Ярость благородная

Наши мертвые нас не оставят в беде

Роман Афанасьев

Звезда

Кирпичная крошка из разбитых стен засыпала улицу ровным слоем, так что даже брусчатки не было видно. Дома, развороченные артиллерийским огнем, выглядели мертвыми руинами, над которыми долго трудились ветер и время. Но сомнений в том, что это работа рода человеческого, не оставалось: около перекрестка, под согнутым железным фонарем, чадил покрышками догоравший грузовик. Бой за город в самом разгаре – фашисты пошли в контратаку, и наступление советских войск захлебнулось. Звуки выстрелов, канонада, рев танков – все это сливалось в единый гул, постоянный, нудный, давящий на уши. Над городом словно разразилась невиданной силы гроза. И лишь на этой улочке оставалось все тихо и пустынно, будто война решила пройтись только по широким проспектам.

Впечатление было обманчивым. Лейтенант Демин прекрасно это знал. Осторожно выглядывая из окна второго этажа, он пытался рассмотреть, что происходит на улице. Наши войска ее оставили, и вскоре здесь должны появиться немцы.

– Семен, как там?

Демин не ответил. Комаров, сержант его подразделения, задавал этот вопрос в пятый раз, но лейтенант никак не мог решить – что ответить. Казалось, тут все спокойно и можно уходить к своим, но лейтенант знал – спокойствие обманчиво. Немцы рядом, высовываться из дома опасно. Поэтому он продолжал всматриваться в разбитые дома, пытаясь уловить малейшее движение. Он никак не мог решиться и в душе проклинал себя за это. Чертовски сложно отдать приказ, ведь всего парой слов можно перечеркнуть чужие жизни. И свою. Имеет ли он право на это? Лейтенант медлил, пытаясь найти ответ на вопрос, а время утекало прочь, как вода сквозь пальцы. Уверенности не было. Ни в чем.

– Ну?

В клубах дыма, застилавших перекресток, мелькнула фигура в серо-зеленой форме. Демин вздрогнул – они здесь. Лейтенант опустил голову, вжался небритым подбородком в подоконник и затаил дыхание. Еще одна фигура, еще… Фашисты. Короткими перебежками, пригибаясь к самой земле, они продвигались вперед. Словно большие серые крысы, они шныряли среди развалин, прятались за любые выступы, мялись за углами. Опасались снайперов. Но все равно – шли.

Демин повернулся, сел на пол, запрокинул голову, и каменная крошка больно впилась в затылок.

– Семен!

– Плохо дело, Паша, – сказал он и прикрыл слезящиеся глаза. – Идут.

Дела и в самом деле шли хуже некуда. От роты, занявшей улицу утром, осталось шестеро – трое рядовых, раненый политрук, сержант и лейтенант. В горячке боя, рассыпавшись по этажам и ведя прицельный огонь, они и не заметили, как остальные отступили. Когда спохватились – было поздно. Остатки роты отошли назад, к площади, где закрепился стрелковый полк, а улицу медленно заполняли фрицы. Все, кто остался в доме, собрались на втором этаже, не решаясь выйти наружу. Если только заметят… Верная смерть.

– Отрежут от наших – пиши пропало, – сказал Комаров. – Семен, надо уходить.

– Надо, – согласился Демин. – Надо, Паша. Но как?

Он неохотно разлепил глаза, поднял голову и бросил взгляд в дальний угол. Там, на расстеленной шинели, лежал младший лейтенант Бурцев – политрук роты. Шальная пуля попала ему в грудь, скользнула по ребрам, вспорола бок и ушла. Легкие не задело, но рана оказалась серьезной – лейтенант потерял много крови и сейчас лежал без сознания. Семен знал, что с таким раненым далеко не уйти: его придется нести на руках.

– Нет, Семен, – сказал сержант, перехватив взгляд Демина. – Даже не думай. Политрука надо вытащить.

– Знаю, – раздраженно бросил лейтенант. – Знаю!

Он посмотрел на рядовых, пристроившихся у стены. Семенчук и Агарян сидели рядом и тихо разговаривали. Антипов лежал в сторонке, уткнувшись лицом в скрещенные руки, и тихо бормотал. Его потрепанный карабин с треснувшим прикладом валялся рядом, в кирпичной пыли. Лейтенант тихо выругался. Коля Антипов, лучший стрелок роты. Его называли снайпером, хвастались им перед соседними ротами – и бросил оружие! После контузии он стал совсем плох. Два дня назад его задело взрывной волной от гранаты и сильно оглушило. Коля быстро пришел в себя, но скоро начал разговаривать сам с собой, рассказывать о голосах в голове и отвечать невпопад. А теперь, судя по всему, ему стало хуже.

Семен вздохнул. И политрук, и Антипов… если бы не они, можно попробовать уйти по крышам. Или тихо проскользнуть по улице, один за другим, прячась за разбитой бронетехникой. Но лейтенанта надо нести, а Николая вести за руку. Нет, не выйдет. Можно, конечно, внаглую выкатиться из дома, с шумом, с гамом, со стрельбой, надеясь на авось. Изобразить цыганочку с выходом. Нахрапом взять, на испуг. Пусть фрицы подумают, что началась новая атака. Но мало людей, чертовски мало. Увидят раненого, опомнятся, зальют улицу свинцом, и поминай как звали. Можно бросить Бурцева. Жаль мужика, неплох он для политрука, но вряд ли оправится – слишком много крови потерял. Но если они и доберутся до своих, особисты все одно душу вынут. Кто-нибудь не выдержит и признается. И если всплывет, что они оставили немцам политрука, раненого, способного говорить: штрафбат обеспечен всем. Нет, лучше получить порцию свинцовой пайки и умереть с оружием в руках, в бою, как положено солдату.

– Семен!

Лейтенант вздрогнул и вскинул голову. Комаров приподнялся, встал на четвереньки и стал похож на тощего кобеля, вымазанного грязно-зеленой краской. Он замер, прислушиваясь, и Демин завертел головой, пытаясь понять, что происходит. Услышав странный шум, он приподнялся и выглянул в окно, надеясь, что ослышался. Но нет, отчетливый гул моторов пробивался даже сквозь канонаду.

Перекресток опустел – фрицы рассыпались по домам, прочесывая этажи в поисках снайперов. Скоро доберутся и сюда. Надо уходить. Но как, черт возьми, как?

Гул обернулся ревом: из-за угла развалившегося дома на перекресток медленно выполз танк с черным крестом на борту. Остановился, двинул кургузой башней, словно осматриваясь. Потом рыкнул, выпустил сизый выхлоп и двинулся дальше, старательно перемалывая брусчатку гусеницами. Разворотив остатки тротуара, многотонная машина скрылась за поворотом, но тут же из-за угла выглянула вторая.

Демин выругался – тихо, вполголоса. Танки обходят квартал, чтобы зайти с севера. Они не полезут на рожон, встанут за домами, недалеко от площади, где держат оборону остатки полка. А потом, когда пехота фрицев пойдет в лобовую атаку, ударят в спину. Батарея развернута в другую сторону, артиллеристы просто не успеют перенацелить орудия. Разведка могла бы засечь танки, но какая разведка во время боя? Танки пройдут незамеченными. Нельзя так. Нельзя.

Лейтенант шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы и встал. Комаров тоже поднялся, шагнул навстречу, заглядывая в глаза.

– Танки, – бросил Семен. – Колонна обходит площадь с тыла.

– Е-твою, – прошептал Комаров. – Да как же…

– Немцы начали шарить по домам. Надо уходить.

– Надо, – согласился сержант. – Но как?

Демин стиснул зубы, закинул за спину ППШ и потащил из кобуры пистолет. Его руки дрожали, но он знал: есть только один выход. Только один. Комаров отшатнулся и вскинул руку.

– Семен, – сказал он. – Семен, не надо.

– Надо, – резко бросил лейтенант. – Не уйдем мы с ним. И живого, немцам… Нельзя.

Комаров уронил руку и отвернулся.

– Ты пойми, – сказал Демин. – По-другому нельзя. Война же, война, Паша!

Сержант не отвечал.

– Нельзя, – крикнул лейтенант, сжимая ребристую рукоять. – Нельзя по-другому!

– Ты кого убеждаешь – себя или меня? – не оборачиваясь, глухо спросил Комаров.

Демин подавился криком и всхлипнул. Пистолет, казалось, весил тонну, не меньше. Никак не удавалось вытащить его из кобуры. Никак.

За спиной захрипели – страшно, обреченно, и лейтенант резко обернулся. Семенчук и Агарян смотрели на Антипова, тот вжимался лицом в скрещенные руки и хрипел, словно ему не хватало воздуха.

Облегченно вздохнув, Демин отпустил рукоять пистолета. Потом повернулся, на негнущихся ногах подошел к Николаю, опустился на корточки и осторожно коснулся спины.

– Коля! – тихо позвал он.

Антипов умолк. Его спина вздрагивала, и лейтенант понял, что солдат плачет. Потом он жалобно всхлипнул, расслабился. И затих. Семен нагнулся к нему и ощутил кислый запах мочи, перебивавший даже вонь пороховой гари, намертво въевшуюся в шинель. Тогда он убрал руку, сел на корточки и опустил голову.

– Ну что, – тихо спросил Семенчук, – отмучился браток?

Ответить лейтенант не успел. Антипов вздрогнул, выгнулся дугой и заорал:

– Забирай, забирай сука! На, жри, подавись!

Лейтенант опрокинулся на спину и, обдирая локти, живо отполз в сторону. Семенчук и Агарян тоже отступили назад, подальше от бьющегося в судорогах Антипова.

– Коля! – крикнул из-за спины Комаров. – Коля!

Антипов умолк. Потом выпрямился, сел на колени, закрывая лицо черными от копоти ладонями. Лейтенант замер. Даже сквозь шинель он чувствовал, как каменная крошка впивается в локти, но не шевелился. Даже не дышал. Он не понимал, что происходит, и не отводил взгляда от сгорбленной фигуры у стены.

Николай отнял руки от лица, нашарил карабин, оперся на него, как на костыль, и встал. И только тогда Демин выдохнул.

На него смотрело страшное лицо, черное от гари и засохшей крови. Щеку рассекала косая рана, от виска до шеи. Один глаз – черный, вороний – смотрел прямо на лейтенанта. Второй закатился, как у покойника, и сверкал белком.

– Надо уходить, – глухо сказал Антипов, и темная струйка поползла из уголка его рта. – Вставайте. Я выведу.

– Коля, – позвал Комаров дрожащим голосом, – что с тобой?

– Я, – с трудом отозвался тот, – в норме.

Семен поднялся на ноги, не отрывая взгляда от окровавленного рта. Ему стало жутко, настолько жутко, что даже дыхание перехватило. Антипов смотрел на него черным глазом, не мигая, словно змея. Лейтенант шагнул назад, чувствуя, как трясутся ноги, и тут же с улицы раздался гортанный крик.

Семенчук и Агарян повернулись к двери, вскинули автоматы, готовясь расстрелять любого, кто сунется в комнату. Комаров заметался, бросился к Бурцеву, потом к окну, потом к лейтенанту…

Демин все смотрел в черный глаз Антипова, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Почему-то казалось, что солдат прав. Во всем прав.

– Надо уходить, – повторил Антипов. – Быстро.

– Семен, – крикнул Комаров, хватая лейтенанта за плечо. – Семен, фрицы на улице!

Лейтенант вздрогнул, и наваждение пропало. Он повернулся к сержанту, потом взглянул на солдат, замерших у двери. Они все смотрели на него, ждали его слов, таких простых и необходимых. Сейчас он был командиром, от него зависела их жизнь. И он решился.

– Агарян, Семенчук, берите политрука, – приказал он. – Сержант, заберите его оружие. Мы уходим. Антипов…

Семен обернулся и посмотрел на долговязую фигуру солдата. Он все еще стоял на месте, опираясь на карабин, словно охотник из книжки про Африку.

– Антипов – первым, – выдохнул лейтенант. – Выполнять.

Им повезло – около подъезда стоял подбитый танк, немецкий Т-IV, похожий на огромную коробку. Он загораживал крыльцо, и беглецам удалось незаметно выбраться на улицу. Пригнувшись, они побежали по тротуару, вдоль стены дома. Страх подгонял, и двигались быстро, несмотря на бесчувственного капитана и полуживого Антипова. Тот, вопреки опасениям Семена, шел быстро, но странно – словно тело плохо его слушалось. Солдата мотало из стороны в сторону, ноги не гнулись, и он шагал широко – как на ходулях шел.

Пройдя до конца дома, они остановились, Антипов поднял руку и велел перестроиться. Демин не возражал. Вперед пустили сержанта, чтобы разведал дорогу. Следом пошли Семенчук и Агарян, тащившие едва живого Бурцева. Лейтенант задержался, хотел замкнуть колонну, но Антипов ухватил его за рукав и сильно дернул.

– Иди, – велел он. – Я последним. Прикрою.

Семен хотел возразить, даже рот открыл, чтоб обложить рядового по матушке, но снова наткнулся на черный глаз и промолчал. Взгляд у Антипова был уверенный и злой. Не знающий сомнений взгляд. Демин проглотил возражения, опустил плечи и пошел вперед. У следующего подъезда, развороченного взрывом гранаты, он обернулся.

Антипов шел следом – неловко, но ходко. Двигался, правда, рывками, будто бы плыл. Лейтенанту подумалось, что далеко он так не уйдет. Наверное, солдат и сам это знал, потому и решил идти последним. Демину захотелось сказать ему что-нибудь доброе, хорошее – такое, чтобы запомнилось. Он открыл рот и увидел, как из-за подбитого Т-IV вывернулся долговязый фриц в серо-зеленой шинели. Увидев беглецов, он остановился, вскинул автомат…

– Коля! – выдохнул Семен.

Антипов повернулся всем телом, винтовка мотнулась вокруг плеча, легла точно в руки и бухнула. Пуля попала точно в голову фрица, он всплеснул руками и повалился на спину, не успев даже крикнуть.

– Беги, – сказал Антипов, не поворачиваясь.

За танком гортанно залаяли немцы. Лейтенант понимал, что сейчас они очнутся, выскочат из-за танка и начнут стрельбу. Он оглянулся. Семенчук и Агарян уже далеко: они успели пройти до конца улицы. Впереди, у перекрестка, маячила фигура сержанта. У ребят оставался хороший шанс уйти, им надо только немного времени – и у них все получится. Они расскажут про танки.

Демин взялся за приклад автомата, жалея, что так и не отправил домой давно написанное письмо, но рядом появился Антипов и взял его за руку.

– Бежим, – сказал он. – Вместе.

Из-за танка хлестнула автоматная очередь, и Демин бросился вперед.

Он бежал так быстро, как еще не бегал никогда в жизни. Втянув голову в плечи, он скачками несся по улице, забыв и про автомат на шее и про друзей. Он знал только одно – надо двигаться. Лететь вперед, надеясь обогнать свистящую смерть и уповая на то, что его время еще не пришло.

Антипов мчался следом. Лейтенант слышал его гулкие шаги даже сквозь треск автоматов, и Семену казалось, что его преследует статуя с каменными ногами. От этого становилось еще страшней, и ужас гнал лейтенанта вперед, подхлестывая почище кнута. Шаги солдата звучали все глуше – он начал отставать. Семен приметил большое разбитое крыльцо, развороченное взрывом гранаты, и бросился к нему. Уже у самых ступенек, готовясь нырнуть за спасительные камни, он обернулся.

Антипов бежал следом – как кузнечик, прыжками, вскидывая негнущиеся ноги. Фрицы отставали, пытались стрелять на бегу, но никак не могли толком прицелиться.

– Сюда, – крикнул Демин. – Сюда давай!

Антипов прыгнул к крыльцу и вдруг споткнулся. Нырнул вперед головой, навалился на лейтенанта и ткнулся в плечо. Демин поддержал его и обмер, сколько раз он видел такое: споткнулся, упал… И не встал. Пуля в спину – вот обо что спотыкаются беглецы.

Семен обхватил солдата, затащил за крыльцо и прислонил спиной к холодным камням. Антипов заворочался, вскинул руки и попытался оттолкнуть лейтенанта.

– Живой, – булькнул он.

Демин заглянул ему в лицо, наткнулся на режущий взгляд черного глаза и лишь кивнул в ответ. Потом приподнялся и выглянул из-за крыльца. Фрицы, рассыпавшись по улице цепью, шли к убежищу. Их было десятка два – не меньше. Шли не торопясь, подбадривали друг друга криками и не переставали стрелять. Они охотились на самую ценную добычу – на человека – и увлеклись, не подумав о том, что дичь умеет огрызаться.

Семен скинул с плеча автомат и дал короткую очередь. Одна из серых фигурок сложилась пополам, осела на мостовую и замерла. Остальные прыснули в стороны и быстро попрятались за грудами битого кирпича и горелыми остовами машин. Лейтенант снова поднял автомат, и тотчас десяток пуль выбили из крыльца каменную крошку.

Антипов заворочался, ухватил Семена за рукав и притянул к себе.

– Погоди, – бросил Демин. – Я им…

– Иди.

– Сейчас, сейчас… – бормотал лейтенант, прислушиваясь к выстрелам.

Он пытался уловить паузу, чтобы высунуться и дать еще одну очередь по ненавистным серым фигуркам. Он не собирался отступать. Не сейчас…

От сильного толчка Демин потерял равновесие и сел на мостовую, растерянно хлопая глазами. Николай заворочался, поднялся на колени и снял с плеча карабин.

– Ты иди, – велел он. – Я тут. Мне недолго…

Не договорив, он вскинул карабин, высунулся из-за крыльца и выстрелил два раза. Лейтенант не сомневался – попал.

– Да иди же, – не оборачиваясь, бросил Антипов.

Семен ничего не ответил, он смотрел на спину солдата. Там, между лопаток, красовалось аккуратное отверстие от пули. Оно уже потемнело по краям, и лейтенант знал: сейчас струйка крови течет по спине, пропитывает одежду и вот-вот красным ручейком потянется наружу. Демину снова стало страшно. Антипов должен лежать на земле. Харкать кровью и умирать. Но солдат продолжал стрелять, словно не замечая пули в спине.

Лейтенант поднялся на ноги, привстал, выглянул из-за крыльца и спрятался: немцы наступали. Бежали вперед, стреляли, все ближе подбираясь к крыльцу. От перекрестка к ним бежала подмога – еще десятка три солдат. А за их спинами фырчал мотором броневик, пытаясь объехать сгоревший Т-IV.

Не обращая внимания на свистящие пули, Антипов встал и взмахнул рукой. Угол дома вздрогнул, как от взрыва, стена зашаталась, рассыпалась и выплеснула каменный язык из разбитых кирпичей аж до середины мостовой. Семен попятился, не понимая, откуда у Николая взялась противотанковая граната. Он понимал, что обычная «лимонка» или итальянская «ананаска» не развалят стену. Не было у них гранат, не было!

Антипов снова взмахнул рукой, и теперь зашаталась стена дома, стоявшего на другой стороне улицы. Не выдержала и она. Обрушилась на мостовую горным оползнем, засыпала улицу и заодно десяток немцев. Остальные прекратили стрельбу и попрятались.

– Ну, – сказал Антипов и обернулся.

На лейтенанта смотрел знакомый черный глаз. Смотрел зло, потому что не мог по-другому. Такой глаз не может смотреть по-доброму. Не умеет. И все же лейтенант замотал головой. Он не хотел уходить.

– Иди, – настаивал Антипов, и злой глаз говорил то же самое. – Мне недолго.

Лейтенант отступил на шаг, чувствуя, как чужой взгляд толкает его в грудь.

– Дочка, – напомнил Николай, и из перекошенного рта поползла темная струйка крови. – Три года. Жена. Лена.

Демин не выдержал: он затрясся, из глаз хлынули слезы, обожгли обветренные щеки. Он не мог остаться.

«Иди, – говорил злой глаз, – проваливай, пока цел. Катись, лейтеха, к нашим, может, еще увидишь Берлин».

– Дочка, – одними губами прошептал Антипов.

И Семен сдался. Он повернулся и бросился со всех ног прочь от черного взгляда, фрицев и от самого себя. Когда он добежал до угла, немцы снова начали стрелять. Семен вскрикнул и обернулся.

Антипов по-прежнему стоял у крыльца. Он даже не пригнулся, похоже, и не собирался прятаться. Под его ногами начала собираться лужица крови – такая яркая, красная, что казалась ненастоящей. Лейтенанту было видно, что она похожа на звезду. Только отсюда ему казалась перевернутой. Демин всхлипнул, вытер нос рукавом, погрозил кулаком немцам и крикнул:

– Коля! Мы тебе… Твоим… Коля, звезду, слышишь? Звезду!

Антипов, не оборачиваясь, махнул рукой. Тогда Семен повернулся и побежал дальше. Туда, где его ждали Комаров, Семенчук, Агарян… И дорога на Берлин.

Вечность была исполнена болью. Багровые сполохи шершавили натянутые нервы, водили по ним наждаком, играли на жилах, как на струнах. Темнота и боль – вот что скрывала вечность. И голоса… Шепот, несущийся со всех сторон, пронизывал насквозь всю сущность, дырявил то, что не тронула боль. Визг пилы, грызущей кость, добивал остальное.

Среди океана боли появился крохотный островок тепла – не больше булавочной головки. Робко подмигнув темноте, он начал расти, даря успокоение, прогоняя боль, страх, страдания. Стало так хорошо, что Николай понял: он есть. Он – существует. И летит сквозь темноту, раскинув руки, как крылья, летит вверх, прочь от вечности.

У него появилось тело. Вылепилось из багровой боли, вытянулось из тьмы, заставило почувствовать себя живым. Николай опустил голову и увидел, что на груди, прямо напротив сердца, сияет маленькая ослепительно белая звезда, похожая на орден. Это она дарила покой, это она тянула его вверх, помогая парить над темной бездной. Это она вытащила его из вечности, наполненной болью.

Тьма расступилась, пропуская солдата, и ушла вниз. Наверху, прямо над головой, распахнулось окно. Из него лился ослепительный свет, теплый и ласковый, как утренние лучи летнего солнца. Звезда на груди забилась, подменяя сердце, потянулась к сиянию, стараясь слиться с ним в одно целое. И следом пришли голоса. Далекие, едва слышимые, но теплые и такие знакомые.

– За боевые заслуги…

Звезда горела все ярче, пульсировала в такт словам, заставляла вздрагивать новое тело, наполняла его новой жизнью. Николай почувствовал, что может дышать, и судорожно вдохнул, набирая воздух, как перед прыжком в воду.

– При исполнении священного долга…

Сияние в окне дрогнуло, пошло волнами и разделилось на две части, как занавес в театре. Там, за ним, лежала длинная дорога, исходящая белым светом, несущим тепло и нежность.

– Награждается…

Звезда дрогнула и потащила Антипова вверх, как маленький буксир тащит огромный корабль. Когда они миновали сияющий проем, Николай ощутил нежное касание ослепительного света, идущего от белой дороги. Он коснулся его и почувствовал, как сливается с этим сиянием, становится его частью. Навсегда.

Игорь Вереснев

На безымянной высоте

Алый закат погас, небо добрало черноты, зажгло одну за другой звезды, и как-то сразу навалилась ночь. Настоящая, степная, почти первобытная. Оттуда, из ночи, иногда доносились непонятные звуки, тревожные, чуть пугающие. Но здесь, на их пятачке, огороженном палатками, джипом, кустами терновника, было уютно и хорошо. В костре весело потрескивали полешки, разбрасывая маленькие фейерверки искр, от котелка начинал сочиться густой, пряный аромат ухи, вполголоса бубнил стоящий рядом с рюкзаками радиоприемник.

– О, у вас уже вкусно пахнет! – вывалился из палатки Димка, причмокнул плотоядно. – Счас супца порубаем.

– Не сметь обзывать мою уху супом! – тут же замахнулась на него черпаком Ленка.

– Ой-ой-ой, подумаешь! Мне по барабану, уха так уха. Главное, порубать бы скорее, а то в животе урчит. – Димка плюхнулся на траву, схватил радиоприемник. – Музычку чего не слушаете?

– А там нет ничего путевого, – откликнулась сидящая по другую сторону костра Лера.

– Да? Чего так?

Димка начал медленно проворачивать колесико. В динамике захрипело, потом сквозь хрип прорвался какой-то бравурный марш, потом и того хуже – мужской баритон затянул:

«Светилась, падая, ракета,

Как догоревшая звезда…»

– Да че за нафик? Че за фуфло в эфире?

– Ты что, забыл, какой день сегодня? – удивилась Ленка.

– А че за день? Помер, что ли, кто?

– Двадцать второе июня сегодня, – подсказала Лера.

– Ну и че?

– Годовщина войны, имбецил, – хохотнул, поправляя дрова в костерке, Анатолий. – Во, подрастающее поколение! Чему тебя только в школе учили?

– Какой войны? А… Ну так это когда было! Пятьдесят лет назад? Не, шестьдесят! Не…

– Ты еще скажи, в прошлом миллениуме.

– А че, не так? Давно же, че ее помнить, ту войну?..

– Добрый вечер, ребята. – Человек выступил из темноты так неожиданно, что и Димка, и Ленка вздрогнули, а Лера, за спиной которой он оказался, даже вскочила. – Что вы тут делаете?

Одет незнакомец был странно, вроде бы в военной форме, но и не совсем военной. Без погон, это уж точно. Среднего роста, молодой – наверняка и тридцати еще нет. Лишь на висках серебрилась в отсветах костра седина.

– Отдыхаем. А что, нельзя? – поднялся ему навстречу Анатолий. – Что, здесь объект какой-то военный, особо секретный?

– Да нет, отдыхайте. Просто костер увидел, вышел проверить. Мода у молодежи пошла нехорошая – солдатские могилы раскапывать. Награды ищут, оружие.

– Тут где-то солдатские могилы? – удивилась Ленка. – Мы днем все вокруг облазили и не заметили.

– Весь этот холм, считайте, одна братская могила. В сорок первом здесь жестокий бой шел. Стрелковая рота десять часов чуть ли не мехдивизию немцев держала.

– Ну это ты, дядя, загнул! – осклабился Анатолий. – Стрелковая рота… Они чем, портянками отбивались? Ты хоть представляешь, что это за силища, механизированная дивизия вермахта? Да там танков одних…

– Представляю, – оборвал незнакомец. Было в его голосе что-то такое… Из-за чего никто не посмел спорить, даже Анатолий. И вокруг костерка повисла тишина. А тут еще и настройка в Димкином радиоприемнике назад соскочила: «…У незнакомого поселка, На безымянной высоте…» Вообще в тему!

– А расскажите, что здесь было… если можно, – попыталась разрядить обстановку Лена.

– Почему же нельзя? – голос незнакомца оттаял. – Слушайте, если интересно.

Улыбнулся, присел к костру.

– Вставай, соня, всю жизнь проспишь!

Илья открыл глаза, шевельнул затекшими на жестковатом земляном ложе плечами. Затем сел, огляделся.

Ночь закончилась. Теплый ветерок бросил в лицо густой, крепко замешанный аромат степных трав и свежевырытой земли. И тишину. Удивительную, звенящую хрусталем тишину. Только прямо над головой, в высоком утреннем небе, пел жаворонок.

– Букин, пошли на речку сбегаем, окунемся, пока бойцы отдыхают. – Герка Калитвинцев, командир второго взвода и друг еще по Рязанскому пехотному, сидел на корточках над бруствером и смотрел сверху вниз. – Твои ж позиции прямо у берега.

Илья оглянулся на восток, туда, где сразу за окопчиками его взвода круто уходил вниз заросший терном склон. За рекой, за холмами, за редким степным лесом поднималось солнце. Едва-едва поднималось, на ладонь, не больше.

Илья укоризненно посмотрел на Калитвинцева.

– Ополоумел совсем, да? В такую рань будишь! Наверное, и трех часов не поспали?

– Успеем выспаться. Чистым просто хочется…

Фразу Герка не закончил, а переспрашивать Букин не посмел. Искупаться, и в самом деле, не мешало бы – после марш-броска, после того, как полночи в земле ковырялись… Он поднялся во весь рост, выпрыгнул из окопчика.

– Эх, такой сон из-за тебя не досмотрел!

– Что снилось?

Сон, и правда, был знаменательный. Домик родительский снился, двор, и на лавочке у порога – мама. В голубеньком ситцевом платье, с косынкой на плечах, в точности такая, какой Илья в последний день ее видел. Это когда из отпуска отозвали, когда – война… Только во сне почему-то яблони цвели, будто май. Весь их двор в белом пахучем кипенье, и весь городок. Лишь терриконы поднимались над благоухающе-кипящим морем черными антрацитовыми островами.

…И темные мамины волосы тоже почему-то были белыми. Седыми…

Он пересказывал сон, пока спускались к реке, оскальзываясь на каменистых осыпях, хватаясь за колючие ветви кустов. И когда закончил, Герка кивнул.

– И мне детдом наш снился, пацаны все… Почти все. А девчонки только некоторые.

Со сна вода показалась прохладной. Хотя откуда ей быть прохладной сейчас, во второй половине июля? Пока Илья раздумывал, Герка, начавший стягивать гимнастерку еще загодя, сиганул в воду, радостно ахнул, зачастил саженками…

И вдруг остановился, повернул назад. Выскочил на берег.

– Ты чего так быстро? – не понял Илья.

– Вон, смотри.

Метрах в двадцати левее того места, где они стояли, мелководье поросло осокой. Там, зацепившись за жесткие, толстые стебли, в воде лежали трое. Мертвые. Может, и больше их было, в осоке не видать.

Боец, лежавший ближе всех, был совсем молоденький, мальчишка почти. Опоясывавший его грудь бинт превратился в размокшую грязную ветошь. И нога выше колена была забинтована – видно, досталось парню… А потом еще раз досталось. Второй, с забинтованной головой, лежал лицом вниз. А третьей была женщина. Или молодая девушка – не понять, волосы залепили лицо. Врач, санитарка? Крови на убитых не было, вода смыла. Лишь халат белый изодран на боку и груди, и выпирало оттуда что-то страшное. И у лежащего ничком бойца дыры на гимнастерке, между лопаток и ниже. Большие, ровные. Не осколок, крупнокалиберный пулемет, должно быть.

Холодный озноб заставил Илью передернуть плечами.

– Откуда они здесь? – растерянно взглянул на друга.

– Оттуда. Течением принесло. Слышал, бомбили всю ночь? Станцию наверняка.

Лето закончилось. Сразу. Какое там лето, когда война?

Стрелковую дивизию, в которой служили младшие лейтенанты Букин и Калитвинцев, отмобилизовали в первый месяц войны. И бросили на запад, туда, где вероломный враг жег советскую землю. На фронт, чтоб переломить хребет, чтоб могучим ударом… И затем добивать фашистскую гадину на ее территории. Как и положено, как учили.

Вчера после полудня эшелон, в котором везли их полк, миновал эту реку – железная дорога проходила километрах в тридцати к северу. Переехали мост, а сразу за ним – станция. На станции был развернут эвакогоспиталь, грузили раненых в стоявший на соседнем пути санитарный поезд. Раненых было много, очень много. Илья и не предполагал, что их уже столько. И страшно было представить, какие потери несет Красная Армия…

А еще станция была забита беженцами. Люди сидели на телегах, на узлах с нехитрым скарбом. В основном женщины и дети. Стариков было меньше, видно, старики не хотели оставлять свои хаты.

Илья и Герка решили пройтись, ноги размять, пока эшелон ждет отправки. Посмотреть, а возможно, выменять что-нибудь – и едва не заблудились в этом человеческом водовороте. Их закрутило, завертело и выбросило к дощатому забору, огораживающему товарную контору. У забора тоже лежали узлы, на одном сидела девочка лет десяти, чем-то похожая на сестренку Ильи, когда та была такой же маленькой, нянчила в руках тряпичную куклу, приговаривала вполголоса:

– Нэ плачь, Галю, нэ плачь. Тыхэсэнько сыды, а то нимэць почуе, прылэтыть, бомбу кынэ.

Илья услышал, и ему стало страшно. Ведь и впрямь, «юнкерсы» налететь могут, по дороге они уже видели разбомбленные эшелоны. Герка, тот и вовсе головой крутить начал, на небо посматривать.

Потом из водоворота вынесло маму девочки. Увидела их, подбежала, причитать начала:

– Товарышы офицэры, риднэньки! Вы ж нимцив сюды нэ пустытэ? Бо шо ж нам тоди робыты?

Герка ничего не ответил, а Илья попытался успокоить:

– Конечно, не пустим! И так они далеко зашли. Гнать их пора с нашей земли.

…На станции эшелон простоял не долго, снова пополз на запад. Но до фронта они так и не доехали. Через полчаса поезд остановился прямо посреди степи, и приказ поступил: выгружаться.

Их роту выгрузили первой и сразу же – марш-бросок по уходящему куда-то на юг проселку. Задачу поставили простую: занять оборону на ближайшей высотке, окопаться, ждать подхода основных сил. Но идти до этой высотки пришлось часов пять, и окапывались уже глубокой ночью. И все время, пока шли, пока окапывались, далеко за спиной громко, протяжно ухало. Бомбили станцию. Диспозицию до взводных не доводили, но слух разлетелся – немецкая колонна прорвалась на стыке армий, вышла к реке и теперь заворачивала к северу, рвалась к железке, к станции, мосту. Стремилась перерезать коммуникации, ударить по тылам. Хорошо, эшелон со стрелковым полком подвернулся, есть кому остановить гитлеровцев! А там и основные силы развернутся, да как ударят! Мокрого места от гадов не останется.

Но раненых зачем бомбить? А после добивать из пулеметов…

Илья наконец-то смог оторвать взгляд от убитых.

– Думаешь, они с того санпоезда?

– Может, с поезда, может, из госпиталя. Почем я знаю? Со станции, это точно.

– А люди? Там же беженцев полно было?

– Ты мне это говоришь?! – ощерился Герка. – Фашистам пойди скажи! Бить их, сволочей, надо!

– Да… Слушай, ты не видел, наши подошли?

Калитвинцев помолчал немного, потом качнул головой.

– Нет никого. Я перед тем, как тебя будить, на гребень высотки поднимался. Оттуда далеко видно, чуть ли не до самой железки. Пусто.

– Как же так?

– Может, полк у станции оборону занял? Или… их тоже разбомбили. На марше.

– Да что ты несешь?! Как такое… – и язык прикусил. Потому что если Герка прав, то получается… Получается, прорвавшихся гитлеровцев остановить некому?

– Товарыши лейтэнанты, сюды! – разом оборвал все размышления крик выставленного в охранение Близнюка. – Скоришэ! Нимци вжэ!

Это была разведка. Семь мотоциклистов неспешно пылили по проселку. Сверху, со склона высотки, они выглядели маленькими и не страшными. И стрекот двигателей походил на пение кузнечиков.

В полукилометре от того места, где проселок начал взбираться на склон, группа остановилась. Видно было, как командир разглядывает в бинокль позиции роты. Наверняка заметил свежие рытвины среди пожухлой, выгоревшей травы. Эх, достать бы их сейчас из миномета! Или станкачом положить… Только не было у них ни минометов, ни станковых пулеметов – рота выдвигалась на заданный рубеж налегке. По два «дегтярева» на взвод, да винтовки у бойцов, вот и все вооружение. Офицерские «ТТ» и вовсе не в счет.

Один мотоцикл вновь тронулся, свернул с проселка, пополз вверх по склону. Медленно, осторожно. Потом нервы у «гансов» не выдержали. «Та-та-тах!» – зарокотал пулемет в люльке, взбил фонтанчики пыли и раскрошенной глины.

Они успели проехать метров пятьдесят и дать три очереди. А затем одиноко бахнула «мосинка», и пулеметчик в коляске откинулся назад. Вот так вам, будете знать!

Первый выстрел словно сигналом послужил, – отовсюду забахало. Букин опомнился, заорал:

– Третий взвод! По немецко-фашистким гадам – огонь!

Мотоцикл, что карабкался на склон, перевернулся почти сразу. Остальные бросились разворачиваться, сыпанули испуганными зайцами, кто по проселку, кто степью. Спешили выйти из-под обстрела. Да только у «дегтярева» прицельная дальность с полтора километра, и у «мосинки» не меньше, если умеешь с ней правильно обращаться. Из семи мотоциклов ушло четыре.

– Оце мы йим далы, товарышу лейтэнант! – радостно ощерился Блюзнюк. – А хай нэ лизуть. Эгэ ж?

– Да.

Илья тоже улыбнулся. Близнюк был мобилизованный, сорокалетний дядька откуда-то из-под Полтавы. Таких, тридцати-сорокалетних, у Букина насчитывалось полвзвода. Командовать ими, взрослыми мужиками, отцами семейств, он еще не привык. Тушевался, особенно когда обращались к нему как к старшему, на «вы». Вот Герка – тот нет.

– Як гадаетэ, багато там йих?

– Не знаю…

Мотоциклисты уносились к горизонту, к дальним холмам. А навстречу им двигался, поднимался к синему небу, хвост пыли. Навстречу ползли длинной серой гусеницей бронированные чудища. Еще маленькие, еще не страшные. И рокот моторов еще едва слышен, и земля не начала дрожать под железными траками.

– Танки! Т-3, видел я такие во время польского похода, – приподнялся в соседнем окопчике Леня Гаевский, командир третьего отделения. – Хорошая машина, но броня слабовата. Наша «сорокапятка» прогрызет враз!

Да, наверное. Только где она, наша полковая артиллерия? Позицию хорошую выбрали – вся равнина впереди простреливается, ни укрыться, ни затаиться – и подоспели вовремя, заняли оборону на пути у фашистов… Только обороняться, выходит, нечем.

Сзади зашуршала осыпающаяся земля. Илья обернулся, вскочил, вытягиваясь.

– Товарищ старший…

– Отставить, – махнул рукой ротный. Чисто выбритый, пахнущий одеколоном, с орденом «Красной Звезды» на свежей гимнастерке, он будто на парад сегодня собрался. – Как настроение, Букин? Страшно?

– Никак нет.

– Это ты, положим, врешь. В первый бой всегда страшно идти. Я, когда в финскую… Ладно, не время сейчас для воспоминаний. В общем, держись, Букин. Позиция у нас хорошая, немцу высотку не обойти. Слева – река, справа – овраги начинаются. В лоб переть придется. Так что главное для нас – пехоту отсечь. А танки… что ж танки. Танки в ближнем бою гранатами достанем. Да и не рискнет фашист далеко от пехоты отрываться, остановится. Диспозицию понял?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

– Вот и добре. Я в расположении первого взвода буду, если что. Думаю, немец там сильнее всего бить станет, вдоль проселка. Самая прямая для него дорога там.

Он отвернулся, положил руки на бруствер, готовясь выбраться из окопа. И тогда Илья решился спросить:

– Товарищ старший лейтенант, а наша полковая артиллерия где? Полк где?

Ротный помедлил, обернулся. Улыбнулся кончиками губ.

– Артиллерия, говоришь? С артиллерией любой дурак танки остановит. А ты попробуй вот так, – одними «винтарями» и «ТТ» своим…

– Шуткуе командыр, – вздохнул Близнюк, когда старлей пропал в окопчиках второго взвода.

«Шуткуе». Ох, невеселые это были шутки.

Танки больше не шли колонной, веером начали расползаться по степи. И в пыльном облаке видны стали грузовики. Они сворачивали на обочину, останавливались, выпуская, словно горошины из стручка, серые фигурки солдат. Танков Илья насчитал сорок три, а пехоты… Кто ж их сочтет!

– Ну и силища прет! – восхищенно присвистнул Гаевский. – Разделают нашу роту под орех. Самое время отступить…

– Куда отступить?! – чуть не рванулся к нему в окоп Илья. – Приказ был, – здесь оборону держать!

– Да это я так, к слову… Здесь так здесь. Позиция хорошая.

– Дурныци кажэшь, сержант, – неодобрительно покачал головой Близнюк. И добавил ни к селу ни к городу: – А я Люби лыста вчора почав пысаты, та й нэ встыг…

Внизу бухнуло, у дула одного из танков распустилось белое облачко. И тут же что-то засвистело над головой, против воли заставляя подогнуться колени, толкая на дно окопа. Но рвануло далеко, по ту строну холма. И сразу стало стыдно за свой мгновенный испуг, и Илья дернулся вверх и вскочил бы во весь рост, самому себе доказать, что не боится он фашистов, но Близнюк уже подоспел, навалился на плечи, не пустил.

Видно, стрелять прицельно из движущегося танка, да еще вверх, у наводчиков не получалось, большей частью снаряды уходили за гребень холма. Но кое-какие ложились и рядом с позициями, и тогда комья земли сыпались на голову, больно били по спине…

А потом со стороны второго взвода кто-то истошно, по-звериному, завизжал. Тут же, перекрывая визг, заставляя замолкнуть, долетел голос ротного: «Рота!…гонь!» И Герка подхватил команду: «Огонь!», и Илья приподнялся-таки к брустверу, тоже закричал:

– Третий взвод! Огонь!

Пулемет справа, в первом отделении, ударил не дожидаясь его команды, и грохнула над ухом «мосинка» Близнюка… Рота вступила в бой.

Немецкая пехота, почти добежавшая до подножья холма, дрогнула, сбилась с шага. Начала ломать строй, скучиваясь под прикрытие танков. И залегла, зло огрызаясь частым автоматным огнем. Да куда там их «шмайсерам» до «трехлинейки»! Пехоту отсекли так быстро и легко, что Илья даже засмеялся тихонько от удовольствия.

Но первая волна танков ползла вверх по склону, и теперь они не казались маленькими и не страшными. Они ревели, лязгали траками, и земля начинала дрожать под их поступью. Орудия не стреляли: близко, зато пулеметы били, не замолкая, выкашивали и без того невысокую траву, перепахивали брустверы, не давали поднять голову. По крайней мере четыре машины шли на позиции третьего взвода. Они приближались так уверенно и неотвратимо, что ноги вдруг сделались ватными. И этой же ватой заложило уши, и совершенно ясно стало: не остановить, ну никак не остановить их…

– Ой, мамочка! Да раздавит же!

Крик прорвался сквозь вату, заставил оглянуться. Кто-то из бойцов – Илья не разглядел, кто именно, – выскочил из окопа, метнулся назад, к гребню холма.

– Стой, – заорал вдогонку Гаевский, – куда прешь, дурик!

Илья тоже хотел закричать, скомандовать, остановить – даже рот уже начал открывать. Не успел – боец споткнулся о пулеметную очередь. Упал, ткнувшись лицом в мягкую, вспаханную снарядами землю.

Ватное оцепенение прошло. Танки продолжали ползти, ну и что?! Подумаешь, танки! Володя Сулима, комотд-первый, уже кричал своему пулеметчику: «По смотровым щелям бей!», а Близнюк деловито вынимал из подсумка гранаты, приговаривал: «Та йдить вже сюды». Главное они сделали: пехота осталась лежать у подножья холма.

На правом фланге роты, где склон был совсем пологим и по нему, выгибаясь, змеился проселок, первый танк ворвался на позиции. Взревел, перемалывая гусеницами окопчики, начал поворачиваться…. и вдруг дернулся, налетев на хлопок из-под днища, застыл. Готов!

Во взводе Калитвинцева кто-то вскочил навстречу другому танку, попытался замахнуться… упал, пробитый очередью. Но гранату его подхватили и докинули-таки! Второй! Получайте, гады!

Ротный не ошибся. Немцы отступили, оставив один танк на позициях оборонявшихся, а второй, покалеченный, но не обездвиженный, поспешил выйти из боя. Командир колонны понял, что артиллерии у защитников высотки нет, а терять бронетехнику за здорово живешь в его планы не входило.

Танки выстроились у подножья холма. Методично, словно на полигоне, не опасаясь ответного огня, принялись расстреливать линию обороны осколочными. И ничего нельзя было с этим поделать, лишь сжаться в комочек на дне окопа, ждать новой атаки. Надо было просто пережить артобстрел. Только слабой защитой оказались окопчики в полроста. Эх, была бы пушка…

И тут Илья понял: пушка есть! Немецкий танк стоит в двух сотнях шагов. Ходовая часть разворочена, но башня-то целая! И люк раскрыт – у экипажа нервы не выдержали, когда Геркины бойцы начали в упор лупить по смотровым щелям, уйти пытались.

Он закричал, не высовываясь из окопа:

– Сержант Гаевский! С танковой пушкой разобраться сумеете?!

Комотд ответил не сразу. Илья испугался было – убит?! – но тут же услышал:

– Попробую!

– Тогда по команде – за мной, к танку! Один, два – вперед!

Видно, не только Букину мысль о пушке пришла в голову. Едва вскочил, глядь: Герка с одним из бойцов уже на броне. Немцы рядом со своим танком не били, берегли, Калитвинцев без помех юркнул в люк, захлопнул. А пару минут спустя башня начала разворачиваться.

Первые два Геркиных снаряда легли мимо. Но третий припечатал прямиком в двигатель, и хвост черного дыма пополз над стоящими в ряд танками. Есть!

После такого удачного выстрела Герке нужно было уходить немедленно, потому что торчащий посреди холма танк сразу же стал мишенью, и добрая половина орудий била теперь по нему. Но Калитвинцев не ушел. Успел выстрелить еще дважды. В танки больше не целил, понимал, что не успеет пристреляться, бил осколочными по степи, где залегла немецкая пехота. А потом оглушительно грохнуло, расплескивая пламенем, тяжелая танковая башня, словно спичечный коробок, отлетела метров на десять. От прямого попадания сдетонировал боезапас…

Еще через несколько минут немцы опять пошли в атаку. «Огонь! Огонь!» – закричал Илья и за себя, и за командира второго взвода. Но какими же редкими в этот раз были винтовочные щелчки! И, конечно, они не могли положить живую серую цепь, бегущую в поднимающейся за танками пыльной туче.

– Синельников! Синельников! – орал слева Гаевский. – Почему пулемет молчит?!

– Убило Синельникова!

– А с пулеметом что? Пулемет цел?! Да мать же вашу! Товарищ лейтенант, слышите, – первое отделение молчит. Неужто всех накрыло? Или в щели позабивались, как крысы? Я к ним, гляну, а?

– Я сам. Ты со своим пулеметом разберись.

– Лады!

В первом отделении Илья нашел одного живого. Боец Коваленко, пацан еще, восемнадцать весной исполнилось, лежал на дне окопчика, трясся какой-то мелкой, отвратительной дрожью.

– Боец, взять винтовку! Стрелять нужно!

Коваленко затравленно сжался, вытянул вперед левую руку. Гимнастерка на предплечье была разорвана, перемазана кровавой грязью.

– Товарищ лейтенант, так раненый я, раненый…

– Ты что?! Какая рана, это царапина! Вставай! Что у вас с пулеметом?

– Убило всех… кажись.

Он еще поскуливал, но уже поднимался. Букин ткнул ему в руки винтовку.

– Прикрой меня. Я к пулемету, посмотрю, что там…

И вдруг бруствер рядом с лицом начал вспухать, становиться на дыбы, обвалился сверху безмолвной черной стеной…

Коваленко продолжал скулить на дне окопчика, зажимая руками живот:

– Дяденька, не надо, пожалуйста, не надо… Я убитый уже, честно, убитый…

Скулил и смотрел вверх. Там, вверху, над развороченным бруствером, стоял немец с плоским, будто игрушечным, автоматом. Молодой, не намного старше, чем Коваленко, с тонкими губами и одутловатым лицом. Стоял, слушал, склонив голову набок. Понимал ли, о чем ему говорят?

Автомат в руках немца дернулся, и грудь Коваленко провалилась тремя маленькими дырочками. Скулеж оборвался на полуслове. И стало тихо. Где-то дальше, за линией обороны, за холмом, ревели танки, но вокруг было тихо, лишь время от времени – чужая, лающая речь и короткие выстрелы.

Немец повернул голову к Букину, повел автоматом. Ждать, когда тот вновь дернется, Илья не стал, закрыл глаза. В голову ударило, будто оглоблей. И все потухло.

Дворик утопал в майском кипении яблонь. Утопал в тяжелом, дурманящем, солоновато-сладком аромате. Страшном аромате крови и смерти. И мама сидела на лавочке у порога, смотрела остановившимися, невидящими глазами. И рядом сидела Лариска, почему-то маленькая, десятилетняя, баюкала куклу, приговаривала: «Тише, тише, не плачь. А то немец услышит, придет…»

Немец уже был здесь, слышал. Молодой, с одутловатым лицом, кривил тонкие губы, вел стволом автомата. И проваливалась маленькой дырочкой тряпичная грудь куклы, а потом…

Илья открыл глаза. Поднимать веки было тяжело, они словно стали свинцовыми, занемели, но он сделал это. И голову повернул к развороченному брустверу, стряхнул придавившую спину землю.

Почему-то все начиналось сначала. Танки ревели, взбираясь на склон, серая живая цепь бежала следом в пыли – немцы шли в атаку. Но ведь они уже были здесь – или это только привиделось?

Раздумывать не оставалось ни времени, ни сил. Илья отхаркнул соленый скользкий сгусток, захрипел:

– Взвод, огонь! Рота, огонь!

Тишина. Ни выстрела в ответ. Илья приподнялся над бруствером, обвел взглядом позиции своего взвода, потом второго, первого. Только перепаханная снарядами, утрамбованная гусеницами, напитанная кровью земля. Не привиделось, значит. Роты больше нет, все убиты. Все! И некому больше защитить… Одутловатый немец кривил тонкие губы, плоский автоматик в его руках неспешно расплевывал смерть… Ну нет, так не будет!

Илья обернулся к лежащему на дне окопа расстрелянному Коваленко. Наклонился, принялся трясти за плечо.

– Вставай, боец, вставай! Вставай скорее! Близко они, совсем близко!

Он тряс, тряс, тряс, будто пытался вытрясти смерть из застывающих членов, отогнать ее хоть на час, хоть на одну атаку.

– Вставай, боец, вставай! Идут они, и остановить их, кроме нас, некому!

Тряс, тряс, тряс – и смерть не смогла устоять. Запекшиеся кровавой пеной губы дрогнули, шевельнулись веки на закатившихся глазах.

– Товарищ лейтенант… я же убитый…

– Нельзя, нельзя быть убитым сейчас, Коваленко! Кто тогда Родину защищать будет?

И боец подчинился. Начал вставать, взял плохо гнущимися пальцами винтовку. А Илья перевалился через бруствер, пополз к следующему окопчику, где сидел, прислонившись к стенке, посеченный осколками Володя Сулима. И снова тряс, уговаривал: «Вставай, сержант, вставай!» Потом полз дальше, к следующему, к следующему…

Позиции оживали. Наверное, это было чудо. Илья не знал. Даже не думал о таком, некогда было думать. Рота вела бой – это главное. Строчил из пулемета по фашисткой нечисти безногий Синельников, вновь командовал своим отделением Гаевский, дополз-таки до танка обвязавшийся гранатами Близнюк…

Серая цепь дрогнула, попятилась, побежала назад. И вслед за ней начали отходить танки. Снова выстраивались в линию, молотили осколочными, перемешивая с землей защитников высотки. И снова Илье приходилось ползти от окопа к окопу, трясти за одеревеневшие плечи, кричать в неслышащие уши: «Вставай, боец, вставай! Нельзя нам пока мертвыми быть! Еще одну атаку отбить нужно».

И снова.

И снова.

И снова.

Остановила Илью тишина. Алое, испачканное в крови солнце опускалось к горизонту. Бой закончился. Колонна танков и мотопехоты пылила по проселку, уходила к холмам на горизонте. Немцы отступали, потеряв в этом странном бою восемь машин и полторы сотни солдат. Они отступали не насовсем, на время. Их командир сейчас вызывал авиацию, чтоб когда бомбы перепашут степь, начать все заново. Но день для них был потерян.

Немцы отступали, так и не поняв, почему не могут взять ту, ничем не примечательную, безымянную высотку. Они побывали на ее вершине много раз за сегодня, но после каждой атаки, после каждой их победы, высотка вновь оказывалась впереди. Они не испугались, они были слишком сильны, чтобы пугаться. Они успели привыкнуть к легким победам, вкусу чужой крови и к собственной безнаказанности. Их время бояться еще не пришло. Они просто не понимали, что за секретное оружие русских встало у них на пути, а разбираться времени не было. Значит, пусть поработают «юнкерсы».

Веселые искорки прыгали на догорающих поленьях.

– Ленка, у тебя суп, наверное, готов давно! – не выдержал Димка.

– Ой! – девушка вскочила, схватила черпак, сунула в котелок. – Точно, готов! Тарелки подставляйте. – Посмотрела на незнакомца. – Поужинаете с нами?

– Нет, спасибо, ребята. Пора мне. – Поднялся.

– Так что, кто-то из тех, кто высотку оборонял, выжил? – поспешил уточнить Анатолий. – Откуда подробности известны?

– Нет, конечно. В живых здесь никого не осталось.

– Тогда, не обижайся, дядя, но твоя история – это сказка. А что здесь на самом-то деле случилось?

– На самом деле? Прорвавшаяся колонна немецких танков и мотопехоты вышла к станции на десять часов позже, чем ожидалось. А стрелковый полк, который выдвинули им навстречу и который должен был их задержать, немецкая авиация уничтожила еще накануне вечером. Больше ничего неизвестно.

– Да? Ну я поищу информацию, посмотрю в Интернете. А те десять часов, о которых ты говоришь, все равно русским не помогли. И реку немцы форсировали, и еще о-го-го куда дошли.

– Русским… – криво усмехнулся незнакомец. – А вы сами какие?

– Мы? – неожиданно для себя смутился Анатолий. – Да разные. Я хохол, Ленка – наполовину гречанка, Лера, так сказать, из колена Моисеева. Вот Димка у нас точно русский. Да неважно это! По-любому сказку ты рассказал, а не быль.

– Легенда о бессмертном Неизвестном Солдате, – поддакнула Лера. – Прикольно, я такую не слышала.

– А ты ее запиши, – тут же посоветовал Анатолий. – Тебе все равно на будущий год курсовую по народному фольклору писать. – И окликнул уходящего незнакомца: – Эй, дядя, подожди! Ты так и не представился. На кого ссылаться-то, если легенду твою запишем?

Незнакомец оглянулся было, но так и не ответил. Шагнул в темноту, только кубик на петлице блеснул маленькой искоркой…

Ирина Плотникова

Огненное крещение

Как всякий сознательный комсомолец, Пашка Быков считал себя атеистом. Не то чтобы готов был под пение «Интернационала» идти снимать церковные кресты или разоблачать на сельском сходе попа, отца Николая. В эту церковь ходила бабка и молилась за его, Пашкино, здравие. И за помин души усопших Пашкиных родителей. Родителей Пашка помнил плохо, они умерли в самом начале коллективизации. Он слушал бабкины молитвы с привычным почтением, но особой скорби не испытывал. В том, что Советская власть никого не бросит, в свои шестнадцать лет Пашка был уверен твердо.

Отца же Николая все знали как человека кроткого и незлобивого. С его тихого благословения бабы подкармливали двух спецпоселенцев, сосланных сюда в 32-м. Спецпоселенцы отбывали по политической, и маленький Пашка смотрел на них с опасливым недоверием, словно они могли заразить его какой-то дурной хворью. Но потом ссыльных куда-то перевели, а спустя пару лет уполномоченный из города забрал попа. С тех пор церковь стояла пустая. Комсомольская ячейка уже не раз постановляла переделать ее под клуб, но до войны не управились за недосугом. А может, просто стыдно было стариков, которые хоть и верили в новую жизнь, но на ветшающую церковь смотрели влажными глазами. Пашке, во всяком случае, было стыдно.

В отсутствии попа бороться с мракобесием стало скучно. Поэтому, когда Кимка Вострецов предложил разоблачить суеверия вокруг Неволиного скита, все с радостью согласились. Согласился и Пашка, хотя, по правде сказать, когда он слышал эту историю, за воротом начинали копошиться нехорошие мурашки.

Это было при каком-то из царей лет двести назад. При ком точно, никто не знал. Но Вострецов, прочитавший кучу книг, говорил, что, должно быть, при Петре. Потому что этот царь, прорубая окно в Европу, не только угнетал народ, но и сурово наказывал староверов. Спасаясь от грозного царя, раскольники прятались по скитам и сжигали себя заживо.

В ту пору в лесном скиту обитал неистовый раскольничий поп Антипа. И задумал Антипа неволей заставить крестьянских детей принять огненное крещение. Благо те по малолетству не понимали ничего, да и сопротивляться не могли. Узнав о приближении царских солдат, Антипа затворился с детьми в скиту, облив его лампадным маслом с четырех углов, и начал петь божественное. А потом поджег масло сальной свечой. Вначале занялось жарко, но испуганные дети не хотели «спасаться» и стали плакать. И тогда сотворилось чудо – огонь погас. Как ни силился поп зажечь его вновь, скит не желал гореть. Свеча охотно загоралась, но когда он подносил ее к промасленной соломе, тут же гасла. А потом снаружи вышибли дверь, и дети, надышавшись дыму, с криками рванулись прочь. А перед Антипой предстал кто-то суровый и беспощадный. Бабка говорила, что сам Господь Бог, но Пашке всегда было странно, с чего это Бог пришел к скиту, переодевшись в крестьянскую одежду. Богу положено на облаке сидеть! А тот, кто заступил Антипе дорогу, был в сермяжном кафтане и лаптях. Он посмотрел на раскольника страшными глазами и проклял безумного старца.

И с тех пор пошла у Антипы совсем другая жизнь. Ему перестал служить огонь. Ни тебе пищи приготовить, ни лучину во тьме зажечь. Очень скоро поп одичал и стал есть все сырьем. А куда деваться: люди от Антипы отвернулись и после чуда в скиту все как один приняли никонианство. Чтобы прокормиться, Антипа начал душегубствовать, а награбленное прятал в своем темном логове. Царские люди ловили разбойника Антипа Неволю, но все не могли найти про€клятый скит. Говорили, что там Антип и умер на груде чужого окровавленного добра. Но дух его всякий раз являлся тому, кто хотел поселиться в Неволином скиту. А там и не селился никто, хотя скит сохранялся на удивление долго. И Кимка сказал, что знает к нему верную дорогу.

Кимка был человек серьезный и собирался на рабфак. И колхозная партячейка наверняка дала бы ему рекомендацию на учебу. Потому что Ким Вострецов был активист. Иногда его посещали идеи вовсе неосуществимые, как в 38-м, когда писали ультиматум международному империализму. Эту идею ребята оставили только по той причине, что непонятно было, кому этот ультиматум вручать. Кимка уверял, что нет никого зловреднее Чемберлена. Но с ним заспорили, что, может, Гитлер еще хуже, и письмо осталось недописанным.

Вообще-то с Кимкой было интересно. И затею с Неволиным скитом поддержали всей ячейкой, но утром, когда пришла пора выступать в поход, оказалось, что явились только Пашка Быков, маленький Шурка Борисов и сам Вострецов. Шурку Ким отправил обратно, заявив, что пионерам в такое дело рановато. И Пашка подумал, что Шурик встретил его решение с облегчением – очень уж радостно он их провожал. Ким с Пашкой пошли вдвоем, оглядываясь, чтобы не увидели старшие, – за околицу уже выгоняли колхозное стадо. Шли украдкой, прячась в тени заборов и втайне надеясь, что остановят и вернут.

До скита оказалось целых два дня пути, или Кимка отчаянно путал дорогу. Пашка, во всяком случае, ни за что не нашел бы ее снова. Ночевать пришлось среди округлых гранитных лбов, которые какая-то неведомая сила скатила к самому берегу студеного и очень чистого озера. Гранит, нагретый за день солнцем, источал тепло. Над водой звенели толкунцы. Ким пек в костре картошку, а Пашка думал, сколько трудодней у него пропадет из-за этого похода. А у бабки снова ноют ноги, но она все же пойдет в поле. Киму хорошо, у него трое взрослых сестер. И отец – председатель сельсовета.

Но с мракобесием надо было бороться, впрочем, как это делать, оба представляли смутно. Пока решено просто дойти и посмотреть.

Камни за ночь остыли. Пашка продрог и утром шагал за Кимом в мрачном настроении. Затея представлялась ему все более зряшной. Донимали комары, налетевшие с близкого болота. Хорошо, что Кимкина «верная дорога» пролегала не там. Трясину обступал мертвый лес, высохший торф хрустел под ногами. Кимка сказал, что уже совсем близко, и еще полдня плутал краем болот, силясь найти заповедное место. Под конец Пашке стало уже совсем тошно и безразлично.

И тут они услышали колокол. Один гулкий звук далеко разнесся над лесом. Пашка и Ким стояли на гряде и слушали, а он все гудел – низко и таинственно.

Колокола€ в селе поснимали еще в начале тридцатых, Пашка их и не помнил. Но здесь, посреди глухомани, колокол звучал так, словно новое время не имело к нему никакого отношения, словно сам он и был временем. И при этих звуках совсем не хотелось считать историю Неволиного скита пустым суеверием.

Ким не предложил повернуть обратно, но говорить стал значительно тише.

– Это там, – сказал он, указывая куда-то на север. – Надо идти.

Но в голосе активиста не было привычной убежденности.

Пашка не стал спорить: надо так надо.

Как ни странно, они его все же нашли.

Гряда почти упиралась в этот скит, точнее в то, что от него осталось. А осталось на удивление много. Черный осклизлый сруб был почти цел. Уцелела и крыша. А вот раскольничьего креста нигде не было видно. И колокола тоже не было. Пашка хотел спросить, откуда же звонило, но не решился. Сумежное было место, не принадлежавшее здешнему миру. Даже сороки-стрекотухи, шебутившиеся над головами всю дорогу, куда-то исчезли.

– Пойдем? – предложил Ким. Белые волосы липли к его вспотевшему лбу, и губы были тоже подозрительно белые.

Пашка молча кивнул.

Тяжелая дверь, набухшая сыростью, отворилась без скрипа. От порога вниз спускались три ступеньки, три обомшелые трухлявые колоды. Пашка поскользнулся на верхней и вкатился внутрь. Гулко бухнула дверь, закрываясь – Ким с перепугу не удержал. И Пашка остался один в темноте.

– Быков… – жалобно раздалось из-за двери. – Быков, ты живой?

Пашка пощупал ушибленный зад и сказал, что вроде живой.

– И чего там? – Ким спрашивал уже бодрее.

– А черт его знает!

В кармане бережно сохранялась коробка особых спичек, оставленных Кимке в подарок заезжим геологом. Эти спички не сырели и не гасли даже в дождь. Еще перед походом Вострецов поделил спички поровну, утверждая, что этот символ прогресса развеет тьму мракобесия. Пашка нашарил раздавленную коробку и почувствовал себя лучше. Никто не нападал на него из темноты. Да и сама темнота оказалась не такой уж непроницаемой. В дальнем углу крыша прохудилась, пропуская одинокий лучик света. В этом луче проступали стены, покрытые толстым слоем сырого мха. И пахло как в погребе.

Пашка чиркнул спичкой, чтобы добавить света. А вернее, ему очень хотелось со всем этим покончить и уйти отсюда победителем. Но спичка не зажглась. Не зажглась и вторая. И третья тоже.

– Брехло твой геолог, – недовольно сказал Пашка. – Отсырели, черти! Не горят.

Вострецов, всегда горой стоявший за прогресс, распахнул дверь и возник на пороге:

– Как не горят? Должны гореть.

– Должны, да не обязаны.

При дневном свете стало видно, что никаких скелетов и гор награбленного добра в помещении нет. Вообще ничего нет, кроме мха, грибов и грязи. Пашка брезгливо отер о штаны руки, испачканные плесенью.

– Вот и конец легенде! – радостно возгласил Ким.

Пашка подумал, что и вправду конец. Тревожило лишь одно: спички все же гореть не хотели…

Никогда Пашка Быков не думал, что судьба догадает снова вернуться в Неволин скит. Много чего он не думал. Но 22 июня 41-го года началась война, заставив забыть и увлекательные затеи комсомольской ячейки, и мечты о курсах трактористов.

Северо-Западный фронт откатился почти до самого Ленинграда, и в село вошли фашисты. Стояли недолго: повесили коммунистов, установили свои порядки, сельсовет объявили комендатурой, назначили полицаев и ушли дальше – туда, где наши войска ценой огромных потерь все же остановили их продвижение к городу Ленина.

Обо всем этом в селе узнавали стороной. Немецкие порядки были строгими, газет и радио никаких. Радиоприемник был до войны у Кимки Вострецова, но он еще в начале лета уехал в Москву, и сейчас наверняка уже был на фронте. А у Пашки все было почти как раньше, только гораздо хуже. Бабка болела, он ходил на работу один. Школу немцы закрыли, а колхоз не тронули, только весь урожай теперь забирали они – «во имя Великой Германии». Пашке было противно работать на врага. Но все работали, умирать никому не хотелось.

Немецкая управа распространяла листовки. Там говорилось: кто хочет спасти свою жизнь, свою семью и свою родину, должен способствовать тому, чтобы немцы во время весеннего наступления были настолько сильны, чтобы уничтожить несколько большевистских армий. Тогда осенью Сталин будет побежден, и наступит мир. Германия снабдит тогда население всевозможными товарами, хорошим продовольствием и одеждой, так как ей не нужна уже будет военная промышленность. Пашка не знал, были ли в селе дураки, которые верили этому. Но всякий раз, когда он порывался взбунтоваться и не идти на работу, бабка начинала плакать.

Война не окончилась, вопреки уверениям оккупантов, ни в 41-м, ни весной 42-го. Наоборот, наши нанесли Гитлеру поражение под Москвой и двигались на запад. Об этом Пашка судил по очередным листовкам, расползающимся из комендатуры: «…большевики в этих очищенных немцами областях в первую очередь занялись крестьянами. Комиссары обыскивают отдельные крестьянские дворы и устанавливают, произведена ли и подготовлена ли весенняя обработка земли. Крестьян, относительно которых установлено, что они не имели никакого намерения засеять весной поле, немедленно ликвидируют, их жен и старших детей принудительно отправляют на Урал, стариков и малых детей уничтожают выстрелом в затылок, истребляя таким образом семью».

Все это, конечно, была подлая брехня. Просто дела на фронте у немцев были не так хороши, как им хотелось бы. Потом поползли слухи, что наши отступают к Волге. Пашка читал листовки, выискивая потаенный смысл, приходил в ярость и мечтал, чтобы комендатура сгорела вместе со всеми фашистскими бумажками, листовками и планами. И его желание сбылось…

Здание бывшего сельсовета занималось в ночи дымно и неохотно. Сельчане угрюмо стояли вокруг, и никто не пытался тушить, несмотря на все угрозы полицая – бывшего счетовода Корнеева. Корнеев мотался между людьми, совал под нос бабам карабин и матерился, пока его не стукнули по голове.

А утром из района приехали немцы на двух машинах и начали расправу. В легковой с откидным верхом прибыли толстый, надутый офицер и тощий с желтушным лицом гауптман, с грехом пополам говорящий по-русски. Собрали всех деревенских, даже Пашкину бабку стащили с печи, хотя она уже почти не ходила. Толстый встал в своей машине и что-то гневно пролаял. Желтушный услужливо пояснил:

– Херр майор говориль, что фи все есть бандит и партизан. Немецкое командование будет наказывать бандитизм. Зольдатн сейчас искать керосин!

«Чего захотели, – хмыкнул Пашка про себя. – Керосин! А вы его завозили?» Едва ли в селе был хоть один дом, где помнили его запах. А если и был, неужто поджигатель такой дурак, чтобы нести бутылку обратно?

Перерывали дома€ пару часов, вынося все ценное. В это время люди парились на солнцепеке у сожженной комендатуры. Пашка думал, что они станут делать, если никого не найдут. Вместе с тем грабеж тревожил – уж больно много добра немцы стаскивали к машинам. Бригадирша Кузьминична даже решилась выступить:

– Эй, ты, скажи своему херу майору, чтобы добро не трогали. У меня малых трое – куда я с ними зимой, если все из избы повынесли?

Офицер вновь что-то рявкнул, а желтушный перевел:

– Фи сказать, кто поджигаль, и тогда дойче зольдатн накажет виновных и уйдет. Если нет – накажет всех.

Но никто не горел желанием сдать поджигателя. Вернее сказать, никто его и не знал. У Пашки были подозрения относительно пионеров из отряда Шурки Борисова, но он ими ни с кем не делился.

Основательно очистив дома, солдаты с гоготом начали кидать внутрь окурки и горящие клочки бумаги. В толпе кто-то жалобно вскрикнул, когда занялась ближняя изба. По знаку майора крестьян стали сгонять к коровнику, пустовавшему с прошлой осени. «Что они сделать хотят?» – подумал Пашка. По счастью, узнать не привелось.

Этот человек появился словно из ниоткуда, прошел сквозь охрану и спокойно направился к начальству. Пашка его никогда не видел: худощавый мужик в линялой рубахе, солдатских штанах и порыжелых сапогах. Короткая чернявая бородка подстрижена не по-здешнему угловато. Он шел не очень быстро, но немцы почему-то не остановили незнакомца, хотя времени для этого было предостаточно. Мужик медленно оглядел майора и что-то коротко сказал по-немецки. Потом повторил по-русски, глядя на полицая, потиравшего шишку на темени:

– Оставьте людей, и я отведу вас в Неволин скит, где спрятаны сокровища старца Антипы.

Немцы загалдели, как гуси. Толстый резко гавкнул толмачу. Тот перевел, хотя незнакомец не нуждался в переводчике:

– Ваш старец Антипа – есть вымысел. Сокровища нет.

Незнакомец пожал плечами и ответил в тон:

– Старец Антипа – не есть вымысел. Клад состоит из шести сотен ефимков, по петровским временам это были солидные деньги. Не считая… гм… материальных ценностей.

– Откуда ты зналь?

Неопределенный кивок:

– Видел.

Он врал, этот незнакомец, врал невозмутимо и уверенно, но немцы все равно не верили. Пашке очень не хотелось, чтобы они сгоняли людей в сарай. И в то же время было очень страшно – как никогда еще в жизни.

– Это правда! Я тоже видел, – голос с перепугу сломался и дал петуха. – До войны…

Его вытащили из толпы и поставили рядом с незнакомым мужиком. Мужик глянул ободряюще.

– Фи обманывать дойче командование, – впрочем, в лице желтушного гауптмана читалось желание, чтобы его переубедили. – Если клад есть, почему не забраль?

Пашка был не горазд врать, все его способности ушли на то, чтобы выкрикнуть несколько слов. Незнакомец пришел к нему на помощь. Он сощурился, в глазах парню почудилась усмешка:

– Кто же по своей воле лихо в дом позовет? Проклят клад-то. Впрочем, доблестная немецкая армия ничего не боится, верно?

Как говорили ребята в деревне, майора «брали на слабо». Но он этого не понимал. Он тявкнул пару слов, махнув в сторону машины.

– Херр официр сказаль: фи показать место, – радостно провозгласил желтушный.

Чернявый мужик снова пожал плечами:

– Вы отпускаете людей, и тогда я, так и быть, «показать место». В противном случае… – он развел руками.

Переводчик не стал дожидаться реакции своего начальства. Он доверительно произнес:

– Ты сопротивляться – тебя расстрелять. А место показывать он, – и ткнул в Пашку.

Пашка даже язык проглотил от ужаса, только помотал головой.

– А он не согласен! – почти весело сказал мужик, и в глазах блеснули озорные искры. Теперь Пашка вдруг заметил, что глаза у него жаркие – хоть костер поджигай. И синие, как васильки. И он совсем не боится ни этого надутого майора, ни угроз переводчика. Ни всей немецкой армии. «Партизан!» – подумал Пашка. Он слыхал, что партизаны – отчаянные герои. Но смерти боятся все. Или нет?

Казалось, незнакомцу было все равно, примут ли немцы его условия. Должно быть, потому они и согласились. Деревенских распустили по домам, запретив, впрочем, трогать конфискованное добро «до возвращения немецкой армии». И вся немецкая армия в лице двух десятков солдат, дородного майора и желтушного переводчика двинула в лес за сокровищами старца Антипы. Машины пришлось оставить: Пашка и чужак в один голос сказали, что транспорт не пройдет. А незнакомец добавил, что понадобятся все свободные руки: золото – штука тяжелая.

Впрочем, руки им все равно связали. Немцев было много, но безоружного худощавого мужика они опасались. И едва ли понимали, что их тревожит. Пашка тоже не понимал. Когда углубились в лес, фрицев он перестал бояться. Они были такие… как с карикатуры Кукрыниксов: тощий немец и толстый немец. Жадные и глупые. Может, и не очень глупые. Когда незнакомец доведет до скита, их с Пашкой, конечно, убьют. Но это почему-то не пугало. Страшно было там, в селе, среди толпы людей. А здесь был этот мужик, который совершенно спокоен. И Пашка тоже спокоен. Но мужика робел. Он был… непонятный, вот! Шагал беззаботно, крутил головой по сторонам и улыбался солнцу. Пашка шел рядом и думал: куда он их ведет? А потом понял, что идут они вовсе не той дорогой. И встревожился.

Мужик заметил. Он снова лукаво сощурился и спросил шепотом:

– Эй, малой, ты сам-то дорогу помнишь?

Назвать Пашку Быкова «малым» давно ни у кого не поворачивался язык, но он не стал спорить, сам чувствовал, как беспомощно по-детски надуваются губы.

– Ясно. Не помнишь. Звать как?

– Па-павел.

– А-а! Хорошо, что Павел.

Пашка не решился спросить, что же тут хорошего. Он вообще редко полное имя говорил, а тут вдруг захотелось вот. Мужик снова ободряюще улыбнулся:

– А меня… дядей Матвеем можешь звать.

Тут на них налетел переводчик, ругаясь по-немецки, и даже стукнул Пашку по загривку:

– Не разговаривать! Русише швайн!

– Все в порядке, – вступился Матвей. – Мы больше не будем.

Но позже, когда они дошли до болота, Пашка все же решился сказать:

– Дядя Матвей, что дальше-то будет? Там ведь… – он не посмел добавить, гауптман по-нашему понимал.

– Так надо, Паша, – мужик стал серьезен. – Это каратели, понимаешь? Им безразлично, кто виноват. Нельзя их было в деревне оставлять.

Пашка и сам понял, что нельзя. А еще он понял, что каратели собирались сделать с тем сараем… как старец Антипа. А только ведь чудес не бывает!

Дошли до топей, и дядька Матвей повел их краем болота, только не западным, как помнилось Пашке, а восточным. Вожатый заманивал их в лес, все дальше, чтобы дороги назад не нашли. А Пашка шел следом и думал, что он еще живет, пока они тут идут и комаров собой кормят. И еще – что до восемнадцати он, пожалуй, не доживет. Вот, родился, жил сколько-то лет – а для чего? Чтобы озверелые фрицы его в этом лесу кончили? Глупо-то как! Сказать, людей спас, а это неправда будет. Деревню спас дядька Матвей, у Пашки бы духу не хватило. И ума.

Странный человек был дядька Матвей. Говорил вроде и по-нашему, а временами в речи проскальзывало что-то такое… городское, что ли? И про Антипу все знает, про ефимки какие-то. Пашка вспомнил, как в газете писали в июне 41-го об ученых, которые в далеком Узбекистане раскапывали могилу Тамерлана.

– Дядя Матвей, вы этот… как его – археолог?

Мужик улыбнулся, хорошая у него улыбка была:

– Ну, можно сказать и так. «Архео» точно, – потом посуровел. – Ты вот что, Павел… в скиту возле меня держись. Пулю остановить никто не в силах, а с остальным справимся как-нибудь.

Чего-то он собирался сделать там, в скиту. Если бы еще Пашка знал, что именно, может, он и помочь сумеет. Но ведь не поговоришь. Археолог велел рядом держаться, так Пашка и сам бы от него не отошел. К немцам, что ли? Больно надо!

По лесу дядька Матвей их долго водил. Да все так, чтобы у немцев подозрения не было, что их кружат, только у Пашки, потому что он в тех местах бывал. Но к исходу третьего дня снова, как тогда в 40-м, глухо ударил колокол. Неволин скит объявлял себя пришельцам.

Парило весь день нещадно, а когда проводник вывел их на памятную гряду, вдруг резко дохнуло холодом, сдувая комаров с потных лиц. И с юга наползла тяжелая синяя туча. В лесу враз смерклось, но там все же было уютнее, чем в таинственном скиту, который был уже в двух шагах… в одном… вот!.. Туча издала пока еще сдержанное ворчание.

В сумрачном свете предгрозового неба скит показался Пашке еще более черным и страшным. Волглый мох укрывал прогнившие стены. Избушка гляделась совсем маленькой, задняя стена терялась в зарослях, но Пашка помнил, какое большое помещение внутри. Вот. Пришли, значит.

– Заходите, – радушно пригласил немцев археолог. Но глаза светились недобро.

Фашисты влезли в дом, как один, никто снаружи не остался – всем хотелось ефимков. Хлопнула, закрываясь, дверь. И как-то так оказалось, что немцы все в глубине, а Пашка с таинственным вожатым – возле самого входа.

Майор пощелкал фонариком – света не было, заворчал. Потом все обернулись к ним.

– Сокровища нет. Что ты хотель нам сказаль? – с угрозой спросил желчный переводчик.

Дядька Матвей как-то задумчиво смотрел на свои руки. Красивое лицо было спокойным… и страшным. И вдруг по веревке побежал резвый огонек. Матвей стряхнул враз отгоревшие путы и одним движением засунул Пашку себе за спину.

– Я хотел сказать, – медленно произнес он. – …что не заслуживает жизни тот, кто хотел сжечь невинных людей. Не для того вам был дан огонь!

В тот же миг все стены вспыхнули мощно и жарко. Немцы взвыли и кинулись к двери, беспорядочно стреляя. Пашка видел, как пули попали Матвею в грудь, и дернулся подхватить. Но дядька Матвей стоял твердо, а из глаз било беспощадное синее пламя.

Огонь ревел, глотая все звуки – черный и багровый, напоенный яростью и гневом. Снаружи в крышу лупили лиловые вилообразные молнии, про– низывали ее, двоились, троились, рассыпались светящейся сетью и упирались в тлеющий пол. Пойманные ими корчились и падали, а потом их глотало неумолимое пламя. До ступенек не добежал никто.

А Пашка вдруг понял, что смотрит, как со стороны, что его совсем не жалит неистовый огонь, пожирающий скит. Но тут начали рушиться стропила, и что-то больно ударило по голове…

Оклемался Павел к началу зимы. Ожогов на нем не было, а вот контузия оказалась сильная. Лежал он не в своей избе, а у Кузьминичны. Бабка умерла в сентябре. За Пашкой ходила старшая бригадиршина дочь. Она и рассказала парню, как нашла его у околицы с обвязанной головой – неделю спустя после того, как каратели двинулись в Неволин скит. Все думали, что Пашка сам добрался в беспамятстве до села, но он точно знал, что не смог бы этого сделать даже в трезвом уме. Как не смог бы выбраться из горящего скита. Дядьку же Матвея никто больше не видел.

Почти два года Пашка Быков провел в партизанах. А в 44-м, когда пришли наши, вступил в строевую часть. Но вот что странно. После памятных событий в Неволином скиту Пашку перестал жечь огонь. Спички зажигались исправно, один раз даже бикфордов шнур поджег в проливной дождь, когда рвали немецкий эшелон. А вот обжечься – ну ни в какую! Проверяли даже: огонек коптилки уклонялся от Пашкиной протянутой руки. Вначале гадали, а потом Павел обмолвился, как принял огненное крещение в Неволином скиту. Партизаны поудивлялись, недоверчиво качая головами. Комиссар недобро произнес:

– Ты что же, Быков, хочешь нас убедить, что тебе Бог помогал? А ты, смотрю, парень с гнильцой!

Но командир сказал, посасывая самокрутку, что того дядьку Матвея он бы сам принял в отряд.

А вообще-то всем было не до Пашкиных странностей – узнали и забыли. Чудес-то не бывает!

В апреле 1945-го в Берлине горело много и жарко. Горело даже то, что по всему не способно гореть. И сквозь этот огонь наши прорывались к рейхстагу, потому что нужно было во что бы то ни стало закончить эту войну.

Пашка Быков залег за разрушенными фигурами маленького фонтана. Впереди, в одном из окон, оказался на редкость зловредный пулемет, простреливавший все подходы насквозь. Били из окна третьего этажа почти целого и некогда нарядного дома, стоявшего в конце маленькой площади. Здания вокруг теснились плотно, если кинуть гранату с балкона дома, что по левую руку от Павла – пожалуй, как раз попадешь. Но дом уже основательно горел.

– Быков! – позвал комбат. – Ты ж у нас вроде заклятый. Сходи.

Пашка молча пожал плечами. Может, на то ему и нужен был дар дядьки Матвея, чтобы пятнадцать бойцов смогли пережить эти последние дни войны? Свою гранату он уже израсходовал, у ребят нашлось только две. Значит, кидать надо было наверняка.

В доме не то чтобы всерьез полыхало, а было скорее дымно. Сквозь смрадную завесу Пашка подобрался к балкону, благо дверь вынесло близким разрывом, вышел на него и одну за другой точно швырнул гранаты. Пулемет захлебнулся, но в одном из окон этажом ниже застрекотал автомат. Пули цвикнули вокруг, разбивая гипсовые балясины. Пашка поспешно отступил в комнаты, матюгнувшись про себя, и стал раздумывать, что делать дальше. Гранат больше не было.

Внезапно, сквозь треск огня и выстрелов, ему послышалось тихое скуление. Как скулит щенок, потерявший мамкину титьку. Пашка пошел на звук и на кухне под покореженной раковиной нашел мальца лет пяти. Водопроводную трубу побило осколками, она истекала последними каплями воды. Должно быть, пацану казалось, что это самое безопасное место в доме. Пашка так не думал.

Он закинул автомат за спину и поднял малыша. Можно, конечно, подождать здесь. На улице стреляют, а огонь не причинит им вреда. То есть Пашке. Что, если чудо дядьки Матвея не защитит незнакомого пацана? И потом, когда начнет рушиться крыша… спасибо, это мы уже проходили!

Пашка прижал мальца поудобнее и вышел на улицу. Теперь вот туда, за угол, до которого полных тридцать шагов.

Вначале пришла мысль: вспомнит ли малой этот день, когда его спас из огня советский солдат. У которого, может, его же батька едва не сжег родную деревню. Потом перед глазами встал дядька Матвей: «Пулю остановить никто не в силах!» И добавил, чего Пашка от него не слышал въяве: «Это так, малыш. Жить и умирать стоит только ради жизни!» А потом мыслей не стало совсем. Потому что пули все били и нужно было просто идти… дойти туда, где они уже не смогут достать маленького немца, который ни в чем не виноват…

Это не с него лепили солдата в Трептов-парке.

Пашка Быков, рядовой, один из миллиона советских солдат, навсегда оставшихся в Европе. Он лежит под черным камнем, а на этом камне лежат живые цветы, потому что, в самом деле, ничто не забыто. Он лежит и не знает, как меняется мир вокруг него. Он лежит, навеки двадцатилетний, и время не властно над ним, потому что сам он стал этим временем.

И над его могилой, вопреки всем изменениям границ и политических систем, все-таки горит Вечный Огонь.

Юлия Рыженкова

Когда дочери берут меч

Бабочка порхала, выбирая, куда сесть. Желто-коричневые крылья мелькали так быстро, что сливались в воздушное облако. Бабочка раздумывала. Чуть было не приземлилась на куст шиповника, но в последнее мгновение передумала и снова взмыла в воздух. Потом резко спикировала к траве, зависла на пару секунд и снова взлетела. Солнце уже перешло зенит, но жара не начала спадать. Чуть заметный ветерок практически не ощущался, только слегка теребил траву, отчего поляна казалась зеленым морем. Бабочка пролетела над этим морем и, наконец, опустилась на черный рукав чуть ниже красно-белой нашивки со свастикой.

– Курт, она выбрала тебя! Тебе теперь придется на ней жениться! – загоготал эсэсовец и попробовал накрыть бабочку сложенной лодочкой ладонью. Не получилось: та взмахнула крыльями и через секунду была уже так высоко, что человек не мог ее достать.

– Дурак ты. И косорукий к тому же. Даже бабочку не можешь поймать. А что будет, если тебя на русский фронт пошлют? – скривился Курт.

– Да пошел ты! – обозлился Михаэль.

– Эй, парни! Хватит! Достали уже, – еще один в белой рубашке с короткими рукавами и черной фуражке со стилизованными буквами SS встал между ними. – Мы тут, кажется, не для дуэли собрались.

Остальные одобрительным гулом поддержали товарища. Все пятеро перевели взгляд на девушек напротив. Кое-какие оставшиеся тряпки, которые никому в голову не пришло бы назвать одеждой, прикрывали кости, обтянутые кожей. Их было около двадцати, и каждая старалась стать невидимкой, втягивая голову в плечи. Некоторые не только не шевелились, но даже почти не дышали. Лишь самые смелые изредка переступали грязными босыми ногами, не издавая при этом ни звука. Самой младшей было двенадцать, самой старшей двадцать. И у каждой были огромные, круглые от страха глаза. На белой, даже синюшней, коже они казались единственным цветным пятном: карие, голубые, зеленые…

– Да, мы пришли сюда повеселиться, а не ругаться, – хмыкнул пухлый и краснощекий эсэсовец. – И не знаю, как вы, а я собираюсь сделать то, зачем пришел.

Фаня закрыла глаза. Она с трудом, но понимала, о чем говорят немцы. Недаром в школьном аттестате у нее по немецкому языку стояло «отлично». Да и за годы войны практики хватало. Почувствовала, как справа начала икать маленькая Соня. Покрепче сжала ее руку. У Сони на глазах закололи родителей, а младшего брата разорвали овчарки. С тех пор девочка не плакала, а когда пугалась, икала.

Открыла глаза. Перед ней стояли пятеро фашистов в форме СС. Черные брюки со стрелкой, начищенные до зеркального блеска сапоги, белые хрустящие рубашки, черные фуражки. В щегольском пиджаке со свастикой только один. Курт. Девушка про себя застонала. Опять он. Молодой, красивый до умопомрачения. Сколько ему? Двадцать пять? Не больше. Как и остальным. Сложение Аполлона: тугие мускулы и ни капли жира. Светлые волосы, голубые глаза. Улыбающиеся. Наглые. Живые. Ненавистные.

Курт пялился на нее не отрываясь. Фаня разглядывала свои босые ноги, но краем глаза наблюдала за фашистом. Вот он снял пиджак и аккуратно положил его на траву. Вот сделал шаг. К ней.

– Файна, пойдем, – Курт называл ее на английский манер. Говорил, что у нее замечательное имя, от слова «файн», что значит «хорошо».

Взял за руку, больно сжав ладонь. Потянул. Фаня, как тряпичная кукла, пошла за ним. В животе почему-то стало холодно, как в погребе. Соня начала еще громче икать. Курт притащил Фаню на другой конец поляны, за кусты шиповника. Она слышала взрывы смеха фашистов, но не могла разобрать, над чем они смеются. Предположила, что над ними.

– Ты такая красивая, – прошептал Курт, усадив ее перед собой на траву. Фаня вздрогнула. Она? Красивая? Умирающая от голода, в шрамах и гнойниках? С вываливающимися от цинги зубами?

Он провел ладонью по ее плечу. Фаня почувствовала тепло и мягкость. Ни у кого в лагере не было таких ладоней. В редкие моменты, когда ее кто-то гладил, девушке казалось, будто кости скрежещут о кости.

Курт целовал ее волосы и лоб, целовал руки, поднося к губам то одну, то другую. Прижал к себе. Девушке казалось, что все это происходит не с ней. Что это какое-то чужое тело прижимают к фашистской груди, а сама она далеко отсюда, смотрит на все сверху, как на страшный сон.

– Будь моей! – жарко прошептал Курт ей в ухо. Уже далеко не впервые. Фаня покачала головой.

– Сука! – Ладонь, как плеть, хлестнула ее по щеке. Аж в голове зазвенело. – Почему? Ну почему? – он вскочил и начал ходить кругами. – Я, кажется, не урод. У меня хорошая должность, я чистокровный ариец, в конце концов! Что за женское упрямство? Чего тебе еще не нравится?

– Твоя душа, – чуть слышно произнесла девушка.

– Моя душа? А что с ней не так?

– Она принадлежит дьяволу.

Курт запнулся. Остановился. Хотел было что-то сказать, но передумал и махнул рукой.

– Идем, – сказал металлическим голосом и, не оборачиваясь, пошел обратно. И вот теперь Фаине стало страшно до истерики.

Девчонки, кажется, обрадовались, что она вернулась. Все же вместе не так страшно, как поодиночке. Фашисты гоготали, поглядывая на Фаню. Как обычно, ржали, что Курт не может ее трахнуть без ее согласия. Наконец успокоились. От эсэсовцев отделился «породистый» ариец – светло-русые волосы, карие глаза, тонкие черты лица. Михаэль.

– Раздеться. Быстро, – приказал девушкам. Его слова били наотмашь. Резкие. Ледяные. Ни у кого даже не возникло мысли ослушаться: тряпки упали к ногам.

Михаэль первым подошел к шиповнику. Медленно вытащил из кармана белоснежный платок с монограммой. Девушки, как загипнотизированные, ловили каждое его движение. Аккуратно обмотал платком кончик ветки, вытащил нож – вжик – срезал. Зачистил с одной стороны от шипов, чтобы удобно держать, не боясь уколоться. Четверо эсэсовцев выбрали себе по кусту шиповника и последовали его примеру.

Фаня заворожено смотрела, как пятеро мужчин в кипенно-белых рубашках и наглаженных черных брюках медленно и спокойно, с осознанием себя хозяевами, срезают, придерживая белоснежными платочками, длинные прутья шиповника, выбирая попрямее и подлиннее. Срезают и аккуратно складывают в кучу. Время остановилось. Она еще не понимала, что произойдет, но чувствовала – что-то ужасное. Когда фашисты с той стороны реки хотели поразвлечься, ничем хорошим для евреев это не кончалось. А те все срезали и срезали ветки, зачищая их с одной стороны до белизны. Когда куча стала внушительной, эсэсовцы убрали ножи. Михаэль взмахнул платком, вытряхивая из него шелуху. Сложил, убрал в карман. Вытащил из кучи одну ветку. Взмахнул пару раз, слушая ее свист. Сам себе кивнул.

– Лечь на землю, – приказал Михаэль. Время вздрогнуло и опять пошло. Фаня бросила взгляд на Курта: тот выбирал из кучи прут подлиннее. Она легла на живот, прикрыв голову руками. Слева и справа так же легли ее подруги по концлагерю. От страха все прижимались друг к дружке.

– Руки вдоль тела! – рявкнул эсэсовец. Пришлось вытянуть руки и открыть голову.

Вначале Фаня услышала свист, а потом почувствовала, как ее кожу сдирают. Она знала, что в гестапо пытают, засовывая иглы под ногти. Сейчас ей казалось, что именно это с ней и делают, только иглы вонзаются не под ногти, а по всему телу. От боли не было спасения. Свист и боль, свист и боль. И так без перерыва. Когда стирались шипы на одной ветке, фашисты брали другую. Кровь заливала глаза, шипы застревали в голове, вырывая не только клоки волос, но и куски кожи. Когда на несколько секунд у Фани вдруг возникла передышка, она чуть приподняла голову и увидела, как Курт заносит над ней руку для следующего удара.

Аня лежала в болоте. В марте было очень холодно лежать в болоте. Ледяная вода, грязь и осока достали уже до кишок, но выбора не было. Если морпехи еще могли как-то выбирать более сухие участки, то у нее тут была позиция. Хоть и мокро, зато замечательно простреливается сарай напротив, где засели фашисты. Аня не шевелилась. Ее тут не было. Даже свои не знали, где именно точки снайперов. Зато о ее существовании скоро узнали фашисты. Один из них имел неосторожность высунуться из сарая и тут же схлопотал пулю. Аня била без промаха. Недаром у нее значок «Ворошиловский стрелок» первой и второй степени!

Впрочем, очень сложно бить в десятку, если от холода дрожат руки. Да и больше никто не высовывался – поняли, что снайпер держит всех на мушке.

Когда стало ясно, что с той стороны болота никто больше не появится, Аня вернулась на базу. Пальцы от холода не разгибались, и больше чем пищи хотелось костра, который нельзя было разводить.

– Слушай мою команду, – сказал командир, у самого зуб на зуб от холода не попадал. – Разведка доложила обстановку: мы вполне можем захватить сарай, выбив оттуда фашистов. Гадов там не много, оружие – только автоматы. И мы сможем перебраться в сухое место.

При этих словах дождь, все это время моросивший, разразился ливнем, словно насмехаясь. Мокро было и сверху, и снизу, и Ане начало казаться, что она превращается в лягушку.

– Атаку начинаем через час. Выходим все, включая снайперов.

Аня с Машей переглянулись.

– Командир, как это так? Где ж это видано, чтоб снайперы в атаку ходили? – возмутилась Маша.

– Да и сомневаюсь я, чтобы у них не было ничего, кроме автоматов. Ох, хитрый народ эти фрицы… – поддержала ее подруга.

– У меня есть данные разведки. И потом, если мы не переберемся сейчас на сухое, то скоро все схлопочем воспаление легких. Все. Не обсуждается.

Ане очень не понравилась идея командира, но приказ есть приказ. Через час она вместе со всеми шла в атаку.

Сарай был близко, пройти всего ничего. План оказался предельно прост – прийти и убить всех. Ребята рванули, Аня за ними, а Маша замешкалась.

Дождь чуть утих, и было хорошо видно, как фашисты высыпали из укрытия и начали доставать из-под сарая пулеметы – один за другим. Балтийцы открыли огонь, пытаясь поймать призрачную надежду – перебить немцев до того, как пулеметы начнут выплевывать убийственный свинец. Все прекрасно понимали, что если это не получится, то все.

Лешка стрелял от пуза – он еще не успел научиться правильно держать автомат – заливал все патронами, не жалея их. Слева по всем правилам, аккуратно расходуя боеприпасы, стрелял Владимир Михайлович. Пустые гильзы падали в болотную жижу и утопали в ней, как сапоги, давно мокрые насквозь. Пулемет срезал обоих одновременно. Лешка взмахнул руками и тюкнулся лицом в воду. Владимир Михайлович осел без лишних движений, экономно, как и стрелял.

– Свооолооочиии! – заорал Сережа, но крик потонул в пулеметных очередях.

Аня даже не поняла поначалу, что ее ранило, сделала по инерции еще два шага и упала. Из сапога потекло красное, смешиваясь с тиной и дождевой водой. А когда замолчали пулеметы, ее встретило дуло автомата, удар, и она потеряла сознание.

Очнулась в сарае. Было холодно, но сухо. Первое, что почувствовала – боль в правой ноге и в голове. И еще – нигде не видно ее винтовки.

«Шнель, шнель», – раздавалось снаружи.

Аня подползла к щели в двери сарая, схватилась за неструганные доски, прильнула к ним. На берегу лежали человек двадцать. Под командиром растекалась красная лужа – Аня разглядела его развороченный живот. У остальных ранения казались не такими страшными. Фашисты раскладывали красноармейцев на холме в один ряд так, чтобы их было видно на другом берегу болота. Наконец, когда всех уложили и подровняли, сами выстроились в шеренгу напротив.

– Айн, цвай, драй, фойер! – скомандовал один, и рев автоматов обрушился на март сорок третьего.

Аня привалилась к стене, закрыла глаза.

Дверь открылась от пинка. В сарай ввалился десяток фашистов, только что добивших раненых. Мокрые: опять пошел дождь, грязные, возбужденные, они о чем-то переговаривались резкими, отрывистыми фразами. Аня постаралась вжаться в стену, но это не помогло. Ее заметили.

Один подошел вплотную. Его сапоги были заляпаны кровью. Дулом автомата под подбородок поднял Анину голову. У него оказались очень колючие серые глаза, глубокие морщины и седые волосы. Что-то спросил. Аня не поняла, промолчала. Он еще раз спросил, ударив сапогом по ребрам. От удара девушка разучилась дышать. Когда, наконец, вспомнила, как это делается, жадно начала заглатывать воздух.

– Нихт ферштейн, – выдавила из себя сквозь кашель.

Офицер махнул кому-то еще, подбежал совсем молодой парень. Присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Аней, спросил на ломаном русском:

– Снайпер?

Аня молчала.

– Отвечай. Ты снайпер?

Она опустила глаза. Вот и все.

Лида уже почти не чувствовала боли. Было только жарко. Вокруг метались и кричали женщины, а ей было все равно. Она вспоминала маму. Когда ночью домой завалились фашисты, Лида спряталась подальше на печке, накрывшись с головой одеялом. У нее выработался рефлекс: если в доме неожиданно появляются люди – надо прятаться. Они кричали «руссиш партизанен», потом несколько раз ударили маму и повалили на лавку. Мама заплакала, и фашисты ее закололи. Люди со свастикой жили в их деревне, в доме дяди Коли. Дяди все равно не было. Он вместе с отцом и другими мужчинами ушел в лес. Но иногда приходил.

Папка появился следующей ночью. Он нашел Лиду на соседней лавке, голую и всю в крови. На запястьях и голеностопах виднелись синяки от мужских рук, державших девочку. Когда она проплакалась и все рассказала, отец велел ей одеться потеплее, идти в лес и ждать его там. Сказал, что скоро вернется, и исчез. А утром послышались выстрелы, и загорелся дом дяди Коли. Солдаты сумели остановить пожар, огонь съел только три дома. После этого собрали всю деревню – всех женщин, что остались.

– Если вы скажете, где находятся партизаны, мы вас не тронем, – переводил усатый немец в грязной каске. У него на пузе висел автомат, и обе руки лежали на нем. Усатый вышагивал вдоль женщин – под ногами хрустел снег – и втолковывал:

– Если вы будете скрывать партизан – нам придется вас убить.

Лиду поймали около леса. Этот самый усатый. Так что теперь девочка стояла в той же шеренге. «Интересно, папа меня тут найдет?» – думала она.

А потом их всех согнали в колхозную конюшню. Лошадей там не было с начала войны. Часть забрала Советская Армия, остатки – фашисты, когда встали тут с оккупацией. Лиде было очень жалко вороного Булата. Ему было столько же лет, сколько ей, восемь, и он так мягко брал с ладошки яблоки… Папа обещал научить ее ездить по-взрослому, в седле. Где теперь Булат?

Послышался стук молотков.

– Двери забивают! Замуровывают! – завизжали женщины. Показались языки пламени. «Пожар где-то», – подумала Лида. Скоро стало ясно, что горит как раз конюшня. Сначала девочка даже обрадовалась – хоть немного погреться, а то на улице такие трескучие морозы, что окоченеешь. Потом стало жарко. Потом загорелась тетя Нина.

У Лиды тлели полы шубы, и поначалу девочка пыталась сбить с себя огонь, но поняла, что это бесполезно. Она подняла взгляд и увидела под крышей в огне худенькую девочку с мечом. Девочка была постарше Лиды и, казалось, вся состояла из огня. В панике пожара ее никто не замечал.

– Тебе уже не больно? – спросила она у Лиды, спускаясь пониже.

– Нет, – удивленно ответила та, оглядывая языки пламени, гуляющие по телу. – Только жарко. А тебя как зовут?

– Лада.

– А меня Лида, – улыбнулась она. – Ты из какой деревни? Далеко отсюда?

– Далеко, – кивнула Лада. – Я даже не из Белоруссии.

– Ух ты! Я так далеко никогда еще не была. А как ты тут оказалась?

– Помогать пришла.

– Да, – с серьезным видом кивнула девочка. – Помощь нам нужна.

Огненная Лада опустилась на землю и протянула Лиде меч.

– Возьми. Этим мечом ты сможешь защитить своих.

– А ты? Без оружия останешься?

– У меня есть еще, – улыбнулась та. – Но одной мне везде не поспеть. Нужны помощницы. Будешь защищать Белоруссию?

Лида кивнула. Меч сначала показался ей тяжелым, но с каждой секундой становился все легче, приноравливаясь к руке. И вот уже девочка не могла понять, где заканчивается рука и начинается оружие. Взмахнула им и вдруг взлетела. В этот момент рухнула крыша, погребая всех. Лида же пролетела сквозь горящее дерево и взмыла еще выше. Ей нужно было спасти папку. Там, где она пролетала, загорались дома и машины. И этот огонь фашисты не могли потушить.

В те редкие минуты, когда фашисты оставляли ее в покое, Аня пыталась думать о чем-нибудь другом, кроме боли. Думалось только о смерти. Еще мелькала мысль: «Хорошо, что тут нет зеркала». Аня понимала, что ее лицо изуродовано. Правым глазом она ничего не видела и подозревала, что его больше нет. Как они объяснили – чтобы больше не могла прицеливаться. Еще они сломали ей все пальцы на правой руке. Глупые, не знали, что «Ворошиловский стрелок» одинаково стреляет с обеих рук.

«Вряд ли в мире существует такая смерть, которой хотя бы один человек не умирал, – думала девушка. – И потом, наверняка существует масса смертей еще худших. Сожжение там… или четвертование… или на кол». Аня пыталась придумать смерть еще худшую, чем трехдневная пытка, которую устроили ей фашисты. Сначала ее насиловали и били. Потом – били и насиловали. Ломали пальцы и ребра. Жгли углями. Выкололи глаз.

«Если другие прошли через это, то и я пройду. В конце концов, у меня все равно нет выбора». Аня вспоминала детские разговоры о самой ужасной смерти. Ее сестра утверждала, что нет ничего более страшного, чем сгореть заживо. Подруга Аленка рассказывала о какой-то китайской пытке водой, капающей на темечко. Сейчас Аня готова была поменяться на любую из этих смертей. Хоть какую, лишь бы уже поскорей. Ее тело, однако, упорно цеплялось за жизнь, а ничего, принесшего бы облегчение, под рукой не было.

В сарай вошел кто-то. Аня перестала их различать уже на второй день. После того как седой передал ей, что ее напарница «встала на охоту» и положила пятерых. Аня тогда улыбнулась, за что ей тут же разбили губы и объяснили, что за каждого убитого немца отвечать будет она, Аня. А когда они возьмут ее напарницу, то сделают с ней то же самое.

Перед ней сели на колени, но почему-то не ударили. Аня повела заплывшим левым глазом и увидела худенькую девушку с длинными золотистыми волосами. На коленях у нее лежало что-то блестящее.

– Меня зовут Лада, – произнесла та.

На следующий день холм накрыли три «катюши», сравняв немецкие укрепления с землей. Дивизион БМ-13 неожиданно сбился с пути и наткнулся на остатки бригады морпехов. Ни одному фашисту не удалось выжить под шквальным огнем. Когда русские пришли хоронить своих, единственное тело, которое не нашли, – Анино.

К вечеру эсэсовцы утомились и ушли на ту стороны реки Бук, в свой дом отдыха. Ни одна из двадцати девушек не шевелилась. Прошло еще полчаса, и Фаня охнула. Казалось, у нее со всей спины, головы и ног сняли кожу до костей. Не сразу она смогла встать. А когда встала, увидела девушку в зеленом сарафане, сидящую у куста шиповника.

– Ты из «Мертвой петли»? – спросила Фаня.

– Нет, – ответила Лада.

– А откуда?

Лада пожала плечами:

– Я была тут еще до того, как первый гунн ступил на эти земли.

Фаня не поняла, о чем она и кто такие гунны. Боль заглушала все мысли, ноги не слушались, подгибались. Лада увидела, что девушка сейчас упадет, и подбежала к ней, подставила плечо. Фаня оперлась, и ей показалась, что боль начала уходить.

– Я давно не появлялась на людях, – продолжила Лада, – но сейчас славяне в опасности. Я пришла им на помощь.

– А я еврейка… – протянула Фаня.

Лада улыбнулась:

– Это неважно. Ты живешь здесь, соблюдаешь мои законы. И вообще, – подмигнула она, – чистых славян никогда не было. – Протянула меч: – Хочешь?

Фаня кивнула.

– Бери, он твой.

– Спасибо, конечно, только мне бы лучше автомат…

Лада залилась звонким смехом.

– Извини, автомата у меня нет, – ответила, утирая слезы от смеха. – Но я надеюсь, меч тебе тоже понравится.

– Ну, если автомата нет, то, конечно, возьму меч!

Фаня робко протянула руку, но уже через минуту выпрямилась, уверенно держа его перед собой. Спина перестала кровоточить, молодая кожа затягивала раны. Боль, голод, жажда и усталость отступили. Фаня чувствовала какими-то новыми органами каждую букашку, каждую смерть и рождение, каждую боль и радость на славянской земле. И ответственность за всех живущих и умерших.

Она взлетела. С высоты было хорошо видно, как русская пехота штурмовала концлагерь «Мертвая петля». Охранников расстреливали на месте, дом отдыха эсэсовцев на другой стороне реки Бук взяли в кольцо и подожгли. Кто пытался выскочить – добивали в упор.

Лада взмахнула крыльями и обхватила ими все свои земли. К ней присоединились сестры наверху и братья внизу.

Михаил Кликин

Обреченный на жизнь

Припадочная Матрена уже в феврале знала, что в июне начнется война. Так и сказала всем собравшимся у сельмага, что двадцать второго числа, под самое утро, станут немецкие бомбы на людей падать, а по земле, будто беременные паучихи, поползут железные чушки с белыми крестами. Мужики помрачнели: Матрена зря слова не скажет. Что бы там в газетах ни писали, но раз припадочная сказала, значит, все по ейному и выйдет.

Так все и вышло.

Ходили потом к припадочной Матрене и мужики, и бабы; спрашивали, когда война кончится, да что со всеми будет. Только молчала Матрена, лишь глазами кривыми страшно крутила да зубами скрипела, будто совсем ей худо было.

Одному Коле Жухову слово сказала, хоть и не просил он ее об этом.

– Уйдешь, Коля, на войну, когда жена тебе двойню родит. Сам на войне не умрешь, но их всех потеряешь…

Крепко вцепилась припадочная в Колю; как ни старался он ее стряхнуть, а она все висла на нем и вещала страшное:

– Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют. Но не будет нашей победы, Коля. Все умрем. Один ты жить останешься. Ни народу не станет, ни страны. Все Гитлер проклятый пожжет, все изведет под самый корень!

Никому ничего не сказал тогда Коля. А на фронт ушел в тот же день, когда жена родила ему двойню: мальчика Иваном назвали, а девочку – Варей. Ни увидеть, ни поцеловать он их не успел. Так и воевал почти год, детей родных не зная. Это потом, в отступлении, догнала его крохотная фотокарточка с синим клеймом понизу да с въевшейся в оборот надписью, химическим карандашом сделанной: «Нашему защитнику папуле».

Плакал Коля, на ту карточку глядючи, те слова читая.

У сердца ее хранил, в медном портсигаре.

И каждый день, каждый час, каждую минуту боялся – а ну как Матренино слово уже исполнилось?! Ну как все, что у него теперь есть, – только эта вот фотография?!

Изредка находили его письма с родины – и чуть отпускало сердце, чуть обмякала душа: ну, значит, месяц назад были живы; так, может, и теперь живут.

Страшно было Коле.

Миллионы раз проклинал он припадочную Матрену, будто это она в войне была виновата.

Воевал Коля люто и отчаянно. Ни штыка, ни пули не боялся. В ночную разведку один ходил. В атаку первый поднимался, в рукопашную рвался. Товарищи немного сторонились его, чудным называли. А он и не старался с ними сойтись, сблизиться. Уже два раза попадал он в окружение и выходил к своим в одиночестве, потеряв всех друзей, всех приятелей. Нет, не искал Коля новой дружбы, ему чужих да незнакомых куда легче было хоронить. Одно только исключение случилось как-то ненарочно: сдружился Коля с чалдоном Сашей – мужиком основательным, суровым и надежным. Только ему и доверил Коля свою тяжкую тайну. Рассказал и про Матрену, что никогда она не ошибалась. Хмуро смотрел на Колю чалдон, слушая; челюстью ворочал. Ничего не ответил, встал молча и отошел, завернулся в шинель и заснул, к стенке окопа прислонившись. Обиделся на него Коля за такую душевную черствость. Но на рассвете Саша сам к нему подошел, растолкал, проворчал сибирским басом:

– Знал я одного шамана. Хорошо камлал, большим уважением в округе пользовался. Говорил он мне однажды: «Несказанного – не изменишь, а что сказано, то изменить можно».

– Это как же? – не понял Коля.

– Мне-то почем знать? – пожал плечами чалдон.

В октябре сорок второго ранили Колю при артобстреле – горячий осколок шаркнул по черепу, содрал кусок кожи с волосьями и воткнулся в бревно наката. Упал Коля на колени, гудящую голову руками сжимая, на черную острую железку глядя, что едва его жизни не лишила, – и опять слова пропадочной услыхал, да так ясно, так четко, будто стояла Матрена рядом с ним сейчас и в самое ухо, кровью облитое, шептала: «Сам на войне не умрешь. Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют».

Да ведь только смерти не обещала припадочная! А про ранения, про контузии ничего не сказала, не обмолвилась. А ну как судьба-то еще страшнее, чем раньше думалось? Может, вернется с войны он чушкой разумной, инвалидом полным – без рук, без ног; тулово да голова!

После того ранения переменился Коля. Осторожничать стал, трусить начал. Одному только Саше-чалдону в своих опасениях признался. Тот выслушал, «козью ногу» мусоля, хмыкнул, плюнул в грязь, да и отвернулся. День ждал Коля от него совета, другой… На третий день обиделся.

А вечером сняли их с позиций и повели долгим маршем на новое место.

В декабре оказался Коля в родных краях, да так близко от дома, что сердце щемило. Фронт грохотал рядом – в полыхающем ночью небе даже звезд не было видно. И без всякой Матрены угадывал Коля, что считаные дни остаются до того, как прокатится война по его родине, раздавит деревню его и избу. Мял Коля в жесткой руке портсигар с фотокарточкой и колючей горечью давился, бессилие свое понимая. Когда совсем невмоготу сделалось, пришел к капитану, стал просить, чтобы домой его отпустили хоть бы на пару часов: жену обнять, сына и дочку, крохотных, потискать.

Долго щурился капитан, карту при свете коптилки разглядывая, вымеряя что-то самодельным циркулем. Наконец кивнул своим мыслям.

– Возьмешь, Жухов, пять человек. Займешь высоту перед вашей деревней. Как окопаешься да убедишься, что кругом тихо, – тогда можешь и семью проведать.

Козырнул Коля, повернулся кругом – и радостно ему, и страшно, в голове будто помутнение какое, а перед глазами пелена. Вышел из блиндажа, лоб об бревно расшиб – и не заметил. Как до своей ячейки обмерзшей добрался – не помнил. Когда очухался немножко, стал соседей потихоньку окликивать. Чалдона Сашку с собой позвал. Москвича Володю. Очкарика Веню. Петра Степановича и закадычного друга его Степана Петровича. Поставленную задачу им обрисовал. Хлеба свежего и молока парного, если все удачно сложится, посулил.

Выдвинулись немедленно: у Сашки-чалдона – винтовка Токарева, у Володи и Вени – «мосинки», у Петра Степановича – новенький ППШ, у Степана Петровича – проверенный ППД. Гранатами богато разжились. Ну и главное оружие пехоты тоже взяли, конечно, – лопатки, ломики – шанцевый инструмент.

По снежной целине пробираться – только для сугрева хорошо, а удовольствия мало. Так что Коля сразу повел отряд к торной дороге. По укатанной санями колее бежать можно было – они и бежали кое-где, но с оглядкой, с опаской. Шесть километров за два часа прошли, никого не встретили. Деревню стороной обогнули, по лесовозной тропе на высоту поднялись, огляделись, место рядом с кустиками выбрали, окапываться начали, стараясь вынутой мерзлой землей снег не чернить. Сашка-чалдон под самыми кустами себе укрытие отрыл, ветками замаскировал, настом обложил. Рядом москвич Володя устроился: такие себе хоромы откопал, будто жить тут собирался – земляную ступеньку, чтоб сидеть можно было, сделал; бруствер по всем правилам; нишу под гранаты, выемку под флягу. Очкарик Веня не окоп сделал, а яму. Заполз в нее, ружье наверху оставив, вынул из кармана томик Пушкина да и забылся, читая. Коля Жухов, в землю зарываясь, недобро на соседа поглядывал, но молчал до поры до времени. Спешил, до конца дня надеясь в деревню сбегать, своих навестить – вон она, как на ладони; даже избу немного видно – курится труба-то, значит, все в порядке должно быть… Петр Степанович и Степан Петрович один окоп на двоих копали; не поленились, к сосне, в отдалении стоящей, сбегали за пушистыми ветками; в кустах несколько слег вырубили, сложили над углом окопа что-то вроде шалашика, снежком его присыпали, на дне костерок крохотный развели, в котелке воды с брусничным листом вскипятили.

– Жить можно, – сказал Петр Степанович, потягиваясь.

Да и умер.

Точно в переносицу, под самый обрез каски, ударила пуля.

Охнул Степан Петрович, оседающего друга подхватывая, кровью его пачкаясь, кипятком обжигаясь.

– Вижу! – крикнул из кустов Сашка-чалдон. – Елка! Справа!

Выронил книжку Веня-очкарик, встал за винтовкой да и сполз назад в яму, ее края осыпая, себя, умирающего, хороня.

– Метко бьет, сволочь, – зло сказал Сашка, засевшего врага выцеливая. – Да и мы не лыком шиты.

Хлопнул выстрел. Закачались еловые лапы, снег отряхивая; скользнула по веткам белая тень – будто мучной куль сорвался с макушки хвойного дерева. А секундой позже наперебой загрохотали из леса пулеметы, взбивая снежные фонтаны, срезая кусты.

Понял Коля, что не поспеть ему сегодня домой. Наитием животным почуял, что пришло время страшной потери, предсказанной Матреной. За портсигар схватился, что в нагрудном кармане спрятан был. И во весь рост поднялся, врага высматривая, ни пуль, ни штыков не боясь.

Ухнули взрывы – и в уши будто снегу набило. Провел Коля рукой по лицу, посмотрел на кровь – пустяки, поцарапало! Увидел за деревьями белую фигуру, взял на мушку, выстрелил. Из своего окопа выпрыгнул; не пригибаясь, к Степану Петровичу перебежал, из-под Петра Степановича пистолет-пулемет вытащил. Захрипел:

– Огонь! Огонь!

Справа и слева полыхнуло коротко; выплеснулась черная земля на белый снег, испятнала его, выела. Застучали по мерзлым комьям бруствера пулеметные пули. Одна ожгла Коле шею, но он будто от пчелы отмахнулся, ответил в сторону леса длинной очередью. Повернулся к Степану Петровичу, увидел, как у того глаза стынут и закатываются. Кинулся к москвичу Володе.

– Почему не стреляете?!

Тяжело ударило взрывом в бок, сшибло с ног. В ухе лопнуло; горячее и вязкое тонкой струйкой потекло на скулу. Поднялся, покачиваясь, Коля. Тяжело посмотрел в сторону леса, куда мальчишкой по грибы и ягоды ходил. Разглядел белые фигуры, на заснеженный луг выходящие. И так взъярился, так взбеленился, что в рукопашную на пулеметы бросился. Но и двух шагов сделать не смог, оступился, упал, лицом в горячий снег зарывшись, – вдохнул его, глотнул.

Успокоился…

Долго лежал Коля, о несправедливой судьбе думая. Не должно так быть, чтобы солдат жить оставался, а семья его умирала! Неправильно это! Бесчестно!

Встал он, сутулясь сильно. Мимо мертвого Володи, взрывом из окопа выброшенного, прошел. Сел на изрытый снег возле кустов измочаленных. Трех фашистов подстрелил, залечь остальных заставил. Увидел, как со стороны просеки, ломая березки, выползает железная чушка с крестом на горбе. Сказал громко, но себя почти не слыша:

– Никогда припадочная Матрена не ошибалась.

Сашка-чалдон, от земли и пороха черный, схватил его за руку:

– В окоп давай! Чего, дурак, расселся?!

Вывернулся Коля, отодвинулся от друга. Сказал сурово:

– Да только насчет меня у нее ошибка выйдет…

По-охотничьи точным выстрелом сшиб Сашка пытающегося подняться фрица, потянулся к приятелю, думая, что от контузии тот совсем одурел.

– Если умру я, не станет в ее предсказании силы, – еще дальше отодвинувшись, пробормотал Коля.

Близкий взрыв осыпал его землей. Пулеметные пули пробили шинель.

– Только наверняка нужно… – сказал Коля, гранаты перед собой раскладывая. – Чтоб ни осечка, ни какая случайность… И тогда мы победим… Тогда…

Он повернулся к другу, широко и светло ему улыбнулся:

– Ты слышишь меня, Саня?! Теперь я точно знаю, что мы победим!

Коля Жухов один пошел на фашистов – в полный рост, улыбаясь, с высоко поднятой головой. Спускаясь с холма, он расстрелял боекомплекты ППШ, ППД и двух «мосинок». Он лопатой зарубил немецкого офицера, не обращая внимания на ожоги пистолетных выстрелов. Потом Коля Жухов подобрал немецкий автомат и направился к вражеским пулеметчикам. И он дошел до них, несмотря на пробитую ногу и отстреленную руку. Коля Жухов смеялся, глядя, как бегут от него чужие солдаты.

А когда за его спиной, ломая сухостой, наконец-то выросла стальная махина с крестом, Коля Жухов спокойно повернулся и поковылял ей навстречу, ничуть не боясь рычащего на него курсового пулемета. Делая два последних шага, Коля сдернул с себя избитую пулями шинель и выдернул чеки из закрепленных на груди гранат. Спокойно примерившись, лег он под широкую гусеницу. И когда она уже наползала на него, он вцепился в трак окровавленными пальцами и что было сил, хрипя от натуги, потянул его на себя, будто боялся, что какое-нибудь провидение остановит сейчас громыхающую машину.

Воробей постучался в окно.

Екатерина Жухова вздрогнула и перекрестилась.

Дети спали; их даже недавние стрельба и взрывы за околицей не побеспокоили.

Щелкали ходики.

Потрескивал фитиль лампадки.

Екатерина отложила перо, отодвинула бумагу и чернильницу.

Она не знала, как начать новое письмо.

Крепко задумавшись, она незаметно для себя задремала. И очнулась, когда в комнате вдруг громко скрипнула половица.

– Его больше нет.

Черная тень стояла у порога.

Екатерина зажала рот руками, чтобы не закричать.

– Он обманул меня. Умер, хотя не должен был.

Черная тень подвинулась ближе к печи. Опустилась на лавку.

– Все изменилось. Теперь живите. Вам теперь можно…

Екатерина посмотрела на зыбку, где тихо спали Иван и Варя. Отвела от лица дрожащие руки. Говорить она не могла. Выть и причитать ей было нельзя.

– Твой Николай не один такой. Их больше и больше. И я уже не знаю, что будет дальше…

Черная тень, вздохнув, медленно поднялась, надвинулась. Огонек лампадки колыхнулся и погас – стало совсем темно. От неслышных шагов застонали половицы – ближе и ближе. Скрипнула тронутая невидимой рукой зыбка.

– Знаю только, что теперь все будет иначе…

Утром Екатерина Жухова нашла на лавке портсигар. Внутри была маленькая фотокарточка, в оборот которой навечно въелась сделанная химическим карандашом надпись.

А чуть ниже ее кто-то приписал мужским незнакомым почерком – «Он защитил».

Олег Синицын

Небо

Берег на той стороне реки был крутым, заросшим наглой осокой. У кромки воды торчали ветви козьей ивы, с которых свисала засохшая тина, похожая на паклю.

– А трава-то примята, – отметил Дубенко.

Он лежал среди молодых березок и разглядывал берег в бинокль. Полноватый, черноволосый, вдумчивый и рассудительный – до войны он работал плотником на селе. Говорят, был лучшим в районе.

– Самое удобное место, чтобы незаметно переплыть реку, – ответил Волков, придавив растопыренной пятерней сползающую фуражку. Его череп, угловатый и на редкость крупный, выделялся над щуплой фигурой, отчего командир разведроты казался эдаким головастиком.

Дубенко аккуратно сложил бинокль в рыжий чехол, застегнул кнопочку и обратился к карте. За излучиной прогремел взрыв, стая перепелов в той стороне вспорхнула в небо.

– Переправа – твой первый пункт, – сообщил Волков.

– А всего сколько?

– Всего четыре. Но переправа – первый.

Исписанным карандашом ротный попытался прочертить на карте отрезок, но только продавил лист. Крякнув от досады, он высыпал из планшета остальные, но и те оказались не лучше.

Пока Николаич хлопал себя по карманам в поисках затерявшегося огрызка, задумчивый Дубенко подобрал карандаш и заточил его несколькими мастерскими взмахами ножа.

– Вот дьявол! – растерянно пробормотал командир, принимая карандаш, больше похожий на маленький шедевр.

Сам он так не умел орудовать ножом. Обычно Волков спешно срезал рубашку, чтобы только обнажить графит и начать писать. Поэтому обитатели его планшета в большинстве своем напоминали инвалидов.

– Давай дальше, – попросил Дубенко, очиняя следующий.

– Пункт два. Заболоченная низина, по которой вы пройдете до этой рощи. – Ротный заключил топографическую рощу в круг и испытал от правильно оточенного карандаша маленькое счастье. – Пункт три. За рощей стоит моторизированный полк. Здесь перелески, балки, овраги, укрыться есть где. Пройдете как будет удобнее. И уже дальше, вот здесь, возле полустанка обнаружите колонну грузовиков.

– Что за колонна? – Витя убрал нож, на вощеном листе карты остались четыре красавца. Пятым командир роты сейчас заштриховывал прямоугольник, обозначавший полустанок «Ярмолино».

– Это вам и нужно выяснить. Это ваш пункт четыре. – Волков облизнул губы, испытывая острую необходимость в куреве. – В штабе дивизии планируют танковое наступление. Где – не скажу, потому как сам не знаю. Полковая разведка проведена, вроде все готово. И вдруг – бац! Пришла эта колонна, которую охраняют так, словно кузова доверху набиты золотом. Случайно грузовики появились перед самым наступлением? Или нет? В штабе не хотят рисковать, поэтому Федорычев настоятельно просил выяснить, что там.

– Выясним, – кивнул Дубенко, прищурено глядя на противоположный берег.

Этот кивок, едва заметное движение подбородком, многое значил для людей, знакомых с ним. С Витей, который был когда-то лучшим плотником сельского района, а сейчас, в конце лета 43-го, по праву считался лучшим разведчиком роты… Так он кивнул комдиву, который попросил привести «технического языка». Сквозь тройную линию обороны Дубенко ушел один. Вместо шести дней, отпущенных на поход в тыл врага, пропал на полторы недели. Все думали, что погиб. Но он вернулся. И притащил на себе целого полковника инженерных войск.

– Наш позывной Земля, ваш Небо, – говорил Волков. – Частота та же, что и позавчера. Докладывать будешь после выполнения каждого из четырех пунктов, комполка так просил. Пойдете сегодня, как стемнеет. На все про все у тебя ночь и день.

– Угу.

– И это… аккуратнее иди. Немцы округу из минометов простреливают.

– Слушай, Николаич, мина ведь нас не спрашивает, куда ей падать, – философски заметил Дубенко. – Если положено нам на голову, никуда от нее не деться.

– Так-то оно так. Но я говорю про другое. Если вдруг учуешь чего, если какие голоса внутри себя услышишь: мол, не ходи туда и не делай того, – значит, включи на полную свое радио и делай так, как оно вещает. Вот я чего хочу сказать.

– Понял. Значит, под бомбами не ходить, от пуль в стороне держаться.

Он в который раз задумчиво посмотрел на противоположный берег. А на их берегу, где-то на другом конце разрушенной деревни снова ухнул взрыв, за которым послышался треск падающих деревьев.

– Какой-то ты сегодня не свой, Витя, – сказал Волков. – Что за муха тебя укусила?

– Да все нормально. Глянул на речку, и дом вспомнился. Сразу захотелось своих повидать: Веру, младшего. Катька небось девица уже, тоже охота глянуть. – Дубенко помолчал, закусив нижнюю губу, которая начисто исчезла под копной усов. – Знаешь, мы с ребятами решили после войны в одном месте поселиться. Восемнадцать месяцев вместе ходим через линию фронта, будто срослись за это время. Хотим, чтобы наши дома рядом стояли. Все ведь деревенские. Хозяйство перевезем, без работы не останемся. Мужики с руками везде нужны. Как думаешь, получится?

– Здорово. – Он попытался скрыть сомнение. Кажется, получилось. – Мне бы с вами. Но я городской.

Когда опустились сумерки, Волков пришел на край деревни к овощному погребу, в котором готовились к заданию четверо разведчиков. Докуривая трофейную сигарету, он притормозил возле темного земляного бугра…

А парой метров ниже при свете керосиновой лампы бойцы, оставшись в чем мать родила, укладывали одежду в кули. Посторонний мог подумать, что мужики собираются в баню, только лица мужиков были чересчур сосредоточенные, словно это была самая важная помывка в их жизни.

Дубенко собирал свой узел неспешно и основательно, выверяя каждую складку. Рядом с ним Серега Тюрин, резкий в движениях, весь покрытый волосами, словно шерстью, уже завязал свой куль и беспокойно вертелся.

– Ну на кой ты так выкладываешь, Витек, словно на выставку народного хозяйства? Все равно скоро развязывать!

– Это я чтоб твой голос услышать, – ответил Дубенко. – Ведь страшно сказать: целых четыре часа мучился, пока ты спал!

– Не переживай, браток! Впереди ночь и день… – Вниманием Тюрина уже завладел другой куль. – А ты как вяжешь, Антоха? Ну что это за узел? Он же у тебя развалится посередь реки! Всю ночь будешь шаровары по камышам собирать!

Молчаливый Антон-младший только ухмыльнулся. Вместо него к Тюрину придвинулся старший «брат»:

– Ну давай, Сережа, научи нас, как в разведку ходить. Заодно расскажи, зачем ты в прошлый раз зимний маскхалат в свой куль завернул.

Худощавые и жилистые Антоны были похожи друг на друга лишь фигурами. Многие за глаза называли их братьями, хотя в лицах не было сходства, а уж характерами они и вовсе были противоположными. Первый Антон, что постарше, хорошо знающий немецкий, слыл открытым и добродушным парнем, легко сходящимся с людьми. Второй, что помоложе, отвечавший за рацию, был серьезен и задумчив. В свободное время «младший брат» чертил в тетрадочке электрические схемы. В такие момент Тюрин обычно говорил: «Во! Опять наш Кулибин электроны гоняет. Смотри, не рассыпь по окопу!»

– Думал, я маскировку перепутал, да? – обиделся Тюрин. – Ты просто не проникся в мою военную хитрость! Да меня… – Он подумал. – Меня в прачечной у фрицев было в бинокль не разглядеть! Да я там, как медуза в чайнике, был – хрен отыщешь! Это вы в своих болотных торчали у всех на виду!

В момент этого откровения в погреб спустился Волков, пышущий трофейным никотином.

– О, командир пришел! – обрадовался Тюрин. – Николаич, угости сигареткой! А то с этих голяков и взять-то нечего!

…Они курили, впятером устроившись на одной лавке. Снаружи гремели далекие взрывы, а под сводами погребка не утихал Серега Тюрин, зажатый между Антоном-младшим и ротным. Извергаемые им потоки слов вливались в табачный туман, вместе с ним оплетали голых солдат, лезли в ноздри и глаза, стелились по своду погребка.

Волков тоже курил, потому что хотел поддержать ребят, побыть с ними, может, частично влиться в замкнутый и устоявшийся коллектив. А еще он чувствовал себя неуютно, потому как был единственным в одежде. Каково, если бы он еще и не курил?

Сигареты быстро превратились в мятые чинарики. Затушив их, поднялись. Теперь уже в тишине по очереди сдали командиру солдатские книжки, партийные и комсомольские билеты, ордена. Фотографии жен и детей, а также письма от них Волков поместил в отдельный карман планшета.

Дубенко пригладил волосы, затем усы. Шумно выдохнул.

– Взяли!

На одно плечо разведчики подняли по автомобильному баллону, на котором предстояло переправляться через реку. На другое закинули по пистолету-пулемету Судаева – легкому, удобному, со складывающимся прикладом. Подобрали кули (Антон-младший водрузил на себя ящик с РБМ). По одному стали выбираться из погреба.

Антоны прошли, по очереди пожав командиру руку. Один улыбнулся, второй лишь качнул головой.

Тюрин неожиданно задержался. Выглядел он на удивление смущенным, в костлявом кулаке мял треугольное письмо.

– Тут… моим… – вся его говорливость куда-то подевалась, – …ежели что. А, Николаич?

Волков взял письмо и кивнул.

Последним выходил Дубенко. Ротный стиснул его твердую ладонь.

– Докладывай по каждому пункту. О времени не договариваюсь. Вызывать будем постоянно.

– Хорошо.

– Доберись до этих грузовиков, Витя.

– Не волнуйся. Все сделаем.

Ротный вылез из погреба последним, распрямился и вдохнул полной грудью прохладного сырого воздуха.

Разведчиков встретил Гриша Остапов, назначенный наблюдать за переправой и в случае чего помочь. Остапов умудрился где-то застудиться и теперь негромко, но продолжительно кряхтел и кашлял. Четверка нагих бойцов с баллонами на плечах, кулями и автоматами вскоре растворились в темноте, и Волков направился в свой блиндаж, откуда предстояло следить за походом во вражеский тыл.

Радист, робкий светлоглазый паренек лет восемнадцати, настраивал волну. Треск и завывания эфира наполнили тесное помещение. У дальней стены на ящике из-под снарядов стоял телефон – тяжелый квадратный блок с трубкой. Волков подумал, что нужно бы заварить крепкого чаю. Ночь обещала быть долгой.

Снаружи грянул еще один взрыв, и по земляному полу пробежала короткая дрожь. Взрыв показался ему ближе, чем предыдущие. Ротный по инерции посмотрел в ту сторону и вместо чайника взял телефонную трубку.

– Слушаю, – раздалось на другом конце провода.

– Товарищ гвардии майор. Ушли.

– Докладывай по каждому пункту. – Голос помедлил и добавил: – Мы тут тоже не спим.

– Есть, товарищ гвардии майор!

– Давай, Николаич, до связи.

Вернув трубку на базу, Волков постоял в задумчивости.

– Чаю будешь? – спросил он у молодого радиста.

– Нет, спасибо, – смутился парень.

– Попей чайку-то. Ночь предстоит долгая. А ты мне тут бодрячком нужен.

– Нет, я не усну! – Радист смутился еще больше, повернулся к станции и повторил несколько раз: – Небо, Небо, я – Земля! Небо, я – Земля!

Волков пожал плечами и стал наливать воду в чайник. Когда фляга опустела, он услышал со стороны входа знакомое покашливание. Ротный оглянулся на Остапова, который протискивался в дверной проем.

– Ну что, переплыли? – спросил он, накручивая пробку на горлышко фляги. – Чаю будешь?

Приступ кашля согнул Остапова. Он наметился присесть на лавку, но промахнулся мимо нее и съехал по стене на пол. Удивленный Волков шагнул к подчиненному. И только тогда обратил внимание на его бледное, перекошенное лицо.

– Николаич… – Остапов выдал в кулак такую очередь, словно собирался выхаркнуть свои легкие. – Николаич, мина… Прямо в них! Даже в воду не успели ступить…

Глядя на Остапова, Волков внезапно ощутил внутри себя пустоту. Вернее, не совсем пустоту. По груди словно прошелся невидимый нож, который одним махом срезал верхушки его чувств, оставив бесполезные стебли и корни. Радость, грусть, тревога о бойцах, которых он отправил за линию фронта, воспоминания о последней встрече с ними – все это вдруг стало для него чужим и далеким.

Он зачем-то достал из кармана письмо Тюрина. Выведенный химическим карандашом адрес в одном месте уже расплылся.

– Всех четверых накрыло! – истерично говорил сидящий на полу Остапов. – Прямо на берегу. Обоих Антонов в куски, Тюрина осколками! Один Витя лежит целенький. Но он тоже мертвый, у него кровь из ушей… Как же это, Николаич?

– Пошли, – сказал Волков и не узнал своего голоса.

Небо загораживали темные тучи. Вода в реке казалась смолью, а сама река мрачной и чужой. Совсем не такой, какой она была днем, когда они лежали среди березок, когда Волков раскладывал по пунктам задание, а Витя точил карандаши, превращая их в маленькие шедевры.

Трудно, почти невозможно поверить, что от группы Дубенко никого не осталось. Не прошло и десяти минут, как Волков разговаривал с ребятами, как они вместе курили в заброшенной землянке, слушая грохот далеких разрывов и трескотню Тюрина.

Он не поверил и тогда, когда увидел разбросанные по берегу запорошенные песком тела.

– Это не они, – поведал он.

Остапов испуганно посмотрел на командира.

– То есть как?

– Не они. Не видишь, что ли? Те разговаривали и были живыми.

– А теперь они мертвые, – объяснил боец.

На этих словах его пробило. Половинки обрезанных чувств вернулись. На грудь навалилась чугунная тяжесть.

…Около получаса они собирали тела в старую санитарную палатку, которую Остапов притащил из обоза. Он хотел позвать еще кого-нибудь из бойцов, но Волков с излишней резкостью ответил, что двоих достаточно.

Складывая останки в брезент, он пытался подавить горечь равнодушными мыслями о заботах и делах, которые предстоят. Он всегда так делал, когда терял друзей. Тогда потерю легче переносить. Вот и сейчас он пытался думать о том, что делать дальше. Ведь задание никто не отменял.

Жутко хотелось закурить сигарету – так хотелось, что сводило челюсти. Но это было самое глупое, что он мог сотворить на открытом со всех сторон речном берегу.

Нужно в спешном порядке собирать еще одну группу. Прямо сейчас будить Савельева или Кикнадзе, их ребят. Собирать, переправлять на ту сторону, пока темно, пока есть возможность остаться незамеченными. Савельев и Кикнадзе, неплохие разведчики. Правда, не такие, как…

Витя казался целым, только от ушей по щекам тянулись две темные струйки. Осколок вошел в лоб, под волосы. Но не это было главным, а Витины распахнутые глаза, в которых стоял предсмертный ужас. Возможно, Дубенко заметил мину, что падала на них. А может, успел ее почувствовать, как о том говорил Волков. Только предчувствие не спасло. Оно лишь вогнало страх в Витины глаза. Николаич поспешил закрыть их, потому что предсмертный взгляд был лживым и не соответствовал тому человеку, которого все знали.

– Эх, Витя-Витя, – простонал Волков.

Они перетащили тела в погреб, в котором бойцы готовились к походу. Последнему, как выяснилось. Среди запаха прелых овощей в воздухе еще различался табачный дым, и, казалось, еще слышался неугомонный голос Сереги Тюрина.

Волков вернулся в блиндаж заторможенным, будто с недосыпу. Проходя через проем, больно ударился о брус косяка. Радист сидел, как пришпиленный к табурету, ибо не получил приказ, что операция закончена. Станция работала, из динамика раздавался треск помех. Неуверенным голосом радист передавал в эфир позывные группы, и Волков подумал, что в данных обстоятельствах это выглядит невообразимо глупо.

– Гаси, – глухо приказал он.

Парень обернулся. Лицо было таким, словно кто-то его ударил – несправедливо и больно. Взгляд задержался на руках ротного. Волков посмотрел на свои ладони и обнаружил, что они перепачканы кровью.

Он полез в нагрудный карман за платком и измазал гимнастерку.

В этот момент треск из динамика сделался громче. И сквозь него прорезался голос:

– Земля, Земля, я – Небо!

Сидя спиной к радиостанции, молодой радист очумевшими глазами смотрел на командира роты, который замер с окровавленным платком в руках. А позади продолжало раздаваться:

– Земля, Земля, я – Небо! Я – Небо! Как слышите?..

Парень медленно повернулся к аппарату и с изумлением посмотрел на шкалы настройки, словно видел их первый раз в жизни.

Волков обессиленно опустился на лавку.

– Что мне делать? – дрожащим голосом спросил радист.

– Ответь, раз вызывают.

– Небо, Небо, я – Земля! – суетно заговорил он, припав к микрофону. – Слышим вас. Слышим!

– Земля… – Помехи потушили голос, но через секунду возник вновь: —…слышим плохо!

– Небо, говорите! Слышим вас нормально!

– Ага… – Снова треск помех. – Сообщаю, что прошли пункт один! Прошли пункт… Движемся по пункту два! По пункту два! Как поняли? Как поняли? Прием!

Если бы разорванные тела разведчиков не лежали сейчас в погребе на окраине разрушенной деревни, если бы Волков не оттащил их туда собственными руками, то из этого сообщения он бы понял, что группа Дубенко переправилась через реку и сейчас движется по болотам.

…(а еще он узнал голос Антона-младшего)…

– Поняли вас, поняли! – отвечал радист.

– До связи, Земля!

Голос исчез. Пространство под тяжелым сводом блиндажа вновь наполнилось треском необитаемого эфира. Вещи и люди в помещении осталось прежними: стол, который заняла громоздкая станция, зеленый лицом радист рядом с ней, у дальней стены угрюмый телефон, а посредине он, гвардии старший лейтенант Волков. Все были на своих местах, все выполняли свою функцию.

Но что-то изменилось.

– Что мне делать? – спросил радист.

– То же, что и раньше.

– Но… тот боец говорил, что разведчики погибли.

– Кто погиб? Ты что, не слышал? – Волков сердито сверкнул глазами, запихивая платок в карман. – Они сейчас на болотах! Как пройдут, доложатся.

Звонок телефона врезал по нервам.

– Ну как у вас? – раздался из трубки голос начальника разведки.

«Как у нас? – растерянно подумал Волков. – Четыре трупа в овощном погребе, вот как у нас!»

– Реку перешли, – произнес он в эбонитовую чашечку. Сглотнул и добавил: – Сейчас по болотам идут.

– Так это ж хорошо! А почему не докладываешь? Мы тут волнуемся, не случилось ли чего?

Он с удивлением отметил, что руки не дрожат.

– Виноват, товарищ гвардии майор.

– Докладывай, как будет развиваться.

Волков положил трубку, вышел из блиндажа и упал на землю.

Он уже не был уверен в своих словах, сказанных радисту. Он уже не был уверен в том, что слышал голос Антона-младшего, хотя никакой он не младший. Но он не верил. Потому что стоило пройти полторы сотни метров, спуститься в погреб, сдернуть брезент, и перед ним предстанет Витя с искаженным от страха лицом и пробитым черепом. И все иллюзии тут же развеются.

Полежав на земле, он поднялся. Стряхнул с коленей чернозем и вернулся в блиндаж.

Радист продолжал вызывать «Небо». Волков прошел мимо него, запалил керосинку – благо чайник стоял на конфорке залитый.

– Чаю будешь?

Радист подпрыгнул на своем табурете.

– Буду, – хрипло отозвался он.

– Вот и молодец.

Лучше всего не думать о погребе. Все шло так, будто ничего не случилось. Вот он заваривает чай, который и собирался заварить. Вот дует в кружку, чтобы остудить чай, а рядом дует в кружку радист, который сперва пить не хотел. Они сидят, дуют на чай и с трепетом ожидают следующего сообщения, которое раздается непонятно откуда и непонятно через что – обломки разбитой РБМ тоже покоились в погребе. Но не думать об этом! Все обстояло так, как и должно. Словно не было кашляющего Остапова, севшего мимо лавки. Словно он сам не собирал останки тел, которые были разбросаны по берегу точно ненужные вещи.

Однако избавиться от мыслей все равно не получилось. И Волков продолжал думать о телах из погреба и голосе из эфира. Он пытался свести эти противоречивые факты, поставить их на твердую почву логики, но по прошествии половины ночи ощутил, что начинает терять связь с реальностью, а мозги медленно съезжают набекрень.

Как ни парадоксально, в реальность его вернул вновь раздавшийся голос из динамика.

– Земля, Земля! Я – Небо! Я – Небо! Как слышите?

Снова Антон. Слышен хуже, чем в прошлый раз. Но все равно…

– Небо, Небо, я – Земля! Слышим вас! – Радист отвечал немного волнуясь, но уже не суетился.

– Земля, плохо вас… Прошли пункт два! Прошли пункт два! Все нормально! Видим поросят. Много поросят, но пройти можно! Как слышите? Прием!

– Слышим вас! Прошли пункт два, наблюдаете поросят.

Волков едва сдержался, чтобы не отобрать у него микрофон. Он сам не знал, что будет говорить, да это и не важно. Просто хотелось убедиться, что ему отвечает настоящий, живой Антон-младший. Ведь его тетрадка с зарисовками электрических схем тоже лежала сейчас в командирском планшете.

– Плохо вас слышно! – говорил Антон. – После пункта три на связь не выйдем. Опасно! Повторяю, после пункта три на связь не выйдем! Следующая связь после пункта четыре! Счастливо…

Это «счастливо» растворилось в треске помех. Волков посмотрел в пустую кружку.

– Я, наверное, свихнусь, – поведал он ей.

Он сухо доложил в штаб о новом сообщении, затем отправился в одну из уцелевших изб.

На полах погруженных во мрак комнат мирно почивали около двух десятков бойцов. По воздуху разливалась замысловатая смесь из кряхтений, храпов, бормотаний, тиканья настенных ходиков. Осторожно ступая между рук, голов и вещевых мешков, Николаич выделил из этих звуков знакомое покашливание и двинулся в сторону него.

Выведенный к околице Остапов изумленно таращился на командира. Прежде чем заговорить, Волков долго и задумчиво смотрел в куда-то темноту.

– Ты кому рассказывал о том, что случилось?

– Никому, – ответил Остапов, изрядно напуганный слегка сумасшедшим лицом командира.

– И не рассказывай.

– А как же…

– Я сам, когда придет время. А ты помалкивай о погребе. Уразумел?

Вместо ответа Остапов залился своим опостылевшим кашлем, в этот раз получившимся заинтригованным. Отправив бойца обратно в избу, Николаич некоторое время задумчиво рассматривал заслоненное тучами небо. Затем вернулся в блиндаж.

Нового сообщения не было. Он опустился на лавку и уставился на бритый затылок радиста.

Монотонные позывные убаюкивали, и ротный незаметно уснул, уронив крупную голову на грудь. И снилось ему, будто он продолжает сидеть на лавке; снаружи ночь, а он все смотрит в затылок радисту и ждет нового донесения из ниоткуда.

Из дремоты его вырвал громкий голос:

– Небо, Небо! Я – Земля! Слушаю вас! Слушаю!

Солнечный свет пробивался сквозь щель в пологе, сооруженном из плащ-палатки. Волков вытер мозолистой ладонью лицо и проворно поднялся.

– Земля! Я – Небо… – говорил сам Дубенко. Николаич едва не ошалел от счастья, услышав Витин голос. – Добрались до пункта четыре. Добрались!!

Он сам не заметил, как оттеснил радиста от микрофона.

– Что там, Витя? Что?

– Мы добрались до грузовиков. Там в ящиках… ружья, стреляющие гранатами! Повторяю! Ружья, стреляющие гранатами! Немцы называют… «Панцерфауст». Море ящиков! Третий день развозят по… – Короткий гудок. – …говорит, насквозь прожигают танк. Повторяю, с тридцати метров прожигают танк. Как слышно, прием?

– Слышу, Витя! Слышу!!

Дубенко сделал паузу.

– Николаич?

– Я, Витя! Я!

– Николаич… тут происходит что-то странное… – Голос потух, съеденный помехами, затем возродился вновь. – Сереге худо. И еще эти… – Опять помехи. – …нас преследуют всюду. И у них нет ртов!

– Витя, возвращайтесь! Слышишь меня? Возвращайтесь!

– Я вас почти не слышу, Земля! Но мы возвращаемся. Мы идем домой! Конец…и!

Волков еще долго стоял возле радиста, который вопросительно поглядывал на него снизу вверх. Когда удары молота в груди утихли и Николаич смог вздохнуть, он двинулся к телефону.

– Панцерфауст? – удивленно переспросил начальник разведки и сказал не в трубку: – Панцерфауст, товарищ полковник. Не те это штуковины, из-за которых Боровский потерял больше половины танков?

Короткое молчание, после которого раздался басистый голос:

– Звоню в штаб дивизии. Нужно менять план наступления… – Пауза, в которой Волков угадал затяжку от папиросы. – Да, поблагодари своих. Скажи, для каждого буду ходатайствовать об увольнительной на родину.

Майор вернулся к трубке:

– Слышал, Николаич? От имени командира полка выражаю благодарность тебе и ребятам! Потом еще будет приказ о награждении!.. Слышишь меня? Але! Слышишь?

– Да, – ответил Волков. – Слышу.

…День пролетел незаметно. Настал вечер. В ожидании нового сообщения, Николаич больше не выбирался наружу. Сменщика радиста он отправил назад – новый человек не нужен, да паренек и сам отказался уходить. Потом явился Остапов с двумя котелками гречневой каши. Пока проголодавшийся радист уминал ложку за ложкой, Николаич присел на его табурет. В глубине души он надеялся сам получить ответ на позывной «Небо».

Но ответа не было.

Ближе к ночи Волков склонялся к мысли, что сообщение Дубенко было последним. Им не вернуться. Куда они могут вернуться? В свои обезображенные тела, которые лежат сейчас в погребе? Это совершенно невозможно. Он не мог себе такого представить. Им некуда возвращаться…

С каждым часом на душе становилось все поганее. Он больше не ждал сообщения, но по-прежнему не выходил из блиндажа и заставлял измотанного радиста снова и снова повторять в эфир позывные.

Это случилось около полуночи, когда Волков сидел с котелком в руках, а рот был набит остывшей гречневой кашей, которая напоминала размякшую плоть. Наверное, по вине этой ассоциации, что не выходила из головы, он долго не мог проглотить порцию. Именно в этот момент противоборства физиологии и психики из глубины эфира возник голос Дубенко.

– Мы потерялись, – устало говорил Витя. Голос был таким далеким, словно доносился из другой галактики. – …не знаю, где оказались. Тут какие-то кривые деревья, земля горячая… – Треск. – …из них поднимаются испарения, и дышать невозможно.

Радист испуганно посмотрел на Волкова, который вслушивался в сообщение динамика и не решался проглотить или выплюнуть мерзкую кашу, чтобы не пропустить ни единого слова.

– Не знаю, куда идти. Но я вижу далекие строения на холме. Тропа ведет туда… но легче спуститься вниз… – Долгий провал связи. – Сереге совсем худо, у него… провалилась грудь… У меня кровь из ушей и все время болит голова…

На этом сообщение оборвалось.

Радист вцепился в микрофон, ожесточенно вызывая группу, но Дубенко не откликался. Волков выплюнул кашу в котелок и отставил его в сторону.

Они шли прямиком туда, куда достойные люди, вроде них, попадать не должны. Он уже догадывался, чем закончится поход. Даже был уверен. Ведь там с ними начало происходить то, что здесь сотворила ухнувшая под ноги мина.

Перед глазами вновь восстало лицо Дубенко, искаженное предсмертным страхом.

Ночь за пологом казалась глубокой и бесконечной. Молодой радист уснул, прижавшись щекой к столу так, что губы по-детски съехали в сторону и раскрылись. Волков не стал его будить и сам сел за рацию. Где-то на исходе второго часа, когда тяжелые мысли переполняли голову, он сбился и уже неосознанно повторял омертвевшими губами: «Витя! Витя, ответь! Витя! Витя! Витя!»…

И ответ «Небо» пришел. Невероятно, но пришел!

Правда, он был таким далеким, словно его не существовало. Словно он был слуховым миражом.

– Николаич! – Кажется, Дубенко был взволнован. Хотя при такой слышимости легко ошибиться. – Забудь о том, что я говорил в прошлый раз. Все забудь! Тут… ты не поверишь! Мы забрались на холм! Эти строения… это наши дома, понимаешь? Серегин дом напротив моего. Антоны тут же. Стоят рядышком, и такая благодать кругом, что… – Станция взвизгнула, проглотив остаток предложения. – Катька моя и в самом деле вымахала! Николаич, дай нам сутки! И мы вернемся…

Он старался не смотреть на радиста, который проснулся и, хлопая глазами, непонимающе таращился на командира.

– Да, Серега просил передать… – Волков едва различил эти последние слова. – Не отправляй письмо! Не отправляй! Надобности теперь нет…

Больше от группы Дубенко радиограмм не поступало. Никогда.

Волков сообщил роте и командованию, что группа Дубенко героически погибла, выбираясь из вражеского тыла. А следующей ночью они с Остаповым похоронили тела.

…К лету 44-го года о старшем лейтенанте Волкове, командире разведроты 93-го гвардейского стрелкового полка, ходили две странные байки. Рассказывали, что в планшете у него лежат пять великолепно оточенных карандашей, которыми он никогда не пишет, а только изредка их рассматривает. И еще говорили, что иногда, хлебнув горькой после удачного наступления или взятия города, он присаживается возле радиостанции и, вращая ручку настройки, вслушивается в бездонный эфир.

Максим Дубровин

Смерть Птицы

Под землей тихо и спокойно. Тепло, сыро и темно. Под землей черви, медведки, сороконожки, мокрицы, муравьиная королева, жабьи норы и кроты. Узловатые, как будто искрученные артритом, корни с тонкими бледными кончиками, природные камни там и сям, человечьи скелеты в обнимку со смертельными тайнами и зарочными кладами. Ниже – черный горючий камень и бурая жирная нефть, почитаемая темными народами за кровь Земли; реки, текущие с ленивой, уверенной медлительностью неизбежной смерти – у них нет берегов, нет начала и конца, и они полны черного песка; подземные горы, растущие к поверхности, словно новые зубы на смену отжившим и стертым о тучи и небо. Под ними – могилы старых богов, имен которых не помнят даже они сами, и пространства, принадлежащие сущностям, вовсе не имеющим имен. Еще ниже беззвучно бурлит сферическое море жидкого огня. У этого моря нет дна, но есть центр. Там, в раскаленной пульпе планеты, неизменная миллиарды лет, безразличная к жизни, смерти и времени, пребывает, не ведая снов и не зная горя, крупица космической пыли. Соринка, вокруг которой выросла жемчужина Земли.

Так – под землей.

На земле убивали Птицу.

У красноармейца Алексея Птицы в деревне под Рязанью осталась мать. И вдовая старшая сестра Мотря с малышом. И брат, и дядькина семья, и дед с бабкой. Лютая смерть попыталась обойти Птицу и прорваться к его родным, чтобы навсегда разлучить их. Но красноармеец не хотел разлуки. Поэтому Алексей Птица бросился к амбразуре дота и закрыл ее своим молодым телом. Немецкие пули с яростью били его в грудь, и ему казалось, что это не пули, а тяжкий железный молот вступил с ним в борьбу. Первым же ударом молота его едва не отбросило от амбразуры, и Птица схватился крепкими руками за случайные арматурины по бокам от дыры. Держась за них, он прижался еще крепче, со всей отчаянной силой, проснувшейся сегодня в нем. Снова и снова крушил невидимый немецкий пулеметчик своим молотом тело Птицы, но уже не сдвинуть было солдата с его нового поста. Птица не боялся этих ударов, он улыбался серому шершавому бетону перед лицом, потому что чувствовал – удары становятся слабей, видно выдохлась злая фашистская сила в войне с русским солдатом. Он не знал, что вражеский молот проделал в его крестьянском теле большую красную дыру, и оттого он не ощущает прежней силы ударов. Кровь текла по груди, по животу и по ногам и лилась прямо на лицо вражескому молотобойцу, застя взор. Боли совсем не было – это чувство Птица потерял где-то в войне. Иногда оно находилось, но непременно во время привалов или случайного сна, в бою же боль терялась опять. Ум Птицы оставался сейчас живым, хотя крови в его голове было уже совсем мало, и Птица радовался, что может помочь товарищам своим ловким поступком. Он представлял молотобойца внизу, его жестокое лицо, исступленные глаза, ищущие наших солдат и не могущие разглядеть их за телом находчивого красноармейца. От радости Птица заплакал, прижавшись щекой к бетону. Левым глазом он видел кусок бело-серого неба с маленькими черными облачками разрывов, а ниже – бегущих по полю бойцов из своего батальона. А правый глаз был так близко к бетону, что ничего не видел, кроме маленькой щербинки от неметкой русской пули. От слез Птица слабел, но слабел и молотобоец – удары его стали совсем легкими. Слабость Птицы была нежной и теплой, а слабость врага – красноармеец чувствовал это – испуганной и жалкой. Руки бойца все еще держались за скобы, но в этом уже не было нужды: пули пролетали сквозь него, не встречая препоны. Наконец тело Птицы разучилось жить, и он умер.

Страх смерти много сильнее самой смерти. Птица незаметно, в пылу войны, одолел страх, и теперь смерть ему была неопасна и безразлична.

Первым делом он проверил дот. Заглянул в отверстие, из которого торчал ствол пулеметной машины и увидел мертвого фашиста. Враг лежал на земляном полу, раскинув руки. Осколком мины ему порвало лицо, из кровавой мешанины торчал клок усов. На правой руке у фашиста было золотое кольцо. Птица не захотел тратить свою жалость на врага и стал смотреть дальше. Патронов к пулемету не осталось, а ничего из оружия Птица больше не нашел. Он обыскал фашиста, забрал зажигалку и флягу с водой. Больше делать тут было нечего, и красноармеец пошел к своим.

Дыру в груди Птица попытался запахнуть гимнастеркой, но не вышло, она тоже прохудилась от пуль. Кровь запеклась и почернела. Ветер дул сквозь бойца, превращаясь в его теле в тихий печальный свист. Птица шел вслед за солнцем, и ему было грустно. Он думал, как же теперь он будет воевать, выдадут ли оружие взамен утерянного, определят ли паек? Еще он думал, что рано умер и теперь не сможет вернуться к родным, не сможет жениться, родить детей, построить своими руками будущее страны. Все-таки смерть обманула его и разлучила с теми, кто был дорог его простой душе.

Постовой Платонов увидел в сумерках фигуру, бредущую из тыла.

– Стой! – потребовал он.

Птица узнал Платонова.

– Это я, Птица, – сказал он.

– Струсил? Отлежался? – спросил бдительный Платонов.

– Убили меня, Платонов.

– Беда, – посочувствовал постовой. Он достал кисет, листочки отрывного календаря, добытого в бою у фашистов. Скрутил папиросу.

Птица подошел и сел на землю. От самокрутки он отказался. Представил, как дым пойдет из дыры, и не захотел курить.

– Как мне быть, товарищ? – спросил Птица.

– Надо к комиссару идти, он разберется, – рассудил Платонов.

– Думаешь, в тыл не сошлют?

– Небось оставят.

– Зачем же я Родине нужен мертвый?

– А чтобы живых не растрачивать. В атаку можно вперед послать, в разведку тоже. – Платонов пригляделся к ране. – Питание можно не отпускать, и сто грамм на тебе сэкономить. Много пользы, – уверенно заключил он.

У Платонова выходило складно, и Птица почувствовал надежду и бодрость. Даже про сэкономленные сто граммов было необидно, ведь достанутся они не кому придется, а красноармейскому бойцу. Они еще немного поговорили, Платонов обещал непременно разыскать после войны родню Птицы и помогать им, чем сможет. Скоро Платонова сменили, и он ушел спать, а Птица отправился к комиссару.

Батальонный комиссар Кольцов не был природой приспособлен к политико-воспитательной работе. Его тяготили обязанности, возложенные долгом, он любил романтические стихи и мечтал о далеких путешествиях. Еще он мечтал самолично подбить немецкий танк. Но в тяжелое для всего народа военное время было не до грез и приверженностей. Потому сейчас он не спал, как того просил измученный организм, а писал речь, которая завтра воодушевит на подвиг солдат. Голова его была полна порохового дыма, горячего железа и слез по убитым товарищам. Он вспоминал и Птицу, поэтому, когда Птица зашел в блиндаж, радостно вскрикнул:

– Живой!

– Убитый, – сказал боец и показал на дырявую грудь, где больше не билось сердце.

Комиссар был молодой человек и материалист, поэтому не верил в хождение мертвых. Его военный опыт и литературный багаж подсказывали, что мертвым положено лежать на земле и смотреть стеклянным взором в хмурое небо под печальный клекот улетающих журавлей. Но и отрицать, что человек с изуродованным телом – Птица, тоже было против правды. И Кольцов стал бороться с замешательством административным способом.

– Документы сохранил? – спросил он.

Птица похлопал себя по карманам, достал красноармейскую книжку.

Комиссар полистал ее, подумал и спрятал в планшет. Птица промолчал, только крепко сомкнул потоптанные каблуки и вытянулся прямее. Тогда Кольцов, вопреки принятому минуту назад в уме решению, достал документы и вернул их красноармейцу. «Ну и черт с ним! Был бы сволочью – давно б показался», – решительно сказал он сам себе.

– Будешь воевать! – отрубил Кольцов.

Птица отдал честь и развернулся, чтобы уйти, но комиссар окликнул его:

– Погоди, еще одно. Похоронку, раз уж ты… – он запнулся, но закончил решительно, – похоронку все равно придется слать.

Красноармеец совсем не думал об этом, а теперь, подумав, ощутил с отчетливой ясностью, что старая мама похоронки не переживет.

– Нельзя похоронку, товарищ капитан! – он прижал руки к груди и тут же отдернул – было неприятно.

– Раз убитый – делать нечего.

– А я ей напишу, что живой!

Выходило нехорошо. Кольцов задумался.

– Подам как пропавшего без вести. Но и писем чтоб не писал. Договор?

– Договор, товарищ батальонный комиссар!

Оставшись один, Кольцов вновь склонился над бумагой с завтрашними словами. Теперь у него получалось легко и стройно, теперь он точно знал, что будет завтра говорить бойцам. Единственная заминка вышла, когда он решал, как назвать новое явление. Сначала он написал «боевое советское привидение», потом сообразил, что от такой формулировки за версту несет поповством, зачеркнул и написал «Одухотворенный Человек».

Нового обмундирования не дали. Поставить одухотворенного, да еще и пропавшего без вести на довольствие не получалось. Сбрасывались батальоном. В новой форме никто из несведущих не отличил бы мертвого красноармейца от еще живых его товарищей. Только снеговая бледность пугала слабодушных, но бледность службе помехой не была. Мешала дырка. В нее, даже прикрытую гимнастеркой и шинелью, задувал ветер, и Птица, хоть не чувствовал холода, но постоянно ощущал раздражающе-бесконтрольное движение воздуха внутри себя.

На третий день Кольцов сам свозил его в полевой госпиталь. Главный хирург, подполковник Гульба, долго рассматривал черную дырку, тянул носом, отщипывал кусочки и изучал их под микроскопом. Он приставлял к мертвому телу стетоскоп, стучал по холодным коленям мозолистой костяшкой пальца, светил в глаза, дважды измерял температуру разными термометрами. Птица с волнением наблюдал за действиями врача, ему опять было страшно за свое будущее, он опасался, что ему запретят военную работу. Наконец хирург вытер руки, аккуратно убрал микроскоп, сжег в лотке отщипнутые фрагменты, достал из железного шкафа градуированный флакон, налил полный стакан, залпом выпил и разрешил воевать.

Птица счастливый вышел, а Кольцов задержался. Видя, что комиссар не уходит, подполковник налил полстакана и ему.

– Он ведь мертвый? – прямо спросил Кольцов.

Военный хирург Гульба был мудрым человеком, поэтому ответил осторожно, стараясь хотя бы в букве не противоречить основным постулатам ленинизма:

– Он находится в термодинамическом равновесии со средой. Он не разлагается, и химические процессы в нем не происходят.

Комиссар правильно понял подполковника.

– Что же с ним делать?

Но Гульба ничего не ответил, в это время привезли сгоревшего в фашистском огне танкиста, и стало не до разговоров.

Вернувшись в батальон, комиссар внес имя Птицы в список погибших. А потом вписал его еще в один список. А на следующий день отвез оба списка в штаб дивизии и долго-долго доказывал что-то дивизионному комиссару.

Похоронное письмо мама Птицы так и не получила.

– За проявленный героизм, санинструктор второй роты сержант Кац Федор Семенович награждается медалью «За боевые заслуги». Поздравляю!

– Служу Советскому Союзу!

– Наводчик ручного пулемета третьей стрелковой роты, рядовой Птица Алексей!

– Я! – Птица сделал два шага и замер.

– За проявленную беспримерную храбрость в бою за населенный пункт Буденовка, рядовой Птица награждается медалью «За отвагу». Посмертно. Поздравляю!

– Служу Советскому Союзу!

Если бы Птица мог дышать, он бы задохнулся от восторга. Он стоял перед строем товарищей и испытывал чувство гордости за свою страну, которая рождает таких славных героев. Размышляя о себе в героическом смысле, он в тоже время думал не о своем подвиге, а о бесповоротной готовности к подвигу любого советского солдата; он видел эту готовность в обстоятельном Платонове, пылком Кольцове, хмуром Гульбе, и в тот момент, когда матовое зимнее солнце полировало тонкими лучами его новенькую медаль, Птица понял окончательно и точно, что фашистам не победить, и с какой бы яростью, каким неистовством ни терзали они Страну Героев, победа останется нашей. И поняв это, Птица закричал:

– Ура-а-а!!!

Крик подхватила рота, подхватил батальон, подхватил полк, подхватила дивизия, подхватил фронт, подхватила страна. И услышало небо.

Месяц за месяцем воевал одухотворенный боец Птица.

Служба мертвого ничем не отличалась от службы живых. Птица ходил в долгие ночные караулы и быстротечные отчаянные атаки, рыл окопы для живых и могилы для мертвых, стрелял по фашистам, травил байки у вечернего костра.

Он проявил смекалку и приспособился курить, не вдыхая дым глубоко, а пережевывая его во рту, и пить, не глотая водку, а удерживая ее под языком маленькими порциями, покуда она не впитывалась куда-то в его мертвом организме. От пищи Птица отказался и голода больше не испытывал, чему многие завидовали. Он больше не спал, потому что заснувшему смертельным сном поддельный сон живых не нужен.

А по утрам на лицо Птицы выпадала роса.

Многие в батальоне и раньше слышали о мертвом бойце, а после награждения узнали и все. Пытливые домогались правды: откуда в обычном человеке взялись силы жить после смерти? Птица не мог объяснить, но желающим разрешал смотреть дырку.

Однажды вечером к костерку, у которого грелся Платонов и сидел для компании Птица, подсел бывший политический штрафник, кандидат философии Гольдштейн и попросил показать смертельную рану. Птица снял гимнастерку, встал ближе к огню. Через дырку Гольдштейн увидел языки пламени, стреляющие искрами в небо, кусок палатки и лес вдалеке.

– Надежно убили, – сказал он со знанием дела.

– Уж да, – ответил Птица, застегиваясь.

– Что же в тебе такого особенного, что остался небо коптить?

Птица хотел пожать плечами, но из темноты раздался голос:

– Грешный он, вот и нет ходу на небо.

К огню вышел неприятный и завистливый человек Кузин. Он давно держался Птицы, веря в его удачливость и надеясь на ее долю для себя. Он сел рядом с Платоновым и стал без спросу ковырять палкой в костре, выискивая картошку. Платонов ничего не сказал, чтобы не прослыть жадным, но отодвинулся от густомясого Кузина и прислонился плечом к холодному Птице.

– На небо – ладно, – сделал вид что согласился Гольдштейн, – а земля почему не принимает?

На это Кузину было нечего ответить, его представления о загробном мире ограничивались упованием на Рай после смерти, и иных исходов он не видел. Он промолчал, сделал вид, что занят картошкой, достал из кармана спичечный коробок с солью, посыпал, спрятал назад. Дым от костра беспрепятственно уплывал в небо, уверенный и спокойный в своей безгрешности.

– Почему же я грешный? – вступился Птица за себя. – Я Родину любил, жил по правде, воевал без обмана и умер по-честному. Где здесь грех?

– Ты в Бога не веришь!

– Так нет же его, чего в него верить? – удивился Птица.

– Вот в том и грех.

Платонов не выдержал.

– Ты, Кузин, прекращай агитацию! Скажу вот Кольцову, что баламутишь, разлагаешь общественное мнение – только тебя и видели.

Кузин набычился. Резким движением ковырнул костер, выкатил еще одну картофелину. Ничего не сказал.

Гольдштейн скрутил козью ножку, протянул Птице.

– Что ты чувствуешь, Алексей, после смерти?

– Много чувствую разного. Чувствую правоту нашей войны, чувствую победу над фашистами – нескорую, но неминучую, чувствую горе по друзьям убитым и радость по живым людям, ненависть к врагам. Силу правды своей чувствую. Все важные чувства со мною остались, а лишнего больше не чувствую.

– Какого же лишнего?

– Голода, усталости, страха. Отчаяния, слабости, боли. Сомнений.

– Легко тебе, стало быть?

– Совсем легко. Кажется, взлетел бы сейчас, только ногами оттолкнуться посильнее – и в небо. Да держит что-то, не пускает…

– Грехи… – вставил Кузин полушепотом.

– Не грехи, – сказал Гольдштейн. – Миссия.

– Какая-такая миссия?

– Предназначение. В мировой литературе такие случаи неоднократно описывались. Но они с диалектическим материализмом плохо сообразуются, потому считаются антинаучными и вредными.

Про диалектический материализм в колхозе рассказывал партгрупорг, но Птица тогда ничего не понял и потому не понял и сейчас. Однако загадка собственной одухотворенности волновала его, поэтому он слушал Гольдштейна.

– Обычно, – продолжал между тем Гольдштейн, – дух человека умирает вместе с телом. Что происходит с телом, известно всем, а куда девается дух – загадка.

Гольдштейн говорил про Рай, но не хотел высказывать этого вслух, чтобы не совпасть в убеждениях с неприятным Кузиным.

– Но бывают случаи, когда от мертвого тела остается живой дух, называемый «привидением». Дух этот бесплотен и невидим. Он не покидает мир живых, пока не исполнит миссию.

– И в чем миссия? – спросили одновременно Птица и Платонов.

– У каждого духа миссия своя. Отомстить обидчикам за смерть, закончить важную работу, совершить что-нибудь значительное.

Птица задумался. Молотобоец-обидчик давно мертвехонек, поле, недокошенное в деревне, даже вспоминать смешно. Да и чего значительного может совершить простой русский солдат, к тому же убитый насмерть.

Платонов нашел еще одну закавыку:

– А где же «бесплотен», если его потрогать можно?

Для проверки он ткнул Птицу в твердый бок.

– Случай необычный, – согласился Гольдштейн. – Я думаю так: возложена на Алексея особая миссия, которую не может выполнить бестелесный дух, потому дух и одухотворил собою убитый организм. Кольцов это понял тоже и потому правильно назвал – Одухотворенный Человек.

С той поры стал искать Птица свою миссию. Шли месяцы. Погиб под гусеницами романтический Кольцов, так и не успев сжечь свой заветный танк. Погиб хирург Гульба – фугасная бомба попала в операционную, и останки подполковника похоронили купно с останками неизвестного бойца, которого он сшивал. Умирали навсегда и бесповоротно люди, которых знал и любил Птица, а его миссия оставалась неразъясненной.

В полковом листке красноармеец прочитал заметку о себе. Корреспондент, которого Птица никогда не видел, подробно и со знанием дела обсуждал «феномен Одухотворенности». Заметка была написана в хорошем смысле, но версия «одухотворенности» у корреспондента выходила иная, чем у Гольдштейна. По его мнению, в убитого красноармейца поселилась душа Родины, чтобы подмочь живым своим сыновьям. Рассказывал автор и об иных случаях одухотворенности. Например, о летчике, что разбился с самолетом, но и мертвым продолжал бить фашистов. Четыре раза мертвый летчик ходил на таран, многажды горел и уже совсем превратился в головешку, но продолжал воевать. Приводились истории и вовсе нелепые, в частности о безголовом комиссаре, который, лишившись основного органа, не оставил общественно-политических обязанностей.

Птица радовался, что он не один такой на белом свете, и продолжал искать то, для чего он оставлен с живыми.

К Днепру вышли в сентябре сорок третьего. Фашисты укрепились на правом берегу и держались с такой силою, словно почувствовали под собой родную землю. Могучая река несла воды неторопливо и тихо, но больше ничем не могла помочь своему народу. Предстояла кровавая переправа.

Маленький отряд капитана Краюхи перебрался на вражеский берег ранним утром на плотах из бочек и рыбацких лодках. Захватить плацдарм, закрепиться, обеспечить переправу – такой был приказ. И советский офицер Краюха собирался приказ выполнить, хоть и сделать это было невозможно. Он экономно рассадил бойцов по укромным позициям и приказал им беречь свои жизни на пользу стране и убивать врага помногу и надежно.

К полудню из всего отряда осталось четырнадцать человек, а к трем часам – шесть. Тогда Краюха приказал радисту вызывать подмогу. Ему было стыдно, но, оглядываясь на реку, он видел, что понтоны возведены только до середины, и не удержать ему этого кусочка берега. Это понимал и доброволец Платонов, который лежал в цепких малиновых кустах недалеко от Краюхи и одной рукой стрелял в немцев, а другой прижимал к раненому боку пилотку.

Птица вызвался добровольцем. В одухотворенном виде он еще не пытался плавать и немного опасался переправляться на плоту – вдруг случится утонуть и лежать на дне между жизнью и смертью до нового потопа? Но война шла на том берегу, и оставаться на этом было стыдно. Кузин вызвался тоже – боялся отпускать везучего. Еще набралось сорок человек.

Фашистская артиллерия без роздыха дубасила по реке. Широкий, наскоро сложенный неумельцами плот из свежего дерева сидел в воде низко и почти не слушался. Гребли чем придется, сильно, но не в такт. Медленно-медленно плот двигался к правому берегу. Сперва вдоль понтонов, потом – по открытой воде. Снаряды падали в воду справа и слева, с каждой минутой все ближе.

– Пристрелялись, гады, – сказал Гольдштейн, вытирая воду с лица мокрым рукавом.

– Не убьют, не бойся! – весело сказал Птица. – Там же наши ждут, Платонов и Краюха.

– И оттого не убьют?

– Конечно.

– Врешь ты! – зло сказал Кузин. От страха у него раскрылись глаза, и он понял, что никакой удачи Птица ему не принесет, а ждет его, Кузина, скорая гибель.

– Не вру. Мы – подмога. Пока мы к ним плывем, они будут держать берег. Мы уже им помогаем. Не бойся, Кузин.

Но Кузин боялся, он был надтреснутый человек, и с каждой минутой страх все сильнее разъедал его душу.

Платонов давным-давно открыл надежный способ воевать и не быть убитым. Главное, в бою думать о другом. О чем угодно, только не о смерти и войне – тогда выживешь и победишь. Платонов пытался научить этому товарищей, но ни у кого не получалось так хорошо думать о другом, и многих убивали. Тогда Платонов решил, что у всякого солдата – свой способ выживать в бою, и учить перестал. Его же самого умение не думать о войне спасало не раз.

Когда убили Краюху и радиста, Платонов переполз к старой толстой березе, удобно выпроставшей корни из-под земли, и стал думать о том, как он после войны поедет в Москву. Как он обойдет весь Кремль вдоль стены, рассмотрит каждую башню, будет слушать куранты – бом-бом-бом, увидит Ленина, может быть, увидит Сталина. Как он спустится по электрической лестнице к подземным поездам метро, как поднимется и выйдет на незнакомой улице и встретит незнакомую девушку, как они пойдут в парк есть эскимо и кататься на каруселях и как ничто больше не сможет помешать его счастью…

Уже убили всех, только один Платонов держал плацдарм, от которого зависел в эти минуты исход всей войны.

Плот рассыпался от близкого взрыва, когда до берега было еще метров двести. Половину бойцов пришибло бревнами, а кто не умел плавать, утоп сам. Кое-как сгрудили вместе что поймали и, навалившись, поплыли дальше.

Кузин совсем растерял остатки храбрости. Когда далекий фашистский пулеметчик начал стрелять по остаткам плота, он решил, что Родина не стоит его жизни. «Зачем мне умирать? – спросил себя Кузин. – Что изменится, если сейчас я выберусь на берег и брошусь навстречу безжалостным пулям? Ведь какая получится подмога из нас, – он пересчитал глазами оставшихся, – восьмерых? Плюнуть и растереть. На один зуб фашистам. Не хочу!»

Решив так, он отпустил бревно, за которое держался, и нырнул. Под водой Кузин бросил винтовку, документы, снял гимнастерку и сапоги. Плыть сразу стало легче, и Кузин позволил течению отнести себя подальше от опасного места. Он почти выбрался на берег, когда шальная пуля, выстреленная совсем в другого человека, попала ему в голову. Кузин пошел на дно и навсегда исчез из памяти живых и мертвых.

Птица помог выбраться Гольдштейну на берег. Философский кандидат был ранен в правую руку, из ладони струйкой била кровь. Больше никто не спасся. Впереди, в близком пролеске, были слышны выстрелы.

– Это Платонов держится, нас ждет! – сказал Птица. – Пойдем, товарищ, поможем ему.

Они побежали по голому пляжу, Птица впереди, Гольдштейн – за ним. Невидимый враг стрелял по ним из леса и удивлялся, что никак не может попасть. А Птица чувствовал, что пули, одна за одной, вонзаются в его тело и толкают назад. Бежать от этого было неудобно, но останавливаться – еще хуже.

«Как хорошо, что в меня попадают, хитро мы с товарищем придумали спрятать живого за мертвым», – радовался Птица на бегу, хотя ничего они не придумывали и мертвый прикрывал живого лишь по случайности, точно так же живой мог сейчас прикрывать мертвого. А через мгновение это стало уже неважным. Пуля пронзила одежду Птицы, пролетела через дырку в теле и убила Гольдштейна в живот.

Платонов символично лежал под березовым деревом. Ему было рано умирать, надо было дождаться подмоги. Но Платонов так устал воевать, что уже не верил в подмогу. Ему стало казаться, что он один на белом свете ведет бой с фашистами и не дает им мордовать Родину. И вот теперь его человеческие силы на исходе, не помогает больше испытанный способ, и нужно умирать.

Его ранили еще дважды – в правое плечо и в левую ногу. В ногу было не страшно, Платонов знал, что она больше не пригодится, а плеча было жалко – отнялась рука, и теперь он не сможет перезарядить пулемет. Это была последняя капля. Платонов зарыдал. Он плакал от обиды, размазывая по щекам слезы бессилия, он всхлипывал и рычал, подобно дикому зверю, и кусал корни березы, не зная, как еще выразить свое несогласие со смертью. Но плача, Платонов не забывал и стрелять, чтобы не проиграть войну раньше времени.

Таким его и увидел Птица: лежащим почти на спине, некрасиво вывернутым в прицельной позе, рыдающим, окровавленным, но еще живым.

– Вот и подмога, Платонов, – сказал Птица, устраиваясь в корнях рядом с товарищем.

Они еще долго стреляли по фашистам из своего надежного места. Птица помогал Платонову заряжать пулемет и прикрывал его с той стороны, где засел меткий вражеский снайпер. Потом Платонов перестал стрелять, и в следующий миг на берег хлынули наши войска.

Птица почувствовал, что сила, не дававшая ему взлететь в небо, отступила. Он взглянул в последний раз на мертвого Платонова, оттолкнулся ногами от мшистого корня и взмыл над землей. Над лесом плыли комковатые серые облака, а над ними, на высоте, недоступной даже орлам, начинались Небеса. Выше, за самым высоким и счастливым Седьмым Небом, светило яркое и честное Солнце. Дальше простирался бесконечный космос вселенной, в самом сердце которого горел вечный огонь. К этому огню, неторопливо и уверенно, плавно взмахивая могучими крыльями, летела душа Птицы.

Так – над землей.

На земле Платонов открыл глаза.

Небо – моя обитель

Алина и Денис Голиковы

Жди меня, и я вернусь

Скрипнула рассохшаяся дверь, гулкая тьма подъезда дохнула ледяным холодом. Катя поежилась и нерешительно замерла перед дверью. Несмотря на пронизывающий ветер, снаружи казалось теплее, чем внутри.

Она выдохнула, пересилила себя и все-таки шагнула внутрь. Темнота обняла ее липкими, ледяными пальцами.

Пахло сырым камнем и гнилью.

«Третий этаж, правая дверь, стучать громче», – в тысячный раз повторила она про себя, остро чувствуя всю неуместность своего присутствия здесь.

Мелькнула трусливая мыслишка сдаться. Сбежать, снова проделать двухчасовой путь под пронизывающим осенним ветром. Вернуться в комнату, последний год служившую им с Максимом жильем, налить кипятка в большую эмалированную кружку, достать тетрадки с непроверенной контрольной.

Вернуться в опустевшую комнату, в которой никогда не будет Максима.

Катя выдохнула сквозь зубы и сжала руку на деревянных перилах. Подумать только: она – комсомолка, дочь коммуниста – здесь. Что может быть глупее?

Но отказаться от надежды было все равно, что отказаться дышать.

Входная дверь была точь-в-точь такой, как описывала соседка. Массивная, покрытая облупившейся красной краской и без звонка. Из-под двери слабо тянуло запахом щей, несколько женщин разговаривали на повышенных тонах, доносилась негромкая музыка. Все это было так знакомо, так привычно и обыденно, что Катя почувствовала себя еще глупее, чем раньше.

Она стянула рукавицу, согрела дыханием озябшие пальцы и пару раз робко стукнула. Стук прозвучал тихо и неубедительно. Женщины самозабвенно ссорились, музыка заиграла громче.

Катя сняла вторую рукавицу и замолотила что есть силы.

Дверь распахнулась резко. На пороге стояла пухлая неопрятная брюнетка в синем платье.

– Я к Диамару Аристарховичу, – пробормотала Катя, теряясь под ее вопросительно-требовательным взглядом.

Женщина скривила губы, выразительно мотнула головой и исчезла с прохода. Катя робко шагнула за ней в нутро чужой квартиры.

– Подождите! Куда мне идти?

Толстуха проигнорировала вопрос и скрылась за поворотом. Катя топталась в проходе, не зная, что делать. Снова невыносимо захотелось сбежать, но она только захлопнула дверь за своей спиной и пошла вперед.

Света единственной тусклой лампочки над дверью не хватало, чтобы рассеять сумерки. Катя пробиралась по коридору, натыкаясь на велосипеды, баулы, коробки. Было душно, пахло супом и подгоревшей гречкой, за дверью одной из комнат Изабелла Юрьева бархатистым, чуть надтреснутым голосом выводила «Белую ночь».

Мальчик сидел так тихо, что Катя не заметила его, пока не наткнулась. От неожиданности она еле сдержала вскрик. Смуглый и черноволосый парнишка сосредоточенно возил по полу замызганным пальцем.

– Прости, – когда первый испуг прошел, она даже обрадовалась. – Не подскажешь, как мне найти Диамара Аристарховича?

Не отрывая взгляда и пальца от пола, мальчик ткнул другой рукой в крайнюю дверь. Ту, из-за которой доносилась музыка.

– Спасибо, – поблагодарила Катя и, повинуясь неясному инстинкту, обошла по периметру тот кусок пола, где чумазый художник рисовал одному ему видимые и понятные фигуры.

В этот раз дверь открылась прежде, чем она успела постучать.

У стоявшего на пороге мужчины был безволосый череп и слегка выпуклые водянисто-голубые глаза. Несвежая белая рубашка выбивалась спереди из-под ремня черных брюк в мелкую полоску. Катя не решилась бы предположить, сколько ему лет. Гладкое, лишенное морщин лицо не казалось юным, а полное отсутствие волос сбивало с толку.

– Я к Диамару Аристарховичу, – быстро произнесла Катя. – От Валентины.

– Заходи, – мужчина посторонился, пропуская ее внутрь.

«Белая ночь, светлая ночь, тихо в окно шепчет одно – нет его, нет. Он ушел. Он далек», – допела Юрьева последние слова, и Катя вздрогнула. Неожиданно в этом маленьком совпадении ей почудилось зловещее предзнаменование.

В воцарившейся после отзвучавших аккордов песни тишине был отчетливо слышен шорох граммофонной иглы.

– Я… Мне нужно… то есть Валентина сказала, – она окончательно запуталась и умолкла, не зная, как объяснить суть своей просьбы.

– Муж? – пришел на помощь собеседник, и Катя кивнула, чувствуя облегчение.

– Да. Он в госпитале. Говорят… – она запнулась и замолчала.

– И так вижу, – кивнул мужчина. – Васильев Максим Максимович, военный летчик. Сбит восемнадцатого ноября в сорока километрах от аэродрома, покинуть самолет с парашютом не смог. При падении получил перелом трех ребер, перелом правой руки, трещину берцовой кости, рваную рану на правом боку, сотрясение мозга, контузию, – произнес он скучным голосом, как будто зачитывал с бумажки доклад о достижениях народного хозяйства. – Так?

Катя кивнула, ощущая в горле ком. Взгляд у мужчины был неприятный. Слишком внимательный, слишком неподвижный.

– Не жилец, – равнодушно сообщил Диамар Аристархович. – Скончается в ночь с двадцатого на двадцать первое ноября в четыре тридцать две.

– Как… скончается? – спросила Катя каким-то чужим, низким и хриплым голосом.

– Обыкновенно. Септический шок. Прекращение дыхания и сердечной деятельности.

– И ничего нельзя сделать? – беззвучно спросила она. Попробовала вдохнуть, но тугой комок в горле разрастался, не оставляя места для воздуха.

– Можно, – собеседник улыбнулся, не разжимая губ. – Всегда можно. Валентина предупредила о моих расценках?

Катя кивнула, чувствуя, что при всем желании не сможет вымолвить и звука. Тугой комок забивал горло, мешая дышать.

– Год жизни, – произнес Диамар Аристархович, не сводя с нее водянистых немигающих глаз. Его губы снова растянулись в стороны, словно он выполнял гимнастику для лицевых мышц. – Согласна?

Катя вдруг почувствовала, что снова может дышать.

– Да! – почти выкрикнула она, звенящим от слез голосом, выплескивая в лицо этому незнакомому и страшному мужчине вместе с криком весь ужас, который пережила за эти секунды, всю свою любовь к Максиму и безумную надежду на чудо.

Внезапно в жарко натопленной комнате стало холодно. Мороз хлынул сверху, как будто Катю резко окатили из ведра ледяной водой. Мгновенно закоченели пальцы, кровь отхлынула от щек. Стрельнуло болью в пояснице, отдалось в коленях. Сердце болезненно сжалось и трепыхнулось, в глазах потемнело. Катя покачнулась и, возможно, не устояла бы, но страшный незнакомец подхватил ее под локоть и усадил в ободранное кресло.

– В первый раз всех ломает, – сообщил он. – Посиди, отойдешь.

Перед лицом вынырнула кружка, наполненная горячим чаем. Катя тупо уставилась на нее, не в силах унять дрожь.

То, что сейчас произошло, не поддавалось никаким объяснениям, было нелепо, нереально, просто невозможно.

– Он… он будет жить?

– Теперь будет. Завтра придет в себя.

Она хлебнула из кружки, избегая взгляда собеседника. Чай был горячий, крепкий и сладкий. Катя такого уже много месяцев не пила.

Максим будет жить. Остальное не важно.

Неожиданно появилось острое, почти непереносимое желание поговорить с кем-то, поделиться невозможным кошмаром, в котором жила Катя последние дни.

– Знаете, я ведь не верила… Совсем не верила. Думала, Валентина так издевается. Или вытащить меня из больницы хочет.

– Теперь веришь? – полуутвердительно спросил Диамар Аристархович.

Катя механически кивнула.

Теперь она верила. Почти.

– Как вы это делаете?

– Какая тебе разница, – пожал плечами собеседник. – Допивай и уходи.

Катя поставила почти полную кружку, нашла в себе силы встать с кресла. Впереди было еще два часа дороги по вымерзшей Москве. Хорошо еще, что сегодня непогода, налета не будет.

– Спасибо за чай.

– Не за что. Буду нужен, приходи, – на прощание Диамар Аристархович даже не улыбнулся.

– И вот еще, – окликнул он ее уже в дверях. – Не болтай лишнего.

Дверь захлопнулась, и в спину Кате понеслись первые аккорды «Белой ночи».

Пробуждение в госпитале, как и всю неделю после, Максим помнил плохо. Засели в памяти отдельные фрагменты. Как открыл глаза, как увидел вокруг себя огромную комнату с белым потолком и выложенными кафелем стенами, но поначалу даже не понял, где он. Помнил, как приходила медсестра и меняла повязки, а он кричал и плакал, не в силах вынести боли. Первая самостоятельная прогулка до нужника показалась забегом на длинную дистанцию.

А сейчас ничего. Корявый шрам, пропахавший бедро и весь правый бок до самых ребер, саднил и чесался, но заживал быстро. «Как на собаке», – шутил хирург.

– Мы тогда уже возвращались, километров сорок до дому оставалось! И «мессер» этот непонятно откуда свалился – облачность низкая, метров сто еще поднимешься, и уже ни черта не видно, – Леша Калмыков брызгал слюной и водил руками, стараясь наглядно показать, как именно выпал из облаков фашистский самолет и как Максим крутанул вираж, чтобы выйти из-под обстрела.

Сам Максим ничего этого не помнил. Контузия. Доктора до сих пор смотрели на него, как на восставшего из мертвых. В госпиталь приезжал даже какой-то профессор военной медицины. Жал Максиму руку, осматривал шрамы, стучал молоточком по коленке.

– А потом, хлоп, и ты уже падаешь! Просто раз, и свалился! Как курсант-первогодок, прости меня, которому скорости не хватает докрутить. Мы даже сначала не поняли, он ли тебя срезал – ни обломков, ни дыму…

Медсестра уже рассказала Максиму, что нашли его студенты медицинского института, работавшие неподалеку на строительстве укреплений. Это была первая и, наверное, самая главная его удача.

– А фашист тоже сначала ничего не понял. Проскочил вниз, за тобой. Добить хотел! Потом прочухал, видать, что ты уже отлетал. Пошел на вертикаль, да поздно, голубчик – я уж тут как тут. Он у меня как на ладони! Сбросил газ, дал чуть от себя, и ка-а-ак… – когда дело касалось собственных подвигов, балагур Калмыков обычно расходился не на шутку.

Несмотря на отказ управления, Максим почти сумел выровняться. Пронесся у самой земли, зацепился винтом и рухнул в поле. От удара оборвало ремни, он вылетел из кабины и прокатился сотню метров уже без сознания. Распорол себе бок о какой-то камень, сломал руку и ребра.

Если бы не те мальчишки и девчонки, которых он даже не запомнил, до госпиталя Максиму живым не доехать.

В госпитале Максима заштопали, забинтовали, влили нужных лекарств и положили умирать. Никто не верил, что после такого можно выжить. Думали – умрет если не от потери крови, так от сепсиса. Не от сепсиса, так сердце встанет.

– Я потом спустился, вижу – «ишачок» твой носом в землю, хвост пополам. А тебя уже несут. Полуторка к тебе катит. Ну, думаю, если разом не убился – спасут! А на сердце все равно неспокойно. Как приземлились, я сразу к Михалычу. Михалыч, говорю, такое дело, дай машину…

– Ты лучше расскажи, как Катя все это время держалась? – прервал Максим Лешин монолог хриплым голосом.

– Катя в первый же день узнала. Мы сначала ей говорить не хотели, пока ситуация не прояснится. Да она дежурному позвонила со школы, как чувствовала. Дежурный все выложил, остолоп! Так и так, мол, сбили, подобрали, в госпитале.

Когда речь зашла о Кате, Калмыков поубавил обороты. Размахивать руками перестал и даже как будто немного ссутулился.

– Знаешь, а может, и правильно ей дежурный рассказал все. Она прямо тут же в госпиталь помчалась, хлопотала там за тебя. Тебя же сначала вообще нормально лечить не хотели, заштопали только. Говорили, лекарств и так не хватает, что на него переводить – все равно помрет. А Катя тебе пенициллин выхлопотала. Дочка врача какого-то в ее классе учится.

Катя заходила к нему каждый день, после уроков. Видно было, как она спала с лица, побледнела и осунулась, но держалась бодро. При взгляде на нее Максиму становилось стыдно. Как неосторожно он подставился под немецкую пулю!

Фашист наступал по всем фронтам, многие беспокоились за своих родных и близких, а кое-кто успел получить похоронки. Даже на этом фоне Катино горе стояло особняком. Когда Максим лежал при смерти, парни из эскадрильи отводили глаза. Прости, мол, не уберегли.

Потом, когда пошел на поправку, наоборот, стали поздравлять, подбадривать. Жизнь пошла своим чередом, но поселилось с тех пор в серых Катиных глазах что-то такое, чего Максим никогда в них раньше не замечал.

Леша еще помахал руками, рассказал о том о сем и ушел. А Максим побрел в другое крыло. Смотреть на декабрьскую поземку и курить самокрутку тайком от врачей.

Работы в школе почти не было: две трети учеников уехали в эвакуацию. Ей тоже предлагали, но Катя решила остаться с Максимом. Теперь она дни и ночи проводила в госпитале, среди раненых и умирающих. Меняла повязки, помогала при операциях, драила полы. Приползала домой, падала и засыпала, часто забывая раздеться. Усталость была благом – после нее не снились сны.

Иногда сны все же приходили. В них были «Белые ночи» и тяжелый змеиный взгляд бледно-голубых глаз, и тогда Катя просыпалась с криком, в холодном поту.

За окном рычала злая, лютая зима, глодала окна и двери, напоминая об испытанном однажды смертном холоде. Катя хлебала кипяток маленькими глотками, куталась в старенькое пальтишко и приказывала себе забыть квартиру на Неглинной и ее страшного обитателя.

Но забыть не получалось.

С Валентиной она встретилась на следующий день. Та отловила Катю в госпитале, прижала к стенке и жадно спросила:

– Ну как?

– Нормально, – пробормотала Катя, отводя глаза. – Все, как ты сказала.

Валя кивнула, а Катя вдруг подумала, что за последние полгода она постарела лет на пять. Стали явственно видны не заметные до этого морщинки вокруг глаз, у губ залегла трагическая складка.

Сколько же раз Валя приходила туда?

– Знаешь, – сказала соседка, кусая губы. – Ты… не ходи к нему больше. Не надо.

– Не пойду, – поклялась не столько ей, сколько самой себе, Катя.

Валя права – не надо туда ходить. Нельзя.

А снег все валил и валил, засыпая зимнюю Москву. Суетно и незаметно прошел Новый год. Настоящий праздник был тогда, когда фашистов все-таки отбросили от Москвы. Максим выздоравливал, зима перевалила за половину, и Катя начала забывать. То, что случилось тогда, в конце ноября прошлого года, начинало казаться ей не более чем страшным сном, нелепым совпадением, бредом сумасшедшего.

В этот раз пришлось колотить почти полчаса, пока, наконец, дверь в квартиру не открыл сам Диамар Аристархович. Он встал на пороге, хмуро оглядел Катю и буркнул:

– Зачем пришла?

Катя молчала. Не она ли клялась сама себе десять месяцев назад ни за что и никогда не делать и шагу в сторону Неглинной?

– Всегда вы так, – в голосе мужчины слышалась легкая брезгливость пополам с сожалением. – Ну, заходи.

В коридоре в этот раз было пусто, только сиротливо стоял в углу детский велосипед. Голос Юрьевой эхом отражался от пустых стен.

«Он уехал, ненаглядный. Не вернется он назад».

– Жди! – сказал Максим, обнимая ее на прощанье. – Я обязательно вернусь.

«А если и правда не вернется?» – сердце кольнуло дурное предчувствие, и Катя подумала, что не зря все-таки пришла.

Вернется. Обязательно вернется. Она об этом позаботится.

В комнате ничего не изменилось, прежний легкий холостяцкий бардак. Казалось, что даже вещи были раскиданы в прошлый раз точно так же. Словно и не было этих десяти долгих месяцев.

– Садись, – кивнул Диамар Аристархович на то самое кресло. – Чай будешь?

– Буду, – осмелела Катя.

– Я не подлец и не сволочь, – задумчиво сообщил ей Диамар Аристархович, разливая чай из чайника. – Но невероятная удача – вещь, за которую нужно платить. Кто-то всегда платит. Ты ведь понимаешь.

Катя кивнула. Ей было все равно, с чем соглашаться.

– Хорошо, если понимаешь, – он сунул ей в руки чашку. – Твоя подруга нарушила правила игры.

Чашка чуть было не выскользнула из рук. Катя обварила пальцы и зашипела.

Она не видела Валю последние три месяца, с тех пор как та уехала к свекрови.

– Что она сделала?

– Попробовала сообщить обо мне «куда следует», – улыбнулся собеседник. Катя уже успела позабыть, какая у него неприятная улыбка.

– И что теперь с ней?

– Ничего. Пусть живет. Я не помогаю тем, кто много болтает. Повредить мне таким образом невозможно, ты же и сама понимаешь. Мои возможности превосходят… скажем, человеческие, – на протяжении всей речи Диамар Аристархович сверлил ее взглядом немигающих бледно-голубых глаз.

– Зачем вы это все мне рассказываете? – спросила Катя звенящим голосом.

– Чтобы предупредить.

Катя помассировала виски. Звук песни врывался в уши, как сигнал воздушной тревоги. Подумать только: когда-то ей нравилось, как поет Юрьева!

– Допила? Тогда выкладывай – зачем пришла?

– А вы как будто не знаете?

– Пока не знаю. Знать все очень утомительно.

– Мой муж снова на фронте, – медленно сказала Катя.

Она долго думала, прежде чем прийти сюда снова. Думала бессонными ночами, сходя с ума от надежды и беспокойства. Думала, замечая на лицах других женщин отражение своей тревоги. Думала, когда с замиранием сердца ловила звук шагов девочки-почтальона и, срываясь, бежала ей навстречу.

Возможно, незнание и благо, но Кате даром не нужно было такого блага.

– Дура! – скривился Диамар Аристархович. – Всегда с вами, бабами, так.

На фронт Максим попал только осенью сорок второго. Врачи далеко не сразу дали допуск к летной работе. Потом он был назначен в формирующийся полк, переучивался на новый тип. После «ишачка» освоить «як» оказалось несложно. Машина поражала удобством в кабине и простотой управления.

Катя все это время оставалась в Москве. Они переписывались, но встретиться довелось лишь однажды. Максим старался писать Кате после каждого боевого вылета.

Однажды она прислала ему свою фотокарточку. Максим вешал карточку в кабине, возле зеркала. Теперь, если фашист заходил ему в хвост, Максим всегда вспоминал, каким был Катин взгляд в те дни. Вспоминал – и крутил невероятные виражи, уходя из-под атаки. Чтобы у Кати никогда больше не было такого взгляда.

Сегодня они летели парой на перехват высотного разведчика. Задание совершенно не для «яков», но что поделаешь, если никого более подходящего, как назло, не оказалось рядом? Сбить фрица особо и не надеялись. Слишком высоко, да и далековато от аэродрома.

Комэск так и сказал Максиму перед вылетом, махнув рукой: «Возвращайтесь целыми и считайте, что задание выполнили. Прогуляешь Мещерского – и то дело. Ему полезно на высоте обтереться».

Коля Мещерский прибыл в эскадрилью всего месяц назад, сразу из училища. До войны он не летал, самолет чувствовал неважно, поэтому на ответственные задания его пока не брали.

Взлетели. Потихоньку набрали шесть тысяч. Надели кислородные маски и набрали еще две.

Немец появился внезапно. Совсем не тот, за которым охотились. Одиночный «мессершмитт» опять рухнул сверху. Только сейчас над головой было синее и бескрайнее осеннее небо, а не свинцовые тучи.

Максим банально проморгал гада. Нужно было вести переговоры с наводчиками на земле, ориентироваться, высматривать в вышине «хенкеля» и следить за Мещерским, который чувствовал себя на этой высоте неуверенно.

Фриц подкрался сзади. Занял позицию метров на триста выше «яков» и обрушился на Максима, определив в нем лидера пары. Немец не стал разгоняться для скоростной атаки. Наоборот, подкрался аккуратно и тщательно прицелился. Должно быть, уже предвкушал легкую победу! Поймать пару таких беспечных «яков», да еще на неудобной для них высоте. Редкая удача.

Когда вокруг засвистели трассы, внутри у Максима все оборвалось. После таких атак самолеты не выживают. Не выживают и летчики.

Несколько пулеметных пуль срикошетировали от фонаря кабины, простучали по бокам фюзеляжа. Еще несколько пробили капот и застряли где-то в двигательном отсеке. Пушечные снаряды, к счастью, прошли мимо почти все, только один разворотил законцовку левого крыла.

Самолет затрясло, Максим плотнее ухватился за ручку. На этот раз он не стал уходить в горизонтальный вираж. Он перевернул самолет через крыло и направил нос вниз и влево, чтобы набрать скорость и одновременно уйти с линии огня. Фашист не отставал. Он тоже разогнался и сел Максиму на хвост.

Только бы Коля не сплоховал! Фашист не будет лезть в бой сразу с двумя самолетами, если поймет, что оба летчика – опытные. Не надо ему такого счастья, даже на высоте, где «мессер» обставит любого «яка». Улучив момент и оглядевшись по сторонам, Максим увидел, что Коля крутит боевой разворот, в расчете напасть на фашиста сверху. Маневр выходил кривенький. Если бы немец не увлекся погоней за Максимом, было бы для него самое время бить. Но немец увлекся, и Максим смирился с ролью подсадной утки. Теперь нужно было рассчитать траекторию так, чтобы завести фрица напарнику прямо в прицел.

Руки вспотели. Сердце колотилось в груди то ли от перегрузок, то ли от страха. Максим потянул ручку на себя. Левой рукой добавил газу, чтобы сохранить скорость. Только бы у Коли хватило сноровки если не прожевать, то хотя бы укусить протянутый кусок!

Очередная трасса прошла далеко под «яком». Промахнувшись, немец подрастерял азарта.

Ввязываться в бой сразу с двумя противниками он не собирался. Повернув голову, Максим увидел, как «мессер» лениво отваливает влево. Через секунду черно-коричневый самолет пронесся мимо на форсаже, мелькнув белой свастикой на хвосте.

И в этот момент Мещерский на выходе из разворота сорвался в штопор.

Какую именно ошибку он допустил, Максим заметить не успел. Скорее всего, слишком круто задрал нос и потерял скорость. Когда Максим был желторотиком, еще до войны, бывало, и сам так срывался.

Немец тоже заметил неудачу второго «яка». Как стервятник, мгновенно почувствовал, что сила снова на его стороне.

В маневренном бою «мессер» оказался сильным противником. Он вел самолет умело, выжимая из машины все возможное. Чтобы не тратить времени на долгий вираж, он развернулся «иммельманом». Четким, как схема в учебнике по пилотажу.

Однако и Максим не растерялся. Хищно сощурившись, направил нос самолета чуть выше врага и вдавил гашетку. Попасть с такого расстояния можно только случайно. Но фриц испугался! Энергично крутанул влево и вышел в горизонт совсем с другим курсом, метров на двести ниже, чем следовало. Максим оскалился и мысленно поздравил себя с перехватом инициативы.

Утирая струящийся из-под шлемофона пот, он набрал высоту и вышел на фрица под отличным углом. Повинуясь его правой руке, силуэт вражеского истребителя лег в перекрестие прицела. От синхронной работы двух пулеметов и авиапушки «як» содрогнулся всем телом.

На этот раз немец не струсил. Он не стал дергаться, менять курс, а просто сделал бочку с пикированием, чтобы затруднить прицеливание и одновременно разогнаться. Весь выпущенный боезапас прошел мимо. Хладнокровно выждав подходящий момент, фриц повторил своего «иммельмана». Как будто решил доказать Максиму, что может выполнить фигуру как полагается.

С этого момента удача покинула «як» и его летчика.

Максим чувствовал, как с каждым виражом его самолет все больше «дубеет»: медленнее слушаются ручки, более размазанные получаются маневры. Видимо, одна из фашистских пуль таки угодила в какой-то важный узел.

Коля же, как упал вниз, так и не появлялся на горизонте. Максим тянул время в надежде, что ведомый, наконец, сориентируется и прилетит помочь командиру.

Не рухнул же он, и правда, на землю? С таким запасом по высоте из штопора выйдет даже полный бездарь!

Шло время, фриц наседал, в глазах у Максима уже темнело от постоянных виражей.

Ну, где же этот олух? Наверное, пока разбирался, что к чему, – улетел слишком далеко и потерялся.

Ситуация складывалась прескверная. Дальше ждать помощи от Мещерского было уже глупо. Самолет слушался все хуже, фашист наседал, хотя теперь экономил патроны и не лупил почем зря.

Но сдаваться и поднимать лапки кверху Максим не собирался. Стиснув зубы, он боролся с машиной, с немецким пилотом и с самим собой. От перегрузок и постоянных усилий, которые приходилось прикладывать к потяжелевшей сверх всякой меры ручке управления самолетом, ныло все тело. В глазах темнело, и в какой-то момент он даже перестал понимать, где земля, а где небо. Фриц с каждым разом все увереннее заходил ему в хвост, и стряхивать его становилось все сложнее.

Дело было табак, но в голове Максима созрел безумный план.

Он дождался, пока немец в очередной раз сядет ему на хвост, и направил самолет в пологое пикирование, набирая скорость. Увидев, что цель уже практически не пытается уйти, фриц решил бить наверняка. Он подходил все ближе и ближе, его самолет занимал почти все зеркало заднего вида…

Точно в тот момент, когда застучал пулемет «мессера» и мимо «яка» помчалась первая трасса, Максим потянул рычаги выпуска шасси, закрылков, увеличил шаг винта и даже дал короткую очередь из пушки.

Маневр был на грани фола. А может, даже и за гранью. В первый момент самолет рвануло в пикирование, но к этому Максим был готов и заранее вытянул ручку управления на себя. Затем из-под днища раздался скрежет заклинивших стоек шасси, искореженных встречным потоком воздуха, закрылки тоже заклинило на середине хода. Самолет стало кидать из стороны в сторону самым непредсказуемым образом. Фюзеляж завибрировал, грозя развалиться на части.

Каким чудом удалось удержать машину на курсе, Максим впоследствии так и не смог объяснить ни другим, ни себе. Но самое главное – ему удалось!

Скорость начала стремительно падать, не ожидавший такого самоубийственного выкрутаса «мессер» со всего маху проскочил вперед. Все произошло так стремительно, что он даже не успел отвернуть. Вражеский самолет выскочил прямо в перекрестье прицела, пройдя так близко, что в какой-то момент Максим успел рассмотреть каждую заклепку на его корпусе, отблеск солнца на приборах в кабине и русую, покрытую шлемофоном-сеточкой голову немецкого летчика. В следующую секунду Максим надавил гашетку.

Торопливо застучали пулеметы, заухала пушка. Очереди распороли «мессеру» спину, разорвали обшивку на правом крыле. Брызнул осколками плексиглас фонаря. Самолет со свастиками на крыльях как будто споткнулся в полете, выписал корявый кульбит и, дымя, устремился к земле.

Та же участь ожидала и Максимов «як»: стремительно теряющий скорость, с заклинившими шасси и закрылками, еле-еле поддающийся управлению. Думать о сколько-нибудь приличной посадке не приходилось. Значит – надо прыгать.

Максим направил самолет в сторону фрицев – может, пришибет кого-нибудь из гадов. Быстро, но аккуратно спрятал Катину карточку, а после действовал строго по инструкции. Отстегнул ремни, подтянул к себе ноги, открыл фонарь кабины и качнул ручку управления от себя.

Самолет резко пошел вниз, и Максима вынесло из кабины. Хлопнул за спиной купол парашюта. Внизу были наши, так что единственное, о чем следовало беспокоиться, – чтобы оставшийся без пилота «як» дотянул до немецких позиций.

Март пока еще робко, неуверенно, но все явственнее напоминал о себе. Чаще выглядывало солнце, в воздухе пахло весной, сходили снега, обнажая влажную, черную землю.

Наши войска отжимали фашистов все дальше, уже год не было слышно звуков сирены. Возвращались семьи из эвакуации. Письма от Максима приходили редко, почта работала с перебоями, но это было неважно.

Катя знала, что все в порядке.

Обмененный на три месяца жизни медный прибор, похожий одновременно на компас и манометр, всегда был при ней. Никаких цифр, только три шкалы. Зеленая означала «все в порядке», желтая – «умеренный риск», а красная – «смертельная опасность».

Путь до Неглинной улицы теперь был легок.

Диамар Аристархович открывал дверь, наливал чай. Всегда настоящий чай, не просто кипяток. Горячий, крепкий, с сахаром. Молча пил, слушая Катю, и кивал каким-то своим мыслям.

За невероятную удачу нужно платить. Она привыкла. Не обращала уже внимания на смертный, высасывающий душу холод, и голос Юрьевой на пластинке обещал, что все будет хорошо.

«И в нашей жизни безмятежной, с тобою об руку пойду».

Соседки и подруги бегали высматривать почтальона, метались, молились, рыдали над похоронками. Катя была спокойна. Она знала, что с Максимом ничего не случится. Нужно только следить, чтобы стрелка не перескакивала желтую шкалу, и вовремя ходить к Диамару Аристарховичу.

Когда в апреле она обнаружила у себя раннюю седину, Катя даже не удивилась. Только убрала подальше зеркало, из которого на нее глядела смутно знакомая тридцатилетняя женщина.

Небо рвалось в клочья. «Эрликоны» молотили с земли так, будто от исхода этого боя зависела судьба всей Германии. Может быть, для немецких зенитчиков так оно и было, но Максим, как и все его однополчане, уже не сомневался, что судьба Германии решена.

Поэтому ярость защитников несчастной железнодорожной станции где-то на дальних подступах к Берлину его даже забавляла. Красная Армия весь день штурмовала этот крошечный пункт и к вечеру получила, наконец, воздушную поддержку.

Чувство близкой и осязаемой опасности приятно щекотало нервы. Уже больше года фашистская авиация не представляла для Максима никакого интереса. Не осталось у фашистов летчиков, могущих потягаться с ним на равных. А если и остались, то на рожон не лезли. Другое дело – зенитки.

Две бомбы под крыльями снижали скорость, замедляли реакцию. Максим аккуратно крутился на небольшой высоте вокруг цели, примеряясь, выискивая подходящий курс атаки. Как обычно, когда нашлась сложная задача, его звену выпала самая опасная часть. Подавить зенитки, обеспечить эффективную штурмовку цели.

На задание вышли четырьмя парами. Две пары с меньшим боевым опытом отвлекают, и две пары отчаянных ветеранов во главе с Максимом – штурмуют.

После того боя с «мессершмиттом» два с половиной года назад Максим окончательно поверил в свою небесную удачу.

Вечерами, по праздникам и во время дружеских посиделок его часто просили пересказать историю с «мессером». Однополчане восхищались, слушая, как промазал фриц, имея стопроцентное превосходство, как Максим вел бой с поврежденным управлением, как безрассудно он использовал все средства для торможения. Восторгам сослуживцев не было предела. Потом у него появились и другие удивительные истории. Летчик и сам от раза к разу все больше верил в свою исключительность.

Максим дал команду по рации, и отвлекающая четверка зашла на цель с противоположной от него стороны. Они открыли огонь издалека, надеясь больше на психологический эффект, и как только стволы «Эрликонов» повернулись к ним, прекратили атаку и взяли курс в сторону солнца.

Не теряя времени, Максим полез внаглую, прямо на ближайшую зенитную батарею. Отвлекающий маневр дал ему всего несколько секунд относительного затишья, а потом снаряды снова засвистели вокруг. Сто метров до цели. Ни одному летчику война не прощала подобной беспечности, а ему – прощала. Раз за разом.

Ведомые выстроились хвост в хвост, как бы прячась за его спиной, но один из них все равно умудрился поймать осколок под капот, отвалил в сторону и потянул над полем, дымя двигателем. А Максим открыл огонь. Шквал немецких снарядов обходил его самолет стороной, лишь немного посекло осколками обшивку правого крыла. Не страшно, техники за час подлатают.

В каждом письме Максим обещал Кате, что в следующем бою не будет рисковать. Что все взвесит, рассчитает и не полезет в пекло. Но раз за разом он вызывался на опасные задания и раз за разом ввязывался в самую гущу боя. Он не мог иначе. Зачем напрасно рисковать парням, если в эскадрилье есть он, которого не берет никакая пуля? Иногда ему казалась, что Катя знает о каждом его смертельно опасном подвиге, но никогда в своих письмах она не укоряла его за это.

Первый «Эрликон» окутался облаком пыли, поднятой его снарядами. Расчет второй зенитки бросился врассыпную, не дожидаясь, пока бешеный русский перенесет огонь на них. Еще два орудия, стоявшие чуть в стороне, продолжали молотить. Снаряды свистели вокруг самолета и рвались в воздухе, наполняя его смертоносными осколками. Довернув на оставшиеся орудия, Максим сбросил бомбы и свечой рванул в небо. Краем глаза он проследил, как отбомбились ведомые. Когда отзвучали последние взрывы, зенитки замолкли.

Максим включил рацию, послал в эфир: «Молодцы, ребята. Отлично сработали!» – и посмотрел в сторону багрового заката, полыхающего над самым Берлином.

Ласковое майское солнце согревало московские улицы, воздух был напоен ароматом сирени и отцветающих яблонь. Со дня победы прошло чуть больше двух недель, отгремел парад на Красной площади, однако праздничное настроение не покинуло город. То тут, то там можно было видеть, как нарядно одетая девушка бросается на шею седому красноармейцу. Катили по улицам полуторки, в кузовах, подбоченясь, ехали бравые солдаты, а прохожие улыбались им и махали руками.

Максим возвращался в город со смешанными чувствами. С одной стороны – на его груди красовались две Звезды Героя, он шагал на собственных ногах, радовался теплу и лету. С другой – писем от Кати не было уже два месяца. Что могло случиться? Неужели она не дождалась его каких-то восемь недель?

Встречные девушки улыбались Максиму, парни с откровенной завистью поглядывали на его Звезды и на лихо заломленную пилотку с крылатым пропеллером. Но когда он заходил в подъезд, на душе его было неспокойно.

В подъезде старого дома все оставалось по-прежнему. Как будто и не было никакой войны. Только крашенные масляной краской стены облупились чуть сильнее.

Чтобы не беспокоить соседей, Максим достал собственный ключ, который он хранил в вещмешке всю войну как талисман. Ключ подошел. Максим тихонечко проскользнул длинным коридором коммуналки к заветной двери.

Набрав полную грудь воздуха, спрятал за спину букетик сирени и постучал в дверь.

Некоторое время ничего не происходило, потом с той стороны послышалось шарканье ног.

Дверь отворила седая старушка. Время согнуло ее спину, избороздило лицо глубокими морщинами, выбелило волосы. Максим опешил. Он совершенно не знал, кто эта бабушка и почему она живет в их с Катей комнате. Улыбка на лице застыла, он непроизвольно сделал полшага назад.

– Здравствуйте. А где Катя? – выдохнул первое, что пришло в голову.

– Опоздал ты с войны, солдат. Померла твоя Катя, – ответила женщина надтреснутым голосом и подняла на Максима печальные серые глаза.

Дмитрий Лукин

Сто восемьдесят пятый Поликарпова

– Летчик должен любить свою машину! Без этого и думать нечего подниматься в воздух. Понял, Стриж?

Комиссар полка Егоров заслонил солнце и снова уставился на меня, как на врага народа. Надоело ходить туда-сюда, вот и завис надо мной темной громадиной – не шелохнется.

– Так точно, товарищ комиссар полка!

Чего же тут непонятного?! По три раза на день мне эту любовь к самолету вдалбливают.

Он удовлетворенно погладил усы и начал что-то говорить о щекотке и девушках за амбаром. Значит, занятие уже заканчивается. Самое главное сказано.

В глаза ударило солнце, я зажмурился и уже не слушал Егорова. Что толку? Мое дело – просто кивать да на радость старшим в нужный момент говорить: «Так точно, товарищ комиссар полка!» И летчикам весело, и комиссар доволен.

Хорошее настроение летного состава – залог победы. Поэтому я не обижаюсь, когда надо мной смеются. Пусть, лишь бы фашиста били точнее.

Шут полка из меня получился отменный. Все началось с «экзамена». Я его с треском провалил: не смог выпить граненый стакан водки. Сделал два глотка, а потом закашлялся – аж слезы на глазах выступили. Летчики пододвинули мне закуску и долго смеялись. За своего, разумеется, не признали. Я так и остался для них ребенком, случайно заброшенным в полк. Не товарищ, а дополнительная обуза. Толку в бою никакого, зато посмеяться можно.

Ну и пусть! Чем могу, как говорится, буду Родине полезен.

Раньше-то я, по наивности, думал, что все эти политзанятия проводятся специально для меня. Я ведь тут один «желторотик». Вот комиссар и поднимает мой боевой дух. Правильно, кстати, делает. Но зачем слушать Егорова приходят другие летчики нашего полка, некоторое время оставалось для меня загадкой. Они же у нас все асы и герои. «Красные соколы». Многие еще в Испании отличились. Некоторые в Монголии над Халхин-Голом летали. Не понимал я, зачем этих людей учат Родину любить. И самолеты. И девушек щекотать за амбаром. Разве они не доказали свою любовь на высоте?

К счастью, я быстро понял свою ошибку. Для наших асов у Егорова нашлись другие слова. На прошлой неделе он говорил о неподобающем поведении летчиков-истребителей: «Товарищи! Мне сообщили, что летчики некоторых полков предпочитают сбивать «мессеров» исключительно над штабами дивизий. Делается это для того, чтобы скорее получить подтверждение Земли о сбитом самолете и пополнить список побед. Надо ли объяснять, чем опасна подобная забава?! Да, многие командиры отказываются засчитывать сбитые самолеты противника до подтверждения Земли. Это нормальное положение дел. Советские летчики воюют не за звездочки и награды. Ваши сбитые немцы за ночь никуда не убегут. К сожалению, некоторые из вас не могут подождать один-два дня и впадают в истерику. Товарищи! Сбивать самолеты противника над штабом дивизии – это неправильная мода, это вредительство. Пока вы красуетесь перед командованием, ваши боевые друзья могут погибнуть в неравном бою, не дождавшись помощи».

Потом он рассказал об участившихся случаях пьянства, о том, что главная наша цель – бомбардировщики, а не игра в кошки-мышки с вражескими истребителями. Увлекаетесь, товарищи летчики, увлекаетесь!

Та лекция явно читалась не для меня. Ни слова про щекотливо-амбарную тему.

А вот сегодня как назло!

Чего это комиссар все время на меня смотрит? Может быть, не доверяет мне? Сомневается? Мал я еще по годам, и за десять боевых вылетов ни одного вражеского самолета не сбил. А ведь давно пора! Но с другой стороны, кого тут собьешь, когда меня наши «миги» и «лаги» охраняют как зеницу ока. Не пускают в бой. Правда, я не очень-то и рвусь: куда с моим рылом в калашный ряд? Только помешаю асам, испорчу им всю игру. Или, чего доброго, своих с перепугу собью. А это уже будет совсем не смешно. Пока что мое место – в наблюдателях. Наверное, так оно и задумывалось при формировании смешанных полков: новички летают с мастерами и набираются опыта. Но комиссар уже понял, что мое наблюдение затянулось…

– Вот опять отвлекся. Ты, наверное, только о девушках и думаешь. Да, Стриж? Стриж!

Я вздрогнул.

– Так точно, товарищ комиссар полка! Виноват, товарищ комиссар полка! Отвлекся.

Летчики грохнули. Несколько ладоней похлопали меня по плечам.

– Молодец, Стриж! Верное направление взял!

– Настоящий гвардеец!

– Прицел у парня отлично работает!

Все, думаю, не летать мне больше в гвардейском истребительном авиаполку. Отправят теперь воздух из аэродромного баллона подкачивать да колодки из-под колес убирать. Тоже дело нужное. А может быть, вместо мотористов буду хвосты «яков» и «харрикейнов» при взлете к земле прижимать. В кабину-то теперь точно не пустят. И поделом!

Но комиссар сам не удержался. Сначала в кулак прыснул, потом открыто засмеялся и вот уже рукой машет: свободны, мол, занятие окончено.

Летчики отсмеялись и разошлись, кто в казармы, кто к самолетам, а кто вместе с Егоровым в штаб.

Я остался сидеть на траве в одиночестве. Дежурные – Шевченко и Китаев, мой «ишачок» стоит в двадцати метрах и полностью готов к вылету, в небе – тишина, значит, есть время спокойно полюбоваться закатным солнышком, подышать вечерним воздухом с ароматом бензина и поразмыслить о словах комиссара.

Смех смехом, но приоритеты он вдолбил мне четко: сначала – Родина-мать, потом – самолет, а уж потом и о себе можно подумать.

С любовью к Родине у меня все было здорово, даже лучше, чем требовалось на политзанятиях. Отец мой погиб в первый месяц войны. Подбил три вражеских танка, а потом на его пушку упала бомба. Говорили, что это редкая случайность, что вероятность прямого попадания крайне мала. Бессмысленные разговоры. Какая разница, прямым попаданием убило отца или нет?! Фашистов я ненавидел всей душой, а буржуям искренне желал дожить до Мировой Революции. Держались бы эти твари подальше от нашей земли, не было бы мне до них никакого дела. Летал бы я себе в чистом небе над нашим аэроклубом и радовался жизни. Впрочем, даже если убрать и фашистов, и проклятых буржуев… Если забыть о ненависти… Разве есть на свете земля лучше русской земли? И разве может русская душа не любить свою Родину?

С «амбарно-щекотливым» вопросом все было еще проще: не водились девушки в нашем авиаполку. Разве что в канцелярии работали две машинистки сорока с лишним лет. Серьезные мадамы. Мне почему-то казалось, что они совершенно не боятся щекотки.

В общем, и тут комиссар Егоров мог обо мне не переживать.

А вот отношения с истребителем у меня были сложные.

Видит Бог (да простит меня товарищ Сталин), я любил своего «ишачка». Да и как его не любить?! Маленький, тупорылый, а порхает, что твой воробышек. Покажите мне еще истребитель, который мог бы сделать вираж вокруг телеграфного столба и летать быстрее четырехсот пятидесяти километров в час! У И-16 было много имен: испанцы называли его Курносым и Мошкой, немцы – Крысой, китайцы – Ласточкой, а наши летчики прозвали Ишаком. Слишком сложным оказался «и-шестнадцатый» в управлении. Не прощал ошибок. Дрожание руки могло привести к потере управления, малейшее перетягивание ручки управления – и здравствуй, штопор! Кому нужен такой истребитель? Невзлюбили его летчики в начале войны. Считали капризной машиной и летали очень осторожно. Ишак – он и есть ишак, что с него взять? Но осторожный летчик много не навоюет. Командование прекрасно понимало ситуацию и приняло меры. Так появились в авиаполках «красные пятерки». Я видел выступление одной из них (нас всем училищем отвезли на тушинский аэродром): «капризные» истребители плотным строем выделывали перевороты, бочки, петли, иммельманы, а закончили выступление восходящим штопором.

После появления «красных пятерок» «ишак» превратился в «ишачка», а «капризная» машина – в «строгую». И-16 по-прежнему оставался истребителем для асов, требовал высочайшего мастерства и не годился для летчиков среднего уровня. Но отношение к нему уже изменилось. Летчики приняли «ишачка», зауважали и полюбили. «Оседлать» его мог не каждый, зато в руках мастера истребитель мог на равных сражаться с «мессерами».

Разумеется, асом я не был. Просто три месяца в училище наш выпуск летал на «и-шестнадцатом» и пересаживаться на другой истребитель не имело смысла. Коней на переправе не меняют. А если честно, то класс не позволял, ведь у других самолетов свои недостатки, пока приноровишься…

«Оседлать» «ишачка» я так и не смог, хотя виражи, бочки и боевой разворот получались у меня на «отлично». Я легко выходил из штопора. Не было проблем и с посадкой сразу на три точки (это я уже в полку натренировался). В училище могли бы мною гордиться. Руки у меня не дрожали. Но это все, чем я мог похвастать. Фигуры высшего пилотажа давались мне слишком тяжело. Я непозволительно долго готовился к ним: выравнивал самолет, набирал нужную скорость, сверялся с приборами, осторожничал с кабрированием – в общем, все делал строго по инструкции. В бою на подобные излишества времени не остается, а довести фигуры до автоматизма я так и не смог. И почувствовать машину – тоже. То ли налета не хватило, то ли таланта. В моем полете не было «огонька», не было почерка. О том, чтобы сразу после взлета устремиться в небо и «на одном крыле», заваливаясь на спину, войти в разворот, я даже не мечтал. Куда мне до Иванова и Сафонова! А ведь у них были те же «и-шестнадцатые». Значит, дело не в машине. Просто летать надо лучше.

Видит Бог, я любил своего «ишачка». И уважал. Все-таки в первый год войны именно на И-16 легла основная тяжесть боев с люфтваффе.

Любить-то любил, но грезил я совсем другой машиной.

В прошлую пятницу с утра пораньше, когда солнце еще не взошло, я вышел на аэродром и в первую секунду не поверил своим глазам: мой «ишачок» с приделанным к винту новым красным коком стоял почти у самой казармы. Но уже через секунду наваждение развеялось: я понял, что передо мной чужая машина.

И это был не «ишачок».

Заостренный коком нос, удлиненный фюзеляж, восемь эрэсов под крыльями. Но ведь как похож! Фамильное родство сразу бросалось в глаза. Передо мной точно был истребитель Поликарпова.

Я огляделся. У «мига» комэска суетился техник Иванченко. Пять секунд – и я уже возле него.

– Петрович!

Он даже не вылез из-под крыла. Только голову высунул:

– Здорово, Стриж! Чего такой нервный?

Я показал на незнакомый истребитель:

– Чья машина?

– Старший лейтенант Игнатьев прилетел. С Калининского фронта. Депешу привез нашим генералам. У них там подо Ржевом фрицы наглеют. Сейчас опять в Старицу полетит. Герой Советского Союза, между прочим. Самолет заправлен уже.

– Я не то спросил! Что за машина-то? Знаешь?

Петрович сплюнул, шагнул мне навстречу, выпрямился во весь рост и выдал скороговоркой:

– 185-й Поликарпова. «Образцовый». Семьдесят первый мотор. Стальные крылья с дюралюминиевой обшивкой. Три синхронных ШВАКа. Калибр – двадцать миллиметров. Масса секундного залпа три с половиной килограмма. Сейчас проходит фронтовые испытания. Говорят, на высоте 700 километров в час делает. А тебе-то что?

– Спасибо! – пробормотал я и побежал обратно.

Мне ничего. Мне бы только получше рассмотреть этот 185-й. Ведь улетит – и все, больше не увижу! Как пить дать на «миг» пересадят или на «лавочку». Ну, может быть, на «як». А новых поликарповских истребителей в ближайшее время точно не будет. Так хоть полюбуюсь на это чудо…

– В чем дело, товарищ?

Я отдернул руки, отошел от фюзеляжа и посмотрел на Игнатьева. Он был в летном обмундировании, уже и очки со шлемофоном надел.

В чем дело? Ответить вразумительно не получилось. Я просто ткнул пальцем в крыло и сказал:

– Смотрю, гвардии старший лейтенант.

Потом помолчал секунду и добавил:

– У меня похожий самолетик.

Наверное, на моем лице было столько идиотского восторга, что Игнатьев улыбнулся и сменил гнев на милость. Даже очки снял, чтобы получше меня разглядеть.

– Похожий – это какой?

– «Ишачок». Вон он стоит.

– И хорошо летаешь?

– Плохо. Но в училище пилотаж сдал на «отлично».

– Понятно! Увидел старшего брата?

– Так точно!

– Как звать-то?

– Стриж. Николай Стриженов.

– Ну смотри, Стриж, любуйся. Машина добрая. Ничего лучше пока еще не придумали.

– Как он в управлении?

– Отлично.

– А в бою?

Игнатьев поморщился и сжал губы.

– Запрещают нам воевать, Стриж. За линию фронта – нельзя, втягиваться в бой – нельзя. Мы ведь его только испытываем. С «мессерами» не встречались. Но самолет замечательный! Хочешь, секрет открою?

– Конечно! Никому не скажу.

– Даешь слово гвардейца?

– Так точно!

– Благословенный это самолет. Нам ведь сам Николай Николаевич инструктаж проводил. Не побрезговал, хоть и главный конструктор. Потом каждого перекрестил и самолеты тоже да всех нас благословил. Так и сказал: «С Богом!» Он ведь в семинарии учился. И отец у него священник. Так что не простой это самолет. А с «мессерами» еще встретимся, даже не сомневайся.

Наконец я рассмотрел истребитель со всех сторон, потрогал все, что можно было потрогать, обошел его кругом и спросил Игнатьева:

– А можно кабину посмотреть?

– Шустрый ты! Чего там смотреть? Давай уж сразу пару кругов над аэродромом сделай.

– Понятно…

Я вздохнул и побрел обратно в казарму.

– Обиделся? Ну и зря! Я не шучу, Стриж. Если ты с «ишаком» управляешься на «отлично», проблем не будет. Сам же спрашивал про управление. Вот и попробуй.

Я остановился.

– Вы серьезно?

– Только пошустрее. Пока Егоров спит. Ему нашего брата не понять. Рожденный ползать… А я уж тебе за техника подсоблю. Оружие с предохранителя не снимай. Еще разнесешь тут все.

И я попробовал!

Инструктаж занял пять минут. Еще столько же я просидел в кабине, привыкая к сектору газа, ручке и педалям.

А потом – рулежка и взлет!

Сказка это была, а не истребитель! Мечта!

Я выполнил две бочки, левый и правый виражи, сделал два круга над аэродромом и посадил самолет.

Взлет и посадка – легкие, без вибраций. Машина устойчивая, послушная. Любой троечник справился бы! Набор скорости и высоты – вообще фантастика! Вот на чем надо летать! Мне даже из кабины вылезать не хотелось.

– Мечта, а не машина, – сказал я Игнатьеву.

– Знаю. Но словам ты бы не поверил. Всегда лучше самому убедиться. Верно?

– Так точно!

– Летаешь ты здорово, даже не для первого раза.

– Спасибо.

Он посмотрел на моего «ишачка».

– А чего это у тебя, Стриж, кок не красный? Ты же вроде гвардеец…

– Гвардеец, да. Но ведь красный кок – это еще и приглашение к бою. А я…

– Что? – насторожился Игнатьев.

– …я еще никого не сбил, мне нечем хвастаться.

– Как это – никого не сбил? Почему? Ты же в гвардейском полку!

Я пожал плечами:

– Не довелось. Не сумел.

Голос Игнатьева зазвенел железом:

– А ты здесь ни при чем. Первого фрица тебе должны были на блюдечке ваши асы поднести. Мы со своими орлятами так и делали. Брали на «свободную охоту» и загоняли фрица прямо орленку на пулеметы. Это, Стриж, называется обучение на войне. Очень действенная штука. И нужная. А на тебя, стало быть, все плюнули? Не хотят время тратить?

Ну почему, почему он надо мной не смеялся? Мне было бы в тысячу раз легче! Я бы потом целый день радовался, что поднял настроение Герою Советского Союза. Но ему не смешно совсем!

К горлу подступил комок, дыхание перехватило…

– Наверное, бесполезно. Я водку пить не умею. И «мессеров» боюсь. Только Егорову не говорите.

Все, не выдержал я, разревелся. Каюк.

Игнатьев обнял меня и похлопал по спине.

– Боишься? Правильно делаешь. «Мессер» – не дрезина, он и убить может. А ты смелый парень. Признался. Я тоже их боюсь, да что толку? Воевать-то все равно кто-то должен. Не сажать же мамок и сестер в истребители? А даже если и посадить, сам-то где спрячешься? Под кровать залезешь? Там тоже страшно. И никаких шансов. Другое дело, когда у тебя под рукой пушки и реактивные снаряды. Тут с перепугу так жахнуть можно, что «мессер» твой на куски разлетится. Один, второй, третий, а потом потихоньку успокаиваешься и уже не страшно совсем.

Он снова похлопал меня по спине и отстранился.

Это говорил Герой Советского Союза! Он тоже боялся «мессеров»!

Но мне сказать было нечего. Я стоял, молчал и глотал слезы.

Игнатьев снова задержал взгляд на моем «ишачке», а потом посмотрел мне в глаза.

– У вас у всех коки красные. Ты один выделяешься. Обращаешь на себя внимание. Это и есть приглашение к бою. Покрась кок, Стриж. Дольше проживешь. Прощай!

В его словах уже не было доброты. Только горечь разочарования. Будто пожалел потраченного на меня времени.

Он похлопал свой самолет по крылу и совсем другим голосом позвал техника:

– Петрович!!! Подсоби…

Я отошел, проследил за его взлетом и побрел в казарму.

Ситуация повернулась с ног на голову, но так и осталась неразрешимой. Раньше я не красил кок по причине трусости, а теперь трусость говорила: «Покрась – и будешь казаться смелым!»

Нетушки, хватит! Пусть все будет, как есть. Не стал я нормальным летчиком, так и нечего краску переводить. Собьет меня фашист, увидит красный кок и подумает, что гвардейца-аса сбил. Так не пойдет. Много чести! Мальчишку ты сбил желторотого, шута полкового, у которого налет вместе с боевыми – сорок два часа. Не буду красить кок!

После разговора с Игнатьевым я весь день был сам не свой. С нашим братом иногда случается страшная вещь: смотришь товарищу в глаза и вдруг понимаешь, не летчик он уже, все, сломался. Почту в мирное время перевозить – и то доверить нельзя. Осталось ему только в тылу у станка стоять. Такого «товарища» и увидел во мне Игнатьев. По-другому я не мог объяснить его разочарование. Но чего он тогда со мной, как отец родной, возился?

Ночью мне приснился новый истребитель Поликарпова. Я сражался со звеном «фридрихов». Первого снизу подбил короткой очередью, второго сверху, с полупетли, потом пошел в лобовую атаку и выпустил залпом все эрэсы. Взрывы получились красивыми.

Страшно не было.

Утром я понял, что заболел новым истребителем. Это было совсем ни к чему, потому что летать все равно придется на «ишачке». Но ведь снам не прикажешь. Здесь даже комиссар бессилен.

И вот пожалуйста – лекция о любви к своему самолету. Это что же, Егоров у меня в мыслях копается?

За следующую неделю я прибавил к своему налету шесть часов. На боевые вылеты меня не брали, но разрешили мотать круги над аэродромом.

А потом к нам приехал Константин Симонов.

На этот раз политзанятие проходило не на травке, а в здании школы, переделанном под командный пункт. Егоров только и успел сказать: «Здравствуйте, товарищи летчики», как в дверь постучали, и на пороге появился старший батальонный комиссар.

– Позволите поприсутствовать военному корреспонденту? – спросил он с улыбкой. – Я хочу написать о летчиках-гвардейцах в «Красную Звезду».

Аккуратные усы, темные глаза, добрая улыбка. В правой руке он держал трубку, в левой – портфель. Подобное поведение было вопиющей наглостью. В комнате тут же повисла тишина. Новоявленный корреспондент, пользуясь моментом, поднес трубку ко рту и выдохнул дым в потолок.

Ну все, думаю, устроит тебе сейчас наш Егоров! Будет о чем в «Красную Звезду» написать! Вести себя научись для начала! Такое поведение в присутствии комиссара полка!

Сзади раздался выкрик: «Симонов», а потом на корреспондента набросились едва ли не всем летным составом. Это, конечно, было слишком. Наглецов надо учить, но группой на одного бросаться тоже не дело. Я встал, чтобы получше разглядеть несчастного, и вместо избиения увидел дружеские объятия. Но все сразу обнять новоприбывшего не могли, и народ терпеливо дожидался, когда более прыткие товарищи отойдут в сторонку. Комиссар полка, вместо того чтобы прекратить это безобразие, загадочно улыбался и терпеливо ждал своей очереди.

Позже я узнал, что многие наши летчики знали Симонова лично. Он ведь по всем фронтам ездил. Даже о Халхин-Голе писал. А комиссар полка просто обязан был знать в лицо автора «Жди меня».

– Товарищи! – сказал Егоров. – Давайте попросим Константина Симонова почитать нам свои стихи.

Два раза просить не пришлось.

Стихи вместо политзанятия? Это что-то новенькое.

Ну что ж, послушаем…

Я не сразу понял, что Симонов начал читать стихи. Мне казалось, он рассказывает нам о себе. Рассказывает просто, без поэтических украшений и комиссарской назидательности. Так травят байки у костра:

И, честное слово, нам ничего не снилось,

Когда, свернувшись в углу,

Мы дремали в летящей без фар машине

Или на твердом полу.

У нас была чистая совесть людей,

Посмотревших в глаза войне.

И мы слишком много видели днем,

Чтобы видеть еще во сне.

Я не смог дослушать этот стих до конца. Отвлекся. Мне сразу же вспомнились собственные кошмары. Только усну и вижу, как сверху на меня обрушивается «мессер». Я боялся посмотреть в глаза войне, и война приходила ко мне по ночам. Но Симонов-то про это откуда знает?

Правда, один раз удалось отбиться. На 185-м Поликарпова.

Симонов читал дальше. Про трусость, про подвиги, про войну, но разве все запомнишь? У меня комок к горлу подступил. Я как услышал про СЫНА АРТИЛЛЕРИСТА, так чуть на всю комнату не заревел. С трудом сдержался.

А Симонов продолжал:

Нас пули с тобою пока еще милуют.

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я все-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,

Что русская мать нас на свет родила,

Что, в бой провожая нас, русская женщина

По-русски три раза меня обняла.

Тут я заметил, что у наших гвардейцев тоже глаза на мокром месте.

А Симонов уже читал про любовь без амбаров и щекотки:

В другое время, может быть,

И я бы прожил час с чужою,

Но в эти дни не изменить

Тебе ни телом, ни душою.

Как раз от горя, от того,

Что вряд ли вновь тебя увижу,

В разлуке сердца своего

Я слабодушьем не унижу.

Случайной лаской не согрет,

До смерти не простясь с тобою,

Я милых губ печальный след

Навек оставлю за собою.

Егоров-то наш не своим делом все это время занимался, подумал я. Лучше бы он писал стихи, как Симонов, и потом зачитывал их нам на политзанятиях. Толку было бы больше. А то: летчик должен любить свою машину! Без тебя не разберемся!

Взвилась в небо зеленая ракета – сигнал на взлет дежурной паре. Где-то рядом с нашим аэродромом появились самолеты врага. Такой поэтический вечер испортили!

Когда я выбежал из КП, в небе уже было несколько зеленых ракет, значит, дело совсем плохо, и надо взлетать всем, кто может. С запада доносился протяжный гул моторов: бомбардировщики. Но солнце клонилось к земле, и я ничего не смог разглядеть. Техники уже стояли у самолетов, а вот летчиков я пока не видел. Под грохот зениток два «мига» выруливали на взлет.

Только бы их не разбомбили на аэродроме! Только бы успели подняться в небо!

Скорее всего будет маневренный бой, тогда и мой «ишачок» себя покажет!

Я взлетел, набрал высоту и сделал круг над аэродромом. Бомбардировщиков не было. Истребителей тоже: ни наших, ни вражеских.

Потом комполка пошутит: «Увидели Стрижа и сбежали». На самом деле они просто перестроились. Не ожидали зенитного огня.

С полосы один за другим поднимались «миги» и «лаги».

В этот раз я решил прямо посмотреть в глаза войне и честно встретиться с врагом лицом к лицу. Сколь можно быть наблюдателем?

Но стоило мне приблизиться к нашим самолетам, как бой уже заканчивался. Я метался от одной группы к другой и каждый раз опаздывал. «Ишачку» банально не хватало скорости. В очередной раз проследив за пикирующим «мессером» и увидев, как наши «миги» ложатся на обратный курс, я вдруг заметил далеко на западе черную точку. Все, прочь сомнения! Я развернул самолет и помчался на врага. «Точка» приближалась. Враг летел мне навстречу. Это не страшно: в лобовой атаке «ишачок» чувствует себя прекрасно. Мне ничего не грозит. Мотор убережет меня от пулеметных очередей. Вот я уже вижу очертания его самолета. Припадаю к коллиматорному прицелу. Ну же, подойди еще ближе. Еще! Вдруг мой противник делает вираж, и я вижу на голубых крыльях красные звезды. Одеревенелыми пальцами веду ручку влево и на себя. Ложусь на обратный курс.

Чуть не подбил комэска.

Он догоняет меня, пристраивается справа и показывает рукой в направлении аэродрома. Я киваю и держу указанный курс. Комэск идет сзади. Прикрывает. Или присматривает, чтобы я снова «геройствовать» не начал?

В очередной раз оборачиваюсь: нет комэска. А, вот он, мчится к россыпи черных точек. Зачем? Они же не на наш аэродром идут!

Сначала я решил полететь за ним, но потом одумался. Какой смысл? От меня толку немного. Лучше я догоню наших и позову помощь. Может, и успеют. Они же гвардейцы! Фашист никуда не денется.

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

Только вот пока я их догоню, помогать уже будет некому. Ситуация складывалась безвыходная. Надо действовать, а я все думаю. Наверное, это и есть трусость. Но и погибать просто так не хочется. И самолет терять – тоже.

Почему же больше никто не оглянется? Почему никто не летит мне навстречу? Гвардейцы! Ну ладно на моего «ишачка» никто радиостанцию не поставил. Зачем она шуту? Но у комэска-то радио есть! Неужели пулями повредили?

Определенно с этим думаньем надо заканчивать!

Опять мы отходим, товарищ,

Опять проиграли мы бой,

Кровавое солнце позора

Заходит у нас за спиной.

Нет, это будет не солнце (оно-то как раз впереди), а пылающий «миг-3». И меня сделают виноватым.

Вот ведь вспомнилось не к добру! Товарищ Симонов мне руки не подаст. И водку со мной пить не станет. Ну и не надо! Я вообще непьющий. А Егорову скажу, что ничего не видел. Дескать, погнался за врагом и не догнал!

Эх, Игнатьев-Игнатьев… Фрица, говоришь, на блюдечке подносят? Да тут их целый поднос: бери – не хочу!

Вот если бы у меня был 185-й с тремя синхронными ШВАКами (масса секундного залпа три с половиной килограмма!) плюс восемь эрэсов под крыльями, я бы долго не размышлял: сразу бы сектор газа вперед, а ручку повел вправо и на себя!

Видимо, я серьезно размечтался, потому что тело решило действовать: руки непроизвольно дернулись, и мой «ишачок» пошел на боевой разворот. После такого давать задний ход было бы очевидной трусостью. Что бы подумал обо мне товарищ Симонов? Какой бы стих обо мне написал? А Игнатьев?

Мне ничего не осталось, как следовать за мечтой. Лучше уж так, чем задыхаться от страха и ненависти к себе. Помечтаем напоследок!

Не знаю, почему меня потянуло на высоту, ведь можно было развернуться виражом. Наверное, я уже впал в эйфорию: выше, выше и выше! Оригинальный способ заглушить страх. Но вместо страха я заглушил мотор. На пяти тысячах он стал терять мощность, потом закашлялся и заглох. Этого следовало ожидать, но мы же размечтались о благословенном самолете с тремя синхронными ШВАКами! Об истребителе, который на шести тысячах делает семьсот километров в час! Правильно говорил Егоров: «Летчик должен любить СВОЙ самолет». Вот «ишачок» и отомстил. Теперь пока разгонишь винт пикированием, пока заведется мотор, комэска уже в живых не будет. А мститель из меня никакой.

Страх куда-то исчез, но появилась горечь предательства и обманутых надежд. «Ишачок» устремился вниз. Я закрыл глаза. Когда тебя на земле за человека не считают, это еще ничего. Но когда небо вот так в наглую предает и обманывает, – это уже слишком. Что же ты заглох, «ишачок»? Где же вы, мои ШВАКи? Где вы, семьсот километров в час?!

Двигатель снова закашлялся, задрожал, его тряхнуло в раме так, что я чуть не вылетел из кресла, а в следующий миг в кабине раздался вой, и меня прижало к спинке.

Я открыл глаза: истребитель мчался к земле на форсажных оборотах. Мне осталось только потянуть ручку на себя и нырнуть в облака.

Выныриваю из облаков прямо на четверку «юнкерсов» и два «фокера» сопровождения. Угол атаки – как на заказ.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Две коротких очереди – и «фокеры» отправляются в пламенное пикирование. На «юнкерсы» пришлось потратить все эрэсы. Теперь и комэску можно помочь. Вон он все крутится с четырьмя «мессерами». Уже с тремя: один ко мне мчится. Добро пожаловать в лобовую! Открываю огонь со ста метров. «Мессер» заваливается на крыло. Из-под капота – пламя. Кажется, еще винт отлетел. Оставшаяся тройка у меня как на ладони. Один пытается сделать вираж. Короткая очередь – и у него взрывается двигатель. Второй идет на вертикаль, подставляясь под мои пушки. Снова короткая очередь – хвост отделяется – и «мессер», кувыркаясь, падает.

Остался последний. Уходит пикированием. Пусть. Бомбардировщики сбиты, истребители вышли из боя: можно возвращаться. Комэск держит курс на аэродром, а я снова исчезаю в облаках. Я хочу подольше удержаться в небе, пока сон не закончился.

Движок слабеет, вот он перестал тянуть, вот закашлялся и содрогнулся в раме. Я закрываю глаза. Я готов проснуться.

Встряска – и снова гудит мотор.

Я открываю глаза, выныриваю из облаков и пытаюсь догнать комэска…

О, вечер геройской славы! Приятные, чертовски приятные ощущения. Теперь отец может мною гордиться. Я заявил командиру полка о девяти сбитых самолетах. Комэск подтвердил. Кстати, у него действительно пулей пробило радиостанцию.

На следующий день нас вместе с комэском и комполка вызвали в штаб дивизии. Даже «эмку» прислали специально по наши души. К этому времени я уже знал, что Земля подтвердила все сбитые мной самолеты. Думал, награждать будут.

Но нет…

– Присаживайтесь, товарищи гвардейцы, – сказал генерал-майор Сысоев и пододвинул каждому из нас свеженький номер «Красной Звезды». – Непростая ситуация с вами получается.

Смотрю – на первой же странице заголовок:

«И-185: БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ, ИЛИ ДЕВЯТЬ САМОЛЕТОВ ЛЮФТВАФФЕ!»

Подпись: К. Симонов.

А генерал продолжает:

– Рядовой Стриженов, я очень подробно ознакомился с историей вашего вчерашнего полета, и все же кое-что мне бы хотелось уточнить. Вы на каком самолете летаете?

– На «и-шестнадцатом».

– То-то и оно. А про И-185 что-нибудь знаете?

– Я летал на нем несколько раз. Во сне.

– Замечательно! Все, больше вопросов не имею. Итак, товарищи гвардейцы, здравый смысл подсказывает, что или старший батальонный комиссар Симонов ошибся, или рядовой Стриженов по непонятным причинам вошел в преступный сговор с комэском, причем узнал даже то, что комэск знать не мог. Но это еще не все. Мы связались с 728-м гвардейским авиаполком в Старице. Именно там проходят испытания новые истребители Поликарпова. Вчера никаких вылетов на «сто восемьдесят пятых» не производилось. Но при этом у «образцового» в пушках осталось только пятая часть боекомплекта, а эрэсы вообще исчезли. Итак, здравый смысл подсказывает, что доблестные гвардейцы 728-го полка тоже врут. Вот вам объективные данные. Будем делать выводы? Да, кстати, чуть не забыл: еще нужно учесть, что рядовой Стриженов вернулся на аэродром с полным боекомплектом. Такая вот получается загадка. Есть что сказать?

Мы с комэском молчали, а комполка не выдержал:

– Попрошу учесть, товарищ генерал-майор, что девять сбитых самолетов все-таки имеются в наличии, а не являются выдумкой.

– Учтено. И четыре сбитых комэском тоже. Еще реплики будут?

Реплик не было.

– Товарищи, я в этой магии разбираться не хочу. Если девять самолетов люфтваффе сбиты вопреки здравому смыслу, то мне такой смысл не нужен. Мне нужно, чтобы самолеты врага продолжали падать. И если для этого рядовому Стриженову придется летать во сне хоть по двадцать часов в сутки, я готов дать ему официальное разрешение. Вы меня поняли?

– Так точно! – ответили мы хором.

– Тогда слушайте и запоминайте. Рядовой Стриженов совершил взлет на истребителе И-16, потом пересел на истребитель И-185, на котором учился летать во сне, подбил девять самолетов противника, снова пересел на И-16 и вернулся на аэродром. Где именно проходили пересадки – военная тайна. Вы меня поняли?

– Так все и было! – сказал я.

– Замечательно! Сбитые самолеты мы вам полностью подтверждаем. В наградных списках вы уже есть. Официально вы летаете только на И-16. В 728-й авиаполк будет отправлено распоряжение держать «образцовый» всегда в боевой готовности. Все «пересадки» – военная тайна. С вашим техником, гвардии лейтенант Стриженов, необходимые беседы уже проведены, но Бога ради, возвращаясь на аэродром, проверяйте боекомплект. Не пожалейте пару-тройку очередей по березкам.

Сохранить «военную тайну» мне не удалось. Во время очередной тревоги мой техник блаженно завопил:

– Пулеметы не заряжены!

– Это не имеет значения, – сказал я. – Убери колодки и от винта!

– Но какой смысл…

– От винта!!!

– Колодки убраны! Есть «от винта»!

А потом и вовсе никто не удивлялся, если слышал краем уха, как мой техник вопрошает: «Вам пушки-то заряжать или так «фридриха» воспитаете?» – «Заряжай-заряжай, – отвечал я. – Попробуем для начала по-хорошему».

Говорили же про Покрышкина, что он может летать на бревне! И тоже никто не удивлялся.

После 185-го я наконец-то почувствовал «ишачка», и мне уже не требовались метаморфозы, чтобы ринуться в бой. Я не боялся израсходовать боекомплект, встретив эскадрилью новеньких «фридрихов». Я знал: в нужный момент двигатель «ишачка» закашляет, содрогнется в раме и в следующее мгновение в моих руках окажется вся мощь лучшего истребителя Второй мировой войны.

Андрей Уланов

Долететь до облака

Тринадцать лет. Кино в Рязани,

Тапер с жестокою душой,

И на заштопанном экране

Страданья женщины чужой;

Погоня в Западной пустыне,

Калифорнийская гроза,

И погибавшей героини

Невероятные глаза.

Апрель. Недалеко от станицы Поповическая

– Из-за этих стихов тебя ковбоем прозвали? – помолчав, спросила девушка.

– Что? – парень на миг растерялся. – А-а… нет. Просто когда мы в Аджи-Кабуле машины получали, на моей ковбой был нарисован. В шляпе, с сигарой, револьвер дымится… ну и пошло-прилипло. А кто тебе рассказал?

– Марина из второй. Та, что с вашим Глинкой ходит.

– Со старшим или с младшим?

– Который «ДБ».

– Понятно…

– А кто этого ковбоя нарисовал? И зачем?

– Ну, мне-то не докладывали. Может, его спецом купили от какой-нибудь Мичиганьщины или где там эти ковбои водятся… Оклахомы, во! – вспомнил парень самое экзотическое, на его вкус, название. – Скинулись, значит, всем ихним колхозом, в смысле, ранчо и сказали: постройте на наши трудовые доллары самый лучший на свете истребитель, отправьте его в СССР, вручите там самому лучшему летчику, и пусть он бьет на нем фрицев так, чтобы самому фюреру каждый день с утра до ночи икалось.

– И как, многих уже сбил?

– Ну-у… – парень замялся, – …трех. – И, помявшись еще немного, тоном ниже добавил: – В группе.

К его радости, девушка то ли не расслышала последние слова, то ли не придала им особого значения. А и правда, с надеждой подумал он, с чего бы стрелку бомбардировщика разбираться во всех тонкостях истребительской «кухни». Ну, в группе, и что с того? Зато честно сказал, не накрутил – чужого не надо. А так… в бою был, стрелять – стрелял, даже видел, как попадал… вроде. В конце концов, когда одного «хейнкеля» всем звеном поливают, сам черт не разберет, чья пуля самая распоследняя и решающая. 111-й – зверюга живучая, его из одних пулеметов валить, семь потов сойдет…

Вслух он этого, понятное дело, ничего не сказал. Впрочем, ничего подобного девушка и не ждала.

– Скорей бы уже май, – мечтательно вздохнула она. – Чтобы зеленое все… и тепло.

– Ага, – поддакнул парень. – И чтобы вода теплая. Как раз немцев закончим с Тамани выбивать, а где Тамань, там и Крым. Если будем на Севастополь базироваться, ребята рассказывали – там от аэродрома до моря два шага.

– Да, хорошо бы… только если Крым возьмут, нас ведь наверняка сразу перебросят. Вас-то уж точно.

– Ну почему «сразу перебросят»? – возразил парень. – С Крыма ого-го как можно летать… до самой Румынии.

– Наверно.

– Вот. И нас – в сопровождении. Кому-то ведь нужно, – подвинувшись вплотную, он обнял девушку за плечо, – вас, таких красивых и замечательных, повсюду сопровождать.

– А еще могут в тыл отвести. – Девушка снова вздохнула. – Потери большие.

Парень промолчал.

В начале марта, когда их полк перебросили на фронт, в нем было три десятка самолетов – новеньких, только что полученных по «южному мосту» от союзников «кобр» и «киттихауков». Сейчас, месяцем позже, их осталось семнадцать. Впрочем, для полка, в котором почти половина летчиков шла в первый бой, это был еще очень и очень хороший счет. Особенно по сравнению с прошлыми годами, когда такие же полки за считаные недели выбивались немцами «под ноль».

– А знаешь, – с наигранной веселость предложил он. – Давай так: если сейчас не выйдет, после войны сюда приедем. Я буду в местной авиации летать, а ты свою археологию раскапывать в этом… ну как его… Гликогене. И купаться, купаться, купаться… потом загорать до черноты и опять в море.

– Эльтиген, – девушка негромко засмеялась. – Эльтиген, в переводе с татарского значит: «Край героев».

– А-а… ну, значит, стану героем.

– Ох, Пашка, какой же ты иногда смешной…

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо, конечно же.

Девушка встала, одернула юбку.

– Уже уходишь? – расстроенно спросил парень.

– Да. Мне пора. Я же говорила, завтра с утра вылет. У тебя, кстати, тоже.

Он лежал, подложив под голову парашют, и смотрел в небо. Безоблачное. Тучи были на юго-востоке, лейтенант видел их там, наверху, делая круг перед заходом на посадку, но сюда они пока не добрались. Может, через пару часов дойдут, ветер подходящий. Если повезет, с надеждой подумал он, то и дождь на остаток дня зарядит. Поспать можно будет…

– Опять на форсаже гонял? – донеслось от самолета.

Павел не ответил. Не было ни сил, ни желания говорить… только лежать. Остатки воли уходили, чтобы держать глаза открытыми. Чуть ослабь контроль – и разом провалишься в сон, из которого выдернут минут через десять, и будет башка трещать, как от дрянной самогонки.

– Тебе-то хорошо, – продолжал бурчать техник. – Ты-то там себе гоняешь в свое удовольствие. А с меня Михайлов, если что, стружку спустит почище, чем с движка…

– Слышь, Валерьяныч, – окликнул техника сержант-вооруженец, на секунду отвлекшись от шаманства над крыльевым пулеметом. – Замолк бы ты.

– Я-то замолкну, – все так же ворчливо, но уже тоном ниже продолжил техник. – Замолкну. Только меня ж потом товарищ инженер за горло возьмет и нежно так, по-интелехентному спросит: «А скажи, Петр Валерьянович, отчего это у новехонькой машины ресурс двигла в нуль ушел? Корова его языком слизнула?»

– Угу, корова. – Сержант выразительно постучал пальцем по крылу, на котором отчетливо выделялись протянувшиеся от пулеметных стволов полосы копоти. – Проворная такая корова… «Мессер» называется.

При этих словах лейтенант вздрогнул, словно его окатили холодной водой. Слишком уж свежо – меньше часа – было воспоминание о двух черных тенях, свалившихся из пустоты, с чистого неба. Как? Откуда? Двадцать секунд назад их еще не было и в помине, а сейчас они уже падали на его пару в пологом пике. Отчаянный крик ведомого «Ковбой, «мессеры» сверху!» резанул по ушам, рука вперед, переключатель подачи на «фулл рич», пришпоренный двигатель обиженно взвыл, раскручивая вал на запредельные обороты. Павел ушел разворотом вправо, ведомый влево – немецкая пара «охотников» проскочила мимо и ушла, получив напоследок «соли на хвост» в виде заведомо недотягивающей очереди от погнавшейся за ними пары комэска из верхнего эшелона. Считай, легко отделались, даже не зацепило никого, но назвать это «легким испугом» язык бы не повернулся. Испуг был еще тот – после такого сердце начинает стучать в ритме движка.

– Пашка, хорош валяться, – ведомый выглядел просто до отвращения бодро. Ну да, он-то всю ночь дрых без просыпу. – Командир зовет.

Комэск говорил тихо, почти шепотом, скупо роняя слова. Он никогда не повышал голос – капитан, орденоносец, пять сбитых лично и семь в группе, седой как лунь «старик», и все это в неполные двадцать.

– Идем на прикрытие. Девятка «пешек» из 125-го бап-а. Цель – Верхне-Баканская. Их позывной «Береза», наш – «Сосна». Я – в расчистку. Ковбой держит верх, Сергей – ближнее. Вопросы? Нет? Тогда по ма…

– Тарищ капитан, – Павел шагнул вперед. – Разрешите сегодня мне в ближнее.

Комэск размышлял над его просьбой секунды три, показавшиеся Павлу часами.

– Хорошо. Еще вопросы есть? По машинам. Вылет через десять минут.

«Пешек» они встретили почти сразу же после взлета. Еще подлетая к ним, лейтенант разглядел номера на ведущей машине и едва не заорал в полный голос от радости. Номера с пятерки, значит, это ее эскадрилья, Танина. Таня-Таня-Танечка-Танюша…

Он прошел над строем «пешек» и, увидев знакомую светловолосую головку в колпаке блистера, не выдержал – закутил самолет в бочку, свечой ушел вверх, на петлю, нырнул под строй и тут же выскочил буквально перед носом ведущего бомбера.

– Ковбой, прекращай джигитовку! – фыркнули наушники голосом командира верхней пары. – А то схлопочешь месяц губы за воздушное хулиганство, и будет потом твоя зазноба передачи таскать, хе-хе-хе, орлу молодому в темнице сырой.

– Ладно, ладно.

Сбавив обороты, Павел подвел самолет к Таниной машине. Девушка, нарочито хмурясь, погрозила пальцем… и не выдержала, рассмеялась. Лейтенант улыбнулся в ответ и тут же, посерьезнев, качнул ручкой, уходя в сторону. Время шуток закончилось, дальше начиналась чужая земля и чужое небо.

Самолеты шли над линией фронта, хваленая немецкая «Голубая линия», с воздуха выглядевшая черной, тянулась внизу. Десятки километров траншей, дотов и дзотов, сплошные минные поля: полоска кубанского чернозема, в которую за прошедшие месяцы было вколочено столько взрывчатки, свинца и стали, столько пролито пота и крови, что порой казалось – из-под земли здесь должны тянуться не зеленые ростки травы, а багрово-ржавые прутья боевого железа.

И сейчас там стреляло, горело, взрывалось, в дымно-черной мясорубке перемалывая очередные тонны металла и человеческие судьбы. За спиной у немцев был пролив, а впереди – Кавказ, нефть, к которой они так рвались в прошлом году и почти дошли. А сейчас опять весна, и чем не шутит черт: до сих пор лето было их, они, оттаяв и обогревшись, снова рвались вперед, проламываясь танковыми клиньями. Они отлично знали цену таманскому плацдарму, до последнего цепляясь за каждый клочок земли.

Цель: станица Верхне-Баканская, россыпь коробок-домиков, рассеченная блестящей стальной ниткой железной дороги, показалась впереди через двадцать минут. От комэска – ни звука, только у края неба, если вглядеться, скорее угадывалось, чем виделось, суматошное мельтешение черточек. Дрался там капитан, уведя за собой вражеский патруль, или кто-то другой – сейчас это никакого значения не имело. Небо над целью было чистым – вот что сейчас было важно, единственное, что сейчас было важно.

– «Сосна», уходите наверх, ждите нас, – донесся сквозь треск помех голос лидера группы. – «Березкам»… р-р-работаем!

Лейтенант плавно взял на себя ручку, и самолет, послушно приподняв нос, принялся карабкаться вверх. Ведомый повторил его маневр. Под ними «петляковы» разомкнули строй, увеличивая дистанцию между самолетами. Почти сразу же вокруг них начали вспухать облачка разрывов – ударили зенитки.

«Все-таки нам проще, – тоскливо подумал Пашка, – много проще. В воздушном бою от нас хоть что-то зависит, а заход в зону зенитного огня – голая статистика. И чтобы держать бомбардировщик на боевом курсе, когда по тебе лупят десятки стволов, машину ежесекундно трясет от близких разрывов, осколки рвут плоскости, дырявят фюзеляж, а самолет ведущего только что превратился в огненный шар от прямого попадания, для этого нужно больше, чем просто смелость. Для этого нужно верить в свое бессмертие».

Он увел свою пару на семь тысяч, когда там, под ними, медленно ползущие среди вспыхивающих облачков «пешки» одна за другой принялись нырять вниз. Вот на земле вспух первый грибок, с высоты казавшийся игрушечным, совсем не страшным – и спустя долгие секунды до него низким, на грани слышимости, «ах-х-х» донесся грохот. И еще один, и еще!

Там, внизу, фугасные пятисотки перемешивали небо с землей, оставляя на месте заставленных вагонами путей лишь череду дымящихся воронок.

Прошла, казалось, вечность, пока бомбардировщики вновь стали различимы на фоне земли – освободившись от бомб, они быстро набирали высоту и скорость. Три… пять… шесть… семь! Двух машин не хватало!

Нет!

Перевернувшись, он спикировал вниз и, пристроившись чуть выше «пешек», принялся до рези в глазах всматриваться в номера. Так и есть, «пятьдесятдвойки», Таниного самолета, не было в укоротившемся строю.

Лейтенант с трудом подавил желание завыть, до крови прикусил губу, оглянулся назад – и увидел на фоне темных столбов над разбомбленной станцией силуэт еще одной «пешки». Та медленно карабкалась вверх, за левым крылом тянулся дымный след.

Это была «пятьдесятдвойка». Левый мотор горел, фюзеляж и плоскости были в густой ряби осколочных дыр, в блистере стрелка – стрелка! – было пусто, но самолет упрямо тянул, пытаясь нагнать быстро уходящую на восток группу.

И совсем не было времени думать, просчитывать варианты. Сейчас, на отходе, немцы наверняка навалятся всей толпой, какую только смогут стянуть, и одинокий, да еще без стрелка, бомбер будет расстрелян за пару секунд первым же «мессером». Но семеро одного не ждут, на войне – особенно. Здесь один, там семь, жестокая в своей простоте арифметика боя…

– Володька, уходи к основной группе.

– Ковбой, ты чего?

– Уходи, я приказываю!

– Пашка, ты что, рехнулся!?

– Уходи. Втроем вы справитесь, а я доведу подбитый.

– Пашка! – ведомый, казалось, вложил в этот крик всю свою рвущуюся напополам душу. – Пашка, не дури! Один ты ничего не сможешь, тебя сожрут, ну, е-мое! Серегина пара справится, они ж идут все вместе, на крайняк, отмахаются пулеметами!

– Володька… – лейтенант сглотнул подступивший к горлу ком. – Уходи. Не хрен вдвоем под трибунал подставляться. Уходи… я прошу тебя… как друга, лучшего друга, какой у меня в жизни был. Уходи.

Сквозь треск помех он расслышал какой-то неясный звук, но так и не понял, что это плачет его ведомый – в кабине истребителя некого стесняться, и сержант плакал, утирая слезы затянутым в перчатку кулаком. Он ушел вперед, нагоняя основную группу, и Пашка с «пятьдесятдвойкой» остались позади. Остались одни.

Это было, как наваждение, но, глядя на уходящий строй, лейтенант вдруг увидел хвост длинного каравана, а рядом – одинокий отставший фургон, верх из выцветшего на солнце полотна, лошадь хромает, и держащая поводья девчонка закусила губу. А на поясе два «кольта», карабин в руках, и патрон уже дослан – плевать, что на этой равнине по индейцу за каждым кустом!

Откуда оно взялось? Черт его знает… может, каким-то мистическим образом передалось из далекой страны за океаном, вместе с тонкой пачкой долларов, которые старик с выдубленным ветром и солнцем лицом передал в ихний фонд обороны – и вошло в дюраль на заводе Кертисса, вместе с заклепками. А потом дальняя дорога: в порт, морем через кишащую «волчьими стаями» Атлантику, вокруг Африки, «южный маршрут», выгрузка в иранском Хорремшехре, сборка в Абадане, дальше уже своим ходом до Азербайджана. Ну или, может, просто пришло ниоткуда. Кто знает…

Лейтенант и не пытался думать – его внимание уже полностью заняли черные точки, быстро приближавшиеся справа. Черт, сколько же их? Шесть? Восемь? Нет, шесть. А может, все-таки пролетят мимо? Нет, точки, уже ставшие крестиками, сменили курс, подходя ближе. Спустились до семи… сбавили скорость, присматриваясь к будущей добыче. Торопиться им было некуда, а значит, можно спокойно, со вкусом спланировать атаку – зная, что у тех, внизу, каждое мгновение этого растянутого ожидания смерти сжигает нервы не хуже форсажного режима. Смерти ведь боятся все, вернее, почти все. Только бывают моменты, когда отдельные представители рода человеческого просто забывают о ней, по разным причинам, но чаще всего заранее списав себя со всех счетов, потому что не так уж важно на самом деле, сколько минут, дней или десятилетий ты коптил небо. Важно лишь то, что ты успеешь сделать.

«Ну давайте же, давайте, – лихорадочно шептал лейтенант, облизывая враз пересохшие губы. – Вот он я, «сидячая утка», давайте, бейте! Бомбер уже подбит, он от вас никуда не денется, с ним вы успеете разобраться после. Ну же!»

Он даже боялся поворачивать до конца голову, лишь краем глаза следя за немцами – и потому едва не пропустил момент, когда ведущая пара «худых» разом завалилась набок, заходя в атаку на одинокий русский истребитель. Ближе, ближе… пора!

Закусив губу, он рванул ручку – «аллисон» обиженно взвыл, откашлявшись дымом, самолет рванулся вперед и сразу же накренился: Павел закрутил нисходящую бочку, небо поменялось местами с землей. Немецкая пара проскочила вперед, и лейтенант, выводя машину обратно в горизонталь, поймал наползшие на прицел узкие силуэты и вдавил гашетку – длинно, щедро расходуя боекомплект. Красная сшестеренная «гребенка» ушла вперед, и там, впереди, то ли законы вероятности, а скорее всего – немыслимая шальная удача свели несколько крупнокалиберных пуль и «стодевятый» в одной точке пространства. Ведомый немецкой пары дернулся, просел, вытягивая за собой белый шлейф из пробитого бака, и лейтенант, совсем по-детски восторженно взвизгнув, подался вперед, наваливаясь на ручку – достать, достать, добить гада! Но почти в тот же миг перед ним почти впритирку прошли дымные нити трасс. Вторая пара «худых», падавшая сверху, издалека открыла огонь, отсекая чертового «ивана» от подбитого товарища. Быстро опомнились твари, ничего не скажешь, «эксперты», мать их н-на…

Остаток даже не фразы – мысли – пропал, вдавленный назад жуткой, до темноты в глаза, перегрузкой. Павел вздернул самолет вверх, навстречу «мессерам», черные силуэты промелькнули мимо. Главное, не потерять скорость, иначе – все, конец! И поменьше лезть на вертикали…

Лейтенант отчаянно мотнул головой – третья пара, начавшая уже заходить на «пешку», с отворотом ушла вверх. Вторая разворачивалась внизу, эти сейчас не опасны, им еще высоту набирать. Подбитый – ага, вот он, похоже, решил уковылять домой к мамочке и ведущего в няньки выклянчил, чтобы никакой случайный русский истребитель не обидел калеку по дороге. Ладно, черт с ним, главное, здесь и сейчас теперь счет: четверо против двоих.

«Пешка» уже успела уйти вперед, и одно мгновение он дернулся было нагнать ее, дать шанс штурману поучаствовать в беседе, чем черт не шутит. Но почти сразу передумал и резко, «на кончике крыла» развернувшись, бросил самолет в атаку на нижнюю пару.

Обер-лейтенант Альфред Кабиш очень устал.

Это был уже третий его вылет за сегодняшний день. Первый, на сопровождение корректировщика, прошел без происшествий – судя по всему, русские наблюдатели проспали их появление, да и пилот «рамы» явно не горел желанием особо задерживаться по ту сторону «Голубой линии». Но уже во втором вылете им пришлось драться всерьез – с шестеркой новых «лагов», упорно рвавшихся к подопечным штурмовикам. Будь возможность, Кабиш бы вообще не ввязывался в этот бой – четверо против шести в небе Кубани звучало вовсе не так заманчиво, как год назад, когда одного вида «сто девятых» обычно хватало, чтобы русские истребители становились в оборонительный круг. Но вчера он уже имел одну крайне неприятную беседу с командиром группы на тему больших потерь у прикрываемых. И выслушивать ее второй раз… лучше уж подраться с «иванами».

Это был тяжелый бой, в котором явно не было новичков ни у одной из сторон. У русских были слетанные пары – исключение, с каждым днем все больше становившееся похожим на правило – их никак не удавалось разбить, да и в целом они дрались грамотно и упорно. Лишь на пятой минуте Альфреду наконец удалось вогнать очередь в тупорылый капот одного из ведомых «лагов»: черно дымя, тот завалился на крыло и ушел к земле, а на лейтенанта тут же насела еще одна пара. Когда он стряхнул их с хвоста и глянул вниз, костра там не было. Может, русский не взорвался, а скорее всего – снизившись, выровнял самолет и ушел. Впрочем, это было неважно: фотопленка зафиксировала победную очередь, и сбитый ему, скорее всего, зачтут, а что там было на самом деле – да какая разница?! Одним «иваном» больше или меньше, все равно их прибавлялось день ото дня. Эскадра в прямом смысле разрывалась на части, пытаясь хоть как-то даже удержать не господство – какое уж тут господство! – хотя бы шаткое равновесие на этих проклятых бесконечных просторах. И таяла, словно кусочек сахара в кипятке.

Третий вылет был «охотничий», что по сравнению с работой в прикрытии, когда неуклюжие колоды ударных машин сковывают по рукам и ногам – сущий отдых. Но сегодня им не повезло – найдя шедшую без прикрытия пятерку «илов», они провели один удачный заход, свалив сразу двоих, но уже во второй атаке Отто Меллер, ведущий его второй пары, нарвался на очередь от замыкающего строй русского и, дымя, потащился обратно на аэродром. Чертов же «цемент-бомбер» продолжал лететь, словно насмехаясь над ними – Кабиш видел, как нити трасс рикошетят от бронекорпуса. Это было слишком, и на четвертом заходе Альфред подошел, наплевав на осторожность, почти вплотную. По-видимому, стрелок был убит в одной из предыдущих атак, и пушечная очередь, буквально перерубив крыло, наконец-то поставила точку в этом, ставшем слишком уж личным, бою.

– Альфред, посмотри вправо, – неожиданно прозвучал в наушниках голос ведомого. – «Двойка» развлекается.

Слегка наклонив самолет, обер-лейтенант без особого интереса глянул вниз. Они шли на семи тысячах, а клубок «собачьей свалки» крутился километрах в полутора ниже. Четверка «стодевятых» азартно гоняла одинокий русский истребитель, а еще дальше, чадя подбитым мотором, неторопливо уползал «петляков».

– Предлагаешь отобрать у соседей приз? Это будет нечестно, Эрих, ведь они, – обер-лейтенант усмехнулся, – наверняка уже считают этот бомбардировщик «своим».

– Нет, я думал про истребитель. Судя по галдежу в эфире, они гоняют этот «китти» уже почти три минуты, – в голосе молодого пилота удивления было напополам с восхищением. – Не хотите показать им настоящий класс, герр обер-лейтенант?

– Хм, ты заинтриговал меня, – Кабиш сдвинул ручку еще правее, закручивая плавный широкий разворот над боем. – Три минуты на этой американской колоде против четырех «густавов»….

– В начале их было шесть, Альфред.

– Еще интересней.

Странное дело, но усталость, еще совсем недавно свинцовой тяжестью давившая на плечи, вдруг куда-то пропала, ушла. Это была иллюзия конечно же, третий вылет есть третий вылет, но и русский наверняка тоже изрядно выдохся.

– Скажи «двойке», чтобы оставили «ивана» в покое. – Приказал он. – Я хочу поговорить с ним тет-а-тет.

Если бы его спросили, как он сумел выжить в эти минуты – ответить бы лейтенант не смог. В памяти остались лишь разрозненные обрывки. Тень справа, тень слева, красные лампочки на панели, черт, только бы не запороть движок, еще один заходит сверху – и доли секунды на решение. Отвернуть? Или, наоборот, принять немца в лоб? Он бил короткими, экономя патроны, но все равно, шесть стволов – это шесть стволов, и когда алые нити трасс завязываются в смертельный клубок точки схождения прямо перед твоим капотом, поневоле задумаешься о бренности всего сущего. В «сто девятых» сидели далеко не новички – просто глупо нарываться на пулеметы, четверо против одного, и рано или поздно «иван» не выдержит взятый ими темп и ошибется, подставится. А до тех пор… до тех пор они отворачивали, даря лейтенанту драгоценные мгновения жизни. Остальное он выгрызал у них сам, сквозь стиснутые зубы подвывая в такт стонущему на перегрузках металлу. Левый вираж, полупетля, правый вираж… «китти» был крепкой машиной, недаром их так любили гонять на штурмовку, и пока у них вдвоем получалось когтями и зубами держаться за небо. И они держались, он и самолет, даже мотор пока держался, что было уж вовсе форменным чудом.

А потом вдруг все кончилось, резко, так, что в первый момент он даже не понял, что именно случилось? Свои? Надежда вспыхнула и тут же погасла, вокруг по-прежнему были только самолеты с крестами, да впереди тянулась дымная нить с темной точкой на конце – Танина «пешка».

Тогда что же?

Запрокинув голову, он смотрел, как четверка немцев набирает высоту. Затем сзади-справа появился еще один «мессер», который шел как-то непонятно – для атаки слишком уж медленно и в стороне. Но в любом случае, это были лишние секунды, причем – отдыха. Пашка отер концом шарфа липкие потеки со лба, перехватил поудобнее ручку и принялся следить за подлетающим немцем.

Тот, выйдя на параллель справа от «киттихаука», уравнял скорость и принялся сближаться. Хочет поговорить, догадался лейтенант, ну ладно. Посмотрим, что ты имеешь мне сказать… все равно спешить некуда.

«Мессер» был уже в двух десятках метров, по меркам самолетов, считай, вплотную. Так близко лейтенант видел его впервые – целым, а не в виде разбросанных на десятки метров перекрученных кусков алюминия. Черный кок винта, желтый снизу капот, серая, с зелеными пятнами, обшивка, под пилотской кабиной в желтом ромбе тактический значок – то ли зверушка, то ли человечек, за крестом – белый номер. Лицо пилота толком было не разобрать, в черном шлемофоне и очках он вообще был похож на негра, но движения рук «читались» вполне отчетливо.

– Деремся один на один, – шептал Павел, «переводя» жесты немецкого летчика. – Если собьешь меня, уйдешь вместе с бомбером.

Закончив жестикулировать, летчик уставился на него, лупоглазо блестя стеклами очков. Лейтенант нехотя кивнул. Немец зубасто улыбнулся и, коротко махнув около виска затянутой в перчатку ладонью, накренил самолет, уходя влево-вверх. Секунду-другую поколебавшись, Павел тоже взялся за рукоятку газа – пока не началось, стоило забраться как можно выше, в таком бою каждый метр запаса высоты мог оказаться решающим.

Вдвоем они быстро вылезли на шесть с половиной, при этом почти догнав «пешку». Вообще-то здесь было вольготнее фрицу с его высотным двиглом, ну да ничего, утешил себя Пашка, начнем виражить, сразу просядем. А там, на четырех и ниже, мы еще посмотрим, кто кого схарчит.

Он посмотрел на немца – тот был метров на триста-четыреста выше и как раз начал широкий вираж для выхода в заднюю полусферу. Надо бы его удивить эдаким чем-нибудь, решил Павел. Ты ведь, зараза фашистская, наверняка ждешь, что я и с тобой на горизонталях буду крутиться? А вот хрена…

«Сто девятый» был уже точно позади, он шел в атаку. Пашка спокойно – хотя какое на самом деле тут спокойствие, сердце чуть изо рта не выпрыгивает – ждал. И только когда на крыльях замигали огоньки пулеметов, рывком убрал газ. Самолет резко просел, немец попытался довернуть, пушечная трасса прошла буквально в сантиметрах над кабиной, но дистанция и скорость не оставили ему времени. «Мессер» проскочил вперед, наклонился – а Пашка уже дал полный газ, одновременно затяжеляя винт, машина рванулась вперед, прорубаясь сквозь уплотнившийся от скорости воздух, немец пошел вниз, пытаясь уйти на пикировании, но «китти» не отставал, наоборот, отыграл еще полсотни метров, и лейтенант вдавил гашетку. Красные нити трассеров спеленали вражеский самолет, но фриц почти сразу боевым разворотом ушел из-под огня. Если его и задело, то несерьезно.

Через минуту Павел понял, что из этого боя ему не выйти. Немец был опытнее, ловчее, он умело навязывал свой рисунок боя, чуть ли не заранее угадывая маневры противника. Если с четверкой лейтенант крутил виражи практически на равных, то сейчас проигрывал на круге секунды по 3–4. Пока удавалось спасаться уходом на вертикаль, раскручивая винт на запредельные обороты, но это была игра на грани фола – малейшее промедление, и хана, движок ловит клина.

Вот опять трассы прошли совсем рядом. Пашка бросил самолет в сторону, «мессер» пролетел мимо, сбавил скорость, закрутил бочку… на миг лейтенанту показалось, что сквозь фонарь он различает белозубую улыбку немецкого аса. Да он же дразнит меня, сука! Ах ты ж… н-на! Лейтенант вздернул самолет, ловя «сто девятый» в прицел, ударил из всех стволов, но чертов фашист ушел вверх, даром что был в этот момент в положении кверху брюхом. Павел попытался достать его… и сорвался в штопор.

Он вывел машину почти сразу, через два витка, но было поздно – немец уже заходил справа, пулеметная очередь жутким кнутом хлестнула по капоту и кабине, приборная доска и фонарь взорвались брызгами осколков под ударами крупнокалиберных пуль. Пашка успел вскинуть руки, но все равно щеку и лоб ожгло болью. Самолет вильнул вбок, начал крениться, лейтенант схватил ручку, выводя его в подобие горизонтали – приборы в кашу, да и один черт их не видно, кровь залила глаза.

Шипя от боли, он зубами стянул перчатку, нащупал впившийся в бровь осколок, выдернул… зажал рану концом шарфа, второй рукой протер, наконец, глаз и оглянулся.

Немец уже успел развернуться, и лейтенант с тоскливым отчаяньем понял, что выйти ему навстречу – без шансов. Слишком опытен гад, наверняка понимает, что терять ему сейчас нечего, кроме возможности сойтись в лобовой, и, проорав напоследок «Сдохни, сука!», разменять свою жизнь на чужую в ослепительной вспышке встречного тарана.

Кровь сочилась из-под шарфа, заливая глаз, он утирал ее и смотрел, как вражеский истребитель выравнивается… начинает увеличиваться в размерах… все ближе, ближе… вот сейчас он откроет огонь… и тут «сто девятый» взорвался! Не вспыхнул, не начал падать, а именно взорвался, разом превратившись в огненно-дымный шар, из которого брызнули в стороны черные точки обломков.

Четверка спикировавших от солнца «кобр» размытыми из-за скорости силуэтами проскочила мимо и почти сразу вновь ушла вверх.

– Гвардия, н-на… – пробормотал Павел. – Тоже мне, кавалерия из-за холмов.

Немцев, как и следовало ждать, простыл и след: разогнавшись в пологом пике, они ушли на запад. Четверка «аэрокобр» из 16-го ГИАПа, сделав пару кругов над упрямо тянувшей к линии фронта «пешкой» и ее эскортом, тоже ушла. У них уже заканчивалось топливо, немцев поблизости не видать, всех распугали, а на горизонте – рукой подать – вырастали белые громады облаков. Нырнуть в них – и, считай, все, уже дома.

Павел тоже подумал именно так и даже нашел в себе силы улыбнуться, и тут же мотор сбился с привычно-уверенного тона на прерывисто-стучащий. «Киттихаук» тряхнуло, словно истребитель налетел на невидимое препятствие, он разом провалился на пару десятков метров.

– З-зараза…

Лейтенант лишь сейчас обратил внимание на черные потеки – с каждой секундой их на остатках фонаря становилось все больше. Маслопровод пробит или вообще разнесло к чертям… брызжет-то как… значит, пошла стружка…

– Жаль… – выдохнул он. – Мы ведь с тобой хорошо полетали, верно, «китти»? Мы были хорошей парой, ты и я. И знаешь, чертовски обидно будет гибнуть сейчас – когда осталось ну совсем уже чуть-чуть. Мы ведь почти смогли.

Рана уже почти не болела – повязку штурман положила умело, и сейчас лишь изредка из-под ребер, куда угодил осколок, поднималась тупая ноющая волна. Правда, стоять все равно было тяжело – кровопотеря, но Таня все равно стояла, из последних сил цепляясь за края блистера. Ей надо было видеть…

…видеть, как истребитель Павла отставал от них, теряя скорость и высоту. Он становился все меньше и меньше…

…а потом их «пешка» вошла в облако, и все осталось там, позади, за белой стеной.

Но в детстве можно все на свете,

И за двугривенный в кино

Я мог, как могут только дети,

Из зала прыгнуть в полотно.

Убить врага из пистолета,

Догнать, спасти, прижать к груди.

И счастье было рядом где-то,

Там за экраном, впереди.

К. Симонов, май 1941-го

45-й истребительный авиаполк впервые попал на фронт в январе 1942 года (из ПВО Баку). Был оснащен самолетами Як-1. В сентябре полк сдал немногие оставшиеся «яки» соседним частям и убыл на переформирование. Зимой 42—43-го проходило переучивание на полученные по ленд-лизу истребители Р-39 «Аэрокобра» и Р-40 «Киттихаук». На фронт полк вернулся в марте 1943-го. На тот момент из летного состава 18 человек имели боевой опыт, 13 шли в бой впервые. За боевые успехи в воздушном сражении над Кубанью Приказом НКО СССР № 234 от 18.06.43 г и Директивой Генштаба № 513389 от 18.06.43 г. 45-й ИАП был преобразован в 100-й гвардейский. Четырем летчикам полка за эти бои были присвоены звания Героев Советского Союза. Из них двое получили это звание посмертно.

Александр Гордиан

Сотый

Михаил добрался до Вилькештадта только к вечеру, как ни пришпоривал служебный «Хорьх» по Северному автобану. От шоссе к городку вела ухоженная подъездная дорога. Михаил даже подивился типично немецкой аккуратности, нечастой в пределах генерал-губернаторства.

Все, впрочем, разъяснилось. Городок оказался непрост; не обычная русская Камышовка, именованная по рейхс-закону пятьдесят пятого года пышным тевтонским именем. Тогда, к слову, пришлось поработать чинушам из имперского департамента – названий до двадцати тысяч, а фантазия у чиновника известно какая. Сколько теперь по восточным территориям Герингштадтов с центральной Гитлерштрассе?!

Нет, Вилькештадт, оказалось, имел историю. Михаил притормозил на центральной площади, у монументального бронзового памятника в лучших традициях империи: улыбчивый парень, белокурый рыцарь рейха в летной тужурке и шлемофоном в поднятой руке. Не то смотрит в небо, прикрываясь от солнца, не то взмахнул рукой в прощальном жесте – не забывайте меня! Карл Вильке, один из прославленных асов люфтваффе, ломавших хребет большевистской крылатой орде. Здесь он вершил подвиги в неравных боях со стаями красных шакалов и здесь жил после победы.

Несмотря на позднее время, городская жизнь пыталась бурлить в силу провинциальных возможностей. По улицам фланировали парочки, где-то играл оркестр, в парке сверкала огнями дискотека.

Михаил выбрал у кого спросить и убрал стекло:

– Мадам, где я могу найти городскую больницу?

Молодая женщина перестала покачивать коляску и глянула с испугом. Обознался, с досадой понял Михаил. Унтердойч. А не скажешь, по виду чистокровная гражданка. Да и коляска эта… совсем не частое зрелище. К унтерменам закон строг, одна семья – один ребенок.

– Больница где, спрашиваю? – не без раздражения повторил он по-русски.

Пейзанка начала торопливо объяснять на ужасном имперском. – Как же ты гражданство получишь, – изумился Михаил, – с таким-то языком? Тебе, может, и не нужно, а ребенку твоему? Дикость, право слово, врожденная. Даже настроение испортилось.

Больницу Михаил нашел без труда, благо городок небольшой. Деревня, если употребить славянский архаизм. Миновал парадный подъезд для граждан империи и отыскал неприметный вход для остальных.

Дежурил доктор Перофф – на удачу. Михаил представился:

– Шнайдер, Михаил, предпочитаю без отчества. Сотрудник Восточного Имперского Университета, кафедра новейшей русской истории.

Доктор поперхнулся.

– Да вы что, голубчик? – начал он по-русски, но тут же поправился, перешел на имперский. – Какой, говорите, истории, герр Шнайдер? Какая же у русских теперь история?

Михаил внимательно посмотрел на доктора. Чеховский типаж. Невысок, крепенек, средних лет. Бородка клинышком, и даже очки в тонкой оправе, все под Доктора.

– Вы считаете, что у русских нет истории? – мягко спросил Михаил.

– Думаю, герр Шнайдер, история есть, но на чужом языке она не пишется. Сказка получится или, того хуже, музей этнографический. Маски, луки, стрелы… Впрочем, что это я! – доктор спохватился. – Матвей Геннадьевич Перов, здешний врачеватель. Чайку не желаете? Местный рецепт, рекомендую.

– Спасибо, откажусь, – сухо поблагодарил Михаил.

Он обиделся. Умрут старики, и слово такое исчезнет – «русский». Останется унтердойч для тех, кто не может выучить имперский и пройти расовый тест. История так распорядилась, и бессмысленно протестовать против цивилизации, против кофе по утрам и ежедневного душа. И благодарность к рейху нужно иметь за избавление от большевистского ига: чуть не извели красные русскую нацию. ГУЛАГом в иных местах по сию пору детей пугают. Тем паче времена меняются, вот и восточным генерал-губернаторствам вышло послабление, разрешили открыть кафедру истории коренных народов. Музей? Да, музей! Хотя бы в музее, но пусть останется память о народе и стране предков.

– Я к вам, собственно, по делу. Человек, которого здесь нашли?..

– А-а, вот вы что… – протянул доктор. – Темная история. Днями нашли человека в Соловьиных болотах. Огнестрельное ранение, переломы, воспаление легких. В сознание не приходил, выживет ли – не скажу, не знаю. Как господь управит.

– А вещи его?

– Вещи у нас, – доктор остро посмотрел на Михаила. – Если вы по линии полицай-президиума, то они уже смотрели. Думают, он в Пустошь ходил, да не поделил чего с сообщниками.

– Я по линии университета, – напомнил Михаил. – Пустошь – это вы Питерcбург имеете в виду?

– Его, – подтвердил доктор, – многие, что греха таить, живут походами. С заработками у нас не очень, а это, считай, под боком. Большой, говорят, город… был. Если за столько лет не растащили.

Доктор проводил Михаила в тесную каптерку, там достал со стеллажа картонный ящик.

– Вот-с, что при неизвестном было, все здесь. Только пистолет изъяли.

Михаил осторожно, кончиками пальцев перебирал обожженные, неимоверно грязные обноски непонятного цвета, но попусту, полиция успела до него. И все же, с той поры как местный конфидент поднял его звонком с постели, не покидала уверенность, что ему выпал счастливый билет. Личный шанс на научный успех, на карьеру. Попалась ему птица удачи, и теперь следует это бьющееся в руках чудо не упустить.

Доктор придерживал низко висящую лампу, светил Михаилу в руки и тоже казался заинтересованным.

– Летные очки? – удивлялся Михаил странному выбору мародера. – Планшет, нагрудный знак… смотрите, большевистский! А это петлицы с кубиками, их не перепутаешь. Неужели и впрямь Пустошь?

– Отчего же нет?

– Посудите сами, вымерший город, крысы, частичное затопление и шесть десятков лет разграбления. А здесь даже ткань сохранилась, видите? Нет-нет, исключено! Думаю, преступник нашел это неподалеку.

– Может, и так, – покивал доктор. – Старики говорят, что Соловьиные болота – странное место. Бесовское, простите за термин. Люди там пропадают. Оно, конечно, на то и болото, но кто его знает…

Чуткие пальцы ученого нащупали то, что упустили – или побрезговали – найти полицейские. Михаил осторожно вытянул бурый от грязи пакетик, развернул. Красная, почти не тронутая временем книжица с серпом и молотом на гербе большевистской России.

Ахнул доктор Перов, но Михаил не услышал за собственным шумным сердцебиением. Документы! Да такие, от которых избавлялись тайно или жгли напоказ. Если окажется, что подлинные, то цены такому раритету еще не придумано.

– Кантор Яков Борисович, – прочитал Михаил.

Глянул на фотографию – совсем мальчишка, испуганный воробей со странной, давно забытой в этих местах формой головы и ушей.

– Знаете, герр Перофф, – признался Михаил севшим голосом, – думаю, Питерсбург здесь ни при чем. Возможно, это он, сотый поверженный враг. Белое пятно в биографии обер-лейтенанта Вильке. Неслыханная удача, неслыханная!

Яшка Кантор, летчик-истребитель, младший лейтенант, комсомолец, умирал каждую ночь с тех пор, как прибыл с большой земли защищать колыбель революции, город Ленинград, от немецко-фашистских гадов. Умирал от болезни стыдной и, главное, неизлечимой. Лучше бы сифилис, думал Яшка с высоты девятнадцати прожитых лет, так нет! Трусость! Позорная, до дрожи в пальцах и бурчания в животе боязнь войны.

Война для Яшки началась на год раньше, чем для остальных. Папа, всесоюзной известности куплетист, имел ценное качество, не утраченное при переезде из Одессы в Москву – чутье на погромы. Будет война, сказал он в мае сорокового года, когда газеты злорадно сообщили о крахе англо-французской обороны под напором германских войск. Нужно пристроить Яшу, отозвалась мама. Стали думать и осторожно советоваться.

Известный летчик Н., папин хороший знакомый, поменявший в испанских событиях ногу на орден Красного Знамени, в то время пошел на взлет на штабной работе. За рюмкой чаю разъяснил он Яшкиному папе нехитрую арифметику. Парень молодой, один сын в семье, мать беспокоится, это понятно. Как сделать, чтобы и парня сохранить и Родине помочь, в силу невеликих возможностей интеллигентного мальчика? Отдай его в авиационное, на истребителя. Не пехотная, чай, казарма. Истребитель по военному времени не только на фронте нужен, а, допустим, в системе ПВО большого города, той же Москвы. Соображаешь? Опять же профессия не шибко опасная. Это не в штыковую идти, по статистике половина истребителей в бою вообще не бывает, только бензин переводит. Конечно, случись у папы знакомый моряк, идти бы Яшке во флот, но случился летчик, и вот оно, Ейское авиационное училище, здравия желаю.

Летать Яшке понравилось, на удивление захватывающим оказался процесс. Неплохой глазомер и врожденная наблюдательность помогали в стрельбах, по какому делу стал Яшка первым на курсе. Учеба, рассчитанная на рабоче-крестьянский элемент, давалась бывшему отличнику и вовсе легко. Только изматывающий страх подкарауливал курсанта Кантора перед отбоем, ждал, когда отступят дневные заботы. Впечатлительный мальчик, как говорила в другой жизни мама, жадной губкой впитал родительские страхи: и почти забытый одесских погромов, и вновь обретенный московских арестов, и совсем свежий близкой войны.

Яшка лежал под казенным одеялом и мечтал, чтобы пронесло. Ничего не надо, пусть только пронесет! Пусть товарищ Н. не забудет обещания и возьмет Яшку к себе, лучше в штаб, но и обустроенный московский аэродром тоже подойдет. За это Яшка многим был готов пожертвовать. Вот сказали бы – пусть у тебя не будет ног, только б не было войны – и Яшка согласился бы. Что ноги, даже глаз не жалко! Но ни языческие жертвы, ни мамина, из непонятных слов, молитва, ни правильная комсомольская линия не помогали, на занятиях уже открыто говорили, что придется воевать.

Получилось же совсем неудачно. Перед войной товарищ Берия выкосил авиационную верхушку под корень, как не оправдавшую доверия. Известный летчик Н. заскрипел протезом сначала в тюрьму, потом к стенке. ВВС РККА стали спешно реформировать, но к июню 1941-го ничего толком не успели, а в июле уже и реформировать немного осталось. Тысячи самолетов будто бог прибрал особым распоряжением, иначе куда они делись? Не наган и не пулемет даже, тонна-две дюраля, такую махину сжечь – это постараться надо. Яшка гнал от себя крамольную мысль, что побросали и задали драпу. Не то чтобы осуждал, он драпачей ой как понимал. Но кто воевать будет? Вопрос не риторический при Яшкиных-то ярко выраженных семитских чертах лица. Ох, мать, и спать хочется, и Родину жалко!

После июня из училища брали в строй только добровольцев, но к осени, видать, совсем прижало, и в декабре сорок первого сделали досрочный выпуск. Папа писал, к кому и как нужно обратиться, но Яшка не решился. Остаться в училище, ловить понимающие взгляды, слышать шепоток за спиной ему оказалось не под силу. Яшка летел транспортным самолетом на Ленинградский фронт в рядовой истребительный авиаполк с несчастливым номером тринадцать и, не стесняясь, плакал от презрения к себе. Характера не хватило даже спасти свою никчемную жизнь.

Вторая эскадрилья 13-го ИАП базировалась на полевом аэродроме близ деревни Камышовка. Пополнение встречал командир эскадрильи, товарищ капитан Голубков, лично. Уверенным шагом обошел строй, поздоровался с каждым за руку. Яша смотрел на него – молодой мужик, двадцать пять, не больше, в залихватски сдвинутой на затылок ушанке, и настроение Яшкино падало, хотя казалось – куда больше? Нехороший взгляд оказался у товарища Голубкова, хищный, бойцовый. Этот драпать не будет и тебе не даст. И правда, оказалось, что Голубков имеет девятнадцать личных побед и еще сколько-то в группе.

Тем же днем новичков облетали, даже провели контрольные стрельбы по конусу, каковой оказался в загашнике у запасливого комэска. Результаты сталинские соколы показали, прямо скажем, не ахти. Яшка неожиданно оказался лучшим, впрочем, и налет имел больше других, аж тридцать шесть часов.

– Целкий! – одобрил Голубков Яшкину стрельбу. – И петлю крутишь хорошо. Возьму к себе ведомым, – и забуравил оценивающим взглядом.

Яшка, честно сказать, чуть не обделался от оказанной чести, так в животе засосало. С Голубковым летать, оно, конечно, почетно, но подштанников не напасешься. Яшке бы командира поспокойнее. А комэск, зараза, улыбается в тридцать два белейших зуба и будто мысли читает:

– Не робей, лейтенант, все по первости штаны марают.

В первые дни новичков на вылеты не брали, учили. Капитан Голубков поражал уверенностью и знаниями, рассказывал много такого, о чем в училище не говорили.

– Немца бояться не нужно. Но и пренебрегать – боженька упаси! Врага нужно что? – комэск воздевал палец к верхней полусфере. – Правильно, уважать. И бить, чтобы ему мало не показалось. Лучше, если при этом ты сам останешься в живых, потому что немца много, а умников на пулю лезть… тоже, в общем, встречаются.

Говорил капитан правильным языком, но иногда проскакивали деревенские интонации, вроде километров с ударением на «о».

– Полк имеет на вооружении истребители И-16 тип 24 конструкции товарища Поликарпова.

«Ишак», «ишачок» в летчицком просторечье. Машина известная, пилотами, не безусловно, правда, любимая, но устаревшая в сравнении с немецкими.

– Наш главный враг – «мессершмитт-109», модификации Эф. Прямо скажу, воевать на «ишаке» шестнадцатом с «мессером» затруднительно. Немец имеет преимущество в скорости на сто километров, то есть догонит тебя как стоячего. Ты уклониться от боя не можешь, а он как захочет.

– У «мессера» главное оружие – мотор «Даймлер-Бенц», мощный, зараза, и надежный. Имеется режим форсажа, если видишь от «мессера» черный выхлоп, не думай, что ты его сбил, это он тебе ручкой делает. Пушка у «мессера» одна, но не в крыле, а в развале цилиндров, стреляет через втулку винта. Пушка у немца, как это самое – прямо между ног торчит, и целиться ему сподручнее. Рация есть на всех машинах и далеко берет. Потому запомни: немец всегда может позвать подмогу.

Кто-то из молодых заикнулся о новых самолетах, чем расстроил Голубкова до художественного мата.

– Некоторые товарищи проводят вредную теорийку, что, мол, с немцем ни при каких условиях не совладать. Так вот, разрешите вам доложить, товарищи молодые летчики, это чистая ерунда! Родина вручила вам оружие, и ваша первоочередная задача научиться немца этим оружием бить.

Дальше молодым пилотам излагались основы выживания.

– Немец боя не любит. Парадокс? – комэск со вкусом выговаривал красивое слово. – Нет! У немца для боя скорость большая, а маневренность слабая. «Ишак» на горизонтали «мессера» урезает. Маневренность «ишачка» как раз от его неустойчивости. Твоя первая задача – навязать немцу бой на горизонтали. У немца – от такого боя уйти. Он и уходит, когда может, у него свои сто километров в запасе. Ну, а нам другого пока не надо, наша главная задача не с немцами хороводы водить, а дать штурмовикам отбомбиться. И мы свою задачу выполняем, за что полк имеет благодарности от командования. От себя так скажу, если какая…дь начнет из строя рыпаться немцев сбивать, лично буду чистить наружность. Если, конечно, такому повезет вернуться.

Наконец начались вылеты, Яшка даже обрадовался, так измотало его ожидание. Перед вылетом Голубков поставил задачу:

– Держи меня за хвост. Оторвешься – пеняй на себя, обратно можешь не долететь.

Яшка висел на хвосте у комэска, как приклеенный, не глядя по сторонам – какой там бой! На скорости четыреста километров в час это оказалось совсем не просто, чуть ошибся, и ведущий выскочит из поля зрения, ищи его потом, небо большое. Половина новичков таки оторвалась и возвращалась на аэродром бестолковым гуртом.

– И что я не немец?! – в сердцах пожалел Голубков. – Я бы вас, орлов щипанных, до последнего положил.

Яшку похвалил:

– Молодцом! Чуть хвоста мне не отпилил. Если пяток раз удержишься, начнем смотреть по сторонам.

Начали.

– Башкой верти! – орал Голубков по рации, и Яшка вертел, аж шея хрустела. Смотреть приходилось во все стороны разом и еще успевать в верх и почти закрытый капотом и плоскостями низ. Другой самолет, если удавалось его заметить, казался мушиной точкой на стекле, маленький и неприметный, но стоило отвернуться, как он чертовым промыслом оказывался рядом. Слава богу, на немцев еще не нарывались, только однажды комэск вдруг довернул в сторону, и застучали пулеметы.

– Это ж «чайка», – оправдывался потом Яшка.

– «Чайка», да не наша, – сквозь зубы цедил Голубков. – На опознавательные знаки за тебя Пушкин смотреть будет?

«Чайка» оказалась финской, трофейной, еще с кампании сорокового года. Финны бились отчаянно, свастики у них были синие, но злость на русских черная. Голубков финнов числил не хуже немцев, одно хорошо, «мессеров» у них было мало, больше трофейных «чаек», «ишаков» и бестолковых английских «харрикейнов».

Немцев Яшка увидел через неделю пребывания на фронте. Три пары истребителей, в их числе Голубков и Яшка, ушли на облет линии фронта и перехватили четверку немецких бомбардировщиков «юнкерс-87», прозванных за неубирающееся шасси «лаптежниками». Добыча лакомая! Пока остальные завязали бой с «мессершмиттами» сопровождения, Голубков с ведомым закрутили петли вокруг бомбовозов. «Юнкерсы» отстреливались, на первом заходе Яшка увидел, как суетливо заплясал венчик огня за кормовой пулеметной турелью. Яшка тоже нажал гашетку, но попал ли, не попал – не рассмотрел, проскочил вперед. На втором заходе немецкий пулемет молчал, Голубков зацепил-таки стрелка, да и «лаптежник» уже чихал дымом и заваливался на крыло. Яшка с замиранием сердца следил за падающим врагом и поверить не мог – это что, он, Яшка Кантор, только что сбил такой большой и грозный самолет?!

Из кабины «юнкерса» вывалился маленький и смешной издали человечек, сначала камнем пошел вниз, но сразу же дернулся и повис под распахнувшимся куполом. Раскрывать парашют было ошибкой («у земли», учил Голубков). Сбоку тут же вынырнул «ишачок» и расстрелял парашютиста. Яшка очнулся и завертел головой – командира поблизости не было…

– Так и надо! – гремел Голубков про расстрелянного немца, когда Яшка в одиночестве вернулся на аэродром. – Не в мушкетеров играем! Самолет немцы другой склепают, а сучат пусть-ка нарожают сперва.

За потерю ведущего Яшка получил по самое невозможно.

– Куда ты должен смотреть?! За мной или как немец падает? Знаешь ли ты, товарищ Кантор, сколько пилотов получше тебя голову сложили, пока следили не за боем, а за сбитым врагом?

Но пуще всего досталось за просьбу выдать бланки документов на сбитый самолет. Яшка понимал, что это не его, а групповая победа, и ожидал, что документы заполнит Голубков, но тот ограничился занесением в журнал боевых действий.

– Документ тебе? Что ж, заполняй, – Голубков потряс перед Яшкином носом папкой. – Не забудь указать заводской номер «лаптежника», координаты падения и двух свидетелей из наземных войск.

– Он же у немцев упал, – автоматически поправил Яшка и прикусил язык. Голубков издевался долго и со вкусом, предложил даже отправить Яшку с разведчиками за линию фронта. Потом обнадежил:

– Не горюй, лейтенант. Наступать будем, найдем и запишем. А сейчас лучше о деле думай.

Яшка ушел от комэска подавленный. Кроме прочего, за сбитый самолет полагалась денежная премия, тысяча рублей, что было бы совсем не лишним для мамы в эвакуации, в далекой голодной Алма-Ате.

Потянулись дни, Яшка разменял в полку первый месяц, но врага видел редко и еще реже стрелял, чему был, если откровенно, только рад. Немцы воевали профессионально, этого не отнимешь, но геройствовать вовсе не рвались. При встрече с превосходящим врагом «ишаки» выстраивались в круг, где сосед защищал соседа, и немцы отступали, не могли разорвать строй. Они вообще предпочитали уйти, если обстановка складывалась неблагоприятно, берегли пилотов, при этом могли бросить почти исправную машину. Немцы работали, вдумчиво или азартно, но именно работали. Будто землю пахали.

Яшкин страх спрятался и хорошо замаскировался, но никуда не пропал. Наоборот, к страху перед врагом добавился еще больший страх подвести своих в ответственный момент. Яшке теперь каждую ночь бывали сны, странные и яркие. Ему снилось, что он бросил товарища Голубкова, сбежал, не прикрыл командира. И от этого все, абсолютно все пропало…

Злополучным мартовским утром Яшкина вторая эскадрилья вылетела на перехват бомбардировщиков. Врага по ориентировкам постов ВНОС нашли быстро:

– Вижу четыре «юнкерса»! – доложил авангард.

Яшка тоже разглядел неясные силуэты с раскоряченными лапами шасси – «лаптежники»! Идут на приличной высоте, медленно, видимо, перегруженные бомбами. Нагло идут, открытые для удара и снизу, и сверху.

Истребители стали выходить на цель, а «юнкерсы» выполнили какой-то странный маневр, который только приблизил их к перехватчикам. Яшку вдруг захватило острое предчувствие чего-то нехорошего. Не должно так быть, что-то неправильно.

Голубков понял первым.

– «Мессеры»! – дурной выкрик комэска прорвался сквозь помехи.

Яшку замутило, он уже и сам видел, как быстро втянулись шасси вражеских самолетов, как струями рванул от них черный выхлоп, как заплясали язычки пушечного огня перед винтами.

Немецкий клин на форсаже рассек строй второй эскадрильи. Разом, не успев сделать и выстрела, вспыхнули четыре «ишака».

Голубков, не отвлекаясь на литературную лексику, короткими односложными командами пытался собрать рассеянные истребители, но следом за приманкой, от солнца, незаметная и незамеченная ударила немецкая засада, еще четыре «мессершмитта». Три «ишака», разрезанные в упор очередями машиненган, развалились в воздухе, и началось избиение.

Истребитель Голубкова крутился, как карась на сковородке, Яшка не смог удержаться за ним и в какой-то момент остался один. Хищные «мессеры» ходили вокруг, как акулы среди стаи уставших тюленей. Заход парой на одного – и очередной «ишачок» загорался. Яшка, да и не только он, в панике забыл все наставления и давил, давил на акселератор в бесполезной попытке убежать. Немцы без труда догоняли, выпускали экономно очередь за очередью, только пули стучали в бронеспинку.

Яшкиному «ишаку» сорвало капот снарядом. Огненным столбом полыхнул двигатель, но пламя тут же пропало, сбитое потоком воздуха, а в лицо густо брызнуло маслом. Еще через пару секунд мотор заглох, и «ишачок» клюнул носом, давая понять, что хочет на землю. Яшка отдал штурвал, даже не глядя, что там, внизу. Мимо почему-то без звука – или это Яшка от ужаса перестал слышать – проплыл «мессершмитт» с желтым коком и двумя единицами на борту. На фюзеляже очень неплохо, уж Яшка-то понимал, немецкий художник написал целую картину, со шпагами, плюмажем и обнаженной девичьей фигурой. Яшка поднял глаза и встретился взглядом с чужим пилотом, тот задрал на лоб летные очки. Немец картинно развел руками, мол, патроны кончились, извини, улыбнулся и отдал честь.

Земля встретила Яшку неласково. Он смог выбраться из самолета и долго мочился прямо в поле, не утерпев до ближайшего куста. Потом моментальным наплывом заболело обожженное лицо, и Яшка потерял сознание. Его подобрала высланная на поиски пехота.

После разгрома в эскадрилью зачастило начальство. Приехал черный от злости комполка подполковник Лебедянко, хлопнул по столу немецкой газетой. С фотографии улыбался симпатичный белокурый паренек.

– Вот, капитан, из разведотдела фронта прислали. Что делать будем?

К газете прилагался машинописный перевод статьи. Голубков внимательно прочитал, усмехнулся:

– Надо же, посвятил победу фюреру! Резвый хлопец…

– Обер-лейтенант Карл Вильке, бортовой номер одиннадцать. Девяносто девять побед, – с ненавистью процедил Лебедянко. – Будем собирать группу. Сам поведу.

– Девяносто девять – это как считать, – усмехнулся Голубков. – А все одно, валить надо гаденыша. Только с группой, Алексей Иваныч, думаю, не получится. У меня трое с налетом остались.

– Что предлагаешь?

– Сам попробую, – обманчиво спокойным тоном предложил Голубков, – есть одна мыслишка.

В ту ночь Яшке приснился самый яркий за все время кошмар. Во сне он чувствовал запах своей горелой кожи. К нему склонялось незнакомое лицо… Впрочем, нет, знакомое, до боли напоминающее буржуазного писателя Чехова, как он был изображен на портрете в учебнике литературы. Добрый доктор жалел Яшку, но другие люди, в черной форме, были равнодушны или жестоки. Этой ночью Яшка отчетливо рассмотрел свастику на пуговицах незнакомого мундира.

По утру Михаил Алексеевич Шнайдер проснулся с тяжкой головной болью и в отвратном настроении. Подумал бы на похмелье, но спиртного не брал в рот принципиально, со студенческих времен, уже лет двадцать как. Долгую секунду смотрел в серый потолок, пытаясь вспомнить. Вспомнил: гостиница, Камышов, письмо доктора Перова, командировка. Не похмелье, нет, это сон разволновал. Странный кошмар, яркий кусок жизни чужого человека с его, Михаила Алексеевича, именем. Имперский университет? Кафедра каких? Коренных народов? Доктор Перофф? Надо же, чего не приснится на новом месте! День Сурка, ей-богу, только симпатяшки Энди МакДауэлл не хватает.

Михаил Алексеевич привел себя в порядок и завел джип ехать на поиски «доктор Перофф». Завтрак подождет до обеда, не доверял Михаил Алексеевич камышовскому общепиту.

В скверике у гостиницы молодая мамаша покачивала детскую коляску. Михаил Алексеевич опустил стекло.

– Девушка, как проехать к Соловьиным болотам?

Женщина обернулась на голос и испуганно заморгала. Чеченка, грузинка, армянка? Черт их разберет, в раздражении подумал Михаил Алексеевич.

– Болота. Соловьиные. Понимаешь, нет? – повторил он.

Девушка, как смогла, объяснила. Как же ты гражданство получила, удивился Михаил Алексеевич. Впрочем, понятно как. Но язык-то нужен! Если не тебе, так ребенку твоему. Дикость, право слово, врожденная.

Дорога до Соловьиных болот даже японскому джипу сдалась не просто. Сначала по глухому лесному проселку, потом по колее от лесовозов, а в конце вообще по нетвердой гати. На полпути Михаил Алексеевич передумал ехать, но встретилась ему компания веселых девчонок-старшеклассниц, которые тоже шли «к Матвею Геннадьевичу самолет поднимать», и он передумал обратно.

Лагерь поисковиков стоял на высоком сухом острове, посреди многокилометровой трясины. Несколько палаток, навес над компрессором, разложенный на брезенте акваланг. Здесь же трактор с открытым мотором и голый по пояс тракторист, остервенело гремящий железом. Тракторист ритуальными плясками и заклинаниями живо напомнил шамана, но старый агрегат не желал подчиняться.

Как назло, и «мицубишевский» движок начал покашливать, а потом вовсе заглох, чего за ним сроду не водилось.

– …тоже? – расслышал Михаил Алексеевич густой бас тракториста. – Здеся часто глохнет. Бесовское место!

К яркой машине постепенно стекались обитатели лагеря. Подошел невысокий, крепкий мужчина с бородкой клинышком. Умные глаза за стеклами очков смотрели заинтересованно.

– Перов, Матвей Геннадьевич, – представился мужчина. – Руководитель, так сказать, этого безобразия.

Михаил Алексеевич назвался и объяснил:

– Это вы писали на кафедру Льву Эдуардовичу? Он просил меня посмотреть на месте.

– Ага, прибыла официальная наука, – резюмировал Перов и удивленно посмотрел на джип – хороши заработки у официальной науки! – Мы вас, правду сказать, в прошлом месяце ждали…

– Командировка, – коротко объяснился Михаил Алексеевич.

– …теперь уж сами управились.

Ну и хорошо, что управились, подумал Михаил Алексеевич. Денег тебе, наивная душа, все одно не дали бы. Самим не хватает.

– Нашли еще в позапрошлом году. Поднять никак не могли, тут ведь и акваланг, и кран, и много чего нужно. А мы с Алексеем что можем, я врач, он географию преподает в школе, – рассказывал Перов. – Но потом люди подтянулись. Школьники помогли, моряки акваланг подарили, а Савельев, фермер, трактор дал на неделю, представляете?!

Доктор заулыбался, очевидно, рекомый Савельев числился в Камышове олигархом и кровопийцей, а трактора, гляди ты, не пожалел! От этого доктору Перову было радостно.

Доктор рассказал, как проложили километровую гать к находке, как поставили распорки, как завели в абсолютной темноте болотного пространства тали и подготовили все к подъему. Трактор вот подвел. Вчера пробовали на руках – не поднять пробовали, там тонны полторы будет, а хотя бы стронуть, но нет, не пошел.

– «Ишачок» это, – объяснил Перов, – И-16, истребитель Поликарпова. Знаменитая в свое время машина. Плоскости у него поломаны, но фюзеляж, на ощупь, цел.

Михаил Алексеевич только головой покачал. Вся любительская археология в двух словах – «на ощупь».

Доктор увлеченно рассказывал, не замечая, как мрачнеет собеседник, намекал на трудности, но прямо не просил. Михаил Алексеевич простодушно не понимал намеков и прикидывал, сможет ли вернуться засветло. Днем гостя пригласили обедать, а после Михаил Алексеевич отозвал доктора Перова и объяснил ему, что вынужден уехать: самолет не имеет научной ценности, бесперспективная затея.

Доктор внимательно его выслушал, покивал головой.

– Вы правы, конечно, – сказал он мягко. – Самолет ценности не представляет. Что там осталось-то? Но зря вы, Михаил Алексеевич, меня попрекаете, что время попусту трачу. Мне, простите за пафос, покоя не дает, что он там лежит. Летчик, может, и выпрыгнул, как вы говорите, а вдруг нет? Кто же знает наверное? Это как долг неуплаченный, а я в долгах жить не привык. Мне, верите ли, сны бывают на этой почве, будто живу я чужой жизнью, в стране, у которой ни названия, ни языка, одна только… «цивилизованность», что ли. Но какая-то она чужая, неуютная. Мне в тех снах все время кажется, что я виноват в чем-то. Воевали здесь люди, умирали, и от каждого зависело, мы победим или нас победят. Никто же не знает доподлинно, чья жизнь была самой важной. Вдруг, думаю, того, кто там лежит, в своем «ишачке»? Не по-человечески получается.

Доктор помолчал, не глядя в глаза, вздохнул. Хотел еще сказать, что победа не окончательная, пока не похоронен последний солдат, но постеснялся избитых слов. И вообще застеснялся:

– Глупость, конечно. Место, правду говорят, бесовское, оттого и сны. Как мы «ишачка» поднимем, я Льву Эдуардовичу напишу. Нужно по архивам посмотреть, что за машина, кто летал пилотом. Не откажите, пожалуйста, – доктор мельком глянул на джип, – я слышал, архивный поиск – дело не дешевое.

Яшка проснулся в ледяном поту. Опять этот сон, реальный, как жизнь. Каждый день они с Голубковым вылетали на немецкого аса, но неудачно, большое небо не хотело пересекать их с врагом. Зато каждую ночь, раз за разом, бой прокручивался в воспаленном Яшкином воображении. Каждую ночь Яшка выходил на немца в лоб, прикрывая командира, самолеты ревели навстречу друг другу звериным моторным ревом, и… Яшка отворачивал, не мог пережать немца. Он получал пушечную очередь «ишаку» в брюхо и падал, падал, падал в непонятную глубину…

Сегодня Яшка понял, что бог, иудейский или комсомольский, все же есть, и этот бог определил Яшке задачу вовсе непосильную. Яшка понял, что от него, тихого, незаметного, трусоватого, зависит, кто же возьмет победу. Не над бахвалом-асом, а главную Победу, общую на всех. Его мука и, наверное, жизнь какой-то непонятной прихотью судьбы оказались последней каплей, которую нужно обязательно уронить в общую чашу на алтаре. Бог ехидно намекал, что не Яшкино это дело, быть последней каплей. Яшка знал, что не справится, что сон станет явью, и миллионы людей погибнут, а остальные им позавидуют, что перестанет быть родная страна, потому что немец-ас сильнее его, Яшки Кантора.

И Голубков был неспокоен.

– Снится черте-что, – бурчал комэск перед вылетом и прятал глаза. – Свалим немца, напьюсь.

Вылетели – несколько самолетов из нового, уже после опытного Яшки, пополнения и комэск с ведомым. Вышли на рандеву со штурмовиками, благополучно проводили их до цели и на обратном пути занялись своей главной заботой.

Карла Вильке ловили на живца – Голубкова. Капитан сбрасывал скорость, имитируя повреждение, а Яшка летел рядом, вроде бы сопровождал. Немцы не упускали случая добить поврежденного, но до сего дня чертов ас с бабой на фюзеляже на крючок не шел.

А сегодня случилось.

Немцы догнали их у линии фронта. Двойка «мессеров» без лишних маневров зашла Голубкову в хвост и открыла огонь еще издали, неопасно. Нужно было не упустить момент, и капитан Голубков не сплоховал, до времени шарахался, а потом резко крутанул «ишачка» на сто восемьдесят градусов и дал газ. Только одно «ишак» делал, чего не мог немец: маневрировать, крутиться чуть не на месте, расплачиваясь за это скоростью и устойчивостью. Этот козырь Голубков сумел разыграть, немецкий самолет вмиг стал из преследователя дичью и рухнул в болото, растерзанный пушечными очередями. Второй опешил от неожиданности и ушел вверх – «ишачки» шли на малой высоте, чтобы обезопаситься снизу, – и теперь Голубков довернул в хвост немцу. Догнать его он не мог, но четыре реактивных снаряда, закрепленные под крыльями, могли. Голубковский «ишачок» взорвался ракетным залпом, и одна ракета догнала «мессер».

– От солнца смотри! – прокричал Голубков сквозь помехи, но Яшка и сам знал.

Вторая, засадная двойка немцев падала от слепящего солнца, и Яшка ватными руками бросил самолет им навстречу, в лобовую атаку.

Запел полной мощью мотор, а Яшка еще ничего не решил. Чуть двинуть штурвал, и «ишачок» брыкнет в сторону, подставит врагу бок или брюхо, а там – спаси меня парашют! Кто осудит? Яшка эти секунды сидел камнем, не в силах двинуть ни рукой, ни пальцем, только давил и давил гашетки. От страха смерти, от страха опозориться… Кто знает, да разве это важно! В последнюю секунду он не выдержал, закрыл глаза и заорал, как младенец, победивший за право на жизнь.

Немец отвернул в последний момент, и пушечная очередь разрезала две единицы на его борту, не дала выйти из пике. Немец не умел совершать подвиги, хотя, в отличие от Яшки, считался смельчаком. Видимо, иногда подвиг выбирает себе хозяином труса.

Яшка открыл глаза и увидел серое небо. В небе не было самолетов, ни гитлеровских, ни наших. Никто, и Яшка в том числе, не знал, как в действительности погиб капитан Голубков, забрав с собой веселого паренька Карла, белокурого рыцаря рейха.

Капитана Голубкова наградили Красным Знаменем, посмертно, но выдать награду оказалось некому, его родные остались в немецкой оккупации, а потом как-то забылось. Спустя шесть десятков лет упорный доктор Перов нашел в архивах приказ, но не орден, давно осевший в чьей-то коллекции, и начал искать иголку в стоге сена – Голубковых в России.

Яшка Кантор прошел войну во фронтовой авиации, не в Гвардейских истребительных полках, где умножали личные победы Кожедуб и Ахмет-Хан, а рядовым небесным пахарем, потому большого счета не имел, чем судьба наградила, тем и был богат – несколько сбитых врагов и сам падал не раз.

В Камышовку он приехал еще только раз. Когда увидел в новостях поднятый из болота самолет с едва различимым рядом звездочек на борту.

В добром будущем вашем

Леонид Каганов

Дело Правое

And I know you’re in this room

I’m sure I heard you sigh

Floating in between

Where our worlds collide

It scares the hell out of me

And the end is all I can see

And it scares the hell out of me

And the end is all I can see

гр. «Muse»

Часы в уголке экрана показывали пять минут двенадцатого. Пять минут назад мне следовало выйти на дежурство. Понятно, что пять минут не опоздание, и никто из наших с такой точностью не ходит, но все равно неловко – мое ведь дежурство, сам вызвался. А чем я занят вместо этого? Сижу в дурацком чате, где собираются совсем другие люди и не бывает никого из наших ребят, беседую с очередным виртуальным троллем. Бог, который собрался уничтожить человечество, если ему сейчас не доказать, что этого делать не надо! Ну-ну. На миг мне почудилось, что вот-вот в стене комнаты прямо на стареньких обоях с лотосами откроется тайная дверь в параллельный мир. Но обои оставались обоями, и было слышно, как за стенкой в маминой комнате уныло бубнит телесериал, методично выливая в окружающее пространство свою немудреную копоть: ножи, бомжи, кабаки, проститутки; кого-то пытали хмурые наигранные бандиты, а их ловили такие же хмурые отечественные менты… Туда точно не хотелось. Если человеческий мир подлежал уничтожению как недостойный, то начинать следовало с телевизоров. Я откинулся на спинку кресла. Интересно, а как вообще можно решить подобное доказательство? Пожалуй, только методом от противного. «Апагогия – лучшее средство от демагогии», – как любит повторять наш препод матлогики Захар Валентинович по кличке Завал. Я снова искоса бросил взгляд на стену, но никаких дверей не открывалось. Вдруг само собой распахнулось окно – почти на весь дисплей. Видно, задел мышку, и оно развернулось. Это было очень своевременное приглашение: часы уже показывали четверть двенадцатого, пора дежурить. Я захлопнул браузер вместе с нашим странным чатом, поленившись сегодня даже попрощаться, вместе с десятком прочих страничек, оставшихся от безуспешных попыток найти в поисковиках задачки по сопромату, подвинул ближе клавиатуру, потер ладони друг об друга и распахнул свое заветное окно на весь экран, забыв о чате, о сопромате, да и вообще обо всем.

Теперь я огляделся. Вдалеке пылал лес, а вокруг – то ли деревня, то ли хутор, не поймешь, все лесом заросло. Никогда в этом месте не бывал. Два дома каменные, дорожки чистенькие, клумбы, между домами постройки, но не сараи – то ли гаражи, то ли голубятни. И все это обнесено громадной бетонной стеной, над которой клубы колючей проволоки. В этой стене теперь зияла здоровенная дымящаяся пробоина – танк бы прошел запросто. Хотя прошел здесь всего лишь я. Трупов было пять. Трое лежали за пулеметом – что они там делали такой толпой у одного пулемета? Набрали мальчиков в Интернете по объявлению… Еще один лежал за углом ближнего дома, а еще один висел по пояс из окна второго этажа, слегка покачивая длинными руками, как белье на веревке. На его рукаве поблескивала серебряная свастика и нашивки – офицер вермахта. А ведь с этим фашистом мне пришлось возиться дольше всего. Дольше, чем с пулеметным расчетом. И если б не гранатомет, он бы меня наверняка скосил в конце концов – опытный боец, хорошую позицию занял. Интересно, я его знаю? Жетон снимем – выясним. Подбежав ближе, я обыскал трупы. Имена пулеметчиков мне ни о чем не говорили, но у них нашлись патроны. У молодчика за углом оказались целая аптечка и немного мелочевки: две светошумовые гранаты и странного вида крест. Я взял и его. Крест послушно перекочевал в левую колонку монитора и теперь вертелся там, загадочно поблескивая. Ключ, что ли? На ключ не похоже. Хотя кто их знает, ключи бывают разные. Ладно, выменяем на что-нибудь. Осталось обыскать офицера на втором этаже. Я подбежал к двери ближайшего дома и грохнул в нее сапогом. Дверь упала, и я вошел в темноту. Это было моей первой ошибкой. Расслабился за последние четыре часа, следовало отпрыгнуть и подождать. Но я нагло лез напролом.

Вспыхнуло окно диалога: кто-то вызывал меня: «Стой, Terminator2000! Дело есть, фашик!» – побежали по экрану зеленые буквы. Кто бы это мог быть? В домах и в округе я вроде всех выбил. И что это за хамское обращение? Я снял пальцы с гашетки и переложил руки на клавиатуру. Это было моей второй ошибкой – поверил фашисту. Я набрал: «Terminator2000: Че обзываешься, фашистский ублюдок? Кто такой и че те надо? Че за дело?»

А пока я набирал, фашист, выходит, целился. Отвлек меня, значит. Когда я отправил ответ, раздался грохот – в меня били две автоматные очереди. Из темноты, в упор, из одного места – явно стреляли с двух рук. Грохот казался оглушительным, до того было досадно. Рефлексы не подвели – кисть рванула вправо и вниз, а мизинец уже щелкал кнопкой смены оружия. Да вот только гашетки в руке не было, ногти впились в россыпь клавиш. А пока я снова нашарил взмокшей ладонью гашетку, пока вскинул гранатомет, уже понял: не успею. Хваленая защита, которую я выменял на прошлой неделе, таяла на глазах. Алая полоска жизни внизу экрана мигала, стремительно сокращаясь. Понятное дело, прицельная автоматная очередь. Но прежде чем жизнь потухла, я все-таки успел выстрелить разрывной в мелькнувший на секунду фашистский комбинезон – чуть выше груди, обвешанной орденами со свастикой, в крохотную точку под воротником, где сходятся пластины бронежилета. А падая, увидел вспышку и летящие во все стороны ошметки автоматчика. Все-таки умею.

Первым делом я написал нашим: «Terminator2000: вычистил R118, обыщите там, я в дауне. Отомстите за меня! Чмоки!» Затем откинулся на спинку кресла, потер онемевшие плечи и посмотрел на часы в углу экрана. Хотя можно было глянуть и просто на шторы – утро в разгаре. В институт опять не успеваю.

Я поерзал в кресле. Бегать всю ночь по перелескам, все вычистить и так глупо нарваться… Кто меня просил лезть в этот сектор? Решил устроить карательный рейд? Показать новичкам, что может сделать опытный боец с двухлетним стажем? Устроил. Патрулировал бы нормально свой край три часа и сдал бы вахту Фокусу, или кто там из нашей команды должен был выйти на дежурство.

Я откинулся на спинку кресла, сцепил руки над головой и с хрустом потянулся. Из-за штор сочился яркий свет, а в нем кружились пылинки. Со двора доносился утренний шум – торжествующе визжал ребенок, и его визг носился за ним по двору кругами. Скребла большая дворницкая лопата. Ревела легковушка – то прибавляя газ, то убавляя, но оставаясь на месте. Я снова потянулся.

Компьютерный столик завален хламом – недопитая чашка, диски, конспект по сопромату, отвертка, фломастер… И везде пыль. Я поднял глаза. На вылинявших обоях висела строгая рама, тоже в пыли. Раму мы привезли когда-то из деревни – у бабушки она висела над печкой. В раме теснились серые вылинявшие фотографии. Бабушка, совсем еще молодая, держит на руках мою маму, маме три годика. А вот точно так же мама держит на руках меня – единственная цветная фотография в черно-белом царстве. Вот это мамина свадьба, это мама, а мужчина рядом с ней – мой отец, которого я не помню. А вот это свадьба бабушки, рядом с ней дед, я его тоже не помню. Бабушке здесь восемнадцать, у нее толстая коса, а деду тридцать, он усатый, толстый и улыбающийся. Ну а эта фотка – выше всех, самая большая и даже самая яркая: не цветная, но и не черно-белая – коричневая. Так умели раньше делать. И обрезана по краям специальным зубчатым ножом. Круглое волевое лицо с могучими бровями, тонко сжатые губы и взгляд, устремленный вдаль и вверх – словно этот человек в шлеме смотрит на далекий самолет, отрывающийся от земли. Поэтому я в детстве думал, что мой прадед был летчиком. Но мой прадед был танкистом, капитаном танковых войск. В сорок пятом он погиб в боях под Смоленском. Я знаю, как это было, мне рассказала бабушка, а ей – прадедов однополчанин. Осколком перебило трак, и танк мог лишь крутиться на месте. Но оставались пушка и пулемет. Они могли вылезти, бросить свою машину и уйти в тыл. Но они не сделали этого – танк до темноты продолжал вести бой, прикрывая отступление наших войск. Фашисты ничего не могли с ним сделать. К вечеру кончились патроны. Тогда фашисты окружили танк, облили соляркой и подожгли…

Тишину комнаты и далекий шум двора разрезал переливчатый свист – жесткий и требовательный. Не успев толком удивиться, я вскочил и начал искать трубку. Телефон свистел настойчиво, звук носился в комнате, отражаясь от стен, но совершенно неясно было, откуда он идет. Я скинул с кресла одежду, перелопатил хлам на компьютерном столе, разбросав по полу диски, заглянул под кровать и обшарил подоконник – трубки не было. Наконец звонок смолк, и только тут я ее обнаружил на батарее. Вздохнув, я поплелся в коридор, чтобы повесить ее на базу, но в этот момент трубка зазвонила снова – видно, звонивший был уверен, что здесь ему обязаны ответить.

– Слушаю, – произнес я.

– Русаков Петр, – констатировала трубка приятным уверенным голосом. Голосом человека, который хорошо знает свое дело.

– Да, это я.

– Говорит Тимур Тяжевский, – сообщила трубка и вежливо оставила мне паузу на размышления.

– Кто-кто?

– Тимур Тяжевский. В «Fire Mission» я бьюсь под ником Бригадир…

– Бригадир? – изумился я. – Сам? Обалдеть. Привет, Бригадир! Что-то тебя неделю уже не видно! Нас без тебя даже теснить стали из района, меня вот сегодня какая-то сволочь…

– У меня были дела, – веско перебил Тимур, и сразу стало ясно, что у такого человека действительно бывают дела. – Ты можешь сегодня встретиться?

– Сегодня… – удивился я. – А ты из какого города?

– Мы все из одного города. И ты, и Фокус, и Берта.

– Ты знаешь Фокуса и Берту? – удивился я.

– Сегодня всей бригадой познакомимся. В полдень буду ждать вас у почтамта. Есть дело.

– А что за дело?

– Правое дело. Тебе понравится. Надень удобные ботинки, придется много бегать.

– А куда бегать-то? – я недоуменно качнул ногой, и кресло повернулось. – Мне сегодня вообще-то во второй половине дня надо успеть съездить…

– Всюду успеешь, – ответил Тимур. – В двенадцать жду у почтамта.

Я выключил пиликающую трубку, задумчиво потянулся, прошелся по комнате взад-вперед. Ныли занемевшие мышцы. Я остановился перед грушей и ударил несколько раз – с левой, с левой, с правой, а затем с локтя.

Снова прихватил морозец, и черные «бегинсы» хорошо скользили по льду. В наушниках-клипсах ревели зашкаливающие электрогитары «Muse». Я разбегался, бросал обе подошвы на тротуар, как на сноуборд, и катился несколько метров, балансируя руками и объезжая редких прохожих. Разбегался снова – и опять катился. Холодок забирался под кожанку и был таким бодрящим, что тело просило хоть разок броситься на тротуар, сгруппировавшись, перекувырнуться, перекатиться плечом по этому ледку, засыпанному тонким снежком, чтобы в следующую секунду вскочить и бежать дальше. Но вокруг шли медленные серьезные прохожие, и я стеснялся.

Так и добежал до почтамта. Здесь никого не было, лишь на крыльце топталась древняя серенькая старушка, пытаясь опустить письмо в синий почтовый контейнер. Ее рука в замызганной варежке дрожала, и уголок письма никак не мог нащупать щель. Письмо она сложила военным треугольником – я и не знал, что до сих пор почта принимает такие. Наконец конверт вошел в щель, звонко лязгнула железная заслонка, и треугольный конверт ухнул на дно ящика – судя по звуку, он сегодня был в ящике первым. Старушка тяжело вздохнула, скрипнула снежком под подошвами, а может, пукнула, и вразвалочку заковыляла со ступенек вниз, подволакивая короткие ноги в седых валенках.

В пронизывающих аккордах «Muse» я провожал ее взглядом, пока на крыльцо передо мной не запрыгнул толстенький румяный паренек примерно моего возраста, ну, двадцать – максимум. Одет он был в пуховик, а в руке держал массивный кожух фотоаппарата. Вместо шапки на белобрысой голове сидели массивные наушники, из которых вовсю гремел «Rammstein». Я уважал эту группу за жесть и бьющий нерв, но слушать не мог, потому что хорошо знал немецкий и понимал, куда именно и насколько нелепо этот нерв крепится. Зато я не знал английского, а поэтому обожал «Muse». Оглядевшись, толстяк заметил меня, и лицо его расползлось в улыбке.

– Терминатор2000? – Он сдвинул на затылок левый наушник и уверенно протянул руку.

– Фокус! – Я приветливо пожал пухлую ладошку и хлопнул его по плечу. – Ну, здорово, боец! Вот ты, значит, какой.

– Ага! – кивнул Фокус. – Тебе тоже Бригадир звонил? Клевая идея, собраться всей неубиваемой бригадой!

– Неубиваемая, факт, – подтвердил я. – Они все сынки перед нами. Кстати, слушай, а что за поселок в квадрате R118? Меня там грохнули сегодня.

– Меня там вчера грохнули, – кивнул Фокус. – А Берту позавчера.

– Кстати, Бригадир сказал, что Берта придет тоже! Прикинь? Интересно посмотреть на нее.

– Интересно, – кивнул Фокус. – Только готовься, что это будет не она.

– А кто?!

– Он.

– Да ладно тебе! – обиделся я. – С чего ты взял?

– А с того. Сильный боец и беспощадный. Девки так не воюют.

– Ты че, много видел, как девки воюют?

– Не знаю. Но не так.

– А чего сильный боец станет девкой подписываться? Это девка и есть. Только некрасивая – клянусь «Fire Mission».

– C чего ты взял, что некрасивая?

– А красивые девки никогда такую фотку красивую журнальную не ставят на юзерпик. Чтоб все придурки начали клеиться? К красивой девке и так по жизни все клеятся. У нас на курсе есть одна девка красивая, у нее в блоге знаешь что за фотка? У нее там дерево. Прикинь! Просто дуб красивый сфоткан и никого больше. Кто в курсе – тот в курсе. А остальным незачем. А у Берты, мало того, что лицо из журнала, так там еще шея голая и кусок сиськи виден! А так в Интернете только уродины делают, чтоб кто-нибудь купился. Я однажды чуть не купился.

– Да какая сиська, дурак, что ли? – возмутился Фокус. – Это плечо в кофте!

– Расскажи мне, ага! А то я сисек не видел.

– Значит, не видел.

– Сам ты не видел!!!

– Я специально под увеличением изучал по пикселям – это плечо, дятел. Клянусь «Fire Mis– sion»!

Я почесал в затылке.

– Ну, не знаю. Посмотрю дома под увеличением, что там у нее.

– У него, – усмехнулся Фокус.

– У нее!

– Спорим? – Фокус выкинул ладошку.

– Спорим! – Я принял вызов.

– На десять жизней и пять аптечек?

– На десять жизней и пять аптечек! Кто разобьет?

– Я разобью, – раздался голос, и снизу вдруг взметнулся тупой носок ботинка, больно разбивая наши сцепленные руки.

Перед нами стояла девушка странной и дикой красоты. Лицо у нее было в точности таким, как на той крохотной фотке в инфе игрока. И это был не кадр из какого-то фильма и не снимок из модного журнала – действительно ее настоящее лицо: огромные печальные глаза, острый и тонкий нос с горбинкой, надменно взлетевшие брови и копна черных волос до плеч – тонких, пушистых и запутанных, словно их взбили воздушным миксером. Несмотря на морозец, одета она была в черную кожанку, из-под которой выглядывала пышная грудь, туго обтянутая майкой камуфляжной расцветки. Из черных полуперчаток хищно торчали голые пальчики – тонкие и красивые, с такими длиннющими, выкрашенными черным лаком ногтями, что становилось ясно, почему она носит именно полуперчатки. Пальцы одной руки сжимали длинную сигарету, пальцы другой – жестянку с двенадцатиградусным тоником. Стройные ноги обтягивали черные кожаные штаны, туго закатанные под коленками, оставляя чуть-чуть для полоски розового тела, которая сразу скрывалась в шнуровке высоких ботинок – таких же мужских «бегинсов», как у меня. На вид ей было лет семнадцать, не больше.

– Обалдеть, какая красивая… – выговорил Фокус.

– Пойди подрочи, мальчик! – Берта с вызовом уставилась ему в глаза, и Фокус отвел взгляд.

– Да лан те, че ты ругаешься? – примирительно сказал я, все еще потирая отбитую ладонь.

– Нефиг про меня гадости говорить.

– Извини, пожалуйста, – пробурчал Фокус.

– Сцуки. Товарищи боевые. – Берта отвернулась. Впрочем, без особой ненависти. – Два года каждый день вместе воевали, друг другу спины прикрывали. Жизнями делились, аптечки дарили.

– Прости, пожалуйста, – пробубнил я. – Мы ж не со зла.

– Ладно, забыли. – Берта глотнула из своей жестянки и протянула мне. – Угощайтесь. Ты Терминатор2000?

– Я. А это – Фокус.

– Догадалась. А где Бригадир?

– Сами ждем.

Словно в ответ за спиной призывно загудела машина. Мы резко обернулись и увидели черную «Волгу» с синим стаканом мигалки на крыше. Распахнулась передняя дверца, оттуда выглянул мужик лет двадцати трех и кратко махнул рукой, приглашая нас внутрь.

Я залез на переднее сидение, Фокус и Берта назад.

– Дверь плотнее! – сказал Тимур. – Поехали…

Мы долго тащились по центральным улицам. Тимур сосредоточенно крутил баранку, изредка бросая косые взгляды в зеркала. Двигались только глаза – голову он держал прямо, не поворачивая ни на миллиметр. Глаза у него были серые и пронзительные. Красивое волевое лицо слегка портил давний шрам – словно со щеки содрали широкий лоскут кожи, а затем положили обратно, но чуть криво, внатяжку, отчего правый глаз казался слегка прищуренным.

– Бригадир, как ты узнал мой номер? – спросил я, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

– Подумай, Петька.

– А как узнал мое имя?

– Еще подумай. Мне в бригаде не нужны идиоты. Как я мог узнать твой номер?

Я задумался, глядя, как за окошком проплывают кварталы Старого города.

– Ты мог узнать мой емейл – он на сайте «Fire Mission» открыт в инфе игрока. Но моего имени-то там нет.

Тимур усмехнулся.

– А ты не продавал видеокарту несколько лет назад?

– Но при чем тут… опс. – Я поставил локоть на окошко и подпер щеку кулаком. Окошко тряслось на булыжной мостовой, кулак подпрыгивал и тыкал в щеку. – Ну да, когда-то я бросал объявление на форуме барахолки, там указал имя, емейл и, кажется, телефон… неужели оно до сих пор в Интернете висит? Ты на него случайно наткнулся? Или специально искал меня в поисковиках?

– Ты хороший боец, но плохой разведчик. – Тимур прищурился.

– Да у меня и нет секретов… – обиделся я. – Подумаешь, тайна – телефон домашний…

Некоторое время мы ехали молча, затем Тимур заговорил. Говорил он, обращаясь ко всем и ни к кому отдельно. И хоть говорил он вещи пафосные, но голос его звучал вполне по-домашнему.

– Братья! – говорил Тимур. – Каждый вечер мы брали в руки оружие и выходили на битву с врагом. Мы в совершенстве овладели приемами боя и тактикой. Наша бригада по праву считается сильнейшей в русском секторе. Нашу бригаду уважают даже в Европе и Америке. Так?

– Так, – ответил Фокус за моим ухом.

– За два года я научил вас всему, что знал и умел сам. Так?

– Спасибо, – ответил я.

– Настало время познакомиться. Мое имя – Тимур Тяжевский. Я внук генерала Тяжевского, того самого, что брал когда-то Берлин, хотя его имени вы не найдете в справочниках. Теперь я познакомлю вас друг с другом, если вы не успели. Рядом со мной Петька Русаков под ником Терминатор2000. Учится на втором курсе физмата. Окончил немецкую спецшколу. В армии не служил.

– Откуда ты знаешь? Тоже в Интернете нашел? – удивился я, но Тимур продолжал:

– За моей спиной Пашка Микуленко под ником Фокус. В этом году заканчивает полиграфический техникум, работает мастером фотостудии, дома играет на бас-гитаре. В армии не служил.

– Сильная разведка… – хмыкнул Фокус.

– И, наконец, Анка Каплан под ником Берта. Учится на первом курсе исторического, но собирается его бросить и поступать в художественный. Хорошо рисует, любит мультики «аниме».

– В армии не служила, – язвительно произнесла Анка. – Это все?

– Для начала хватит, – сказал Тимур. – Приехали.

Он плавно затормозил перед глухими воротами с облупившимися красными звездами на створках. Я не помню, бывал ли раньше на этой улице с разбитым асфальтом, высокими заборами, обмотанными колючей проволокой, и облупленными учреждениями непонятной принадлежности. Кажется, это была Хлебозаводская. Или Силикатная. Короче, промзона у черты города. Из-под ворот выскочила, захлебываясь в лае, рослая дворняга – такая же вылинявшая и потертая, как строения этой улицы. Зажужжал сервомотор, и створки ворот со скрипом разъехались.

– Здравь желаю, Тимур Иваныч! – махнул из будки вахтер в солдатской куртке.

Тимур кивнул, не поворачивая головы, проехал вглубь, немного попетлял вокруг плоских ангаров и мусорных баков, доверху набитых сизыми пружинами металлической стружки, и выехал к развалинам фундамента. Здесь явно начали строить здание, но, похоже, давно прекратили – торчала лишь бетонная площадка в клочьях истлевшей опалубки и ржавые прутья арматуры, устремленные в небо нескладными пучками.

Тимур деловито распахнул дверцу. Мы тоже вышли. Хлопнув дверцей, Тимур направился к фундаменту и начал спускаться в проем, явно ведущий в подвал. Мы переглянулись с Анкой и Пашкой. Военная зона на задворках города, заброшенная строй– площадка, безжизненные ангары… Но Анка упрямо мотнула головой и пошла за Тимуром. Мы спустились по бетонной лестнице и оказались под землей.

Больше всего это место напоминало штабной бункер времен Второй мировой. Сумрачный вход с трубами по стенам, непонятные подсобные дверцы, обитые жестью, и вход в небольшую комнату, отделанную вагонкой, – казалось, будто мы попали внутрь гигантского ящика для снарядов. Низкий потолок, под его центральной рельсой – яркая лампа в железном наморднике. Старый диван. А у стены на широком столе – компьютер с громадным монитором, рядом – военный электропульт с тумблерами, рядом – высокий черный цилиндр, и все это опутано проводами. Интересно, какой в этом компьютере процессор?

– Рассаживайтесь, – кивнул Тимур в сторону дивана.

Мы сели на диван, а Тимур напротив – на стул у монитора, положив ногу на ногу и сцепив пальцы на колене. Еще в машине я заметил, что на правой руке двух пальцев не хватает, но сейчас казалось, что так и должно быть у человека, сидящего в этом бункере. Тимур щелкнул по клавиатуре, и на мониторе расцвела картинка.

Портрет этот трудно было не узнать: самоуверенный подбородок, одутловатые щечки, высокий лоб, жидкие волосы, зачесанные назад, узко посаженные глазки, маленькие и злые, и, конечно же, печально знаменитые «баварские» усы чистой расы, висящие буквой «п» вокруг тонко сжатых губ.

Тимур глядел на портрет долгим взглядом, словно и не он его вызвал только что из компьютерного небытия. Мы молчали. Наконец он повернулся и посмотрел в глаза Фокусу, затем Анке, а затем мне.

– Мы знаем этого человека, – произнес Тимур.

– Мы знаем имена всех крупных фашистских палачей. – Я пожал плечами.

– Это не человек, – зло поправила Анка.

– Что мы про него знаем? – продолжал Тимур.

Я пожал плечами:

– Про Отто? Смеешься, что ли?

– И все-таки? – перебил Тимур. – Произнеси, кто это.

– Анфюрер НСДАП Отто Карл Зольдер. Фашистский преступник. Один из разжигателей Второй мировой. Садист и палач.

– Садист и палач, – Тимур щелкнул по кла-више.

Картинка на экране сменилась. В бункере вдруг стало очень холодно, я глубже запахнул кожанку. Тимур долго смотрел на меня, ожидая, что я продолжу. Но я смотрел в пол. И Тимур продолжил сам:

– Карл Отто Зольдер родился и вырос в баварском городке Кройцнах. Окончил колледж в Нюрнберге и получил диплом хирурга. Вступил в нацистскую партию и ушел в политику. Он не только подписывал бумаги об уничтожении миллионов, но и сам любил работу палача. Говорил, что ставит научные эксперименты, на самом деле ему доставляли удовольствие пытки. В подвалах гестапо у него был личный кабинет, где он приводил в исполнение собственные приговоры. Он вырезал глаза осужденным, отрывал пальцы, выламывал ребра и лил кислоту на открытое сердце, наблюдая, как жертва корчится в судорогах… Людей он делил на две категории: годный человеческий материал и материал, подлежащий уничтожению. С теми, кого он не считал людьми, он мог делать все. На этом снимке анфюрер самолично выдирает кишки у двенадцатилетней девочки – дочери лидера сопротивления, взятой в заложники. Это вы и так знаете. Но ты, Петька, подними, пожалуйста, взгляд и посмотри на этот кадр. Ты никогда и нигде не увидишь снимков такого качества – в то время еще не было такой техники.

– Не хочу смотреть, – сказал я сквозь стиснутые зубы. – Он давно сдох.

– Дожил до восьмидесяти трех, – возразил Тимур, повернув запястье и глянув на свои большие командирские часы. – Жил на собственной вилле в Латинской Америке. Ел папайю и устриц, запивал чилийским вином, читал журналы, смотрел телевизор. И умер своей смертью от инсульта – в собственной постели, в окружении семьи и охраны. С улыбкой на губах умер, как рассказывали.

– Хорошо, братцы, а к чему все это? – спросил я. – Фашистских подонков мы в «Fire Mission» мочим. Сегодня ж мы собрались познакомиться? На крайняк, обсудить тактику? А такая мразь не достойна, чтоб мы ее обсуждали, правильно?

Тимур задумчиво молчал и смотрел теперь только на меня.

– Скажи, Петька, ты бы смог его убить? – Он сменил кадр, и на экране снова появился молодой Карл Отто, митингующий с трибуны.

– Нет, – ответил я.

– Нет… – Тимур задумчиво цыкнул зубом. – А почему?

– Потому что когда он умер, я еще не родился.

– А если тебе дадут возможность попасть в ту эпоху и убить его?

– Кого? Анфюрера? Карла Отто Зольдера? Фашиста-садиста? Убийцу миллионов? С удовольствием. И кто же мне даст сделать такой подарок человечеству?

Тимур перевел вопросительный взгляд на Анку.

– Маразматический вопрос, – сообщила Анка. – Разорву, как щенок прокладку.

Тимур перевел взгляд на Пашку.

– Бригадир, – сказал Пашка, – ты уж объясни непонятливым, к чему все это? Новая версия «Fire Mission» вышла?

– Я спрашиваю: ты бы убил его, если тебе дадут в руки такую возможность?

– Странный вопрос.

– Да или нет?

– Да. Кого тогда убивать, если не таких анфюреров? Несмываемый позор рода человеческого.

– Спасибо, друзья. – Тимур встал, положил трехпалую ладонь на макушку черного цилиндра и снова искоса глянул на часы. – Я рад сообщить, что такая возможность у нас есть. Она появится примерно через полчаса. В следующий раз – примерно через полтора года, точная дата будет известна лишь за сутки. Вы меня простите, что я не смогу объяснить подробностей – мне пришлось бы рассказать много такого, чего вам не надо знать для вашей же безопасности.

Тимур снова обвел нас взглядом. Мы молчали – «Fire Mission» приучает к военной дисциплине, когда Бригадир объясняет задачу. Тимур продолжил:

– Через полчаса прямо из бункера мы попадем в точку бывшей реальности – Германию начала тридцатых годов. Наша цель – Карл Отто. Миссия точно рассчитана и спланирована – я потратил на это два года. Сколько бы ни длились все части миссии – час, два, сутки – когда мы ее выполним, вернемся в бункер в тот же миг, когда ушли.

Мы переглянулись с Пашкой. Тимур продолжал:

– Я не предлагаю поверить мне на слово и не предлагаю задавать вопросы – у нас слишком мало времени даже на инструктаж и снаряжение. – Тимур указал трехпалой рукой на Пашкин пуховик. – Кстати, оставишь пуховик, там будет жарко. Главное: я не обещаю, что наша миссия что-то изменит в реальном мире, потому что не знаю, насколько реальны миры, куда мы отправимся. Но подчеркиваю: эта миссия – не игровая. Я спланировал и продумал ее во всех подробностях, но если вы сломаете ногу – вы ее сломаете на самом деле. Ясно? Я собрал бригаду лучших бойцов русского сектора, но эта миссия добровольная. Мы не получим за это ничего. Даже благодарности человечества – об этом никто никогда не узнает. Понятно? Нам представилась такая возможность, и мы это делаем потому, что наше дело правое. Кто не готов идти – тот останется здесь. Сейчас я принесу снаряжение, а вы подумайте над моими словами.

– Лично я ни разу не держал в руках настоящего оружия, – пробормотал Пашка.

Я тоже хотел это сказать, но стеснялся.

– Брось, – Тимур поморщился и взмахнул трехпалой рукой. – Я покажу, как им пользоваться, там нет ничего сложного. Я знал людей, которые годами держали в руках автомат, а в реальном бою он у них падал из рук. И знал людей, которые брали ствол впервые в жизни и били точно в цель. Я полтора года наблюдал, как кто из вас проходит «Fire Mission». У нас были разные ситуации. Вы трое – умелые бойцы, не трусы и никогда не предадите. А вместе мы – слаженная бригада.

Пашка польщенно шевельнул мохнатыми бровями.

– А вот фотоаппарат придется оставить здесь, – вдруг сказал Тимур.

– Это еще почему? – вскинулся Пашка. – Я без фотика никуда!

– Нет, – жестко сказал Тимур. – Извини, брат. Нет. Потом поймешь.

Он вышел и тихо прикрыл дверь.

Я посмотрел на Анку. Она глядела в пространство, поджав губы, и по лицу было неясно, о чем она думает. Тогда я уставился на пульт. Железо как железо – старый военный прибор серийного выпуска, пульт кондовых ручек и тумблеров, круглый экран с насечкой, напоминающей прицел винтовки. А вот громоздкий цилиндр – штука странная.

Пашка тем временем проворно встал и присел у компа на корточки, словно боясь трогать стул Бригадира. Нажал кнопку, и на экране снова появился тот самый отвратительный снимок.

– Кончай смаковать, – сказала Анка. – Убери.

– Действительно, убери, – поддержал я, – чего ты, в самом деле?

Но Пашка еще несколько секунд смотрел в экран, и только потом сбросил кадр и тихо вернулся на диван.

– Видишь ли, какая штука… – задумчиво сказал он, обращаясь не то ко мне, не то к Анке. – И даже не в том дело, что снимок цветной, были во времена Второй мировой цветные камеры… И даже не в том дело, что качество у снимка цифровое – это видно. И даже не в том дело, что снимали дешевой цифровой мыльницей с жестким объективом и встроенной вспышкой.

– С чего ты взял? – на всякий случай поинтересовался я.

– Да уж поверь мне… – усмехнулся Пашка. – Но дело-то не в этом. Все это можно подделать и нарисовать, если надо. Вот только зачем? Вся беда в том, что кадр неудачный…

Это было правдой. Хоть я и видел снимок всего секунду, но забыть такое нельзя. Не позировал Карл Отто, когда выдирал кишки девочке. Оборачивался от своего хирургического стола – удивленно и испуганно, и глаз у него был красный от вспышки, и рука подонка, сжимавшая окровавленный скальпель, размазалась и вышла из фокуса. А на дальнем плане по ту сторону стола белобрысый помощник анфюрера в окровавленном фартуке – он тоже не позировал. Отшатывался назад с выпученными глазами и прижимал ладонь к фартуку, словно пытался нащупать на поясе кортик или пистолет.

– Ну и чего ты хочешь сказать-то? – я посмотрел на Пашку.

Он почесал переносицу:

– Я бы смог нарисовать такую вещь. Но мне бы в голову не пришло тратить время и силы, чтобы делать подделку так неудачно и в таком ракурсе. Таких подделок не бывает.

– Ну и? – сказал я.

– Чего – и? – повернулся Пашка с неожиданной обидой. – Ему, значит, с фотоаппаратом туда можно, а мне – нельзя?

– Он Бригадир, ему виднее, – пожал я плечами.

Мы помолчали.

– Я иду в миссию, – вдруг сказала Анка. – А вы как хотите.

Место, куда мы попали, оказалось небольшой детской площадкой в парке, посреди лабиринта кустов. Аккуратные асфальтовые тропинки, засыпанные желтой листвой, струганные скамейки, но ни грязи, ни пыли, словно дорожки, скамейки, кусты и стволы деревьев здесь моют. Куда ни глянь – парк окружали далекие крыши домов, а вдалеке острый конус ратуши – черный, словно обугленный веками. Людей в парке не оказалось, только однажды мимо прошла мама с коляской. Поравнявшись с нами, она рассеяно улыбнулась и сказала «гуттен морген». Солнце только-только поднималось, и вокруг плыла утренняя сырость и прохлада.

Тимур посмотрел на часы.

– У нас полчаса. За это время мы должны освоиться и занять боевую позицию. Ровно через полчаса откроется дверь коттеджа Марты – его отсюда не видно. Отто попрощается с фрау Мартой и пойдет к своей машине. Машина у него казенная, партийная. Он уже крупная шишка, подпольная комната пыток у него уже есть, а личной охраны еще нет. Отто не афиширует связи с Мартой, навещает ее тайно. И фрау Марте ни к чему, чтобы соседи знали о ее связи с активистом национал-социалистов – их пока не очень любят. Поэтому каждый раз, когда Отто едет ночевать к любовнице, он оставляет машину на Ратхаусплац, а утром возвращается через парк. Он не ждет нападения, но очень опасен: смекалист, агрессивен, у него отличная реакция, он всегда носит с собой «парабеллум». А стреляет он отлично, об этом надо помнить. Теперь внимание… – Тимур поднял ладонь, и три пальца уставились вверх, как стволы. – Операция боевая. Если кого-то ранят – первое, что надо сделать, это активировать кнопку и вывалиться из этой реальности. Если появится патруль или просто что-то, что может помешать, – подать знак остальным и активировать кнопку. В каждый миг во время всей операции, начиная с этого момента, вы должны быть готовы нажать кнопку. Ясно?

Мы кивнули.

– Теперь запомните: это не «Fire Mission». Это Германия, населенная живыми людьми. Многие ни в чем не виновны. Даже полицейский патруль – не повод для стрельбы на поражение по живой силе. Мы – не налетчики и не разбойники. Не куклуксклан и не военный десант. Мы – миссионеры. Наше дело правое, наша миссия чиста и бескорыстна. Наша цель – фашистский палач Отто. Никто кроме Отто из местного населения не должен пострадать ни при каких условиях. Ясно?

– Ясно.

Тимур заглянул в глаза каждому.

– Я выхожу навстречу Отто и привожу приговор в исполнение. То есть: не вступая в контакт, расстреливаю на поражение. Затем – контрольный выстрел. Когда я подниму руку – вся группа уходит. Далее, запомните: вся операция проводится молча. Сейчас у нас не будет времени зачитывать ему приговор. Мы это сделаем – но в другое время и при других обстоятельствах, в другой миссии.

– А нам что делать? – деловито спросила Анка, поправляя «узи», вылезающий из-за отворота куртки.

– Ваша задача в первой миссии – только наблюдение и прикрытие. Пашка и Анка сидят вон на той скамейке в обнимку и изображают пару.

Меня слегка кольнуло, что сидеть в обнимку с Анкой Тимур отправил не меня. И я сам удивился, почему это меня волнует такая мелочь.

– А здесь это принято, парами сидеть в кожанках? – хмыкнул Пашка.

– Это неважно, – отрезал Тимур. – Главное береги командный рюкзак – не швыряй, не тряси. Под лавку не ставь – лямки всегда намотаны на руку, чтоб не оставить его здесь. Ясно? Теперь ты, Петька. Твоя позиция – за этими кустами. Он не должен тебя заметить ни при каких условиях. Отто пройдет мимо, и ты окажешься в тылу. Это твоя задача. И только если что-то пойдет не так и он побежит назад – ты имеешь право на выстрел. По обстоятельствам. Ясно?

– Ясно.

– Вопросы есть?

Вопросов не оказалось. Тимур положил мне руку на плечо и заглянул в глаза. Затем хлопнул по плечу Анку и Пашку.

– Все, разошлись. И на всякий случай помните: это сегодня вечером он поедет в ставку и вырежет кишки у дочки лидера сопротивления.

Ждали мы долго. С веток куста на меня даже опустился клещ – маленький и куцый, не чета сибирским. Но я знал, что в Европе начала тридцатых они не опасны. Наконец вдали послышались шаги и голоса. Я осторожно выглянул: по тропинке шли двое и негромко разговаривали. Когда они приблизились, я смог их разглядеть. Человек в черном плаще несомненно был Отто. Его лицо было совсем не таким, как любят изображать на плакатах и фотографиях, и даже не совсем таким, как на снимке, который показывал Тимур, – утром, посреди осеннего парка он выглядел иначе. Но это был несомненно Отто.

И он был вовсе не один, как обещал Тимур. Рядом с ним шагала молодая женщина. У нее был тот тип лица, который сегодня бы сочли некрасивым, хотя черты были правильными. Было ей, наверно, лет двадцать пять, но тот особый покрой платья, который мы привыкли видеть только на фотографиях бабушек, заставлял воспринимать ее как существо древнего возраста. А может, все дело было в походке, которая воспринималась в нашем веке не как женственная?

Я вжался в холодную осеннюю землю и замер, пытаясь прислушаться. Но слова пока звучали неразборчиво. Рукоять потертого «узи», переведенного на стрельбу одиночными, взмокла и холодила ладонь. А особо мешал громоздкий эбонитовый кирпич, пристегнутый на животе специальным ремнем. Казалось, стоит мне вжаться в землю чуть посильнее – и кнопка нажмется сама. Хотя успел рассмотреть эту штуку и знал, что кнопку там просто так не нажать – утоплена глубоко в корпус прибора. Наверно, такая же была у Карлсона на пузе – крупная кнопища, размером с пятирублевую монету. А вокруг кнопки по корпусу штуковины тянется надпись – арабская вязь, тонко и бережно выгравированная на эбоните, ручная работа. И такая же строка у всех остальных, я специально сравнил.

Шаги приближались, сминая листву. И вскоре я начал различать обрывки разговора.

– …жертвуешь себя…

– …сложа руки…..наше дело…

– …Отто?

– Недалеко… богиня высшей справедливости… и будет считать нас…..и полностью оправданными. Но история потребует к суду… кто… интересы своего собственного «я» ставит выше, нежели жизнь…..о нашей несчастной стране и нашем несчастном народе.

– Даже сейчас? Даже со мной?

– Марта! Моя милая маленькая Марта! Оглянись вокруг! Германия не является больше мировой державой! Мы не выдерживаем уже никакого сравнения с другими государствами! Наша страна теряет остатки своего величия! Весь мир видит в нас рабов, видит в нас покорных собак, которые благодарно лижут руки тех, кто только что избил их! От этого нельзя отмахиваться, на это нельзя закрывать глаза. Наше бездарное правительство растоптало ногами всякую веру во все святое, оно надсмеялось над правами своих граждан, обмануло миллионы своих самых преданных сыновей, украв у граждан последнюю копейку! Оно не заслуживает уважения своих граждан, тем более не может претендовать на то, чтобы иностранцы уважали его больше, нежели собственные граждане!

Поравнявшись с моими кустами, Отто вдруг остановился. Остановилась и Марта. Отто резко взял ее за плечи и развернул, хищно глядя в лицо. А затем отстранился, гордо засунув руки в карманы плаща.

– Ты видишь, в чьих руках сегодня находится и власть, и пресса, и культура! Еврейские олигархи, еврейский биржевой капитал стремится полностью подчинить германский труд, чтобы выжимать из немецкой рабочей силы последние соки. Они шаг за шагом превращают государство в свое безвольное орудие, пользуясь методом так называемой западной демократии, либо методом прямого угнетения в форме русского большевизма. Если бы еврею с помощью его марксистского символа веры удалось одержать победу над народами мира, его корона стала бы венцом на могиле всего человечества. Тогда наша планета, как было с ней миллионы лет назад, носилась бы в эфире, опять безлюдная и пустая. Вечная природа безжалостно мстит за нарушение ее законов. Ныне я уверен, что действую вполне в духе творца всемогущего: борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело божие! Марксизм отрицает в человеке ценность личности, он оспаривает значение народности и расы и отнимает таким образом у человечества предпосылки его существования и его культуры! Если бы марксизм стал основой всего мира, это означало бы конец всякой системы, какую до сих пор представлял себе ум человеческий. Для обитателей нашей планеты это означало бы конец их существования! Если наш народ и наше государство действительно станут жертвой этой хищной и кровожадной еврейской тирании, то этот спрут охватит щупальцами всю землю. И наоборот: если Германии удастся избежать этого ига, тогда можно будет считать, что смертельная опасность, угрожающая всему миру и всем народам, сломлена.

– Отто, ты прав тысячу раз, потому что тысячу раз я слышу от тебя эти слова. Зачем ты мне повторяешь одно и то же? – Марта поправила рукой челку.

– Марта! Мое маленькое сокровище! Да потому что в этом – моя жизнь, моя борьба. Я люблю Родину, как люблю тебя! Когда я говорю тебе – я говорю всей немецкой нации! Что мы можем противопоставить той пропасти, в которую катится наш народ? Только единение тех, кто думает иначе и не считает возможным отмолчаться! Клин вышибают клином, навстречу лесному пожару пускают встречный пал, слово отражают словом. Всякое великое движение на земле обязано своим ростом великим ораторам, а не великим писателям! Главное, нерв, настрой. Главное, постараться найти – прежде всего для самого себя – такие слова, чтобы чувства хлынули дымящейся кровью!

– Отто, я верю тебе! Твоя партия должна встать во главе государства!

– Когда я пытаюсь убедить тебя – я пытаюсь убедить массы! Психика широких масс – это психика женщины. Она совершенно невосприимчива к слабому и половинчатому! Душевное восприятие женщины не доступно аргументам абстрактного разума, оно поддается инстинктивным стремлениям и силе! Женщина охотнее покорится сильному, чем сама станет покорять слабого! Масса больше любит властелина, чем того, кто у нее чего-либо просит! Масса чувствует себя удовлетворенной лишь таким словом, которое не терпит рядом с собой никакого другого! Масса ценит беспощадную силу и скотски грубое выражение этой силы, перед которой она в конце концов пасует! – Он патетично обвел рукой пустой осенний парк и снова сунул ее в карман плаща. – Да будет нашим руководителем разум, а нашей силой – воля! Пусть сознание нашего священного долга поможет нам проявить достаточно упорства в действии! В остальном – да поможет нам господь бог, да послужит он нам защитой! Самые мудрые идеи ни к чему не приведут, если у нас не хватит физической силы их защитить! Милосердная богиня мира нисходит только к сильному, прочный мир могут завоевать лишь те, кто опирается на реальные силы! Господь всевышний, благослови наше оружие, окажи ту справедливость, которую ты всегда оказывал! Террор можно сломить только террором! Успех на нашей земле сужден только тем, у кого будет достаточно решимости и мужества! Мы ведем борьбу за такую великую идею, за которую не грех отдать последнюю каплю крови! Господь бог, ниспошли благословение нашей борьбе!

– Я боюсь за тебя, Отто. Ты изматываешь себя. Зачем тебе все это?

Из-за кустов мне было видно, как вдалеке на дорогу вышел Тимур и зашагал вперед. Через несколько секунд он выйдет из-за поворота и окажется в двадцати метрах напротив Отто.

– Мне, Марта? Мне? Мне – ничего не надо, – отрезал Отто, размахивая левой рукой. – Я мог остаться в стороне, мог беззаботно прожить свою жизнь как сытая свинья в стаде! Но пока мой народ несчастен и угнетен – будет продолжаться моя борьба! Бороться я могу лишь за то, что я люблю. Я люблю Германию! Не нужно стыдиться лучшего в себе! Дорогу осилит идущий. Я люблю свою Родину и готов умереть в борьбе. Перед лицом этой великой цели никакие жертвы не покажутся слишком большими. Движению нашей партии не смогли повредить никакие преследования, никакая клевета, никакая напраслина. Из всех преследований оно выходило все более и более сильным, потому что идеи наши верны, цели наши чисты и готовность наших сторонников к самопожертвованию – вне всякого сомнения. Наше дело правое, враг будет разбит, и победа будет за нами!

– Карл Отто капут! – громко произнес Тимур, появляясь из-за поворота.

Сперва я подумал, что Тимур выстрелил и попал Отто в бедро: карман плаща, в котором Отто держал руку, взорвался, разбрасывая куски ткани, и через долю секунды в воздухе распластался грохот выстрела. Я не сразу сообразил, откуда он раздался – смотрел не отрываясь на этот развороченный карман. И лишь когда из него вылез ствол «парабеллума» и раздался второй выстрел, я все понял. А подняв взгляд, понял, почему не стреляет Тимур – свободной рукой Отто держал Марту за шею и, полуобняв своим плащом, загораживался ее телом от Тимура и от лавочки, где должны были сидеть Пашка и Анка.

До Марты тоже не сразу дошло, что происходит, – лишь через секунду она оглушительно завизжала, но ее визг утонул в третьем выстреле «парабеллума».

Тимур был прав, когда говорил, что «Fire Mission» дает отличную боевую подготовку даже тем, кто никогда не держал в руке ничего крепче джойстика. Если я скажу, что в следующий миг очнулся, вернулся к реальности и начал действовать – это будет красиво, но неправда. Я не вернулся к реальности. Наоборот, почувствовал себя в игре, знакомой и привычной. И меня не смущало, что перед глазами нет рамки монитора, а рукоять джойстика непривычно плоская и холодит ладонь. И не имело значения, что стрелять в этой игре положено указательным пальцем, а не большим – мозг сам переключил в голове сигнальные каналы, не тревожа сознание пустяками.

А я сделал все, как надо: без губительной суеты, одним точным движением ствола уложил точку прицела на висок Отто, и в следующий миг, когда рука послушно окаменела, нажал спуск.

Правда, перед тем, как голова Отто дернулась, он еще успел выстрелить из своего «парабеллума» в четвертый раз.

Затем его колени подогнулись, грудь выгнулась, и голова безвольно упала на плечо. Он неуклюже осел на дорожку, а потом опрокинулся на спину, как длинное нескладное полено.

Я сделал еще два контрольных выстрела, превративших макушку Отто в кашу, когда издалека раздался крик Тимура: «Уходим!»

Последнее, что я увидел, уже нащупывая кнопку, это была Марта. Она упала на колени и расставила руки крестом, пытаясь уже сама своей грудью заслонить Отто от Тимура. А последнее, что я услышал, был ее крик, полный священного ужаса: «Не смейте!!! Не смейте!!! Так нельзя…»

Я был уверен, что мы вернемся в бункер, но очутились мы в светлом и теплом лесу. Дышалось здесь по-весеннему, солнце палило ярко, пробиваясь сверху сквозь листву, ветерки дули, казалось, сразу со всех сторон, и отчего-то закладывало уши. Толстые, ухоженные солнцем стволы непонятных деревьев уходили высоко вверх и взрывались кронами. Под ногами была не земля, не трава и не мох – сплошной светлый ковер из коры, щепок и прочего деревянного мусора, сухого и пропаленного солнцем.

Я обернулся – и встретился с восторженным взглядом Пашки.

– Ес! – крикнул Пашка и с восторгом хлопнул меня по плечу. – Мы сделали это! Мы уничтожили анфюрера!

В этот миг прямо из воздуха беззвучно возникла Анка и тоже огляделась изумленно и восторженно. А потом они оба уставились куда-то за мою спину. Я резко обернулся.

На земле сидел Тимур, стиснув зубы. Ладонью он сжимал простреленное плечо, и эта рука была в крови. И хоть я помнил, что двух пальцев не хватало и раньше, все равно выглядело страшно. В крови было и само плечо, и весь рукав. Кровью залит был даже «узи», валяющийся рядом на земле.

Мы, не сговариваясь, бросились к нему.

– Без паники, – негромко скомандовал Тимур. – Пашка, рюкзак ко мне. Анка, перевязывать умеешь? Сейчас научу.

Тимур порылся в рюкзаке окровавленной рукой, не глядя вколол себе в плечо один тюбик и аккуратно начал его то ли массировать, то ли ощупывать.

– Значит, так, – сказал он. – Пустяковая царапина. Сквозное пулевое, кость почти не задета. Чего ты смотришь, Анка, не видишь, кровь идет? Бинтуй! Обезболивание, перевязка, антибиотик – и миссия продолжается.

Несколько минут Анка сосредоточенно бинтовала плечо, но у нее получалось плохо.

– Почему их было двое? – вдруг спросила Анка.

– Почему, почему… – поморщился Тимур то ли от боли, то ли от вопроса. – Откуда я знаю? Нельзя все спланировать до мелочей. Он в этот день шел один, а Марта осталась дома, факт.

– Тогда почему? – повторила Анка.

– Потому что реальность создается всегда на месте, – веско произнес Тимур. – Может, мы птицу какую-то спугнули, она взлетела над парком и крикнула, а Марта вдруг решила пойти его проводить. Откуда я знаю? – Тимур вдруг повернулся ко мне: – Петька, объявляю благодарность. Идеально сработал. Спас миссию.

– Тимур, а где мы сейчас? – спросил я тихо.

– В Аргентине, – Лицо Тимура на миг приняло такое выражение, какое бывает у человека, который хочет пожать плечами. Но пожимать плечами он не стал. – В Аргентине. Семьдесят девятый год. Миссий у нас три подряд: остановить, наказать и предотвратить. Первую мы выполнили. Третье нажатие кнопки – и дома. Кому надо домой – волен идти.

– Тебе надо домой, к хирургу, – произнесла Анка, разрывая зубами конец бинта.

– Успеется, – отмахнулся Тимур. – С такой царапиной я пройду оставшиеся миссии, и не с таким воевал.

– Часто ты так ходишь? В эти… в миссии… – спросил я.

– Как и ты, первый раз. Следующее «окно» у нас откроется через полтора года.

– Снова Отто?

– Зачем? У меня длинный список подонков. Следующий Дантес, который застрелил Пушкина. Надел перед дуэлью специальную кольчужку, дома покажу снимок. Затем есть один генерал чеченской войны, который продал… Ладно, не важно. – Тимур махнул рукой.

– Слушай, Бригадир… – спросил Пашка. – А то, что мы делаем, влияет на наш мир?

– Откуда я знаю? – Тимур внимательно посмотрел на него. – Откуда я знаю?

– А тот, кто дал тебе пользоваться всей этой техникой, он знает? – спросила Анка.

– Эту технику я взял себе сам, – отрезал Тимур. – И сам ей пользуюсь.

– А тот, кто ее придумал и собрал? – Анка умела быть настойчивой.

Тимур повернул голову и долго смотрел ей в глаза.

– Они оба мертвы, – произнес он отчетливо.

– Давно? – спросила Анка, не отводя взгляда.

– Давно, – жестко произнес Тимур. – Тот, кто придумал, умер 7 января 1943 года в Нью-Йорке. В гостинице «Нью-Йоркер» на Манхеттене. В комнате 3327 на 33 этаже. В возрасте 87 лет. От старости. Достаточно подробностей? А тот, кто собрал и отладил, погиб при землетрясении в Пакистане три года назад. У тебя еще много вопросов?

Анка промолчала.

– Вперед, братья, – скомандовал Тимур и резко вскочил на ноги. – Наша цель сегодня – безнаказанный фашистский фюрер Карл Отто Зольдер.

Тимур посмотрел на солнце, посмотрел на часы и быстро зашагал между стволами. Пашка надел рюкзак и пошел следом. За ним потянулась Анка. Я шел и смотрел на ее ноги в черных кожаных штанах, на ремешок «узи» на плече кожанки, на пышные волосы, которые колыхались на плечах в такт шагам.

– Анка, – спросил я негромко. – А чего ты играешь в «Fire Mission»?

– Чего и ты, – тут же ответила Анка, не оборачиваясь.

– Ты девчонка.

– И чего? В куклы играть?

– Ну, не знаю… Чем девчонки занимаются, кроме учебы. В кино ходят. Рисуют.

– И рисую. И в кино хожу. И в теннис играю. И стихи пишу. И в парк хожу на деревянных мечах рубиться с эльфами. – Анка не оборачиваясь пожала плечами. – Мне всего мало. Понятно?

– И как ты все успеваешь? – удивился я. – И учиться, и играть, и… – я глотнул, – с парнями встречаться… У тебя ведь есть парень?

– Два года бегал рядом, а сегодня начал яйца подкатывать? – осведомилась Анка, не оборачиваясь.

Я прикусил губу, но тут вдалеке Тимур обернулся и поднял здоровую руку.

– Разговоры! – сказал он. – Враги рядом.

Дальше мы шли молча, пока пружинящий пол из белой древесной крошки не начал опускаться под наклон. То здесь, то там, разрезая древесный мусор, появлялись из земли острые углы камней. Могучие стволы поредели, и в этой прореди замелькала зеленеющая холмистая равнина. Мы остановились за высоченным каменным зубом, загораживавшим равнину.

– Ждать будем здесь, – скомандовал Тимур, – На открытое место без моей команды не высовываться – здесь все простреливается. Пашка, аккуратно положи рюкзак и достань оттуда подзорную трубу.

Пашка порылся в рюкзаке, достал трубу и недоуменно ее развернул.

Тимур махнул рукой:

– Осторожно обогни камень и осмотри равнину. Но ползком! Чтоб никто не видел.

Пашка пожал плечами, лег на пузо и пополз, высоко отклячивая попу.

– В «Fire Mission» тебе бы по такой попе из оптического… – Я задумчиво сорвал травинку и хотел пожевать стебелек, но Тимур резко ударил меня по ладони и травинка вылетела.

– Аргентинская дизентерия тебе не нужна, – объяснил он.

– Спасибо, – кивнул я.

Мы помолчали.

– А ты где воевал? – вдруг спросила Анка.

Мы сперва подумали, что Тимур не расслышал вопроса или просто не хочет отвечать.

– В Приднестровье, – неохотно произнес Тимур. – В Чечне. В Пакистане. Ушел в отставку старшим лейтенантом.

– У России разве есть части в Пакистане?

– У России везде части. – Тимур помолчал. – Пашка! Давай назад, другим тоже посмотреть надо!

Пашка приполз назад, все так же отклячивая попу, и вид у него был ошарашенный. Анка взяла у него трубу и уползла.

– Что скажешь? – спросил Тимур.

– Предупреждать надо, – пробурчал Пашка. – Я такую миссию проходить не научился. Тут рота нужна с танком.

– Не боись, игрок. – Тимур хохотнул. – Там нет гарнизона. Реально там две кухарки и пара охранников-ветеранов из личной гвардии, они вечно спят, а ружья хранят на чердаке. В этом климате нельзя не спать круглые сутки. До самой смерти никто не знал, где логово Отто. Со времен Второй мировой не было ни одного покушения. Штурмуем перед рассветом.

Вернулась Анка, и вид у нее был такой же недоуменный.

– Твоя работа? Как ты это делал? – спросила она Тимура.

– Берешь в «Fire Mission» платный аккаунт – и валяй, – самодовольно усмехнулся Тимур.

Я почувствовал, что события уже давно идут мимо меня. Решительно вырвал из Анкиных рук трубу, плюхнулся на пузо и пополз смотреть, что же они там увидели.

А когда дополз до края камня, аккуратно выставил трубу. Место было до боли знакомым. Предо мной вживую предстал таинственный квадрат R118: хутор в центре котловины, окруженной лесом. Бетонный забор с колючкой и зубьями битого стекла, а за ним – три дома и сараи с гаражами. Я знал, что платные пользователи могут рисовать свои игровые объекты, но подивился, насколько тщательно это было сделано… Правда, забор в реальности оказался не с колючей проволокой, а с зубьями битого стекла, вплавленными в бетон – наверняка в библиотеке препятствий забора с битым стеклом не было, и Тимур расположил на схеме стандартный, с проволокой. Но расставлены постройки были идеально точно.

Я сложил трубу и ползком вернулся. Наши негромко разговаривали.

– …правда, лично моих там всего три будет, в дальнем углу от входа, – говорил Пашка. – На входе листочки специальные выдадут, проголосовать можно. Так что, если мои вам понравятся… буду рад.

Анка кивнула мне:

– Петька, пойдем в субботу?

– Куда? – не понял я.

– У Пашки фотовыставка открывается в Универе.

– Конечно, пойдем! – обрадовался я.

Тимур кивнул и принялся что-то вполголоса объяснять Пашке про объективы и фокус, а Пашка протестующе качал головой и усмехался.

Анка лежала на земле, подложив под голову локоть, и все смотрела на меня.

– Ну, есть у меня парень, – задумчиво произнесла она. – И че теперь? Он давно мне надоел.

В «Fire Mission» все просто – выбрал в меню заряд и приложил правой кнопкой. Здесь взрывчатку на забор Тимур крепил сам – объяснил, что у нас нет опыта, чтобы работать с самодельным пластидом, который детонирует от чего угодно – хоть от температуры, хоть от удара. Перед этим он снова вколол себе обезболивающее, и теперь простреленная левая снова помогала беспалой правой. Забор он минировал в правильном месте – у гаража. Если б я штурмовал R118 повторно в «Fire Mission», я бы тоже там ставил, и не потерял бы три хита в тупых перестрелках.

Пока он возился у забора, мы лежали на поле, вжавшись в короткую жесткую траву. Стояла тишина, лишь тут и там скрипели предрассветные насекомые. Тимур заранее нас предупредил, чтобы заматывали одежду плотнее – здесь водится много всякой гадости.

– Я вот только одного не пойму… – вдруг задумчиво прошептал Пашка. – Пока мы квадрат штурмовали, где сам Тимур был?

– Он и так местность отлично знает, раз нарисовал, – раздался шепот Анки.

– Но где он был-то сам?

– Сам и гонял нас по квадрату, – ответил я. – Пристреливал и отстреливал. Готовил.

– Я не об этом, я в принципе. Получается, мы его там видели?

– И что?

– Ладно, потом…

Раздался шорох, и к нам подполз Тимур.

– Готовы? – прошептал он.

– Готовы, – ответили мы.

– Бей фашистскую гадину, – сквозь зубы выдавил Тимур. – Давай, снайпер…

Я аккуратно поймал на мушку бесформенное пятно, напоминавшее отсюда громадную жвачку, прилепленную на забор прохожим великаном. И плавно нажал спуск. Сердце бешено колотилось, но ощущение, надо сказать, вышло отличным: один твой выстрел – и забор вдребезги!

А дальше – дальше включились рефлексы, которые мозг легко перенес в реальность. Перебежка, кувырок – и я прикрываю выстрелами. Потом прикрывают меня – а я снова бегу. И снова, и снова. Неожиданностью стал огромный мраморный дог, что беззвучно выскочил из темноты на перезаряжающуюся под стеной гаража Анку. Его я срезал короткой очередью, осыпав Анку кирпичной крошкой.

Все шло по плану, хотя стрелять было не в кого. Гранат у нас не было, и дверь первого дома пришлось изрешетить выстрелами, пока удалось выбить ее плечом. Мы с Анкой ворвались внутрь. Я свернул в спальню, отдернул балдахин гигантской кровати и увидел пожилую чету, в ужасе кутающуюся в одеялах. Первые отблески далеких рассветных лучей осветили темные монголоидные лица, перекошенные ужасом и от того напоминавшие пару печеных яблок – было ясно, что это прислуга из местных индейцев.

– Мы пришли не за вами, – отчетливо произнес я по-немецки заготовленную фразу. – Если хотите жить – сидите тут и не шевелитесь! Ясно?

Оба испуганно закивали.

Я выскочил из спальни и столкнулся с Анкой, летевшей сверху по лестнице.

– У меня только прислуга, – отрапортовал я.

– У меня наверху служкины дети, девочка и мальчик, – протараторила Анка. – Идем по плану два: я беру точку на чердаке.

– Бери, – кивнул я.

На первом этаже я проверил, нет ли подвалов – подвалов не было. Сверху раздался сигнальный выстрел – Анка взяла территорию из верхнего окна. И тогда я бросился ко второму коттеджу. Издалека виднелась выбитая дверь, и я понесся прямо к ней – без перебежек и кувырков. На полпути я заметил краем глаза движение в беседке – тут же упал на землю, перекувырнулся, но выстрелов не последовало. Я снова вскочил и присел за кустами. Сердце бешено колотилось, и дыхания не хватало. Я помнил эту штуку – в R118 она была обозначена маленьким флигелем без окон и дверей, и я принял ее за трансформаторную будку. Но это оказалась не трансформаторная будка, а соломенная крыша на трех столбах, открытая со всех сторон, – беседка по-русски, одним словом. Под соломенной крышей горела лампа, а на столе лежала раскрытая книга.

– Руки поднять! Медленно выйти! – произнес я по-немецки и тут же откатился в сторону, чтобы не выстрелили на голос.

Послышался шорох и скрип. Я аккуратно выглянул и встретился глазами с крепким бритоголовым парнем нашего примерно возраста. Он поднимал дрожащие руки, и в глазах его таился катастрофический ужас. Это был совсем не индеец, хотя одет в странную хламиду и покрыт золотистым загаром.

– Выйти на открытое место! – скомандовал я.

Парень медленно поднялся из кустов и начал шагать.

– Где остальные? – спросил я, раскачиваясь и двигаясь, чтобы в меня было сложнее попасть.

Парень помотал головой и рукой показал на дом, делая еще один испуганный шаг.

– Где твое оружие? – спросил я.

Но ответить он не успел. Посреди груди бритоголового на белой хламиде появилось багровое пятно, и он упал.

– Анка, зачем?! – заорал я.

– К нашим беги, идиот! – раздалось сверху из окна под крышей. – Нашел время для допросов!

Она была абсолютно права. Я влетел в разбитый дверной проем и забежал на второй этаж. Тут было пусто – гостиная, шкафы с книгами. Посреди гостиной лежал труп в ночной сорочке с простреленным черепом, а рядом валялся «парабеллум». Мертвец был очень стар и смотрел вверх остекленевшими глазами.

– Петька! – послышалось сверху. – Давай сюда!

Я вбежал на третий этаж. Здесь царил беспорядок – перевернутый стол, разбросанные стулья. А на полу лежал древний старик с острой высохшей головой, поросшей редкими седыми волосинками. Рот старика был заклеен скотчем, но глаза открыты. И я бы назвал этот взгляд звериным, но мне приходилось бывать в Зоопарке – звери не смотрят так люто. Это был человеческий взгляд, он словно заглядывал в самую душу, обжигая ядом, злобой, презрением, ненавистью и даже каким-то торжеством.

Над стариком стоял Пашка и деловито вязал ему руки скотчем. Тимур сидел в углу под окном, изредка поглядывая на ту сторону двора.

– В первом доме только прислуга и дети, – доложил я. – Анка держит точку на чердаке. Во дворе был молодой бык, охранник. Похоже, всю ночь книжку читал в беседке. Анка его сняла.

– Правильно сделала, – сквозь зубы процедил Тимур. – Это его внук. На каникулы к дедушке приехал, гаденыш.

– У него, что, и сын был? – тупо спросил я, уже понимая неуместность вопроса.

– Дочь, – неохотно ответил Тимур. – От Марты. Не наше дело, пусть живет старуха.

– А кто этот был… на втором?

– О, – Тимур усмехнулся. – Это камердинер – особый кадр. Гестаповец, комендант лагеря смерти Хемниц. Прибился к Отто уже после разгрома. У него еще много подвигов, если интересно, напомни потом, я расскажу. Только не при Анке.

– Почему не при Анке? – удивился я.

Пашка распрямился.

– Готово, – сказал он, а затем рывком поднял старика на плечо и повернулся. – К машине?

– К машине, – Тимур с натугой поднялся и осторожно посмотрел в окно. – Полиция здесь будет через полчаса – они на звуки взрывов привыкли реагировать. Во дворе не расслабляться: вышел из дома – и снова в боевом режиме. Тут мог быть еще адьютант, но он либо сдох, либо в отъезде… Берем вот этот драный джип с кузовом – видишь его? Если я правильно понимаю, на нем прислуга ездила в поселок за продуктами. Петька, выбьешь у них ключи?

– Есть! – кивнул я и зашагал вниз по лестнице.

Тимур пошел следом, а за ним – Пашка с анфюрером на плече. Мы спустились на первый этаж. Я поднял ствол и аккуратно выглянул наружу. Снаружи было тихо. Я махнул рукой и шагнул, как вдруг за спиной из глубины дома послышался скрип половицы и такой же скрипучий голос:

– Хайль Зольдер! Мой фюрер, мы умрем вместе!

Прежде чем раздался выстрел, я уже летел на пол, а прежде чем стихло эхо, долбил очередью в это узкое лицо, возникшее из-под лестницы. А справа грохотал автомат Тимура. И прежде чем гад упал, я вспомнил, где я видел это лицо: на той кошмарной фотографии, где молодой белобрысый помощник Отто стоял в окровавленном фартуке. Я бросился к нему и добил контрольным выстрелом в лицо.

– Бригадир! – сказал я, брезгливо ощупывая окровавленный халат бывшего помощника в поисках ключей от машины. Понятное дело, ключей в халате не было. – Вы что же, с Пашкой подвал не вычистили? Или где он мог прятаться…

Я наконец обернулся: привык в игре не разворачивать громоздкий обзор без необходимости. Но теперь обернулся – и слова застряли в горле. Спеленутое тело анфюрера валялось чуть поодаль, а Пашка лежал в центре холла на спине, далеко раскинув руки. В уголке рта пузырилась тонкая струйка крови, а широко открытые глаза смотрели вверх. Рядом с ним на коленях стоял Тимур. Лицо у Тимура было мертвенным и вытянувшимся, а трехпалая рука отработанными движениями искала пульс на Пашкином запястье.

Губы Пашки вдруг шевельнулись.

Голоса не было, но я прочитал.

«Так нельзя…»

Мы с Анкой собирались хоронить Пашку во дворе, но Тимур пристыдил нас, объяснив, что Пашка не может покоиться в фашистском логове – куда лучше развеять его геройский прах в горах Аргентины. К тому же здесь с минуты на минуту может появиться полиция, а у нас еще не все закончено с Карлом Отто.

Мы положили Пашку в салон джипа на заднее сиденье, сложили крест-накрест руки на груди, а скотчем приклеили остатки пластида на его живот и блок возврата, который так ему и не пригодился…

Тимур сел за руль, а в открытый железный кузов мы бросили Отто и сами забрались туда с Анкой, держа автоматы на изготовку. Анфюрер изредка принимался мычать и извиваться, но шансов на побег у него, понятное дело, не было.

Джип тронулся. За кормой остался бетонный забор и сброшенные с петель железные ворота с надписью «Villa Bavaria». Но вскоре и они исчезли за поворотами шоссейки. В голове не умещалось, что Пашка погиб – казалось, что он временно вылетел из этапа игры, как бывало почти каждый день. Наверно, я мог сделать волевое усилие, напрячь извилины и убедить себя в том, что Пашка умер по-настоящему. Но я решил пока об этом не думать. Похоже, то же самое чувствовали и Анка, и Тимур в своей кабине.

Попетляв по шоссейке, Тимур свернул в лес, чтобы с дороги не было видно джипа, остановился и вышел из кабины. К тому времени он потерял много сил и дышал тяжело. Бинт на плече промок насквозь, а обезболивающего оставался последний тюбик.

Здесь пришло время анфюрера. Мы вытащили старика из кузова, отволокли в лес подальше от джипа, приставили к дереву и обмотали скотчем.

– Последнее слово, – объявил Тимур и разрезал скотч на его губах.

Анфюрер некоторое время молча разминал губы, а затем произнес:

– Я готов к смерти. Мне часто снилась моя смерть. Я летел в огненную бездну вниз головой, ногами кверху. Это было страшно. Сегодня я счастлив встретить смерть стоя. Я счастлив принять пулю врага как солдат: твердо стоя ногами на земле, с гордо поднятой головой!

Тимур посмотрел на меня:

– Я правильно понял, о чем он?

Я с отвращением кивнул.

– А давай-ка его привяжем иначе, – предложил Тимур. – Делов-то…

И, хотя Отто не мог понимать русский, но словно бы почувствовал, о чем речь – лицо его протестующе исказилось, но Тимур ловко заклеил ему рот.

Мы перевернули Отто, поставив на голову, и вновь примотали к дереву.

– Теперь ты как во сне, – удовлетворенно сказал я по-немецки и отошел.

Анфюрер глянул на меня снизу налитыми кровью глазами, а затем обреченно закрыл их и слабо-слабо улыбнулся.

Тимур шагнул к Отто и начал сухо говорить. Сразу было видно, что он подготовил эти слова заранее. Язык он знал неважно, к тому же чувствовался сильный русский акцент, но говорил коротко и по делу.

– Я волен объявлять вердикт, – медленно и отчетливо чеканил Тимур по-немецки, разбрасывая между словами длинные паузы. – Карл Отто Зольдберг – анфюрер НСДАП. Преступнофашист, садист, убийца, войноразжигатель. Мир не даст таким грехам прощений! Даст их смерть!

– Даст их смерть! – повторили мы с Анкой.

– Еще кто-нибудь хочет сказать? – Тимур обернулся.

Я не собирался говорить, но вдруг что-то нахлынуло – я шагнул вперед и начал. Говорил я долго, все больше распаляясь, а в конце стал бить ногой анфюрера – раз, другой, третий. По морде, по этой скотской морде, которая искалечила миллионы жизней.

Затем я взял себя в руки и обернулся. Тимур и Анка молчали.

– Я не знаю немецкого, – сказала Анка. – Я итальянский учила.

– В общих чертах, я говорил ему сейчас про немецкий народ, который нацисты зомбировали и пустили на мясо. И про наш советский народ, который сумел дать отпор ценой немыслимой крови. А потом я говорил про своего прадеда, которого фашисты сожгли в танке. И про тетю Люду, которую фашисты расстреляли со всей деревней, когда мстили за партизан. А потом я не помню – говорил про Пашку, про дочку лидера сопротивления, которой он вырвал кишки, снова про Пашку…

Анка шагнула вперед.

– Ну а теперь я скажу, – колюче произнесла она, засунула руку в карман кожанки и вдруг вынула тонкий ножик-раскладушку, щелкнув им в воздухе. – Теперь послушай меня, сука Карл Отто. В одном маленьком городке Нежин жил мой прадед – Иосиф Каплан. И его старшая сестра Берта. Родители их умерли рано, у них никого не было. Им ничего не светило в маленьком городе Нежин. Сестра с четырнадцати лет пошла работать на швейную фабрику, чтобы братик мог учиться в школе. Он был очень толковым, мой прадед – он брал интегралы в двенадцать лет.

Анка задумалась.

– Вообще-то, – аккуратно вставил я, воспользовавшись паузой, – он вряд ли понимает по-русски.

– Это как раз неважно, – медленно ответила Анка, не оборачиваясь. – Он сейчас поймет. Все поймет. Но я не для него говорю, а для них… Берта вырастила моего прадеда, и он поступил в Ленинградский университет. А через много-много лет работал в группе, которая сделала советскую термоядерную бомбу. Но это потом. А пока он уехал, а Берта осталась в Нежине и вскоре вышла замуж за Бориса, учителя географии и музыки – толстый такой, лохматый, дети его обожали. И через год у них родилась дочка, которую назвали Анка. Меня тоже зовут Анка. А потом началась война. Бориса мобилизовали, но до фронта он так и не доехал – эшелон попал под бомбы. Но Берта этого никогда не узнала. Потом из Нежина ушли советские войска, и туда пришли фашисты. Они ввели свои порядки, поставили своих полицаев, кого-то расстреляли для острастки, и жизнь продолжилась. Всем евреям они велели зарегистрироваться в управе и нашить на рукав желтые повязки, а иначе – расстрел. И Берта пошла – подумаешь, всего лишь зарегистрироваться. – Анка задумчиво провела сверкающим лезвием по старческой щеке Отто, выжав капельку крови. – А потом Берте и всем остальным велели собрать золото и ценные вещи и явиться на сборный пункт, чтобы отправиться в резервацию. Им сказали, что политика Германии предписывает евреям жить в резервациях, особый приказ, подписанный Карлом Отто Зольдером. И тогда Берта взяла из шкатулки оставшуюся от мамы золотую брошку, одела Анку в яркое платье и повела на сборный пункт… – Анка вдруг рывком воткнула лезвие в печень Отто наполовину. – Их загнали в эшелон и везли неделю. Их не кормили, а воду давали раз в сутки. Там были старики, дети, много детей, кто-то даже умер в дороге своей смертью. Счастливый. – Анка выдернула нож и воткнула его в живот Отто – снова и снова. Вряд ли такое лезвие могло убить быстро. – И ты знаешь, что дальше было, Карл Отто Зольдер! Их привезли в лагерь смерти Хемниц! – Анка перешла на крик. – Их построили в колонну и повели по территории! Берта держала пятилетнюю Анку на руках, и Анка громко плакала, и тогда фашист из конвоя наотмашь ударил Анку рукой в кожаной перчатке и сломал ей нос! – Анка опустилась на колени и приблизилась к самому лицу Отто, переходя на шепот: – И тогда пятилетняя Анка сказала… Она сказала: «Мама, ты говорила, что бог есть? Когда они нас убьют, ведь бог за нас отомстит? Ведь бог за нас когда-нибудь отомстит? Ведь бог за нас отомстит?» Так сказала Анка, и это слышала тетка из того Нежинского этапа. Большая, здоровая тетка, похожая на немку! Которую фашисты оставили при кухне чистить картошку! Которую они трахали каждый вечер всем гарнизоном! Она после войны нашла прадеда и рассказала ему. – Анка задумчиво провела лезвием по закрытым векам Отто, почти не касаясь их. – А потом их загнали в баню и раздели. И погнали по коридору в душевые. В руку каждому вкладывали на бегу кусок камня, говоря: «Вот мыло, вот мыло», и быстро заталкивали в душевую. А когда затолкали последнего, задвинули железную дверь и включили душ. И тогда из труб в той душевой начал идти газ… Наверно, маленькая Анка, хрипя и задыхаясь в этом аду, сжимала в ладошке камень и верила, что бог отомстит. Да. И я тоже все думала, пока была маленькой: почему же он не отомстил? Почему он не отомстил? Он же бог, а не камень? – Анка сжала зубы и наклонилась к самому лицу анфюрера. – А он отомстит, Отто… Он отомстит! Он – это я! Понял?! Бог послал тебе меня! Чтобы я отомстила за ту крошечную Анку!!! Чтобы я сейчас смогла ответить на тот ее вопрос!!! Знай, сука фашистская, бог мстит!!! Он тормоз, наш бог, он тормозит хуже, чем компьютер с двадцатью открытыми задачами! Но когда он закончит свои задачи, он все равно отомстит в конце концов, он не оставит ни одну мразь безнаказанной!!! Нааа!!! – Анка с силой вогнала лезвие в глаз Отто, выдернула вместе с фонтаном крови и воткнула снова, и снова, и снова, и в другой глаз, и в шею, и в живот, и в грудь, и снова в лицо.

На мое плечо легла рука.

– Пойдем, Петька, – тихо сказал Тимур. – Она нас догонит.

Я повернулся и пошел за ним. Мы дошли до машины молча. Тимур сел за руль, я забрался на сиденье рядом. И только закрыв дверь, Тимур произнес:

– Я идиот.

Я посмотрел на него, ожидая продолжения, но Тимур молчал. Мы еще долго сидели молча, и только когда из леса раздалась краткая очередь, Тимур спросил:

– Ты тоже не понял, как он нас обманул? – И без интонаций продолжил: – Садист. Палач. Бывший медик. Уговорил привязать себя вниз головой, и тут же спокойно умер от своего инсульта.

Анка дернула дверцу и плюхнулась на сиденье рядом – бледная, дрожащая и холодная, подавленная маленькая девочка. Липкой ладошкой она крепко-крепко сжала мою руку и беззвучно уткнулась в плечо.

Вдалеке за деревьями с шумом пронеслась ярко раскрашенная машина.

– А вот и полиция, – кивнул Тимур.

Он вынул из аптечки последний тюбик обезболивающего, а потом завел мотор. Джип выехал на шоссе.

– Куда теперь? – спросил я.

– Пашку хоронить… – Тимур хмуро деловито глянул в окошко заднего вида и набрал скорость.

Некоторое время мы ехали молча, а за окном мелькали то холмы, то эвкалиптовые леса, а затем начался горный серпантин. Вдруг сзади раздался вой сирен. Я обернулся – за нами летела полицейская машина. Теперь я ее разглядел: такой же ободранный сельский джип, только с мигалками.

– Рюкзак бросить, он нам больше не понадобится, – негромко скомандовал Тимур. – Кидайте к Пашке на заднее сиденье. Ремень автомата на шею. Ремень безопасности проверить: чтоб его не было, чтоб нигде не цеплялся. Руку на кнопку возврата.

– Есть, – сказал я.

– Есть, – сказала Анка.

– Ждите команды, – произнес Тимур. – Уходить надо красиво.

Машина, взревывая, поднималась все выше по серпантину, и после каждого поворота оказывалось, что полицейский джип нагоняет и нагоняет – мотор у него оказался не в пример сильнее. Вдруг деревья кончились, и слева распахнулся обрыв, на дне которого расстилалась холмистая равнина, поросшая далеким лесом – я и не заметил, как мы успели забраться так высоко.

– Когда-то я тоже думал, что все смертники – смертники, – загадочно произнес Тимур. – По счету три. Ясно? Начали. Раз… Два…

Он резко повернул руль, и машина вылетела с дороги, на миг зависла в воздухе и начала медленно переворачиваться.

– Три, – сказал Тимур и исчез.

Анка обернулась на Пашку в последний раз и тоже исчезла.

Лобовое стекло полетело мне навстречу, в нем мелькнул далекий лес, и наступила невесомость. Я надавил кнопку на блоке.

Вывалились мы на маленькую улицу немецкого городка – редкие прохожие с ужасом шарахнулись в стороны.

– Идем, – сказал Тимур, слегка покачнулся и зашагал вперед. Было видно, что идти ему тяжело, но он держится.

Я взял ладошку Анки, и мы пошли следом.

– Опять Отто? – спросила Анка.

– Да, – ответил Тимур. – Опять Отто.

– А зачем? – спросил я. – Мы же все сделали?

– Предотвратить, – ответил Тимур. – Последняя миссия – самая короткая, самая безопасная и самая важная.

– А раньше мы что делали?

– Раньше мы останавливали и мстили. Ты хочешь, чтобы фашистского палача Карла Отто Зольдера совсем не было в истории человечества, когда мы вернемся? Тогда убей его.

Тимур свернул на боковую улочку, вошел во двор и остановился перед двухэтажным домом. Из окон выглядывали испуганные соседи и галдели по-немецки, но так неразборчиво, что я не мог ничего понять.

Тимур поднял ствол «узи» в низкое серое небо и дал короткую очередь, строгую и повелительную. А затем высадил ногой хлипкую дверь и вошел внутрь. Здесь висели пеленки и пахло кислятиной. Прямо вглубь уходил длинный коридор со множеством дверей. Некоторые были распахнуты. Из ближайшей на шум высунулась пожилая взволнованная фрау, из дальней – выкатился тряпичный мяч, а следом за ним выполз в коридор маленький карапуз, но чьи-то руки его тут же утащили обратно, захлопнув дверь, а мяч остался.

Тимур, держа «узи» наперевес, деловито пошел вдоль коридора, пиная ногой двери. Двери распахивались, и он заглядывал на миг внутрь, а затем шел дальше. Мы шли следом. Одна из дверей открылась, и оттуда высунулась любопытная голова белобрысого паренька лет двенадцати.

И я сразу узнал этот взгляд, эти припухшие щечки, узко посаженные глаза и злой изгиб маленького рта. Тимур тоже узнал. Он крепко схватил пацана за ухо трехпалой рукой и поволок по коридору, не обращая внимания на вопли, а после того как маленький Отто наступил на тряпичный мяч и споткнулся – просто волок его вперед, как мясо.

В конце коридора обнаружилась большая вонючая кухня. Ее распахнутая дверь вела на улицу – если здесь кто-то и был, то они уже разбежались.

Тимур швырнул Отто в угол и прижал ногой.

– Петька, дай вон ту канистру!

– Зачем? – спросил я.

– За Пашку. За СССР. За Германию. За маленькую Анку. Раньше начнем – раньше закончим.

– Тимур, но… – вступилась Анка, но Тимур не дал ей договорить.

– Канистру, Петька! – рявкнул он. – Ту, что справа, там больше.

Я молча подал ему канистру, и Тимур стал лить желтую вонючую струю – то ли керосин, то ли бензин – на белобрысую голову, куртку и штанишки визжащего Отто.

– Вторую канистру! – жестко приказал Тимур.

Я подал вторую, Тимур вылил и ее.

– Спички! – скомандовал он. – На плите должны быть. Или рядом на жестянке. Что ты копаешься, Петька! Давай…

Он отошел на шаг, пинком отбросил верещащего Отто, чиркнул спичкой и кинул ее вперед. Навстречу рванулось пламя, и мальчишка тут же превратился в жарящий факел, крутящийся по полу в агонии.

– За Пашку, – сказал Тимур. – За то, чтоб никогда не было войны. Сгори в аду, будущий анфюрер.

– Жесть, – осуждающе произнесла Анка и отвернулась.

– Наше дело правое, – отрезал Тимур.

– Коза ностра правая, – зло пробурчала Анка.

– Чего? – удивился я.

– Коза ностра в переводе – «наше дело». Не знал?

– Хватит! – оборвал Тимур. – Дома отворчишься. Нам надо закончить.

Факел тем временем последний раз плюнул искрами и погас – похоже, жидкость слишком быстро выгорела. Обожженный мальчик теперь казался еще более тощим и жалким. Лицо его почернело и скорчилось так, что я не смог разглядеть, открыты ли его глаза. Похоже, он был без сознания, мелко дрожал и подергивал конечностями.

– Жесть… – снова произнесла Анка. – Он же еще ничего не сделал!

– Он сделает, Анка, поверь. Этот – сделает.

– Можно было просто застрелить…

– А как же бог? – повернулся Тимур. – Как же маленькая Анка с камушком в руке? – Он повернулся ко мне: – А ты, Петька? Жесть, да? Как же прадед в танке? Как же тетя Люда?

– Так нельзя, – Анка сжала зубы. – Пристрели его, он мучается. Так нельзя.

– У меня пустой магазин, пристрели сама, и уйдем.

Анка подняла свой автомат и нервно нажала спуск. Раздался сухой щелчок. Мы не успели ничего сказать, как Анка рывком сбросила его и схватила со стола большой кухонный тесак.

Она села на корточки и с силой вонзила тесак в живот маленькому Отто и рванула. Брызнула кровь, тесак вытащил из раны клок внутренностей – таких же багровых и страшных, как на той дикой фотографии.

Но в этот момент черный кирпич на ее поясе взорвался миллионом осколков, и одновременно грохнул выстрел.

Я обернулся: в дверях черного хода стоял полицейский с вытаращенными глазами. Он обеими руками держал дымящийся пистолет. Я вскинул «узи» и ответил короткой очередью, оборвавшейся на середине, – магазин был пуст.

Полицейский грузно рухнул, но в дальнем конце коридора показались еще двое полицаев.

Я оглянулся на Тимура.

– Домой! – властно приказал Тимур, кладя трехпалую руку на пояс.

– Анка! – крикнул я.

Тимур рванул. Пояс отстегнулся, и Тимур не глядя швырнул свой кирпич с кнопкой Анке. А сам шагнул, заслоняя телом вход на кухню.

– Домой! – рявкнул он нам. – Приказ Бригадира!

– Тимур!!! – истошно заорала Анка.

– Я не планировал возвращаться, – отрезал Тимур. – Мне некуда и незачем. Моя миссия выполнена.

В бункере было спокойно. Мерно гудел компьютер, а на столе поблескивал Пашкин фотоаппарат. Анка плюхнулась на диван и обхватила руками коленки. Ее трясло. Я обнял ее за плечи, и мы долго-долго сидели молча.

– Мне надо умыться… – наконец глухо произнесла она. – Здесь должен быть чертов умывальник…

– Должен быть, – подтвердил я. – Вон кружка и кипятильник, должен быть и умывальник.

Анка, пошатываясь, вышла.

Я прошелся по бункеру. Внимательно осмотрел стол. Жужжащий черный цилиндр с непонятной арабской вязью на корпусе и толстенный, в руку толщиной, аспидно-черный кабель, уходящий из него, как хвост, в пол, вглубь, в землю. Казалось, кабель слегка вибрировал от бушующей в нем энергии.

Я вышел за дверь. Где-то рядом журчал рукомойник. Я распахнул стенной шкаф, из которого Тимур вынимал оружие и пакет со своим самодельным пластидом. Оказалось, пакет там был далеко не последний.

Я принес все, что было, в комнату и аккуратно облепил белой массой клавиатуру, компьютер, военный пульт и черный цилиндр с арабской вязью. Сверху положил кипятильник и похоронил его под толстым белым слоем. Пластид кончился. Руки едко пахли и чесались – я кое-как вытер их о диван.

Вернулась Анка – ее куртка, штаны и ботинки блестели от воды и казались пышнее, а волосы, наоборот, мокро слиплись, отчего голова сразу уменьшилась втрое, и на лице обозначились острые скулы.

– Простудишься.

– Не пофиг?

Пожав плечами, я вышел в коридор, вымыл руки и лицо, обтер влажными ладонями штаны, куртку и ботинки – вроде ни грязи, ни крови на них не было.

Когда я вернулся, Анка все так же стояла посреди бункера.

– Что это? – Она указала на обмазанный компьютер.

– Уходить надо красиво, как говорил Бригадир.

– Идем… – кивнула Анка.

Я включил кипятильник в розетку, потянулся, чтобы взять Пашкин фотоаппарат, но Анка меня остановила:

– Не надо. Бригадир прав – не надо фотоаппаратов.

Мы вышли из бункера – здесь по-прежнему стоял хмурый осенний день. Не было только «Волги» с мигалками. Взявшись за руки, мы торопливо прошли мимо безлюдных складов и дошли до проходной. Небольшая дверца, сделанная в одной из створок, оказалась распахнута, и мы вышли на улицу. Вслед нам высунулся запыхавшийся охранник.

– Эй! – крикнул он. – Вы откуда?

– От Тимура Иваныча Тяжевского! – крикнул я, не оборачиваясь.

– Кого? – переспросил охранник. – Кого?

Мы ускорили шаг. Чувствовалось, как охранник сверлит взглядом наши спины.

В полном молчании мы дошли до перекрестка, как вдруг рядом с нами притормозила маршрутка – словно понимая, что если кто-то идет пешком по этому району, то не ради прогулки, а желая поскорее уехать. На маршрутке мы ехали минут десять, когда далеко-далеко раздался далекий хлопок. Мы обменялись взглядами.

– Помнишь, – сказала Анка, – Пашка говорил про Тимура в квадрате R118? Когда Тимур воевал против нас?

– Он тренировал нас! – возмутился я. – Ты хочешь сказать, он предатель?!

– Нет, – поморщилась Анка. – Не об этом. Ты сам видел Тимура?

– Наверно. Он играл за фашистов, значит, был в фашистском мундире.

– Правильно, – сказала Анка со значением. – А как играют за фашистов?

– Ну, есть команды наших, а есть команды фашистов. Если зарегистрироваться как фашист…

– Где на сайте «Fire Mission» регистрируют фашистов?

Я задумался.

– Не видел, если честно. Но откуда-то они берутся в таком количестве?

– Вот именно. Я сейчас поняла. Смешно. Мы два года не задумывались, откуда берутся фашисты. Потому что всегда были в одной команде. Так вот слушай: там нет фашистов. Никто и никогда не назовет себя фашистом, даже последняя мразь. Фашист появляется, когда ты направляешь свой ствол на игрока другой команды. Тогда ты видишь на нем фашистский мундир. А он – видит фашистский мундир на тебе.

Я задумался.

– Выйдем здесь, тут интернет-кафе и пирожки, – Анка дернула меня за рукав.

Я знал это кафе, хотя не любил его. Мы заказали терминал, Анка сразу полезла в поисковик, а я пошел к бару, взял два чая и два пирожка, долго смотрел, как неповоротливая буфетчица копается, льет кипяток, ходит в подсобку за сахаром… Когда я вернулся, Анка сидела, закрыв голову ладонями.

– Устала? – Я поставил рядом с клавиатурой два дымящихся стакана, накрытых пирожками, и положил ладонь на ее плечо.

Анка подняла голову, и я отшатнулся.

Ни кровинки не было в этом лице, зато из прокушенной насквозь губы текла алая капля. А по щекам ручьями текли слезы.

– Успокойся, успокойся… – я потрепал ее по плечу.

– Там… – Анка кивнула на терминал и судорожно глотнула. – Там… Нет анфюрера Карла Отто Зольдера… И никогда не было…

– Значит, нам удалось изменить историю? Значит, мы победили?

– Нет. Там фюрер Адольф Гитлер.

– Кто это?

– Это мелкий оратор левого крыла партии, которого застрелили в ноябре 1921…

– Опс… – Я попытался сообразить. – Выходит, его застрелил именно Отто?!

Анка всхлипнула, низко опустила голову и помотала ей.

– Нам ничего не удалось? – спросил я. – Здесь все осталось как было?

– Нет, – глухо сказала Анка. – Не как было. Совсем не как было. Война началась на четыре года раньше. Длилась не два года, а четыре. В СССР погибло не десять миллионов, а больше двадцати. А концлагеря те же. И пытки. И палачи.

– Не может быть! – я затравленно глянул на экран.

– Может, Петька. Пойдем отсюда, я не могу больше.

Мы поднялись и вышли. У монитора сиротливо остались два дымящихся стакана, накрытых пирожками. Выйдя на улицу, Анка снова всхлипнула, прижав нос рукавом кожанки, и посмотрела на меня мокрыми глазами, красными и воспаленными.

– Я пойду, – сказала она виновато.

– Когда мы теперь встретимся? – тихо спросил я.

– Никогда. – Анка помотала, глядя мимо меня.

– Почему?

– Петька, понимаешь… – Она набрала в грудь воздуха, осторожно взяла меня за отворот куртки и заглянула в лицо. – Мне надо попытаться выжить с этим. И тебе. Понимаешь? – Она глотнула. – Все могло быть иначе. Но теперь, чтобы выжить, я должна постараться все забыть. Все-все. Чтоб ни фотоснимков, ни воспоминаний, ни одежды… Понимаешь, почему мы никогда не увидимся?

Я кивнул.

– Прощай, Петька, – Анка притянула меня за отворот куртки и поцеловала в губы долгим горячим поцелуем.

А потом отвернулась и быстро ушла, не оборачиваясь. Я долго смотрел ей вслед, пока черная кожанка не скрылась в потоке городских пешеходов.

И зашагал домой, хотя не был уверен, есть ли у меня теперь дом. На душе было неизмеримо гадко, а вот небо над головой неожиданно очистилось, и выглянуло солнце – тусклое морозное солнце поздней осени, но все-таки солнце. Я шел по улицам, а солнце следило за мной сверху. А когда свернул к универу, солнечный диск глянул на меня прямо из-за купола церкви. Я остановился и задрал голову. На колокольне виднелся большой крест, похожий на тот, что я подобрал в злосчастном квадрате R118, но так и не использовал. Но теперь я понял, на что он похож: он был похож на прицел, через который меня выцеливало солнечное око.

– Ну, давай! – прошептал я. – Нажимай! Чего ты медлишь-то? Или ты реально тормоз, как говорила Анка? Почему ты никогда ничего не делаешь? Вот я весь перед тобой! Я делал свое правое дело, пока думал, что оно правое. Я хотел добра, а погибли еще десять миллионов ни в чем неповинных. А даже если бы не погибли – все равно, разве может быть мне прощение после того, что я творил? Давай, стреляй! Если ты есть, то чего медлишь? Убей меня, я тебя сам прошу об этом! Кого, если не меня? Убей. Убей нас всех, господи! Мы – все такие, честное слово! У нас у каждого второго правое дело и святая борьба, у каждого пятого – руки в крови. Мы – недостойны. Уничтожь нас! Если ты есть. Накажи! Замучай! Кого, если не нас? Кому, если не тебе? Сожги на адской сковороде! Засунь в вечное пекло за все наши грехи и мерзости! Мы – недостойная мразь. Так сделай это, сделай, если ты такой же, как мы, и твое дело – правое!

Алексей Ерошин

Попкорн

Время Серж всегда ассоциировал со жвачкой. А что, даже очень похоже. Казалось бы, только что была полная упаковка – и на€ тебе, последняя затертая пластинка в кармане осталась. Опять же, новизна любого события превращается в рутину так же быстро, как сладость и свежесть новой порции лакомства – в безвкусную массу. Время от времени вляпываешься, да так, что шиш ототрешься. А еще – время то спрессовывается в маленький твердый комок, то тянется почти бесконечно. Прямо как сегодня. До открытия ночного клуба еще бог знает сколько ждать, и заняться ну совершенно нечем.

В теплую погоду Серж любил прогульнуться с приятелями по Мамаеву кургану, поглазеть на Волгу, приглаженную утюгами судов, на город-муравейник и поржать над туристами, методично фоткающими друг друга на фоне каждого монумента. Попутно продать пару-тройку сувениров: изъеденные временем зеленые автоматные гильзы и осколки мин. Охотно брали туристы и немецкие каски. Называлось все это – «прошвырнуться по Мамайке». Навара с таких прогулок вполне хватало на ночной клуб или вечер в геймерском пабе, завсегдатаи которого давно знали Сержа под ником Сержант.

Сегодня денек не задался. Приятели были в разгоне до самого вечера, и о прогулке по кургану даже думать не хотелось: дул промозглый ветер, сея мелкой моросью вперемешку с белыми мухами. Тучи обложили вершину, как старые размокшие перины. Казалось, что пятидесятиметровое творение Вучетича на вершине вспарывает их своим четырнадцатитонным мечом, осыпая пухом из прорех продрогший октябрьский город. От всего этого хотелось куда-нибудь скрыться, в какое-нибудь теплое место, туда, где не хлюпает под ногами омерзительная ледяная каша и где подают хотя бы джин-тоник.

Промчавшееся мимо авто беспардонно хлестануло по тротуару ледяной мутью из лужи. Серж выругался и мысленно пожелал водиле поймать по гвоздю в каждое колесо. В заляпанной витрине прикид его выглядел теперь жалковато. Так до вечера можно не дотянуть. Тащись потом домой переодеваться. Опять начнутся дурацкие допросы: «Когда ты возьмешься за ум? Во сколько придешь? Почему так поздно? Ты отдаешь себе отчет?» А тут еще немец этот бабкин вообще не в тему. Шаркает по квартире, везде свой нос ястребиный сует. Фотографии разглядывает, вазочки из мин и снарядных гильз в Серегиной комнате бесцеремонно лапает, бормочет что-то. И чего приперся? Ветошь старая, фриц чертов. Как его там… Курт, кажется. Вингерт. Или Виннерт. Профессор, ити его, недобитый… Кто он, вообще? Математик вроде. Сроду не любил математику… Может, они с бабкой снова на курган подались? Таскаются туда, как на работу. Да нет, в такую погоду вряд ли.

Рисковать нарваться дома на вечное бабкино брюзжание сейчас хочется меньше всего. Серж никак не мог понять, что же она от него хочет. Учится же, не шляется по подворотням. С черными копателями не водится, зато в официальных раскопках участвует. Чего, чего еще надо-то? И так едва нимб не светится. Даже мать говорит: «Не колется – и ладно. Что ты от него хочешь?» А бабка свое: «Полагаешь, этого достаточно?»

Промокшие джинсы неприятно холодили ноги, в кроссовках похлюпывало, и Серж завернул в кинотеатр. Взяв чашку эспрессо в баре, он пристроился поближе к батарее и принялся попивать напиток мелкими глотками, растягивая удовольствие: до вечера было все еще далеко.

Большой зал кинотеатра был закрыт на реконструкцию, а в малом шла какая-то скучная любовная дребедень, но сохнуть у барной стойки, глазея на слякотную улицу, было еще скучнее. Поэтому Серж, допив кофе, купил колу, большое ведерко попкорна и билет на сеанс, который уже полчаса как начался.

Героиня фильма была ужасна. Наверное, потому, что слишком напоминала Сержу его бабку: ворчливая и принципиальная до фанатизма. Прогнившая идеалистка. Окружающим ее Серж искренне сочувствовал, поскольку сам был объектом нападок такой же старой мегеры. Но именно поэтому смотреть картину вскоре стало невыносимо: он слышал эти тирады о долге и совести ежедневно. Бабка выдавала их прямо-таки профессионально, как по писаному. «Я в твои годы, я в твои годы…» Да ей в сорок втором всего девять было. Чего там она защищала, соплюха малолетняя? Какой долг отдавала? А все туда же…

Вообще, Сержу казалось, что не только его бабка, но весь этот город живет нескончаемыми долгами. Сначала защитники города исполняли тут свой долг. Теперь, отвоеванный, он отдает вечный долг своим защитникам. Живые отдают долг павшим. А с ними – каждое следующее поколение, которое морально должно еще и строителям. Это не учитывая долгов гражданских, сыновних, дочерних и прочих. Все в этом городе были друг другу должны, словно это сидело у них в генах, в самой крови. И только у Сержа в крови уже ничего не сидело, и у его приятелей тоже. Выветрилось, наверное, и выдохлось. Видно, в этом была вся загвоздка. Но ведь надо же когда-нибудь ставить точку в той войне. Наверное, сама природа это понимает. Было – и прошло. Настали другие времена, с другими проблемами, с другими приоритетами. С геймерскими клубами, 3D-фильмами, попкорном и шаурмой на каждом углу. Времена с другим ритмом и мышлением. Прошлое ушло в какие-то туманные легенды, оставшись только в телесериалах ко Дню Победы, где гламурные звезды экрана крутили любовь на фоне компьютерной войнушки, да в абстрактных ветшающих монументах нашпигованного металлом кургана.

Серж никак не мог уловить суть сюжета фильма. Наверное, пропустил что-то главное, и теперь вся эта болтовня на экране совершенно его не трогала. Когда ему стало совсем скучно, поднялся с места и стал пробираться к выходу, не забыв прихватить ведерко с попкорном. Выбравшись наружу, он приморгался к яркому свету вестибюля и увидел двух монтажников, таскавших в закрытый большой зал какие-то тяжеленные ящики. Створку двери они подперли одним из ящиков, который загораживал проход и этим страшно мешал. Работяга постарше, обернувшись, позвал натужно:

– Эй, парень, будь другом, придержи дверь!

Серж не то чтобы с готовностью, но помог: нетрудно, в конце концов, потянуть на себя холодную потертую медную ручку и подставить кроссовок, чтобы придержать пружину. Потом даже угостил запыхавшихся колой. Так, безо всякого долга, добровольно.

– Спасибо, друг! – сказал, отдуваясь, тот, что постарше. – Заходи на открытие, я тебе билетик без очереди обеспечу.

– А что вы тут монтируете-то? – без особого любопытства спросил Серж.

Второй, отхлебнув из бутылки, вытер взмокший лоб и заметил:

– О, брат! Это чисто фантастика. Такая штука, что вряд ли поверишь. Ну, бывай, спасибо за помощь.

Монтажники скрылись за дверью. Некоторое время было слышно, как они, кряхтя, перекладывают свой груз, но вскоре все стихло. Бармен возился в своих склянках, повернувшись спиной. Гардеробщица сидела где-то в глубине своего пыльного департамента, шурша журналом. Билетерша в зале досматривала мелодраму. Никто не видел, как Серж тихонько проскользнул в проем и осторожно прикрыл за собой дверь.

Выпутавшись из черного бархата занавески, он очутился в полутемном зале и первое время ничего интересного не видел. Потом, когда глаза привыкли, он понял, где находится. В самой банальной диораме. И никакой тебе фантастики. Разве что – странноватые мягкие кресла. Но на кой черт в диораме кресла – было совершенно непонятно. Кто станет в них сидеть и смотреть на жалкие руины города впереди?

Серж опустился в ближайшее, и материал послушно принял его в себя, как пуховая перина. В таком неплохо бы смотреть какую-нибудь забойную зубодробильную киношку. Но впереди, на месте экрана, теперь расположилась диорама. Приглядевшись, Серж узнал вдалеке виденные тысячу раз на фотографиях развалины тракторного завода. Над ними как будто даже ползли клочья дыма. Выглядело все вполне натурально. Почувствовался даже запах пороховой гари, и послышалась отдаленная трескотня перестрелки. Даже пол вроде бы подрагивал от канонады.

Серж решил проверить, какие еще сюрпризы преподнесет ему этот аттракцион. Он стянул влажные кроссовки вместе с носками, задвинув их под кресло. Потом, рассудив, что вряд ли попадет здесь в щекотливое положение, стянул влажные джинсы и повесил их на спинку. Закинул ноги на соседнее кресло и принялся с комфортом похрустывать попкорном, размышляя об этой диораме, как об очередной разновидности оплаты морального долга. Совсем вскоре по ногам вдруг потянуло сквозняком, в лицо дохнуло промозглой осенней сыростью. «Ну, это уж слишком, – решил Серж, поеживаясь, – так и простыть можно. С эффектами явно перестарались. Хотя и с ними скучновато, если больше ничего не происходит».

Впереди внезапно загремел по полу брошенный камешек. А может, и не камешек – звук больше походил на металлический. Серж поставил попкорн рядом и слегка привстал, вглядевшись в сырой сумрак. И тут руку его пронзила острая боль, потому что кто-то резко заломил ее за спину. Серж хотел от боли и неожиданности заорать, но на рот его легла чья-то ладонь. Мокрая, жесткая и шершавая, как нестроганная деревяшка. Напавший был не один. Еще чьи-то руки шарили по бокам и карманам, заталкивали в рот кляп, а потом туго стягивали запястья за спиной чем-то, по ощущениям похожим на кожаный ремень. От этих людей нестерпимо несло потом, дымом и каким-то ядреным табаком.

– Ничего, – сказали сзади сиплым простуженным и прокуренным голосом.

Серж возмущенно замычал, за что немедленно и очень чувствительно получил по затылку. Его подняли, как мешок с тряпьем, и приперли к стене.

– Слухай меня, фриц, – прошептал кто-то, дыша ему в лицо невообразимым табачно-зловонным смрадом, – ежели пикнешь: муттер позвать не успеешь. Ферштейн или не ферштейн?

Серж кивнул, скосив глаза на блеснувшее у носа лезвие финки. Происходящее казалось ему каким-то нелепым сном, кошмаром, но боль почему-то никак не могла его разбудить. Если это был спектакль – он явно затянулся, да и вообще переходил всякие границы разумного.

В лицо ему посветили карманным фонарем. Пришлось зажмуриться.

– Опять малахольный, – сказали сбоку, – тьфу ты! На кой нам такой? Один есть уже. Тащить его… Лучше сразу в расход.

– Ничо, – ответил первый, – все не с пустыми руками.

– Да он того… Чокнутый, похоже. Смотри, что жрал.

– Ну и пакость! – сплюнул первый. – Вата и вата. Видать, у фрицев со жратвой тоже хреново, раз жрут это дерьмо. Потащим. Авось чего знает. Расскажет, как у них со снабжением, хотя бы.

– Не дойдет: босой, в одном исподнем…

Серж только сейчас почувствовал, как сильно замерз. Ноги просто-таки ломило от ледяного пола.

– Ладно, принеси ему от приятеля сапоги с шинелкой. Только быстро.

Второй ушел в темноту, тихонько ворча, что «не стоит этот фриц такой возни». Первый тем временем на ощупь свернул самокрутку и закурил, пряча огонек в снятой шапке. Серж наконец-то смог его немного разглядеть – острые скулы, заросшие щетиной, короткие усы и нос картошкой. Совсем не похож ни на кого из тех монтажников.

– Чо пялишься? – хмуро спросил сторож. – Поди, курнуть хочешь? Хрен тебе, все одно подохнешь. На сегодня тебе прикурить уже дали, а до завтра вряд ли доживешь. Так-то вот.

Наконец явился второй с шинелью и сапогами. Шинель, как и сапоги, была холодной, а местами вовсе застывшей и негнущейся.

– Подыми ногу, фриц, – приказал второй, ударив Сержа под коленку.

Сержу пришлось поднять ногу, и на нее напялили короткий ледяной сапог, в котором что-то неприятно липло к босым ногам. Тем же макаром обули вторую ногу.

– Пшел! – сказал первый, ткнув пленного под ребра дулом автомата. – Шнель, фриц, шнель!

Пришлось подчиниться. У Сержа все же была твердая уверенность, что дурацкое представление закончится, когда они упрутся в полотно диорамы. Но никакой задней стены у кинотеатра не существовало вовсе. Вернее, от нее остались лишь раздробленные куски.

В небе над развалинами вспыхнула осветительная ракета, и рука конвоира немедленно пригнула голову пленного к земле. Серж растянулся на куче щебня, пребольно зашибив ребро. Где-то впереди, захлебываясь торопливыми короткими очередями, застучал пулемет. Боец постарше, который грозил ему финкой, осторожно выглянул из-за обломка, выставив перед собой ствол автомата. Из его разодранной телогрейки торчала клочьями грязная вата. Ракета опускалась невыносимо медленно, разливая мертвенно-белый свет на руины впереди, разбитый паровоз и сошедшие с рельсов платформы. Полосы света ползли по напряженным лицам и спинам конвоиров, словно нашаривая их в грудах битого кирпича и перекрученной арматуры, чтобы пулеметчику было сподручнее хлестануть сверху потоком горячего свинца. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем свет, наконец, погас.

– Поднимайся, фриц! – приказал старший. – Шнель, шнель ерхибен! Вперед!

Пленного снова вздернули кверху, как мешок с тряпьем, поставили на ноги и придали нужное направление стволом автомата. Серж торопливо шел, оступаясь, и никак не мог отделаться от ощущения нелепости своего положения. Скулы ныли от кляпа, зато руки он почти перестал чувствовать – так сильно их стянули ремни. Все это было ужасно глупо и неприятно. Ему хотелось, чтобы это дурацкое унизительное представление наконец-то закончилось. Мысль о том, что все это не игра, он не рассматривал, как совершенно нелепейшую. И на кой черт он поперся в этот зал? Поглазеть на обещанную фантастику? Вот и поглазел. Но не машину времени же они тут монтируют, в самом деле. Бред какой-то.

Среди обломков то там, то тут виднелись какие-то серые мешки. Заметив у ближайшего торчащую руку со скрюченными обгорелыми пальцами, Серж понял, что это трупы. Ситуация становилась все глупее и неприятнее, потому что никак не кончалась, как и эта чертова диорама. Откуда тут, в самом деле, такой огромный павильон? По ощущениям Сержа, они пробирались через развалины минут сорок, а то и больше. Но поди разбери, как растягиваются время и пространство в таких местах.

У развалин завода их окликнули паролем:

– Волга!

– Днепр! – отозвался старший.

– Дзыбин, ты? С уловом, что ли, старшина?

– Какое там, – отмахнулся тот.

– Да-а, мелковат фриц пошел, – усмехнулся часовой, разглядывая добычу, – видать, всех крупных-то уж повыбили.

– Хватит еще на твою долю, балаболка, – проворчал старшина.

Сержа отвели в подвал какого-то цеха, где резко и омерзительно воняло больницей – спиртом, йодом и тяжелым духом гнилых бинтов: тут расположился полевой лазарет. Раненые лежали вповалку, прикрывшись шинелями. Которые не спали – проводили пленного злыми взглядами.

Старшина остановился у обитой железом двери с зарешеченным окошечком и треснувшей табличкой «касса», развернул пленного лицом к стене и распутал ремни на запястьях. Потом бесцеремонно выдернул кляп. Серж хотел было сказать все, что он думает о дурацких розыгрышах, но скулы свело так, что вместо членораздельных звуков он выдавил из себя одно невнятное мычание. Так и не успев ничего сказать, он мигом оказался за железной дверью.

Внутри царил полумрак. Серж пошарил затекшими руками в пространстве и наткнулся на письменный стол, и на нем – на чью-то коленку. Обладатель этой коленки что-то сказал по-немецки. Серж отпрянул, отошел к противоположной стене и сел там на корточки. Немец еще что-то спросил, но не получил ответа и замолк. Затекшие запястья, отходя, пульсировали ноющей болью, как воспаленный зуб. Оттаявшая шинель стала влажной, а местами – откровенно мокрой, и отвратительно липла к рубашке. Чтобы хоть немного согреться, Серж накрылся ей с головой. Он бы ни за что не поверил, скажи ему кто-нибудь, что можно заснуть в такой позе и в такой ситуации. Но усталость и стресс взяли свое, и кошмар наяву сменился не то чтобы сном, а каким-то болезненным полубредом.

Ночью обстреливали дважды. Насколько Серж мог судить, из пушек и минометов одновременно. Снаряды летели с протяжным присвистом, а мины – с каким-то хриплым мяуканьем. Все, как рассказывала бабка. Стены кассы-кутузки вздрагивали от каждого разрыва, и было слышно, как вдоль них осыпается известковая пыль. А на рассвете началась бомбежка и продолжалась не меньше сорока минут. Закрывшись шинелью от пыли и падающей штукатурки, Серж каждую секунду ждал, что либо потолок, либо стены рухнут на него, расплющив, как мураша. Потом фрицы пошли в атаку.

Серж открыл глаза и увидел сквозь дырку в шинели спящего немца, на лицо которого падал теперь свет из окошка, забранного решеткой. Проспав и артобстрел, и бомбежку, он дрых и теперь, под щелканье винтовочных выстрелов, гранатные разрывы и треск пулеметных очередей. Серж никак не мог взять в толк, как такое возможно. Тем не менее немец все-таки спал. Несмотря на то что его товарищей сейчас косили пулеметы, несмотря на то что сюда в любую минуту могла попасть авиабомба. Лежал на суконном столе, как покойник. И только влажные дорожки на пыльных щеках выказывали, что все-таки он спит, а не умер. «Вот хлюпик, – подумал Серж, – точно, малахольный».

Дырка в шинели была странной крестообразной формы. Серж вдруг понял, что такую может проделать только штык, четырехгранный штык трехлинейки. А значит, засохшая бурая корка вокруг, липшая вчера к рубашке, – вовсе не грязь. Но на общем фоне происходящего это казалось такой мелочью, что Серж больше испугался своего равнодушия к этой крови, чем самой крови. И продолжал, оценивая это новое ощущение, равнодушно разглядывать и окровавленную дыру, и лицо спящего немца в нее.

Наконец атака немцев захлебнулась, и выстрелы притихли. И тотчас, как по команде, пленный открыл глаза. Серж вначале не понял, почему его сокамерник проснулся именно сейчас, но вскоре сообразил: все это время у начальства до них не доходили руки. А теперь следовало ждать допроса.

Ноги Сержа за ночь, проведенную на корточках, затекли почти до бесчувственности, и теперь он их выпрямил, чтобы немного отошли. Немец, увидев это, негромко позвал:

– Kamerad!.. Kamerad, es gibt nicht eine zigarette?

– Тамбовский волк тебе камрад! – недружелюбно буркнул Серж.

Немец заткнулся и принялся шарить по карманам, выковыривая крошки табака. Был он чуть постарше Сержа, от силы года на два. А может, это война его малость состарила, и на самом деле было ему не больше восемнадцати. Был он сух, мальчишески костляв – длиннополая шинель болталась на нем, как мешок на колу. Такой же белобрысый, как Серж, только уши нелепые – лопушистые, и нос не прямой, а с горбинкой, какой-то ястребиный.

Как только подумал Серж про этот ястребиный нос, так и оторопь его взяла. Не бывает, не может быть таких совпадений. Это уже совсем из ряда вон. Неужели вот это лопухастое носатое существо и тот, вытертый, сморщенный, с шаркающей старческой походкой, математический профессор – одно и то же лицо? Курт Вингерт… или Виннерт. Кажется, все-таки Виннерт. Только бабки не хватает до полного комплекта.

За дверью послышался шорох. Серж вздрогнул. Проем окошка закрыла чья-то маленькая голова. Лица против света видно не было, но по торчащим длинным патлам угадывалась девчонка.

– Курт! – позвала девчонка, положив на кассовую полочку пару папирос и спички. – Эй, Курт!

– Danke schцn, freulein Valen, – поблагодарил немец и протянул одну сигарету Сержу: – Kamerad, ist zu rauchen?

– Отвали! – огрызнулся Серж.

Он подумал, что ничто в жизни, наверное, не сможет удивить его больше, чем это нагромождение невероятных совпадений. Из нескольких сотен тысяч людей, сошедшихся в бою за этот город, Сержу выпало пересечься именно с этими двумя. Даже ежу стало бы понятно, что это неспроста. Но что крылось за этой шуткой судьбы – пока было неясно.

Немец пожал плечами, заложил одну сигарету за ухо, про запас, а вторую закурил.

– Эй, – позвала девчонка, – а тебя за что сюда?

Серж нахохлился под колючей шинелью, исподлобья поглядывая на непрошенную гостью.

– За глупость.

– Дезертир, что ли?

– Сама ты… – разговаривать в таком тоне с бабушкой, хоть и с девятилетней, было слишком, и Серж умерил тон. – Зачем ты ему помогаешь? Он же фриц.

– Nicht Fritz, – ответил немец.

– Его зовут Курт, – пояснила девчонка. – Он хороший, помогал нам с мамой, консервы давал и хлеб. А когда мама все равно умерла – похоронить помогал. Я ему листовку принесла, и он пришел в плен.

– Какую листовку?

Девчонка порылась в карманах и подала Сержу бумажку, отпечатанную с двух сторон, с одной стороны по-немецки, по-итальянски и еще – Серж предположил – по-румынски, видимо, предложение о сдаче в плен. С другой – по-русски:

«Удостоверение для перехода в плен.

Предъявители сего офицеры и солдаты немецкой армии в количестве ____ чел. во главе с __________, убедившись в бессмысленности дальнейшего сопротивления, сложили оружие и поставили себя под защиту законов Советской России. В соответствии с приказом наркома обороны СССР Сталина № 55 и согласно законам Советской страны им обеспичиваются: теплое помещение; шестьсот граммов хлеба в день и горячая пища три раза в день; лечение раненым и больным; переписка с родными.

Настоящее удостоверение действительно не только для группы, но и для отдельного немецкого солдата и офицера.

Командование Красной Армии».

– Немцы за это, наверное, могут расстрелять? – спросил Серж.

Прочитав о еде, он почувствовал, как засосало под ложечкой. Обедать ему довелось только этим проклятым попкорном и довольно давно.

– За это не расстреливают, – сказала девчонка, – за это вешают.

– Страшно?

– Жалко. Одного мальчишку повесили за то, что на стене написал «Сталинград не сдается!».

За дверью послышались тяжелые шаги. Курт погасил окурок и встал. Серж тоже почел за лучшее встать.

– Что, Валюха-муха, снова своего фрица балуешь? – спросили снаружи. – Ничего, недолго вражине дармовую пайку жрать. Замполит ему какое-то задание придумал.

Дверной заплот лязгнул, заскрипели ржавые петли. Вокруг фигуры вошедшего заклубились облака пыли. Он ткнул пальцем в сторону Сержа:

– Ты! Фриц, ком! На выход. Ком-ком, ерхибен.

В подвале было душно, сыро, накурено и, несмотря на раскаленную буржуйку под окном, совсем нежарко.

– А, привел, – сказал комбат.

Он, отряхнув с рукавов кирпичную пыль, присел на снарядный ящик, разгладил положенную на табурет мятую тетрадь и положил рядом тонкую книжицу карманного формата. Серж видел такие в музее, это был краткий русско-немецкий военный разговорник. Приготовив карандаш, комбат приказал:

– Заги зи… э-э-э… ди нумэр… йрэс рэгиментс.

Серж покосился на сидящего рядом человека в буденовке и офицерской шинели, бинтовавшего свою раненую кисть, и сказал:

– Я по-немецки не ферштею.

Комбат поднял глаза.

– Та-ак. Это становится любопытным. А, замполит?

Замполит зубами затянул узел бинта и сказал:

– Да чего там любопытного. К стенке надо таких любопытных, без разговоров.

– Ладно, разберемся, – нахмурился комбат. – Ну что же, давай по-русски, если по-немецки не ферштеешь. Имя, фамилия, звание.

– Родин. Сергей.

– Дальше. Что из тебя, клещами каждое слово вытаскивать? Звание какое?

– Да я вообще невоеннообязанный.

– Вот как, значит?

– Да, по болезни. У меня это… пиелонефрит. Хронический.

– Чего-чего?

– Ну, почки…

– Почки-цветочки, – комбат с недоверчивой ухмылкой оглядел крепкую фигуру пленного, – об лоб можно поросят бить, а он какие-то почки выдумал.

«Почки» на самом деле выдумала мама Сержа, когда ему пришла военкоматовская повестка. «Но вряд ли, – подумал Серж, – эти люди, здесь и сейчас, проникнутся положением современной армии».

– Комсомолец? – спросил замполит.

– Нет.

– Почему?

Серж снова оказался на грани пата. Нельзя же, в самом деле, объяснить сейчас, что комсомола давно нет.

– У нас это… не было… – замямлил Серж.

– Ячейки?

– Да.

Комбат подбросил в буржуйку обломки стула, послюнявил химический карандаш, отметил что-то в тетради и спросил:

– Когда и при каких обстоятельствах перешел на сторону противника?

«Влип, точно», – подумал Серж и ответил:

– Никуда я не переходил.

– Угу, – кивнул замполит, – а форма немецкая на тебя сама наделась.

– Так меня ваши же одели, – огрызнулся Серж, – разведчики. С убитого фрица сняли. Спросите у них. И дырка вот…

– Что за вздор? – удивился комбат. – На кой черт им понадобилось бы тебя переодевать?

– Дзыбин что-то докладывал про это, – вспомнил замполит. – Сидел будто в исподнем и жрал какое-то… – он приподнял шинель, наброшенную на снарядные ящики, и достал из-под нее немецкую каску, наполненную дочерна пропыленным попкорном.

– Ты это ел? – спросил комбат.

Серж пожал плечами и кивнул:

– Ну да.

– Зачем?

– Хотел – вот и ел.

Комбат покосился на грязные комки в каске, похожие на свалявшуюся вату пополам с известковой пылью и песком, и снова перевел взгляд на Сержа.

– Ты, Родин, дурак или контуженный?

– Немного, – Серж ухватился за невольную подсказку, – контуженный слегка.

– Мякишев! – позвал замполит.

Серж вздрогнул, решив, что сейчас его поведут на расстрел. На зов явился высоченный боец, в расстегнутой, несмотря на холод, телогрейке. В открытом вороте виднелся полосатый треугольник тельняшки.

– Сверни-ка мне цигарку, Мякишев, – попросил замполит, вынув кисет здоровой рукой.

– Да вот, возьмите трофейных, – предложил матрос, достав мятую пачку. – Цивильные. И вы берите, товарищ комбат. Побудем сегодня у фрицев на довольствии.

– Ну что же, – кивнул комбат, – побудем. Как там, на Тихоокеанском флоте? Порядок?

– Полный порядок, товарищ комбат.

– А как Дзыбин? – осведомился замполит. – Он вроде вчера этого фрукта нашел?

– Связного прислал. Говорит, что до вечера дотянет. Если патронов хватит – подстанцию не сдаст. Просил гранат подбросить. А лучше миномет.

– Миномет… Где я ему возьму миномет? А связной где?

– В подвал унесли: ранило его.

– Ясно. Можешь идти. Спасибо за цигарку.

Комбат закурил и снова повернулся к Сержу.

– Родители-то есть у тебя?

– Да. Мама и бабушка.

– Бабушка… Что же мне делать с тобой, Сергей Родин?

Серж опустил глаза.

– А нельзя мне… с вами…

– С нами-то? Это запросто. Нам хорошие бойцы во как нужны. А ты явно хлопец геройский. Жаль только, военный билет где-то посеял. И мундир. И оружие, которое тебе Родина доверила, чтобы ты ее защищал.

Серж промолчал, глядя в кирпичное крошево под ногами. Комбат затянулся и сказал:

– Молчишь? С нами… А ты о приказе номер двести двадцать семь слышал, боец Родин?

– Это который «ни шагу назад»?

– Слышал, значит, – заключил комбат. – А если подзабыл – могу напомнить: «Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину… Паникеры и трусы должны истребляться на месте». Так вот, боец.

Последние иллюзии покинули голову Сержа еще при бомбежке. Теперь он безо всяких сомнений допускал, что находится в сорок втором, где ему могут совершенно запросто пустить пулю в затылок по обвинению в трусости.

– Ну хоть в штрафную… – попросил он тихо.

– Нет у нас в батальоне штрафников, – отрезал комбат. – И трусов нет. А тащить каждого в полковой штаб нет возможности. Еще хороших бойцов из-за тебя положим. Вот и выходит, что возиться с тобой некому.

– Ладно, не горячись, – вдруг сказал замполит, кивнув на каску с попкорном, – может, и впрямь контузило его. Не станет же человек в здравом уме эдакую дрянь в себя пихать.

Комбат затянулся в последний раз и затушил окурок о подошву сапога.

– Только под твою ответственность, – предложил он.

– Мякишев! – снова позвал замполит.

– Родина зовет! – продолжала будить бабка. – Слышь? Просыпайся! Родина…

Давным-давно пора было оторвать голову от подушки, чтобы не опоздать на лекцию. Только почему так холодно? Опять одеяло сползло… Серж с трудом приподнял голову. Затекшую щеку саднило – поперек ее пересек рубец от котелка.

– Родин! А? – звала Валюха. – Проснись! Главстаршина сказал: на пост пора.

– Не сплю я…

– Ага, это я тут сплю. Иди давай.

– Не гони, пигалица.

Он заглянул в котелок и с трудом оторвал примерзшую к остаткам каши ложку. Доесть не хватило сил – сморило. Хотя есть хотелось смертельно. Но еще сильнее хотелось спать. В несколько прошедших суток из головы Сержа выдуло и выбило всю прежнюю жизнь, словно ее никогда и не было. Ни клубешников, ни геймерских турниров, ни института – ничего. Словно все, что делал он до этого, бесчисленное множество раз проваливался в краткое и холодное бредовое беспамятство в редких промежутках между атаками, обстрелами и бомбежками.

Сон стал для Сержа чем-то вроде фобии, более драгоценным, чем жизнь. И даже более ценным, чем еда, хотя ее доставляли далеко не каждую ночь. Сперва еда ему снилась. Бабкины блинчики, тефтели с рисом, пирожки. Он ел их во сне и никак не мог насытиться. Потом просыпался, когда главстаршина Мякишев совал ему в руки котелок с полуостывшей гречкой. Каша была чертовски вкусной. Серж ел ее, однако, совершенно механически и тоже никак не мог наесться. То ли от холода, то ли от постоянного желания свернуться калачиком в промерзшей щели и выключиться хоть ненадолго из этой войны. Но снова начиналась стрельба, и Мякишев командовал «огонь!», и Серж механически поднимался и механически передергивал затвор трехлинейки, и механически нажимал спуск. «Выше бери, холера!» – кричал Мякишев, и Серж механически брал выше. А потом еда перестала сниться. Да и снов-то никаких не было. Словно кто-то извне просто периодически выключал сознание клавишей «Escape» и почти сразу жал «Enter».

– Родин! Да проснись ты! – снова позвала Валюха.

Оказывается, незаметно для себя Серж снова отключился.

– Иду-иду…

Он отставил котелок, подхватил промерзшее оружие, царапнув штыком по уцелевшей штукатурке, и побрел к посту. Дойдя, привалился боком к стене, передернул затвор, положил винтовку на колени и упрятал нос за ворот телогрейки, чтобы подышать хоть немного теплым духом. От стеганки чудовищно несло гарью, потом и ядреной махрой. Это хоть немного взбадривало.

– Ты не спи, – предупредила Валюха, – немцы обойти могут.

«Вот привязалась, – подумал Серж, – как банный лист».

– И чего ты за мной ходишь, как хвостик? – спросил он.

– Фамилия у тебя забавная, – сказала Валюха, показав по-детски щербатую улыбку. – Вот бы у меня была такая! Представляешь? Наши кричат «Ура! За Родину!», а я бы думала, что это как будто за меня воюют.

– Они и так за тебя воюют. Эх ты, пигалица.

– Сам ты «эх ты».

Серж нашарил в кармане ложку и попытался отколупнуть кусочек примерзшей каши. С тем же успехом можно было отколупывать кусок кирпича. Погрев ложку рукой, чтобы не примерзла к губам, он сунул шершавую ледышку в рот.

– Родин! – позвала девчонка. – Ты любишь конфеты – длинные такие тянучки?

– Не-а, – ответил Серж.

– Эх ты. А я очень люблю. Они еще завернуты в такую хрустящую бумажку… Ее разворачиваешь и облизываешь… А конфету можно согнуть, как тросточку. Вку-усно-о… Я бы сейчас все на свете отдала за такую конфету.

– А я – за подушку с одеялом.

– Тебе нельзя спать – ты на посту.

– Знаю.

Серж сунул облизанную ложку за голенище валенка, осторожно выглянул из оконного проема наружу и не заметил никакого движения.

– Родин! – снова позвала Валюха. – Чего ты больше всего боишься?

Определенно, эта девчонка не могла молчать больше минуты.

– Немцев проспать, – ответил Серж. – Главстаршина с меня тогда голову снимет. Если жив останусь.

– А я, знаешь, чего боюсь? Что убьют, и тянучек больше не попробую.

Сзади под чьими-то шагами заскрипела мерзлая щебенка. Серж повернулся. Замполит снова привел своего немца. В руке у него был помятый «матюгальник» – жестяной рупор. Под ложечкой тоскливо заныло: в прошлый раз, в ответ на пропаганду, немцы устроили шквальный минометный обстрел и едва не накрыли роту вместе с агитаторами. Хотя какая, к черту, рота – осталось их тут от силы человек двадцать. А тут еще пристроились они с «матюгальником» своим в соседней комнате. Курт через пролом кивнул Сержу с Валюхой и улыбнулся – узнал, значит. Нос ястребиный свой потер, шапку на уши натянул – и за работу. Зовет в рупор своих по именам, сдаться приглашает.

– Шла бы ты отсюда, – сказал Серж, – сейчас обстреливать начнут.

– Не, – ответила девчонка, – здесь не так страшно.

Первый снаряд с протяжным свистом влепился в стену третьего этажа минут через пять, разбросав по сторонам облака дыма и пыли. Осколки бетона защелкали по стенам.

– В подвал! – крикнул замполит. – Эй, контуженный! Как тебя… Жить надоело?

Серж забросил девчонку на плечо, прихватил винтовку и кинулся к лестнице. Тридцатисемимиллиметровые уже вовсю рвались на уцелевших верхних этажах, осыпая все вокруг дождем щебня и мусора. Недалеко рухнул наружу кусок стены, и пространство исчезло в облаке пыли. По лестнице они скатились на ощупь.

– Вот черти! – осклабился замполит, отряхивая рукава полушубка. – Не нравится наша пропаганда. Ишь, как озлобились. Давно ли сами кричали: «Рус, Вольга буль-буль!» Вот тебе и «буль-буль».

Курт грустно усмехнулся. Замполит вытащил пачку «Казбека» и угостил немца. Они закурили, прикрыв огонек от сыплющейся пыли.

– Пусти! – пискнула девчонка.

Серж заметил, что все еще крепко держит ее за руку, и отпустил. Замполит порылся в кармане и выудил оттуда кусочек сахару, облепленный крошками табака.

– Держи-ка, Валюха-муха, для тебя берег, – сказал он.

Девчонка немедленно положила сахар в рот и зажмурилась от удовольствия. Снаряды продолжали рваться, сотрясая подвальные перекрытия и вышибая из щелей мелкую сухую пыль, которая осыпалась, тихо шелестя, как иней.

– А тебе не знаю, что и дать, боец Родин, – подмигнул замполит, – курить ты не куришь, а сахару больше нет. Как, обвыкся уже?

– Почти, – ответил Серж.

– А главстаршина говорит – обвыкся. Даже предложил тебя в комсомол принять. А я думаю: рановато пока. Приглядеться надо попристальней, как покажешься. С виду-то хлопец геройский, а нутро – оно и подвести может. Как сам-то думаешь?

Серж пожал плечами:

– Не знаю.

– Вот-вот. Решительности в тебе не хватает. Огонька. Задора боевого. Понимаешь? Молодой вроде, а как столетний старик. Скучно тебе жить, Родин, как будто все перевидал уже и все знаешь.

– А вдруг правда знаю?

– Чего знаешь?

– Да чего… Все наперед. Скажем, когда война кончится.

Замполит рассмеялся:

– Удивил! Это даже Валюха знает. Знаешь, Валюх?

– А то! – ответила девчонка.

– Ну, и когда? Когда?

– Такой большой, а не знаешь, эх ты! Когда всех фашистов побьем в Берлине!

Серж снова пожал плечами. Очередной снаряд не ахнул наверху, и неожиданно наступила тишина. Где-то трещало пламя, пожирая уцелевшее дерево. Замполит затушил окурок.

– Не дадут заскучать, гады. Сейчас полезут. Очень мы их допекли своим рупором. И контора эта заводская им хуже кости в горле. Давай-ка наружу. А ты, Курт, сиди тут. Ферштеен? Хальт, хальт. Валюха, присмотри за ним.

Прежнюю позицию было не узнать – на нее рухнул кусок стены, похоронив под грудой щебня гранаты, сидор и котелок. Попытаться их откопать было некогда: в проломах заводской стены замелькали серые шинели, со второго этажа по ним ударил пулемет, вокруг защелкали хлесткие винтовочные выстрелы, торопливо затрещали ППШ и трофейные МП-40. Серж пристроился за выступом разбитого окна и тоже принялся стрелять.

В горячке боя было почти невозможно понять, попадает он в кого-то или нет. Выстрелы сливались в сплошной треск. Серые фигуры падали, поднимались, и снова падали, и снова поднимались. Некоторые оставались лежать. Серж передергивал тугой затвор, нажимал спуск, и снова все повторялось, только с тем, что враги подкатывались ближе. Серж совсем не был уверен, что продержится, если дело дойдет до рукопашной – колоть штыком ему не приходилось. И тут в его коленку ткнулось что-то тяжелое. Это Валюха вывалила к его ногам три гранаты – принесла их в охапке, как дрова.

– Ты зачем здесь?! – заорал Серж. – А ну, вниз! Живо!

Немцы, несмотря на потери, подобрались уже совсем близко – можно было без труда разглядеть лица. Тогда из окон здания в наступающих полетели гранаты. Серж тоже бросил подряд все три. Волной разрывов первые ряды атакующих расшвыряло по сторонам, как тряпье. Остальные не выдержали и побежали назад. Серж устало привалился спиной к стене и вытер шапкой со лба испарину, слушая, как кричат раненые, и немцы, и свои.

Из пролома в соседнюю комнату вылезли замполит и Мякишев.

– Эй, Родин! – позвал главстаршина.

Серж поднялся на подгибающихся ногах.

– Слушай, боец Родин, – сказал Мякишев, – у нас пропала связь со штабом батальона, и патронов осталось вообще ничего. Сейчас немцы очухаются и полезут опять, а нам и отвечать нечем. Понимаешь?

– Да.

– Не «да», а «так точно», – поправил замполит. – Ничего ты не понял, боец. Забирай сейчас Валюху и немца, и мотайте отсюда.

– Доставишь их в батальон, и передай, что нам нужны боеприпасы. Как можно больше и как можно скорее. Понял?

– Да. Так точно.

– Гранат побольше.

– Так точно.

– И аккуратней, чтоб не засекли минометчики.

– Понял.

– Выполняй.

Когда миновали разбитый паровоз – снег почти перестал. Серж умотался больше всех – не привык ползать. А тут еще впереди окликнули:

– Стой! Кто идет?

– Свои! – крикнул Серж. – Не стреляйте!

– Пароль! – потребовал неизвестный.

– Дзыбин! – узнала Валюха. – Дзыбин! Это мы!

Они сползли в соседнюю воронку от полутонной авиабомбы и свалились прямо на старшину.

– Вот черти! – крякнул он. – Цигарку затушили. Глядеть же надо.

– Здрасьте, товарищ старшина! – сказал Серж.

– А, крестник! – узнал Дзыбин. – Оклемался? Куда это вы немца тащите?

– В штаб батальона, замполит приказал. А вы куда?

– А мы вам патроны несли, только вот один я остался – товарища моего снайпер подстрелил. Теперь тяжеловато тащить, запарился. Отдышался чуток, теперь поползу напрямик, так скорее. Ну, прощай, Валюха-муха.

Дзыбин порылся в карманах и выудил половинку сухаря.

– На вот, муха.

– Спасибо, дяденька старшина. А табачку не будет у вас для Курта?

– Это фашисту-то?

– Ich nicht faschist, – сердито заявил Курт, – nicht nazi, nicht SS! Ich genau derselbe als du! Der mann!

– Ишь ты, – усмехнулся старшина, – дер манн. По-ихнему – человек. Ладно, шут с тобой, человек. Кури, не поперхнись.

Дзыбин выдал немцу кусок бумажки и табаку и даже поднес прикурить самодельную зажигалку. Потом кивнул и поволок ползком тяжеленные ящики напрямую через пустырь.

– Обиделся твой Курт, – усмехнулся Серж, глядя, как немец нервно попыхивает самокруткой, шмыгая острым ястребиным носом.

– Конечно, обиделся, – сказала Валюха. – А ему, думаешь, приятно? Для своих – предатель, для наших – тоже. А он просто понимает, на чьей стороне правда. Верно, Курт?

И тут позади грянул взрыв. На стену воронки шлепнулся и с грохотом съехал вниз разбитый круглый магазин ППШ. Курт от неожиданности выронил самокрутку в снег.

– Дзыбин! – крикнула Валюха и рванулась к старшине.

Серж едва успел схватить ее за ногу и вернуть в воронку. Приподняв голову, он увидел шагах в двадцати, на белом полотнище пустоши, грязно-бурое пятно с ошметками тряпья.

– Мины, – сказал он. – Там были мины.

– Пусти! – пищала Валюха. – Пусти!

– Не надо тебе туда. Понимаешь? Видеть этого тебе не надо.

Девчонка затихла, тихонько всхлипывая.

– Вот что, – сказал Серж, – слушай сюда. Вы с Куртом пойдете в батальон, а я вернусь и доставлю патроны.

– Я с тобой, – заявила Валюха. – Я тоже могу нести. Я сильная.

– Ты с Куртом пойдешь в батальон, и точка. Этих патронов надолго не хватит. Передашь приказ. Поняла?

Девчонка, набычившись, молча всхлипывала.

– Курт! – позвал Серж. – Курт, отвечаешь за нее головой, понял? Ферштейн? Ты и фройлен Вален – назад, цюрук ту батальон. Ферштейн?

– Ja, – кивнул немец.

– Не хнычь, Валюха, мы еще увидимся, это я точно знаю, – сказал Серж.

– Я все равно с тобой! – рванулась Валюха.

– Да господи боже мой! Курт! Держи ты ее!

Немец послушно перехватил маленькую фигурку поперек.

– Пусти! – шипела Валюха, пытаясь кусаться. – Пусти, фашист проклятый!

– Nicht faschist, – терпеливо уговаривал Курт.

Перевалившись через край воронки, Серж пополз по следу старшины, стараясь попадать локтями в те же углубления в грязном снегу.

Один ящик остался цел, содержимое другого было разбросано взрывом вокруг. Тут же лежали и гранаты. Серж набил ими свой вещмешок и противогазную сумку, потом снял каску и принялся собирать в нее рассыпанные патроны, стараясь не глядеть в сторону дымящегося тряпья. Патроны были все в снегу, а порой рука натыкалась на мягкое и липкое. Серж сдерживал спазмы и продолжал набивать каску и карманы.

Протяжное завывание первой мины он услышал, привалившись к паровозу. Неподалеку вырос черный сноп разрыва, и по холодному металлу чиркнули осколки. Серж перехватил поудобней каску и патронный ящик и бросился бежать.

Вторая мина упала позади, подтолкнув его в спину взрывной волной. Серж приостановился у воронки, но понял, что если спрыгнет в нее, то сил вытащить боеприпасы у него уже не хватит. Поэтому он только подкинул повыше вещмешок, чтобы лямки не так врезались в плечи, и побежал дальше. Впрочем, бегом это было назвать сложно – тяжесть подгибала колени, пот заливал глаза, приклад винтовки нещадно колотил по ногам. Двигаться было тяжело, как в толще воды.

Мины продолжали падать по сторонам, но до конторы оставалось недалеко. Уже были слышны крики из окон: «Эй, парень! Эй! С ума сошел, что ли? Эй!»

Серж сжал зубы и пошел из последних сил – бежать он уже не мог. Сердце рвалось из горла, вещмешок пригибал к земле, ремень винтовки резал шею. Каска, казалось, весила не меньше полутонны. «Эй, парень!» – продолжали ему кричать. Он никак не мог понять, что они хотят, пока не услышал какой-то особый, с шорохом, треском и присвистом, вой.

Мина ахнула прямо под ним, и Серж полетел в пустоту, судорожно вцепившись в набитую патронами каску.

Сержа крутило и выворачивало наизнанку, переворачивало вверх ногами и все никак не убивало.

«Жив, жив, жив, – билась в голове единственная мысль, – неужели жив?»

Пустота втягивала его в себя, как черная дыра, и единственным, что как-то связывало его с реальностью, была зажатая в руках каска. Он стремительно летел навстречу ослепительному свету, или свет летел навстречу ему – было совершенно не понять. И вдруг – свет и звук нахлынули разом, оглушили, и ослепили, и швырнули на дощатый крашеный пол диорамы. Тяжесть, наконец, вырвалась из рук и рассыпалась по полу грудой белых невесомых хлопьев.

– Ну ты, парень, совсем без головы, – воскликнул старший монтажник, – разве ж так можно – в ненастроенный аппарат?

– Да он замерз, как цуцик, – заметил второй.

Сержа колотила крупная дрожь, и не только от холода. Голод превратился в почти звериное чувство.

– Тащи плед и термос, – приказал старший, и второй умчался в сторону киноаппаратной.

Плюща сапогами рассыпанный попкорн, монтажник усадил Сержа обратно в кресло.

– К-как вы меня оттуда вытащили? – спросил Серж, недоуменно ощупывая непросохшие джинсы.

– Откуда? – не понял монтажник.

– Н-ну… оттуда… Из сорок второго…

Спаситель похлопал его по плечу:

– Эх ты, паря! Начитался фантастики. Это ж тебе не машина времени. Это гипнорама. Понимаешь? Гипноз. Модулированное излучение на альфа-частоте, усиливает воображение и восприятие, и больше ничего.

Второй монтажник, вернувшись, набросил на Сержа колючий потертый плед и плеснул из термоса в чашку горячий кофе.

– Н-ничего?.. Ничего н-не было?.. – переспросил Серж, стуча зубами о пластмассовый край чашки.

– Ну… – монтажник помоложе неопределенно развел руками, – как «не было»… Ведь было же когда-то…

– А бабка? Моя бабка? Я ее видел. Только маленькую совсем…

– Э-э, брат. Нечего бездумно в неотрегулированный аттракцион лезть. При такой силе излучения не то что бабку – Рюрика увидеть можно. Генетическая память пробуждаться начинает.

– Генетическая?

– Именно, паря. Кровь – она все помнит.

Техник рассказывал еще что-то, постепенно расходясь и размахивая руками, но Серж уже не слышал его. Зажав горячую чашку в ладонях, он отрешенно смотрел и смотрел на освещенную надпись у края диорамы «Никто не забыт, ничто не забыто» – словно только сейчас постиг ее истинный смысл.

Снег утих, и на улице царило вполне обычное вечернее оживление. Машины резали сумрак желтыми фарами, на перекрестках перемигивались светофоры. Народ нырял в магазины и выплывал обратно с обновами или набитыми продуктовыми пакетами. Мамаши влекли коляски по слякотному тротуару, младенцы в них бессмысленно глазели на чернеющее небо и уличные фонари. Жизнь, стремительная и яркая, проносилась мимо, с гудками, смехом и трамвайным звоном. Сержа задевали кто сумкой, кто плечом, но он почти никак на это не реагировал. Из оцепенения его вывел только телефонный звонок.

– Ты где? – осведомились на другом конце. – Тусняк в разгаре, а тебя никто выцепить не может. Че, трубу опять разрядил?

– Ты не знаешь, где тянучки купить? – негромко спросил Серж. – Такие конфеты, длинные, в бумажке?

На том конце гоготнули:

– Ты че, обкурился, что ль? Во дает! Але! Слышь…

Серж нажал кнопку отбоя и закрыл глаза. Город гудел, гремел, дышал. Город жил. Как огромный организм – ломанный, калеченный, но выживший. Серж слышал, как бился его неровный пульс, и чувствовал себя в нем. И если этот город в его крови, и если есть в нем где-то эти треклятые тянучки – он их отыщет. В лепешку расшибется, но отыщет.

Олег Кожин

Война без сохранения

В этот раз он поймал пулю всего метрах в пятнадцати от вражеских укреплений. Мир резко дернулся, посерел, и громогласное, подчас перекрывающее разрывы снарядов «урррра!» атакующих сменилось гулкими ударами пульсирующей в ушах крови. Его не отбросило назад, не повалило на землю – он просто споткнулся и упал на колени. Попытался встать и не смог. Гладкая, как будто бы отполированная, «трехлинейка» выпала из ослабевших пальцев и упала на чудом уцелевший в этой адовой мясорубке участок зеленой травы, на которую медленно стекала неправдоподобно яркая кровь.

Кстати, о крови… Павел наклонил голову, стараясь получше рассмотреть ранение. В последнее время он взял за правило запоминать. Каждую рану и контузию, каждое, даже самое небольшое, повреждение тела. И каждую смерть, конечно же. Да, жизнь покидала его, и он знал об этом, но сейчас это почти не пугало. Страшно было в первый раз. И во второй – тоже. А когда ты умираешь несколько раз в день – застреленный, взорванный, пронзенный осколком или штык-ножом, раздавленный гусеницами, сожженный заживо, задохнувшийся в дыму, – это перестает пугать. Смерть становится привычкой.

Рана оказалась небольшой, по-своему даже аккуратной и стильной. Обожженные края маленькой дырочки на выцветшей гимнастерке стремительно набухали красным. В груди что-то перевернулось, и Павел закашлялся. Продырявленные легкие выплюнули наружу сгусток черной крови. Пуля осталась где-то внутри – ее расплющенный нос слепо скребся о кость его лопатки. Ощущение было на редкость мерзким, словно железом по стеклу, и Павел поспешил покинуть тело. Симптомами смерти он «наелся» еще года полтора назад.

Тонкий сгусток невидимой материи выскользнул через широко распахнутые глаза умирающего, и тело сломанной куклой упало на многострадальную землю. В тот же миг обширная панорама боя застыла. Красивыми смертоносными цветками раскрывались бутоны разрывающихся снарядов, в невозможных позах остановились люди – бегущие, стреляющие, кричащие, швыряющие гранаты. Оторванная метким выстрелом, висела в воздухе башня легкого танка со стилизованным крестом на броне. Свинцовыми мухами замерзли на лету пули, дула орудий окутались пушистым дымом пороховых газов.

То ли ангелом, то ли призраком паря над застывшим полем боя, Павел сделал то, что делал уже много раз, – пристально всмотрелся в лицо убитого, гладкое и чистое, несмотря на пятна копоти. Молодое лицо. Только в уголках глаз тонкие кривые лапки морщинок. Только стальная седина поблескивает на висках и среди жесткой щетки аккуратно подстриженных усов. Только в глазах, синих, точно в смерти они отразили само небо, проскальзывал ад, виденный когда-то этим человеком. Ад, который ему суждено было носить с собой всю оставшуюся жизнь.

Помотав головой, Пашка ракетой взмыл вверх и завис над перепаханным снарядами и гусеницами, щедро усыпанным телами и заваленным развороченными останками догорающей техники полем. Не могло этого быть – не могла компьютерная программа передать то, что он видел в глазах своего прадеда, навсегда запечатленных на старой черно-белой фотокарточке с потрепанными краями. Или могла? Ведь передал же это каким-то образом безымянный фотограф, словивший тогда еще молодого Павла Петровича Волкова во время перекура? Быть может, правы «Новые луддиты», кричащие, что Цифра убивает душу? Может, и впрямь старые пленочные фотоаппараты, громоздкие, неповоротливые и неудобные, умели делать то, что не под силу их лощеным, многофункциональным потомкам? Ведь когда Пашкина мать отдала фото на ретушь, каким-то мистическим образом вместе с трещинами и потертостями пропал с карточки и этот неземной суровый блеск, идущий из синих глаз прадеда.

– Сохранение, – приказал Паша.

И картинка вокруг посерела и затем резко свернулась в размытую воронку, куда, точно в слив в душевой, утекло раскуроченное поле, мертвые люди, горящая техника, срубленные снарядами деревья и, в довершении, все бесконечно синее небо, которое на поверку оказалось не таким уж и бесконечным.

– Выход! – выдавил он. В горле саднило, пить хотелось неимоверно.

– Время! – не голос, а хрип. Ничего удивительного – всплывшие перед глазами цифры показали, что он провел в Игре, без малого семь часов.

– Закрыть приложение, – прокаркал Пашка. Для него это был обязательный ритуал. Как-то раз он с родителями на две недели уехал на море. Игра еще только-только появилась в его жизни и жизни миллионов людей по всему миру. Тогда он первый и последний раз не закрыл приложение, а поставил персонаж на автоматические действия. Вернувшись из отпуска, он вошел в Игру… и тут же покинул ее. Павел вошел в своего персонажа аккурат в тот момент, когда он вместе с другими красноармейцами из своего подразделения собирал павших на поле боя товарищей, чтобы на скорую руку похоронить их в братской могиле.

Даже точно зная, что Игра, несмотря на всю свою запредельную реалистичность, не способна передавать запахи, Паша почувствовал, как в ноздри ему врывается, ввинчиваясь в самый мозг, тяжелый, сладковатый запах человеческого мяса – разорванного, сожженного, выпотрошенного и бог его весть каким еще образом лишенного жизни. Проклиная разработчиков игры, которые с маниакальным упорством переносили в оцифрованный мир даже самые мелкие детали, он отводил взгляд от толстых, отожравшихся ворон, которые, словно понимая, что с мертвых фрицев их никто сгонять не станет, монотонно выклевывали им мягкие глазные яблоки. После того случая не было еще дня, чтобы Павел не закрыл приложение. Максимум, что он мог себе позволить, – это ускоренная прокрутка времени, от боя до боя. Рутина военной жизни казалась ему унылой и начисто лишенной героизма.

Путаясь в застежках, Паша выбрался из черного комбинезона и стянул с головы тяжелый шлем. Немилосердно ломило виски, с глаза едва не сыпался песок, во рту по-прежнему была засуха. Спать хотелось даже больше, чем пить, но до уроков оставалось всего полтора часа – на сон точно не хватит. Можно было бы пропустить, но на этой неделе он и так прогулял уже дважды. Мать расстраи-вать не хотелось. Волков осторожно понюхал подмышку и поморщился – а вот принять душ не помешает. Во время Игры он потел не сильно – комбинезон был снабжен интеллектуальным абсорбирующим материалом, который самостоятельно разбирался – где и когда нужно действовать. Но все же, всякий раз после посещения виртуальной реальности, от Пашки исходил странный, неприятный запах. На это счет у него была своя, не доказуемая теория. Ему казалось, что таким образом тело реагирует на многочисленные, пусть не реальные, но все же смерти.

Впрочем, сейчас у него были проблемы поважнее доказательства теорий. Времени до занятий оставалось все меньше, и, стянув, наконец, комбинезон, Пашка босиком прошлепал в душевую. Надо было смыть с себя запах трупа. И позавтракать. И, в конце концов, попить.

– Замечательная презентация, Таня. Грамотно поданный материал, интересные факты… Немного подсократить объем, и будет пять. Предлагаю тебе доработать и завтра, во время перемены, подойти ко мне. Пока что – твердая четверка…

Таня Адамова очень серьезно кивнула и, поколдовав с настройками своего медиабраслета, в две секунды свернула презентацию. Растянутая за ее спиной панорама битвы за Берлин, знакомая Паше по Игре, эффектно скрутилась в свиток и с шуршащим звуком исчезла. Адамова прошла на свое место, по пути незаметно подмигнув Волкову.

Пашка ее прекрасно понимал – получить «твердую четверку» у Валентины Робертовны мог далеко не каждый. А еще и без замечаний практически – есть чем гордиться!

– Адамова – четыре… пока что. Болугоцкий. Не готов, двойка…

– Ну Лентинробертна-а-а-а! – заканючил Димка Болугоцкий. – Я же говорю – в нашем районе вчера авария была – весь день без энергии сидели!

– На выполнение задания было дано две недели, Дмитрий, – сухо отрезала учительница. – Надо было озаботиться раньше.

Валентина Робертовна проворно пробежала пальцами по клавишам старенького «эппловского» ноутбука. На установку единой сенсорной системы классных журналов в каждом кабинете в школьном бюджете, как обычно, не было денег. Зато старых, громоздких, размером с книгу компьютеров, которые даже в карман положить нельзя, на складе было хоть отбавляй.

– Болугоцкий – двойка… Болотнова… болеет… значит, следующим по списку идет… Волков!? – Валентина Робертовна демонстративно поправила изящные очки, стилизованные под конец двадцатого века. Зрение у нее было идеальное – спасибо лазерной хирургии, но стиль историчка ценила. – Готов?

Медленно встав, Павел вышел к кафедре и повернулся к аудитории лицом. Преподаватель смотрела на него со смесью удивления и недоверия.

– Ну на-до же! – растягивая слоги, протянула Валентина Робертовна и изумленно покачала головой. – Волков, неужто подготовился!? Может, у меня день рождения сегодня – а я и забыла? В честь чего такой подарок?

Упрек был справедливым. Последние три месяца Пашка совершенно забросил учебу, полностью уйдя в Игру. Когда мать пригрозила отобрать у него доступ, он в ответ пригрозил ей, что выбросится из окна. В этом случае его не смогла бы собрать даже продвинутая медицина конца двадцать первого века. Он бы, вероятно, и в школу бы не ходил, но не хотел расстраивать мать еще больше, и потому четыре раза в неделю он, будто на каторгу, приходил на восемь часов уроков. Впрочем, даже при этом посещения были нерегулярными и носили скорее стихийный характер.

В общем, слова Валентины Робертовны были по делу. И потому Паша молча нажал сенсор, выводя за своей спиной трехмерную картинку. Ощущение было такое, точно открылось окошко в другой мир, пробилась дыра в чужую реальность. Кусок аудитории вдруг провалился, а на его месте оказался бескрайний, со своим собственным горизонтом, светло-синий лоскут неба, по которому, бесшумно вращая нелепыми винтами, летели неуклюжие, похожие на перекормленных голубей, древние самолеты. Медиабраслет работал на пределе мощности, и картинка слегка подергивалась, будто железные птицы иногда зависали во времени, а потом стремительно нагоняли его.

– Ну что ж, эффектно, – одобрила преподаватель. – И даже с временным промежутком не промахнулся – это действительно самолеты гитлеровских люфтваффе. Только не пойму, что за источник… Такие качественные съемки! Какой-то художественный фильм?

– Да это из «Войны»! – поспешил выслужиться Димка Болугоцкий. – Кадры из начальной заставки! Пахен совсем на этой игрушке двинулся – все знают!

– Болугоцкий, когда мне понадобится узнать ваше мнение, я попрошу вас его высказать, – холодно одернула его Валентина Робертовна. – Павел, продолжайте… В смысле – начинайте! Как называется ваш доклад?

Шумно прочистив горло, Пашка украдкой вытер потеющие ладони о брюки.

– Без названия, – все еще сипло ответил он.

– Ладно, – примирительно склонила голову историчка, – без названия так без названия.

Ощущая, как противно подрагивают пальцы, Волков подал команду, и усеянное черными оспинами самолетов небо сменилось картинкой более спокойной – окруженной стройными зелеными березами поляной. Мысленно подбадривая себя, он послал еще один импульс, и из глубины редкого леса вдруг выкатилась утоптанная тропка, по которой прямо в класс вышел высокий, широкоплечий мужчина, в форме солдата Красной Армии – присыпанные пылью сапоги, застиранная до бесцветного состояния форма, выгоревшая на солнце пилотка. Через плечо – скрученная в скатку шинель и лямки вещмешка. На ремне – фляга и саперная лопатка. В руках винтовка.

Виртуальный фантом встал рядом с Пашкой и устремил взгляд синих глаз куда-то сквозь стену аудитории. Класс молчал. Молчала и Валентина Робертовна. Набрав в грудь побольше воздуха, Волков тихонько выдохнул и спокойным, почти не дрожащим голосом сказал:

– Это мой прадедушка, Павел Волков.

– Ой, его прямо как тебя зовут! – широко распахнув огромные глаза, пискнула со своего места красивая, но глупенькая Лидочка Верененко.

И, услышав эти слова, Пашка вдруг понял, о чем будет говорить дальше. Двумя плавными движениями он вывел перед собой увеличенную копию фотоснимка, который в иное время стоял в рамке у него на столе, а сегодня лежал в бумажнике. Старая, потертая черно-белая карточка, для сохранности наклеенная на плотный картон, на котором красивым, каллиграфическим почерком было выведено: «Другу Пашке от друга Мишки!» Ниже стояла витиеватая подпись и дата – восьмое июля тысяча девятьсот сорок четвертого года. Но об этом из всех присутствующих знал только сам Павел. Остальные видели лишь монохромное изображение молодого мужчины, чья точная трехмерная копия стояла сейчас рядом со своим реальным правнуком.

Мужчина на снимке сидел на отвале окопа, зажав между пальцами огромную самокрутку, и улыбался в густые усы. Пилотка была лихо заломлена набок, а ворот гимнастерки расстегнут, но в остальном сходство было просто потрясающим. По залу прокатилась волна восхищенного шепота. Пашка дернул пересохшим горлом и начал:

– Меня назвали в честь прадедушки, бойца Красной Армии, Павла Петровича Волкова…

Речь была неподготовленной, спонтанной, но слова выходили из него легко – лились целыми потоками. Точно в душе прорвало тщательно выстроенную плотину, и все мысли, все умозаключения и выводы, которые он сделал за последние три месяца, выплеснулись наружу весенним паводком. Он рассказал, как познакомился с Игрой и как полюбил этот мир, кропотливо воссозданный огромной командой лучших российских геймразработчиков. И о том, как играл ночами напролет, достигая запредельных вершин мастерства, проходя уровень за уровнем, испытав себя и в роли танкиста, и в роли летчика, побывав и в шкуре «штрафника», и в полковничьих погонах. Он рассказал даже о периоде жесткой аддикции, когда во время каникул, не имея доступа к Игре, испытывал довольно серьезные психологические «ломки».

Учительница и одноклассники слушали, не перебивая, но без интереса. Кого в конце двадцать первого века удивишь виртуальной зависимостью? Целые клиники строят, людей лечат трудотерапией, специальными препаратами и даже частичным подавлением памяти, стирающим все моменты, связанные с объектом зависимости. Но когда Пашка перешел к главному, что-то изменилось. Историчка, слушающая его, положив голову на руку, задумчиво и, видимо, неосознанно прикусила костяшку указательного пальца. В глазах мальчишек и девчонок зажглось любопытство. Павлу внимали с открытыми ртами, что было совсем уж из ряда вон!

Он рассказал, как его мать, женщина деловая и потому вечно занятая, однажды все-таки нашла минутку, чтобы посмотреть, как ее единственный сын проводит свободное время. В тот день, когда он вышел из Игры, она сидела возле его кресла, задумчиво глядя на огромный дисплей, на который была выведена картинка с мрачным и величественным зданием рейхстага, – Пашка как раз участвовал в обороне Берлина. Форма и вооружение немецких солдат ему нравились больше.

– Привет, – неуверенно улыбнулась мать. Глаза у нее были прошиты тончайшими нитями лопнувших капилляров, но тогда Паша списал это на переутомление от работы. Лишь спустя несколько дней, вспомнив этот эпизод, он понял – мама плакала.

– Что это? – она кивнула на растянутый почти вполстены монитор, на котором застыли веселые, улыбающиеся люди. Финальная заставка – празднующие победу солдаты Красной Армии. Немецкая сторона вновь потерпела поражение. Павел считал нечестными условия этого уровня, но разработчики настаивали на реалистичности, и потому победа немецкой стороны была практически невозможной. Был вариант менять ход «Войны» с самого первого уровня, но тогда вступать в Игру нужно было либо политиком, либо большим военным чином, а этого Паша не любил. Он не видел себя в штабном кабинете. Только в гуще боя, с оружием в руках, идущим сквозь огонь, страх и смерть.

– Привет, – хмуро ответил он матери. – Это «Война». Я уже с полгода в нее играю, если что. Это по Второй мировой…

– Я знаю… – мама задумчиво подперла подбородок рукой. – Твой прадедушка в ней участвовал.

И Пашка заинтересовался. Он ничего не знал о прадеде. Строго говоря – даже не стремился. Знал, что был, как звали, что воевал… Но то, что воевал его прадед в его Игре… в его «Войне»? Это было как-то дико и немыслимо. Все равно что узнать, что твой папа был в свое время эльфийским королем в «Мирах Варкрафта», а потом переехал на пээмжэ в наш мир, потому что нашел более выгодную работу по продаже офисной мебели.

В тот вечер они с матерью несколько часов рассматривали толстый, набитый под завязку, раритетный фотоальбом (бумажный, с фотокарточками, некоторые из которых даже были черно-белыми!). Там-то и нашел Паша так поразивший его снимок – прадедушка Волков на фоне недавно вырытого окопа. Молодой солдат со стариковскими глазами.

И после этого Павел пропал на три месяца. Эту фотографию он забрал из альбома, и теперь она стояла в рамке у него на столе. По ней мальчик воссоздавал своего прадедушку в виртуальном пространстве. Рост, вес, цвет волос и глаз, объем черепа и грудной клетки – все это он воспроизвел без особого труда. Что-то рассчитала специальная программа, а что-то он узнал на всемирном портале, посвященном Второй мировой, – там оказалось на удивление много информации по миллионам миллионов людей, от рядовых до генералов, от узников концлагерей до руководителей стран. Гораздо сложнее было с физическими данными: реакция, выносливость, меткость, сила. Все то, что в играх не задумываясь выставляется автоматически или же кропотливо расфасовывается в ручную – балл туда, балл сюда.

Тем не менее нашлись и такие программы, и когда через три месяца Паша показал результат своей работы матери, та неожиданно разрыдалась и убежала из комнаты. Она вернулась минут через десять, старательно делая вид, что ничего не произошло. Долго стояла перед экраном, прижав к себе сына, и, гладя его по волосам, шептала:

– Как похож, господи… Как похож.

Рассказал Пашка и о причине, что до сих пор удерживала его в воссозданной геймразработчиками реальности первой половины сороковых годов прошлого столетия. Неожиданно для самого себя, он решил… повторить дорогу своего прадеда. Зная, в какой части служил предок, Волков без труда узнал и остальное – в каких боях участвовал, по каким дорогам передвигался, какие высоты занимал и какие немецкие дивизии громил.

И неожиданно повторить этот путь оказалось невероятно сложно. Воспользовавшись опциями по созданию персонажа, Павел загрузил в Игру собранные им параметры и вошел в ее мир в теле собственного прадедушки. Он специально оставил исходные данные, сделав «виртуала» точно таким же, каким был его реальный прототип, – без сверхметкости, без завышенных силовых показателей, без развития всевозможных умений. Обычным человеком.

После этого Игра и стала запредельно сложной. Пашка погибал на самых простых этапах. Днями не мог пройти простейшие уровни. Заваливал самые легкие задания. И все же, с непонятно откуда взявшимся упрямством, он продолжал идти дорогой своего героического предка. Нет, прадедушка не получил высоких воинских званий, закончив войну простым лейтенантом. Не было у него и огромного количества наград – лишь медали да всего один орден. Но, играя своим новым персонажем, Пашка постепенно начал проникаться к прадеду странным чувством – смесью глубокого уважения и трепетного мальчишеского восхищения. Пришло понимание, что для каждого участника этого страшного театрального действа, под названием «Вторая мировая война», героизм был понятием повседневным, будничным. И от этого его восхищение только росло.

Не зная, как закончить, чтобы не скатится в глупую, пустую и ненужную патетику, Паша просто развел руками, дескать все.

– Все, – на всякий случай продублировал он голосом.

Аудитория молчала, завороженная его словами. Задумчивая Валентина Робертовна встрепенулась и тронула тачпад ноутбука, разворачивая нужный файл.

– Очень… очень хороший доклад, Волков. Подход, конечно, нестандартный, но, безусловно, творческий.

Тон, которым говорила Валентина Робертовна, мало чем изменился, но и этой малости было достаточно, чтобы Паша удивленно, исподлобья посмотрел на свою учительницу. Не за оценками он сюда вышел – нет. Просто за те месяцы, что он занимался реконструкцией личности своего прадеда, он внезапно для самого себя открыл, каким необычным человеком был этот, обычный, в сущности, солдат.

– Проделанная работа видна, – тут она скользнула взглядом по замершей стройной фигуре молодого прадедушки Волкова, – невооруженным глазом. Так что – пять. Твердая, заслуженная. Садись на место…

Аудитория возбужденно зашумела.

– Пять?! За Игру?! – возопил Болугоцкий. – Это нечестно! А если я завтра доклад по «Легендам Магического Меча» сделаю – мне тоже пятерку поставите!?

– Если эта игра имеет непосредственное отношение к периоду Великой Отечественной войны, – невозмутимо ответила учительница, – и если будет проделана работа, равносильная проделанной Волковым, – да, поставлю. Однако, учитывая, что в названии фигурируют слова «меч» и «магия», искренне сомневаюсь, что заданная тематика будет соблюдена. Разве что вы раскроете нам неизвестные страницы исследований «Аненэрбэ»…

Она улыбнулась собственной шутке, непонятой классом. Поклацав клавиатурой древнего ноутбука, учительница внесла оценку в журнал и, будто продолжая прерванное чтение, забормотала…

– Волков – пять. Следующий докладывает… Епифанцев! Епифанцев, как у нас обстоят дела с докладом?

Погрузившийся в собственные мысли, Пашка едва услышал, как за его спиной Дима Болугоцкий раздраженно прошипел своему соседу по парте:

– Шизик долбанутый… Давайте я сейчас своего прадедушку в «Диабло-форева» некромантом срисую! Больной какой-то – в мертвецов играется. «Война» вообще игрушка дерьмовая, ни о чем…

Едва, но все же услышал.

Ярости не было. Только вдруг заломило висок, будто от перенапряжения, да картинка перед глазами дернулась и тут же встала на место.

Спокойно поднявшись, Паша не спеша пересек расстояние в три стола, отделяющие его от Болугоцкого, и, подойдя вплотную, резко, без замаха ударил того кулаком в переносицу. Если бы не скамья, слитая дизайнерами в единое целое с партой, Димка бы упал на спину, так же его просто отбросило на спинку. Залитое хлынувшей из носа кровью и брызнувшими из глаз слезами лицо дернулось назад, но Пашкин кулак достал его без особого труда. Прежде чем Валентина Робертовна за шиворот оттащила его от скулящего Димы, Волков успел ударить еще трижды, с наслаждением наблюдая, как расплываются подбитые глаза Болугоцкого.

Не сопротивляясь, он покорно шел туда, куда его тащила неожиданно сильная рука учительницы. Голос Валентины Робертовны долетал до него, точно через какой-то плотный изоляционный материал и, кажется, запаздывал во времени.

– …к директору! Волков, это просто дикость какая-то! Ты же взрослый человек, ведь можно же любые разногласия решить словами! Неужели нужно было устраивать весь этот спектакль?

Пашка согласно кивал, однако в душе чувствовал небывалый подъем. Чувствовал, что поступил правильно.

Танк был похож на бронированного хищника с перебитой лапой. Он не мог гоняться за своими жертвами, однако все еще активно огрызался на пришедших его добить людей. Он и был хищником. Вернее – она. «Пантера» с разбитой гусеницей активно шевелила приплюснутой головой, выцеливая кого бы еще прихватить с собой на тот свет.

Раскатисто рявкнула носатая башня, и широкое жерло послало в полет начиненную смертью болванку. Взрыв взметнул в воздух мешанину из людей и железа, в которую превратилась ползущая в полукилометре «самоходка». Злобно залаял пулемет, и подкошенными снопами упали двое солдат, подобравшихся почти вплотную. Несмотря на повреждения, «пантера» оставалась опасной и смертоносной, как и ее звериная тезка. Не имея возможности отойти вместе с отступающими частями, экипаж танка решил прикрыть своих товарищей и теперь старался продать свою жизнь подороже. Выходило действительно дорого.

Пашку, за секунду до пулеметной очереди вжавшегося в землю лицом, пули миновали, и едва лишь закончился глухой кашель оружия, Волков подскочил и, пригнувшись, кинулся к врывшемуся в землю монстру. Благополучно добежав до «пантеры», он вновь упал на землю, недалеко от перебитой гусеницы, и перевел дух. Что делать дальше, он решительно не представлял, просто поставил себе задачу – прорваться к танку. И вот теперь, прорвавшись, не имел четкого плана действий. С «трехлинейкой» да парой противопехотных Ф-1, с танком не повоюешь.

Поколебавшись секунду, он решил действовать наудачу – уложить обе имеющиеся гранаты возле башни, в надежде, что взрыв заклинит двигающий механизм. Он перекинул винтовку за спину, достал гранату, одновременно резко выдергивая чеку. Но еще раньше он услышал, как со скрежетом распахивается башенный люк, и понял, что не успеет. Волков лишь поднял взгляд, чтобы увидеть лицо того, кто отнимет у него жизнь, – это впервые было так близко… так реально. Глядя в пепельно-серые глаза немецкого танкиста, он даже забыл, что все это – не по-настоящему, что смерть здесь лишь имитируется. Два зрачка слились в один, черный и глубокий, увенчанный стальной мушкой – пустая глазница Мрачного Жнеца, стилизованная под автоматное дуло. Спасти Пашку могло только чудо.

И чудо произошло… Вместо сопровождаемого пламенем треска раздался щелчок, на самой грани слышимости, который, однако же, Павел расслышал даже в грохоте боя. Черный глаз автомата вновь разделился на два, наполненных испугом и непониманием – немецкий танкист лихорадочно передергивал затвор заклинившего оружия. В то же мгновение Волков сделал то единственное, что еще мог сделать – швырнул гранату прямо в ошеломленного «фрица».

Растянувшееся резиной время дало Пашке возможность проследить всю траекторию движения. Он даже видел, как, выкручивая в воздухе пируэты, отлетела в сторону сдерживающая рычаг скоба. Два чуда за день было, пожалуй, даже слишком, и все же другого объяснения не было. Ребристая, похожая на ананас Ф-1 угодила танкисту прямо в чумазый, выглядывающий из-под сдвинутого на затылок шлема лоб. Тот крякнул, от неожиданности выкрикнул что-то на своем родном языке и повалился навзничь, высоко вскинув руки с зажатым в них автоматом. А крохотный снаряд, брошенный Волковым, отскочив от крепкого немецкого лба, упал прямо в распахнутый люк.

Даже зная, что он, в отличие от экипажа «пантеры», защищен от осколков броней, Волков все равно упал на перепаханную гусеницами землю. В ноздри ударил влажный запах перемолотой травы, уши улавливали панические крики на немецком, несущиеся из люка. Точно почувствовав внутри себя смертоносного паразита, «пантера» нервно крутанула башкой.

Внутри гулко бухнуло, и длинное тяжелое дуло остановилось, укоризненным пальцем зависнув прямо над распластавшимся бойцом. Откуда-то слева разнеслось ободренное «урр-рааа!», это соратники, напряженно следившие за Пашкиными действиями, ликовали его победе. У самого Пашки радости не было. Ему мучительно не хотелось вставать, чтобы не увидеть лежащую на горячей броне половину танкиста, ноги которого так и остались внутри машины. Не хотел снова почувствовать воображаемый запах смерти, идущий из все еще распахнутого люка. Поэтому он просто скомандовал: «Сохранение и выход». А выйдя – весь вымотанный, дополз до кровати и, только-только успев снять комбинезон, провалился в блаженное забытье. Невероятно, но усталость была такая, как будто он и впрямь только что полз к танку, участвовал в коротком, но ожесточенном бою. К счастью, ему ничего не снилось. Пашка был очень рад этому, потому что в последнее время ему снилась исключительно «Война», но сегодня ему больше хотелось мира. Мира и покоя.

Когда он проснулся, на улице уже было темно. «Проспал!» – мелькнуло в мозгу тревожно и тут же отпустило. Само собой всплыло, что от занятий его отстранили и своего класса ему не видать еще две недели. Хорошо, хоть до отчисления не дошло – мама бы очень сильно расстроилась.

Он рывком поднялся с кровати. Комната распахнулась перед ним, и, стоя почти в самом ее центре, Павел почувствовал, как по голой коже спины ползет неприятный холодок. На его любимом кресле, в его любимом костюме сидел он сам, и на мгновение Волков даже подумал, что умер и теперь наблюдает за своим телом со стороны.

Двойник шевельнулся, выронив из-под шлема длинную фиолетовую прядку. Облегчение было таким огромным и всеобъемлющим, что Павел чуть было не рухнул на пол. Пару раз глубоко вздохнув, он привел в норму бешено стучащее сердце. Подобрал с пола брюки, но передумал и оставил лежать там же. Чего Ева в нем не видела? Они уже год встречаются и с самого первого дня спят вместе.

Они познакомились на лайв-конференции фанатов Игры. Тогда, среди толп разновозрастных геймеров, одетых в гимнастерки, мундиры, кители, увешанных бутафорскими гранатами и пулеметными лентами, среди матросов и эсэсовцев, люфтваффе и НКВД, он увидел скромную девочку в костюме медсестры. Подошел, заговорил, познакомился – просто и естественно. Что может быть естественнее, чем два фаната, разговаривающие про объект своего обожания? Первые месяцы знакомства Пашка был почти что влюблен: ему казалось, что наконец-то он встретил человека, который видит в «Войне» нечто большее, чем игру. И даже большее, чем Игру.

Поначалу. А потом пришло понимание, что Евка – такая же, как и остальные. Она не стеснялась пользоваться читами и специальными программами, без труда меняла сторону, сегодня воюя за Советы, а завтра – за Великобританию. Могла даже сыграть в «Предателя», что Волков не любил особенно. Тем не менее он не расставался с ней. Привык. Да и, в конце концов, она понимала в Игре больше, чем остальные его знакомые.

Подойдя ближе к креслу, Паша прошелся по настройкам медиабраслета, входя в систему игровой консоли, и вывел перед собой тонкий, точно сотканный из воздуха экран. Ева и раньше могла без разрешения занять его костюм, но именно сегодня Паше это не понравилось особенно. Двумя касаниями выведя на экран картинку из шлема, Волков чертыхнулся – он сразу понял, что был прав.

На растянутом экране соткалось поле боя, по которому, навстречу накатывающемуся бронированному приливу немецких танков, волнорезом бежал его прадедушка. Ничего не понимая, но чувствуя, что все происходящее ему очень сильно не нравится, Паша легким пассом перевел положение наблюдающей камеры на вид сверху. В этот же самый момент танковая волна дала залп. Невероятно, но все – все! – они стреляли в одного-единственного человека!

Человек этот вдруг взвился в воздух, крутанул головокружительное сальто и с размаху опустился на броню ближайшей машины. Пятидесятисемитонное боевое чудовище застонало от удара и просело, на полном ходу воткнувшись дулом в землю. Скрежет сминаемой брони на время заглушил лязг металлических траков. Лишь после этого в том месте, где только что стоял невероятный боец, расцвело фантастическое облако из огня и дыма и перемешанного земляного крошева. А прадедушка Волков уже гигантским прыжком перебрался на другой танк, ухватил его за дуло и… Паша даже протер глаза, чтобы убедиться, не чудится ли ему? Усатый солдат в выцветшей гимнастерке только что оторвал башню тяжелому немецкому «тигру»!

Вновь, как тогда, в классе, заныло сердце, и дернулась картинка перед глазами. Сам не понимая причин, Пашка пришел в ужас от увиденного. Молниеносно кинувшись к консоли управления, он лихорадочно принялся набирать код принудительного выхода из игры. Пароль, как назло, не подходил. В свое время Паша переменил его, чтобы мать не лишала его удовольствия виртуальной жизни, и теперь сильно жалел об измененном стандартном «qwerty». Пальцы торопливо скользили по буквам виртуальной клавиатуры, а виртуальный прадедушка Волков тем временем в одиночку громил целую танковую армию!

Наконец медиа-браслет удовлетворенно подмигнул Паше добродушным зеленым глазом и резко отрубил Игру. Без сохранения. Сидящая в кресле Ева удивленно постучала по шлему и разочарованно протянула:

– Э-эээй!?

Стянув с глаз ставшие непроницаемо черными очки, девушка покрутила головой, разминая затекшие позвонки, и увидела своего друга.

– О! Привет, зайчонок! Ты уже проснулся? – обрадованно защебетала она. – Не хотела тебя будить, ты у меня такой сладенький, когда дрыхнешь! Такой задумчивый!

– Что ты сделала? – тихим и каким-то чужим голосом спросил Пашка, кивнув на шлем. Подружка сняла его и, аккуратно пристроив на кресле, теперь выбиралась из комбинезона, смешно подпрыгивая на одной ноге.

– Манчкина, конечно! Мог бы, между прочим, и поздороваться! – Ева обиженно надула губки.

Ответ прозвучал совершенно естественно, точно она лепила этого самого манчкина из пластилина. Видя, что Пашка, поджав губы, все еще смотрит на нее, девушка принялась объяснять:

– Это сейчас самая модная развлекуха в онлайне – село ты необразованное! Какой-то ботаник из Штатов написал программку, позволяющую все параметры на максимум выставлять. Уж не знаю, как он защиту обошел, но теперь полсетки играет по типу «ты один против всех». Такие бойни, мамочки дорогие! Мы вчера с Блэк Лайтом, помнишь такого – он обычно за эсэсовцев играет? Так мы вчера с ним в диверсантов играли – я в одиночку полк красноармейцев уничтожила, с одной лишь саперной лопаткой, между прочим!

Слушая ее беспечную болтовню – такую милую и одновременно такую чудовищную, Волкову вдруг захотелось рвануть ворот несуществующей футболки, которую он так и не надел после сна. Ему было тяжело дышать, в глазах темнело.

– …ты же в онлайн уже сто лет не выходил, вот и не в курсе.

Он хотел ответить, что в онлайн его не было всего лишь дней пять, но вместо этого губы, скривившись, выплюнули:

– Пошла вон отсюда!

– Панька, ты чего? – Ева озадаченно захлопала огромными красивыми глазами. – Пань, ты не выспался, что ли?

– Пошла вон! – заорал Волков, чувствуя, что еще немного, и он ударит эту красивую, но по-детски глупую, ничего не смыслящую девчонку.

– Да что с тобой!? – закричала Ева в ответ. – Что не так-то!?

Не отвечая, Павел беспокойно терзал настройки игры. Кажется, ничего непоправимого не было, и все же, все же… Проверить не помешает. Недоверчиво следя за его манипуляциями, девушка покачала головой и вдруг взорвалась фонтаном едкой, совсем не девичьей ругани.

– Псих ты ненормальный! – закончив материться, яростно прокричала Ева. – Из-за какой-то Игры! Из-за какой-то гребаной Игры!

Круто развернувшись, она порывисто выбежала из комнаты. Автоматическая дверь бесшумно отсекла ее от Пашиной комнаты, заодно отрезая и жалкие всхлипы, вперемежку с тихим:

– Урод! Мамочки мои, какой же урод! Ну и сука же ты, Волков!

– Это – не Игра! – зло крикнул ей вслед Павел, но закрывшаяся дверь вновь сделала помещение звукоизолированным, и даже при всем желании Ева не смогла бы его услышать.

Чувствуя себя разбитым и постаревшим, Паша подошел к креслу, схватил валяющийся на нем комбинезон и привычными движениями стал облачаться. Подключая сенсоры и закрепляя застежки, утягивая костюм по размерам и надевая на голову шлем, Волков торопился. Отчего-то ему казалось, что времени остается все меньше и меньше. Но какого времени, и меньше чего его остается, сформулировать он не мог.

– Это не игра… – беспокойными пальцами выводя перед глазами настройки, прошептал он уже спокойнее.

Однако перед тем, как войти в Игру, Волков, повинуясь какому-то внезапному импульсу, парой решительных движений удалил все сохраненные эпизоды, все развязки, которые когда-то, еще буквально вчера, так боялся потерять.

Он шагнул в мир Игры чистым, как белый лист, как новорожденный младенец. Он и был заново родившимся – что-то осознавшим, постигшим. Это понимание было чувством новым и удивительно захватывающим. Стоя на окраине сожженной дотла безымянной деревеньки, два Павла Волкова – правнук и прадед – готовились взять первую в своей новой жизни высоту.

Всего в паре сотен метров от него два взвода советских солдат, численностью едва переваливающие за пятьдесят человек, пытались выбить из укреплений два десятка немцев, мешающих продвижению колонны. Попеременно огрызались два ДОТа, будто сварливые кумушки, переругивающиеся через забор. Изредка, длинно, по-хулигански свистел восьмидесятидвухмиллиметровый миномет, посылающий в сторону окопавшихся очередную начиненную осколками шестиперую мину. С обеих сторон тявкали винтовки и редкие автоматные очереди. Из небольшой березовой рощи вяло отхаркивала пули пятерка надежных Шпагинских ППШ.

Все это Пашка уже видел, когда впервые вошел в Игру, имея лицо и тело своего прадедушки. Все было точно так же. И в то же время – совершенно иначе. Неуверенной походкой лунатика шагая к месту сражения, Волков завороженно рассматривал свои руки, ощущая, действительно ощущая, что их гладит теплый летний ветер. Пораженный, он остановился и всеми легкими втянул в себя пахнущий гарью и порохом воздух.

Пахнущий. Его ноздри действительно уловили запах.

Он не знал, в какой момент все переменилось. Успел лишь почувствовать сильную боль в сердце и понял, что это не комбинезон, имитирующий смерть. В ушах зашумело, в который раз дернулась исказившаяся картинка и вновь встала на место – удивительно плавная и резкая. Непривычно живая.

И Волков шагнул под пули: не особо таясь, но и не бравируя своей неуязвимостью, зная, что они не могут причинить ему вреда. Ведь ему предстоит пройти огонь и воду, ранения и контузии, Будапешт и Берлин. Ему предстоит отстраивать разрушенную страну, возводя на ее руинах прекрасный новый мир, в котором через век с небольшим родится хороший мальчишка, которого назовут его именем. Мальчишка, чье присутствие он сейчас чувствовал в своей голове, в своем сердце.

Волков рассеянно улыбнулся, недоверчиво хмыкнув в аккуратно подстриженные усы, в которых, несмотря на молодость, уже начала пробиваться ранняя седина. Помотав головой, Павел очистил голову от посторонних мыслей – будет еще время об этом подумать, – поудобнее перехватил «лимонку» и быстро, где короткими перебежками, где ползком, а где и перекатами, двинулся к ближайшему ДОТу, подавляющего огнем все попытки атаки красноармейцев. Волков твердо знал, что сегодня они возьмут эту высоту. Через десять-пятнадцать минут он удачно забросит гранату прямо в бойницу немецкого укрепления. А еще через полчаса его сослуживцы окончательно сомнут сопротивление фашистов и выбьют их с огневой позиции.

Надо только подобраться поближе.

Ребристый корпус гранаты приятно оттягивал ладонь. Перебегая от укрытия к укрытию, используя даже самые маленькие кочки, Павел не торопился и действовал очень осмотрительно. Сохраниться можно лишь в Игре – благодаря мальчишке из будущего он понял это предельно ясно. Чтобы сохраниться в Жизни, ему требовалось сохранить эту самую Жизнь. Память потомков – штука недолговечная. Это он тоже запомнил. Именно поэтому Волков осторожничал, желая дойти до самого конца. Чтобы еще не родившийся мальчишка мог вернуться в будущее и рассказать о том, что видел, что понял.

Чтобы они…

– Мы, – поправился Пашка, – чтобы мы…

Чтобы мы наконец-то запомнили. Чтобы Жили, а не играли в жизнь.

Вжавшись в измученную землю, Волков резво пополз к укреплениям. Через минуту гулко грохнуло, и один из говорливых ДОТов потрясенно замолчал. И тут же, точно по неслышимой команде, со всех сторон поля боя донеслось победоносное, ликующее:

– Ураааааааа!

Юлиана Лебединская

Сны о мире и войне

2010 год. Игорь

Танки…три, четыре, пять… Патронов почти не осталось. О гранатах можно только мечтать. Зато ненависти хватит на всех, жаль только от нее враги не дохнут. Ничего-о. Выстоим! Чужой землицы нам не надо, своей ни пяди не дадим. Наш ДОТ выстоит, должен выстоять, просто обязан! Крепкая коробочка, хорошая коробочка…

Чертовы жестянки с крестами все долбят и долбят. Жарко, как в аду, кажется, бетонные стены вот-вот расплавятся. Попить бы.

Танк. Один. Но и одного много, заряды к ПТР тоже закончились.

Затвор клацает, и становится непривычно тихо и одиноко. Двое нас оставалось: «максимка» да я. А теперь вот совсем осиротел.

И мышастые поднялись, осмелели с-суки. До чего же мерзкий цвет у формы, ну да им в самый раз. Крысы!

Сейчас бы гранату. Единственную. Прощальный привет. Чтобы еще хоть пару гадов с собой прихватить.

Вспышка света. Неужели от света может быть так больно? А в ушах непрерывный гул, звон, и металлические крылья – клац-бряк, бряк-клац. Почему так плохо видно? Голова, до чего болит голова!

Граната… Голова…. Моя голова была гранатой и поэтому взорвалась… вокруг фрицы… живые… Нена…

Игорь очнулся, тяжело дыша. Дико болела голова, перед глазами носились черные кляксы. Этот сон преследует его не первый месяц. Хотя нет. Раньше снился только танк, без всяких взрывов… Но даже этого хватало, чтобы проснуться среди ночи от собственных хрипов в своей же постели. Стоп! Сейчас не ночь, и он не в постели! Он, черт, он же в ДОТе! Валяется в луже. Ай! Что за… Игорь попробовал вскочить, споткнулся о бревно, притащенное уже явно после войны, упал снова, мерзко хлюпнула вода, что-то больно впилось в ладонь. Сам не зная зачем, мужчина решил посмотреть, что именно. Стоя на четвереньках, принялся шарить руками по затопленному водой полу ДОТа. Наконец нащупал обломок старой металлической расчески, покрутил в руках и, все еще спотыкаясь, побрел к выходу.

Чертова экскурсия уже ушла, наверно. Сколько я здесь провалялся? Интересно, хоть связь мобильная работает? Должна работать… Рядом дачи нуворишские, как-никак… А может, не ушли еще?

– Эй! – до выхода всего два шага, а кажется – вечность. – Э-э-эй!!!

Солнечный свет бьет в глаза, ослепляя.

– Чего кричишь? – экскурсовод поднялся навстречу. – Все, насмотрелся? Мы уже собирались экспедицию за тобой посылать. Ты как, – взгляд скользнул по промокшей одежде, – в порядке?

– Ерунда. Спотыкнулся… – Игорь слегка помялся. – А… Это… Меня долго не было?

– Да не волнуйся, все в порядке! Двигаемся дальше! – и отвернулся, делая знак группе собираться.

Игорь задумчиво посмотрел на огневую точку. Перевел взгляд на кусок расчески с тремя осиротевшими зубьями. Немного подумав, кинул его обратно в ДОТ и пошел за группой.

– Су-уки!

– Прощай, Ледяной…

Вспышка света. И невидимый дятел долбит-долбит голову.

– Русиш швайн!

Черт! Игорь сел в кровати. Он отправился на экскурсию по укрепрайону Киева, чтобы избавиться от кошмаров, а в итоге оные только усилились.

– Дззззз! – это уже не кошмар. В дверь звонят. Ан нет! Таки кошмар. Наяву. Мужчина с усталым раздражением посмотрел на стоящую на пороге Алису. Вот ведь привязалась. Стерва!

– У тебя все в порядке? – Ее взгляд обеспокоенно скользнул по его лицу.

– Абсолютно!

– Ты кричал, – Алиса попыталась заглянуть в квартиру. – Мне через стенку слышно…

– У меня был множественный оргазм! – он захлопнул дверь.

ДЗЗЗЗЗЗ!

Вот пакость, не отвяжется!

– Что еще?! Ой… Привет, Ромка. Извини, я… это… проходи.

– И при оргазме ТАК не кричат! Отмороженный! – выглянула из соседней квартиры темноволосая девушка и захлопнула дверь.

– Стерва! – пробурчал Игорь, запирая замок.

– Поклонницы досаждают? – хмыкнул Ромка.

– Да ерунда, забудь. У нее семь пятниц на неделе. То человек как человек, то вожжа под хвост попадет – хоть квартиру меняй. Сперва хихикала ходила, потом флиртовать начала. А недавно совсем свихнулась. Пришла мне в любви объясняться, прикинь?! Пигалица, когда я в универ поступал – она аккурат в первый класс пошла. Теперь вот шефство надо мной взяла. Опекает, чтоб ее. Веришь, ни одну девушку не могу привести. Всех распугала.

– Ладно, со своим гаремом сам разбирайся. Колись, какого… ты меня в такую рань сорвал?

– Да какой гарем?.. Ай, ладно! Слушай, ты ведь давно нашим укрепрайоном интересуешься? Расскажи мне про него.

– Здрасьте вам! Ты же только что с экскурсии вернулся!

– Да… вернулся. Но все равно порассказывай.

– Значит, это и есть твое срочное дело? А Интернет для чего?

– Слушай, можешь просто рассказать и все! Тебя обычно хлебом не корми, только дай про ДОТы поговорить!

– Ага, только ты раньше ими не особо интересовался. Ну ладно, строительство укрепрайона началось в 1929 году…

– Это я и без тебя уже знаю! Мне интересно. Ты вот часто там бываешь, скажи, не было ли случаев… ну… необычных каких-то…

– Гм, – Рома пожал плечами. – Пару раз на ночевку бомжей натыкался.

– Тоже мне невидаль! Я имею в виду, совсем необычных. Может, умер кто…

– Ну ты даешь! Там вообще-то куча народу погибла во время войны! Что тебе надо, скажи прямо?

– Я… точно не знаю.

– Приехали!

Игорь замялся. Рассказать Ромке? А что, собственно, рассказать? Про дурные сны? С кем не бывает. Про обломок старой, но не факт, что военных лет, расчески? Мало ли барахла в лесах валяется. Да и выбросил он ту расческу… Про неведомого Ледяного, вклинившегося в сны после экскурсии? Гм, а это уже хоть что-то.

– А не было ли среди погибших кого-нибудь с фамилией Ледяной?

Роман пожал плечами:

– Ты хочешь, чтобы я так наизусть все фамилии и выучил? Может, и был. А что случилось-то?

– Да как тебе сказать. Я уже неизвестно сколько времени выспаться нормально не могу…

– Ну, батенька! Тут я тебе не советчик. Ты же каждый вечер где-то отрываешься. Взял бы для разнообразия и посвятил вечер, – он вздохнул, – себе, любимому. Так чтобы и лечь пораньше, и в постели чтобы один спал…

– Слушай, если бы я тебя не знал – решил бы, что издеваешься! Какие бабы?! Какие пьянки?! Мне уже полгода жуть всякая снится! Что я в твоем укрепрайоне – в котором до вчерашнего дня ни разу не был – от фрицев отбиваюсь. До того дошло, что, проснувшись, не могу понять, где очутился. И первая мысль, когда не могу нащупать карабин: «Все! Пропал! За утерю личного оружия в дисбат сошлют, а то и расстреляют!»

Он помолчал и добавил уже более спокойно:

– Я за всю жизнь пива столько не выпил, сколько – таблеток успокоительных за это время. Спать ложиться боюсь! До четырех утра слоняюсь по квартире, лишь бы в этот кошмар не возвращаться! А ты – бабы, пьянки!

Роман уселся на неубранную постель, миролюбиво поднял руки.

– Хорошо-хорошо. Не ори. Конкретно от меня чего надо?

Игорь закурил сигарету, оперся спиной о дверной косяк. Помолчал немного, сомневаясь: «Стоит ли продолжать?» Вздохнул:

– Понимаешь, там, во сне, я знаю, что моя фамилия Ледяной, ДОТ окружен, из гарнизона осталось нас осталось то ли двое, то ли я вообще один, и буквально перед твоим приходом… патронов нет, огонь. Последнее что помню – вспышка, кошмарно болит голова, и немцы кругом. Ну? Что ты так смотришь?

– Если честно, бредовенько звучит как-то… – Роман озадаченно потер переносицу и подозрительно посмотрел на Игоря. – Ты точно меня не разыгрываешь? Нет? А «колес» там или траву не курил? Стоп! Ты же игрушки сочиняешь, может, досочинялся?

– Иди ты! В игрушках моих отродясь танков не водилось. И потом – я еще могу отличить танк компьютерный от настоящего. Я правда в шоке. И в ДОТ этот специально поехал, чтобы разобраться, что за ерунда со мной происходит. И местность сразу узнал. Все выглядит один в один. Время, конечно, многое изменило, но участок, который мы защищали, узнал сразу.

– М-да, интересно девки пляшут, – Игорь с тоской подумал, что друг совсем уж откровенно косится на дверь. – Хорошо, я постараюсь что-то найти… В ближайшие два-три дня отзвонюсь.

– Послушай, если ты считаешь это бредом…

– Нет, почему же. Мне теперь и самому интересно. Никогда не смотрел на укрепрайон с такой, хм, неожиданной стороны. Покопаюсь, может, и правда, были еще случаи помешательства. Тьфу! Я хотел сказать…

Игорь безразлично махнул рукой.

– Только никому не рассказывай, ладно? Мне и самому порой кажется, что с ума схожу. А окружающие, – он тряхнул головой, не к месту вспомнилась Алиса, – так вообще пальцем тыкать начнут…

– Не вопрос. Главное, чтобы сам не разболтал. А я – могила. Все, бывай.

Провожая друга, Игорь вышел в подъезд. В соседнюю дверь настойчиво звонил молодой взъерошенный парень.

– Извините, – он посмотрел на мужчин, – а не знаете, она…

– Уехала! В Одессу! На месяц!

– Понятно… – парень неуверенно побрел вниз.

– Значит, всех твоих девушек распугала? – фыркнул Ромка. – Ладно, иди, отсыпайся!

Игорь закрыл дверь и, почесывая затылок, побрел в ванную. Включив душ, грустно посмотрел на свое отражение:

– Главное, в воде не заснуть. А то приснюсь себе водолазом…

Алиса

Алиса стояла под еле теплым душем. Кажется, кто-то в дверь звонил – плевать! Это либо сосед нелюдимый, либо малолетка, с которым в ночном клубе познакомилась (на свою голову!), либо еще кто-то, кого она не хочет сейчас видеть. Девушка прикрутила воду. Жарко. Постоянно жарко, хочется телепортироваться в ледниковый период и не вылезать из него никогда. А ведь уже неделя, как стоит прохладная погода…

Алиса, завернувшись в полотенце, вышла из ванной. Открыла окно на кухне. Покосилась на стоящее в холодильнике пиво. Нет-нет! Не пить! Прошлый раз напилась и полезла зачем-то отмороженному в любви признаваться… Чем только думала? Разве можно любить отмороженных?

Но все-таки, как же жарко. Даже не жарко – душно. И… горелым воняет, что ли? Девушка принюхалась. И как была завернутая в полотенце, так и выбежала в подъезд. Не хочется, конечно, снова к тормозу соваться, но…

– Эй, у тебя ничего не горит?

– Дура ненормальная! – Игорь так резко захлопнул дверь, что Алиса едва успела отскочить.

– Псих! – крикнула она равнодушному дверному «глазку». И вернулась домой. Недоуменно окинула взглядом полураздетую себя. Снова принюхалась. Выглянула на балкон. Ч-черт! То ли сигарету не потушила, то ли спичку… В общем, пепельница превратилась в маленький костер. Черт, черт, черт! Девушка выплеснула на пламя стоящий тут же кофе. Огонь погас. Духота осталась.

1941, начало сентября. Ледяной

Жарко. Жарко, как в аду. Горячим выдался август, а сентябрь, похоже, еще горячей. Кто бы мог подумать, что так долго продержимся? На линии укрепрайона почти никого не осталось. Сколько наших погибло? Одно радует – гадов немецких тоже немало с собой забрали. А кто-то отступил или вовсе сдался врагу – бог им судья. Жаль только, что у меня даже гранаты нет для прощального привета. Суки, суки, суки!

Не выжить.

А мамка письма пишет. Наверняка пишет, только не доходят они уже до этого ада.

«Сыночек! Служи верно, защищай нашу отчизну, слушайся начальников…» Эх, мама! Дай мне того «начальника», который сейчас в этом тупике отдаст спасительный приказ, расскажет, что делать! Как выжить? Нет, не выжить. Как продержаться еще немного. Просто продержаться. Сделать хоть что-то… Чтобы эти твари запомнили меня. Нас. Навсегда запомнили, гады, тех, на чью землю сунулись. Мрази!

«…и мать не забывай…»

Мамка, мамка, не так давно мы стояли под цветущей в нашем саду вишней, я сорвал белоснежную ветку, а ты ругалась. Я пожимал плечами, а ты обвиняла в бездушии. В отпуск приехал к тебе. В апреле. Целый месяц дали. А не успел вернуться в столицу, в свою часть, как – «Киев бомбили, нам объявили…». А ты, прощаясь, все твердила: «Только бы война не началась. Только бы». Следующая вишня зацветет без меня.

Жрать-то как охота. И пить. Молчу о возможности нормально выспаться.

«…не пускать врагов клятых на землю родную…»

А-а, танки, танки, перебрались-таки через Ирпень. Осмелели, сучары. Лизонька, тебя тоже не увижу. Так, дурак, и не скажу о главном. Так и останусь для тебя «Ледяным». Не только для тебя, впрочем, но на остальных мне плевать. Кроме матери разве что. Но она-то знает…

– Притихли, гады! – Женька сплевывает. Черная каска, запекшаяся кровь на рукаве гимнастерки, измазанное пороховой гарью перекошенное лицо и безумные глаза. Хорошо, себя со стороны не видно…

– С чего бы им притихать?

– Не знаю, лейтенант. Может, помощь подоспела?

– Вряд ли, – слышу со стороны свой голос – нереально спокойный для нашей ситуации. Жаль, внутри такого спокойствия нет. – Окружены мы, не прорвутся. Да и спасать тут уже не кого…

– Как некого? А мы? Мы же этих гадов… Придет подмога, придет!

– Вряд ли.

– Ледяной, ты что ж – помирать?

– Все помрем. А знаешь, мне сны снятся, – брякаю абсолютно невпопад.

– Кому они не снятся? Я уже понимать перестал, когда во сне отстреливаюсь, когда наяву.

– Нет, мне другие снятся. Вроде прошло уже лет пятьдесят. В мире все по-другому. Войны нет. Кругом трава зеленая. И все как-то… странно. И нас нет. Совсем нет. Совершенно, понимаешь?

– Тю, лейтенант! Да нас уже завтра может не стать. Или сегодня.

– Ничего ты не понял… Патроны остались?

– Если бы. Кричат что-то, суки. На немецком.

– А? – прислушиваюсь. – Сдаться предлагают. Хрен им садовый!

– А танки-то наши. На трофейной технике катаются, гады.

Высунувшийся из трофейного танка фриц в черном кителе и с крестом на груди прокрякал еще что-то, после чего спрятался. Еще пару секунд было тихо.

Огонь. Воздух превращается в алое зарево. Огнеметами решили добить, значит. Что ж, смотрите, как погибает русский солдат!

– Прощай, Ледяной! – Женьку трясет. Меня тоже. Наверное. – Вот нас и не стало. Отче наш, ежи еси… Ох, почему же я молиться не научился?

– Отставить скулеж, рядовой! Мы встретим их. Встр-р-ретим.

– Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Сам не знаю, с каких чертей начинаю петь. Больше нет страха, нет ненависти, нет усталости, и меня нет, есть только эта песня. И я пою сначала тихо, потом все громче и громче. Рядовой Евгений Петрушин, изможденный перепуганный восемнадцатилетний мальчишка, смотрит на меня, как на последнего полудурка, смотрит и старается не расплакаться, а затем начинает подпевать.

– …мы в битву идем,

Навстречу грозящей нам смерти,

За Родину…

Это не мы, двое, поем. Это все МЫ! Кто погиб на юго-западном фронте, кто еще погибнет и кто выживет. Кто будет помнить и даже – кто забудет.

– И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду.

Огонь. Врывается в глазницы амбразур, лижет каменные стены. Прощай, моя маленькая каменная крепость. Славно ты нам послужила, но от огня не спасешь даже ты. Отстреливаться нечем, еще можно спастись – выбежать, сдаться на милость врагу, вот только не для того мы здесь. Хоть бы ж гранату одну. Один патрон. Рядовой Женька, прощай. Горю, я горю. Аааааааааааа, мать вашу, фрицы клятые, гореть вам так и гореть, бляяяяяя…

– Прощай, Ледяной!

– Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы Русского флага…

2010 год. Марина Михайловна

– Ты в этом собираешься на улицу идти?

– Да, именно в этом, – рассеянно пробормотала Алиса, оглядывая себя в зеркало. Короткие шортики, такой же топик, волна черных волос – что эти бабушки понимают?

– Бесстыдница! – бабушка и не думала униматься. – Про тебя люди болтают!

– Плевала я на людей и плевать буду! – фыркнула девушка.

– Совести нет. Что ты за человек такой? От соседей за тебя стыдно!

– Мама, оставь девочку в покое!

– И ты такая же, – старушка смерила взглядом красивую синеглазую женщину, свою дочь. – И вырастила на свою голову.

– Мама, пожалуйста! Иди сериал посмотри – начинается уже. Алиса, а ты зайди на кухню, поговорить хочу.

– Меня же ждууут!

– Алиса!

– Э-эх! – девушка нехотя поплелась на кухню.

– Алиса, – Марина Михайловна, директор небольшой радиокомпании и мать-одиночка, посмотрела на дочь. – Во-первых, не груби бабушке. Да, знаю, – она пресекла готовящийся поток обвинений, – она и меня с трудом понимает, не говоря уже о тебе. Но она старый человек, войну пережила. Она из другого поколения.

– С другой планеты!

– А во-вторых, – вздохнула Марина, – люди действительно о тебе говорят.

Алиса скривилась.

– Не об одежде, разумеется. И меня, в отличие от бабушки, не волнуют их разговоры, меня волнуешь ты. Что у тебя с Игорем Верником?

– С Отмороженным?! Господи, ничего, конечно!

– Говорят, ты постоянно напрашиваешься к нему в гости.

«Это кто ж такой наблюдательный, интересно? Не сам же отморозок маме наябедничал», – подумала Алиса, но вслух не сказала ничего.

– И… я сама вижу, как ты на него смотришь. Я понимаю, ты уже взрослая и тебе нравятся парни. Но Игорь. Он не от мира сего. Нигде не работает, непонятно, чем занимается. Днем его не видно, ночами свет жжет.

– Компьютерные игры разрабатывает, – пробурчала дочь непокорная.

– Это он тебе сказал? Впрочем, неважно. Пусть будут игры. Если бы я видела, что Игорь к тебе тоже неравнодушен, я бы не стала вам мешать. Но он тебя явно сторонится. Он, в принципе, какой-то нелюдимый. Ты, вообще, часто его видела с женщинами? Шалавы, которых он периодически притаскивает под утро, не в счет.

– Ты-то откуда про них знаешь?

Марина отвела глаза, закурила тонкую ментоловую сигаретку и нехотя ответила:

– Бабушка видела. В окно.

– Он уже давно никого не притаскивает. Скажи бабушке – устаревшая информация.

Женщина вздохнула.

– Даже не буду спрашивать, откуда это знаешь ты.

– Через стенку слышно!

– Неважно! Я не хочу, чтобы моя дочь влюбилась в человека, который вытрет о нее ноги и сам того не заметит!

– Да не люблю я его! Я… Я просто боюсь.

Марина Михайловна кашлянула, подавившись сигареткой.

– Кого?! Он, что, тебя обидел?!

– Нет. Он и не разговаривает со мной почти. Просто я вижу его, и мне становится страшно. Мне постоянно снится… Ай, бред.

– Что снится?

– Игорь. Весь в крови. Кажется, он умирает. А я там во сне точно знаю, что способна ему помочь. Но не понимаю, как. Я наклоняюсь над ним, он говорит что-то, я уверена, что его слова очень важны, но не могу их расслышать. А потом мне становится очень-очень страшно. И это ощущение возвращается каждый раз, когда я его вижу. Днем, в смысле. И не смотри на меня как на сумасшедшую!

Марина помолчала. Запустила пальцы в волосы, взлохматив аккуратную укладку.

– Послушай, это просто сон. Нам всем снятся кошмары. Иногда они что-то значат… Возможно, твое подсознание хочет сказать, что с этим человеком не стоит связываться.

– Оно хочет сказать, что человеку нужна помощь! – упрямо повторила Алиса.

– Девочка моя, пойми одну вещь – мужчины очень ревностно относятся к личной территории. И, в отличие от женщин, принимают только ту помощь, о которой попросят сами. В противном случае будут считать спасителя врагом. Игорь просил тебя о чем-либо?

– Нет.

– Тогда давай договоримся – если не хочешь нажить врага на лестничной площадке, оставь соседа в покое! До тех пор, пока он сам к тебе не обратится… хотя бы за разговором. Твое сегодняшнее поведение унижает вас обоих! Тебя это устраивает?

– Нет.

– В таком случае мы договорились. Иди, тебя друзья ждут.

Дверь за дочерью захлопнулась. В спальне мерно гудел телевизор – очередная Хуанита рыдала над несчастной любовью. Марина Михайловна устало потянулась за новой сигаретой. Кошмары снятся всем. Иногда они что-то значат, иногда ничего. Сейчас, когда Алиса ушла, можно подумать, не притворяясь невозмутимой глыбой. Возможно, тут и думать не о чем, но совсем отмахиваться от слов дочери не стоит. Марина Михайловна тоже видит сны…

Роман

– Привет, Алиса! – Ромка и сам не понял, зачем окликнул соседку приятеля. Может, чтобы лучше разглядеть девушку. А точнее – полюбоваться. Длинноногая, синеглазая и при этом темноволосая. Юная, наконец! И чего этот Игорь кочевряжится? Стоп, стоп, дружок, не о том думаешь.

Юное длинноногое создание свело брови:

– Я вас знаю?

– Я – Рома, – он протянул руку. – Друг Игоря.

– Ясно, – она нерешительно пожала ладонь. Какие холодные пальцы. А ведь сегодня жарко! – Ну, я пошла.

– А-а… Игорь дома, не знаешь?

– Понятия не имею, – Алиса нахмурилась и постаралась его обойти.

Роман посторонился, пропуская. Посмотрел девушке вслед. Почему-то хотелось, чтобы она задержалась еще хоть на минутку. Чувствовалось в ней что-то… родное. Бывает же: встретишь человека, перекинешься с ним парой фраз, а ощущение такое, будто сто лет знаком.

– Алиса! Подожди минутку. Ты когда-нибудь была в укрепрайоне?

– В общем, вот что мне удалось выяснить, – оказавшись в квартире друга, Рома решил сразу перейти к делу. – Твоя огневая точка продержалась до начала сентября, сражалась до последнего патрона. Немцы смогли ее блокировать лишь тогда, когда гарнизону уже нечем было отстреливаться. ДОТ расстреляли из огнеметных танков, по некоторым данным – из трофейных советских Т-26, предназначенных именно для подавления огневых точек. Изначально гарнизон состоял из пяти человек, сколько дожило до… последнего дня, неизвестно.

– Двое, – бесцветным голосом сказал Игорь. – И перед смертью пели «Песнь Варяга».

– Ну, этого никто не может знать. Очевидцев, знаешь ли, не осталось… Зато известно имя лейтенанта гарнизона – Алексей Витальевич Суховеев. 1910 года рождения. Родился в Харькове, 22 апреля.

– И это все?

– Все?! – Ромка аж подпрыгнул. – Да ты знаешь, сколько материала я перерыл за эту неделю? Информации по укрепрайону – кот наплакал! А по северному участку – вообще практически нет. Судьба большинства ДОТов так и осталась покрытая тайной. Повезло, что об этой твоей точке хоть что-то нашлось.

– Прости. Спасибо большое. А этот Алексей, как там его? Лейтенант. Ледяной из моих снов тоже был лейтенантом. Видимо, это он и есть.

– Очень мило. Тогда думай, что у него с тобой может быть общего? Ты ведь не служил даже. В Харькове родственники есть? Нет. Тогда, – он замялся, боясь обидеть приятеля, – остается прозвище – Ледяной…

Игорь горько усмехнулся:

– Меня чаще называют Отмороженным. Расскажи еще о ДОТах. Что угодно. Может, меня осенит.

Рома подумал и сказал о наболевшем:

– А знаешь, многие ДОТы давно в мусоросвалку превратились. А некоторые – просто песком засыпают. По самую крышу.

– Да, говорили на экскурсии, – буркнул Игорь. – Жаль, что никто не додумался засыпать ДОТ Ледяного. Может, не было б этих кошмаров.

– Может, еще и додумаются. Они тонны песка привозят. Дешевле, мол, чем поддерживать укрепрайон в нормальном состоянии. Дешевле им! А ведь это – не просто коробки каменные. За каждым из них стоят человеческие жизни, погибшие солдаты…

– Угу, – мрачно протянул Игорь. – И один из этих погибших намертво поселился в моей голове.

Рома не к месту подумал, что друга не зря называют «Отмороженным». А еще подумал, что Алиса – и та сильнее заинтересовалась судьбою КиУР, чем якобы страдающий от него Игорь. Поговорил с ней десять минут, у девчонки аж глаза загорелись. Обещала присоединиться к следующей экскурсии.

– Ну, как, осеняет тебя? – спросил он вслух и демонстративно посмотрел на часы.

– Нет. Песка в моих снах точно не было. А может, вообще ничего не было? После нашей с тобой последней встречи мне ничего и не снилось. Может, у меня это… сны по Фрейду? Что там танковая пушка символизирует?

– Жениться тебе надо, батенька! – зло бросил Роман, все сильнее утверждаясь в мысли, что его попросту разыграли. – И, кстати, о женах, меня моя ждет, так что… – он поднялся, отдал честь и пошел к двери.

– Нет, нет, подожди. А этот твой Суховеев, о нем хоть что-то известно, кроме… Да стой ты. Чего ты взвился вдруг?

– До свиданья!

1941, последние дни августа. Ледяной

Войска полевого заполнения отступают.

То ли отступают, то ли бегут, поди разбери. Говорят, приказ был. Плевать мне на приказ. Я здесь до конца. Я и Женька, рядовой Евгений Петрушин, – все, что осталось от нашего гарнизона. Один боец тяжело ранен и оттащен в полевой госпиталь в Гуте Межигорской, двое – под танки кинулись с гранатами. Вопреки приказу. Мальчишки. Увидели, что двум немецким жестянкам удалось Ирпень форсировать, и бросились наперерез. Герои. Ничего, выстоим. Рука сама гладит шершавую бетонную стену. Хорошая коробочка. Маленькая, но верная наша крепость. Выстоим. Патронов мало, запасов еды почти не осталось, на прикрытие полевого заполнения рассчитывать уже не приходится, но злости хватит на всю немецкую армию.

– Что, Ледяной, покажем им? – рядовой Петрушин. Храбрится. Хотя нет, и правда отважный. Вон, ранение в руку схлопотал, а в госпиталь не пошел. Мол, там люди с оторванными руками-ногами лежат, а я с царапиной попрусь! Хороший солдат! Я его еще в Харькове знал, он и до службы, до войны бойцом был, все местное хулиганье его боялось. И, пожалуй, единственный в армии, кто может обращаться ко мне не по званию, а по призванию – Ледяной.

Говорят, у человека незадолго до смерти вся жизнь перед глазами проходит. Вот и думай, с чего в последние дни то школьные годы в памяти всплывут, то отец не к месту вспомнится. Отец… Приехал ты как-то в гости, даже не в гости, так – алименты занести. Я, малой, пацан десятилетний, выбежал и давай плакать: «Папа, папа!» А ты скривился: «Размазня растет, а не мужик». С тех пор я перестал плакать. И улыбаться почти разучился. И с годами все чаще слышал в спину, а то и в глаза: Ледяной.

– Пить будешь, лейтенант? – Женька протянул мне флягу.

– Отставить. Воду экономить надо.

Вообще-то, рядом Ирпень, но, во-первых, к нему еще проберись под обстрелом, во-вторых, дисциплина – превыше всего.

– Ты бы лучше рану промыл.

– Прорвемся, спиртом промою, – отмахнулся рядовой. – А не прорвемся – смысл в том промывании?

Кажется, после подобных фраз люди улыбаются. Вот только не смешно почему-то. Тем более что новая порция танков уже подползает к Ирпеню. После полученного позавчера отпора немцы стали осторожней. Но наглости и напора не убавилось. М-да, застряли мы. Гитлер рассчитывал на молниеносный захват Киева. Наши солдаты, узнав об июньской бомбежке, смеялись в уверенности, что выбьем немцев на раз-два, завершив войну в первый же месяц. Ошиблись все.

Танки, стреляя на ходу, упорно ползли к реке. Три, четыре, пять… Сколько ж вас? Словно почуяли, что огневые точки остались без поддержки полевых бойцов. Не сговариваясь, бросаемся с Евгением к пулеметам. В кои-то веки меня порадовало отсутствие герметизации на амбразурах. Можно стрелять вдвоем, одновременно.

Да уж, август выдался на славу. Весь июль войска укрепрайона Киева прочно держали оборону, а с первого числа – как прорвало. Помню первый бой на северном участке, доверенном 161-му – нашему! – пулеметному батальону. Пехота фрицев материализуется на противоположном берегу Ирпеня, марширует, как на параде. Затем расступается, на ходу разделяясь на взводы и отделения, пропуская вперед колонну танков. Красиво шли. Вот только «психологическая атака» не сработала. Не французики мы какие-нибудь, которых напугать легко. Мы и сами ужас наводить умеем, если понадобится. Встретили их слаженным огнем пулеметов и артиллерии, ДОТов и полевой армии, заставили сбиться с картинного ритма, рассредоточиться, сбавить темпы. Четыре дня назад встретили, а кажется – в прошлой жизни.

– Ледяной! Ледяной, очнись! Хватит. Патроны экономь, отступил немец! – И правда, попытка форсировать Ирпень снова закончилась для фрицев неудачей. Отползают, а я и не заметил. Отбили речушку. В который раз. И в этот момент я вдруг поверил, что мы выберемся. И я еще вернусь к матери. И к Лизе. Девочка моя. Единственная, кто разглядел за ледяной маской человека, все еще способного смеяться, а иногда даже плакать. Познакомились на годовщине свадьбы друга, в первый же день моего последнего отпуска. Последнего… – какое нехорошее слово. В первый же день моего крайнего отпуска. Вот, так лучше! Она заразительно смеялась весь вечер, а потом выяснилось, что нам домой по пути. Я отстранялся от нее, как и от всех людей, а она… она танцевала под луной и гонялась за ночными бабочками, словно шальной котенок. Я смотрел, как она резвится посреди темной улицы, и неожиданно понял, что хочу видеть ее снова и снова. Мы встречались почти каждый день, а потом я уехал, так и не сказав главного…

Но сейчас мне хотя бы есть ради чего возвращаться.

И я вернусь.

Я знаю. Я верю.

2010 год. Алиса

«Держаться подальше от Игоря. По-даль-ше! Как же, будешь тут держаться! Вышла прогуляться к озерам, а он – уже там! Сидит у воды, в никуда пялится. – Парень на берегу зашевелился, поднимаясь. – Ой-ой, сейчас увидит – скажет, что преследую его».

Алиса завертела головой, ища укрытие. В озеро прыгать поздно, в кусты – глупо. Еще и футболку красную надела, за километр видно. Может, пройдет мимо, не заметив? Он часто ходит «на своей волне»… На озера и то небось забрел случайно. Сколько лет гуляю по оболонскому оазису, ни разу не встречала. И почему его именно сегодня сюда занесло? Размышляя, Алиса все же забилась в кусты. Пушистый пекинес деловито ее обнюхал, фыркнул и побежал дальше. Так, на псов конспирация не действует, а на отморозков? Ага, кажется, уходит… Идет к дороге. Меня или не засек, или вида не подал. В любом случае, считаю до десяти, нет, до двадцати лучше, и иду дальше.

Визг тормозов.

Чей-то крик, заливистое тявканье. Вдруг становится невыносимо жарко, и отчего-то тяжело дышать. Алиса сама не заметила, что бежит. К дороге, туда, где, раскинув руки, лежит мужчина. Будто отдыхает. Красная машина, «Мерседес», кажется, застыл метрах в десяти от Игоря, красное пятно расползается по асфальту. А воздух вязкий, и потому бежать все труднее. Но все-таки она добегает. Падает рядом. Пульс, где этот чертов пульс нащупывается? Игорь открывает глаза и беззвучно шевелит губами. Что ты хочешь сказать, что? Это сон, снова сон, да? Как там мама говорила: кошмары снятся всем, но далеко не всегда что-то значат. «Скорую»! «Скорую»! Что вы стоите, как бараны?!» Кто это кричит? Она? Это ее голос? Толстая тетка в синем платье испуганно смотрит на Алису, встряхивается, хватается за телефон. И ощущение сна в тот же миг пропадает.

Игорь

Больно.

Я на войне? Хуже. Я здесь и сейчас. Герой своего времени. Кто заплачет о герое?

(– Позвонишь мне?

– Зачем? – равнодушный тон. – Завтра в клубе другую найду.

– Отмороженный!)

Прав Ромка – жениться надо было. Вот только не довелось. Не встретил родную душу. Полюбил одну – через полгода после похорон матери. Сильно полюбил, как ненормальный. А ей, стерве, не я был нужен, а одинокий холостяк с квартирой. Так сама мне и сказала, когда ее с другим застукал.

Ой, больно-то как. И свет в глаза.

Мама, мама! А через год после твоей смерти отец пришел. Знакомиться. Двадцать пять лет спустя. Был спущен с лестницы. Потом пытался заяву в участок на меня написать. Отвертелся. Но с людьми общаться как-то перехотелось.

Лиза, Лизонька, ты пришла ко мне. Ты здесь. Да, положи руки на лоб. Какие холодные руки. Они – как спасенье.

Лиза? Кто такая Лиза?

Не знаю никаких Лиз. И знать не хочу.

И я сейчас не под обстрелом, я в «Скорой». Огня нет, есть только озеро, на которое я, неизвестно зачем, потащился, есть подземный переход, которым я, непонятно почему, не воспользовался.

А танки, танки-то прут и прут. Суки!

Что вы там говорите? Я не брежу, я знаю, что я в «Скорой».

Лиза, Лиза, я вернусь к тебе.

Танки, фрицы, мы окружены.

Песок. Песок засыпает огонь, тушит лучше воды. Тем более что до воды не добраться, хоть она и рядом. Песок. Фрицы захлебываются в песке. Пес-с-с…

Ледяной (где-то вне времени)

– Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы Русского флага…

Не знаю, успел ли я пропеть эти строчки живым, или допевал уже мертвым. Знаю одно – мы победили. Сопротивление Киевского – нашего – укрепрайона задержало немцев на целых два с половиной месяца. И пусть оно было сломлено, но «молниеносного захвата» у гитлеровцев не получилось. Мы проиграли огромную битву, но выиграли целую войну.

А я хоть и умер, но остался жить.

Остался здесь. И пока я – МЫ – здесь, не пройдет враг. Не тот, старый – хоть странно это, но мы уже давно дружим с Германией – есть много иных супостатов, от которых надо отчизну охранять. И на прошлом свете, и на этом. Много войн, которые нужно выиграть. Как явные, так и незримые. Много людей, которым нужна помощь, хоть и не всякий помощь эту поймет и заметит.

Вот только мне все чаще кажется, что меня все же нет. Нет нас. То есть одной ногой мы еще тут, а второй… А второй уже не существует.

Я не боюсь исчезнуть, я боюсь оставить пост. Однажды, в 41-м, я его уже оставил, пусть и вынужденно, вместе с земной жизнью. Но тогда виною был немецкий огонь, а сейчас – кто?

2010 год. Роман

Девчонка встретила его у входа в больницу. Бросилась в объятья, как к родному.

– Слава богу, ты пришел! Я не знала, кому звонить. У Игоря же – родных никаких. А твой номер у него в телефоне нашла. Я больше никого из его друзей не знаю.

– Я понял, – он мягко отстранил девушку, приобнял за плечи. – Ты правильно сделала, что позвонила. Как он?

– Говорят, серьезных травм нет, он даже не в реанимации, в обычной палате, но, – Алиса всхлипнула, – с сердцем что-то. И все время бредит. Не узнает меня. По-моему, вообще не понимает, где он. Твердит про танки и какую-то Лизу. Кто это? Его девушка?

– Н-нет, вроде. То есть, может, и девушка, но я о ней ничего не знаю.

– Понятно. На какой-то миг, еще в «Скорой», Игорь пришел в себя и начал твердить: «Передай Ромке, чтобы чертов ДОТ песком засыпал. Пока он меня не убил». Собственно, после этого я и вспомнила о тебе… А что за бред? Какой песок?

– Неважно. Бредил, наверное. Пойдем к нему.

Друг умирал. Уже третий день подряд. Умирал непонятно от чего. Машина его еле задела, серьезных травм нет, переломов – тоже. Да, затылок рассек, швы наложили. И сотрясение мозга схлопотал, но, по словам врачей, небольшое. Тогда почему же он не приходит в себя? Почему не восстанавливается сердечный ритм? И что вообще случилось с сердцем, Игорь же никогда на него не жаловался. Врут врачи? Врут датчики? Не работают лекарства?

Да и с самим несчастным случаем что-то неладно. Водитель «Мерседеса» – дамочка средних лет – и очевидцы в один голос заявляют, что Игорь сам с разбега бросился на машину. Не под колеса, а именно НА авто!

Поговорить бы с Игорем, но… Рома вздохнул.

Ему стало стыдно. За последний с приятелем разговор. И страшно – вдруг разговор был последним? Он приходил в больницу каждый день, сидел рядом, надеялся, что друг придет в себя, узнает, улыбнется… Пойдет, наконец, на поправку.

Алиска вот тоже постоянно прибегает тайком от матери. Волнуется. Сильнее, чем хочет показать. Хорошая девочка. Добрая, заботливая, что этому нелюдиму не нравилось? Впрочем, ладно. Главное, чтобы выжил. А там, может, и Алиску оценит.

Рома вспомнил, как наутро второго дня девушка, услышав от врача неопределенное: «Мы не знаем, что с ним», рыдала на его, Романа, плече.

– Эти ДОТы твои… Может, и правда их песком? Нехорошее место какое-то. Игорь как с экскурсии вернулся, осатанел весь. Раньше просто нелюдимым был, а стал – как зверь. Плохое место.

– Нет, Алиса, – он осторожно гладил ее по волосам, длинным, пушистым. – Место хорошее. То есть печальное место, мрачное, но не злое.

– Тогда почему же. Почему?

Он не знал.

Игорь и Ледяной

Лес дышал белым облаком. Пушистым и невидимым. Дышал, слушал и ждал, ловил каждое мгновение, каждую секунду. Нельзя пропустить ничего. Каждое изменение в пространстве может быть судьбоносным: для одного человека или для целой страны. Заметить, передать, донести до сознания. Вот только люди толстокожие – шлешь им сигналы, шлешь, а они лишь глазами хлопают… А кто повосприимчивей – у тех нервная система ни к черту. И здоровье – соответственно.

Игорь стоял на окраине леса, у ДОТа, который так долго не давал ему покоя. Стоял и прислушивался к невидимому облаку. Ледяной там, наверху, мужчина был уверен. Отважный лейтенант звал его все время, но Игорь только сейчас смог прийти.

Страха нет. Именно потому Игорь уверен, это – не сон. Во сне было жутко, а здесь – спокойно и легко. И складывается ощущение бесконечной правильности. Подобное чувство возникает, когда что-то долго ищешь, а потом, наконец, находишь.

Но… Страх все-таки был. Только не его, не Игоря. Чужой и родной одновременно он пронизывал насквозь, окутывал душным одеялом.

«Не скажет ни камень, ни крест, где легли…»

Огонь, заливающий глазницы амбразур. Немецкий лейтенант в черном кителе с железным крестом на левой груди выпрыгивает из танка. Подходит к уже мертвому ДОТу, смотрит задумчиво. За ним – рядовой.

– Взрываем, как и все остальные? – выплевывает солдат.

– Найн, – отрезает лейтенант и возвращается к танку.

Найн… Даже враг склонился перед твоей смелостью, Ледяной. От Гуты Межигорской до Мощуна – все огневые точки подорваны немцами, а твоя нетронута. Тогда, в 41-м, ты не боялся ничего и ни о чем не просил, а сейчас…

– Чего ты боишься? – мужчина закричал в высоту. – Скажи мне! Я пришел, я здесь, ответь мне! Чего? Ты? Боишься?

– Мы здесь. Пока не исчезнем. Отставить! Мы здесь нужны, – под вечер третьего дня Игорь посмотрел на них. И увидел ИХ. Не призрачное нечто из кошмарных снов, а Алису и Рому – своих друзей. Роман был уверен, он сотню раз видел этот взгляд. Бредят иначе. Вот только говорит приятель по-прежнему…

– Что ты говоришь? – Алиса склонилась над Игорем.

– Исчезнуть. Это страшно. А мы нужны. Он боится. И я… боюсь.

– Игорь!

– Отставить… – Взгляд потух, мужчина бессильно откинулся на подушки. Предательски запищали датчики.

– Игорь! Игорь, ответь. Кто-нибудь, помогите!

– Уведите ее!

– Алиса, не мешай врачам.

– Игорь!

– Дефибриллятор. Уведите, сказал! Разряд!

– Алиса, пошли!

– Еще! Разряд! Разряд… Время смерти…

– ИГОРЬ!!!

Марина Михайловна

– Расскажите мне о ДОТах, – Роман, застыв на пороге, устало смотрел на красивую синеглазую женщину. Поверил бы он месяц назад, что эта фраза однажды начнет вводить его в ужас? Раньше лишь о них и говорил. О ДОТах.

– Э… – только и смог выдавить парень.

– И об Игоре. И, – она смущенно повела плечами, – я забыла представиться. Марина Михайловна. Вы знакомы с моей дочерью. Я видела вас на похоронах и нашла в ежедневнике Алисы ваш адрес.

– Я знаю, кто вы. Проходите.

Рома провел гостью на кухню. Поставил чайник. Говорить с кем-либо не хотелось, но выбора, похоже, не было. Да и пора уже выбираться из берлоги. Игоря похоронили неделю назад, а он… На работе взял отгулы. Даже с женой лишним словом не перекинулся за эти дни. Слишком как-то все произошло… быстро, неожиданно, неправильно.

Он заварил чай, сел рядом с синеглазой.

– Что вы хотите знать?

– Все. Все, что можете рассказать о Киевском укрепрайоне, об Игоре и, – она на секунду запнулась, – его снах. Ему же снилось что-то, верно?

Рома неуверенно кивнул.

– Алисе вот тоже снилось. И снится.

– Как она? – Роме стало стыдно перед худенькой темноволосой девушкой. За неделю не позвонил ни разу, не зашел.

– У нее нервный срыв, – медленно ответила Марина Михайловна. – Постоянно плачет, говорит о ДОТах и о том, что Игоря можно было спасти. Винит себя неизвестно в чем. Успокоительные помогают, но ненадолго. Мама не отходит от нее. Но вы так и не ответили на мой вопрос.

– Да, – кивнул Рома и начал говорить.

– Я примерно так и думала, – сказала Марина, когда он закончил.

– Простите?

– Я много думала все это время. И много читала. Мне ведь тоже снились сны. Только не война. Мне лес снился, а над ним… Что-то вроде гигантского белого решета. А по нему бегут светлые волны. И оно зовет меня, зовет, а я… стою и не знаю, подходить или нет. И чувства смешанные – вроде мне и легко, и страшно одновременно.

Рома подавил вздох. Что ж ему так везет на откровения сумасшедших? Впрочем, эта дама похожа на кого угодно, только не на безумную.

– И я подумала… Знаете, я работаю на радио. Так вот, представьте себе: диджей запускает в эфир песню. Сколько людей ее услышит?

Рома пожал плечами. В логике дамы он запутался окончательно.

– Кто-то вообще не слушает радио, кто-то слушает, но другую волну, у кого-то – в данный момент помехи. Но какое-то количество людей включит свой приемник именно в это время и услышит песню. Но опять же – один запомнит музыку, второй слова, третий – просто уловит настроение.

– К чему вы клоните?

– Существуют теории об информационных полях. И так называемых «полях сознания». Вы не раз повторили, что стены ДОТов еще помнят бои. А если не только стены?

– Я не верю в призраков.

– Я тоже. И я сейчас не о них. Ученые спорят о существовании «полей сознания». Допустим, они существуют, и человек ничего сам не придумывает, не изобретает, а лишь получает уже имеющиеся в пространстве знания, исполняет роль приемника информационных потоков. Но тогда можно предположить и обратный процесс: есть локальное «поле сознания», и оно способно не только транслировать информацию, но и впитывать ее. Особенно если происходит большой информационный выброс… На линии укрепрайона за короткий срок погибло столько людей. И все думали лишь об одном…

Она закурила и продолжила:

– Представьте себе: один ДОТ – один сгусток информации. Цепь ДОТов – целое информационное поле, отпечатанное на общем «поле сознания», но в то же время привязанное к огневым точкам. Эта привязка не дает нашему «полю» рассеяться в пространстве. И оно живет, помнит и хочет, чтобы помнили о нем. Вернее – о причинах его появления. А сейчас, когда укрепрайон на грани разрушения, «поле» посылает сигналы о бедствии! Вот только слышат его далеко не все, а те, кто слышит и воспринимают каждый по-своему. В силу своего мировоззрения. Игорь видел танки, влюбленная в него Алиса – умирающего Игоря.

– Она говорила, что не влюблена, – машинально вставил Рома.

– Все так говорят, – отмахнулась Марина. – А я увидела лес и некую субстанцию с бегущими волнами. Но не придавала значения своим снам, пока не началась вся эта история с Игорем. И Алисой. Но если свести воедино наши сны, случившееся с Верником, происходящее с ДОТами – что получается?

– Если вы правы… Почему же я ничего не услышал, не почувствовал? Я ведь жил укрепрайоном, изучил его вдоль и поперек.

– Возможно, находясь внутри проблемы, сложнее ее заметить в полный рост. А может, вы, несмотря на всю любовь к ДОТам, находились на другой «радиоволне». Я не знаю.

– Хорошо, допустим, вы правы. Но что же нам делать? По линии обороны проводятся экскурсии, мы рассказываем людям, как важно сберечь укрепрайон. Периодически устраиваются вылазки волонтеров, которые убирают из ДОТов мусор. Мальчишки – школьники! – приходят и вычищают позеленевшие амбразуры, выпалывают траву вокруг ДОТов. И их НИКТО не заставляет!

– А другие мальчишки понятия не имеют, что творилось в мире в сороковые года, и путают Вторую мировую с Первой, – Марина печально покачала головой. – Вас слишком мало. Нас слишком мало. Завтра же с утра мы поедем и вычистим ДОТ Суховеева. Он ведь тоже загажен небось. Я готова выделить средства, например, можно повесить табличку: «Здесь сражался и погиб лейтенант Алексей Суховеев». Мы организуем новые экскурсии. Сделаем передачу на радио. Цикл передач. Будем добиваться, чтобы ДОТы внесли в Государственный реестр памятников Украины. Вот только Алису увезу из города. Подальше от этого «поля». У нас в Севастополе мамина квартира простаивает. То есть мы ее сдаем, конечно, но… Я уже давно подумываю о том, чтобы перебраться поближе к морю, природе. Отвезу девочку, окончит университет заочно. И маму с ней отправлю. Но самой придется задержаться. На время.

– Вы и правда верите… – Роман осекся. – То есть я понимаю, вы хотите защитить дочь…

– Не только, – женщина гордо вскинула голову. – Вначале, разумеется, я думала лишь об Алисе, но потом, чем больше читала об информационных полях и укрепрайоне… Знаете, при описании боев слезы на глаза наворачивались. А что до полей… Может, это все бред. Может, ваш друг сошел с ума и просто так кинулся под машину, а вовсе не заподозрил в ней вражеский танк. Может, сны – это лишь игра подсознания, а мертвые исчезают после смерти без следа, не оставив никаких мыслеформ. Но это не значит, что мы не должны ничего делать для укрепрайона. Да и вашим энтузиастам лишняя пара рук не помешает.

– Что ж, – Рома понял, что дальше сопротивляться и спорить бесполезно, – если так – добро пожаловать!

Он не стал спрашивать, посылает ли, по мнению Марины, «поле» другие сигналы, кроме мольбы о помощи. Возможно, еще спросит. Когда-нибудь…

Татьяна Минасян

Победы и поражения

Грохот взрыва. Пулеметная очередь. Несколько одиночных выстрелов и снова взрыв. И еще один, совсем рядом! В окоп обрушивается целая лавина земли, ребята кричат и отплевываются, яростно трут запорошенные песком глаза, но быстро приходят в себя и снова начинают стрелять. На мгновение все вдруг затихает, и воздух вокруг начинает звенеть еще пронзительнее, чем самый громкий взрыв, но уже в следующую секунду тишина опять сменяется грохотом. Сколько уже все это длится? Фрицы пошли в наступление утром, а сейчас солнце уже заметно склонилось к горизонту. А кажется – прошло уже много дней…

Некогда об этом думать! Вообще думать некогда, вон еще одна фигура в круглой каске высунулась из укрытия – скорее! Валька поднял ставшую за день еще тяжелее винтовку, прицелился… все! Нелепо взмахнув руками, немец падает. Боль в плече от отдачи и уже знакомое странное чувство, которому нет названия. И о котором тоже некогда раздумывать.

Позади Петродворец. Парки, фонтаны, музей… В школе проболел экскурсию туда, после первого курса собирался съездить, но все как-то не складывалось. Попадешь ли туда теперь хоть когда-нибудь? Прочь, прочь все мысли, вон еще один фриц! Выстрел. Мимо! Темная фигура падает, сгруппировавшись, и проворно прячется за кочкой, из-за которой строчил его пулемет. А вот это чувство, совершенно неуместное и стыдное здесь, Валька знает. Имя ему – облегчение.

Что-то кричит Славка, похоже, скомандовали атаку, ребята выскакивают из окопа, и замешкавшийся Валька оказывается позади всех. Ничего, сейчас он вырвется вперед, сейчас… Взрыв совсем рядом, и всех троих сметает обратно, вжимая в мягкую почву и закидывая сверху рваными кусками дерна. Кто-то из ребят кричит, заглушая все взрывы и все выстрелы вокруг. Кто – уже не разобрать. Да и все равно уже… Тяжесть, навалившаяся на Вальку, слишком большая, ее не поднять, не скинуть с себя, под ней невозможно даже просто дышать.

Темнота. И – тишина, наконец, наступившая надолго. Кажется, даже навсегда…

Снова грохот. Правда, теперь какой-то отдаленный, словно бой идет где-то далеко. Или как если бы Валька слышал его через толстой теплое одеяло… Ну да, так оно и есть! Почти… Звуки выстрелов глушила засыпавшая окоп и забившаяся Валентину в уши земля. Он попытался шевельнуться, и в первый момент ему показалось, что земли слишком много, чтобы он смог самостоятельно из-под нее выбраться. Дернулся еще раз, попробовал все-таки сбросить с себя навалившуюся на него тяжесть. Как ни странно, это ему удалось – что-то тяжелое сползло в сторону, и Вальке сразу стало легче дышать. Он повернул голову – посмотреть, что только что сбросил с себя – и обмер: рядом с ним лежало скрюченное тело Славки. Оглянулся в другую сторону – и встретился с ничего не выражающими остановившимися глазами Дмитрия. Захотелось завыть, но нельзя тратить время – его у Вальки, похоже, и так практически не осталось.

Валентин отряхнулся, быстро ощупал себя – как ни странно, ни царапины, похоже, ребята невольно заслонили его своими телами от гранаты! – и принялся вытаскивать из-под Дмитрия винтовку. Она стала еще тяжелее, совсем неподъемная теперь! Рывок! Еще один! Нет, только не это – дуло винтовки плотно забито этой вездесущей землей, а прочищать его некогда! Где, мать их, винтовки ребят?! Проклятье, у Дмитрия нет патронов, у Славки тоже все в земле!

Выстрелы то отдалялись, то приближались. Валька осторожно выглянул из своего ненадежного укрытия. Похоже, без сознания он был совсем не долго, потому что вокруг почти ничего не изменилось. Бой все еще шел, впереди все так же тарахтел пулемет, только из соседних окопов больше не стреляли. И у Вальки не было больше оружия…

Выбрать момент и перебежать в соседний окоп? Скорее всего, там уже тоже никого нет в живых, но, может быть, у кого-нибудь еще остались патроны? Валентин прикинул расстояние до ближайшего окопа – не успеть, его подстрелят, как только он вылезет на открытое пространство! Скосил глаза на убитых товарищей – если не рискнуть, то придется провести остаток боя, затаившись рядом с ними. Снова выглянул наружу и, как только немецкий пулеметчик замолчал, подпрыгнул и выкатился из окопа.

Ему показалось, что пулемет молчал целую вечность и что сам он бесконечно долго полз эти несколько метров до соседнего окопа. Двигаться было тяжело и больно, должно быть, падая в окоп, он все-таки здорово ушибся. Но ему почти удалось перебраться в другое укрытие – фашистский пулемет «ожил», когда Валентин был уже почти у цели. Оставались какие-то полметра, но ползти их под непрерывным огнем означало почти наверняка погибнуть, и Валька, вскочив на четвереньки, рывком бросился вперед и скатился в наполовину осыпавшуюся земляную яму.

Успел! Здесь его не достанут! В глаза сразу бросились двое лежащих на земле солдат, одного Валька не знал, с другим познакомился ночью, перед боем, но не помнил, как его зовут. Звали…

Резко накатила боль в правом боку. Его все-таки задело! Вот теперь точно – конец. Валька попытался подобраться поближе к застывшим неподвижно бойцам – вдруг они все-таки живы, вдруг у них найдется перевязочный пакет? – неловко повернулся, и боль вспыхнула с такой силой, что он не смог даже закричать, только сдавленно охнул.

И опять – темнота.

В этот раз Валька не приходил в себя долго. Когда он открыл глаза, вокруг стало заметно темнее, а небо было не бледно-голубым, как днем, а более темным, сумеречным. То ли ранний вечер, то ли даже утро…

Валентин попытался пошевелиться. Бок тут же отозвался болью, но не настолько сильной, чтобы ее совсем нельзя было терпеть. Валька перевел дух и прислушался – выстрелов не было. Все закончилось – но как? Удалось отстоять Петродворец или?..

Он осторожно, еле удерживаясь, чтобы не вскрикнуть, ощупал липкую от крови гимнастерку. Намокнув, она, вместе с рубашкой, приклеилась к телу плотным комком, сыгравшим роль повязки, – кровь благодаря этому остановилась. Похоже, потому Валька и жив до сих пор. И если не делать резких движений, он, наверное, сможет протянуть еще какое-то время.

Вдалеке послышался какой-то странный шум. Не стрельба, не взрывы – что-то другое, как будто шум мотора. Автомобиль? Валька стиснул зубы и попробовал приподняться, опираясь на винтовку одного из убитых. Боль снова усилилась, он едва слышно застонал, но все же сумел выпрямиться и выглянуть наружу. Бой действительно кончился, пулеметчик, которого Вальке так и не удалось убить, куда-то исчез вместе с пулеметом – в первый момент ему показалось, что вокруг вообще нет ни одного живого человека. Но потом стало ясно, что он ошибся – как минимум кто-то живой находился в медленно ползущим в его сторону «тигре».

Проверить чужие винтовки! Боль вспыхивает при каждом движении, дрожащие руки отказываются слушаться… Проклятье, нигде нет патронов! Да и толку от них против танка? Гранату бы сюда! А вдруг у ребят еще остались?! Нет, нигде, ничего… Уже ни на что не надеясь и почти ничего не видя в сгустившемся вечернем сумраке, Валентин принялся шарить руками под дну окопа и внезапно нащупал что-то твердое и округлое. Только бы это был не камень! Граната, «ворошиловский килограмм»! Одна-единственная… Теперь надо только подпустить танк как можно ближе, далеко бросить тяжеленную гранату Валька уже не сможет. И высовываться пока нельзя, чтобы из танка его не заметили раньше времени…

– Они тебя не заметят, – громко произнес у него за спиной чей-то спокойный голос. Валька вздрогнул и обернулся. В глазах снова начало темнеть, но он все же увидел сидящего на краю окопа мужчину. Самого обычного, неопределенного возраста, с совершенно не запоминающимся лицом. Одет он был в какой-то неприметный темный костюм. Даже с галстуком… И смотрел на Вальку совершенно спокойно и невозмутимо, несмотря на приближающийся немецкий танк. Хотя сам на немца вроде не похож…

– Я не немец, – ответил на его невысказанный вопрос незнакомец. – Впрочем, я и не русский. И не стоит тратить на меня гранату – она мне ничего не сделает.

Пожалуй, в этом непонятно откуда взявшийся человек был прав, «ворошиловку» лучше потратить на танк, в нем врагов больше. Впрочем, если он сейчас не убежит, взрыв накроет и танк, и его. А если он – наш?..

– Не спеши, может, ты вообще не станешь этого делать, – все тем же невыразительным голосом проговорил его странный собеседник.

– Это еще почему? – прохрипел Валька и прислушался – шум мотора как будто бы стих. Выходит, танк остановился? Надо бы посмотреть, но если он хотя бы шевельнется сейчас, у него вряд ли хватит сил высунуться из окопа и бросить гранату потом. И просто ждать нельзя, ему чем дальше, тем хуже, вот-вот снова сознание потеряет, а «тигр», может быть, где-то близко остановился!

– Не спеши, – повторил незнакомец. – Сейчас у тебя есть сколько угодно времени.

Валентин не понял, что тот имеет в виду, но внезапно почувствовал, что боль ушла и что ему снова легко дышать. Как-то даже слишком легко. А еще вокруг совсем тихо, не слышно не только танка, а вообще никаких звуков, даже ветер стих.

– Кто ты? И что… происходит? – с трудом выдавил из себя Валька.

– Кто я – не важно. Ты все равно не поймешь. А происходит то, что у тебя есть шанс остаться в живых. Если передумаешь взрывать себя вместе с танком.

Валентин покачал головой:

– Я должен сделать хоть что-то… против них. А больше ничего сейчас все равно не могу.

– То, что ты собираешься сделать – бесполезно.

– То есть как это? Я в него не попаду?

– Попадешь. Бесполезно это будет с точки зрения истории.

– Значит… мы проиграем?

– Нет. Эту войну вы выиграете. Но потом вашу победу перестанут ценить.

– Почему перестанут?! Как такое может быть? Когда?!

– Позже. Через пятьдесят с лишним лет. Сначала вы выиграете войну и восстановите все, что будет разрушено. Потом добьетесь еще большего. Ваша страна даже в космос первая полетит. Про другие науки я вообще молчу – иначе придется очень долго рассказывать. Но потом все это рухнет.

– Вот просто возьмет и рухнет? Как такое может быть?! Не верю! – вспыхнул Валька.

– В жизни всякое может быть. Тебе дальше рассказывать или нет?

– Да! – здравый смысл подсказывал Валентину, что его собеседник наверняка является галлюцинацией, а потому слушать его нельзя, но молодой человек хотел узнать о будущем гораздо больше.

– Через полвека про эту войну будут говорить совсем иное.

– Что?!

– Что вы виноваты не меньше фашистов и что воевали против них только из страха, иначе вас свои же пристрелят. Что они, когда захватывали ваши города, хорошо относились к мирным жителям и даже едой с ними делились, зато вы, когда взяли Берлин, только тем и занимались, что все крушили и издевались над немками.

– Чушь, не верю! Не может быть, чтобы все стали так думать!!!

– Те, кто будет думать по-другому, побоятся открыто высказываться. А если и начнут спорить – их никто не будет слушать, к ним просто никто не отнесется всерьез. Понимаешь? С точки зрения истории, эту войну вы проиграете. И эта твоя игрушка бесполезна. Вместо благодарности тебя и таких, как ты, обвинят в поддержке «кровавого режима». А жалеть будут твоих врагов.

Очередное «Не верю!», готовое сорваться с языка, Валька так и не выкрикнул. Фактам о будущем, которые пересказал ему незнакомец, он верил – чувствовал каким-то непонятным чутьем, что так все и будет происходить. Но вот делать из этого те же выводы, что и его собеседник, Вальке не хотелось категорически. Какая разница, что там всех ждет в конце двадцатого века? Он-то защищает свою страну здесь и сейчас!

– Ну так что? Передумал? – напомнил о себе собеседник Вальки. – Не будешь умирать за страну, которая этого не оценит?

– Иди ты! – отмахнулся от него молодой человек и, сжав «ворошиловку» в кулаке, попытался встать. Боль, о которой он за время разговора успел забыть, внезапно вернулась, и он, не сдержавшись, громко застонал. Но долго страдать было некогда – вместе с болью так же неожиданно вернулись звуки и ветер, в нос ударил запах гари и пороха, а шум приближающегося танка стал особенно громким. Время больше не стояло на месте, оно снова неслось вперед с огромной скоростью.

– Ну и зря, – развел руками человек в костюме и едва слышно пробормотал себе под нос: – Хотя этого и следовало ожидать.

Валентин его уже не слышал. Он, уже не особо скрываясь, высунулся из окопа и смотрел на быстро подъезжающий к нему танк. Непослушные пальцы с силой дернули предохранитель гранаты.

Незнакомец исчез за мгновение до того, как «тигр», Валька и двое убитых солдат в окопе растворились в пламени взрыва.

Удар в потолок. Еще! Еще один! Пол и стены вздрагивают, на голову сыплется не то пыль, не то штукатурка. Вика зажмуривается и вцепляется в мать еще сильнее. Взрослые столько говорили, что никакая бомба не пробьет потолок метро, что они прячутся слишком глубоко под землей, но все равно это слишком страшно. И верить маме и соседкам с каждым взрывом наверху все труднее.

Снова глухой грохот над головой и дрожь в стенах, которая передается каждому сидящему или лежащему на полу человеку. Теперь уже и Сашка, позабыв, что он большой и не должен ничего бояться, тянется к матери, придвигается к ней вплотную – Вика чувствует это даже с закрытыми глазами, и ей становится чуть-чуть легче, чуть-чуть спокойнее. До следующего взрыва.

– Да когда же это кончится, да что же так долго, – бормочет себе под нос скрючившаяся рядом, возле стены старушка.

– Тише, пожалуйста, – шипит на нее мама. – Детей разбудите!

– Мочу-молчу, прости, доченька…

Снова взрыв, но теперь как будто не такой громкий и близкий. И – тишина, такая приятная, такая теплая и мягкая… Как же хочется наслаждаться ею подольше, как страшно, что вот сейчас она закончится, ее разорвет очередной грохот, и снова все будут вздрагивать, вскрикивать и еще сильнее прижиматься друг к другу! Но пока все тихо, пока можно не дрожать, а просто неподвижно сидеть с закрытыми глазами, привалившись к матери и взяв за руку старшего брата, и медленно проваливаться в сон.

Наталья осторожно, едва касаясь, погладила по спине сначала дочь, потом сына. Кто бы еще недавно мог подумать, что они смогут так спокойно спать в бомбоубежище! Хотя Вика теперь почти все время спит, совсем ослабла… И сегодня вот они с Сашей с трудом смогли вытащить ее на улицу и довести до метро. Как они дойдут сегодня домой, как доберутся до убежища в следующий налет? На руки Наталье дочку, даже такую исхудавшую, уже не поднять, сама еле ходит… Да и Саша, хоть и держится пока молодцом, а тоже уже начал слишком быстро уставать. И что она будет делать в следующий раз, если Вика не сможет идти, если она упадет и откажется вставать на улице?

– Если она слишком ослабеет, вы потеряете обоих, – негромко произнес у Натальи над ухом чей-то спокойный голос.

– Тихо, пусть поспят, не будите их! – шикнула она на непрошенного советчика и только после этого осознала, что рядом с ней только что никого не было, кроме старой бабки, которая сидела с другой стороны и говорила совсем не таким голосом. Женщина вздрогнула и осторожно оглянулась. Возле нее, прислонившись к мраморной стене, присел на корточки мужчина, одетый, несмотря на морозы, в легкую темную куртку. Было в нем что-то очень странное, настолько странное, что Наталья даже не сразу поняла, что именно. И только потом, присмотревшись к нему получше в тусклом свете коптилок, поняла, в чем дело: он выглядел слишком здоровым, не отощавшим и измученным, а полным сил, у него не было кругов под глазами, его губы не растрескались от холода. Он словно явился в бомбоубежище из какого-то другого города, из другого мира, где не было ни войны, ни блокады.

– Не волнуйтесь, сейчас они не проснутся, сейчас мы можем спокойно разговаривать, – усмехнулся этот непонятно откуда взявшийся тип, и Наталье вдруг показалось, что в убежище стало еще темнее, как будто кто-то погасил часть коптилок. И тишина стала совсем мертвой – исчезли все шорохи, все приглушенные разговоры и всхлипывания.

– Оттуда вы взялись? – шепотом спросила Наталья.

– Не имеет значения. Да и вам сейчас не об этом надо думать, а о том, как вашей семье выжить. Эта зима будет очень холодной, а норму хлеба через два дня еще больше сократят.

– Нет, не может быть! – охнула Наталья в полный голос и тут же испуганно зажала себе рот. Но ни дети, ни другие прятавшиеся в бомбоубежище люди даже не шелохнулись – тут незнакомец, похоже, не соврал.

– Норма будет сто двадцать пять грамм. Вашим детям этого не хватит, особенно девочке, – тип в куртке кивнул на спящую Вику. – Ей эту зиму в любом случае не пережить. Но если вы будете ее кормить, хлеба не хватит и мальчику.

Наталья вскинула голову, уставилась незнакомцу в глаза и еще крепче прижала к груди обоих детей. А ее собеседник с серьезным видом кивнул.

– В вашем положении будут многие матери, у которых больше одного ребенка. Те, кто выберет кого-то одного, и будут отдавать ему хлеб остальных, сумеют спасти хотя бы его. А те, кто будет делить еду на всех, останутся вообще без детей. Только не говорите мне сейчас, что отдадите им свою норму – вы же понимаете, что если сами умрете от голода, они без вас точно не выживут. Выбирать надо не между ними и собой, а между тем, кто сильнее, и тем, кто слишком слаб.

– Вы не можете знать наверняка, как все будет, – неуверенно пробормотала Наталья, но, еще не закончив фразу, поняла: этот тип знает. Да ведь она и сама видит, как тает на глазах Вика!

Она опустила глаза, посмотрела на темную курчавую головку дочери, потом перевела взгляд на каштановую макушку сына. И медленно покачала головой:

– Я никогда так не поступлю.

– Подумайте, у вас есть еще немного времени.

– Я никогда этого не сделаю, – повторила Наталья и, уже не боясь разбудить детей, принялась рыться в кармане. Там лежал ее собственный полузасохший кусок черного хлеба, который она не успела съесть утром и захватила с собой в убежище. Думала дать тому из детей, кто сильнее проголодается…

– Просыпайтесь, поешьте, – зашептала Наталья, наклонившись над детскими головками. Чуть дрожащие руки сжали кусок хлеба и аккуратно разломили его на две части – она очень старалась, чтобы они оказались одинаковыми.

Саша и Вика зашевелились, захлопали заспанными глазами, радостно охнули, увидев хлеб. В убежище стало чуть светлее, отовсюду послышались шорохи, а потом наверху снова грохнул взрыв.

Незнакомец в куртке вздохнул и, прислонившись к стене, незаметно растаял в воздухе.

Далеко впереди, почти на семьдесят лет позже, кипела другая битва. По экранам монитора бежали торопливые гневные строчки, растрепанный парень лет двадцати, тяжело вздыхая в душном зале интернет-кафе, выбивал на клавиатуре складные и красивые фразы, которые, без сомнения, должны были разгромить возражения его оппонента в пух и прах.

«Весь цивилизованный мир уже давно понимает, что в любом конфликте виноваты обе стороны, что нельзя однозначно делить все на «черное» и «белое», – писал он. – А уж если говорить про Великую Отечественную, то там каждому здравомыслящему человеку очевидно, что это была война двух мерзких кровавых режимов. И неизвестно, который из них был хуже: Гитлер-то чужие народы уничтожал, а мы – свой собственный. Гордиться такой победой может только полностью зомбированный современной пропагандой человек». Он перечитал свое сообщение, довольно усмехнулся и нажал на кнопку «Отправить». Ответ от далекого невидимого собеседника пришел быстро, меньше чем через минуту: «Кто из нас зомбирован – это очень спорный вопрос».

– Ага! – радостно воскликнул молодой человек вслух и забарабанил по клавишам еще быстрее: «Я так понимаю, аргументы у вас кончились?»

Ждать ответа снова пришлось недолго: «Я просто не вижу смысла с вами спорить. Вы все равно слышите только себя».

«А вы – нет? Вам вбили в голову, что у нас была какая-то там святая победа, больше гордиться нечем, вот вы и цепляетесь за нее, вместо того чтобы послушать знающих людей».

«И кто у нас «знающие»? Я своего прадеда-ветерана слушал, а не своих ровесников, которые сами на той войне не были».

«Вот оно что! Теперь понятно, почему вы защищаете советский строй! Лучше бы спросили своего прадеда, сколько беззащитных немецких женщин он после победы изнасиловал!»

«Мне вас искренне жаль», – последний ответ пришел и вовсе почти мгновенно.

«Себя пожалейте!» – ловкие пальцы сидевшего в кафе парня проворно напечатали ответную реплику, и он, уже почти уверенный, что спор на этом закончился, принялся листать другие сайты. Время от времени он обновлял страницу форума, на котором ругался с защитником ветеранов, но ответ так и не пришел. Еще раз усмехнувшись, молодой человек откинулся на спинку стула: еще одна победа! Умеет он красиво вести спор, не то что его противники! Куда бы теперь заглянуть и с кем еще подискутировать?

Неприметный мужчина средних лет в темном костюме, остановившийся на минуту за спинкой его стула, удовлетворенно кивнул и медленно зашагал дальше.

Content

Ярость благородная

Наши мертвые нас не оставят в беде

Роман Афанасьев Звезда

Игорь Вереснев На безымянной высоте

Ирина Плотникова Огненное крещение

Юлия Рыженкова Когда дочери берут меч

Михаил Кликин Обреченный на жизнь

Олег Синицын Небо

Максим Дубровин Смерть Птицы

Небо – моя обитель

Алина и Денис Голиковы Жди меня, и я вернусь

Дмитрий Лукин Сто восемьдесят пятый Поликарпова

Андрей Уланов Долететь до облака

Александр Гордиан Сотый

В добром будущем вашем

Леонид Каганов Дело Правое

Алексей Ерошин Попкорн

Олег Кожин Война без сохранения

Юлиана Лебединская Сны о мире и войне

Татьяна Минасян Победы и поражения