вдаль, словно гордясь своим наездником. Порывы сильного ветра трепали черную мантию. Сквозь рваные облака пробивались редкие солнечные лучи и пятна голубого неба.

Длинной змеей у подножья холма проходила имперская армия, гремя сталью доспехов. Это было его армия…

Император угрюмо смотрел на стройные роты, но отчего-то лишь равнодушие вызывали они у него. Раньше его охватывала гордость от вида мощи и силы марширующего полка, увлекая прочь от мира серых будней и бросая в бурные объятия битвы, его воображение рисовало победы, великие и изящные… А теперь — только скука. И еще этот отвратительный голубой из-за туч.

Император смотрел на свою армию и думал. Куда идут войска? Зачем? Сейчас война с гномами казалась бессмысленной и даже нелепой. К чему это, если империя не получит никаких дивидендов? Только лишь славу губителя вассальных народов… К чему вообще войны…

В ту ночь император потерял себя. Он уже не мог смотреть на мир по-старому, а по-новому просто не умел, не знал, как. И не было рядом НИКОГО, кто мог бы дать совет, чем-то помочь… Правитель неизменно одинок, тем более император!

Отчего так паршива жизнь! Отчего нельзя просто пить, гулять, охотиться? Почему что-то внутри тебя требует большего, чего-то значимого, весомого?

Как сложно… неимоверно сложно "просто жить"…

Всадник всадил шпоры в бока коня, бешеным галопом слетел по крутому склону холма, выхватил из рук оруженосца арбалет и поскакал по редколесью. Императору сейчас просто необходимо было прикончить хоть кого-нибудь.

***

— Сученыши они имперские! — в сотый раз повторял Стару Караг-Вар.

— Быть не может этого! — упрямо отвечал Стар, покачивая головой.

— Как же не может, коли есть! Истинно засланы, и войну уж давно готовила империя, видать!

— Но мальчонка-то полумертвый был, как нашли… И про ар-Сталька ведали…

— Ха! — издевательски ощерился Караг-Вар. — Да это плюнуть раз, изувечить мальчонку, ну и ар-Сталька, видать, имперские же и прикончили! И еще, калеченый что-то чересчур скоро оклемался… Подозрительно!

— Ну… вестимо, — вынужденно согласился Стар. — Но не могут быть они агентами имперскими, сколько повторять можно?

— Отчего же?

— Ну… ну не могут и весь тут разговор! — начинал злиться Стар.

— Но то, что они истые доки в военном искусстве, ты-то спорить не станешь? Ишь как ловко выбрались вон!

— Ну… умелые парни… Не поспоришь.

— Вот! О чем тут разговор? Засланы!

— А как же ар-Стальк…

— А ты больше верь первым встречным! Мало что возможно наплести! На то они и обучены — в доверие втираться.

Стар тяжело вздохнул, сломленный непримиримым главой гильдии шпионов. Но уж до чего противно было думать, что пригрел на груди змею, отравившую своим ядом все Вартовые горы. Это из-за них война началась, выходит, а он, Стар, еще и пособником невольным вышел! Вот уж нерадостно все это, уж до чего нерадостно…

— Не горюй, друже! — хлопнул Стара по плечу Караг-Вар. — Нету твоей вины в том, любой из нас не иначе бы поступил.

— Кто знает… хорошо это числом-то задним говорить, а коли упал бы на тебя такой случай, еще и неизвестно, что бы ты сделал…

— Ну, ладно, не пацаненок чай, не мне тебя утешать, сам в своих мыслях разберись. Да только вот что я тебе скажу, коли империя хотела найти повод для войны, то долго-недолго нашла бы таки. Пусть не через тебя, так через кого другого, это ведь дело такое, известное. Ну, пошел я, дела…

Стар хмуро кивнул головой на прощание и пошел по главному туннелю в сторону выхода: там сейчас вовсю кипела работа.

— Крепче! Еще малость! Стоп! Крепи! — слышались голоса.

Огромные бревна подвешивались к потолку, чтобы в нужный момент упасть на головы атакующих. Спешно вырубались в стенах боковые проходы с наклонным скатом, куда с огромным трудом затаскивали тяжеленные валуны в два человеческих роста. В полу делали ямы с кольями, а сверху маскировали их так, что и наметанный глаз Стара с трудом замечал отличие. А проваливался такой настил только тогда, когда на него становилось не менее пяти-шести пехотинцев в полном облачении.

— Как работа? Идет? — обратился Стар к Сторог Тьеру, как раз присевшего отдохнуть на камень.

— А, помаленьку… — устало махнул рукой воевода. — Вот давеча десятый туннель закончили, так валун сорвался и троих прямо в камень и впечатал… Хорошо хоть этот… Арсад подоспел, испарил его, что ли? Ну, да не суть. А то бы еще пару десятков и придавил.

— А что Арсад? Чем занят?

— Да ты к нему сам подойди, мы в его дела не суемся, а он в наши не встревает. Во-он он, c имперским магом о чем-то спорит.

— Как думаешь, пройдут тут войска?

— Пройти-то, может и пройдут, да только что от них останется… Ежели повезет, то на ловушках тысяч с десять положим, хотя можно и все двадцать, но это вряд ли, у императора в армии опытные люди тоже имеются. Да ведь еще и запор-то на вратах отворить им придется. Маг-то твой… Арсад этот, говорит, что запечатает крепко, никто не отворит… Я ему верю мало, но хоть помучаются-то они дней пять! А к этому времени мы и огненную речку успеем сюда провести, а вот тогда-то и конец имперской армии, поток огня такой мощи никто не остановит, это и… Арсад подтвердил! Так что все от него сейчас зависит, друже.

— А может задержать императора как? Что думаешь? Ну, послов отрядить для мирных переговоров…

— Это не ко мне, это к королю иди! А так, оно, конечно, можно, нам бы дней шесть… Ну ладно, я пошел, а то без меня опять какое бревно уронят…

— Бревно?

— А ты не слыхал? Давеча бревно сорвалось — четверым конец на месте, а одному еще ноги придавило, калекой бы остался навек, да этот, как его… Арсад! Помог, да. Скоро вылечил…

— Арсад? Вылечил?

— А что? И вылечил таки, ходит, уже тот калека, считай, и не жалуется. Ну все, бывай, друже! — Сторог Тьер не спеша поднялся и пошел, покрикивая на работников.

Арсад стоял неподалеку от входа, угрюмо глядя на пасмурное небо. Стар негромко окликнул его, но волшебник даже не шелохнулся. Тогда гном подошел вплотную и тоже начал пристально всматриваться в улетающие за горизонт тучи.

— Что там? — спросил он.

— Там? — Арсад медленно повернул голову и посмотрел на гнома. — Там сомнения и муть вчерашнего дня, там запах свернувшейся крови и лязг мечей, мой добрый гном, там тысячи жизней в руке одного, а этот единственный в поисках, но не может он пока найти себя, и от того веет смертью…

— Война? — тихо спросил Стар.

— Война, — коротко кивнул Арсад, вновь провожая взглядом убегающие тучи.

— И это ты видишь?

— Не сомневайся, мой добрый гном, именно это. Но я слишком долго ждал, а потому не суждено им победить…

— Ты говоришь загадками.

— Что ты знаешь о словах, воитель? Что тебе слова? Каждое слово само по себе загадка. Замысловатое сплетение звуков и литер, определяющее смысл. По сравнению с этими извечными загадками мои — просто жалкие неясности.

— Скажи мне прямо, имперские маги не смогут сломать твои запоры?

Арсад отвлекся от неба:

— Прямо? А как возможна прямота, если каждая составляющая загадочна?

— Ох, ну и горазд же ты говорить! Скажи, сломают они запор?

— Да, сломают, Стар, сын Крона. Но не раньше, чем через неделю, пусть хоть сам магистр явится сюда, все равно не поймет даже кусочка заклятья! Но только неделю будут держаться запоры, потом падут…

— Да, я хотел тебя спросить… Ведь тогда, когда тебя вышвырнули из Академии, ты ведь был боевым магом? А откуда лечить научился?

— Лекарю известны все слабые места человека, а, зная слабые места, легче нанести смертельный удар. Я многое понял, многое открыл и изобрел, имперские маги слишком узки и специализированны, я же универсален. Я знаю то, чего не знают они и не теряю надежды на победу, но нельзя питаться одной лишь ей. Уверенность и расчет придают надежде победные очертания, они же отличают посредственного воина от истинного Мастера. А я — Мастер!

Они помолчали несколько минут, каждый задумался о своем, каждый ворошил прошлое, невольно размышляя о будущем.

— Мы победим! — тихо, но уверенно сказал Стар.

Арсад промолчал. Он отлично знал, что представляют из себя полсотни тысяч панцирных пехотинцев, а, главное, целый десяток боевых магов, воспитанников Магистра. Да, его гордая и независимая поступь, стальной взгляд и твердые слова вселяли уверенность в сердца окружающих, но внутри, за всей этой необходимой защитной мишурой, скрывались сомнения, сомнения и муть вчерашних дней…

***

— Что это за город? — спросил капитан, указывая на мощные башни, возвышающиеся над мрачными стенами.

— Стролл это, раньше Северным Форпостом именовали, но это давно было.

— Он от реки далеко?

— Да нет, рядом совсем, день пути.

— Зайдем? — Мелт задорно кивнул головой в сторону города.

— Тебя же ищут! — удивленно посмотрел на него Корни. — Или захотел добровольно в лапы имперских агентов сдаться?

— Да брось, Корни! — махнул рукой Мелт. — Последний город империи, как-никак. Надо погулять!

— Вот так-так! — удивленно протянул Корни, завидя поднятый мост через ров. — Заперто!

— И что?

— Что-что… До утра ждать придется, ночью никого сейчас не пустят, война, время смутное.

— Подождем! — просто сказал капитан, оглядываясь по сторонам.

После дерзкого побега ему стало легче: куда-то пропала безысходность, притупилась невыносимая ранее тоска, и вернулась утраченная было тяга к жизни. Как он жил раньше? Космическая разведка была для него всем, он со всей серьезностью делал свое дело, редко когда удавалось отдохнуть, расслабиться.

А сейчас… сейчас все похоже на отлично поставленную игру с увлекательным сюжетом. Так почему бы не окунуться в нее с головой? С юношеским задором бросить вызов этому миру, превозмочь себя и просто насладиться игрой, которую называют жизнью.

Капитан чувствовал себя так, словно вчера окончил академию дальней разведки и весь мир лежал перед его ногами.

Да, этот мир был странным, во многом непонятным и нелогичным. Но и многое здесь было знакомо: люди, мечи, которые способны убить, воздух, страдания, трава, животные, надежды — очень похоже на Землю, ранняя эпоха, конечно, но, тем не менее, близко. Близко по духу. Не изменились категории: все так же любят деньги, точно так же бояться смерти, точно так же ненавидят, любят, презирают. Это никуда не исчезло, все точно так же, как на Земле.

— Вон, смотри, костер горит, — капитан кивнул головой в сторону небольшого костерка. — Видно, тоже опоздали.

— Подойдем?

— Конечно! — хмыкнул Мелт. — С людьми познакомимся! Кстати, какое у вас самое дружелюбное приветствие?

— Приветствие? Обычно желают друг другу мира, особенно если не знакомы.

Около костра сидело трое. Пламя едва освещало лица, скрадывая черты, и подчеркнуто играло светом на стальных узорах рукоятей клинков. Простая добротная одежда, небогатая, но привлекательная своей строгостью, около каждого лежал длинный композитный лук с парой колчанов стрел. Но третий разительно отличался от двух остальных. Пыль дорог и бремя странствий намертво впечатались в его лицо, молодое и старое одновременно. Словно дорожные колеи на свежем речном песке, две морщины пересекали высокий лоб. В теплых коричневых глазах странным образом уживались задор и грусть, словно что-то придавило стопудовым грузом его прежнюю беззаботную веселость, которая сейчас с натугой пыталась выбраться, освободиться, но тщетно. Он что-то потерял в своей жизни, безвозвратно, и никогда не станет прежним, хотя много раз пытался.

У него был на поясе меч, и руки казались привычны к нему, но сейчас он держал шестиструнную гитару и натягивал первую струну.

— Мир вам, странники! — Мелт приветливо поднял руку. — Разрешите нам разделить ожидание с вами, в компании время летит быстрее.

— Смотря, какая компания, — беззлобно усмехнулся музыкант, — доводилось мне коротать сутки с орками… они мне показались неделей…

— А вы кто такие? — неумело скрывая подозрительность в голосе, спросил один из охотников.

— Мы вольные наемники, в Д'Аркатор идем, — ответил Корни.

— Что-то ты больно молод для вольного… — прищурился охотник.

— Возраст не признак слабости и мастерства, мое умение сполна соответствует статусу вольного, — с легкой улыбкой сказал юноша, поглаживая рукояти мечей.

— Ишь ты, горячий какой… — усмехнулся охотник. — Не кипятись, вольный, времена нынче смутные: война, а враг, поди, рядом совсем. Они-то носу из гор своих не кажут, а могут и повылезать, не ровен час. Садитесь, места хватит. Как зовут-то тебя?

— Корнуэлс дар Сархар.

— А-а-а, из господ будешь… Понятно…

Что понятно, он не стал уточнять, но любой бы и так догадался, что богатый и знатный дворянин не пойдет махать мечом, а вот бедный или опальный по нужде и не на то отважиться.

— А я Мелт Гор, — сказал капитан, усаживаясь у костра.

— Не здешний? — музыкант с интересом посмотрел на Мелта.

— Издалека… — уклончиво ответил капитан.

— И я издалека, с далекого-далекого юга. Стилдат меня зовут, Роби Стилдат. А это Рейнил и Парнат, мы в одно время к воротам подошли, всего на десяток минут опоздали, а не пустили…

Он перебирал струны, гитара отозвалась слитным созвучием. Стилдат прикрыл глаза, взял пару вступительных аккордов и запел. Его голос, полный гордости и невыразимой скорби, обволакивал и завораживал, а гитара полностью затягивала, заставляя вникать и чувствовать каждое слово, каждый звук, передавало все то, что сейчас было на душе у музыканта…

"Прощальные вехи,

Осколки удачи.

Иначе…

На жизнь посмотрели иначе,

Когда замаячил

Убийственный взмах.

В стальные доспехи

Ударился страх.

Удары сквозь тело

Двуручной секирой.

Могилой…

Ложбина нам станет могилой.

Лишь верой и силой

Согнется судьба.

Продвинется дело

И вспыхнет борьба.

Сквозь пот и усталость

Ты видишь остатки.

И схватки…

Мелькают последние схватки.

"Немного! Ребятки!" —

Кричит капитан.

Последняя жалость

Попала в капкан.

Сквозь шепот победы

Лишь слезы и рвота.

Пехота…

В ложбине родная пехота.

Последняя рота

Стоит на краю…

У стен Сарнаэды

Топор схороню".

Минутное молчание после последних всплесков гитары… Непривычные к музыке охотники затаили дыхание, вслушиваясь в слова песни.

— А где эта Сарнаэда? — спросил один из них.

— Далеко… — Стилдат вздохнул. — На далеком юге, за степями, где живут только орки и герры, за мокрым лесом, полным странных созданий, там моя страна и там город Сарнаэда.

— Там была битва?

— Была… лет шесть назад. Варвары с запада штурмовали нашу столицу, но в тот раз мы выстояли, я тоже был там, моя рука пролила немало крови. А через два года все повторилось, и тогда их было намного больше. Пала столица и наш народ истреблялся нещадно… Теперь лишь редкие поселения в лесах или горах — вот все, что от нас осталось… — Стилдат отложил гитару и смотрел на огонь, его душа, встревоженная свежими шрамами воспоминаний, искала успокоение в извечном изменчивом пламени, искала там веру и символ возрождения, но тщетно…

— Вон-а, и там живут люди, — неловко вставил первый охотник, почесывая затылок.

Второй осуждающе посмотрел на него, и тот смутился, уставившись взглядом в землю.

Пауза затягивалась, угрюмая, неловкая. Капитан положил руку на плечо Стилдату и тихо сказал:

— Никогда не исчезнет народ, об отваге которого слагают песни. Никогда не сломают верящего в победу…

Стилдат посмотрел в глаза Мелту и мягко улыбнулся печальной улыбкой:

— Не к чему вера, ради самой веры… И… и не все подвластно человеку, пусть и сильному. Но ты искренен, мы нравимся друг другу, пусть моя боль не затронет тебя, потому что нет ничего печальнее, чем жалеть кого-то… Не стоит.

Мелт улыбнулся в ответ.

— А что значит "схоронить топор у стен Сарнаэды"? — Корни с любопытством впился взглядом в музыканта.

— Это просто ритуал. Если закопать на поле боя оружие, то никогда больше не придется сражаться здесь, ни тебе, ни детям твоим. Это как желание мира…

— А вам пришлось?

— Что пришлось?

— Потом сражаться там?

— Нет… не довелось… Отправил меня правитель сюда, в империю, за помощью! — глаза музыканта сверкнули гневом, а губы скривились в презрительной усмешке. — Император даже не принял меня! Вот и странствую сейчас, вольный бард, играю за кусок хлеба и крышу над головой…

— А назад? Назад почему не вернулись? Воевать?

— Вестник нашел меня… Некому там больше воевать… Вот и нет мне нигде покоя… А! — он устало махнул рукой. — Лучше выспаться как следует!

Стилдат улегся, завернувшись в плащ, положил под голову дорожную сумку и уснул, словно и не было на душе свербящей язвы.

— Добрая мысль, — буркнул Парнат, и тоже улегся.

— Да-а-а… — вздохнул Рейнил, теребя в руках оперенье стрелы.

Они втроем смотрели на пламя, вяло лижущее остатки дров, и молчали. Любые слова были лишними, ненатуральными, а тишина ночи успокаивала.

Капитан лег на спину.

Звезды… Такие непривычные, чужие… Именно чужие. Чужие звезды чужого мира.

***

Лес… Он больше всего ненавидел лес, но здесь их никто не найдет, в такой-то глуши. Уже шесть дней прошло, а реголдов нет, словно и забыли про них…

Хранитель поежился и вновь достал атрилловое зеркало — лишь мелкая рябь и призрачная дымка переливалась в глубине и ни намека на прорыв. Он с раздражением сунул зеркало за пазуху.

Лишь одна мысль согревала: Седой Клинок висел на поясе и холеная рука Хранителя с наслаждением ложилась на эфес в виде черного дракона, кусающего собственный хвост, пальцы поглаживали рельефную гарду, впитывая уверенную мощь и силу, взгляд становился жестким, и сознание, чувствуя Власть, наполнялось гордостью.

— Надо что-то делать, Хранитель, — угрюмо сказал Эр-Зор, сдирая шкуру с только что убитого зайца.

— И что же ты предлагаешь? Два месяца тащиться по лесам к реке? — язвительно поинтересовался Хранитель. — А потом еще пару недель по пустыне? Нет! Верховный знает, что мы здесь!

— Но реголдов-то нет…

— Да, реголдов нет, — вздохнул Хранитель, — что-то случилось…

— А если нас найдут?

— Кто?

— Ну… мало ли кто. Заметит какой охотник и расскажет солдатам.

— Вот уж никак такого не выйдет! Через наши ловушки незамеченным никто не пройдет, а уж незваного гостя мы встретим и уважим. Как следует уважим! — его глаза свирепо блеснули.

Словно в насмешку над словами Хранителя на краю поляны раздалось тихое покашливание. Тролли резко обернулись: худой тщедушный старик устало стоял, опираясь на кривой сучковатый посох. Старик негромко, но болезненно покашливал, то и дело морщась и сплевывая мокроту.

— Мир вам, добрые люди, — хрипло сказал он, низко кланяясь. — Пожалейте нищего, дайте кусок хлеба, два дня не ел ничего, акромя ягод и грибов сырых… — он закашлялся. — А я вам совет дам, добрый совет…

Хранитель впился взглядом в нищего старца.

— А как же ловушки, Хранитель? — с еле скрываемой насмешкой прошептал ему на ухо Эр-Зор.

— Не знаю! — сквозь зубы процедил Хранитель, продолжая изучать нищего: грязное рубище из грубого сукна, чуть дрожащие руки, седые немытые космы волос, склоченная борода чуть ли не до колен, худоба и выражение безмерной усталости на изъеденном морщинами лице — старик не вызывал опасений, но как же с ловушками?

— Что ты здесь делаешь, человече? Чего ищешь?

— Ищу покоя я, мил человек, а кроме, как в глухомани, нету мне покоя нигде.

— Отчего же?

— Преступил я черту, за которой нет мне покоя, и нет покоя в Мире во всем.

— Загадками говоришь, человече! — недовольно сказал Хранитель.

— Загадками только глупцы говорят, — проворчал старик и вновь закашлялся.

— Не дерзи, старик!

— Только унижение стоит под глупостью…

— Не учить ли ты меня вздумал? — угрожающе насупился Хранитель.

— Не учитель я тебе, добрый человек, а вот совет дать могу.

— Поворачивайся и ступай, откуда пришел, мне советы твои ни к чему и нет здесь для тебя пищи, — сказал Хранитель, делая знак за спиной Эр-Зору.

— Не по людски отказывать в крохе пропитания просящему, — старец печально покачал головой.

— Проваливай, голодранец, а не то пинками поможем! — оскаблился один из троллей.

— И не совестно вам над стариком потешаться, еле бредущему в поисках крова и пищи? — дрожащим голосом спросил нищий.

— Проваливай! — разозленно рыкнул тролль, подходя к старику.

Старик тяжело поднял голову и посмотрел на тролля: вместо смертельного испуга в золотистых выцветших глазах отражалось лишь… презрение. Презрение, перевитое волей, укрепленное силой ударило по самоуверенному сознанию тролля. Тот смешался, на короткий миг удивление затмило бахвальство, но потом гнев смял все и глаза тролля налились кровью:

— Ах ты, сморчок! — прошипел он, вынимая из ножен на предплечье короткий кинжал.

— Негоже так обращаться с путниками… — тихо вымолвил старик, расправляя плечи. Исчезла дрожь, мускулы словно налились мощью, искательный прежде взгляд стал суровым и давил, словно пятипудовая наковальня.

Тролль застыл. Напряженная пятисекундная пауза повисла над поляной. Никто не нападал первым: старик не хотел, тролли ждали приказа, внимательно следя за рукой Хранителя. Наконец мизинец соприкоснулся с большим пальцем и семь ножей метнулось через всю поляну, навстречу старику, а самый ближний к нему тролль сделал стремительный выпад.

Старик, крутнув, отбросил посох, чуть присев. Три ножа воткнулось в сучковатое дерево, два прошли над головой, а еще два он словил, тут же бросив назад — двое с хрипом повалились на землю, ножи прошли сквозь горло, упершись в хребет.

Нападающий тролль стремительно провел атаку, целясь в грудь, но нищий без труда перехватил руку, рубанул по локтевому суставу и вогнал кинжал по рукоять прямо в сердце незадачливому служителю.

А потом в ход пошла магия. Проворный взмах руки со скрещенными пальцами и еще двое без стонов рухнули на землю с искореженной грудью, торчащими наружу обломками ребер и клочьями мяса.

Хранитель, сбросив оцепенение первых мгновений, выхватил меч и прошептал слова Бегущей Воды, пробуждая силы Седого Клинка, дав выход укрощенной эуритом и создателем стихии. Лишь посвященные знали слово, лишь они могли управлять клинком и той мощью, что заключалась в нем. Нет нужды творить заклятья, нет нужды менять в астралах эерхоны, нет нужды Дара и Мастерства — скажи слово, и Стихия воды выплеснет всю мощь на врага, только слова, нужные слова, и ничего более!

Бегущая Вода сметает все на своем пути, Хранитель уже чувствовал, как зарождается поток, как набирает он энергию и силу, как стремится он нему. Сейчас он один повелевает им! Туда! Вперед! Хранитель не выдержал и закричал, надрывно направляя ревущий поток в нужное русло. Сейчас этого наглеца нищего просто снесет, расплющит о землю!

Хранитель открыл глаза и, едва взяв себя в руки, прошептал:

— Тварь!

Вместо разъяренного потока лишь скудный ручеек намочил грязное рубище нищего. Хранитель потрясенно следил, как неуловимо меняются эерхоны в астралах. В жестком астрале эерхоны плясали, словно сумасшедшие, а в мягком аккуратно перетекали в иные пределы.

"Огненное Кольцо Рааха…" — с ужасом подумал Хранитель, спешно пытаясь вернуть эерхоны на место. Он не пытался разрушить все заклятье, попросту на это не было времени, но вот слегка скорректировать область его действия успел, и кольцо с жутким воем схлопнулось в глубине леса.

Старик несколько удивленно взглянул на Хранителя, выпуская между делом гроздь огненных шариков, как побочный эффект предыдущего заклятья. Он не ожидал никаких серьезных последствий, но один тролль не успел увернуться: запах паленой шерсти и горелого мяса резанул по ноздрям.

Хранитель запаздывал, он с трудом следил за метаморфозами в астралах, узнавал знакомые формы заклинаний и лихорадочно возвращал эерхоны в обычное состояние. Конечно, защищаться, обычно, проще, чем нападать, но если атака ведется с такой скоростью… Сейчас клинок был бесполезен, малейшее промедление и хоть какую-то из множества ответвленных заготовок проклятый нищий обратит в заклятье, а тогда — конец.

Секунды две-три длилось это редкостное по красоте и скорости противостояние, когда Хранитель, наконец, обрубил все концы и атака захлебнулась.

Двое троллей дернулись, было, вперед, но, словно, ударившись о невидимую стену, застыли неподвижно, хоть и живые, но бессильные перед магией.

Хранитель закричал, наконец, давно врубленные в мозг слова, плавной и непрерывной атаки Седого Клинка, против которой, как ему было известно, не мог устоять никто.

Стихийный астрал содрогнулся под всплесками силы былых воплощений, лишь слабая тень былой силы, былой мощи, былой власти, но противостоять ей не мог простой маг. Стихийный астрал прозрачен и доступен для любого мага, но на таком всеобъемлющем уровне могли работать только воплощения стихий, только они могли там соперничать на равных, но не простой смертный.

Однако старика не стерло в ледяную пыль, не скрутило в мерзлую ленту снега, не сплющило тяжестью града. Он закрыл глаза, скрипели до боли сжатые зубы, и пот выступил на лбу, тонкой струйкой пошла носом кровь, затекая за шиворот, невыносимая боль пробивала виски, но он сдерживал бушующую стихию, держал огнем ревущие потоки воды, огненным ветром испарял дождь и лавой топил лед.

Кончились Слова Бегущей Воды, дрогнула улыбка победителя на лице, лишенном более ненужной магической маски. Хранитель лихорадочно собирал осколки Второго Потока, не надеясь особо, на победу.

— А-а-а! Дьявол! — яростно взревел старик-нищий, коротко чиркнув ногтем по блестящему амулету на груди.

Мощная вспышка и сотрясение, Хранитель отлетел на несколько метров, еле успев приглушить фронт ударной волны, двоих еще живых троллей размазало по стволам застонавших деревьев-исполинов, а над поляной, расправив чешуйчатые крылья, монументом возвысился громадный золотой дракон, свирепо дергая хвостом.

— Это тебе не льдинки метать и дождик вызывать! — рыкнул дракон, мешая искры с дымом.

В следующее мгновение пар окутал лес. Пламя из драконьей пасти уперлось в толстенную стену льда — Хранитель все же успел собрать в памяти Второй Поток…

Дракон глубоко вздохнул, набирая воздух в легкие для следующей атаки, и надрывно закашлялся. Он кашлял и не мог остановиться, щуря слезящиеся глаза. Минут через десять кашель прекратился, дракон устало махнул лапой, и пар окончательно рассеялся, но Хранителя уже не было, как он и ожидал.

— Вот сволочь хитрая! — в голосе дракона одновременно сочетались изумление, досада и восхищение. — Пропитал лед какой-то гадостью! Это ж надо додуматься?! М-да, сейчас хрен его найдешь… Ой, что это я, — спохватился дракон и тут же на его месте опять стоял нищий старик, критически оглядывая поляну: обгорелые, изломанные льдом и огнем деревья, черная трава и запах паленого мяса, от троллей не осталось даже скелетов.

— Идиот! — скривился старик, зло сверкнув золотистыми глазами. — Так упустить!.. Тьфу! — он с отвращением сплюнул в золу. — Но как хитер, подлец!

Постояв минут пять и, подумав о чем-то, старик тяжело вздохнул и пошел на запад, особо ни на что не надеясь.

— Фу-у… — Хранитель вытер пот со лба, вновь обретая способность отражать и поглощать свет. Невероятная схватка: каждую секунду до поражения был один маленький шажочек, но он всегда успевал, все время ему везло, каждый раз он угадывал. Единственный шанс из ста, и он его использовал.

— Это судьба… — прошептал Хранитель.

Все его спутники были мертвы, атрилловое зеркало слепо, реголдов не было. Подумав немного, он все же решил дожидаться величественных птиц здесь.

***

— Так-то, внучек, ничего кроме худого, не приносит власть и жажда ее в особенности. А отец твой не уразумел истины этой, а потому и вышло все не так…

"Тяжкие испытания на прочность ложатся на тех, кто стремится к повелеванию силами природными или просто волей чужой. Испытания не зря даются, ибо только годный способен к власти и грамотному использованию ее. Искушение малой толикой власти надобно проводить, тогда и выяснится годность.

Жестокость и сила власти не помеха, в случаях особых большую пользу принести могут, как и уверенность. А вот злоба, корысть и тугомыслие с властью совместимости не имеют, только вред от них немалый.

Наделение властью никак нельзя из виду терять, иначе непоправимые последствия возможны и сдвиги непотребные. Только в нужные руки, только сильным, только подходящим".

— Так-то, внучек, такой оставляю тебе завет…

Глава 15

"Милый мальчик, ты, так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!"

Николай Гумилев "Волшебная скрипка".

Хайф испытывал странные ощущения… Что-то незримое, какая-то сила наполняла его тело, пронизывала мозг, окутывала душу. В сознание проникали причудливые образы, непрестанно меняясь и переплетаясь с реальностью. Хайф с трудом продирался сквозь частокол нового, его мозг через силу вбирал информацию, а образы менялись с немыслимой частотой…

… дракон… темно-синий, неправдоподобно огромный летит над… городом… высокие… минареты?.. башни?.. Словно копья в теле неба… Ярко, вспышка… несметные армии у стен… гибнут… гибнут с восторгом… с восторгом скривив губы полков в немой усмешке презрения… смерть… черное… смерть — ничто… огненный шар разносит в клочья дракона… удивление… последний взгляд… Вспышка, ярко… неимоверно высокий и худой в бледном балахоне… голубой… смеется… говорит… СТИХИЯ!.. голубой и прозрачный — символы… небо… символы неба!.. Вспышка, ярко… один против троих, хотя он и сам третий… третий, его так зовут… смерть… но ведь смерть — ничто?.. пустыня… ветер… зной… песок, мелкий, как… что?.. противно… СТИХИЯ!.. Что?.. СТИХИЯ!.. Что??! А-а-а!.. Боль… голубой и прозрачный — символы неба!.. СТИХИЯ!.. ТРЕТЬЯ СТИХИЯ!..

Хайф потряс головой, мысли прояснились и неясные, ускользающие символы исчезли. Он вяло посмотрел на клинок, который сам прыгнул в руку. Витиеватые руны вдруг стали однозначно понятными, словно он всегда знал их. "Сабля тысячи вихрей" — надпись на одной стороне лезвия. " Сила в каждом вдохе" — надпись на другой стороне.

Хайф не умел читать, ни один погонщик не умел читать, а эти руны были древнее любого из существующих ныне государств и народов. Оцепенение и восторг, радость познания и гордость — вот что чувствовал он, погонщик верблюдов из бедной семьи. Он впервые почувствовал себя выше, он впервые почувствовал себя кем-то, и это вызывало эйфорию. Сабля Тысячи Вихрей на поясе внушала уверенность, кольцо на все еще свербящем мизинце давало ощущение силы, а амулет — безопасности.

Хайф с наслаждением сделал вдох, глубокий, как небо, легкий и надрывный одновременно. Он задержал дыхание и наслаждался этим вдохом, впитывая силу и власть. "ВЛАСТЬ!" — мозг озарился вспышкой. Этот вдох давал ему власть, первозданную и абсолютную, незапятнанную грязными руками помощников, только сам, только Он. Его Власть, Его Сила! Губы Хайфа тронула легкая усмешка, когда он осознавал свое превосходство на всем, даже природа, даже страшная пустынная буря сейчас стояла перед ним на коленях, умоляя не лишать ее той толики, малой толики Силы, что была в ней. Он лишь улыбался, язвительно и колко, величественно оставляя буре ее мощь, а та тихо уползала, благодарно поскуливая, словно пес перед Хозяином.

Хайф нежился в потоках знойного ветра, впитывая Силу, впитывая мощь и обретая Власть. Каждая клеточка его тела жаждала воздуха, он хотел раствориться в нем, улететь ввысь, навстречу бездонному голубому небу, но что-то держало его… Что? Он с тревогой осмотрелся по сторонам, словно кто-то действительно мог удержать его, а потом Хайф понял, что его держит… Власть! В самом деле, зачем ему она на небесах? Кем там повелевать? Кого приносить в жертву самой себе? Только здесь могло найти себя ВОПЛОЩЕНИЕ… ПЯТОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ ТРЕТЬЕЙ СТИХИИ.

***

Форпосты всегда мрачны, Северный не являлся исключением: тяжеловесные стены на пару с башнями-исполинами хмуро давили на всех, кто не был знаком с городом, всепоглощающая серость камня холодила душу, подслеповатые окна корявых домов просто отталкивали.

Мелт с неприязнью осматривал улицы, ловил на себе мимолетные удивленные взгляды, пугливо прятавшиеся, лишь он поворачивал в их сторону голову. Грязь и смрад угнетающе действовали на капитана дальней разведки, он никогда не видел изнанки того средневековья, лишь наивные сказания о великих героях, благородных воинах, величественных замках, каких-то парадных и нереальных битвах… Почему-то о быте нигде не упоминалось, а здесь… Столкнувшись лицом к лицу с городом-крепостью, заглянув в его нутро, капитан понял, в каком мире ему предстоит жить.

Его передернуло, мучительно придавил сердце тяжелый камень безысходности. Он глубоко вздохнул мутный воздух, стало чуть полегче.

— Не стоит, человек… — Мелт почувствовал, как на его плечо легла крепкая рука Стилдата.

Капитан взглянул на него: вечно печальное лицо, грустная полуулыбка с легким налетом, с усталой попыткой ободрения.

— Что не стоит?

— Не надо помнить прошлое, в которое нет возврата, не надо жалеть себя, просто живи настоящим, тогда будет легче.

— Почему же прошлое довлеет и управляет тобой?

Бард вздохнул:

— Не прошлое руководит мной, судьба ведет меня.

— И ты знаешь куда?

— Нити судеб ведомы лишь Творцу…

— Ты веришь в судьбу?

Опять грустная улыбка:

— Как можно верить в лес, в воздух, в дождь?.. Просто это есть, и вера здесь не причем.

Капитан сплюнул в душе, вспоминая, что невозможно ничего доказать законченным идеалистам и не стал продолжать разговор, бесплодный и бесполезный, по его мнению, для них обоих.

Как ни странно, стало легче: камень на сердце потерял в весе и жизнь стала казаться прозрачнее, враждебные стражи свободы — дозорные башни — померкли и затянулись дымкой простого, как день, слова: "Плевать!" Капитану стало плевать на все: на себя, на жизнь, на смерть, на будущее и на прошлое, на императора и на войну. Захотелось просто проживать каждый день как можно ярче, опаснее и круче, именно круче. Капитан улыбнулся, жестко и как-то зло:

— А не зайти ли нам в какую-нибудь забегаловку?

— А что? Мысль дельная! — встрял Корни, поправляя ножны.

— Что ж, пойдем… — со вздохом какого-то печального задора пробормотал Стилдат.

— И какая здесь самая подходящая?

— Да тут недалеко "Бойцовский кот" есть, не найти лучше.

— Ну, веди.

— Да вон она, за этим кварталом.

За "Бойцовским котом" прочно закрепилась слава самой небезопасной забегаловки Северного форпоста, нередко драки и просто дуэли заканчивались безвременной кончиной, а уж сколько крови впитали в себя стреговые доски пола, не знал никто, но скоблить их никто и не думал из-за явной бесполезности этого занятия.

Незнакомцев в "Бойцовском коте" не любили, и это мягко говоря. Поводом мог послужить любой не совсем дружелюбный взгляд, любое не к месту брошенное слово, а там уж начиналось веселье.

Когда на пороге появилась троица ничего не подозревающих (по мнению всех присутствующих) посетителей, лицо хозяина расплылось в довольной улыбке, больше всего он опасался потерять репутацию самой отчаянной забегаловки, а репутация эта приносила неплохие барыши, потому что чуть не все задиры Стролла стекались сюда и ждали, потягивая эль.

А все жадно впились взглядами в новичков, оценивающими взглядами профессионалов: юнец безбородый, но с близнецовыми ножнами, хотя вряд ли он с парными мечами на уровне обращаться умеет, слишком зелен; какой-то унылый и запыленный… с гитарой… бард, что ли? Хотя меч на поясе есть, ну да он, пожалуй, только с гитарой может что-то сделать; третий с виду опасен, но у него нет даже кинжала… может, Мастер?.. — Кое-кто невольно затаил дыхание, внимательно всматриваясь в третьего: взгляд колючий, с презрительной занозой вызова, но на Мастера уж больно не похож… Мастера все знают наперед и взгляд их усталый и… и снисходительный.

"Нет, не Мастер!" — решили про себя все, и весело перевели дыхание — не зря сидели!"

— Эля! — громко потребовал Мелт, подходя к стойке.

— Здесь не кричат, приятель, — с предвкушающей усмешкой пробасил здоровяк, подходя к капитану.

— Я тебе не приятель, — холодно одернул его Мелт.

— Да ты, никак, задираешься? — с легким удивлением и недоверием заметил здоровяк. Несколько человек чинно встало из-за столов, поправляя ремни.

— Поединка боится лишь слабый, — тихо прошептал Стилдат.

— Да они издеваются над вами! — проревел хозяин, обращаясь к набычившимся завсегдатаям.

— Без оружия! — крикнул Стилдат, перегнувшись за стойку и пряча в нише гитару.

— Хрена! — заорал здоровяк, выхватывая тесак из-за пояса.

Лязг клинков перекрыл крики ярости, многих гостей знавал "Бойцовский кот", но с такой наглостью столкнулся впервые.

— Место! — гаркнул хозяин, и тотчас столы и лавки отбросили к стенкам, а в центр импровизированного круга вышла ухмыляющаяся троица: печальная, набившая оскомину всем полуулыбка Стилдата, холодная усмешка уверенности Корни, азартный оскал Мелта.

— Один на один? — вежливо поинтересовался Стилдат, и это окончательно взбесило два десятка отчаянных головорезов. Надо признать, они знали толк в искусстве боя и не ломанули беспорядочной толпой, мешая друг другу. Четкие расчетливые группы по два-три человека попытались напасть на каждого из трех.

Мелта никогда не обучали драться против человека с мечом, но в искусстве рукопашного боя, если реакция превосходит все пределы, а тело защищает неуязвимый скафандр, позволительно было не знать этой техники, доставало инстинктов и быстроты.

На капитана напало трое: двое наносили рубящие удары в противоположных направлениях, а третий — выпад в грудь. Безотказная комбинация, почти невозможно защититься, да еще и без оружия. Мелт спокойно пропустил выпад, блокировал предплечьем левый клинок, рубанул по руке атакующего справа, отчего клинок выпал из обмякшей ладони, а потом ногой сломал челюсть растянувшемуся в длинном выпаде. Оставшись на секунду один на один, он перехватил левую руку атакующего с кинжалом, но не удержал, а просто направил мимо, отчего человек по инерции ткнулся своей грудью в грудь капитана и тут же заработал коленом в пах, после чего все его надежды на потомство утекли и испарились.

На Корни навалилось двое, но цепких и сработанных, было видно, что они привыкли драться в паре и знали, что надо делать. Впрочем, все их знания им не помогли, когда два дангиена, едва различимых из-за неимоверной скорости движения, с визгом распороли воздух и жалобно застонали, схлестнувшись с мечами атакующих. Стон тотчас прекратился, а вот в руках у каждого человека вместо добротного клинка осталась лишь рукоять с унылым обрубком на три дюйма. Они переглянулись и медленно отступили, сообразив, на что способен этот зеленый с виду юнец.

Стилдат отбивал атаки все с той же неизменной полуулыбкой. Как-то вяло и, вроде бы, медленно орудуя своим длинным мечом, он успевал везде, не стараясь перейти в нападение. На редкость расчетливыми и точными движениями, словно знал, куда будет очередной выпад, с какой скоростью и силой, он подбирал свой ритм с точностью до мгновения, с выверенностью до миллиметра. Его противники все более разъярялись, все безогляднее лезли вперед, совсем забывая о защите, но бард не пользовался их промахами, словно решил просто потренироваться в свое удовольствие, не проливая крови.

— Мастера… — послышался робкий шепот.

— Мастера… Мастера… — подхватили другие голоса.

Ярость сменилась испугом, уважением, восхищением, всей гаммой чувств, которые испытывает нерадивый, но жаждущий знаний ученик при виде учителя, который может дать ему все то, чего он хочет.

Толпа почтительно расступилась, с тихим вкрадчивым шорохом вложив клинки в ножны, страха не было — все знали, что Мастера не мстят и не убивают без нужды, но жажда прощения сквозила в каждом взоре, и ожидание… Ожидание тайны, она всегда связана с Мастером, ибо таинство его искусства принадлежит только ему.

Засуетился хозяин, с заискивающей гримасой принося тысячи извинений, преподнес кружки лучшего эля и тут же скрылся, чтобы не нарваться на праведное наказание. Да, Мастера не мстят, но наказать могут…

— Хм… как-то скучновато… — поморщился Мелт, отхлебывая из кружки.

— Да-а, "Бойцовский кот" уже не тот, — печально покачал головой Стилдат, — вот лет десять назад тут действительно было бы жарковато.

— А что? — непонимающе крутил головой Корни, — чего это они все?

— Да вот, за Мастеров нас приняли…

— Меня?! — он даже элем поперхнулся от удивления.

— И тебя тоже, ты из нас, пожалуй, больше всех на Мастера похож.

— Я-а-а? — Корни отставил кружку, диким взглядом впившись в барда.

— А то кто же? — невозмутимо ответил тот, и озорная искорка мелькнула в печальных глазах.

— Но…

— Никаких "но"! После обговорим, Мастер! — оборвал его Стилдат.

— Дилетанты, — опять со скукой вздохнул капитан.

Дилетанты в это время собрались кучей и безмолвно смотрели, как троица допивает эль.

— Тренируйтесь, господа! — бросил Мелт на прощание, ободряюще подняв руку.

— А господа, это кто? — спросил Корни.

— Ну, это учтивое обращение к человеку у нас…

— А-а-а, — понимающе протянул юноша, — ну, куда мы сейчас?

— А вы к судьбе прислушайтесь, — посоветовал Стилдат. — Я вот всегда ее слушаю, может, и жив от того до сих пор.

— К судьбе, к судьбе… — проворчал капитан. — К чертям судьбу!

— А судьба мне шепчет, что тебя тут ищут и уже нашли, — с легкой насмешкой сказал Стилдат.

— Кто? — Мелт стремительно осмотрелся.

— А во-он там, возле лавки с фруктами, видишь человека в рясе?

— Вижу.

— А в руках он что держит?

— Доску какую-то… вроде.

— Да это портрет твой, друже! — усмехнулся бард, хлопнув Мелта по плечу.

Гулко зацокали железные подковы где-то недалеко отсюда, лязг стальных пластин, перемежаясь с цоканьем, развеял последние сомнения.

— Конных десятка три, не меньше, — Стилдат покачал головой, — сюда…

Мелт с каким-то мнимым утомлением прикрыл глаза, затем встряхнулся, улыбнулся барду и задорно выпалил:

— Веди!

Стилдат улыбнулся в ответ и повел, опираясь на судьбу, которой, вроде бы, и нет, нити которой вроде бы не существуют, в которую, вроде бы, все верят, но никто о ней не знает совершенно ничего. Мелт просто презирал судьбу, но презрение и непревзойденность как раз были уделом второго.

***

Аркин седьмой день не выходил из библиотеки Академии. Убийство друга… он страдал без всякой меры, несмотря на силу воли, несмотря на подготовку и тренинг, несмотря ни на что он страдал, потому что только себя винил в этой смерти и никого более, только себя.

Здесь, между высоченными стеллажами сокровенных тайн природы, ему было чуть легче. Боль слегка притуплялась, когда глаза цеплялись за вычурную вязь позднеэльфийских хроник или за строгий монолит магии, вчитываясь в сложные заклятья и мельком пробегая простые. Все это он знал прекрасно, но тогда мозг отвлекался от тяжелых обвинений, затихала где-то далеко совесть, только месть все время рвалась наружу, норовя сжечь хоть что-нибудь дотла, разметать все в пыль, только месть не могла угомониться, книги совершенно не действовали на нее.

"Сдвинь эерхон мгновения на два крона в силу, поверни сард'эн стяжки на три эрна в слабость, обозначь в пространстве путь, и озарится он светом нестерпимым" — Аркин вновь и вновь вчитывался в эти слова из какой-то книги надстихийной магии, никак не вникая в суть заклятья, которое почему-то составитель назвал "заклинанием вести". Что-то Аркину не нравилось в этих слова, что-то настораживало. Он вновь внимательно вчитался, представляя себе последовательность действий, а потом вдруг понял, что повернуть сард'эн на целых ТРИ эрна не в состоянии никто: ни он, ни Магистр, ни Белый Единорог. Он мог повернуть кое-какие сард'эны на эрн, Магистр говорил, что может на два, но на ТРИ!..

— Значит… кто же это делал? — ошеломленно прошептал Аркин, судорожно открывая последнюю страницу, но ни подписи, ни имени.

— Безымянная книга… — вновь прошептал он, проводя вспотевшей ладонью по шершавой черной коже фолианта.

Безымянная книга с невероятными заклятьями по легенде исчезла на глазах у основателя Академии, когда он попытался показать ее своему ученику. Исчезла без следа, как и появилась. Говорили, что однажды Мэтр (только так называли великого основателя) пришел утром к себе в кабинет и увидел на столе книгу, открытую на первой странице, там, где обычно пишут название. Страница была пуста. Мэтр нигде не нашел ни намека на имя автора и название, но воистину великие заклятья были описаны там, только Мэтр не мог их сотворить, ибо чрезмерные силы для них требовались. Был у него ученик, единственный, которого он учил для единой цели: одолеть безымянную книгу. Когда он повернул какой-то сард'эн на целых три эрна, Мэтр решил, что ученик готов. Он дал ему книгу, тот открыл ее, и она исчезла без следа, исчезла вместе с учеником, после чего Мэтр помутился в рассудке и вскоре умер.

Эту легенду рассказал Аркину его учитель, первый Магистр. Никто не знал, кто же действительно написал безымянную книгу, куда и почему она пропала, и кто стоит за всем этим, это было ужасно давно…

И вот одна из главных Тайн лежала перед Аркиным, доступная и открытая, никуда не исчезая, да и он был именно в здании Академии, а не где-то за реальностью…

Он гладил и гладил шершавую кожу, словно ребенок, который не в силах оторваться от новой игрушки. Кожа была теплой. Аркин закрыл глаза. Тепло шершавой, словно обсыпанной мелкой пылью кожи приятно ласкало руку, пальцы вновь и вновь прикасались к ней, отрывались и снова прикасались. Маг расслабился, впитывая это тепло, но вдруг пальцы попали на что-то липкое. Аркин вздрогнул, резко поднес руку к глазам — полусвернувшаяся, тягучая кровь прилипла к кончикам пальцев. Он взглянул на книгу: на черной коже обложки блестели три руны, одна из которых была смазана пальцами Аркина до неузнаваемости. Это был древнеэльфийский, а сама книга была написана на позднеэльфийском.

"Тобой правит…" — Аркин закусил губу от досады, самая важная руна… самую важную он стер собственной рукой!

— Что? Что правит мной? — горячо зашептал он, глядя на книгу.

Но книга безмолвно покоилась на столе, кровь подсыхала постепенно, а душа молодого волшебника, и без того тревожная и скорбящая, наполнилась еще и отчаянием неизвестности, страхом неожиданности и жаждой ответа.

Эта жажда вырвала его из состояния оцепенения, заставила схватить безымянную книгу и рвануть вон из библиотеки. Он даже забыл утереть кровь с пальцев и потом, выскочив на свет и с наслаждением вдохнув полной грудью утренний воздух, с ужасом увидел, что эта кровь не ссохлась, она сбежала вязкими каплями в центр ладони, перемешалась там с библиотечной пылью и вылилась в руну.

Это был не древнеэльфийский, Аркин вообще не знал таких рун. Позже, когда он, отдышавшись и несколько успокоившись, спрятав книгу в надежном месте и смыв кровь, обратился к своему учителю, тот скептически покачал головой, глядя на горящую в воздухе руну, потом что-то вспомнил, быстро прошел в библиотеку и резким движением достал небольшую книгу в ярко-красном переплете, совсем не потускневшем.

— Я не знаю, какого народа эта книга и когда она написана, — возбужденно заговорил старик. — Я не знаю, что в ней написано, хотя и пытался пару раз понять этот язык, но эта руна здесь и неоднократно встречается. Держи, — старик передал книгу Аркину, — может, у тебя что-нибудь и получиться.

Аркин часами сидел над книгой, пытаясь разобраться в странных рунах, пытаясь проникнуть за ширму символов, вглубь, внутрь… тщетно… Потом… потом он тупо листал страницы, потом он обнаружил, что его руна повторяется на нескольких страницах подряд и стоит первой из двух рун в правом нижнем углу на каждой странице. Аркин лихорадочно пересчитал листы, хлопнул себя ладонью по лбу и смачно сплюнул. ЕГО руна обозначала цифру, в обычном десятичном исчислении этой цифрой была ДЕВЯТКА.

***

— Эта врата словно слились со скалой! — один из магов с остервенением саданул молнией в приземистый кустик, отчего тот совершенно обуглился.

Император стоял на вершине холма в верше от запечатанного входа в гномье царство. Уже несколько часов он смотрел, как его лучшие маги безуспешно пытаются что-нибудь сделать с холодным металлом, словно вплавленным в скалу. Он смотрел, как они бьются, словно лбом об стену, и бродившие до этого беспорядочными тенями мысли стали собираться воедино.

Сон изменил его. В непробиваемой твердости и жесткости появились маленькие трещинки сомнений. Сон стальным резцом вырезал на каменном лице морщины мудрости, закаленным зубилом выбил осколки мнимой гордости, аккуратно подчистив следы работы мелким надфилем самоанализа.

Император стал другим. Теперь бесплодные попытки магов он сравнивал со своей жизнью: он точно так же жил, точно долбал стену скуки и безуспешно. Ни единого выдающегося решения, ни единого великого закона — все, вся жизнь — безуспешная попытка развеять скуку, только этим он был занят всю свою жизнь.

— Проклятье! — проскрипел зубами правитель, стискивая рукоять меча.

Он понял, что был неоправданно жесток, излишне самоуверен, чересчур эгоистичен. В этом было мало его вины, все зародилось еще тогда, в далеком детстве, когда с рождения ему твердили, что жизнь подданных — пыль под ногами ИМПЕРАТОРА, таланты подданных — щебенка для фундамента ИМПЕРИИ.

Человек… Человек, как личность… Личность — яд для трона, только слепая вера в могущество повелителя, только благоговейных страх при виде повелителя, только свистящий шепот уважения при упоминании повелителя — только это приветствовалось и поощрялось.

Ему буквально вбивали в голову, что император — избранный. Он — НАД, остальные — ПОД. Мысли императора единственно верные, приказы императора не терпят обсуждения, желания императора ПРЕВЫШЕ законов и правил.

Как он мог стать иным? Как вообще что-то могло изменить его характер? Но тот сон… сон смог… сон смел паутину иллюзий, крепко опутавшую правителя. Император понял, что он мало чем отличается от простого человека, что власть его отнюдь не безгранична и довольно-таки случайна, а методы правления неоправданно жестоки. Он словно прозрел, посмотрел на мир глазами ЛИЧНОСТИ, а не презрительным взглядом тирана. Это мир… он… он просто отвратителен! Всепроницающая грязь интриг, неистребимая пошлость завистливых доносов, отвратная вонь помойки человеческих душ, погрязших в разврате, лени и насилии, непробиваемая тупость и жадность наместников… А над всем этим он. Он! Император! Слепой поводырь умирающей империи, ведущий ее к обрыву. Он! Увлекающий за собой это кровавое месиво судеб.

Он увидел, что империя гниет, медленно разлагается в лучах кажущегося благополучия. Смрадный запах гноения разносится во все стороны, и скоро на него слетятся стаи стервятников — терзать плоть еще живого, но уже обреченного зверя.

Гнев заполнил все, затмив разум. Гнев на всех придворных, злость на себя самого, злость на всю систему, на управление, на способы, на последствия.

Она до хруста в фалангах сжал руку в кулак. Ему вдруг захотелось вырвать это все одним движением, казнить половину дворянства, сжечь половину указов.

Потом ярость схлынула, оставив после себя отточенные камни холодной уверенности и трезвого расчета. Император понял, что нужно делать. Он понял, что это не делается вдруг, но начинать надо немедленно, почему-то надо было спешить, он чувствовал это, но не знал почему…

Гномы… Внезапно он посмотрел на эту войну другими глазами. Скуки уже не было, злоба прошла, осталось лишь ощущение бессмысленности и налет бесполезности. Эта война не делала чести императору, не делала чести армии, она была бессмысленной во всех отношениях. Ржавчина на клинке мести уже не пугала его, а гномы всегда были верными союзниками… Но просто взять и уйти было совершенно невозможно, тогда станут сомневаться в мощи его армии, а допустить это… просто плюнуть в лицо самому себе.

Император поморщился. Выход был, он не сомневался. Оставалось лишь нащупать и ухватиться за то единственно верное решение, пока эти разъяренные неудачей чародеи пытаются открыть ворота.

Через несколько минут легкая улыбка скользнула по обветренным губам императора. Он нашел то единственное решение.

***

Отшельник устал. Просто устал от самого существования. Нет, не скука жизни, не серость жизни утомили его, его утомила сама жизнь, долгая и тяжелая. Он много сделал, много больше всех остальных. Он сделал почти все, что мог и хотел, что уготовила ему судьба, но это не радовало отшельника. Цель жизни не была достигнута, он так и не нашел способа навсегда уравновесить этот мир…

Вот и сейчас… эта злополучная неустойчивость… Все снова летит к чертям… Опять нужен кто-то… Раньше этим кем-то был он, а теперь должен быть другой… Да, конечно, равновесие само о себе заботится неплохо, но… Именно это "но" и не давало спокойно умереть отшельнику, именно из-за этого "но" он с трудом засыпал по ночам, вымучивая очередное заклятье контроля, именно это "но" он стремился вычеркнуть всю свою долгую жизнь.

Старик грустно улыбнулся, вяло отмахнувшись рукой от нахлынувших воспоминаний. Надо было что-то делать…

Воплощение вот-вот завершиться, а девятого все нет… Нет… Но он должен столько всего рассказать и передать ему! Времени практически нет! И девятого нет…

***

— Ну, внук, оставим покуда ценности духовные, пора заняться делом фундаментальным. Ты уже к нему подготовлен вполне… А вот отца твоего я сразу стал этому учить, а про все остальное так, вскользь, намеками… Зря, видно, делал это… Но спешил… спешил, а что делать-то было… (вздох). Ладно, слушай настойчиво, коли неясно что, вопрошай.

"… Во усмотрение надзора за делами и оказиями вероятными, в дополнение к Тверди, воздвиг и сотворил он незримый свет, Свирой нарекомый. И межи света сего не имели формы неизменной, а словно мысли его были: мутны и неощутимы. Первозданно не было связей Тверди со Свирой, но из Свиры выволок он крепко свои жилы и привязал их к Тверди. Обратились жилы связей в связи нерушимые, тасырами нарекомые. Стремятся по тасырам самые могучие мысли существ, на Тверди обитающих, стремятся к Свире, дабы хоть на миг уразуметь свою силу, дотронуться до нерушимого и ковырнуть неосязаемое, дабы хоть на миг изменить Тверди часть…

Существа таковые суть маги и волшебники…"

Глава 16

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского!

— А кто рискует, не доживает до старости…

Вариант диалога между оптимистом и пессимистом.

Щербатые каменные стены проносились мимо капитана. Они, лихо лавируя в толпе, бежали к Южным Воротам, за которыми была река, мост и свобода.

— Скорее! — прикрикнул на остальных Стилдат, едва не столкнувшись с неуклюжим водоносом.

— Черт! — изумленно выдохнул Мелт, падая на грязную мостовую. Он попытался встать, но не смог — ноги, словно чужие, перестали сгибаться в коленном суставе.

— Скорее! — услышал он удаляющийся голос барда, но ничего не смог сделать.

— Спокойно, бесполезно что-либо делать, — флегматичный голос без тени насмешки неприятной холодностью резанул по ушам.

Капитан обернулся: в трех метрах от него, невозмутимо скрестив руки на груди, стоял человек в длиннополой рясе. Капитан был откинут назад, открывая взгляду длинные, тщательно ухоженные каштановые волосы и глаза… странные бесцветные глаза, в которых ничего кроме безразличия и легкого налета удовлетворения не читалось.

— Спокойно, с замороженной межсуставной жидкостью еще никто не бегал, — вновь повторил человек.

Капитан медленно потянулся за "Беретой", но только он ухватился за рукоять, как и руки совершенно онемели.

— Нехорошо дергаться, — мягко пожурил человек, позволив губам сложиться в прозрачную улыбку.

Мелт глухо застонал, чертыхаясь и матеря все вокруг последними словами. Цоканье копыт неумолимо нарастало…

— Держись! — услышал он крик Корни, а потом увидел стрелу, пролетающую над ним. Как-то неестественно медленно летела стрела, пущенная из лука, словно в вязком киселе, а не в воздухе. Она все замедлялась и, не дотянув до человека в рясе метра, бессильно упала на брусчатку.

Человек в стремительном движении развел руки, прикрыл глаза на секунду, а потом яркий шар огня вырвался ниоткуда, набирая скорость, расплываясь в воздухе, он устремился навстречу Корни. Пламя менялось, изгибалось в дугу, охватывая все большую область пространства и как бы отрезая пути к отступлению. Казалось, еще мгновение — и все, неминуемая смерть. Но огонь, едва коснувшись руки юноши, бессильно померк и сжался, словно пес при виде сердитого хозяина, а потом и вовсе исчез без следа.

Корни, не замечая случившегося, бежал к капитану, следом, обнажив длинный меч, упруго, словно кошка, двигался Стилдат. Человек в рясе слегка удивленно вскинул брови, но действовал быстро и четко, проверенным заклятьем, после которого юноша и бард так же, как и Мелт, нескладно рухнули на камни мостовой.

Тень торжества мелькнула на непробиваемом лице, после чего человек в рясе несколько расслабился, но цепко контролировал все вплоть до того мгновения, как вся тройка, крепко связанная по рукам и ногам, была погружена на лошадей, словно тюки с провизией, да еще и оглушенная мастерскими ударами по затылку.

— Император узнает твое имя, Свейрат! — не скрывая радости, сказал ему сотник.

Свейрат чуть заметно улыбнулся, склонил голову и удалился. Сегодня начинали сбываться его мечты о великой карьере, сегодня он заложил первый кирпич в основание лестницы успеха, сегодня о нем заговорит вся империя…

А десять минут спустя через Северные Ворота на полном скаку пронесся отряд, стремясь как можно скорее доставить свой бесценный груз императору, который совсем, было, потерял надежду разыскать человека из кошмарных снов своей единственной дочери.

Сотник предвкушал награду, солдаты предвкушали поощрение… Свернутый, словно тюфяк, капитан успел подумать только об одном. Все его мысли занимал единственный образ — безликий образ неминуемой смерти. Опять оставалось надеяться только на чудо. Да, чудеса здесь не были редкостью, но… почему-то интуиция вяло шептала на ухо, что надежды нет. Капитан не привык на все сто доверять своей интуиции, но на этот раз почему-то верил твердо и на все двести.

***

— Мне нужна победа без единой капли крови, — император обвел взглядом слегка уставших волшебников, — без единой капли крови с обеих сторон.

— Но врата…

— Мне плевать на врата, мне плевать на способы, но победа нужна быстро и бескровно, ясно?

— Да, повелитель, — понуро кивнули маги.

— Думайте, у вас не более двух дней, — император небрежно махнул рукой, волшебники почтительно удалились.

Один. Опять игра, бесконечная игра в твердость, непробиваемость и жесткость. Привычная до омерзения, однообразная до крайности. Он даже поморщился. В самом деле, твердость была основной чертой его характера, но… как сложно ВСЕГДА быть твердым, как невыносимо не снимать маску властного безразличия, как уродливо все это.

Суетятся. Лицемерят. Восхваляют. Боятся… Да, зато боятся, хотя, может быть, и не уважают… Суки! — император сжал руку в кулак. — Дрянной театр с бездарными актерами! И все вокруг него, словно в идиотском до рези в мозгу фарсе.

Немилосердное солнце раскаляло голубизну неба, лишь подчеркивая ее безупречность своим матерым сиянием.

Он вновь поморщился, сузив глаза до двух едва уловимых щелок.

Голубой — цвет страха и поражения… Да, пожалуй, поражения он боялся больше всего. Поражение — воплощенное бессилие, концентрированная слабость, а все это он ненавидел люто, а потому боялся… Нет, он не боялся просто поражения, он боялся СОБСТВЕННОГО поражения, потери силы. Что он без СИЛЫ? Все тот же мелкий щебень на дороге истории. А если вместе с силой? Тогда краеугольный камень истории. А что, если НАД силой? Тогда он есть сама ИСТОРИЯ. Те, кто НАД силой, творят историю, кроят ее по собственному усмотрению, заглядывают в будущее и видят там отражение прошлого…

Император нахмурился. Кто же над силой? Кто творит мир? Не он… Может быть, пока?

Только это согревало его, только это пока… Потому что… если иначе, то… зачем? Зачем все это? Зачем весь этот дрянной театр? Ради чего? Зачем что-то менять, если нет цели?

Но цель была и очень четкая. Он хотел стать кем-то. Пока он был просто императором простой империи, дряхлой и гниющей, с затаенными язвами внутри. Он хотел стать лекарем для нее, для этой истерзанной временем старухи.

От старости нет лекарств, это известно всем, но он не верил и хотел найти такое лекарство. Он думал, что сможет, он верил, что сможет. А вера — страшная вещь… И грандиозно могучая. Только вера спасает там, где отказывается от попыток разум, где режется насмерть безумная надежда, где истекает кровью истерзанная душа.

Что меняет мир? Разум? Нет, он только шлифует. Надежда? Нет, она только сохраняет? Любовь? Ее вообще нет. Сила? Но что такое сила без всего остального? Только вера способна на все, только она меняет мир так, как будет угодно ей. Но вера одна ничего не может, ну, почти ничего…

Что помогает вере? Сила, которая значит что-то только с ней. Надежда, которая все время питает веру. Любовь, благодаря которой о вере не забывают. Ведь как приятно верить в любовь. Разум, ведь слепая вера подобна стихийному бедствию. Но даже без всего этого вера остается верой, только вокруг нее может сплотится все остальное.

Вера — это стержень, основа инструмента, который воздействует на мир…

Он помотал головой, словно наваждение какое-то, слова истины сами собой рождались в голове, без всяких усилий, словно кто-то хитрый и большой диктовал книгу жизни.

Император оглянулся. Никого. Только личная охрана. Только лес и невыносимо голубое небо.

В общем-то, все осталось, как раньше, за одним исключением: ОН ПОВЕРИЛ…

***

Странное ощущение… Что-то новое, но, в то же время, безумно знакомое, что-то необычное, но до боли очевидное.

Хайф не привык размышлять, он вообще не привык напрягать свой мозг, а тут обстоятельства буквально силой заставляли анализировать все происходящее.

Вот, к примеру, камень… Ну, камень, как камень, ничего особенного, а взглянешь как-то по другому — не камень словно, какая-то структура, наслоение на чем-то… и связи… Хайф прикрыл глаза и попытался легонько дотронуться до этих связей. Чем? Да ничем! Просто попытался представить, как эти связи лопаются, словно перетянутый ремень. Ничего. Хайф напрягся, повинуясь чьей-то воле. Воля? Что такое воля? Хайф использовал волю, ее и власть. Что-то получилось, связи, вроде бы, оборвались.

Он открыл глаза: на месте камня была кучка мелкой пыли.

Совершенно бессознательно Хайф совершил магическое действие — воздействие на материальный мир посредством манипуляций с явными параметрами астрала.

В мозгу замельтешили образы: элементы, структуры, подструктуры, базисы, основы, рваные ритмы, куски слов Силы, невербальные части заклятий, эерхоны, связи, методы и приемы, структурные формы описания мира, пути входа в астрал, стихии, направления…

Хайф застонал от ужаса: никогда его мозг не принимал столько информации. Он, размышляющий порой лишь о способах заработка, через боль впитывал новые знания. Он, думающий только о том, как бы полегче провести еще одну ночь в пустыне, просто не мог понять все так быстро…

Впрочем, стихия не торопилась, у нее была целая вечность впереди, да и продление жизни своего воплощения не было чересчур сложным делом.

Хайф, оправляясь после взрывного напора нового, помутненным взглядом смотрел вперед и глубоко дышал. Воздух ободрял его, наполняя перегруженный мозг силой и новыми возможностями. Хайф глубоко дышал и ни о чем не думал, полностью расслабившись, все тревоги ушли, вся боль бесследно исчезла, растворившись в горячем и сухом воздухе пустыни. Умиротворенность во всем ее неприступном величии овладела Хайфом. Он с улыбкой оглянулся на погонщиков, с улыбкой посмотрел на солнце, с улыбкой словил взглядом порыв ветра и расхохотался. Он безудержно смеялся над этим миром, над этой жизнью, осознавая всю ничтожность, притворность и глупость существования. Жизнь без цели! Это уродство! Он не жалел никого, потому что нет ничего отвратительнее жалости, он не питал ненависти к каждому, потому что глупо ненавидеть бессильных, он просто не замечал их всех, этих бесцельно существующих людишек.

Его жизнь приобрела смысл, он понял свою цель. Или не свою?..

***

— Все вопрос времени, мой мальчик, — мягко повторил Эркон, присаживаясь на край стола, — время всегда все расставляет по своим местам, даже совершенно запутанные вещи.

— Да, конечно, — нетерпеливо кивнул Аркин, — но надо же что-то делать, что-то думать, как-то искать! Надо помочь, в конце концов, этому времени!

— Помочь-то можно, даже необходимо… Только все это более чем непонятно и странно…

— Что такое Безымянная Книга?

— Миф! — не раздумывая отмахнулся Эркон, — сказочка, красивая и страшная, для увлечения зеленых адептов. Мол, надо изменить сард'эн не меньше, чем на три эрна! Просто милое дело менять так сард'эны! Да их видят-то единицы! А еще и менять могут вообще человека два-три… Ну, пять от силы!

Аркин промолчал, лишь слегка скептически ухмыльнулся в душе — этот миф сейчас лежал у него дома в тайнике за книжной полкой, совершенно осязаемый, читаемый и достоверный.

— Все-таки, что означает девятка? Почему девятка? Наверное, была и двойка, и тройка, и восьмерка…

— Да, это очень даже вероятно… — старик задумался. — Я что-то не припоминаю подобных случаев… Вот если бы узнать, что это за народ такой, с такими рунами…

— Еще бы! Это, возможно, прояснило бы многое.

— Надо заняться этим серьезно! Если приблизительно определить возраст этой книги, то относится она ко второй или даже к концу первой эпохи… Кто же там жил?

— Да мы вообще о первой эпохе не знаем ничего!

— Ну, людей-то там еще не было, а вот эльфы жили. Их тогда еще высокими не называли, просто эльфами.

— Ладно, а еще?

— Еще? — старик поморщился. — А вот кто там еще жил, не знает, наверное, никто…

— М-да… — саркастически ухмыльнулся Аркин.

— Может, это какой-нибудь эльфийский диалект?

— Ни малейшего сходства ни с одним из ныне известных, да и руны какие-то грубоватые, простые, правда, чем-то привлекают… — Аркин задумывался, — непонятно… чем же? Доверительные они какие-то, хочется им верить.

— Вера — не лучший помощник разуму, — наставительно пробурчал Эркон.

— Неужели ничего нет о первой эпохе? Там же были эльфы, должны были остаться их письмена!

— Эльфы-то были… А еще в конце второй эпохи была такая война, по сравнению с которой все остальные — бледная тень. Тогда магия была другой, не чета нынешней, и сард'эны поворачивали не на два-три эрна… Нет достоверных сведений, но тогда мир едва уцелел… Вроде бы сам Творец вмешался, покинув свой Хэйран, чтобы спасти Рейнар. Погибло все… Почти все эльфы пали, города лежали в руинах, знания терялись, книги… Книги исчезли, лишь малая толика осталась, редчайшие они ныне вещи. Тогда Творец, по преданию, и гномов создал, чтобы города помочь восстановить, а гномы-то себе на уме оказались: ушли в горы и там жили. Видно, и у Творца промахи бывают.

Ну да я совсем отвлекся. Можно кое-что найти по первой и второй эпохам. Но где, я не знаю. У меня кроме вот этой непонятно чьей книги нет ничего, в Академии и подавно нет, да и нигде в Империи, видимо, не сыщешь ты книги на эльфийском, касаемо этих эпох. Впрочем, я историей не больно-то интересовался, так что нужен тебе более сведущий, нежели я, а магия тут бессильна, нет у нас пока доступа ко времени, великая загадка оно для нас. Да… — старик задумчиво покачал головой, углубившись в собственные переживания.

— Но ведь есть "книга мировая", эльфами в конце четвертой эпохи написанная, там все есть, от первой эпохи и до конца четвертой…

— Ты ее читал?

— Конечно!

— Сколько там страниц про первую эпоху?

— Ну… С десяток…

— А про вторую?

Аркин поджал губы:

— Чуть более двадцати…

— То-то же… И правды в них, верно, с листок, не более.

— Неужели и эльфы не знают всего?

— Ну, всего-то, видно, никто не знает, а эльфы знают многое, да уж скрытны они не в меру. Думаешь, эта книга просто так к людям попала? — старик хитро прищурился. — А если ее специально написали именно для нас? Да, несоответствий в четвертой эпохе там нет, а вот в третьей есть вещи, которые не совпадают с другими источниками. Так что не все там чисто, я бы таким книгам не верил, уж больно их много в империи есть, неспроста это…

— Что же делать? — несколько растерянно спросил Аркин.

— Трудное дело у тебя, и не знаю даже, чем тебе помочь, какой совет дать. Одно скажу, в империи нет такого человека, кто помог бы тебе, ни в Академии, ни на окраинах…

— А вне?

— Есть, видно, но где… не ведаю, ученик, того не ведаю…

— Что же мне делать? — растерянность сменилась легким страхом перед неопределенностью жизни.

Эркон поцокал языком, теребя бороду, и сказал наконец:

— Я давно подозревал, что сокрыт от меня твой путь, а коли путь ученика сокрыт от учителя, не имеет он права на обучение, не имеет права влиять на судьбу… Я и так допустил ошибку немалую, когда отослал тебя на встречу ар-Стальку, а ведь уже тогда не имел права на это… Нить Судьбы твоя невидима мне, а от того страшусь я ошибок впредь совершать. С сего дня не ученик ты мне более, твоя судьба лежит с моей в разных измерениях, нет у нас точек общих.

Сам ищи свой путь, Аркин Ларн, ибо не ведаю я, что посоветовать тебе. Чувствую вину немалую за то, что пренебрег порывом первым, отказать ведь хотел сразу тебе, а после решил попробовать, усомнился я в верности запрета того на ученичество… Зря сомневался, — старик тяжело вздохнул.

— Но…

— Без возражений, Аркин, — стальная воля мелькнула на миг в усталом старческом взоре. — Твой путь не ведом мне. Твоя судьба — потемки для меня. Сам решай, сам действуй, сам думай — ты, все-таки, лучший выпускник Академии… А теперь прощай, прощай, Аркин Ларн и… удачи тебе! — Эркон дар Строрк положил свою сухую руку на плечо молодому магу, сжал пальцы, потом повернулся и ушел.

Аркин постоял минут пять в тяжелом раздумье, со вздохом осмотрел библиотеку, провел рукой по корешкам древних книг на ближайшей полке, потом решительно выдохнул воздух и уверенной походкой целеустремленного человека вышел из дома своего уже бывшего учителя, который так ничему и не научил его. Хотя… Нет, все же кое-что осталось после него — Аркин поверил в себя. Своей судьбе он не верил, а вот в себя… Да, вера — плохая замена разуму, но вот если она станет лишь спутником, не пытаясь противопоставлять ему себя, перед таким человеком не устоят многие преграды.

Аркин вернулся домой и принялся листать Безымянную книгу. Он методично вчитывался в заклятья, которые пока не мог сотворить. Он упорно просматривал их, надеясь найти хоть какой-то ключик к разгадке и на сороковой странице обнаружил-таки заклинание, которое было ему под силу. Аркин обрадовался, но никаких комментариев не было, никаких объяснений, даже названия не было у этого заклятья, и он не мог представить, какое оно вызывает действие. Он осторожно отложил ликование в сторону и внимательно просмотрел всю книгу до конца — все остальные заклятья были выше пределов его сил.

Разум отказывался как-либо толковать это заклинание, тогда за дело взялась вера. Аркин верил, что ничего плохого не случиться, а потому глубоко вздохнул и совершил именно те действия, которые описывались в этом единственном коротком заклятье:

"Непосвященный в сущность, для тебя это. Лежит сард'эн равенства сил в центре квадрата из эерхонов стихийных, сдвинь его не два эрна в слабость. Лежит сард'эн вящей тревоги между эерхонами тьмы и мгновения, сдвинь его на эрн в силу. Обозначь себя линиями Силы, перекрести четыре стихии, не дыши и останови свое сердце и кровь в жилах.."

В тот же миг Аркин исчез вместе с лежащей на столе книгой.

***

Лес, мрачный и ненавистный, угрюмо преследовал Хранителя. Он окружал его со всех сторон и вовсе не собирался расступаться, услужливо предлагая выход, он вовсе не собирался редеть или хотя бы светлеть. Напротив, все больше елей, все больше сумрака, и даже запах гнили и влаги усилился.

Хранитель не то, чтобы не любил, он люто ненавидел лес. После хрустального горного воздуха лесной казался омерзительной кашей из отбросов, отвратной, густой и непереносимой. После необъятного простора гор лесная сдавленность, узость казалось ужасной.

Он физически ощущал недоверие леса, недоверие каждого убогого кустика, каждой жалкой веточки. Ели, словно вечные охранники, угрожающе шевелили разлапистыми ветвями, гудели языком ветра, бормоча проклятья. Лес не доверял Хранителю, он ненавидел его, но и боялся… Чувствовал силу.

Хранитель тоже чувствовал силу леса и его ненависть, но что поделаешь… Зеркало мертвой рябью отзывалось на все попытки оживить его, никаких вестей, никаких реголдов. Он третий день буквально продирался сквозь гущар, с трудом добывая пропитание. Лишь Седой Клинок на поясе согревал его, вливая свежесть в усталые ноги, наполняя уверенностью и надеждой обессиленное сознание.

Да, Хранитель мог проделать просеки в чаще без особого труда с помощью клинка и двигаться более комфортно, но он нутром чувствовал, что лучше этого не делать — лес не стерпит такого, а тягаться со всем лесом…

Хранитель прикинул, что до реки Морей он будет добираться не менее двадцати дней, это если все сложится как нельзя более удачно. А если нет… Это было слишком долго, он не мог себе позволить столько странствовать. А еще этот странный золотой дракон… Если он найдет его, то все пропало, потому что против дракона он не имел практически ничего, тем более этот дракон был отнюдь не простым золотым драконом.

А еще этот лес! Сколько он будет продолжаться? Конечно, тут опасность обнаружения низка, но это невыносимо — тащиться по мерзкому лесу!

К вечеру четвертого дня отчаяние подобралось вплотную к разуму и он хотел было начать делать просеки, но тут, словно по мановению волшебной палочки, лес расступился, оборвался совершенно неожиданно, а впереди открылось… озеро, а вдали виднелся берег, сплошь поросший густыми елями.

Хранитель ошарашено остановился и задумался, как бы ему побыстрее и попроще перебраться. Конечно, Седой Клинок многое мог сделать с водной стихией, он это средство Хранитель приберег на потом, а пока просто осмотрелся по сторонам: сплющенная хибарка испуганно жалась к лесу, словно страшась подступающей воды. В подслеповатом окошке виднелся маленький огонек, слегка разгонявший сгущающуюся темень. Хранитель, после некоторого колебания, двинулся к хижине.

Кривая дверь была незаперта, но он негромко постучал.

— Кто там? — услышал он недоуменный хриплый голос, который мог принадлежать как древнему старику, так и просто больному мужчине.

— Не здешний я, заблудился, — как можно доверительнее ответил тролль, напуская на лицо безмерную усталость и блик радости от встречи с человеком.

— Проходи уж, болезный — прохрипел голос.

Хранитель толкнул дверь и вошел внутрь. Обстановка была, мягко говоря, бедной: черный от копоти стол, нескладная печка, на которой и лежал хозяин, скамейка возле стола и гора посуды — вот и все убранство. Под потолком висело несчетное число пучков каких-то трав, а свет давала внушительная восковая свечка в изящном канделябре на вид из чистого золота — это был единственный предмет, который поразительно выбивался из общей картины бедности и грязи.

Человек на печке закряхтел и сел, свесив ноги. Хотя человеком он, видно, не являлся. Низенький, не более полутора метров ростом, с густой окладистой бородой, широкоплечий, руки ниже колен, узловатые и сильные, сам лысый, уши маленькие, неестественно прижатые к голове, и узенькие щелочки глаз, непропорционально мелких.

— Вот так гость, — с недовольством прохрипел хозяин, оценивающе глядя на Хранителя.

— Заблудился я… — развел руками тот.

— Да ну? — как-то недоверчиво сверкнул глазами хозяин. — Это ж где надо шляться, чтобы из Вечных Гор сюда забрести…

Хранитель напрягся, рука сама собой потянулась к рукояти клинка.

— Ты, тролль, не кипятись, не след нам с тобой враждовать, — примирительно поднял руку хозяин. — Не человек же я, али не узрел?

Хранитель молчал, но руку держал на рукояти.

— Ох, ты, горячий какой! — поцокал языком хозяин. — Ты мне не грози, не боюсь я. Смерти не боюсь, уж не ведаю, может, она и в радость мне. Леший я, али не слыхивал про таких? Мы никому особливо зла не чиним, коли не со злом к нам приходят, так что не хватайся за меч, не след… — леший вяло покачал головой. — Да и что я могу тебе сделать? Сила-то немалая в твоем мече сокрыта, не чета мне, не одолею я ее. А ты, часом, не перебраться ли желаешь? На берег противный?

— Желаю, — ответил Хранитель, несколько успокоившись.

— Ох, и непросто будет это, ох, непросто… — сокрушенно покачал головой хозяин.

— Отчего же? — удивленно вскинул брови тролль.

— Озеро-то не плавное…

— Что? — не понял Хранитель.

— Плавать по озеру-то возможности нет.

— Отчего же?

— Никто до берега не доплывал, гинули все, как тонули, но нет, кабы тонули, я бы знал. А так… просто гинули неведомо куда.

— И что, все время так было?

— Да где там, все время! — махнул рукой леший. — С месяц как будет! А, что там говорить! Ко мне тут раньше что ни день, так пара-тройка людишек заглядывала, травки какие целебные прикупить, от порчи какой излечиться… а ныне — никого, за цельный месяц только ты один и заглянул, а остальные сгинули в озере.

— Что-то ты темнишь… — подозрительно прищурился Хранитель.

— А раз темно, вон тебе лодка, у бережка стоит, и весла там имеются. Бери, не жалко! Только после на меня не пеняй! — рассердился леший.

Хранитель сверкнул глазами, выбежал вон и хибарки, отвязал лодку, сел в нее и начал быстро грести, удаляясь от берега.

Леший вышел на берег и с грустью посмотрел ему вслед.

— Олух, — прошептал он с безразличием, закрыл дверь и пошел спать.

Хранитель, спокойно работая веслами, доплыл до середины озера. А потом сумерки сменились мраком ночи и на спокойную гладь медленно опустился туман. Сначала легкий и прозрачный, он постепенно густел, белесые клубы становились серыми, грязными, словно ночь выстирала в тумане свое грязное белье. Хранитель заметил, что скорость замедлилась, он протянул руки и коснулся воды — она была вязкой, словно жидкий кисель, и теряла прозрачность. С каждой секундой она становилась темнее, пока, наконец, не приобрела матово черный цвет, абсолютно глухой и мертвый цвет ночи.

Хранитель не чувствовал присутствия магии, ни малейшего, но что-то было не так. Он перестал грести, тревожно озирался по сторонам, но туман стал совершенно непроницаем, даже поверхность воды на расстоянии трех метров не была видна.

— Что за ерунда, — пробормотал тролль, поглаживая рукоять Седого Клинка.

Время остановилось. Все застыло: ни малейшего порыва ветра, пелена тумана совершенно не менялась, лодка, словно вмурованная в гранит черной воды, не двигалась.

Хранитель испугался. Он с силой ударил веслом по воде — с вязким хлюпаньем весло погрузилось в черноту и по ней разошлись вялые круги.

— Ф-фу-у… — с облегчением выдохнул Хранитель. По крайней мере мир не застыл вокруг него.

Время шло, но ничего нее менялось. И вдруг, словно по мановению руки, туман исчез, резко и неожиданно. Яркое солнце, слепя и оглушая, ударило по привыкшим к темноте глазам. Закружилась голова, зеленые пятна пошли играть в пятнашки перед глазами. Хранитель прикрыл веки и подождал, пока все утихнет. Потом он открыл глаза: совершенно безоблачное небо, резкое солнце, бездвижная черная гладь озера и бесконечная пустыня до края горизонта.

Хранитель застонал, на глазах выступили слезы — он прекрасно понимал, где находится. Он прекрасно понимал, что если зеркало будет слепо еще дней семь, то ему конец, потому что от Мертвого озера до ближайшей обитаемой земли что-то около трехсот вершей.

***

— Продолжим, внучек, фундаментальные познания твои улучшать. Слушай внимательно…

"… Сущность волшебства есть сфера недозволенного для существ Тверди, ибо иначе чрезмерную власть иметь они будут, но само волшебство возможно для них, ибо иначе бледен и скучен был бы мир Тверди… Понятие, рекомое волей, есть условие непременное для деяний волшебных, токмо вольный достичь Свиры право имеет, но нет того у иных.

Свира есть свет мнимый, и имеет она частей счетное число. Части эти зовутся расвы, а в иносказании на Тверди их астралами нарекли.

Головная расва есть Нерушимая расва, ибо первая она и вся Твердь ею строится. Волшебники влияние на эту расву имеют и все дела их несложные токмо сквозь эту расву проворачиваются.

Эерхоны и сард'эны Нерушимую расву образуют, они суть загадка для мага, не ведают они природы их. Однако тайного здесь нет изначально. Эерхоны — суть элементарные параметры Тверди, сард'эны — сложные более параметры, но нет различия между ними, кроме трудности доступа ко вторым и легкости доступа к первым.

В Тверди отражение эерхонов и сард'энов — константы мира есть, и это магам ведомо, ибо не сотворить внятного заклятья без знания подобного…"

— Ты, внучек, слушай. Слушай, да запоминай. Много тут непонятного и нового для тебя, так что пока просто запоминай, а потом все повторим, вот тогда и вопросы задавать начнешь, а пока смысла в этом нет, ни к чему тебе в новом спрашивать, привыкай пока.

Глава 17

"Сейчас не ночь, сейчас такой ясный, солнечный

день. Ночь будет потом".

Янка Брыль

Он медленно приходил в себя. Голова гудела, гулко стучало в висках и дико болел затылок. Все тело мерно вздрагивало. Он открыл глаза, осторожно, подрагивая веками: ровный грунт проносился справа налево, мелькали кустики травы и редкие камни, а еще лошадиные копыта…

Мелт слегка повернул голову и увидел ногу в стремени, а еще ножны, которые при каждом скачке лошади глухо ударялись о лодыжку.

Он сосредоточился на своем теле: руки заведены за спину и довольно умело связаны веревкой, впрочем, недостаточно умело… ноги тоже связаны, в районе щиколоток. Он слегка пошевелил ногами и вздохнул с облегчением — с коленными суставами все было нормально, если бы еще не дикая головная боль…

— Почему до сих пор голова болит? — едва слышно прошептал капитан.

— Ушиб серьезный, но минут через десять пройдет, — так же тихо ответил УПИК.

— Сколько их?

— Два десятка всадников ровно.

— Помоги мне расслабить мышцы на кистях рук.

— ОК, нет проблем.

Капитан почувствовал, как напряженные мышцы обмякают, каждая клеточка мышечной ткани принимает свое обычное положение, и веревки уже не сдавливали кисти, казалось, что сейчас не составляет труда просто вынуть руку…

Капитан слегка пошевелился — рукоять "Береты" приятно ткнулась в бок.

"На месте!" — удовлетворенно подумал Мелт. Появился шанс выпутаться отсюда.

Прошло несколько минут, боль в затылке действительно улеглась осталась лишь неприятная тяжесть в голове, однако она не была помехой.

— Пожелай мне удачи, — шепнул капитан.

— Угу, удачи! — радостно пикнул УПИК.

Собравшись с мыслями, Мелт решился. Он медленно и очень аккуратно высвободил правую руку, а потом все зависело от скорости и фортуны. Его рука резко дернулась к кобуре, выхватила пистолет, спустила предохранитель, уткнула ствол в бок ошеломленному всаднику и нажала на курок. Всадник без звука повалился грудью прямо на лежащего поперек коня капитана. Мелт сильнее перегнулся, прицелился и выстрелил — пуля разорвала веревку, стягивающую ноги. Отряд зашумел, увидев освобождающегося пленника.

В следующее мгновение Мелт перевалился через лошадиную спину, сделал сальто после приземления на руки, вскочил и резво сиганул в кусты, довольно редкие, но на конях там проехать быстро было проблематично.

— За ним! — прокричал десятник. — Взять живого, а лучше мертвого! Арбалетчики на изготовку! Стреляйте!

Семеро ловко соскочили с коней, выхватили арбалеты, умело натянули тетивы и выстрелили — все болты просвистели мимо, лишь один попал в руку, не пробил скафандр.

— Что за ерунда! — пробормотал тот, кто попал. — А ну-ка мы его заговоренным-то болтом…

С этими словами он тщательно прицелился и спустил тетиву. Со странным свистом посеребренный болт прорезал воздух и попал точно в правый бок. Капитан неуклюже споткнулся, пробежал еще несколько метров неуверенными шагами и упал.

Теряя сознание, он недоумевал, что же это за оружие такое здесь есть, которое пробивает навылет спецскафандр, пусть и несколько облегченной модели. УПИК с тревогой пищал о повреждении правого легкого и печени, настаивая на скорейшей госпитализации, но капитан уже не слышал этого.

— Молодец, Дьюри! — десятник залихватски хлопнул удачливого арбалетчика по плечу. — Император узнает твое имя!

Дьюри гордо улыбнулся, низко поклонился десятнику и вскочил в седло, укрепив арбалет на спине.

— Эх, кабы вернуть болт магический… последний ведь… — пробормотал он себе под нос невесело, — да уж исчезают они бесследно после выстрела…

— Сволочи, — сквозь зубы выдавил Корни, видя, как безжизненное тело Мелта взваливают на коня. Он не сомневался, что может разорвать свои веревки с легкостью, но что потом? Он не устоит против девятнадцати, тем более здесь есть арбалетчики. Поэтому ничего не оставалось, как сжать зубы, собрать волю воедино и ждать…

Минуло два дня непрерывной скачки. Лошади менялись три раза, всадники устали безмерно без сна, но не смели остановиться, приказ императора был важнее жизни любого из них, тем более впереди маячила награда. Поэтому скачка продолжалась.

Автодоктор старался вовсю, вовремя включенный УПИКом, он не давал капитану умереть. Рана не кровоточила, но и не затягивалась, все силы организма сосредоточились на ней, и, если бы не скачка, Мелт бы уже пришел в себя. А так его состояние не улучшалось, хотя и хуже ему не становилось.

— Знамена империи! — воскликнул один из всадников.

— Вперед, пока светло! — повеселевшим голосом прикрикнул десятник, и лошадям дали шпор.

Лагерь встретил их светом костром и факелов.

— К императору! Срочно! — бросил десятник стражам у имперского шатра.

— Вопрос? — непробиваемо и бесцветно поинтересовался глава охраны.

— Первостепенное дело государственной важности!

— Суть?

— Мы доставили императору того, кого он приказал найти.

Глава охраны кивнул и скрылся в шатре. Через несколько минут оттуда буквально выбежал правитель, на ходу пристегивая ножны с клинком.

— Где?! — возбужденно спросил он.

— Вот он! — почтительно поклонился десятник, стаскивая тело Мелта с лошади и кладя его к ногам правителя.

На губах императора застыла торжествующая улыбка.

— Завтра будет казнь.

— Он и так едва жив.

— Лучшего лекаря! Чтоб завтра этот человек был в сознании! — резко крикнул правитель. — Кто отличился? — обратился он к десятнику.

— Адепт Свейрат помог схватить его, а вот он, Дьюри, — десятник показал рукой на арбалетчика, — снял его при попытке убежать.

— Ты отныне сотник, — обратился император к десятнику.

— Дьюри!

— Ваша светлость… — арбалетчик преклонил колено.

— Ты будешь сотником в моем полку арбалетчиков. Всем выдать по три десятка сребреников!

— Слава императору! — восхищенно прокричал отряд.

— Удачный день! — прошептал правитель, вновь бросив взгляд на человека, которого так долго искал.

— У нас тут еще его спутники, двое…

— Завтра будет казнь, — вновь повторил император. — Четвертование. Сарайэн!

— Да, мой повелитель!

— Чтоб завтра к обеду все было готово! Понял?

— Непременно, мой повелитель.

Император еще раз посмотрел на Мелта, над которым уже склонился его личный лекарь, и пошел спать. День действительно был удачным, тем более что завтра должны были сдаться гномы, и сдаться без боя, чего еще никогда не делал их народ.

***

— Летят! Летят! — возбужденно замахал руками дозорный.

И действительно, через минуту все ожидающие заметили три черные точки, летящие с северо-запада. Точки росли, не спеша и величественно превращаясь в реголдов, крылатых символов зо-г-аров. Реголды лихо спланировали на площадку возле Дворца Заката, прямо возле Верховного и его свиты.

— Приветствую тебя, Хранитель, — с едва заметной улыбкой на губах произнес Верховный.

Хранитель припал на колено, отстегнул от пояса ножны и на вытянутый руках поднес их правителю зо-г-аров.

— Седой Клинок возвращен в обитель предков, — тихо, но с гордостью сказал Хранитель.

— И за это тебе даруется прощение, Хранитель, по твоей вине все хлопоты…

Хранитель покорно склонил голову:

— Это просто удача, что зеркало в пустыне наконец смогло пробить завесу…

— Да, мы этого не предусмотрели, а договоренная партия реголдов сгинула… Тем не менее, можно начинать! Все готово.

— Был совет?

— Да, родраги там также присутствовали. Послезавтра начинается великая война… Недоставало только Седого Клинка.

— Много странного творится в мире… — Хранитель, поднявшись с колен, поджал жестокие губы.

— Так что же?

— Мистическая связь Мертвого озера с каким-то лесным, а еще я сражался с золотым драконом-оборотнем.

— Драконом-оборотнем? Уж не привиделось ли тебе? — нескрываемое удивление отразилось на лице Верховного. — Возможно ли это?

— Говорю, что видел. Восемь моих помощников погибло по его вине, — слегка обидевшись, ответил Хранитель.

— Странно… — нахмурился Верховный.

— Да уж… — вздохнул Хранитель.

— Попробуй что-нибудь о нем выяснить.

— Слушаюсь, — кивнул Хранитель.

— Как только что-нибудь узнаешь, немедленно скажешь мне.

— Слушаюсь, — вновь кивнул Хранитель и удалился, отставив Верховного одного.

— Быть такого не может… Бред какой-то… — бормотал правитель, оставшись сам с собой. — Это просто невозможно…

***

Аркин ошеломленно оглядывался по сторонам: какие-то странные белесые стены без всяких надписей и знаков, лепной потолок с вычурным орнаментом, мозаичный пол, ни единого стула, стола, полки — совершенно пустое помещение. Что-то волновало его, какое-то смутное чувство незавершенности. Аркин всмотрелся внимательнее: так и есть, в комнате не было ни дверей, ни окон, только белые стены, мозаичный пол и потолок с лепкой.

Аркин обошел по периметру все помещение, тщательно ощупывая стены, надеясь обнаружить потайную дверь — тщетно. Но воздух здесь обновлялся, это Аркин чувствовал. Как? Он не имел ни малейшего понятия. Здесь не пахло магией, да и какому идиоту может взбрести в голову возобновлять воздух в комнате магическим путем?

Он походил еще немного, потом уселся на пол, подождал час, но ничего не произошло. Аркин начинал злиться, ему не нравилась глухая пустота этой странной комнаты, лишенной всяких намеков, ему не нравилось ожидание неведомо чего.

" Что за идиотское заклятье… — подумал он, вновь скептически осматривая потолок, — то ли зашвырнуло куда-то, хотя это, вроде бы, невозможно, то ли мастерская иллюзия для сознания…"

Наконец ему надоело. Волшебник ушел в Мягкий астрал и уравнял там сахайраны противоположностей для изрядного куска стены, после чего раздался приличный взрыв и в стене зазияла дыра. Аркин подошел и осторожно выглянул наружу: темный коридор, холодный и сырой, уходил в обе стороны от пролома.

Аркин удрученно вздохнул, выбрался из замкнутой комнаты и пошел вправо. Стало темно. Волшебник раскалил шарообразную область воздуха и, перемещая ее перед собой, пошел дальше. На заплесневелых стенах не было никаких украшений, фресок, гобеленов, потолок терялся где-то далеко вверху, а щербатый пол плавно шел под уклон, все увеличивая угол.

Идти стало неудобно, ноги скользили по влажным камням, угол стал крутым, Аркин остановился. Недолго думая, он бросил несколько слов, что-то там проделал руками, вызывая в сознании домашнюю заготовку стены огня. Мозг сам проделал всю необходимую работу, и через пару секунд вниз по коридору с уханьем рванулся огонь, подгоняемый яростным ветром.

— Так-то лучше, — удовлетворенно усмехнулся маг, ощупывая сухую стену.

Метров через пять коридор заканчивался тупиком и вертикальным колодцем, уходящем вниз.

Аркин пожал плечами, сдвинул эерхон падения на шесть кронов в слабость и прыгнул, медленно опускаясь вниз. Колодец был глубоким, уже минут пять прошло, а конца видно не было. Аркин начал было подумывать об ускорении спуска, но тут его ноги неожиданно коснулись мягкого песка. Помещение было совсем крохотным: только песок на полу и массивная железная дверь на расстоянии вытянутой руки. Дверь Аркин вынес точно так же, как и стену. За дверью был еще один коридор, но освещенный архольтовыми плитами, сухой и чистый.

Это начинало порядком надоедать. Новый коридор волшебник промчался стрелой, страстно желая найти ту сволочь, которая все это устроила.

Очередная дверь, сорванная с петель бешеным напором пламени, глухо врезалась в далекую стену большого зала, порвав старинный гобелен с изображением битвы эльфов.

— Ишь, горячий какой, — с усталой улыбкой вымолвил глубокий старик, едва Аркин вошел в зал.

— Что все это значит? — едва сдерживаясь, спросил молодой маг.

— Может, сперва выразишь свое почтение старшему? — наставительно произнес старик, касаясь ремешка из кожи снежной змеи.

— Мне нужны объяснения! — игнорируя слова старика, выпалил Аркин.

— Ну, раз ты не желаешь выразить мне почтение, поздороваюсь первым я, хотя, видит Творец, лишь из-за Слова сделаю это, — старик с насмешкой взглянул в глаза Аркину. — Здравствуй, Девятый.

Аркин, словно окаченный ведром холодной воды, изумленно уставился на старика.

***

Он впервые пожалел, что не умеет слушать лес. Как трудно вести преследование по редким обрывкам астральных теней, тем более, когда уходящий старается как можно тщательнее стереть следы.

Нищий слегка подустал, не так-то просто постоянно уходить в астрал и ловить там малейшие сдвиги, оставленные Седым Клинком, а тут еще и по гущару пробираться приходится… Совсем невесело. Но пока был хотя бы маленький шанс вернуть клинок, он должен пытаться его использовать.

Он уселся на поваленное дерево, блаженно вытянул ноги и расслабился. Мысли потекли совсем по другому руслу, он думал об императоре, о молодом волшебнике Аркине Ларне, о Мелте Горе… Мелт! Нищий спохватился, сразу стал серьезным, сосредоточился и ушел в себя.

Перед глазами встали горы, врата, копошащиеся там люди, лагерь, армия, шатер императора, Мелт…

— А-а-а! Проклятье! — яростно взревел нищий старик. Он с отвращением отбросил посох и тут же начал меняться, превращаясь в дракона.

Спустя минуту золотой дракон шумно взмахнул крыльями и грузно оторвался от земли. Медленно поднимаясь над лесом, он полетел на северо-запад, постепенно наращивая скорость. Ругаясь, на чем свет стоит, он изо всех сил работал крыльями. Времени было в обрез.

***

— Слушай дальше, внучек.

"… Следом за головной нерушимой расвой следует расва вьющаяся. Сахайраны и вал'эны Вьющуюся расву образуют. Они суть загадка еще более великая для мага, не ведают они природы их.

Тяжко словами разъяснить смысл и деяние их на мир оказываемое, однако возможно. Сахайраны и вал'эны суть законы, по которым Твердь строилась. Уж чрезвычайно неодинаковы сахайраны: одни изменять труда нет, а к иным подобраться возможности и нет почти.

И названия-то у сахайранов разных непохожие есть. На разные вереницы сахайраны разбиты.

Первая вереница — оборотные сахайраны, это коли есть, к примеру, сахайраны противоположностей.

Вторая вереница — сталые сахайраны, это коли затруднения великие при волшбе с ними возникают.

Третья вереница — плавные сахайраны, это коли вне зависимости от крутизны перемен отклик меняется чуть, к примеру, сахайран удачи.

Четвертая вереница — путевые сахайраны, это коли меняя его, направление меняется, тут примеров множество, любая величина, направлением обладающая.

Пятая вереница — плывущие сахайраны, это коли не суть важна строгость в значении, выполнение условия требуется только.

Сахайраны и вал'эны, накладываясь друг на друга, законы Тверди образуют. Вал'энов множество великое, даже счету поддается с трудом…"

— Ну, внучек, все равно вал'эны и сахайраны выучить тебе придется, однако не теперь, пока просто все обзорно надо окинуть, чтоб попривык ты к новому и не страшился потом сложности мироздания.

Глава 18

— Уф-ф! — Сторог Тьер, размазывая пот с каменной пылью по лицу, приблизился к Стару. — Готово!

— Что готово? — живо спросил Стар.

— Тонкие остались стенки, раз — и вся река уж в туннеле! — торжественно и гордо рубанул рукой воздух Сторог Тьер.

— Неужто справились? — обрадовано пыхнул трубкой Стар.

— А-то! Денно и нощно долбали скалу, ан вона! Продолбили! Ну, я побегу королю доложу! — крикнул на последок Сторог Тьер, быстро спускаясь вниз.

Стар задумчиво пускал дым, раздумывая над грядущей войной. Куда-то вдруг пропала уверенность в победе, лишь сомнения и тревоги остались. Куда им тягаться с таким воинством? Вестимо, земля своя, родная, да и дело у них верное — оборона… Оборона, кстати, знатная, одних ловушек скрытых сколько! А огненная река дорогого стоит…

А вон и Арсад стоит, тоже думает о чем-то… Стар спрятал трубку в карман и подошел к чародею:

— О чем задумался, Арсад?

— Что-то неладное деется там, не пойму только, что? — Арсад нахмурился.

— Печать никак сломают?

— В том-то странность, что печать никто и не пытается уж дня два как трогать. Правда, через три дня она и сама спадет, но могли и ускорить ведь… А не стали. Почему?

— Что ж там твориться-то?

— Кабы знать… — угрюмо сказал чародей. — Однако силы могучие в астралах моментами кочуют, а к чему ведут… Загадка… Никогда не видывал ничего подобного.

— Что ж делать-то? — с нескрываемым беспокойством спросил Стар.

— В ожидании нет силы, однако в спешке нет атаки…

— И горазд же ты неясно советовать, — посетовал Стар.

— Ясные советы сродни приказам, а вольные народы приказы ненавистью лютой жалуют.

— И то правда, — удивленный глубиной мысли сказал гном.

— Что-то грядет, предупреди короля, пусть строит войско.

— Это что, совет? — усмехаясь, спросил Стар.

— Это приказ, — жестко ответил Арсад, бесцветно посмотрев гному в глаза.

Стар нахмурился, но ушел к королю.

Король поверил. Через час все войско, почти восемь тысяч, стояло хирдами по всему туннелю. Напряженное ожидание только начиналось, а многие воины уже нетерпеливо переминались с ноги на ногу, лаская ладонями в стальных рукавицах рукояти топоров. Король, опираясь на Карадраг, поджидал Арсада.

— Чародей, не ложны ли твои домыслы? — строго спросил он Арсада, когда тот подошел вплотную.

— Нет, повелитель гномов, что-то случится скоро, но сокрыта от меня пока суть того.

— Смотри же, чародей, чтобы не зазря я будоражил народ и войско свое, — нахмурился король.

— Не стоит словами бросать, ибо слова — силы часть, потому никогда я не говорю по пустякам.

— Добро, раз так, — кивнул король.

Минуло два часа. Гномы стали недовольно перебрасываться словами, ворчливо перекладывая оружие и покуривая трубки. Внезапно над потолком тоннеля пробежало серебристое сияние и тут же исчезло.

— Началось… — прошептал Арсад и сжал губы.

Через минуту сияние повторилось, а потом белесые сполохи замелькали повсюду.

— Что происходит? — грозно спросил король.

— Пока ничего страшного, — уклончиво ответил Арсад.

Сполохи кое-где пропадали, но в местах усиливались и стабилизировались, образуя круглые переливающиеся пятна диаметром до десяти метров. Потом все стихло, шум исчез, остались только эти пятна. А потом властный голос наполнил тоннель:

— Я, император и правитель многих народов, обращаюсь к вам, свободные горные гномы, к тебе, король вольного народа. Я знаю, вы готовы к войне и не страшитесь ее, я не желаю крови, но и не могу простить беспричинное убийство моих солдат. А потому я великодушно предлагаю вам, вольные гномы, подписать мирный договор… Но есть условие, с вашей стороны должно быть извинение за подписью короля, тогда договор будет подписан.

Я не хочу грозить и запугивать вас. Но… если через час из врат не выйдут послы с бумагой, подписанной королем, то сквозь те воронки, что прямо над вами, река Морей устремиться в подгорное королевство. Эта необходимая мера, потому как свободолюбивые гномы скорее погибнут, чем принесут извинения… Но ваши дети и жены, подумайте о них. Подумай о своих подданных, король, я не желаю крови.

И еще, если вы сомневаетесь в правде моих слов. Через полчаса мои волшебники распахнут воронки, лишь на несколько секунд… Подумай, гордый и свободолюбивый повелитель, всего лишь бумага с извинением за тысячи жизней. Я жду час.

— Проклятье! — прорычал король. — Я ни за что не напишу этому подлецу такое!

Все остальные гномы угрюмо молчали.

— Всем в городе передайте, пусть уходят по скрытому ходу в лес! — рявкнул король, и тотчас гонец ринулся в город. — Ну, гномы! Последний бой грядет, чует мое сердце! Но не склоним гордость перед подлостью! Не променяем свободу на унижение! Вперед!

Хирды, лязгая доспехами, не спеша пошли к вратам. Мрачны были лица гномов, но руки уверенно держали топоры, не было дрожи в коленках, а все мысли сосредоточенны на битве. Гномы умели умирать за свободу.

Арсад взмахнул рукой, снимая печать. Головной хирд подошел вплотную к выходу.

— Помоги нам Творец, — прошептал чародей, открывая врата. Яркий солнечный свет скользнул по великолепным доспехам воинов.

***

— Все готовы? — негромко поинтересовался император у командира арбалетчиков.

— Да, ваша светлость, шесть тысяч рассредоточены по ближайшим холмам, так что все пространство перед воротами на прицеле, — кивнул головой тот.

— Пехота готова?

— Да, ваша светлость, сорок тысяч стоят вон там, а еще десяток за холмами в засаде, — ответил герцог дар Хэйр, уже несколько лет командующий панцирной пехотой.

— Как думаешь, они выйдут, или все же король пришлет послов? — обратился император к первому советнику.

Первый советник задумался на мгновение:

— Скорее всего, будут драться, если успеют войско собрать. Гномы — народ отчаянный.

— А я думаю, послы выйдут, — решительно помотал головой второй советник. — Все-таки столько жертв…

— Ладно, чего домыслы строить, скоро все увидим сами! — отрубил император, вновь устремляя взгляд на ворота.

Буквально через несколько минут громада каменной плиты черепахой поползла в сторону, обнажая черный зев тоннеля. А потом оттуда ловко и споро начали выбегать гномы в полных доспехах, быстро перестраиваясь в хирды.

Арбалетчики напряженно застыли, готовые в любой момент спустить тетиву по приказу, но император молча наблюдал за разворачивающей строй маленькой, но блестящей армией.

Вскоре семь хирдов стальной цепью выстроились напротив сорока тысяч панцирных пехотинцев. Ни единого знамени не взвилось над стройными рядами, у гномов вообще не было знамен.

— Что ж, будем говорить, — пробормотал император себе под нос и дал шпор коню.

— Ваша светлость! Куда вы? — с ужасом крикнули советники, видя, как император, обогнув собственную армию, поскакал к гномам. Его сопровождали двадцать верных гвардейцев. Император вдруг досадливо остановился, махнул рукой своей охране и дальше поскакал совершенно один.

— Мне нужно поговорить с королем-под-горой! — прокричал император, гарцуя на вороном жеребце перед строем гномов. Стальная стена отреагировала на крик императора незыблемым молчанием.

— Если он не трус, то примет мое предложение! Я хочу поговорить и нет задних мыслей за этим! — вновь прокричал император.

На этот раз строй заволновался, и вперед выступил высокий и мощный гном в полном доспехе: забрало закрыто, сжатые в замок руки опираются на огромный боевой топор с иссиня-черным лезвием.

— Чего желает подлец от короля? — с презрительной угрозой спросил гном.

Император поджал губы, прищурил глаза от внезапно нахлынувшей ярости, но сдержался. Его впервые назвали подлецом и лишь ценой неимоверных усилий он заставил себя остаться на месте и говорить спокойно:

— Никогда я не делал подлости никому и не бил в спину! Однако не следует испытывать мою гордость, не на такой разговор я рассчитываю!

— А коли не на такой, так убирайся, и пусть в бою решиться свобода наша!

— Не горячись, правитель свободных гномов. Согласись, что нет надежд на победу у вас в битве, если случиться она. Потому охлади свой пыл и давай поговорим, как равные.

— О чем говорить с тобой мне?

— С глазу на глаз! Я иду! — император соскочил с коня и не спеша пошел навстречу гномам.

Король-под-горой, поколебавшись несколько секунд, оставил топор на попечение ближайшему гному, поднял забрало и тоже двинулся навстречу.

— Коли ждешь ты извинений моих, то напрасно, император людей, — сказал гном, приблизившись.

— А теперь послушай меня, говорить я буду начистоту. Первое, твои подданные положили полсотни из моего лучшего отряда. Второе, я объявил войну и не могу просто так уйти с поля боя. Третье, я не хочу проливать кровь. Четвертое, в случае битвы вы проиграете. Пятое, и последнее, согласись, гордый правитель, твое устное извинение за своих подданных не такая уж великая плата за свободу своего народа.

Король нахмурился:

— Чего ты желаешь?

— Я не прошу выдать или наказать виновных, я не прошу откупа, мне нужен мир, но мне нужно сохранить честь и доказать крепость трона, а потому мне надо твое извинение. Вернее, мне оно не нужно, будь моя воля, я тут же приказал войскам отступить. Но что скажут в империи? А, король-под-горой? Там скажут, что император — трус! Испугался армии всемеро меньшей! Мне не нужно твое извинение, мне нужно чтобы ты, если тебя спросит народ, сказал, что ты его мне дал.

— Это будет ложь! — зло сверкнул глазами король.

— Хорошо, если желаешь, принеси мне извинение! И тогда это будет правдой! Согласись, это будет справедливо, ведь была же стычка!

Король тяжело задумался, угрюмо глядя императору в глаза.

— Если бы не твое коварство…

— Это не коварство! — резко ответил император. — Это был единственный способ вызвать тебя на разговор! Если бы не было реальной угрозы, ты бы ни за что не покинул горы, надеясь на свою оборону!

— Это правда… — кивнул гном, скрестив руки на груди.

— Жизнь и свобода народа в обмен на извинения! Это маленькая цена, — жестко и уверенно сказал император.

— Небольшая, — опять кивнул гном.

— Так чего же ты ждешь?

— Ты наивен, император, — с легкой усмешкой сказал король-под-горой. — Ты предлагаешь нам слегка унизиться, чуть-чуть испугаться и попросить прощения в обмен на жизнь…

— Проклятье! — император уже не мог сдерживаться. — Я только хочу справедливости! Извинение за убийство — мизерная цена!

— Тебе легко быть великодушным и справедливым с армией в полсотни тысяч, — презрительно бросил гном.

— О-о-о! Создатель! — император стукнул кулаком о ладонь. — Я просто хочу мира!

— Зачем же было начинать войну?

— Моя ошибка, — нетерпеливо закивал император, — но я изменился, я стал другим, и эта война теперь мне кажется бессмысленной.

— Ну так уходи с поля битвы.

— О-о-о! Но тогда меня будут считать трусом!

— А меня? Император, кем будут считать меня, если я принесу извинения? — ехидно поинтересовался гном.

— По крайней мере, у тебя есть за что приносить извинения, — заметил император.

— Это бесполезный спор, повелитель людей, — качнул головой гном.

— Хорошо, давай вместе найдем выход, — император скрестил руки на груди. — Мне не нужна война — тебе не нужна война, мне нельзя просто уйти с поля боя — тебе нельзя просто уйти с поля боя…

— Тогда давай сражаться, — невозмутимо ответил гном.

— Но я не хочу крови, — устало сказал император.

— И я не особо желаю, но нет выхода, — гном устало покачал головой.

— Должен быть!

— Но ведь нет!

— Нам надо сражаться?

— Надо.

— И без крови?

— Ну да.

— Значит будем сражаться без крови!

— А ведь мысль! — король-под-горой усмехнулся. — Мы просто скажем своим армиям, что это все тренировка, вы учитесь захватывать горы, скажем… горных троллей! — гном даже хлопнул себя по ноге от удовольствия. — А мы учимся обороняться от атак, скажем… ну, неважно от каких-нибудь герров или орков.

Император внимательно посмотрел в глаза королю и увидел там неподдельную радость и ликование.

— Давай пожмем руки, союзник, — твердо сказал император, стягивая перчатку.

— Пожмем! — гном, сняв латную рукавицу, протянул свою могучую ручищу.

— Значит так, арбалетчики мои стрелять не будут, копейщики снимут наконечники пик, а вот что с мечниками делать? — император задумался.

— А пусть просто колющих ударов избегают, а иначе наши доспехи и не пробить, — посоветовал гном. — Ну, а мои топоры на облегченные дубины сменят, мы тут их враз в лесочке наломаем. Ну, а так баталия по всем правилам… только более сорока тысяч не ставь, не совладаем…

Император улыбнулся, впервые за сегодняшний день.

Через три часа действо началось. Непросто было объяснить своим солдатам, что же на самом деле будет. Люди упорно не хотели верить в то, что это будет лишь учебная битва, гномы не хотели брать в руки дубинки, да и взяли лишь тогда, когда король пообещал поотрывать всем головы голыми руками.

Поначалу гномы с дубинами резво стали ложить копейщиков, проломившись через частокол пик, а люди как-то сопротивлялись слабо, все еще не веря в реальность происходящего. Но потом задор простой и нехитрой драки захватил их, и дело пошло веселее. То и дело завязывались нехилые потасовки, мечники и гномы, побросав мечи и дубины, лезли друг на друга с кулаками. Однако злобы не было, лишь задор, запал, стремление показать себя, и только.

Спустя пару часов самая большая драка в истории закончилась трудной победой людей, все же их было в пять раз больше, хотя гномы дрались лучше и удачливее.

— Ничего, — ворчали побежденные, — вот как-нибудь в трактире повстречаемся и там силой-то померяемся.

— Ладно, ладно! — махали рукой измотанные победители, — и мы ребята не промах!

Император, с улыбкой следивший за битвой, переросшей в драку, приказал выкатить на поле несколько бочек с пивом. Да и гномы, тоже не оставшись в стороне, приволокли с десяток, приличных таких, впятером каждую катили.

За всеобщей попойкой все помирились, поссорились, опять подрались и снова помирились. Лагерь гудел, как улей, а у императора оставалось еще одно важное дело.

— Сарайэн! — крикнул он зычно.

— Да, мой повелитель, — крикнул в ответ тот, спеша к императору.

— Все готово?

— Готово, мой повелитель, уже давно все готово.

— Тогда объявляй и начинаем, — резко бросил император.

Сарайэн поклонился и быстро пошел к эшафоту, на ходу отдавая распоряжения.

Солнце клонилось к закату.

***

Капитан очнулся от того, что кто-то заботливо переворачивал его с живота на спину, бормоча себе под нос:

— Негоже так лежать, при ранении подобном вред немалый.

“Как там?” — обратился капитан к компьютеру, не открывая глаз.

“Если так пойдет дальше, то через часов десять рана затянется полностью”, - ответил УПИК.

“Это ты?”

“Регенеративные процессы идут с удесятеренной скоростью даже без вмешательства ускоряющих метаболизм веществ, совершенно не поддается объяснению факт локальной гиперрегенерации клеток печени, — серьезным тоном проинформировал УПИК, а потом добавил. — Ну, а с легким уже все ОК.”

Мелт осторожно открыл глаза и увидел сухонького пожилого человечка ростом не более полутора метров, с грустью наблюдающего за ним. Редкая куцая бородка с проседью торчала под нелепым углом; кривой, непропорционально большой нос на маленьком сморщенном лице делал человечка похожим на безобидную птицу с добрыми глазами.

— Очнулся, болезный, — ласково пролепетал человечек-птица.

Капитан не без труда кивнул.

— Это и пора бы уже, да-а… — с грустью в голосе опять пролепетал тот скороговоркой. — Это… и казнь уж недалече… Эх, падет твоя головушка… — он покачался из стороны в сторону. — И чего правитель-то наш так осерчал на тебя? С виду человек-то ты неблагой…

Мелт молчал. Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Действительно, его тут, вроде бы, будут казнить, а за что? Ему стало как-то не по себе…

— И к чему мне стараться-то было? Помер бы себе тихо… Ан нет, правителю к чему-то казнь лютая спонадобилась… — человечек тяжело вздохнул.

Капитан пошевелил ногами — приглушенно звякнули цепи.

— Кандалы там, болезный, — пояснил человечек. — Опасаются тебя. Свиреп, говорят, и Мастер к тому ж…

— Мастер, — прошептал Мелт, смакуя слово, и усмехнулся.

Помолчали немного.

— Уж и солнце к вечеру, — заметил человечек, выглядывая за полог шатра, — придут скоро.

И действительно, через пару минут вошли двое здоровенных стражей.

— Нам приказано доставить его к месту, — сухо сказал один из них.

— Что ж, приказано, так приказано… — вздохнул человечек. — Только мягче, болен-то он все…

— Не боись, чародей, доставим в лучшем виде! — оскалился второй стражник, грубовато подхватывая капитана под руки. — Ну, топай, смертничек, — скомандовал он.

Капитан, не спеша, маленькими шажочками пошел, поддерживаемый под руки стражниками.

Ему в след с нескрываемой жалостью смотрел сухонький человечек-птица, шепча слова заклятия бесчувствия.

— Пусть хоть в смерти тебе не будет страданий, — пробормотал он, закончив заклинание.

Эшафот, красуясь свежеструганными досками, гордо держал на помосте двухметровый столб. Склоны пролегающих холмов, сплошь усеянные солдатами, напоминали гигантский амфитеатр, только почетной ложи для знати не было.

Мелт, все еще не веря в происходящее, машинально шагал, поддерживаемый под руки двумя стражниками. Словно нелепый страшный сон… эшафот среди голых холмов… латники… казнь… а он даже не представлял — за что… Голова гудела, словно после трех бессонных ночей подряд, перед глазами плавали бледно-зеленые пятна, ноги едва слушались.

"Что это? Неужели конец? Смириться с новой жизнью, решиться на это существование только для того, чтобы умереть вот так? Немыслимо! Как глупо… уж лучше бы погибнуть там, в этой пустыне, чем… — Мелт покачнулся, но его крепкой хваткой удержали сильные руки. — Палач… весь в черном, и маска черная, только две дырки для глаз… Как глупо… Но за что?! За что? Ступеньки… одна… две… три… четыре… пять… слегка прогибающийся под тяжестью шагов помост… столб… ставят спиной к столбу, руки заводят назад… привязывают, — капитан вяло помотал головой, к зеленым пятнам прибавился еще и блеклый голубоватый туман, словно пенкой на глазах. — Но что они будут делать? Зачем столб? Палач с… мечом?.. Двуручным… вышел кто-то… что-то говорит… — он с трудом улавливал и воспринимал слова… "за разбой… за убийство подданных… публичная казнь…" Какой разбой? Это клевета!.. Корни… Стилдат… стоят у эшафота… потом они?.."

— Повязку? — громко спросил палач.

"Повязку? Зачем? Они думают, я боюсь? — капитан презрительно выдавил на губах усмешку. — Что они знают об офицерах космической разведки? Плечами пожимает… палач становится сбоку… примеривается… — капитан обвел мутным взглядом все: люди, небо, зелень травы, Корни, палач, дракон над лесом. Палач смотрит куда-то… человек в черном… махает рукой… — Мелт закрыл глаза и…

***

— Черт!!! — в диком отчаянии взревел золотой дракон, видя, как двуручный меч палача, легко пройдя сквозь кожу, артерии, хребет позвоночника, врубился в столб. Голова с глухим стуком упала на помост, тело обмякло и повисло на веревке. На минуту! — ревел дракон, неистово качая головой. — Идиоты!

На эшафот уже поднимался Корни. Люди внизу заволновались, показывая вверх на него, забегали арбалетчики, готовясь к стрельбе. А вон и волшебники засуетились, что-то колдуют, — дракон печально усмехнулся, выпустив клуб дыма пополам с огнем.

Он приблизился на расстояние выстрела: судорожно захлопали тетивы, арбалетные болты бессильно зацокали о чешую.

— Идиоты… — зло сквозь зубы процедил дракон, опускаясь на землю прямо перед эшафотом, заставляя солдат разбегаться в разные стороны.

Веревки на руках Корни лопнули, солдаты, окружающие Стилдата, с криком рухнули на землю и затихли навсегда, впечатанные во время каменным проклятьем.

— Скорее сюда! — рявкнул дракон, грозно оглядываясь на боязливо подбирающихся поближе воинов.

Корни с удивлением смотрел на отливающего золотом гиганта, да и Стилдат не спешил навстречу…

— Корни, Стилдат, сюда! — раздраженно крикнул дракон, небрежно отмахиваясь от летящих арбалетных болтов. Третий раз звать не понадобилось — оба в мгновение ока очутились возле него.

— На шею лезьте! По крылу! — подсказал он, опуская крыло поудобнее. — Эх! Черт! Идиоты! Спалить бы вас тут всех! Да сами загнетесь, недоумки! — надрывно ревел дракон в сторону человека в черном плаще с кровавым подбоем. — Эй, император! Не слушай ничьих советов! Верь только себе! Тогда меньше будет ошибок, которые потом придется искупать немалой кровью!

— Готовы?

— Да! — крикнул Корни.

Золотой дракон, устало взмахнув крыльями, поднялся над беспомощной армией и скрылся за лесом.

— Магистр! — разъяренно крикнул император.

— Да, ваша светлость, — угрюмо склонив голову, глава Академии подошел к правителю.

— Почему он улетел? — с холодной яростью по слогам проговорил император.

— Мы не могли с ним состязаться, — приглушенно ответил первый маг империи. — Он в несколько раз быстрее и сильнее, если бы он захотел, то от всего этого войска, — маг обвел лагерь рукой, — осталась бы одна зола…

— Кто это был?

— Я не знаю, — пожал плечами Магистр.

— Он сказал, что я ошибся…

Магистр вновь пожал плечами:

— Только время дает ответы.

— Я хочу, чтобы ответ был мне известен заранее! — жестко сказал император, глядя в усталые глаза мага.

— Нелегко держать чуть менее часа врата от реки Морей и до этой скалы, правитель, — с нескрываемым раздражением произнес Магистр, — есть предел силы у волшебников, есть предел выносливости у воина, есть пределы полета у стрелы, есть пределы власти у человека…

— Это намек? — сузив глаза, ледяным голосом спросил император.

— Это правда бытия, ваша светлость, — спокойно ответил император.

— Ступай, — кивнул головой император.

Волшебник повернулся, не говоря ни слова, и ушел.

Император смотрел на заходящее солнце и думал. Да, он не знал этого человека, который сегодня был казнен, да, возможно, он что-то значил и был лучше многих, но, по крайней мере, его дочь отныне будет спать спокойно, и этот аргумент со стопудовым грохотом перевешивал все остальные. Время… возможно, оно, и выявит ошибку… возможно… но ради дочери он мог пожертвовать многим, если не всем. А ошибку можно и исправить.

Император усилием воли выкинул из головы все сомнения, вырвал с корнем ненужные переживания — он не мог себе позволить такую роскошь, как переживать за судьбу единственного человека. Судьба всей империи зависела от него, и отдельные люди были лишь маленькими, бесконечно маленькими кирпичиками в огромном и порядком обветшалом здании.

— Кирпичики… — прошептал император и усмехнулся.

Эта мысль окончательно вернула его в прежнюю колею, жесткость и властность вытеснили прочь налет сострадания и тревоги, вернулась утраченная на мгновения вера, зацементировав облик стального человека.

— Свейрат! С рассветом отправляемся назад! — решительно прокричал император. — Передай тысяцким!

— Слушаюсь, мой повелитель, — раздался из-за спины голос Свейрата.

Император вновь взглянул на багровое солнце, вновь усмехнулся и отправился спать. В эту ночь его сон был на редкость спокойным и глубоким.

***

Золотые шпили минаретов столицы Левого Шилта Нарьи как всегда неожиданно выплыли из-за барханов. Сколько Хайф ходил с караванами, но каждый раз Нарья открывалась так неожиданно, словно он шел этой дорогой впервые.

Белые, как мел, городские стены, белые башни минаретов и золотые купола — ничего прекраснее Хайф в жизни видел. Но то было раньше… Это раньше он с восхищением смотрел на город, смакуя каждый изгиб улиц, каждый блик металла, теперь он смотрел на столицу почти равнодушным взглядом правителя, у ног которого лежит мир. Что для него это город? Всего лишь начальная точка, отправной пункт. Но все же Хайфу было приятно, что он начнет именно отсюда…

Что может быть слаще предвкушения, обоснованного предвкушения власти? Хайф улыбался, жестко и презрительно, глядя на белоснежную чистоту первого города.

— Сделаю его столицей моей империи, — прошептал он, поглаживая рукоять сабли. Сабля отвечала легким нетерпеливым подрагиванием.

— Потерпи, — едва слышно зашептал Хайф. — Я тоже терплю и ожидаю, в ожидании есть удовольствие предвкушения, ожидание усиливает сладость мгновения торжества…

Сабля Тысячи Вихрей, словно вняв его словам, затихла. Хайф знал, что будет делать. Времени было достаточно, а анализировать и думать он уже умел лучше. Нет нужды спешить, нет нужды опережать судьбу. Все предрешено.

Верблюд… Хайф усмехнулся, подумав о том, что будущий властитель мира въезжает в свою будущую столицу верхом на верблюде…

***

— Отдохнул, Девятый? — с легкой усмешкой поинтересовался старик, глядя на помятое лицо Аркина.

— Я не сомкнул глаз всю ночь! — зло ответил маг. — Зачем ты оставил без ответа все мои вопросы?

— Тебе нужно было отдохнуть, — спокойно сказал старик.

— А теперь?

— Что теперь?

— Ты ответишь? — Аркин раздражался все больше.

— Ты учился в Академии… — тихо произнес старик. — Чему тебя учил Магистр? Неужели, ты забыл все?

— Я все прекрасно помню!

— Тогда почему кричишь, теряешь терпение и даешь волю злости? Истинный Мастер должен не то, что помнить, а поместить эти истины среди инстинктов.

— Но…

— Я знаю, — старик предупреждающе поднял руку. — Ты не Мастер, но непременно им станешь.

Аркин смешался:

— Я…

— Ты пока зеленый ученик, Девятый. И, заметь, мой ученик.

— Но…

— Молчи! А теперь задай мне те вопросы, на которые хотел услышать ответы.

— Кто написал Безымянную книгу? Почему я Девятый? Каким образом я Девятый? Что за народ, чьими рунами девятка вписана в мою ладонь? Почему я ваш ученик? Откуда вам известно, что я стану Мастером? — Аркин перевел дыхание.

— И это все, что ты хотел бы знать? — несколько разочарованно спросил старик.

— Ну…

— Ясно! — прервал его старик и спокойно уселся в большое кресло. — Если ты действительно хочешь все это узнать, то слушай внимательно. Во-первых, — старик загнул мизинец на левой руке, — времени катастрофически мало на этот раз и обучать тебя я вынужден чересчур быстро, во-вторых, — он загнул безымянный палец, — на все эти вопросы я отвечу, но когда сочту нужным, полезным или необходимым, в-третьих, — он загнул средний палец, — были, видно, достойнее тебя, но времени мало…

— Но…

— А пока я отвечу на кое-что, — старик поднял руку. — Ты — Девятый, потому что я — Восьмой; попал ты сюда с помощью простого заклятья перемещения…

— Но…

— Перемещение в пространстве возможно! — нетерпеливо предвосхищая вопрос Аркина, ответил старик. — И еще, та руна на руке не принадлежала никакому народу, а книга на этом языке — единственная во всем Ренаре.

— Но…

— Все! Остальные ответы позже, ученик.

— А если я откажусь? — задирчиво спросил Аркин.

— А ты откажешься? — лукаво усмехаясь, спросил старик.

Аркин опустил глаза и тихо сказал:

— Нет…

— Вот и славно, завтра приступим, а сегодня отдыхай, в эту ночь ты будешь спать спокойно, это я тебе обеспечу, — старик вновь улыбнулся и исчез.

— Вот так раз… — пробормотал Аркин, вытирая пот со лба. Его просто раздирало от любопытства, каждая клеточка его мозга жаждала ответов, а старик мастерски играл на этом.

— У-чи-тель… — по слогам прошептал маг, глядя в потолок.

***

Герк, поднявшись на вершину холма, с гордостью наблюдал за своей армией. Более двухсот тысяч! Черные единороги гвардии, ровные отряды пехоты, кавалерия Шилта…

Он чувствовал победу, она буквально горела в каждом взгляде любого воина, в угрюмой и тяжелой поступи единорогов, в монотонном лязге доспехов. Герк чувствовал победу всем своим естеством, и это наполняло его верой. Он верил в свое будущее, в грядущее величие своего народа, в грядущее господство сумеречных эльфов. Тьма никогда не бросает своих подданных.

— Хевр! — негромко окрикнул канцлера Герк.

— Милорд… — вкрадчиво просипел канцлер, приближаясь.

— Сколько до королевства?

— Недели три, не меньше…

"Три недели… не так уж и много" — подумал Герк, тронув поводья.

За ним шла двухсот сорокатысячная армия, на поясе висел Клинок Великой Мглы, на пальце сумрачно мерцало вязью орнамента кольцо Гор… Герк был почти равен Хайфу, только Амулет Черного Дракона заменяла ему армия, но это была слишком неравноценная замена. Впрочем, Герк об этом и не подозревал.

***

— Ну, внучек, продолжение-то вот оно, слушай…

"… Следом за Вьющейся расвой идет расва Плывущая, суть время образующая. Нет сложнее ничего времени, оно загадка для чародеев повсеместно, а от того и не имеют они понятия, как влияние на него претворять. А в том суть, что при времени обращенном все прежним остается, по причине этой и вьющаяся и нерушимая расвы неизменными будут.

Волшебники глупы: зрят однородность расвы Плывущей, а не видят мнимости ее. Однородность та только для защиты от них и есть, ибо страшен временем повелевающий.

Вся расва Плывущая из тэрнов образуется, и всего-то значений у тэрнов семь есть. А на тэрны те сахайраны противоположностей накладываются. Вот и вся суть самого запретного из астралов всех…"

— Время, внучек, вещь простая, но работать с ним бережливо требуется, так-то…

***

В эту ночь маленькой принцессе снился добрый сон, впервые за многие недели. Она блаженно улыбалась, разбросав вьющиеся волосы по подушке.

И ей было все равно, что Единственное Пророчество давно набрало силу, что эта сила уже двинула вперед грозовой фронт, и мрачные тучи, клубясь злобой, сгущались над империей. Это были грозовые тучи Единственного Пророчества.

Конец первой части.

Content

Дубаков Михаил
Надрывы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18