Эдуардо Мендоса

Тайна заколдованной крипты

Глава I. Неожиданный визит

Мы были на пути к победе, мы могли выиграть. Разработанная лично мною (к чему скромничать?) тактика, изнурительные тренировки, которые я устраивал своим парням, и мечта о победе, которую я вбил им в головы, — все работало на нас. И все шло как по маслу: еще немного — и мы забьем гол. Победа будет за нами.

Было прекрасное апрельское утро. Светило солнце, и, как я успел мимоходом заметить, окружавшие футбольное поле шелковичные деревья уже покрылись желтоватым душистым пухом — а это самый верный признак весны.

Но вдруг все изменилось: небо в один миг затянули тучи, вслед за чем Карранскоса из тринадцатой палаты, на которого я полагался как на надежного защитника, а если надо, то и на нападающего, бросился на землю и забился в конвульсиях, крича, что не хочет видеть свои руки обагренными человеческой кровью (как будто мы тут друг друга убиваем!) и что его мать с небес укоряет его за всякое проявление агрессивности. К счастью, я совмещал обязанности нападающего с обязанностями арбитра, а потому добился (не без труда, надо признать), чтобы гол, который нам забили в тот момент, не засчитывали. Но я знал: стоит дать малейшую слабину — и поражение неизбежно. Я понимал, что наша спортивная репутация висит на волоске. И когда Тоннито, получив очередной точный и (не будем скрывать) красивый пас, который я послал ему с середины поля, в очередной раз отправил мяч в перекладину ворот противника, мне стало ясно: ничего уже не поделать. Нам и в этом году не стать чемпионами.

Поэтому я даже не возмутился, когда доктор Чульферга (если его фамилия действительно Чульферга — я никогда не видел ее написанной, а слух у меня не очень хороший) начал делать мне знаки покинуть поле и подойти к нему (он стоял за демаркационной линией). Ему нужно было что-то мне сказать. Доктор Чульферга был моложавый низенький толстяк с густой бородой и в очках с толстыми затемненными стеклами. Он совсем недавно прибыл из Южной Америки, но уже успел себя показать. У нас его не любили.

Я подошел, скрывая раздражение, и вежливо спросил, в чем дело.

— Доктор Суграньес, — услышал я, — хочет вас видеть.

— Я польщен, — ответил я и добавил, заметив, что мой ответ не вызвал улыбки на лице Чульферги: — Физические упражнения действительно тонизируют нашу неустойчивую нервную систему.

Доктор развернулся и зашагал большими шагами, время от времени оглядываясь с целью удостовериться, что я следую за ним. После той статьи он сделался подозрительным. Я имею в виду статью, которую он недавно написал. Она называлась „Раздвоение личности, бред сладострастия и задержка мочеиспускания“. Эту статью, воспользовавшись тем, что Чульферга новичок и еще не во всем разобрался, опубликовала „Фуэрса нуэва“[1] под заголовком „Эскиз монархической личности“ и за подписью доктора Чульферги, которому эта история совсем не понравилась. Теперь он то и дело восклицает:

— В этой дерьмократической стране даже сумасшедшие становятся фашистами!

Именно так и заявлял со своим странным южноамериканским акцентом.

В общем, я послушно пошел за Чульфергой, хотя мне очень хотелось попросить разрешения принять сначала душ и переодеться — я сильно потею, и потом от меня плохо пахнет, особенно в закрытых помещениях. Но я ни о чем не попросил.

Мы прошли по дорожке, усыпанной гравием и обсаженной липами, поднялись по мраморным ступеням и вошли в вестибюль нашего лечебного учреждения. Сквозь куполообразную стеклянную крышу лился янтарный свет, вобравший в себя, казалось, всю чистоту последних зимних дней. Чульферга повел меня вглубь вестибюля: там, справа от статуи святого Висенте, между пьедесталом и застланной ковровой дорожкой лестницей, находилась приемная доктора Суграньеса, где на столах, как обычно, валялась куча старых пыльных журналов Автомобильного клуба. Мы подошли к массивной, красного дерева двери кабинета, в которую был встроен крохотный светофор, мой спутник постучал, и на светофоре загорелся зеленый свет. Доктор Чульферга приоткрыл тяжелую дверь, просунул голову в образовавшуюся щель и что-то пробормотал. Потом вытащил голову из кабинета и, с трудом открыв дверь пошире, велел мне войти. Я подчинился. Подчиниться-то я подчинился, но на душе у меня было неспокойно: не так уж часто доктор Суграньес выражал желание меня увидеть. Если честно, такое случалось раз в три месяца, на плановом осмотре. Но до очередного осмотра оставалось ждать пять недель. Наверное, именно из-за волнения я не сразу (хотя я очень наблюдательный) заметил, что в кабинете, кроме доктора Суграньеса, присутствовали еще два человека.

— Разрешите, сеньор директор? — дрожащим голосом, слегка заикаясь, произнес я.

— Проходи, проходи, не бойся! — Доктор Суграньес, как всегда, точно понял, что со мной происходит. — Тут к тебе посетители.

У меня от страха стучали зубы, и, чтобы скрыть это, я уставился на висевший в рамке на стене диплом и некоторое время делал вид, будто внимательно его разглядываю.

— Ты не хочешь поздороваться с твоими милыми гостями? — Это был ультиматум, произнесенный вежливым тоном.

Неимоверным усилием воли я попытался привести мысли в порядок: сначала нужно выяснить, что это за посетители, а уж тогда можно будет догадаться, с какой целью они явились сюда, и сообразить, как избежать общения с ними. Но для этого нужно на посетителей посмотреть, потому что на одной дедукции в таких случаях далеко не уедешь: за пять лет, что я провел в этом заведении, ко мне ни разу никто не пришел — друзей у меня нет, родственники знать меня не хотят, и их можно понять.

Я начал поворачиваться — медленно, стараясь, чтобы мой маневр остался незамеченным. Последнее мне не удалось, потому что за мной неотрывно следили три пары глаз: доктора Суграньеса и тех двоих неизвестных. И вот что я увидел: напротив докторского стола в кожаных креслах (то есть в тех, что были кожаными, пока Хаймито Буйон не описался, сидя в одном из них, после чего пришлось менять обивку сразу на обоих — для симметрии, — так что теперь на них чехлы, которые можно стирать в стиральной машине) сидели люди.

Приступаю к описанию.

На том кресле, что ближе к окну — ближе, если сравнивать с другим креслом, потому что между этим первым креслом и окном все-таки довольно большое расстояние, которое занимала красивая стеклянная напольная пепельница, водруженная на метровую бронзовую колонну, что служила ей постаментом (я говорю „занимала“ и „служила“, потому что сейчас вы их не увидите: после того как Ребольедо попытался разбить колонну о голову доктора Суграньеса, и колонну и пепельницу из кабинета убрали, а на их место так ничего и не поставили), — сидела женщина неопределенного возраста (я дал бы ей лет пятьдесят, хотя выглядела она старше) с величавой осанкой и благородными чертами лица, но в бедной одежде. На коленях, закрытых плиссированной перкалевой юбкой, женщина держала саквояж, какие раньше носили доктора, — продолговатый, потрепанный, с веревочкой вместо ручки. Дама улыбалась, не разжимая губ, но глаза ее так и сверлили меня из-под густых, нахмуренных — из-за чего лоб ее пересекла очень глубокая горизонтальная складка — бровей. У нее было холеное лицо с гладкой кожей, над верхней губой темнела тоненькая полоска усов. На основании всего вышеперечисленного я пришел к выводу, что передо мной монахиня (вывод, который делает мне честь, поскольку во времена, предшествовавшие моему заточению в нашем, как мы его называем, „санатории“, монашки еще не позволяли себе появляться — по крайней мере за стенами монастыря — в иной одежде, кроме той, что полагалась им по сану). Как бы то ни было, догадаться мне помогли маленькое распятие, приколотое у монахини на груди, ладанка у нее на шее и четки за поясом.

А сейчас, если позволите, я опишу посетителя, занимавшего кресло, которое стояло ближе к двери. Это был мужчина средних лет — примерно того же возраста, что и монахиня. („И даже, наверное, того же, что и доктор Суграньес“, — подумал я, заподозрив в этом какой-то скрытый смысл, хотя тут же посмеялся над своими подозрениями.) В чертах его не было ничего примечательного, за исключением того, что они были мне хорошо знакомы, поскольку имели отношение, а точнее сказать — принадлежали комиссару Флоресу, и еще точнее — были комиссаром Флоресом (ведь нельзя же представить себе черты комиссара Флореса без самого комиссара) из отдела по расследованию уголовных преступлений. А потому я, несмотря на то что комиссар за годы, что прошли с нашей с ним последней встречи, совсем облысел — не помогли никакие мази и притирания, — обратился к нему с такими словами:

— Комиссар, время над вами не властно!

Комиссар ничего мне на это не ответил, лишь помахал рукой возле лица, что я истолковал как приветствие. И в довершение доктор Суграньес нажал кнопку стоявшего у него на столе коммутатора и велел раздавшемуся из него голосу:

— Принесите бутылочку пепси-колы, Пепита.

Наверное, в эту минуту на лице у меня появилось довольное выражение и я расплылся в счастливой улыбке.

А теперь, без дальнейших предисловий, перехожу к разговору, который состоялся в тот день в кабинете доктора Суграньеса.

— Полагаю, — начал, обращаясь ко мне, доктор Суграньес, — ты не забыл комиссара Флореса, который тебя столько раз задерживал, допрашивал и даже собственноручно устраивал тебе взбучки каждый раз, когда ты, в силу своей, гм, гм, психической неустойчивости, совершал какой-нибудь антиобщественный поступок (я кивнул, соглашаясь), и все это, разумеется, лишь потому, что желал тебе добра. Кроме того, как мне не раз рассказывали и ты сам, и комиссар Флорес, вам случалось сотрудничать, то есть ты время от времени совершенно бескорыстно оказывал комиссару некоторые услуги — факт, который, на мой взгляд, свидетельствует о том, что твой характер в прежние годы был неуравновешенным, а поступки противоречивыми.

Я снова поспешно кивнул: мне и впрямь в былые годы не раз случалось выступать в роли осведомителя. Только это была, что называется, палка о двух концах: с одной стороны, я мог рассчитывать на какое-никакое снисхождение к моим прегрешениям, а с другой — становился изгоем среди своих, тех, кто вместе со мной не раз оказывался по ту сторону закона. Так что „сотрудничество с комиссаром Флоресом“ принесло мне в целом больше неприятностей, чем благ.

Суровый и сдержанный (каким и положено быть тому, кто добрался до верхней ступеньки иерархической лестницы и стал светилом в своей области), доктор Суграньес ограничился вышеприведенным коротким предисловием и обратился теперь уже к комиссару Флоресу, который рассеянно слушал, зажав в пальцах потухшую сигару и полуприкрыв глаза, словно размышлял о достоинствах и недостатках этой самой сигары.

— Комиссар, перед вами новый человек, — при этих словах доктор указал на меня, — в котором искоренены все дурные задатки, хотя мы, медики, не можем считать, что это полностью наша заслуга. Ведь в нашем деле, как вам, комиссар, хорошо известно, исцеление в большой мере зависит от воли самого пациента, и в данном случае мы имеем дело с пациентом, — тут доктор снова указал на меня, словно в кабинете были еще и другие, — который, со своей стороны, приложил так много усилий к достижению нашей общей цели, что его можно считать, гм, гм, образцом для всех, кто находится у нас на излечении.

— В таком случае, доктор, — подала голос монахиня, — объясните мне как человек, сведущий в своей профессии, почему этот, с позволения сказать, субъект до сих пор пребывает в стенах вашего заведения?

Голос у нее был металлический, хрипловатый. Мне казалось, что фразы, слетавшие с ее губ, были как пузыри: слова были лишь внешней оболочкой, которая, лопаясь, обнажала то, ради чего эти слова произносились, — суть.

Доктор Суграньес несколько высокомерно взглянул на нее и менторским тоном ответил:

— Видите ли, случай, о котором идет речь, не так прост. Мы, видите ли, оказались, если можно так выразиться, меж двух огней. Дело в том, что данный, гм, гм, индивидуум был доставлен сюда по решению суда, вынесшего мудрый приговор, согласно которому лучше лечить в стенах медицинского учреждения, чем в стенах учреждения пенитенциарного. Исходя из сказанного, вопрос об освобождении в данном случае не моя прерогатива. Решение должно быть вынесено совместно с судебными органами, должно быть, так сказать, обоюдным. Но я думаю, вам, как и всем, хорошо известно, что между магистратом и коллегией врачей — по идеологическим ли мотивам или по каким-то другим — нет взаимопонимания. Надеюсь, все сказанное здесь останется между нами. — Он улыбнулся, всем своим видом показывая, как он устал от дрязг. — Если бы все зависело от меня, я бы давным-давно выписал этого человека. С другой стороны, если бы этот человек не находился в нашем учреждении, он давно бы уже был выпущен на свободу под залог. Но дела обстоят так, как обстоят. И всякий раз, когда я предлагаю какое-то решение, суд немедленно принимает решение прямо противоположное. И наоборот, разумеется. Что тут можно поделать?

Доктор Суграньес не лгал: я уже не раз просил о выписке, но каждый раз сталкивался с неразрешимыми юридическими закавыками. Полтора года шла безрезультатная переписка, полтора года я регулярно посылал прошения во все инстанции, получая отовсюду одинаковый ответ: „Удовлетворение Вашего запроса невозможно“. Без всяких объяснений.

— И вот сейчас, — продолжил доктор, помолчав, — счастливый случай, который привел в мой кабинет вас, комиссар, и вас, матушка, вполне вероятно, поможет разорвать тот порочный круг, в который мы попали. Вы согласны со мной?

Посетители дружно закивали.

— То есть, — уточнил доктор, — если я дам официальное заключение, что с медицинской точки зрения состояние данного субъекта является, гм, гм, вполне удовлетворительным, а вы, комиссар, со своей стороны присоедините к моему заключению свое мнение, скажем, мнение административного лица, и вы, матушка, ненароком пророните несколько слов во дворце архиепископа, что тогда сможет помешать судебным властям…

Думаю, что настал момент рассеять заблуждение, которое, возможно, возникло у некоторых читателей на мой счет. Я действительно являюсь (или, лучше сказать, являлся) психом, сумасшедшим, ненормальным. Не то чтобы в моем поведении время от времени случались отклонения — есть подозрение, что это естественное мое состояние. И к тому же я преступник, невежа и неуч, потому что единственной моей школой была улица, а единственными учителями — плохие компании, в которые я всегда попадал. Но при этом я вовсе не дурак и дураком никогда не был: прекрасные слова, нанизанные на нити правильных синтаксических конструкций, могут на какое-то время доставить мне удовольствие, дать возможность помечтать, порадоваться открывающимся перспективам, забыть о том, какова жизнь на самом деле. Но радость продлится недолго: у меня слишком силен инстинкт самосохранения, я слишком цепляюсь за жизнь и у меня слишком горький опыт. Рано или поздно в голове моей наступает просветление, и я начинаю понимать. Вот и в тот раз я понял, что разговор, при котором я присутствовал, был заранее продуман и отрепетирован с единственной целью: вбить мне в голову какую-то идею. Но какую? Что мне придется оставаться в „санатории“ до конца дней своих?

— …Доказать, одним словом, что находящийся перед нами, гм, гм, экземпляр не является ни исцеленным, ни перевоспитанным, что уже само по себе является виной, — доктор Суграньес обращался непосредственно ко мне, и я пожалел, что отвлекся и пропустил часть его речи, — и с чем я, по понятным причинам, не могу согласиться, — ну конечно: это же говорил психиатр, — но все же он примирился с собой и с обществом, стал частью гармоничного целого. Вы меня понимаете? А-а, вот и пепси-кола.

В обычных обстоятельствах я набросился бы на медсестру и вцепился бы одной рукой в одну из тех груш, что выпирали у нее из-под белоснежного накрахмаленного халата, а другой вырвал бы у нее пепси-колу, вылил ее всю себе в глотку и начал громко булькать… Но в тот момент я не стал делать ничего подобного.

Я не сделал ничего подобного, потому как понял в тех четырех стенах, которые ограничивали кабинет доктора Суграньеса, замышлялось нечто, требовавшее моего участия, и для успеха предприятия необходимо было, чтобы я продемонстрировал уступчивость и понимание. А потому я стал спокойно дожидаться, пока медсестра (за которой мне как-то случилось подглядывать сквозь замочную скважину в сортире) наполнит и протянет мне бумажный стаканчик с пенящейся коричневой жидкостью, словно умолявшей: „Выпей меня!“ И потом мне хватило благоразумия поместить губы по обе стороны стенки стакана, а не опустить их прямо в середину, как я это делаю обычно, и пить маленькими глотками, не сопя и не булькая и плотно прижимая локти к бокам, чтобы по кабинету не распространился запах моих подмышек.

И так я пил, глоток за глотком, чудесный напиток, полностью контролируя свои движения, но рискуя при этом упустить нить разговора. А потому постарался обращать поменьше внимания на колючие пузырьки и сосредоточиться на том, что говорили доктор и посетители. И вот что я услышал:

— Значит, договорились?

— Что до меня, — первым высказался Флорес, — то я не возражаю. Но только в том случае, если этот, гм, гм, образчик согласится на наше предложение.

И я согласился. Не раздумывая. Даже не спросив, на что именно соглашаюсь. Потому что когда вопрос решен представителями высших инстанций — суда, науки и Бога, то решение если и не пойдет мне на пользу, то и вреда особого не принесет.

— Итак, ввиду того, что присутствующий здесь, гм, гм, персонаж, — подвел итог доктор Суграньес, — выразил свое полное согласие, оставляю вас с ним наедине, чтобы вы ввели его в курс дела. И поскольку вы, как я полагаю, не хотите, чтобы вам мешали, позвольте продемонстрировать работу того замечательного светофора, что встроен в дверь кабинета. Запомните: если вы нажмете красную кнопку, на светофоре загорится красный свет, и это будет означать, что беспокоить находящихся в данном кабинете нельзя ни под каким предлогом. Зеленый свет имеет прямо противоположное значение, а желтый дает понять, что пребывающие в кабинете люди предпочитают, чтобы их не беспокоили, но разрешают войти в случае, если возникнут неотложные вопросы. Вы будете пользоваться данным прибором впервые, поэтому я попросил бы вас ограничиться красной и зеленой кнопками как самыми простыми в использовании. Если потребуются дополнительные разъяснения, обращайтесь лично ко мне или к медицинской сестре — она все еще стоит здесь с пустой бутылкой.

И, произнеся эти слова (а за то время, пока он их произносил, он встал из-за стола, подошел к двери и открыл ее), доктор Суграньес покинул кабинет, сопровождаемый Пепитой, с которой у них, как я предполагаю, что-то есть. И хотя, честно признаюсь, мне ни разу (сколько я за ними ни следил) не удалось застать эту парочку in fraganti[2], я все же послал несколько анонимок жене Суграньеса — просто чтобы позлить Пепиту и доктора и заставить их выдать себя. Только расположением духа, в котором я находился, объясняется тот факт, что я, вместо того чтобы поступить так, как поступил бы в подобных обстоятельствах всякий нормальный человек, — то есть посмотреть самому, как играть со светофором, — удержался от соблазна и счел за благо позволить комиссару Флоресу нажимать кнопки в свое удовольствие.

После этого комиссар снова уселся в кресло и обратился ко мне:

— Ты помнишь тот странный случай, что имел место шесть лет тому назад в Сан-Хервасио, в школе при женском монастыре? Ну-ка, припомни, напряги мозги.

Но мне ни к чему было напрягаться: у меня на память о том случае осталась дырка вместо одного из верхних зубов, который мне выбил комиссар Флорес, будучи в полной уверенности, что без этого зуба я смогу дать ему сведения, которыми я, к несчастью, не обладал, потому что, обладай я ими, я сейчас обладал бы и зубом, без которого с тех пор вынужден обходиться, потому что дантист мне не по карману. А посему (и вдобавок потому, что и сейчас я об этом случае знал не больше, чем раньше) я попросил комиссара посвятить меня в детали происшествия, обещая взамен добросовестное сотрудничество. И просьбу свою я высказал, почти не разжимая губ, чтобы комиссар не увидел дырку и у него не возникло желания прибегнуть к тому же способу получения информации, что и в прошлый раз. Комиссар попросил у монахини, которая хоть и молчала, но все же при разговоре присутствовала, разрешения закурить сигару, а закурив, поудобней устроился в кресле и, пуская в потолок кольца дыма, рассказал то, что составит содержание следующей главы.

Глава II. Рассказ комиссара

— Да будет тебе известно, — начал комиссар, созерцая, как превращаются в дым деньги, уплаченные за сигару, — что школа монахинь-лазаристок находится на тихой узкой улочке, одной из тех, что извиваются по фешенебельному району Сан-Хервасио — сейчас он, правда, вышел из моды, — и славится тем, что там учатся девочки из лучших семей Барселоны, приносящие школе неплохой доход, вы, матушка, поправьте меня, если я ошибусь. Школа, ясное дело, женская и закрытая. Для полноты картины добавлю, что все ученицы носят форму серого цвета, покрой которой призван скрывать намечающиеся формы. Ореол чистоты и непорочности окружает эту школу. Пока все ясно?

У меня были некоторые вопросы, но я ответил, что все ясно: очень уж хотелось услышать, что в той школе стряслось. Я ждал, что рассказ вот-вот начнется, но рассказа — вынужден сразу честно предупредить — не последовало.

— Так вот, — продолжил комиссар Флорес, — шесть лет тому назад, то бишь в тысяча девятьсот семьдесят первом году, седьмого апреля, монахиня, в чьи обязанности входит проверять, все ли ученицы встали, умылись, оделись, причесались и приготовились отправиться к утренней мессе, обнаружила, что одна из девочек отсутствует. Монахиня принялась расспрашивать подружек отсутствовавшей, но те ничего не знали. Она побежала в спальню — кровать была пуста. Девочки не было в ванной, ее не было нигде. Монахиня обыскала все закоулки интерната — девочка исчезла бесследно. Из личных вещей пропало только то, во что она была одета, — ночная рубашка. На тумбочке у кровати лежали наручные часы, сережки с искусственным жемчугом и карманные деньги на сладости из автоматов, стоявших в школьном коридоре и принадлежавших школе.

Обнаружившая пропажу монахиня сообщила о случившемся настоятельнице, а та, в свою очередь, поставила в известность всю общину. Еще раз обыскали школу — безрезультатно. Около десяти часов утра позвонили родителям девочки, и после недолгого совещания было решено передать дело в руки полиции, в те самые руки, которые ты видишь перед собой. Те, что выбили тебе зуб.

С оперативностью, которая отличала полицию предпослефранковских времен, я явился в названное учебное учреждение, допросил всех, кого считал необходимым допросить, вернулся в участок, распорядился вызвать нескольких осведомителей, в число которых довелось попасть и тебе, доносчик несчастный, и добыл все сведения, какие только можно было добыть. К вечеру, однако, я пришел к выводу, что данному случаю невозможно найти никакого логического объяснения. Как могла девочка ночью встать и открыть запертую на замок дверь спальни, не разбудив при этом ни одной из соучениц? Как выбралась за запертые на замок двери, ведущие в сад (если память мне не изменяет, этих дверей четыре или пять, зависит от того, нужно ли проходить через туалеты на первом этаже)? Как сумела пересечь в темноте весь сад, не оставив ни следа на земле, не сломав ни единого цветка, не разбудив, что еще более странно, ни одного из мастинов, которых монахини каждую ночь, после того как прочтут последнюю молитву, отвязывают и выпускают в сад? Как исхитрилась преодолеть четырехметровый забор, утыканный острыми шипами, или стены той же высоты, усыпанные битым стеклом, поверх которого натянуто еще и несколько рядов колючей проволоки?

— Как?! — спросил я, сгорая от любопытства.

— Загадка, — ответил комиссар, стряхивая пепел прямо на ковер: я уже говорил, что колонну с пепельницей из кабинета давно убрали, а сам доктор Суграньес не курил. — Но дело на том не закончилось, иначе меня бы здесь сейчас не было и я тебе всего этого не рассказывал бы. Я только-только начал расследование, когда мне позвонила мать настоятельница — не та, разумеется, что сидит сейчас в этом кабинете, — комиссар указал пальцем на монахиню, которая за все время его речи не проронила ни звука, — а другая, постарше и, уж простите великодушно, поглупее, — и попросила меня еще раз приехать в школу — ей нужно было срочно со мной поговорить, как она объяснила. Я, кажется, забыл упомянуть, что это произошло на следующее утро после исчезновения девочки. Теперь понятно? Ну так вот. Как я уже говорил, я вскочил в патрульную машину, включил сирену и, грозя из окна кулаком всем, кого видел, умудрился преодолеть расстояние между Виа-Лайетана и Сан-Хервасио меньше чем за полчаса. И это при том, что на Диагонали была огромная пробка.

В кабинете настоятельницы я увидел мужчину и женщину — сразу видно было, что они муж и жена и что денег у них куры не клюют. Они представились родителями пропавшей и тут же приказали мне забыть о расследовании, которое я вел (мать настоятельница повторила приказ в гораздо более резкой форме, хотя ее мнения никто не спрашивал). Я подумал, что похитители запугали родственников девочки: каким-то образом связались с ними и потребовали молчать и не обращаться в полицию. Мне такое поведение кажется неправильным, и я попытался убедить в этом несчастных родителей.

— Вы, — ответил на это отец девочки с таким высокомерием, какое можно было бы оправдать лишь хотя бы отдаленным родством с его превосходительством, — занимайтесь лучше своими делами, а мы со своими проблемами справимся сами.

— В таком случае, — предостерег я, — вам своей девчушки не вернуть.

— Девчушка уже давно дома. Уже вернулась. И вы возвращайтесь к своим занятиям.

Я последовал его совету.

— Можно вопрос, сеньор комиссар? — подал я голос.

— Смотря какой, — недовольно нахмурился тот.

— Сколько лет было девчушке в момент, когда она исчезла?

Комиссар Флорес вопросительно взглянул на монахиню, и она в знак согласия сдвинула брови.

— Четырнадцать.

— Благодарю, сеньор комиссар. Будьте любезны, продолжайте.

— Я думаю, дальнейшее лучше сможет изложить мать настоятельница. Ей я и передаю слово.

Монахиня застрочила как пулемет (я подумал, что все это время она умирала от желания наконец-то получить возможность говорить):

— По моим сведениям — к сожалению, я лично не присутствовала при тех событиях, о которых только что рассказывал сеньор комиссар: я в то время руководила домом для слишком старых и слишком молодых монахинь в провинции Альбасете, — решение родителей девочки прекратить расследование в самом начале, свернуть его, так сказать, натолкнулось на сопротивление тогдашней настоятельницы — женщины большого таланта и с сильным характером, замечу кстати. Настоятельница заботилась не только о судьбе пропавшей ученицы, но и о репутации школы. Однако ее протесты никого не остановили. Родители прибегли к patria potestad[3] и увеличили размер взносов, делавшихся ими ежегодно на Рождество, Пасху и на день святого покровителя монастыря, который, кстати, отмечается на следующей неделе. Так что настоятельница скрепя сердце согласилась и даже потребовала от всех монахинь и учениц хранить полное молчание по поводу случившегося.

— Извините, матушка, перебью, — вмешался я. — Есть один пункт, который я желал бы уточнить. Девочка действительно нашлась или нет?

Монахиня собралась ответить, но в этот время раздался звон колокола.

— Двенадцать, — посмотрела на часы монахиня. — Вы не позволите мне отвлечься на несколько минут: пришло время полуденной молитвы.

Мы не возражали.

— Будьте добры, погасите сигару, — попросила монахиня комиссара. Потом низко наклонила голову и пробормотала несколько коротких молитв. Закончив, она обратилась к Флоресу: — Можете снова зажигать вашу сигару. — И ко мне: — Так о чем вы меня спрашивали?

— Нашлась ли девочка?

— Нашлась. По правде-то говоря, — речь монахини выдавала ее низкое происхождение, — на следующее  утро (а на ночь весь монастырь молился Святой Деве дель Кармен — ее образки, освященные, разумеется, у меня в этой сумке на случай, если вы захотите приобрести, — чтобы она совершила чудо) девочки, к чрезвычайному своему удивлению, увидели, что их пропавшая подруга лежит в своей постели. Она встала вместе с остальными и вместе с ними совершила ежеутренний toilette, а потом, как ни в чем не бывало, заняла свое место в колонне, направлявшейся в часовню. Ее подруги, памятуя о полученных наставлениях, молчали. Но монахиня, в чьи обязанности входит проверять, все ли девочки встали, умылись, оделись, причесались и приготовились отправиться к утренней мессе, или, если хотите, надзирательница, потому что именно так называется эта должность, схватила девочку за руку или, может быть, даже за ухо и потащила в кабинет к настоятельнице, которая также была безмерно удивлена и не верила ни своим глазам, ни своим ушам. Разумеется, настоятельница захотела выведать у самой виновницы переполоха, что же все-таки с нею произошло, но девочка не понимала, о чем ее спрашивают. Богатый опыт обращения с детьми и глубокое знание человеческой природы вообще позволили настоятельнице прийти к выводу, что девочка не лжет и что в данном случае имеет место частичная амнезия. Ей ничего не оставалось, кроме как немедленно позвонить родителям и известить их о том, что пропавшая нашлась. Родители немедленно явились в школу, и в кабинете настоятельницы состоялся долгий, трудный, оставшийся для всех тайной разговор, результатом которого и стало то самое решение закрыть дело без объяснения причин. Настоятельница уступила, но, в свою очередь, потребовала от родителей, чтобы в таком случае они забрали дочь из нашей школы, и посоветовала им другое, светское учебное заведение, куда мы обычно отправляем учениц, которые отстают от остальных в обучении или оказываются неисправимыми строптивицами. Вот так закончилась история о пропавшей ученице.

Монахиня замолчала, и в кабинете доктора Суграньеса воцарилась тишина. Мне было интересно, действительно ли на этом все кончилось. Маловероятно, что два занятых человека стали бы просто так тратить свое время, рассказывая мне о том, что давно быльем поросло. Я хотел как-то поторопить их с продолжением, но только отчаянно закосил глазами. Монахиня от испуга вскрикнула, а комиссар точным движением отправил по совершенной параболе окурок сигары в окно. Прошла еще минута — и окурок влетел обратно через то же окно: наверняка его вернул нам кто-нибудь из пациентов, решив, что ему устроили испытание, от результатов которого зависит его свобода.

После того как инцидент с сигарой был исчерпан, комиссар и монахиня обменялись понимающими взглядами и комиссар Флорес пробормотал что-то так тихо, что я ничего не разобрал. Я попросил, чтобы он повторил свои слова, и он сказал следующее:

— Это случилось снова.

— Что случилось снова? — не понял я.

— Еще одна девочка исчезла.

— Другая или та же самая?

— Другая, кретин! — разозлился комиссар. — Тебе же сказали, что первую девочку исключили из школы.

— И когда это повторилось?

— Вчера ночью.

— При каких обстоятельствах?

— При тех же самых. Только участницы происшествия были другие — и девочка, и ее подруги, и надзирательница, если ее так называют, и настоятельница (в отношении вашей предшественницы, матушка, беру свои слова обратно).

— И родители девочки?

— И родители девочки, ясное дело.

— Не такое уж и ясное. Может, речь о младшей сестренке той, что пропала раньше.

Комиссар мужественно перенес удар по самолюбию:

— Могло случиться и такое, но не случилось. Одно несомненно: эта история, если мы имеем дело с двумя эпизодами одного и того же дела, или эти истории, если они не связаны друг с другом, очень подозрительны. Излишне говорить, что и я, и присутствующая здесь мать настоятельница заинтересованы в том, чтобы означенный случай или случаи были раскрыты быстро и без скандала, который мог бы повредить репутации представляемых нами уважаемых учреждений. Поэтому нам нужен человек, который хорошо знает городское дно, имя которого нельзя запятнать больше, чем оно уже запятнано, и который сможет выполнить за нас работу. Услуги его, разумеется, будут впоследствии щедро вознаграждены. Не удивляйся, но этот человек — ты. Мы уже намекали, что может ждать тебя в случае, если операция пройдет тихо и увенчается успехом, а вот что будет, если ты совершишь ошибку или провалишь дело, — догадывайся сам. Не вздумай даже на милю приблизиться к школе или к родственникам девочки — на всякий случай мы даже имени ее тебе не скажем. Все, что разузнаешь, будешь незамедлительно сообщать мне, и только мне. Не проявляй никакой инициативы, делай лишь то, что я тебе приказываю или предлагаю — по настроению. И будь готов к тому, что всякое отклонение от цели может стать причиной моего гнева — а ты знаешь, каков я в гневе. Все хорошо усвоил?

Поскольку эта обращенная ко мне тирада, ответа на которую от меня никто не ждал, являлась кульминацией разговора, комиссар нажал кнопку светофора, и тут же появился доктор Суграньес. Последний, как я подозреваю, пока мы беседовали без него, времени даром не терял, а развлекался с медсестрой.

— Мы закончили, доктор, — объявил комиссар. — Эту, гм, гм, жемчужину мы забираем с собой и через некоторое время уведомим вас о результатах данного интереснейшего психопатического эксперимента. Большое спасибо за содействие и счастливо оставаться. Ты что, оглох? — Последние слова были адресованы, конечно, уже не доктору Суграньесу, а мне. — Не слышал, что мы уходим?

Они зашагали к выходу, не дав мне времени даже на то, чтобы прихватить мои пожитки, и, что еще хуже, — не дав мне возможности принять душ, из-за чего в патрульной машине, которая, несмотря на сирену, клаксон и чертыханье комиссара, везла нас к центру города больше часа, запах стоял ужасный.

Глава III. Две встречи и путешествие

Меня высадили именно там, где сердце мое особенно защемило при виде все той же Барселоны — мы были с ней в разлуке целых пять лет! — прямо напротив фонтана Каналетас, к чьей хлорированной воде я тут же припал губами. Здесь я должен сделать лирическое отступление: первое чувство, которое я испытал, оказавшись на свободе и осознав, что могу делать все, что захочу, была радость.

После этого отступления признаюсь: на меня напали всевозможные страхи, ведь у меня не было ни друзей, ни денег, ни ночлега, ни одежды — нельзя же назвать одеждой грязное больничное рубище! Зато я имел задание, выполнение которого, как я предчувствовал, будет стоить мне немало пота и, возможно, даже крови.

Для начала нужно было поесть — с раннего утра у меня крошки во рту не было. Я проверил содержимое нескольких урн и — удача! — нашел половину гигантского сэндвича. Какой-то прохожий выбросил его, а я с жадностью проглотил, хотя сэндвич был кисловатый на вкус и какой-то скользкий на ощупь. Подкрепившись, я зашагал по Рамблас, бросая мимоходом взгляды на товары, которые торговцы раскладывали прямо на земле, — вечерело, и скоро бульвар должен был заполниться публикой.

Когда я наконец добрался до Китайского квартала, в барах, где собираются проститутки, уже бурлило веселье. Я искал забегаловку, которая называлась Leashes American Bar и располагалась в одном из подвалов на улице Робадор. Здесь я думал установить свой первый и самый надежный контакт. И это мне удалось: едва я переступил порог заведения и глаза мои немного привыкли к темноте, я различил за одним из столиков пышную блондинку с зеленоватой кожей. Женщина сидела ко мне спиной и видеть меня не могла. Она ковыряла в ухе зубочисткой из тех, что обычно держат во рту кондукторы в автобусах. Я появился перед ней внезапно, и от удивления она распахнула глаза, насколько позволили фальшивые ресницы, наклеенные на веки, и раскрыла рот, так что я при желании мог бы сосчитать, на скольких зубах у нее кариес.

— Привет, Кандида! — произнес я, потому что именно так зовут мою сестру, и речь сейчас именно о ней, а не о какой-то другой женщине. — Давненько не виделись.

Я попытался улыбнуться, но мне это не удавалось: при виде того, что жизнь и время сделали с моей сестрой, хотелось плакать. Не знаю, кто и с какой целью сказал когда-то Кандиде, в то время еще совсем девочке, что она похожа на Хуаниту Рейну[4].

Бедняжка поверила тогда и продолжала верить даже теперь, спустя тридцать лет. Но на самом деле между моей сестрой и Хуанитой, которая, если память мне не изменяет, была красавицей благородных кровей и к тому же прекрасно сложена, не имелось ни малейшего сходства, поскольку сестра моя ни одним из вышеперечисленных качеств, как ни грустно мне такое признавать, не обладала. Лоб у нее был низкий и выпуклый, крохотные глазки принимались косить, как только сестра начинала по какой-либо причине волноваться, вздернутый нос напоминал поросячий пятачок. Рот был кривоватый, желтые неровные зубы торчали вперед. О теле даже говорить не приходится: она всю жизнь страдала от последствий своего преждевременного появления на свет, которое произошло в комнате за скобяной лавкой, где до этого моя мать несколько раз безуспешно пыталась избавиться от плода, а в результате добилась лишь того, что ребенок родился с трапециевидным телом и короткими кривыми ножками. Вот отчего моя сестра была похожа на карлика-переростка, как точно определил фотограф, отказавшийся снимать ее в день первого причастия под предлогом, что если кто-нибудь увидит подобный снимок, сделанный его камерой, он останется без клиентов.

— Ты юна и прекрасна, как никогда.

— Твою мать!!! — услышал я в качестве приветствия. — Ты сбежал из психушки?!

— Ошибаешься, Кандида. Меня выпустили. Можно сесть?

— Нет.

— Меня выпустили. Сегодня. И знаешь, что я сказал себе? Я спросил себя: чего тебе сейчас больше всего хочется? Чего жаждет твое сердце?

— Я обещала поставить святой Розе самую большую свечку, если тебя в твоей психушке продержат всю жизнь, — вздохнула моя сестра. — Ты ужинал? Если нет, попроси бармена сделать тебе сэндвич, и пусть запишет на мой счет. А денег я тебе не дам. Сразу предупреждаю.

Несмотря на внешнюю неприветливость, моя сестра меня любила. Наверное, я всегда был для нее сыном, которого она страстно желала, но не могла иметь: не знаю точно, что тому виной — врожденный изъян телосложения или перенесенные жизненные невзгоды, — но только она утратила возможность удовлетворить свой материнский инстинкт.

— А я у тебя ничего и не прошу, Кандида.

— Ужасно выглядишь, — заметила она.

— Просто не было возможности принять душ после футбола.

— Я не только о запахе. — Она помолчала минуту, и я подумал, что она размышляет о времени, пожирающем нашу молодость. — Перед тем как отправиться куда подальше, не мог бы ты удовлетворить мое любопытство и ответить, зачем явился сюда, если не за деньгами?

— Прежде всего узнать, как ты поживаешь. А после того как собственными глазами увижу, что выглядишь ты прекрасно, попросить тебя о ничтожной услуге. Ее даже и за услугу-то нельзя считать.

— Всего хорошего! — Она помахала мне пухленькой ручкой с дешевыми перстнями на желтоватых от никотина пальцах.

— Мне нужна информация. Так, чепуха, тебе это ничего не будет стоить, а мне может принести большую пользу. Даже не информация, а так… Сплетня… Слухи…

— Снова связался с комиссаром Флоресом, да?

— Брось, с чего ты взяла? Обычное любопытство. Та девочка… Из школы в Сан-Хервасио… Как там ее звали? Газеты еще писали об этом… Та, что пропадала на пару дней. Ты понимаешь, о ком я говорю?

— Я ничего не знаю. А если бы и знала, тебе не сказала бы. Темное это дело. Флорес замешан?

— Да уж без него не обошлось.

— Значит, все еще хуже, чем мне говорили. А ты-то тут при чем? Какой в этом деле твой интерес?

— Свобода.

— Возвращайся в психушку: крыша над головой, постель, питание трехразовое. Чего тебе не хватало?

Слой косметики не помешал мне заметить тревогу на ее лице.

— Хочу испытать судьбу.

— А теперь послушай меня: мне все равно, во что ты там ввязался, сам ты можешь делать что хочешь. Но меня оставь в покое и ни в какие истории не впутывай. И даже не говори, что в твои планы это не входило: с того дня, как ты родился, я, кроме неприятностей, ничего от тебя не видела, а мне неприятности уже давно не нужны. И проваливай отсюда — я жду клиента.

— С такой мордашкой у тебя клиентов всегда будет хоть отбавляй, — подольстился я, зная, как моя сестра падка на похвалу — возможно, потому, что жизнь ее не слишком баловала. В девять лет только за то, что она такая некрасивая, ей запретили участвовать в объявленном „Радио насьональ“ благотворительном конкурсе на лучшее исполнение гимна „Мария де лас Мерседес“ — и это после того, как она потратила шесть месяцев на его разучивание.

— Значит, ничем-ничем мне не поможешь, ангелочек? — настаивал я.

Я уже знал, что ничего от нее не добьюсь, но тянул время: а вдруг она действительно ждет клиента и, желая поскорее от меня избавиться, все же проболтается хоть о чем-нибудь. И не отставал, перемежая мольбы угрозами. Кандида начала нервничать и даже пролила мне на брюки какао со льдом, из чего я сделал вывод, что клиент уже явился. Я обернулся посмотреть, кто это.

Это был — редкий случай среди клиентов моей сестры — молодой человек богатырского телосложения, стройный, сильный и к тому же очень красивый — нечто среднее между атлетом и купидоном, или, если подыскать другое сравнение, он напоминал слегка растолстевшего тореро. В его приятном лице была явная двойственность: я подумал, что таким мог бы быть сын Кубалы и Прекрасной Дориты[5].

Фигура, манера держаться и непривычная для здешних мест одежда выдавали в нем матроса, а соломенного цвета волосы и светлые глаза — иностранца, скорее всего шведа. Впрочем, среди клиентов моей сестры было много моряков из далеких стран: Кандида привлекала их своей необычной внешностью. Они видели в ней экзотику, а не уродство.

Моя сестра меж тем поднялась с места и уже прилипла к моряку, нежно целуя его и не обращая ни малейшего внимания на то, что он отталкивал ее от себя, стараясь держаться от нее подальше. Я решил воспользоваться случаем, который послала судьба, тоже поднялся с места, похлопал шведа по богатырскому плечу и обратился к нему со всей присущей мне в подобных случаях галантностью.

— Ме, — начал я, припоминая свой заржавевший от бездействия английский, — Кандида, sisters. Кандида, me sister, big fart: bigfuck. Strong. Not expensive[6]. Ну, как?

— Закрой варежку. Я Ричард Бертон, — услышал я от сурового моряка и чрезвычайно этому удивился: чертов швед говорил по-испански, даже с едва заметным арагонским акцентом. Для шведа просто невероятно. Сестра делала мне знаки, которые следовало понимать как „проваливай, или я тебе морду ногтями расцарапаю!!!“. Мне ничего не оставалось, как только очень учтиво распрощаться со счастливой парочкой и снова отправиться на улицу. Начало было не слишком многообещающим, но разве начало бывает другим?

Я решил не падать духом и прежде всего заняться поиском ночлега. Мне были известны адреса нескольких дешевых пансионов, но все же они были не настолько дешевы, чтобы в них пускали совсем без денег. Поэтому я предпочел вернуться на площадь Каталонии и попытать счастья в метро. Тучи к тому времени совсем затянули небо и издалека уже доносились раскаты грома. На станции было полно людей — к этому часу заканчиваются представления в театрах и прочих увеселительных заведениях, так что мне не стоило труда проскользнуть на платформу. Я вошел в первый прибывший поезд, устроился в вагоне первого класса и попытался заснуть. На станции „Провенса“ в вагон вошли несколько молоденьких хулиганов. Они были слегка навеселе и начали надо мной потешаться. Я притворился полным идиотом и позволил им делать со мной все, что вздумается. Когда они сошли на „Трес Торрес“, со мной остались: одни часы, две ручки и один бумажник. В бумажнике были только удостоверение личности, водительские права, фотография девушки и несколько кредитных карточек. Я выбросил бумажник и его содержимое на пути, где, как мне казалось, их никогда не найдут и искать не будут, — пусть для хозяина это послужит уроком, — а часы и ручки спрятал в карман. Я был весьма доволен: теперь будет чем заплатить за ночлег. Буду спать на чистой простыне и наконец-то приму душ.

Поезд меж тем прибыл на конечную станцию. Я вычислил, что нахожусь не очень далеко от той самой школы в Сан-Хервасио, и подумал, что не худо было бы забыть на время о строгом запрете комиссара Флореса и порыскать немного по окрестностям. На улице накрапывал дождик. В одной из ближайших урн я нашел газету „Вангуардиа“ и развернул ее над головой, словно зонтик.

Хотя я горжусь тем, что знаю Барселону как свои пять пальцев, я все же дважды сбился с пути, прежде чем нашел школу, — годы заключения не прошли даром, и я разучился ориентироваться в родном городе. Я насквозь промок, пока добрался до окружавшего школу забора и увидел, что описание, данное комиссаром, было абсолютно точным: и железная ограда, и стены имели вид совершенно неприступный. Только один участок стены — за домом — благодаря рельефу местности был чуть ниже, чем остальные. Однако было кое-что и похуже неприступных стен: мои робкие попытки приблизиться к школе не прошли незамеченными для тех самых мастинов, о которых упоминал комиссар. Оба они просунули страшные морды сквозь прутья решетки и изрыгали на меня не то чтобы упреки, а скорее брань и оскорбления на своем собачьем языке, до сих пор, несмотря на все усилия, еще не расшифрованном наукой. Здание, что стояло в глубине сада, было огромным и, насколько я мог оценить его архитектурные достоинства под проливным дождем и в темноте, некрасивым. Окна были узкие (я заметил, правда, несколько высоких и более широких окон, вероятнее всего, относившихся к часовне), хотя издалека нельзя было понять, настолько ли они узки, чтобы сквозь них не сумело протиснуться худенькое тельце девочки-подростка или мое собственное тело. Можно было бы попытаться проникнуть в здание через трубы, но они находились на покатой крыше, и забраться туда не представлялось реальным. Соседние дома на этой улице тоже являли собой огромные особняки, окруженные садами и аллеями. Я зафиксировал в памяти все увиденное и решил, что уже пора устраиваться на ночлег.

Глава IV. Что имелось у шведа

Несмотря на поздний час, кафе на Рамблас были переполнены. А тротуары по причине непрекращавшегося проливного дождя были пусты. Я с удовольствием отметил, что за прошедшие пять лет город не переменился.

Пансион, к которому я направился, уютно разместился в одном из изгибов улицы Тапиас. Вывеска гласила: „Отель „Купидон“, все удобства, биде в каждом номере“. Портье за стойкой громко храпел и пришел в ярость, оттого что я его разбудил. У него не было одного глаза, и он ужасно сквернословил. Лишь после долгих уговоров он согласился принять часы и две ручки в оплату за номер с окном на три ночи. В ответ на мои протесты портье заявил, что политическая нестабильность в стране отрицательно сказалась на притоке туристов и привела к сокращению инвестиций со стороны частного капитала, на что я возразил, что если названные факторы послужили причиной упадка гостиничного бизнеса, то они же, несомненно, привели к упадку часовой промышленности и шариковоручечной или как ее еще там промышленности, на что кривой бандит отрезал: его это ничуть не волнует, три ночи — последнее слово, и если я не согласен, то могу катиться куда хочу. С клиентами в этом отеле, как видно, не церемонились, но выбирать не приходилось.

Номер, который мне отвели, был похож скорее на свинарник и весь пропах мочой. Простыни оказались такими грязными, что даже слиплись, и пришлось потрудиться, чтобы их разлепить. Под подушкой обнаружился дырявый носок. В общей ванной весь пол был залит водой, раковина и унитаз засорены, и в последнем плавал кусок коричневой субстанции из тех, что так нравятся мухам. Нечего было и думать о том, чтобы принять душ. Я вернулся в номер.

Из-за перегородок слышались звуки, издаваемые всеми отверстиями человеческого тела. Я пообещал себе, что если когда-нибудь разбогатею, то не буду отказывать себе в удовольствии ночевать в отелях как минимум однозвездных. Давя бегавших по постели тараканов, я не мог не вспомнить — с грустью, честно признаюсь, — свою такую гигиеничную палату в психушке. Но правы те, кто утверждает, что нет большего блага, чем свобода, и нельзя было недооценивать ее именно в тот момент, когда она только-только была обретена. Утешившись таким образом, я упал в постель и попытался заснуть, повторяя про себя час, когда хотел проснуться: я знаю, что наше подсознание не только искажает воспоминания о нашем детстве, выставляет в самом неприглядном свете все, что нам дорого, напоминает о том, о чем мы хотим забыть, раскрывает нам глаза на самих себя, заставляя осознать, какими, в сущности, гнусными существами мы являемся, — одним словом, разрушает нашу жизнь, но, в качестве компенсации, может, когда ему вздумается, выполнить роль будильника.

Я уже засыпал, когда раздался осторожный стук в дверь. К счастью, на двери была щеколда, и я предусмотрительно задвинул ее, перед тем как лечь, а посему посетитель, кем бы он ни оказался и с какими бы намерениями ко мне ни явился, вынужден был прибегнуть к такой условности, как постучать в дверь, прежде чем в нее войти. Я спросил, кто там, уверенный, что имею дело с каким-нибудь педерастом, который явился сделать мне нескромное предложение, возможно — даже выгодное. Но ответил голос нельзя сказать, чтобы совсем мне не знакомый:

— Впусти меня. Я жених твоей сестры-уродки.

Я приоткрыл дверь и увидел, что за ней действительно стоит тот швед, которого несколькими часами раньше я впервые увидел в компании моей сестры. Только сейчас его массивные челюсти не закрывала, как в прошлый раз, густая, соломенного цвета борода — впрочем, возможно, он бороды никогда и не носил (вообще-то я человек наблюдательный, но такие мелочи от меня иногда ускользают). И одежда на нем была слегка потрепанная.

— Чем могу служить? — вежливо поинтересовался я.

— Впусти, — дрожащим голосом повторил швед.

Немного поколебавшись, я открыл ему дверь — все-таки это был клиент моей сестры, самозваный жених, так что ни к чему было портить с ним отношения. Вдруг он хочет обсудить наши семейные дела? И обсудить именно со мной, как с мужчиной. Такие вот тонкости обхождения, давно вышедшие из моды. Было в шведе что-то внушавшее уверенность в его порядочности и честности. Даже когда он выхватил из кармана пистолет и направил мне в грудь. Потом швед сел на кровать. Я чувствовал себя неуютно — оружие вызывает у меня страх, иначе моя криминальная карьера не оборвалась бы так рано, — а потому решил как-то его успокоить и заодно выяснить, что происходит.

— Как я вижу, — начал я медленно, тщательно выговаривая каждый звук и помогая себе жестами, чтобы языковой барьер не помешал нам понять друг друга, — вы по какой-то причине не полностью мне доверяете. Возможно, основанием для подозрений является мой внешний вид, и это понятно, а возможно — сплетни, разносимые злыми языками. Однако я готов поручиться собственной честью, честью моей сестры, sister, и честью нашей святой матушки, да упокоит Господь ее душу, что у вас совершенно нет причин меня опасаться. Я весьма проницателен и, несмотря на то что имею честь быть знакомым с вами лишь поверхностно, уже успел оценить вас как человека порядочного… вы человек принципов, образованный, честный, из хорошей семьи, которого, возможно, обманчивая фортуна на время бросила на дно жизни…

Моя речь не произвела на шведа никакого впечатления. Он по-прежнему сидел на кровати с застывшим лицом, уставившись на меня невидящим взглядом и погруженный в бог весть какие горестные воспоминания и черные мысли.

— Вероятно также, что у вас зародилось подозрение, — продолжил я в надежде успокоить его, изменить направление его мыслей, чтобы в порыве злобы он не превратил меня в козла отпущения, — что между моей sister и me есть нечто большее, нежели… К моему большому сожалению, я не могу предоставить вам заверенного документа или другого веского подтверждения моих слов. Наше родство… то есть я хочу сказать, что мы с ней близкие родственники и это ставит нас вне всяческих подозрений… Я не могу сослаться в доказательство нашего кровного родства на физическое сходство между нами, поскольку она такая красавица, beautiful, а я в сравнении с ней просто кучка дерьма, но так часто бывает — природа весьма своевольно распределяет свои дары: одним достается все, другим ничего, и было бы несправедливо заставлять меня платить за то, что мне однажды не повезло в лотерее. Вы согласны?

Похоже, он не был со мной согласен, потому что продолжал сидеть, не двигаясь и не говоря ни слова. Вместо ответа он снял куртку, в которой ему, наверное, было очень жарко, и остался в одной майке, обтягивавшей его могучий торс и выставлявшей напоказ мощные бицепсы — крепкие бугры своими очертаниями сразу напомнили мне гору Монсеррат, так что я не удивился бы, увидев там чудесное явление Святой Девы. Я подумал, что швед, наверное, культурист, заочно изучающий методику построения тела, что он покупает все эти гантели, эспандеры, ролики и резины, чтобы заниматься гимнастикой, не выходя из спальни. Я решил подступиться к нему, опираясь на знание этой грани его личности, сформировавшейся, как я предположил вследствие отсутствия решительности в характере, страха перед женщинами и, возможно, недостатка мужских гормонов.

— Недостойное занятие, друг мой, издеваться над таким слабым человеком, как я. Я не занимаюсь ни одним видом спорта. Не придерживаюсь диеты, не ем помело, потому что они мне не нравятся, и, кроме того, я курю. Вы — морской Тарзан, скандинавский Геркулес, достойный последователь Чарльза Атласа[7], лично познакомиться с которым вам, в силу вашей молодости, вряд ли удалось, но тигриная мощь которого вызывала столько зависти и порождала столько надежд как у „золотой молодежи“ его времени, так и у подонков наших дней.

Произнося эту успокоительную тираду, я рыскал глазами по комнате в поисках тяжелого предмета, которым можно было бы стукнуть шведа по черепу, если мои увещевания не приведут ни к какому результату. Взглянув под кровать, на которой сидел мой будущий шурин (я надеялся, что под кроватью стоит ночной горшок, — но куда там: их в том отелишке, конечно, и быть не могло), я увидел, что между ног у шведа растекается темная лужа, и отнес это на счет какого-нибудь достойного всяческого сочувствия недержания.

— Вы даже могли, — продолжал я, отмечая про себя, что гость, кажется, не собирается переходить к действию, — увидев нас вдвоем, предположить, что я являюсь, с позволения сказать, злым гением, толкающим Кандиду, то есть вашу, если можно так выразиться, возлюбленную, love, — старался я ввернуть где можно английское словечко, чтобы до моего посетителя быстрее доходило, — на путь порока. Но поверьте моему слову — единственному сокровищу бедняка, — что подобный вывод был бы ошибкой, mistake, что Кандида всегда стремилась оставить свою порицаемую обществом профессию. Однако согласитесь: не так-то легко сделать это девушке, которой не на кого опереться в жизни, которая никогда не получала поддержки ни от одного человека, кроме доктора Суграньеса, — это уже была импровизация, поскольку сестра моя в жизни не перешагнула порога врачебного кабинета: не могла преодолеть отвращения и страха перед ложечкой, которую медики засовывают в рот каждому, чтобы увидеть не знаю уж там что, — своим искусством врачевателя не раз помогавшего и ей и еще многим пациентам исцелиться от бесчисленного множества недугов. И позвольте мне еще добавить, что на протяжении всей своей карьеры (очень короткой, впрочем, ведь Кандида, me sister, еще так молода), она никогда не явила ни одного симптома гонореи, триппера или сифилиса, называемого также „французской болезнью“, french bad, так что если вы подумываете узаконить перед Богом и людьми тот союз, который, как я вижу, скреплен уже неразрывными сердечными узами, скажу лишь одно: ваш выбор прекрасен, и с моей стороны вы можете рассчитывать не только на согласие, но и на братское благословение.

Изобразив на лице умильную улыбку, я начал приближаться к шведу, отечески распахнув объятия, и, поскольку он не выказывал признаков неприятия подобного пылкого проявления чувств, я смог подойти к нему достаточно близко для того, чтобы со всей силой ударить его коленом в причинное место. На шведа мой удар (несмотря на то что у меня по этой части большой опыт) никакого впечатления не произвел. Он продолжал смотреть широко раскрытыми глазами уже не на меня, а куда-то в пространство, и изо рта у него текла зеленоватая пена. К тому же швед не дышал, и это окончательно утвердило меня в подозрении, что он мертв. Более тщательный анализ показал, что темная лужа на полу была лужей крови и что брюки шведа с внутренней стороны пропитаны ею же.

„Вот невезенье! — подумал я. — Неплохая партия могла быть для Кандиды“.

Но в ту минуту было не до семейных дел: следовало подумать, как незаметно и без следов избавиться от трупа. От мысли выбросить его в окно я отказался сразу: всякий, кто нашел бы труп, сразу понял бы, откуда он здесь взялся. Вынести его из отеля через вестибюль? Невозможно. Я выбрал самое простое решение: оставить труп там, где он есть, и убежать. Если повезет, то, когда шведа найдут, решат, что это я. Одноглазый портье вряд ли хорошо меня запомнил. Я начал проверять карманы шведа, и вот что я там обнаружил:

левый внутренний карман пиджака — ничего;

правый внутренний карман пиджака — ничего;

левый наружный карман пиджака — ничего;

правый наружный карман пиджака — ничего;

левый карман брюк — коробок спичек с рекламой галисийского ресторана, банкнот в тысячу песет, выцветшая половинка билета в кино;

правый карман брюк — прозрачный полиэтиленовый пакет с а) тремя упаковками белого порошка — алкалоида, анестетика и наркотика: кокаина, одним словом; б) три „промокашки“, пропитанные кислотой[8]; в) три таблетки амфетамина;

ботинки — ничего;

носки — ничего;

трусы — ничего;

рот — ничего;

отверстия носовые, ушные, ректальное — ничего.

Проводя досмотр, я один за другим задавал себе вопросы, на которые в силу сложившихся обстоятельств уже не мог получить ответа. Кем на самом деле был этот тип? При нем не обнаружилось ни документов, ни записной книжки, ни писем, которые обычно носят в кармане, чтобы при случае бросить в почтовый ящик. Зачем он ко мне приходил?

Факты говорили за то, что его интерес к моей сестре не был проявлением чувства. Как он меня разыскал? Я нашел ночлег только глубокой ночью — как могли узнать об этом отеле моя сестра и ее клиент? Почему он угрожал мне пистолетом? Почему у него в кармане лежали наркотики? Почему он побрился? На эти вопросы могла ответить только моя сестра. А значит, необходимо было срочно с нею увидеться и поговорить, хотя это означало бы втянуть ее в историю, которая, судя по началу, будет страшной и кровавой.

Мне пришла в голову мысль разорвать договор с комиссаром Флоресом и вернуться в психушку, но не сочтут ли меня в подобном случае причастным к убийству шведа, если не прямым убийцей? А с другой стороны, в состоянии ли я раскрыть теперь уже не только тайну исчезновения девочек, но еще и историю с незнакомцем, которому взбрело в голову помереть на моей кровати?

Как бы то ни было, времени на размышления не оставалось. Одноглазый наверняка видел, как швед входил в отель, и наверняка подумал, что мы собираемся сэкономить, выспавшись вдвоем на одной кровати, так что он, вероятнее всего, очень скоро явится с проверкой. А посему, отложив теоретические изыскания но лучших времен, я рассовал по своим карманам то, что раньше находилось в карманах шведа, не забыв и пистолет, после чего, стараясь не очень шуметь, открыл окно и прикинул расстояние — окно выходило во внутренний дворик — до земли. Не слишком высоко, можно отделаться парой синяков. Я уложил шведа в постель, двумя ударами кулака закрыл глаза цвета морской воды — смерть придала им выражение удивленной невинности, — укрыл простыней до самого подбородка, погасил свет, перелез через подоконник и снаружи осторожно опустил раму. Потом разжал пальцы и ринулся в черную пустоту, отметив мимоходом, что ошибся в расчетах и до земли дальше, чем я думал, так что дело в лучшем случае кончится множественными переломами, а в худшем — от меня останется мокрое место, и тогда конец всем моим приключениям.

Глава V. Два бегства подряд

Волей-неволей совершая по пути акробатические трюки — не хуже тех, что прославили имя несчастного князя Кантакузино[9], я летел к земле, размышляя от нечего делать о том, как буду выглядеть с расколотым после падения котелком. Но ничего подобного не произошло (иначе не читать бы вам сейчас этих увлекательнейших страниц), потому что я приземлился на скользкую и вонючую кучу отбросов, судя по запаху, состоявшую из взятых в равной пропорции остатков давно сгнившей рыбы, овощей, фруктов, яиц, требухи и прочей малоаппетитной дряни. Так что выбрался я оттуда с ног до головы вымазанный липкой зловонной жижей, но зато целый и невредимый. Мне не стоило больших усилий добраться до окружавшей двор невысокой глинобитной стены, на которую я без труда взобрался. Уже стоя на стене, я обернулся, чтобы бросить взгляд на окно, из которого только что выпрыгнул. И каково же было мое удивление, когда я увидел в этом окне свет! Я хорошо помнил, что выключил его. В проеме окна можно было рассмотреть два темных силуэта. Я не стал тратить время на разглядывание их: спрыгнул на землю и, пригнувшись, побежал между мешками и ящиками. На пути мне встретилась еще одна стена — или, может быть, это была та же самая? Искусством преодолевать любые ограды я овладел еще в детстве, так что и с этим препятствием справился легко и вскоре очутился в переулке, в конце которого начиналась улица, ведущая к Рамблас. Перед тем как вступить на мостовую самой оживленной артерии Барселоны, я выбросил пистолет в канализационный люк и испытал немалое облегчение при виде того, как черная дыра проглотила смертоносный механизм, дуло которого совсем недавно было направлено прямо на меня. А чтобы я почувствовал себя совершенно счастливым, вдруг кончился дождь.

Я снова двинулся в тот бар, где несколькими часами раньше беседовал с сестрой и беднягой шведом. Но не стал входить в заведение, а решил понаблюдать за ним — в ожидании, пока выйдет моя сестра, дал несколько кругов, стараясь не попасть ногой в зловонные лужи с содержимым желудков тех, кто не выдержал ночных попоек. Я был уверен, что она там: раньше она всегда сидела в баре до утренней зари в надежде на припозднившихся клиентов, которые рассчитывали на дешевую добычу и действительно получали то, что хотели, почти даром.

Первые лучи солнца уже золотили горизонт, когда моя сестра наконец вышла. В два прыжка я подскочил к ней, и наградой мне был испепеляющий взгляд. Я спросил Кандиду, куда она направляется, и она ответила, что домой. Я предложил проводить ее.

— Уже один твой вид, — объяснил я свое желание, — пробуждает в мужчинах звериную страсть и заставляет их совершать глупости. Легко понять, почему они готовы ради тебя на любые безумства, но это не значит, что я, твой брат, готов потворствовать этому.

— Еще раз говорю: денег не дам.

Я повторил, что мною движут отнюдь не меркантильные интересы, и перевел разговор на светские сплетни, почерпнутые из журнала „Ола!“ двухлетней давности (о чем, впрочем, она не догадалась — ведь жизнь знаменитостей, без сомнения гораздо более приятная, чем наша с вами, и исполненная самых утонченных радостей и изысканных удовольствий, в сущности, так же монотонна, как и жизнь всех остальных) и словно невзначай задал вопрос:

— А что с тем парнишкой, с которым ты меня недавно познакомила и который, похоже, от тебя совсем голову потерял?

Кандида плюнула в афишу, наклеенную на стену.

— Как пришел, так и ушел, — ответила она, и сарказм не смог скрыть ее грусти. — Два дня вокруг меня крутился, а я все не могла в толк взять, чего ему нужно. Одно скажу: это не мой тип. Я привыкла иметь дело с этими, как их… с больными. Думаю, он из тех извращенцев, которые полагают, что если для девушки настали трудные времена, то она согласится вытворять все, что им ни вздумается, и, в общем-то, они правы. Одним словом, больше я его не видала. Был и сплыл. А тебе к чему это?

— Да так, ни к чему. Просто показалось, что вы хорошая пара: такие молодые, такие полные жизни… Я всегда был уверен, что ты создашь семью, Кандида. Жизнь, которую ты ведешь, не для тебя. Твой удел — семейный очаг, дети, любящий муж, загородный домик во Флоресте…

Я еще долго в подробностях расписывал счастливую жизнь, которой у Кандиды никогда не будет, пока у нее не поднялось настроение.

— Ты уже завтракал? — поинтересовалась она.

— Думаю, что еще не успел, — постарался я не выглядеть навязчивым.

— Идем ко мне: от вчерашнего ужина кое-что осталось.

Мы свернули в одну из улочек старого города (из тех, которым не хватает только крыши, чтобы превратиться в клоаку) и остановились перед облезлым потрескавшимся зданием. Из подъезда выскочила ящерица, дожевывавшая жука, в то время как в нее саму уже вонзил острые зубы мышонок, за которым гнался кот. Мы поднялись по лестнице, то и дело зажигая спички, которые тут же гасила струя холодного влажного воздуха, проникавшая сквозь разбитые стекла окон на лестничных площадках, чтобы осветить путь. Добравшись до своей квартиры, сестра, задыхаясь (у нее астма), достала ключ и принялась отпирать дверь.

— Странно, — бормотала она при этом. — Могу поклясться, что я запирала на два оборота. Старею, наверное.

— Не говори глупостей, Кандида. Ты у нас розовый бутон, — успокаивал я сестру, хотя сам уже был начеку: не нравилась мне эта история с ключом.

Я не зря беспокоился: как только Кандида щелкнула выключателем и свет залил единственную комнату квартирки, где сортир был уже почти на лестничной площадке и служил одновременно прихожей, мы оказались лицом к лицу со шведом — тем самым шведом, которого я оставил спать непробудным сном на моей постели. Теперь он смотрел на нас огромными, вылезающими из орбит светлыми глазами, сидя в кресле так прямо, как сидят приехавшие в гости из деревни родственники. Бедная Кандида не сдержала крика.

— Не бойся, — успокоил я сестру, закрывая дверь, — он тебе ничего не сделает.

— Как он сюда попал? — срывающимся шепотом спросила она, словно боясь, что швед нас услышит. — И почему он такой серьезный и тихий?

— На второй вопрос я могу дать точный ответ. А вот что касается первого, тут я в полной растерянности. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что пришел он сюда не своими ногами. Он знал твой адрес?

— Нет. Откуда?!

— Ты могла ему дать.

— Никогда ни одному клиенту! А что, если он?.. — со страхом и отвращением указала она на шведа.

— Ну конечно же. Занемог. Приболел слегка. Бежим отсюда, пока не поздно.

Но было уже поздно. Не успел я закончить фразу, как раздался настойчивый стук в дверь, и мужской голос проревел:

— Полиция!!! Открывайте, или мы взломаем дверь!

Всегда у полиции проблемы с формами глаголов!

Говорят „взломаем“, а сами уже взломали — и уже ввалились в квартирку трое: инспектор в штатском и два громилы в полицейской форме. Все они размахивали дубинками и пистолетами и в унисон кричали:

— Ни с места!!! Вы задержаны!!!

Инструкции были более чем понятны, и мы сочли за благо послушно поднять руки, так что пальцы запутались в паутине, тут и там свисавшей с потолка.

Видя нашу покорность, полицейские в форме успокоились и принялись обыскивать убогое жилище моей сестры, превращая посуду в осколки ударами дубинок, а мебель — в щепки ударами ног. Инспектор с улыбкой, позволявшей увидеть многочисленные золотые коронки, мосты, пломбы и изрядное количество зубного камня, скомандовал, обращаясь к нам:

— Документы, мерзавцы!!!

Моя сестра послушно протянула ему удостоверение личности, в котором, к несчастью для нее, бритвой была подтерта дата рождения, так что инспектор лишь саркастически усмехнулся, словно говоря: „Этот номер не пройдет!“

Полицейские в форме меж тем обнаружили труп, удостоверились, что это действительно труп, и принялись со всей тщательностью его обследовать, после чего радостно закричали: „Ура, инспектор! Они попались! Мы взяли их с поличным!“ — на что инспектор ничего не ответил, так как был занят: продолжал настаивать на том, чтобы я предъявил свой документ, которого я предъявить не мог, так как документа у меня не было (зато был пластиковый пакет с наркотой). Я решил идти ва-банк и прибегнуть к старому, но очень эффективному трюку.

— Дружище, — произнес я спокойным, но уверенным и достаточно громким, чтобы его могли услышать все, голосом, — вы рискуете оказаться замешанным в очень неприятную историю.

— Какую историю? — удивился инспектор.

— Подойдите ближе, любезный, сделайте милость, — попросил я, опуская руки и прижимая их к бокам, частью для придания собственной позе большей внушительности, частью для того, чтобы уменьшить запах подмышек, который всегда усиливается, стоит мне понервничать. — Вы знаете, с кем говорите?

— С куском дерьма.

— Предположение, не лишенное остроумия. Но вы, инспектор, говорите сейчас с доном Сеферино Суграньесом, членом муниципалитета городского управления и владельцем банков, контор по продаже недвижимости, нотариальных контор и судов. И это лишь часть моих второстепенных занятий. Как вы, с проницательностью, свойственной представителям вашей профессии, можете судить, такие люди, как я, не нуждаются в том, чтобы носить в кармане удостоверение личности. У меня не может быть при себе документов не только потому, что наш уважаемый электорат очень удивился бы, увидев меня в подобном одеянии, но и из-за того, что я скрываюсь от нанятых моей женой детективов. Моя жена подала прошение о разводе и теперь следит за каждым моим шагом. Однако удостоверить мою личность может мой шофер, он же мой телохранитель и управляющий многими моими предприятиями (не буду их называть — не хочу, чтобы их махинации бросали тень на мое доброе имя). Он сейчас ждет меня на углу, и у него строгий приказ: известить лично президента Суареса, если через десять минут я не выйду целый и невредимый из этого логова, куда затащила меня обманом гарпия, которую вы видите перед собой. Она и только она виновна в том, что я оказался сейчас в затруднительном положении — без всякой вины с моей стороны, но с очевидным с ее стороны намерением грабежа, шантажа, разврата и прочих наказуемых законом действий, которые, как я уже вижу, она собирается отрицать, что только подтверждает мои обвинения, и к тому же, инспектор, кому вы поверите в сложившихся обстоятельствах: честному гражданину, процветающему предпринимателю, лучшему представителю хищной буржуазии, гордости Каталонии, чести Испании и славе всей империи, или этой отвратительной старой слонихе, у которой воняет изо рта, гетере по профессии (в чем вы сможете убедиться, если проверите содержимое ее сумочки, где, без сомнения, найдете множество презервативов, и не только неиспользованных). Я пообещал ей за исполнение одной услуги — не буду сейчас уточнять какой — немыслимую сумму: тысячу песет. Вот она, эта самая тысяча песет, передаю ее вам в качестве документального подтверждения своей правоты.

И, вынув из кармана реквизированный у мертвого шведа банкнот в тысячу песет, я вложил его в ладонь инспектора, который уставился на деньги с немым изумлением и с явным сомнением по поводу того, как с этими деньгами следует поступить, а я, воспользовавшись моментом, со всей силы ударил его головой в нос, из которого тут же потекла кровь, что я, впрочем, заметил лишь мельком: выбежав через разломанную дверь, я почти кувырком покатился вниз по лестнице с криком: „Не верь ни одному слову, что я о тебе наговорил, Кандида! Это был обманный трюк!“

Впрочем, я не был уверен ни в том, что Кандрида слышит меня среди всего того шума, который поднялся вокруг, ни в том, что слова мои послужат ей утешением. Сзади топали оба полицейских в форме.

Оказавшись на улице, я увидел, что она запружена толпой рабочих, направлявшихся на свою тяжелую работу с узелками, в которых лежал их скудный обед. И так как полицейские уже меня нагоняли (еще бы! при их-то росте, выучке и желании выслужиться!), я принялся кричать во всю силу легких: „Да здравствует Национальная конфедерация труда![10] Даешь рабочие комиссии!!!“ — в ответ на что рабочие подняли кулаки и начали скандировать лозунги похожего содержания. Это вызвало у полицейских, еще не привыкших к произошедшим в стране переменам, ту реакцию, которую я и предвидел, и, воспользовавшись тем, что завязалась нешуточная потасовка, я смог скрыться.

Избавившись от преследователей и едва переведя дух, я начал обдумывать все происшедшее со мной и пришел к выводу, что дела мои очень плохи. Только один человек мог помочь мне и вытащить мою сестру из тюрьмы, в которой ей, без сомнения, предстояло скоро оказаться. И я отправился в телефонную будку (где за отсутствием монет мне пришлось воспользоваться куском проволоки) звонить комиссару Флоресу.

Несмотря на ранний час, комиссар был у себя в кабинете. Услышав мой голос, он сначала очень удивился, но, когда я рассказал ему обо всех своих злоключениях, в том числе и о побеге (опустив, правда, некоторые детали), комиссар Флорес пришел в ярость.

— Ты смеешь сказать, ничтожество, что до сих пор не разузнал ничего о пропавшей девочке?!! — обрушил он на меня громы и молнии с другого конца провода.

Я, если честно, о девочке уже совсем позабыл. Так что, пробормотав несвязные извинения, пообещал тут бросить все силы на выполнение задания.

— Послушай, сынок, — с нежностью в голосе, от которой у меня по спине мурашки побежали (комиссар прежде никогда не обращался ко мне „сынок“, разве что „сукин сын“), — будет лучше, если мы с тобой оставим это дело. Думаю, я поспешил, доверив его тебе. Не будем забывать, что ты… еще не совсем выздоровел, и не будем ухудшать твою… твой недуг. Приходи-ка ко мне в участок, и мы все спокойно обсудим за парой бутылочек холодной пепси-колы.

Должен признать, что хорошее обращение, к которому я не слишком привычен, оказывает на меня магическое действие, и от слов комиссара Флореса, а в особенности от тона, каким они были сказаны, я едва не прослезился. Однако это не помешало мне уловить тайный смысл в словах комиссара: он пытался заманить меня в участок, чтобы (зачем льстить себя надеждой?) вернуть в психушку, ведь отпущенные мне на расследование двадцать четыре часа уже истекли. А потому с той решительностью в голосе, с какой обычно прогоняют свидетелей Иеговы, я заявил, что не имею ни малейшего намерения бросать дело. И не из-за какой-то глупой девчонки, на которую мне плевать, а из-за того, что на кон поставлена моя свобода.

— А твоего мнения никто не спрашивал, паршивец! — заревел комиссар Флорес, к которому вернулся его обычный тон. — Немедленно приходи ко мне сам, или я прикажу притащить тебя в наручниках и устрою тебе здесь такую головомойку, какой тебе в жизни не устраивали!!! Ты меня понял, негодяй?!

— Я вас понял, сеньор комиссар, — ответил я, — но, при всем моем к вам уважении, вынужден пренебречь вашим советом. Я решил доказать обществу свою вменяемость и состоятельность, чего бы это мне ни стоило. И предупреждаю вас со всем к вам уважением: не пытайтесь определить, откуда я вам звоню, как это делают полицейские в фильмах, которые вы, вероятно, видели, потому что, во-первых, это невозможно, во-вторых, я звоню из телефона-автомата, а в-третьих, я сейчас на всякий случай повешу трубку.

И я повесил трубку. Положение мое в результате звонка комиссару не улучшилось, а, наоборот, усложнилось и дальше обещало стать еще хуже. Нужно было немедленно предпринимать меры. И тогда я решил сосредоточить все силы на поисках пропавшей девочки и отложить до лучших времен историю со шведом, хотя и не забывать о ней: ведь теперь за мной гнались не только комиссар Флорес, но и те, кому поручено дело несостоявшегося жениха моей сестры.

Глава VI. Вероломный садовник

Предусмотрительность прежде всего, и я направился в один из переулков, выходящих на улицу Тальерс. В этом переулке стоят мусорные баки расположенной неподалеку клиники, и в них, если хорошенько порыться, всегда можно найти много интересного. Лично я надеялся отыскать там какие-нибудь отходы, с помощью которых смогу изменить свою внешность. Но мне не повезло: единственное, чем я разжился, были несколько клочков относительно чистой ваты. При помощи шнурка я соорудил из них длинную окладистую бороду, которая не только скрывала мое истинное лицо, но и придавала мне вид более благородный, я бы даже сказал — почтенный. И в таком вот обличье я снова проник в метро и снова отправился в Сан-Хервасио — туда, где находится школа монахинь-лазаристок.

По дороге я листал журнал, который стянул в киоске на станции, — меня привлекли фотографии на обложке: кровь, преступления, жестокость. Я хотел найти сообщение о смерти шведа — репортерам всегда известны все подробности, — но в журнале об этом ничего не было. Зато там обнаружилось много фотографий девок в чем мать родила. „Ильзе нравится солнце“, — гласила подпись под одной из них. Мраморные бедра, алебастровые груди и крепкие ягодицы Ильзы неплохо смотрелись на фоне странным образом пустынного пляжа в Коста-Брава. Я предположил, что фотография сделана зимой. Или что пейзаж нарисованный. Испанцы, по приведенному в заметке мнению Ильзы, все очень „секси“. Я бросил журнал на сиденье. Взглянул в грязное окно и увидел свое отражение: не сказать чтобы молодой, не сказать чтобы красивый и не сказать чтобы „секси“. „Ах, Ильза, детка, — вздохнул я с грустью, — где ты была в то время, когда я так нуждался в тебе?“

Поезд остановился на последней станции. Я сошел, выбрался на поверхность и на этот раз без труда нашел школу. Наблюдения, сделанные накануне ночью, привели меня к выводу, что сад, который окружает школу, может быть настолько ухоженным лишь в том случае, если о нем заботится умелый садовник. И я подумал, что этот человек, не являющийся членом общины, но все же тесно связанный с нею, мог бы стать первым звеном в цепи расследования. Ну что ж, прекрасно, с него и начнем. А еще я решил, что человек, жизнь которого проходит в мрачной и неприветливой атмосфере, не в силах будет отказаться от определенного рода подарка, а посему зашел в продуктовую лавку и, когда продавщица, на мое счастье, на минутку отвлеклась, обзавелся бутылочкой вина, спрятав ее в складках рубашки. Правда, потом, поглядев на неприступные стены строгого учебного заведения, я засомневался в своем выборе: вино, конечно, влияет на человеческое поведение, но, во-первых, придется слишком долго ждать, пока оно подействует, а во-вторых, само это действие может оказаться не таким сильным, как мне в сложившихся обстоятельствах хотелось бы. Я открыл бутылку — пробка была пластиковая, штопора не потребовалось, — достал из кармана пакет с „дурью“, доставшейся мне в наследство от шведа, и растворил в вине порошок кокаина, таблетки амфетамина и бумажки с ЛСД.

Встряхнув бутылку несколько раз, я снова спрятал ее в складках рубашки и отправился на поиски нужного мне человека, какового и нашел неподалеку от калитки, на сей раз широко распахнутой, занятого своим делом. Это был грубоватого вида молодой парень. Напевая, он обрезал прекрасный розовый куст. Мое появление парня не обрадовало: он нахмурился и пробормотал что-то себе под нос — наверняка не хотел, чтобы его отрывали от работы.

— Добрый день послал нам Бог, — начал я, не обращая внимания на холодный прием. — Не с садовником ли этого великолепного замка имею я счастье беседовать?

Он кивнул и пощелкал в воздухе — возможно, без всякого злого намека — устрашающего вида садовыми ножницами, которые держал в крепких руках. Я улыбнулся:

— Значит, мне повезло. Ведь я явился из очень дальних мест с единственной целью — познакомиться с вами. Прежде всего позвольте представиться: дон Арборио Суграньес, профессор по озеленению из французского университета. И позвольте сразу же добавить, что слава этого сада, хотя вам сие, возможно, неизвестно, гремит по всему миру. И я не хотел отправиться на пенсию, не повидав того, что столько лет изучал сам и о чем рассказывал своим ученикам, не познакомившись с человеком, чьи талант, прилежание и упорство создали подобное чудо. Не согласитесь ли вы, маэстро, отпить глоток чудесного вина, которое я специально, в знак глубокого восхищения, привез для этой торжественно минуты с моей родины? — И, достав бутылку, половина содержимого которой (бутылка ведь была открыта) уже вылилось, испачкав рубашку и концы моей бороды, протянул ее садовнику. Тот взял бутылку за горлышко, и выражение его лица смягчилось.

— С этого и надо было начинать. Какого черта вам от меня надо?

— Прежде всего, чтобы вы утолили жажду, выпив за мое здоровье.

— Какой-то у этого вина странный вкус.

— Это особый урожай. В мире такого вина всего две бутылки.

— А здесь написано: „Пентавин“, столовое вино. — Садовник показал на этикетку.

Я заговорщицки подмигнул: „Таможня, сами понимаете…“ — надо было потянуть время, пока адская смесь из бутылки не начнет действовать. Некоторый эффект, судя по зрачкам и голосу садовника, она уже произвела.

— Что с вами, дружище?

— Что-то голова закружилась.

— Это, должно быть, от жары. Как с вами монашки обращаются?

— Промолчу лучше. При нынешней безработице…

— Трудные времена, согласен. Я думаю, от вас не укроется ни одна мелочь из того, что происходит за стенами монастыря?

— Да уж такого мог бы порассказать! Но не буду. Если вы из этого чертова синдиката, я вообще с вами говорить не хочу. Вы не возражаете, если я сниму рубашку?

— Будьте как дома. Правда то, что утверждают злые языки?

— Помогите мне развязать шнурки на ботинках. А что болтают злые языки?

— Что из спален исчезают девочки. Я, разумеется, ни слову не верю. Носки с вас тоже снять?

— Да, пожалуйста. Мне все жмет. Так что вы говорили?

— Что девочки по ночам исчезают.

— Что правда, то правда. Но я тут ни при чем.

— Ни секунды не сомневаюсь. А почему, как вы думаете, эти ангелочки исчезают?

— Я почем знаю? Беременные, наверное, шлюхи.

— Неужели в такой школе царит распущенность?!

— Да нет вроде. Но если бы мне дали волю… Ух!.. Я бы здесь такого!.. Они бы у меня все…

— Позвольте, я подержу ваши ножницы, чтобы вы нечаянно не порезались или меня не порезали. И продолжайте рассказывать мне об этих исчезновениях.

— Я ничего не знаю… Почему сегодня столько солнц?

— Наверное, это чудо. Расскажите мне о той девочке, что пропадала шесть лет назад.

— И об этом знаете?

— И еще о многом другом. Что случилось шесть лет назад?

— Откуда мне знать? Меня здесь не было.

— А кто был?

— До меня тут работал один сумасшедший старик. Его пришлось уволить.

— Когда?

— Шесть лет назад. С тех пор я тут и работаю.

— А за что уволили вашего предшественника?

— Недостойное поведение. Был, видно, из этих, что любят показывать девочкам, чего у них нет. Берите мои брюки — дарю!

— Спасибо, поистине королевский дар. Как звали вашего предшественника?

— Кагамело Пурга. А вам зачем?

— Отвечайте на вопросы, сударь. Где искать вашего предшественника? Чем он теперь занимается?

— Да ничем, думаю. Сидит дома. Жил он вроде на улице Кадена, а вот номер дома не знаю.

— Где были вы в ту ночь, когда исчезла девочка?

— Шесть лет назад?

— Да нет, пару дней назад.

— Не знаю. Телевизор смотрел в баре… С проституткой… Или еще где-нибудь…

— А почему вы не помните? Разве вам комиссар Флорес не освежил память вот так и вот так? — И я влепил ему две звонкие пощечины.

Но он в ответ залился смехом.

— Полиция?! При чем тут полиция? Я с ней дела не имею с тех пор, как придушил того проклятого алжирца. Сарацинская собака! — сплюнул он на олеандры.

— Сколько времени тому назад?

— Шесть лет. Я уж об этом и забыл. Удивительно, как вино просветляет память и обостряет чувства. Мне кажется, все мое тело пульсирует в унисон с этими вековыми деревьями. Я начинаю себя лучше понимать! Какие чудесные ощущения! Дайте мне еще глоток, добрый человек!

Я позволил ему допить то, что оставалось в бутылке. Услышанное ошеломило меня: как мог комиссар Флорес — въедливый, дотошный Флорес! — не допросить садовника, у которого к тому же криминальное прошлое? Но, подняв глаза, чтобы как следует поразмыслить над этим фактом, я заметил на одном из балконов школьного здания темную фигуру и, присмотревшись, узнал мать настоятельницу, с которой познакомился накануне в психушке, в кабинете доктора Суграньеса. Настоятельница не просто смотрела на меня, она еще махала руками и открывала рот — вероятно, что-то кричала, но издалека нельзя было расслышать, что именно. Вскоре рядом с ней появились две фигуры в сером, которых я сначала принял за послушниц, а потом разглядел у них в руках автоматы и понял, что это полицейские. Монахиня что-то скомандовала им, направив в мою сторону обвиняющий перст. Полицейские повернулись на каблуках и исчезли с балкона. Меня это не слишком встревожило.

Садовник, сняв трусы и надев их на голову, словно шапочку, монотонно распевал мантры.

Я развернул его в направлении калитки (он не оказал ни малейшего сопротивления), подождал, пока полицейские выбегут из дверей школы, и крикнул:

— Беги, за тобой гонится жаба!

Садовник в ужасе пустился бежать, а я встал позади огромного розового куста и принялся щелкать садовыми ножницами, которые перед этим отнял у своего собеседника: чик-чик-чик… Как я и предполагал, полицейские бросились догонять садовника, и мать настоятельница напрасно изо всех сил махала на балконе руками, стараясь привлечь их внимание, чтобы показать, кого именно нужно ловить. Я подождал, пока преследуемый и преследователи, выбежав на улицу, скроются за ближайшим поворотом, повесил свою фальшивую бороду на розовый куст, спокойно вышел на улицу, обернулся к балкону, где все еще стояла настоятельница, развел руками — мол, вы уж извините, но мне не оставалось ничего другого: я еще не закончил дело — и зашагал в направлении, противоположном тому, в котором скрылись полицейские и их жертва и откуда время от времени доносились отрывистые автоматные очереди. И раз уж эта глава получилась короткой, воспользуюсь данным обстоятельством, чтобы ответить читателю на вопрос, который он за то время, пока добрался до сих строк, наверняка уже не раз себе задавал. А именно на вопрос, как меня зовут. Но для этого придется сделать маленькое отступление.

Во времена, когда я появился на свет, моя мать, справедливо опасаясь гнева своего мужа и моего отца, не позволяла себе ни одной слабости, кроме той, которой не избежала в те годы ни одна женщина: она была влюблена в Кларка Гейбла. В день моих крестин бедняжка попыталась настоять на том, чтобы меня назвали Унесенныйветром, чем, надо признать, оскорбила священника нашего прихода. Спор перешел в потасовку, и моя крестная, начав колотить своего мужа, с которым у них и без того ни один день не обходился без драки, так увлеклась, что оставила меня плавать в купели, где я наверняка бы захлебнулся, если бы… Впрочем, это уже другая история, которая уводит нас в сторону от нашего повествования. В любом случае, как меня зовут — совсем не важно, потому что настоящее мое имя указано только в архивах Главного управления полисов и пенсионных фондов, а в жизни меня зовут обычно „крысой“, „сосиской“, „дерьмом“ и еще многими и многими другими прозвищами, обилие и разнообразие которых свидетельствует о безмерном богатстве нашего языка и столь же безмерной человеческой изобретательности.

Глава VII. Благовоспитанный садовник

Кадена — улица короткая, и выяснить, где именно проживает бывший школьный садовник, не составило труда. Тем более что этого человека знал и любил, кажется, весь квартал. Мне удалось даже многое о нем узнать. Например, что он не так давно овдовел и живет один, что он очень беден и, чтобы хоть немного заработать, в сезон коррид собирает лепешки навоза на площадях, где проходят бои быков, а потом продает эти лепешки земледельцам и что зимой живет, можно сказать, на подаяние.

Дон Кагомело Пурга встретил меня очень любезно. Жилищем ему служила убогая комнатенка, в которой едва умещались старая рассохшаяся кровать, тумбочка, погребенная под грудой пожелтевших журналов, стол, два стула, шкаф без дверцы и электрическая плитка, на которой в кастрюльке что-то кипело.

Я попросил разрешения зайти в туалет — мне нужно было срочно, и он указал мне на окошко:

— Когда почувствуете, что уже пора, кричите: „Берегись — вода!“ — и постарайтесь, чтобы последние капли упали за окно, потому что мочевая кислота разъедает кафель, а я уже не в том возрасте, чтобы целый день тут все мыть. Когда-то у нас был фаянсовый ночной горшок с нарисованным на нем глазом, под которым было написано: „Я тебя вижу!“ Моя бедная жена, земля ей пухом, все смеялась, когда ей приходилось им пользоваться. Когда Господь призвал ее к себе, я настоял, чтобы горшок похоронили вместе с ней: это был единственный подарок, который я сделал жене за тридцать лет совместной жизни, и мне казалось несправедливым продолжать пользоваться им после ее смерти. И окна достаточно. С большой нуждой, конечно, сложнее, но со временем приучаешься как-то обходиться.

Меня тронула наивная открытость бывшего садовника и бывшего мужа, который, пока я справлял нужду, вернулся к прерванному моим приходом занятию — когда я подошел к столу, за которым он сидел, то увидел, что он склеивает клеем из тюбика кусочки своей вставной челюсти.

— Вчера разбил о скамеечку в церкви, — пояснил он. — Это мне в наказание за то, что заснул во время мессы. Вы человек набожный?

— Это самая большая из моих добродетелей, — ответил я.

— Воистину нет в мире большей добродетели, нежели эта. И все же — чем я могу вам служить?

— Перейду сразу к делу. Насколько мне известно, вы служили садовником при школе монахинь-лазаристок в Сан-Хервасио.

— Самое счастливое время в моей жизни, сеньор. Когда я начинал там работать, вокруг школы были дикие джунгли. С помощью Божьей мне удалось превратить их в цветущий сад.

— Это самый красивый сад, какой я видел в своей жизни. А почему же раньше он был таким запущенным?

— Усадьба стояла заброшенной много лет. Могу я предложить вам чего-нибудь выпить, сеньор?..

— Суграньес. Ферворосо Суграньес. К вашим услугам. У вас случайно не найдется бутылочки пепси-колы?

— Ох, нет. На мои доходы не позволишь себе такой роскоши. Могу предложить вам воды из-под крана или, если хотите, супчика из шпината. Я как раз приготовил.

— Премного благодарен, но я недавно отобедал, — соврал я, чтобы не лишать беднягу его скудной трапезы. — А что было в том здании до того, как его превратили в школу?

— Я уже вам говорил: ничего. Стояло заброшенное.

— А еще раньше?

— Никогда не интересовался. А вы что, агент по недвижимости?

Из этого вопроса я заключил, что мой собеседник не только не от мира сего, но еще и слеп вдобавок.

— Расскажите мне о вашей работе в школе. Говорите, вам там хорошо платили?

— Да что вы! Я сказал, что это были самые счастливые годы моей жизни, но я не имел в виду финансовую сторону дела. Монахини платили мне зарплату, которая была ниже прожиточного минимума, и мне не полагалось никаких социальных льгот. Я был счастлив, потому что мне нравилась моя работа и потому что мне разрешали заходить в часовню. Когда там не было девочек.

— Вы с девочками не общались?

— Нет. На переменах приходилось следить, чтобы они не попортили мне все цветы. Это были не девочки, а сущие дьяволята: крали кислоту из лаборатории и выливали на клумбы. А еще засовывали в кусты куски стекла, чтобы я об них порезался. Дьяволята, одно слово.

— Вы ведь любите детей?

— Очень. Это Божье благословение.

— Но у вас детей нет?

— Мы с женой ни разу не воспользовались правами супружества. Блюли себя в строгости. Не то что нынешняя молодежь, которая женится, чтобы день и ночь в постели кувыркаться. Я должен бы сказать: не осуждайте, да не осуждены будете… И только Богу известно, как нам иногда бывало трудно. Ведь тридцать лет в одной узкой постели! Но Всевышний нам помогал. Когда мы были не в силах справиться со страстью, я стегал супругу ремнем, а она била меня утюгом по голове.

— Почему вы оставили работу? Я имею в виду работу в школе.

— Монахини решили, что мне пора на пенсию. На здоровье я не жаловался, и силы было не занимать. Я и сейчас, слава Богу, прекрасно себя чувствую, но кого это интересовало? В один прекрасный день настоятельница позвала меня в свой кабинет и сказала: „Кагомело, с сегодняшнего дня ты на пенсии. Это для твоего же блага“. И дала час на то, чтобы собрать вещи.

— Но вам заплатили хорошее выходное пособие?

— Ни гроша. Подарили портрет святого отца-основателя ордена и годовую бесплатную подписку на школьный журнал „Розы для Марии“. — Он указал на картину, что висела над кроватью: кавалер, одетый в красное и подозрительно напоминающий лицом Луиса Мариано[11]. Голова святого была окружена сиянием. Журналы, о которых говорил садовник и которые я уже видел, лежали на тумбочке у кровати.

— Я часто листаю их перед сном. Там много хороших молитв. Особенно майских[12]. Хотите почитать?

— Как-нибудь в другой раз. А правда ли, что незадолго до вашего выхода на пенсию в школе случилась какая-то странная история? Не то девочка умерла, не то еще что-то в этом духе.

— Умерла? Да не дай Бог. Пропала на пару дней, но ангел-хранитель вернул ее целую и невредимую.

— Вы знали эту девочку?

— Исабелиту? Как не знать? Сущий дьяволенок.

— Исабелита Суграньес была сущим дьяволенком?!

— Исабелита Пераплана. Суграньес — это вы, если я не ошибаюсь.

— У меня есть племянница, которую так зовут: Исабелита. Как и ее мать. Она Исабелита Суграньес, как ее отец и как я. Я иногда путаюсь. Расскажите мне о той девочке.

— О Исабелите Пераплане? А что я вам могу рассказать? Она была самая красивая в своем классе и самая, как бы это сказать… невинная. Любимица монахинь, пример для подражания. Очень прилежная и очень набожная.

— И при этом сущий дьяволенок.

— Исабелита? Нет. Она была не такая. Это другая ее подначивала.

— Какая другая?

— Мерседес.

— Мерседес Суграньес?

— Да нет. Ее звали Мерседес Негрер. Они были неразлейвода. И такие при этом разные! Есть у вас минутка? Я покажу фотографии.

— У вас есть фотографии девочек?!

— Конечно: в журналах.

Он подошел к тумбочке и взял все журналы.

— Вот, поищите номер за апрель семьдесят первого года. Глаза у меня уже не те, что раньше.

Я нашел номер, о котором он говорил, и начал листать его, пока не дошел до раздела „Цветы нашего сада“. Здесь были большие, на полстраницы, фотографии всех классов. Девочки стояли ровными рядами —. каждый последующий выше предыдущего — на ступенях, ведущих в часовню.

— Поищите пятый класс. Нашли? Разрешите-ка.

Он поднес журнал очень близко к лицу. Я даже испугался, что он выдавит себе глаз. Когда он снова протянул журнал мне, на странице остались ниточки слюны.

— Вот она, Исабелита. Блондинка в последнем ряду. А рядом Мерседес Негрер. Слева. Слева на фотографии. А не слева от вас. Нашли обеих?

Не знаю почему, но коллективная фотография пятого класса вызвала у меня легкое чувство грусти. Я вспомнил фото Ильзы с ее рельефными формами, гуляющей по нашим вырезанным из картона пляжам, выставляя напоказ свое очарование и бормоча банальности о наших на самом-то деле вялых и занудных мужчинах.

— Да. Действительно прелестная девочка. Я вижу, у вас хороший вкус, — сказал я, возвращая журнал (черты Исабелиты Перапланы я постарался сохранить в памяти), и добавил с деланой наивностью: — А почему вы показали мне фотографию пятого класса? Я сам не учился, но мне кажется, в те времена бакалавриат заканчивался не в пятом классе, а в шестом.

— Вы совершенно правы. Но Исабелита не закончила бакалавриат.

— Почему? Она ведь была прилежная ученица.

—  Прилежная, и даже очень. Я, по правде сказать, точно и не знаю, что там произошло. Я ушел из школы в том самом году, я вам уже говорил, и с тех пор о девочках ничего не слышал. Какое-то время я надеялся, что хотя бы одна придет меня навестить, но ждал напрасно — никто так и не пришел.

— А откуда же вы тогда знаете, что Исабелита оставила школу?

— Потому что ее нет на фотографии, сделанной через год. Я получил эту фотографию, потому что монахини подарили мне годовую подписку на журнал.

— Позвольте мне самому в этом убедиться?

— Будьте так любезны.

Я отыскал апрельский номер за семьдесят второй год и в нем фотографию шестого класса. Исабелиты на фотографии не было — но это я уже знал: настоятельница рассказывала об этом в психушке. Меня интересовало другое, и мое предположение подтвердилось — фото Мерседес Негрер тоже отсутствовало. Понемногу из кусочков мозаики начала складываться картина, хотя и не совсем еще ясная. Я вернул журналы на место и встал, чтобы попрощаться с гостеприимным садовником, который мне очень помог.

— Всегда к вашим услугам, — сказал он. — Позвольте задать вам всего один вопрос.

— Слушаю вас.

— Зачем вы приходили?

— Мне кажется, в школе освободилось место садовника. И я подумал, что эта новость могла бы вас заинтересовать, если вы чувствуете в себе силы для подобной работы. Если это так, зайдите к настоятельнице через пару дней. Только не говорите, что вы от меня: у нашего профсоюза с монастырем есть разногласия.

— При Франко жилось лучше, — вздохнул старый садовник.

— И не говорите.

Глава VIII. Вторжение накануне свадьбы

Адрес семейства Пераплана я нашел в телефонном справочнике (в нем обнаружилось всего два человека с такой фамилией, один из которых — специалист по удалению мозолей — никак не мог быть тем, кто меня интересовал).

Нужное мне здание оказалось единственным особняком на улице Королевы Кристины-Еухении. Остальные строения на этой улице были шикарными многоквартирными домами красного кирпича с огромными окнами и роскошными подъездами, на пороге каждого из которых красовалось по швейцару в яркой ливрее — у кого синей, у кого — красной, у кого — зеленой. Перед одним из этих великолепных подъездов собралась стайка горничных в передниках и наколках. К ним-то я и направился той развалистой, походкой, которая всегда производит сильное впечатление на слабый пол.

— Как дела, красавицы? — обратился я к ним с видом обольстителя.

Девушки в ответ захихикали, переглядываясь.

— Смотрите, кто к нам пришел! — прыснула одна из них. — Сандокан![13]

Я позволил им немножко позубоскалить на мой счет, а потом незаметно с силой ущипнул себя за самое чувствительное место, отчего лицо мое тут же исказилось страданием, а на глаза навернулись слезы. Служаночки, которые в глубине души все очень добры, сразу изменили свое отношение ко мне и с неподдельным сочувствием начали расспрашивать, что случилось.

— Я расскажу вам очень грустную историю. Зовут меня Торибио Суграньес, и мы с сеньором Перапланой, который живет здесь, вот в этом прекрасном особняке, вместе служили в армии. Он был прапорщиком, а я — трубачом. Однажды в лагере один из ослов взбеленился неизвестно с чего и чуть было со всей силы не лягнул Пераплану, но я встал между ними и спас сеньору Пераплане жизнь ценой одного из передних зубов. Видите? До сих пор дырка. Как нетрудно догадаться, Пераплана был мне очень благодарен и поклялся, что если у меня когда-нибудь в чем-нибудь возникнет нужда, я могу обратиться к нему и он придет мне на помощь. Прошло много лет, и я, как вы можете понять по этому рубищу, оказался в бедственном положении. Помня данное мне когда-то обещание, я явился сегодня утром в этот дом в надежде получить вознаграждение за давний поступок. И что? Вы думаете, меня ждал теплый прием? Куда там! Пинок в зад!

— А ты чего хотел, умник? — засмеялась одна из горничных.

— Ты что, с луны свалился? — подхватила вторая.

— Этот, наверное, верит даже тому, что детей в капусте находят! — съязвила третья.

— Не смейтесь! — взяла меня под защиту четвертая, самая жалостливая. На вид ей было лет шестнадцать, не больше, — просто вишенка в сахаре. — Все богачи — мерзавцы. Это мне мой жених сказал, а он из компартии.

— И правда, — поддержала ее пятая, чья короткая юбка приоткрывала весьма аппетитные округлости, — после того случая с ослом прошло много лет, за которые сеньор Пераплана наверняка изменился больше, чем ты, солдатик. Слушай, а ты уверен, что вы именно с ним вместе служили?

— Конечно, только меня забрали сразу, как пришел срок, а Пераплане дали все отсрочки, какие только можно. Этим и объясняется разница в возрасте, на которую ты намекаешь, красавица.

— Насколько я знаю, Пераплана — хорошие люди. Хорошо платят и не придираются. Может быть, ты просто попал не вовремя: в доме все вверх дном из-за свадьбы дочки.

— Исабелита выходит замуж? — удивился я.

— Ты и с ней тоже в армии служил? — ехидно спросила аппетитненькая, чья сообразительность становилась для меня опасной.

— Во время очередной увольнительной Пераплана обрюхатил невесту в Салоу и после окончания службы, когда нас распустили по домам, вынужден был скоропалительно жениться. Он тогда сказал мне, что если будет девочка, назовет ее Исабелитой. Как летит время! И как мне хотелось бы посмотреть на малютку! Сколько воспоминаний!

— Не думаю, что тебя пригласят на свадьбу, бедолага, — вздохнула невеста коммуниста. — Жених, говорят, богатенький.

— А красивый? — поинтересовалась одна из горничных.

— Как диктор с телевидения, — закатила глазки вишенка.

Было уже поздно, и горничные в один миг разлетелись, как стайка птичек. Я остался один на улице, довольно пустынной в это время дня. Несколько секунд я обдумывал план дальнейших действий. Потом снова направился на поиски мусорных контейнеров, которые уже превратились для меня в бесплатную замену дорогих магазинов. Коробка, бумага, шнурок, еще какие-то мелочи — и вот в руках у меня пакет, с которым я направляюсь к дому семейства Пераплана. Пересекаю прохладный сад, где на посыпанной гравием площадке ждут два „сеата“ и один „рено“, а рядом на газоне журчит фонтан, стоят качели, плетеные кресла и белый столик под полосатым зонтом. Останавливаюсь перед ведущей в особняк дверью бронированного стекла и нажимаю кнопку звонка.

Вместо обычного дребезжащего „дззззнь…“ раздался медленный и мягкий звук колокольчика: тинннь-таннн. На звонок вышел пузатый мажордом, которого я приветствовал легким поклоном.

— Я из ювелирного магазина Суграньеса на Пасео-де-ла-Грасиа, — представился я. — Принес подарок для сеньориты Исабель Перапланы. Дома ли сеньорита?

— Дома, но сейчас не может вас принять. Давайте пакет, я передам.

Он вынул из кармана пару монет по десять дуро. Я был к тому времени так голоден, что в первое мгновение был готов плюнуть на все, схватить монеты и убежать. Но я взял себя в руки и не отдал пакет мажордому:

— Сеньорита должна расписаться в квитанции.

— Я имею право расписываться за нее, — высокомерно заметил мажордом.

— Но я не имею права отдавать пакет без собственноручной подписи сеньориты Исабель Перапланы. Сеньорита должна подписать квитанцию своей рукой в моем присутствии. Это правило нашего магазина.

Моя твердость произвела впечатление на мажордома.

— Но сеньорита сейчас не может выйти, я уже сказал. К ней пришла портниха, и у них примерка платья.

— Давайте сделаем так, — предложил я. — Вы сейчас позвоните в магазин, и, если хозяин позволит, я не только с удовольствием приму вашу подпись, но даже просто поверю вам на слово.

Мажордом, чья бдительность была усыплена моими доводами, впустил меня в дом. Я молился всем святым, чтобы в вестибюле не оказалось телефона, и мои молитвы были услышаны. Вестибюль был круглый, с высоким сводчатым потолком. Мебели почти не было, но всюду стояли кадки с пальмами и бронзовые фигурки: голые бабы и карлики. Мажордом велел мне подождать, пока он позвонит из „офиса“. Я всегда думал, что „офис“ — это писсуар, но не показал своего удивления, услышав это слово. Когда мажордом спросил номер телефона ювелирного магазина, я ответил, что не помню.

— Найдите в телефонной книге „Ювелирный магазин Суграньеса“. Если не найдете под этим названием, посмотрите на „Суграньес. Ювелир“. Если и тут не получится, проверьте на „Предметы роскоши. Суграньес“. И попросите позвать к трубке Суграньеса-старшего: сын хозяина умственно отсталый и недееспособный.

Не успел мажордом скрыться, как я, перепрыгивая через три ступеньки, уже взлетел по устланной ковром лестнице, начинавшейся в центре вестибюля, и, добравшись до верхнего этажа, принялся одну за другой распахивать двери, пока не нашел ту, за которой находились две женщины. Одна была средних лет, с утыканной булавками подушечкой на запястье (должно быть, модистка), а во второй я сразу узнал Исабель Пераплану, хотя с того дня, когда была снята фотография, которую показал мне добродетельный садовник и на которой я увидел эту девушку впервые, прошло уже много лет, и теперь передо мной стояла женщина в расцвете своей красоты — такой, что у меня в глазах потемнело. Увенчанная венком из белых цветов лавина белокурых волос падала на хрупкие плечи, а из одежды на ней были лишь узенький белый лифчик и кружевные трусики. Для полноты картины добавлю, что обе женщины, увидев меня, раскрыли рты, и из обоих ртов раздался душераздирающий крик, причиной которого было, без сомнения, мое бесцеремонное вторжение.

— Я принес прекрасный подарок из ювелирного магазина Суграньеса, — затараторил я, размахивая фальшивым пакетом, внутри которого брякали пустые банки из-под сардин (в мусорных контейнерах не нашлось более благородных металлов, чем жесть консервных банок), но мои слова не успокоили обезумевших от страха женщин. Решившись на отчаянный шаг, я бросился на модистку с ревом: — Сейчас я тебя проглочу, цыпленочек!!! — после чего та со всех ног бросилась в коридор, оставляя за собой россыпь булавок (я вспомнил, как Мальчик-с-пальчик оставлял за собой след из хлебных крошек, чтобы потом найти по ним дорогу домой) и крича во все горло. Избавившись от модистки, я закрыл дверь и повернул ключ в замке. Исабелита Пераплана смотрела на меня, онемев от ужаса, и тщетно пыталась прикрыть наготу руками. От такой картины можно было сойти с ума, но я пришел с важным делом.

— Сеньорита Пераплана, — выпалил я, едва переводя дыхание, — у нас в запасе не больше минуты. Пожалуйста, выслушайте меня со всем вниманием. Я не посыльный из ювелирного магазина Суграньеса. Я даже не уверен, что такая коммерческая фирма вообще существует. В этом пакете только несколько пустых консервных банок, и нужен он был мне лишь как предлог, чтобы проникнуть в ваш дом. Этот дерзкий поступок я совершил с одной целью: поговорить с вами наедине. Вам нечего опасаться. Я бывший преступник, только вчера вырвавшийся на свободу. Меня ищет полиция, чтобы снова засунуть в психушку, потому что они думают, будто я виновник смерти одного человека или даже двоих — зависит от того, попали ли пули из автомата в садовника. Я замешан также в деле о наркотиках — кокаин, амфетамины и кислота. И моя бедная сестра — она проститутка — сейчас за решеткой по моей вине. Судите сами, какая драма! Повторяю, вам не о чем беспокоиться: я не сумасшедший, как утверждают, и не преступник. Правда, от меня пахнет потом, вином и отбросами, но это все очень легко объяснить, и, если бы у меня было хоть немного времени в запасе, я бы с радостью все вам объяснил, но, к несчастью, времени нет. Вы меня внимательно слушаете?

Она покивала головой, но, мне показалось, как-то неуверенно. Я подумал, что она просто избалованная девчонка.

— Я хочу, чтобы вы поняли только одно, — торопливо продолжал я, в то время как мажордом из коридора вопил, чтобы я немедленно открыл дверь, — от результатов моего расследования зависит моя свобода и свобода моей несчастной сестры. Вам, возможно, это безразлично, особенно накануне свадьбы с красивым и богатым парнем — по крайней мере так сказали мне служанки, работающие в домах неподалеку, — и счастливчика к тому же, судя по тому, что видят сейчас мои глаза, так что я заодно хотел бы воспользоваться случаем и пожелать вам всяческого счастья на долгие годы. Но сейчас важно, как я уже говорил…

— Полиция уже едет!!! — проревел в это время мажордом. — Выходите с поднятыми руками и вам ничего не будет!!!

— Так вот, как я уже говорил, сейчас важно прояснить одну историю, и в этом деле мне не обойтись без вашей помощи, сеньорита Исабель.

— Что вы от меня хотите? — еле слышно прошелестела девушка.

— Вы учились в школе при монастыре монахинь-лазаристок в Сан-Хервасио, так? Да, это так, потому что я это знаю и потому что видел вашу фотографию в журнале „Розы для Марии“, апрельский номер за семьдесят первый год.

— Это правда, я ходила в эту школу.

— Не ходили. Вы жили в интернате. Это ведь школа-интернат. И вы были там до пятого класса. Вы были хорошей, прилежной ученицей, монахини вас обожали. Но однажды ночью вы исчезли.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Однажды ночью вы загадочным образом исчезли из спальни, прошли через несколько закрытых дверей, пересекли сад так, что ни одна из собак вас не услышала, перелезли через забор или через неодолимую стену и исчезли в неизвестном направлении.

— Да вы просто сумасшедший! — возмутилась девушка.

— Вы исчезли бесследно, и вся полиция Барселоны безуспешно искала вас, но через два дня вы проделали тот же самый путь и вернулись в свою спальню как ни в чем не бывало. И сказали настоятельнице, что ничего не помните. Только этого не может быть. Не может быть, чтобы вы не помнили ничего, дважды совершив подобный подвиг. Не может быть, чтобы вы не помнили, где вы были и что делали целых два дня, на которые исчезали из царства живых. Расскажите мне, что произошло. Расскажите, ради бога, и вы поможете спасти невинную девочку и вернуть обществу одного из его потерянных членов, который хочет лишь одного: чтобы его уважали окружающие и чтобы дали наконец возможность принять душ.

В дверь застучали сапоги и приклады. Полиция! Я с тоской смотрел на девушку: „Сеньорита Исабель! Умоляю!!!“

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Клянусь самым дорогим на свете, я ничего не знаю и не помню.

В ее голосе звучала неподдельная искренность. Но даже если бы она расхохоталась мне в ответ, я вынужден был бы принять и это: дверь уже подавалась под ударами. Еще несколько секунд — и она разлетится в щепки. Поэтому я пробормотал какие-то извинения за доставленное беспокойство и бросился вниз головой в окно как раз в тот миг, когда первый из представителей правоохранительных органов государства уже тянул ко мне свою затянутую в положенную ему по должности перчатку руку.

Я упал на капот одного из припаркованных в саду „сеатов“ и, если не считать того, что автомобильная антенна порвала мне брюки сзади (добавив мне эротизма, который и без того всех нас захлестнул и к которому особенно склонны наши звезды, демонстрирующие теперь свои давно увядшие телеса, хотя в былые годы старательно их прятали), не пострадал. Полицейский, без всякого сомнения решивший, что за то жалованье, которое он получает, не стоит подвергать себя риску и прыгать в окно вслед за мной, ограничился тем, что выпустил по „сеату“ (к счастью, меня там уже не было) очередь из ручного пулемета, после чего мотор, кузов и стекла стали похожи на сыр грювьер. Замечу в скобках: мне известно, что в сыре грювьер нет дырок — они являются особенностью другого сорта сыра, название которого стерлось у меня из памяти. Я употребил это сравнение, поскольку в наших краях всякую дырявую поверхность ассоциируют именно с сыром грювьер. Замечу еще, что я был несколько разочарован, когда изрешеченная пулями машина не взорвалась, как это бывает в телевизионных сериалах. Впрочем, давно ни для кого не секрет, что между реальностью и вымыслом — пропасть и искусство не есть точная копия жизни.

Итак, как уже было сказано, я оказался на капоте машины, скатился с него на газон, перемахнул через живую изгородь и с удивительной для меня самого быстротой бросился бежать по улице, прокладывая в привлеченной криками и стрельбой толпе дорогу головой, словно тараном. Судьбе было угодно, чтобы полиция a priori решила, что в моем лице имеет дело с насильником, и действовала не так решительно и жестко, как это бывает в случае, если преследуемый подозревается в терроризме, потому что в подобных случаях они оцепляют весь квартал и используют всякие современные технологии.

Оказавшись в безопасности, я вынужден был резюмировать: встреча с Исабель Перапланой кончилась полным провалом и совершенно не стоила пережитых ради нее опасностей и перенесенных трудностей. Но я решил не сдаваться: у меня оставалась последняя карта — Мерседес Негрер, чье имя я впервые услышал несколькими часами раньше от бывшего садовника. Остальные это имя почему-то тщательно замалчивали. Мне стало очень интересно узнать почему.

Глава IX. Поездка за город

В телефонном справочнике было десять абонентов с фамилией Негрер. Я давно уже пришел к выводу, что власти не правы, позволяя разным людям иметь одну и ту же фамилию: довольно часто это приводит к путанице и вообще лишает фамилии всякого смысла. Только представьте, что стало бы с нашей почтой, если бы разные населенные пункты назывались одинаково? Если бы была не одна Сеговия, а, скажем, двадцать? А как стали бы взимать штрафы, если бы у нескольких машин были одинаковые номера? И какое удовольствие получали бы мы от еды, если бы все блюда в меню ресторанов именовались „суп“?

Однако было не время размышлять над этим: предстояло решить другой вопрос, гораздо более трудный. Судьба, до сих пор благоволившая ко мне, на этот раз, похоже, от меня отвернулась. Пришлось сделать девять звонков, прежде чем я попал куда нужно, и женский голос, пропитанный алкоголем, как мне показалось, признал, что принадлежит Мерседес Негрер.

— Рад приветствовать вас, сеньорита, — затараторил я. — Мы звоним вам с телеканала „Телевисьон эспаньола“, из нашей студии на Прадо-дель-Рей. Позвольте представиться: Родриго Суграньес, директор программы. Вы могли бы уделить нам несколько секунд своего драгоценного времени? Могли бы? Разумеется, мы даже не сомневались. Видите ли, мы сейчас готовим новую программу, очень актуальную, в духе времени. Называться она будет так: „Молодежь и демократия“, и в связи с этим мы берем интервью у молодых людей, которые появились на свет в пятидесятые годы и которым довелось уже голосовать. Ну, вы понимаете, о чем я… Вы, по нашим данным, родились где-то в… минутку, дайте мне уточнить… — я быстро подсчитал в уме: „Шесть лет назад ей было четырнадцать… Семьдесят седьмой минус двадцать…“ — в пятьдесят седьмом. Правильно?

— Нет, неправильно, — ответил голос. — Я родилась в… Да какое вам до этого дело? Вы хотели поговорить не со мной, а с моей дочерью.

— Простите великодушно, сеньора, но как я мог предположить, что имею дело не с ней, слыша такой юный и звонкий голос! Не будете ли вы так любезны подозвать к аппарату вашу дочь?

Моя собеседница как-то странно замялась.

— Нет… Ее нет дома.

— А скажите пожалуйста, когда она вернется?

— Она здесь не живет.

— В таком случае вы не могли бы дать мне ее адрес?

Снова заминка. Может быть, дочь — позор этой семьи и они ее знать не хотят?

— Я не могу сказать вам, где сейчас проживает моя дочь. Поверьте мне сеньор, не могу.

— Но, сеньора, как вы можете отказать в помощи нашему каналу, который каждый вечер приходит в каждый дом нашей родины?

— Мне сказали, чтобы я не…

— Послушайте меня, сеньора Негрер! Я не знаю, кто и что вам сказал, но я говорю сейчас не от своего имени и даже не от имени миллионов телезрителей, которые смотрят нас каждый день. Открою вам тайну: за нами стоит сам министр информации и туризма, если эта высокая инстанция до сих пор носит именно такое название. Сеньор министр лично заинтересован в скорейшем выходе пилотной программы. Сеньора, прошу вас, ответьте на мой вопрос!

Я боялся, что она повесит трубку. Я слышал ее взволнованное дыхание. Я почти видел, как поднимается и опускается могучий бюст, как стекает вниз по ложбинке капелька пота. Мне с трудом удалось отогнать от себя это видение. И тут сеньора заговорила:

— Моя дочь Мерседес живет в Побла-де-Л'Эскорпи. Если сеньор министр, как вы говорите, заинтересован… может быть, он заступится за нее перед… Может быть, он положит конец нашей разлуке?

Я не мог понять, о чем она говорит, но я получил от нее нужную информацию, и это было главное.

— Не волнуйтесь, сеньора: нет такого рычага, на которое телевидение не могло бы нажать. Большое спасибо и всего доброго. Мы в эфире!

Я вышел из вонючей кабины и посмотрел на восьмиугольные часы, украшавшие здание корсетной мастерской, что находилась через дорогу: половина седьмого. Позвонил в справочную и узнал номер железнодорожной компании. Раз сорок набирал номер и чудом дождался соединения. Последний поезд на Побла-де-Л'Эскорпи отходил через двадцать минут с пригородного вокзала. Я остановил такси и пообещал водителю хорошие чаевые, если он домчит меня до места за четверть часа. Мы проехали одну половину пути по тротуарам, но подъехали к вокзалу, когда до отхода поезда оставалось две минуты. Воспользовавшись тем, что пришлось остановиться на светофоре, я выскочил из такси и сбежал, лавируя между автомобилями. Таксист не мог выйти из машины и броситься в погоню, ему пришлось удовлетвориться проклятиями в мой адрес. Я вбежал в вестибюль именно в тот момент, когда поезд должен был трогаться. Еще минуту пришлось потратить на то, чтобы выяснить, с какого пути он отправляется. Когда я наконец оказался на нужной платформе, то узнал, что поезд, на который я так спешил, все еще „формируется“ — я часто слышу это слово, но до сих пор так и не понял, что оно обозначает. Ставшая уже притчей во языцех непунктуальность наших железнодорожников на сей раз пришлась мне очень кстати.

На платформе, как и на всем вокзале, царила полная неразбериха. Уже началось мощное и чрезвычайно прибыльное нашествие туристов, которые из года в год наводняют в этот сезон нашу страну: их привлекает ласковое солнце, обилие пляжей и дешевые обеды, состоящие из жидкого гаспачо, подозрительных котлеток и ломтика дыни. Растерянные путешественники тщетно пытались перевести на родные языки скороговорку, что раздавалась из рупоров. Воспользовавшись суматохой, я стянул у какого-то мальчишки кусочек коричневого картона, дающий право путешествовать на законных основаниях. Чуть позже мне довелось увидеть, как мать мальчишки давала ему пощечину за пощечиной под строгим взглядом контролера. Беднягу было немного жаль, но я утешился мыслью, что случившееся послужит ему хорошим уроком.

Уже стемнело, когда поезд оставил позади пределы города и за окнами замелькали унылые поля. Вагон был переполнен, и многим приходилось ехать стоя в узком коридоре, но рядом со мной никто не сел — явно из-за ужасного запаха, исходившего от моих подмышек. Я к тому времени уже настолько устал, что решил воспользоваться человеческой брезгливостью: удобно улегся на скамье, вытянув ноги, и заснул. Мне снились эротические сны, в которых не обошлось без дипломированного социолога Ильзы.

Через два часа поезд остановился на полустанке: несколько саманных домиков, почерневших от времени и сажи. На платформе выстроились в ряд металлические бидоны не меньше чем в метр высотой. На бидонах этикетки: „Молочные продукты „Мамаса“. Побла-де-Л'Эскорпи“. Я понял, что приехал, и сошел с поезда. От полустанка в деревню вела каменистая узкая тропинка. Я пошел по ней. Небо было темным и звездным. В ночной тишине слышались только шелест листьев и жужжание насекомых.

Деревня казалась вымершей. В лавке при постоялом дворе мне сказали, что Мерседес Негрер можно найти скорее всего в школе. Произнеся это имя, хозяин постоялого двора (нетрудно было догадаться, что человек, с которым я разговаривал, был не кто иной, как хозяин) закатил глаза, пощелкал языком и потянул волосатую руку к той части своего необъемного туловища, что была скрыта за прилавком. Я покинул постоялый двор и направился к школе, в одном из окошек которой горел свет. Заглянув в это окошко, я увидел пустой класс. За учительским столом сидела молодая женщина с очень короткими черными волосами. А вот лица ее было не разглядеть — его закрывали стопки ученических тетрадей. Я осторожно постучал в оконное стекло, и девушка вздрогнула. Я приник лицом к стеклу и попытался улыбнутся, чтобы успокоить учительницу, то есть Мерседес Негрер, потому что именно она работала здесь учительницей.

Когда она сняла очки и подошла к окну, я узнал ее. В отличие от своей подруги Исабелиты Перапланы, Мерседес Негрер изрядно изменилась. Не столько потому, что черты ее лица претерпели метаморфозы, связанные с биологическим развитием, сколько из-за того, что выражение глаз стало совсем другим, не похожим на то, какое я видел несколькими часами раньше на фото в глянцевом журнале „Розы для Марии“, и возле губ пролегла жесткая складка.

Я не мог не отметить, что черты лица ее были мелкие, правильные и приятные, ноги в обтягивающих брюках из черного вельвета — прямые и длинные, бедра — круглые, талия — узкая, а под обтягивающим шерстяным свитером вздымались два соблазнительных упругих бугорка. Я подумал, что ей, наверное, даже бюстгальтер не нужен. Такие мне больше всего нравились.

Вышеописанная сеньорита подняла на несколько миллиметров оконную раму-гильотину и спросила меня, кто я и что мне нужно.

— Мое имя вам ничего не скажет, — начал я, стараясь просунуть в щель губы, — но мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, не закрывайте окно до того, как я все вам расскажу. Послушайте, — я просунул под раму мизинец, — если вы сейчас опустите раму, то будете виноваты в том, что я останусь без пальца. Я знаю, что вас зовут Мерседес Негрер, и ваша мать, очаровательнейшая дама, дала мне ваш адрес — сами посудите, могла ли бы любящая мать поступить подобным образом, если бы не была уверена, что у меня самые благородные намерения? Я прибыл из Барселоны, чтобы обсудить с вами один вопрос. Я не причиню вам зла. Прошу, выслушайте меня.

Мой жалостливый тон и искреннее выражение лица, должно быть, убедили ее, потому что она еще чуть-чуть приподняла раму.

— Говорите, — приказала Мерседес.

— Говорить я собираюсь о таких вещах, что лучше бы нас с вами никто не слышал. Кроме того, рассказ мой будет долгим. Не могли бы мы побеседовать в каком-нибудь более уединенном месте? Позвольте мне, по крайней мере, войти и сесть за одну из парт — в свое время мне мало пришлось за ними посидеть.

Мерседес Негрер несколько мгновений поколебалась (я все это время не отрывал глаз от соблазнительных бугорков под ее свитером).

— Можем пойти ко мне домой, — сказала она наконец, и это меня одновременно обрадовало и удивило. — Там мы сможем поговорить относительно спокойно, и я даже смогу предложить вам, если вы не против, стаканчик вина.

— Если бы можно было стаканчик пепси-колы… — осмелился намекнуть я.

— Такого у меня в холодильнике не водится, — ее почему-то моя просьба позабавила, — но если постоялый двор еще открыт, мы сможем прихватить там бутылочку.

— Минуту назад там еще было открыто, — сообщил я. — Но не будет ли это слишком большим беспокойством?

— Никакого беспокойства. Я уже сыта по горло проверкой контрольных работ.

И она принялась засовывать в ящик стола ученические работы, которые читала до того, как я заглянул в окно. Потом бросила в сумку очки прямо без очешника, перекинула сумку через плечо и выключила свет в классе.

— Раньше, в мои времена, я хочу сказать, школа была другая. Дети получали удовольствие от примитивного эротизма Священной истории и от сладеньких сказочек про наше имперское прошлое. А сейчас сплошные логические игры, прописные истины и отвратительно преподаваемое сексуальное воспитание.

— При Франко жилось лучше? — осторожно закинул я удочку, повторив слова стыдливого садовника.

— Прошлое всегда кажется лучше, чем настоящее, — по-девичьи звонко засмеялась она, открыв одновременно и рот и окно. Потом, перекинув через подоконник ногу, обратилась ко мне: — Пожалуйста, помогите мне выбраться. Я себя переоценила: купила брюки на два размера меньше, чем нужно бы.

Я протянул ей руку.

— Да нет, не так. Возьмите меня за талию. Не бойтесь, я не переломлюсь. Меня еще и не так в объятиях сжимали. Вы робкий, стыдливый или просто неловкий?

Мерседес на миг прижалась ко мне, и, слишком поспешно выпустив ее из рук, я, чтобы скрыть дрожь, которую вызвало у меня прикосновение молодого тела, принялся разглядывать луну на небе. Только мысль о том, что, находясь так близко ко мне, девушка могла почувствовать исходивший от меня ужасный запах, помогла мне вернуть утраченное спокойствие.

Мерседес Негрер между тем снова опустила оконную раму и зашагала вперед, указывая мне дорогу. Мы направлялись к уже знакомому мне постоялому двору. Обернувшись, Мерседес сказала, что ее даже радует мой визит. Что в деревне, как легко догадаться, не жизнь, а тоска и что она от этого уже на грани нервного срыва. Я не стал спрашивать Мерседес, каким ветром ее сюда занесло, и о том, что удерживало ее в давно опротивевшей деревне, потому что интуитивно чувствовал: ответ на этот вопрос и является целью моего сюда визита, а потому не стоит спешить задавать его, а стоит подумать, как его потоньше сформулировать.

На мое счастье, лавка при постоялом дворе была еще открыта. Импульсивный хозяин протирал прилавок грязной тряпкой, сбрызгивая ее время от времени одним из этих аэрозолей, что убивают кислород. Мерседес попросила большую бутылку пепси-колы, и хозяин дал нам ее. С той минуты, как мы вошли, он не переставал пожирать глазами фигуру моей спутницы.

— Сколько с меня? — спросила Мерседес.

— Ты же знаешь, что всегда можешь заплатить мне своими губками-клубничками, — ответил хозяин.

Не поведя бровью, Мерседес вынула из сумки холщовый кошелек, а оттуда — купюру в пятьсот песет и положила ее на прилавок. Хозяин переложил купюру в соответствующее отделение кассового аппарата и отсчитал сдачу.

— Когда же, радость моя, ты наконец дашь мне сама знаешь что? — снова завел он свое.

— Когда дойду до такого же отчаяния, как твоя жена, — отрезала Мерседес, направляясь к двери.

Я почувствовал, что не могу оставаться в стороне, и, как только мы вышли на улицу, спросил Мерседес, не следует ли мне вернуться и проучить негодяя, позволившего себе оскорбить ее.

— Оставь его в покое, — ответила Мерседес, и в голосе ее мне почудилась некая двусмысленность. — Он из тех, кто говорит то, чего не думает. Большинство поступает наоборот, и это гораздо хуже.

— В любом случае, — сказал я, все же не осмелившись последовать ее примеру и перейти на „ты“, — вам не следует тратиться на меня. Вот ваши пятьсот песет. Берите.

— Еще чего! Спрячь свои деньги.

— Они не мои. Это ваши пятьсот песет. Я их вытащил из кассы, пока мерзавец хозяин вам хамил.

— А вот это здорово! — снова развеселившись, воскликнула она, сунула купюру в карман брюк и впервые посмотрела на меня с уважением.

— Вы уверены, — спросил я, — что мой визит к вам не станет поводом для пересудов?

Она улыбнулась, глядя на меня в упор:

— Не думаю. Моя репутация подмочена уже слишком давно и слишком основательно. Да и я давно перестала обращать внимание на пересуды.

— Сочувствую.

— Посочувствуйте лучше тому, что в сплетнях обо мне нет ни капли правды. Как говорили монахини в моей школе, в захолустье не слишком много возможностей оскорбить Бога. Сейчас, когда дали свободу, девушки совсем распустились, так что у меня много конкуренток. Мой недостаток заключается в том, что я не внушаю доверия. Когда расширяли молочную ферму, привозили нескольких батраков-сенегальцев. Нелегалов, разумеется. Платили им гроши, а когда у них от работы пупки развязывались — увольняли. Я думала, что негры скрасят немного мою жизнь и что с ними я смогу сделать то, чего никогда не стану делать с местными (а заодно и проверю, действительно ли они в этих делах так хороши, как про них рассказывают), но даже не предприняла попытки. Ради их блага, само собой. Деревенские их линчевали бы, если бы что-то пронюхали.

— А вас?

— Что меня?

— Вас бы не линчевали?

— Меня? Нет. Во-первых, я не черная — ты сможешь в этом убедиться, как только мы доберемся до ближайшего фонаря, а во-вторых, они на меня уже рукой махнули. Вначале тут за мной табуны бегали. Потом кто-то произнес слово „нимфоманка“, и это поубавило их пыл. Вот что значит „магическая сила слова“.

— И тем не менее вам доверяют воспитание детей, — удивился я.

— А что им остается? Будь их воля, меня давно уже вышвырнули бы. Но они ничего не могут.

— Потому что вас прислало сюда министерство и вы должны отработать положенный срок?

— Нет. У меня и диплома-то нет. Просто благосостояние этой деревни целиком зависит от молочной фермы. Она называется „Мамаса“. Слышали о такой? Наверное, видели бидоны на станции. Так вот, этим-то все и объясняется. „Мамаса“ хочет, чтобы я оставалась здесь, и я останусь здесь до конца света.

— А кто хозяин „Мамасы“? — спросил я.

— Пераплана, — назвала Мерседес то имя, которое я и ожидал услышать. В ее красивых близоруких глазах мелькнула тень испуга. — Это он тебя прислал? — спросила она дрожащим голосом.

— Ну что вы! Я на вашей стороне. Можете мне верить.

Мерседес некоторое время молчала, и я уже решил, что больше ничего от нее не узнаю, как вдруг услышал:

— Я тебе верю. — Мерседес произнесла это так убежденно, что стало ясно: ей как воздух необходим кто-то, кому можно верить.

„Ай! — подумал я. — Если бы мы встретились при иных обстоятельствах!..“

Мы подошли к очень старому, сложенному из камня дому в конце пустынной улицы на краю деревни. Вдали шумела река, и огромная луна висела над высокими темными горами. Старым ржавым ключом Мерседес Негрер открыла дверь дома и пригласила меня войти.

Мебель в ее доме почти отсутствовала, а та, что имелась, была очень старая. Стены маленькой гостиной были от пола до потолка уставлены книжными стеллажами. Книги лежали везде: на журнальном столике и на плетеных креслах. В углу стоял покрытый пылью старый телевизор.

— Ты ужинал? — спросила девушка.

— Да, спасибо, — ответил я, чувствуя, как от голода у меня кишки сводит.

— Не ври.

— Два дня уже не ел, — признался я.

— Всегда нужно говорить правду. Могу поджарить яичницу, и, кажется, еще осталось немного ветчины. Есть сыр, молоко и фрукты. Хлеб позавчерашний, но для тостов с оливковым маслом, чесноком и помидорами подойдет. Найдется еще суп из пакетика и банка персиков в сиропе. А, и еще туррон[14]. Остался с Рождества. Наверное, уже засох совсем. Пей пока пепси, а я все приготовлю. И не ройся в моих бумагах — все равно ничего не найдешь.

С этими словами она вышла.

Оставшись наедине с пепси-колой, я плюхнулся в кресло, сделал несколько глотков — и едва не разрыдался: я столько пережил за этот день и был так взволнован, во-первых, ожиданием разговора с хозяйкой дома, который, как я надеялся, поможет мне завершить расследование, от результатов которого для меня теперь слишком многое зависело, а во-вторых — и гораздо сильнее, — материнским тоном, каким говорила со мной Мерседес. Но я сделал над собой усилие и сдержался. Как и подобает мужчине.

Глава X. История учительницы-убийцы

Я покончил с обильнейшим ужином и грыз на десерт кусочек туррона (он совсем засох, но, несмотря на это, казался мне лучшим в мире лакомством), когда большие часы, висевшие на стене в гостиной, пробили одиннадцать. Мерседес Негрер сидела на полу, на циновке, хотя в комнате было где сесть нормально, и смотрела на меня лукаво и с любопытством. Сама она съела на ужин лишь несколько кусочков сыра, сырую морковку и два яблока, после чего спросила, нет ли у меня с собой травки, на что я ответил отрицательно, потому что травки у меня как раз не было, и даже если бы была, я все равно ответил бы отрицательно: для того серьезного разговора, который нам с Мерседес предстоял, нужны были ясные головы. Во время ужина за столом царила полная тишина (говорят, такая тишина бывает после того, как уляжется буря), то есть мы не сказали друг другу ни слова, слышно было только мое чавканье и сопенье. Расправившись с турроном, я привел в порядок мысли и обратился к хозяйке дома:

— Если до этой минуты я лишь пользовался твоей безграничной щедростью, за что буду тебе навеки благодарен, потому что неблагодарность не входит в длинный список моих недостатков, не все из которых можно считать мелкими, хотя вина за многие из них лежит не на мне, то сейчас я готов раскрыть цель своего визита. Я расскажу все по порядку и объясню, чего от тебя хочу. Я расследую один случай, и от результатов расследования зависит слишком многое. Как я уже говорил, я порядочный человек, хотя и не всегда был таким: мне, к несчастью, довелось пережить всякое. Ошибки, совершенные мною в прошлом, приводили меня в тюрьмы и другие места, о которых я предпочитаю не упоминать, чтобы не усугублять то впечатление, которое я произвожу уже одним своим внешним видом.

— Давай покороче, — попросила Мерседес.

— Я еще не закончил, — возразил я.

— И не нужно заканчивать. Я, как только тебя увидела, сразу поняла, зачем ты пришел. Давай поговорим начистоту. Что ты хочешь узнать?

— Я хочу расспросить тебя о том, что произошло шесть лет назад. Тебе тогда было четырнадцать.

— Пятнадцать. Я пропустила один год в школе из-за скарлатины.

— Пусть пятнадцать, — не стал я спорить. — Почему тебя исключили из школы в Сан-Хервасио?

— За отсутствие прилежания и нежелание учиться.

Она ответила как-то слишком поспешно. Я кивнул в сторону обступавших нас со всех сторон книжных полок. Мерседес поняла, что я хотел сказать.

— Если честно, меня исключили за поведение. Со мной было много проблем.

Я вспомнил, что целомудренный садовник называл ее дьяволенком. Правда, он называл так всех девочек без исключения.

— Ты так плохо себя вела, что иного способа наказать тебя уже не оставалось?

— В этом возрасте, да будет тебе известно, девочки меняются. У некоторых переходный период протекает относительно спокойно, но со мной все было по-другому. Психиатрам этот феномен давно известен, но монахини в то время знать о нем не знали и предпочитали думать, что я одержимая.

— Наверное, это был не первый случай?

— И я была не первой, кого исключили из школы.

— Исабель Пераплана тоже была одержимой?

На этот раз молчание Мерседес длилось дольше. Я долго лечился в психушке и знал, что такое молчание что-то означает. Только не знал, что именно.

— Исабелита была примерной девочкой, — бесцветным голосом произнесла наконец Мерседес.

— Почему же ее исключили, если она была такой примерной?

— Спроси у нее самой.

— Уже спросил.

— И тебя не удовлетворил ее ответ?

— Ответа не было. Она утверждает, что ничего не помнит.

— Я ей верю, — со странной улыбкой произнесла Мерседес.

— Мне тоже показалось, что она говорит искренне. И все-таки я чувствовал, что она чего-то недоговаривает. И что все остальные тоже знают что-то и молчат.

— У них — то есть у нас, если ты и меня относишь ко „всем“, — должно быть, есть на это свои причины. А почему тебя интересуют эти вопросы? Ты что, участвуешь в подготовке реформы образования?

— Шесть лет назад Исабель Пераплана исчезла из интерната при необъяснимых обстоятельствах и таким же необъяснимым образом вернулась. Похоже, именно это явилось причиной ее исключения из школы. Вместе с ней была исключена и ты, ее лучшая подруга и, как легко можно предположить, наперсница. Не хочу спешить с выводами, но мне кажется очевидной связь между двумя этими исключениями, так же, как и их связь с исчезновением и возвращением Исабелиты. Все это, конечно, было давно и быльем поросло. Ворошить старое незачем, и мне до него дела нет. Но несколько дней тому назад — уже не припомню сколько, потому что сбился со счета, но знаю точно, что прошло всего несколько дней, — исчезла еще одна девочка. Полиция предложила мне свободу, если я ту девочку найду, и вот это мне уже совсем небезразлично. Ты можешь возразить, что тебе как раз на мою свободу глубоко наплевать — таков закон жизни. Но я хочу попытаться. Я мог бы начать взывать к таким вечным ценностям, как любовь к истине, справедливость и что там еще, но я не могу лгать, когда речь идет о принципах. Если бы умел, то достиг бы в жизни гораздо большего. Я не принуждаю вас и ничего не сулю — я знаю, что не имею права ни на то, ни на другое. Я прошу у вас помощи. Это единственное, что я сейчас могу: просить о помощи, потому что вы — моя последняя надежда. От того, снизойдете ли вы ко мне, зависит успех моего расследования. И больше я вам ничего не скажу. Вы видите, я даже снова начал обращаться к вам на „вы“, потому как у меня язык не поворачивается сказать „ты“ человеку, который в чем-то выше меня.

— Извини, — сказала она, глядя на меня в упор из-под нахмуренных бровей и прерывисто дыша, — но у меня есть привычка не поддаваться на дешевый шантаж. Ничего от меня не жди. Сейчас половина двенадцатого. В двенадцать отходит последний поезд. Если выйдешь прямо сейчас — успеешь добраться до станции. Я дам тебе денег на билет, если ты не возражаешь.

— Я никогда не возражаю против того, чтобы мне давали деньги, но сейчас не половина двенадцатого, а половина первого. На станции я справился о времени отхода последнего поезда и, предвидя вашу реакцию, перевел часы на один час назад, пока вы были на кухне. Мне стыдно, что я так плачу за ваше гостеприимство, но я уже сказал: на карту поставлено слишком многое. Простите.

Прошло несколько томительных секунд. Я боялся, что сейчас она хватит меня по голове первым попавшимся тяжелым предметом и вышвырнет на улицу. Но в ее глазах мелькнул тот же огонек детского восхищения, который я заметил, когда вернул ей купюру в пятьсот песет, которой она расплатилась за пепси-колу. Я вздохнул с облегчением: похоже, пронесло. Впрочем, если бы я с самого начала помнил о том, что Мерседес всего-то двадцать лет, я бы так не волновался.

— Я тебя ненавижу, — единственное, что я от нее услышал.

И если бы мой опыт в сердечных делах не был так скуден — ни одна из тех четырех шлюх, с которыми мне довелось иметь дело, не оставила следа на невозделанной ниве моего сердца, — я почувствовал бы в эти мгновения страх иного рода и гораздо более обоснованный. Но в книге жизни, которую мне довелось читать, отсутствовала глава, посвященная чистым чувствам, и, когда у меня внутри все сжалось от слов Мерседес, я — дурак! — решил, что это спазм и что не следовало так нажираться за ужином.

— Будет лучше, — предложил я, — если мы продолжим наш разговор с того места, на котором остановились. Итак, за что вас исключили из школы?

— За то, что я убила одного типа.

— Что?!

— Тебе же нужен конкретный ответ.

— Расскажите мне все по порядку.

— Мы с Исабель Перапланой, как ты уже знаешь, были подругами. Она была хорошей девочкой, а я той, что оказывала на нее плохое влияние. Кроме того, она была глупой, а я — смышленой, она — наивной, а я — сведущей во всех вопросах, она была из богатой семьи, я — из бедной. Родители пошли на большие жертвы, чтобы устроить меня в престижную школу. Разумеется, старались они не только ради меня: для них это был один из способов подняться по социальной лестнице. Хотя, вполне возможно, они этого даже не сознавали. Думаю, что я тоже вписывалась в их игру в аристократов. Я постоянно была рядом с семейством Пераплана: проводила с ними каникулы, уезжала и приезжала в их машинах, получала от них подарки — одежду и всякие вещи… Обычная история.

— Я о таком слышу впервые в жизни, — возразил я, хотя последней фразы почти не слышал: отвлекся на минуту, пытаясь представить себе Мерседес-школьницу, которую, впрочем, мне никак не удавалось вообразить без тех округлостей, что произвели на меня такое впечатление, когда я впервые увидел Мерседес сегодняшнюю.

— Подобное положение дел, как ты сам легко можешь догадаться, привело к тому, что у меня стал формироваться нарциссизм — комплекс, который я на той стадии развития, на которой находилась, не могла проанализировать и понять. А следовательно, не могла с ним справиться. В общем, я хочу сказать, что мое „я“ было сильно травмировано.

— Вернемся к фактам.

— Не знаю, когда и как все началось. Исабель Пераплана, должно быть, познакомилась с каким-то типом, скрыв от меня и само знакомство, и обстоятельства, при которых оно произошло. Не знаю, чем он зацепил избалованную девчонку, что она в нем нашла и какие инстинкты и с какими целями он в ней пробуждал, но факт остается фактом: этот тип ее, что называется, соблазнил.

— Она с ним спала?

— Этого я не говорила, — резко оборвала меня Мерседес. — Я говорила о влюбленности. Все остальное — досужие домыслы.

— Почему только домыслы? Разве она вам ничего не рассказывала?

— А почему она должна была мне рассказывать?

— Вы были ее лучшей подругой.

— Лучшей подруге этого никогда не рассказывают, дорогой. Как бы то ни было, однажды Исабель сбежала из школы, чтобы встретиться с ним.

— Она вас предупредила о своих планах?

— Нет.

— Тогда как же вы узнали, что она сбежала, чтобы встретиться с тем парнем?

— Это стало ясно из последующих событий. Дай мне рассказать, не перебивай. Я уже сказала, что Исабель сбежала из школы, чтобы встретиться с ним. Но я к тому времени уже обратила внимание на изменения в ее поведении и была начеку. Дождалась момента, когда она собралась бежать. Ничем себя не выдав, тихо пошла следом за ней. Не перебивай меня. Когда мы пришли на место свидания — а я сразу догадалась, что именно там они собрались встретиться, — я увидела ужасную сцену. Детали я опущу. Может быть, если бы я увидела подобную сцену теперь, она не показалась бы мне ужасной. Но в то время я была еще ребенком, а Пиренеи были Пиренеями. Я уже говорила: я чувствовала себя в долгу перед Исабель Перапланой за все те милости, которыми осыпала меня ее семья. Возможно, я решила тогда, что мне выпал случай отблагодарить подругу и что это единственная возможность, которую мне предоставит судьба, учитывая мое социальное положение. Ни минуты не раздумывая, я схватила нож и вонзила его мерзавцу в спину. Он умер сразу. Мы не знали, что делать с трупом. У Исабель началась истерика, и она позвонила отцу, который немедленно явился в школу и взял все в свои руки. Монахини, обеспокоенные исчезновением Исабель, вызвали полицию. Пераплана переговорил с неким Флоресом из социального отдела…

— Уголовного, — поправил я.

— Все они одинаковые. Полиция проявила понимание. Мы с Исабель были несовершеннолетние. Нас ждала исправительная колония и покалеченные судьбы. Было решено квалифицировать мои действия как вынужденную защиту. Исабель, я так думаю, отправили в Швейцарию — в то время всегда так делали. А меня послали сюда. Молочная ферма, принадлежащая семейству Пераплана, выплачивала мне субсидию. Позднее я добилась, чтобы мне разрешили самой зарабатывать на жизнь. Стала учительницей в местной школе. Остальное к делу уже не относится.

— И что сказали на это твои родители?

— А что они могли сказать? Ничего. Все решал Пераплана и колония для малолетних преступников.

— Они вас навещают?

— На Рождество и на Пасху. Не слишком досаждают.

— Откуда у вас столько книг?

— Сначала мать присылала. Но она покупала только те, что получили премию „Планета“. В конце концов я списалась с одним книжным магазином в Барселоне, и теперь они сначала присылают мне каталоги, а потом книги, которые я выберу.

— Что будет, если вы решите вернуться в Барселону?

— Не знаю и знать не хочу. Срок давности преступления истечет только через четырнадцать лет, я думаю.

— Почему покровительство Перапланы не распространяется на Барселону, Мадрид или другие города?

— Они покровительствуют мне до тех пор, пока я далеко… Пока я словно умерла. Маленькое селение, оторванное от остального мира. Это одно из его достоинств.

Часы пробили двенадцать.

— Последний вопрос. Рукоятка ножа была деревянная или металлическая?

— Какая разница?

— Просто интересно.

— Ради бога, хватит вопросов! Уже час ночи. Идем спать.

— Идем. Только еще не час. Я соврал вам про то, что перевел часы: я не хотел уходить. Еще раз прошу прошения.

— Какая разница? — повторила она, и я не понял, что она имела в виду — нож или часы. — Спать будешь в комнате моих родителей. Постельное белье немного влажное, но чистое. Я дам тебе одеяло — по утрам здесь холодно.

— Можно мне перед сном принять душ?

— Не получится: воду отключают в десять. В семь снова дадут. Потерпи.

Мы поднялись наверх по выщербленным ступенькам и оказались в просторной комнате со скошенным потолком, изъеденными жучком балками и голыми каменными стенами. Посредине комнаты стояла огромная кровать с балдахином и москитной сеткой. Мерседес Негрер достала из шкафа пестрое одеяло, от которого резко пахло нафталином, показала, где включать свет, и, перед тем как закрыть за собой дверь, пожелала мне сладких снов. Я слышал ее шаги в коридоре. Слышал, как открывается и потом закрывается другая дверь и как задвигается засов. Я чувствовал смертельную усталость.

Я лег не раздеваясь, выключил свет, как показала мне Мерседес, и попытался разобраться во всей той лжи, которую мне только что наплели. Но не смог — провалился в глубокий сон.

Глава XI. Заколдованная крипта

Меня разбудил шум. Я не мог понять, где нахожусь и что вокруг происходит: страх железными тисками сжал мою голову. В темноте, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, я начал крутить лампочку, но свет никак не загорался, и я продолжал оставаться в полной темноте — или электричество отключили, или я вдруг ослеп. Я обливался холодным потом, словно принимал душ изнутри, и, как всегда в минуты паники, мною овладело неодолимое желание выскочить из собственной шкуры. Я напряг слух и услышал шаги в коридоре. Вспомнил события прошлой — нет, не прошлой, этой, она ведь еще не закончилась — ночи и увидел их в новом свете. Ужин, без сомнения, был отравлен, цель разговора — вызвать у меня доверие и усыпить мою бдительность, спальня — мышеловка, оснащенная всем необходимым для удержания в заключении и пыток. И вот он, финал: крадущиеся шаги в коридоре. Сейчас стукнут молотком по голове или зарежут, потом расчленят тело и закопают под самой густой ивой на берегу шумной речки. Жадные червяки, черная пустота… Кто задумал это преступление? Кому понадобилось убивать меня? Кто сплел паутину, в которой я сейчас бился, как пойманная муха? Чья рука нанесет последний удар? Рука самой Мерседес Негрер? Или рука похотливого продавца пепси-колы? Рука сексуально притягательного негра? Или рука доильщика с молочной фермы? Спокойно. Не нужно торопиться с выводами, нельзя допускать, чтобы страх парализовал ум. Я не раз это слышал от самого доктора Суграньеса на сеансах психотерапии. Ближние добры, говорил он, никто не хочет тебе зла, нет никаких оснований для того, чтобы четвертовать тебя, ты не сделал окружающим ничего плохого, тебе напрасно кажется, что тебе угрожают. Спокойно. Всему найдется простое объяснение: какой-то случаи из твоего детства, проекция твоих собственных навязчивых идей. Спокойно. Через несколько секунд все выяснится, и ты будешь смеяться над своими детскими страхами. Тебя уже пять лет лечат психиатры, твой разум уже не утлая лодчонка, которую несут куда хотят волны бурного моря твоих страхов: агорафобии — боязни открытых пространств и клаустрофобии — боязни замкнутых пространств. Спокойно. Спокойно.

Стараясь успокоить себя подобным образом, я осторожно слезал с кровати, когда на меня упало и придавило к простыне что-то вроде холодной и тяжелой паутины, и именно в этот момент со скрипом открылась дверь. Я слышал, как приближаются к моей кровати мягкие шаги, слышал прерывистое дыхание человека, который собирается совершить ужаснейшее из злодеяний. Не в силах больше бороться с объявшим меня ужасом, я не сдержался, выпустил содержимое мочевого пузыря прямо в постель и тоненьким голоском принялся звать маму в глупой надежде, что мой призыв не останется без ответа и мама явится, откуда я и сам не знаю, подаст руку помощи, не даст мне исчезнуть в царстве теней. И тут совсем рядом раздался голос:

— Эй, ты спишь?

Это был голос Мерседес Негрер. Я хотел ответить ей, но из моей гортани выходили лишь всхлипы.

На спину мне легла рука.

— А чего это ты в москитную сетку закутался?

— Я ничего не вижу, — с трудом выговорил я. — Мне кажется, я ослеп.

— Да нет, это электричество отключили. Я принесла свечу, но у меня нет спичек. Мой отец всегда держит коробок на тумбочке у кровати. На случай, если у него будет бессонница и захочется покурить. Хотя врачи ему категорически это запрещают.

Я услышал, как выдвигается ящик, как роется в нем невидимая рука. Потом послышалось чирканье, мелькнула искорка и замигал, качаясь, огонек свечи. В ее слабом свете я смог разглядеть сквозь опутывавшую меня москитную сетку спокойное лицо Мерседес. Она смотрела на меня, быстро мигая. На ней была фланелевая рубашка в клеточку (раньше она явно принадлежала мужчине, и притом более крупному, чем Мерседес), через боковые разрезы которой видны были узкие бедра. Когда она наклонилась надо мной, чтобы помочь выпутаться из москитной сетки, я смог разглядеть, что под рубашкой на ней голубые трусики с высоким вырезом. Рубашка была застегнута не на все пуговицы, и, когда Мерседес двигалась, иногда можно было заметить, как колышется под рубашкой бледное, бархатистое и мягкое, испускающее нежный кисло-сладкий аромат.

— Я слышала, как ты разговариваешь во сне, — сказала она и прибавила без всякого логического перехода: — Я тоже не могла заснуть. Это что под тобой? Лужа?

— Вчера за ужином слишком много выпил, — попытался оправдаться я, сгорая от стыда.

— Ничего страшного. Со всяким может случиться. Будешь спать или хочешь поговорить?

— Я предпочел бы поговорить, если ты обещаешь больше не врать.

Она грустно улыбнулась:

— Я рассказала тебе официальную версию происшедшего. А как ты догадался?

— Твой рассказ — нагромождение несуразностей. Чего стоит одно утверждение, что напуганная девочка-подросток может мгновенно убить человека, ударив его ножом в спину. Я никогда никого не убивал, но все же в этих делах кое-что смыслю. Если бы ты ударила спереди, то, может быть, и смогла бы убить. Но сзади — никогда.

Она села на краешек кровати, а я устроился на подушке, опираясь спиной на деревянную спинку кровати, которая скрипела при каждом моем движении. Мерседес поставила ступни на кровать, обхватила руками лодыжки и уперлась подбородком в колени. Наверное, ей было удобно, но я в такой позе не высидел бы и минуты.

— Подоплека подлинной истории, — начала она, — та же самая: бойкая и смышленая, но бедная девочка и девочка богатая, но круглая дура. И травма, о которой я говорила…

— Что произошло в ту ночь, когда исчезла Исабель?

— Мы все спали в общей спальне, а наши с Исабель кровати стояли рядом. Я страдала бессонницей. Теперь-то я понимаю, что все дело было в проблемах переходного возраста, а тогда не знала, чему ее и приписать. Я услышала, как Исабель пробормотала что-то во сне, склонилась к ней и принялась разглядывать ее безмятежное лицо, золотые локоны… Я смотрела на капельки пота, выступившие у нее на висках, на то, как поднимается и опускается ее уже не детская, но еще и не девичья грудь… Ты думаешь, я роман сочиняю?

Я ничего не ответил, чтобы не сбивать ее с мысли. Я знаю, что никто не отклоняется так часто от темы повествования, как человек, который собирается сделать признание. Следовало набраться терпения.

— Через некоторое время, — продолжила Мерседес, — Исабель вдруг встала с постели. Я видела, что она спит, и подумала, что она, наверное, лунатичка. Исабель зашагала по проходу между кроватями, уверенно направляясь к двери. Я тоже встала и пошла за ней, опасаясь, что она обо что-нибудь ударится и ушибется. Дверь спальни обычно закрыта на ключ, но в тот раз я с удивлением увидела, что, как только Исабель подошла к ней, дверь распахнулась. Было очень темно, и мне стоило труда разглядеть смутный силуэт, скорее даже тень, по ту сторону двери.

— Мужской силуэт или женский?

— Мужской, если считать брюки признаком сильного пола. Но я уже говорила: было темно.

— Продолжай.

— Следуя за тенью, открывшей дверь, Исабель дошла до туалетных комнат. Там тень приказала ей подождать, вернулась назад и снова закрыла дверь спальни. Я ждала, спрятавшись за выступом стены: я решила поучаствовать в этом приключении и дойти до конца.

— Маленькое уточнение: дверь спальни запирается на щеколду или на ключ?

— На ключ. По крайней мере, так было в то время.

— У кого хранился ключ?

— У монахинь, конечно. Один у надзирательницы, другой у настоятельницы, насколько мне известно. Но не думаю, что было трудно сделать дубликат. Порядки в интернате были суровые, но девочки — народ хитрый и изворотливый. К тому же школа — не тюрьма.

— Еще один вопрос: а если какой-нибудь из девочек ночью нужно было пойти в туалет?

— На этот случай в спальне, в другом конце, был маленький туалет. Вместо двери там висела занавеска, чтобы никто не мог запереться и заняться чем-либо предосудительным. Слушай дальше. Я шла босиком, так же как Исабель, и мне было неприятно ступать по холодным кафельным плиткам, которыми выложен пол в туалетных комнатах. Именно поэтому я обратила внимание на обувь таинственного провожатого моей подруги: на нем были парусиновые туфли на резиновой подошве. Такие тогда многие носили — они были дешевые и служили долго. Теперь их уже не делают. Мы пересекли помещение и оказались перед дверью, ведущей на лестницу, по которой можно спуститься в часовню. Обычно по утрам девочки, уже умытые, одетые и причесанные, собирались здесь и надзирательница проводила перекличку. Лишнее говорить, что в этот час туалетные комнаты и лестницы были пусты. Было темно. Незнакомец освещал путь фонариком, и я без труда могла двигаться за ним и за Исабель, оставаясь незамеченной, — дорогу за годы, проведенные в школе, я выучила наизусть. Когда мы вошли в часовню, Исабель и ее спутник скрылись в главном алтаре. Я подождала немного в надежде, что они снова появятся оттуда (в алтаре ведь нет другой двери). Но время шло, а они все не возвращались. Я осторожно приблизилась к алтарю и убедилась, что там никого нет. „Тайный ход! — подумала я. — Наверняка там есть тайный ход!“ — и принялась искать его, несмотря на страх, который все больше овладевал мною. После нескольких минут поисков я, благодаря слабому свету луны, проникавшему сквозь узкие окна часовни, обнаружила на полу четыре плиты, под которыми, судя по надписям на латыни и рисункам (на плитах были изображены черепа), были чьи-то усыпальницы. На одной из этих плит почему-то не было пыли, а на вделанном в нее, как раз под подбородком улыбающегося черепа, толстом металлическом кольце не было следов ржавчины. Надпись на плите гласила: HIC YACET V. Н. Н. НАЕС OLIM MEMINISSE YUBAVIT[15]. Сердце мое отчаянно колотилось, но я собрала все мужество и все силы и потянула за кольцо. Плита поддалась, и с третьей попытки мне удалось сдвинуть ее с места. В открывшееся отверстие я разглядела темную лестницу и, дрожа от страха, начала по ней спускаться. Спустившись, я оказалась в начале длинного подземного коридора. Продвигаясь по нему ощупью, вскоре обнаружила, что от первого коридора ответвляется второй. Я не знала, куда идти дальше, и в конце концов решила свернуть в боковой коридор, уверенная, что всегда смогу вернуться в первый, если захочу. Но через некоторое время я наткнулась еще на один коридор, и кровь застыла у меня в жилах: я поняла, что попала в лабиринт и что в этом лабиринте, в темноте, одна, погибну, если очень быстро не найду выход. В ужасе бросилась я искать лестницу, ведущую к выходу из фальшивого склепа, но выбрала неправильный путь. Там, где кончался один коридор, начинался другой, и ни в одном из них не было лестницы. Я не помнила себя от страха, ужасные предчувствия охватили меня. Я заплакала и остановилась, но через некоторое время снова двинулась вперед в надежде, что мне повезет и случай выведет меня к спасительным ступеням. Я потеряла счет времени и не могла определить, сколько метров прошла по тому или другому коридору.

— Тебе не приходило в голову позвать на помощь?

— Конечно приходило. Я кричала изо всех сил. Но стены подземелья были очень толстые, и мне отвечало только эхо. Я шла и шла наугад и уже почти падала с ног, как вдруг мне показалось, что впереди забрезжил слабый свет. Я ощутила движение воздуха, и до меня донесся едва уловимый аромат, напоминающий запах ладана или увядших цветов. Стало трудно дышать, и я с большим трудом, очень медленно преодолела часть расстояния, отделявшего меня от того места, откуда проникал свет. Вдруг передо мной возникла гигантская почти прозрачная фигура. Это было уже слишком, и я упала без чувств. Вскоре мне показалось, что я пришла в себя, но это мне лишь показалось, потому что я увидела рядом гигантскую муху — метра два высотой, если не больше. Муха смотрела на меня ужасными огромными глазами и тянула свой отвратительный хобот к моей шее. Я хотела закричать, но не могла произнести ни звука. Я снова потеряла сознание. Когда я очнулась в следующий раз, то обнаружила, что нахожусь в помещении с низким сводчатым потолком. Помещение слабо освещалось зеленоватым светом, тем самым, который я видела в конце подземного коридора. Чья-то рука гладила меня по щеке, и чьи-то локоны щекотали лоб. Я решила, что это муха трогает меня своими жуткими лапами, и еще раз попыталась закричать. Но оказалось, что моего лба касаются локоны Исабель. Я не успела ничего спросить: Исабель закрыла мне рот ладонью и прошептала на ухо: „Я знала, что ты меня не оставишь. Твое мужество и твоя любовь должны быть вознаграждены“. И, убрав с моих губ ладонь, она приникла к ним своими горячими влажными губами, а тело ее, которое, казалось, парило в воздухе, обрушилось на мое тело, и я почувствовала сквозь тонкую ткань ночной рубашки, как бешено бьется ее сердце. Меня залила горячая волна от прикосновения ее прекрасного и желанного тела. Зачем скрывать — я испытала огромное наслаждение. Наши руки сплелись, губы слились в поцелуе…

— Минуточку, минуточку… — не сдержал я удивления — слишком неожиданным был поворот в повествовании. — А это что еще за новости?

— Да ладно, дорогой, — Мерседес, похоже, не понравилось, что ее рассказ прервали, — не прикидывайся простачком. Ты не допускаешь, что между мною и Исабель могло быть нечто большее, чем просто школьная дружба? В нашем-то возрасте, да еще и в интернате, такие вещи не редкость. К тому же ты видел Исабель и не станешь отрицать, что она чудо как хороша. Хотя, возможно, она изменилась — мы не виделись столько лет! Но в те годы она была просто ангелочек.

Подобный эпитет во времена набирающей силу сексуальной свободы вызвал у меня улыбку, которую Мерседес истолковала по-своему:

— Не считай меня законченной лесбиянкой. Если бы я ею была, я бы этого не скрывала. То, что я тебе сейчас рассказываю, случилось много лет назад. Мы были подростками и только-только открывали для себя мир эротических ощущений. Сейчас меня интересуют лишь мужчины, можешь не сомневаться. Можешь даже спросить местных жителей.

— Верю, верю. — Мне не терпелось услышать продолжение. — Рассказывай дальше, пожалуйста.

— Ну так вот, — вернулась к повествованию Мерседес, — я пребывала, как я уже говорила, в состоянии блаженства, но вдруг заметила, что на моих пальцах кровь и что кровь эта течет из тела Исабель. Я спросила ее, откуда кровь, но она вместо ответа взяла меня за руку и заставила встать (что мне, признаться, было довольно трудно). Исабель подвела меня к столу в глубине крипты. На столе лежал молодой мужчина, довольно привлекательный и обутый в такие же парусиновые туфли, как у провожатого Исабель (я обратила на них внимание, когда мы проходили через туалетные комнаты). Мужчина был, по всей видимости, мертв: он лежал неподвижно, а из груди его, на уровне сердца, торчал нож. Я в ужасе посмотрела на Исабель и спросила: что все это значит? Она пожала плечами: „Стоит ли обсуждать подобные пустяки, когда нам так хорошо? Мне пришлось это сделать“. — „Он что, распускал руки?“ — не могла успокоиться я. Исабель скорчила капризную гримасу — она всегда так делала, если ее в чем-нибудь упрекали: „Просто я — пчелиная матка“.

И в этом она была права. По крайней мере в символическом смысле — наукой ведь не доказано, что пчелы убивают трутней после оплодотворения. В Центральной Америке обитают насекомые, щупальца самок которых выделяют некое вещество…

Мне пришлось в очередной раз прервать Мерседес Негрер, которая, казалось, знала понемногу обо всем на свете, и попросить ее не отвлекаться от рассказа о том, что произошло в крипте, после того как она обнаружила там мертвеца.

— Я не знала, что делать. Меня охватило смятение, а Исабель была не в состоянии оказать мне хоть какую-нибудь помощь. Я понимала, что нужно вытаскивать подругу из трясины, в которой она увязла. Нельзя было допустить, чтобы нас обнаружили в том ужасном месте — ведь тогда Исабель пришлось бы провести остаток жизни в темнице. По моим расчетам, наверху уже начинало светать, и у нас оставалось не слишком много времени на то, чтобы вернуться в спальню. Труп меня не очень беспокоил — маловероятно, что монахини обнаружат тайный ход, ведущий в крипту. Даже если такое произойдет, то никому не придет в голову обвинить в убийстве Исабель (если, конечно, нам удастся вернуться в свои постели до того, как прозвенит будильник). Главное было — не заблудиться в лабиринте.

Над этим я и размышляла, когда за спиной у меня раздался странный звук — словно что-то разбилось. Я обернулась и едва успела подхватить на руки Исабель — она побледнела как мел и, казалось, вот-вот лишится чувств.

„Что с тобой? — спросила я. — И что это был за звук?“ — „Они разбили его, — едва слышно прошептала Исабель. — Мое хрустальное сердечко“. И ее тело обвисло на моих руках. Снова налетел порыв ветра, и я почувствовала, как силы покидают меня. Я услышала приглушенное жужжание, означавшее присутствие рядом страшной мухи. Я попыталась закрыть собой Исабель. Мы обе упали. Я потеряла сознание.

Меня разбудил звонок. Я открыла глаза и увидела, что лежу на своей кровати в спальне интерната. Девочка из третьего класса, всегда выслуживавшаяся перед учителями и надзирательницей, трясла меня за плечо: „Вставай, а то опоздаешь на перекличку! Сколько замечаний у тебя уже за этот месяц?“ — „Два“, — ответила я машинально. Три замечания равнялись одному проступку, за три проступка полагалось серьезное предупреждение, за два серьезных предупреждения — наказание, два наказания в месяц означали ноль за поведение. „А у меня ни одного“, — похвасталась эта дура из третьего класса. Если в течение триместра ученица не получала ни одного замечания, она награждалась лентой через плечо — за прилежание. Две ленты за год давали право на ношение ленты святого Хосе, а три такие ленты за… Впрочем, это, наверное, к нашей истории отношения не имеет.

В общем, я решила, что ночное приключение — это лишь страшный сон. Я посмотрела на кровать Исабель — она была пустая и неубранная. Я подумала, что моя подруга проснулась раньше меня и уже ушла умываться. Но я ошибалась. Отсутствие Исабель обнаружилось во время переклички. Надзирательница подвергла нас суровому допросу. Я молчала. Часа через два появился тот самый Флорес из социального отдела.

— Опять?! — не сдержался я, но Мерседес, которая, подобно прочим всезнайкам, не обращала никакого внимания на замечания в свой адрес, как ни в чем не бывало, продолжила:

— Он допросил всех без особого пристрастия и уехал. Ему я тоже не сказала ни слова. Я была так измучена, что вечером упала в постель без сил и сразу заснула. Сон мой был очень глубоким, но не исцеляющим: всю ночь мне снились кошмары. Когда зазвенел будильник, я открыла глаза и подумала, что схожу с ума: на соседней кровати сладко потягивалась Исабель. Утренняя суматоха не дала нам возможности перемолвиться хоть словом, но ни в поведении подруги, ни в выражении ее лица я, сколько ни старалась, не могла заметить никаких перемен: она была сухой и холодной, как всегда. Я снова начала думать, что ничего не было, что мне просто приснился страшный сон, и даже почти поверила в это, как вдруг надзирательница объявила мне, что меня вызывает настоятельница. Ни жива ни мертва вошла я в кабинет и увидела там, кроме настоятельницы, еще и собственных родителей, инспектора Флореса и отца Исабель — сеньора Пераплану. Моя мать рыдала в голос, а отец не поднял на меня глаз — казалось, он сгорает от стыда. Мне велели сесть, закрыли дверь, и инспектор заговорил: „Позапрошлой ночью в этом вне всякого сомнения достойнейшем учебном заведении произошло событие, которое в нашем Уголовном кодексе имеет совершенно определенное название. Тем же самым термином, замечу кстати, обозначает подобное деяние словарь Королевской академии. Я, как человек, осуждающий насилие и именно потому избравший профессию полицейского, чрезвычайно удручен происшедшим, и если бы не скудость жалованья, которое я получаю, собрал бы чемоданы и уехал работать в Германию. Ты понимаешь, о чем я говорю, девочка?“ Я не знала, что ответить, и разрыдалась. Настоятельница, закрыв глаза, перебирала четки, а отец похлопывал мать по плечу, тщетно пытаясь ее успокоить. Инспектор достал из кармана плаща сверток, торжественно развернул его — и нашим взорам предстал окровавленный нож. Тот самый, что торчал из груди мертвеца, которого я видела в крипте.

Инспектор спросил меня, знакомо ли мне данное орудие убийства. Я сказала, что знакомо. „Где ты видела его?“ — „В груди одного сеньора“. Откуда-то из глубин плаща появились старые парусиновые туфли. „Узнаешь?“ Я ответила, что узнаю. Меня заставили вывернуть карманы школьной формы. К огромному моему удивлению, в них оказался, среди разных других вещей — точилок, грязного носового платка, двух аптечных резинок, чтобы завязывать „хвост“, и шпаргалки со списком сочинений Лопе де Веги, дубликат ключа от спальни. Я поняла, что меня обвиняют в преступлении, которое совершила Исабель, и что единственным спасением для меня было рассказать правду. Сердце мое, разумеется, восстало против такого решения. Кроме того, рассказать правду означало поведать и о тех обстоятельствах, при которых я эту правду узнала. Все, что произошло той ночью, должно было остаться в тайне, иначе будут погублены две жизни: жизнь Исабель и моя собственная. Но хватит ли у меня решимости выдержать все, вплоть до газовой камеры?

— В Испании нет газовых камер, — вмешался я. — У нас и в домах-то газ есть только в центре города. Или тебе это неизвестно?

— Ты мог бы обойтись без комментариев?! — Мерседес явно разозлилась, что ее прервали в самой драматической точке повествования. — „Наше законодательство предусматривает за подобное деяние, — продолжал между тем инспектор, — самое жестокое наказание. Однако… — он сделал паузу, — однако, учитывая твой юный возраст и душевную неуравновешенность, свойственную женщинам в определенные периоды жизни, а также идя навстречу просьбам матери настоятельницы, — не слишком уважительно указал он на настоятельницу большим пальцем, — я готов отступить от буквы закона и повести себя не так, как повелевает мне долг. То есть, я хочу сказать, мы можем обойтись без составления протокола и допроса очевидцев. Можем избежать судебного процесса с обвинениями, защитой, копанием в некрасивых подробностях, доказательствами „за“ и „против“, вызовом свидетелей и приговором — все это, без сомнения, было бы очень неприятно и даже болезненно. Но в обмен на это нам придется потребовать от тебя согласия на некоторые меры. Твои родители, присутствующие здесь, согласие уже дали. А уладит все также присутствующий здесь сеньор Пераплана — за это ты должна его благодарить! — который пошел на это лишь потому, что его дочь очень привязана к тебе, и он надеется, что эта привязанность взаимна. Или по каким-то другим причинам, которых он мне не изложил и до которых мне нет дела“.

„Меры“, о которых говорил инспектор, были приняты. Меня было решено сослать куда-нибудь подальше, и по сравнению с перспективой суда и следствия решение показалось мне очень хорошим и было с благодарностью принято. Так вот я и оказалась в глуши, где пребываю до сих пор. Первые три года я жила в доме старичков-супругов. Я ничего не делала, только читала и толстела. Молочная ферма ежемесячно выплачивала старичкам какую-то сумму на мое содержание. Потом ценой многих усилий мне удалось добиться независимости. Я стала учительницей — только потому, что на это место не нашлось других охотников, сняла дом. Живу неплохо. Воспоминания постепенно стираются. Бывают минуты, когда мне хочется изменить жизнь, но это желание быстро проходит. Здесь чистый воздух и у меня много свободного времени. А что касается других потребностей, то я, как я тебе вчера уже говорила, обхожусь тем, что имею. Чего-то не хватает, а чего-то вполне достаточно.

Мерседес умолкла, и в наступившей тишине мы отчетливо услышали крик петуха, возвещавший начало нового дня. Я пощупал простыню и заметил, что она высохла. Меня клонило в сон, и хотелось пить, а в голове была полная каша. Я бы что угодно отдал за бутылочку пепси-колы.

— О чем ты думаешь? — странным голосом спросила Мерседес.

— Ни о чем, — глупо ответил я. — А ты?

— О том, что жизнь — странная штука. Я шесть лет хранила тайну — и вдруг выболтала ее вонючему проходимцу, который мне даже имени своего не назвал.

Глава XII. Пугающая интерлюдия: то, чего я и опасался

— Действительно любопытно, — признал я. — Вообще, если задуматься, память — удивительная вещь. Она единственное, с чем мы остаемся, потеряв все. Память решает за нас, что из пережитого нами отсеять, а что — сохранить. Одно-единственное воспоминание может порой разрушить едва ли не всю нашу жизнь.

Я родился во времена, которые a posteriori считаю не самыми веселыми. Но я не собираюсь говорить об этом — возможно, каждому его детство кажется несчастливым. Течение времени было молчаливым спутником моих игр, а каждая ночь была прощанием с миром. Я помню, что беззаботно транжирил время в полной уверенности, что все у меня еще впереди, что скоро свежий ветер надует паруса моей шхуны и помчит меня к лучшему будущему. Глупые надежды: мы всегда останемся такими, какими были.

Мой отец был порядочным и предприимчивым человеком. Он зарабатывал на жизнь тем, что производил клизмы из старых жестянок из-под керосина, которых в то время было великое множество благодаря широкому использованию керосиновых ламп, впоследствии вытесненных лампами электрическими. Но правительство приняло стабилизационный план, начался приток на отечественный рынок иностранного капитала, и отец не выдержал конкуренции со швейцарскими фармацевтическими компаниями и разорился.

Фортуна всегда была к нему переменчива. В братоубийственной заварухе тридцать шестого—тридцать девятого годов он успел повоевать и на той и на другой стороне, дважды побывал в плену (тоже и у тех и у других), остался калекой, но не получил ни компенсации, ни наказания. Он упорно отказывался от всех возможностей добиться успеха, которые подсовывала ему судьба, зато с готовностью хватался за любую авантюру и попадался в каждую из сетей, что расставлял перед ним дьявол. Мы никогда не были богаты, а те немногие сбережения, что у нас имелись, отец спустил, делая ставки на блошиных бегах, которые устраивались субботними вечерами в одном из баров нашего квартала.

К нам он, казалось, был равнодушен. Проявления нежности бывали у него очень редкими и очень своеобразными. Лишь много позже мы поняли, что это были именно проявления любви. Зато проявления гнева бывали частыми, бурными и, как свойственно подобным людям, беспричинными.

А с мамой все обстояло по-другому. Она любила нас слепой, всепоглощающей и разрушительной материнской любовью. Она всегда верила, что я многого в жизни добьюсь, и всегда понимала мою никчемность. Она объявила мне, что заранее прощает меня за ту измену, которую я по отношению к ней когда-нибудь обязательно совершу. После того скандала с детьми-паралитиками (ты об этом, конечно, не помнишь: слишком мала была тогда, если вообще уже родилась) она оказалась в тюрьме.

Отец решил, что вся история была подстроена с единственной целью — досадить лично ему. Мы с сестрой навещали маму по воскресеньям и тайком носили ей морфий, без которого она не смогла бы перенеси тягот заключения. Мать моя была женщиной активной: она много лет, как тогда говорили, „ходила по домам“ — то есть выполняла за других тяжелую домашнюю работу. Правда, она нигде не задерживалась долго: не могла совладать с желанием прихватить из дома, где убирала, какой-нибудь заметный предмет — настенные часы, кресла… Однажды прихватила даже ребенка. Несмотря на это, предложений у нее хватало, поскольку тогда — и, как я слышал, в наши дни тоже — спрос превышал предложение: лентяи готовы терпеть что угодно, лишь бы не трудиться самим.

Мать была в тюрьме, а отец нас бросил, и нам с сестрой пришлось задуматься о хлебе насущном в самом юном возрасте. Моя сестра, бедняжка, никогда не отличалась сообразительностью, поэтому мне пришлось взять заботу о ней на себя. Я объяснил ей, как заработать немного денег, и сам нашел ей первых клиентов, хотя ей к тому времени было уже девять лет, а мне всего четыре. В одиннадцать лет, устав от преследований со стороны опекунского совета, переболев венерической болезнью и придя к твердому убеждению, что не должен зарывать в землю отпущенные мне таланты, я решил стать послушником в одном из монастырей.

Далекий гудок прервал мои излияния и вернул меня к действительности.

— Это поезд?

— Товарняк. А что?

— Я должен идти. Больше всего на свете мне сейчас хочется поболтать с тобой еще хотя бы немного, — в эти слова я вложил всю искренность, какую еще не растратил с тех времен, когда я уверял потенциальных клиентов сестры, что у меня есть для них ну просто персик в сиропе, — но нельзя терять ни минуты. Благодаря тебе я распутал дело, которое привело меня сюда. Осталось выяснить лишь несколько деталей, чтобы удостовериться в правильности моих предположений. Если все получится, то уже сегодня вечером я смогу доказать всем, что ты невиновна, а через несколько дней ты будешь почетной гостьей на свадьбе Исабель. А виновные, разумеется, окажутся там, где им и положено находиться. Хотя, если честно, я точно не знаю, где это. Ты мне веришь?

Я ждал, что она радостно воскликнет: „Да!“ — но девушка молчала.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил я.

— Ты не говорил, что Исабель выходит замуж.

— Я еще многого тебе не рассказал, но завтра я вернусь, и уже ничто не сможет прервать нашу беседу.

Она не ответила, но я подумал, что она просто не может сладить с переполняющими ее чувствами, и с бьющимся от счастья сердцем бросился что было сил к станции.

Я едва успел вскочить в последний вагон длинного грохочущего товарного поезда, локомотив которого уже почти скрылся среди окружавших селение гор. Покрывавшая горы зелень приобрела в первых утренних лучах солнца тот цвет, какой бывает у одного драгоценного камня, название которого я всегда путаю с названием одного известного моющего средства.

Мне попался вагон, груженный свежей рыбой. Ее солоноватый запах навевал мечты об иных, счастливых краях и о другой, счастливой жизни. И, как всегда, поддавшись сладким грезам, я начал замечать вокруг добрые приметы: чистое небо, свежий ветерок, глаза рыб, самое имя Мерседес — одновременно имя покровительницы Барселоны и один из символов тевтонской автомобильной промышленности. Но я понимал, что мне не стоит обольщаться, потому что, как только доброе имя Мерседес будет восстановлено, она забудет обо мне и больше знать меня не захочет. Мы слишком разные. Я даже подумал: а не прекратить ли мне свое расследование — ведь, пока она томится в ссылке, а я владею ее тайной, она, что называется, у меня в руках. Но, как я уже говорил, я теперь совсем не тот, что раньше, а потому отогнал от себя подобные мысли и не поддался соблазну (хотя где-то в глубине души все же надеялся, что за доброе дело мне воздастся на этом свете, а не на том, про который я ничего не знаю и знать не хочу).

Поезд шел и шел, дорога казалась бесконечной. Солнце стояло уже высоко, в вагоне было ужасно жарко, и рыба, судя по запаху, начала портиться. Я принялся выбрасывать те рыбины, которые, как мне казалось, особенно воняли, но после того как вагон опустел наполовину, обнаружил, что вся моя одежда (да и все тело) насквозь пропиталась отвратительным запахом гниющей рыбы. Бороться дальше было бесполезно. Я улегся в углу и все оставшееся время путешествия строил планы, разрабатывал проекты, разгадывал загадки и раскрывал заговоры, жертвой которых оказалась, по моему мнению, женщина, при звуках имени которой начинало сильнее биться мое сердце. И все же будущее не представлялось мне безоблачным. Даже если мне удастся быстро раскрыть дело об исчезнувшей девочке и доказать невиновность Мерседес, останется еще швед, убийство которого полиция приписывает мне. Предположим даже, что эту историю мне тоже удастся распутать, говорил я себе, но что дальше? За плечами у меня никакого опыта (если не считать тюрьмы и психушки). Нет ни знаний, ни профессии, которая могла бы обеспечить мне доход, необходимый для создания семейного очага. Я уже не раз слышал, что за аренду квартиры нужно платить огромные деньги, а стоимость потребительской корзины взлетает со скоростью ракеты. И на что мне надеяться? Нет, и думать нечего. Воздушные замки рассыпались, мечты развеялись как дым.

Лишь после полудня товарняк дотащился до Барселоны. Я выбрался из вагона и спрятался между колесами пассажирского поезда, однако вскоре был вынужден покинуть свое убежище: пронзительный свисток предупредил, что поезд сейчас тронется.

Оказавшись наконец на улице, я поспешил туда, куда рано или поздно отправляется всякий следователь и сыщик: в Департамент регистрации собственности, расположенный в тихом залитом солнцем особнячке на улице Дипутасьон. Я появился там за несколько минут до конца рабочего дня. На ходу придумав какой-то невразумительный предлог, я все же получил разрешение „покончить с одним важным делом“. Исходивший от меня запах рыбы вскоре заполнил все помещение, распугав немногих еще остававшихся там посетителей — в основном амбициозных молодых людей, занятых поисками свободных земельных участков, которые можно выгодно перепродать, — так что я смог спокойно порыться в архивах. Вскоре я нашел то, что искал. Мои подозрения подтвердились: участок со зданиями, в которых теперь располагается школа монахинь-лазаристок, с тысяча девятьсот пятьдесят восьмого по тысяча девятьсот семьдесят первый год принадлежал дону Мануэлю Пераплане, каковой приобрел его за сущие гроши у некоего Висенсо Гермафродито Хальфманна и позднее продал монахиням за неслыханную сумму. Хальфманн — антиквар, уроженец Панамы — в Барселоне проживал с тысяча девятьсот семнадцатого года, в том же семнадцатом году купил данный участок (тогда еще не освоенный) и застроил его. Я не сомневался, что Хальфманн вместе со зданиями, в которых ныне размещается школа, выстроил еще по меньшей мере одно здание в относительной близости и решил соединить — уже не важно, для чего именно — эти строения между собой с помощью подземного туннеля, что начинался в часовне под фальшивой могильной плитой. Возможно, Пераплана обнаружил этот туннель и использовал его для каких-то своих грязных целей. Но зачем Пераплана продал участок монахиням, если в тысяча девятьсот семьдесят первом году он еще пользовался туннелем, и куда этот туннель ведет? Я попытался выяснить, какой еще недвижимостью владели Пераплана или вышеупомянутый Хальфманн, но материалы а архивах были сгруппированы по земельным участкам, а не по именам владельцев, так что у меня ничего не вышло. Оставалось одно: поговорить с самим сеньором Перапланой. И я направился к нему, прекрасно сознавая, чем это может для меня закончиться.

Глава XIII. Неожиданный и очень неприятный инцидент

Когда я добрался до особняка семейства Пераплана, то обнаружил неожиданное препятствие: перед парадным входом толпилось довольно много людей. Они, похоже, чего-то ждали. Среди собравшихся были и несколько служанок из тех, с кем я любезничал, выпытывая нужные мне сведения, накануне, из чего я сделал вывод, что свадьба, о которой мне говорили и которая должна была, по моим расчетам, состояться через несколько дней, происходит сейчас — наверное, имелись причины для спешки. В газетном киоске поблизости я разжился журналом, чтобы было чем закрывать лицо, и смешался с толпой — ждать, пока появится свадебный кортеж, и лихорадочно перебирать в голове способы проникнуть в автомобиль, который повезет невесту и ее отца. Если я не ошибаюсь, и на свадебную церемонию невеста едет в одном автомобиле с отцом. Задача почти невыполнимая, но попытаться придется, иначе новобрачные укатят на Майорку или куда еще там ездят богатенькие на медовый месяц и я не смогу закончить расследование в отведенное мне время.

Ожидание затянулось, и от нечего делать я начал листать журнал. Я давно заметил, что в наше время о политике, искусстве и общественных проблемах пишут юнцы, в то время как старики на удивление игриво разглагольствуют об эротике и сексе. Землячка Ильзы, девушка по имени Биргитта с довольно обвислой грудью (как ей это удалось в ее-то юном возрасте?), закатив глаза, водила руками по телу, „открывая для себя таинственные орфические мотивы в недавно сформировавшихся изгибах“. Толпа заволновалась, и я не успел дочитать текст, но не сомневаюсь, что даже у свиньи фантазии приличнее. Выглянув из-за журнала, я увидел, как открылась дверь особняка семейства Пераплана и вышли двое полицейских в серых мундирах. Поначалу я испугался, но потом сообразил, что их присутствие здесь к моей персоне никакого отношения не имеет, потому что полицейские выстроились на ведущих к особняку ступенях так, словно ждали появления важных лиц. Я предположил, что свадьбу почтил своим присутствием какой-нибудь важный чин, и уже хотел было закричать: „Да здравствует невеста!“ — как вдруг из дверей, откуда только что вышли полицейские, двое санитаров вывезли каталку с большими колесами, напоминавшими велосипедные. На каталке лежало тело, а рядом шла медсестра — она держала в руках сосуд с жидкостью гранатового цвета, соединенный с каталкой при помощи трубки. Сзади двигались доктор в белом халате и еще несколько человек. Один из них был, должно быть, Пераплана, но поскольку я его никогда не видел, то и не могу с уверенностью это утверждать. По всему было заметно, что происходящее в доме Перапланы не свадьба. И еще одним доказательством тому были опечаленные женские лица, появившиеся в окнах верхнего этажа. Слезы лились у бедняжек ручьем, и они то и дело подносили к глазам белые перкалевые платки. В толпе начали сдержанно переговариваться, а полицейские между тем прокладывали санитарам и сопровождающим дорогу к карете „Скорой помощи“. Я спросил какого-то типа, который стоял рядом со мной, кого это повезли и что вообще случилось.

— Случилось несчастье, — был ответ. — Девушка, дочь хозяев, сегодня утром покончила с собой. Вы подумайте: замуж собиралась, несколько дней оставалось до свадьбы. Вот какие бывают истории, друг мой.

— А откуда вам известно, что это самоубийство? Может быть, у нее рак? Сейчас от него и молодые умирают.

— Я прослужил священником десять лет, а потом сложил с себя сан, для того чтобы жениться, — произнес мой собеседник. — После всего, что я услышал в исповедальне, и того, что узнал потом, меня уже ничем не удивить.

И он расхохотался, словно сказал что-то очень остроумное. Я поддержал его, чтобы он не оказался в нелепом положении. Опустив потную руку мне на плечо и вытирая другой рукой слезы, незнакомец продолжил:

— Но я не хочу, чтобы вы подумали, будто я ясновидящий: мне рассказал посыльный из мясной лавки, этот парень как раз был в доме Перапланы, когда все произошло. Принес мясо. Вас интересуют подобные истории?

Я ответил, что подобные истории меня огорчают. И в данном случае это была истинная правда.

— Жизнь, — заметил мой собеседник, — она словно листок на ветру. Carpe diam[16], как говорили древние римляне. Вам нравятся женщины? Ну-ну, не считайте меня наглецом, лезущим в чужие дела. Просто я обратил внимание на журнал, который вы держите в руках, — там много обнаженных женщин. Это, знаете ли, коммерческая уловка, один из способов делать деньги на наших, с позволения сказать, слабостях, способ извлекать прибыль из наших жизненных неудач. Поверьте мне. Я ничего не имею против плотских утех, но мне отвратительны суррогаты. Женщины из плоти и крови и настоящий крепкий кофе — вот мои радости. Не хочу показаться праведником: я обычный человек, не лишенный слабостей. Когда я читаю подобные журналы, у меня тоже руки на месте не лежат. И мне не стыдно говорить об этом — все мы сделаны из одного теста. Вы согласны?

Я уже давно не слушал болтуна. Я думал о бедняжке Исабель, на которую с таким восхищением смотрел еще несколько часов назад. Я даже уронил пару слезинок, размышляя о бренности всего сущего и недолговечности красоты. Но момент для философствований был неподходящий.

И вдруг меня осенило. Я начал разглядывать окружающих, пытаясь отыскать знакомое лицо. Я не очень высокого роста, так что мне пришлось подпрыгивать — занятие не слишком подходящее в тех обстоятельствах, в которых мы находились. Наконец старания мои увенчались успехом: я увидел женщину, прятавшую лицо под черной шляпой с огромными полями. Глаза ее были скрыты под большими темными очками, а макияж напоминал скорее театральный грим, заметно изменявший черты лица. Эти ухищрения — еще одно наглядное подтверждение того, что у женщин и мужчин разные критерии красоты. Женщины наивно полагают, будто их привлекательность заключается в глазах, губах, волосах и прочих подобных атрибутах, тогда как так называемый сильный пол — за исключением тех его представителей, у которых, скажем так, отсутствует правильная ориентация, — обращает гораздо больше внимания на другие, а именно анатомические особенности пола прекрасного и плевать хотел на вышеперечисленные атрибуты, которые так важны для женщин. А потому, сколько бы Мерседес Негрер ни старалась, прибегая к самым, по ее мнению, действенным способам изменения внешности, лично мне довольно было бы одного взгляда на восхитительные округлости, которые не скрыть ни под каким платьем, чтобы узнать ее даже с расстояния в несколько километров.

Решительно нырнув в толпу и пробивая себе путь головой, я в несколько секунд добрался до Мерседес. Увидев меня, она хотела убежать, но это ей не удалось: когда она попыталась, работая локтями, пробраться сквозь толпу, толпа лишь плотнее сдвинулась вокруг нее. Я крепко схватил Мерседес за руку и, не обращая внимания на ее отчаянное сопротивление, вытащил из окружавшего нас плотного кольца людей. Почти бегом мы добрались до уединенного места.

— Что ты наделала, несчастная? — был мой первый вопрос.

Она разрыдалась, и косметика ручьями полилась по ее лицу.

— Как тебе удалось добраться раньше меня? — продолжил я допрос.

— У меня есть машина, — всхлипывая и заикаясь, ответила она.

Это мне в голову не приходило: я знал, что у учителей зарплата нищенская, но следовало учесть и щедрость молочной фермы, благодаря которой Мерседес могла свою учительскую зарплату почти не тратить.

— Зачем ты это сделала? — выпытывал я.

— Не знаю. Не могу найти логического объяснения тому, что со мной случилось. Когда ты утром ушел, я была спокойна. Начала готовить свой диетический завтрак, и вдруг — это было как если бы на меня набросился дикий зверь! — на меня нахлынули воспоминания обо всех годах, что я прожила с болью и обидой в душе. Возможно, я впервые раскаялась в том, что принесла свою жизнь в жертву, считая этот поступок достойным и благородным. Возможно, я слишком разволновалась, узнав о скором замужестве Исабель… Я не хочу жить… Мне страшно… Я не знаю, что со мной теперь будет. Столько лет вычеркнуто из жизни…

— Расскажи, как все произошло.

— Я села в машину и примчалась сюда. Вон из той телефонной будки позвонила Исабель, которая была страшно удивлена, услышав мой голос: она была уверена, что я учусь за границей. Вот дура! Я сказала, что мне нужно сообщить ей очень важную вещь, и мы условились встретиться в баре неподалеку. Я надеялась, что встреча с ней меня успокоит, но получилось наоборот. Не давая Исабель вставить ни слова — что она могла сказать, кроме глупостей! — я обрушила на нее поток упреков и ужаснейших оскорблений. Заявила, что всегда считала ее идиоткой, эгоисткой, пустышкой и лгуньей. Она не понимала, о чем я говорю, и решила, что я сошла с ума. Тогда я рассказала ей о событиях шестилетней давности. Сказала, что тогда ее руки были обагрены кровью и это скорее всего была кровь ее любовника. Я грозила предать гласности те давние события, если она немедленно не разорвет помолвку. Я просто хотела выплеснуть свой гнев, отомстить психологически. Но Исабель, которая в жизни не читала Фрейда, приняла мои слова всерьез. Возможно также, мой рассказ пробудил какие-то воспоминания, дремавшие в глубине ее подсознания. Бедняжка Исабель! Она никогда не умела противостоять ударам судьбы. Последнего удара она не перенесла: вернувшись домой, наложила на себя руки.

— А как ты узнала о ее смерти?

— После встречи с Исабель я еще долго бродила вокруг ее дома — мне было немного стыдно за свое поведение. Я видела, как Исабель вошла в дом. Выглядела она совершенно подавленной. Потом началась суматоха. Приехал врач. Мажордом, который открыл ему дверь, имел крайне взволнованный вид. Меня они не заметили — я пряталась за кустом. Мне удалось расслышать слова „самоубийство“ и „яд“.

— Где ты откопала этот кошмарный грим и эти жуткие очки и шляпу? — поинтересовался я, не потому что мне было интересно, а чтобы поменять тему — Мерседес была слишком взволнована.

— У себя дома. Я иногда придумывала себе странные наряды и принимала разные позы перед зеркалом в спальне. У меня полно комплексов. Я ни разу не переспала с мужчиной. Я боюсь мужчин. Моя мнимая распущенность — лишь попытка скрыть робость. Стыд какой!

— Ну ладно, ладно, успокойся! — отеческим тоном сказал я. — Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Сейчас нам еще во многом надо разобраться. Будешь делать то, что я скажу, — и завтра, как и обещал, дело будет раскрыто.

— А какая мне польза от того, что ты раскроешь дело?

— Какая польза будет от этого тебе — не знаю, но мне будет большая польза. На кону моя свобода, а может быть, и жизнь. К тому же моя сестра в тюрьме. Я не могу отступить, когда цель почти достигнута. Если нужно, я готов идти к цели один, но с твоей помощью мне будет намного легче. Твой поступок достоин всяческого порицания, да и пользы от него никакой — Исабель никогда никого не убивала, и любовника у нее никогда не было. Самое меньшее, что ты можешь для нее сейчас сделать, — это посодействовать доказательству ее невиновности. Может, хоть как-то загладишь вину перед ней, если только ты сама не хочешь прожить остаток дней, мучаясь угрызениями совести. И потом — разве у тебя есть выбор? После смерти Исабель у Перапланы уже не будет необходимости содержать тебя за счет молочной фермы. Так что или ты решаешься и берешь судьбу в собственные руки, или кончишь… в общем, кончишь, как я.

Похоже, мои слова на нее подействовали: она перестала плакать и, достав продолговатую коробочку, зеркальце и пуховку, принялась подправлять макияж. Мне вспомнилось, что моя сестра красилась с помощью старой шерстяной тряпочки. Вот в таких пустяках и проявляется социальное неравенство, подумал я.

— Что я должна делать? — покорно спросила Мерседес.

— Твоя машина здесь?

— Здесь. Только, наверное, нужно залить масло.

— А деньги у тебя есть?

— Я прихватила все свои сбережения. На случай, если придется бежать.

— Лишнее доказательство преднамеренности твоих действий. Но с этим пусть разбираются следствие и суд. А сейчас идем к машине. По дороге я расскажу тебе, что мне удалось разузнать и какой я разработал план.

Глава XIV. Таинственный дантист

Был час ужина для тех, кто в состоянии позволить себе подобную роскошь, и улицы по такому случаю были полупусты. Снова пошел дождь, и капли барабанили по капоту машины Мерседес — шестисотому „сеату“, настолько древнему, что из разряда антиквариата его уже пора было переводить в разряд реликвий. Мы сидели в машине, ожидая, пока кто-нибудь из обитателей дома Перапланы подаст признаки жизни. Уже час назад убитые горем родственники съехались в дом, где произошло несчастье, и было естественно предположить, что грядущую ночь они проведут вместе, переживая случившееся, но я предполагал другое: скоро должно произойти что-то важное. И я не ошибся.

Сначала вышел мажордом с огромным блестящим зонтом в руках и настежь распахнул въездные ворота. Потом мажордом отошел в сторону, черноту ночи прорезали мощные фары, и наконец из ворот выехал „сеат“ — но не тот, изрешеченный пулями, а другой. В машине, кроме водителя, никого не было. По моему сигналу Мерседес включила зажигание своего драндулета.

— Постарайся не отрываться от него, даже если тебе придется нарушить нерушимые законы, прописанные в правилах дорожного движения — в той их части, где речь идет о сохранении дистанции, — изложил я задачу.

Мы ехали, почти прижавшись к „сеату“, — я даже опасался, что мы в него врежемся и вина за это, согласно закону, ляжет на нас, потому что, насколько я помню, виноватым в подобных случаях считается водитель автомобиля, двигавшегося сзади, даже если на самом деле его спровоцировал — словом или делом — водитель машины, которая шла впереди. Но нам удалось благополучно достичь Диагонали, и на перекрестке, пока мы остановились на светофоре, я вышел, перед этим еще раз предупредив Мерседес:

— Твоя задача — не дать ему уйти. И надень ты очки, ради всего святого: никто тебя ночью не увидит, а ты без них можешь чего-нибудь не разглядеть и попасть в аварию.

Она кивнула в знак согласия, стиснула зубы и рванула вслед за тронувшимся „сеатом“. Я остановил такси, которое приметил заранее, запрыгнул в него и приказал водителю:

— Следуйте за этими двумя машинами. Я из тайной полиции.

Таксист показал мне „корочки“:

— Я тоже. Из какого отдела?

— Наркотики, — на ходу сочинил я. — Как у вас с доплатами за выслугу лет?

— Плохо, как и всегда, — пожаловался „таксист“. — Может, после выборов что изменится. Я думаю голосовать за Фелипе Гонсалеса. А ты?

— За кого начальство велит, — уклонился я от прямого ответа. Откровенничать было опасно: я мог себя выдать.

Мы миновали улицу Кальво Сотело и продолжали ехать по Диагонали. Как я и рассчитывал, водитель „сеата“ очень скоро заметил, что его преследует какая-то машина, совершил ловкий маневр и, не обращая внимания на запрещающий знак, свернул на улицу Мунтанер, оставив с носом бедную Мерседес, в машину которой к тому же едва не врезался автобус, когда она в отчаянии попыталась дать задний ход.

Я улыбнулся, довольный, что мне удалось на время освободиться от Мерседес, не слишком сильно ранив ее и без того уязвленное самолюбие, и велел „таксисту“ следовать за „сеатом“, водитель которого, будучи уверен в том, что избавился от преследования, сбавил скорость, и нам не составляло труда держать его в поле зрения.

Вскоре „сеат“ добрался до места назначения. Им оказался дом на улице Энрике Гранадоса. Машина остановилась, водитель вышел и направился к темному подъезду, подняв воротник и втянув голову в плечи, словно надеялся, что так убережет ее от дождя. Дверь открылась, водитель „сеата“ нырнул в подъезд и исчез в недрах дома. Я попросил „таксиста“ подождать, но он ответил, что не может:

— Мне нужно наведаться по одному адресочку тут поблизости. Есть подозрения, что там сегодня готовится заварушка.

Я поблагодарил его и пожелал удачи. Он отказался от платы за проезд („Мы же коллеги!“), хотя на этот раз я был при деньгах — мне дала их Мерседес, перед тем как мы расстались. Таксист-полицейский уехал, а я остался один под проливным дождем. Поверхностный осмотр „сеата“ никаких результатов не дал. Вскрыв дверцу с помощью кирпича, я осмотрел салон. В бардачке обнаружились только документы на машину (в качестве владельца „сеата“ в них значилось агентство недвижимости — явная липа, уловка, чтобы налогов поменьше платить), небрежно сложенный атлас автомобильных дорог и фонарик без батарейки. Сиденья были обтянуты бархатом, а на водительском месте еще и лежала циновка — чтобы задница проветривалась. Из этого последнего факта я сделал вывод, что машиной обычно управляет сам Пераплана. Не было никаких причин сомневаться и в том, что именно Пераплана, а не кто-нибудь еще, только что скрылся в подъезде… На всякий случай я попытался запомнить показания спидометра, хотя и не был уверен, что удержу цифры в памяти — математика не мой конек, я по натуре гуманитарий. В пепельнице лежали окурки „Мальборо“, без следов помады, но с отметинами от очень ровных — вполне возможно, не тех, что были в свое время даны природой, — зубов. На коврике под ногами я заметил пепел: значит, курил сам водитель. Один из окурков был немного влажным, а зажигалка — еще горячей. Я окончательно убедился, что имею дело с самим Перапланой. Покидая „сеат“, я прихватил оттуда радиоприемник и магнитофон — пусть думают, будто машину вскрыли грабители. Оба аппарата я выбросил в канализационный люк и некоторое время размышлял над тем, не спрятаться ли мне в багажнике и не посмотреть ли, куда еще отправится этот автомобиль, но отказался от этой идеи: слишком рискованно. К тому же меня гораздо больше интересовало, что происходит сейчас в доме, куда Пераплана явился прямо от свежей могилы дочери.

На противоположной стороне улицы был бар. Там я и решил ждать. Заказал пепси-колу, наменял целую горсть жетонов для телефона-автомата и удобно устроился в телефонной кабине, из которой прекрасно просматривался интересовавший меня подъезд. Плотно закрыв дверь кабины, я отыскал в телефонном справочнике адрес дома напротив и принялся звонить всем его жильцам подряд. Каждому ответившему говорил одно и то же:

— Здравствуйте! Вам звонят из редакции журнала Камбио-16“. Мы проводим социологический опрос. Какой телеканал вы сейчас смотрите?

Все называли первый канал, и только один оригинал назвал второй. Лишь по одному из номеров мне грубо ответили:

— Никакой! — и бросили трубку.

„Попалась рыбка на крючок“, — сказал я себе. Человека, так бесцеремонно обошедшегося с представителем прессы, звали Плутонио Собобо Куадрадо, и был он дантистом.

Не сводя глаз с объекта наблюдения, я тянул пепси-колу и уже засунул кончик языка в горлышко, чтобы слизнуть последнюю каплю, когда дверь подъезда открылась и я увидел двух мужчин, которые осторожно выносили какой-то продолговатый предмет, завернутый в белую простыню. В темной глубине подъезда можно было рассмотреть силуэт женщины — она нервно заламывала руки. Размеры завернутого в простыню предмета соответствовали объемам небольшого человеческого тела — наверняка это была девочка. Мужчины уложили ношу в багажник „сеата“, и я, обливаясь холодным потом, представил, что было бы со мной, если бы я все же осуществил свой первоначальный план и сейчас меня обнаружили бы. Один из мужчин сел за руль, и машина тронулась. Мне очень хотелось проследить, куда она направится, но поблизости не оказалось ни одного такси. Второй мужчина вернулся между тем в подъезд и некоторое время оживленно беседовал о чем-то со все еще заламывавшей руки женщиной. Когда они закрыли за собой деревянную дверь подъезда, я расплатился, вышел из бара, невзирая на ливень, пересек улицу и принялся обследовать эту самую дверь. Выяснив все, что нужно — что именно, описывать не буду: это технические детали, понятные только тем, кто постоянно имеет дело с дверьми и замками, то есть слесарям и взломщикам, — и вооружившись железным прутом, подобранным на стройке неподалеку, я без особого труда проник в подъезд. Фамилии на почтовых ящиках помогли мне выяснить, на каком этаже и в какой квартире проживает дантист Собобо Куадрадо. Чтобы не производить лишнего шума и не привлекать внимания, я не стал вызывать лифт, а поднялся пешком. Внутри дом был такой же, как и снаружи: все серое, массивное, вульгарное, все производит немного грустное впечатление. Я позвонил в дверь квартиры и сразу же, словно моего прихода ждали, услышал:

— Кто там?

— Доктор, у меня флюс, я умираю от боли, — жалобно простонал я, что есть силы надувая щеку.

— Во-первых, у вас ничего не болит, во-вторых, у меня сейчас неприемные часы, а в-третьих, пациентов я принимаю в рабочем кабинете на улице Клот, — не поддался на уловку дантист.

— На самом деле, — попробовал я переменить тактику, — я детский психиатр и хочу поговорить с вами о вашей дочери.

— Вы сумасшедший! Убирайтесь немедленно!

— Если хотите, я уйду, но вернусь с полицией, — пригрозил я, стараясь говорить как можно более уверенно.

— Это я вызову полицию, если вы немедленно не уберетесь!

— Доктор, — сказал я уже нормальным тоном, — вы вляпались в довольно поганую историю. Думаю, нам стоит поговорить откровенно.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Прекрасно понимаете. Иначе не стали бы продолжать этот разговор. Я знаю, что случилось с вашей дочерью, и, как бы странно это ни звучало, могу помочь вам выпутаться. Если, конечно, вы согласитесь быть со мной откровенным. Сейчас я буду считать до пяти. Медленно, но только до пяти, и если, когда я досчитаю, вы не откроете дверь, я уйду, и вам придется расплачиваться за ваше упрямство. Раз… два… три…

Из-за толстой дверной обивки я с трудом расслышал тихий женский голос:

— Впусти его, Плуто! Вдруг он действительно сможет нам помочь?

— …Четыре… пять. Всего вам доброго.

Дверь открылась. Передо мной стоял человек, которого я незадолго до того видел в подъезде. Женщина, недавно заламывавшая руки внизу, продолжала заламывать их и сейчас — стоя за спиной мужа.

— Подождите, — сказал мужчина. — Мы ничего не потеряем, если побеседуем с вами. Кто вы и о чем хотите сообщить?

— Наверное, ни к чему, чтобы все соседи об этом узнали, доктор, — сказал я. — Позвольте мне войти.

Доктор посторонился, и я вошел в крохотную прихожую, слабо освещенную одной-единственной слабосильной лампочкой. В прихожей, кроме керамической подставки для зонтов, резной вешалки темного дерева и дешевого стула, ничего не было. На обоях бесконечно повторялась одна и та же сельская сцена. С внутренней стороны дверь украшала надпись: „Да будет благословен этот дом!“ Пол был выложен разноцветными восьмиугольными плитками. Они шатались под ногами.

— Проходите. — Дантист показал в сторону узкого и, казалось, бесконечного коридора.

Я шагал вслед за хозяином и его женой, коря себя за беспечность: лучше было бы встретиться с этими людьми не в их доме, а где-нибудь на нейтральной территории — кто знает, что ждет меня в конце коридора? Ведь всем известно: от дантистов ничего хорошего не жди.

Глава XV. Дантист во всем признается

Но я напрасно опасался: после того как мы прошли половину коридора, доктор чуть обогнал меня и предупредительно зажег свет в небольшой гостиной, скромно обставленной, но уютной. Указав на кресло, хозяин пригласил меня сесть.

— Мы не можем угостить вас так, как нам хотелось бы: ни я, ни жена не берем в рот спиртного. Но я могу предложить вам лечебную жевательную резинку. Мне ее прислала в рекламных целях одна лаборатория. Говорят, она укрепляет десны.

Я отклонил его предложение, дождался, пока хозяева усядутся, и начал:

— Вы недоумеваете: кто я и по какому праву вмешиваюсь в ваши дела? Так вот, первое совершенно не важно, а на второй вопрос я затрудняюсь ответить определенно. Но у меня есть основания подозревать, что мы с вами вляпались в одну и ту же историю. Правда, окончательные выводы я смогу сделать лишь после того, как вы ответите на пару-другую вопросов, которые я намерен вам сейчас задать. Несколько минут назад я видел, как вы, доктор, несли сверток, который потом был помещен в багажник автомобиля. Вы это признаете?

— Признаю.

— Признаете ли вы также, что содержимое свертка… нет, лучше сказать, признаете ли вы, что несли человека, точнее девочку, и еще точнее, рискну предположить, — вашу собственную дочь?

Дантист замялся, но тут заговорила его жена:

— Это была наша девочка, сеньор. Вы совершенно правы.

Я отметил между делом, что она была толстовата, но еще вполне ничего. В ее глазах и в очертаниях губ крылось что-то необъяснимо притягательное, и казалось даже, что от нее исходит едва уловимый аромат, который я не смог бы описать.

— И подтверждаете ли вы также тот факт, — продолжил я, стараясь выражаться тем же изысканным слогом, что и представители судебного ведомства во время тех наших с ними встреч, когда я выступал в роли обвиняемого, да, смею думать, и во всех прочих, — что завернутая в простыню девочка, ваша дочь, является той самой ученицей, которая два дня назад исчезла из школы монахинь-лазаристок в Сан-Хервасио?

— Молчи! — приказал дантист жене. — Мы не обязаны отвечать.

— Он все знает, Плуто! — ответила она, и в голосе ее мне послышалось облегчение. — И я даже рада этому. Сеньор, никогда прежде мы не нарушали закона. О вас, судя по всему, такого не скажешь, а потому, думаю, вам прекрасно известно, как человек мучается, когда у него совесть нечиста.

Я понимающе кивнул и продолжил:

— Девочка не исчезла из школы: ее забрали оттуда без ведома монахинь и привезли сюда, домой, где вы прятали ее, делая при этом вид, что страшно обеспокоены „бегством“ или „похищением“ дочери. Так дело было или не так?

— Так. Именно так, как вы говорите, — подтвердила женщина.

Следующий вопрос напрашивался сам собой:

— Зачем?

Мои собеседники молчали.

— Зачем нужно было устраивать этот глупый фарс? — настаивал я.

— Он нас заставил, — ответила жена дантиста. И добавила, обращаясь к мужу, бросавшему на нее неодобрительные взгляды: — Давай лучше все расскажем. Вы из полиции?

Последний вопрос относился ко мне.

— Нет, сеньора. Никоим образом. Скажите, „он“ — это кто? Пераплана?

Она пожала плечами, дантист закрыл лицо руками и зарыдал. Странная это картина — безутешно рыдающий дантист. Я терпеливо ждал, пока он успокоится. Справившись с собой, тот развел руки, как человек, открывающий свою наготу, и рассказал следующее:

— Вы, сеньор, умны и наблюдательны, а потому не могли не заметить многих деталей и не сделать выводов из того, что увидели: в каком квартале мы живем, какая у нас старая мебель и бедная одежда, как мы привычно гасим свет, выходя из комнаты, — экономим электричество. Мы принадлежим к несчастному среднему классу. И жена моя, и я происхождения самого скромного. Я лично выучился только благодаря стипендиям и частным урокам, которые мне добывали иезуиты. Моя жена вообще не получила образования, если не считать того, что приобрела кое-какие кулинарные навыки да научилась шить — она ловко умеет превращать летние платья в домашние халаты, которые никогда не носит. Мы уже тринадцать лет как женаты, но у нас только один ребенок — больше мы не можем себе позволить, к большому нашему сожалению! Иначе говоря, мы уже давно, хотя оба являемся убежденными католиками, вынуждены прибегать к запрещаемым церковью противозачаточным средствам, а потому, мучимые угрызениями совести, не получаем от наших отношений никакого удовольствия. Я думаю, излишне говорить, что дочь наша с самого момента рождения стала для нас смыслом жизни, что ради нее мы готовы идти на любые жертвы, что она ни в чем не знала отказа и ни разу не слышала от нас попрека. Судьба, которая во всем прочем не была к нам слишком милостива, на этот раз оказалась добра: наша дочь — воплощение всех достоинств, не самым малым из которых является ее к нам искренняя и беззаветная любовь.

Дантист обернулся к жене — наверное, ждал, что она подтвердит его слова, но она сидела с закрытыми глазами, сдвинув брови, и, казалось, была глубоко погружена в свои мысли. Словно припоминала прожитую жизнь. Это мое предположение впоследствии подтвердилось ее поступками, речь о которых пойдет чуть позднее.

— Дочь подросла, мы с женой начали думать, в какую школу ее отдать. Вопрос непростой, и спорили мы, надо сказать, немало и довольно пылко. Мы оба считали, что это должно быть одно из лучших в городе учебных заведений, но если жена склонялась к светскому образованию, прогрессивному и дорогому, то мои предпочтения были на стороне традиционного религиозного обучения. Что ни говорите, эти школы внесли огромный вклад в отечественную культуру. К тому же я не верю, что перемены, которые в последнее время обрушились на нас, надолго. Рано или поздно военные снова возьмут власть, и жизнь вернется в прежнее русло. Да и свободы, как мне кажется, в этих современных школах слишком много: учителя хвастают перед учениками своими изменами и разводами, учительницы демонстрируют нижнее белье, а на переменах все занимаются спортом, что будит похоть. Там организуют вечеринки и многодневные поездки, там показывают вредные фильмы. Они говорят, такие вещи помогают детям подготовиться ко взрослой жизни. Не знаю. Может быть, это действительно как прививка. Спорить не буду. Но мне подобные прививки не нравятся. О чем я говорил? Извините, сбился с мысли.

— О школе, где учится ваша дочь.

— Ах да. Так вот, мы, как я упоминал, много спорили, но поскольку моя жена — женщина, а я мужчина, то ей пришлось уступить. Таков закон природы. Школа монахинь-лазаристок в Сан-Хервасио, на которой я в конце концов остановил свой выбор, потребовала от нас двойной жертвы: нам пришлось, во-первых, расстаться с нашей дочуркой (это школа-интернат, и исключений ни для кого не делают), а во-вторых, платить ежемесячно довольно крупную сумму, что для нас весьма обременительно. Однако учат там прекрасно, и мы не жаловались, хотя, видит Бог, расходы были непосильные. Так прошло несколько лет.

Он описал рукой в воздухе несколько кругов, словно показывая, как движутся по циферблату, отмеряя время, стрелки часов, или словно перелистывая невидимые страницы своей скучной семейной саги.

— Все шло хорошо, — продолжил он, убедившись, что ничего такого не произошло, — до того дня, как в одном из медицинских журналов, которые мне присылают бесплатно, я прочитал статью, посвященную прогрессу стоматологии. В статье говорилось, в частности, о достижениях немцев в этой области. Опустим технические детали. Скажу лишь, что мне втемяшилось в голову приобрести электрическую бормашину и избавиться от старой, педальной, которой я пользовался уже много лет и которая, замечу кстати, не приводила в восторг моих пациентов. Я обращался во все банки с просьбой о кредите, но его мне нигде не дали, и я вынужден был обратиться к другим финансовым структурам, которые требовали за свои ссуды куда более высокие проценты. Подписал векселя, заказал бормашину. Но инструкция к ней была на немецком языке. Опробовав бормашину на пациентах, я потерял нескольких из них. Сроки выплат подходили слишком быстро, я не успевал набрать нужную сумму, пени росли, и мне пришлось брать новый кредит, чтобы платить проценты по старому.

Одним словом, я безнадежно увяз. Я не покончил жизнь самоубийством, не совершил этого трусливого шага лишь потому, что я католик, и еще потому, что на мне лежит ответственность за семью. Меня ждали тюрьма и бесчестье. Мысль о том, что моей жене придется работать, приводила меня в ужас. Я не пытаюсь вызвать сочувствие, я только хочу, чтобы вы поняли, в какое положение я попал и как себя чувствовал.

Однажды утром в мой кабинет вошел очень солидный, хорошо одетый человек. Я подумал, что он принес постановление о конфискации имущества или, того хуже, повестку в суд, но оказалось, что посетитель не имел никакого отношения к органам правосудия. Он назвался финансистом, хотя имени своего не открыл, и проявил изрядную осведомленность в моих делах. Сказал, что может мне помочь. Я хотел поцеловать ему руку, но незнакомец поднял ее, вот так, и я только втянул губами воздух. Он спросил, правда ли, что моя дочь учится в школе в Сан-Хервасио. Я ответил, что правда. Он спросил, готов ли я оказать ему услугу и умею ли хранить секреты. Поклялся, что девочка нимало не пострадает. Я был, что называется, между молотом и наковальней. И согласился сделать то, о чем он просил. Позапрошлой ночью он привез нашу дочь домой. Она была очень бледная. Мы подумали даже, что она мертва, но тот сеньор уверил, что ничего страшного с ней не произошло, что он просто дал ей очень сильное успокоительное и это часть его плана. Он вручил мне коробочку с капсулами, содержимое которых девочка должна была вдыхать каждые два часа. Я врач и сразу понял, что в капсулах эфир. Я хотел разорвать договор, но он в ответ разразился сардоническим смехом. Вот примерно таким: „Xa. Xa. Ха“. „Раскаиваться поздно, — сказал он. — Ваши векселя у меня в руках, и я опротестую их при малейшей попытке неподчинения с вашей стороны. Дело уже вышло за те границы, которые обозначены Уголовным кодексом. Ни вы, ни ваша жена, ни даже ваша дочь не избежите судебного преследования, если не будете четко выполнять мои приказания“. И вот так, напуганные и не имеющие возможности что-либо изменить, мы провели последние два дня, отравляя нашу дочь и ожидая, что в любую минуту на нас обрушится карающий меч правосудия. Нынче вечером тот сеньор явился снова и потребовал отдать ему девочку. Мы завернули дочь в простыню и положили в багажник его машины. Это, как вы утверждаете, вы сами видели. Вот и все.

Дантист замолчал, и его тело снова начало содрогаться от рыданий. Жена поднялась со своего кресла, подошла к окну и принялась рассматривать чахлые герани на крохотном балкончике. Когда она заговорила, голос ее, казалось, шел откуда-то из желудка.

— Ах, Плуто! Не в добрый час я вышла за тебя замуж. Ты всегда был честолюбцем без воли к победе, тираном без величия и сумасбродом без обаяния. В мечтах ты заносился высоко, а в жизни ничего не мог добиться. Ты не дал мне ни крохи из того, что я от тебя ждала. И чего я не ждала, тоже не дал, хотя и за это я была бы тебе благодарна. Я была способна на многое, но тебе была нужна лишь моя покорность. С тобой я не пережила не только страсти, не только нежности, не только самой любви — ты не дал мне даже спокойствия и уверенности в жизни. Если бы я так не боялась одиночества и нищеты, я бы уже давно от тебя ушла. Но то, что случилось сейчас, стало последней каплей. Найди адвоката, и мы разведемся.

И она вышла из гостиной, не обращая внимания на мужа, который, казалось, утратил дар речи. Мы слышали, как она удалялась по коридору. Потом громко хлопнула дверь.

— В ванной заперлась, — сказал расстроенный муж. — Она всегда так поступает, когда с ней случается истерика.

Я считаю за правило никогда не вмешиваться в чужие семейные дела, поэтому встал, собираясь уйти, но дантист обеими руками схватил меня за плечо и заставил сесть. Мы услышали, как полилась вода из крана.

— Вы мужчина. Вы меня поймете. Женщины — они такие: ты даешь им все готовенькое, а они жалуются. Ты им во всем потакаешь, а они продолжают жаловаться. Мы отвечаем за все, мы принимаем решения. А они выносят приговор: если у тебя все получается, тебя никогда не похвалят, но если ты дал в чем-то промах — тебе конец: ты тряпка, слюнтяй, ничтожество. Матери забили им головы ерундой. Каждая мнит себя Грэйс Келли. Впрочем, вам, разумеется, не понять, о чем я толкую. Вы слушаете меня равнодушно. Вы, судя по всему, принадлежите к тем счастливцам, которым живется легко. Вам не нужно ни о чем заботиться. Не нужно отдавать детей в школу, не нужно водить их к врачам, не нужно одевать их и кормить, вы выбрасываете их голыми на улицу — и живи как знаешь. Вам все равно, сколько детей иметь — одного или сорок. Они ходят в лохмотьях, не бывают в театрах и на концертах, не отличат на вкус говяжью вырезку от вареной крысы. Вас не задевают экономические кризисы. При отсутствии статей расходов вы можете все доходы направлять на то, чтобы опускаться как можно ниже, и никто не потребует от вас отчета. Если вам не хватает денег, вы устраиваете забастовку и ждете, пока правительство достанет вам каштаны из огня. Вы старитесь и, поскольку за всю жизнь не скопили ни гроша, кидаетесь в объятия социального страхования. А между тем кто обеспечивает экономическое развитие? Кто платит налоги? Кто поддерживает порядок в стране? Не знаете? Мы, сеньор мой! Мы, дантисты!

Я заверил его, что он совершенно прав, пожелал спокойной ночи и ушел — было уже поздно, а мне нужно было разгадать еще несколько загадок. Идя по коридору к двери, я услышал плеск воды — должно быть, он доносился из ванной.

На улице не было ни одного такси. На городской транспорт тоже нечего было рассчитывать, и я зашагал пешком в сторону улицы Эскудильерас, где в одном из баров меня должна была ждать Мерседес. Я промок до костей, пока добрался до места. Мерседес сидела у стойки в окружении нескольких полуночников, которые пытались с ней заигрывать. Бедная девушка (она все же приехала из деревни!) была до смерти напугана, но из последних сил держалась, делая вид, что наглые приставания ей приятны. Ее мой приход очень обрадовал, но какой-то тип в расстегнутой рубашке, открывавшей волосатую грудь со множеством татуировок, весьма недружелюбно посмотрел на меня налитыми кровью глазами.

— Надо было нам выбрать для встречи более спокойное место! — упрекнула меня Мерседес.

— Извини, не догадался.

— Это твой ухажер, красотка? — поинтересовался тип с красными глазами.

— Мой жених, — опрометчиво ответила Мерседес.

— А вот я из него сейчас котлету сделаю, — заявил бахвал и, взяв за горлышко пустую винную бутылку, ударил ею о мраморную стойку. Бутылка разбилась, осколки порезали ему руку, полилась кровь.

— Черт! — завопил он. — А в кино у них так здорово выходит!

— Там бутылки специально подделывают, — успокоил его я. — Позвольте взглянуть на вашу руку. Я в больнице работаю. Фельдшером.

Он протянул мне окровавленную руку, и я высыпал на раны содержимое солонки, стоявшей на стойке. Пока он выл от боли, я разбил о его голову табурет. Красноглазый рухнул на пол. Хозяин попросил нас покинуть бар — не хотел скандала. Когда мы вышли на улицу, Мерседес разрыдалась.

— Я упустила машину, за которой ты велел следить. Он меня обманул. А потом пришлось натерпеться страха!

Она выглядела такой несчастной! Я испытал прилив нежности. Мне было почти стыдно за то, что я так с ней поступил.

— Ничего не бойся. Я уже здесь. Все будет хорошо. Где твоя машина?

— Оставила на улице Кармен.

— Пошли туда.

Когда мы подошли к тому месту, где стояла машина, то увидели, что ее забирает эвакуатор. Пришлось долго уговаривать, чтобы нам позволили заплатить штраф, но не увозили машину. В обмен на деньги мы получили аккуратно сложенную квитанцию и указание не читать ее, пока эвакуатор не отъедет. В квитанции было написано: „Вы постоянны в привязанностях, но ваша сдержанность может доставить вам неприятности. Берегите бронхи“.

— Сдается мне, — сказал я Мерседес, — что нас надули.

Глава XVI. Коридор с сотней дверей

Было уже почти два часа ночи, когда Мерседес припарковала свой „шестисотый“ на одной из улочек неподалеку от школы монахинь-лазаристок. Прихватив все, что купили в тот вечер, мы зашагали по пустынным улицам. Слава богу, дождь перестал.

— Делай все так, как договорились, — давал я последние наставления Мерседес. — Если через два часа я не подам признаков жизни…

— …Я должна позвонить комиссару Флоресу. Я все помню, ты мне сто раз уже это повторил. Ты меня что, дурой считаешь?

— Пойми, я просто не хочу зря рисковать, — объяснил я. — Не знаю, что обнаружу в этой крипте, но в одном уверен: те, кто ею пользуются, не отличаются щепетильностью.

— Для начала тебе придется столкнуться с гигантской мухой, — сказала Мерседес.

— Нет там никакой мухи, глупышка. То, что ты видела, был человек в противогазе. Похоже, эти типы на эфире не экономят.

Мы остановились перед решеткой с пущенной по верху колючей проволокой. Кругом царила мертвая тишина, в здании школы не светилось ни одно окно. Мне стало жутковато, и я вздохнул.

— Мужайся, — шепнула мне на ухо Мерседес.

Я не стал говорить, что боюсь как раз из-за того, что приходится полагаться на нее — человека, о котором мне известно, что совсем недавно она довела бывшую подругу до самоубийства, Да и то немногое, что она рассказала о своем прошлом, тоже не слишком располагало к доверию.

— Пожелай мне удачи, — попросил я. В фильмах часто так делают.

— Если мы больше не увидимся, — нетактично сказала Мерседес, — знай: то, что ты сказал мне сегодня вечером, ну, что я несчастная, — неправда. У меня была куча любовников. Я спала со всеми неграми. С мужчинами, женщинами, детьми, с верблюдами — со всеми. С целым племенем.

Я решил, что опасность подогрела ее воображение, и поспешил сказать, что охотно ей верю. Внимательно осмотревшись, я увидел кучу свежего собачьего дерьма. Оно-то мне и нужно! Я осторожно собрал кучку с тротуара, стараясь сохранить форму, и, просунув сквозь решетку ограды, бросил в сад. Тут же явились мастины и сделали то, чего я ждал. Как я давно заметил, собаки, которые считаются умнейшими существами, находят большое удовольствие в обнюхивании фекалий своих собратьев. Мастины не являются исключением из общего правила. И пока церберы развлекались дорогим для них (и таким дешевым для меня) подарком, мы добежали до противоположного конца стены — того, что был пониже. Я встал на плечи Мерседес, которая, несмотря на мою худобу и небольшой вес, закачалась, как лодка на волнах, и перекинул через стену купленное накануне в лавке постельных принадлежностей одеяло. Таким образом я смог взобраться на стену, не поранившись осколками стекла, которыми та была усыпана. Чутко прислушиваясь к доносящимся снизу звукам, я надел на плечо большую сумку — ее передала мне снизу Мерседес. Собаки не появлялись. Достав из сумки заранее приобретенный на рынке аппетитный батон колбасы, которым в случае необходимости собирался подкупить мастинов, я бесшумно — внизу был мягкий газон — спрыгнул в сад. Мерседес по ту сторону стены потянула за одеяло, чтобы скрыть следы моего вторжения, и тут случилась неожиданность: одеяло было не одно, их оказалось два, и второе, о существовании которого мы не подозревали, выскользнуло из складок первого и упало в сад, прямо на меня, укутав наподобие покрывала, в каких обычно изображают привидения. От неожиданности я задел ногой за какой-то корень и упал ничком, запутавшись в мягком одеяле. Мне припомнилось, что в магазине постельных принадлежностей висело объявление, гласившее, что всем молодоженам, решившим купить одеяло, дарится — хотят они этого или не хотят — в придачу еще одно, того же размера, качества и расцветки. Я не придал тогда значения этой рекламе — наше с Мерседес поведение не давало, как мне кажется, ни малейшего повода заподозрить в нас молодоженов.

Пытаясь выбраться и запутываясь еще больше, я вдруг услышал рядом угрожающее рычание и почувствовал — даже сквозь толстое одеяло — прикосновения холодных и влажных собачьих носов: мастины оставили увлекательное занятие и, образцово выполняя свои долг, прибежали на шум. Я спасся лишь благодаря тому, что новые одеяла издают специфический, и довольно неприятный, запах, который перебивает все остальные. Так что меня мастины не учуяли.

Я решил воспользоваться этим обстоятельством и, зажав в зубах колбасу, которая показалась мне слишком твердой для той астрономической цены, что мы за нее заплатили, пополз по газону на четвереньках, стараясь, чтобы ни одна из моих конечностей не высунулась из-под спасительного покрова. И так, сопровождаемый собаками, у которых, наверное, мозги заклинивало от невозможности понять, что же это за штука такая ползет, добрался до стены школы. Настал решающий момент: нужно было выбраться из убежища и проникнуть в здание. Я осторожно приподнял краешек одеяла и с силой бросил колбасу. Собаки рванулись за ней. Избавившись от них, я снова принял вертикальное положение, посмотрел на стену школы и с ужасом увидел, что на ней нет ни окна, ни выступа, ни даже плюща, за который можно было бы уцепиться. Собаки мчались назад — колбасу одна из них держала в зубах. Они были уже совсем близко, когда мне пришла в голову счастливая мысль набросить одеяло на них. Попытка удалась, и оба пса оказались в ловушке — мы поменялись ролями. Наверное, они там кусали друг друга или, воспользовавшись темнотой, занялись еще чем-нибудь, что у собак, в отличие от людей, не считается предосудительным. А я, прижимаясь к стене, побежал. Завернув за угол здания, я увидел открытое — благодарение жаркому климату! — маленькое окошко, через которое с легкостью проник в помещение, ведь страх в этом деле — лучший помощник.

Я не знал, где очутился, но, услышав легкое похрапывание, догадался, что нахожусь в келье какой-то из монахинь. Вынул из сумки предусмотрительно приобретенный нами с Мерседес фонарик, но, когда попробовал включить его, с ужасом понял, что держу в руках не фонарик, а колбасу: фонарик, перепутав его в панике с батоном колбасы, я бросил в саду собакам. На ощупь и пытаясь держаться подальше от источника храпа, я отыскал дверь. Ручка легко повернулась, дверь открылась, и я выбрался в коридор, по которому начал, снова на ощупь, двигаться вперед. Коридор то и дело поворачивал под прямым углом налево, и я сделал несколько кругов, всякий раз возвращаясь к тому месту, откуда начал движение. Я давно перестал ориентироваться во времени и пространстве, но не решался открыть ни одну из тех дверей, на которые натыкалась моя рука, — вдруг за ними тоже окажутся кельи монахинь. Однако, здраво рассудив, что коридор не может не иметь выхода (не через окно же монахини забираются к себе), я пришел к выводу, что одна из дверей, которые мне попадались, должна вести в другую часть здания. Но какая?

Изо всей силы ковыряя в носу — это помогает сосредоточиться, — я начал припоминать отличительные особенности быта разных монашеских орденов и скоро понял, как решить стоявшую передо мной проблему. Я еще раз прошел весь коридор, ощупывая каждую дверь, и с радостью обнаружил, что лишь одна из них имела замочную скважину. Применив навыки из моего криминального прошлого, я с помощью пилочки для ногтей — она тоже лежала в моей сумке — взломал замок и попал на лестницу, ведущую на второй этаж.

Двигаясь по лестнице, я попал в трапезную, где на столах уже стояла посуда и лежали приборы для завтрака. При виде их я вспомнил, что уже больше суток ничего не ел. Я сел на одну из скамей и достал колбасу. Она была жестковата, но мне показалась изысканнейшим деликатесом. Подкрепившись, я продолжил расследование. Не буду подробно рассказывать о своих передвижениях по интернату, скажу лишь, что в конце концов благодаря весьма подробному описанию, которое дала мне Мерседес, я нашел дверь в спальню учениц, открыл ее той же пилочкой для ногтей и бесшумно вошел, никого не разбудив. Это была просторная комната четырехугольной формы. Вдоль стен в два ряда стояли кровати. Слева от каждой кровати находилась тумбочка, справа — стул, на котором лежала аккуратно сложенная школьная форма и (волнующее зрелище!) нижнее белье. Я быстро подсчитал в уме, что я единственный мужчина среди шестидесяти четырех ангелочков в нежной поре расцвета. Оставалось лишь определить, которая из шестидесяти четырех девочек — дочь дантиста, чтобы приступить к осуществлению первого этапа моего плана. Вы, дорогой читатель, конечно, спросите, как я собирался узнать девочку, которую никогда прежде не видел, но ответ на этот вопрос, если он вас интересует, вы найдете в следующей главе.

Глава XVII. В крипте

Второй раз за ночь, но не за всю жизнь, я встал на четвереньки и пополз между кроватей, ощупывая стоящие под стулом перед каждой кроватью туфли. Все они были мокрые от недавнего дождя. Все, кроме одной пары — той, что принадлежала дочери дантиста. Обнаружив то, что искал, я приступил ко второй, куда более опасной части программы: достал из сумки платок, пропитанный очень едким освежителем воздуха, из тех, какие используют в туалетах средней руки кинотеатров, и повязал его, закрыв нос и рот, так что стал похож на злодея из американского вестерна. Потом вынул из той же сумки ампулу с эфиром, которую Мерседес, следуя моим указаниям, стащила в аптеке, пока я отвлекал продавщиц, делая вид, что хочу купить презервативы, но стесняюсь сказать об этом. С помощью пилочки для ногтей я вскрыл ампулу и поднес ее к носу девочки. Не прошло и пяти секунд, как она открыла глаза, села на постели, сбросила одеяло и спустила ноги на пол. Я осторожно взял ее под локоть и повел к двери. Она не сопротивлялась. Мы открыли, а потом закрыли за собой дверь спальни, пересекли туалетные комнаты, вышли на лестницу, вошли в залу перед часовней, потом в саму часовню, дошли до плиты, на которой были выбиты буквы V.H.H. и надпись: HINC ILLAE LACRIMAE[17]. Оставив неподвижную девочку перед шкафчиком с литургическим облачением, я потянул за кольцо на плите. Потом еще раз и еще. Проклятая плита не сдвигалась ни на миллиметр. Я удивлялся: как могла когда-то Мерседес, хрупкая девочка, поднять ее одна? После нескольких утомительных попыток камень подался. Я с трудом отодвинул его и увидел глубокое темное отверстие, из которого шел тяжелый запах. Я спустился в него, но запнулся, упал лицом вниз и оказался в объятиях ужасного скелета. Едва сдержав крик, я быстро стал выбираться наверх, пытаясь сообразить, как такое могло произойти. Наконец меня осенило: в спешке я поднял ту плиту, под которой покоились останки V.H.H. Я ругал себя идиотом и ослом. Как я мог так ошибиться! Будь я хоть сколько-нибудь сведущ в иностранных языках, сразу понял бы, что Мерседес говорила о другой надписи. Но я, неуч, принял один текст за другой. Мне вспомнился швейцарец, который, выучив из всего испанского языка лишь слово puñeta[18], уверился в том, что овладел языком великой империи, и повторял одно это слово где надо и где не надо в полной уверенности, что все вокруг понимают, что он хочет сказать. Помню, я продал ему вместо кокаина обыкновенный тальк, и спесивый швейцарец даже не заподозрил подвоха: выложил всю сумму наличными, втянул в себя добрую дозу талька и стал похож на клоуна. А сейчас я сам совершил подобную глупую ошибку! Никогда не говорите „никогда“, мой читатель.

Оправившись от страха, но еще не уняв волнения, я снял платок, который защищал мои ноздри и рот, вытер им пот со лба и, не подумав, сунул его к себе в сумку — это была оплошность, и она, как вы увидите дальше, обошлась мне дорого.

„Правильная“ плита находилась рядом с той, которую я начал поднимать сначала. Она действительно подалась легко и сразу, и, отодвинув ее, я действительно увидел под ней лестницу. Все было именно так, как говорила мне Мерседес.

Я начал спускаться, ведя девочку впереди себя на случай неожиданной засады. Тьма была кромешная, и я горько сожалел об утрате фонарика. По неосторожности, а может быть, от волнения я, видимо, слишком крепко сжал руку девочки, потому что она застонала во сне. Признаю: я был не слишком деликатен, но что мне оставалось делать? Мы входили в лабиринт, вывести из которого могла лишь эта сомнамбула. С каковой целью я ее и похитил. А тем, кто полагает, будто взял я ее с собой для чего другого, поясняю: личиком девчушка была точь-в-точь совенок и пребывала в той фазе развития, когда ничего хорошего с ней делать нельзя, разве только учить уму-разуму.

Некоторые будут утверждать, что если человек под гипнозом прошел лабиринт один раз, то это еще ничего не значит, и в другой раз он может выхода не найти. Что ж, они совершенно правы: не пройдя и сотни шагов, мы заблудились. Мы шли и шли, и один коридор сменялся другим, а тот — третьим. В передвижениях наших не было никакой логики, мы подчинялись лишь злой воле того, кто этот лабиринт придумал.

— Боюсь, дорогая, — обратился я к девочке, хотя и знал, что она меня не слышит, — нам конец. Не скажу, что мне это безразлично — у меня обостренный инстинкт самосохранения, или, лучше сказать, я непонятно с чего болезненно дорожу своей шкурой, хотя для такого подонка, как я, вполне естественно окончить свои дни в подобной архитектонической аллегории собственного жизненного пути. Но мне очень жаль, что той же участи подвергнешься и ты без всяких к тому оснований. Таков удел некоторых людей, как верно заметил недавно твой отец, и мне не дано изменить законы природы. Есть птички, существующие лишь для того, чтобы опылять цветы, а потом цветы поедают другие животные — и дают молоко. И есть люди, которые, задумываясь над описанной выше цепочкой, делают научные выводы. Возможно, они правы, не знаю. Я же, бедолага, всякий раз пытаюсь пойти собственным путем, не догадываясь, что, возможно, являюсь малым винтиком громадного механизма, и уж тем более не подозревая, каким именно винтиком. Такие вот дела, детка. Ну да хватит философствовать. Философия ни к чему хорошему не приводит.

Эта грустная речь, итог моих скитаний по миру, не помешала мне почувствовать, что воздух стал более разреженным и пыльным и что откуда-то из глубин коридора, по которому мы двигались, доносится, усиливаясь, запах не то бриллиантина, не то лосьона после бритья. Я подумал, что надо быть начеку, что впереди наверняка засада, и вынул из сумки молоток, которым запасся на случай, если придется защищаться. Чтобы достать его, мне пришлось выпустить руку девочки, а когда я снова хотел взять ее, то ухватил лишь пустоту. Мимоходом замечу, что пистолет в той ситуации был бы намного полезнее молотка, но приобрести оружие легальным путем я не мог: нет разрешения на его ношение. А на черный рынок для меня путь закрыт, ведь цены там в последнее время просто сумасшедшие, и все потому, что слишком много развелось террористов.

Сначала я подумал, что девочка за это время ушла вперед, и попытался ускорить шаг, чтобы догнать ее. Но ноги мои отяжелели, и каждый шаг давался с трудом. Я почувствовал легкую тошноту (однако отнес ее на счет того батона колбасы, что проглотил в трапезной) и довольно приятное головокружение. Потом вдруг упал, но поднялся и снова пошел вперед… вперед… вперед… и вскоре мне уже казалось, что я всю жизнь только и делал, что шагал по этому бесконечному коридору. А спустя еще какое-то время я заметил вдали зеленоватое свечение, и мне почудилось, что кто-то произнес: „Эй, ты, чего ждешь?“ И я пошел на этот голос и на это свечение, хотя больше всего мне хотелось сесть на пол и не двигаться. Но голос призывал меня не отступать, и это был голос Мерседес — наверное, ей нужна была моя помощь. Шагать было очень трудно, и пришлось оставить сумку и молоток. Не знаю, как я не сбросил с себя и не оставил вместе с сумкой и те жалкие лохмотья, что были на мне. Неожиданно раздался резкий свист, от которого мои барабанные перепонки едва не лопнули, а когда я хотел закрыть уши ладонями, то понял, что не в силах поднять рук.

„Иди, не останавливайся!“ — повторял голос Мерседес, а я твердил про себя: „Не слушай, несчастный! Не поддавайся! Это всего лишь галлюцинация: коридор заполнен эфиром. Будь осторожен: это галлюцинация!“ — „Все вы так говорите, — смеялась Мерседес. — А потом, свиньи, ведете себя так, будто и нет никакой галлюцинации. Иди сюда, пощупай эти спелые дыньки и тогда решай, привиделась я тебе или нет!“

И ее фигура, теперь уже отчетливо видимая в наполнявшем крипту зеленоватом свете, призывно тянула ко мне руки, которые были лишь ненамного длиннее плодов той восхитительной бахчи, на которую приглашала меня Мерседес.

— Только мираж, — сказал я ей, — мог бы догадаться, что именно более всего привлекает меня в тебе, Мерседес.

— И что с того? — заявила Мерседес, не уточняя, к чему относится ее замечание. — Какая разница, если это помогло тебе найти путь, с которого ты сбился?

И уже другой голос произнес из темноты позади меня:

— Хотя обман продлится недолго, голубок!

Я хотел повернуться и посмотреть, кто мне угрожает, но Мерседес обхватила меня и сжала в объятиях, лишив последних сил, как Бенгоэчеа обездвиживал Тарреса во время поединков в клубе „Ирис“[19], и воли к сопротивлению, но отнюдь не воли к продолжению рода человеческого, что я и готов был продемонстрировать.

— Кто здесь? — почти прошептал я, помертвев от страха.

И тут из своего укрытия вышел огромный, богатырского сложения негр. Кожа его глянцево блестела, а из одежды на нем были только плавки. Пользуясь тем, что я не мог сдвинуться с места, негр подошел ко мне, похлопал по ягодицам и с откровенной издевкой произнес:

— Я тот самый негр из тропической Африки[20], — он оттянул резинку плавок, отпустил ее, так что она звучно щелкнула по тугому блестящему животу, — и сейчас продемонстрирую тебе многочисленные возможности этого необыкновенного продукта.

— Я не гей! — завопил я, прибегая к современной терминологии. — У меня есть проблемы — а у кого их нет? — но я не тот, за кого вы меня принимаете. Вы не подумайте, я ничего не имею против геев, я только осуждаю использование данного варваризма, в то время как в нашем языке существует огромное количество вполне подходящих синонимов. Лично я усматриваю в этом феномене не только преклонение перед иностранщиной, но и некую стыдливость, не позволяющую называть вещи своими именами.

Но негр достал из плавок книжечку карманного формата, раскрыл ее и начал читать монотонным голосом. Прочитав отрывок, подвел итог:

— В каждом из нас есть доля двусмысленности, величина которой напрямую связана с личностными качествами того или иного индивида, — негр засунул книжечку туда, откуда достал, — и мы должны научиться относиться к этому спокойно. Тут нечего стыдиться, но и гордиться нечем. К примеру, то, что болтают о неграх, — он указал на то место, где под эластичной тканью плавок угадывались очертания книжки, — это чистой воды культурный стереотип.

— Ну, хватит! — заявил я, не без сожаления высвобождаясь из объятий Мерседес. — Я не знаю, галлюцинации вы или нет, но дешевому психоанализу я себя подвергать не позволю. Я явился сюда распутать одно дело и этим сейчас буду заниматься, не дожидаясь вашего на то соизволения.

И я бросился в другой конец крипты в поисках выхода. Я бежал и думал о том, где сейчас может быть девочка. Что, если она, бедняжка, бродит одна по коридорам лабиринта? И вдруг я пребольно ударился обо что-то горизонтальное и очень твердое. Удар привел меня в чувство, если считать, что до этого я пребывал в беспамятстве. Приглядевшись, я увидел, что налетел на низкий стол на железных ногах и с мраморной столешницей, чем-то напоминавший прилавок рыбной лавки. На столе можно было различить нечто неподвижное и малопривлекательное — проще говоря, труп. Я отскочил в сторону и отвел глаза от стола — решил, что, избавившись от одной галлюцинации, попал в лапы к другой, гораздо более неприятной. Бросив искоса взгляд на стол, чтобы посмотреть, там ли еще труп, я, к отчаянию своему, убедился, что он никуда не делся. Более того, я с ужасом увидел, что это тот самый вездесущий швед, которого я накануне оставил сидящим в кресле в доме моей сестры. Тело шведа, прежде крепкое и налитое, выглядело обмякшим, рыхлым и белым, как вываренное мясо. В довершение всего из-под стола послышались приглушенные всхлипывания. Я нагнулся и увидел там собственную сестру, сжавшуюся в комочек, зареванную, неумытую, непричесанную, в грязной ночной рубашке с огромным вырезом, босую и ненакрашенную.

— Как ты оказалась в этом ужасном месте? — спросил я, тронутый ее неподдельной скорбью.

— Ты сам меня в это втянул, — всхлипнула сестра. — Я горя не знала, пока тебя держали в сумасшедшем доме. Мама всегда говорила, что ты…

— Притормози, дорогая! — оборвал я сестру. — Не все, что говорила мама, нужно считать непреложной истиной. Если бы это было так, нам с тобой в жизни пришлось бы намного легче. Но ни рассудок, ни наш с тобой собственный опыт не подтверждают мамину правоту.

— …Что ты, — продолжала, не слушая меня, сестра, — будешь моей опорой, когда ни ее, ни папы уже не будет с нами. Но ты совершенно прав: ее предсказания не сбылись.

— Всем нам, достойнейшая сеньорита, приходится платить, — вмешался негр, — не столько за собственные ошибки, сколько за те позорные модели поведения, которые навязывают нам закоснелые и ханжеские социальные институты. Взгляните хотя бы на меня: я всегда мечтал стать поэтом, но социальные предрассудки вынуждают меня заниматься совсем другим делом — удовлетворять самые примитивные женские потребности. Не так ли, любовь моя?

— Было бы непозволительным расточительством позволять тебе сочинять сонеты, дорогой, — высказала свое мнение Мерседес, бросив похотливый взгляд на оттопыриваюшиеся плавки несостоявшегося поэта.

— Как знать… — вздохнул негр. — У меня был талант. Сейчас уже поздно, но раньше я мог бы занять свое место на поэтическом олимпе. Угадайте, кого я сейчас изображаю (он, покачивая бедрами, пошел вперед и заговорил высоким голосом): „Ах, милочка! С прислугой нынче просто беда!“ Сдаетесь? Саламейского алькальда[21]. А этот анекдот знаете? Летят в самолете француз, англичанин, немец и испанец… Не знаете?! А про Франко и „бискутер“?[22] А про бульонные кубики? Я, безусловно, многогранен, но разве это мне пригодилось? Мне навязали совсем другую роль.

— Вылезай, Кандида, — обратился я к сестре. — Нужно уходить отсюда. Чем раньше, тем лучше.

И я наклонился, чтобы помочь ей выбраться из-под стола. Но Кандида расцарапала мне лицо и дала пинка прямо в солнечное сплетение, так что у меня дух перехватило.

— За что?! — успел спросить я, теряя сознание.

Глава XVIII .Дом в горах

Первое, что я услышал, едва придя в себя, были произнесенные очень знакомым голосом слова:

— Сестры, закройте глаза: незачем вам смотреть на мужскую задницу. Потратьте пока пару минут на молитву о душе этого несчастного.

— Комиссар Флорес, — еле слышно обратился я к говорившему, — как вы здесь оказались?

— Лежи и не двигайся, — ответил мне другой знакомый голос — на этот раз голос доктора Суграньеса, — не то я тебе вколю укол сам знаешь куда. Здесь темно, а рука у меня уже не та, что раньше. Я вам никогда не рассказывал, комиссар, что в молодости выиграл соревнования по стрельбе? Amateur[23], разумеется, — вставил он французское словечко.

Я увидел, что меня окружает целая толпа: комиссар, доктор Суграньес, Мерседес и множество монахинь, среди которых была и уже знакомая мне настоятельница, посетившая меня несколько дней назад в психушке. Настоятельница держала на руках дочь дантиста. Рубашка девочки в нескольких местах была разорвана. Я спросил, как ее нашли.

— Вы оба были под столом, и ты, педофил, ублюдок, сжимал ее в объятиях. До большего, правда, дело не дошло, если верить заключению доктора Суграньеса, который только что тщательно осмотрел девочку, — сказал комиссар Флорес.

— Но вы мне так и не сказали, как очутились здесь.

— Я им позвонила, выполняя твои указания, — ответила за комиссара Мерседес, приспуская мои брюки, чтобы доктор мог сделать укол.

— А где негр? — не унимался я.

— Нет никакого негра, — сказал доктор. — У тебя был бред. Обычное твое состояние.

— Я не сумасшедший! — возмутился я.

— Ну, это уж предоставь решать мне, — безапелляционным тоном, который всегда появлялся у него в минуты раздражения, поставил меня на место доктор.

Я почувствовал на своей ягодице холодное прикосновение смоченного спиртом кусочка ваты, а потом — проникновение в кожу влажной иглы. Рот мой наполнился горечью, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Когда ко мне вернулось зрение, я увидел, как комиссар Флорес протирает пальцы ватой, и услышал его обращенные к Мерседес слова:

— От одного прикосновения к этому типу легко получить столбняк. Можете открывать глаза, сестры. Опасность миновала. И, если хотите, можете идти в свои комнаты. Мы с доктором сделаем все, что нужно. Когда ваша помощь понадобится следствию, я поставлю вас в известность.

— Нам придется давать показания, комиссар? — заволновалась настоятельница.

— Это будет решать судья.

— Должна предупредить, что в этом случае потребуется разрешение епископа. Если, разумеется, прежде не отменят конкордат[24].

Монахини удалились, забрав с собой девочку. В крипте остались только комиссар, доктор Суграньес, Мерседес и я.

— Среди моих галлюцинаций был еще и труп, — обратился я к доктору. — Какая радость, что он тоже плод моей фантазии.

— К несчастью, милок, — сказал комиссар, — как раз это тебе и не примерещилось. Подними простыню — сам в этом убедишься.

И он ткнул пальцем в тюк на полу. Я потребовал объяснений.

— Скоро все разъяснится, — не стал вдаваться в подробности комиссар. — А сейчас, раз уж мы здесь, давайте посмотрим, куда ведет этот коридор.

Он достал из заднего кармана брюк пистолет и велел нам:

— Следуйте за мной, но соблюдайте дистанцию и прикрывайтесь, кто как может: новое правительство ввело такие строгости, что у меня почти нет возможности практиковаться в стрельбе, так что за меткость я не ручаюсь. И это при том, что мне предстоит ехать на олимпиаду в Токио!

— У нас в стране всегда так: если чего-то добьешься, тебе сразу начинают завидовать, — заметил доктор Суграньес. Потом повернулся ко мне и спросил: — Ты как себя чувствуешь?

— Идти могу. Вот только… а вдруг там новый лабиринт?

— Не похоже, чтобы был еще один, — усомнился комиссар, уже сделавший несколько шагов по коридору. — А если и есть, то наверняка такой же ерундовый, как первый. Тоже мне лабиринты!

— Почему вы так говорите? — удивился я.

— Все ходы вели к крипте, — объяснил доктор Суграньес. — Наверняка это было сделано с целью психологического воздействия на человека, который случайно обнаружит вход в подземелье. Но тот, по чьему приказу все эти туннели были прорыты, своей жизнью рисковать не хотел, в его планы не входило попасться в им самим устроенную ловушку. Вот он и велел поступить согласно старинному изречению. Помните? „Все пути ведут в Рим“.

Возглавляемая комиссаром процессия покинула крипту и направилась по коридору, вход в который располагался как раз напротив выхода из лабиринта. Комиссар освещал путь фонариком, но он то и дело мигал — верный признак того, что батарейка вот-вот сядет, а следовавший за ним доктор Суграньес нес шприц, держа его словно древко знамени. Замыкали процессию мы с Мерседес — я устал и ослаб, и мне приходилось опираться на ее плечо.

Мы долго шли все прямо и прямо, пока нас не заставили остановиться возмущенные крики комиссара:

— Здесь ступеньки, а я их не заметил! Чуть шею себе не свернул! Эти фонарики, которые нам присылают из Мадрида, ни на что не годятся! Родственник какого-нибудь министра на этом наживается, не иначе!

Некоторое время мы поднимались по ступеням, потом уперлись в железную дверь. Комиссар попробовал открыть ее, но у него ничего не вышло.

— Если найдется у кого-нибудь кусочек проволоки, можно открыть, — предложил я.

Мерседес дала мне шпильку. Я разогнул ее — получилась сносная отмычка.

Преодолев препятствие, мы очутились в огромном зале, где стояло множество проржавевших, покрытых пылью механизмов. В глубине зала виднелась решетчая дверца, а за ней — развалившийся вагон, из которого при нашем появлении с пронзительным писком вылетела целая стая летучих мышей. Мерседес, испугавшись, едва сдержала крик.

— Это еще что за чертовщина? — удивился комиссар.

— Судя по всему, — ответил ему доктор Суграньес, — фуникулер, которым давно перестали пользоваться.

— Посмотрим, куда мы отсюда попадем, — принял решение комиссар. — Эй, ты, давай взломай дверь!

Мне стоило большого труда справиться со всеми пружинами и защелками, но я добился своего, и металлические створки разъехались в разные стороны, скрывшись в сделанных специально для этой цели углублениях. В лучах рассвета мы увидели склон горы, по которому вились между деревьев рельсы фуникулера.

— Интересно, эта штука еще работает? — спросил, ни к кому не обращаясь, комиссар.

— Пойду взгляну, — вызвался доктор Суграньес. — При нынешнем прогрессе в медицине от нас, врачей, чего только не требуется, даже некоторое знание механики.

И он начал постукивать по механизмам, а я, освеженный утренним воздухом, подошел к комиссару и напомнил об обещании все мне рассказать.

— Эта сеньорита, — комиссар указал на почему-то хмурившуюся Мерседес, — с которой мы познакомились шесть лет назад и которая, надо сказать, за это время сильно изменилась, позвонила мне в половине третьего ночи и поведала о твоих похождениях. Опасаясь, что ты сотворишь еще какую-нибудь глупость, я позвонил доктору Суграньесу, и тот любезно согласился принять участие в твоей поимке. Мы отправились в школу, где нас уже ждали монахини: они проводили нас в крипту, заботясь о том, чтобы мы не ступали на священную землю. Взяв свечи в часовне, мы спустились в лабиринт и вскоре убедились, что, как сказал тебе доктор, это и не лабиринт вовсе, а хитрая придумка, с помощью которой можно запутать непрошеных гостей. А то, что лабиринт заканчивается там, где он заканчивается, можно объяснить разными причинами: не исключено, что подземными коридорами пользовались лишь для того, чтобы убежать из здания, а может быть, просто в разгар строительства деньги кончились. Но как бы там ни было, мы добрались до крипты и увидели стол, на котором лежал труп, а под столом — тебя. Ты душил в объятиях бедную девочку и в приступе безумия уже порвал на ней рубашку, негодяй!

Откуда-то из-за турбины раздался крик доктора Суграньеса:

— Поздравьте меня! У меня получилось!

И действительно, фуникулер заработал, а мы все четверо вскочили на платформу и уселись на покрытые пылью и пометом летучих мышей сиденья.

— Одного не понимаю, — рассуждал вслух комиссар, пока фуникулер медленно скользил вверх по поросшему душистыми соснами склону горы, — почему ты не рассказал мне обо всем, что выяснил и что собирался делать потом? Если бы ты держал меня в курсе, то избежал бы многих опасностей и сэкономил силы.

— Я хотел доказать, что могу обходиться без чужой помощи, — ответил я.

— Недоверие к органам государственной власти — вот зло, которое погубит эту страну, — изрек комиссар.

— Это следствие тех отношений, что сложились между отцами и детьми в низшем сословии, — заметил доктор Суграньес.

Я искоса бросил взгляд на хмуро молчавшую Мерседес. Она сидела понурая, голова, плечи и даже самая примечательная часть ее фигуры — грудь — были опущены. Казалось, она пристально и с огромным интересом вглядывается в серый, затянутый пеленой тумана город, который время от времени открывался нашим взорам далеко внизу. Свет уличных фонарей, подсветка туристических достопримечательностей постепенно гасли, уступая место рассветным лучам. Слабо светили лишь несколько рекламных щитов на площади Каталонии. В порту стоял под парами пакетбот, а далеко в море можно было различить четырехугольник — очертания авианосца. Я с грустью подумал, что моя сестра порадовалась бы — столько потенциальных клиентов. От размышлений меня отвлек крик:

— Осторожно, не расшибитесь!

Фуникулер почти добрался до конца маршрута и стремительно приближался ко вторым решетчатым воротам, створки которых, к несчастью для нас, были плотно сомкнуты. Мы выскочили из вагончика лишь за миг до того, как он врезался в преграду. Сам вагончик разлетелся, но створки ворот от удара распахнулись, и платформа на колесах продолжила свой путь, неумолимо мчась навстречу еще каким-то агрегатам с моторами, катушками и прочими железками. Когда они столкнулись, во все стороны полетели искры, фиолетовые молнии, вспыхивая, освещали машинный зал, который вскоре превратился во вместилище груды покореженного металла.

— Вот это вляпались!.. — с трудом выговорил комиссар, стряхивая с костюма землю и травинки — они налипли, когда Флорес, упав, катился по склону.

— Пойдемте взглянем, куда мы попали, — внес предложение прагматичный доктор Суграньес.

Мы обошли машинный зал и спустились на покрытую нежной зеленью лужайку, посреди которой возвышался большой дом. В дверях дома стояло семейство в пижамах: всех разбудил грохот, сопровождавший наше прибытие. Комиссар попросил обитателей дома представиться, и они с готовностью выполнили его требование. Они оказались законопослушными гражданами. Дом с угодьями приобрели десять лет назад. О существовании фуникулера знали, но никогда им не пользовались. Даже не подозревали, что он в рабочем состоянии. Они пригласили нас позавтракать, а комиссар получил возможность позвонить от них в участок и вызвать патрульную машину.

— Не все пути обязательно приводят к неожиданному открытию, — философствовал комиссар за чашкой кофе с молоком. — Но такая уж у полицейских работа.

Младший из детей смотрел на него горящими от восторга глазами.

Меня хотели отправить завтракать на кухню, но доктор Суграньес настоял, чтобы я остался со всеми, — не желал терять меня из вида. Мое присутствие немного портило царившую за столом праздничную атмосферу.

Глава XIX. Тайна крипты раскрыта

Патрульная машина, в которой мы едва поместились, взяла курс на Барселону, а я подумал, что пришло время посвятить остальных в некоторые второстепенные подробности пережитых мною событий. И начал так:

— Ключ к разгадке этой тайны я нашел, разумеется, в рассказе Мерседес. До этого мне и в голову не приходило, что смерть шведа и исчезновение девочки могут быть связаны между собой. Сейчас же я эту связь вижу ясно и постараюсь излагать события так, чтобы вы ее тоже увидели.

Очевидно, что Пераплана раньше занимался, да и теперь тоже занимается, грязными делами — наркотики или что-нибудь еще похуже. Чтобы убедиться в этом, достаточно было бы заглянуть в его бухгалтерские книги, особенно в те, которые он ведет сам и которые, как и любой коммерсант, прячет с тем же тщанием, с каким женщины укрывают от посторонних взглядов некоторые части своего тела. Шесть лет назад — наверняка в самом начале его преступной деятельности — кто-то его в этой деятельности уличил. Возможно, даже пригрозил сделать некоторые факты достоянием гласности. Не исключена также попытка шантажа. Лично я склоняюсь к этой последней версии. В общем, какова бы ни была причина, Пераплана или его приспешники убили того типа, о котором идет речь. Пераплана был и остается человеком влиятельным, однако не настолько, чтобы избежать наказания за убийство в случае, если оно будет раскрыто, а дело, видимо, к этому шло. И тогда он решил прикрыть свое преступление другим, причем таким, чтобы власти согласились положить дело под сукно, незаметно похоронив вместе с ним и то, первое, дело, с ним, как будет казаться, связанное. И тогда он задумал новое преступление: решил обставить дело так, чтобы подозрение пало не на него, а на другого человека, причем такого, против которого власти не смогли бы или даже не захотели завести уголовное дело. В общем, решил загрести жар чужими руками. Надеюсь, я ясно излагаю?

В то время единственная дочь Перапланы обучалась в престижной школе, а располагалась та школа в особняке, когда-то принадлежавшем именно Пераплане. Здание это он продал задолго до описываемых событий — по финансовым причинам, не имеющим к нашему делу прямого касательства. А построил особняк в давние времена некто Висенсо Хермафродито Хальфманн — личность довольно темная: о нем известно лишь то, что в Барселоне он проживал с начала Первой мировой войны. Этот самый Висенсо прорыл под домом тайный ход, замаскировав спуск в него под могилу (V.H.H. — помните?). Этот ход выводил к фуникулеру, а вместе они соединяли здание, в котором в наши дни размещается школа, и второй дом сеньора Хальфманна — тот, что находится на склоне горы. Мне хотелось бы думать, что ход этот предназначался для удовлетворения чувственных прихотей сластолюбивого владельца обоих домов, но подозреваю, что сеньор Хальфманн преследовал иные, а именно политические, цели. Пераплана обнаружил и ход и крипту, но дом на горе принадлежал не ему, так что он не мог найти применения своей находке. Однако через несколько лет, уже после совершения преступления, Пераплана вспомнил о подземном туннеле и решил им воспользоваться. Он был уверен, что монахини о наличии под своими владениями тайных ходов и не подозревают.

Подкупив одну из монахинь или воспользовавшись еще каким-либо способом, он передал дочери какой-то препарат, который добыл не иначе как на принадлежащей ему молочной ферме, где этот препарат используется, как я подозреваю, для того, чтобы выработать у потребителя пристрастие к данным продуктам. Он приказал перевезти труп в крипту, а после отправился за девочкой, которая спокойно спала, ни о чем не подозревая. План был прост: полиция в поисках девочки наткнется на труп и, чтобы не втягивать в эту скандальную историю невинного ребенка, дело просто закроют. Но задача усложнилась, когда в события вмешалась Мерседес, которая, ухитрившись остаться незамеченной, последовала за Перапланой и несчастной Исабель и дошла за ними до самой крипты. Я полагаю, что наркотик, который давали Исабель, был препаратом непродолжительного действия, и, когда они спустились в лабиринт, ей дали вдохнуть эфир, чтобы поддержать в бессознательном состоянии. Мерседес тоже вдохнула эфир, и у нее начались видения, в которых смешались реальность и мечты. Это со всяким может случиться, даже и без эфира, стыдиться тут нечего. Но беда в том, что она увидела труп и решила — возможно, потому что ревновала подругу или злилась на нее за измену, — что того человека убила Исабель. Она и не подозревала, что в крипте мог быть еще кто-то, а когда увидела Пераплану, приняла его за огромную муху — из-за противогаза, с помощью которого тот спасался от паров эфира. На нем были такие же парусиновые туфли, что и на убитом, — в те годы все носили одинаковую обувь, — и это послужило для Мерседес еще одним доказательством. Она окончательно утвердилась в своем заблуждении. Движимая любовью к Исабель, Мерседес решила взять на себя вину за преступление, которое приписывала подруге, и приняла предложение Перапланы, желавшего лишь одного: избавиться от девочки, не осложняя своего положения вторым убийством. План сработал — и Пераплана вышел сухим из воды. Но прошло шесть лет, и очередной шантажист заставил его совершить очередное преступление. Теперь у Перапланы уже был опыт. Он позаботился о том, чтобы девочка — на сей раз ею оказалась дочь дантиста — исчезла не без помощи своего отца еще до того, как было совершено убийство. Возможно — но это лишь мои, ни на чем не основанные, домыслы, — впоследствии его планы изменились: он каким-то образом узнал, кому поручено расследование, и подумал, что на сей раз сможет обойтись без девчонки и крипты, ведь куда проще повесить преступление на меня. Справедливо полагая, что я обязательно разыщу сестру, Пераплана отправил шведа к ней, пообещав, что именно Кандида передаст ему сумму, в которую тот оценил свое молчание. Сестра не поняла, чего требует от нее швед, но она давно привыкла к странностям своей клиентуры и не стала забивать себе голову вопросами. Обескураженный швед отправился за мной, на что и рассчитывал Пераплана. В какой-то момент он дал шведу (вне всякого сомнения, наркоману) препарат, содержавший яд замедленного действия. Швед явился умирать в мой гостиничный номер, а Пераплана, извещенный, вероятнее всего, кривым портье, прислал полицию, которая должна была захватить меня in fraganti. Я сумел улизнуть, но полиция шла по моему следу. Тем временем Пераплана и кривой портье перетащили труп в квартирку моей сестры, где мы с ним снова встретились и откуда мне снова удалось скрыться, оставив с носом не слишком, на мой взгляд, порядочного, я бы даже сказал продажного, инспектора. Раз уж под руку попался я, не было смысла прятать и дальше дочку дантиста, и девочку потихоньку вернули в ее постель — так же, как когда-то поступили с Исабель. Узнав, что я намереваюсь обследовать крипту, Пераплана велел переправить туда труп шведа, и бог знает, что бы он еще предпринял, если бы скоропостижная смерть дочери не затуманила мозг убитого горем родителя. Я же, спустившись в крипту, надышался эфира, который там распылили в ожидании моего появления и который сохранялся в воздухе довольно долго из-за плохой вентиляции. И вполне вероятно, сеньоры, что лишь ваше появление спасло меня от неминуемых бед. И это все.

Воцарилось долгое молчание. Наконец комиссар Флорес нарушил его вопросом:

— И что дальше?

— Как что? — удивился я. — Дело раскрыто.

— Легко сказать, — возразил комиссар. — На практике, однако… — Он не закончил фразы, зажег сигару и посмотрел на меня таким взглядом, каким не смотрел никогда прежде. — Поговорим откровенно. Начнем с тебя. Что мы имеем? Мне видится такая картина: ты недавно вышел из психбольницы и тебя разыскивает полиция. Причин у нее на это несколько: тебя обвиняют в сокрытии преступления, неповиновении властям, нападении на представителей вооруженных сил, хранении и передаче другим лицам психотропных веществ, краже, нарушении неприкосновенности жилища, сексуальных домогательствах в отношении несовершеннолетней и осквернении могил.

— Я только выполнял свой долг, — слабо попытался протестовать я.

— Не знаю, не знаю, как посмотрит на это суд. С учетом всех смягчающих обстоятельств, думаю, от шести до двенадцати лет тебе обеспечены. Как минимум. А ближайшей амнистии можно ждать лет через сорок, не раньше.

Он несколько раз затянулся, и доктор Суграньес осторожно кашлянул в знак протеста.

— Я, как чиновник, — продолжал комиссар, не обращая внимания на доктора, — не имею права ничего предлагать. Но не сомневаюсь, что человек благоразумный и независимый, такой, как доктор Суграньес, к примеру, посоветовал бы оставить все как есть. Я прав, доктор?

— Мне представляется, что это единственно возможный выход из создавшегося положения, — ответил доктор Суграньес. — Разумеется, если мне не придется ничего подписывать.

— Что до меня, то мне ничего не стоит довести дело до конца. Еще пару-другую часов работы, к тому же хорошо оплачиваемых. Но суета, бесконечное количество бумаг, допросы, очные ставки, ожидание в приемных, явки в суд… Разве покой не стоит того, чтобы ради него приносились иногда маленькие жертвы? Да и что мы выиграем? Убитые — отвратительные шантажисты, которые получили по заслугам. Кстати, Исабель Пераплана не умерла. Эта дурочка проглотила три пилюли от мигрени, пять леденцов от горла и две свечки для облегчения болей в животе. Разве от этого умирают? Хорошее промывание желудка — и все в порядке. Без спектакля со „скорой помощью“ вполне можно было обойтись, но вы же знаете, как толстосумы трясутся над своим здоровьем. Малейшая одышка — и они уже в отдельной палате в больнице „Ла Пас“[25]. И что будет с бедняжкой, если мы сейчас предадим дело огласке и все узнают, чем занимается ее отец?

А эта симпатичная молчаливая сеньорита, что едет с нами в машине? Разве она не виновна в укрывательстве убийства? Как скажется на ней тот скандал, который разразится, когда станет известно, что в течение шести лет ее удерживал если не в заключении, то почти под домашним арестом преступник — не важно, в обмен на что: на пособничество или на какие-нибудь другие, не будем уточнять какие, услуги? Сейчас эта аппетитная сеньорита благодаря тебе свободна от всех подозрений. И даже угрызений совести из-за того, что едва не послужила причиной смерти Исабель, у нее не будет: теперь, после известия о благополучном выздоровлении подруги, она может успокоиться. И ничто не мешает ей забыть навсегда свою ужасную ссылку и свое темное прошлое и влиться в захватывающую жизнь Барселоны. Она может поступить на философский факультет или на филологический, может вступить в ряды троцкистов, сделать аборт в Лондоне — одним словом, жить счастливо. Поставь на одну чашу весов такое блестящее будущее, а на другую — твое наглое стремление стать знаменитым.

Я посмотрел на Мерседес, которая не отрывала взгляда от пейзажа за окном. Мы уже давно стояли на светофоре, и все, что можно было рассмотреть, она уже рассмотрела, так что, наверное, решил я, она просто не хочет, чтобы я видел ее глаза.

— Обещайте, — повернулся я к комиссару Флоресу, — выпустить на свободу мою сестру, и я приму ваши условия.

Комиссар звучно расхохотался:

— Ты никогда не упустишь случая извлечь выгоду! Обещаю сделать все, что от меня зависит. Ты же знаешь: пришли новые времена, и я уже не всесилен, как было прежде. Сейчас многое зависит от того, кто победит на выборах.

— Хорошо, — согласился я. У меня не было сил спорить.

Патрульная машина тронулась с места, проехала пятьдесят метров и снова остановилась.

— Полагаю, сеньорита, — сказал комиссар, обращаясь к Мерседес, — вам здесь выходить. Если вы любите корриду, обязательно позвоните: у меня постоянный пропуск в ложи для почетных гостей.

Мерседес, не проронив ни слова, вышла из машины и вскоре смешалась с людским потоком, унеся с собой самые сладкие в мире дыньки.

Комиссар обратился к нам с доктором Суграньесом:

— Сочту за честь проводить вас до сумасшедшего дома. — И потом повернулся к шоферу: — Рамон, езжай по кольцевой. А если там тоже пробки — включи сирену.

Два лихих маневра — и вот мы уже выбрались из пробки и мчим по улицам с максимальной скоростью. Я заметил, что, как только мы с комиссаром договорились, все препятствия на нашем пути исчезли, словно по волшебству. За окном мелькали особняки и многоэтажные жилые дома, пустыри и фабрики, выпускающие из труб вонючий дым, заборы с нарисованными на них серпами и молотами и еще какими-то непонятными мне знаками, лужайки с пожухлой травой и речки с протухшей водой, новые линии электропередач, горы промышленных отходов, целые поселки якобы загородных домов с теннисными кортами, сдаваемых за почасовую плату (на рассвете — дешевле всего); рекламные плакаты, обещающие, что скоро на их месте будут возведены потрясающей красоты и удобства кварталы; бензозаправки, на которых торгуют пиццей; участки земли под застройку, рестораны с национальной кухней и даже один наполовину сорванный рекламный плакат компании «Иберия»; и печальные деревни, и сосновые леса. А я смотрел на все это и думал, что, в сущности, мне повезло: я раскрыл запутанное дело (хотя у меня еще оставались кое-какие мелкие вопросы и было несколько подозрительных моментов, с которыми следовало бы разобраться), провел несколько дней на свободе, развлекся, а главное — познакомился с прекраснейшей и достойнейшей женщиной, которую мне не в чем упрекнуть и воспоминание о которой я сохраню на всю жизнь. А еще я думал, что, может быть, мне удастся снова собрать команду и мы выиграем-таки местную лигу и даже встретимся с шизофрениками из соседней психушки, а если повезет, то одолеем их и отнимем у них кубок. Потом я вспомнил, что в южном крыле нашей больницы появилась новая олигофреничка, которая при встрече со мной всегда отводит глаза, и что жена одного из кандидатов от Народного Альянса обещала подарить „санаторию“ новый телик, если ее муж победит на выборах, и что скоро я наконец-то смогу принять душ и — кто знает? — может быть, даже выпить бутылочку пепси-колы, если доктор Суграньес не сердится на меня за то, что я втянул его в авантюру с фуникулером. И что мир не рушится лишь потому что кто-то не сумел чего-то добиться. И что у меня еще будет возможность доказать, что я не псих, а если такой возможности мне не предоставят, я смогу найти ее сам.

Примечания

1

„Фуэрса нуэва“ („Новая сила“) — испанский журнал, орган одноименной ультраправой организации.

2

На месте преступления (лат.).

3

Отцовская власть (лат.).

4

Хуана Рейна (1925—1999) — испанская актриса и певица.

5

Ладислав Кубала (1927—2002) — футболист и тренер; Прекрасная Дорита (Мария Янес Гарсиа; 1901—2001) — испанская певица и танцовщица.

6

Моя сестра… большая вонючка: много трахаться. Крутая. Не дорогая (искаж. англ.).

7

Чарльз Атлас (наст. имя и фамилия Анджело Сицилиано; 1892–1972) — популяризатор физической культуры и один из первооткрывателей бодибилдинга.

8

„Промокашки“ или „марки“ — кусочки бумаги, пропитанные лизергиновой кислотой (ЛСД).

9

Константин Кантакузино (1905—1958) — самый результативный румынский летчик-ас в годы Второй мировой войны; в 1948 г. перебрался в Италию, затем — в Испанию, зарабатывал себе на жизнь, выступая в различных авиашоу. В 1958 г. разбился во время полета на своем самолете.

10

Национальная конфедерация труда — испанская конфедерация анархо-синдикалистских профсоюзов; основана в 1910 г. в Барселоне.

11

Луис Мариано (наст, имя Мариано Эусебио Гонсалес Гарсиа, 1914–1970) — испанский певец.

12

Май — месяц, посвященный Деве Марии.

13

Сандокан — герой романов итальянского писателя Эмилио Салгари (1862—1911).

14

Туррон — нуга, традиционное рождественское блюдо, готовится из меда, яиц и орехов.

15

„Здесь лежит В.Г.Г. И об этом когда-нибудь будет приятно вспомнить“ (лат.). Вторая часть надписи — цитата из „Энеиды“ Вергилия (1, 203).

16

Лови момент (лат.).

17

Отсюда эти слезы (лат.).

18

Черт возьми! (исп.).

19

В клубе „Ирис“ проводились турниры по свободной борьбе; в тридцатые и сороковые годы прошлого века самыми знаменитыми борцами были Педро Бенгоэчеа и Хосе Таррес.

20

Первые слова очень популярного в Испании рекламного ролика, восхвалявшего достоинства растворимого какао.

21

Саламейский алькальд — персонаж одноименной пьесы испанского драматурга Педро Кальдерона де ла Барка (1600–1681).

22

„Бискутер“ — выпускавшийся в Испании в 1950-е годы двухместный микроавтомобиль.

23

Любитель (фр.).

24

Конкордат — договор между папой римским и каким-либо католическим государством, регулирующий правовое положение католической церкви в данном государстве.

25

„Ла Пас“ — в те годы одна из самых престижных больниц Испании.

Content

Эдуардо Мендоса
Тайна заколдованной крипты

Глава I. Неожиданный визит

Глава II. Рассказ комиссара

Глава III. Две встречи и путешествие

Глава IV. Что имелось у шведа

Глава V. Два бегства подряд

Глава VI. Вероломный садовник

Глава VII. Благовоспитанный садовник

Глава VIII. Вторжение накануне свадьбы

Глава IX. Поездка за город

Глава X. История учительницы-убийцы

Глава XI. Заколдованная крипта

Глава XII. Пугающая интерлюдия: то, чего я и опасался

Глава XIII. Неожиданный и очень неприятный инцидент

Глава XIV. Таинственный дантист

Глава XV. Дантист во всем признается

Глава XVI. Коридор с сотней дверей

Глава XVII. В крипте

Глава XVIII .Дом в горах

Глава XIX. Тайна крипты раскрыта

Примечания