Наталья Миронова

Случай Растиньяка

Глава 1

Высокий светловолосый мужчина в деловом костюме вышел из грузинского ресторана «Генацвале» на Арбате. Он что-то говорил приглушенным баском в наушник блутус, отчего казалось, что он разговаривает сам с собой. Никто не назвал бы его красавцем, но у него было запоминающееся лицо – грубоватое, волевое, а в эту минуту еще и нахмуренное. Он был явно недоволен невидимым собеседником. Только что у него сорвалась назначенная в этом ресторане встреча. Сам-то он пришел вовремя, а вот его потенциальный партнер, провинциал, не знающий Москвы, но пожелавший встретиться именно в ресторане «Генацвале», позвонил и сообщил, что застрял в безнадежной пробке на выезде из Крылатского.

Ресторан «Генацвале» работал, не закрываясь, даже несмотря на очередную вспышку напряженности в отношениях с Грузией. Вот «гостю столицы» по фамилии Мурванидзе, даром что родом из Северного Казахстана, земляк, можно сказать, и захотелось сюда заглянуть. Увы, столичных пробок он не учел, хотя его и предупреждали.

Мужчина отключил миниатюрный телефончик, сбросил наушник и, оглядевшись по сторонам, решил немного пройтись. Почему бы и нет, раз уж образовалось «окно»? Он уже по праву считал себя москвичом, но и сам когда-то был провинциалом. И ему случалось попадать впросак в огромном городе. Он спустился с Нового Арбата на Старый и двинулся вперед по пешеходной улице. Давно он здесь не бывал, хотя работал рядом, на Кутузовском.

Раньше на Арбате было много интересного. Антикварные магазинчики, букинистические, картинные галереи… А теперь, что справа, что слева, мелькали ювелирные магазины, отрыгивающие сытеньким рыжеватым блеском низкопробного золота, да сомнительные едальни. Пожалуй, зря он сюда свернул. Совершенно нечего тут делать и смотреть не на что.

И вдруг он заметил галерею, наверно, последнюю из уцелевших. Она располагалась в угловом доме и выходила, строго говоря, в переулок. Иди он от «Смоленской» к «Арбатской», а не наоборот, мог бы, пожалуй, ее и не заметить, прошел бы мимо. Но он шел к «Смоленской» и увидел. Его внимание привлекла женщина, появившаяся в витрине. Она вошла в выгородку перед самым стеклом и начала то ли протирать, то ли поправлять висевшие там картины.

Мужчина остановился. Он видел ее со спины, но то, что увидел, ему понравилось. Крупная женщина, но ему всегда нравились крупные женщины. А вот так называемых «воздушных созданий» – нервных, жеманных и похожих на мальчиков – он терпеть не мог. У этой женщины были длинные сильные ноги, и он залюбовался пластично обозначившимися икроножными мышцами, когда она приподнялась на цыпочках. Блондинка. Тоже неплохо, хотя у него не было особых предпочтений насчет цвета волос.

Некоторые его приятели предпочитали блондинок, другие – брюнеток. Встречаясь за пивом – сам он пил безалкогольное, – они развивали целые теории на этот счет. Кое-то уверял, что брюнетки темпераментнее, с ними проще, а блондинки вялые, возни много, раскочегаривать надо. А вот ему было решительно все равно. Хотя неплохо бы узнать, как она выглядит с фасада.

Словно ощутив его взгляд, словно прочитав его мысли, женщина в витрине вдруг стремительно обернулась. Их глаза встретились. Ее взгляд гневно отшвырнул его, заставил отшатнуться. «Поймала с поличным», – мысленно усмехнулся он. Спереди ничего разглядеть не успел. Только этот разгневанный взгляд. Женщина выскользнула из витрины и исчезла, а заинтригованный мужчина поднял глаза на вывеску и прочел: «Галерея Этери Элиавы». Он толкнул дверь и, звякнув колокольчиком, возвещающим о появлении посетителей, вошел.

Она встретила его, мягко говоря, прохладно, зато теперь он разглядел остальное. Она была хороша. Хороша той типично русской красотой, которую только дураки называют «неброской». Волосы цвета меда, подстриженные «под пажа», колоколом обрамляли круглое, мягкое, чуть скуластое лицо. Нос немного вздернут. Изумительная кожа, прямо-таки сливочная, а глаза, как ни странно, не голубые, а карие, горячие и яркие, с прозрачной, просвечивающей насквозь радужкой, напоминают крепко заваренный чай. Наверное, надо было сравнить их с хорошим коньяком, но мужчина был непьющим. «Что-то одна еда на ум приходит», – спохватился он и спросил:

–  Вы – Этери Элиава?

Ничего более умного он не придумал.

Ее губы – крупные, полные, розовые – дрогнули в снисходительной усмешке.

–  А что, я на нее похожа?

–  Нет…

–  Вам нужна Этери?

–  Нет… – Черт, все его умственные способности предательски дезертировали с поля боя. – А можно посмотреть картины?

–  По-моему, вы уже видели все, что хотели.

–  Извините, это я нечаянно… засмотрелся.

На самом деле он ни капельки не чувствовал себя виноватым. Если женщина не дура, она не станет обижаться на мужчину за то, что он ею восхищается.

Она не была дурой. Она улыбнулась по-настоящему, обнажив красивые ровные зубы.

–  Пожалуйста. Билет стоит тридцать рублей.

Он выложил голубоватый полтинник на столик у дверей. Она оторвала от книжечки плотный листочек глянцевого картона и протянула ему вместе со сдачей. Ему не нужен был ни этот билет, ни сдача, он торопливо, не глядя, запихнул все в бумажник. В галерее, выстроенной лабиринтом, с порога невозможно было разглядеть сразу все, но того, что он уже видел, ему вполне хватило, чтобы понять: его здесь ничего не интересует. Ничего, кроме этой женщины.

–  Дело в том, – начал он, пряча бумажник во внутренний нагрудный карман пиджака, – что я ничего не понимаю в искусстве. Может, вы мне поможете?

–  А вы хотели бы что-нибудь приобрести? – спросила она.

–  Да-да, – ответил он поспешно. – Что-нибудь.

–  А для какой цели?

Ему не хотелось отвечать, тем более что вопрос сбил его с толку. Ему хотелось смотреть на нее. На ней был черный сатиновый халатик на пуговичках. Не то чтобы халатик был ей мал, нет, но гордые груди натягивали черный сатин, как паруса, наполненные ветром. Тонкая талия, тонкие лодыжки и запястья, а то, чем он любовался вначале, когда увидел ее в витрине, напоминало мандолину.

–  Как для какой? – вернулся он наконец на землю. – Повешу где-нибудь.

–  Вот то-то и оно, – снова улыбнулась женщина, и у нее на щеках заиграли прелестные ямочки. – Где именно вы хотите повесить картину? Ну, на работе, дома? В кабинете, в гостиной, в столовой? Может быть, в спальне?

–  Я подумаю.

Она пожала плечами.

–  Подумайте. Многие подбирают картины к интерьеру. И ничего в этом особенного нет.

–  Я в этом совершенно не разбираюсь… простите, это я уже говорил. Вот вы… Как вы отличаете хорошую картину от плохой? Кто ваш любимый художник?

Теперь она рассмеялась – весело и сердечно. Необидно.

–  Вы еще спросите про мое любимое стихотворение. Художников много – самых разных. Многое зависит от эпохи, стиля… Есть великие мастера… Кое к кому я, например, равнодушна. Взять хоть Рафаэля… А есть так называемые художники второго ряда, куда более интересные. Современных художников невозможно сравнивать со старыми мастерами, хотя сейчас многие сознательно им подражают. Ничего хорошего из этого не выходит.

«Вот уж это точно», – подумал он, вспомнив портреты кисти известнейшего из подражателей, висевшие у него дома. Казалось, из них сочится… только не миро, а сахарный сироп.

–  Ну, скажем, из старых мастеров кого вы больше всех любите?

Она покачала головой.

–  Опять слишком общо. Возьмите Древний Египет. Простое, наивное искусство. Подход не менялся веками: фронтальный торс, голова в профиль, руки и ноги тоже. Цельный глаз на виске, хотя в жизни так не бывает.

Женщина повернулась боком, чтобы показать, что так не бывает. Мужчина жадно уставился на ее профиль.

–  А зачем они это делали? – спросил он.

–  Древнеегипетская живопись обслуживала смерть. Стоит что-то упустить, отклониться от шаблона, и человек рискует не попасть в загробный мир. Наивно? Да. Но в ХХ веке эта живопись оказала влияние на многих. Пикассо изображал аж по два глаза на одной щеке. Сюрреалисты… Слыхали о таких? Весь Сальвадор Дали отсюда пошел. Я его не люблю, по-моему, в нем очень много понта и саморекламы, но мне кажется, египетская живопись заметно на него повлияла.

О Сальвадоре Дали, великом понтярщике и мастере саморекламы, мужчина что-то слышал. Он кивнул.

–  Многие художники и сейчас разрабатывают древнеегипетские мотивы, правда в основном в декоративных целях, – добавила женщина.

Он внутренне вздрогнул. В парадной гостиной у него дома висело многофигурное декоративное панно с древнеегипетскими мотивами. Фронтальный торс, голова в профиль, руки-ноги тоже. Он старался в этой комнате не бывать, а если уж приходилось, обязательно становился к панно спиной. Глядя на повернутые вбок ноги и выписанные целиком глаза на виске, можно было взбеситься. Если бы все эти фигуры поскорее попали в загробный мир, он был бы просто счастлив.

–  Ладно, оставим Древний Египет, – предложил мужчина. – Возьмем что-нибудь поближе.

Опять женщина пожала плечами. Он купил билет, кроме них, в галерее никого не было, она считала себя обязанной развлекать его за эти деньги: так он понял ее жест.

–  Не хочу показаться занудой, – начал он.

–  Да нет, я не против, – возразила она. – Давайте возьмем эпоху Возрождения… хотя она тоже огромна. Одних итальянцев – целый город заселить можно, а ведь есть еще и Северное Возрождение, это отдельная песня. Давайте возьмем Проторенессанс – Раннее Возрождение. Это мой любимый период. – Женщина подошла к застекленному шкафчику с книгами по искусству и нахмурилась. – Надо же, у нас, оказывается, Джотто нет. Надо будет заказать на складе. Ну ладно, вот вам еще один великий художник – Мазаччо. Это уже Высокое Возрождение. Смотрите.

Она вынула из шкафчика тонкую, почти карманного формата книжку, правда, с плотными атласными листами, и протянула ему. Он перелистал книжку и честно признался, что эти картинки кажутся ему почти такими же неестественными и статичными, как искусство Древнего Египта.

–  Ну нет, не скажите. – Женщина вынула из шкафчика еще одну книжку того же формата.

Мужчина не смог даже правильно произнести красивую и звучную фамилию художника.

–  Чимббуэ? – полувопросительно проговорил он.

–  Чимабээ, – поправила его женщина. – Между прочим, это кличка. Означает «Бычья Башка». На самом деле его звали Ченни ди Пепо, а Бычьей Башкой прозвали за упрямство. Вот смотрите. – Женщина открыла книжку наугад. – Чимабуэ был страшно популярен и заполнил множество церквей вот такими мадоннами в византийском духе. Изображение статично, плоско, лишено пространства, глубины, объема. Фигурки как будто вырезаны из бумаги и наклеены на картон. Я говорю «фигурки», а ведь реальная высота этой иконы – больше четырех метров! Эта мадонна вдвое выше человеческого роста. – Тут женщина невольно окинула его взглядом. – Вдвое выше вас. А посмотрите, как надменно она усмехается, с каким презрением взирает на простых смертных! И ангелы тоже. Вот представьте себе, что кому-то пришлось бы случайно заночевать в этой церкви. Да он бежал бы в ужасе от такой великанши! А теперь взгляните сюда.

Женщина бережно, с нежностью, открыла первую книжку и мгновенно нашла нужную страницу.

–  Мазаччо, «Изгнание из рая». Это по-прежнему церковная живопись, светская придет позже. Но, во-первых, изображение объемно, даже скульптурно. А во-вторых, посмотрите, как правдиво переданы чувства! Стыд, боль, отчаяние… Здесь есть динамика. Вы же видите, они идут. У Чимабуэ никто не ходил. Мазаччо жил всего на сто лет позже Чимабуэ, а какой разительный контраст! И прожил он всего двадцать семь лет, – с горечью добавила женщина. – Говорят, его отравили. Будь у меня машина времени, рванула бы я туда его спасать. – Она улыбнулась собственной горячности. – Извините, боюсь, вам это ничем не поможет. Вы осмотритесь тут, вдруг что-нибудь подберете? Только не ищите внешнего правдоподобия, это бесполезно.

–  А как же… – растерялся мужчина. – Вы же хвалите Мазаччо за правдоподобие!

–  Ну, если обнаружите тут Мазаччо, – усмехнулась она, – сразу скажите мне, а я позвоню в газеты и на телевидение. Сенсация будет мирового масштаба. Вы просто походите, посмотрите… Не стесняйтесь примерять картины к своему интерьеру. К цвету обоев. Думайте о размерах помещения. А главное, ищите то, что скажет нечто важное лично вам. Может быть, вы ничего и не найдете, но… попробуйте.

Он был уверен, что уже нашел нечто важное лично для себя. Но как сказать об этом вслух?

–  Вот попробуйте сыграть в такую игру, – посоветовала напоследок женщина. – Представьте, что вы можете украсть одну картину и вам за это ничего не будет, но при условии, что это всего одна картина. А потом покажите ее мне. Я всегда так играю в музеях.

И он покорно отправился в лабиринт на поиски.

В первом отсеке висели картины, казавшиеся ему одинаково унылыми. Лилово-серые с прозеленью разводы, глазу не за что зацепиться. Он старательно всматривался в полотна, но они ничего ему не говорили. Не то что украсть одну из этих картин, он не взял бы их, даже если бы ему приплатили. Несмотря на ее совет, он невольно ловил себя на том, что ищет жизнеподобия. И в то же время чувствовал, что если хочет продолжить знакомство, надо что-нибудь выбрать. Ну, пусть не купить, но хоть сказать ей, что ему вот это понравилось.

Лилово-серые кончились, он увидел картину, на которой все было понятно и даже забавно. Нарисована сковородка – добротно, подробно нарисована, – и на ней лежит вилка. Знакомый пейзаж. Только вилка не столовая, а… электрическая. Которую в розетку втыкают.

Мужчина улыбнулся, уловив шутку. Может, сказать ей, что ему вот это понравилось? Нет, лучше не спешить. Впереди еще много всего. И потом… шутка уж больно одноразовая. И такое всю жизнь иметь перед глазами? Нет.

Пройдя еще несколько шагов, он остановился перед внутренней выгородкой с целой группой картин. Они ему совершенно не понравились, хотя жизнеподобия в них было хоть отбавляй. Все узнаваемо: люди, обстановка… Но все подчеркнуто неживое, как мадонны Чимабуэ, только еще хуже. Ненатурально яркие краски, тошнотворно плавные, скругленные, как в диснеевской мультипликации, контуры. И все фигуры плоские, в точности как она говорила.

Женщина бесшумно подошла к нему. Она успела переодеться, теперь на ней было черное крепдешиновое платьице в белый горошек. Он заметил, что на ногах у нее мягкие кожаные мокасины.

–  Нравится? – спросила она чуть насмешливо.

–  Совсем не нравится, – честно признался он. – Что-то мне это напоминает, только не могу сообразить, что именно…

–  Я называю это «стиль кухонной клеенки».

–  Точно! – обрадовался он. – Точно! Я все голову ломал: на что это похоже? Есть такие клеенки с яркими-яркими овощами и фруктами…

–  На самом деле, – продолжала женщина, – это стиль Хокни.

–  Кокни? – переспросил он.

–  Нет, Хокни. Дэвид Хокни. Всемирно известный английский художник. Живет в Америке, пишет акриловыми красками. Не так грубо, как его подражатели, но в том же клееночном стиле. На любителя. Вы посмотрите еще вон в том отсеке, вдруг что-нибудь приглянется? Но если нет, тоже не беда. Вы не обязаны всем этим восхищаться.

Он свернул «вон в тот отсек», кажется, последний, который еще не успел осмотреть, и тут вдруг нашел то, что искал. Только он нашел целых две картины. Они висели рядом, но были до того разные, что он счел соседство случайным. Роднило их только то, что в обеих наблюдалось пусть и относительное, но все-таки жизнеподобие. Лишь теперь, глядя на них, он понял, как трудно выбрать одну-единственную картину.

Первая представляла собой довольно отвлеченный натюрморт. Глиняный расписной горшок с цветами на черном фоне. Но чем больше он всматривался, тем более загадочной и странной представлялась ему эта картина. Никакого источника света в ней не было, словно свет исходил от самого горшка с цветами. Но матовый черный фон не казался враждебным и мрачным. Он затягивал, в него можно было погрузиться, чувствуя себя вполне комфортно. И глиняный горшок, и сами цветы были нарисованы довольно условно, без натурализма, но все-таки это был именно декоративный глиняный горшок, а в нем именно цветы. Картина показалась ему очень красивой. Она была проникнута ощущением созерцательного покоя. У него не хватило бы слов ее описать.

Другое полотно, висевшее рядом, было еще более реалистичным, но совершенно противоположным по настроению. Всю картину заполняло небо. Сумрачное, клубящееся облаками, болезненно-желтое московское небо, правда, изображенное в необычном ракурсе, зажатое в щели между домами какого-то арбатского переулка. Чуть ли не того самого, по которому он спускался с Нового Арбата на Старый.

Эта картина показалась ему на редкость желчной и мрачной, но его захватило наполнявшее ее настроение. Небо, зажатое между домами, как будто сердилось, перекипало облаками через края крыш и готово было выплеснуться с полотна наружу. Он сам нередко чувствовал себя так.

«Ищите то, что скажет нечто важное лично вам», – вспомнились ему слова женщины. Пожалуй, он нашел. Вот только он не знал, какую из двух картин выбрать, и мысленно сказал себе: «Какого черта!»

Ни одна из картин в галерее не несла таблички с названием и именем художника, все были помечены только номерами.

Он вернулся к женщине.

–  Я нашел. Только я нашел сразу две. Не могу выбрать. Я могу купить две картины? Тут все продается?

–  Все, что выставлено, продается, – подтвердила она. – А что вы выбрали? Номера запомнили?

–  Нет, не запомнил…

–  Извините, это моя вина. Надо было дать вам блокнот и карандаш. Ну пойдемте, посмотрим…

–  А почему картины не подписаны? – полюбопытствовал он.

–  Причуда хозяйки галереи, – ответила она, пожимая плечами. – Чтобы фамилия художника не влияла на выбор. Здесь выставлены многие известные авторы.

–  А хозяйка, значит, не вы?

Женщина повернулась к нему.

–  Мы с вами уже установили, что хозяйка – Этери Элиава, а я на нее не похожа. Что же вы все-таки выбрали?

–  Вот и вот, – показал он не без гордости.

Неужели ему удалось вслепую угадать картины известных авторов?

Лицо у нее стало какое-то странное. Растерянное. Изумленное. Недоверчивое. Она взглянула на него с подозрением.

–  Подстроить это вы не могли…

–  Подстроить? – удивился он. – Я ничего не подстраивал! Мне просто понравились эти картины. Вот – номер два ноль девять семь и два ноль девять восемь.

–  Вы хотите их купить? – спросила женщина. – Обе?

–  Ну, раз уж я не могу выбрать одну и унести бесплатно…

–  Это была просто шутка, – потупилась она.

–  Я так и понял, – улыбнулся он.

Только теперь он заметил, что она держит в руке стопку бумажных листов, скрепленных зажимом на картонной подставке. Прейскурант, догадался он. Или, вернее, каталог. В таких местах, наверно, полагается говорить «каталог». Прейскурант – это для ресторанов. Ему очень хотелось пригласить ее в ресторан.

Она перелистала каталог, сверилась с номерами. Непонятно почему, но она вдруг заговорила ужасно сухо и официально:

–  Номер два ноль девять семь стоит три тысячи долларов. Номер два ноль девять восемь – три с половиной. Могу сделать перерасчет по сегодняшнему курсу в рублях, если вам так понятнее.

–  Не нужно. Я предпочитаю оперировать долларами. Привычка, – добавил он. – Но теперь я могу узнать, как называются картины и кто авторы?

Он ничего не понимал, но этот невинный вопрос расстроил и смутил ее еще больше.

–  Что-то не так? – спросил он. – Они не продаются?

–  Продаются, – ответила она подавленно, – я же назвала вам цену. Просто я хотела бы понять, почему вы выбрали именно эти картины.

–  Вы посоветовали выбрать то, что скажет нечто важное лично мне. Вот я и выбрал.

–  Номер два ноль девять семь называется «Натюрморт». А номер два ноль девять восемь – «Отравленное небо». Оба полотна написала я.

–  Так вы художница? – обрадовался он.

–  Ну, художница – это сильно сказано. Но Этери считает, что в моих картинах что-то есть, вот и выставляет. Между прочим, один такой этюд с небом – ну, не совсем такой, похожий, – у меня уже купили. Но это было давно, года четыре назад, если не пять. Вас это не смущает?

–  Нет, конечно! Приду в Третьяковку, а там висит такая же картина, как у меня дома. Гляну этак через плечо и скажу: «Да у меня дома такая же. Даже лучше».

Вроде бы ему удалось ее развеселить. Она опять улыбнулась, и опять эти чудные ямочки заиграли у нее на щеках.

–  Увы, мой этюд купила не Третьяковка, а частное лицо. Даже не знаю, кто именно.

–  Ладно, какая разница. Могу я узнать фамилию автора?

–  Лобанова, – сказала она. – Екатерина Лобанова. Можно просто Катя.

–  А меня зовут Герман, – представился он. – Герман Ланге.

–  Ланге? – переспросила Катя. – Вы немец?

–  Поволжский, – ответил он. – Вас это смущает?

Ее смутил его вопрос.

–  Вовсе нет. Почему вы спрашиваете?

–  Многие до сих пор относятся с предубеждением.

–  Только не я, – покачала головой Катя Лобанова. – Подождите, я вам сейчас счет выпишу.

–  Да не нужно, – попытался остановить ее Герман.

Он испугался, что на этом их знакомство и закончится. Но она слушать ничего не хотела. Сняла картины со стены – для этого пришлось отключать какое-то хитроумное устройство – и позволила ему только отнести их обратно к входу в галерею, где была ее канцелярия. А сама вновь включила устройство, села за столик и начала выписывать счет в трех экземплярах.

–  Прямо как в химчистке, – пошутил он и тут же испугался, что она обидится.

Но она опять улыбнулась ему в ответ.

–  Что делать, у нас строгая отчетность. Если у вас нет всей суммы сразу, я могу принять задаток. Четверть общей стоимости покупки. Если передумаете, задаток я вам верну.

–  А что, похоже, я могу передумать?

Она впервые взглянула на него внимательно, даже пристально, и признала про себя, что он этого заслуживает. Настоящий Зигфрид. Черты лица грубоваты, но все равно по-своему хороши. Коротко подстриженные льняные волосы подчеркивают лепку головы и лица. Выразительные, хотя и тяжеловатые скулы. Глубоко посаженные глаза смотрят пронзительно-голубыми льдинками норвежских фьордов из впадин глазниц. Но больше всего ее поразил мощный подбородок, словно вытесанный из скальных пород.

–  У меня есть эта сумма, – сказал он. – Могу я расплатиться карточкой?

–  Конечно. – Она указала на установленный на столе аппарат.

–  Кое-где они не работают.

–  У нас все работает, – заверила его Катя, взяла карточку и провела ею по щели аппарата. – Я сделала вам скидку.

–  Зачем? Я же не просил!

–  Так полагается. Вы же купили сразу две картины. – Она протянула ему копию счета.

–  Но это значит, что вы получите меньше денег, – возразил Герман, подписывая чек.

–  Ничего, переживу.

Что-то странное послышалось Герману в ее голосе. Он подозрительно покосился на нее. Мягкое доброе лицо Кати с чуть вздернутым носом на миг словно окаменело.

–  Ну, значит, мы имеем полное право и даже обязанность прогулять эту разницу, – предложил он. – Давайте сходим куда-нибудь.

Она как будто растерялась. По лицу было видно, что сейчас откажет. Герман принялся лихорадочно соображать. В ресторан? Как-то несолидно. В театр? А в какой? Нет, не годится. Его осенило:

–  Давайте сходим в клуб. Послушаем хорошую музыку. Я узнаю, где играет приличный джаз… – Он уже вынул мобильник. – А по дороге вы мне еще расскажете про Мазаччо… Кстати, – Герман подошел к застекленному шкафчику, куда Катя уже успела убрать книжки, – а это продается?

–  Конечно.

–  Можно мне вот эту – про Мазаччо?

–  Пожалуйста. – Катя открыла шкафчик и вынула книжку.

–  Может, порекомендуете что-нибудь еще? Или за это тоже полагается скидка? – лукаво осведомился Герман.

–  Нет. Но, мне кажется, с вас пока хватит и Мазаччо. Если хотите научиться понимать живопись, действовать надо постепенно.

–  А вы где учились?

–  Понимать живопись? Этому каждый учится сам, – уклонилась она от ответа. – Хотите знать, где я получила образование? В «Сурке», как у нас говорят. В институте имени Сурикова.

–  А в институте не учат понимать живопись? – не отставал Герман.

–  В институте учат специальности. – На этот раз улыбка явно была усталой. – Чтобы понимать живопись, надо просто смотреть на картины. Часто и подолгу. Институт может и отбить охоту к живописи. Но кое-что полезное он дает. Хотите понимать живопись, хорошо бы знать, что такое ракурс и перспектива, а не говорить «вот эта штука».

–  Давайте продолжим разговор по дороге в клуб. – Герман решил проявить упорство. – Прошу вас, не отказывайтесь! Это же такой редкий случай: я увидел вас, вошел в галерею и с ходу выбрал две ваши картины, хотя я в этом ни черта не разбираюсь… – Он смешался. – Мне просто повезло. – Он улыбнулся ей самой подкупающей улыбкой, какую только сумел изобразить. – Что вы больше любите: фолк, джаз или блюз?

–  Авторскую песню, – сдержанно отозвалась Катя. – Если уж хотите в клуб, давайте сходим в «Гнездо глухаря».

–  Ладно. – Герману столько раз приходилось вести напряженные переговоры, что он научился делать непроницаемое «покерное» лицо, ничем не выдавая своих чувств, но ее выбор его немного разочаровал. – Решено: идем в «Гнездо глухаря». Вы когда здесь закрываетесь?

–  В шесть.

–  Тысячу раз успеем. Я заеду за вами. Где вы живете?

–  Здесь, над галереей. А могу я вас спросить, как вы здесь оказались? Вы вроде бы не арбатский завсегдатай.

Герман охотно рассказал, как у него сорвались переговоры с провинциальным партнером, застрявшим в пробке.

–  Мы все перенесли на завтра, на Кутузовский… вот, шел, прогуливался… и такая удача…

Катя все колебалась.

–  На Кутузовский? А что там?

–  Наш офис. Корпорация АИГ.

Видимо, она что-то слышала о корпорации АИГ.

–  Хорошо. Куда вам доставить картины?

–  Доставить? Да я их с собой унесу!

–  Ладно, я сейчас упакую.

–  А у вас еще что-нибудь есть? – спросил Герман.

–  Хотите скупить все мое творчество? – Она улыбнулась, но улыбка вышла невеселая. – Нет, здесь пока больше ничего нет. Но Этери что-нибудь вывесит, не беспокойтесь.

–  Этери – ваша подруга?

–  Да, – ответила Катя удивленно. – У нее есть еще галерея на Винзаводе и была еще одна на Арт-Стрелке, это на Берсеневской набережной, но там все позакрывали. Ну а меня она бросила на этот участок.

–  Прекрасно, я стану здешним завсегдатаем. Заеду за вами к семи.

Она быстро, с профессиональной ловкостью упаковала обе картины, перевязала и протянула ему.

–  Все это как-то ужасно неожиданно… Я вас совсем не знаю и… Вы не обязаны…

–  Обязан. Знал бы я здешние правила, купил бы сегодня «Натюрморт», а за «Отравленным небом» зашел бы завтра. Хотя, – озабоченно добавил Герман, – до завтра его могли бы и перехватить.

Опять он сумел ее рассмешить.

–  Вы видите здесь тучу конкурентов?

–  Нет, но ведь первый, как вы говорите, «этюд» купили! В таких случаях я предпочитаю не рисковать. Итак, заеду за вами к семи. До свиданья. Спасибо вам.

–  Это вам спасибо. Вы же купили мои картины.

–  Да, но это вы их нарисовали.

–  Написала, – машинально поправила его Катя. – Картины не рисуют, их пишут.

–  Я запомню. Итак, встречаемся в семь.

–  Подождите, у меня к вам еще один вопрос. – Ее лицо стало серьезным, даже, пожалуй, суровым. – Я не встречаюсь с женатыми.

–  Что так? – спросил Герман с напускной шутливостью.

–  Женская солидарность. Не хочу портить жизнь вашей жене.

–  Я не женат, – поспешно заверил ее Герман.

Слишком поспешно. Она не поверила.

–  Я разведен, – добавил он. – Ну что вам – паспорт показать?

Катя опять улыбнулась.

–  Нет, паспорт не надо. Ладно, встречаемся в семь.

И он вышел из галереи, унося под мышкой две ее картины.

Первым делом Катя вытащила из стола папку бумаги для рисования. Бумага была роскошная: матовая, чуть рыхловатая, вся как будто в мелких оспинках, размер 420 на 297 миллиметров, то есть формат А3, прекрасного кремового цвета. Так называемая офсетная бумага, дающая отличное сцепление с грифелем. Не бумага, а мечта. Это Этери ей скинула от щедрот своих.

Катя эту бумагу берегла, тряслась над каждым листом, но тут не удержалась: вынула форматку, взяла мягкий черный карандаш и набросала по памяти его лицо: мощно вылепленный череп тевтона, высокие, сильные скулы, свирепый подбородок, глубоко посаженные глаза.

Потом набрала номер своей подруги Этери. У них был разработан предупреждающий код эсэмэсками, но Катя не утерпела и позвонила напрямую:

–  Фирка, ты не представляешь, что сейчас было. Если ты стоишь, то сядь. Ой, а я не помешала? Ты можешь говорить?

–  Нет, не помешала. Что у тебя там стряслось?

–  Ты просто не представляешь, – повторила Катя. – Один человек купил обе мои картины. Разом! Нет, ты представляешь?

–  Я всегда говорила, что у тебя есть потенциал, – авторитетно заявила Этери.

–  Да к черту потенциал, я теперь смогу с тобой расплатиться!.. Ну, почти. Эх, надо было нам цены в евро ставить!

–  А я всегда говорила, что ты занижаешь цену, – невозмутимо парировала Этери. – Ты ж меня не слушаешь. А он мог заплатить и в евро?

–  Мне кажется, – честно призналась Катя, – он мог бы расплатиться золотыми слитками.

–  Такой крутой мэн? – оживилась Этери.

–  Настоящий викинг. «От скал тех каменных у нас, варягов, кости». И так далее. Слушай, но этот викинг пригласил меня вечером в «Гнездо глухаря». Вернее, я сама напросилась…

–  Ты… напросилась? Ой, Катька, не смеши, для этого есть Клара Новикова!

–  Ну, он предложил сходить куда-нибудь, а я выбрала «Гнездо глухаря».

–  Ясно. И по этому поводу ты уже в трансе.

–  Фира, но мне же совершенно нечего надеть!

–  Не впадай в мрак. – Этери заговорила деловым, не терпящим возражений тоном. – Запоминай, а лучше запиши. Сейчас ты пойдешь в салон Нины Нестеровой. Не бойся, это не парикмахерская. Это магазин-салон. Проще говоря, бутик. Нине я сейчас позвоню. Это на Покровке, считай, у тебя под боком. Купи там себе чего-нибудь.

–  А долг? – с тяжким вздохом напомнила Катя.

–  Подождет, – отрезала Этери. – Слушай, приходит мужик в галерею и покупает сразу обе-две твои картины. Знаешь, на что это похоже? Как они буквы угадывали в «Анне Карениной», помнишь? Вот на это самое. И тут же приглашает тебя в клуб. И сам из себя весь такой викинг. И расплачивается золотыми слитками. «Не счесть алмазов в каменных пещерах». Короче, как сказал бы Хамфри Богарт: «Это может стать началом прекрасной дружбы». А ты что-то там ноешь про какой-то там долг.

–  Фирочка, но я должна отдать эти деньги. И я должна не только тебе.

–  А кому еще? И сколько? Почему ты мне раньше не сказала?

–  Это не телефонный разговор.

–  Сколько? – не отставала Этери.

–  Почти столько же, сколько тебе. Четыре тысячи евро.

Наступила пауза. Впрочем, Этери соображала быстро.

–  Четыре тысячи евро у тебя уже есть. Еще и на платье останется. Иди к Нине. Я ей сейчас позвоню. Про мой долг можешь пока забыть. Надо мной не каплет. Все, живо марш, а про эти четыре тысячи я с тобой потом отдельно поговорю. Записывай адрес. И не спорь! Ну, вспомни, когда ты в последний раз покупала себе что-то не в стоке, не секонд-хэнде? Ну хоть раз в жизни почувствуй себя человеком!

–  Я почувствую себя человеком, – ответила Катя, – когда верну все долги.

–  А он тем временем новых наделает, – мстительно напомнила Этери.

–  Нет, его новые долги меня уже не касаются, – возразила Катя. – Я всех предупредила.

–  Ты и в прошлый раз так говорила. Короче, Склифосовский, марш на Покровку! А то сама приеду и силой поволоку, – пригрозила Этери. – Я зря грозить не буду, ты ж меня знаешь. Как вернешься, позвони. Расскажешь, что купила. Все, до связи.

Глава 2

Катя Лобанова вышла замуж в шестнадцать лет на шестом месяце беременности. Вышла она за своего одноклассника Алика Федулова, «виновника торжества». Родители очень ее отговаривали: им не нравился Алик, не нравилась его семья. Они уверяли, что сами помогут вырастить малыша, не надо выходить замуж за Алика. Потом, когда, строго говоря, было уже поздно, Катя удивлялась их прозорливости и готова была локти кусать, что не послушалась.

Где были ее глаза? Она на всю жизнь запомнила, как отец Алика безобразно напился на свадьбе и начал буянить, а мать, тоже пьяненькая, приговаривала:

–  Ничего, у нас мальчик – мы и ноги на стол.

Но в шестнадцать лет Катя еще принимала игру гормонов за любовь, да к тому же твердо усвоила, что «у ребенка должен быть отец». Даже назвала сына в честь этого самого отца, хотя всегда звала его Санькой, Саней, Санечкой.

Тут был один расчет, но он, увы, не оправдался. Кате ужасно не нравилась фамилия Алика – Федулов. Назвав сына Александром Александровичем, она надеялась умаслить мужа, чтобы позволил записать малыша под ее фамилией. Алик слышать ни о чем не хотел.

–  Его будут в школе дразнить! – уговаривала мужа Катя. – Вспомни, как тебя дразнили!

Они десять лет проучились в одном классе.

–  Ну и что? – отвечал Алик. – Я же не умер! И он привыкнет. Ничего, это закаляет характер.

Они десять лет проучились в одном классе, но Катя слишком поздно поняла, что очень плохо знает своего мужа.

Окончив школу, он поступил в Инженерно-строительный институт, а Катя осталась дома нянчить сына. Поступив в вуз, Алик сразу, еще на первом курсе, записался в стройотряд, точнее связался с бригадой шабашников, студентов старших курсов, и стал разъезжать по стране в поисках заработка. Как и когда он ухитрялся при этом учиться, оставалось для Кати загадкой. Когда она робко спрашивала его об учебе, он отвечал: «Не твоего ума дело».

Только на третьем курсе она узнала, да и то случайно, что Алик перевелся на заочный. Ему извещение пришло из института, напоминание студенту-заочнику Александру Федулову о несданных зачетах. Его грозили не допустить к весенней сессии. Сам Алик в это время пропадал в своих обычных разъездах, поэтому заказное письмо из института получила Катя.

Когда она сказала ему о письме, он отмахнулся.

–  Не боись, все схвачено.

Все схвачено, за все заплачено. Это была его любимая присказка. Что ж, дело было в начале 90-х, все продавалось и покупалось, не только институтские дипломы. Алик благополучно сдал все «хвосты», окончил институт и получил диплом. Самый настоящий диплом, не купленный в подземном переходе. Только цена этому диплому была грош. Алик так и остался неучем.

Зато когда Саньке исполнилось три годика и Катя заикнулась о детском саде, о том, что она тоже хочет учиться и получить диплом, Алик взвился под потолок.

–  Твое дело дома сидеть и мужа ждать! – заявил он.

–  Так я всю жизнь прожду! – отвечала Катя.

Это был первый крупный скандал, хотя стычки «разной степени тяжести» бывали и раньше. Катя уже поняла, что совершила серьезную ошибку, не послушавшись вовремя родителей, но максима «у ребенка должен быть отец» еще прочно сидела у нее в голове. И все же она пошла учиться, не обращая внимания на Алика. А что он мог сделать? Он и после института пропадал по полгода в командировках с той же бригадой шабашников.

Зачем он вообще поступал в институт, Катя не понимала. Разве что хотел отмотаться от армии. Но у него была другая причина для отсрочки: маленький ребенок. Словом, у Кати сложилось твердое впечатление, что Алик пошел в МИСИ только ради того, чтобы «закорешиться с ребятами», как он говорил, ездить по стране и «сшибать бабки».

Катя в его отсутствие отвела Саньку в садик, а сама поступила в Художественный институт имени Сурикова. С садиком помог ее дед-фронтовик. Через него они и квартиру двухкомнатную получили, правда, маленькую, неудобную, а главное, страшно далеко: «на мысе Дежнева», куда, как говорила Катя, можно добраться только на собаках. На самом деле проезд Дежнева располагался куда ближе к метро «Бабушкинская», а Кате от этого метро приходилось еще ехать на маршрутке из конца в конец, на Минусинскую улицу.

Детский сад для Саньки стал последней услугой, оказанной дедом. Вскоре после этого он умер. Катя благодарила бога, что дед умер вовремя и не увидел, что стало твориться дальше в семье его любимой внучки.

Алик пришел в ярость, узнав, что его сын ходит в детский сад, заявил, что Катя – плохая мать. Ее увлечение живописью он всегда считал вздором и блажью, как и ее стремление к образованию.

–  Кому это нужно? – разорялся он. – Что ты будешь делать со своим дипломом? На стенку повесишь?

–  Я пойду работать, – спокойно отвечала Катя. – А Саньке полезно побыть в садике. Он должен привыкать к другим детям. Может, ты его и в школу не пустишь?

Этот довод Алику крыть было нечем.

–  Это ты назло моим, – буркнул он. – Моим родичам будешь тыкать в глаза образованностью.

Родители у Алика были, что называется, «из простых». Катя их очень не любила и старалась видеться с ними как можно реже. Это было нетрудно: они сами не жаждали встреч, приезжали с Чистых Прудов, где прошло Катино и Аликово детство, в гости на Минусинскую улицу, как они сами говорили, только «на октябрьску» да «на майску». Поэтому упрек Алика она спокойно пропустила мимо ушей.

Саньку она отводила в садик сама, а по вечерам его забирала ее мама, Анна Николаевна Лобанова. Конечно, им было нелегко: после института Кате приходилось заезжать к матери на Чистые Пруды и везти маленького мальчика на мыс Дежнева. Но не только забота о том, чтобы Санька привык к другим детям, не только увлечение живописью заставляли Катю преодолевать все трудности и сносить недовольство мужа. С самых первых дней самостоятельной жизни ее стал мучить так называемый денежный вопрос.

Алик пропадал где-то по полгода, а ей с Санькой надо было на что-то жить. Кате совестно было брать деньги у родителей. Она занимала, где и сколько могла, потом приезжал Алик и привозил деньги. Казалось, что их много, очень много, но стоило Кате раздать долги, как оставалось всего ничего. Алик уезжал на заработки, а Кате опять приходилось брать в долг. Так и крутилась эта бесконечная карусель.

Сам Алик терпеть не мог отдавать долги. Вернувшись из очередной экспедиции, он дня два-три отсыпался, а потом начинал кутить. Он не понимал, как это так: он столько вкалывал, и все, оказывается, впустую? Опять денег нет? Ради чего же он тогда старался?

–  Мы с Санькой жили на эти деньги в твое отсутствие, – пыталась втолковать ему Катя. – Нам же надо было что-то есть, Саньке надо одежду покупать, он же растет! На нем все горит. О себе я не говорю. Донашиваю джинсы со школы, юбку не могу надеть: целой пары колготок нет!

–  То есть ты хочешь сказать, что я мало вкалываю? – возмущался Алик.

–  Я хочу сказать, что лучше бы ты нашел себе нормальную работу в Москве и зарабатывал энную сумму каждый месяц. Я бы хоть знала, на что рассчитывать.

В глубине души Катя не была уверена, что это лучший выход. Она испытывала растущее отвращение к мужу и уже не представляла, как смогла бы выдерживать его присутствие каждый день.

А ведь это было еще не самое худшее. Страшнее было то, что у нее не складывались отношения с сыном. Катя старалась дать Саньке разумное воспитание, но на деле выходило, что она только все запрещает, а вот каждый приезд отца для сына превращался в праздник. С папой все было можно. Не спать допоздна, а назавтра встать к обеду. Смотреть по телевизору то, что мама не разрешает. Потратить деньги на какого-нибудь киборга, купленного по цене «Мерседеса», а на следующий день сломанного и забытого. Объедаться мороженым от пуза.

Однажды дообъедались до того, что застудили миндалины, и их пришлось удалять. Катя повезла сына в больницу, держала его за руки, пока делали операцию, ухаживала за ним потом, утешала, но у Саньки осталось в памяти только одно: с ней связаны боль и неприятности. А с папой – веселье и неограниченные возможности. Катя не поняла и даже не заметила, как это получилось, но с самого начала они объединились против нее. Это вышло как будто само собой. И она ничего не могла с этим поделать.

Ей не хотелось думать, не хотелось верить, что все дело в деньгах, но деньги сыграли немалую роль, Катя не могла этого отрицать. Ей приходилось рассчитывать, тянуть от одного приезда мужа до другого, а вот Алик был всегда при деньгах и обожал ими сорить.

У Кати были способности к живописи, она часто ходила писать на пленере. К счастью, недалеко от дома был прекрасный парк, единственное, по ее убеждению, достоинство Минусинской улицы. Катя любила смену времен года, старалась не пропустить весной клейкие листочки, о которых с такой страстью рассуждал у Достоевского Митя Карамазов. Но еще больше ей нравились самые первые весенние дни, когда на фоне свинцово-серого неба голые ветки кажутся изысканно сизыми. Ей хотелось уловить этот тонкий контраст, она много раз писала один и тот же пейзаж.

Хранить картины в тесной квартирке было негде. Однажды Алик, когда ее не было дома, взял и выбросил все на помойку. Катя не стала устраивать скандал, но после этого случая долго с ним не разговаривала. И все-таки ей пришлось сдаться первой: невозможно вести постоянную войну, когда тут же рядом – маленький сын.

Ее взяли бы на факультет живописи, но она сознательно пошла на графику: это был верный кусок хлеба. К тому времени, как она окончила институт, Санька уже пошел в школу. И даже Алик наконец «завязал» с шабашниками, открыл в Москве небольшую фирму по отделке квартир. Впервые за все время их злосчастного брака в доме появились деньги, Катя раздала долги, наладилась некая видимость нормальной жизни.

Правда, видимость была очень относительная. Не в силах скрывать отвращение к мужу, Катя, под тем предлогом, что он храпит и ей мешает, стала спать на небольшом диванчике в кухне. Диванчик был ей маловат, приходилось спать скрючившись, вытянуться было невозможно. Катя не высыпалась, но это было лучше, чем спать в большой комнате на раскладном диване рядом с Аликом. Меньшую комнату они с самого начала отдали сыну.

Поначалу дела у Алика пошли вроде бы успешно. Окрыленный, он заказал для фирмы роскошную вывеску с надписью «Внутренние интерьеры» и страшно разозлился, когда Катя объяснила ему, что это неграмотно.

–  Грамотная выискалась! – кричал он. – Могла бы и помолчать. Знаешь, сколько я в эту вывеску бабла вбухал?

–  Не кричи, – морщилась Катя. – Сколько бы ты ни заплатил, она все равно неграмотная. Интерьер – это и есть внутреннее пространство.

Вывеску пришлось поменять, и Алик еще долго злился за это на Катю.

Он вообще удивительным образом умел винить в своих неудачах кого угодно, только не себя самого.

–  Все из-за этих, – сказал он как-то раз, окинув злобным взглядом окружающие его мастерскую панельные девятиэтажки. – Из-за них раскрутиться толком не могу.

–  Это ты о ком? – не поняла Катя, приехавшая взглянуть на новую вывеску.

–  Дура, что ль? Все из-за этих нищебродов! Они ж удавятся, но ремонт не закажут.

–  Как тебе не стыдно? – возмутилась Катя, когда до нее наконец дошло. – Мы в таком же доме живем!

–  Ну, положим, у нас шестнадцать этажей…

–  Слово-то какое нашел, – не слушая его, продолжала Катя. – Нищеброды! Сам-то ты кто? Можно подумать, ты рос среди штофных обоев и персидских ковров! А хочешь престижных клиентов, арендовал бы мастерскую где-нибудь на Золотой миле.

–  Ну, ты тупая… – протянул Алик. – На Золотой миле метр знаешь сколько стоит?

–  Знаю, – отрезала Катя, хотя понятия не имела о стоимости недвижимости на Остоженке. – Вот и не вороти нос от соседей, раз уж на Золотую милю не тянешь.

Алик еще что-то нудил, но Катя решила не обращать внимания.

Она окончила институт и устроилась работать художественным редактором в научно-технический журнал. Это была, мягко говоря, не мечта всей ее жизни, но журнал выходил раз в месяц, работа была необременительной, в редакции у нее появились друзья. А Этери Элиава, ее главная подруга со времен «Сурка», подбрасывала Кате разовые заказы на оформление книг в других издательствах. Там и платили больше, и работа была куда интереснее.

Впервые за долгое время Катя вздохнула свободно, впервые смогла хоть приодеться немного. Алик тоже решил проявить широту души. Сам он давным-давно, еще во времена своих скитаний по стране, обзавелся машиной, а теперь предложил купить машину Кате. Она согласилась: ей страшно надоели путешествия «на перекладных» с мыса Дежнева в город и обратно.

Катя пошла в автошколу, и оказалось, что она просто создана для вождения. В отличие от большинства женщин она спокойно, не дергаясь, без истерик и бабьего визга, села за руль рядом с инструктором, плавно тронулась с места и поехала. Она скрупулезно выучила все правила, инструктору так и не удалось подловить ее ни на чем. Катя сдала экзамен с первого раза – редкий случай, почти рекорд!

Алик торжественно повез ее в автосалон выбирать машину. Они купили «Жигули», на большее денег не хватило, хотя сам Алик давно уже раскатывал на иномарке и даже купил себе бокс в гараже неподалеку от дома. Увы, второго места в гараже не нашлось, Катину машину пришлось оставить под окнами во дворе. В первую же ночь она исчезла: видимо, следили от самого автосалона. В милиции Кате сказали, что «Жигули» – самая угоняемая марка. Не потому, что самая лучшая, а потому, что с запчастями в стране беда. Новые машины угоняют исключительно с этой целью: разобрать на запчасти и продать. В разобранном виде «Жигули», как выяснила Катя, стоят гораздо дороже, чем целая машина, но чтобы получить эти деньги, машину надо сперва угнать.

Она все-таки оставила в милиции заявление об угоне. Ей усиленно намекали, что дело это безнадежное, но она настояла на своем. Надо было получить хотя бы страховку. Страховку выплатили. За эти деньги можно было купить разве что колеса с кузовом, но без мотора. Катя истратила их, чтобы оплатить Саньке поездку в летний образовательный лагерь в Англии. Ей хотелось, чтобы сын свободно владел английским. Сама же она смирилась с тем, что машины у нее никогда не будет.

Потом Алик загорелся строительством дачи. Катя советовала сначала купить квартиру попросторнее и поближе к метро, но он заявил, что ему и тут хорошо, купил в Подмосковье участок и отгрохал такие хоромы, что Катя просто онемела.

–  Зачем нам двенадцать комнат? – спросила она, когда к ней вернулся дар речи.

–  Мне нужна дача! – гремел Алик. – Я работаю как вол, могу я хоть раз в неделю ночь поспать на свежем воздухе?

–  Для этого не нужен двухэтажный дом, – говорила Катя, но он ее не слушал.

–  Ты ничего не понимаешь!

На самом деле все она прекрасно поняла. Неподалеку от того места, где он выстроил дом, начали возводить престижный коттеджный поселок, и Алику хотелось не ударить в грязь лицом. Он вообще любил пустить пыль в глаза. В нем удивительным образом сочетались черты люмпена и парвеню. Дома, где его никто, кроме жены и сына, не видел, у него были самые что ни на есть простецкие замашки, привычки и ухватки. Он ходил в майке-алкоголичке и трикотажных синих трениках, пузырящихся на коленях, обожал шлепанцы без задников, охотно ел с газетки прямо из консервной банки и, уж конечно, оставлял за собой немытую посуду. Босяцкая простота, ненавистная Кате, была его идеалом.

Но на людях Алик появлялся в костюме от Гуго Босса, звал гостей на дачу и непременно, как Карандышев из «Бесприданницы», закупал всего самого лучшего, разве что, в отличие от Карандышева, не переклеивал этикетки на винных бутылках. Впрочем, в вине он ничего не смыслил и наедине с женой откровенно называл его квасом. Зато Алик пристрастился пить виски – «вискарь», как он говорил, – и текилу, а водку стал откровенно презирать.

Катя терпеть не могла виски, даже запаха не переносила. Сколько Алик ни пытался ее убедить, что-то объяснить насчет «сингл молт» замечательной марки «Гленливет», она и в этом односолодовом виски двенадцатилетней выдержки слышала сивуху. Когда на дачу или домой съезжались гости, Катя могла под настроение выпить рюмочку водки, а потом переходила на вино. Правда, Алик, обожавший спаивать женщин, громогласно уверял, что градус можно только повышать, а ни в коем случае не понижать. У Алика было в запасе много таких житейских премудростей типа «Пиво без водки – деньги на ветер». Катя пропускала их мимо ушей.

Чем могла, она старалась помочь мужу в бизнесе. Алик выпустил буклет с рекламой своей продукции, и все цветные иллюстрации, как и макет, сделала для него Катя. Но он норовил переложить на нее бухгалтерские обязанности, и тут уж Катя взбунтовалась.

–  Нечего меня грузить! – возмутилась она. – У меня своя работа есть.

Алик страшно обиделся, но что поделаешь, пришлось нанять бухгалтера. Впрочем, на этом он не успокоился. Если не бухгалтером, считал он, так уж дизайнером она могла бы потрудиться во славу семейного предприятия. Недаром же она в «Сурке» училась! Пусть теперь отрабатывает.

–  Пожалуйста, – холодно согласилась Катя. – Положи мне зарплату, и я буду работать.

Этого Алик перенести никак не мог. Какую еще зарплату?

–  Я что, не даю тебе денег на хозяйство? – спросил он.

Кате было противно объясняться с ним на денежные темы. Он не понимал или делал вид, что не понимает вещей, казавшихся ей элементарно ясными и бесспорными.

–  Деньги на хозяйство, – пыталась втолковать ему Катя, – это деньги для всех. На эти деньги я покупаю продукты, каждый день обед готовлю, белье сдаю в прачечную, за квартиру плачу. Вот что такое деньги на хозяйство. И не делай вид, будто это только твои деньги. Я тоже зарабатываю и свои деньги тоже трачу и на тебя, и на сына.

–  Да что ты там зарабатываешь? – пренебрежительно отмахнулся Алик.

–  Мне хватает, – сдержанно ответила Катя. – А если хочешь, чтобы я еще и на твою фирму пахала, плати мне жалованье.

Но Алику легче было остаться без дизайнера, чем ни за что ни про что, как он выражался, платить собственной жене. Оба проявили характер, и фирма продолжила работу в прежнем режиме: клиенты приходили и по своему разумению выбирали образцы паркета, обоев, карнизов, жалюзи, штор. Алик даже не подозревал, насколько больше у него было бы клиентов, насколько выше оборот, не будь он так упрям.

Увы, Алик оказался никудышным бизнесменом. Поначалу ему вроде бы удалось, как он сам говорил, «раскрутиться», но когда он построил дачу неподалеку от коттеджного поселка, из конторы этого самого поселка к нему подкатили с интересным предложением: он отделывает для них модельный коттедж, а они показывают этот коттедж всем потенциальным клиентам и советуют за оформлением интерьеров обращаться в его фирму. Тем более что владелец живет по соседству. И еще они за свой счет напечатают в журнале «Архитектура и строительство» фото модельного коттеджа, который будет продан последним.

Алик загорелся и за свои деньги оформил модельный коттедж. Угрохал на это пятьдесят тысяч долларов и погорел. Его обманули самым примитивным образом. Модельный коттедж был продан первым. Никаких фото в журнале «Архитектура и строительство» так и не появилось. И к Алику никто из жителей поселка, постепенно раскупивших коттеджи, за оформлением интерьеров не пришел.

Катя говорила Алику, что так, на устной договоренности, дела не делаются, что надо было заключить письменное соглашение, но он считал себя самым умным и слушать ничего не стал. В своем провале он, конечно, обвинил жену. Пошел в милицию, но там ему популярно, в доступной форме объяснили то, что уже пыталась втолковать Катя: «Нет договора – нет разговора». Он дулся на нее месяц за то, что она оказалась права.

Потерю пятидесяти тысяч долларов они пережили, но дальше стало еще хуже. Неожиданно у Алика появился компаньон, человек из того самого коттеджного поселка, что причинил им столько неприятностей. Кате этот новоявленный компаньон сразу не понравился, зато Алик был от него в восторге. Компаньон вложил в фирму деньги и стал своим человеком в доме.

Компаньон носил роскошное и звучное имя Мэлор. Всякий раз, представляясь друзьям Алика или Кати, он произносил это имя так, что оно звучало как «герцог Виндзорский». Только Катя прекрасно знала, что «Мэлор» – это аббревиатура, означающая: Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция. Ничего общего с герцогом Виндзорским. Да и фамилия у Мэлора была весьма даже не герцогская: Подоляка. Зато у него была жена по имени Анжела, и Катя вскоре поняла, что такое имя – это диагноз. Анжела оказалась непроходимой дурой, мужу смотрела в рот, и, как потом выяснилось, фамилия Подоляка принадлежала ей. Но это выяснилось много, много позже.

И внешность у Мэлора подкачала. Вроде бы гарный хлопец, но… чего-то не хватает. А может, и наоборот: чего-то чересчур. Шумный, суетливый. Его очень портило полуопущенное веко на левом глазу. Катя мысленно прозвала его Циклопчиком.

Будь Мэлор просто позером, претендующим на звание души общества, с этим еще можно было бы смириться. Но Кате он с самого начала показался мошенником. Приходя в гости, Мэлор первым делом просил разрешения позвонить, брал телефон, уединялся в Санькиной комнате и вел долгие таинственные переговоры конспиративным шепотом, а хозяева и другие гости из вежливости не могли сесть без него за стол.

Катя не понимала, зачем ему их домашний телефон. Мэлор был весь обвешан мобильниками, она как-то раз нарочно их сосчитала: не меньше восьми. По мобильникам он тоже поминутно звонил, и ему звонили, причем сразу было ясно, что в ответ на звонки он что-то врет. Например, сидя у них в гостях, Мэлор говорил, что находится где-то в другом месте и улаживает какие-то дела. Потом перезванивал по другому телефону и говорил, что вот сейчас, сию минуту, подъехать никак не может: занят в каком-то третьем месте. Но буквально на днях обязательно позвонит и все уладит. Тем временем звонил еще один мобильник, и в эту трубку Мэлор тоже что-то врал, шикая на присутствующих: «Тихо! Тихо!» Всем приходилось замолкать, поддерживая его конспирацию.

Алику такой способ ведения дел казался вершиной делового администрирования. Катю бросало в оторопь.

Однажды она не выдержала и возмутилась:

–  Мы тебе мешаем? Иди на балкон.

–  Да брось, Катюха, чего ты как неродная? – принялся уговаривать ее Алик.

–  У нас еда стынет, все уже выпили, почему мы должны молчать, пока он тут проворачивает свои гешефты?

Разобиженный Мэлор убрался улаживать дела на балкон.

Еще больше Катю злило, что Мэлор пытался втянуть ее друзей в свои махинации. Вдруг объявил, что все должны купить акции холдинга «КапиталГруп» и отдать их ему. Рекламными объявлениями холдинга были обклеены все вагоны в метро. За каждый купленный пакет из пятисот акций они обещали премию. За два пакета премия удваивалась, за четыре – учетверялась.

Алик полностью подпал под влияние компаньона. Не спрашивая Катю, он взял все деньги, какие были в доме, включая отложенные на хозяйство, и купил акции. А купив, отдал Мэлору. У Мэлора в холдинге «КапиталГруп» была, как он сам говорил, «прямая наводка».

Семья осталась на какое-то время без денег, но это Катя сумела пережить. Хуже было то, что Алик и Мэлор со своим прожектом заморочили голову ее сослуживцам. Кое-кто из них послушался и тоже купил акции холдинга «КапиталГруп». И тоже отдал Мэлору.

–  Это пирамида, – настаивала Катя.

–  Что ты понимаешь! – отмахивался Алик.

В результате Мэлор пришел и объявил, что с премией они «пролетели». Был розыгрыш, но им не досталось. И прямая наводка не помогла.

На самом деле, как много позже выяснила Катя в случайном разговоре, Мэлор наскреб-таки акций на премию, получил ее, но весь выигрыш оставил себе. Тогда Катя потребовала свою долю. Алик решительно встал на сторону компаньона:

–  Это наши счеты, он деньги в дело вложил.

–  Ладно, – кивнула Катя, – это ваши счеты. А как насчет моих ребят? Они в вашем деле не участвуют. Но вы играли и их акциями тоже. Верните им деньги. Мне стыдно им в глаза смотреть.

Алик стал кричать, что это такая мелочь – не о чем говорить. Катя поняла, что ей его не переспорить.

–  Тебе самому-то не страшно? – спросила она мужа. – Он и тебя надует точно так же.

Алик, понимая, что она намекает на эпизод с бесплатной рекламой коттеджного поселка, рассердился, начал уверять, что Мэлор к тому делу не имеет никакого отношения, что он вселился в свой коттедж гораздо позже, когда все уже кончилось, и вообще, сколько можно попрекать?

–  Я не попрекаю. – Катя чувствовала себя бесконечно усталой. – Но ты называешь его компаньоном. У тебя с ним есть договор?

–  А как же! – с гордостью ответил Алик. – Вот, пожалуйста, можешь убедиться. – И сунул ей какие-то бумаги, в которых она ничего не понимала. – Вот, тут все написано.

Катя пролистала бумаги, где действительно было написано, что «компаньоны несут равную ответственность», но бумаги ее не убедили. Однако время шло, фирма не сказать чтобы процветала, но держалась на плаву, и Катя уже начала было думать, что ничего более страшного, чем жизнь с Аликом в тесной двухкомнатной квартире на мысе Дежнева, ей не грозит.

Правда, ей стало стыдно приглашать друзей в гости, когда в доме воцарился Мэлор со своей Анжелой, бесконечными мобильниками и гешефтами. Ее коллеги из технического журнала были еще куда ни шло: люди тертые, всего на свете повидавшие, со здравой долей журналистского цинизма. Но Этери и другие институтские друзья? Интеллигентные редакторши из солидных издательств, для которых она оформляла книги? Представить их в одной компании с Мэлором и Анжелой было немыслимо.

Поэтому Катя установила график: или друзья и сослуживцы Алика, или ее друзья. Своих она старалась приглашать пореже, но хоть раз-то в год на день рождения надо было их собрать!

А Мэлор еще и вздумал за ней ухаживать. На глазах у своей жены и Катиного мужа. Впрочем, и Анжела, и Алик взирали на этот «легкий флирт» с полной безмятежностью. Дядя так шутит. Именно под этим соусом пытался представить дело сам Мэлор. Одна лишь Катя чувствовала: в своих шутках он готов зайти далеко. Так далеко, как она ему позволит.

Она ничего ему не позволяла. Шлепала по рукам, сердилась, напрямую, открытым текстом просила прекратить. Ответом ей было одно:

–  Ну ты что, шуток не понимаешь?

* * *

День рождения у Алика летом, и его обычно справляли на даче. Катин день рождения – зимой, тринадцатого февраля. Она еще шутила: мало того, что тринадцатого, так еще и в самый куцый месяц. Отмечать приходилось в тесной квартире на мысе Дежнева. Вот как раз на день рождения Мэлор и припас ей подарок. Нагрянул незваным, привез дорогой букет импортных роз свекольного цвета, шампанское, конфеты, ананас… Словом, весь полагающийся набор.

Катя не стала даже делать вид, будто рада ему, но деваться было некуда: пришлось еще больше тесниться за столом, ставить дополнительные приборы, одалживать у соседей табуретки… И сесть вновь прибывшим пришлось с самого краю, ближе к двери, рядом с хозяйкой, приносившей из кухни очередные блюда. Мэлор сначала усадил Анжелу, но не из вежливости: ему хотелось сесть ближе к Кате.

Приехал он уже навеселе, а тут с полного одобрения хозяина дома добавил текилы и тотчас же возобновил этот свой «легкий флирт»: норовил всякий раз ущипнуть или шлепнуть Катю, когда она проходила мимо… и все это на глазах у ее изумленных подруг.

–  Такая баба – и не моя, – повторял он с тупой настойчивостью пьяного.

–  Прекрати, – строго сказала ему Катя после очередной такой выходки. – Я не шучу.

Мэлор загоготал в ответ, Алик его поддержал. Они «накатили» еще по одной. Катя молчала, хотя пили вроде бы за ее здоровье. Пока ели горячее, она сидела мрачная, подавленная, даже ради гостей у нее уже не хватало сил изображать веселье. Впрочем, от нее ничего и не требовалось. Мэлор царил за столом, рассказывал скабрезные анекдоты и сам первый над ними смеялся. Алик и Анжела дружно подхватывали, Катины коллеги из научного журнала тоже пару раз вежливо гыгыкнули за компанию, ее подруги молчали. Катя уже считала минуты до конца вечера. Ей хотелось поскорее остаться одной.

Хорошо еще, что Саньку она отправила ночевать к родителям! Дожить бы до завтра, а там… Там она обзвонит друзей и извинится перед каждым в отдельности, объяснит, что этот человек – важный компаньон ее мужа, что он помог фирме пережить дефолт в девяносто восьмом, поэтому его приходится терпеть в доме, что поделаешь… Всякие люди на свете бывают. Она его не звала, сам пришел.

Увы, сохранить хотя бы остатки достоинства ей было не суждено, Мэлор приготовил совсем иной финал. Убрав вместе с Этери, вызвавшейся помочь, посуду после горячего, Катя отослала помощницу обратно в комнату, а сама расставила на подносе чайные чашки и сладости и понесла угощенье гостям. Мэлор резво поднялся на ноги, словно пропуская ее к столу, и, оказавшись у нее за спиной, подмигнул Алику:

–  Глянь, старик, чистый скремент.

Он нарочно произносил так слово «эксперимент», это была одна из его дежурных шуток. С этими словами он сзади схватил Катю обеими руками за грудь. На миг Катя замерла. Просто остолбенела. А Мэлор, радостно гогоча, тиская ее, продолжил свою мысль:

–  Когда у женщины в руках полный поднос, бери ее тепленькую, она все вытерпит, но еду не уронит.

Катя вышла из ступора и разжала руки. Осколки любимых, мамой подаренных чашек брызнули шрапнелью по всему полу. Женщины дружно взвизгнули: многим мелкие осколки сквозь чулки впились прямо в кожу. А Катя ничего не видела и не слышала. Развернувшись, она что было силы закатила Мэлору оплеуху.

То ли он уже настолько набрался, то ли стоял нетвердо, но удар, усиленный инерцией поворота, свалил его с ног. И приземлился Мэлор крайне неудачно: прямо на копчик. Боль была такая, что он даже не сразу заговорил.

–  Ты что, блин, совсем охренела? – заорал он, придя в себя. – Ты мне всю жопу отбила!

–  Ну это, положим, ты сам. – Катя поражалась собственному спокойствию. – А теперь давай подымай ее и чтоб ноги твоей здесь больше не было.

Подняться самостоятельно Мэлор не смог. Причитая, к нему подскочила Анжела, но и ее сил оказалось мало.

–  Молчи, дура! – окрысился на нее муж.

Как в сказке про репку, подняли пострадавшего Алик и мужики из Катиного журнала. Анжела, не вняв совету, набросилась на Катю:

–  Ты что, без мозгов? Не могла потерпеть? А мне теперь его в травмпункт волочь? Может, у него там трещина!

Тут к Анжеле, опередив Катю, протиснулась мрачная и грозная Этери. Длиннющая, худющая, со смуглым и узким грузинским лицом, она утесом нависла над маленькой светленькой Анжелой. Голоса не повышала, да ей и не надо было:

–  А ну заткнись!

Анжела захлебнулась жалобами и умолкла. Зато Мэлор и не думал униматься. Поддерживаемый тремя мужчинами, он попытался сделать шаг, скривился от боли и завопил:

–  Я на тебя в суд подам! За нанесение! Вы все свидетели! – Он обвел бешеным взглядом присутствующих.

–  Подавай, – едва шевеля губами, ответила Катя. – Все свидетели.

В конце концов было решено, что Алик отвезет Мэлора в травмпункт на его, Мэлора, джипе, а один из Катиных сослуживцев поедет следом на легковушке Алика, чтобы ему потом было на чем добраться до дому.

–  Ты пьян, – напомнила мужу Катя.

Вообще-то в эту минуту ей было совершенно все равно, разобьется он или нет, заберут его в милицию или все обойдется… Алик же с неудовольствием протянул свое фирменное:

–  Ну, ты, старуха, даешь… Чего ты как неродная?

Это он так пытается сгладить неловкость? Значит, ему наплевать, когда другой мужчина лапает ее на глазах у всех? Вот и Анжеле все равно, что ее благоверный липнет к другой. В голове у Кати отстраненно и как-то абстрактно мелькнула мысль: а Алик ей изменяет? И она вдруг с пронзительной отчетливостью поняла – это ее не волнует. Ни капельки.

К ней подошла самая старшая из присутствующих, Елена Валериевна, или просто Лена, как она просила себя называть, редактор детского издательства, для которого Катя иллюстрировала сказки. Катя машинально отметила, что на ноге у Елены Валериевны поехал чулок, а следом за чулочной «дорожкой» сочится тоненькая струйка крови.

–  Катенька, с вами все в порядке?

–  Извините, – механически, по-прежнему не чувствуя губ, словно ей сделали заморозку, проговорила Катя. – У вас кровь идет. Пластырь дать?

–  Пустяки, не обращайте внимания. А вот вам надо сесть, выпить чего-нибудь горячего и сладкого. Может, врача вызвать?

–  Не беспокойтесь, Леночка, я ею займусь, – пообещала Этери.

Мэлора наконец вывели, гости стали торопливо расходиться. В крошечной прихожей больше двух человек одновременно не помещались, поэтому в дверях столпилась небольшая очередь. Этери тем временем усадила Катю на диван. К ней подходили, хрустя осколками, прощались, что-то сочувственно бормотали…

–  Ничего… Бывает…

Она не слышала.

Когда они с Этери остались одни, Катя хотела что-то сказать и вдруг поняла, что не может.

–  Ты посиди тут пока, – распорядилась Этери.

Она знала в этой квартире все: где веник с совком, где швабра, где тряпка половая. В отличие от многих артистических натур, Этери не носила дерюжных балахонов. Как была, в винтажном наряде от Ланвен, вся в бриллиантах, она поддернула кверху юбку, мигом вымела осколки, собрала остатки Катиного фирменного орехового торта, протерла влажной мыльной тряпкой жирное пятно на паркете… Конфеты в обертках аккуратно сложила на столе, а шоколадный набор – редкий, с разными начинками, ликерными бутылочками и еще какими-то чисто шоколадными конфетками, которые Катина мама называла «марешальками», – пришлось выбросить.

Потом Этери разыскала на кухне пару простых чашек «на каждый день», налила чаю – слава богу, на подносе не хватило места чайнику с кипятком! – и принесла в комнату. Катю вдруг бросило в дрожь: она сидела, обхватив себя руками, но ничего не могла с собой поделать.

–  Что со мной? – спросила она. – Почему я сижу и трясусь, как дура?

–  Это реакция, – авторитетно диагностировала Этери. – Ничего ты не дура. Ты держалась, как королева, Катька. Ну а теперь накатило. На, попей горяченького. То есть ты дура, конечно, что вышла за этого жлоба, но тут уж ничего не поделаешь. Хотя почему? Всегда можно развестись.

–  Я не могу развестись, – судорожно и прерывисто вздохнула Катя. – Я тогда Саньку потеряю.

Этери покосилась на нее.

–  Насколько я знаю судебную практику, ребенок всегда остается с матерью.

–  Ты не понимаешь. – Напившись чаю, Катя немного успокоилась, но в ее голосе звучала усталая безнадежность: – Санька обожает отца. Он меня возненавидит, если мы с Аликом разойдемся. Да я и сама не хочу ломать его об колено.

–  Никто не помешает Алику навещать сына, – возразила Этери.

–  В том-то и фишка. – Горькая усмешка тронула Катины губы. – В том-то вся и соль! Алику наплевать на Саньку. Он использует его против меня, но если бы меня вдруг не стало, он, наверно, сдал бы Саньку в детдом.

–  Ну, ты кончай себя хоронить, – нахмурилась Этери, раскуривая сигариллу «Даннеман». – Что ты собираешься делать?

–  Жить, – горько ответила Катя. – Как-нибудь все само встанет на свои места. Санька вырастет и поймет… Нет, этого подонка я больше на порог не пущу, если ты об этом…

–  Я думаю, он и сам не сунется. Катька, ты меня прости, – оживилась Этери, – он, конечно, испортил тебе день рождения и все такое, но я такой кайф словила! Передать не могу! Ты так классно засветила ему по роже, прямо как в кино! Умереть – не встать!

–  Вот он и не встал, – криво усмехнулась Катя. – Еще неизвестно, что там рентген покажет. Может, он меня в суд потянет, я не удивлюсь.

–  А я удивлюсь, – решительно отмела ее опасения Этери. – Вот хоть убей, он в суд не пойдет. Побоится.

Этери как в воду глядела. Во-первых, рентген зафиксировал лишь сильный ушиб мягких тканей той самой части тела, что по необъяснимой прихоти судьбы обречена страдать с самого детства, но никаких повреждений или трещин крестцовой кости не показал. Во-вторых, Мэлор, видимо, взвесил свои шансы, содержание алкоголя в крови, враждебно настроенных свидетелей и решил, что обращаться в суд – себе дороже.

Алик вернулся домой лишь наутро и устроил страшный скандал.

–  Ты соображаешь? – орал он. – Вся моя фирма на нем висит! Тоже мне выискалась… принцесса Диана!

–  То есть ради твоей фирмы я должна с ним спать? – холодно осведомилась Катя. – Ты говори, говори. Чего стесняться? Тут все свои.

–  Да он просто пошутил! Ты что, шуток не понимаешь?

–  Таких – нет, – отрезала Катя. – И запомни: он-то, может, и шутил, но я не шутила. Хочешь с ним работать – пожалуйста, где угодно, только не здесь. Если он еще хоть раз сюда придет, я уйду.

–  Далеко? – насмешливо спросил Алик. – Да куда ты денешься? А уйдешь, мы и без тебя справимся.

Это «мы» ужаснуло Катю. Она была права, он все просчитал. Знал, что она не бросит сына. Знал, что сын займет его сторону.

–  Повторяю, чтоб духу его здесь не было с его Анжелой, – сказала Катя, только чтобы что-нибудь сказать.

–  Да не боись, он и сам не придет. Сдалась ты ему… корова бешеная, – бросил в ответ Алик.

Последнее слово осталось за ним. Так он думал.

Глава 3

Прошел всего год, и Мэлор Подоляка внезапно уехал за границу по срочному делу. Из-за границы он не вернулся. Оказалось, что он наделал долгов за счет компании Алика и прихватил с собой львиную долю ее активов. Выяснилось и кое-что еще. А именно: что Подоляка – это фамилия его жены Анжелы. Сам Мэлор родом с Украины, его фамилия – Криворучко. Вот уж бог шельму метит! Женившись, он «потерял» паспорт, заявил в милицию, а когда ему выдавали новый, выбрал фамилию супруги.

А потом потерянный паспорт «нашелся», и – по странному совпадению – обнаружился именно на Украине, гражданином которой Мэлор как был, так и остался. На Украине у него были мощные связи, позволявшие беспрепятственно проникать в Польшу, а дальше… Дальше перед ним открывалась вся Европа. И искать его там можно было разве что с помощью Интерпола.

Алик не стал обращаться в Интерпол. Через скромную фирму по отделке помещений они с Мэлором проворачивали кое-какие операции, считавшиеся, как любят выражаться в американских детективах, «не вполне кошерными». Ему пришла повестка из милиции. Он привычно излил свой гнев на Катю:

–  Радуешься, да? Погоди радоваться, там и на тебя кое-что записано.

Кате стало страшно, но она не подала виду.

–  Радоваться нечему, но я тебе с самого начала говорила, что он жулик. А что там на меня записано, я не знаю, и мне, честно говоря, дела до этого нет. Ни одной моей подписи милиция там не найдет.

–  Дела, говоришь, нет? – злобно и обиженно переспросил Алик. – Ничего, менты и на тебя дело сошьют.

Он знал, что говорил. Катю тоже вызвали в прокуратуру и стали спрашивать, что ей известно о фирме мужа, о Мэлоре Подоляке, он же Криворучко, и об их совместных делах. Катя отвечала честно: для мужа сделала только рекламный буклет, о его делах с Мэлором Криворучко ничего не знала, человек этот был ей неприятен, она старалась видеться с ним как можно реже, в конце концов просто отказала ему от дома.

В прокуратуре ей объявили, что она является владелицей миноритарного пая в фирме. Катя ответила, что оформление прошло без ее ведома. Тем не менее на нее начислили довольно значительный налог за два года и посоветовали поскорее заплатить, пока не потекли пени. Кате пришлось залезть в свои скромные сбережения и выплатить начет.

–  Если уж я плачу налоги, – сказала она Алику, – хотелось бы знать, где доходы?

Он наорал на нее. Бегство и предательство компаньона вконец расшатали ему нервы.

–  Ты что, совсем тормознутая? Нам нужны были свободные средства. Оборотный капитал.

–  Ну и где он, этот капитал?

–  Мэлор, сука такая, спер. Все прибрал. Но ты губу-то не раскатывай, тебе все равно ничего бы не обломилось. Это были не твои деньги.

–  Но налог с них уплатила я. Мог бы вернуть мне эту сумму.

–  Нет, ты полная кретинка! Полная! Ты понимаешь, что я на нуле?

–  Не кричи, – поморщилась Катя. – Хоть бы сына постыдился. Я не обязана платить за тебя налоги. Не можешь сейчас – вернешь позже.

–  Но кто ж знал? – опять взорвался Алик. – Мы думали, перекрутимся…

–  Мне неинтересно, что вы с Мэлором думали, – перебила его Катя. – Будь это просто мои деньги, ладно, я бы махнула рукой, черт с вами. Но я коплю для Саньки. Чтобы он учился, чтобы не угодил в армию… Звезд с неба он не хватает, придется поступать на коммерческое отделение…

–  Да это еще когда будет, – пренебрежительно отмахнулся Алик. – Парню десять лет!

–  Чужие дети всегда быстро растут, – ответила на это Катя.

Алик понял ее буквально и пришел в бешенство. Он никогда раньше не поднимал на нее руку, а тут кинулся к ней, больно схватил за подбородок.

–  Ты на что намекаешь? Ты что, не от меня родила? С кем крутила, говори!

Катя с силой оттолкнула его. На подбородке остались синяки.

–  Только попробуй сделать так еще раз, и я точно уйду из дома. И Саньку заберу. Вернее, ты уйдешь: не забывай, это моя квартира. Ты тут даже не прописан.

Алик остался прописан в квартире своих родителей с тем расчетом, чтобы она ему досталась после их смерти. Его отец умер за год до того, как Катя отказала от дома Мэлору Криворучко. Мать Алика тоже как-то рано постарела, одряхлела, у нее уже был один инсульт, правда, легкий, ишемический, но Катя с ужасом ждала дальнейшего развития событий.

–  А если тебе не ясно, от кого я родила, – продолжала Катя, – посмотрись в зеркало. Жаль, но Санька похож на тебя.

Санька уже догонял ростом отца, правда, пока еще был тонок, как тростинка. Но и лицом, и телосложением он действительно был похож на Алика.

–  А чего ж ты тогда трындела про чужих детей? – проворчал Алик.

–  Не смей так говорить в моем доме, – одернула его Катя. – Санька все за тобой повторяет. Ты им совершенно не занимаешься, вот я и сказала. Ты его только балуешь… когда время есть. А я думаю, что с ним дальше будет. Где он будет учиться. Куда пойдет работать.

–  Да ну, делов-то куча, – презрительно скривился Алик. – Пристроим в финансовую академию, у меня там кореш есть. А потом пойдет работать ко мне в фирму.

–  Которую ты чуть не потерял, – напомнила Катя. – Разберись пока с делами. А мне карьера в твоей фирме вовсе не кажется такой уж завидной.

–  Мой сын хоть не малюет лютики-цветочки, – бросил Алик ей вслед.

Ему очень хотелось, чтобы последнее слово осталось за ним.

На какое-то время Алик словно затаился. Его не было видно и слышно, он действительно приводил в порядок дела фирмы. Катя вздохнула с облегчением. Все это время семья жила исключительно на ее заработки, но Катю такое положение устраивало: лишь бы поменьше сталкиваться с опостылевшим мужем. Как потом оказалось, она совершила большую ошибку, но человек своего будущего знать не может.

Она опять начала усиленно заниматься живописью, только картины теперь хранила не дома, а у мамы и у задушевной подруги Этери, открывшей уже две галереи. Этери была в восторге от ее работ, а вот сама Катя сильно в них сомневалась. Она тяжело переживала, что не пошла в свое время на факультет живописи. Конечно, это было бы непрактично. Пойди она на живопись, была бы сейчас безработной. Этери вот пошла и стала всего-навсего галеристкой, чужие картины выставляет. Но у Кати не было таких возможностей. Кстати, Этери, окончив институт, совершенно забросила кисти. А Кате оставалось утешаться только словами своего любимого учителя, народного художника СССР Сандро Элиавы, деда Этери.

–  Катенька, – говорил он ей, – у вас есть способности. Пишите себе на здоровье, пишите, как видится, пишите, как пишется. Но я вас заклинаю: никогда не учитесь живописи. Будете учиться – начнете писать, как десять тысяч других художников. В вас есть искра божья, берегите ее.

–  Вам легко говорить, Александр Георгиевич, а как же вы сами? Вы же учились! Вы учились в Париже!

–  В Париже я больше учился в уличных кафе, на бульварах, в картинных галереях, в Опере, чем в Ecole des Beaux-Arts [1]. Во всяком случае, большего достиг. Зачем вам приемы, которые до вас разучивали веками? Перспективой вы владеете, рисунком тоже, что еще нужно?

–  Колорит, – отвечала Катя.

–  Чепуха, – отмахивался Сандро Элиава, хотя сам был великолепным колористом. – Знаете, что говорил Тинторетто? «Краски можно купить на Риальто, а вот искусство рисования достигается лишь упорной работой».

Александр Георгиевич всегда говорил так, словно со всеми великими мастерами был знаком лично. И глядя на него, в это можно было поверить.

–  У Тинторетто был девиз: «Рисунок Микеланджело, колорит Тициана», – возражала Катя.

–  А вы тоже жаждете и того и другого? – с ласковой насмешкой спрашивал Александр Георгиевич. – Даже самому Тинторетто не удалось это совместить…

–  А Рубенсу удалось, – упрямо стояла на своем Катя.

–  В вашем возрасте, Катенька, немодно восхищаться Рубенсом, – походя заметил Сандро Элиава. – На кой ляд они вам сдались, эти толстые тетки с базедовой болезнью? Ах да, колорит… Ладно, я с вами позанимаюсь немного.

Сандро Элиава занимался с ней колоритом, хотя она была с другого факультета, занимался частным образом и денег не брал, а она бы и заикнуться не посмела. Но в конце неизменно повторял свою любимую присказку: «Никогда ничему не учитесь. Будьте собой». Иногда он к этому прибавлял: «Не обращайте внимания на разных шавок».

Катя знала, что он имеет в виду. Сандро Элиаве в свое время крепко досталось от «разных шавок». Так крепко, что после Парижа, откуда он вернулся в СССР с приходом немцев, Сандро пошел на войну, в 1942-м получил тяжелое боевое ранение, потом служил переводчиком в авиаполку «Нормандия-Неман», работал в том же качестве на Нюрнбергском процессе, а в 1948 году угодил на Колыму.

–  В отношении меня, – говаривал он, – советская власть совершила две роковые ошибки. Сначала, когда я был идейным и убежденным ее приверженцем, она меня посадила. А потом, сделав меня своим заклятым врагом, выпустила.

На Колыме Сандро Элиава просидел до 1954 года и оставил там чуть ли не семьдесят процентов зрения. Тундра сожгла ему глаза.

–  Лучше б оглох, косил бы под Гойю, – мрачно шутил Александр Георгиевич. – В крайнем случае под Бетховена.

«Шавки» травили его и после освобождения, а умер он девяностовосьмилетним стариком в тот самый год, когда Катя окончила институт. Умер увенчанный славой, осыпанный всеми мыслимыми и немыслимыми наградами, к которым относился совершенно спокойно. До конца своих дней Сандро Элиава ценил и искал в людях только одно: талант, или, как он сам любил говорить, «искру божью».

У Сандро Элиавы был сын Авессалом, тоже ставший известным художником, но он, по словам отца, писал «официоз и заказуху». Отец и сын поссорились окончательно в 1962 году на разгромленной Хрущевым выставке «Новая реальность» в Манеже, которую остряки окрестили «кровоизлиянием в МОСХ» [2]. Именитый Сандро Элиава тогда пытался заступиться за опальных художников, за что получил свою порцию высочайших матюгов, а его сын поддержал позицию начальства. Даже обиделся и кричал на отца, что тот его «подставляет».

С тех пор отец и сын не встречались и не разговаривали, хотя Авессалом не раз потом делал попытки к примирению. Зато Сандро полюбил свою внучку Этери. Умирая, он все свое состояние, в том числе и картины, стоившие миллионы, завещал ей.

* * *

Два года Алик вел себя тихо. Катя в его дела не вникала. Он подолгу пропадал на работе, и ему вроде бы удалось наладить пошатнувшиеся дела фирмы. Он снова стал давать ей деньги на хозяйство. Но что-то непоправимо переменилось, и Катя долго не понимала, в чем эти перемены состоят. Ей было не до того, она занималась сыном.

Ее огорчало, что Санька так мало читает. Она пыталась заинтересовать сына книжками, которыми сама увлекалась в детстве. Санька воротил нос, его не интересовали ни Том Сойер с Гекльберри Финном, ни великий сыщик Калле Блюмквист, ни Маугли, ни книжки из «Библиотеки научной фантастики». Ему больше нравились компьютерные игры. Но грянул «Гарри Поттер», и Катя пошла, как она сама говорила, по «гарриевой дорожке», благословляя и самого маленького волшебника, и его «маму» Джоан Роулинг. Нет, она была не в восторге от этих толстых томов в синем супере, особенно от перевода, оставлявшего во рту вкус пересушенного сена, и в разговорах с подругами даже называла себя «гарримычной». Но Санька эти книжки читал, и на том спасибо.

Под шумок Катя подсунула ему «Трех мушкетеров». Санька поначалу отказывался, ныл, что «кино смотрел». Катя убедила его, что ни одно кино не передает прелести оригинала, а во всех экранизациях есть искажения. Он начал читать и втянулся. Тогда Катя дала ему «Графа Монте-Кристо», свой любимый роман Дюма. Санька поначалу тоже отнекивался, ссылаясь на экранизации, но все-таки прочел, даже признал, что «ничего», хотя и длинновато.

–  А знаешь, – сказала Катя, – был у меня забавный случай. Ты тогда был еще маленький. Я куда-то торопилась, взяла такси…

–  Куда? – тут же спросил Санька.

–  Ну какая разница? Я тогда в «Сурке» училась, значит, тебя из детсада забирать.

–  Меня из детсада бабушка забирала, – насупился Санька.

–  Ну, значит, за тобой к бабушке, – уступила Катя. Неужели сын так до сих пор и не простил ей, что она отдала его в детский сад? А может, это Алик его накручивает? – Не перебивай, история не о том. Поймала я такси и разговорилась с шофером. И вдруг он со мной поделился: «Я тут такую книжку хорошую прочел… такую жизненную… Ну прямо все как в жизни, все по чистой правде». Я его спрашиваю, что же это за книжка такая. А он отвечает: «Граф Монте-Кристо». Я слегка обалдела. Спрашиваю его: «Что ж вы там нашли такого правдивого и жизненного?» А он мне: «Ну как же? Там ясно сказано: есть у тебя деньги – ты кум королю и все можешь, нет у тебя денег, и ты никто, ноль без палочки».

Катя ожидала, что Санька посмеется вместе с ней, но он не засмеялся.

–  Ну и что? Он все правильно понял, – сказал сын.

Катя растерялась и даже испугалась.

–  Дело вовсе не в деньгах, – робко возразила она. – Если бы Эдмон Дантес бежал из замка Иф без гроша в кармане, он все равно нашел бы способ изобличить своих врагов. Аббат Фариа вооружил его знаниями. Он сам признавал, что знания дороже всяких денег. А сокровища Монте-Кристо не принесли ему счастья.

–  Ну и что? – упрямился Санька. «Счастье» было для него понятием абстрактным. – Зато с деньгами он делал что хотел.

–  Ты не понимаешь, – покачала головой Катя. – Он и без денег делал бы что хотел. Он был свободен!

–  «Без денег и свободы нет», – продекламировал Санька. – Это Пушкин так говорил, мы в школе учили. Что ж, по-твоему, Пушкин врал?

–  Пушкин не врал, – улыбнулась Катя. – Но это говорил не Пушкин. Это у Пушкина говорил демон.

–  Какай демон? Книгопродавец.

–  Вот именно. В образе Книгопродавца у Пушкина скрывается демон Мефистофель. Мы с тобой как-нибудь почитаем «Фауста», когда постарше станешь.

–  Но поэт же с ним соглашается! – упорствовал Санька.

–  Поэту кажется, что он нашел формулу, как вступить в сделку с дьяволом, не отдавая ему свою душу, – старательно объяснила Катя. – Сам Книгопродавец подсказывает ему эту формулу: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

–  Но это же правда! Ты тоже работаешь за деньги.

–  Да, – признала Катя, – я тоже работаю за деньги, как и все. Но в стихах у Пушкина все не так просто. Вот ты не задумывался, почему в последней строчке он вдруг переходит на прозу? «Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся». Без рифмы, без размера…

–  Ну и почему? – нетерпеливо спросил сын.

–  Не знаю, – призналась Катя. – На этом стихотворение заканчивается. Вернее, обрывается. Мы можем только гадать. Моя версия такая: в эту самую минуту, сам того не замечая, он перестал быть поэтом. Он все-таки продал душу, а не рукопись.

–  Но он же потом еще много чего написал! – воскликнул Санька.

–  Не надо думать, что герой стихотворения – это и есть сам Пушкин. В чем-то ты прав: отношения с деньгами у него были сложные. Он был игрок… но играл не ради денег: он испытывал судьбу. Давай вернемся к графу Монте-Кристо, что-то мы о нем подзабыли. Вот как ты думаешь: если бы у него была возможность вернуть свою молодость, своего отца, свою невесту Мерседес, думаешь, он не отдал бы за это все сокровища Монте-Кристо?

–  Не знаю, – пожал плечами Санька.

Он уже вовсю ерзал на стуле и колупал ногтем щербинку в крышке стола. Ему было скучно.

–  А я точно знаю: он отдал бы все деньги на свете, лишь бы вернуть себе счастье. Увы, деньги такой силой не обладают…

–  Ладно, мам, – согласился Санька лишь бы поскорее закончить надоевший разговор. – Наверно, отдал бы. Лично я бы не отдал. По-моему, деньги лучше.

–  Чем же они лучше? – разочарованно протянула Катя.

–  На деньги все можно купить, – убежденно заявил ее сын.

Если бы она знала, что сам дьявол в эту минуту подслушивает их разговор!

* * *

Ситуация стала меняться так постепенно и незаметно, что сама Катя потом не могла ответить на вопрос, который бесконечно себе задавала: когда же это началось? Ей казалось, что обстановка в доме нормализовалась, хотя она по-прежнему спала на кухне, только произвела небольшой ремонт, вырезала часть подоконника и купила диванчик поудобнее. История с Мэлором забылась, как страшный сон. Алик занимался бизнесом, правда, с переменным успехом, отец с сыном были по-прежнему неразлучными друзьями.

Когда же он в первый раз попросил у нее денег? Когда-то же это случилось в первый раз? Катя не помнила. Она насторожилась, только когда исключение стало правилом. Иногда Алик давал ей деньги на хозяйство, иногда нет. Если она спрашивала, отвечал, что с делами туго, нет заказов, нет спроса, придется потерпеть. Она терпела. Понимала, что бизнес – дело рисковое, как он говорил.

Неожиданно продалась ее картина, которую Этери выставила в одной из галерей. При других обстоятельствах Катя отложила бы эти деньги для Саньки, но в тот момент они пришлись как нельзя кстати, чтобы заткнуть очередную дыру в семейном бюджете.

Алик стал пропадать где-то до поздней ночи, говорил, что на работе. Катя верила. Вернее, ей было все равно. Она только одного не понимала: если он пропадает на работе, значит, работа есть? Тогда почему денег нет? Алик туманно объяснял, что приходится раскручиваться по новой. Но пусть она не волнуется: деньги будут. И действительно через какое-то время приносил деньги. Так продолжалось месяц, два… Потом деньги опять исчезали. И Алик вместе с ними.

Кате не так важны были деньги, как то, что сын что-то знал: она видела по глазам. Но спрашивать у почти уже взрослого сына: «Ты не знаешь, где папа?» – ей не хотелось. Потом – она так и не вспомнила, когда именно, – началось это. Алик приносил деньги с работы, давал ей на хозяйство, все чин-чином. А дня через два появлялся виноватый, смущенный и просил деньги обратно. Какое-то ЧП. Он ей вернет. Катя отдавала деньги, не споря. Иногда он возвращал, иногда нет. Приносить деньги в дом стал все реже и реже. Катя не роптала: она сама прилично зарабатывала, на еду и квартплату ей хватало.

Но потом Алик стал одалживать деньги у нее. Не свои, ее деньги.

–  Алик, нам на жизнь не хватит, – говорила Катя. – Санька растет, словно его из лейки поливают. Ему нужны новые ботинки, новая куртка…

–  Да мне только перекрутиться, – уверял ее Алик, брал деньги, пропадал на всю ночь, иногда возвращался с деньгами. Чаще без.

Катя спрашивала его напрямую, что происходит. Он уверял, что все в порядке. Ей не хотелось приставать с клещами. Главное, не хотелось, чтобы он подумал, будто она ревнует. Вот уж чего не было, того не было.

Так прошел еще год.

Все выяснилось, когда однажды Алик явился домой возбужденный, довольный, с крупной суммой в кармане. Это было как раз под день ее рожденья.

–  Вот это на хозяйство, – объявил он, шлепнув на сервант толстую пачку купюр, – и у меня есть предложение. Давай не будем звать гостей. Давай сходим куда-нибудь. Ну, в театр, что ли, или на концерт. Куда захочешь.

Кате не хотелось идти с ним в театр или на концерт. Она по опыту знала, что в темном зале Алик заснет посреди действия и будет всхрапывать. А ей придется толкать его локтем в бок, трясти за плечо и умирать от стыда перед остальными зрителями.

–  Ну, может, в ресторан? – предложил Алик, видя, что она не отвечает.

Катю обуревали сомнения. Идти в ресторан – непозволительная для них роскошь по нынешним временам. На ту сумму, что они просадят в ресторане, можно было бы купить что-нибудь нужное в дом или полезное сыну. Но раз уж Алик проявил добрую волю, любезность, заботу о ней, она не стала спорить.

–  Хорошо, – согласилась Катя. – Давай в ресторан.

Тринадцатого февраля она, как выражался Алик, «начепурилась», сам он тоже надел парадный костюм, и они пошли в ресторан. Никакого удовольствия Катя не получила. Алик привез ее в ресторан, обставленный в псевдорусском стиле, под вывеской, сулившей «настоящую русскую кухню». Открыв в меню раздел «Закуски», Катя увидела выведенное славянской вязью название: «Салат с авокадо». «Где это в русской кухне есть рецепт с авокадо?» – терялась в догадках Катя. Остальные блюда были выдержаны в том же духе. «Русскими», да и то относительно, оказались только костюмы официантов – красные косоворотки, обшитые золотым галуном, – и слишком громкая музыка.

Катя отказалась от закусок, Алик последовал ее примеру. Им подали горячее блюдо. Перед каждым поставили действительно целое блюдо, на котором были аккуратно разложены разнообразные гарниры: горка белой квашеной капусты, горка гурийской капусты, горка – особенно крупная – нарезанного соломкой мороженого картофеля, обжаренного в масле, горка зеленого горошка только что из банки, на нем еще пузырьки лопались. Далее по списку следовали тертая морковка и вареная свекла кубиками вперемешку с такими же кубиками соленых огурцов, видимо символизирующая винегрет. Это гарнирное великолепие съедало практически все пространство блюда, а в самой середке оставался лишь крошечный островок для кусочка мяса размером со спичечный коробок.

Алик заказал виски, Катя попросила рюмку водки, прекрасно понимая, что без водки ей не проглотить весь этот пироксилин. Безостановочно гремящую музыку приходилось перекрикивать, и не было ни малейшей надежды, что она когда-нибудь смолкнет, что музыканты, например, сделают перерыв и уйдут покурить. Музыка была не живая – «фанера».

Общаться в таких условиях было совершенно невозможно, и Катя сидела молча – насильственно улыбаясь и делая вид, что ест. Пожалуй, это было даже к лучшему, что музыка мешала говорить: говорить было не о чем. Оставалось только ждать, когда кончится пытка.

Все на свете кончается, и это кончилось. От десерта Катя отказалась наотрез, выпила только символическую чашку кофе. Но Алик был настроен веселиться, и, когда они вышли из пыточного заведения, предложил:

–  Давай зайдем сюда.

Ответа он не ждал, подхватил ее под руку и повлек за собой в какие-то сверкающие и переливающиеся огнями двери. Катя все гадала: почему он повел ее именно в этот ресторан? Что, в Москве ресторанов мало? Теперь она получила ответ, хотя поняла его не сразу, ошеломленная блеском мигающих лампочек и громом музыки, правда, уже не русской. Сначала ей показалось, что это дискотека, но потом она сообразила, что это казино. Ее окружали «однорукие бандиты» и еще какие-то более сложные автоматы, облепленные в основном юнцами чуть постарше ее сына. На экранах в бешеном темпе вращались лимоны, вишни, арбузы, луковицы, свеклы, брюквы и прочие плодоовощные культуры.

–  Мне тут не нравится, – сказала она Алику. – Давай уйдем.

–  Погоди, ты еще ничего не видела! Это так, для мелкой сошки.

Он опять подхватил ее под руку и потянул во внутренние помещения. Здесь было полутемно и сравнительно тихо. Здесь был гардероб, куда они сдали свои пальто, а дальше тянулись подсвеченные сверху сложными приборами, напоминающими окуляры телескопов, столы для рулетки и каких-то незнакомых Кате карточных игр.

Катя впервые за весь вечер внимательно посмотрела на мужа. В кошмарном ресторане она старательно избегала его взгляда. То, что она увидела, привело ее в ужас. Глаза Алика светились возбуждением, и она сразу поняла, что выпитый виски тут ни при чем. Сама Катя не знала даже, с какого конца подойти к рулеточному столу, зато Алик мгновенно нашел свободное место, галантно усадил ее и предложил сделать ставку. Персонал – кажется, их зовут крупье, лихорадочно сообразила Катя, – здоровался с ним по имени, некоторые из игроков тоже кивнули…

Его здесь все знали! Он был завсегдатаем! Кате сразу вспомнились его таинственные вечерние отлучки из дома и странности с деньгами. Она решительно поднялась из-за стола.

–  Я не хочу играть.

–  Сыграй! – Алик начал тянуть ее за руку, усаживать насильно. – Сыграй, новичкам везет!

Катя высвободила руку и, отойдя от стола, повернулась к мужу.

–  Ты здесь проводишь вечера?

Алик продолжал ее уговаривать. На лице у него появилось детски обиженное выражение.

–  Ну, не порти мне вечер! Сыграй! Тебе повезет, вот увидишь.

–  Ты не ответил, – сухо проговорила Катя. – Ты здесь проводишь вечера?

–  Да ну, не нагнетай. Заглянул пару раз, а ты уже вообразила невесть что! Ну давай, не порти мне праздник.

–  Это мой праздник, – напомнила Катя. – Это мой день рождения. Я ухожу. А ты оставайся, если хочешь. Я сама доберусь до дому.

Катя направилась в гардероб, и разозленный Алик двинулся за ней.

–  Можешь остаться, – повторила Катя. – Я все равно с тобой на машине не поеду. Ты пьян.

Она ушла, а Алик остался. Явился под утро злой как черт.

–  Накаркала, – бросил он Кате. – Я машину долбанул.

–  Скажи спасибо, что в милицию не забрали и права не отняли.

–  Ты что, не понимаешь? – Он с пол-оборота перешел на крик. – Я не мог инспектора вызвать, меня бы сразу засекли. Теперь страховку не заплатят!

–  Не кричи. При чем тут я? Ты сел за руль пьяный. Я тебя предупреждала. Теперь ремонтируй свою машину сам.

–  Мне нужны три штуки баксов, – понизив голос, угрюмо сообщил Алик. – У тебя есть, я точно знаю.

–  У меня нет. Я коплю Саньке на институт. У тебя же есть фирма! Она же работает! Она что, совсем дохода не приносит?

–  Не твоего ума дело, – буркнул Алик. – Не хочешь сама дать, одолжи у своей Этери. Она богатая.

Катя ненавидела такие разговоры. Алик не любил Этери – Этери отвечала ему пламенной взаимностью, – но охотно брал у нее в долг. А потом не хотел отдавать, потому что «она богатая, перебьется».

–  Правильно их прижали, этих грузин, – продолжал Алик. – Давно пора всех отсюда выслать.

У Кати потемнело в глазах от ярости.

–  Всех? – переспросила она. – Ну что ж, давай. Высылай всех. Давай вышлем доктора Лео Бокерию. Пусть он в Грузии людей с того света вытаскивает. Давай вышлем Олега Басилашвили. Николая Цискаридзе. – Тут Катя сообразила, что Алик вряд ли знает, кто это такой, и перешла на более близкий ему репертуар: – Валерия Меладзе? Сосо Павлиашвили? Диану Гурцкую? Только Этери, пожалуйста, оставь в покое. У кого ты будешь денег просить, если ее вышлют? Кстати, она российская гражданка, коренная москвичка.

Алик ничего не ответил, ушел из кухни, где спала Катя, в большую комнату, где спал сам.

Катя думала, что на этом разговор закончился, но не тут-то было. Алик не постеснялся задействовать тяжелую артиллерию: надавить на нее через сына.

Час был ранний, но Катя понимала, что больше не уснет. Она умылась, оделась, торопливо выпила чашку кофе, переделала все мелкие, не оконченные с вечера дела по дому, приготовила завтрак для всех. Алик и Санька дружно ввалились в кухню, сели за стол, после чего Санька завел заранее отрепетированную речь:

–  Мам, ты не сердись на папу. Ну, так получилось. Ну, папе правда машина нужна. Дай денег.

–  Я берегу эти деньги для тебя. – В душе у Кати все кипело: как Алик посмел использовать сына? Но она старалась говорить спокойно и ровно. – Я ж хочу, чтобы ты в институте учился. На бесплатное отделение тебе не поступить: учишься ты плохо, читаешь из-под палки. Придется на коммерческое. Ты же не хочешь в армию.

Санька тоже вскипел и, что было для него характерно, пошел по самому простому пути:

–  Не нужны мне твои деньги! Я лучше в армию пойду! Плевал я на твой институт!

–  Саня, Саня, – одернул его Алик, – нельзя так разговаривать с мамой, это нехорошо. Извинись сейчас же.

Но сын спутал все его карты.

–  Если это мои деньги, – надрывался он, не слушая отца, – отдай мне их сейчас! Раз мои, что хочу, то и делаю! Я их папе отдам!

–  Сынок, – снова вступился Алик, – ты будешь учиться. Ты поступишь на бесплатное отделение. Ты же будешь хорошо учиться, да? А сейчас извинись перед мамой.

Катя не стала слушать извинений. Она вышла в прихожую, надела свое старенькое зимнее пальто на ватине, уже ни на что не похожие замшевые сапожки, вязаную шапочку, пошла в сберкассу и сняла с книжки сто тысяч рублей, что примерно равнялось трем тысячам долларов. Вернувшись домой, она молча выложила деньги на стол перед Аликом.

–  Ну, ты молоток, старуха! – возликовал он. – Я верну, ты не думай.

Катя ничего не ответила. Санька ушел в школу, сама она – на работу. Уходя, она слышала, как Алик созванивается с кем-то из приятелей, чтобы тот довез его до автосервиса.

Машину он «долбанул» на редкость удачно: во-первых, никого не задел, во-вторых, это случилось практически рядом с домом. Он сумел руками дотолкать ее до стоянки во дворе. Кате слишком поздно пришло в голову поинтересоваться, велика ли поломка, стоит ли она трех тысяч долларов. Ответ на свой вопрос она получила в тот же вечер. Алик опять вернулся домой поздно, с возбужденно блестящими глазами, благоухая непередаваемым букетом виски в смеси с одеколоном «Фаренгейт».

Она ни о чем не спросила, просто поняла, что он опять был в казино. И что денег своих она никогда больше не увидит.

* * *

Долго еще тянулась война на истощение. Катя попыталась вразумить Алика, но у нее ничего не вышло.

–  В казино выиграть невозможно, неужели ты не понимаешь?

–  Нет, это ты не понимаешь. – Лицо Алика стало мечтательным, глаза подернулись мутноватой пьяной дымкой, Катя с ужасом встретила взгляд маньяка. – Я пришел, поставил вшивую сотку, а взял пять тысяч. Баксов, – уточнил он.

–  Тебя «подсадили». Такое бывает только в первый раз…

Катя уже видела, что все бесполезно, его не переубедишь. И точно: Алик отмахнулся от нее.

–  Да что ты понимаешь, корова? Я и потом сто раз выигрывал.

После случая с машиной Катя категорически отказывалась давать Алику деньги, но Алик, как он сам это называл, «нашел на нее управу»: начал занимать деньги у друзей и знакомых с таким расчетом, чтобы отдавать пришлось ей. Катя надрывалась, бралась за самую тяжелую, срочную, невыгодную работу, но долги за него возвращала.

Увы, ненадолго. Катя давно уже перестала вникать в дела Алика, но сделала последнюю отчаянную попытку повлиять на него через Саньку.

–  Может быть, ты поговоришь с папой? – попросила она сына. – Он же губит себя этой игрой.

–  Папа работает как вол, – ответил Санька. – Должен же он как-то расслабиться?

Катя отшатнулась, словно он ее ударил.

–  Ладно, – кивнула она. – Я это запомню.

У матери Алика случился второй инсульт, ее парализовало, пришлось за ней ухаживать. Разорваться Катя не могла, ей надо было работать. Она наняла сиделку. Нет, она не стала перекладывать на сиделку заботы о больной свекрови, сама навещала ее и делала все, что требовалась: мыла, кормила, выносила судно, меняла подгузники. Но Алик света невзвидел. Ведь сиделке уходили живые деньги, которые могли бы достаться ему.

–  Ты что, сама не можешь?! – кричал он на Катю.

–  Не могу, – отвечала она. – Я работаю, в сутках двадцать четыре часа. Не хочешь тратиться на сиделку? Есть другой вариант. Отдай мать в дом престарелых.

–  То есть ты хочешь, чтобы я потерял квартиру, да? Если в дом престарелых, надо квартиру государству сдавать, ты что, не знала?

–  Моральная сторона дела тебя не волнует, – с горечью констатировала Катя. – Тебе лишь бы квартиру не потерять. Это твоя мать, почему ты сам за ней не ухаживаешь?

Алик надулся, как индюк.

–  Я работаю.

–  За рулеточным столом, – безжалостно парировала Катя. – Ты хоть раз мне помог? Хоть бы продуктов купил! Хоть бы на машине подвез! Сиделке плачу я из своих денег. И больше об этом не заикайся. Я не железная, если я рухну, ты с голоду помрешь.

Алик замолчал. Три месяца Катя ухаживала за парализованной женщиной, которую никогда не любила и не считала родным человеком. Наконец третий инсульт освободил ее свекровь от земных тягот. Кате еще пришлось уплатить шестьсот долларов за похороны: у Алика денег не нашлось. Но она категорически отказалась устраивать поминки.

–  Это не по-русски! – зудел Алик.

–  Твоя мать, ты и устраивай. А у меня больше нет ни сил, ни денег, – отрезала Катя.

Она уж промолчала, не сказала вслух, что ей противен сам обряд поминок, когда после второй рюмки все забывают о дорогом покойнике и начинают травить анекдоты.

Свекровь похоронили, даже поминки справили: откуда ни возьмись, понаехала родня, и Алику пришлось раскошелиться. Но Катя на поминки не пошла, осталась дома. Ей было совершенно все равно, что подумают и скажут о ней эти чужие люди. Она чувствовала себя выпотрошенной. Легла у себя на кухне и пролежала неподвижно весь вечер. Есть не хотелось. Голова болела, внутри поселилась такая тяжесть, что ей казалось, вот сейчас ее голова продавит диванную подушку до полу, а затем и сам пол до нижнего этажа.

Пролежав так несколько часов, Катя еле-еле, через силу, заставила себя подняться, принять душ, разобрать постель и снова лечь. Странно, но сон не шел к ней. В памяти бессмысленно проворачивалась сцена похорон. Заснула она только под утро, слышала, как вернулись домой Алик и Санька, но сделала вид, что спит. И заснула с мыслью: «Вот и меня так же похоронят…»

Буквально через неделю после похорон свекрови разразилась катастрофа. На фирму Алика наложили арест за долги. Пришли судебные приставы и опечатали помещение. Внутри осталось оборудование и материалы на сотни тысяч долларов. Алик объявил, что придется продать и дачу, и квартиру матери. Катя лишь пожала плечами.

–  Продавай.

Счастье еще, что не пришлось полгода ждать вступления в права наследства, поскольку ответственным квартиросъемщиком числился сам Алик. Правда, Катя не учла одну маленькую деталь: если продавать квартиру, Алику придется из нее выписаться, а куда, спрашивается? Только к ней, Кате. Скрепя сердце она прописала его к себе. Не на улице же его оставлять.

Он, кажется, чего-то подобного опасался, потому что, когда Катя согласилась его прописать или, как это теперь называлось, зарегистрировать, на его лице отразилось явное облегчение. Но Катя сказала:

–  Если уж ты тут официально прописан, плати свою долю квартплаты и давай мне деньги на питание. Я не обязана тебя содержать.

Опять разразился скандал, опять Алик орал: «Ты что, не понимаешь? У меня заказы зависли!» Катя сказала, что ей все это неинтересно. Она ненавидела семейные сцены, ненавидела себя за то, что они происходят с ее участием и вроде бы даже с ее подачи. Опять Алик привлек на помощь сына, и опять Катя осталась в проигрыше.

Глава 4

Покупаешь всегда дорого, продаешь дешево. Алику пришлось продавать дачу в декабре, в самое неудачное время. Родительскую квартиру он тоже продал впопыхах. Впрочем, Катя не исключала, что он ей врет, сознательно занижает суммы. Он сказал, что ему не хватает четырех тысяч евро, чтобы выкупить свое предприятие из-под ареста. Катя взяла ссуду в банке под залог своей квартиры, нашла работу – оформление какого-то юбилейного издания, – чтобы вовремя эту ссуду вернуть. А Алик в очередной раз явился домой с блестящими от возбуждения глазами и сказал, что эти четыре тысячи потратил, чтобы под Новый год «красиво рассчитаться с рабочими».

–  А что твои рабочие будут делать после Нового года? – спросила Катя. – Если ты не выкупил фирму, значит, работы у них не будет.

–  Мне нужны еще четыре тысячи, – бодро ответил Алик.

–  Ищи сам где хочешь. Мне еще за те четыре расплачиваться.

–  Да ладно, ты где-нибудь найдешь, – принялся уговаривать ее Алик.

–  Нет, – отрезала Катя.

И он нашел деньги сам. Там же, где обычно. После Нового года жизнь потекла своим унылым чередом. В этом году Катя не стала отмечать день рождения. Обзвонила друзей и впервые в жизни соврала, что купила путевку в Египет. На самом деле Этери просто увезла ее к себе на дачу, вернее, в загородный дом на Рублевском шоссе. Катя провела там три тоскливых дня. Этери еще потащила ее в солярий: загар наводить «для закрепления легенды».

Алик почти перестал бывать дома. Где он пропадает и на какие деньги живет, Катя не спрашивала. Она вообще перестала с ним разговаривать, хотя сама больше всех мучилась от предгрозовой атмосферы в доме.

Промелькнул март. А в апреле Кате позвонили прежние соседи по даче и сказали, что одолжили Алику четыре тысячи евро. Срок подходит, а им не удается разыскать его даже по сотовому. Такого поворота Катя не предусмотрела. Со всеми своими друзьями она провела беседу заранее, чтобы больше не ссужали Алику денег, но ей и в голову не пришло предупредить соседей по проданной еще в прошлом году даче. Милые, приятные люди, они не были близкими друзьями, просто соседями. Катя пообещала вернуть, попросила только еще немного подождать.

Потом позвонил муж одной ее школьной подруги с той же песней: он одолжил Алику пять тысяч долларов. Деньги нужны ему срочно. Опять Кате пришлось признать свою ошибку. Она предупредила подругу, чтобы та ни в коем случае не давала Алику денег, но не учла, что у этой женщины своеобразные отношения с мужем. Почти никакие, как у нее с Аликом. Нет, более дружественные, но… отстраненные, вроде как у Англии со всей остальной Европой. Вот Алик и обратился к мужу, зная, что у жены ему не обломится. А тот, не посоветовавшись с женой, денег дал.

Но и это было еще не все. В том же многострадальном апреле Катя как-то раз пошла в магазин, в большой универсам рядом с домом. Внутри стояли игральные автоматы. Уже вовсю шла кампания по запрету игорных заведений в Москве, а у них на окраине, на мысе Дежнева, эти дурацкие автоматы типа джекпот еще стояли, забытые богом и городским начальством. И около одного из них Катя заметила знакомую фигуру тощего сутуловатого подростка. Знакомая куртка с символикой ЦСКА на спине – черная надпись и А в виде красной звезды. До боли знакомый круглый затылок, светлые, коротко подстриженные волосы закручиваются воронкой на макушке, чуть смещенной влево и вниз от темени.

Санька ее не замечал, он был весь погружен во вращение свеклы, брюквы и прочих культурных растений на экране. Катя схватила его за плечо и с силой развернула лицом к себе.

–  Эй! – возмущенно завопил Санька, но, узнав маму, потупился и замолчал.

–  Это ты так в школе учишься? – в бешенстве спросила Катя.

–  Да ладно, мам… Ну, подумаешь, с уроков слинял… Ты, что ли, не прогуливала?

–  А деньги где взял? На чьи деньги играешь?

–  Мне папа дал…

–  Твой папа…

Катя почувствовала, что задыхается. Не находя слов, она впервые в жизни шлепнула сына по щеке. Несильно, не как Мэлора Подоляку, но Саньке и этого хватило.

–  Я тебя ненавижу! – заорал он на весь магазин.

Собралась толпа, ввязалась какая-то заполошная тетка и закричала, что Катю надо лишить родительских прав: она бьет ребенка. Нашлись и доброхоты, стали давать советы.

Катя растерялась. Что делать? Сказать Саньке: «Идем домой»? А вдруг он заупрямится и не пойдет? Но из магазина надо было срочно уходить. Черт с ней, с провизией.

–  Идем, – сухо бросила она сыну.

Слава богу, он пошел за ней.

–  Я буду каждый день сама отводить тебя в школу.

–  Подумаешь! Что я, из школы не сбегу? – огрызался Санька.

Катя не повела его домой, потащила прямо в школу, хотя шел уже второй урок. Заполошная тетка еще долго преследовала их, что-то выкликая. Катя попросила разрешения поговорить с директором. Директор, женщина, приняла их, и тут выяснилось, что Санька прогуливает уже не в первый раз, она даже собиралась сама вызвать родителей в школу. Катя почти не удивилась. Саньку отправили на третий урок, а Катя осталась совещаться с директором. Директриса посоветовала ей обратиться к психиатру. Катя подавленно кивнула.

Затея с психиатром казалась ей безнадежной. Чем ее сыну может помочь психиатр? Половина из них – сами чокнутые, считала Катя. Да и не бесплатное это удовольствие, а где деньги взять? Так ни о чем и не договорились. Катя лишь дала директрисе номер своего сотового и попросила звонить всякий раз, как Санька будет сбегать с уроков.

Следуя совету доброхотов, Катя написала заявление в префектуру, чтобы из магазина убрали игральные автоматы. Как и обещала, стала по утрам отводить сына в школу. Санька возмущался и негодовал: что он – маленький? Катя с ужасом думала, что будет дальше. Скоро сын совсем перестанет слушаться. Физически он уже сильнее ее и ростом выше, ей с ним не справиться. И что тогда делать? Хорошо хоть Алик на этот раз неожиданно поддержал ее, сказал, что из школы сбегать не годится. Катя удивленно покосилась на мужа, но ни о чем не спросила. А Санька пообещал, что больше убегать не будет, только пусть мама не водит его за ручку как маленького.

Но последний удар, добивший ее окончательно, нанес Кате уже после майских праздников один из сослуживцев, человек, с которым она много лет дружила.

Понедельник был для Кати присутственным днем: летучка, обсуждение макета. Она уже собиралась на работу, отправив сына в школу. Алик в тот день умчался куда-то с утра пораньше. Вдруг раздался телефонный звонок. Катя подошла. Звонил Алик.

–  Я записную книжку забыл. Привези мне, я сейчас на Мосфильмовской.

–  Я не могу, – отказалась Катя, – мне на работу пора.

–  Ты что, не понимаешь?! Мне без нее зарез! – мгновенно взорвался Алик. – Тебе что, влом подъехать?!

Он всегда заводился с пол-оборота. Катю его крик просто убивал. Алик, разрядившись, тут же успокаивался и жил дальше как ни в чем не бывало, а у Кати все начинало валиться из рук, она еще долго не могла прийти в себя. У нее дома никогда так не кричали, папа с мамой жили дружно и ее любили.

–  Влом, – подтвердила Катя. – Я уже опаздываю, ты меня на пороге застал. Если тебе нужен чей-то телефон, скажи, я продиктую. Только быстро.

Алик недовольно буркнул, что ему надо позвонить Севастьянову. Катя нашла пухлую, растрепанную записную книжку – у Алика было столько «нужных людей», что в памяти мобильного телефона все не помещались, – отыскала Севастьянова и продиктовала номер. Алик попытался было еще раз пойти на приступ и заставить ее привезти книжку, а когда Катя отказалась, снова ударился в крик.

Катя вздрогнула и выронила книжку. Листочки выпали и разлетелись по всему полу. Тогда Катя положила трубку и принялась их собирать, хотя и впрямь уже опаздывала. Но ей не хотелось, чтобы сын, вернувшись из школы, увидел засыпанный бумажками пол.

Подобрав листки, она кое-как сложила их в переплет, даже не по алфавиту, и вдруг замерла. На последнем листочке, не оторвавшемся от переплета, шел столбик букв и цифр. Катя узнала инициалы бывшего соседа по даче. Против его фамилии стояла цифра четыре. Узнала она и инициалы «рассеянного профессора», мужа своей подруги Тани Марченко.

Столбец был длинный, но к самом конце стояли буквы Д. Г. У Кати зарябило в глазах. Она запихнула проклятую книжку к себе в сумку и поехала на работу.

–  Ты давал Алику деньги? – спросила она прямо в коридоре у одного сослуживца.

Он с извиняющейся улыбкой признался, что да, у него Алик тоже взял деньги взаймы. А уж он-то точно обо всем был предупрежден. Катя считала его добрым товарищем. Он был даже влюблен в нее немного. Стихи ей писал.

–  Ты меня убиваешь, – сказала она тихо. – Ты хоть это понимаешь?

–  Да брось переживать, – начал он уговаривать, увидев, как страшно она изменилась в лице. – Мне не к спеху. Поставишь меня в самый конец очереди.

Катя вдруг ощутила страшное удушье. Она хотела что-то сказать, но не смогла, схватилась за горло. Воздух не втягивался в легкие. Казалось, они наполнились упругим каучуком и больше ни для чего места не осталось…

–  Мать, ты чего? – донесся до нее откуда-то издалека напуганный голос.

Она соскользнула вниз по стене и уже не видела, как все вокруг забегали, засуетились… Ей брызнули в лицо водой, и она судорожно перевела дух, глотнула наконец воздуха. Что происходит? Где она? Руки какие-то ватные… И голоса звучат как сквозь вату:

–  Ну, ты чего, мать?… Да хрен с ними, с деньгами, я подожду…

–  Заткнись, Хвылына, со своими деньгами, видишь, человеку плохо?

–  Ну, я же не думал, что на нее так подействует… Мать, ты чего?…

–  Может, «Скорую» вызвать?

Это до Кати дошло. Она сделала гигантский захлебывающийся вдох, словно рыба, вытащенная из воды, и села. Вернее, выпрямилась. Оказалось, что она уже сидит. Сидит в кабинете, в кожаном кресле главреда, так называемом «кресле руководителя». Как она сюда попала? Она не помнила. Лицо у нее было мокрое, весь перёд свитера забрызган водой. Но дышать стало вроде бы легче.

–  Не надо «Скорой», – слабым голосом проговорила Катя. – Извините, Анатолий Серафимович. – Это главному. – Сама не знаю, как это получилось…

–  Это все я виноват, – продолжал оправдываться человек с инициалами Д. Г., ее сослуживец Дмитрий Година. «Година» по-украински – «час», поэтому все в редакции, разумеется, называли его минутой – Хвылыной. – Но я ж не знал… Я ж не думал…

Катя поднялась с кресла и, еще раз извинившись перед главным, вышла из кабинета. Руки по-прежнему были ватные, колени тоже, голова ватой забита… За ней вышли все, кто набился в кабинет главного – оказывать действенную помощь. Рядом плелся бывший друг, а ныне предатель Димка Хвылына, продолжая виновато зудеть, как осенняя муха:

–  Ну, мать, ну ты чего?… Я ж не знал…

«Все ты знал», – злобно лязгнуло в голове у Кати. Но она решила, что легче простить и сосредоточиться на своей беде, чем разбираться еще и с Хвылыной. Она остановилась в коридоре, Димка тоже.

–  Да ладно, Димон… Я все понимаю. Мужская солидарность.

И опять злобно лязгнуло в голове, опять больно стукнуло сердце. Вечно ее заставляют входить в чье-то положение, кого-то «понимать», что-то прощать. «Меня бы кто понял», – подумала Катя, но усилием воли заставила себя успокоиться. Как бы и впрямь не загреметь вслед за свекровью.

В голове у нее стал складываться план.

–  Дай мобильник позвонить, – попросила Катя у Димки.

У нее был свой, но на счету давно не было денег, а звонить с редакционного аппарата не хотелось: вокруг него вечно толокся народ.

–  На, конечно. Звони. – Димка торопливо протянул ей телефон. – А ты не хочешь сесть?

–  Сгинь, – велела ему Катя. – Мне надо поговорить.

Она повернулась к нему спиной и отошла на несколько шагов, набирая номер Этери.

–  Фира? Привет, я не помешала?

–  Нормалек. Считай, ты меня спасла. Я на тоскливой тусовке. Дай мне повод ускользнуть.

–  Всегда рада помочь, – слабо улыбнулась Катя. – Я решила уйти из дома.

–  Наконец-то! – возопила Этери. Видимо, уже ускользнула с тусовки куда-нибудь на лестницу. – Слушай, Стрелку закрывают, ты же знаешь. Я открываю старую дедушкину галерею на Арбате. Мне нужен билетер, он же экскурсовод, он же охранник.

–  Ну, охранник из меня…

–  Да там заяц справится, – перебила Этери. – Над галереей квартирка. Вполне пристойная, только что ремонт сделали. Но кто-то должен жить постоянно, иначе страховку не оформить. В случае чего на кнопку нажмешь, вот и вся охрана. Там все на сигнализации. Двенадцать тысяч в месяц. Деньги – мура, но там и работы почти нет. И за квартиру платить не надо.

Катя получала на основной работе десять тысяч в месяц, еще двенадцать показались ей сказочным богатством.

–  Раз в неделю мне надо в редакцию ездить. Присутственный день, – сказала она.

–  Без проблем. Сделаем его выходным, – с легкостью согласилась Этери.

–  Но мне и по другим редакциям ездить надо, – напомнила Катя.

–  Укладывайся в обеденный перерыв. Или до одиннадцати. Галерея работает с одиннадцати. Ну, в крайнем случае с двенадцати.

С Этери всегда все было легко и просто.

–  Ладно, договорились. Спасибо тебе.

–  Не грузи.

–  Мне еще придется загрузить тебя по полной, – вздохнула Катя.

–  Алик?

–  Деньги.

–  Это одно и то же. Ладно, потом обсудим. Ты сейчас где? – спросила Этери.

–  На работе, но я сейчас уйду. Меня отпустили. Поеду вещи собирать.

–  Слушай, – оживилась Этери, – если ты доберешься до «Парка культуры», ну, помнишь, где в прошлый раз встречались? Под мостом? Подъезжай туда, я тебя подхвачу и до дому довезу.

–  Хорошо, – сказала Катя и отключила связь.

Она вернула мобильник Димке.

–  Спасибо. Я ухожу. Шестикрылый меня отпустил.

Главного в редакции за глаза звали Шестикрылым Серафимычем.

–  Само собой, – кивнул Хвылына. – Давай я тебя хоть до метро подкину.

Катя покосилась на Димку с сомнением. Ей хотелось избавиться от него поскорее, не видеть больше. Но, с другой стороны, надо беречь силы. Хоть до метро.

–  Ладно, давай.

Димка просиял и кинулся за борсеткой с ключами.

–  Ну, рассказывай, – потребовала Этери, когда Катя в условленном месте забралась в ее бордовую «Инфинити».

Такая у них была манера общаться еще с института. «Ну, рассказывай» служило им вместо «Здравствуй». Главное, поделиться новостями. Но, сказав: «Ну, рассказывай», Этери не стала ничего слушать.

–  Что-то ты мне не нравишься. Ты какая-то бледная.

–  Все нормально, – глухо пробормотала Катя.

–  Не передумала?

–  Нет, не передумала.

–  Ну, рассказывай, как ты решилась.

–  Алик опять занял деньги у меня за спиной.

–  Тоже мне новость! Много?

–  Да не в этом дело, – вздохнула Катя. – Пять тысяч баксов надо срочно отдавать.

–  Не вопрос. Я тебе одолжу, вернешь.

–  Спасибо. Я же говорю, дело не в этом. Просто я поняла, что пришел мой край.

–  А я тебе давно говорила, – наставительно заметила Этери. – Нет, ну каков подлец! Между прочим, мне он тоже звонил как-то раз. Я не стала тебе говорить, расстраивать не хотела. Но я-то его сразу послала далеко и прямо. А кто ж ему дал-то?

–  Один сукин сын с моей работы и еще Татьянин муж. Помнишь мою подругу Татьяну Марченко? – Этери кивнула. – А мужа ее помнишь? Он у нее вещь в себе, рассеянный профессор. Таню я предупредила, думала, она ему скажет. А она не сказала. А может, сказала, да он не слышал.

–  Помнишь, мы с тобой говорили про бизнесмена, который дал объявление, что не отвечает по долгам своей жены? Давно это было, лет пять назад, но ты, наверно, помнишь.

–  Помню, – устало согласилась Катя. – Я тогда еще сказала, что это как-то не по-джентльменски.

–  Зато по-бизнесменски, – возразила Этери. – Если бы ты дала такое объявление…

–  Чего теперь говорить, – покачала головой Катя. – И потом, в моем случае это бесполезно. Само объявление в газете стоит черт знает сколько, а газеты читают не все. Танькин герр профессор, например, не читает.

–  Ладно, это пустой разговор. Ты мне лучше скажи, что родителям говорить будешь.

–  Скажу все как есть, но не скажу, где я. Не хочу, чтобы они даже случайно проболтались Алику. Тот еще будет разговорчик, – добавила Катя с тяжелым вздохом.

–  Может, заедем сначала к ним? – предложила Этери.

–  Нет, сначала на мыс Дежнева. Я хочу забрать вещи, пока Санька еще в школе.

«Если он в школе».

–  Что подводит нас к самому главному вопросу, – продолжала Этери, ловко выруливая на проспект Мира. – Я тебе сто лет назад говорила: надо бросить Алика. Но ты всегда отвечала, что тебя сын держит. Больше не держит?

–  Я ради сына и ухожу. Если бы дело было только в Алике… Он больше не сможет занимать деньги от моего имени, он уже всех перебрал. – «Надеюсь, этот паразит Димка ему больше не даст», – добавила Катя мысленно. – А сыну пора повзрослеть. – Даже задушевной подруге Этери Катя не смогла рассказать, что Алик и сына пристрастил к игре. – Пусть поживет с отцом и посмотрит, каково это. – В голосе Кати звучала мрачная непреклонность. – Алик банку пива не сумеет открыть самостоятельно.

–  Не понимаю, – пожала плечами Этери. – Он же был строителем! Объездил всю страну…

–  Он разложился. Человек должен держать себя в тонусе, если хочет быть человеком. Думать, размышлять, решать сложные задачи, читать трудные книжки… Алик никогда не любил читать и вообще привык жить на моем иждивении. Когда у него курево кончается, он знаешь что делает? Помнишь, у нас магазинчик напротив дома? Алик садится в машину, доезжает до конца улицы, разворачивается, подъезжает к магазину и покупает сигареты. Потом опять в машину, доезжает до угла, разворачивается и таким же макаром возвращается домой. Нет чтобы своими ножками перебежать через улицу – там идти-то два шага! – и купить сигарет! И вообще… ни сготовить, ни посуду помыть…

–  Ясно.

Это предрассудки —

Есть три раза в сутки

И ложиться в чистую кровать… -

пропела Этери на мотив «Мурки».

–  Фирка, замолчи, а то я передумаю, – пригрозила Катя, но невольно улыбнулась.

Им повезло, они сравнительно быстро добрались до Катиного дома на Минусинской улице. Этери поднялась вместе с Катей в знакомую квартиру и принялась помогать. Они стащили с антресолей чемоданы и упаковали Катины вещи. Все ее немудрящие драгоценности давно уже были проданы, все, что хоть отдаленно напоминало антиквариат, – хрустальные вазы и бокалы, одно-единственное «кузнецовское» блюдо, подаренное мамой, старинная вызолоченная чашка – свезено в комиссионку, носильные вещи сведены к абсолютному минимуму необходимого. Катя забрала свои любимые книги, связав их веревкой в несколько пачек, и швейную машинку. Когда все было готово к отъезду, Катя взяла лист бумаги, села к столу и написала Алику записку:

«Я ухожу. В последний раз я раздаю твои долги, больше ты меня не подставишь. Теперь будешь сам готовить, мыть посуду, платить за квартиру. Ты не сумеешь даже снять показания со счетчика, но меня это больше не волнует. Родителям не звони. Они не знают, где я».

Отдельную записку Катя написала сыну:

«Знаю, ты рассердишься на меня, Саня, но не стану извиняться. Я уверена, что поступаю правильно. Когда-нибудь, надеюсь, очень скоро, ты поймешь, что я была права. Помнишь, как мы вместе читали «Графа Монте-Кристо»? Вот поймешь, что за деньги можно купить не все, тогда мы с тобой и встретимся».

Она оставила обе записки на столе вместе с квитанциями на квартплату, выложила поверх них записную книжку Алика и озабоченно взглянула на часы.

–  Пошли, он уже скоро из школы придет.

–  Пошли.

Подруги снесли вещи в машину, погрузили все в багажник огромного универсала «Инфинити», а что не поместилось – в салон, на заднее сиденье. Книг было много, пришлось сделать несколько ходок.

–  Куда теперь? – спросила Этери, усаживаясь за руль.

Опять Катя посмотрела на часы.

–  Папа на работе, а у мамы сегодня библиотечный день.

Катя грустно улыбнулась. Анна Николаевна Лобанова, Катина мама, всю жизнь проработала в фундаментальной научной библиотеке. В детстве Катя не понимала, как это в библиотеке – библиотечный день. У них в семье это стало шуткой. Мама вообще много смешного рассказывала о своей работе. Библиотека располагалась в старинном дворянском особняке, и читальные столы расставили, конечно, в бывшем бальном зале. Мама, смеясь, говорила, что библиотекарши перед сменой наводили марафет, а заведующая торопила их: «В залу, девочки, в залу!»

–  Прямо как у Куприна в «Яме», – с улыбкой добавляла мама.

Эту шутку Катя оценила, когда повзрослела и прочла Куприна.

Катин отец, Сергей Петрович Лобанов, был инженером-автостроителем. Еще в 1989 году он ушел с умирающего ЗИЛа и устроился механиком в автосервис. Теперь он был уже пенсионного возраста, как и мама, но продолжал работать, слыл мастером золотые руки и шел нарасхват.

–  Лучше я потом сама к ним заеду, – сказала Катя, очнувшись от воспоминаний.

–  Нет, – нахмурилась Этери. – Не морочь мне голову, я тебя подвезу. Ехать одной – неконспиративно. Это первое место, где Алик будет тебя искать.

–  А на твоей «Инфинити» – конспиративно?

–  Зато на «Инфинити» удирать хорошо. Мы от него оторвемся. Не бойся, я с тобой подниматься не буду, в машине подожду.

–  Фирка, ну вот почему мне так с тобой повезло? Всю жизнь кругом одна невезуха, а вот с тобой – просто сказочно повезло.

–  Не ерунди, – отмахнулась Этери. – Ты по-прежнему без мобилы?

–  Надо будет деньги на счет положить, – озабоченно нахмурилась Катя. – Мне теперь придется общаться с ними только по мобильнику. Городской телефон можно вычислить, приехать…

–  Когда это ты успела заделаться такой конспираторшей? – засмеялась Этери.

–  Сама не знаю. Жизнь всему научит. Дай пока твой, я позвоню.

Катя позвонила родителям и убедилась, что мама дома. Ее родители жили на Покровке, в Лялином переулке. Для пущей конспирации Этери запарковала машину в соседнем дворе. Катя вышла.

–  Я постараюсь поскорее, – пообещала она.

Поскорее, конечно, не вышло. Мама плакала, ужасалась и требовала, чтобы Катя сказала, где будет жить. Катя тщетно пыталась ее успокоить и все объяснить.

–  Мамочка, я буду в Москве, со мной все будет в порядке, но никто не должен знать, где я. Никто, даже вы с папой. Алик придет, будет выспрашивать, вы можете нечаянно проговориться…

–  Никогда! – страстно заверила ее мать.

–  Он может Саньку подослать, с него станется. Алику ты не скажешь, а внуку скажешь. А он тут же отцу передаст. Поверь, так будет лучше, – в десятый раз повторила Катя. – Я буду вам звонить каждый день. У меня все будет хорошо. Расплачусь с долгами раз и навсегда…

–  Почему ты не хочешь взять денег у нас с отцом? Мы оба работаем и пенсионные не трогаем.

–  Мама, я уже давным-давно должна была бы вам с папой помогать, а не с вас тянуть. Да, и не вздумай давать деньги Алику, если попросит. Он попросит обязательно, это к бабке не ходи.

–  Сроду я ему денег не давала и теперь не дам. А вот тебе надо бы… обжиться на новом месте.

–  Не надо, мама. Алик опять наделал долгов, мне придется платить. Но это в последний раз. И поэтому никто не должен знать, где я.

–  Ну вот что я отцу скажу? – спросила мать. – Да он меня прибьет!

–  Мам, ну что ты такое говоришь? Папа тебя в жизни пальцем не тронул.

–  Ну хоть сядь поешь!

–  Да не надо. Неудобно, меня Этери ждет.

–  Ничего, подождет.

Пришлось сесть. Кусок не лез в горло, но Катя заставила себя проглотить домашнюю котлету.

–  Все, я побежала.

–  Денег возьми. Без денег не пущу, – решительно заявила мать.

–  Ладно, – сдалась Катя. – И ту картину я тоже заберу.

Была у Кати одна заветная картина, которую она не решалась хранить дома.

–  На, забирай. Так и стоит нераспакованная.

–  Мне надо бежать, – заторопилась Катя. – Скоро Санька домой вернется. Я ему записку оставила, он может отцу позвонить, Алик тогда непременно сюда нагрянет. Первым долгом.

–  Ничего, отец его с лестницы спустит.

–  Мне главное, чтобы он меня здесь не застал.

Катя расцеловала мать, взяла предложенные деньги, неловко подхватила под мышку крупногабаритную картину и ушла.

Она успела разминуться с Аликом, который действительно нагрянул, устроил скандал и действительно был спущен с лестницы. Катя узнала об этом на следующее утро. А пока Этери отвезла ее на Арбат, где они наняли каких-то симпатичных забулдыг, и те «за долю малую» перетаскали вещи в квартиру над галереей.

Катя осмотрелась. Квартирка маленькая, но чистая и симпатичная. Две комнаты и кухонька. Для Кати, привыкшей спать на кухне, вообще хоромы. Ей не понравились побеленные по евростандарту стены и безликая мебель из «Икеа», но она прикинула, что, если расставить книги, повесить занавески вместо казенных жалюзи, застелить стол скатертью, сшить на мягкую мебель чехлы, все можно устроить очень даже неплохо. А главное, она будет здесь одна.

Много лет Катя прожила в кошмаре раздвоенности, хорошо знакомом женщинам. Ей не хотелось видеть мужа, и все же по вечерам она подсознательно ждала его возвращения, замирала, прислушиваясь, не остановится ли лифт на их этаже, не повернется ли ключ в двери. Катя сама презирала себя за это, но ничего с собой поделать не могла.

Потом, когда стало совсем плохо, она уже ждала остановки лифта и поворота ключа с настоящим ужасом, молила бога, чтобы лифт не остановился и ключ не щелкнул в двери. Но суть дела от этого не менялась: она все равно ждала. А теперь – никакого лифта, и в этих дверях Алик точно не появится. Тут все на сигнализации.

Этери показала ей, как включать и выключать сигнализацию, как поднимать и опускать тяжелые стальные рольставни на первом этаже, где помещалась галерея.

–  Ты меня прости, – прервала ее Катя, – но остальное давай отложим на завтра. Я просто падаю.

–  Да я уж вижу, – проворчала Этери. – Я тебе только в кухне покажу, как и что. Вот, тут есть кофеварка, электрический чайник. Микроволновка. Плита. Тарелки, чашки. Вот тут – вилки-ножки, как я в детстве говорила. Кастрюли, сковородки… Черт, холодильник пуст. Я же не знала, что нам предстоит бегство. Знаешь что? Ты отдыхай, а я сбегаю куплю чего-нибудь пожрать.

–  Не надо, – отказалась Катя. – Я сама… завтра…

–  С утра пораньше? Натощак? – насмешливо уточнила Этери. – Ты приляг, а то на тебя и правда смотреть больно. Я мигом.

Катя легла на диван, укрылась пледом и задумалась. На чем держится ее дружба с Этери? У Этери дед и отец – знаменитые художники, а сама она художницей так и не стала. У Кати отец – автомеханик, но художницей она стала. Это признали и великий Сандро Элиава, и его не менее известный, правда, на Катин вкус, куда менее даровитый сын. Это безоговорочно признавала и сама Этери.

Но Этери никогда ей не завидовала, и Катя не завидовала подруге, хотя та была замужем за обожавшим ее состоятельным бизнесменом, родила двух прекрасных детей, жила на Рублевке и, как казалось Кате, несколько злоупотребляла по части бриллиантов.

Но не было в Этери ни капли «рублевской» стервозности. Она не сидела дома, сама была преуспевающей деловой женщиной, держала уже три галереи и была полна творческих планов. Она часто советовалась с Катей, и теперь Катя вдруг подумала: почему она не пошла работать к подруге раньше? Этери ее звала.

Теперь из журнала придется увольняться. Жаль, но там Алик ее обязательно выследит. Очень жаль, Катя проработала там столько лет… Столько было веселья… Шутки, розыгрыши, капустники на Новый год…

Над окошечком кассы спокон веков висело выжженное на деревянном наличнике каким-то неизвестным остряком двустишие:

Гонорар – не гонорея,

Получай его скорее!

Не секущий юмора Шестикрылый Серафимыч много раз порывался этот перл как-то убрать – закрасить, заштукатурить или даже снять весь наличник, – но каждый раз редакция вставала на дыбы, грозя чуть ли не забастовкой, и полюбившийся всем стишок оставался на месте.

А над письменным столом ответственного секретаря, замученного визитерами, Катя, по его личной просьбе, прикрепила красочный коллаж в своем собственном художественном исполнении: охотник на лесной поляне целится во что-то из двустволки, только вместо стволов – карикатурно огромные сигареты. Оба эти ствола перечеркнуты крест-накрест, и сверху надпись: «Не стреляй!»

Много еще было таких шуток, придумок, находок… Столько друзей… Димка – дурак… Она даже не спросила, сколько он Алику одолжил… В записной книжке Алика было написано, но она не запомнила. Надо будет Димку спросить…

Она вздрогнула, когда Этери мягко тронула ее за плечо.

–  Просыпайся, соня! Я тебе жратвы принесла. Ты что, так и будешь спать одетая?

–  Да зачем ты, я у мамы поела…

–  Брюхо – подлец, старого добра не помнит. Ну, ты как? Совсем разваливаешься? Я бутылочку взяла, думала, хоть спрыснем это дело…

–  Нет, я подремала, теперь вроде ничего… Фирка, вот скажи: почему ты такая хорошая?

–  Так, этому столику больше не наливать… Все остальное на этом белом свете тебе понятно? Больше тебя ничего не интересует?

На миг она обняла Катю, прижалась щекой к ее щеке. Потом они вместе пошли на кухню. Этери принялась деловито загружать холодильник.

–  Ну ты даешь… – протянула Катя. – Мне этого за месяц не съесть!

–  А ты поднатужься. Нет, серьезно, Катька, ты похудела.

–  Вот и хорошо!

–  Все хорошо в меру. Вот, я пиццу купила, – Этери выложила на стол итальянскую сырную лепешку. – С грибами и маслинами, как ты любишь. Давай ее в напополаме разъедим? Под бутылку, а?

–  Давай! – радостно согласилась Катя.

Она распаковала пиццу и сунула ее в микроволновку, выставила на стол тарелки и приборы.

–  А бокалов нет…

–  Извини, штатным расписанием не предусмотрены, – насмешливо откликнулась Этери. – Ничего, мы этот пробел восполним. А пока из чашек выпьем. Не тот кайф, конечно, но на первый раз придется потерпеть.

–  То ли мы в жизни теряли! – с улыбкой подхватила Катя и тут же помрачнела. – Знаешь, я решила уйти из журнала.

–  Когда это ты успела? – удивилась Этери.

–  Да вот, пока тут лежала и думала… Алик запросто меня там выследит.

–  Слушай, а чего ты его так боишься? – спросила Этери. – Может, он… – Ее восточное лицо вдруг потемнело, она схватила Катю за руку через стол. – Он тебя бил? Бил?

–  Да нет. – Катя высвободила руку. – Конечно, нет. Но он не оставит меня в покое, будет устраивать скандалы, не даст работать… Представляешь, вдруг он ворвется в галерею?

–  А на этот случай у тебя сигнализация есть. Легким движением руки… брюки превращаются…

–  А если в галерее будут посетители? А я надеюсь, они будут…

Этери задумалась.

–  Есть выход. Лично я была бы только рада, если бы ты бросила на фиг этот твой долдонский журнал. Но раз он тебе дорог как память… В общем, так: завтра звонишь в редакцию, берешь больничный… Хотя нет, больничный нельзя: поликлиника по месту жительства. Ерунда, можно и без больничного обойтись. Ты ж там бываешь раз в неделю, так? Если Алик туда позвонит или подъедет, попроси своих друганов сказать, что ты уволилась. Он поверит, вот увидишь.

–  Мне макет делать… – тихо возразила Катя.

–  Макет здесь сделаешь в свободное от работы время. Тем более работа тут – не бей лежачего. Завтра же туда сгоняю и привезу. А потом обратно отвезу. Элементарно. Да, а зачем вообще ездить? Почему бы не сделать на компе? Легким движением руки… макет перегоняется…

–  У нас в редакции есть только один долдон, и он работает главредом. Главвредом, как мы говорим. Я уж не знаю, то ли это скупость, то ли дурость, но наш Шестикрылый компам не доверяет, и денег на комп ему жалко. Работаем по старинке.

–  Без руля и без ветрил. – Этери покрутила пальцем у виска. – Я бы на твоем месте плюнула да ушла. Такую работу за такие, извиняюсь, деньги можно еще где-нибудь найти.

–  Нет, я привыкла, – отказалась Катя.

–  Ну и ладно, главное, Алик тебя не найдет. Можешь спать спокойно. Я, пожалуй, поеду.

–  Прости, – сказала Катя. – Уже так поздно, тебе давно домой пора…

–  Да не смеши. Стояла бы я весь вечер в пробках у нас на Рублевке. А так я прекрасно время провела. Теперь поеду с огоньком.

–  Слушай, – вдруг спохватилась Катя, – а как же ты поедешь? Ты же выпила!

–  Спокойно, я водителя вызвала. А могла бы и сама доехать с тем же успехом. Подумаешь, дело большое! Не так уж много я выпила. С моими номерами никто бы меня не тронул.

Через две недели квартирка над галереей преобразилась. Катя нашла в магазине тканей бордовый ситец в деревенский цветочек, сшила чехлы на диван, стулья и на эргономическое кресло ядовито-зеленого цвета. «Кресло руководителя». Что ж, в этой галерее она за старшего, она руководитель. Она развесила по всей квартире свои картины, чтобы стены не выглядели голыми, расставила несколько цветочных горшков с зеленью, покрыла, как и хотела, стол скатертью…

Кроме того, Катя купила бархат вишневого цвета, сделала из него шторы в обе комнаты, покрывало на кровать королевских размеров – наконец-то, после стольких лет, ей довелось выспаться по-человечески! – и ту самую скатерть. Даже бахрому не поленилась пришить, а на кухне повесила веселые ситцевые занавески.

Этери пришла в восторг.

–  Катька, ты упустила свое призвание. Надо было в дизайнеры идти. Я таких халтурщиков знаю, таких заклинателей змей… Втюхивают лохам разную хрень, а те слушают открыв рот и верят…

–  Ты видишь меня в такой роли? – удивилась Катя.

–  Да нет, ты не понимаешь… Теперь это и впрямь квартира, а не контора, здесь хоть жить можно. Ты могла бы нечто подобное делать для других. Бешеные бабки огребала бы. Я тут недавно была у одной… Ей внушили, что сейчас в моде синие стены. Так у нее вся гостиная в синий цвет покрашена и карельской березой обставлена. С синей бархатной обивкой.

–  Синий прекрасно сочетается с карельской березой, – не поддержала подругу Катя.

–  Обивка – да, это я еще понимаю, но не стены же! Прямо как у Ива Клейна. Помнишь, мы по истории искусств проходили?

–  Помню, – устало кивнула Катя. – Синяя Клейна есть в каталоге красок.

Художник-концептуалист Ив Клейн разработал в 50-е годы ХХ века собственный оттенок синей краски, назвал ее «международной синей Клейна», запатентовал и покрывал ею полотна, трехмерные пространства и даже тела людей, предлагая человечеству «эстетически освоить небо», как он сам выражался.

–  Я там огляделась кругом… – продолжала Этери, – ну чисто компания вурдалаков. Чувствую, сатанею. Говорю Левану: «Левушка, – говорю, – увези меня отсюда, пока я кого-нибудь не покусала». Ну, у нас с ним процесс отлажен. Я ускользаю куда-нибудь на балкон или на лестницу, да просто отхожу подальше, если толпа большая, а он остается на самом виду. Звоню ему на мобильный. Он берет трубку, с озабоченным видом говорит: «Да… Да…» Потом извиняется перед хозяевами, мол, неотложные дела требуют… Забирает меня, и мы линяем. Короче, Склифосовский, сделаешь мне такую комнатку? С такой вишневой тряпочкой? Хотя… – Этери с досадой отмахнулась, разгоняя дым сигариллы, – я ж тебя знаю, ты денег не возьмешь.

–  Возьму, – сказала Катя. – Мне не помешают любые деньги. Мне еще ссуду банку выплачивать. За те четыре тысячи, что я в прошлом году занимала. Под залог квартиры.

–  А много еще осталось?

–  Около тысячи плюс проценты.

–  Да это разве деньги? – удивилась Этери. – Я тебе дам, заплати все сразу и спи спокойно.

–  Эх ты, Фирка! – засмеялась Катя. – Еще жена бизнесмена! Ни один банк не возьмет все деньги сразу. Банк в своих процентах заинтересован. Короче, погашать придется точно в срок, как у них говорится.

–  Не делай из меня дуру, – оскорбилась Этери. – Я тебе предлагаю выплатить все с процентами и забыть, как страшный сон. Можно же проценты заранее рассчитать!

–  Да не бери в голову, эти деньги у меня гарантированно будут. Я ж не хочу квартиру потерять. Хотя она мне, честно говоря, осточертела.

–  Слушай! – Этери даже подпрыгнула на стуле. – А они не могут втихаря квартиру продать?

–  Они – это Алик с Санькой? – уточнила Катя. – Нет, вряд ли. Конечно, от Алика всего можно ждать, но квартира записана на меня.

–  Ну, мало ли… – Этери все еще сомневалась. – Через какого-нибудь «черного» риелтора… Я по телевизору фильм видела. Такой страшный…

–  А сами бомжевать будут? – насмешливо спросила Катя. – На это даже Алик не пойдет.

Этери еще раз прошлась по квартире.

–  Могла бы Татарина продать, – заметила она, остановившись перед той самой, заветной картиной, которую Катя несколько лет хранила у родителей и которая теперь занимала всю торцовую стену в большей из двух комнат, – и решила бы разом все свои проблемы.

–  Нет, – отказалась Катя, – это все, что мне осталось на память… Даже не начинай.

–  Ладно, молчу. – Но Этери тут же добавила: – Хоть портрет деда продай.

На другой стене среди прочих картин висел сделанный Катиной рукой карандашный портрет Сандро Элиавы.

–  Да ну тебя, Фирка, что ты пристала, как банный лист? Это тоже память. Знаешь, чего мне стоило уговорить его позировать без очков?!

Александр Георгиевич Элиава, отсидев срок в тундре, носил светозащитные очки с толстыми желтоватыми линзами. Однажды Катя уговорила его попозировать для карандашного наброска. Этери считала, что Кате удалось исключительно удачно передать мудрую слепоту взгляда, проницающего пространство внутренним зрением. Катя не спорила.

–  Ну хоть на выставку дашь? – Этери опять вернулась к картине в торце. – А деда можем отсканировать. Утешусь копией.

–  Нет, и на выставку не дам. Извини.

–  Ну почему?

–  Фирка, ну ты прямо как маленькая. На выставку – это надо проводить атрибуцию, выяснится, чья картина. С меня еще налог вычтут! А может, и вообще отнимут, у меня ж ни дарственной, ничего.

–  Разве он тебе не надписал?

–  Надписал на той стороне, но это почерк сверять… Такая морока! А на какую выставку ты его целишь?

–  Ладно, забыли, – вздохнула Этери. – Только не отдавай Айдан.

Айдан Салахова, как и Этери, была знаменитой галеристкой и дочерью прославленного художника.

–  Вот ненормальная! – рассердилась Катя. – Я тебе отказала, думаешь, я отдам конкурентке?!

–  Да ладно, я только так сказала.

–  Пошли на кухню, – предложила Катя. – Я тут котлеты затеяла.

Пошли на кухню. Этери вынула свои шоколадные сигариллы.

–  Ой, Фирка, не кури тут! – поморщилась Катя. – Знаешь, как фарш впитывает дым?

–  Ну подумаешь, будут котлетки с дымком! Копчененькие… А где мне курить? – жалобно протянула Этери. – Внизу нельзя… Живу, как в гетто. Я в окно курить буду, о’кей? Вообще я тебе удивляюсь, Катька, как ты сама до сих пор не пристрастилась.

–  Я в школе курила, – нехотя призналась Катя, – потом забеременела и бросила. А потом уже как-то жалко было снова начинать…

–  Ну и зря. Я два раза бросала, когда рожала, потом снова начинала. Курильщики – это братство!

Этери уселась на подоконник, приоткрыла окно и закурила, а Катя вымыла мясо и начала проворачивать фарш на котлеты. Ей хотелось нормальной жизни, домашней кухни, сложных в приготовлении блюд…

–  Вот черт, – сказала она, – надо было мне электрическую взять из дому. В этой дурацкой шарманке пока провернешь…

И она запела, вращая ручку механической мясорубки:

Трансвааль, Трансвааль, страна моя…

Этери засмеялась, а Катя вдруг заплакала, бросив «дурацкую шарманку». Этери сорвалась с подоконника, забыв про свою сигариллу, и подбежала к ней.

–  Ты чего ревешь?

–  Как подумаю, что Санька там небось голодный сидит…

–  Атставить! – по-фельдфебельски гаркнула Этери. – Если я еще не забыла, весь твой побег был затеян, чтобы он в разум вошел. Я ничего не напутала?

–  Ну ты пойми, это же сын! – плакала Катя.

Этери силой усадила ее за стол.

–  Ничего с ним не будет. С голоду не умрет. У детей потрясающая живучесть. – Она подтянула к себе второй стул и села. – Я своих спиногрызов недавно в зоопарк водила. Там какой-то датый идиот – как их только пускают? – вздумал леопарда дразнить. А леопард, не будь дурак, зарычал, на решетку кинулся. Жуть… И тут этот мелкий паразит Сандрик, – так Этери окрестила шестилетнего сына, названного в честь дедушки, – спрашивает: «Мам, если он тебя съест, нам куда идти? Где наша машина?»

–  Показала? – спросила Катя, улыбаясь сквозь слезы.

–  А то! И показала, и про мобильник напомнила. У него мобильничек детский с тревожной кнопкой. В общем, никуда твой Санька не денется. Как там у Пушкина? Пускай его потужит.

–  Это, по-моему, не Пушкин… Это у него эпиграф, – тихонько возразила Катя.

–  Один хрен, – отмахнулась Этери. – В общем, ты меня поняла. Да не бойся, он быстро найдет дорогу к бабушке. А там и котлетки, и конфетки…

–  Школу бросит.

–  Твоя мама ему не даст. Кстати, как там твои старики?

–  Нормально. Каждый день перезваниваемся. Папа меня удивил.

На следующий день после своего вселения в новое жилище Катя рано утром позвонила родителям, чтобы застать отца дома. Он рано уходил на работу. Звонила она не без трепета: боялась, что отец устроит ей нагоняй. Но Сергей Петрович сказал:

–  Молодец, Катенок. – «Катенком», через «а», он прозвал ее еще в детстве. – Ловко ты умыла своего бывшего. А я его с лестницы спустил. Давно рука чесалась.

Отец первым назвал Алика «бывшим». Сама Катя, даже пока планировала с помощью Этери свое бегство, все равно думала о нем как о муже. И теперь, рассказав об этом подруге, призналась:

–  Мне вдруг как-то сразу так легко стало…

–  Давно пора, – подвела итог Этери. – Да, а электрическую купи, подумаешь, проблема! Товарный чек не забудь, мы ее на баланс повесим.

Глава 5

С тех пор прошло четыре месяца. Катя обжилась на новом месте, привыкла к новой работе, возобновила все старые контакты. Неприятный долг мужу Татьяны она выплатила с помощью Этери. Сама Этери готова была ждать сколько угодно. Долг по банковской ссуде был полностью погашен. Катя усиленно копила деньги, чтобы вернуть четыре тысячи евро бывшим соседям по даче. Ей уже удалось скопить примерно половину нужной суммы.

У нее осталась только одна боль: сын. Не было ни дня, ни часа, ни минуты, когда бы Катя не думала о нем. Новости о сыне ей поставляла мама, Катя каждый день с ней перезванивалась – по мобильному, чтобы ее не могли отследить.

Пару раз она виделась с родителями, назначив встречу в каком-нибудь кафе, хотя, по ее понятиям, это было дорого. В кафе невозможно прийти просто так, тут же подходит официант и предлагает что-то заказать. Расплачивался всегда Сергей Петрович, Катин отец. Он хорошо зарабатывал и, как глава семейства, мысли не допускал, что платить будет кто-то еще.

Но при каждом таком свидании спрашивал, когда же Катя вернется наконец домой. Не на мыс Дежнева – об этом и речи не было! – а к ним, в Лялин переулок.

–  Без сына я не вернусь, – отвечала Катя, – а с сыном… Ну как мы там все поместимся?

–  Может, вашу Минусинскую сменять к нам поближе? – предлагала мама.

Идеально было бы квартиру на Минусинской и трехкомнатную родительскую сменять на что-нибудь площадью побольше и к дому поближе, но Катя даже мысленно отказывалась рассматривать такой вариант. Ей не хотелось тревожить родителей, снимать их с насиженного места. Просто сменять Минусинскую на квартиру в центре? Доплата была бы колоссальная. И – вечный вопрос – Алика куда девать?

Зато от родителей она узнавала, как идут дела на Минусинской.

Проблему заполнения квитанций на квартплату Алик с сыном решили быстро: Санька отвозил их бабушке. Она научила его снимать показания счетчика, а вот оплачивать квартиру дочери ей пришлось самой. Куда ж денешься, за долги и выселить могут!

Санька вообще стал часто бывать у бабушки – Этери как в воду глядела. Еще бы: бабушка вкусно кормила. Первое время крепился, потом стал расспрашивать о маме. Бабушка терпеливо отвечала, что мама работает, а где – неизвестно. Даже ей не говорит.

Как и ожидала Катя, веселая, свободная и беспечная жизнь с папой быстро надоела Саньке. Есть нечего, посуду мыть некому, без маминой дисциплины – такой вроде бы надоевшей! – стало страшно. Лето прошло, Саньке уже шестнадцать, скоро школе конец, что дальше делать – непонятно. Папа твердил о финансовой академии, о коммерческих курсах, но ближе к делу становилось все яснее, что денег нет и не будет. И все же он не мог предать отца после того, как мать их бросила, исчезла куда-то.

Катя звонила сыну, пока он был у бабушки, но поговорить удалось только раз.

–  Мам, возвращайся домой, – сказал ей Санька. – Нам без тебя плохо.

–  Мне тоже без тебя плохо, Саня, – призналась Катя, нарочно проигнорировав это «нам». – Но вернуться домой я пока не могу. Твой отец опять наделал долгов у меня за спиной. Я должна их раздать.

–  Ты что, не можешь раздавать долги, сидя дома?! – закричал в трубку возмущенный Санька.

–  Нет, я должна работать, и работа у меня – круглосуточная.

–  Что, вахтером? – презрительно спросил Санька.

–  А хоть бы и вахтером, что тут плохого? Я, пока на вахте сижу, сто дел переделаю. Помнишь, как папа работал, когда ты маленький был? Он пропадал по полгода. Вот теперь мне приходится так работать.

–  Все ты врешь! – продолжал разоряться Санька. – Просто ты нас наказываешь. Папа работает! Он старается!

От матери Катя знала, что Алику удалось-таки выкупить назад свою фирму. Но заказов не было, рабочие, с которыми он так красиво расплатился под Новый год, разбежались. Алик начал распродавать освобожденные из-под ареста материалы. Куда шли вырученные деньги, Катя легко могла себе представить.

–  Прости, но я ему больше не верю, – ответила она сыну. – Расскажи мне, как у тебя дела.

–  Нормально. Вот вернешься, тогда и поговорим. – И сын положил трубку.

Кате вдруг пришла в голову ужасная мысль. Она позвонила матери утром в библиотечный день, чтобы наверняка застать ее одну.

–  Мама, он не просил у тебя денег?

–  Просил, и не раз, – удивилась Анна Николаевна. – Да ты не волнуйся, я ему наотрез отказала. А что?

–  Не Алик. Саня просил?

–  Саня? Ну, просил пару раз… Думаешь, он их отцу отдает? Нет, вряд ли, не такие это суммы…

–  Мама, на что он просил?

–  Катенька, а что случилось? Ну, просил как-то раз на экскурсию… Потом на подарок учительнице собирали…

–  Ясно. Мама, не давай ему больше денег ни на какие экскурсии. Он играет. Алик и его пристрастил.

–  Господи, какой ужас! А… где? Где он играет? Его ж не пустят никуда, он еще маленький!

–  На автоматах, – сказала Катя. – Пока только на автоматах.

–  Так уж автоматов нигде больше нет. Скоро, говорят, и казино все закроют, тебе хоть полегче станет.

–  Нет, не думаю, – вздохнула Катя. – Они найдут, где играть. С игровых залов только вывески сняли, там теперь лото. Но все осталось по-прежнему. Мама, не давай ему денег. Скажи, я не велела.

–  Ладно, не дам. Что ж ты мне сразу не сказала?

–  Не сообразила, – призналась Катя. – Я позвоню, когда он к тебе приедет, попробую еще разок с ним поговорить.

Анна Николаевна решила не говорить дочери, но после этого разговора ей стало тревожно, и она проверила свою шкатулку с драгоценностями. «Шкатулка» – это было громко сказано, так, жестянка из-под конфет, драгоценности – тем более. Пара золотых сережек, золотое колечко с переливчатым, меняющим цвет александритом, цепочка с кулоном из такого же камня да кое-какие поделки из серебра.

Открыв жестянку, Анна Николаевна убедилась, что в ней остались только ничего не стоящие серебряные украшения. Золото исчезло. Она ничего не сказала ни дочери, ни мужу. Перепрятала деньги на хозяйство, всегда лежавшие в верхнем ящике серванта.

Через день она вышла на Покровку в магазин и как-то машинально зацепилась взглядом за вывеску ломбарда. Закладных контор развелось кругом видимо-невидимо, по улицам разгуливали люди-бутерброды с объявлениями, обещавшими лучшие условия. Но эта контора находилась ближе всех к дому.

Повинуясь порыву, Анна Николаевна вошла внутрь и сразу увидела на черной бархатной подставке свое колечко с александритом. Что делать? Пожаловаться? На родного внука? Вещи на продажу сдают по паспорту. Если раскроется, что паспорт – его… На первый раз, может, и не посадят, но все-таки… пятно на биографии.

Анна Николаевна выкупила колечко и все остальные вещи, обнаруженные в том же ломбарде. Вечером, как всегда, приехал внук. Она демонстративно повесила на шею цепочку с кулоном, надела кольцо и серьги. Санька потупился, отвел глаза, но промолчал. И она ничего не сказала.

После того первого и единственного раза, сколько Катя ни звонила, Санька отказывался с ней разговаривать. А она не собиралась возвращаться к Алику. Непонятно только, куда его девать. Выписать из квартиры? Куда? В чистое поле? Да и долги надо было отдавать. Время поджимало.

* * *

И вдруг в галерее появился Герман Ланге и купил два ее полотна. Значит, от долга соседям по даче она свободна. Оставалась Этери, готовая ждать сколько угодно, и друг Димка, которого Катя, конечно, простила. Да и вернуть ему предстояло всего-навсего полторы тысячи долларов. Для Кати это была уже смешная сумма, тем более что Димка тоже согласился ждать сколько угодно. Катя могла бы отдать ему эти деньги прямо сейчас – из того, что скопила для соседей по даче. Но Герман пригласил ее на свидание, и ей ужасно хотелось пойти. Она так давно нигде не была! Пожалуй, с того кошмарного вечера в ресторане, после которого Алик потащил ее в казино.

Нет, она, конечно, бывала на выставках, в театрах, на концертах, когда ее звала Этери, причем всякий раз норовила отдать деньги за билет, на что Этери всякий раз отвечала: «Спокойно, это по приглашению». Этери и впрямь была знаменитостью, ее все рады были видеть: и известные режиссеры, и музыканты. И все же одно дело – Этери, а свидание с мужчиной – это совсем другое.

Но Кате решительно нечего было надеть, а Этери послала ее в бутик к какой-то неведомой и страшной Нине Нестеровой.

Катя всей душой ненавидела беготню по магазинам за тряпками. Пару раз Этери брала ее с собой, они долго ехали на машине, застревали в пробках, Катя не узнавала родного города, и от одного этого ей делалось плохо. Старые здания исчезали, отовсюду вылезали, как зубы бабы-яги, башни из стекла и бетона. Стекла были тонированные, да еще и зеркальные.

–  Знаешь, – как-то раз призналась Катя подруге, глядя в окно машины на проплывающие мимо зеркальные фасады офисных зданий, – они мне напоминают чикагских гангстеров 30-х годов. Те ввели моду вот на такие зеркальные очки. Чтоб за стеклами не было видно, в кого ты целишься. И еще почему-то вспоминается третья мировая. Думаешь, в самом крайнем случае, если сюда попадет, то вот этих – не жалко.

–  Да ну тебя, Катька, что ты выдумываешь! – засмеялась тогда Этери.

Но здания-гангстеры, которых на крайний случай не жалко, это было еще полбеды. Дальше становилось куда хуже. Они входили в какие-то стеклянные двери, и их приглашали сразу в двести магазинов. Этери тащила Катю за собой, как на буксире, Катя оглядывалась на витрины с манекенами, и внутри у нее уже выла сирена: не то – не то – не то – не то – не то!

На манекенах были наряды психоделических расцветок с попугайным рисунком… Вот почему, думала Катя, в природе красный отлично сочетается с зеленым? Красные цветы в зеленых – как их? – чашелистиках. Да черт с ними, с чашелистиками. В природе не бывает безвкусицы. А тут…

Все, что в этих магазинах предлагалось – вне зависимости от назначения, – Катя называла «кофтюльками». Если бы она даже ухитрилась влезть в такую вот попугайную кофтюльку и выпилила бы в ней на улицу, можно было бы смело вручить ей рекламные листовки трактира «Елки-палки», чтоб работала, а не смешила народ зря. Но нет, нет, мало этого, мало, мало! В магазинчиках работали продавщицы неполного сорок второго размера. Они смотрели на Катю с ненавистью, и сама Катя, глядя на них, начинала тихо себя ненавидеть.

Цены в этих магазинах были поднебесные. Однажды Катя просто машинально зашла в отсек, где торговали часами. Там продавались и ремешки, а у нее как раз перетерся ремешок на часах. Кате нравилось носить мужские часы, и часы у нее очень красивые: итальянские, в золотом корпусе, с черным циферблатом – папин подарок к окончанию института.

С часами была связана целая история. Папе они достались от одного чудаковатого итальянца, гонщика-экстремала, которому папа в безнадежных условиях сумел починить машину. Это было еще в 90-м году, у гонщика засорился бензонасос, а Катин папа его прочистил и вырезал новую мембрану из старой воздушной камеры.

Расплатиться итальянец не мог: в СССР еще действовала статья 88 УК, запрещавшая гражданам операции с валютой, а у него были с собой только доллары да немецкие марки. Папа сказал, что ремонт грошовый и денег не надо, но итальянец оказался человеком чести и не уехал просто так: восхищенный изобретательностью мастера, он снял с руки золотые часы «Феррари» и подарил ему. Папа в ответ подарил ему свои «Штурманские». Оба остались не внакладе. А когда Катя окончила институт, часы «Феррари» достались ей – чуть ли не единственная ценная вещь, которую она впоследствии отказалась продавать.

Но прошло время, ремешок перетерся, и Катя, раз уж выпал случай побывать в огромном молле, зашла в часовой магазин купить новый. Оказалось, что ремешок стоит столько же, сколько ее зимние сапоги, купленные на вещевом рынке. Так Катя и ушла ни с чем. Ремешок купила потом в подземном переходе за двести рублей. Ценами кофтюлек даже не интересовалась.

Ее преследовало одно особенно неприятное и постыдное воспоминание.

Это было уже давно, но она никак не могла забыть.

Однажды летним днем Катя возвращалась с работы домой. Вышла к троллейбусной остановке и стала ждать. Жара стояла дикая – Катя вообще плохо переносила жару, – а троллейбуса все не было видно, и она решила укрыться в магазинчике рядом с остановкой: там наверняка есть кондиционер. У нее и в мыслях не было что-то покупать, но остановка прекрасно просматривалась через витрину. Она постоит там, решила Катя, а как только покажется ее троллейбус, уйдет.

Не тут-то было. Стоило ей, звякнув колокольчиком над дверью, войти в магазин, как дорогу ей преградила продавщица. На вид – лет девятнадцати, неполный сорок второй, «готический» грим, словом, все по стандарту.

–  Вы что-то хотели? – наступательно спросила продавщица.

–  Просто посмотреть, – растерялась Катя.

Продавщица смерила ее взглядом.

–  У нас для вас ничего нет.

Катя повернулась и вышла. Достойные ответы вскипали у нее на губах, но она проглотила их вместе со слезами. А привкус того унижения так и остался с ней.

Вот и теперь, идя к Нине Нестеровой, Катя заранее представляла ее себе: тощая двухметровая манекенщица на журавлиных ногах, увешанная бриллиантами, браслетами и цепочками. Она окинет Катю презрительным взглядом и, щурясь сквозь сигаретный дым, небрежно уронит: «У нас для вас ничего нет».

«Ну и не надо! – заранее выстраивала оборону Катя. – Без вас обойдемся». Вот только туфли надо будет купить. Она уже тысячу лет не ходила на каблуках. И новые колготки. И… о черт, одно всегда тянет за собой другое! У нее и сумки приличной нет. А Этери не отстанет, обязательно проверит, была ли она у этой цаплищи. Придется идти. «Ну, ничего, – вздыхала Катя. – Три минуты позора… Но Фирке я это еще припомню!»

Она достала из сейфа все свои деньги и, в неурочный час опустив рольставни, включив сигнализацию, вышла из галереи.

По пути к Нине Нестеровой Катя зашла в обувной магазин, дорогой, но известный ей особой комфортностью моделей. Туфли, пришедшиеся впору, оказались чудовищно дорогими. Зато удобные. Черные. Каблук довольно высокий, но… что называется, «спокойный». Хоть за обувь краснеть не придется перед этой грозной и заранее ненавистной особой. В том же магазине Катя подобрала и сумку: тоже черную – ко всему подходит! – и такую, как ей нравилось, довольно вместительную, на одном длинном ремне через плечо.

Впрочем, она считала, что правильных сумок у нас делать вообще не умеют. Эта сумка была импортная, но… какая разница? Не понимают производители сумок, как живет современная деловая женщина в России. В сумке должна помещаться хотя бы пара модельных туфель. Вот идет женщина после работы на концерт или на свидание. А на дворе, допустим, январь. Что – туфли в пакете нести?

Или, скажем, ручки. Не нравились Кате двойные закругленные ручки. Неэлегантно, да и мешает: столько всего приходится в руках таскать, помимо сумки! Нет, куда лучше сумка на ремне через плечо. В крайнем случае, если кому-то нужны эти ручки, ремень можно отстегнуть. Но вот Кате, например, ручки не нужны. Так почему бы и их не сделать съемными?

Ей пришло в голову, что она смогла бы, пожалуй, смоделировать правильную сумку: объемистую и в то же время женственную, элегантную, не кошелку. Но кому такой чертеж предложить? Кто за это возьмется?

Слава богу, стоял теплый сентябрь. В приподнятом настроении от двух обновок, Катя представила себе, как входит в нестеровский бутик: в новых туфлях, чтобы не позориться в старых, и с новой сумкой через плечо, в руке фирменные пакеты. А что там лежит, в этих пакетах, никого не касается.

Надо было свернуть на Покровку, но ноги сами собой несли Катю по старым любимым местам. Она так давно здесь не была, прячась от Алика! Да и времени не было, вечно работа на разрыв…

Вот дом, где живет фотограф и писатель Юрий Рост. В детстве Катя не знала, кто он такой, но бегала с подружками посмотреть на его дом: Юрий Рост был единственным человеком в округе, если не во всей Москве, кто каждую зиму наряжал елочку на балконе. И все окрестные дети ходили на нее любоваться.

А вот дом-комод на углу, его еще называли домом Хлестовой. На самом деле это дом Апраксиных-Трубецких. Почему-то считалось, что именно там жила грибоедовская зловредная старуха:

Час битый ехала с Покровки, силы нет;

Ночь – света преставленье!

Не замечая времени, Катя уходила все дальше и дальше от нужного адреса. На Чистых Прудах тоже, конечно, попадаются дома-гангстеры, но их тут меньше, чем в других местах. Вот Подсосенский переулок, церковь Введения Богородицы во храм. Когда Катя была маленькой, здесь, прямо в церковке XVII века, работал штамповочный цех, огромный штамп ухал внутри через равные промежутки, и даже в детстве она понимала, что это нехорошо, неправильно.

Повинуясь внезапному порыву, Катя вошла в полутемную церковь и перекрестилась. Конечно, от семнадцатого века тут ничего не осталось, спасибо хоть стены уцелели… Катя даже не думала, о чем молится. А может, страшно было облекать просьбу в слова… Как ни хорошо в галерее, а скорее бы кончилась эта межеумочная жизнь и началась настоящая. Чтобы не надо было прятаться… Чтобы воссоединиться наконец с сыном…

Ей казалось, что в церкви никого, кроме нее, нет, но вдруг, откуда ни возьмись, появилась старушонка в платочке и зашипела на нее:

–  Простоволосая! Бесстыжая!

И Катя вышла.

Вот дом, где жил Алик с родителями. Когда-то тут была коммуналка, но все постепенно вымерли или уехали, осталась только семья Алика. Квартира была в чудовищном состоянии, но наверняка риелторы Алика надули, она миллионы стоит, эта квартира, если ремонт сделать… «А может, это он тебя надул, – строго напомнила себе Катя. – Ладно, черт с ним, теперь уже не вернешь…»

А вот и любимый Лялин переулок, родной дом, родная школа! Булошная на углу… Именно «булошная», через «ша», так и зарегистрировали торговый знак. Дом в стиле «модерн», построенный в 1898 году купцом Егором Гордеевым… Здесь продавали вкусные булочки. Когда-то, рассказывала мама, они назывались французскими, потом их в патриотических целях переименовали в городские. Как бы то ни было, Кате они казались вкуснее любых пирожных. Поджаристую корочку-гребешок она всегда приберегала на сладкое… Перед булошной тротуар был особенный, со стяжками толстого стекла. Они тут прыгали с подружками, стараясь не задевать стеклянных полос, мешали покупателям войти в булошную, но никто на них не сердился. Никогда, сколько помнилось Кате… Нет в мире прекрасней места, чем Чистые Пруды, Покровка, сеть переулков… И люди здесь живут особенные, такие, как Юрий Рост…

А на Чистых прудах лебедь белый плывет,

Отвлекая вагоновожатых…-

сама того не замечая, запела Катя песню Городницкого.

Этери позвонила ей на сотовый:

–  Ну, ты где? Нина ждет. Считай, повезло: она в магазине не каждый день бывает и даже не каждый месяц. У нее других дел полно. А сегодня как раз такой удачный случай.

–  Да иду я, иду, – вздохнула Катя.

* * *

В магазине Катю встретила миниатюрная брюнетка приблизительно ее возраста. Странно, лицо брюнетки показалось Кате смутно знакомым.

–  Простите, мне нужна Нина Нестерова…

–  Это я, – ответила брюнетка, окидывая Катю профессиональным, но веселым и необидным взглядом. – А вы от Этери?

–  Да. Екатерина Лобанова. Можно просто Катя. – Привычная формула выскочила сама собой. – А я вас представляла совсем другой, – призналась Катя.

–  Какой же?

–  Уже не помню. Это неважно. Честно говоря, я всю жизнь мечтала быть похожей на вас.

–  То есть?

–  Ну, чтобы у меня была такая фигура… – вздохнула Катя.

–  Уж не знаю, обрадую ли я вас, но я всю жизнь мечтала о вашей фигуре, – усмехнулась Нина. – И что же нам теперь делать?

–  Не знаю. Я хотела бы что-нибудь купить… – Катя поправила на плече ремень сумки. – Но у меня фигура проблемная…

–  А это кто сказал? – перебила ее Нина Нестерова, ставшая вдруг комически суровой.

–  Все говорят. Стоит мне зайти в магазин, как мне уже с порога объявляют: «Для вас ничего нет».

В красивых удлиненных глазах Нестеровой промелькнула вспышка гнева.

–  А это такая форма расизма. Женщина заходит в магазин, и, если она, пардон, не глиста в обмороке, ее дальше порога не пускают. – Катя заулыбалась, представив себе обморочного гельминта. – Не волнуйтесь, у нас тут все совсем по-другому. Заходите, покупки оставьте вот здесь. Можно я буду звать вас Катей?

–  Да, конечно, – торопливо кивнула Катя.

–  Осмотритесь тут пока, я сейчас.

И она вернулась к спору с клиенткой – высокой крашеной блондинкой. Та держала в руках красное вечернее платье в пол, а Нина ее уговаривала красное не брать.

–  Цвет обязывающий, – услышала Катя увещевающий голос Нины. – Лучше черное. Классика, беспроигрышный вариант…

–  Ну почему черное? – плаксиво протянула блондинка. – Хочется что-нибудь посвежее.

–  Нужно примерить, тогда будет видно.

Катя покосилась на них через плечо. Блондинка, нагруженная платьем, проследовала в примерочную. Она тоже показалась Кате смутно знакомой… Нина, перехватив Катин взгляд, весело подмигнула ей.

Кате было так интересно, что она перестала осматриваться и решила подождать результатов. Блондинка вышла из примерочной в умопомрачительном туалете – черном с золотой аппликацией под грудью в виде масонской пирамиды с глазом, вписанным в контур. В таком платье ноги кажутся длинными-длинными, а фигура – воздушной-воздушной, с легкой завистью подумала Катя.

Блондинка посмотрелась в зеркало…

–  Нет, хочу красное.

–  Красное вульгарно. Это только Нэнси Рейган думала, что ей идет красное. Вечно наряжалась, как обезьянка у шарманщика. Лучше черное, – стояла на своем Нина. – Тебе очень идет. Ну, или то, голубое.

Отвергнутое голубое – наверняка тоже очень красивое! – висело на спинке стула. «Где же я ее видела?» – ломала голову Катя.

–  Нет, только не голубое, – закапризничала блондинка. – Тогда уж лучше черное. А зачем ты тут красное держишь, если оно вульгарно?

–  Ну, мало ли… Вдруг заглянет Нэнси Рейган? – не без лукавства отговорилась Нина.

Блондинка с недовольной миной отдала черное платье еще одной женщине, молчаливо ожидавшей исхода спора. Та упаковала платье вместе с вешалкой в тонкий полиэтилен, как в химчистке, и в фирменный элегантный пакет с ручками. «Продавщица», – догадалась Катя.

–  Ну ладно, Томик, пока, – облегченно проговорила Нина, когда блондинка расплатилась карточкой.

К Катиному вящему удивлению, на прощанье они расцеловались.

–  Я освободилась, – объявила Нина. – Вы что-нибудь выбрали? Или, хотите, я вам подскажу?

–  Лучше я положусь на ваш совет. По правде говоря, я шла сюда и боялась. Мне было страшно, – призналась Катя.

–  Мы не кусаемся, – с легким удивлением усмехнулась Нина. – Кто же вам все-таки внушил, что у вас плохая фигура? Помимо продавщиц из расистских магазинов?

Нина принялась перебирать наряды на вешалках. В магазинчике было тесновато. А может, он только казался тесным, потому что здесь было так много всего? У Кати глаза разбегались.

–  Ну, муж называл меня коровой… и еще старухой…

Плечи Нины окаменели. Она стремительно повернулась к Кате.

–  И он еще жив?

–  Жив пока, – смущенно хихикнула Катя. – И это бывший муж.

–  Надеюсь, что бывший. Запомните, Катя, у вас изумительная фигура. Я не льщу. Будь у вас недостатки, я бы прямо так и сказала. Мы бы вместе подумали, как их скрыть. Но у вас фигура Джины Лоллобриджиды в молодости. Между прочим, в 50-е годы существовал такой сборник правил для истинных джентльменов… Может, он и сейчас существует, но в 50-е годы одно из правил гласило: «Истинный джентльмен должен описать фигуру Джины Лоллобриджиды, не прибегая к жестикуляции».

Катя весело расхохоталась. Ничего подобного она не ожидала. Ей стало стыдно за свои глупые страхи.

–  Вот, примерьте это, – предложила Нина.

«Это» представляло собой черную шелковую юбку с асимметричной оборкой по подолу. Оборка была так хитро пристрочена, что не торчала, но жила собственной жизнью, кокетливо вспархивая при каждом повороте. К юбке полагалась шелковая, янтарного цвета блузка с вырезом «каре» и золотисто-коричневый приталенный бархатный пиджачок.

Катя взяла сокровища и нырнула в примерочную. Когда она вышла, Нина одобрительно кивнула:

–  Да, это ваше. И цвет ваш.

Катя посмотрелась в зеркало. Ей хотелось прыгать от радости, как в детстве. Но кое-что ее смущало. Она несколько раз беспокойно повернулась кругом, колыхнув оборкой.

–  А юбка не слишком обтягивает сзади?

–  Юбка сидит прекрасно.

–  Мне кажется, у меня попа торчит.

–  А попе положено торчать. Согласно анатомии.

–  А… это не будет смотреться вульгарно?

Нина сделала вид, будто Катины слова оскорбили ее до глубины души. Это вышло у нее так тонко и весело, что Катя сразу почувствовала: на самом деле она ничуть не обиделась.

–  Запомните: я вульгарных моделей не шью.

–  А то красное платье…

–  Тоже очень элегантное, но Томке попросту не идет. Подруга моя, Тамара, – пояснила Нина. – Вместе в школе учились.

Вот где Катя их видела! Вспомнила! В школе!

–  Кстати, хотите примерить? – спросила меж тем Нина.

–  Ой, нет, – всплеснула ладошкой Катя. – Оно вечернее, ну куда мне вечернее платье? Я говорю не про вашу модель! Юбка чудная! Я про эту свою корму, извините… По-моему, ее слишком много…

–  Ни один мужчина с вами не согласится. Уж не знаю, что они там находят, в этом «нижнем блоке», как они выражаются, но мало им не бывает.

Катя вспомнила, как однажды перед летучкой она раскладывала на столе в редакционной комнате листы макета. Вдруг раньше назначенного часа ввалился Шестикрылый Серафимыч и сел. Перегнувшись через стол, чтобы положить очередной лист, Катя бросила ему вполоборота:

–  Извините, Анатолий Серафимович, что я к вам спиной.

И неожиданно для нее чопорный, немолодой, не понимающий юмора Серафимыч ответил:

–  Ну, что вы, Катенька, всегда пожалуйста. Сколько угодно.

Кстати, сообразила Катя, Герману Ланге тоже понравился вид сзади. Пожалуй, Нина в чем-то права…

–  У вас же свидание, насколько я поняла? – уточнила между тем Нина. – Вот и доставьте кавалеру удовольствие. Главное, не обдергивайте юбку, ничего не поправляйте и не заглядывайте себе за спину. Все у вас там нормально. Попа правильная. Примерьте еще вот это.

Катя взяла из рук Нины тонкий черный свитер из шелковой пряжи с вырезом «сердечком». Надев его, она замерла. Шелковый трикотаж облегал ее, как чулок. В этом наряде она еще больше походила на Джину Лоллобриджиду в молодости.

–  Как вам? – спокойно спросила Нина.

–  Слишком смело, – выдохнула Катя. – Я не привыкла к таким… откровенным нарядам.

–  А что здесь такого откровенного? По-моему, все на месте.

–  Ну, во-первых, на мне не тот лифчик, – смутилась Катя.

–  Что с ним не так?

–  Он бежевый, – пролепетала Катя. – Кажется, будто его и вовсе нет.

–  Вот и отлично! – кивнула Нина. – Так и должно быть! Пусть ваш кавалер гадает: «Надела или не надела?» Это такой провокационный стиль. Не выходит из моды с 60-х годов прошлого века.

–  Боюсь, года мои уже не те, – сокрушенно вздохнула Катя, продолжая смотреть на себя в зеркало.

–  Вам стукнуло шестьдесят четыре? Как Полу Маккартни?

–  Нет, но в феврале мне стукнуло уже тридцать два.

–  Глубокая старость, что и говорить. Сочувствую. А у меня такое впечатление, будто вы и не жили еще… Извините, это не мое дело… – начала было Нина.

–  Нет, вы все правильно поняли, – с изумлением обернулась к ней Катя.

–  Катя, – решительно продолжила Нина, – это ваша вещь. Вы выглядите восхитительно. Куда вы сегодня идете, если не секрет?

–  В «Гнездо глухаря».

–  Идеальный вариант. Берите и не спорьте. Вот примерьте еще вот этот свитерок. Это так, на каждый день. – И Нина протянула Кате свитер из шерсти букле цвета бургундского с высоким воротом, застегнутым перламутровой пуговицей неправильной формы. – Главное, иметь одну хорошую юбку, а дальше можно комбинировать, и вы всегда хорошо одеты. Каждый раз во что-то новое.

–  Вы хотите, чтобы я купила это все? – ужаснулась Катя.

–  Нет, почему же, я с удовольствием продала бы вам еще одну юбку, – невозмутимо ответствовала Нина. – Вот эту. – И она бросила Кате джинсовую юбку, простроченную во всех направлениях так, что она казалась стачанной из разных кусков, да еще то ли со вставками, то ли с аппликациями из разноцветных кожаных лоскутов.

–  Пеппи Длинныйчулок! – с восторгом простонала Катя.

–  Да, я тоже об этом подумала, – серьезно кивнула Нина.

Юбка пришлась Кате впору.

–  Вот эту я точно куплю.

–  А все остальное?

Катя молчала, закусив губу. Она не имела права нагружать эту очаровательную, но чужую ей женщину своими проблемами.

А Нина словно читала ее мысли.

–  Этери меня предупредила, что у вас будут затруднения. Берите все, Катя. Ценой я вас не обижу.

–  Это все дизайнерские вещи, – возразила Катя. – Я не представляю, сколько они стоят, но наверняка дорого.

–  Черная юбка стоит восемь тысяч рублей. Жакет вместе с блузкой – десять. Бордовый свитер – три с половиной, черный – пять. Джинсовая юбка – шесть. Все, вместе взятое, тянет примерно на тысячу долларов. – Катя заметила, что Нина, как и она сама в галерее, читает цены по каталогу. – Не знаю, есть ли у вас такие деньги, – добавила Нина, – а главное, готовы ли вы потратить их на одежду, но я сделаю вам скидку и могу предложить рассрочку.

Катя быстро прикинула в уме.

–  Да, – сказала она. – Да, готова. Я сто лет ничего себе не покупала. Тысяча долларов за сто лет – это не так уж много. И не нужно рассрочки. Я могу заплатить. Только я ужасно боюсь этой штуки. – Катя подняла тонкий шелковый свитер. – По-моему, это слишком для меня откровенно.

–  Ни капельки, – покачала головой Нина. – Конечно, вы можете его не брать, если не хотите, но это большая жалость. Этот свитер с черной юбкой – идеальный вечерний наряд. Для любого концерта. И вам абсолютно нечего стесняться, уж поверьте моему опыту.

–  Ладно, – покорно согласилась Катя.

Нина улыбнулась. «ЧуЂдная у нее улыбка, – подумала Катя. – Задорная, искренняя… Вот было бы у меня так легко на сердце…»

–  Как насчет кофейку? – бодро спросила Нина. – И как насчет перейти на «ты»?

–  Я – за, – искренне отозвалась Катя.

В магазин тем временем вошли еще женщины, но ими занялась продавщица. Нина провела Катю в подсобное помещение с примерно такой же кухонькой, как у нее в квартирке над галереей, выставила на стол кофейные чашки, а сама принялась священнодействовать.

–  А коньячку? – продолжала Нина. – У меня есть «Бисквит».

Этого Катя не поняла.

–  Нет, лучше без бисквитов. Мне все-таки кажется, я ужасно толстая.

–  Это коньяк так называется: «Бисквит». Мягкий-мягкий. Меня муж приохотил. А ты вовсе не толстая.

–  Спасибо, тогда с удовольствием, – легко засмеялась Катя. – А я вспомнила, где тебя раньше видела. И тебя, и твою подругу Тамару. Вы с ней в триста тридцатой школе учились? В Лялином?

–  Да, – обрадовалась Нина. – И ты тоже? А где ты жила? Я – в Казарменном, а Томка – на бульваре, в доме со статуями.

–  А я прямо в Лялином.

–  Что ж, за это стоит выпить. А я гляжу – вроде знакомое лицо…

Но Нина поставила на стол всего одну рюмку, налила в нее коньяк и пододвинула Кате.

–  А себе? – удивилась Катя.

Загадочная счастливая улыбочка тронула тонкие, но подвижные и выразительные губы Нестеровой, и Катя вдруг как-то сразу догадалась, что она сейчас скажет.

–  Мне нельзя. Я самую малость беременна, – понизив голос, призналась Нина.

–  Хорошо. Тогда за вас. За тебя, – поспешно поправилась Катя, но тут же добавила: – Нет, все же за вас.

Коньяк шелком скользнул прямо в горло. Катя никогда раньше такого не пробовала, даже в гостях у Этери. Мысленно она решила при случае щегольнуть перед подругой. Выпив кофе и расплатившись за покупки, она ушла, чувствуя себя счастливой.

Еще неизвестно, как пройдет свидание с Германом Ланге, но одно она знала точно: у нее появился новый друг.

Вернувшись домой, – она давно уже называла квартирку над галереей «домом», – Катя сгрузила прямо на пол пакеты с покупками и снова вышла. Ей надо было купить хорошие тонкие колготки. Краснея, обзывая себя дурой, она купила в магазине белья еще и трусики. Пусть не шелковые с кружевцом и «зубной нитью» в заду, а трикотажные, но все равно маленькие и хорошенькие. Если пристанет, разумеется, она ему ничего не позволит. Но хоть не стыдно будет.

Глава 6

Герман Ланге солгал Кате. Он был женат. Впрочем, сам Герман был убежден, что сказал почти правду. Он рвался на свободу и давно готовил побег. Ему осталось совсем немного до заветной цели. Мысленно он уже чувствовал себя разведенным. Поэтому он не считал, что обманул ее, и не испытывал раскаяния.

* * *

Герман Ланге родился первого января 1968 года. Его мать, как говорили акушеры, «перехаживала», схватки у нее начались на две недели позже положенного срока. Начались они тридцать первого декабря, и тогда врачи и акушерки принялись уговаривать ее: «Ну потерпи денек. Родишь парня, на год младше будет. Фору получит, может, в армию не загремит». Луиза Эрнестовна была сильной духом женщиной, она согласилась терпеть. Вытерпела двенадцать часов, зато родила богатыря. Почти пятикилограммовый мальчик появился на свет в самые первые минуты Нового года, уже после боя курантов.

Природа славно потрудилась и вылепила великолепный образец тевтонского рыцаря. Но родился этот рыцарь в Казахстане, в городе Джезказгане, в семье переселенцев из Поволжья.

Герман рос сильным. Он был выше всех в классе и считался лучшим спортсменом в школе. А вот его маленькой и хрупкой матери – даже не верилось, что это она сумела произвести на свет такого викинга! – тяжелые роды стоили здоровья. Герман страшно переживал, что мама из-за него болеет. Она ему ничего не говорила, но он однажды нечаянно подслушал, как ей об этом говорил врач.

Герману в тот момент было уже тринадцать лет, но он даже заплакал и сказал, что лучше бы не родился. Мама утешала его и говорила, что такому большому мальчику стыдно плакать, что сама она ни капельки ни о чем не жалеет, что он ей дороже здоровья. И вообще, он все неправильно понял: ничего страшного со здоровьем у нее нет, просто в Джезказгане климат тяжелый.

Климат в Джезказгане и вправду тяжелый. Летом – плюс сорок, зимой – минус сорок, и так почти весь год. Весна и осень – по три недели. Родители Германа попали в Джезказган детьми. Мамина семья была из города Энгельса, папина – из села Экгейм, позже переименованного в Усатово. Они познакомились в Джезказгане, вместе в школе учились, институты, правда, окончили разные. Отец работал инженером на медеплавильном заводе, мать стала учительницей немецкого. Зато оба они были «ушиблены Волгой». Сами-то почти ничего не помнили, но стоило семье собраться вместе, только и было разговоров, что о жизни на Волге.

Оба деда Германа, работавшие на горно-обогатительном комбинате, умерли. Деда с материнской стороны Герман совсем не помнил: тот погиб в производственной аварии, когда внуку было лет шесть. Второй умер, когда Герману было четырнадцать. Этого деда Герман хорошо запомнил. Осталась даже фотография, специально сделанная в ателье: дед стоит, обняв за плечи внука. Дед казался Герману великаном, но на фотографии было видно, как они похожи, и сразу становилось понятно, что внук тоже вырастет великаном. Бабушки пережили своих мужей на несколько лет.

Отношения в семье царили патриархальные: дети к родителям – только на «вы». Герману странно было слушать, как его родители, взрослые люди, по-детски просят бабушек:

–  Мама, расскажите, как на Волге жили.

И начинались бесконечные рассказы о том, как на Волге жили, какие сады росли, какие яблоки зрели… Герман знал эти воспоминания наизусть, ему куда интереснее было бы послушать, например, про страшное Кенгирское восстание заключенных, о котором и четверть века спустя ходили по Джезказгану смутные слухи и толки, но его родители просили только про Волгу: никак не могли насытиться. Отец мечтал бросить страшный город Джезказган с его плохим климатом и скверной экологией (само слово «экология» тогда еще было не в моде, говорили «загазованность»), переселиться на Волгу и разбить там яблоневый сад. Покойный дед до войны был на Волге знатным садоводом, а вот в Джезказгане ему пришлось работать на горно-обогатительном комбинате, где он испортил себе легкие и умер.

Германа не тянуло на Волгу. Он мечтал поехать в Москву и поступить в МГУ на мехмат. Ему осторожно намекали, что в Москву не стоит: в МГУ, и особенно на мехмат, таких, как он, не берут. Есть будто бы негласное распоряжение: поволжских немцев, равно как и евреев, не принимать. Приводили в пример Рудольфа Керера, великого пианиста, который был вынужден тренироваться на немой клавиатуре, выстроганной из доски. Теперь-то он в Москве играет и по всему Союзу разъезжает, но в настоящую заграницу его все-таки не пускают. И звания до сих пор так и не дали. Даже какого-нибудь «заслуженного». Просто Рудольф Керер.

Но Герман никого не слушал. Он окончил школу с золотой медалью, был перворазрядником по боксу, чемпионом Казахстана по плаванию вольным стилем и по спортивной радиопеленгации, именуемой также «охотой на лис». В СССР эта игра поддерживалась на государственном уровне, а после фильма Вадима Абдрашитова стала особенно популярной.

Он бесстрашно поехал в Москву поступать на мехмат.

Судьба школьных медалей в СССР была прихотлива. То они учитывались при приеме в вузы, то не учитывались, в зависимости от того, какая именно административно-педагогическая теория торжествовала на данном отрезке времени. Герману не повезло, он попал на низшую точку синусоиды. Медали не учитывались, они участвовали только в «конкурсе аттестатов». Это означало, что если ты набрал равное количество очков с другим претендентом, но твой аттестат лучше, ты проходишь, а он – нет. Но сдавать все равно надо все четыре экзамена. А на мехмате до начала экзаменов надо пройти еще некий таинственный «коллоквиум». По-русски – собеседование.

Приехав в Москву летом 1985 года, семнадцатилетний Герман снял у какой-то старушки комнату недалеко от Казанского вокзала и двинул в университет подавать документы. Тут и узнал про коллоквиум. Герман записался. Он ничего не боялся, уверен был, что с его аттестатом, с его спортивными достижениями обязательно примут.

Коллоквиум произвел на него тягостное впечатление. Его знания по математике никого не интересовали. Как и его спортивные победы. Герману задавали совершенно идиотские, с его точки зрения, вопросы. Например, что это ему вздумалось ехать так далеко от родных мест? Неужели он не нашел достойного вуза где-нибудь поближе к дому?

Особенно старался один тип, на вид – типичный партработник с глубокими залысинами на лбу и длинной лошадиной челюстью. Герман сразу увидел в нем врага. Сидел этот тип не в центре стола, а где-то сбоку, но суетился больше всех. Даже сказал, что «нехорошо так оголять фронт наших научных кадров на местах».

Герман был уверен в своих силах. Он, как мог, отбрехался на коллоквиуме и начал сдавать экзамены.

Первым экзаменом было сочинение. Герман выбрал «Образ Чичикова в поэме «Мертвые души» и получил тройку: не раскрыта тема. Тут бы ему и отступить, но он заупрямился, подал апелляцию, а сам пошел сдавать математику. За письменный экзамен ему поставили «пять». Он так и думал: математика – это вам не сочинение про Чичикова, где против написанной им фразы «Но колесо истории не повернуть вспять» кто-то сугубо умный красными чернилами начертал резолюцию: «У истории нет колес!» Тут не скажешь, что «тема не раскрыта». Но был еще и устный экзамен, и тот самый тип с залысинами на лбу, в котором Герман еще на коллоквиуме распознал врага, взялся за него всерьез.

Герман ответил на все три вопроса по билету. Тип с залысинами задал ему дополнительный вопрос: предложил с ходу решить километровой длины уравнение. Герман решил.

–  Три, – объявил экзаменатор.

–  Почему? – спросил Герман. – Уравнение решено правильно.

Экзаменатор окинул его снисходительным взглядом, подошел к доске и постучал по ней мелком. Видимо, это был его фирменный трюк.

–  Вот здесь у вас… решение не оптимальное. Функция вырождается.

–  Это был дополнительный вопрос. Я правильно ответил по билету.

Преподаватель явно был доволен собой.

–  А мехмат МГУ, молодой человек, – это вам не какой-нибудь заштатный вуз. У нас повышенные требования.

–  Ладно, подавитесь. – Герман в бешенстве разорвал экзаменационный листок.

–  Да вы не переживайте, – утешил его экзаменатор, даже не обидевшись на «подавитесь». – Поступите в какой-нибудь другой институт. Поближе к дому.

Много лет спустя, когда Герман был уже преуспевающим московским бизнесменом, он как-то раз увидел в одном дворе жалкого, оборванного старика, роющегося в мусорном контейнере. От былой вальяжности не осталось и следа, но он узнал лицо, узнал лошадиную челюсть и эти характерные залысины. Они уже сомкнулись двумя рукавами, оставив надо лбом жалкий островок растительности.

Сам Герман попал в этот двор по чистой случайности: шел на деловую встречу, и двор оказался единственным местом, где можно было поставить машину.

Старик тоже его узнал. Вспомнил. Такого великана, как Герман, с его лицом тевтонского рыцаря, трудно было забыть. Стояла зима, старик в ужасе засуетился, заметался возле мусорного бака, видимо, решил, что сейчас его будут бить. Он поскользнулся на голом льду и ухватился за край контейнера, чтобы не упасть. Герман подошел, вынул бумажник, выгреб оттуда всю наличность и протянул старику. Тот взял деньги дрожащими руками. Глаза у него слезились – то ли от мороза, то ли от благодарности, то ли от пережитого страха. Он так ничего и не сказал: торопливо сунул деньги в карман обтерханного пальто и заковылял прочь. Герман тоже промолчал. Все и без слов было ясно.

А тогда, в июле восемьдесят пятого, он не пошел на последний экзамен – по истории, – забрал документы, прекрасно понимая, что с такими оценками у него нет шансов ни в каком «конкурсе аттестатов». И ни в какой другой институт поступать не стал. Герман позвонил родителям рассказать о своем провале, а отец попросил его поскорей вернуться домой. Мать надо срочно везти в центральную больницу Алма-Аты на операцию. Там очередь на год вперед, но образовалось «окно», и ее берут. Но он, отец, свой отпуск уже отгулял, с ней отсидел, пока сын был в Москве, его не отпустят, а на заводе, как на грех, авария – котел лопнул, и без его помощи никак не обойтись.

Герман вернулся домой и отвез мать в столицу, где ей удалили все женские органы.

–  Еле успели, – сказал Герману хмурый, уже очень немолодой хирург, непрерывно дымивший папиросой за дверями операционной. – Еще немного, и пошли бы метастазы.

Герман знал, что он тоже из ссыльнопереселенцев, хотя и не немец.

–  Спасибо вам. Вот. – Герман смущенно протянул хирургу конверт с деньгами. – Тут немного, но это все, что у нас есть.

–  Молод ты еще – деньги мне совать. – Врач отстранил конверт. – Постарайся увезти мать из Джезказгана. Уж больно экология там паршивая… Сейчас многие из ваших в Германию уезжают.

–  Мои родители не хотят в Германию, – вздохнул Герман. – Они хотят только на Волгу.

–  Ну, куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда.

Герман на все деньги, предназначенные врачу, накупил папирос «Казбек» – получился целый короб! – и вручил ему. Папиросы хирург взял. А Герман повез маму в санаторий на озере Иссык-Куль, ей дали путевку. Но пока она восстанавливала здоровье в санатории, все сроки прошли, вступительные экзамены закончились, а он так никуда и не поступил. На следующий год весной Герман попал под призыв.

Военный комиссар, увидев высокого, богатырски сложенного светловолосого парня, предложил ему пойти служить в кремлевский полк. Герман знал, что в кремлевский полк берут высоких призывников славянской наружности.

–  На мехмат я не гожусь, потому что немец. А в кремлевский полк, выходит, гожусь? Да пошли вы…

В результате Германа направили в школу ВДВ, и он попал в Афганистан. Это был уже исход войны, но именно тогда советское руководство предприняло последнюю отчаянную попытку решить вопрос военным путем.

Герман воевал храбро, но на рожон не лез. Он понимал, что должен вернуться живым. Ему здорово повезло: он не попал в плен, ранен был не то чтобы легко, но удачно – оба раза пулей и чисто, навылет. Даже в Союз не отправили: подштопал его в Кабуле прекрасный врач, Юрий Афанасьевич Бубелец. И отправился Герман обратно на передовую.

Он не пристрастился ни к водке, ни к наркотикам, его здоровый, закаленный спортом организм инстинктивно отвергал всяческие яды. И «афганский синдром» перенес сравнительно легко. В душе у него жил трезвый и расчетливый немец, хотя – в этом Герман был убежден – не такой подлый, как пушкинский почти тезка Германн. Он вернулся по знаменитому мосту вместе с армией генерала Громова в феврале 1989 года.

В тот же год, хотя в стране многое изменилось до неузнаваемости и немцев перестали отсеивать по национальному признаку, Герман, решив больше не испытывать судьбу, поступил на механико-математический факультет Новосибирского университета. Учился он прекрасно, но окончил университет и защитил диплом уже в другой стране. При этом сам Герман автоматом получил российское гражданство, потому что на момент распада СССР находился в России, а вот родители оказались отрезанными от него в Казахстане. И его красный диплом в новой России, как выяснилось, никому не был нужен.

* * *

У Германа была только одна цель: любыми правдами или неправдами перевезти родителей из Казахстана в Россию. Как раз началась первая чеченская кампания. В Афганистане Герман вроде бы на всю жизнь получил стойкую прививку отвращения к войне, но тут вызвался добровольцем. За участие в военных действиях в Чечне обещали дать квартиру, и он пошел. И здесь с ним случилось то, что потом преследовало его всю жизнь, как самый черный кошмар.

Взять Грозный штурмом к Новому году за два часа силами одного парашютно-десантного полка, как обещал генерал Грачев, не получилось. Город напоминал надкушенное с двух сторон яблоко, но держался стойко. Прошел январь, наступил февраль… Боевой дух в частях сильно упал, среди военных пошли тоскливые разговоры: «вот попрет зеленка…» Как и другие «афганцы», Герман прекрасно понимал, что это значит. Зимой противника, воюющего партизанскими методами, еще можно обнаружить на местности, а весной и летом, когда расцветет пышная южная зелень, пиши пропало.

Операция была подготовлена из рук вон плохо, точнее, вообще не подготовлена. Когда в конце февраля 1995 года колонна бронемашин – в головной ехал Герман – вошла-таки в Грозный, у них не было ни карты города, ни каких-либо четких указаний, куда следовать и какие позиции занимать. Колонна слепо металась по городу, уворачиваясь от вражеских обстрелов и «дружеской» бомбардировки сверху, и вырвалась куда-то на окраину. Тут поступил наконец приказ: пробиваться к площади Минутка на помощь товарищам, попавшим в засаду. Герман понятия не имел, где это. Он оглядел невысокие частные домики, сложенные из саманного кирпича. В уме всплыло слово «сакля». Стрельбы не было, даже мальчишки высыпали на улицу поглазеть на военную технику.

Герман вылез из БМП и подхватил на руки первого попавшегося пацана лет десяти.

–  Как тебя звать?

–  Азамат, – гордо ответил мальчик.

–  Как называется это место?

–  Катаяма.

Герман подивился причудам чеченской топонимики, но переспрашивать не стал.

–  Покажешь, как проехать на Минутку?

–  Денга давай, – потребовал Азамат.

Герман опустил его на землю, вынул из кармана комбинезона деньги и показал мальчику. Но сговориться они не успели: из ближайшего саманного домика выбежала женщина и что-то сердито залопотала по-чеченски.

–  Не волнуйтесь, мамаша, – улыбнулся ей Герман, – верну вам пацана в целости и сохранности. Твоя мама? – повернулся он к Азамату.

–  Да, – сказал мальчик и так же сердито, как показалось Герману, прикрикнул на женщину.

Она замолчала. Герман заглянул за невысокий заборчик из штакетника. Во дворе толпилась целая куча детишек мал мала меньше. Одна девочка постарше держала на руках совсем маленького. Все они – и мать и дети, включая самого маленького, – смотрели на Германа глубокими черными глазами исподлобья, и в этих глазах он читал одно слово: «Уходи».

В отличие от многих своих товарищей, Герман не испытывал ненависти к чеченцам. В детстве он видел их в Джезказгане. Чеченцы были страшно озлоблены. Они жили кучно, держались особняком. Чеченские парни приходили на танцульки, в кафе, в кино, в клубы и затевали жестокие драки с поножовщиной. Герману претила эта слепая истеричная жестокость, но отчасти он их понимал, даже разделял их злость. Как и его родителей в свое время, их согнали с родной земли, увезли в телячьих вагонах в Казахстан. И сейчас ему хотелось, как в книжке о «Маугли», сказать этим детям: «Мы одной крови – ты и я». Но он знал, что они не поймут, и промолчал. Вместо этого он обратился к бойцам:

–  Ребята, дайте, у кого сколько есть.

Когда у него в руках оказалась хоть и тоненькая, но все-таки пачка денег, Герман все пересчитал, разделил на две части и половину протянул женщине.

–  Вот, видишь? – повернулся он к Азамату. – Отдаю твоей маме. Вторую половину получишь, когда дорогу покажешь. Идет?

Мальчик кивнул. Герман подсадил его в БМП, не обращая внимания на ропот женщины, которая снова начала протестовать, хотя и взяла деньги.

–  Не волнуйтесь, мамаша, – повторил Герман, залезая в БМП, и напоследок помахал ей оставшимися деньгами. – Говори, куда ехать, – обратился он к мальчику.

–  Он тебе покажет, Сусанин хренов, – проворчал один из солдат.

–  Разговорчики! – рявкнул Герман. – Давай, Азамат, показывай.

Азамат честно вывел их к площади Минутка. Грохот боя был слышен издалека. Герман велел водителю остановить машину.

–  Все, дальше мы сами. – Он отдал мальчику честно заработанные деньги. – Беги домой. Доберешься?

Азамат кивнул, жадно схватил деньги, запихал их за пазуху. Герман высадил его из машины, и мальчик тотчас же пропал из виду между развалинами домов. А Герман и его бойцы вступили в бой.

* * *

Ровно через сутки случай вновь забросил его в Катаяму. Герман велел остановить машину у знакомого саманного домика. На этот раз во дворе никого не было. Вся округа словно вымерла. Герман толкнул калитку и вошел. Он был уже у самого порога, когда из домика выскочила с гортанным криком та самая женщина и бросилась на него. Он не заметил ножа и вскинул руку просто машинально. Она все-таки сумела задеть его: пропорола рукав и оцарапала левое плечо. Он правой рукой перехватил ее запястье, вывернул, и она уронила нож. Герман подобрал нож, не отпуская женщины, норовившей вцепиться ему в лицо. Волоча ее за собой, он низко согнулся, чтобы не задеть притолоку, и вошел в домик.

Маленький Азамат лежал на застланном ковром столе. Горло было перерезано от уха до уха. Над ним читали молитву.

За годы войны в Афганистане Герман повидал всякого. И людей с оторванными руками-ногами, с вывороченными внутренностями, со следами пыток, и трупы… Посеченные осколками, скошенные очередями, обезображенные взрывами, сгоревшие, как будто слепленные из пепла, – чего только не было. Но увидев мертвым маленького мальчика с лермонтовским именем Азамат, которому хотелось всего-навсего немного заработать для матери, для младших братьев и сестренок, Герман почувствовал ком в горле и не сразу смог заговорить.

–  Кто это сделал? – спросил он.

–  Ты! Ты! – вновь кинулась к нему женщина с истерическим воплем.

На этот раз ее остановил старый чеченец с обритой головой и длинной седой бородой.

–  Замолчи, Нурия, – приказал он. Женщина отошла в угол, опустилась на пол и бессильно заплакала. – Его убил Ширвани Вахаев.

Старик добавил что-то по-чеченски. Герман разобрал слово «шайтан».

–  Передайте Ширвани Вахаеву, что он мой кровник, – грозно пообещал он.

–  Мы сами, – покачал головой старик. – Тейп у нас большой, Вахаеву теперь не жить.

–  Ничего, я тоже помогу, – стоял на своем Герман. – А уж чья пуля его найдет, там видно будет.

–  Иншалла [3], – отозвался старик.

Герман отвел старика в сторону и принялся расспрашивать, а его место у стола тотчас же занял кто-то еще и подхватил молитву над убитым. Фамилия Азамата была Асылмуратов. Казахская фамилия, отметил Герман.

–  Семья в Казахстане жила, там и женились на местных, и замуж выходили, – рассказывал старик.

–  А где его отец?

–  Аллах взял к себе и отца, и сына.

–  А вы ему кто?

–  Не знаю, как по-русски. Я брат его деда.

Герман записал все нужные сведения в блокнот, обнял старика на прощание и вышел из сакли.

–  У вас кровь идет, товарищ комбат, – обратился к нему один из бойцов.

–  Дай пакет, – отрывисто скомандовал Герман.

Ему подали ИПП – индивидуальный перевязочный пакет. Герман зажал зубами нитку и разорвал упаковку. Много рук потянулись к нему, кто-то помог наложить жгут.

–  Уходим, – бросил он и полез в БМП.

* * *

Герман Ланге был хорошим солдатом и хорошим офицером. Афганскую кампанию он окончил капитаном, в Чечне ему присвоили майорское звание и поставили во главе ударного разведывательного батальона. Его задачей была разведка боем, он прокладывал дорогу другим, более крупным соединениям.

Герман не допускал дедовщины, сам ночевал в казарме с солдатами. Ему не требовалось рукоприкладство, не требовалось даже голос повышать, чтобы установить дисциплину и утвердить свой авторитет. И младших офицеров он подобрал себе сам, чтоб понимали с полуслова.

Он умел храбро, а главное, толково воевать. У него было звериное чутье, рациональный математический ум и редкостная удачливость. Не то чтобы он щадил подчиненных, нет, в бою он никого не жалел, но умел драться так, что выходил из любой передряги с минимальными потерями.

Герман привык ориентироваться в плоской, как стол, степи, читал ее, словно карту, а уж горы тем более. Еще в Афганистане о Германе Ланге говорили, что самое безопасное место – у него за спиной. В Чечне о нем очень скоро стали говорить то же самое. Бойцы готовы были за него в огонь и в воду, а когда появилась в 1995 году знаменитая песня про батяню-комбата, уверяли, что это о нем поется, хотя никакой Москвы и Арбата за ним не стояло.

Военная кампания в Чечне была организована из рук вон плохо. Все как в Афгане: ползет колонна «Уралов» или бронемашин по узкой горной дороге, боевики подбивают первую машину и последнюю, чтобы колонне некуда было уйти, а потом методично уничтожают всех посередке. Такие случаи бывали не раз и не два, но начальство, больше озабоченное своими аферами, с тупым упорством продолжало посылать эти колонны на верную гибель.

Герман со своим ударным батальоном умел появляться скрытно и неожиданно, часто десантировался с вертолетов. Он, как рентгеном, видел мины, а уж обезвреживать их умел даже с закрытыми глазами. Каким-то таинственным наитием угадывал, где засада (просто спрашивал себя, где устроил бы ее сам), и приказывал обстрелять это место.

Ему удавалось, насколько это вообще возможно, поддерживать хорошие отношения с местным населением. Когда батальон врывался в село, Герман не позволял грабить и уж тем более насиловать или бросать гранаты в подвалы, где часто прятались женщины и дети. Сепаратисты охотились за ним, назначили награду за его голову, но уважительно называли Белым Шайтаном. Герману это прозвище было дороже всех других наград.

После случая с Азаматом Асылмуратовым Герман обратился к военному командованию, чтобы матери мальчика выделили пенсию или хотя бы единовременное пособие. Ему отказали.

–  Еще неизвестно, как погиб ее муж.

–  Он погиб под бомбежкой, – говорил Герман.

–  А может, он был боевиком?

–  Это не имеет значения. Азамат Асылмуратов убит боевиком за помощь российской армии. У Нурии осталось еще девять детей.

–  Вот они рожают, как крольчихи, – проворчало начальство, – плодят нищету, а потом недовольны.

–  Странно вы рассуждаете, товарищ генерал, – заметил Герман. – Русских женщин клянете за то, что не рожают…

–  Ну да, бабы нас подвели, – зло отозвался генерал. – Перестали рожать, теперь некому в армию идти… Это к делу отношения не имеет, – спохватился он. – В прошении вам отказано, товарищ майор. Нет у нас такой возможности – чеченкам пенсию платить. Нам бы со своими вдовами разобраться. Вот одержим победу, настанет мирная жизнь, тогда и… Ничего, не пропадет ваша Нурия. У них кланы, родни много, как-нибудь вытянут. Или приглянулась? – хитро прищурился он. – По мне, так они все страшные, как…

–  Разрешите идти, товарищ генерал, – прервал его Герман.

* * *

В первом взводе батальона, которым командовал Герман, служил солдат по имени Алексей Журавель – здоровенный хлопец, сын украинцев, недавно переехавших в Россию, богатырь на полголовы выше самого Германа, хотя такое трудно было вообразить. И в том же взводе служил Евгений Синицын. Весь батальон над таким сочетанием потешался. Говорили, конечно, про Журавля в небе с Синицыным на руках, хотя… что уж тут такого особенного? Вон во втором взводе служат вместе Раков и Щукин. Только Лебедева не хватает. А в третьем – Белоконь, Жеребцов и Меринов. Ну, так получилось.

Но тут дело было вот еще в чем: Жека Синицын имел росту 176 сантиметров. Не так уж это и мало, хотя в последнее время и девушки пошли выше его ростом, а уж по сравнению с другими десантниками Германова батальона Жека Синицын казался совсем малышом. Зато Герман считал его самым ценным солдатом в батальоне и приставил огромного Леху Журавля маленького Жеку охранять.

–  Головой отвечаешь, – сказал Герман.

Жека Синицын был снайпером. Да если бы только снайпером! Подумаешь, невидаль, в батальоне с десяток снайперов. Но один только Жека Синицын родился в Чечне, в городе Гудермесе, и знал чеченский язык. Поэтому великан Журавель тенью таскался за малышом Синицыным, а тем, кто пытался отпускать по этому поводу грязные намеки, показывал кулак величиной с окорок. Действовало магически: все разом умолкали.

Герман, как безумный, охотился за Ширвани Вахаевым. Ширвани Вахаев, 1970 года рождения, был уголовником еще в советское время. В Грозненском городском архиве чудом сохранилось заведенное на него дело. Герман это дело вытребовал и долго изучал данные, а главное, фотографии. Вглядывался в лицо хорька со скошенным подбородком (реденькая бородка не могла этого скрыть), в слабый, вечно полуоткрытый рот, запоминал приметы, изучал связи…

Фотографии были черно-белые, но в деле имелся словесный портрет. Герман заучил его наизусть. Волосы и борода у Вахаева были рыжеватые, на левой руке оторвана фаланга безымянного пальца. Имелись и другие приметы, например шрамы на теле, но Герману они ничего не давали. В военное время могли появиться новые шрамы. Да и у кого их нет!

Герман был удачлив, но тут удача ему изменила. Ширвани Вахаев – обычный рядовой боевик, не главарь группировки. Поди поймай его в чеченских горах! Сколько ни старался Герман, Вахаев все время от него ускользал.

Однажды пришлось брать штурмом родовое село Ширвани Вахаева. Батальон ворвался в село, потеряв восьмерых, но боевики, и в их числе Вахаев, успели уйти.

Герман приказал десантникам рассыпаться по селу и оцепить его по периметру, выставил боевое охранение. Ему привалила колоссальная удача, такая разве что присниться может. Обходя дом за домом, бойцы обнаружили в самом большом из них, принадлежавшем, как тут же выяснилось, дяде Ширвани Сосланбеку Вахаеву, подземную тюрьму – зиндан, а в нем – шестерых пленных российских солдат и четверых гражданских – американских журналистов с переводчицей, взятых в заложники.

По оперативным данным, эти заложники должны были находиться совсем в другом месте, а нашлись тут, в родовом селе Вахаевых. Пожалуй, это им привалила колоссальная удача: если бы не Герман, стремившийся во что бы то ни стало отыскать и взять своего кровника, их успели бы вывезти и перепрятать. Или перебить, хотя американцы – слишком лакомый кусок: за них можно взять большой выкуп.

Десантники, как и полагалось, выгнали во двор всех обитателей дома. Сосланбек Вахаев, коренастый пятидесятилетний чеченец, уже в наручниках, что-то непрерывно бормотал себе под нос. Может, молился, а может, и ругался. Его жена и дети – Герман отметил, что на дворе одни женщины, то ли дочери, то ли младшие жены, – фальшиво плакали, картинно заламывая руки. Германа это шоу не трогало, он видел такое уже не раз.

Его внимание привлек человек, выползший из какого-то сарайчика во дворе. Совершенно лысый, босиком, в отрепьях, весь покрытый коростой. Раб. Герман и таких видел уже не раз, знал, что мода заводить русских рабов существует в Чечне и Дагестане еще с 70-х годов. Их – чаще бомжей, иногда возвращавшихся со службы солдат или командированных – похищали, увозили в горные аулы и заставляли работать. Даже фильм про это был – «Савой». Правда, там действие происходило в Средней Азии, но, по сути, то же самое.

С годами эти люди, замордованные побоями и нещадной эксплуатацией до потери человеческого облика, забывали собственное имя и прошлое, почти переставали говорить. Манкурты. Герман прочел в свое время нашумевший роман Чингиза Айтматова «Плаха».

Из-за плохой кормежки у них выпадали волосы, Герману приходилось видеть, как они прямо пальцами вынимают последние зубы из разрыхлившихся от цинги десен. Он уже знал, как поступит, но тут к нему подошла американская переводчица.

Эта немолодая женщина еврейской наружности передвигалась с трудом, на лице – следы побоев. С ней явно обращались жестоко. Но она попросила Германа не убивать Сосланбека Вахаева. Журналисты знаками и гнусавой американской речью дали понять, что она говорит и от их имени тоже.

–  Я не собираюсь его убивать, – хмуро и неприязненно отозвался Герман. – Мы отвезем его в изолятор. В Чернокозово.

Это название было знакомо и чеченцам, и американцам. Об изоляторе Чернокозово шла дурная слава. Женщины Вахаева, услыхав о Чернокозове, заголосили еще громче, американцы тоже заговорили возбужденно.

–  В Чернокозове пытают, – сказала переводчица. – Нарушают права человека.

–  Тонко подмечено, – согласился Герман. – Как насчет ваших прав? Как насчет прав вот этого человека? – И он знаками поманил к себе раба.

Тот проворно заковылял к нему.

–  Как тебя зовут? – спросил Герман.

–  Рус свинья, – прошамкал раб, преданно глядя на Германа слезящимися, вспухшими, лишенными ресниц голубыми глазами.

–  Нет, – покачал головой Герман, – так тебя никто больше звать не будет. Вспомни, как тебя раньше звали. А вы переводите, переводите, – бросил он переводчице.

Несчастный мучительно пытался уразуметь, что от него хотят, но ответить на вопрос не мог.

–  Ладно, скажем, Иван, – сжалился над ним Герман.

–  Иван, Иван, – охотно закивал бедолага.

–  Поищите, нет ли других, – приказал Герман десантникам, а сам повернулся к американцам. – Я поступлю так, – заговорил он громко и отчетливо, словно проводил диктант, – как поступает в таких случаях израильская армия. Этот человек – террорист, – кивком указал он на Сосланбека. – Я отправлю его в тюрьму, а его дом взорву.

Что тут началось! Чеченки – Герман уже мысленно называл их «вахаевским гаремом» – завыли в голос, а сам Сосланбек начал с воплями выдираться из наручников. Двое бойцов подхватили его, он бешено вращал белками глаз и рвался в дом.

–  Что он говорит? – спросил Герман Жеку Синицыну.

–  Не понимаю. Слишком быстро. Что-то у него там есть.

–  Это я и сам понял, – проворчал Герман и распорядился провести в доме тщательный обыск.

–  Клад, – вдруг произнес раб Иван, так и оставшийся покорно рядом с Германом. – Иван знает.

Каким чудом выскочило у него в памяти слово «клад»?

–  Покажешь?

–  Показет, показет, – закивал несчастный. – Иван знает.

Вместе с бойцами он ушел в дом. Хозяин пытался угрожать, но Леха Журавель, несильно, почти ласково двинул ему по печени, и Сосланбек смолк, согнувшись пополам.

Переводчица между тем не сдавалась.

–  У этого человека большая семья, – вновь обратилась она к Герману. – Нельзя выкинуть их на улицу.

–  Эти женщины, – зло заговорил Герман, словно откусывая через паузу каждое слово, – держали в доме раба. Вы видите, что с ним стало. Они держали вас в яме, ждали выкупа. Носили вам баланду. Еду, пищу, – пояснил Герман, заметив, что она не понимает. – Они видели, как вас бьют, как этих солдат пытают, – он кивнул на молоденького пленного лейтенанта с отстреленными пальцами, которого кто-то из десантников поил спиртом, пока другой бинтовал ему руку. – Снимали это на видео – мы нашли в доме камеру и кассеты. Ими торгуют на базаре. И ни одна из этих женщин за вас не вступилась, не сошла с ума, не наложила на себя руки. Я сделаю, как сказал. Это не обсуждается.

–  Дайте им вынести вещи, – попросили американцы через переводчицу. – Хоть еду и одежду.

–  А знаете, как они над русскими издевались до нашего прихода? – не выдержал Жека Синицын. – Геноцид в натуре! Думаете, русским дали взять еду и одежду? Выкидывали из домов, в чем стояли, и это еще в лучшем случае, многих просто поубивали.

Переводчица изложила его слова американцам.

–  Мы не будем опускаться до их уровня, – вставил Герман, не давая им ответить. – Еду и одежду пусть возьмут, сейчас только обыск закончим.

Бойцы тем временем вынесли из дома трофеи. Улов оказался богат: доллары, золотые украшения, взрывчатка, оружие, патроны.

–  Молодец, Иван! – похвалил Герман. – Доллары пересчитайте, разделите на части, чтоб побыстрее. Все грузите, сворачиваемся. Связь есть? Передайте на базу: отходим. Еще рабов нашли? Зинданы? Все дома с зинданами минируйте и взрывайте. – И он добавил, как Глеб Жеглов: – Я сказал.

Золото и боеприпасы они сдали в комендатуру в Грозном, доллары – около миллиона! – оставили себе. На общем собрании было решено не делить деньги на триста пятьдесят человек, только семьям убитых в том бою да тяжелораненым выделили по пятнадцать тысяч долларов. Один из комиссованных по ранению повез им эти деньги. С собой прихватил раба Ивана, устроил его к своим родным в деревне. Такую же сумму Герман с общего согласия отдал Нурии Асылмуратовой в железнодорожном поселке Катаяма под Грозным.

Остальные деньги оставили в кассе батальона и пустили на закупку приборов ночного видения и других полезных вещей. Взять хоть переносные зенитные ракеты – ПЗРК. Правда, авиации у чеченских боевиков нет, зато автомобили есть. По машинам в горах эти ракеты отлично бьют. А поди допросись! На складе есть, но пехоте, даже моторизованной, не выдают. Не положено. Зато за деньги все купить можно.

За спасение американских журналистов Герману впоследствии дали орден. Американский орден «Легион почета». За спасение российских военнослужащих – ничего. Еще пришлось доказывать, что они не сдались сами, хотя всем было известно, что они попали в плен по вине одного из старших офицеров, который не то послал их на верную гибель, не то продал чеченцам.

Ему до смерти надоела эта бездарная война. Учась в институте после Афганистана, Герман начал интересоваться военной историей, прочел много книг. Как ни удивительно, больше всего чеченская кампания напоминала ему советско-финскую войну 1939 года, когда крошечные отряды финских егерей-лыжников дробили и рвали на части огромную военную махину, застрявшую на Карельском перешейке, подобно тому, как воробьи расклевывают хлебную горбушку.

То же самое Герман наблюдал и в Чечне. Время другое, условия другие, климат другой, рельеф местности совсем другой, враг, можно сказать, другой расы, а сходство велико. Опять русские положились на грубую силу. А мелкие мобильные банды боевиков трепали ее безжалостно, уничтожая и технику, и личный состав. Но командование по старинке бессмысленно бросало в топку все новые и новые части.

Так продолжалось до августа 1996 года. Герман не раз выступал на разного рода военных совещаниях и говорил, что боевики войдут в Грозный в районе поселка Черноречье – однажды они уже сделали это в марте, – разрежут город надвое и блокируют подразделения российской армии. Так и случилось. Понеся огромные потери в живой силе и технике, российское командование согласилось на переговоры, после чего в Хасавюрте были подписаны мирные соглашения, и Герман смог демобилизоваться.

Глава 7

С квартирой его надули. Выдали сертификат, оказавшийся красивой, но никчемной бумажкой. Герман поехал в Москву, пробовал обивать пороги…

–  У нас еще не всем ветеранам Великой Отечественной квартиры выделены, – говорили ему и прозрачно намекали, что ветераны Великой Отечественной воевали как раз с его нацией, а он теперь хочет у них квартиру отобрать.

При этом говоривший хитро посверкивал стеклышками очков, словно намекая: ну, попробуй, двинь мне. Дай повод. И руку нарочито держал под столом. Вряд ли у него там было оружие. Скорее кнопка. Сигнал тревоги.

–  И чего вас всех в Москву тянет? – недовольно спросил другой чиновник, к которому Герман пришел с жалобой. – Ровно тут медом намазано!

«А то ты не знаешь, почему все в Москву едут», – с сумрачной неприязнью подумал Герман.

–  Вот вы откуда родом? – продолжал чиновник.

–  Из Казахстана.

–  Вот и возвращайтесь домой, – посоветовал чиновник. – Ну, ладно, не в Казахстан, – разрешил он милостиво. – Но разве в России мало места? Вот вы, – он пошевелил бумаги Германа, – призывались из Новосибирска. Чем не город? Не хотите в Новосибирск? Можно в европейской части что-нибудь подобрать. В Орле, например, или в Воронеже…

–  Я был в Воронеже, – перебил его Герман. Он и вправду заезжал в Воронеж, провожал тяжело контуженного товарища, сдал его с рук на руки родителям и прожил у них несколько дней. – Там работает один завод пепси-колы, все остальные стоят.

–  Ну, можно еще что-нибудь подобрать, – отмахнулся чиновник.

Герман понял, что все безнадежно, и плюнул. Судиться с министерством? Себе дороже. Ему «боевые» еле-еле удалось выдрать для себя и однополчан. В газеты жаловались, чуть до голодовки не дошло.

Он бродил по чужому городу, враждебному и равнодушному. Повсюду даже днем сверкали и переливались огни казино. Можно было подумать, что он попал в Лас-Вегас. Магазины, валютные рестораны… Реклама…

«Откуда у них столько денег?» – недоумевал Герман. Он был здесь в 85-м году, и тогда все были еще более или менее равны в бедности. Нет, конечно, и тогда чувствовалось неравенство, но теперь оно приобрело прямо-таки угрожающие формы.

Герман заглядывал в магазины, где не смог бы купить себе даже носового платка, и ему хотелось взорвать все к чертовой матери. Он ловил себя на том, что окидывает помещение профессиональным взглядом, примеривается… Он знал, куда и сколько заложить взрывчатки, куда пальнуть, чтобы все взлетело…

Равнодушные, хамоватые люди, нувориши, хлебнувшие первых легких денег, рисковые, безбашенные… Они жили минутой, и не было им дела до только что отгремевшей войны в каком-то далеком бантустане, хотя кое-кто из них, подозревал Герман, не выезжая из Москвы, наваривал бабки как раз на Чечне. О чем с ними говорить? Герман держался в сторонке.

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови… —

всплывали в уме строчки из школьного курса.

«Ты тоже не за великое дело любви погибал», – мысленно одергивал он себя, и мерещились трупы, развалины, хаос и дым бессмысленной и беспощадной войны. А ведь если бы еще в 91-м проявили мудрость, если бы Руцкой шашкой не махал, если бы потом не понадобилась «маленькая победоносная война», на которой разного рода темные людишки грели руки, с Дудаевым можно было договориться, как договорились в конце концов с Шаймиевым… И не было бы всего этого безобразия, не было бы похоронок…

Податься, что ли, в политику? Нет, ни за что. Герман окончательно разуверился во всех без исключения лозунгах. Особую ненависть вызывали у него как раз политиканы, умевшие гладко говорить и округло жестикулировать, почему-то заранее уверенные, что всегда найдется кто-то готовый пойти за них умирать.

Он бродил по Москве, как инопланетянин, и в конце концов устроился на работу в частное охранное предприятие. Можно было в милицию, туда пошли ставшие неразлучными друзьями Жека Синицын и Леха Журавель. Звали Германа, но он отказался. Ему осточертели государственные структуры, к тому же в ЧОПе платили больше.

* * *

Поначалу Герман поселился в общежитии, хотел устроиться подешевле и скопить денег, но вскоре понял, что заработать на квартиру в Москве ему удастся разве что лет через пятьдесят, да и то если он питаться не будет. И жить в общежитии он тоже не смог. Нахлебался еще в институте и больше не хотел.

Его не любили за то, что был работящим, экономным, чистоплотным, не пил, не сквернословил. Книжки читал. Нет чтобы телевизор посмотреть, как все люди!

Герман и вправду пристрастился к чтению. Он был приучен читать еще в детстве, но тут рука сама потянулась к мало читанному прежде и плохо усвоенному Хемингуэю. Перечитал весь специально купленный четырехтомник. Потом перешел к Ремарку. Герман даже не мог бы сказать, что все прочитанное ему нравилось: культ пьянства уж точно был не про него. И все же он читал запоем. «Мы одной крови – ты и я», – говорили ему эти ушибленные войной писатели.

Герман читал, впитывал и понимал куда больше, чем мог бы сам выразить словами. Да и авторы многое опускали, но оно, это невыразимое нечто, чувствовалось в каждой фразе.

Потом он открыл для себя Василя Быкова и других авторов отечественной военной прозы. Повести Быкова, тоненькие книжечки в глухих переплетах, выстроились у него на полке, как солдаты в шинелях. Герман испытывал к ним чувство, похожее на нежность. Закрывшись в комнате, переделав все дневные дела, он мог забыть обо всем, отгородиться от мира и читать, читать, смутно догадываясь, что чтение спасает его от безумия войны.

Соседи пакостили ему, как могли. Словно говорили: мы свинячим, потому что мы такие. Мы привыкли свинячить, мы всегда так живем. А ты не такой. По-нашему жить не хочешь, чистоплюй, тыкаешь нам в глаза своим чистоплюйством, вот и получи.

Герман старательно не обращал на них внимания. Отремонтировал за свой счет протекавший с незапамятных времен кран в ванной. Брезгуя готовить в общей кухне, завел у себя в комнате микроволновку и электроплитку, поставил отдельный счетчик. Нашел где-то древесно-стружечную плиту и положил перед крыльцом, где осенью и весной скапливалась непреодолимая лужа, чтобы можно было ходить, не замочив ног.

На следующий день плиту унесли. Тогда упрямый Герман дождался хорошей погоды, разогнал лужу, грамотно сделал цементную стяжку и положил на нее бетонные блоки. Уж они-то намертво спаялись с растрескавшимся асфальтом. Но оказалось, что этого никак нельзя: асфальтовое покрытие подлежало плановому ремонту в каком-то отдаленном году. Пришли рабочие и отбойными молотками сняли блоки с цементной стяжкой, а Германа заставили заплатить.

–  Давайте дождемся ремонта, – уговаривал он коменданта общежития, – тогда и снимем.

Комендант посмотрел на него, как на блаженного. Соседи наблюдали за происходящим с нескрываемым злорадством. Они сами чертыхались каждый день, пытаясь миновать необъятную лужу, возмущались и недоумевали, куда смотрит администрация, но до чего же приятно было посадить в эту лужу проклятую немчуру!

Много он о себе понимает. Магарыч поставил, когда вселился, а сам ушел. Нет чтобы выпить с мужиками, посидеть по-человечески! Брезгует. Ну и черт с тобой, нам такой сосед не нужен.

Герман плюнул на все и снял себе однокомнатную квартиру в блочном девятиэтажном доме в одном из спальных районов Москвы. Зарплата вполне позволяла. Ему было все равно, где жить, лишь бы рядом с метро. Герман, понимал, что надо что-то думать, надо как-то дальше строить карьеру. Он не собирался до скончания дней торчать в охранниках.

Непонятно только, куда теперь податься. Знания, полученные в Новосибирском университете, в новой России никому не нужны, это Герман давно уже уяснил. Надо заняться бизнесом, это единственное, что имеет перспективу. Но как пробиться без протекции? Нереально. Проще было уехать в Германию и попытаться устроиться там, тем более что язык он знает, но Герман съездил навестить родителей, сделал очередную попытку их урезонить и наткнулся на каменную стену.

–  Только на Волгу.

–  Но здесь вообще жить невозможно!

–  Ничего, как все, так и мы.

Так ничего и не добившись, Герман оставил им денег, а сам вернулся в Москву.

Повезло неожиданно. Правда, везенье было сомнительное, сам Герман предпочел бы преуспеть не столь тяжкой ценой, но… судьба не спрашивает.

Охранное предприятие обслуживало крупный холдинг под названием «Корпорация АИГ». Долго Герман мучился, пытаясь расшифровать эту аббревиатуру. В детстве он любил книжку «Понедельник начинается в субботу», буквально знал ее наизусть и сейчас вспомнил, как герой остроумного романа Стругацких Саша Привалов, впервые увидев вывеску НИИЧАВО, гадал, что она может означать: «Научно-исследовательский институт… Чаво? В смысле – чего? Чрезвычайно Автоматизированной Вооруженной Охраны? – Герман усмехнулся, вспоминая это место. – Черных Ассоциаций Восточной Океании?»

Вот и сам Герман так рассуждал. Корпорация – чего? Ассоциированных Индустриальных Генераторов? Академической Интернациональной Гребли? Анаэробной Интегральной Газосварки? Абразивного Индуцированного Гидрокрекинга? Аналитических Информационных Гигантов? Автоматизированных Инженерных Групп? Анализа и Исследования Грунтов? От напряжения в голову ему лезла совсем уж чушь несусветная: Анонимно Исповедуемой Герменевтики, Арабско-Индийских Гейш, Азиатско-Индоевропейских Гурманов… Аистов, Индюков и Головастиков…

Герман так и не пришел ни к какому решению, а спрашивать не хотелось. Зато он спросил, кому принадлежит корпорация АИГ. Ему сказали, что Голощапову. Герман отыскал Голощапова в скудном тогда еще русском Интернете.

Голощапов Аркадий Ильич… В прошлом – директор Горноуральского металлургического комбината… Голощапов, Голощапов… Отрывочные сведения. Никаких точных данных. Упоминания в прессе… Интервью не дает. Связи в уголовной сфере… Считается одним из крупнейших авторитетов… По слухам, все по слухам. Интересы в самых разных сферах бизнеса… Так… В добыче и обработке металлов, в том числе и драгоценных, ну, это понятно… В банковском деле… В недвижимости… В капитальном строительстве… И все это – корпорация АИГ. Голощапов Аркадий Ильич… Аркадий Ильич Голощапов… Да вот же он, ответ на вопрос! Это ж надо… АИГ – Аркадий Ильич Голощапов. Смешно. Вроде бы солидный человек – и такое дешевое пацанство!

О драгметаллах Герман знал не понаслышке. Его много раз переводили с объекта на объект, но в конце концов определили охранять большой магазин ювелирных изделий.

Прямо в помещении имелся пункт обмена валюты, кроме Германа, в магазине работали еще пятеро охранников. По расчету ему полагалось в паре с другим секьюрити стоять у входа. Скучная, непрестижная работа… Герман уже подумывал, не подать ли заявление, чтоб его перевели хоть на инкассаторскую машину, что ли. Все веселей.

Оказалось, что и тут веселья хватает. Лучше бы даже его было поменьше. Однажды жарким летним днем Герман, как обычно, стоял у входа. Ему в основном полагалось следить, чтобы какая-нибудь горячая голова не вздумала дать деру, примерив колечко и не заплатив.

В разрядных магазинах перед примеркой полагалось выложить на прилавок деньги за товар, а потом уже мерить. Но этот магазин не был разрядным, здесь продавалось золото завышенной пробы по низкой цене. Размерами магазин больше походил на супермаркет, поэтому и охранников было много.

От скуки Герман случайно бросил взгляд через плечо на улицу и сразу насторожился. Какой-то подозрительный «жигуленок» остановился прямо у входа. Из машины выскочили двое. Толстое стекло отсвечивало, и Герману не удалось их толком разглядеть, но у самых дверей они натянули лыжные шапочки-маски. Толкнули дверь…

–  Тревога, – бросил Герман своему напарнику Коваленку.

Двое ворвались в магазин.

Один из них успел выстрелить в воздух из пистолета – газового, переделанного в боевой, машинально определил Герман – и крикнуть тонким петушиным голосом:

–  Всем на пол! Это ограбление!

Герман скрутил его в секунду, отнял пистолет и надел наручники. Парень, даже не пикнув, оказался на полу. Но на полу оказался и располневший, неповоротливый сорокапятилетний Федор Коваленок: второй нападавший успел разрядить в него электрошокер. Герману вид Коваленка очень не понравился, но присматриваться было некогда. Первым долгом Герман бросился ко второму парню, пока тот не положил кого-нибудь из покупателей, выбил у него из рук электрошокер и вырубил ударом по шее: у него была только одна пара наручников.

К нему уже спешили на помощь другие охранники, даже свистеть не пришлось, но покупатели – в основном покупательницы – столпились, мешая пройти.

–  «Скорую»! Милицию! Наручники! – крикнул Герман, а сам бросился на улицу. – Там третий!

Третий, сидевший за рулем «жигуленка», увидел огромного охранника, выскакивающего из дверей магазина, и почуял недоброе. Он засуетился, попытался уехать. Он уехал бы, хотя Герман преодолел ступени крыльца одним гигантским прыжком, но на угнанных, как потом выяснилось, «Жигулях» передача механическая, а он привык к автоматике и не справился.

Герман рванул на себя дверцу переднего пассажирского сиденья, не заблокированную, чтобы обеспечить подельникам скорый путь отхода, втиснулся в машину… Третий оказался совсем зеленым пацаном. Он дернулся, сунул руку за пояс… Герман двинул кулаком в испуганное мальчишеское лицо, и незадачливый злоумышленник ткнулся носом в руль.

Герман выволок его из машины и потащил в магазин. Толкнув парня охранникам, он бросился на колени и начал делать уже перевернутому на спину Коваленку непрямой массаж сердца с дыханием изо рта в рот. Один из молодых охранников тронул его за плечо:

–  Он умер, Герман Густавович…

Но Герман все не хотел сдаваться. Все не мог поверить. Вот так умереть? В мирное время? У него в голове не укладывалось.

Покупатели, которых задержали в магазине как свидетелей, уже вовсю жаловались и роптали. Одна женщина прямо попросила, чтоб ее отпустили, она, мол, куда-то опаздывает. Остальные загалдели, что не одна она такая умная: все опаздывают.

Герман наконец оторвался от Коваленка, распрямился и окинул всю компанию угрюмым взглядом. С тех двоих, что ворвались в магазин, уже сорвали лыжные шапочки-маски. Они тоже были молоды, не старше двадцати. До них еще не дошло, во что вляпались. Держались нагло, только третий, которого он ударил кулаком, размазывал по лицу кровавые сопли и мелко дрожал. Единственный из трех он был трезв, а те двое – обкуренные, заметил Герман.

Все трое были хорошо одеты. Дизайнерские джинсы, батистовые рубашки… От золотых крестов на шее до кроссовок из натуральной замши – на каждом было надето штук по пять баксов, а то и больше, прикинул Герман, если учесть шикарные часы. Чего их понесло грабить ювелирный магазин? Не иначе как жажда острых ощущений.

Герману вспомнились ребята, погибшие в Чечне. Скольких он потерял! Погибли Белоконь, Жеребцов и Меринов. Погиб Щукин, а Ракову оторвало ногу. Погибли многие другие, за два года, проведенные в Чечне, сменилось больше половины состава батальона. Вспомнилась жившая в нищете Нурия Асылмуратова со своими детьми, вспомнился Азамат с перерезанным горлом… Вспомнился и разрушенный, как Сталинград, весь зияющий дырами, рябой от следов пуль, засыпанный строительными обломками вперемежку с человеческим мясом город Грозный. Полтора ведра – человек. Хорони, если хочешь. И родители, оставшиеся в Джезказгане. И сытые морды генералов тоже вспомнились.

Приехали милиция и «Скорая». Все сфотографировали, врач констатировал смерть, но везти тело в морг отказался: мы-де возим только по ночам, а днем вызывайте труповозку. Герман протиснулся к нему из-за плеча старшего по расчету и показал кулак:

–  Вы его отвезете.

Врач сразу сник, не стал спорить, буркнул только:

–  Хоть в машину занесите. У меня девочка-медсестра, нам его и не поднять…

Старший приказал двоим охранникам погрузить тело в «Скорую», а сам, повернувшись к незадачливым грабителям, протянул:

–  Ну, ребята, вы попали…

Герман вместе со всеми давал показания милиции. Действовал он уже механически, не вдумываясь в смысл собственных слов. Да, увидел через витрину. Предупредил напарника. Нет, закрыть двери не успел. Электрошокер заметил слишком поздно. Жаль, что досталось не ему, а Коваленку. Сорок пять лет, больное сердце. Остались жена и трое детей. Семь и пять лет. Младшему полгода.

Именно смерть Коваленка и стала точкой пересечения для Германа Ланге и Аркадия Ильича Голощапова. Тем самым местом встречи, которое изменить нельзя…

* * *

Аркадий Ильич Голощапов слыл человеком беспощадным. В Интернете писали, что на любую вину у него один приговор – смерть. Герман не слишком доверял интернетовским источникам, мысленно все делил на двести, но в уме у него застряла фраза старшего по расчету: «Ну, ребята, вы попали». И не сама даже фраза, а то, как это было сказано.

Началось следствие, и к Герману стали обращаться родители несостоявшихся грабителей, чтобы изменил показания. Пришла прямо к нему в съемную квартиру роскошная, умело молодящаяся дама в золоте и бриллиантах, мать невольного убийцы Коваленка.

–  С вдовой я договорюсь, – уверяла она светским тоном, словно речь шла о цене загородного особняка. Или пучка редиски на рынке.

–  О чем? – мрачно спросил Герман. – Купите ей нового мужа?

–  Я дам ей столько, что она сама купит себе мужа, если захочет. Но и вы поспособствуйте. Послушайте, я наводила справки. Вы же хотите перевезти сюда родителей из Казахстана, верно? Мой муж мог бы вам помочь.

–  Я сам перевезу родителей, без вашей помощи. Показаний менять не буду. Все предельно ясно: ваш сын убил человека.

–  Непреднамеренно, – вставила дама. – Они же еще дети! Это была просто игра.

–  Расскажите это на суде. Советую нанять сыну хорошего адвоката. Больше я ничем не могу вам помочь.

–  Конечно, можете! Я понимаю, вы озлоблены…

–  Вы даже представить себе не можете, как я озлоблен, – перебил ее Герман. – Мне хотелось убить вашего сына прямо там, на месте. – Дама отшатнулась и побледнела под тональной пудрой. – Я запросто мог бы его убить. Я ветеран Афгана и Чечни, мне бы ничего не было, – хладнокровно и безжалостно продолжал Герман. – Я мог убить его ударом кулака, тем более что он был вооружен и уже положил одного. Но я не убил. Зато его может убить владелец магазина. Голощапов, слыхали о таком? Поэтому мой вам совет: пусть лучше ваш сын в тюрьме отсидит. В крайнем случае сменит ориентацию. Ничего, и так люди живут.

Дама ушла в слезах. Приходили и другие – умоляли, подкупали, угрожали. Герману все это надоело, он пожаловался директору охранного агентства. А тот устроил ему встречу с Голощаповым.

* * *

Аркадий Ильич Голощапов оказался человеком чрезвычайно колоритным. Во всех отношениях. Он был из так называемых «крепких хозяйственников», завладевших в начале 90-х предприятиями, которыми руководили при советской власти. Но, в отличие от других «красных директоров», растерявших захваченную собственность в экономической сумятице, Голощапов сумел удержать и приумножить «прихватизированные» владения.

Стихийный рыночник Голощапов втайне ненавидел советскую власть и не считал, что он ей чем-то обязан. Напротив, он твердо знал, что всем обязан только самому себе. Разумеется, Аркадий Ильич не выступал против советской власти открыто, но умело пользовался всеми недостатками нелепого, неповоротливого бюрократического механизма.

Его безумно раздражала необходимость отсиживать на партсобраниях, произносить какие-то дурацкие речи, распинаясь в верности двум кабинетным идиотам XIX столетия и одному фанатику-сектанту, дожившему до 20-х годов века нынешнего. В молодости приходилось конспектировать и заучивать наизусть их сочинения, но Голощапов быстро продвинулся на начальственные должности и завел себе секретаря из комсомольцев, которому и поручил эту нудную работу. И все-таки партсобрания бесили его до чертиков. Столько времени тратить впустую на ритуальную говорильню, когда можно употребить его с толком!

Но, раз таково было поставленное любимой партией условие, а иначе к собственности никак не подступишься, Голощапов терпел. До поры до времени. Правильно Бенджамин Франклин сказал: «Время – деньги». Вот его Голощапов, пожалуй, не отказался бы конспектировать, хотя не любил никаких умствований вообще.

В любом деле Аркадий Ильич мужицкой хваткой нащупывал прежде всего материальный интерес. Платили бы рабочим, сколько они заработали, а не сколько партия скажет, не понадобилось бы никакое соцсоревнование. А плановое распределение ресурсов?! С какого квасу Голощапов должен покупать разные там нормали, узлы и даже целые агрегаты на Дальнем Востоке, когда под боком, в Казахстане, делают точно такие же? Потому что на Дальнем Востоке завод построили и его надо загрузить работой, чтоб не простаивал? А на хрен строили? Голощапова спросили? Голощапов вам тут же сказал бы, что никому такой завод не нужен. Ах, вам надо чем-то занять население? Придумайте что-нибудь другое. Не можете? Чего ж тогда в правительство лезли?

Да, а запчасти?! Полетит какая-нибудь шестеренка, и выйдет из строя весь агрегат. А новую не достать, она, видите ли, планом не предусмотрена. Жди следующего года и тогда уж выписывай новый агрегат. Да не один, а то не дадут. Проси сразу десять, дадут пять. На хрен Голощапову пять агрегатов, когда нужен, допустим, один? Чтобы загрузить железную дорогу? Голощапов не обязан думать еще и за железную дорогу. С какой стати? Потому что два кабинетных идиота так сказали еще в XIX столетии? Да пошли они! Голощапову с его места виднее, что ему нужно, а что нет.

Пять агрегатов Аркадий Ильич, конечно, брал, если давали. Ему уже и один не был нужен, потому что ту полетевшую шестеренку он давно заменил, купил на черном рынке. Не простаивать же производству в самом-то деле из-за одной шестерни! А на черном рынке он и агрегаты ненужные толкнет другому бедолаге-директору, которому без них беда и полная засыпь. Но он тяжко недоумевал: кто придумал такие дурацкие правила и зачем? Да, правила эти его обогащали, только без них было бы гораздо лучше. Он обогатился бы куда больше, играя в открытую, но… ничего не поделаешь, приходилось терпеть.

Аркадий Ильич стал миллионером еще в глубоко советские времена. Балансировал на грани, но ни разу не попался. Не такой он был дурак, чтоб покупать сливочное масло в московских магазинах, а потом выдавать его за произведенное в совхозе, как один идиот, который загремел при Хрущеве. Он видел все дыры, все прорехи советской экономики и эксплуатировал их себе на пользу. И ОПГ – организованную преступную группировку – из ловких снабженцев сколотил еще тогда.

Тот секретарь из комсомольцев стал его правой рукой. Умел, шельмец, толково составлять заявки, да и речи классиков знал чуть не наизусть. Он был амбициозен и рвался в партию, но пятая графа подкачала, в ней можно было сразу писать «да». Кто ж выделит партийную квоту на парня по имени Леня Фраерман? Но голова у Лени работала справно, и Аркадий Ильич держал его при себе, подкармливал, хотя с партийной рекомендацией помогать не стал.

«Ты, Лёнчик, счастья своего не знаешь, – приговаривал он мысленно. – Вступишь – и улетишь от меня, ищи потом ветра в поле! Нет, ты здесь посиди, мне послужи, а там еще посмотрим, как оно все повернется. Может, ты мне еще и спасибо скажешь».

Лёнчик смотрел на вещи точно так же, как Аркадий Ильич, только был по молодости более откровенен.

–  Если б не вся эта лабуда, – вздыхал он, – планы-шманы, партия-шмартия и тэ дэ, и тэ пэ, мы бы таких бабок огребли!

И глаза его при этом горели волчьим жадным блеском, а слюна не помещалась во рту.

–  Язык не распускай, отрежут, – обрывал его Голощапов. – Чтоб я этого больше не слышал.

–  Да ладно, Аркадий Ильич, тут все свои…

–  Это кто тебе тут «свой», Фраерман? – серчал Аркадий Ильич. – Ты ври-ври, да не завирайся.

Голощапов не был антисемитом, но Лёнчик, конечно, считал, что был. Обидчиво сопел и уходил, насупившись. До следующего раза. Тем не менее у них сложился крепкий рабочий тандем.

И вот оно повернулось. Повернулось именно так, как предвидел Аркадий Ильич. Настало время избавиться от «марксизьма-ленинизьма» и прибрать к рукам кое-чего из барахлишка, накопленного за семьдесят с лишним лет. Спасибо партии родной за наш субботний выходной.

В начале 90-х Аркадий Ильич оперативно приватизировал свой завод, а затем начал постепенно скупать те, что не смогли удержать в руках его менее удачливые коллеги по директорскому цеху. Было несколько кровавых разборок, из которых он сумел выйти победителем. Лёнчик остался при нем. Только теперь вполне оценил, что Голощапов так и не дал ему рекомендации в партию.

Но в душе Аркадий Ильич как был, как и остался теневиком. То ли привычка слишком глубоко въелась, то ли натура такая… Да и сам период первоначального накопления с его бесшабашным пиратским духом тому способствовал.

Голощапов был родом из Мариуполя, который в советские времена называли городом Ждановым. Там он и начал делать карьеру на местном металлургическом комбинате имени того самого фанатика-сектанта, пока партия-шмартия, как выражался Лёнчик, не направила его на Урал. Но в 1995 году, когда Герман Ланге еще воевал в Чечне, Аркадий Ильич окончательно перебрался в Москву и отгрохал себе дворец на Рублевском шоссе.

Его не соблазняла публичная жизнь, он никогда не стремился в народные трибуны и не пытался баллотироваться в депутаты. Депутатов он покупал. Пачками. Надо провести законопроект? Пожалуйста. При этом многие из них даже не знали, на кого работают. Для этой цели у Голощапова имелась целая сеть посредников.

В уголовной среде ему присвоили кличку Куркуль. Что к Голощапову попало, того он уже не выпустит. Кто против него пойдет, тому не жить. Но ему не был чужд и своеобразный кодекс чести. Никого не мочил просто так, по беспределу. За верную службу вознаграждал щедро.

* * *

Германа привезли к Голощапову в офис, где Аркадий Ильич бывать не любил и бывал редко, предпочитая все дела решать дома, но по такому случаю приехал. Герман увидел перед собой бульдога. Приземистого, коротконогого, с круглыми глазами-плошками навыкате и свирепо выпирающей челюстью.

Голощапов обратился к нему сразу на «ты»:

–  Вот он ты какой… Правда, что ль, разом троих положил?

–  Ну, не разом… – Герман начал как будто оправдываться. – Но они ж сопляки совсем. Там делать-то было нечего, только Федю я не уберег. Кто ж знал, что у него шокер? Лучше б он мне первым под руку попал, а не тот, с пистолетом.

–  Что уж теперь говорить, – философски вздохнул Голощапов. – А родственнички тебя, стало быть, достали?

«Еще убивать начнет», – мелькнуло в голове у Германа.

–  Да нет, ничего страшного, – сказал он вслух. – Мне их даже жалко немного. Говорю же, сопляки. Блатной романтики захотелось… Конечно, родные в панике.

–  И много они тебе посулили? – прищурился Голощапов. – Много наобещали, раз тебе их жалко?

–  Мне их без денег жалко, – бесстрашно ответил Герман, – только напарника моего, Федю, мне еще жальче. Трое детей осталось…

–  За детей я позабочусь. – Голощапов рассуждал в точности как та дама, мать убийцы. – За детей ты не беспокойся. А ты, стало быть, немец, – протянул он задумчиво. – Баранку крутить умеешь?

–  В армии всему научат, – уклончиво ответил Герман.

–  Загулы, запои?

–  Не пью.

Этого Голощапов не ожидал, даже слегка растерялся.

–  Как это «не пью»? Что, вообще не пьешь? Ни грамма?

–  Вообще не пью, – терпеливо подтвердил Герман. – Ни грамма.

–  И давно это с тобой?

–  Всегда такой был.

–  Ни разу в жизни? – допытывался Голощапов. – Даже не попробовал?

–  Попробовал, не понравилось.

–  Ну, ты даешь…

Германа охватила тоска. Сколько раз ему приходилось отвечать на те же дурацкие вопросы! И в Афганистане, и в Чечне, и в московском общежитии… Как это ты не пьешь? Уважить нас не хочешь? Мы к нему, можно сказать, всей душой, а он… не уважает… Герман так глубоко ушел в воспоминания, что не сразу услышал следующий вопрос.

–  Водилой ко мне пойдешь? – спросил Голощапов.

Герман задумался. Такое предложение можно считать гигантским шагом вперед. Наверняка и деньги совсем другие… А с другой стороны, связываться с таким, как Голощапов, опасно: еще втравит в какую-нибудь уголовщину. Но до чего же надоело торчать в этом дурацком ювелирном магазине!

–  Водилой, – с нажимом произнес Герман, – пойду.

Голощапов понял намек.

–  Чистеньким остаться хочешь. Ладно, я на аркане не тяну. Служи верно, я в долгу не останусь. Предашь – пожалеешь.

–  Сроду не предавал, – буркнул Герман.

–  Вот и поглядим. Казав слипый: «Побачимо»…

* * *

У Германа началась новая жизнь. Служба была необременительна: Голощапов мало куда ездил. Чаще к нему приезжали. Иногда он просил Германа за кем-нибудь поехать и привезти в огромный, мрачный, чудовищно безвкусный дворец на Рублевке. А потом обратно отвезти. Предложил Герману переселиться к нему в дом: во дворце имелся специальный блок для обслуги.

Герман подумал-подумал… С одной стороны, соблазнительно: за квартиру платить не надо, и ты всегда на месте, под рукой. Но с другой… Вечно торчать на глазах у хозяина? Это ж никакой личной жизни! Объект практически режимный, чтоб кого в гости пригласить, надо пропуск выписывать. Он вежливо отказался.

–  Что? Думаешь, не дам баб водить? – нехорошо засмеялся Голощапов.

Помимо баб, были у Германа и другие соображения. Ему не хотелось даже чисто случайно стать свидетелем какой-нибудь разборки с кровопролитием. Вряд ли Голощапов будет убивать там, где живет, но… черт его знает.

–  Просто не хочу быть приживалом, – ответил Герман.

–  На Лёнчика намекаешь?

В лице Леонида Яковлевича Фраермана, которого Голощапов называл в глаза и при посторонних просто Лёнчиком, Герман с первой встречи нажил врага. Он ничего такого не делал, это получилось само собой.

–  Вы не родственник писателю Фраерману? – спросил он, когда их представили друг другу.

–  Нет, – сухо обронил Лёнчик, и Герман сразу же ощутил враждебность.

Казалось бы: что тут такого? Хороший писатель, автор повести «Дикая собака динго», бестселлера, можно сказать. Но Лёнчика этот вопрос почему-то обидел, и все их дальнейшие отношения стали складываться под знаком той первой обиды.

Что это было? Ревность к новому человеку, вдруг откуда ни возьмись получившему доступ к телу любимого начальника? Инстинктивное предубеждение еврея против немца? Зависть очкастого хлюпика к атлету?

Герман ломал голову, но ответа не находил. Внешне Фраерман держался нейтрально, даже приветливо, но Герман чувствовал исходящую от него волну неприязни и на всякий случай был всегда настороже. Когда Фраерман посылал его куда-нибудь с поручением, старался как бы ненароком переспросить у Голощапова, вправду ли надо туда ехать. Глупо, конечно: не стал бы Фраерман подставляться по мелочи, тем более что существовал регистрационный журнал, куда все записывалось, но у Германа было остро развито чувство опасности, он предпочитал не рисковать. Перезванивал Голощапову вроде бы уточнить, что ехать нужно тогда-то и тогда-то, по такому-то адресу.

Фраерман жил в поместье Голощапова, в отдельном роскошном коттедже на территории.

–  Ни на кого я не намекаю, – нахмурился Герман. – Просто хочу быть сам по себе.

–  Ну, смотри, дело твое.

Новая зарплата была так велика, что Герман снял квартиру получше и место выбрал поудобнее. Хотел купить машину, но Голощапов ему выделил из своего огромного парка машину в личное пользование. И бензин оплачивал, и сотовый телефон. Герман начал всерьез откладывать деньги на покупку квартиры.

Водить представительский «Мерседес» – это было откровение. Герман, привыкший совсем к другим условиям, упивался ощущением роскоши и комфорта. Автомобиль был буквально нашпигован устройствами для удобства водителя. Герман даже спрашивал себя: что же в этой чудо-машине предназначено для пассажиров? Выходило, что только одно: безопасность. Бронированный автомобиль мог выдержать прямое попадание из гранатомета. Бензину, правда, жрал много, но это уже не Германова забота.

Злосчастных грабителей ювелирного магазина судили. К счастью, удалось убедить Голощапова, что нелепая попытка ограбления не направлена против него лично: глупые сопляки присмотрели «объект» совершенно случайно, даже не подозревая, кому он принадлежит. Убийца Коваленка со скидкой на молодость и отсутствие прежних судимостей получил восемь с половиной лет строгого режима, тот, что был с пистолетом, – шесть, шофер – пять. Голощапов, как и следовало ожидать, остался недоволен, ему все было мало, но – насколько было известно Герману – никого «мочить» не стал. Так прошел 1997 год.

В феврале 1998-го состоялась одна знаменательная встреча, опять круто изменившая жизнь Германа Ланге. Голощапов попросил отвезти его с Рублевки в офис на Кутузовском. Герман отвез. Пробыв на работе часа полтора, Аркадий Ильич вышел с каким-то типом, который сразу не понравился Герману, сел вместе с ним в машину и велел ехать в некую контору на Профсоюзной. Герман по контексту понял, что в контору на Профсоюзной нужно именно этому типу, а Голощапов просто оказывает ему любезность. Тип подъехал на такси незадолго до того, как они с Голощаповым вышли вместе. Это Герман видел собственными глазами.

Делать нечего, пришлось тащиться с двумя машинами охраны на Профсоюзную. По разговору в салоне бронированного «Мерседеса» Герман догадался, что встреча была назначена, но неприятный тип – суетливый, жуликоватый даже на вид, с полуопущенным левым веком – опоздал. Рассыпаясь в извинениях, он раз двадцать повторил, что ему пришлось срочно отогнать машину на сервис: клапанаЂ у него, видите ли, полетели.

Он обременял собеседника массой никому не интересных деталей, говорил, что знает «золотого механика» и может порекомендовать его Голощапову. Голощапов что-то невразумительно хмыкал в ответ.

Герман неодобрительно поглядывал на нежданного гостя в зеркало заднего вида, пока пробивался, поминутно застревая в пробках, с Кутузовского проспекта на Профсоюзную. Отызвинявшись, тип с полуопущенным веком завел речь, заставившую Германа еще больше насторожиться.

–  Я все просчитал, Аркадий Ильич, – возбужденно гудел он. – Значит, схема такая: он пускай строит, дела с ним буду вести я, ваше имя даже не упоминается. Мы ему деньги переводим, но не прямо из вашего банка, а через подставной. Переводим с опозданием, оформляем как штрафы за несвоевременное исполнение, тогда нам и НДС платить не надо.

Тип, которого Голощапов называл просто Мэлором без отчества и фамилии, перевел дух. Его так и распирало от гордости. Говорил он с запинками, у него по карманам было рассовано несколько мобильников, и они поминутно звонили. Он отвечал, что перезвонит позже, но тут же подавал голос новый мобильник.

–  Что ты метусишься, ровно воши тебя едят?! – не выдержал Голощапов. – Заткни эти штуки. Надоел.

–  Извините, Аркадий Ильич. – Мэлор кинулся отключать мобильники. – Ну, словом, задерживаем последний платеж, и он банкрот. Он весь в дерьме, придется продавать, деться некуда, и тут приходите вы в белых перчатках и берете по дешевке. Все чисто, к вам претензий никаких. Как вам такой план?

–  Подумаю.

Герман аж зубами скрипнул, представив, как некий неведомый «он» будет вкалывать, что-то там такое строить, а этот субчик с полуопущенным веком вот так запросто его обанкротит. Даже не заплатив налог на добавленную стоимость. Когда добрались до Профсоюзной, субчик вышел и, наклонившись в машину, придерживая дверцу, сказал на прощанье:

–  Так я жду, Аркадий Ильич. Номер у вас есть, карточку я вам дал, все, жду.

Германа так и подмывало рывком сдать назад, чтобы этого мерзавца долбануло тяжелой бронированной дверцей, но он сдержался. Заговорил, только когда дверца наконец захлопнулась.

–  Я бы на вашем месте не доверял ему, Аркадий Ильич.

Голощапов неожиданно осерчал:

–  Ты не на моем месте! Твое дело – баранку крутить, а не с советами ко мне соваться!

–  Извините, Аркадий Ильич. Я охранник, мое дело – вас охранять. Ненадежный это тип, он вас кинет запросто.

–  Меня кинет? – Голощапов так же неожиданно развеселился. – Кто меня кинет, долго не проживет. Он мне денег должен, сучонок этот. Денег у него нет, вот и предложил схему. Схема грамотная, мне нравится.

–  В ней много дыр, – не сдавался Герман. – На любом этапе он заберет себе деньги из подставного банка и сделает ноги. Вы не сможете его проконтролировать. Я вообще не понимаю, как вы ему в долг поверили. Я бы такому, как этот Мэлор, ни за что бы не поверил. На чужой хребтине в рай въехать хочет.

–  Да это не я, это Лёнчик ему ссудил, – пренебрежительно бросил Голощапов и вдруг насторожился: – Думаешь, это Лёнчик схему строил?

–  Не знаю. Я бы на такое не пошел.

Голощапов раздраженно хмыкнул.

–  А на что бы ты пошел? Вот ты – что бы ты сделал, раз уж метишь на мое место? Как вернул бы долг?

–  Я не претендую на ваше место, Аркадий Ильич. Это просто фигура речи… Просто так говорят, – добавил Герман.

–  «Фигура речи», – разворчался Голощапов. – Грамотные все больно. Ну так все-таки? Что бы ты сделал? Не на моем месте, на своем? Бабки-то вернуть надо.

–  Лучше все-таки на вашем, – невольно усмехнулся Герман. – Простите, сколько он вам должен?

–  Пол-лимона. Деньги дерьмо, но, ты ж понимаешь, принцип.

Пол-лимона. Пятьсот тысяч долларов. За такие деньги Герман смог бы перевезти родителей из Казахстана в Россию, купить им дом с садом где-нибудь в деревне…

–  Дал бы ему отсрочку и начислил проценты, – ответил он.

–  На счетчик поставить, – задумчиво проговорил Голощапов, машинально переводя слова Германа на привычный для себя язык. – А вдруг он за бугор сдриснет?

–  Вряд ли. На какие шиши, если у него пол-лимона нет вам отдать? А и сдриснет, вы ж его и там найдете?

–  Дороже встанет, – возразил Голощапов, с невольным азартом втягиваясь в спор.

–  Аркадий Ильич, «пушка» прекрасно стреляет, даже если она не заряжена. Главное, чтобы противник об этом не знал.

–  То есть ты предлагаешь мне блефовать, – уточнил Голощапов.

–  Почему блефовать? У вас есть репутация, вот пусть она за вас поработает. Никуда этот ваш Мэлор не денется, заплатит как миленький.

–  Заплатит, говоришь? Ну-ну, поглядим. – И Голощапов добавил свою любимую присказку: – Казав слипый: «Побачимо»…

–  Кстати, о репутации, – рискнул Герман. – Извините, что я вам советы даю, но пора вам переходить на работу вбелую.

–  Это как? – насторожился Голощапов.

–  Ну, вот возьмите, к примеру, ювелирку, где я работал, – совсем осмелел Герман. – Клейма «липовые», проба ниже заявленной. Контрабанда…

–  А ты откуда знаешь?

–  Глаза есть, – пожал плечами Герман. – Уши есть. Голова пока работает. Как бы вы такие цены держали, если бы не контрабанда да поддельная проба? Себе в убыток торговать? Так не бывает. Только рано или поздно вас на этом накроют, и будет большая неприятность.

–  Не накроют, все на Лёнчика записано.

Но Герман покачал головой.

–  Думаете, он вас не сдаст? Да и несолидно как-то для такого человека. Вы же тяжеловес!

Голощапов страшно рассердился, но ему польстило слово «тяжеловес». Так президент Ельцин называл Виктора Черномырдина, одного из немногих людей в России, вызывавших у Голощапова искреннее уважение.

Он погрузился в задумчивость и до самого дома больше не проронил ни слова, но когда приехали, вдруг бросил:

–  А ну зайди ко мне.

–  Мне машиной надо заняться, Аркадий Ильич.

По протоколу машину полагалось вымыть, проветрить, провести техосмотр, а главное, проверить ее на наличие «жучков» и любых других посторонних предметов. Ведь в ней ехал субчик с полуопущенным веком. Мало ли что он мог подбросить! Один косячок марихуаны или пара патронов, а потом тебя тормозит милиция, и иди доказывай, что ты не верблюд. Даже бомбу подкладывать не надо.

–  Без тебя найдется, кому машиной заняться. Что у меня, рук, что ли, мало? Идем!

Герман покорно отправился за Голощаповым в его покои.

–  Садись, – приказал Голощапов, войдя в кабинет, отделанный кожей табачного цвета, и сам сел в мягкое кресло. – Есть-пить хочешь?

Герман был страшно голоден, но от «есть-пить» вежливо отказался.

–  Ну а я водочки выпью перед обедом. С твоего позволения, – иронически добавил Голощапов и нажал на кнопку электрического звонка. – Черт, жрать уже охота! Полдня проездили!

На звонок явилась немолодая горничная в темно-синем форменном платье, фартучке и наколке с подносом в руках. На подносе стояла запотевшая рюмка водки – Герман уже знал, что эти большие стеклянные фужеры, с гладкими стенками без резьбы, держат специально для хозяина в холодильнике, чтоб запотевали, – графинчик водки и тарелка с закуской.

Закусывать Голощапов любил нарезанной тонко, как папиросная бумага, ветчиной или бужениной, на которую щедро накладывал хрену, мелко нашинкованного луку и чесноку, и, свернув трубочкой, прямо пальцами отправлял в рот. После этого от него шел такой выхлоп, что впору было объявлять газовую тревогу, но приходилось терпеть.

Голощапов одним духом махнул сто пятьдесят граммов водки, крякнул, закусил бужениной с хреном и откинулся на спинку кресла.

–  Что ты там базлал насчет работы вбелую?

–  Ну, о ювелирке я уже сказал. Можно здорово погореть. Теперь зарплата. Мы все получаем в конвертах. Пора переходить на белую зарплату…

–  Вот еще! – возмущенно фыркнул Голощапов. – Налоги платить? Вот они у меня получат! – И он показал Герману здоровенный кукиш. – Они меня больше дурили, чем я их.

–  Ну, как хотите. Мое дело предложить, ваше дело отказаться. – Герман встал. – Разрешите, я пойду, Аркадий Ильич?

–  Погоди, погоди. Вот торопыга… Объясни мне, старому дураку: на кой ляд мне платить налоги?

–  Это только кажется, что вы экономите, не платя налоги. На самом деле вы тратите на взятки, на подкуп гораздо больше. Да и времена меняются. Это может стать опасным.

Совсем еще недавно, в советскую эпоху, Голощапов мечтал работать в открытую. Но не смог, натура не позволяла.

Герман говорил, а сам понимал: все без толку. Такая уж сформировалась психология в деловой среде. Не платить налоги. Не отдавать долги. Не возвращать кредиты. Поэтому многим бизнесменам приходилось заводить собственный банк: уж у себя-то самого воровать не будешь. Тупик. Выхода Герман не видел.

–  Ты мне лучше скажи, что мне сейчас делать? – прервал его размышления Голощапов.

–  Сейчас? – встрепенулся Герман. – Сейчас советую набрать рублевых кредитов, а все активы перевести в доллары. Курс не продержится и года.

–  И откуда ты все это знаешь? Я твое дело смотрел, ты ж на мехмате учился?

–  Это неважно, где я учился. Нас учили думать.

–  Ладно, подумаем. Ты мне вот что скажи… – Голощапов помолчал. – Допустим, я тебе денег дам на белую фирму…

–  У вас есть Фраерман, – перебил его Герман. – Я с Леонидом Яковлевичем конкурировать не буду.

–  Лёнчик? – изумился Голощапов. – Да Лёнчик – это ж камса, ему что прикажут, то он и сделает. За Лёнчика ты не волнуйся.

Герман знал, что камсой, мелкой рыбешкой, советские партийные бонзы презрительно называли свою «кузницу кадров» – комсомол. Он и сам в свое время был комсомольцем, правда, положенного срока не отбыл: комсомол кончился раньше. Его поражало, что Голощапов так нерасчетливо и недальновидно унижает Фраермана прямо в лицо. Герман не сомневался, что когда-нибудь Голощапову это отольется, но вслух ничего не сказал. Человек взрослый, сам должен понимать.

–  Тьфу ты, мысль перебил, – Голощапов плюнул с досады. – Давай мы Лёнчику оставим ювелирку, а ты… попробуй покрутись вбелую. А я на тебя погляжу. С Лёнчиком пересекаться не будешь, под мое слово.

–  То есть вы хотите сделать меня зиц-председателем Фунтом, Аркадий Ильич? Нет, это не по мне. Я не могу сесть в тюрьму, мне надо родителей из Казахстана перевезти. У них, кроме меня, никого нет.

–  Да в какую, к матери, тюрьму? Ты слушай, я дело говорю. Будешь рулить фирмой, раз уж ты такой умный. Только не все сразу. Каждый шаг обмозговывай со мной. Обманешь – убью. Но ты не обманешь, я знаю. Стариков твоих сюда перетащим, дерьмо вопрос. Только ты… вот что…

Герман напрягся. Он с самого начала почувствовал подвох, знал, что будет какое-то «но», хотя и не представлял, в чем оно может заключаться. Голощапов между тем прокашлялся, преодолел столь несвойственное ему смущение, хлопнул еще рюмку водки, закусил и продолжил свою речь:

–  Ты… присмотрись к моей Зольке.

Герман умел владеть собой, но тут невольно вздрогнул. Голощапов заметил это его движение и криво усмехнулся.

–  Знаю, неказиста. Вся в меня. И нравная. Но… с лица ж воду не пить. Стерпится – слюбится. А что нравная, тоже понять можно: век в девках сидит. Вот замуж выйдет, нарожает мне внучат и успокоится.

–  Простите, Аркадий Ильич, а сама Изольда Аркадьевна знает о ваших планах?

–  Нет, но я с ней поговорю, – пообещал Голощапов. – Мне, главное, с тобой перетереть, а там уж я с ней потолкую и… засылай сватов. Ну что ты на меня уставился? Ты ж своих стариков любишь? Ну а я доньку свою люблю. Уж какая есть.

–  Позвольте мне подумать, Аркадий Ильич.

–  Ну, думай, думай. – Взгляд Голощапова стал тяжелым, недобрым. – Только недолго.

Глава 8

Дочь Голощапова принадлежала к той породе женщин, о которых в анекдоте говорится: «Мне столько не выпить». Герману пришлось еще тяжелее, он совсем не пил.

И лицом, и телосложением Изольда Голощапова пошла в отца: борцовская фигура без шеи, без талии, малый рост, немалый вес. Как и у отца, у нее была выраженная прогения – так называемый бульдожий прикус, отчего тяжелая нижняя челюсть выдавалась вперед. Когда Изольда была маленькой, никто в СССР еще не носил скобок на зубах. Ей сделали операцию по исправлению прикуса, когда она уже стала взрослой, но это не слишком помогло, все равно казалось, что она держит под языком булыжник.

Еще хуже обстояло дело с характером. Изольда выросла с целым ворохом неизжитых подростковых комплексов. Герман потом не раз думал, что будь Изольда при своих внешних данных нормальной женщиной – доброй, отзывчивой, жалостливой, – он бы в конце концов привык, может, даже привязался бы к ней. Но Изольда, зацикленная на своей неудачной внешности, ненавидела себя, а вместе с собой и весь белый свет.

И этой женщине, словно в насмешку, дали имя белокурой героини средневекового рыцарского романа, олицетворяющей красоту! Но отец любил ее, жалел, называл Зулей. Ради нее больше не женился, остался бобылем, чтобы у Изольды не было мачехи, хотя его жена, мать Изольды, умерла от какой-то женской болезни, когда дочери было всего три года.

Изольда росла замкнутой и нелюдимой. В детстве у нее еще были фантазии и надежды, что когда-нибудь вопреки всему она вырастет высокой и стройной красавицей. Она привыкла подолгу стоять перед зеркалом, рассматривала себя, изучала, расчесывала любимую болячку. Потом поняла, что ей ничего не светит.

Она пыталась сидеть на диетах, еще в советские времена доставала через знакомых отца какие-то «очковые», «японские» и другие экзотические рекомендации по правильному питанию, подсчитывала калории. Все было без толку. У нее развился нервный голод. Только поела, только пища «проскочила», уже опять есть хочется. От голода у Изольды начиналась мигрень, она места себе не находила, злилась, готова была броситься на кого угодно. Очень скоро сдавалась, проклинала очередную диету и снова начинала объедаться.

Учась в выпускном классе, Изольда сделала попытку перерезать себе вены. Ах, если бы тогда Аркадий Ильич встревожился и показал дочь толковому психиатру! Он, конечно, встревожился, но ни о каких психиатрах мысли не допускал. Он думал только о том, как бы замять историю, чтобы никто о ней не узнал.

В минуты сильного волнения Голощапов начинал вставлять в речь украинские слова. У него мать была украинкой, украинский язык он когда-то в детстве учил в школе.

–  Що ты зробыла, доню моя? – спросил он, когда стало ясно, что все обошлось и Изольда выживет.

–  Я себя ненавижу! Я уродина! Зачем мне жить?

Аркадий Ильич таких душевных тонкостей не понимал. Он обнял дочку, стал уверять, что она дурочка, что с лица воду не пить, вырастет не хуже других.

–  А як же тато? – говорил он о себе в третьем лице. – Тато тебя кохае… Души не чае… Только бы донечка здоровенька была… А ты… татку бросить хочешь, да? Щоб вин один остався?

Изольда выросла и поступила в Московский институт народного хозяйства имени Плеханова. Отец купил ей трехкомнатную кооперативную квартиру в одном из цековских домов в центре города. Не в общежитии же жить дочери директора крупнейшего металлургического комбината! Он просил ее остаться в Свердловске, но Изольда настояла на Москве.

В группе было много девочек и всего два мальчика. Один – невзрачный, еврейской наружности, Изольда не обращала на него внимания. Зато вторым, не признаваясь в этом никому, она была одержима. Нет, не влюблена. Изольда ненавидела его еще более страстно, чем весь окружающий мир и себя в первую очередь.

Но она была больна им. Боялась даже лишний раз посмотреть в его сторону, чтобы никто не заметил, что он ее интересует. Завидовала другим девчонкам, которые запросто шутили и заигрывали с ним. Вот взять, к примеру, Гальку Сидорчук. Тощая жердь с длинным кривоватым носом. В общем-то ничем не лучше самой Изольды, а вот запросто флиртует с Витькой Иваницким, задирает его, высмеивает.

Витька, гад, ведет себя в женском коллективе, как самец морского котика на лежбище. Будто у него тут гарем. Изольде хочется истерически крикнуть: «Нет! Я не такая! Не из твоих морковок!» Вот только одна загвоздка: Витька и сам не взял бы ее к себе в гарем. Много раз, даже не обращаясь лично к Изольде, даже не глядя на нее, словно она садовый гном, закаканный голубями и потому неприятный на вид, давал понять, что для него такие, как она, не существуют.

О, как Изольде хотелось гордо сказать ему, что на хрен он ей нужен, а пригласительный билет в гарем разорвать и бросить ему в рожу. Но для этого нужно было, чтоб ей прислали билет. А ей никто посылать билет не собирается.

Витька любит кокетливых, бойких, хорошеньких девочек, которых сам называет «приятными», а еще «морковками». Говорит, что каротин полезен для здоровья. Шутка в том, что каротин – это витамин такой, в моркови его много. Витька только и делает, что хвастает своими победами. Можно подумать, хорошенькие девочки существуют на свете исключительно для его, Витьки Иваницкого, удовольствия.

Галька Сидорчук не хорошенькая, но бойкая донельзя.

–  Витюша! – говорит она кокетливо. – А что делать некрасивым девочкам? Удавиться?

–  А на кой они нужны? – искренне удивляется Витька.

–  Какой же ты, Витечка, добренький! Только с морковками тоже хлопот полон рот. Знаешь, они иногда глотают дыни. И эти дыни потом так трудно доставать…

На беременность намекает.

–  А это не моя проблема, – самодовольно хмыкает Витька. – Пусть сами предохраняются.

Но настырная Галька Сидорчук не оставляет попыток его «достать». Она знает, да и Изольда знает, все в группе знают, что Витька больше всего на свете боится заразу подхватить. Сам не раз признавался. Простой, как три рубля.

–  А иногда, – гнет свое Галька, лукаво поглядывая на Витьку, – морковки – они ж такие веселые! – начинают трепака плясать. Да так заразительно!

Все хохочут. Все знают, что это она триппер имеет в виду.

–  Галька, заткнись, что ты мне позитив ломаешь! Слушай, а как СПИД начинается? – тут же спрашивает Витька, и вся группа ржет еще громче.

О СПИДе в те годы ходили смутные слухи, толком никто ничего не знал, официально считалось, что все это западные штучки, а в СССР такого нет и быть не может, но Витька Иваницкий, живший, как он сам выражался, «в полном промискуитете», попросту говоря, спавший с кем попало, уже боялся.

–  Витечка, СПИД – это не болезнь, это отсутствие иммунитета, – охотно разъясняет Галька. – Вот заразишься чем-нибудь, от этого и помрешь. А СПИД только поможет.

–  Нагонит и еще добавит, – вставляет Гаянка Тер-Маркарян, тоже уродина с огромным армянским носом и короткими армянскими ногами, но тоже без комплексов.

И опять все смеются. Кроме Изольды.

Как бы она хотела вот так же беспечно смеяться и подшучивать над Витькой! Но Изольда была в плену у собственного тела, сидела в тюрьме и выглядывала наружу через зарешеченную бойницу. И ей даже в голову не приходило, что в эту тюрьму она заперла себя сама.

Галька Сидорчук только делает вид, что подтрунивает над Витькой Иваницким, а сама влюблена в него как кошка. Изольда однажды видела, как они вместе выходили из библиотеки. Шли по улице и разговаривали. Дело было в конце мая, они оба были в белых джинсах, оба высокие, стройные и светловолосые. Издалека смотрелись прекрасной парой. Галька, конечно, страхолюдина со своим кривоватым носом, но держится королевой. А все потому, что высокая. Будь Изольда высокой… Но даже роста ей природа не дала.

Витька Иваницкий обожает высоких. Всю дорогу только об этом и талдычит. Его послушать – и вправду выходит, что всякой там мелочи пузатой лучше бы вовсе не родиться на свет божий. Изольда не одна низенькая дурнушка в группе, Гаянка ничем не лучше, но и Гаянка, и все остальные на Витьку почему-то не обижаются, хохочут над его шутками и вообще смотрят ему в рот.

А вот Изольда… Виктор Иваницкий так и не узнал, что ему грозило. На семинарах по политэкономии социализма полагалось вырезать кубики из цветной бумаги и крепить их на ватман – строить диаграммы. Это проще, чем чертить, а то показатели меняются – ватмана не напасешься. Изольда ловила себя на том, что сидит и машинально пробует подушечкой большого пальца острые концы ножниц. Ей хотелось пырнуть Витьку этими ножницами. Она воображала, как воткнет ножницы ему в живот, как выкатятся у него глаза от изумления и испуга, как он наконец-то заметит ее и поймет, что нельзя с ней не считаться.

На третьем курсе Иваницкий перешел на экономический факультет МГИМО. У него родители дипломаты, отсюда и белые джинсы. Он с самого начала должен был поступать в МГИМО, но завалился на вступительных и пошел в «Плешку». А теперь вот перевелся, так и не обратив внимания на Изольду Голощапову. Изольда продолжала грезить о нем. Ей хотелось нанять убийцу, чтобы Витьку пришить, но в Союзе, как презрительно называли свою родину продвинутые мальчики и девочки, институт наемных убийц был еще не очень широко распространен. О них знали в основном по западному кино.

Много лет спустя Изольда увидела как-то раз случайно свое давнее наваждение. Витька Иваницкий растолстел и облысел. Он всегда был склонен к полноте, но в молодости это было не так заметно: выручал высокий рост. А тут – не просто растолстел, совершенно обабился. Увидев его, Изольда испытала мстительное удовлетворение – больше не пойдет по морковкам, на хрен он им сдался! – и в то же время острое разочарование. Он не оправдал ее… нет, не надежд, конечно, но… Столько на него было затрачено переживаний, а оказывается, все попусту. С типичной для себя логикой Изольда всю вину возложила на него.

Изольда белых джинсов не носила по понятным причинам: чтобы не выглядеть бочонком. Неудовлетворенность компенсировала огромным количеством золота и драгоценностей. Возможности были, как-никак дочка директора крупного предприятия, депутата Верховного Совета, члена ЦК.

–  Не боишься, что руку отрежут? – как-то раз спросила насмешница Галька Сидорчук, когда Изольда явилась в институт с очередным приобретением – бриллиантовым браслетом.

И тут же рассказала жуткую историю, как такой же вот франтихе в троллейбусе какой-то дядька отхватил кисть вместе с кольцами на пальцах пилой-ножовкой да и спрыгнул на остановке, унося кисть с собой.

–  Я в троллейбусах не езжу, – надменно уронила Изольда, выслушав рассказ.

Как дочь депутата и члена ЦК, она могла в любой момент вызвать из цековского гаража машину с шофером, чем и пользовалась. Галька была дочерью какого-то московского начальника, куда более мелкого, у нее такой привилегии не было, и Изольда порадовалась, что может хоть тут ее уколоть. Но зато Галька раскатывала на собственных «Жигулях», которые ей спроворил папаша, а Изольда так и не научилась водить машину. Разошлись по нулям.

Окончив институт, Изольда вернулась к отцу, но оставила за собой трехкомнатную квартиру в Москве. Она могла бы и в столице устроиться, но уж больно тяжело и одиноко было в Москве одной. Девчонки с курса не раз хотели ее с кем-нибудь познакомить. Галька Сидорчук сказала, что за московскую прописку да за трехкомнатную квартиру ее любой провинциал с радостью замуж возьмет, а Гаянка Тер-Маркарян прямо предложила познакомить Изольду со своем братом. Изольда в ответ раскричалась, забилась в истерике, даже кинулась на Гаянку. Еле оттащили.

«Психованная», – сказали девчонки и перестали с ней общаться. Вообще.

Дома Изольда устроилась бухгалтером к отцу на комбинат, а когда в стране произошли разные интересные события и Голощапов переехал в Москву, поехала вместе с ним.

В начале 90-х Аркадий Ильич завязал через Лёнчика чеченские связи и крепко нажился на фальшивых авизо. Все просто: рисуешь бумажку, что Центробанк выделил тебе такую-то сумму, приходишь с этой бумажкой в тот банк, куда она якобы адресована, и получаешь денежки. Раскидываешь сумму по однодневкам и перекачиваешь в офшор. И можно начинать по новой. Махинация элементарная, но в стране действовала еще советская, по сути, банковская система, неспособная справиться даже с таким примитивным жульничеством.

Голощапов с Лёнчиком накачали таким образом очень много денег. Конечно, с чеченскими партнерами приходилось делиться, но тут уж никуда не денешься, если жить хочешь. Ничего, всем хватило. Без обид.

Лёнчик между тем начал подкатываться к Изольде. Голощапову не хотелось видеть его своим зятем, но если бы Изольда согласилась, он смирился бы. Ей было уже за тридцать, она была богатой невестой, но все еще сидела в девках, и никаких кавалеров даже на горизонте не наблюдалось.

Изольда отказалась. Дала Лёнчику от ворот поворот. Он пообижался немного да и нашел себе жену. Детей завел. Но жил с семьей по-прежнему у Голощапова на даче. В отдельном коттедже.

Изольда продолжала работать в отцовской фирме. Она становилась все более озлобленной и угрюмой. Даже сам Голощапов ее побаивался.

* * *

Герману несколько раз приходилось ее возить. Маленькая, уродливая, злобная – она напоминала ему росомаху. Герман где-то вычитал, что даже более крупные звери – волки, медведи – боятся росомах и не вступают с ними в драку из-за пищи, росомаха же ест все, включая наживку и животных, попавших в капкан, а что не может съесть, портит мускусными выделениями, мочой и пометом.

Изольда всегда относилась к нему как к прислуге. Ей нравилось демонстративно унижать. Пару раз Герман возил ее в ювелирный магазин. Что характерно, не в один из магазинов Изольдиного отца, а в другой – небольшой, солидный, расположенный в престижном месте на Тверской.

–  Жди здесь, – бросила Изольда, выходя из машины, когда они поехали в первый раз.

–  Здесь стоять нельзя, – возразил Герман.

–  Не моя проблема, – жестко ответила Изольда. – Я позвоню, когда буду выходить.

Она скрылась за дверями магазина. Герман тронул машину и поехал вперед: сзади уже нетерпеливо сигналили. Он свернул в переулок с двусторонним движением, из которого – своими глазами убедился! – имелся выезд обратно на Тверскую. В переулке тоже встать было негде, Герман проехал его до самого конца, осторожно развернулся на крохотном пятачке и тронулся назад. Он так и ездил бы из конца в конец, но вдруг повезло: отчалил какой-то «Лендровер», и Герман встал на его место. Когда Изольда позвонила ему, что выходит, Герман выехал на Тверскую, но двигаться пришлось в противоположную от магазина сторону.

Он кое-как пристроился к тротуару и попросил ее подойти. А что еще было делать? Изольда пришла в ярость. Он предлагает ей идти пешком? Да как он смеет?!

–  Тогда вам придется подождать, – холодно проинформировал ее Герман. – Я проеду вперед, развернусь у телеграфа… вот только не знаю, есть ли разворот в обратном направлении.

–  Урод! – бросила ему Изольда.

И ему пришлось, проклиная все на свете, сдавать задом, гудеть и в таком неавантажном виде ехать к ней полтора квартала. Забравшись наконец в машину, она всю накопившуюся ярость вылила на Германа. Он что, не понимает, что она не может расхаживать по улице с такими покупками? А если ее ограбят? Тоже охранник выискался!

Герман решил не отвечать. Когда Изольда смолкла и уставилась на него круглыми, навыкате, как у отца, глазами, явно ожидая ответа, он сказал лишь одно:

–  Вы могли подождать в магазине, там безопасно. Я бы за вами пришел. В следующий раз вызывайте меня заранее. Перед тем, как расплатиться.

–  В следующий раз? – в бешенстве завопила Изольда. – Следующего раза не будет. Я папе скажу, он тебя уволит.

Угроза оказалась пустой. Она-то, конечно, нажаловалась, но Голощапов ни слова не сказал Герману. И следующий раз настал. Опять Изольде захотелось наведаться в любимый магазинчик, и Герману пришлось ее везти. На этот раз он заранее попросил ее звонить с запасом, чтобы дать ему время подъехать. Изольда что-то недовольно буркнула в ответ.

Все прошло гладко, он подъехал вовремя, но после магазина Изольда приказала везти ее в ресторан «Ваниль». При таком шикарном ресторане, слава богу, имелась парковка, и Герман остался ждать. Но он тоже проголодался, а в ресторан его, понятное дело, не пригласили. Герман вышел из машины, сбегал к метро и купил в палатке «тошнотик». Когда-то так называли канувшие в Лету пончики с ливером, а в последнее время стали называть шаурму с овощами, завернутую в тонкий, как платок, армянский лаваш.

На улице шел дождь, поэтому Герман съел «тошнотик», вернувшись в машину. Его сразу стала мучить изжога и отрыжка, хотя в сам момент поглощения «тошнотика» ему казалось, что ничего вкуснее на свете нет и быть не может. Когда Изольда вышла из ресторана и забралась в «Мерседес», ее пуговичный носик учуял запах шаурмы, и она опять устроила скандал.

–  Вся машина провоняла!

–  Извините, Изольда Аркадьевна, мне тоже время от времени нужно есть.

–  Ешь после работы, в свободное время. – И она нервно закурила сигаретку с ментолом, чтобы отбить гадкий запах.

–  Хорошо, учту. Извините.

На сей раз обошлось без угроз. Когда приехали домой, Изольда лишь бросила на прощанье: «Машину проветри!» – и ушла. Герман проветрил машину, обработал салон освежителем с запахом лаванды. Но это была не последняя поездка с Изольдой. И не самая знаменательная.

Однажды Изольда вызвала машину к подъезду особняка и потребовала отвезти ее в «Славянский базар». Герман отвез, высадил у входа, запарковался на стоянке и стал ждать. Часа через два с половиной на стоянке появилась целая группа: Изольда, Лёнчик и несколько смуглых, бородатых, кое-кто в барашковых шапках. Чеченцы. И в этой группе, как показалось Герману, вышедшему из машины, чтобы открыть дверь Изольде, мелькнула реденькая рыжеватая бородка…

Больше Герману ничего не удалось разглядеть. Изольда и Лёнчик попрощались, отделились от основной группы и направились к «Мерседесу». Остальные сомкнулись, хозяина бородки – он был ростом ниже других – уже совсем не было видно, они свернули куда-то в сторону, наверно, туда, где были запаркованы их машины.

Герману хотелось нагнать их и проверить, но тут Изольда рявкнула ему:

–  Ну? Что стоишь столбом? Открывай!

Герман открыл ей дверцу.

–  Подвезете меня, Изольда Аркадьевна? – спросил Лёнчик, всунув голову в салон.

–  У тебя что, своей машины нет? – нелюбезно откликнулась Изольда. – Ты ж сюда на машине приехал!

–  Я выпил…

–  Ладно, садись. На переднее.

Лёнчик покорно забрался на непрестижное переднее сиденье рядом с Германом, тотчас же вынул мобильный и позвонил, чтобы его машину отогнали по такому-то адресу. А Герман, выруливая со стоянки, осмелился обратиться к Изольде:

–  Кто это с вами был, Изольда Аркадьевна? Рыжеватый такой? С бородкой?

–  Что ты себе позволяешь? – возмутилась Изольда. – Да кто ты такой, чтоб меня допрашивать?

–  Извините, я просто увидел знакомое лицо.

Мимо них проплыл огромный черный внедорожник, тоже выехавший со стоянки у ресторана. Герман вытянул шею, но сквозь тонированные стекла ничего нельзя было разглядеть.

–  Ты их не знаешь, – снисходительно заметила Изольда, вдруг смягчившись. – Это бизнесмены, откуда тебе их знать?

–  Это чеченцы, – не сдавался Герман. – Я был в Чечне, многих знаю.

–  По-моему, там не было ни одного рыжего, – вмешался Лёнчик, уже закончивший свой разговор. – По-моему, они все черные.

–  Он не рыжий. Рыжеватый, – уточнил Герман. – Среди чеченцев таких много. Салман Радуев – рыжий.

–  Салмана Радуева там не было, успокойся, – оборвала его вновь потерявшая терпение Изольда. – Ты на дорогу смотри.

Герман замолчал. Он видел то лицо секунду, не больше, но ему показалось, что он узнал эту жиденькую бороденку. Борода, конечно, не примета: сегодня длиннее, завтра короче, но он узнал и геббельсовский скошенный подбородок, и полуоткрытый рот…

Ему давно уже было известно, что у Голощапова есть связи в Чечне, что он наживался на фальшивых авизо. Но неужели он связан с Вахаевым? Мысль о Вахаеве точила Германа, спать не давала по ночам. Выходило, что он пообещал и не сделал. Маленький Азамат вот уже скоро три года как в могиле, а его убийца ходит по белу свету и неплохо себя чувствует.

В Москве Герману порекомендовали женщину-психиатра, помогавшую снимать посттравматический синдром многим ветеранам войны в Афгане и Чечне. Эта женщина – ее звали Софья Михайловна Ямпольская – очень ему понравилась. Она внимательно и участливо слушала, не перебивала, не подсказывала, не пыталась упростить и спрямить его рассказ, наоборот, когда Герман запинался и умолкал, говорила:

–  Вы должны рассказать сами, тогда вам легче станет.

Ему и впрямь стало легче после разговора с ней.

–  Вы ни в чем не виноваты, – сказала ему Софья Михайловна, выслушав рассказ об Азамате. – В преступлении виноват только тот, кто его совершил.

–  Я его спровоцировал…

–  Нет. Убивать или не убивать маленького мальчика – это не дилемма. Можете не сомневаться: этот ваш Вахаев прекрасно отличает добро от зла. И сознательно выбирает зло. Вы не могли этого ни предвидеть, ни предотвратить. Вам будет легче, если он умрет? Он умрет, – уверенно предрекла Софья Михайловна. – Или вам надо непременно убить его своими руками?

–  Я же обещал, – виновато признался Герман. – Не им, самому себе.

–  Это не в вашей власти. Конечно, хорошо бы привлечь его к суду по закону… – Софья Михайловна улыбнулась каким-то своим мыслям. – У меня муж адвокат, он многое мог бы рассказать по этому поводу. Но причинно-следственные связи работают и вне юридического поля. И об этом мой муж тоже мог бы много чего сказать. Вам еще долго будет сниться этот мальчик, Герман Густавович, но постарайтесь взглянуть на дело в положительном свете. Мучиться угрызениями совести – это счастье. Да, да, не смотрите на меня так. Это значит, что вы живы. Многие ваши товарищи этим похвастать не могут. Я говорю не об убитых, о живых. Они спиваются до белой горячки, режут вены, наносят себе страшные увечья… Как вы думаете, зачем? Чтобы почувствовать себя живыми. Я не стану выписывать вам никаких лекарств. И гипнозом вас лечить не буду, вы не гипнобельны.

–  Откуда вы знаете? – заинтересовался Герман.

–  Попробовала – не получилось.

–  Да-а? – Герману, как Алисе в Стране чудес, все казалось чудесатее и чудесатее. – А я думал, для этого надо в глаза смотреть… или на что-то вращающееся или блестящее…

–  Можно и без вращающегося и блестящего. В глаза я вам смотрю и вижу: вам это не нужно. Вы сильный человек, вы справитесь. Будет тяжело – приходите, еще поговорим.

Герману полегчало после разговора с ней, но он еще несколько раз записывался на прием. Просто поговорить. Она была похожа на добрую бабушку. Не на чью-то конкретную бабушку, а на общее представление о том, как должна выглядеть добрая бабушка. Но беседуя с ней, Герман видел: ее ничем нельзя смутить. Никаким ужасом, кровью, грязью. Ей все можно рассказать.

И он рассказывал. О городе Грозном, где хоронили по полтора ведра кровавого месива вместо человека, о погибших товарищах, о лейтенанте с отстреленными пальцами, об американской переводчице, замученной чеченцами до полусмерти, но все-таки вступающейся за их права, о Нурии Асылмуратовой и о генерале, отказавшем ей в пенсии… Ни за что на свете он не смог бы рассказать об этом родителям. А с Софьей Михайловной говорил, и ему становилось легче.

Конечно, он не стал излагать все это Изольде и Лёнчику. И Голощапова ни о чем спрашивать не стал. Но он запомнил этот случай. В «Славянском базаре» есть отдельные кабинеты, тем он и славен. И в одном из этих кабинетов у Изольды и Лёнчика состоялась встреча с чеченцами. А среди чеченцев был Ширвани Вахаев.

* * *

Герман и теперь об этом вспомнил, глядя на Аркадия Ильича. Идти к Голощапову в зятья… Жениться на Изольде… Но Голощапов прямо намекнул, что в обмен на это поможет перевезти родителей Германа из Казахстана. Баш на баш.

–  Ну? Надумал? – спросил Голощапов с вроде бы добродушным лукавством, от которого хорошо знающих его людей мороз пробирал по коже.

«Издевается», – догадался Герман. Он хотел попросить на обдумывание хоть пару дней, но вдруг понял, что уже знает ответ. И Голощапов знает, что он знает.

Уже столько лет прошло… Мама угасает, отец высох весь. Давным-давно надо было увезти их из проклятого Джезказгана, но куда? Не вывезешь в чисто поле пару больных стариков, а тут такой случай…

Но Герман все-таки попытался оттянуть неизбежное.

–  А вы уверены, что Изольда Аркадьевна согласится?

–  Уверен. Ты, смотри, ее не обижай, – добавил Аркадий Ильич.

–  Мне это вообще не свойственно – женщин обижать, – невольно улыбнулся Герман. – Аркадий Ильич, я с вами хотел поговорить о своих родителях. Они мечтают жить на Волге и выращивать яблоневый сад.

–  А в чем проблема-то? Хотят – пусть живут. Присмотри им домик подходящий с садом, я оплачу. Будет тебе от меня подарок на свадьбу.

–  Спасибо, – кивнул Герман. – Проблема в том, что у них нет российского гражданства.

Получить российское гражданство было практически немыслимо. Для этого требовалось пять лет прожить в России, владеть русским языком и иметь работу. Из всех этих требований родители Германа удовлетворяли только одному: владели русским языком. Но у них не было жилья в России, да и возраст был уже пенсионный. Кому такие нужны? Только родному сыну. Но когда Герман попытался изложить все это Голощапову, Аркадий Ильич привычно отмахнулся.

–  Дерьмо вопрос, – изрек он. – У меня пол-Думы на зарплате сидит. Давай объективку, я к этому делу Лёнчика подключу, пусть займется. А ты пока домик подыскивай.

* * *

Герман не представлял, как ухаживать за Изольдой. Подошел к ней и, запинаясь, потея, пригласил в театр.

–  Да не парься, – ответила его нежная и трепетная невеста. – На кой он мне сдался, этот театр?! Мне папа уже все сказал. Ладно, можешь предлагать, я согласна. Ты мне лучше кольцо купи.

–  Давайте съездим вместе, – предложил Герман. – Выберите, что понравится. Я ж ваших вкусов не знаю.

На самом деле он имел довольно четкое представление о ее вкусах. У Изольды от колец пальцы вместе не сходились, торчали врастопырку. Но она обрадовалась предлогу получить еще одно кольцо. Тем более обручальное! Они поехали в тот же заветный магазинчик на Тверской, только теперь их обоих вез другой шофер.

Герман даже сравнил впечатление: каково это, когда не ты везешь, а тебя везут? И понял, что хочет за руль. Он мысленно выполнял за шофера все маневры и измучился так, будто всю дорогу волок машину на себе. Но главное ему еще предстояло.

В магазине Изольда перемерила с десяток колец и выбрала солитер в шесть карат – настоящий прожектор. Герману пришлось выложить за этот кусок углерода чуть ли не все свои сбережения.

Изольде, конечно, хотелось устроить пышную свадьбу в ресторане, но по зрелом размышлении от этой мысли пришлось отказаться. Всю жизнь она мечтала, как выйдет замуж, выведет мужа куда-нибудь в гости, чтоб все видели: есть у нее и муж, и кольцо на пальце, и вообще, слава богу, в хозяйстве полный порядок.

Только вот… кого звать? Изольда давно растеряла связи с одноклассниками, оставшимися на Урале, да и не дружила ни с кем из них, по большому счету. Может, кто-то и перебрался в Москву, но где их сейчас искать? С однокурсницами рассталась так, что их не пригласишь. Звать сослуживцев из отцовской фирмы? Тоже не годится. Они знают, что Герман был охранником, а потом шофером у отца. Еще посмеются над ней. Будут потом шептаться, что папа купил ей мужа.

Можно устроить громкое мероприятие, пригласить отцовских знакомых, таких же богачей, как он сам, созвать гламурных звезд эстрады… Но отцовские знакомые, напившись, напозволяют себе такого, что еще, не дай бог, кончится стрельбой, а к эстраде и гламуру отец совершенно равнодушен. Да и сама Изольда, выходя замуж, не ощущала в душе никакого особого торжества.

Поэтому свадьбу сыграли скромно. Кроме отца невесты и Лёнчика с женой, приглашенных свидетелями, никого не было. Ресторан заказывать не стали, посидели дома. И подвенечного наряда у невесты не было. Смешно идти к венцу в белом платье с фатой, когда тебе тридцать восемь лет, росту в тебе – сто пятьдесят восемь сантиметров, а весу… Изольда даже вспоминать не хотела, сколько в ней весу. Что на ноги поставить – что набок положить, один черт, поперек себя шире. Она нарядилась в один из своих фирменных костюмов. Нарочно выбрала черный: мои похороны.

Поэтому посидели тихо, как на поминках. Жених отмалчивался и пил только воду, отец новобрачной, привычно махнув водки, произнес тост:

–  Ну, щоб вы жили и я нэ вмэр.

Вот и вся свадьба.

Сама Изольда ни на секунду не забывала, что папа купил ей мужа, и Герману не давала забыть. Вышла замуж – а гордиться нечем. Да и не перед кем.

Глава 9

Первая брачная ночь обернулась катастрофой. Тот самый классический случай из анекдота, когда верхи не могут, а низы не хотят. У Германа не вставало, а Изольда, несмотря на бурлившие в душе страсти, была не только фригидна, но и брезглива до истерики. Секс в ее понимании сводился к примитивному половому акту, ни о какой стимуляции или предварительных ласках она слышать не хотела, считая, что это стыдно и неприлично.

Герман пытался вызвать в душе хоть жалость к ней, а Изольда не понимала, в чем трудности. Только под утро ему удалось наконец лишить ее девственности. Процедура показалась болезненной и неприятной обоим. Изольда категорически не соглашалась на позицию сзади, считая это извращением. В результате ни муж, ни жена не получили удовольствия.

–  Ничего, – утешал ее Герман, – в первый раз всегда так бывает. Поболит и пройдет. В следующий раз будет лучше.

–  В следующий раз?! – взвизгнула Изольда. – Не будет никакого раза. Чтоб я еще раз стала все это терпеть?! Я замуж вышла, все уже знаю, хватит с меня.

Сколько Герман ни пытался ее вразумить, растолковать, что все не так плохо, что ей понравится, Изольда слышать ничего не желала.

–  Это моя спальня, убирайся, я спать хочу!

И она принялась брыкаться, выталкивая его из постели ногами.

Герман встал, взял свою подушку и ушел в кабинет. Лег на диван, укрылся ворсистым кусачим пледом… Голощапов выделил молодым апартаменты с отдельным входом в своем дворце. Герману не хотелось жить в примаках у тестя, но Изольда не соглашалась ни на какой другой вариант. И вот, получается, комнат много, а ночевать негде. Второй спальни нет. На диване неудобно, Герман продавливал подушки своим весом, они разъезжались под ним.

На душе муторно и тяжко. В голову лезут нехорошие мысли, предчувствия… Что уж теперь поделаешь… Взялся за гуж… «Взялся за гуж, не говори, что не муж», – пришел каламбур на ум Герману. Надо будет поставить здесь нормальную кровать. Может, оно и к лучшему, что она не хочет жить супружеской жизнью. Может, и к лучшему, что настояла на жизни в этой фараоновой гробнице. Пусть будет у отца под боком. А он снимет себе квартиру где-нибудь в городе… «Зачем снимать, ты можешь купить квартиру, – напомнил себе Герман. – Завтра же, нет, уже сегодня надо будет что-нибудь присмотреть. У Голощапова есть квартира в городе и отдельный загородный дом имеется, дача в Одинцове, он ездит туда, как сам говорит, «на блядки». Вот и я буду ездить. А здесь кровать поставлю».

Он встал мрачный, невыспавшийся и с воспаленными от бессонницы глазами пришел завтракать в большую столовую. Голощапов уже сидел за столом. Он по-мужски подмигнул Герману: мол, знаем-понимаем, как вы там в сене кувыркались! Пришлось вымучивать из себя улыбку мужской солидарности. Потом появилась Изольда в необъятном шелковом халате с восточным рисунком.

–  Ну как ты, донечка? – участливо спросил Голощапов.

–  Я? – Изольда дернула плечом. – Нормально.

От свадебного путешествия она тоже загодя отказалась, и Герман был этому несказанно рад.

Он заказал себе кровать в кабинет, такую, как ему нравилось: полуторную, с упругим беспружинным матрацем. Когда кровать доставили, Голощапов потребовал объяснений.

–  Муж и жена должны вместе спать! – протестовал он.

–  Я храплю, – солгал Герман. – Изольде спать не даю.

Он помолчал, выжидая: не скажет ли что-нибудь Изольда? Не сказала ничего, и у Германа отлегло от сердца. А Голощапов удовлетворился услышанным и больше не приставал.

Жизнь пошла своим чередом. Герман для очистки совести сделал еще несколько попыток наладить семейные отношения, но, получив отпор, успокоился и сказал себе, что его совесть чиста. Он с головой ушел в работу: предстояло выводить из тени фирму Голощапова.

Только Изольда никак не могла успокоиться. Она тоже была акционером корпорации АИГ, заседала в совете директоров и не упускала случая хоть в чем-нибудь досадить мужу. Раньше она всегда собачилась с Лёнчиком, а теперь вступила в коалицию и стала с ним дружить против Германа. Голощапов только руками разводил. Но поскольку решающее слово было за тестем, Герману обычно удавалось одержать верх над Изольдой и Лёнчиком. Его жизнь была бы неизмеримо легче без этой джимханы [4], но… кто сказал, что должно быть легко? «Взялся за гуж…» – с усмешкой повторял себе Герман.

Что собой представляет его жена, он вполне уяснил через пару месяцев после первой брачной ночи. Им предстояло вместе с Голощаповым ехать в «Президент-отель» на прием по случаю съезда Российского союза промышленников и предпринимателей, но Изольде вдруг стало плохо. Нет, не вдруг. С утра она, ничего не объясняя, куда-то уехала на целый день, вернулась только к вечеру. Герман заметил, что она бледна и передвигается с трудом. А теперь, перед самым выходом, увидел, что за ней тянется по полу кровяная дорожка.

Он схватил ее за плечи.

–  Что ты сделала? Где ты была?

Изольда попыталась высвободиться.

–  Отстань, мне и без тебя тошно. Ты что, не видишь, у меня кровь идет?

–  Вижу. – Герман уже задыхался от ненависти. – Аборт сделала, да? Убила моего ребенка, да? Отвечай!

Ему хотелось наподдать ей хорошенько, душу из нее вытряхнуть вместе с ответом.

–  Ну, во-первых, это был мой ребенок. Мне он не нужен. И вообще, отстань от меня!

Опять она попыталась вырваться, но Герман держал ее крепко. И тогда Изольда закричала что было мочи. На крик прибежал Голощапов. Он уже был на подходе, собирался их поторопить, а услышав вопль дочери, опрометью кинулся на помощь.

–  Ты что делаешь? А ну-ка пусти ее!

Герман разжал руки и повернулся к тестю.

–  Она убила моего ребенка.

–  Ты что несешь? – И тут Голощапов увидел кровь. – Доню? – От волнения он перешел на украинский. – Ты що зробыла? Що ты зробыла, бисово дитя?

–  Оставьте меня в покое. Мне плохо, мне в больницу нужно. Папа, ты что, не видишь, мне плохо?

Бедному Голощапову тоже стало плохо. Он беспомощно плюхнулся на диван, шепча что-то невнятное, дернул и разорвал на шее воротник парадной белой рубашки. Окаменевший Герман, двигаясь как автомат, вызвал «Скорую» и подал тестю стакан воды.

–  Що ты зробыла? – повторил Аркадий Ильич, напившись воды. – Почто дитину убила, чортиха?

–  А ты хотел, чтоб я урода родила? Чтоб он мучился, как я мучаюсь? Мне это не нужно. А ты, сволочь, промолчать не мог, – обратилась она к Герману.

Голощапов слабо отмахнулся от нее и уронил руку. И Герман промолчал. Говорить было не о чем. На банкет так и не поехали. Не до банкета было.

С Изольдой обошлось. Ее положили в больницу, кровотечение остановили, последствия неудачного аборта ликвидировали, но врачи сказали, что она больше не сможет иметь детей. Голощапову пришлось смириться с тем, что у него никогда не будет внуков. После этого случая он крепко сблизился с зятем и отдалился от дочери. А Герман со временем начал понимать, что, пожалуй, и впрямь лучше обойтись без ребенка, который связал бы его с Изольдой навсегда.

Но Голощапов попросил Германа не разводиться.

–  Ты… это… Я тебя понимаю, но и ты меня пойми: все ж таки она мне дочь. Знаю, девка злая, бедовая, но что уж тут поделаешь? Больная на всю голову. Психованная. Вскрывалась… в школе еще.

–  Вскрывалась? – не понял Герман.

–  Вены резала, дурища, – хмуро пояснил Голощапов. – Только смотри: никому.

–  Аркадий Ильич, – осторожно спросил Герман, – а вы не хотите показать ее психиатру?

–  Чего? – в свою очередь не понял Голощапов. – Чтоб я родную дочь в дурку сдал?

–  Да нет, я просто подумал, что можно было бы показать ее хорошему доктору… частным образом… Я знаю одного хорошего врача… женщину…

По лицу Голощапова Герман догадался, что все бесполезно, и замолчал.

Если бы он тогда развелся, его жизнь пошла бы совсем по-другому. Но он решил до поры до времени не разводиться. Все-таки работать легче, когда за спиной у тебя стоит могучий тесть. Да и гарантия какая-никакая, что уж родного-то зятя он не пошлет на мокрое и не подведет под статью.

Голощапов сдержал слово и помог перевезти в Россию родителей Германа – ради чего все и затевалось.

Герман подыскал для них заброшенную усадьбу, правда, не на Волге, а на Оке, под Тарусой, с одичавшим яблоневым садом. Ему не хотелось селить родителей слишком далеко, вот и нашел он дом в ста тридцати километрах от Москвы. Полтора часа езды по приличной дороге. Созвонился с родителями, и они согласились поселиться на Оке.

Герман слетал в Казахстан, сам их перевез. Продал за гроши их домик, «Жигули» подарил соседям. Пришлось задержаться на неделю, добывать санитарные сертификаты на черенки и саженцы яблоневых деревьев, которые Густав Теодорович, отец Германа, хотел вывезти из Казахстана, заверять у нотариуса переводы на русский, ставить апостили. Отца Герман в шутку называл Джонни Яблочное Семечко [5].

Несмотря на сертификаты с апостилями, на таможне в Москве вышла, как стали выражаться в последнее время, «засада». Молодой, но располневший таможенник почуял наживу и потребовал санитарной проверки на месте.

–  Вот вызовем санэпидслужбу, – говорил он злорадно, – они проверят, возьмут пробы на анализ. Дадут заключение, тогда посмотрим.

Герман прекрасно понял, что на самом деле этот мордатый жулик просто вымогает взятку, доводит «клиента» до кондиции. У него всколыхнулось в душе нехорошее воспоминание.

Это случилось вскоре после того, как он поступил на работу в охранное агентство, еще до назначения в ювелирный магазин. Обычно Герман передвигался по городу на метро, но однажды ему поручили перевезти с объекта в банк некую сумму денег, а казенная машина сломалась. Сумма была не столь велика, чтобы вызывать инкассаторов. Пришлось ловить такси.

Прежних желтовато-зеленых такси марки «Волга», которые Герман видел в 1985 году, когда так неудачно сдавал экзамены на мехмат МГУ, в Москве не осталось, они куда-то канули в одночасье. На его «голосование» остановилась японская машина лиловато-розового цвета с металлическим отблеском, похожая на обсосанный леденец. Сам Герман не сел бы в такую даже под дулом пистолета, но выбирать не приходилось: деньги-то везти надо. Он повез.

Шофер оказался говоруном.

–  Немец? – спросил он, бросив взгляд на Германа.

–  Немец, – подтвердил Герман.

–  Ох, как мы ваших бомбили! Да не в войну, – добавил шофер добродушно. – В девяносто первом, когда ваши из Казахстана к бундесам ломанулись, мы их лущили, как горох. – Он даже причмокнул от удовольствия. – Они прилетают-то – слышь? – в Домодедово, а улетать им из Шереметьева. А тут мы. Деться им некуда, мы по три тыщи баксов с рейса лупили, прикинь?

Герман промолчал. Шофер, упоенный приятными воспоминаниями, продолжал разливаться соловьем. Он не сомневался, что пассажир его поймет и поддержит. А что такого? Всем жить надо! У них денег куры не клюют, а нам на водку не хватает. Такова была его нехитрая философия.

До чего же хотелось его убить!.. Вот просто взять и убить. Это было бы так просто! Один хороший удар, и конец. Но Герман удержался. Ему пришла в голову другая идея. Он специально попросил остановиться в неположенном месте, заранее отстегнулся и, когда водитель притормозил, выскользнул из машины.

–  Эй, а за проезд? – закричал шофер.

–  Ты с моих земляков все слупил в девяносто первом, – сказал ему Герман. – Считай, они за меня расплатились.

Шофер выскочил из машины с монтировкой.

–  Ах ты, сволочь фашистская…

–  Ну давай, замахнись. Доставь мне удовольствие, – подзудил его Герман, обнажая зубы в ухмылке, похожей на оскал мастифа. – Тут, между прочим, стоять нельзя.

К ним уже спешил милиционер.

–  Вот, товарищ постовой, клиент платить не хочет, – пожаловался водитель.

–  А у тебя патент на извоз есть? Налоги платишь? – спросил Герман.

Он многозначительно переглянулся с инспектором ДПС – тот его прекрасно понял – и пошел сдавать деньги в банк. Шел не спеша, прислушиваясь к воплям за спиной: «Командир! Разберемся!» На душе стало чуточку легче.

И вот теперь он смотрел в лицо жлобу, вздумавшему точно так же обобрать не абстрактных земляков, а его родителей.

Густав Теодорович взглянул на сына виновато. Луизе Эрнестовне тяжело было стоять, она устала, Герман видел по лицу.

–  Позвольте мне отвести мать в машину, – попросил он.

–  Нельзя! – надулся таможенник. – Вы в красном коридоре!

–  У нее один чемодан, – настаивал Герман. – Проверьте и отпустите.

Но таможенник уперся – и ни в какую.

–  Вот сейчас вызовем СЭС, возьмем пробы, составим протокол…

–  Сколько? – спросил Герман.

–  Ну… – таможенник воровато огляделся, – уж штуки три баксов мог бы отстегнуть за эти веники…

«И такса не изменилась с девяносто первого года», – с горькой усмешкой подумал Герман.

Таможенник не заметил, что их разговор записан на диктофон. Герман позвонил Голощапову.

–  Аркадий Ильич? Мы прилетели, но нас тут таможня тормозит, нельзя ли протолкнуть? Кто тормозит? – Герман бросил взгляд на бейджик с именем, приколотый к груди побагровевшего таможенника. – Некто Клевцов.

Таможенник разразился руганью. Сам того не подозревая, он полностью повторял репертуар таксиста:

–  Ах ты, фашистская свинья…

–  Говори, говори, – хладнокровно кивнул Герман. – Я записываю.

И он помахал мобильником, в который был встроен диктофон, перед носом Клевцова.

К ним устремился начальник смены, которому успел перезвонить кто-то от Голощапова. Начальником смены оказалась женщина. Она дробно цокала каблучками по каменному полу, словно из пулемета строчила.

–  Пропусти их, – приказала она Клевцову и просительно повернулась к Герману: – Мужчина-а-а-а… Мужчина-а-а-а, вы в суд подавать не будете? – В ее голосе зазвучала мольба.

–  Не буду, – улыбнулся Герман. – Пусть живет.

Некто Клевцов, тяжело сопя, шлепнул печати на выданные в Казахстане санитарные сертификаты. Герман гордо провел родителей мимо частников-таксистов, предлагавших свои услуги. За спиной раздавался голос начальницы смены:

–  Идиот! Ты что, не видел, они из вип-зала? Мне из Думы звонили!

–  Я думал, «солидный» клиент… – оправдывался Клевцов.

Дальнейшего Герман уже не слышал. Он вывел родителей из здания аэропорта, усадил в большой джип, погрузил их пожитки и повез в дом под Тарусой.

Голощапов проявил широту души: оплатил и ремонт, и подвод коммуникаций, и переезд, и гражданство, сделанное подручными депутатами, как из пушки. Родителям Германа дом понравился. Луиза Эрнестовна даже прослезилась, увидев, что Герман пристроил небольшой легкий лифт: не хотел, чтобы она поднималась на второй этаж по лестнице.

–  Ты обо всем подумал, Knirps [6], ничего не упустил, – растроганно проговорила она, называя сына старым детским прозвищем.

Герман улыбнулся в ответ. Это была их семейная шутка – называть его Малышом.

Он нашел родителям прислугу: пошел в Тарусе в церковь и спросил у богомолок на паперти, кто хочет за хорошие деньги поработать за городом – готовить и убирать в доме. Вызвалось несколько женщин, и Герман выбрал одну. У нее муж был одноногий, но подвижный и бойкий инвалид, разъезжавший на «Оке» с ручным управлением. Ему нужны были деньги на новую машину, он взялся возить жену туда и обратно, даже предложил Густаву Теодоровичу свою помощь в уходе за механизмами и инвентарем. Герман нанял и его тоже.

Убедившись, что родители хорошо устроены и все с ними будет в порядке, Герман вернулся в дом Голощапова. Он часто навещал родителей, старался вырваться к ним на выходные, возил мать в Москву по врачам. Но о своей женитьбе не сказал им ни слова.

* * *

Насчет денежного курса Герман оказался прав. Голощапов последовал его советам и обогатился. Впервые в жизни с легким сердцем и даже со злорадным удовольствием вернул взятые в кредит деньги: к 1999 году курс рубля упал втрое. Герман начал готовить фирму к постепенному выходу из тени.

Голощапов привязался к Герману. По вечерам часто звал «посидеть» в кабинете. Правда, его раздражало, что Герман упорно отказывается с ним выпить, но тут уж Аркадию Ильичу пришлось смириться. Не признавая никаких «виски-шмиски», как сказал бы Лёнчик, он наливал себе водочки и спрашивал:

–  Как думаешь, Дед уйдет?

«Дедом» называли президента Ельцина.

–  Уйдет, – отвечал Герман.

–  Думаешь? – с сомнением переспрашивал Голощапов. – Да никогда он не уйдет! Мыслимое ли дело – от такой власти уйти?

–  Он сам не раз говорил… – начал было Герман.

–  Наплевать и растереть, – отмел его возражения Голощапов.

–  Он проиграл дело в Конституционном суде, – не сдавался Герман.

–  Какое дело?

–  Ну как же, коммунисты подали запрос, имеет ли он право на новый срок, – напомнил Герман. – Суд решил, что нет. Между прочим, мог бы и выиграть, у его адвокатов была сильная позиция. В первый раз он избирался в другой стране – ее больше нет. По другому закону – он больше не действует. Значит, первый срок не считается. Но они проиграли. Он проиграл. Он уйдет.

–  Он уже раз положил с прибором на этом суд. И опять положит.

–  Посмотрим. – Герману надоел этот спор. – Как вы говорите про слепого? «Побачимо».

И в этот раз Герман оказался прав. Дед ушел, в России настали новые времена.

Герман упорно работал, преодолевая яростное сопротивление Лёнчика и Изольды. Он создал в рамках корпорации АИГ новую компанию, занимающуюся телекоммуникациями, – деловую, чистую, не запятнанную кровавыми разборками. Начал постепенно переводить всех служащих корпорации и заводских рабочих на «белую» зарплату. Правда, сделать ее стопроцентно «белой» не удалось. Начет на фонд зарплаты был такой, что налог получался больше прибыли. Но Герман сделал все, что мог.

–  Ты пойми, – втолковывал ему Голощапов, – у нас совсем вбелую работать нельзя. Ну куда я без неучтенки? Меня конкуренты сожрут. Они-то неучтенку валом гонят. Как я этим засранцам взятки платить буду, если левую партию металла не толкну? А до взяток они охочи, сам знаешь. Не-е-ет, пусть сперва все будут честными, тогда и я буду.

Герман считал, что в этом и есть главная беда России: каждый ждет, когда все будут честными. Как разорвать этот порочный круг, он не знал. А главное, убедился, что тесть прав. На заводах у Голощапова обстановка была куда лучше, чем у других. И платили прилично, и травматизма меньше. Аркадий Ильич никогда не отказывал людям в помощи, если те и вправду нуждались, давал больным детям денег на лечение за границей, щедро подбрасывал рабочим премиальные из своих тайных загашников, ипотечный фонд учредил, чтобы люди могли жилищные условия улучшать. Его называли отцом родным.

И еще одну важную вещь Герман для себя уяснил: налоговые инспектора терпеть не могут «чистеньких» и лучше поперек них не идти.

Но он чувствовал веяние времени и помог тестю избежать многих ловушек, в которые попались незадачливые и чересчур жадные конкуренты.

Голощапов поражался его прозорливости, а Герман в ответ лишь пожимал плечами. Лет через пять он сумел утроить прибыли корпорации. Преуспел бы еще больше, если бы не Изольда: для нее противодействие мужу стало делом принципа, даже навязчивой идеей. Все ей казалось, что с ней не считаются, ее не уважают, ее мнение игнорируют… Герман не жаловался на нее отцу. Многие ее промахи Голощапов сам видел, но терпел. Сокрушенно качал головой, но… куда ж денешься? Все-таки доня родная.

Продукт новой компании Германа – сотовую связь и провайдерские услуги – Голощапов тоже начал внедрять в принудительном порядке на всех принадлежащих ему предприятиях. Ну, это еще куда ни шло. Но он настаивал, чтобы люди, жители моногородов, возведенных вокруг этих предприятий, тоже пользовались услугами Германовой компании. А чего стесняться? Все свои. Пусть подключаются. Пусть увеличивают оборот.

Сколько Герман ни просил не давить на людей гангстерскими методами, сколько ни старался объяснить, что должна быть конкуренция, что клиенты имеют право сами выбирать себе провайдера, Голощапов его решительно не понимал. А что такого? Да они за счастье почтут! Еще спасибо скажут! Переспорить его было невозможно.

У них с Германом сложились странные отношения. Вроде бы ругаются на каждом шагу, а один без другого никуда. Перешли на «ты», хотя Герман по-прежнему звал тестя по имени-отчеству. С родителями не познакомил, сразу дал понять, что это его особая, отдельная жизнь, к работе и жизни в голощаповских хоромах на Рублевке отношения не имеющая.

Но он полюбопытствовал насчет АИГ. Голощапов, смущенно хмыкнув, признал, что есть такое дело: хотелось ему оставить в деле свои инициалы. Чтобы все знали, даже те, кто понятия не имеет, что такое АИГ: его компания, он ее создал, а советская власть тут вовсе ни при чем. Герман лишь пожал плечами.

Он отказался от зарплаты и стал получать в корпорации АИГ долю прибыли. Завел себе отдельный счет и вообще отдельную бухгалтерию для коммуникационной компании. На этот счет не раз покушались, и Герман хорошо знал, кто предпринимает такие попытки.

Но ему повезло: в начале двухтысячных он познакомился с Никитой Скалоном, владельцем «РосИнтел», самой известной, самой крупной в России коммуникационной компании, и они неожиданно подружились. Узнав о Германовых трудностях, Никита порекомендовал ему своего чудо-компьютерщика. Пришел к Герману рыжий вихрастый пацан с горящими глазами, на вид совсем еще школьник, и представился Даней Ямпольским.

–  Скажите, а Софья Михайловна Ямпольская вам не родственница? – спросил Герман.

–  Это моя бабушка! – заявил мальчик с такой любовью, с такой гордостью, что Герман сразу проникся к нему симпатией. – А вы ее откуда знаете?

–  Мы с ней встречались… Она мне помогла, – замялся Герман. – Нет, не думайте, я не псих.

–  Я не думаю, – весело успокоил его Даня. – Так, а в чем проблема?

Герман изложил проблему.

–  Есть у меня одна прога… программа, – тут же добавил Даня. – Система защиты. Я ее недавно сварганил. Непрошибаемая стопудово, с гарантией. Эта детка вирусами пуляется, понимаете? Как айпишник незареген только полезь, и сразу – бэмс! – получи, фашист, гранату.

Из сказанного Даней Герман уловил процентов тридцать, но согласился на «детку». «Детка» – он так и стал мысленно ее называть – была настолько сложной, что Герман лишь смутно представлял себе, как она работает. Но она работала. Ее не только невозможно было «расколоть», адресатам, пытающимся войти в систему незаконно, то есть с чужого, «незарегенного», как говорил Даня, «айпишника», она подсовывала программы, зараженные вирусом. Загружалась, правда, долго, но Герман решил, что дело того стоит.

Он замкнул все финансовые потоки на себя, чтобы ни у кого из служащих не появился соблазн продать «айпишник», то есть код регистрации компьютера в Сети, за деньги или уступить давлению. Зная, что система долго загружается, он выработал у себя привычку, входя в кабинет, первым долгом включать компьютер, а потом уже снимать пальто, просматривать газеты и так далее. «Детка» меж тем загружалась с негромким урчанием. Все были довольны: и Даня, которому он щедро заплатил, и «детка», и сам Герман.

Давно уже пора было уйти от Голощапова, но он все медлил. Привязался к Аркадию Ильичу, несколько раз удерживал его от опрометчивых шагов с кровопролитием. К тому же Герман понимал, что, уходя, надо будет оставить коммуникационную компанию Голощапову: все-таки она была создана на деньги тестя.

Герману никогда не нравилась повесть Гоголя «Тарас Бульба», не нравился ее герой. Душа не принимала такого поворота событий. Загубить и себя, и товарищей, загубить весь отряд ради табачной трубки? Автору это казалось особой казацкой доблестью, этаким мужчинством, Герману – несусветной глупостью и прямым преступлением. Но когда речь зашла о коммуникационной компании, его детище, с ним произошла аберрация сознания. Сам того не замечая, он стал рассуждать в точности как Тарас Бульба: не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!

Он мог бы уйти, забрав с собой только заработанную в корпорации Голощапова деловую репутацию, и его мигом взяли бы на работу куда угодно. С руками бы оторвали. Но Герман решил забрать и коммуникационную компанию. Выкупить ее у Голощапова. Да и вообще деньги, затраченные на него Голощаповым, хотелось вернуть.

Очень дорого стоила отцовская яблочная усадьба. Часть деревьев пришлось вырубить: они выродились и уже никуда не годились. На их место Густав Теодорович сажал новые. Герман не хотел, чтобы отец сам копал землю лопатой. Нанятый ему в подмогу инвалид – уж на что рукастый! – тоже не справлялся. Пришлось взять рабочих.

Оставшиеся деревья отец окучивал, окуривал, опылял, прививал, черенковал… Копулировка, подвой, привой… Только на третий год яблони начали плодоносить, а на четвертый уродило так, что количество рабочих пришлось удвоить да еще и сторожа нанять. И встал вопрос: что со всем этим богатством делать?

Герман подошел к вопросу по-деловому: часть яблок сдал в заготконтору в Тарусе, часть продал на рынках, самые лучшие, отборные плоды предложил московским ресторанам. Многие взяли, но пришлось нанимать еще людей – сортировщиков, упаковщиков, перевозчиков, посредников… Не самому же на рынке торговать! Деньги приходилось вкладывать немалые.

У Германа все шло в дело. С согласия отца он установил в усадьбе пятидесятилитровые сифоны для яблочного сидра и его тоже продавал. Даже вырубленные яблони продал на дрова любителям загородных домов с каминами: яблоневая древесина считалась изысканным топливом, придающим дыму приятный аромат. Но в целом яблочное увлечение не окупалось, а у Германа духу не хватало сказать об этом отцу. Он учредил в Тарусе еще одну фирму, заведомо убыточную, для торговли яблоками, и начал списывать на нее долги своей коммуникационной компании.

Было еще одно соображение, заставлявшее его медлить: очень хотелось разузнать хоть что-нибудь о Ширвани Вахаеве. Разумеется, Герман больше не пытался поговорить с Изольдой или с Лёнчиком, хотя с последним сохранил внешне нейтральные отношения. Но он попробовал осторожно расспросить самого Голощапова. Аркадий Ильич сказал, что такого не знает. Герман ему не поверил.

Новости стали приходить с чеченских фронтов. Седьмого августа 1999 года началась вторая чеченская кампания. Германа пригласили в военкомат, предложили сразу полковничьи погоны, если он вернется в действующую армию. Герман отказался. Может быть, если бы он согласился, это помогло бы ему вовремя расстаться с Голощаповым? Но в тот момент Герман не считал, что это вовремя. Он только входил в дело, отцу приходилось помогать…

У него было много друзей в армии, правду он узнавал от них. В 1999-м Ширвани Вахаев принимал участие в походе на Дагестан. В феврале 2000-го, при выходе частей сепаратистов из Грозного, федеральные войска загнали их на минное поле. Вахаев подорвался в числе многих, потерял ногу, но, как и его командир Басаев, выжил, хотя и вышел из того боя «в сильно искаженном виде». А вот в 1998-м, задним числом установил Герман, Ширвани Вахаев был в Москве. Он так и не выбился в лидеры, так и остался рядовым боевиком. Значит, мог присутствовать на той деловой встрече в «Славянском базаре», решил Герман, хотя бы простым охранником. А Изольда с Лёнчиком могли и не знать его по имени. Но Герман почему-то им не верил.

Изольду он старательно избегал. В особняке Голощапова ночевал в кабинете, где поставил себе кровать. Вообще Герман старался бывать в этом особняке как можно реже. Тут все было устроено по вкусу Изольды: многофигурное панно в древнеегипетском духе («Придумают же такую хрень!» – ворчал Голощапов), слащавые портреты кисти известнейшего из подражателей, мещански роскошная мебель с завитушками и тому подобное. Кстати, злорадно отметил про себя Герман, Изольда почему-то не заказывала известнейшему из подражателей своих портретов.

На работе приходилось с ней сталкиваться, но только в официальной обстановке, при свидетелях, причем Изольда первая начала обращаться к нему в третьем лице: «Господину гендиректору должно быть известно…» – и так далее. Герман лишь последовал ее примеру, причем у него выходило гораздо органичнее.

Глава 10

Так прошли годы, промелькнули незаметно. Десять лет спустя, опять, как в 1998-м, ударил кризис. Теперь уже так просто не уйдешь, не устроишься на другую работу на одной только репутации. Топ-менеджерам режут бонусы, многие компании разваливаются, другие с трудом держатся на плаву. Даже империя Голощапова зашаталась, он смотрит на Германа как на спасителя.

Как и все олигархи, Голощапов хранил излишки в офшорах, а с 2003 года начал с помощью Германа потихоньку перекачивать за границу основные активы – неслыханная для Голощапова вещь. Никаких заграниц Аркадий Ильич сроду не признавал, ему и здесь всегда было хорошо. А тут попросил Германа присмотреть недвижимость где-нибудь. Герман присмотрел ему поместье на юге Франции. Голощапов остался недоволен.

–  Тьфу, не люблю лягушатников! Мне тоже прикажешь лягух жрать?

Герман, как мог, успокоил тестя.

–  В Испании опасно. Там есть такой вредный судья – Бальтасар Гарсон, – он и посадить может, и в Россию выдать. В Англии климат плохой. А у Франции с Россией договора о выдаче нет, место хорошее, солнечное, есть лягушек никто не заставляет, во Франции и другой жратвы полно.

Аркадий Ильич поворчал-поворчал да и согласился. Но за Германа стал цепляться с удвоенной силой, как испуганный ребенок. Чуть что приговаривал: «Ты меня не бросай…»

Нет, нельзя сейчас уходить.

Зато Герман купил себе квартиру в Москве – задолго до кризиса, как только смог себе такое позволить. Купил чудную холостяцкую квартирку в дореволюционном доме в Подсосенском переулке. На выбор Германа повлияла прежде всего высота потолков. Он намучился в свое время в «хрущобах», где поминутно опасался задеть теменем если уж не сам потолок, то люстру. А тут потолки были четырехметровые. И гаражное место поблизости он себе нашел.

Квартиру продавала смешная интеллигентная старушка, переезжавшая к дочери в Рузу. Она умоляла Германа, если он будет ставить модные ныне стеклопакеты, сделать так называемую расстекловку, то есть расчленение переплета на отдельные застекленные участки, чтобы не нарушать первоначальный дизайн окон. Герман поклялся ей, что его вполне устраивают старинные дубовые переплеты и стеклопакеты он ставить не будет.

Помог ей упаковать вещи (у старушки было много антиквариата), оплатил перевозчиков, сам с ней поехал, все выгрузил и расставил на новом месте. Расстались друзьями. Старушка оставила ему кое-что из мебели: великолепный старинный трехстворчатый шкаф с зеркалом в полный рост, буфет, необъятных размеров диван красного дерева, дубовые карнизы с шелковыми шторами на холщовой подкладке.

Все остальное Герман устроил по своему вкусу. Поставил в спальне калиброванную под себя кровать с упругим матрацем. Оборудовал квартиру книжными полками под потолок – современными, но в цвет старинной мебели, оставшейся от прежней хозяйки. Кухню обустроил. Герман предпочитал не возиться со стряпней, ел в ресторанах или покупал навынос, но под настроение мог приготовить что-нибудь немудрящее. Пожарить бифштексы, например.

В старинной квартире имелся камин, правда, неработающий. У прежней хозяйки ложе каменного очага было заставлено цветочными горшками. Названий цветов Герман не знал, возможно, это была обычная герань, но она рдела, как настоящее пламя. Смотрелось очень эффектно. Ну а Герману некогда было возиться с цветами, он купил декоративный электрический камин, изображающий тлеющие под пеплом угли, и установил на место цветов. Наверное, это было пошло и безвкусно, но ему понравилось. Он часто включал камин зимними вечерами, сидел и работал на компьютере, поглядывая на мигающие, колеблющиеся красные огоньки.

Наконец он купил отличную, очень дорогую стереосистему, провел колонки во все комнаты и на кухню, чтобы слушать музыку, где захочется. Герман любил музыку. Мама в детстве приучила его слушать Баха и венских классиков, сам он увлекался джазом, на этом и сдружился с Никитой Скалоном.

* * *

Вот в эту квартиру и вернулся Герман, расставшись с Катей Лобановой. Первым делом по привычке включил компьютер. На всякий случай. Позвонил на работу и предупредил, что в этот день уже не выйдет, чтоб не ждали, а сам прошел в темную комнату, где у него была устроена кладовка, взял инструменты и задумался: где повесить Катины картины?

Успокаивающий нервы «Натюрморт» он повесил в переделанной под кабинет гостиной с камином, чтобы взглядывать на него почаще, а вот «Отравленное небо» после долгих раздумий поместил в спальне. Почистил и убрал инструменты, вымел оставшуюся после дрели штукатурную крошку, вымыл руки и сел за письменный стол.

«Детка» тем временем загрузилась. Герман вошел в Интернет и нашел клуб «Гнездо глухаря». Большая Никитская… Никогда он там не был. В консерватории бывал, а вот в «Гнезде глухаря» нет. Ладно, раз она захотела в «Гнездо глухаря», будет ей «Гнездо глухаря».

Герман любил авторскую песню, но очень избирательно. В Афганистане невозможно было выжить без Высоцкого. Все слушали, и он слушал, впитывал, запоминал. Сам не зная и не понимая как – из воздуха! – полюбил Окуджаву. Железного Германа эти песни, пропетые негромко, без пафоса, с мягким юмором, пробирали до слез. Он сам себе однажды признался удивленно, что они помогают ему жить в России.

К творчеству Визбора Герман относился с придирчивой разборчивостью. Некоторые песни ему нравились, поражали естественной, не пафосной романтикой, другие казались слишком запетыми и… официальными, что ли. Слова «Мы навсегда сохраним в сердце своем этот край» заставляли его морщиться. У Германа вызывало подозрение все, что одобрялось и допускалось государством. Однако были и такие, что слушал с упоением.

Но больше всех Герман любил Галича. Часто заводил его песни в машине, когда ехал куда-нибудь один. Стоя в пробках, шепотом подпевал великому барду:

Я подковой вмерз в санный след,

В лед, что я кайлом ковырял…

Вот так могли бы сказать о себе его деды…

Он обожал военные песни Галича – «Мы похоронены где-то под Нарвой» – и поражался остроумным и злым песням-фельетонам. «Откуда у этого баловня судьбы из интеллигентной семьи такое владение материалом? Лексикой? Блатной, казенно-бюрократической, народной? Откуда это знание психологии «маленького человека»?» – спрашивал себя Герман и не находил ответа.

Ой, ну что ж тут говорить, что ж тут спрашивать?

Он слушал посвященный Янушу Корчаку «Кадиш», цикл песен о поезде с приютскими сиротами, идущем в Освенцим, и ему казалось, что это Галич поет о его родителях, детьми увезенных с Волги в телячьих вагонах, о страшном городе Джезказгане, где летом – плюс сорок, зимой – минус сорок, а весна и осень – по три недели…

На этом Герман мысленно подвел для себя черту. Есть у него три любимых барда и еще один самый-пресамый любимый – и хватит.

Он заказал по Интернету столик в «Гнезде глухаря», посмотрел, кто там в этот день выступает. Какой-то кавказец. Имя и фамилия ничего ему не говорили. Может, позвонить Кате и уговорить ее пойти куда-нибудь еще? Но он телефона не спросил. Можно разыскать в Интернете телефон галереи Этери Элиавы и позвонить… Но Герман решил, что не стоит. В крайнем случае, если будет скучно, они уйдут пораньше. Хорошо, что он повесил картины. Будет предлог пригласить ее к себе и показать, что вот – висят. А там видно будет.

Герман прошелся по квартире и огляделся: чисто ли. Чисто. Но он на всякий случай вытащил пылесос, обработал полы, вытер пыль. Убирать приходилось самому. Не то чтобы Герман не доверял уборщицам, но если кого-то нанять, надо ключи давать… Мало ли что… Вдруг Изольда его тут выследит? Подстережет уборщицу да и отнимет ключи. От нее всего можно ждать.

Правда, в «детку» ей все равно не влезть, доступ закодирован, и код меняется раз в десять дней, но лучше перестраховаться. Герман оборудовал квартиру как неприступную крепость: двойные сейфовые двери, чрезвычайно сложные замки, электронные устройства для обнаружения слежки… Нет уж, лучше он сам будет убирать.

Убедившись, что все в порядке, Герман принял душ и пошел на кухню перекусить. Есть уже очень хотелось. Еще неизвестно, как будут кормить в этом «Гнезде глухаря». Начало в восемь, да пока закажешь, пока принесут…

Он перекусил остатками вчерашнего ужина, взятого навынос в ресторане, и задумался. Принести ей цветы? Без проблем, цветы он купит, но проблемы будут у нее. Куда эти цветы девать? С собой нести? Завянут…

Герман не раз видел в кино, как кавалер подносит даме одинокую розу, а дама потом задумчиво и изящно играет этой розой, сидя за столом. Ему такой обычай казался дурацким. В кино дамы, томно играющие розой в ресторане, никогда не притрагивались к еде. Ну еще бы! Показывать эти прелестные щечки жующими? Эти карминовые губки в крошках? Не годится.

Но Катя, его Катя, была нормальной живой женщиной. Герман надеялся, что она не станет жеманиться и будет есть с аппетитом. Наверняка она сама хорошо готовит. Это… как-то чувствуется. Живет над галереей… Казенная квартира? Неужели она одна? Непохоже. «Я не встречаюсь с женатыми», – вспомнилось Герману. Значит, она не замужем. Была бы замужем, не стала бы так говорить. И кольца нет.

Но что-то в ней есть такое… Ей лет тридцать, может, чуть больше, неужели до сих пор никто к ней не посватался? Герман и раздумывать бы не стал! Она такая милая, такая симпатичная, такая… душевная. Порядочная. Приглашать ее сюда в первый же вечер – безумие. Так можно все испортить. Нет, за ней надо ухаживать, ее надо добиваться. Может, все-таки купить цветы?

Как горячо она рассказывала про Мазаччо и машину времени! Вспомнив об этом, Герман достал книжечку о великом итальянце и решил почитать, чтобы при встрече не ударить в грязь лицом.

Оказалось, что Мазаччо, как и Чимабуэ, – это прозвище. Мало того, прозвище не слишком лестное. Пусть и не Бычья Башка, но Неряха. Герман и сам подумал, что это прозвище, но в духе народной этимологии перевел его как «Мазила». Однако ж нет, выяснилось, что художник, чье длиннейшее подлинное имя он не запомнил, был страстно увлечен искусством и совершенно не следил за собой, на свою внешность ему было наплевать. В чем работал, в том и спал. Отсюда и прозвище.

И еще в книжке говорилось, что на него большое влияние оказал Джотто. Вот и Катя упоминала о Джотто, это Герман запомнил. Он нашел Джотто в Википедии. Там говорилось, что Джотто – основатель итальянской школы живописи и что он «разработал абсолютно новый подход к изображению пространства». Герман просмотрел иллюстрации и испытал полное разочарование. Ему эти картинки ничего не говорили. Плоские, двухмерные, примитивные. Где там новый подход? Что за пространство такое? Надо будет спросить у Кати. А может, лучше не спрашивать? Еще подумает, что он совсем тупой.

Нет, она не такая. Она добрая. Эта улыбка, эти чудные ямочки на щеках… И она по-настоящему любит этих старых художников. Очень интересно будет узнать, что она в них видит. Когда она рассказывает, все становится как-то понятнее… Вот – он уже почти начал любить Мазаччо.

Герман бросил взгляд на часы. Пожалуй, пора выезжать, движение в Москве тяжелое, а опаздывать не годится. Лучше он в машине подождет, если приедет слишком рано.

Катя тоже готовилась к предстоящему свиданию. Она наскоро поела, вымылась, вымыла голову. Уложилась. Как приятно надевать обновки! Катя осторожно натянула новые колготки, черную юбку с живой оборкой и тонкий черный свитер. Может, все-таки сменить лифчик на черный? Нет, черный просвечивать будет. А если оставить бежевый, Герман так и будет весь вечер гадать: надела или не надела? Кате не хотелось, чтобы он думал о ее белье. И все же она оставила бежевый бюстгальтер. Раз Нина сказала, что так и надо, пусть остается.

Так, теперь подведем брови и ресницы… До чего же приятно краситься не просто так, а для кого-то! Тем более для такого, как Герман.

Кате вдруг вспомнился Алик. Когда-то он считался самым красивым мальчиком в классе. И куда это все подевалось? А главное, как скоро! Этери однажды – давно уже – спросила ее, зачем она вышла замуж за Алика. Катя начала оправдываться: была беременна, ребенку нужен отец… Этери хмуро выслушала.

–  Я не о том, – прервала она тогда Катю. – Как ты вообще, в первом приближении решила с ним сойтись?

И тогда Катя сказала, что Алик был самым красивым мальчиком в классе. Не одна Катя, многие были в него влюблены.

–  Дешевый красавец долго не живет, – назидательно изрекла Этери.

Герман совсем не красавец, но он интересный. Катя взглянула на свой сделанный по памяти рисунок. Чего-то не хватает. Катя, хмурясь, взялась за карандаш. Поздно уже, но она, если не вспомнит, не успокоится. А может, ну его? Скоро она Германа увидит, тогда и поймет. Нет, уже вспомнила. Вот нахмурилась и вспомнила.

Катя пририсовала две как будто навеки залегшие вертикальные морщины у основания бровей и прислонила рисунок к вазе с цветами на столе. Вот теперь сходство есть. Да, он интересный. Такое лицо не забудешь. Правда, есть в Германе что-то неуловимо провинциальное. Небольшой акцент. Он не москвич.

Не признаваясь в этом даже самой себе, Катя Лобанова была убежденной москвичкой и к провинциалам относилась… не то чтобы свысока, но с некоторым снисхождением, что ли. Она ни за что не отказалась бы показать дорогу незнакомому человеку, объяснить, помочь, но втайне невольно гордилась, что она-то дорогу знает.

Она знала, как куда проехать, в какой вагон сесть до центра, чтобы удобно было перейти на «Охотный ряд» или на «Площадь Революции»… И не по длинному подземному переходу, а кратчайшим путем, по эскалатору. Она знала, что где находится, где купить подешевле. Где есть левый поворот, а где нет. Да мало ли мелочей отличает истинного москвича от провинциала!

Катя поднялась из-за стола, спрятала косметику. Жаль, духов у нее нет, по такому случаю хорошо было бы немного подушиться. «Ну, ничего, – утешила себя Катя, – будем держаться стиля «вода с мылом». Говорят, на многих действует неотразимо. Вот и посмотрим». Лака для ногтей у нее тоже не было – могла бы купить, дура! – выбранила себя Катя. И на пальцы надеть нечего. Не только колец, вообще никаких украшений, кроме маленьких золотых колечек в ушах, да и те Этери дала поносить, чтоб уши не зарастали. Все свои серьги Катя продала, пытаясь заделать брешь, пробитую в семейных финансах рулеточными упражнениями Алика.

«Все, хватит, – сказала она себе. – Не буду больше его вспоминать. Только настроение портить».

Она посмотрелась в зеркало. Вроде ничего. Накинуть что-нибудь поверх свитера? А может, вообще его сменить? Поздно. Глаза накрашены, начнешь переодеваться – обязательно смажешь. Ничего, на улице тепло.

На улице и впрямь было тепло. Холодное сырое лето сменилось чудесным, наливным, как яблочко, сентябрем. И все же, думала Катя, поздним вечером… Ей вспомнилось, как однажды она видела по телевизору Беллу Ахмадулину в белом павловопосадском платке поверх черного платья. У Кати тоже был такой платок с цветочным рисунком по белому полю, подарок одной из школьных подружек на тридцатилетие. Она отыскала платок в шкафу и набросила на плечи. Получилось очень красиво.

–  Утвердим этот вариант, – сказала она вслух.

Снова посмотрелась в зеркало… Нет, все это никуда не годится. Наряд слишком вечерний, обязывающий. Смотрится отлично, но… как-нибудь в другой раз. Катя быстро сняла шелковую юбку, убрала ее в шкаф и надела сразу полюбившуюся джинсовую. Со всей возможной бережностью сняла шелковый свитер, чтобы не смазать макияж. Что надеть? Бордовый? Слишком теплый. А что тогда? Выбор невелик.

Катя вынула из шкафа в спальне старую джинсовую рубашку, купленную в магазине подержанных товаров. Вещь вполне европейская, утешала она себя, застегивая пуговицы, выглядит прилично, прекрасно подходит к джинсовой юбке. Фасон мужской, но сшито на женскую фигуру, с вытачками, и застежка женская. Для вечера авторской песни – самое то. Рукава можно закатать, а на обратном пути расправить и застегнуть манжеты: будет в самый раз. Может, он набросит ей пиджак на плечи…

Она опомнилась и бросила взгляд на часы. Без пяти семь. Пора.

Катя взяла свою новую сумку, спустилась вниз… и увидела Германа. Она улыбнулась ему, вышла из галереи, заперла стеклянные двери и начала опускать рольставню.

–  Давайте я помогу, – бросился к ней Герман.

–  Ничего, я привычная.

Она быстро и ловко проделала весь ритуал, спрятала в сумку тяжелую связку ключей и повернулась к нему:

–  Я готова.

Герман взял ее под руку.

–  Я машину оставил в Афанасьевском.

–  Это вот такую загогулину делать? – Катя показала рукой, как им пришлось бы петлять на машине. – Да мы скорее пешком дойдем, все равно весь центр стоит. Давайте прогуляемся, погода такая хорошая… Или вы не любите ходить пешком?

Опять ей невольно вспомнился Алик, ездивший на машине за сигаретами на другую сторону двухполосной улицы.

–  Нет, я люблю ходить пешком, – смутился Герман, – просто я подумал, что на обратном пути… Вдруг вы устанете…

–  Я не устану, – пообещала Катя. – Скажите, а давно вы в Москве живете?

–  С девяносто седьмого года. А как вы догадались, что я не москвич?

Теперь смутилась Катя.

–  Не знаю, это как-то чувствуется. У вас говор не московский. Есть небольшой акцент.

–  Да? – удивился Герман. – Не замечал. Это плохо?

–  Почему плохо? Это нормально. Я, например, люблю ходить на рынок, разные говоры слушать. Мне очень нравится. Особенно украинская речь.

–  У меня шеф с Украины, – осторожно заметил Герман. – Долго жил на Урале, но до сих пор украинскими прибаутками разговаривает.

–  Это в корпорации АИГ? – уточнила Катя. – А вы там кем работаете?

–  Генеральным директором.

–  Генеральным директором? – переспросила она. – И у вас есть шеф?

–  Президент, он же учредитель. Он по уставу выше всех.

–  Понятно. Ладно, давайте не будем о работе, – решила Катя. – Нравится вам в Москве?

Герман не сразу нашелся с ответом.

–  Да как вам сказать… Я привык. Но поначалу было очень тяжело. Наверно, у меня был комплекс провинциала.

–  В смысле? – не поняла Катя.

–  Я все время попадал впросак. Хотел стать москвичом, завидовал москвичам… даже ненавидел их когда-то. Ну, может, «ненавидел» это слишком сильно сказано, но меня многое раздражало. Мне казалось, что в Москве никто не работает, только из провинции деньги выкачивают да по клубам ходят.

–  Я работаю, – потупилась Катя. – В клубах бываю редко.

–  Да я же не о вас говорю…

–  Вы говорили о москвичах. Я – москвичка.

–  Я имел в виду чиновников, – начал оправдываться Герман. – Ну вот что Москва как столица производит? Какой продукт?

–  Управление, – тут же нашлась Катя. – Я вас понимаю, – продолжала она, не давая Герману возразить, – вы скажете, что продукт паршивый, управляется страна плохо. Это верно, но поверьте, без Москвы стало бы еще хуже. Нужно, чтобы хоть кто-то управлял. Хоть плохо, хоть как-нибудь…

–  Да я не спорю, – улыбнулся Герман. – Говорю же, я москвичам завидовал. Мне хотелось доказать, что я не хуже. Все время хотелось драться… На самом деле я вовсе не драчун, вы не думайте.

–  Надеюсь, что нет, – улыбнулась Катя, окинув его веселым взглядом. – А что вас так раздражало?

И опять Герман задумался.

–  Вот я приехал… У меня два товарища, вместе в Чечне служили, они раньше меня демобилизовались и в Москву подались, а я еще там, на Кавказе, задержался, потом к родителям в Джезказган съездил, у них погостил. И вот приезжаю я в Москву, встречаюсь со своими товарищами – они уже в столице освоились, – и входим мы вместе в метро. Стоим на эскалаторе, все чин-чином, и вдруг они… ни мне, ни друг другу слова не сказав, даже не переглянувшись, оба как по команде устремляются вниз. Я ничего не понял…

А вот Катя поняла и засмеялась, не дожидаясь конца рассказа.

–  Они заслышали поезд.

–  Ну да, – обиженно подтвердил Герман. – Я бегу за ними следом, чувствую себя дураком, ничего не понимаю, оказывается, это они услышали, что поезд подходит. И поезд-то оказался не тот, что нам нужен, в другую сторону поезд! Я им: вы что, мужики, очумели? А они смотрят и сказать ничего не могут. Я их не понимаю, они – меня.

Потом другой был случай, с девушкой. Тоже в метро, на «Киевской». Она летит сломя голову с лестницы – тоже поезд заслышала. Налетела на меня, прямо как снаряд, чуть с ног не сбила. Говорю ей: «Девушка, – говорю, – это что, последняя электричка?» Она смотрит на меня, вся расхристанная, шарф – у нее на голове шарф был вместо шапки, – так вот, шарф на затылок съехал, глаза безумные… И говорит: «Вы не понимаете». Сама чуть не плачет. «Да, – говорю, – не понимаю. Ну ладно, – говорю, – я, здоровый мужик, я удержался. Но вы же могли так старушку сбить! Улетели бы вместе с ней под вагон!» Она уже плачет натуральными слезами, но повторяет: «Вы не понимаете». Поезд, понятное дело, ушел тем временем, так она его глазами провожает, как сына в армию.

Катя посмеялась от души. Герман не сказал ей, что с той девушкой у него завязался роман, решил, что незачем ей об этом знать. Дело давнее, кончилось ничем.

–  В этом смысле я так и не стал москвичом, – продолжил он свой рассказ. – Давно уже на метро не езжу, у меня машина, но я никогда не несусь вот так, очертя голову.

–  Не перестраиваетесь на соседнюю полосу, если есть местечко? – лукаво спросила Катя.

–  Ну, бывает, – улыбнулся ей Герман. – А вы тоже водите? Чувствую знатока.

–  Нет, – помрачнела Катя, – я не вожу. Сдавала когда-то на права, но… не сложилось. Что теперь об этом… – Они пересекли Новый Арбат и двинулись вверх по Никитскому бульвару. Было по-летнему тепло, деревья стояли еще совершенно зеленые, ни единого желтого листочка.

–  Я почитал про Мазаччо, – заговорил Герман. – И про Джотто в Интернете нашел. Но чувствую, я в этом деле полный профан. Не умею смотреть картины. Вот вы сказали про «Изгнание из рая», и я увидел. Да, идут, и тела скульптурные, и чувства выражают, все как вы говорили. А смотрю на Джотто – ну, иконы и иконы. Ничего особенного.

–  Чтобы понять Джотто, – начала Катя, – его тоже надо бы сравнить с Чимабуэ. Он старше, но они современники. У Чимабуэ мы видим одни фронтальные композиции – скучные, статичные. У Джотто – фигуры в профиль, в самых разных позах, и они движутся. Вы только поймите меня правильно, я не ругаю Чимабуэ, по сравнению с византийской иконой и он сделал громадный шаг вперед, но именно Джотто совершил переворот. Данте о них писал в «Божественной комедии:

Кисть Чимабуэ славилась одна,

А ныне Джотто чествуют без лести,

И живопись того затемнена.

Увидев, что Герман смотрит на нее чуть ли не в испуге, Катя с улыбкой добавила:

–  Только не думайте, будто я «Божественную комедию» наизусть знаю. Я, как и все, помню только: «Земную жизнь пройдя до половины…» Но эти строчки запомнила, потому что Джотто – мой любимый художник. Знаете, он мог начертить идеальный круг без циркуля, просто от руки.

–  Натренировался на нимбах, – усмехнулся Герман. У Кати вытянулось лицо, и он поспешно добавил: – Да я шучу. Мне без вас никогда не научиться понимать живопись, Катя.

–  Я могла бы прочесть вам целую лекцию, но лучше давайте сходим в музей. Для наглядности. Правда, Джотто у нас нет, но…

–  Я – за! – обрадовался Герман. – В Пушкинский или в Третьяковку? Лучше и то и другое, – добавил он тут же. – И можно без хлеба.

–  Ладно, там видно будет, – уклонилась от прямого ответа Катя. – Вот мы и пришли. – Она уверенно свернула в Хлыновский тупик и, увидев афишу, обрадовалась: – О, Тимур Шаов! Нам повезло.

Это был тот самый кавказец, чью смешную короткую фамилию Герман вычитал в Интернете и успел начисто забыть.

–  Вы его знаете?

–  Конечно! Ну, не лично, – тут же смутилась Катя, – я его песни знаю. Он чудный. А вам не нравится?

–  Я его никогда не слышал, – признался Герман. – Я из бардов больше всех Галича люблю.

–  У Тимура Шаова есть потрясающая песня о Галиче. Ой, а нас пустят? – встревожилась Катя. – Тут на Шаова всегда аншлаг.

–  Я заказал по Интернету, – успокоил ее Герман.

Он выкупил билеты, они вошли, разыскали свой столик и сели. Им подали меню. «Ну вот и настал момент истины, – с горечью подумал Герман. – Может, на этом и расстанемся».

Ему вспомнился один случай. Он был в гостях у Никиты Скалона. Давно, еще до того, как Никита во второй раз женился. Была холостяцкая мужская компания, и один из гостей пристал к нему как с ножом к горлу: выпей да выпей.

–  Отстань от него, – приказал Никита.

Но пьяный гость все никак не мог успокоиться:

–  Нет, ну а что с ним будет, если он рюмку выпьет?

–  А что с тобой будет, если дам по кумполу? – разозлился Никита. – Я тебе скажу, что будет: уши отлепятся.

Его приятель обиженно засопел, но затих. Герману было приятно, что Никита за него вступился. Он мог бы и сам дать по кумполу кому угодно с теми же отягчающими последствиями, но не хотелось затевать скандал в гостях. Да и вообще, он был не драчлив.

–  Что будете пить? – спросил он вслух.

–  Не знаю, – сказала Катя, – давайте сначала определимся с едой.

–  Дело в том, что я вообще не пью, – предупредил Герман. – Заказывайте, что хотите, не обращайте на меня внимания.

Катя опять окинула его веселым взглядом, на щеках проступили ямочки.

–  Я постараюсь, Герман, но вас… трудно не заметить. С вашего позволения, я выпью немного вина. Можно?

Вот и все. Она не стала выяснять, как да почему он не пьет, давно ли с ним такое и что будет, если он рюмку выпьет.

Герман не знал и не мог знать, что у Кати тоже бывали в жизни похожие истории. Однажды она была в гостях у своего учителя Сандро Элиавы. Сидели за щедрым грузинским столом в большой компании. Неожиданно к Александру Георгиевичу пришел один из его аспирантов, израильтянин Давид Леви, оригинальный народный художник.

Его мигом усадили за стол, принесли целое блюдо грузинских яств. Остальные гости к тому времени уже переключились на десерт. Давид не был безумно религиозен, но основные запреты соблюдал. Он поел, и кто-то из гостей предложил ему десерт. А на десерт было мороженое. Давид застенчиво покачал головой. Ему нельзя было мешать мясное с молочным. И тут гостя разобрало:

–  Ну что тебе будет от мороженого? Ну съешь! Ну хоть попробуй!

Этери как раз ушла на кухню заваривать чай. Александр Георгиевич Элиава сидел, лукаво улыбаясь, и наблюдал. Ждал, что будет дальше. А настырный гость все никак не хотел отстать от несчастного Давида. И тут Катя не выдержала. Она была за этим столом всего лишь гостьей, но вмешалась:

–  Оставьте человека в покое! Ему вера запрещает. Надо это уважать.

–  Нет, ну а что с ним будет от ложки мороженого?

–  Раз нельзя, значит, нельзя, – отрезала Катя.

Ей стало неуютно. А ну как ее сейчас отсюда попросят? Упрямый гость порывался еще что-то сказать Давиду, еще как-то убедить его попробовать мороженого. И вдруг заговорил Александр Георгиевич. Заговорил своим неподражаемым грузинским голосом, похожим на клекот орла:

–  Ты слушай, что тебе девушка говорит! Давай, дорогой, мы тебе чаю нальем, – обратился он к Давиду. – Чаю будешь?

Вернувшаяся Этери начала разливать чай, за столом вновь завязался общий разговор, а Давид благодарно улыбнулся Кате.

Был и другой случай, два года назад. Это был «год тридцатилетий»: все учившиеся в одном классе были фактически одногодками и по очереди ходили друг к другу в гости. Катина школьная подруга Маша Агафонова, та самая, что подарила ей павловопосадский платок с розами по белому полю, сильно располнела после родов и села на диету. Ей полагалось раздельное питание, какие-то продукты пришлось вовсе исключить. И пить было нельзя, она принимала таблетки, несовместимые с алкоголем.

Встретились у общей школьной приятельницы на дне рождения. Эта приятельница, хозяйка дома и именинница, никак не могла смириться с тем, что гостья не ест салат оливье и ничего не пьет. Ход мыслей у таких людей всегда один:

–  Ну что тебе будет от ложки салата? Я тебе совсем чуть-чуть положу! Смотри, как вкусно! И выпей, ты что, не хочешь за мое здоровье выпить?

–  Мне нельзя, – лепетала несчастная, – я лекарство принимаю.

–  Думаешь, съешь каплю салата и сразу поправишься? Все эти диеты – вообще ерунда. Вот перестанешь сидеть на диете и обратно наберешь все свои килограммы.

–  Канашка, – вступилась за подругу Катя, – прекрати.

Именинницу звали Наташей Канавиной, в школе ей мигом подобрали кличку. Канавина Наташа – Канаша. Как бы и имя и фамилия вместе.

–  А что, не так, что ли? – не унималась Канаша. – Все эти диеты – дурость одна. У меня мама сидела на диете, и все без толку. Ну поешь хоть чуть-чуть! – вновь пристала она к несчастной Маше.

–  Прекрати, говорю, – повторила Катя.

Но Канаша никак не могла остановиться.

–  Ну как же так? Я же готовила! Вот, попробуй вот этого салатика, он с орехом. Тебе же орехи можно? Ну поешь, что ты сидишь, как засватанная?

–  Он с майонезом, – прошептала красная от смущения Маша Агафонова. – Мне с майонезом нельзя.

Ей было неловко, стыдно, что она привлекает к себе всеобщее внимание.

–  Ну, подумаешь, капля майонеза! Нельзя же так – ничего не есть! А зачем тогда в гости ходить? – наивно выпалила Канаша.

Как на грех, ее слова пришлись на паузу в разговоре и прозвучали в полной тишине.

–  Да, Канашка, умеешь ты гостей принять. Машенция, – скомандовала Катя, – пошли отсюда.

Они поднялись из-за стола и двинулись в прихожую.

–  Девочки, вы чего? – испугалась Канаша. – Хотите мне день рождения испортить?

–  Это не мы тебе, это ты нам день рождения испортила, – повернулась к ней Катя. – Машку вон до слез довела. Так что, дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? Да не реви ты, балда, – добродушно выругала она плачущую Машку. – То ли мы в жизни теряли? Привет, Канашка, будь здорова, расти большая, но умная.

И они ушли.

Глава 11

–  Что за вопрос? Конечно, можно, – обрадовался Герман. – Просто не обращайте на меня внимания… Ах да, это я уже говорил. Расскажите мне лучше об этом Тимуре. Откуда он?

–  Из Черкесска. Зачем рассказывать, вот сейчас он выйдет, и вы сами все услышите.

Они сделали заказ, Герман заказал Кате вина.

–  С вами хорошо ходить по ресторанам, Герман, – улыбнулась ему Катя. – Вы всегда трезвы, до дому довезете, если что.

–  Вот и давайте ходить почаще.

Катя не успела ответить. В зале свет приглушили, зато осветилась эстрада. На сцену вышли трое, двое с гитарами, один с мандолиной. В середине оказался один из гитаристов – худенький, изящный очкарик, весь затянутый в черное с головы до ног. И началось.

Это была совсем не такая авторская песня, какой Герман ее себе представлял. Современное звучание, сложная, богатая мелодика, элементы джаза и рока, стремительные ритмы, виртуозные инструментальные вставки. Но главное, как и положено в авторской песне, тексты. Постмодернистские тексты, тянущие за собой целый шлейф ассоциаций с Библией, советскими штампами, русской и мировой литературами и в то же время легкие, как птица.

Прежде всего это было весело. Местами – безумно смешно. Поражаясь точности сравнений и логических ходов, Герман вместе со всеми сгибался от хохота, услышав, например, в песне о московских пробках:

Ну что, челюскинцы, застряли?

Или про Северную Корею:

Там по правилам ездят все десять машин!

Были песни-фельетоны, как у Галича. Герману страшно понравился «Кошачий блюз» – удивительно точный социально-психологический срез общества. Открытого пафоса – «До чего ж мы гордимся, сволочи» – не было, но даже в самых веселых песнях проскальзывала затаенная боль. А когда Тимур Шаов спел по просьбам собравшихся песню «Отцы и дети», Герман заметил в глазах у Кати слезы. Он осторожно взял ее за руку и спросил шепотом:

–  Что-то не так?

–  Нет-нет. – Катя улыбнулась, хотя Герман видел, что через силу. – Все в полном порядке. Просто вспомнила о неприятном, не обращайте внимания. Вам нравится?

Она кивком указала на эстраду, где исполнители подстраивали инструменты перед следующим номером.

–  Очень нравится! А можно мы перейдем на «ты»?

–  Можно, – улыбнулась Катя и шутливо чокнулась с ним томатным соком.

Шаов спел и объявил перерыв.

–  Я его никогда раньше не слышал, – признался Герман и перечислил Кате свою любимую четверку.

–  Как? – удивилась Катя. – А Городницкий? А Ким? А Луферов? А Щербаков? А Егоров? А Вероника Долина?

Герман сокрушенно признал, что творчеством упомянутых бардов не увлекается, а кое-кого даже по имени не знает.

–  У Вероники Долиной, между прочим, есть песня о поволжских немцах – «Караганда – Франкфурт».

–  Правда? Я не знал…

–  Ее можно найти в Интернете, – подсказала Катя.

–  Найду, – пообещал Герман и попытался объяснить, почему так любит Галича: – Все как ты говоришь… Галич – это близко лично мне.

–  Я понимаю. И все-таки это не повод отгораживаться от других. Кстати, Тимур Шаов тоже выше всех ставит Галича. И песня у него есть… я уже говорила. «Переслушивая Галича». На самом деле она называется «Иные времена», но все говорят «Переслушивая Галича».

Тимур вернулся со своими аккомпаниаторами. Многие писали ему записки из зала. Катя тоже вынула из сумки блокнот, оторвала чистый листок и что-то написала. Записку передали на сцену.

–  «Спойте, пожалуйста, «Иные времена» для моего друга, – прочитал бард. – Он любит Галича, а вас сегодня слышит в первый раз». – Дав залу отсмеяться, он улыбнулся и добавил: – Ладно, я спою. Приводите побольше друзей.

И он запел:

А бабка все плачет, что плохо живет —

Какой неудачный попался народ!

Отсталая бабка привыкла к узде:

Ты ей о свободе, она – о еде.

Ты что же не петришь своей головой:

На всех не разделишь продукт валовой!

–  Это ты? – прошептал Герман, пока публика хлопала. – Ты записку написала?

–  Я, кто ж еще? Тебе понравилось? Песня понравилась?

–  Потрясающе. Ты вообще возьми меня на поруки, а то я жутко темный. Ни в Джотто ни черта не смыслю, ни вот в бардах…

–  Ну почему же? Ты выбрал лучших из лучших.

Они сидели, слушали песни, переговаривались шепотом, но думали об одном и том же. Об этом – о самом главном – не было сказано ни слова. Но Герман исподтишка жадно разглядывал вблизи ее сливочную кожу, полные губы, ямочки на щеках. Глаза в полутьме стали черными и блестели чувственным, прямо-таки вампирским блеском, поэтому она казалась доступной, и ему приходилось сдерживаться, напоминать себе, что на самом деле это она швырнула его взглядом чуть ли не на другую сторону улицы.

Кате тоже приходилось сдерживаться. Она вглядывалась в лицо Германа, такое грозное, опасное, манящее… Насчет вертикальных морщинок на лбу, залегших у самого основания бровей, она оказалась права: они не разглаживались. Но ей хотелось попробовать. Потереть, помассировать их пальцем, прогнать. И еще – провести ладонью по ежику льняных волос у него на голове, по этому короткому ежику, послушно повторяющему форму черепа. Наверняка они колются, эти волосы, стоящие торчком, такие же упрямые, как подбородок. Ладони будет щекотно… Очень хотелось попробовать.

–  Я даже не все слова понял, – пожаловался Герман уже после вечера, когда повел ее домой. – Особенно в этой, где хиппи на хромом ишаке. Что он там писал на стене?

–  «Мене, текел, упарсин». Это из Библии: «Исчислил Бог царство твое и положил конец ему; ты взвешен на весах и найден очень легким; разделено царство твое и дано мидянам и персам».

–  И все в трех словах? – пошутил Герман.

–  Библейские языки очень емкие, – пожала плечами Катя.

«Не идиотничай, – одернул себя Герман. – Хочешь ее потерять?»

Он не хотел ее терять. Он хотел напроситься на кофе. Или пригласить ее к себе.

–  Я просто пошутил, – сказал он вслух. – У меня мама любит Библию читать. У нас в семье сохранилась старинная немецкая, с готическим шрифтом.

–  А кто твоя мама?

–  Ну, сейчас пенсионерка, а когда-то преподавала немецкий в школе.

–  Значит, ты знаешь немецкий? Я когда-то учила в школе, но ничего не помню, кроме «Ich weiβ nicht, was soll es bedeuten» [7], – сокрушенно призналась Катя.

–  А я – «Die Lorelei getan» [8], – утешил ее Герман, хотя на самом деле знал многие стихи Гейне и других немецких поэтов, а уж это, хрестоматийное, тем более помнил наизусть: мама позаботилась.

–  А дома – английский, мне мама с папой репетитора взяли, – продолжала Катя. – С этим полегче, но… видно, неспособная я к языкам.

–  Немецкий язык очень трудный, – сочувственно согласился Герман. – Но у нас в семье… в маминой семье, – уточнил он, – его хранили и, можно сказать, передавали по наследству, как эту самую Библию. И музыке меня мама учила. Мне очень понравилась песня про композиторов.

–  «По классике тоскуя»? – уточнила Катя.

–  Во-во! Ты не думай, я не темный: я их всех знаю, слушаю. «Реквием» Моцарта очень люблю, но слушаю редко. Слишком сильная вещь.

Они проделали весь обратный путь до Арбатской площади. «И что теперь? – задумался Герман. – Машина в Афанасьевском, если приглашать к себе, надо сейчас сказать». Но он не решился. Проводил Катю до галереи.

–  Не угостишь меня чашкой кофе?

Ой, кажется, неправильно он сказал… Не надо начинать с отрицания…

–  Ну почему же, угощу.

Катя прекрасно поняла эвфемизм, но решила не отказывать ему. В галерее имелся запасный выход. Пожарные требовали, да и удобно: новые поступления принимать и просто входить-выходить. Не поднимать же всякий раз тяжелые рольставни, когда галерея закрыта, а хозяйке, допустим, надо отлучиться?

Она отперла сейфовую дверь, зажгла свет и торопливо набрала на щитке код охраны.

–  Кухня у меня наверху.

Герману до того любопытно было взглянуть на ее жилище, что он ненадолго забыл даже о снедавшем его желании. Они поднялись по незаметной лесенке на второй этаж. Катя и здесь включила свет… и ему показалось, что он попал в филиал галереи. Только здесь нетрудно было выбрать картину по вкусу. А может, и трудно, потому что ему все нравилось.

–  Это все твое? – растерялся Герман.

–  Вот эта – не моя, – Катя кивком указала на огромную картину, занимающую весь простенок в глухом торце комнаты. – То есть моя в том смысле, что мне ее подарили, но это не я писала.

«Ах да, картины пишут», – припомнил Герман.

Картина в простенке была абстрактная, ему такие в принципе не нравились, но в этой явно что-то чувствовалось. Настроение. Динамика. Заряд энергии. Радостная и яркая, она словно заливала комнату светом. И все-таки Герман решительно предпочитал, чтобы на картине что-то было изображено.

Он обернулся и увидел на столе… свой портрет.

–  Это я? – спросил пораженный Герман.

–  Ой! – одновременно вырвалось у Кати. Она напрочь забыла про форматку, прислоненную к вазе с осенними астрами на столе, а теперь смутилась до слез. – Это я так… по памяти набросала, – пролепетала она. – Извините.

–  Да за что ж извинять-то? И мы что, опять перешли на «вы»?

–  Нет…

–  Катя, я польщен до чертиков. Не думал, что моя физиономия может привлечь художника.

–  Ошибаешься. У тебя впечатляющая внешность. – Катя заставила себя улыбнуться.

–  Напрошусь на портрет. Надеюсь, ты дорого берешь.

Чтобы снять неловкость, Герман прошелся по комнате, посмотрел остальные картины. Их было всего четыре: один натюрморт, два пейзажа и карандашный портрет какого-то благообразного старика.

–  Прямо Леонардо да Винчи! – восхитился Герман, помнивший по многочисленным иллюстрациям автопортрет великого мастера.

–  Ну, до Леонардо да Винчи мне еще ехать и ехать, – усмехнулась Катя, – но это портрет моего учителя, деда Этери. Его звали Сандро. Сандро Элиава. Он тоже был великим художником. Ты тут осмотрись, я пока кофе сварю.

«Какой кофе?» – чуть было не вырвалось у него вслух. Кофе в эту минуту стоял чрезвычайно низко в списке его приоритетов, он о кофе, можно сказать, совсем не думал, но вовремя спохватился и принялся честно рассматривать картины.

Натюрморт был необычайно декоративен. Опять цветы в вазе на столе, но на этот раз алые маки на светлом, почти белом фоне с еле заметными вкраплениями золота и серебра. Герман уже научился различать в углу легкую Катину подпись.

Оба пейзажа тоже были очень красивы. На одном, видимо написанном сверху, виднелись пышные округлые кроны деревьев в осеннем уборе на фоне ослепительно-голубого неба. Стволов не видно, только эти кроны, небо и больше ничего. Зато сколько оттенков осени – от лимонно-желтого до багряно-красного, даже бордового. Изображение размыто, как будто раздроблено на пиксели, но узнать можно. Второй пейзаж, более реалистичный, как ни странно, произвел на Германа не столь сильное впечатление: здесь были стволы и голые ветки берез на свинцово-сером фоне. Наверняка эти тоненькие, беспомощно повисшие веточки тоже хороши, но Герману больше понравилась роскошь осени. И красные маки.

«Рад дурак красному», – вспомнилась ему слышанная в детстве пословица, смысла которой он не понимал ни тогда, ни теперь. «Ну и пусть я дурак, – решил Герман. – Подумаешь!»

Он прошел в кухоньку, где Катя уже сварила кофе в турке, и объявил:

–  Мне нравятся все твои картины! Все бы купил! Слушай, а давай я что-нибудь куплю у тебя напрямую? Ты же этой своей Этери процент отдаешь?

Катя замерла, опасно накренив турку.

–  То есть ты предлагаешь мне обмануть подругу? Лишить ее заработка?

Герман понял, что проштрафился. Ему хотелось провалиться сквозь пол. Вот олух царя небесного!

В таких случаях лучше не оправдываться. Повинную голову меч не сечет.

–  Прости, я глупость сморозил. Забудь.

–  Ладно, забыли, – легко согласилась Катя. – Но больше не морозь. Ты кофе-то будешь?

Кофе был уже вот он, тут, дразнился вкусным запахом, но до Германа опять не сразу дошло. Он заставил себя мобилизоваться. Не дай бог, она решит, что он и вправду идиот со справкой, как Швейк.

–  А, да, спасибо. С удовольствием.

Кухня небольшая, не то что у него дома – хоромы, а не кухня! – но все есть. Плита с вытяжкой, холодильник, сервант, навесные шкафчики и даже столик под скатертью, а не клеенкой, как у него, и два стула.

Они выпили кофе. Оба молчали, между ними повисло нечто… Герман назвал бы это пониманием. Он лишь отчаянно надеялся, что понимание обоюдное, что Катя чувствует то же самое: немой уговор. Напряжение нарастало, и Герман знал: первый шаг придется делать ему.

Сделал не вовремя. Катя легко уклонилась от объятий:

–  Не люблю оставлять грязную посуду.

Герман покорно ждал, пока она мыла чашки и турку. Лица он не видел, но чувствовал, что настроение не пропало, что все еще возможно.

Пока они возвращались в галерею, Катя еще думала, что надо бы его проверить. Он расплатился карточкой, по карточке многое можно узнать о человеке. И он сказал ей, где и кем работает. Наверняка он есть в Интернете. Можно посмотреть…

Но ей не хотелось его проверять. Он ей понравился, хотя временами говорил глупости. Понравился, даже несмотря на это. Мало того, Катя чувствовала, что он говорит глупости как раз потому, что и она ему нравится. Ничего, это можно простить. Не будет она его проверять. Так хочется ни о чем не думать, просто почувствовать себя свободной… Почувствовать себя женщиной.

Катя вытерла руки полотенцем и повернулась к нему. Не будет она разыгрывать недотрогу. Он может что-то предложить? Она этого хочет. Вот и весь разговор. У нее уже был опыт супружеской измены. И она ничуть не раскаивалась.

* * *

С Борисом Татарниковым Катя познакомилась на вернисаже. Ах, вернисаж, ах, вернисаж… Только там не было портретов и пейзажей, Этери устраивала на Арт-Стрелке выставку современных художников. Татарников был одним из них, хотя его никак нельзя было назвать одним из многих.

Борис Татарников был самоучкой, за холст (он, впрочем, предпочитал оргалит) и кисти взялся после Афганистана, откуда вернулся с тяжелым ранением еще в 1984 году.

Война ударила по нему страшно. Он бомжевал, работал грузчиком, дворником, истопником, мусорщиком… Родом был из-под Смоленска, но жил в Москве, хотя так и не получил московской прописки. Плевал он на все эти условности. Где жить, что есть… Жилье всегда где-нибудь да находилось, еда его вообще мало волновала. Он пил. Пил горько, отчаянно, целеустремленно и планомерно, с особой жестокостью изничтожая себя.

Никто точно не знал, когда и как Татарников начал писать картины. Нрав у него был – оторви и брось. Вероятно, на мысль о творчестве его навела работа. Борис не брезговал никакими занятиями и, помимо прочего, сколачивал подрамники кому-то из художников. Может быть, посмотрел, как другие малюют, и, подобно бандиту Промокашке в культовом фильме «Место встречи изменить нельзя», сказал себе: «Ха! Это и я так могу!» Как бы то ни было, действовал он точно по завету Сандро Элиавы: ничему не учился и никому не подражал. Просто начал писать. Это была своего рода отдушина: война выходила из него живописью.

Так родился художник Татарников. Живопись его была грандиозна, причем отнюдь не только и даже не в первую очередь размерами оргалитовых листов, хотя его тянуло к масштабности и монументальности. Он выплескивал на громадные листы страсть и боль, ужас и ненависть войны. Все, чего не могла заглушить водка. Никогда ничего не изображал: его картины были беспредметны и представляли собой жуткое столкновение цветовых пятен. Но он не марал полотно абы как, в его безумии была система, хотя сам художник не смог бы выразить словами, что его заставило накладывать мазки так, а не этак.

Иногда у него бывали просветления, и он писал другие картины – по-прежнему абстрактные, но радостные, красивые, веселые. Впрочем, он, наверно, прибил бы любого, кто посмел бы ему в лицо назвать их декоративными. Просветления бывали редко. Для этого требовалось, чтобы утренняя порция опохмелки легла на душу как-то особенно легко и нежно, чтобы, как говорили пьяницы, «прижилась».

Больше всего на свете Татарников боялся мук похмелья. Обычно мужики сколько водки с вечера ни запасут, все равно до утра не хватает. А Татарников маниакально прятал чекушки и мерзавчики от самого себя, потом, как белка, половины своих заначек не находил, но ему и оставшейся половины хватало, а об остальном он не горевал. Когда-нибудь другой бедолага найдет, выпьет, вспомянет его добрым словом.

Его заметили. Еще при советской власти в художнической тусовке его стали называть «красным Поллоком» и «красным Ротко» [9]. Борис не обращал внимания. С Поллоком его больше всего роднила склонность к пьяным дебошам. С Ротко… тоже пьянство, да и конец его ждал тот же. Стремился ли он к пониманию? Он и сам не смог бы ответить. Но продажной попсы терпеть не мог, в компаниях, на выставках начинал задираться, а потом и бушевать. Его выпроваживали со скандалом, но неизменно приглашали опять. Ничто так не подогревает интерес к выставке, как шумная сцена с пьяными слезами, матерщиной, дракой и милицейскими свистками.

У Татарникова было странное отношение к собственному творчеству. Множество оргалитовых листов терялось безвозвратно при переезде с места на место, Борис о них забывал, но уж в те, что были у него на глазах, вцеплялся мертвой хваткой. Может, он согласился бы на большую персональную выставку, но ему никто не предлагал. Никто не хотел связываться. Парень скандальный, характер жуткий, может в последний момент подвести, передумать, ну его к лешему!

Прецеденты уже были. Как-то раз один предприимчивый арт-дилер нашел пару забытых им картин и попытался выставить без его ведома. Борис узнал, ворвался на выставку, устроил страшную бучу и в результате, под щелканье и вспышки фотокамер, ушел со своими картинами, волоча их за собой и посылая всех к той самой матери для совершения детородной функции.

Поэтому можно было считать чудом, что Этери удалось уговорить Татарникова выставить одно из полотен. Он всегда действовал по принципу «все или ничего», причем, если выбор зависел от него, неизменно выбирал второй вариант.

На вернисаж он явился уже на взводе, но какое-то время держался, хмуро поглядывая на публику исподлобья тяжелым несфокусированным взглядом алкоголика. Публика подобралась, можно сказать, своя: это же Арт-Стрелка! Пирамида холодильников и стиральных машин, голый дядька с красным знаменем, группа «Синие носы», видеоарт, перформанс, коллаж и прочее веселое непотребство.

Татарников всегда ходил в камуфляже с множеством карманов, по которым распихивал мерзавчики – маленькие, на полстакана, бутылочки водки. Время от времени он прикладывался прямо у всех на виду, начисто игнорируя предлагаемое официантами шампанское, и наконец набрался до кондиции. А набравшись до кондиции, высмотрел себе жертву: начал задирать какого-то томного «вьюношу», типичного хипстера в двухцветных ботинках, изысканно потертых по заранее обдуманному плану джинсах и оксфордской рубашке филь-а-филь, не рубашке даже, а блузе, тканной из двух разноцветных нитей.

«Вьюноша» стоял и никого не трогал, вносил, как и полагалось хипстеру, пометки в записную книжку «Молескин», но Татарников безошибочным нюхом учуял классового врага. В самом деле, можно ли себе представить двух более разных существ, чем пьяный опустившийся бомжара, бывший «афганец», курящий сигареты марки «чужие», создающий картины буквально нутряной кровью, как Ван Гог, и богатенький мальчик, балующийся искусством, у которого «не был, не принимал, не участвовал» на лбу написано?

Бедненький мальчик слабо отмахивался от Татарникова кулачонками и жалобно озирался, не понимая, за что ему досталось и почему он, такой нежный, должен все это терпеть. Он уже полез в карман за мобильником, хотел вызвать милицию, но Борис ловким ударом выбил телефончик у него из рук. Тот отлетел, и в начавшейся давке кто-то наступил на хрупкую игрушку ногой.

Тут подлетела Этери и отважно растолкала дерущихся. Обиженного «вьюношу» в залитой кровью оксфордской блузе – Борис успел-таки пустить ему юшку – увела какая-то девочка. Этери принялась успокаивать почтеннейшую публику, а Катю попросила увезти Бориса.

–  Сейчас я шоферу позвоню, он машину подгонит, я тебя умоляю, отвези его, куда скажет. Водитель тебе поможет, все будет нормально. А меня ты по гроб жизни обяжешь.

–  Да ладно! – отмахнулась Катя, пожарным захватом взвалила на плечо внезапно присмиревшего Татарникова и поволокла его к выходу.

Этери сдержала слово: у выхода их уже дожидался универсал «Инфинити», водитель предупредительно распахнул заднюю дверцу и помог загрузить внутрь впавшего в полусон художника-бунтаря. Катя села рядом с водителем и вдруг спохватилась:

–  Я же адреса не знаю! Его теперь не добудишься.

–  Я знаю, – успокоил ее водитель. – Картину сюда волок на этой машине. В салон не поместилась, пришлось на крышу крепить.

В ту пору, когда Татарников познакомился с Катей Лобановой, устроился он, можно было сказать, по-королевски: сторожил чужую мастерскую на Верхней Масловке, пока ее хозяин писал этюды на вилле Абамелек [10]. Мастерская была великолепна: огромное помещение, водопровод, туалет, освещение прекрасное, все условия. Кате, если бы ее сюда пригласили, такая мастерская заменила бы всю виллу Абамелек. Борис принял перемену участи как должное и, особо не заморачиваясь, жил, как жил везде и всегда. Ему было все равно. Чекушка есть, курево есть – и на том спасибо.

Водитель привез Татарникова и Катю на Масловку. Катя с трудом растолкала заснувшего художника. Он вылез из машины, покачиваясь и лихорадочно шаря по многочисленным карманам в поисках очередного мерзавчика. Неужто ни одного не осталось? Быть того не может! Наконец нашел один.

Глотнув живительной влаги, Татарников вроде уяснил, что он уже дома. Но еще надо было подняться на лифте и попасть в мастерскую. Так, ключи вроде есть…

–  Вы поезжайте, – сказала Катя шоферу, – теперь уж я справлюсь.

Шофер уехал, а Катя, отобрав связку, отперла ключом-магнитом дверь подъезда и осторожно завела качающегося Бориса в лифт. Они поднялись на последний этаж, и опять Кате пришлось отпирать: Борис отнял было у нее ключи, но никак не мог попасть в замочную скважину. А замки попались замысловатые, капризные, Катя таких и не видела никогда. Двадцать минут билась, пока Татарников, слегка оклемавшись, не пришел ей на помощь.

Внутри пахло так, будто где-то тут издох скунс, изрядно помучившись в агонии и выпустив напоследок все накопления анальных желез. Идя на запах, Катя обнаружила протухшие остатки какой-то еды, завернутые в газету. Ни о чем не спрашивая, она вихрем кинулась убирать.

Художнические мастерские занимали весь верхний этаж дома. Катя разыскала в ванной пластмассовое ведерко, набрала воды… Моющие средства пришлось тайком позаимствовать у соседей, но Катя решила, что в худшем случае, если ее застукают на месте преступления, она стоимость деньгами возместит.

У Бориса не было ни швабры, ни половой тряпки… Катя нашла облезлый веник. Ну, чем богаты… Тряпку она, ни о чем не спрашивая у хозяина, соорудила из старой, потерявшей всякий вид футболки.

К счастью, нашелся в мастерской мешок из-под пятидесятикилограммовой упаковки сахара, уже на треть заполненный мусором. «Мертвого скунса» она запихнула в полиэтиленовый пакет и бросила в мешок.

Попыталась открыть окно, но у нее ничего не вышло: к окну был прилажен сложный импортный запор на шарнирах, который Борис, не желая возиться, сломал напрочь еще до Катиного появления. Теперь окно открывалось только грубой силой.

Борис тем временем растянулся на надувном матраце. Катя растолкала его.

–  А? Чего?

–  Открой окно.

–  Окно? А зачем?

Но он был послушен, как ребенок. Ему велели? Встал и открыл окно.

–  Ладно, можешь спать дальше, – сказала ему Катя, – теперь я сама.

Остатками веника Катя вымела мусор, отломанный кусок оргалита приспособила под совок. Осторожно, по одной, отодвигала прислоненные к стенам картины. Потом вымыла пол. Борис больше не лег, сел на заляпанный высохшей масляной краской стул и смотрел на нее, хлопая глазами, но среагировал, только услышав звон бутылок.

–  Эй, я их сдаю!

–  Не возьму я твои сокровища, не бойся.

Но Катя обтерла бутылки, перебрала по одной – их было несколько десятков! – и переставила на чистый, уже вымытый участок пола, а сама вымыла то место, где они были свалены раньше.

Стояла зима, с открытым окном в мастерской стало холодно, зато свежо. Приятно пахло свежевымытым полом, влагой, лимонной отдушкой. Свежий воздух вконец отрезвил Бориса.

–  Эй, ты чего наделала? Теперь подумают, что тут и вправду люди живут!

–  Ничего, ты скоро все опять загадишь.

Он улыбнулся ей. Хорошая у него была улыбка – неожиданно обаятельная плутовская улыбка нашкодившего мальчишки. У Кати сердце сжалось, когда она увидела эту улыбку на пропитом, изборожденном глубокими морщинами лице молодого старика.

Он поднялся со стула и пошел на поиски следующей бутылки.

–  Ты все мои заначки переворошила.

–  Я ничего не трогала. Вон – что нашла, все стоит. – И Катя указала, куда она составила обнаруженные непочатые бутылки.

–  Не-е-ет, так не пойдет. Я их с умом прятал. Ты что ж хочешь, чтоб я все сразу вот так, – он округло повел рукой по воздуху, словно обнимая все бутылки разом, – взял и выпил?

«Лучше б ты вообще не пил».

Этого она не могла сказать вслух.

Зато нашла бельевой шкафчик.

–  Нет, я хочу, чтобы ты вымылся. А я пока постель сменю.

–  Я сегодня мылся, – обиделся Борис. – Я на в-в-выставку шел, что ж я, не мылся, что ли?

–  И еще разок не помешает.

Он и вправду не был грязным. От него пахло масляными красками, скипидаром, но это были хорошие, чистые запахи. Пахло и водкой, и каким-то жутким табачищем, но тут уж ничего не поделаешь.

Катя отыскала в шкафу чистый трикотажный костюм, вручила Борису, вытолкала его в ванную, а сама перестелила простыни.

–  Эти я в прачечную сдам, – сказала она, когда Борис вернулся. – А ты вытащи отсюда мешок с мусором, мне не поднять.

Он покорно ухватил пятидесятикилограммовый мешок и выволок на лестничную клетку.

–  Ну, я, пожалуй, пойду, – сказала Катя.

–  А я останусь как дурак с чистой шеей?

Он потянулся к ней, и Катя не отстранилась. Она и сама не смогла бы объяснить, что на нее нашло, зачем ей это надо. Жалко его было. Жалко до слез непутевого, несчастного дурня, талантливого, может быть, даже гениального, но палящего себя с двух концов обалдуя. Катина мама говорила про таких: «Умная голова дураку досталась».

Катя осталась с ним. Потом, уже поздним вечером, с трудом выбиралась из нелепого глухого района, где ни автобусы ни черта не ходят, ни до метро на своих двоих не дойти, ни машины не поймать. Катя все-таки поймала наконец какие-то подозрительные «Жигули», попросила довезти до метро «Динамо». Водила запросил двести рублей. Грабеж среди бела дня. Точнее, среди темной ночи. Но Катя не стала спорить.

После этого приезжала уже сама, не дожидаясь, пока Борис ее позовет. А он звал. Мог неделями не вспоминать о ней в своих черных запоях, а потом звонил на мобильный и с пьяными слезами в голосе говорил:

–  Ну ты где? Ну ты же знаешь, я без тебя не могу!

Катя старалась не дожидаться этих вызовов: Борис мог позвонить и среди ночи, ему все было едино. Она приезжала, убирала, готовила, пыталась его кормить… Ему ничего не было нужно, кроме сигарет марки «чужие», крепкого кофе и водки.

Бороться с этим? Увещевать? Катя прекрасно понимала, что все бесполезно. Больше всего она боялась тех минут, когда у него появлялся фиксированный взгляд, устремленный в одну точку. Точкой могла послужить смятая бумажка на земле или брошенный окурок, лужица, трещинка в тротуаре, все, что угодно. Катя уже знала, что в такие минуты он мысленно закладывает вираж вертолета, рассчитывает траекторию, сектор обстрела, обзор, прицел. Он много раз объяснял ей с педантичным упрямством пьяницы, как это делается. Она не понимала ни слова, но слушала. Старалась подгадать момент, когда можно будет его отвлечь.

Они ходили вместе на разные выставки, и каждый раз кончалось одним и тем же. Или Борис ввязывался в драку, или – вираж, обзор, прицел, сектор обстрела… «Я – Чарли, я – Чарли, как слышите меня, прием…» – мысленно добавляла Катя.

Когда на Бориса нападала охота писать, Катя была ему не нужна. Но она и не мешала: тихонько приходила в мастерскую, прибиралась, варила кофе. Сидела и смотрела, как он работает. На это стоило посмотреть: словно некая незримая сила двигала Борисом, водила его рукой, когда он наносил краску на тонкий лист оргалита. Катя даже сделала с него несколько карандашных набросков, но про себя признала, что это тот самый случай, когда нужна кинокамера.

Бывало, и нередко, что Борис наносил краску руками, размазывал пальцами. Катя рассказала ему, что так поступали многие, в том числе и Рембрандт. Например, на знаменитой картине «Возвращение блудного сына» можно увидеть на одной из босых пяток стоящего на коленях сына, прильнувшего к отцу, оттиск большого пальца Рембрандта.

Борис страшно возбудился по этому поводу и все свои картины, даже написанные давно, пометил отпечатком большого пальца в уголке.

По большей части он ее не замечал. Иногда просил сбегать за водкой, и Катя покорно шла в магазин. Борис не читал писем Ван Гога, он вообще мало что в жизни читал, но мог бы, как великий голландец, сказать, что алкоголь помогает ему достигать чистоты и пламенной яркости красок.

Как и все пьяницы, любовник он был никудышный. Их редкие соития не доставляли Кате ни малейшего удовольствия, но она жалела его и терпела. Иногда Борис закатывал дикие скандалы, потом приползал на коленях со слезами. Катя прощала. Однажды, опасаясь, что она его не простит, он подарил ей свою картину. Для Бориса эта картина была, пожалуй, скромных размеров, и в ней господствовало редкое для него жизнерадостное настроение.

Катя приняла подарок. Борис никогда никому ничего не дарил, а тут вдруг… Но зная нрав мужа, она отвезла картину к родителям. Догадывался ли Алик, что у нее кто-то есть? Катя не задавалась этим вопросом, ей было все равно. Сам Алик ничего такого не говорил, ни о чем не спрашивал. Но встречи с необузданным художником, как ни были редки, все больше становились Кате в тягость. Надоели его грубость, невольная, бессознательная жестокость.

Борис не понимал никаких обязательств, слова «работа», «сын» были для него пустым звуком. Он жил в своем мире, стремился к признанию, но, будучи худшим врагом самому себе, делал все возможное, чтобы оттолкнуть почитателей. В артистической тусовке его картины считались слишком «хардкор» [11]. Они и вправду производили гнетущее впечатление. Более светлые кое-кто хотел бы купить, но Борис, как всегда, требовал все или ничего.

Постепенно Катя начала от него отдаляться, приезжала в мастерскую все реже. Когда Борис звонил, отговаривалась занятостью. Потом страшно винила себя. В ретроспективе ей казалось, что все можно было предвидеть, исправить, предотвратить…

Их тяжелая, безрадостная связь длилась всего около полугода, они уже совсем вроде бы перестали видеться, но окончательного разрыва, какого-то финального объяснения не было, еще сохранялась, казалось ей, возможность съездить на опостылевшую Верхнюю Масловку…

В одной книге она прочитала, как американский писатель Трумэн Капоте, тоже крепко злоупотреблявший бутылкой, однажды до того напился во время авиарейса, что его пришлось «слить из самолета». Вот и Борис Татарников в своем пьянстве постепенно достиг жидкого состояния. А когда достиг, выплеснул себя в окно. В то самое окно с выломанным запором, которое он один умел открывать грубой силой.

Катя узнала о случившемся из новостей по телевизору. Ей никто ничего не сказал: никто ведь не знал, что она имеет какое-то отношение к самоубийце. Она поехала на Масловку. Дверь мастерской была опечатана. Тогда Катя пошла в домоуправление. Там ей дали телефон хозяина мастерской, уехавшего в Италию, на виллу Абамелек. Он просил звонить в экстренных случаях, но у домоуправления денег не нашлось на международный звонок, а не самая богатая в мире Катя Лобанова позвонила.

–  Вот черт, как некстати, – подосадовал хозяин мастерской, художник академического направления. – Ну никак я не могу сейчас приехать. Думаете, вилла в нашем распоряжении? Да у нас тут закуток, люди годами ждут такой возможности. Вот что: я вам дам телефон поверенного, у него генералка, не сочтите за труд, созвонитесь с ним, а? Я вам буду по гроб обязан.

Онемевшая Катя записала телефон поверенного и позвонила. Тот приехал с генеральной доверенностью и мастерскую вскрыл. Тем временем милиция, установив личность покойного по паспорту и военному билету, нашла под Смоленском его родственников.

Катя бегала, хлопотала, устраивала гражданскую панихиду, заказывала гроб и кремацию, она и оглянуться не успела, как в мастерской появились три тетки – мать и две сестры. Казалось, все они одного возраста и вообще тройняшки. Все в платочках, все со скорбными ликами и неодобрительно поджатыми губами. Действуя с крестьянской жадностью, они мигом продали все картины разом. Содействие им оказал тот самый поверенный хозяина мастерской.

–  Вы могли бы поговорить со мной, – попрекнула его Катя.

–  Ну, извините, я спешил, а тут так кстати пришлось… К тому же они – прямые наследницы.

–  Я не претендую на их наследство, – сухо обронила Катя, – я знаю хорошего покупателя…

–  Покупателя я сам нашел.

–  Комиссию получили, – догадалась Катя.

Он в ответ лишь развел руками и нахально улыбнулся: ну что ж, мол, поделаешь, ну вот такой я сукин сын!

Этери мечтала приобрести хоть что-нибудь из картин Татарникова, но оборотистые смоленские тетки продали через поверенного всю коллекцию разом богатому банку. В мастерской оставались Катины карандашные наброски – она не раз рисовала Бориса за работой, – они и это прихватили. Выразили неодобрение, что их сына и брата кремировали, – не по-христиански, дескать! – не забрали урну с прахом, не возместили расходов и укатили к себе под Смоленск с деньгами.

У Кати осталась на память одна подаренная ей картина Татарникова. Она не стала упоминать об этом родственницам, а то могли бы и эту отнять, хотя Борис на обороте оставил ей размашистую дарственную надпись.

После смерти он догнал свою славу. В отличие от смоленских теток, банк действовал осмотрительно и не спеша. Кое-что из картин оставил себе, кое-что постепенно и осторожно продал за громадные деньги: смоленским теткам такие не снились. Многие картины попали за границу, в том числе и в США. У американцев появилась возможность сравнить «красного Поллока» и «красного Ротко» с оригиналами. Впрочем, все это было уже много позже, а тогда, четыре года назад, Катя и Этери захоронили прах в колумбарии на Донском кладбище.

* * *

Катя взглянула на Германа с улыбкой, и в этой улыбке ему почудился вызов. Ну давай, большой парень, как будто говорила она. Посмотрим, на что ты годишься.

Глава 12

Они одновременно шагнули навстречу друг другу. Обнялись. Все получилось так естественно, текуче, плавно, будто и не было между ними никаких преград, будто и не повстречались они лишь этим утром. Не сговариваясь, не размыкая объятий, двинулись в спальню.

Обстановку спальни Герман разглядел смутно. Здесь тоже висели картины, но ему было не до того. Он смотрел не отрываясь на женщину. Смотрел, даже когда их лица сблизились, губы слились, когда все расплылось перед глазами.

Поцелуй был сладок, но Герман отстранился: ему хотелось смотреть на нее. Он начал расстегивать мелкие пуговички джинсовой рубашки. Оказалось, что это кнопки. Отлично, процесс упрощается. Ну, ну, ну… Вот они, вот они, вот они – эти гордые паруса! Одно дело – любоваться ими издалека, и совсем другое – взять их в руки, оживить, заставить двигаться!

Катя отметила, что у него красивые руки. Ей вспомнилось, как однажды, давно уже, она смотрела телефильм с актером, считавшимся неотразимым красавцем. Лицо у него и вправду было красивое, особенно глаза. Но вот руки… В любовной сцене герой обхватывал ладонями лицо героини. Для Кати вся любовь кончилась бы на этом самом месте. У актера были толстые пальцы, и кожи на них было как-то уж слишком много, она шла складками, словно на морде у шарпея.

А у Германа была, конечно, натруженная мужская рука, пальцы загрубелые, мозолистые, но длинные, стройные, туго обтянутые кожей без всяких лишних складок. У него вообще не было лишних складок, как она вскоре убедилась.

С застежкой юбки пришлось повозиться: клапан на трех кнопках, а потом уж «молния», как на мужских джинсах. «Молния», правда, шла до самого низа, и когда Герман дернул за нее, вся юбка упала на пол. От остальных подробностей – лифчика, колготок, трусиков – он избавлялся как в тумане.

Катя тоже не стояла сложа руки. Ему трудно было оторваться от нее, но она все-таки заставила его сбросить пиджак и рубашку. Ремень на брюках не поддавался, и Герману пришлось взяться за пряжку самому, тем более что свою работу он завершил.

И вот они оба остались без единой нитки на теле. Обоим нравилось то, что они видели. Герман любовался ее крепким спортивным телом, хотя видел только мечту мужчины – плавные изгибы, мягкость, нежность… Катя тоже смотрела на него во все глаза. Он был огромен, но не похож ни на Арнольда Шварценеггера, ни на Сильвестра Сталлоне. Катя прошлась обеими ладонями по бугрящимся мышцам на животе. В отличие от роскошных самцов киноэкрана, Герман был весь тут, все у него было живое, настоящее, не целлулоидное, не силиконовое, не накачанное искусственно. Катя обняла его, ощутила, как прокатываются под ладонями литые мышцы на спине. Мышцы были всюду, он из них состоял.

Желание затопило ее с головы до ног, аккуратно минуя мозг. Только одна мысль проскочила: и чего она так долго ждала, почему раньше не завела любовника? Эпизод с Борисом не в счет, почти ничего не было. Брак с Аликом распался давным-давно, может, еще на свадьбе, когда пьяно куражился его отец, а мать приговаривала: «У нас мальчик – мы и ноги на стол».

Нет, если бы не Алик с его рулеткой, Мэлором и «Внутренними интерьерами», она не оказалась бы здесь, в галерее, и не встретила бы Германа…

Все, хватит думать! Отключаем мозги… Катя на секунду высвободилась, сдернула с кровати вишневое бархатное покрывало, и они вместе упали на постель. И закружились в вихре шального, разнузданного, страстного, безудержного, потного секса. Все было можно и ничего не стыдно. Она обхватывала его ногами и выгибалась ему навстречу, а он пронизывал ее, казалось, до самого сердца, и его сердце колотилось как будто прямо у нее в груди. Еще, еще, еще… Быстрее, быстрее, быстрее… Вот… вот оно пришло, то самое, ради чего… Вот! Вот!

Обессиленные, они оторвались друг от друга, разомкнули объятия, чтобы глотнуть воздуха, но ничего не кончилось, это была только передышка.

–  Мне не нравится этот свет, – прошептала Катя. – Давай я зажгу лампу, а верхний погасим…

–  Давай, только ты зажигай лампу, а верхний я погашу, – тоже шепотом ответил Герман.

Катя щелкнула выключателем настольной лампы. Герман поднялся. Как он был хорош! Учась в Суриковском институте, Катя, разумеется, посещала класс обнаженной натуры. Ходила она и в музеи, повидала всякого, сделала даже серию рисунков ягодиц, но такого Gluteus maximus [12], как у Германа, не видела никогда, разве что у Давида работы Микеланджело. Вообще он весь был оплетен мускулами. Ноги, спина, плечи… Ясно обозначенные пучки волокон напоминали морские канаты.

Катя откровенно любовалась этим ядреным задом, ногами, спиной, плечами, пока он подходил к выключателю у двери. Но вот свет под потолком погас, Герман вернулся в мягком интимном сиянии настольной лампы и лег. Катя обняла его и шепнула на ухо:

–  Если потеряешь место генерального директора, замолвлю словечко, пусть тебя возьмут в «Сурок» натурщиком.

–  Завидная карьера! Может, мне совмещать? Но я стеснительный: хочу позировать только тебе.

Она захихикала и попыталась его ущипнуть, но с таким же успехом можно было щипать Давида Микеланджело. Тогда Катя решила сделать то, чего хотела еще в клубе, на концерте Тимура Шаова: попыталась разгладить вертикальные морщинки у него между бровей. И тоже ничего не вышло.

–  Не хмурься! – попросила она.

–  Не получается, – с виноватым вздохом отозвался Герман.

Да, борозды запали глубоко.

–  Ну и ладно.

И они снова занялись любовью. И снова… И снова…

«Многие женщины, – смутно подумала Катя, окончательно обессилев и уже засыпая, – до самой смерти доживают, так и не зная, что это такое. Мне повезло».

Проснувшись, Катя увидела, что еще темно (Герман в какой-то момент погасил лампу), но на столике стояли цифровые часы-будильник. Около шести утра. И она все еще была в этих могучих объятиях, в них можно было укрыться с головой, спрятаться, как в детстве. Катя почувствовала, что Герман тоже проснулся. Он осторожно перевернул ее, овладел ею сзади. Ленивый, неспешный утренний секс… Какая красота…

–  Мне пора, – прошептал он.

–  Погоди, я сделаю тебе завтрак.

–  Не надо… Ты же можешь еще поспать…

–  Нет, я выспалась.

Катя говорила правду. Этой ночью она спала мало, зато крепко. И теперь чувствовала себя превосходно. Томно, лениво и в то же время бодро. Все тело приятно ныло, кое-где, когда она вскочила с постели, обозначились интересные легкие боли. Она даже не думала, что в таких местах может болеть! Но Катя оставила анализ новых ощущений на потом, бегом бросилась в ванную (уже было очень надо), умылась, набросила халатик и вышла на кухню.

–  Яичницу будешь? – спросила она у потянувшегося в ванную следом за ней Германа.

–  Буду.

Катя мгновенно обревизовала свои съестные запасы. Сама она сидела на диете, считая себя страшно толстой, поэтому на завтрак обычно съедала йогурт и выпивала чашку черного кофе, но в этот день у нее пробудился зверский аппетит. Она вынула из холодильника яйца и молоко, из шкафа миску и принялась взбивать венчиком омлет. Нашелся в холодильнике и кусок буженины, Катя решила нарезать его ломтиками, обжарить на сковородке и залить омлетом. Да, так будет правильно. Если она зубами щелкает, то что уж говорить о Германе! Он небось вообще с голоду помирает!

Когда Герман, уже одетый, только без пиджака, вошел в кухню, омлет золотистой пышной шапкой стоял над сковородой, а Катя варила в турке кофе.

–  Садись, – кивнула она ему и выложила на специально подогретую тарелку дышащее золотистое чудо.

–  Все мне? А тебе?

–  Я кофе варю.

–  Сядь поешь. – Герман разрезал омлет и переложил половину ей на тарелку.

–  Кофе сбежит.

–  Да отставь ты его, потом сваришь!

–  Это процесс непрерывный… Все, готово. – Катя разлила кофе по чашкам. – Ой, зачем мне так много? Я на диете сижу.

–  Слезай сейчас же, – шутливо приказал Герман. – У тебя все на месте.

Вот и Нина вчера так говорила.

Сев за стол, Катя улыбнулась ему чуть виновато.

–  Извини, у меня хлеба нет, только хрустящие хлебцы.

–  Ничего, сойдет. Но вообще-то ты завязывай с этим делом, – потребовал Герман, уплетая омлет. – И почему девушки вечно мечтают похудеть?

Он замолк на полуслове. Опять глупость сморозил. Не надо сейчас рассуждать о девушках вообще. Зато в следующую минуту Герман сказал именно то, что данная конкретная девушка мечтала услышать:

–  Когда мы увидимся? Я до вечера занят, но давай я тебе позвоню? У тебя есть мобильник?

–  Конечно, есть! Я дам тебе номер. Ты сыт? Хочешь чего-нибудь еще?

–  Чего-нибудь еще хочу, но не сейчас, – лукаво подмигнул ей Герман. – Давай я приглашу тебя в гости? Проведем вечер у меня.

Катя потупилась.

–  Понимаешь, я должна ночевать здесь.

–  Ты что, шагу отсюда ступить не можешь? – нахмурился Герман.

–  Конечно, могу! Я же была с тобой на концерте! Но ночевать я обязана здесь. Это условие страховки.

–  Черт, как же быть? Я хочу тебя с родителями познакомить, а они живут под Тарусой, к ним хорошо бы на выходные поехать. Поговори со своей Этери, а? Может, можно тебя кем-нибудь заменить?

–  Поговорю.

Неизвестно почему, настроение у Кати упало. Мысленно она выбранила себя неблагодарной скотиной. Только что провела с мужиком феерическую ночь, какой у нее никогда в жизни не было, занимались любовью четыре раза, и каждый раз – успешно, он ее с родителями знакомить хочет, значит, намерения серьезные, а она недовольна.

Но… вечно у нее все получается слишком быстро. Переспала с самым красивым мальчиком в классе, забеременела, вышла замуж, родила. Все в один год. О дальнейшем лучше не вспоминать. С Борисом тоже все вышло моментально. Катя когда-то прочла в одной лингвистической статье, что слова «хвать», «глядь» или вот у Пушкина «Татьяна ах!» – это так называемая ультрамгновенная форма глагола. Вот и у нее с мужчинами вечно все в ультрамгновенной форме. В памяти мелькнуло даже, как она дала пощечину Мэлору, а он отбил себе копчик.

И с Германом все произошло быстро, в первый день знакомства. Нет, ей грех жаловаться, но… Так вдруг захотелось долгого ухаживания, каких-то романтических глупостей… Цветов, шоколада, воздушных шариков… Качелей-каруселей, прогулки по набережной, сцепившись мизинцами… Всякой такой ерунды. С Германом такое невозможно, он солидный бизнесмен, генеральный директор корпорации АИГ, да и возраст уже не тот… «И у тебя тоже», – ехидно напомнила себе Катя.

–  Я когда-то охранником начинал, – говорил меж тем Герман, – до сих пор связи остались. Могу кого-нибудь организовать.

–  Нет, давай я лучше поговорю с Этери, – покачала головой Катя.

–  Вообще-то я устроил бы тут ограбление в чисто рекламных целях, – продолжал Герман. – Представляешь, как авторам будет лестно, что их мазня кому-то понадобилась? О них еще и в газетах напишут. По-моему, для них это единственный шанс прославиться. О присутствующих не говорю, – поспешил добавить он. – Я тебе позвоню, сходим куда захочешь, а потом доставлю назад в лучшем виде. Идет?

–  Идет.

Они обменялись телефонами, Катя проводила Германа к двери черного хода. Они торопливо поцеловались на прощание.

* * *

Утром примчалась Этери.

–  Ну, рассказывай. Ладно, можешь ничего не рассказывать, – тут же совершила она обратный вольт, – по лицу все видно. Но он не из тусовки: я о нем даже не слышала не разу.

–  Нет, он не из тусовки, – сдержанно отозвалась Катя. – И мне это нравится. Ты не могла бы мне сейчас деньги выдать? – перевела она разговор на другие рельсы. – Ужасно хочется с долгами расплатиться. Соседи по даче уже все изнылись.

–  Без проблем. Я проверила: платеж за твои картины поступил.

–  Я же сама деньги с карточки снимала! – обиделась Катя.

–  Ну, знаешь, как на свете бывает? Потом вдруг оказывается, что счет заблокирован. Но твой варяг с золотыми слитками не подкачал. Поехали в банк.

Они съездили в банк, Этери сняла со счета причитающийся Кате гонорар, попросила выдать в евро, отсчитать и положить нужную для отдачи долга сумму в конверт. Конверт и оставшиеся деньги россыпью вручила Кате.

–  Ну что? Жизнь прекрасна?

–  Можешь подождать минутку?

Катя позвонила бывшему соседу. Для конспирации она не стала приглашать его в галерею, а настояла, что сама подъедет к нему на работу. Этери подвезла ее на машине.

–  Да, все-таки есть в жизни счастье, – заметила Катя, когда, вернув долг, вышла из конторы и снова села в машину Этери. – Спасибо тебе, Фирочка. Ну, мне пора в галерею бежать.

–  Я подвезу. Все-таки расскажи о викинге.

–  Я на метро быстрей доберусь, – отказалась Катя. Ей очень хотелось еще хоть ненадолго оставить викинга только для себя.

Около галереи ее дожидался посыльный с огромным букетом. Катя торопливо расписалась в квитанции и отпустила его. Хотела дать на чай, но посыльный отказался напрочь, обронив загадочную фразу: «Все включено».

Оставшись в галерее одна, Катя развернула букет роскошных золотых хризантем. За годы безденежья у нее выработалось скептическое отношение к цветам. Она машинально прикидывала, сколько за любой букет можно купить мяса или картошки. Но в этом букете лежал завернутый в золотой фантик шоколадный трюфель с записочкой: «Слезай с диеты!»

Катя рассмеялась вслух. Это было то, о чем она мечтала: милый, дурашливый жест. Ухаживание. Не зная, можно ли ему звонить среди дня, она послала эсэмэску: «Без тебя никак не слезу».

Он ответил ей смайликом, видно, занят был.

Но у Кати продолжилась цепь удач. В галерею зашел посетитель и купил картину с электрической вилкой на сковородке: понравился ему этот прикол. После обеда опять приехала Этери. Она привезла новые картины, среди них три Катиных полотна, когда-то сданных на реализацию, и объявила, что пора менять экспозицию. Галерею закрыли, неликвидные серо-зеленые разводы сняли, картины в стиле Хокни перевесили в передний отсек, а на освободившееся место водворили новые. Ввели данные в компьютер, распечатали новый прайс-лист.

–  Цены я установила сама, – объявила Этери, – а ты сиди и не петюкай.

–  Герман обещал скупить все мое творчество, – сказала Катя, умолчав о его предложении скупить все напрямую, минуя Этери.

–  А мы его на слове поймаем. Устроим тебе персоналку, и пусть скупает. Вот погоди, у нас на Винзаводе скоро Любаров будет, дай с ним разобраться, потом тобой займусь. Между прочим, на Винзаводе ты мне тоже понадобишься – бодрая и свежая.

–  Да я, как тот юный пионер, в отличие от котлеты, всегда готова, – пообещала Катя. – У меня к тебе другая просьба…

–  Ну, говори, пока я добрая.

–  Он меня с родителями познакомить хочет.

–  Кто? Этот твой Герман?

–  А чему ты удивляешься?

–  Да я не удивляюсь, – пожала плечами Этери. – Мне нравится ход его мыслей… Просто это как-то уж слишком скоро, тебе не кажется? А ты еще формально не разведена, если я ничего не путаю…

–  Не напоминай, – поморщилась Катя.

–  Ладно, как скажешь. А в чем проблема?

–  Его родители живут под Тарусой. К ним надо ехать с ночевкой, на выходные…

–  Не вопрос, – отмахнулась Этери. – Попрошу у Левана кого-нибудь из охранников, он здесь за милую душу переночует. Подумаешь, дело большое!

–  А днем? Что охранник в картинах понимает? Как он будет продавать?

Продажи случались далеко не каждый день, иногда по будням Катя до закрытия так и просиживала в галерее одна, но в выходные посетителей обычно бывало больше: самое торговое, самое золотое время.

–  Днем?… Кого-нибудь из папиных студентов мобилизую, – нашлась Этери. – А ты мне потом все расскажешь: что за родители, как приняли, ну и вообще.

–  Они из поволжских немцев, Герман их из Казахстана сюда перевез.

–  Ну что ж, это характеризует объект с положительной стороны, – одобрила Этери. – А что они там делают – под Тарусой?

–  Больше ничего пока не знаю. Он просил сводить его в музей, – добавила Катя.

–  «Я поведу тебя в музей», – сказала мне сестра», – продекламировала Этери, и обе подруги рассмеялись. – В какой музей?

–  Да в любой. Он совершенно не разбирается в живописи.

–  Надеюсь, за это ты не станешь гнать его из койки?

–  Нет, не стану, – застенчиво улыбнулась Катя.

–  Ну, не вредничай, расскажи. Я тупо и пошло храню верность Левану. Хоть послушать, как оно на стороне бывает.

Но Катя не могла рассказать. Это было слишком личное.

–  Он мне цветы прислал, – увернулась она от разговора об интиме, – и вот…

Она показала подруге трюфель. Этери прочла записочку и покатилась со смеху.

–  Ты эту конфетку съешь прямо у него на глазах. Кстати, хотела бы я на него посмотреть. Познакомь, а? Отбивать не буду, обещаю.

–  Да ну тебя, Фирка, что ты несешь? Между прочим, я его нарисовала.

–  И молчала?! Дай посмотреть!

–  Пошли наверх.

–  Пошли. Заодно покажешь, что ты там у Нины накупила.

Катя нервничала. Рабочий день кончился, вдруг Герман позвонит? Но откровенно выпроводить Этери она не могла. Они поднялись в квартиру, и Катя показала подруге рисунок.

–  А что? Неплохо… Очень даже неплохо. Слушай, давай его выставим, этого варяга, а? Обрамим и выставим.

Но Катя отказалась:

–  Нет, это личное. Это мое.

–  Да ладно, я пошутила. Но рисуночек очень неплохой. Растешь на глазах.

–  Стараюсь.

–  Ну, давай шмотки показывай.

Катя показала просто так, вынимая из шкафа одну вещь за другой.

–  Надень, – попросила Этери. – Устрой мне дефиле.

–  Надо душ принять, мы ж картины вешали, я вся потная. Давай как-нибудь в другой раз.

Этери почувствовала, что пора сворачиваться. Она только туфли не одобрила:

–  Ну, Катька, ну ты тупишь! Это туфли для женщины за пятьдесят.

Сама она обожала щеголять на высоченных шпильках.

–  Когда-нибудь я до них дорасту. Оглянуться не успеешь, – печально улыбнулась Катя.

–  И опять черные! Не надоело?

–  Ну, ты ж меня знаешь… Я как Генри Форд: «Машина может быть любого цвета, если она черная», – отшутилась Катя. – Черные ко всему подходят. Не надо голову ломать.

–  Ладно, я еще займусь твоим воспитанием, – пообещала Этери. – Шмотки хороши, но их мало. Купи еще что-нибудь. И только пикни мне про долг, убью на месте. Зарэжу, да? – изобразила она грузинский акцент.

Герман позвонил, когда Этери уехала, словно подгадал. Но голос у него был виноватый.

–  Прости, я освобожусь поздно. Мы протокол о намерениях подписали, партнер – грузин, будем обмывать.

–  Ты будешь обмывать? – иронически уточнила Катя.

–  При сем присутствовать, – вздохнул Герман. – Я не знаю, когда освобожусь. Просто не представляю.

Катя даже не ожидала, что так расстроится.

–  Ничего страшного, – пролепетала она. – Завтра увидимся. Или как-нибудь на днях. Мы сегодня экспозицию меняли, я устала.

–  А твои картины там есть?

–  Вот придешь и увидишь.

«Что я делаю? – спросила она себя мысленно. – Зазываю его. «Заманываю на интерес», как говорит Этери». Из трубки до нее фоном доносился гул голосов.

–  Ладно, иди уже. Тебя там ждут, неудобно.

–  Я позвоню, – обещал Герман. – Завтра же.

Положив трубку, Катя постаралась взять себя в руки. Ничего же не случилось! Он не обязан. Он позвонил, предупредил. Не пропал без следа. Все нормально. Но она с ужасом чувствовала, что он нужен ей и что провести ночь одной в пустой постели… «Ты знаешь его со вчерашнего дня, – строго напомнила себе Катя. – Ты ничего о нем не знаешь. Прыгнула в койку с мужиком и…»

Она приняла душ, бросила халат в стиральную машину… Есть не хотелось. Что ж, уже хорошо. Может, она похудеет. Правда, худела она почему-то всегда не в тех местах. Лицо осунется, а корма как торчала, так и торчит.

Катя решила поработать, у нее было два заказа от двух разных издательств, но почувствовала себя страшно усталой. И в то же время знала, что не уснет. Включила телевизор. Сто девяносто шестая серия трехсотсерийного фильма. Нет сил даже впрягаться в сюжет, хотя сюжеты этих фильмов нарочно делают так, чтобы зритель, подключившись не с самого начала или отъехав на пару недель по служебным делам, мог с ходу врубиться в суть действия и смотреть с любого места.

Пощелкав пультом, Катя поняла, что ничего смотреть не хочет. Лучше книжку почитать. Но к книжке, которую Катя в этот момент читала – роману Аксенова «Редкие земли», – тоже душа не лежала. Бросив на него виноватый взгляд, Катя подошла к полке и сняла одну из своих самых любимых книг – «Гений места» Вайля. Читано-перечитано много раз, зато душу успокаивает. Как будто домой вернулась. Кате, никогда не бывавшей нигде, кроме Турции, точнее даже Антальи, – Алик на экскурсию в Стамбул не захотел разориться! – эта книга была особенно дорога.

Она читала до середины ночи, уже зевала, но знала, что не уснет. «Я позвоню», – сказал он. Позвонит ли? И что скажет?

Он позвонил около восьми утра, Катя только-только забылась тяжелым сном.

–  Я тебя не разбудил?

–  Нет, не разбудил, – солгала Катя.

–  У тебя усталый голос.

–  Тебе показалось. А ты где?

–  Как – где? Здесь, внизу. Впустишь?

Катя ахнула, вскочила…

–  Можешь минутку подождать? Я сейчас!

Она вихрем пронеслась по квартире, умылась, кое-как провела щеткой по волосам и, на ходу застегивая пуговицы халата, бросилась вниз по лестнице. «Не накрасилась», – мелькнуло у нее в голове. От волнения пальцы попадали не на те кнопки на щитке сигнализации, Катя дважды сбросила набор, прежде чем сумела ввести код правильно.

Перед ней предстал Герман. Уже в деловом костюме, но со спортивной сумкой через плечо.

–  Привет. Прости, я тебя разбудил?

–  Ничего, мне уже пора было вставать. – Катя бросила вопросительный взгляд на его сумку.

–  Раз уж ты ночуешь только дома, – сказал Герман, – выдели мне место в шкафу и на полке в ванной. Много не надо, я тебя не стесню.

–  Ладно, заходи. Завтракать будешь? – спросила Катя приветливо-будничным голосом, хотя сердце мячиком прыгало в груди. – Только прости, опять яичница, – добавила она, получив утвердительный ответ.

–  Понимаю. Ты меня сегодня не ждала.

«Я ждала тебя вчера», – хотелось ей сказать, но она, конечно, промолчала. Не надо упреков. И не надо показывать ему, насколько он ей нужен.

Герман поцеловал ее прямо на пороге.

–  Погоди, я сигнализацию включу.

Сигнализацию Герман уважал. У него дома система охраны была покруче, чем у нее в галерее, но ему и оборону приходилось держать посерьезней. Он поднялся следом за Катей по уже знакомой лесенке и, бросив сумку, обнял ее. Катя осторожно высвободилась.

–  Ты пока посиди, – распорядилась она, – а я все приготовлю.

Ей не хотелось, чтобы Герман входил в неубранную спальню. Ужасно неудобно было без лифчика, но Катя надеялась, что он не заметит.

Опять, как и вчера, она выставила перед ним кофе и омлет. Себе налила только кофе и пресекла все попытки поделиться яичницей.

–  У меня йогурт есть.

–  Тебе надо поесть. У тебя усталый вид.

–  Спала плохо.

–  Что-нибудь случилось?

–  Просто переутомилась. А у тебя как все прошло?

–  Успешно. Мы были в грузинском ресторане. Там здорово, надо будет как-нибудь тебя сводить.

–  Там видно будет, – уклонилась от ответа Катя. – У меня со временем напряженка. В трех местах работаю – это помимо галереи. Но на выходные Этери обещала меня отпустить… если ты не передумал.

–  Кто, я передумал? Не дождешься. У меня, в общем-то, тоже со временем напряженка. Днем я не могу, – заговорил Герман озабоченно. – Это позавчера у меня однодневные каникулы выдались. Такого почти не бывает. Но по вечерам… Ты свободна?

–  Я не могу так заранее обещать, – виновато призналась Катя. – У меня заказы, я книжки оформляю. И журнал…

–  Золушка, – пошутил Герман. – Но это очень вредно – не ехать на бал, когда ты этого заслуживаешь.

Он сумел поднять ей настроение.

–  Я только хотела сказать: давай не будем загадывать вперед. А что ты вчера обмывал?

Если бы Герман сказал что-нибудь вроде «это мужские дела, не забивай себе голову», она была бы сильно разочарована. Но он так не сказал.

–  Мы подписали контракт на изготовление ножей для резки бумаги, – серьезно ответил Герман. – Для одной итальянской фирмы. А лучшую сталь для них варят в Северном Казахстане.

–  Что, ближе не нашлось? – удивилась Катя.

–  Можно было и у нас сварить, – улыбнулся он в ответ, – но это переналаживать весь процесс, а партии маленькие – невыгодно. К тому же там дешевле, даже с учетом перевозки. Это называется «аутсорсинг» – передача функций внешним исполнителям.

–  А пошлины? – деловито осведомилась Катя.

–  У нас с Казахстаном таможенный союз. А раз ножи производятся здесь, пошлины вообще отменяются. Да, а какие у нас планы на сегодня?

Катя пожала плечами.

–  У меня, как обычно, галерея до шести.

–  Ладно, я позвоню ближе к шести. – Бросив взгляд на часы, Герман сокрушенно вздохнул: – Прости, мне уже пора. Но дай хоть на картины посмотреть!

–  Нет, это надо шторы поднимать… Потом опять опускать… Я откроюсь в одиннадцать. Успеешь еще насмотреться на мои картины, никуда они не денутся.

Герман все-таки рвался взглянуть на картины, но Катя шутливыми тычками и поцелуями выпроводила его вон. Настроение у нее заметно улучшилось, и все же этим утром ей не работалось. Она спустилась в галерею.

В галерее стояли пылеуловители, но Катя все-таки, накинув сатиновый халат, обтерла тряпкой все рамы. Всего лишь позавчера ее застал за этим занятием Герман… Ей казалось, что уже вечность миновала. Интересно, сумеет ли он на этот раз узнать ее картины? Теперь их тут целых три, и все не похожи ни на предыдущие, ни друг на друга. Только висят по-прежнему рядом в самой дальней выгородке.

Все приведя в порядок, Катя побежала наверх, сняла халат, снова надела уже любимую джинсовую юбку от Нины Нестеровой с легкой футболкой и спустилась открывать галерею. С собой она захватила работу: пока посетителей нет, можно потрудиться на себя. Ей предстояло оформить очередную книжку сказок. Работа не слишком сложная: заставки и буквицы. Заставки она решила пока отложить. Выписывать тонкой кисточкой рисунок, когда в любой момент в галерею может кто-то войти? Ни в коем случае. А вот буквицы славянской вязью можно выбрать по компьютерному каталогу.

Многие сказки начинались с одной и той же фразы, например: «В некотором царстве…» или «Жили-были…», но Кате не хотелось повторять одинаковые буквицы. Она находила похожие, но все-таки отличающиеся. Надо будет позвонить в издательство и спросить, нужно ли им это, или лучше соблюсти единообразие. Сама Катя в детстве любила разглядывать замысловатые буквицы и огорчалась, когда попадались одинаковые: неинтересно. Но в издательство надо звонить часов в двенадцать…

Вдруг звякнул колокольчик: посетители. Целая группа, иностранцы. Американцы, их ни с кем не спутаешь. Похоже, три супружеские пары. Одна из женщин – явно этническая японка, но все равно американка. Пожилые… Ну да, они начинают путешествовать и познавать мир, когда выходят на пенсию.

Иностранцы покупают не очень охотно: не хотят связываться с нашей таможней. У Кати на каждую картину заготовлена справка, что исторической ценности она не представляет и подлежит беспрепятственному вывозу.

Приветливо улыбаясь гостям, она на своем школьном английском назвала цену входного билета и пригласила их осмотреть экспозицию. Они заплатили и разбрелись по галерее. Катя почти не прислушивалась к их оживленному щебету, все равно она в этом говоре ничего не понимала.

Вдруг из-за выгородок вынырнула та самая японка. Симпатичная, маленькая, хрупкого сложения.

–  Миз, – обратилась она к Кате. Они там все политкорректные, говорят «миз», чтобы ненароком тебя не обидеть намеком на то, что вдруг ты не замужем. – Мы можем купить кое-что?

–  Все, что угодно. – Катя встала из-за стола и взяла прайс-лист. – Что вас интересует?

Эту фразу она выучила назубок. «Что вы хотите?» – прозвучало бы слишком грубо.

–  Сюда. – Ступая маленькими изящными шажками, японка повела ее в самый дальний отсек, и у Кати сердце замерло от предчувствия. – Вот.

«Та-та-та-там», – пропела в голове у Кати тема судьбы из Пятой симфонии Бетховена. Симпатичная пожилая японка указывала на ее картину. На картину, которая самой Кате очень нравилась. И что теперь делать? Придется продавать.

Она назвала цену: четыре тысячи долларов. Японка в пулеметном ритме посовещалась с мужем. Кажется, она собиралась кому-то эту картину подарить. Кажется, дочери. Или нет, внучке. «Великая дочь» – это же внучка.

Может, они еще и не купят. Все-таки Этери задрала цену.

Но они согласились. Расплатились, разумеется, карточкой: американцы почти отвыкли от наличных.

Еще одна чета после долгих и темпераментных препирательств купила другую картину, не Катину. Катя все оформила, дала им сертификаты на вывоз, и они, слепя ее вспышками фарфоровых американских улыбок, ушли. А Катя позвонила Этери.

–  Фирка, мою картину купили! – доложила она чуть ли не в слезах.

–  Притормози, – отозвался в трубке голос Этери. – Кто купил? Герман?

–  То-то и оно, что не Герман. Герман на работе. Какие-то американцы.

–  Так это же замечательно! Ты чего ревешь, дурища? Выходит на мировой уровень и ревет. Что они купили?

–  «Свечу», – всхлипнула Катя.

–  Ну и прекрасно! Амеры проявили вкус, что для них нехарактерно. А ты чего психуешь?

–  Я не психую. Я хотела «Свечу» Герману показать.

–  Ну и покажешь. Ты сколько раз эту «Свечу» малевала? Да я тебе сегодня же еще одну выкачу. С нарочным пришлю.

–  Тот вариант был самый лучший…

–  Катька, не ной! Тот был бледный, а этот по колеру гораздо теплее. И можешь смело ставить пять тонн баксов. Твой варяг потянет.

–  А может, я захочу ему подарить? – обиделась Катя.

–  А может, кто-то мне пять тонн баксов задолжал? – змеиным голоском парировала Этери. – Чего это ты моими «Свечами» раскидалась? Хочешь подарить – малюй новую и дари. Но чтоб я об этом не знала.

–  Ладно, высылай ту. Да, они еще «Московский дворик» купили. Такой, знаешь, под Брайнина.

–  Надо же, какие продвинутые амеры! Ладно, жди курьера. До связи!

Этери сдержала слово и прислала в галерею курьера с новым вариантом Катиной картины. Катя повесила ее на место купленной. За день в галерею еще пару раз заглядывали посетители, но никто ничего не купил. Зато после шести пришел Герман.

–  Привет! Как дела? – спросил он, целуя ее на пороге.

–  У меня хорошо, две картины продала.

–  Не свои, надеюсь?

–  Одну чужую, другую свою.

–  Как же так! – возмутился Герман. – Мы же договорились: закупаю я.

–  Такого уговора не было. И не волнуйся, та картина тоже была в двух экземплярах. Хочешь посмотреть – иди ищи.

–  Ладно. – Герман засмеялся. – Эй, а мой билет?

–  За особые заслуги пущу тебя зайцем.

–  Нет, это несолидно.

И он выложил на стол очередной полтинник. Катя жестом картежницы, бьющей простого туза козырной шестеркой, выложила поверх полтинника билет и две десятки.

–  Вам на погоны.

Герман засмеялся, и они пошли осматривать новую экспозицию.

–  Ну, это я уже видел, – пренебрежительно заметил он, кивнув в сторону «клееночников».

Катя видела, что он ищет ее картины, и боялась, что не найдет. Герман равнодушно прошел мимо «московских двориков» под Брайнина, хотя среди них были и неплохие, с настроением, и вступил в самый дальний отсек.

–  Вот это твоя? – спросил он, глядя на прелестную акварель с осенним бульваром.

–  Моя.

–  «Было ваше – стало наше!» – насмешливо продекламировал Герман. – Беру. Мне нравится.

Он остановился перед следующей картиной, совершенно не похожей на предыдущую. На фоне темно-синего неба стоял… дом – не дом… Свеча величиной с дом, потому что рядом для масштаба были изображены маленькие человечки. Свеча горела и мягко светилась изнутри, а в середину ее был помещен громадный глаз.

Герман оглянулся на Катю. Она кивнула.

–  Только не спрашивай, что это значит, хорошо? Это фантазия. Я сказки иллюстрировала и вот – навеяло.

–  Мне ужасно нравится. Не знаю почему, но нравится. Красиво. А еще что-нибудь твое есть?

–  Вот, соседняя.

Соседняя картина была абстрактной. Небольшое, узко вытянутое в длину по отношению к высоте полотно, заполненное неправильной формы трапециями – красными, темно-синими, совсем маленькими светло-желтыми с черными контурами.

–  Ты же не рису… э-э-э… не пишешь абстрактных?

–  А тут вдруг захотелось попробовать. Этери говорит, что здесь есть настроение.

–  Можно я куплю все три?

–  Герман, – всполошилась Катя, – зачем тебе все три? Тебе же абстрактная не понравилась!

–  Кто сказал, что не понравилась? Очень даже понравилась. Здесь есть настроение.

–  Попугай.

–  Нет, серьезно. Я бы и сам догадался, что это твоя, просто не ожидал… Они все такие непохожие…

–  Я люблю менять стили.

–  А мне нравятся все твои стили. Так что я беру все.

–  Не хочешь притормозить? Ты хоть подумал, где ты все это повесишь?

–  Вот эту – на работе, – указал Герман на абстрактную картину. – Вот эту, – он кивнул на «Свечу», – дома. А вон ту отвезу родителям. Им понравится.

А вот Кате что-то сильно не нравилось. Она все больше хмурилась и кусала губы.

–  Герман… Это большая сумма. Я не хочу, чтобы ты бросался деньгами… Ты можешь вот так зараз выложить двенадцать тысяч долларов?

–  Для меня это небольшая сумма. Могу себе позволить. «Без всяких бенцев», как говорит один мой знакомый компьютерщик, – улыбнулся Герман, вспомнив Даню Ямпольского.

Катя поняла, что ей его не переспорить.

–  Хорошо, но если ты хочешь подарить акварель родителям, тогда пусть это будет подарок от меня.

–  Третья картина бесплатно? – переспросил Герман. – Нет, не пойдет. Хочешь сделать им подарок? Напиши что-нибудь специально для них. А эту я покупаю.

–  Я же не знаю…

–  Напиши еще одну такую свечку. Можешь? Я знаю, им понравится.

–  Могу… – пожала плечами Катя. – Ладно, у меня к тебе другая просьба. Можешь на время оставить картины здесь? Я повешу наклейки, что они проданы, но пусть еще повисят.

–  Свечку я бы прямо сейчас забрал… Ладно, так и быть. А что, думаешь, вывесишь новые, а я их опять куплю?

–  С тебя станется, – невольно улыбнулась Катя. – Этери обещает мне персоналку. Персональную выставку, – пояснила она, увидев, что Герман не понимает.

–  Мне придется отдать туда мои картины? – озаботился Герман. – Ладно, только пусть повесят таблички: собственность Германа Ланге.

Катя наконец засмеялась, а он обрадовался, что сумел ее рассмешить.

Они вернулись к столу с компьютером, и Герман, уже зная форму, покорно дождался, пока она заполнит счет. Опять он протянул ей карточку, попросил не делать скидку, но Катя отозвалась:

–  Так положено.

–  Давай сходим в ресторан, – предложил Герман.

–  Давай сперва в магазин. Мне все было некогда, а продукты кончаются. Подожди меня здесь, хорошо? Мне надо переодеться.

Можно было пригласить его наверх, но Кате хотелось первым долгом поговорить с Этери. Без посторонних. Поднимаясь по лестнице, она послала эсэмэску: «Гав». Был у них со страстной собачницей Этери такой тайный код. Все буквы слова «Гав» умещались на одной кнопке – удобно. Просто «Гав» без знаков препинаний означало: «Надо поговорить, ты в доступе?» «Гав» с вопросительным знаком требовало срочного разговора, а «Гав» с восклицательным – «У меня все отлично, чего и тебе желаю».

Итак, «Гав».

Этери тут же перезвонила.

–  Купил? – осведомилась она без предисловий.

–  Купил, – подтвердила Катя. – Все три.

–  Маладэц! – возопила Этери. – Заслужила полный выходной. В любой день по твоему выбору. Ты что, не рада? – тотчас же насторожилась она, убедившись, что Катя молчит.

–  Да нет, я рада… Только мне немного страшно. Он меня в ресторан пригласил.

–  Ну и иди, в чем проблема?

«Это не телефонный разговор», – хотела сказать Катя, но промолчала. По двум причинам. Во-первых, Этери тут же начала бы выяснять, в чем дело, а Кате было неудобно перед Германом: он же ее ждет! А во-вторых, она поняла, что вообще не сможет рассказать подруге о мучивших ее сомнениях. Никому не сможет рассказать.

Герман одним махом сделал ее состоятельной женщиной. Конечно, пять тысяч долларов, половину полученной суммы (еще пятнадцать процентов уйдет на комиссионные), придется вернуть: это долг «герру профессору», мужу Тани Марченко, который выплатила за нее Этери. Но и оставшиеся «чистые деньги» казались Кате огромным богатством! И Этери, и сам Герман, наверное, умерли бы со смеху, если бы знали, что с такими деньгами Катя считает себя состоятельной. Но она и не собиралась делиться с ними своими соображениями. Ей важнее было другое.

Герман ей нравится? Нравится. Можно сказать, у них… ну ладно, пусть не любовь, но роман. Любовный роман. Черт побери, она с ним спит! Это же кое-что значит? Катя не раз встречала женщин, утверждавших, что секс – не повод для знакомства. Но сама она была не из таких. Ее мысль упорно возвращалась к одному: Герман ей нравится. Все больше и больше. И ей не хотелось, чтобы к этому примешивались денежные отношения.

Все это промелькнуло у нее в уме мгновенно.

–  Никаких проблем, – сказала она в трубку. – Я уговорила его не уносить картины, пусть пока повисят. Надо бы нам сделать специальные наклейки – «Продано».

–  Слушай, а это мысль! – оживилась Этери. – Отличный маркетинговый ход. Завтра же закажу стикеры. Да, завтра пятница, поговори с ним, когда ты хочешь в музей. Он же небось только по выходным может? Мне надо знать заранее, чтобы найти кого-то тебе на замену.

–  Ладно, поговорю. Спасибо тебе, Фирочка.

–  Не ерунди. Пока. Пусть вечер пройдет на высоте, – распорядилась Этери и отключила связь.

А Катя спустилась в галерею.

–  Неудобно мне держать тебя внизу, но раз уж мы идем в ресторан, мне надо подготовиться, понимаешь? Давай сначала тут все закроем, чтоб потом не напрягаться, поднимемся наверх, ты посидишь, могу тебе кофе сварить, а я быстренько накрашусь, переоденусь…

–  Можешь не спешить, – перебил ее Герман. – И кофе не надо. Мы же в магазин идем? Я куплю безалкогольного пива. Затарим твой холодильник, если ты не против. Есть один голландский сорт… Его мембранным способом делают, не выпаривают. Вкус сохраняется и жажду утоляет.

–  Ладно, – улыбнулась Катя, опуская рольставню в витрине. – Я в этом ничего не понимаю, но раз тебе нравится… Конечно, затарим холодильник! Места полно.

Ей был приятен любой намек на то, что их отношения не краткосрочны, что им суждено длиться.

–  Давай сходим в «Генацвале», – предложил Герман, помогая ей притянуть к полу тяжелую рольставню у входа в галерею. – Там красиво и по-грузински поют. Тебе понравится. Да и близко.

–  Хорошо, давай в «Генацвале». – Катя погасила свет, оставив только аварийное освещение. – Пошли.

Оставив Германа в гостиной, Катя в темпе «Полет шмеля» ополоснулась под душем, обновила черную шелковую юбку и бархатный пиджак с янтарной блузкой и накрасилась. Эх, духов нет! К такому наряду положены духи. Ну, ничего, она же теперь состоятельная! Сможет себе позволить скляночку…

Сунув ноги в новые туфли и захватив новую сумку, Катя вышла в гостиную.

–  Я готова.

Ей очень понравилось в ресторане «Генацвале». Герман заказал столик заранее, ничего ей не сказав. Столик на самом высоком балконе, возле мельничного колеса. Катя обозревала оттуда узкие улочки старого Тбилиси, с любовью воссозданные декораторами. Да, это вам не Алик с его «Внутренними интерьерами»! Катя даже удивилась, откуда эта мысль залетела в голову, и решительно прогнала ее.

Красавцы-официанты заставили стол яствами, и она решила не протестовать, один раз сделать зигзаг в своей диете. Неловкий момент возник, только когда сомелье предложил Герману дегустировать вино.

–  Мой спутник не пьет, – поспешила на помощь Катя. – Просто налейте мне, будьте добры.

Все было хорошо, красиво, вкусно, вежливо, но больше всего Кате понравилась мужская компания, пировавшая за одним из столиков внизу. Их было человек восемь, они вели себя довольно шумно, спорили, жестикулировали, как показалось Кате, даже с ожесточением, и она подумала: уж не дойдет ли у них до рукопашной? И вдруг они замолчали, все разом наклонились над столом, почти соприкасаясь лбами, и запели. Пели негромко, прислушиваясь к голосам друг друга, удивительно слаженно и мелодично, с изощренной грузинской музыкальностью. Это был не нанятый ансамбль, просто посетители.

–  Как поют! – вздохнула Катя.

«Я знал, что тебе понравится». Герман не сказал этого вслух, только улыбнулся ей.

Опять они провели вместе волшебную ночь. Прижимаясь к нему, пряча лицо у него на груди, ощущая его сильные руки, его тяжесть, влечение, страсть, Катя чувствовала себя так, словно вернулась домой после долгих скитаний. Новое для нее, непривычное чувство. «Вот где мое место», – мелькнуло в голове.

Несмотря на пугающе огромное и сильное тело, в нем было много нежности. Он чутко угадывал ее желания, а не просто удовлетворял свои. И опять она крепко уснула, купаясь в тепле его объятий, глубоких, как море. Только в этом море не страшно было утонуть. Катя этого не знала, но и Герману ее тело казалось морем – теплым, ласковым морем, в котором не страшно утонуть.

Утром Катя встала бодрой и отдохнувшей. Пришлось гладить его сменный костюм, так и забытый в спортивной сумке. Герман говорил, что не надо, он наденет тот, что был на нем вчера, но Катя погладила. Это было ужасно приятно.

–  Привези побольше одежды, мы ее тут развесим. Места полно.

–  Ладно, – улыбнулся Герман. – Но я все-таки хочу позвать тебя к себе в гости. Пусть даже без ночевки. И ты обещала сводить меня в музей.

–  Давай не будем торопиться, – сказала ему Катя за завтраком. – Мне надо разобраться с работой, выкроить время. – Мысленно она уже прикидывала, как и что нужно сделать.

Проводив его на работу, Катя почувствовала себя почти замужней женщиной. Странное ощущение. Неужели ей выпал самый главный, самый счастливый женский билет?

Было еще рано, до открытия галереи полно времени, и она взялась за работу. Надо разгрузить портфель. Русские сказки почти готовы, осталась последняя заставка. Только в издательство Катя вчера так и не собралась позвонить, так и не уточнила, нужны ли им разнообразные буквицы. Ладно, сегодня уж обязательно. Она бережно перебрала все листы по одному, нарисовала последнюю заставку, оставила ее сохнуть.

На заставку со сказочными цветами и оленями ушло часа полтора. Катя бросила взгляд на часы. Скоро уже галерею открывать, не стоит затевать новую серьезную работу. Но приподнятое настроение не покидало ее.

В другом издательстве ей поручили придумать заставку к серии женских романов. Работа денежная: серия романов о любви бесконечна, спрос не иссякает, а платить будут за каждое появление заставки на книжных страницах. Поскольку львиную долю жизни современные женщины проводят на работе, и там же в основном завязываются романы, Катю попросили сделать такую заставку, чтобы сразу можно было распознать деловую барышню.

И она придумала. Долго ей это не давалось, а тут вдруг пришло само собой, видимо, копилось где-то внутри, а тут взяло и выплеснулось.

Катя взяла чистую форматку и прямо тушью, не прибегая к карандашу, вывела стройный женский силуэт в черном костюме по моде 40-х годов ХХ века: узкая юбка, приталенный пиджак с прямым плечом, из-под него – белая блузка с отложным воротничком. К этому костюму Катя пририсовала длинные ноги в черных «лодочках» на высоченном каблуке, условное, без черт, лицо с волнистыми волосами, а на лице очки. Может, и неоригинально, но очки – безотказный, проверенный временем атрибут деловой барышни. Она выписала женственную оправу: верхние наружные уголки вытянуты к вискам кокетливыми «крылышками».

Взглянув на результат, Катя осталась довольна собой. Хорошо вышел элегантный полуоборот, изящно отставленная ножка, для полноты картины не хватало только сигареты, но сигареты по нынешним временам не приветствовались.

И этот рисунок Катя оставила сушиться, а сама отправилась открывать галерею.

Глава 13

Они стали встречаться. Пару раз Катя побывала в гостях у Германа, даже задерживаясь на несколько часов, но к вечеру он неизменно и не ропща провожал ее обратно в галерею. И оставался с ней.

Катя призналась, что очень любит Подсосенский переулок, рассказала про церковку, где когда-то ухал тяжеленный заводской штамп, а снаружи на стене висела табличка «Охраняется государством». Какой-то шутник приписал внизу углем: «И больше никем».

Герман засмеялся.

Пользуясь мягкой сентябрьской погодой, Катя водила его гулять, правда, старалась держаться все-таки подальше от родных мест: не ровен час еще налетишь на кого-нибудь из знакомых или, не дай бог, родственников.

Рассказывала обо всем, что знала и любила сама. И про дом-комод, и про Юрия Роста, выставлявшего на балконе елочку, и про «булошную»…

Район буквально дышал историей. Катя показала Герману бывшие палаты боярина Матвеева, до неузнаваемости перестроенные в доходный дом, показала, где стояла в Армянском переулке надгробная церковь, и рассказала драматическую историю Артамона Матвеева, сподвижника царя Алексея Михайловича и двоюродного деда Петра Великого, погибшего страшной смертью при попытке вразумить взбунтовавшихся стрельцов.

Надгробной той церкви давно уже следа не осталось – большевики взорвали в 1935 году, – но все равно интересно было слушать из Катиных уст о кровавых распрях Нарышкиных и Милославских, о мести Петра уже мертвому врагу – Ивану Милославскому, посмевшему скончаться своей смертью и похороненному в том же приходе, что и погубленный им Артамон Матвеев.

–  Когда стрелецкий бунт был подавлен, царь приказал выкопать гроб Милославского, отвезти на свиньях в Преображенское село и поместить под помостом, где рубили головы стрельцам, чтобы кровь прямо в гроб стекала. Ладно, пошли. Не знаю, чего это меня на такой мрак потянуло, – заметила Катя.

–  Ничего, мне интересно. История – прямо как у Кромвеля, – решил прихвастнуть знаниями Герман. – Он тоже успел своей смертью помереть, но Карл II приказал его выкопать, четвертовать, повесить, а потом еще выставил его голову на воротах Вестминстерского аббатства, где она и проторчала двадцать три года, до самой смерти короля. Это мне в Лондоне рассказывали. Я там был по делам, попросил показать виды.

Герман совсем не знал Москвы. Жил здесь столько лет, а даже Меншиковой башни ни разу не видел.

–  Она ниоткуда не видна, – оправдывался он.

–  Когда-то она была выше колокольни Ивана Великого. – Катя рассказала, как в 1723 году молния ударила в шпиль башни, как начался пожар, а люди, выносившие из храма иконы и драгоценную утварь, погибали под срывающимися колоколами. –  Российская история на редкость кровава, – заметила Катя.

–  Как и любая другая.

–  Ладно, идем.

Они зашагали дальше. В Кривоколенном переулке Катя хотела показать ему дом Веневитинова, но Герман ее опередил. Кивнул на другой дом и сказал:

–  Тут один мой друг живет. Как-нибудь я тебя с ним обязательно познакомлю.

Катя взглянула на здание и скептически промолчала. Прекрасный дом начала ХХ века, но видно, что недавно подновленный, от интерьеров, тех самых «внутренних интерьеров», из-за которых так злился Алик, наверняка не осталось и следа. Интересно, у Германа все друзья такие нувориши? Наверное. Он же генеральный директор огромной корпорации. А с другой стороны, он сам ей рассказывал, как двенадцать лет назад скитался по Москве несчастным провинциалом…

Она заставила себя выбросить из головы дурные мысли. Ей и без того было о чем подумать. Этери тоже вот все просит познакомить ее с Германом. А Кате хотелось побыть с ним вдвоем, чтобы никаких посторонних. Скоро она уже не сможет скрывать его ото всех. Но пока… Пока она еще не готова.

–  Давай еще немного побудем вдвоем, – проговорила она вслух и испугалась: что-то он ответит?

Ответ Германа ее порадовал. Он и сам страшно обрадовался:

–  Давай!

* * *

Катя об этом не знала, но Германа тоже обуревали сомнения. В доме, на который он указал, жил Никита Скалон. В последние годы Герман с Никитой почти не виделись. Со своей новой женой Никита его так и не познакомил, и Герман догадывался – почему.

Однажды, еще в те годы, когда – Герман знал это точно! – Никита был женат первым браком, Герману пришлось отправиться с Изольдой на официальный деловой прием. Изольда тут же отошла от мужа, заговорила с кем-то из знакомых Голощапова. А Герман нос к носу столкнулся с Никитой Скалоном. Никита на такие приемы неизменно приходил один. Он отвел Германа в сторонку и заговорил о зарубежной металлургической компании «АрмСтил», с которой Голощапов намеревался осуществить слияние. Никита предупредил Германа, что эта компания ведет дело недобросовестно, собирается слиться с другим зарубежным холдингом и просто хочет повысить курс своих акций на слухах о сделке с АИГ, чтобы потом продать себя подороже.

Ничего нового, ничего такого, чего Герман не знал бы сам, Никита ему не сообщил, но приятно было сознавать, что друг подтверждает его собственные подозрения. Впрочем, Герман не успел сказать об этом Никите. Они стояли, разговаривали, и вдруг подвалила Изольда.

–  О чем с ним можно говорить? – фамильярно обратилась она к незнакомому человеку. – Что он понимает, немец-перец-колбаса?

На миг мужчины онемели. Первым опомнился Герман.

–  Это моя жена, – сказал он Никите, не представляя Изольду, а как бы извиняясь за нее. – Она… ненормальная.

–  Ничего, у меня тоже жена ненормальная, – кивнул Никита, взял Германа под руку и, не взглянув на Изольду, отвел его подальше.

Все так и случилось, как они с Никитой предполагали. Герман всеми силами пытался отговорить Голощапова от этой авантюрной сделки, но Изольда вцепилась в отца мертвой хваткой.

–  Ты же там дом купил, папа! – вопила она. – Надо в промышленность вложиться, а то несолидно. Что ты эту немчуру слушаешь! Что он понимает? Как был охранник, так и остался! Ты только посмотри на него! Все под бобрик стрижется, мне с ним стыдно в люди выйти. Страмотища!

–  Помолчи, доня, дай подумать, не части. Тут нельзя с кондачка.

–  Ты такой же провинциальный лапоть, как и он!

Только Изольде дозволялось безнаказанно хамить всесильному Голощапову, но такого и он не выдержал:

–  А ну выйди! От дура девка, прости господи! – плюнул он с досады.

И все-таки доела Изольда отца, додавила. Впутался он в сомнительную историю со слиянием, как ни отговаривал его Герман, заручился через Лёнчика, здорово пошедшего в гору при новой власти, поддержкой на высшем уровне. Там дали понять, что глядят на сделку с «АрмСтил» благосклонно.

Все уже было на мази, уже объявили официально о готовящемся слиянии, но буквально накануне подписания договора конкурирующий зарубежный холдинг, о котором предупреждал Германа Никита Скалон, выступил с претензиями: у него, дескать, имеется более ранняя договоренность о слиянии с компанией «АрмСтил». Пригрозили даже судом.

На глазах у Германа европейские господа, ничего не боясь и не стесняясь, отказались от уже готовой сделки, и даже отступных, не говоря уж о штрафных санкциях, с них взять не удалось. Еще на стадии подготовки Герман настаивал на внесении в договор пункта о невыходе из соглашения, но хитрые европейские партнеры все уговаривали его проявить добрую волю. Герман не уступил бы ни за что, а вот Голощапов, привыкший, что его все боятся, махнул рукой на крючкотворство: он был уверен, что и так, без пункта о невыходе, никто не посмеет его кинуть.

Кинули. На бедного Голощапова «кидок» произвел такое впечатление, что Герман стал всерьез опасаться за его жизнь. Тесть рвал и метал, велел Изольде не показываться на глаза, перевел ее долю в привилегированные акции, чтобы она только прибыль получала в приоритетном порядке, но не имела права голоса в совете директоров, а Герману выдал генералку – генеральную доверенность на управление всеми активами корпорации.

Легче ему не стало. Мошенники-то все равно ушли на все четыре. Не войну же объявлять иностранному государству!

Герман успокоил его, как мог, но неугомонный тесть пустился в новую авантюру: решил купить лежачее предприятие в Кузбассе. Ему и тут перешли дорогу, Герман даже догадывался, кто именно. Голощапов устроил войнушку, положил много народу, денег затратил бог знает сколько, а Герману пришлось потом разгребать эти авгиевы конюшни и ставить на ноги лежачее предприятие, которое тесть после долгих перипетий все-таки купил.

Герман тогда много пропадал в Сибири и не то что с Никитой, с родными мамой и папой почти не виделся. Но потом, когда все улеглось, Никита опять ему помог. Бескорыстно, без всяких даже просьб со стороны Германа. Позвонил и предупредил, что готовится конфискация партии телефонов на таможне. Предупрежденный Герман свою партию провез благополучно, а потом еще и Никите помог через Голощапова вернуть трубки, зацапанные жадными чиновниками.

Но они давно уже с Никитой не виделись, а перезваниваться просто так, чтобы справиться о делах, о здоровье? Не было у них такой сентиментальной привычки. О том, что Никита развелся со своей ненормальной и довольно быстро женился на ком-то еще, Герман узнал в новостях по Интернету.

* * *

Он вдруг опомнился и заметил, что идущая рядом Катя тактично не прерывает затянувшегося молчания.

–  Прости, я задумался.

–  Ничего, это иногда бывает полезно, – улыбнулась она и как ни в чем не бывало принялась рассказывать о каких-то еще московских красотах, ранее ему неведомых.

Этери, верная слову, дала Кате выходной в воскресенье, и Катя повела Германа в Третьяковскую галерею.

Он убедился, что тут ее все знают. Она приветливо кивала старушкам-служительницам, и они улыбались ей в ответ, а некоторые называли Катенькой.

Первым делом Катя провела Германа в залы икон. Провела контрабандой, ради нее служительницы отмыкали дверные проемы, перегороженные бархатными канатами. Герман честно признался, что ему эти отрешенные лики ни о чем не говорят. И все выглядят одинаково.

Катя не стала его уговаривать и уж тем более стыдить.

–  Попробуй мысленно перенестись в тот мир, – посоветовала она. – Большинство людей в те времена не знали грамоты. Церковь заменяла им и театр, и газету, и суд. Их взгляд был тренирован, они подмечали в иконах куда больше, чем мы теперь. Враз узнавали, где Иоанн Креститель, где Иоанн Богослов, а где Иоанн Златоуст, знали всех апостолов наперечет. А вот задачка потрудней. – Катя подвела его к иконе XV века, изображавшей битву новгородцев с суздальцами, она же «Чудо от иконы Знамение». – Догадайся, кто тут хорошие, кто плохие.

Герман взглянул на трехъярусное изображение.

–  Вот эти – хорошие.

–  Почему?

–  Ну… у них икона.

–  Нет, не поэтому. Вот сюда смотри, на второй регистр.

Герман честно рассматривал две совершенно одинаковые группы всадников, сближающихся на одинаково условных лошадях с тонкими спичечными ногами.

–  Не знаю. Сдаюсь.

–  Вот смотри: это депутация выехала из города. Хотят договориться, чтобы на них не нападали. Видишь, что они сделали? Они шапки сняли. Приветствуют неприятеля, дают понять, что у них мирные намерения.

–  А те не сняли, – догадался наконец Герман, – и сразу начали стрелять по парламентерам. – Да, такой язык ему, как военному, был понятен. – Это не по правилам. Это нечестно. И тогда, – он уже начал читать икону, как карту военных действий, – явилась Богородица и обратила стрелы вспять.

–  Вот именно, – порадовалась Катя, заметив, как у него загорелись глаза.

–  То есть это что-то вроде комиксов, – ляпнул Герман и тут же испугался, что уж теперь-то она его точно запрезирает.

Но Катя не стала его презирать, она весело засмеялась.

–  Так и есть. Иконы – своего рода комиксы. Излагали историю в доступной неграмотным массам форме.

Ей и дальше пришлось вести его, как слепого. Она рассказала, что «Спас Нерукотворный» – лик Христа, чудом запечатлевшийся на платке, который подала ему добрая женщина Вероника, чтобы утереть лицо, – стал любимым сюжетом русских иконописцев.

–  Лицо Спасителя было все в крови от тернового венца, в поту и в слезах, вот они-то и послужили красками. Ну а народ российский крови, пота и слез пролил немало, этот сюжет напоминал ему, что надо и дальше терпеть. В отличие от европейской традиции, «Спас Нерукотворный» в России изображали гораздо чаще, чем распятие, – добавила Катя.

От икон они перешли к парсунам.

–  Парсуны, – объяснила Катя, – это искаженное «персоны», то есть лица. Первые портреты реальных людей, а не лики святых. Они появились в XVII веке, при царе Алексее Михайловиче. Иконы писали по-прежнему, но они выродились…

–  Как выродились? – не понял Герман.

–  Мы же с тобой только что это видели. Постепенно иконы становятся все более декоративными, нарядными. Много золота, ярко-красные и зеленые поля, умильно-слащавые лики, губки бантиком. А главное, пробудился интерес к земному человеку, не святому, не ангелу, не пророку. Это уже приближается Петровская эпоха. Пойдем посмотрим XVIII век. Вот когда человек осознал себя как личность.

Восемнадцатый век понравился Герману ничуть не больше, чем иконы. Уж парсуны – первые робкие попытки сделать лицо узнаваемым – были куда интереснее. А эти парадные портреты скучных толстых теток и дядек в дурацких одежках с какими-то не бывающими лицами ровным счетом ничего ему не говорили. Но Катя и тут не стала на него давить.

–  Смотри им в глаза, – посоветовала она. – Они смотрят на тебя, как из темницы нелепых старинных нарядов, причесок, пудры, румян… Кстати, обрати внимание, как выписана пудра. – Она подвела его к портрету Новосильцевой, известнейшей работе Рокотова. – Посмотри, какая матовость. Тогда ведь тональных кремов не было, пользовались рисовой пудрой. И тут она выписана, эта пудра. Само по себе чудо. Ну да бог с ней. Смотри на глаза, – повторила Катя. – Все остальное условно, а вот глаза живые. Они… как будто взывают к зрителю. «Поговори со мной. Заметь меня. Я такой один».

Герман честно старался, но ему понравился только портрет Лопухиной работы Боровиковского.

–  У нее в глазах что-то есть, – заметил он.

Выразить это словами он не мог. Ленивый и в то же время вызывающий взгляд, вероятно, весьма нехарактерный для благовоспитанной барышни XVIII века. «А ну поди сюда, – как будто говорил этот взгляд. – А не пойдешь, ну и не надо, без тебя обойдусь».

–  Где-то я ее уже видел.

–  В журнале «Огонек», – подсказала Катя. – На конфетных коробках… Это, конечно, жуткая безвкусица, но… Вот фигурист Бобрин выступал под музыку Баха, и миллионы людей на стадионах узнали, что есть на свете такой композитор – Бах. Так и тут. Есть надежда, что кто-нибудь, увидев ее на конфетной коробке, придет сюда полюбоваться оригиналом. Ладно, идем дальше.

Дальше пошло немного легче. Появился жанр – сюжетные картины со сценками из реальной жизни. Катя не только проясняла сюжеты, она рассказывала, как ходит по картине свет, как распределяются цветовые пятна, как образуются ритмы… Герману вспомнилась абстрактная картина у нее в квартире. Там тоже были ритмы, переклички сполохов света… И картина с кронами деревьев вспомнилась. Краски осени, словно раздробленные на пиксели… Выходит, любую картину можно свести к цветовым пятнам? Он сказал об этом вслух, и Катя взглянула на него с гордостью, как на любимого ученика, ответившего правильно на особенно трудный вопрос.

–  А почему же тогда художники до сих пор рисуют… э-э-э… пишут, как в жизни? – наивно спросил он.

–  Такая высокая степень абстрагирования доступна не всем, – ответила Катя. – Идем, я покажу тебе четырех Христов.

Первым из четырех оказался Христос с картины художника Иванова «Явление Христа народу». Герману картина показалась скучной, какой-то слишком правильной, что ли, но Катя провела его по всему залу, заставила изучать эскизы, показала, например, что голова Иоанна Крестителя написана с женщины. Интересно было следить по эскизам, как это женское лицо превращается в мужское. Потом она предложила ему найти на картине портрет Гоголя. И опять Герман сдался, но когда Катя показала, признал, что портретное сходство и впрямь есть.

–  Обрати внимание на фигуру Христа, – продолжала Катя. – Христос тут возвышенно-прекрасен, благостен, безупречен, он несет надежду. Он ступает легко, словно не касаясь земли. Он идеален. Запомни его. Теперь идем дальше.

Они миновали еще несколько залов, кое-где задерживались, чем-то любовались, мимо чего-то другого проходили молча. Катя послушно останавливалась всякий раз, как что-то привлекало внимание Германа, рассказывала, отвечала на его вопросы. Но вот она подвела его к картине Крамского «Христос в пустыне».

–  Вот второй Христос. Совсем не такой, как у Иванова. Это еще лик Христа, он вполне узнаваем, но современен. Многие даже думают, что это автопортрет, но вон, смотри, вон на той стене автопортрет Крамского. Совсем другое лицо. Да, лицо бунтаря, но портретного сходства с Христом нет. Видишь? Этот Христос не благостен, он не плывет над землей. Его ступни изранены острыми камнями, руки грубоваты. Считалось – и сам Крамской так считал, – что Христос в пустыне решает, предпочесть ли ему земные блага или быть с народом. Его же там, в пустыне, дьявол искушал, если ты помнишь. Мы с высоты нашего знания истории уже можем интерпретировать по-другому. Проливать ли кровь? – вот о чем он думает. Это ведь 1872 год, времена народовольцев, покушений на царя и сановников. Как бы то ни было, картина вызвала скандал. Правда, с четвертым Христом вышло еще хуже, – невесело усмехнулась Катя. – Идем взглянем пока на третьего. Он тут, рядом.

Она ввела его в зал Василия Григорьевича Перова, показала портрет Достоевского и другие картины. Германа заинтересовало историческое полотно «Никита Пустосвят», и Катя покорно пересказала ему сюжет картины, присовокупив, что это еще не самое интересное, а самое интересное на тему раскола ждет их впереди.

–  Давай лучше посмотрим третьего Христа.

И она подвела его к картине «В Гефсиманском саду». Это полотно брало за душу сразу.

–  Видишь? – спросила Катя. – Он еще только молит об избавлении, но все, что ему предстоит, уже случилось. Он уже раздавлен тяжестью креста.

–  И над головой уже терновый венец, – заметил Герман.

–  Вот эту деталь я как раз считаю наивной иллюстрацией, совершенно лишней, – возразила Катя. – Идем, нам еще много чего надо увидеть.

Она вела его из зала в зал, и Герман покорно следовал за ней, впитывая новые знания. Ему страшно понравился Куинджи, а Катя пренебрежительно пожала плечами: это не искусство, а кунштюк, цирковой фокус. Он обрадовался знакомым мишкам – «Утру в сосновом лесу» Шишкина, – а она загадочно процитировала ему из Мандельштама:

О, нашей жизни скудная основа,

Куда как беден радости язык!

Все было встарь, все повторится снова,

И сладок нам лишь узнаванья миг.

Герман не стал спрашивать, что это значит, чтобы окончательно не прослыть болваном.

Но Катя показала ему чудесные картины Федотова – они и ему нравились, и ей тоже. Герман решил, что еще не безнадежен.

Перешли в зал Сурикова, и Герман сразу понял, кто ее любимый художник. Катя провела его по всему залу, рассказала, как Сурикову полюбилась Москва и не полюбился Петербург, где его не приняли в академию, как это отразилось в картине «Утро стрелецкой казни». Показала все остальные полотна, приберегая под конец «Боярыню Морозову».

–  Поначалу замысел был скромен, – начала Катя, подводя Германа к одному из эскизов. – Суриков увидел ворону на снегу и… видишь? Просто сани, снег, черная фигура, и двуперстие показывать некому.

На всякий случай она изложила ему вкратце историю раскола, тем более что картину в этот момент оккупировала многочисленная иностранная экскурсия с гидом.

–  Дело было не только в религиозном расколе, не только в том, по каким книгам службу читать и сколькими пальцами креститься. При Алексее Михайловиче государство стало «доставать», – Катя показала кавычки пальцами в воздухе, – и не слишком религиозных людей. Ну, например, выпустило медные деньги, а потом само отказалось принимать их в уплату.

–  Что-то вроде ГКО, – вставил Герман.

–  Механизм тот же, – подтвердила Катя. – Деньги ведь тоже облигации. Только тогдашний дефолт называли «медным бунтом». Он был жестоко подавлен…

–  Это само собой, – согласно кивнул Герман.

–  Налоги выросли, – продолжала Катя, – был ведь еще и соляной бунт. Холодильников тогда не было, соль помогала сохранять продукты, а на нее налог повысили, причем резко. Мясо стало портиться, многие торговцы и крестьяне-производители разорились. И все скопившееся недовольство сосредоточилось в одном простом и понятном символе троеперстия. Его называли щепотью. Крестишься щепотью – значит, принимаешь никонианство и все ненавистные новые порядки. Идем смотреть.

Большая экскурсия тем временем двинулась дальше, а Катя и Герман подошли к великой картине.

Казалось, все лица на этом громадном полотне ей знакомы.

–  Вот справа юродивый в веригах. Сидит босой на снегу, показывает двуперстие. Их называли блаженными, они ничего не боялись, наоборот, их все боялись, и никто их не трогал. Вот старушка-странница с котомкой, а вон из-за чужих спин выглядывает монашка. Жадная, любопытная… Ходячая газета. А вот моя любимая боярышня в синей бархатной шубке. Посмотри, с каким достоинством она держится: не могу, как ты, бросить все и пойти за веру на муки и смерть, все, что я могу, это тебе поклониться.

За санями бежит женщина в красной шубке. Это княгиня Урусова, сестра Морозовой. Она последовала за сестрой в ссылку, разделила ее страшную участь. Слева – прекрасный молодой боярин стоит в задумчивости. А рядом – никониане: вон пьяный поп смеется, видишь, какие скверные зубы? Это не случайная черта: считалось, у кого плохие зубы, тот поста не соблюдает. Это и для мирян грех, а уж если священник… совсем плохо.

Герман бросил быстрый взгляд на Катин рот. Его с первого дня знакомства поразило, какие у нее красивые зубы, ровные, словно жемчуг. Но вслух он ничего не сказал.

–  В картине несколько смысловых центров, – продолжала Катя. – Первый – это сама боярыня Морозова…

Она тут же рассказала, как Анна Ахматова ходила в Третьяковскую галерею со своим другом Николаем Пуниным и он ей сказал: «А теперь идемте посмотрим, как вас повезут на казнь». Так родились стихи:

Какой сумасшедший Суриков

Мой последний напишет путь?

–  Портретное сходство и правда есть, – добавила Катя. – Жаль, лучшие портреты Ахматовой не здесь, а в Русском музее. Я тебе потом в Интернете покажу. Даже не знаю, какой лучше: Альтмана или Петрова-Водкина.

«Ты чего-то не знаешь?» – иронически подивился Герман, но промолчал.

–  Второй центр, – возобновила свой рассказ Катя, – вот этот человек в красной шапке. Посмотри, он неподвижен, выключен из действия, он смотрит прямо на нас. Это автопортрет. Это сам Суриков наблюдает за нашей реакцией. Но главным смысловым центром является не он. Для меня главное в картине – вот этот мальчик вполоборота чуть правее Морозовой.

У мальчишек праздник: можно бегать, кричать, свистеть, улюлюкать, кидаться снежками, в общем, духариться. И никто слова дурного не скажет. Вот слева – мальчик бежит за санями: чисто функциональная фигура. Придает скорости бегу саней. Кстати, существовала легенда, что будто бы Сурикову не хватило полотна вот здесь, внизу, чтобы показать колею, полозья саней, комья грязного снега… Без этого движения не передашь. И ему якобы пришлось надшивать полотно. Но это неправда: картину реставрировали и никаких швов не обнаружили.

Извини, я отвлеклась. Вернемся к мальчикам. Мне кажется, мальчики в картине важнее всего. Вон тот взобрался на ограду, хочет рассмотреть невиданное зрелище. Воплощение любопытства. Вот этот, лицом к нам, смеется. А тот – вполоборота рядом с Морозовой – только что смеялся точно так же, и улыбка еще не сошла с лица, как вдруг он что-то увидел. Как громом поразило: оказывается, ради идеи можно отказаться от богатства, свободы и пойти в кандалы, «в железы», как тогда говорили. Он еще ничего не осмыслил, но он этого никогда не забудет. Художник застиг его в поворотную минуту жизни, как будто фотокамерой щелкнул. Мне кажется, где есть хоть один такой мальчик, там есть надежда… – Тут Катин голос почему-то дрогнул, она торопливо отвернулась от Германа. – Ладно, идем.

Полтора года назад Катя точно так же водила по Третьяковке экскурсию из Санькиной школы. Многие дети слушали с интересом, а вот ее сыну было скучно.

Но сейчас у нее за спиной собралась уже небольшая толпа. Полностью погруженная в картину, она ничего не замечала. А теперь люди зааплодировали. Катя отвесила иронический поклон, пряча смущение за насмешкой, и они пошли дальше. Толпа двинулась за ними. Все уже поняли: тут интересно и денег за лекцию не берут.

В репинском зале опять пришлось задержаться надолго. Катя рассказала о страшной картине «Иван Грозный и его сын Иван 16 ноября 1581 года».

–  Голову Ивана Репин писал с нескольких натурщиков, а том числе и с художника Мясоедова. А вот для царевича ему позировал писатель Гаршин. У него было лицо обреченного, и он действительно покончил с собой.

Герман кивнул. Он читал Гаршина и знал его биографию.

–  В 1885 году обер-прокурор синода Победоносцев запретил Третьякову выставлять картину, велел спрятать и никому не показывать. Потом ее, что называется, «отмолили», разрешили выставить. Прошло почти тридцать лет, и в 1913 году сумасшедший старообрядец порезал ее ножом. Репин, когда ему сказали, спросил только: «Глаза целы?» Реставрацию провел тяп-ляп, в основном реставрировал его ученик Игорь Эммануилович Грабарь.

Герману из всего репинского зала больше всего понравился портрет дамы в красном под вуалью. Он так честно и сказал.

–  Да, это очень красивый портрет. Это Варвара Ивановна Икскуль фон Гильденбрандт. У тебя отменный вкус, – улыбнулась ему Катя. – Идем к четвертому Христу.

Четвертого Христа написал художник с короткой и странной фамилией Ге. Картина называлась «Что есть истина?», и всю ее занимала могучая, победительная, залитая солнцем фигура толстого Понтия Пилата. Он был в белом, стоял вполоборота, почти спиной к зрителю, и не только в его вызывающем жесте, но даже в этой спине, в затылке, обстриженном в кружок, чувствовалось нестерпимое самодовольство. А в дальнем уголке жался в глубокой тени Спаситель. Изможденный, оборванный, несчастный, с беспомощно-печальными глазами, он не то что об истине, вообще ни о чем не смог бы поговорить с этим куском самоуверенного сала.

Герман смотрел на жалкого изгоя и, сам себе не веря, чувствовал, как спазм перехватывает горло.

–  Вот этот – настоящий, – невольно вырвалось у него.

–  Да! – радостно подтвердила Катя. – Эту картину тоже сняли с выставки: и тут Победоносцев настоял. Третьяков не хотел ее покупать, а Лев Толстой – они дружили – написал ему письмо. Точно я не помню, но за смысл ручаюсь. «Павел Михайлович, – цитировала по памяти Катя, – Вы посвятили жизнь собиранию живописи, Вы скупаете все подряд, чтобы в горах навоза…» Слово «навоз» там точно было, – добавила она, – «… чтобы в горах навоза не упустить жемчужину. И вот перед Вами жемчужина, а Вы не хотите ее брать». Третьяков устыдился и картину купил.

После Ге Герман весь остаток экскурсии прошел, как в тумане. Ему только Врубель очень понравился, а Катя сказала, что он и Ге были женаты на сестрах.

Герман так и не понял, как отличить плохую картину от хорошей, почему, например, «Иван Грозный и его сын Иван» Репина – это шедевр, а «Княжна Тараканова» Флавицкого – так себе. Ему стыдно было признаться даже самому себе, но он устал. Он привык к марш-броскам в полной выкладке, умел десантироваться под огнем и лазать по горам, знал, что такое вести бой и не спать по трое суток, а тут буквально падал с ног.

–  Пойдем посидим где-нибудь, – предложила Катя. – Я вижу, ты устал.

–  А ты нет? – ревниво спросил Герман.

–  Я тренированная. Ходить по музеям – самая тяжелая работа на свете.

–  Истинная правда! – засмеялся Герман.

Они нашли симпатичное кафе, заказали обед.

–  Скажи спасибо, что не пошли в современные залы, – продолжила разговор Катя.

–  Спасибо, – совершенно серьезно ответил Герман. – Но там твоих картин пока нет, так чего смотреть?

Катя со смехом отмахнулась от него.

–  Я пару дней буду занята, мы с Этери готовим на Винзаводе выставку Любарова. Зато потом сходим в Пушкинский. Да, и Любарова посмотрим, так что готовься.

–  Ладно, – улыбнулся Герман. – Только я обязательно хочу свозить тебя к родителям. Попроси у нее долгий выходной. Так, чтобы прямо в пятницу выехать.

Кате страшновато было ехать к его родителям, но она обещала попросить долгий выходной.

Он ухаживал за ней – трогательно и смешно. Иногда безвкусно, но она ему прощала. Той цели, которой добиваются ухаживанием, – интима – Герман добился в первый же вечер. Но продолжал ухаживать. Однажды принес ей роскошный том в красном сафьяновом переплете с золотым обрезом и вшитой шелковой ленточкой-закладкой: стихи немецких поэтов в оригинале и в переводах. Катя растрогалась до слез.

Ich weiβ nicht, was soll es bedeuten…

А в другой раз подарил духи «Палома Пикассо» в святой уверенности, что ей понравится, потому что «Пикассо» – это фамилия художника.

Катя, конечно, взяла духи и ничего ему говорить не стала, но решила посоветоваться с Этери. Отсмеявшись, Этери мигом нашла решение:

–  Давай ко мне, у меня духов – тонны. Обменяем твою Палому на что-нибудь. Мне, кстати, «Палома Пикассо» очень идет. А тебе подберем что-то другое.

–  Но он обидится, если увидит у меня другие духи…

–  А незачем ему их видеть! Ему полагается обонять. Ты коробку себе оставь, а что там внутри – его не касается. Мужики вообще такие тупые… Не бери в голову. Мы же их любим не только за это!

Этери заехала за Катей в понедельник после летучки на работе, вернее, они встретились в любимом месте, под мостом у метро «Парк культуры», и отвезла ее в свой загородный дом на Рублевке. Там подруги вдоволь поэкспериментировали с духами. Кате понравился свежий и нежный запах «Рив Гош», но Этери заявила, что это банально.

–  «Рив Гош» я тебе подарю, пользуйся. Но это так, «на эври дэй». Нет, надо что-то поэффектней подыскать.

Они перепробовали «Опиум», «Тайну Роша», «Аллюр», «Кашарель», «Кабошар» и много других марок и названий.

–  Я знаю, что тебе нужно, – объявила Этери. – Вот, держи.

–  Я уже нанюхалась, как наркоман, ничего не чувствую, – пожаловалась Катя.

–  Ничего, эти почувствуешь.

Духи назывались «Орисса», как индийский штат. Запах был волшебный: волнующе-чувственный и в то же время не сладкий, не пошлый, не наглый… Катя терпеть не могла запах мускуса, как будто говорящий: «Бери меня, я вся твоя». Нет, тут все было тоньше, сложнее, богаче…

–  Носи на здоровье, – сказала Этери.

–  А тебе не жалко?

–  Я себе из Лондона еще привезу. И для тебя захвачу – в запас. Обалденные духи. Главное, нераскрученные, никто их толком не знает, все только удивляются.

Духи подействовали на Германа магически. Катя боялась, что он спросит, Палома ли это Пикассо, но он не стал ничего уточнять, просто набросился на нее, как безумный. А потом еще раз напомнил, что она обещала съездить с ним к родителям.

–  Давай в эти выходные, а то сентябрь на исходе, а в октябре, говорят, погода испортится.

Катя позвонила Этери и сказала, что духи «Орисса» сделали свое дело: Герман приглашает ее к родителям. Та разрешила.

Ехала Катя не без трепета. «Ориссе» дала отставку, надушилась скромным и ненавязчивым «Левым берегом», он же «Рив Гош». Но что она им скажет, этим немецким родителям, кроме «Можно просто Катя»? «Здрасьте, я любовница вашего сына»? И что подарить? Не ехать же с пустыми руками? Ну, цветы. Катя купила герберы вместо надоевших роз. Красивый, радостный букет разноцветных ромашек. А еще что? Этого мало. Самодельный торт? Вдруг им не понравится? Вдруг кому-то из них или даже обоим вообще нельзя сладкого?

Катя все-таки сделала свой фирменный ореховый торт, купила роскошную коробку конфет (сама с горечью отметила, что за те же деньги можно было купить два кило парной телятины на рынке) и захватила один из своих пейзажей.

А что взять с собой? Едет она практически на три дня, но не на Рублевку же, тут наряды не нужны. Катя, паникуя – а вдруг им не нравятся женщины в брюках? – поехала в джинсах, взяла на смену любимую джинсовую юбку, пару кофточек и – на всякий противопожарный случай – единственное нарядное платье. Страшно было подумать, сколько этому платью лет. Именно в нем Катя отмечала день рождения, когда Мэлор начал ее лапать. Именно в нем встречала и тот день рождения, когда Алик повел ее в ресторан, а потом в игорное заведение. Пожалуй, это платье – черное с золотой паутинкой – можно считать несчастливым. Может, лучше не брать? Но другого-то все равно нет…

–  Это ничего, что я в джинсах? – не утерпела она по дороге.

Герман удивленно покосился на нее.

–  Мы едем за город. Джинсы – самая подходящая одежда.

Он и сам был в джинсах, причем не в каких-то там дизайнерских «от Версаче», а в самых обыкновенных. Катя мысленно хихикнула: в дизайнерские «от Версаче» Герман вряд ли сумел бы влезть. Его было слишком много.

Никто так не водил машину, как Герман Ланге. Во всяком случае, Кате ничего подобного встречать не доводилось. Он не рвал с места, не визжал шинами, не закладывал виражей. Наоборот, казалось, он плавно спрямляет любой поворот и идет, как по рельсам. Так же плавно он снижал скорость, когда на дороге встречался «лежачий полицейский». У него и машина была ему под стать: мощный внедорожник «Мерседес». Когда выехали из города, Катя, лишь случайно взглянув на спидометр, поняла, что машина летит со скоростью сто тридцать километров в час.

Мчались под песни Городницкого, Кима и других прекрасных бардов: Герману ужасно хотелось показать Кате, что он прислушивается к ее советам.

Вот и Таруса промелькнула, еще несколько километров – и они въехали в усадьбу.

–  Прямо Ясная Поляна! – воскликнула Катя. – Или «Вишневый сад».

–  Только яблоневый, – поправил ее Герман, – а так все верно.

И вовсе это было не верно. Этот сад не достался Лопахину, его не вырубили и не настроили дач на его месте. И старый дом, отремонтированный и подновленный Германом, никак не напоминал дачу. Напротив, он поражал добротностью и солидностью.

Пожилая пара вышла встречать их. Катю поразило, до чего мама Германа маленькая, худенькая и хрупкая. Совсем-совсем седая. А отец высокий, но тоже страшно худой. Видно, что когда-то был силачом, как Герман, но сильно сдал. Он потом сказал, что это медеплавильный завод из него все соки высосал. А пока они ласково и приветливо поздоровались с Катей, провели ее по всему дому, показали отведенную ей комнату на втором этаже.

–  А я живу на третьем, хочешь посмотреть? – спросил Герман.

Дом был двухэтажный, но с надстройкой-башенкой в одну комнату с ванной. Эту комнату и выбрал себе Герман в родительском доме. Увидев ее, Катя поняла, что здесь она и будет спать, а на втором этаже – это так, для отвода глаз. Она смутилась, но виду не подала.

Родителям Германа понравились подарки. Герберы водрузили в вазу в столовой, торт перекочевал из сумки-холодильника в промышленных размеров холодильник на кухне, Герман взялся повесить пейзаж, а Густав Теодорович тем временем предложил показать Кате яблоневый сад.

–  Сейчас картину повешу и приду тебя спасать, – пообещал Герман. – Папа энтузиаст, может заговорить кого угодно.

–  Щенок, – добродушно выругал сына Густав Теодорович. – Никакого почтения к старшим.

Герман и впрямь присоединился к ним в экскурсии по саду, но спасать Катю не пришлось. Оказалось, что она знаток, да еще какой! Антоновка, грушовка, титовка, пепин-шафран, боровинка, анис, шампанский ранет, сенап, штрифель, симиренко, коричные, белый налив – каких только названий она не знала!

–  Я из всех фруктов больше всего люблю яблоки, – сказала Катя. – Что-то в них есть прямо-таки царственное.

–  Ваш любимый сорт? – спросил разомлевший от удовольствия Густав Теодорович.

–  Я все сорта люблю, кроме голден делишес. – призналась Катя. – В них чувствуется что-то картофельное. Но мой любимый сорт – мельба. Их даже есть не надо, можно просто нюхать.

–  У нас есть мельба, – обрадовался Густав Теодорович. – Урожай сняли уже, но в подвале осталось. Я вас угощу.

На торжественный ужин подали гуся с яблоками, разумеется, шарлотку и яблочный сидр. Катя выпила немного, Герман, как всегда, пил только безалкогольное. Здесь воду ему заменял яблочный сок.

Кате понравилось, что он обращается к родителям на «вы», понравилась вся атмосфера в доме. Ее не мучили вопросами, ореховый торт прошел на ура. Луиза Эрнестовна даже рецепт записала.

Три дня пролетели, словно час. На обратную дорогу Густав Теодорович дал ей целый ящик аккуратно упакованной, пересыпанной стружками мельбы. Только одного Катя так и не узнала. В первый вечер, когда она, устав от впечатлений, поднялась на второй этаж к себе в спальню, Густав Теодорович с сыном вышли на веранду на другой стороне дома.

–  Хорошая она женщина, – заметил Густав Теодорович, попыхивая трубочкой. – Милая, душевная. А она знает, сынок, что ты женат?

Герман не вздрогнул, все-таки он был сильным человеком, но спросил:

–  А вы откуда это знаете, папа?

–  В журнале прочел, – ответил Густав Теодорович. – Давно уже, лет восемь назад. Там писали, что ты женат на дочери своего босса.

–  Мама знает? – продолжил Герман, так и не ответив на заданный вопрос.

–  Я ей не говорил.

–  И не говорите. Так было нужно, иначе я не смог бы перевезти вас сюда. Но я решу этот вопрос. Катя ничего не должна знать. Я разведусь и женюсь на ней.

–  Хорошо бы. Ты, сынок, с этим не затягивай. Пора нам с матерью уже внуков нянчить.

Глава 14

Насчет погоды Герман оказался прав: октябрь наступил дождливый, пасмурный… И так же пасмурно было у Кати на душе. Вот она познакомилась с его родителями. Катя не обманывала себя: это были смотрины. Родители ей понравились, она им вроде бы тоже. И что дальше? Делать ответный ход? Познакомить Германа с мамой и папой? Они знают, что она замужем. Что у нее сын. Да как бы не налететь на Саньку при поездке к родителям!

Так и тянулись отношения, не развиваясь. Катя готовила для него свои любимые блюда – котлеты, блинчики, пирожки, фаршированную рыбу… Герман ел и нахваливал. Ей хотелось надеяться, что он не просто ест, а считывает вложенный в яства код, призывающий к семейной жизни.

Иногда Герман уезжал на несколько дней, правда, всегда предупреждал, что у него командировка. Он ездил на Урал и в Казахстан, иногда – во Францию, в Германию, в Англию. Всегда говорил, когда вернется, и возвращался точно в срок. Из командировок звонил, по возвращении обязательно привозил подарки. В подарках от цветов, духов и поэтических томиков перешел на золото. Катя не знала, что ей с этим золотом делать. Принимать совестно и отказываться неловко.

–  Герман, не надо, – говорила она.

–  Тебе не нравится? – огорчался Герман. – Я заменю.

–  Да нет, мне очень, очень нравится, но…

–  Но?

–  Я же не могу делать тебе такие подарки!

–  И не надо. Ты сама – подарок.

–  Герман, ну как ты не понимаешь…

Но он не понимал. Говорил, что все это ерунда, что ему нравится делать ей подарки и ничего тут особенного нет.

–  Носи, дурища! – шипела на Катю Этери.

Обревизовала подарки и одобрила. Все подобрано со вкусом, и золото, между прочим, высшей пробы.

Но у Кати душа не лежала носить украшения. Она вспоминала, как ее нервировали отлучки Алика в свое время. Конечно, Герман – не Алик, никакого сравнения быть не может, Герман ее не обманывает, но…

Уж скорее это она его обманывает. Мысль шла по кругу, как у Пьера Безухова в «Войне и мире»: какой-то главный винт проворачивался вхолостую, не зацепляя ничего. Вот она расплатилась по долгам мужа, расплатилась полностью и окончательно, даже паразиту Димке полторы штуки вернула. И что теперь? Возвращаться домой? К Алику? При одной мысли о возвращении к Алику из живота к горлу волной поднималась тошнота. О близости и речи быть не могло, но даже элементарно готовить ему обед или стирать белье, пусть и в машине… Нет. Нет. Нет. Ни за что.

Но бог с ним, с Аликом. А Санька? Там же Санька! Как она написала ему в записке? «Вот поймешь, что за деньги можно купить не все…» Ну и когда он поймет? Катя надеялась, что ей будет знак.

Ей выпал знак.

Миновал ненастный, безрадостный октябрь, наступил ноябрь. Ноябрь выдался на редкость приятный – теплый, бесснежный, наполненный мягкой мглистой дымкой. Катя жалела, что не может ходить на этюды, ей хотелось все это написать.

Она по-прежнему встречалась с Германом, он был, как всегда, страстным и нежным, в постели у них все было замечательно. Дни летели незаметно, и все тянулся прежний морок: сказать – не сказать… Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет…

Она измучилась, стала хуже спать, хотя вообще-то в объятиях Германа засыпала легко: скользила, как лодочка по тихой и ровной воде, уносимая невидимым течением. Похудела наконец, причем именно так, как ей хотелось: постройнела. Этери цинично заметила:

–  Я всегда говорила: лучшая диета – поменьше мучного, побольше ночного.

Катя покраснела и ничего не ответила.

В конце ноября Этери позвонила и сказала, что у нее есть для Кати два билета в театр к Галынину на премьеру «Бесприданницы».

–  А ты? – спросила Катя. – Сама не хочешь пойти?

–  В другой раз схожу. У меня презентация. Это Нина мне билеты устроила. Помнишь Нину? Она там у Галынина теперь бессменный костюмер. Ну а я, не будь дура, билеты взяла. Даже не билеты, контрамарки. О тебе вспомнила. Пойдешь?

–  Погоди, а меня ты не хочешь припахать, если у тебя презентация? – насторожилась Катя.

–  Релэкс, это у Левана презентация. Иди в театр и получай удовольствие. А я потащусь за мужем на тусовку, как нитка за иголкой.

–  Ладно. Спасибо, – улыбнулась Катя и позвонила Герману. – Мне дали контрамарку на двоих в театр. На «Бесприданницу». Пойдешь со мной? Это двадцать пятого.

Герман не был театралом, но Кате ничего говорить не стал. Они уже бывали вместе в музеях, на вернисаже дивного художника Любарова, бывали на концертах – в консерватории и в клубах, – и ничего страшного не случилось. Не случится и на этот раз, он был уверен. В кругу знакомых Голощапова людей искусства не водится, а уж театралов – тем более. Он не забыл, как Изольда его высмеяла, когда он пытался за ней ухаживать и пригласил в театр. А Голощапов был, пожалуй, единственным из олигархов, кто совершенно не интересовался шоу-бизнесом. Справил три юбилея, последний уже при Германе, и ни разу не приглашал певцов или танцоров, да и ему никто не делал «музыкальных подарков».

–  Конечно, пойду!

Двадцать пятого Катя обновила наконец так пугавший ее «черный вариант» с тонким шелковым свитером, облегающим, как вторая кожа. Повертелась перед зеркалом – вроде ничего. Надела подаренную Германом золотую цепочку, немного укороченную по настоянию Этери. Подруга сводила Катю к ювелиру, и тот прямо у нее на глазах вынул несколько звеньев и снова скрепил цепь. Теперь цепочка с широкими плоскими звеньями – настоящее ожерелье! – идеально ложилась в вырез свитера.

Надела Катя и прелестные золотые часики «Вашерон-Константен» с ажурным браслетом, дав отставку мужским «Феррари». Нехотя призналась себе, что все-таки носить золото, подаренное любимым человеком, ужасно приятно. Благодаря Герману она не будет выглядеть на премьере в театре бедной родственницей. Бесприданницей.

Еще у нее были серьги с топазами и такое же кольцо. Камни под цвет ее волос и глаз, то есть золотистые и коричневые, чередовались в шахматном порядке, тонкая оправа была почти незаметна, казалось, они держатся сами собой. Поначалу Катя решила, что кольцо выглядит слишком массивным, но на ее руке – крупной, натруженной, загрубевшей от домашней работы и возни с кистями и красками – оно смотрелось отлично. Поэтому она надела и кольцо с серьгами.

Этери утверждала, что золото говорит о серьезности намерений. Катя посмотрелась в зеркало. Да, красиво, но она все-таки предпочла бы узнать о серьезности намерений не косвенным образом, не через золотые висюльки, а напрямую. «Со своими проблемами разберись!» – зло напомнила она себе и решила после похода в театр заняться этим вплотную. Ну а пока… лучше не портить себе настроения.

Герман тоже подготовился к предстоящему походу в театр. Когда-то в школе проходили «Грозу» Островского, оставившую в его душе традиционное чувство ненависти к классику. «Бесприданницу» он видел в кино. Дважды. Старый довоенный фильм Протазанова – мама его обожала и пересматривала всякий раз, как показывали по телевизору, – и «Жестокий романс» Эльдара Рязанова. Герману не нравились оба варианта.

Фильм Протазанова казался ему старомодным и манерно-фальшивым в духе немого кино, только при маме об этом заикнуться было нельзя. Рязановский был снят так же, как и остальные фильмы Рязанова: все ситуации казались заранее заданными, спланированными, подогнанными под волю режиссера. Его рука властно передвигала героев в нужное место, как фигурки на шахматной доске. Причем эту партию шахматист разыгрывал в одиночку, действуя одновременно за обе стороны. В «Берегись автомобиля», в «Гараже», даже в картине «О бедном гусаре замолвите слово» это выходило органично, но в «Бесприданнице»?

Герман с усмешкой наблюдал, как ревнивый Карандышев на веслах догоняет пароход. И подбор актеров не понравился: он видел физиономии, знакомые по другим фильмам, а не героев Островского. И был вынужден признать, что уж у Протазанова актеры, несмотря на бешеное вращение белками глаз и прочие излишества немого кино, смотрелись не в пример лучше, чем у Рязанова.

Что ж, подумал Герман, посмотрим, что будет в театре. Ради Кати он был готов и поскучать.

Скучать не пришлось. Во-первых, Катя пришла хорошенькая, как картинка. Герману хотелось съесть ее, слопать в один присест. И не только ему, судя по взглядам, бросаемым на нее исподтишка другими мужчинами. Во-вторых, она наконец надела все его подарки. Нет, не все, браслета не хватало.

–  А браслет почему не надела? – спросил он ревниво.

–  Ну, Герман… – жалобно протянула Катя. – Я вообще не ношу браслетов, мне это как-то несвойственно… И даже если ты даришь мне подарки, это еще не повод обвешивать золотом все, что торчит.

–  Ладно, – улыбнулся Герман.

Они прошли в зал, нашли свои места – места прекрасные, в середине партера, в первом ряду после поперечного прохода, то есть им не мешали ничьи головы, – и сели. В отличие от большинства современных театров, здесь имелся занавес. И вот он разошелся, а огни в зале погасли.

На совершенно черной сцене луч прожектора выхватил двоих на качелях. Мужчина и женщина раскачивались на доске, стоя лицом друг к другу, держась за вертикальные штанги. Он – в белом полотняном костюме, она – в белом батистовом платье. Лариса и Паратов. Молодые тела, гибкие и сильные, по очереди посылали качели в полет, одежда облепляла их, они как будто рвались друг к другу сквозь эту одежду, сквозь разделявшее их расстояние.

Это продолжалось минуты три – бесконечно долгое сценическое время. Когда до зрителей стала доходить эротическая подоплека немой сцены, зал разразился аплодисментами. А Лариса и Паратов все сгибали по очереди колени, подавались вперед грудью, раскачивая качели сильнее и сильнее, выше и выше…

Вдруг на каком-то высоком взмахе качели с протяжным гудком превратились в пароход, увозящий Паратова, а Лариса осталась одна на высоком волжском берегу. Действие началось.

Актер, игравший Паратова, Германа разочаровал. Да, высокий и длинноногий, но этим его достоинства исчерпывались. Он, похоже, сам воспринимал себя как подарок женщинам к Восьмому марта. Становился, садился, поворачивался так, чтобы подчеркнуть длину ног и красоту фигуры, бросал исподтишка откровенные взгляды в зал. Может, так и было задумано режиссером, но… нет, Герману Паратов решительно не понравился.

За Паратова все делала Лариса. Она смотрела на него с таким восторженным обожанием, с такой страстной убежденностью бросала Карандышеву: «Сергей Сергеевич – идеал мужчины!», что зрителю приходилось принимать «такого» Паратова и верить, что его может полюбить эта удивительная девушка.

Исполнительница заглавной роли поразила Германа до глубины души. Она была совсем молода и очень красива, но кожа у нее была золотисто-смуглая, а в лице угадывались пусть чуть заметные, но все же явственные негроидные черты. Герман, светя себе сотовым телефоном, отыскал ее в программке. Какая-то Ю. Королева. Он даже хотел спросить у Кати, кто она такая, но решил подождать до антракта. Игра актрисы захватила его. Он вскоре привык и перестал замечать ее экзотическую внешность.

Многие актеры хорошо играли свои роли, и Кнуров с Вожеватовым, и особенно Карандышев, но Лариса была лучше всех. Зал замолкал как-то по-особенному с каждым ее выходом. Давным-давно, задолго до своего появления на сцене, эта девушка поняла, что в родном доме ею понемногу приторговывают. Когда мать попросила ее поблагодарить Вожеватова за подарок, а заодно и Кнурова тоже, Лариса с такой неожиданной злостью спросила: «А Кнурова за что?», что бедная Харита Игнатьевна, уж на что бойкая, отшатнулась от нее в испуге и не сразу нашлась с ответом.

С самого начала Лариса как будто знала, что обречена. Механически, без всякой надежды, даже не глядя на своего незавидного жениха, просила Карандышева: «Поедемте в деревню». Ответа не слушала, зная заранее, что все без толку. Но эта Лариса не делала печальное лицо, не заламывала рук, она была как будто заморожена, только под этим льдом угадывался внутренний огонь. Когда она хрипловатым чувственным голосом пела романс Вари Паниной:

Что от меня еще ты хочешь?

Быть может, жизнь? Так я отдам! —

у Германа сердце переворачивалось в груди, и он еще больше злился на болвана Паратова, упустившего такую жар-птицу.

Наступил антракт. Они вышли в фойе.

–  Кто она… эта Лариса? – спросил Герман.

–  Да ты что, это же сама Королева! Юламей Королева!

Герман признался, что ни разу в жизни ее не видел и даже имени не слышал.

–  Юламей Королева – актриса от бога. Я ее в «Олесе» видела, знаешь, по Куприну? И на вечере в клубе «Эльдар», она стихи читала. Потрясающе! Правда, она в кино не снимается, – добавила Катя, как бы извиняя его невежество.

Тут ее окликнули: «Катя! Катя Лобанова!»

Подошла целая небольшая толпа во главе с миниатюрной брюнеткой. Герман узнал знакомую женщину, вице-президента банка – не раз имел с ней дело, когда брал и отдавал кредиты, – и вежливо поклонился. Ее держал под руку долговязый шестнадцатилетний подросток, наверное, сын. Приветствовал Герман и адвоката Понизовского: тот часто представлял в суде интересы корпорации АИГ. В этот вечер адвокат сопровождал тощую крашеную блондинку, окинувшую Германа слишком заинтересованным взглядом. С ними была еще одна пара, постарше годами: худощавый мужчина и очень красивая женщина с пышными формами и такой же золотистой кожей, как у Юламей Королевой, только, пожалуй, еще чуть смуглее. Мать, догадался Герман. И еще с ними был – вот уж не ожидал! – Даня Ямпольский со своей бабушкой Софьей Михайловной. Но главным сюрпризом стало для Германа появление Никиты Скалона.

Они тепло пожали друг другу руки. Миниатюрная брюнетка оказалась его женой. Второй женой. Интересно, откуда Катя ее знает? Впрочем, еще интереснее другое. Никита знает, что Герман женат. Скажет ли он жене? Скажет ли она Кате? Да нет, не станет Никита его закладывать, между ними такого не водится. А с новой женой ему, похоже, есть что обсудить и помимо скромной персоны Германа Ланге. Видно же, что она беременна. К тому же симпатичная и к Кате явно расположена.

И все-таки Герман держался настороженно, пока они говорили о театре и приглашали друг друга в гости. Никитина жена, ее звали Ниной, позвала Катю зайти за кулисы после спектакля и познакомиться с Юламей Королевой.

–  Что ты, мне неудобно! – отказалась Катя.

–  Удобно-удобно! – заверила ее Нина. – Мы с Юлей сто лет дружим, и представь, она тебя знает.

–  Меня? Как? Откуда?

–  Она твою картину купила. Давно, года четыре назад. Это же ты писала «Отравленное небо»?

Катя подтвердила потрясенным кивком.

–  Я ей рассказала, что познакомилась с художницей Лобановой, и мы вычислили, что это наверняка ты и есть. Так что она тебя знает.

–  И все-таки давай лучше в другой раз, – решила Катя. – На сегодня и так слишком много впечатлений. Просто передай ей, что я в восторге. И что я рада, что моя картина у нее. Пусть приходит ко мне в галерею на Арбате, у меня там еще кое-что есть. Вдруг ей понравится?

–  А ты заходи ко мне, – пригласила Нина. – Только не в магазин, а прямо в ателье, это соседняя дверь. Просто скажешь, что ты Лобанова, я предупрежу, тебя сразу пропустят. Вот, возьми мою карточку. У меня для тебя кое-что есть.

Ну вот, слава богу, раскланялись и разошлись, вот уже звонок прозвенел, думал Герман. Пора в зал. Вроде бы обошлось.

Не обошлось. Не успел Герман, взяв Катю под руку, повернуться, как перед ним предстал Лёнчик с супругой. Взгляд Лёнчика так и тек маслом, супруга даже толкнула его локтем, когда он обволок этим взглядом Катю. Герман холодно кивнул Лёнчику, не представляя свою спутницу.

–  Не знал, что вы театрал, Леонид Яковлевич.

–  Ну как же! Такая шикарная, – Лёнчик произнес «щикарная», так и не избавился в столице от провинциального акцента, – премьера! Здесь весь цвет!

Боковым зрением Герман отметил, что в фойе полно известных лиц, примелькавшихся, знакомых ему в основном по телеэкрану. Он не присматривался, ему не было до них никакого дела.

–  Вы не познакомите нас с вашей очаровательной спутницей? – спросил меж тем Лёнчик масленым голосом.

Тут раздался второй звонок.

–  Извините, уже пора в зал, – холодно бросил Герман и увел Катю.

Катя притихла, ни о чем его не спросила. Герман был ей за это благодарен. Его мысль яростно работала. Лёнчик вот уже несколько лет как съехал от Голощапова, отношения с бывшим патроном заметно похолодали. Правда, Лёнчик может позвонить Изольде, но это зависит от того, насколько сильно он хочет досадить Герману. В последние годы Лёнчик с Изольдой сильно сблизились как раз на почве борьбы с ним. Ну и пусть, плевать он на это хотел! Он же собирается порвать с Изольдой, так? Вот и отличный повод. А дальше будь что будет. Голощапова жалко, но… хватит уже. Вся молодость ушла черт знает на что, как у этой Ларисы-бесприданницы. Надо уйти, тогда он сможет сделать предложение Кате. А теперь к черту эти мысли, будем досматривать спектакль. С великой королевой Юламей, как уже успел окрестить ее Герман.

Герман не оглянулся и не заметил, каким взглядом проводил его Лёнчик. Нет, он ощущал опасность затылком, лопатками, но твердо решил не подавать виду. Поэтому и не видел, как Лёнчик вынул сотовый телефон и вышел из фойе в вестибюль, где не действовали установленные в зале глушители. Герман вернулся с Катей в зал. Погас свет, разошелся занавес.

Спектакль был по-современному жесткий и в то же время… легкий. Костюмы простые, темп стремительный, никакой купеческой растяжки, никаких длиннот. Основным элементом реквизита служили качели. Они присутствовали в каждой сцене, превращаясь то в пароход, то в диван, то в обеденный стол, то в садовую скамейку.

Садовой скамейкой они стали в тот момент, когда отвергнутый жених Карандышев явился к Ларисе с пистолетом и объявил, что Кнуров с Вожеватовым разыграли ее в орлянку, как вещь.

В этом месте актрисы начинали заламывать руки, прижимать кулак ко лбу, драматически отставив локоть, и не своим голосом кричать: да, я вещь! У Юламей Королевой сцена была выстроена совсем по-другому. Выслушав Карандышева, она молча подошла к качелям-скамейке и села. Весь спектакль она держала спину прямо, как полагается приличной барышне, а тут села боком, прислонившись к вертикальной штанге, развязно закинула ногу на ногу… Откуда ни возьмись, в руках у нее появилась пахитоска и длинная спичка. Она ловко чиркнула спичкой о подошву высокого ботинка на шнуровке, закурила, выпустила дым… Всю эту гигантскую паузу публика сидела затаив дыхание. А Лариса деловито и буднично произнесла своим хрипловатым голосом:

–  Да. Я вещь. Наконец-то слово для меня найдено.

Превращение трепетной романтической барышни в циничную особу потрясало куда больше, чем последовавший за ним выстрел и вопль: «Так не доставайся ж ты никому!» В сущности, Лариса умерла в тот самый миг, когда сказала: «Да. Я вещь», и с тем же спокойствием, почти бесстрастно, не удостаивая даже презрением, объявила незадачливому жениху:

–  Уж если быть вещью, так очень дорогой. Пошлите ко мне Кнурова.

А может быть, запоздало догадался Герман, она была мертва еще в первом акте. Обречена – уж точно. Может быть, таков был режиссерский замысел – сделать Паратова ничтожным позером? Чтобы с самого начала было видно, что надежда Ларисы на любовь и избавление от маменькиной ферулы несбыточна и несостоятельна?

После спектакля актерам устроили овацию, а они вытащили на сцену режиссера. «Вот он смог бы сыграть Паратова», – мелькнуло в голове у Германа. Режиссер был очень хорош собой, но нисколько не рисовался, в отличие от актера, старался держаться позади и подталкивал исполнителей к авансцене.

–  Откуда ты знаешь эту Нину? – спросил Герман, пока они стояли в очереди в гардеробе.

–  Ее Этери знает. У Нины ателье на Покровке, а при нем магазин. Когда ты купил мои картины, я туда пошла и… Вот это у нее купила. – Катя застенчиво потянула за рукав черного шелкового свитера. – Это ее дизайн.

–  Благослови ее господь, – с чувством проговорил Герман. – Она свое дело знает.

–  Оказывается, я ее и раньше знала, – задумчиво продолжала Катя, пока Герман помогал ей надеть новое элегантное пальто, купленное, разумеется, под нажимом и руководством Этери. – И ее, и эту Тамару, подругу ее. Ну, блондинку. Мы жили по соседству и в одну школу ходили, только я на пару лет старше, вот и не отложилось. Знаешь, как это бывает, когда в школе учишься? Знаешь одноклассников, ну, может, из параллельного класса кого-нибудь, а всякую мелюзгу не замечаешь. Ну а теперь мы встретились и выяснили, что давно знакомы. А ты откуда знаешь эту милую женщину – Нелюбину? Она мне ужасно понравилась.

–  Она – банкир, – ответил Герман. – Я у нее в банке кредиты брал. Ты права, она очень милая. Но в банковском деле просто зверь, – добавил он с улыбкой. – И мужа блондинки я тоже знаю, он адвокат. А ты, значит, пересекалась с самой королевой Юламей?

–  Заочно, – пожала плечами Катя. – Я же не знала, что это она мою картину купила!

–  Интересно, откуда у нее такое имя?

Катя насупилась.

–  Если тебе интересно, найди ее в Интернете. О ней много разного написано. Мне, честно говоря, не хочется это обсуждать.

–  Ладно, меня тоже не волнуют сплетни. Просто она такая необычная…

–  Ее называют «внучкой фестиваля». Ты же видел ее мать. Какая красавица! Вот бы ее портрет написать…

–  Ее или матери?

–  Обеих, – улыбнулась Катя. – Они обе хороши, каждая в своем роде.

Они шли к машине, увлеченные разговором, и не заметили следующую за ними тень. Проводив их до машины, тень что-то еле слышно проговорила в рацию и исчезла. А на выезде из улицы с односторонним движением за джипом Германа тронулась другая машина и проводила до Большого Афанасьевского переулка, где он обычно парковался на ночь. Новая тень, прижимаясь к стенам домов и не производя никакого шума, проследовала за ними к галерее на углу Арбата и одного из переулков, а когда они вошли, растворилась среди других теней осенней ночи.

Герман остался на ночь, но ушел очень рано, еще затемно: ему предстояла деловая поездка в Казахстан. Простился нежными поцелуями – только Катю ему сладко было целовать за всю его жизнь! – и велел ей возвращаться в постель и еще поспать, хотя она порывалась дать ему что-то с собой в дорогу.

–  Я тебе пирожков испекла. Твоих любимых – с мясом и с грибами.

–  Ладно, давай.

–  И еще хочу один рисунок тебе показать, – сказала она. – Это я… к мундиалю придумала, к чемпионату мира по футболу.

–  Отсканируй и перекинь мне на сервер, сможешь? У меня ноутбук с собой, я посмотрю.

–  Легко. Это компьютерный рисунок, ничего сканировать не придется.

–  Вот и отлично. А сейчас поспи, еще ночь на дворе.

–  Ладно.

Катя послушалась его и снова легла. Лучше бы не ложилась: ей приснился дурной сон. Никогда ей ничего не снилось, а если и снилось, она тут же забывала. А тут приснилось, главное, непонятно, с чего. Может, этот был отголосок вчерашнего, когда она отказалась идти знакомиться с Юламей Королевой? Как бы то ни было, приснилось и запомнилось. Сюжетный, связный, логичный, хотя и нелепый сон с подробностями.

Ей приснилось, что она присутствует на каком-то… телевизионном ток-шоу, что ли. Вроде «Пусть говорят». Никогда она их даже не включала, неинтересно было. А тут оказалась в переполненном зале, а на сцене какие-то двое – то ли эстрадный певец и певица, то ли актер и актриса, словом, люди шоу-бизнеса, популярные, раскрученные, – рассказывали, как они поженились.

В частности, рассказывали почему-то, как и он, и она по отдельности ужинали за свои деньги с американскими знаменитостями. Это было благотворительное мероприятие. Деньги шли на спасение детей. Дескать, каждый перед свадьбой должен через это пройти. Кате даже запомнилось, что мужчина ужинал с темнокожим актером Уэзли Снайпсом. Она еще удивилась: ей во сне такой выбор показался нехарактерным. Наверно, это и был отголосок спектакля с Юламей Королевой.

–  И вот настает момент, – рассказывал актер с азартом, – когда вам говорят: «Скажите «чи-и-из» – и приносят счет.

Потом принялся перечислять, что именно ели и сколько все это стоило. О чем он говорил за время очень дорогого ужина с Уэзли Снайпсом, так и не упомянул. Актриса-жена перебивала мужа своими подробностями, но с кем она ужинала, Кате не запомнилось.

А дальше зрителям предложили задавать вопросы. Все было оформлено очень по-современному: у каждого зрителя – свой маленький компьютер. Только Катин почему-то не работал. Ей очень хотелось спросить, не проще ли было взять да и перечислить энную сумму в детский дом или онкоцентр, если речь идет о спасении детей, не устраивая ужин тщеславия со знаменитостью.

Она пожаловалась распорядителям, что ее компьютер не работает. Ей принесли какой-то лоточек, заполненный вязкой массой, и предложили палочкой в этой массе писать. Вот тут и начался кошмар. Катя принялась выводить «Не кажется ли вам…», но это была пытка, вязкая масса смыкалась, заливала буквы, Катя видела, что ее письмо не читаемо, хотела попросить просто бумагу и карандаш, но тут вдруг прямо в концертном зале появилась та вредная старушонка в платочке, что гнала ее из церкви, и крикнула:

–  Простоволосая! Бесстыжая! Вон отсюда!

Катя проснулась. Проснулась с тяжелой головой и недомоганием. «Давление низкое», – отмахнулась она, но ощущение нездоровья и некой смутной тревоги не отпускало.

Проснулась она поздно, за внештатную работу и браться не стала, скоро пора открывать галерею. Почему-то не хотелось есть. Катя с трудом заставила себя проглотить чашку пустого чая, оделась и спустилась в галерею.

Пока поднимала рольставни, накатила дурнота, пришлось остановиться и отдышаться. Катя уговаривала себя, что все в порядке, что просто давление низкое, что вчера она была перевозбуждена и почти не спала ночью. Но ей стало страшно. Она ничего не могла с собой поделать.

До обеда в галерее никого не было, и Катя сидела, перемогаясь, мучаясь сомнениями… Неужели? Звонить Этери или нет? Нет, надо сперва проверить. А если да, тогда что? Да вне зависимости ни от чего, сколько еще можно тут торчать, в этой галерее, вдруг разом осточертевшей? Полгода прошло, даже больше! Все долги она выплатила. И что теперь делать? «В крайнем случае вернусь к родителям, – трусливо подумала Катя. – Саньку заберу».

Больно умная, – сказал ей какой-то на редкость злобный и ядовитый внутренний голос. – У родителей трехкомнатная квартира. Куда ты там денешь взрослого парня? В единственной общей комнате поселишь? Это не жизнь. Имеют они право хоть на старости лет пожить по-человечески?

«Герман… Герман, ты слышишь меня? Ты большой, сильный, умный, самостоятельный! Черт побери, ты богат! Что ты тянешь? Мы могли бы пожениться…»

А ты ему сказала, что у тебя сын есть? – спросил голос, до ужаса похожий на голос той вредной старушенции из церкви. – Может, он и не обрадуется. Кому нужно такое «приданое» – шестнадцатилетний пацан-бездельник?

«Нет, Герман не такой, – убеждала себя Катя. – Он не станет отказываться от Саньки, тем более что…»

Наступил час обеда. Есть по-прежнему не хотелось, и Кате страшно было даже пробовать: вдруг ее затошнит? И что тогда?

Над дверью звякнул колокольчик: борясь со своими страхами, Катя так и не собралась повесить табличку «Закрыто». Вошла женщина, классический образчик современной российской буржуазии. Песцовый жакет нараспашку (рановато еще для мехов, на дворе тепло и сыро, но раз есть, надо носить), под жакетом бархатный костюм цвета «кардинал». Ярко-красный бархат не сочетается с лавандовым шелком блузки. Обвешана золотом, как оклад иконы. Массивные серьги, брошь, смахивающее на ошейник ожерелье и кольца, кольца, кольца…

Низенькая, с борцовской фигурой: без шеи, без груди… Волосы огненно-рыжие, прямо-таки красные… Крашеные… Такая краска могла бы пойти Милле Йовович, но не этой коротышке. Ладно, это не наше дело, кто как одевается и красится. Такие обычно заходят в галереи с мыслью сделать выгодное вложение.

Катя изобразила на лице приветливую улыбку.

–  Здравствуйте, что вас интересует?

Посетительница и не думала смотреть картины, она не отрываясь смотрела на Катю злобными бульдожьими глазками навыкате.

–  Да… – протянула она. – На этот раз он и впрямь отхватил себе большие сиськи.

Катя решила, что ослышалась.

–  Простите, это вы мне?

–  Тебе, тебе, кому же еще? Ты же спишь с моим мужем? С немчурой этой? Ты?

–  Простите, я вас не понимаю, – пролепетала Катя.

На самом деле она все поняла. Перед ней был худший кошмар любой женщины, живущей с мужчиной вне брака.

–  А чего тут понимать? – визгливо расхохоталась крашеная рыжуха. – Я жена Германа Ланге, а ты его шлюха. Только ты губу не больно-то раскатывай!

Кате вспомнилось, как теми же словами с ней говорил Алик, когда Мэлор сбежал, а она вдруг оказалась совладелицей мастерской, но только по части налогов, а не прибыли.

Рыжая коротышка ткнула в Катю толстым, как сарделька, пальцем. На указательном сиял бриллиант «Маркиза», все остальные тоже были унизаны бриллиантами, один, на безымянном, чудовищных размеров, слепил, как прожектор.

–  Что, нравится? – ехидно продолжала толстуха. – А вот знай свое место. Я жена – мне брюлики. Вот этот, – она указала на огромный бриллиант, – он мне на свадьбу подарил. А ты шлюха – тебе топазики дешевые. Нет, я не против, можешь с ним спать. Мне этот колбасник ни на фиг не сдался. Но он мне муж, стало быть, у меня и штамп в паспорте, и почет, и кредитки, и на важные приемы мы вместе ходим. А ты давай по театрам… осваивай… культурную афишу.

Катя дала себе слово, что не заплачет при этой женщине. И оправдываться не будет. А что сказать: «Я не знала, что он женат», «Он мне сказал, что развелся»?

–  И никогда он со мной не разведется, даже не мечтай, – с мстительной злобой продолжала жена Германа, словно подслушав Катины мысли. – Я его держу вот так. – Она сжала короткопалую руку в кулак, вновь ослепив Катю блеском бриллиантов, щетинившихся, как кастет.

Что делать? Попросить ее уйти? Тогда она ни за что не уйдет. Катя стояла ни жива ни мертва, чувствуя, что вот сейчас ей станет дурно и она грохнется в обморок прямо на глазах у расфуфыренной гадины.

–  Ну, бывай, – сказала та, злобно поблескивая бульдожьими глазками.

Повернулась и вышла. Да, вышла, звякнул колокольчик. Катя с трудом перевела взгляд на дверь, чтобы убедиться, что это действительно так. Да, никого. Надо еще дойти до двери, повесить табличку «Закрыто». Хорошо бы и ставни опустить, чтобы больше никто не тревожил. Только хватит ли сил?

Она сделала несколько глубоких вдохов-выдохов. Не полегчало: бросилась наверх через две ступеньки, зажимая рот рукой. Еле успела добежать до уборной, как ее вырвало.

Потом Катя вернулась вниз, мертвыми руками опустила рольставни, выставила табличку «Закрыто». Поднялась в квартиру и легла прямо в одежде поверх покрывала. Мысли в голове рассыпались бессвязной трухой. Герман… Такой сильный, такой нежный, такой страстный… Даже сейчас сладко заныло в животе, стоило только его вспомнить. С родителями познакомил… И родители такие хорошие, порядочные люди. Интересно, они знали? Да нет, не может быть. Господи, чему же тогда верить?

«Если это то, что я думаю, сделаю аборт, – мстительно пообещала себе Катя. – Не буду я носить его ребенка. Мне с Санькой-то деваться некуда, – вспомнила она свои недавние раздумья на два голоса, – а тут еще ребенок! Это невозможно. А ему так и надо, – добавила она злорадно. – Подонок! Приедет, уж я с ним поговорю. Все выложу, как эта его…»

Она не заметила, как задремала от этих своих злобных мыслей. Ее разбудил телефонный звонок. Не дай бог, Герман! Катя даже хотела трубку не брать. Нет, с ним надо поговорить не по телефону. Лицом к лицу.

–  Алло? – сказала она в трубку.

–  Ну? Ты куда запропала? – раздался в трубке веселый голос Этери. – Как спектакль? Что, не понравился? Я думала, ты сама позвонишь… Ну, рассказывай!

–  Спектакль был чудный! – с трудом проговорила Катя, вспомнив спектакль, только что разыгравшийся внизу.

Нет, почему только что? На дворе уже вечер… Сколько же она так пролежала? Катя бросила взгляд на часы. На прелестные антикварные часики «Вашерон-Константен» с ажурным золотым браслетом. Этим утром она надела их просто машинально. В отличие от тяжелых мужских «Феррари», они не чувствовались на руке. Надо будет их вернуть… вместе со всем остальным. «Топазики дешевые», – прозвучало в голове. Она так и не поняла, который час.

–  Катька, что с тобой? Ты что там – заснула? – нетерпеливо спросила Этери.

–  Фирочка, прости, я неважно себя чувствую. Кажется, я вчера простудилась… – «Надо будет рассказать Этери, – мелькнуло в голове у Кати. – Но только не сейчас. Сперва я с ним самим поговорю». – Извини, что-то меня всю ломает.

–  Ну, попей горяченького. У тебя лекарства есть? Может, привезти? – встревожилась Этери.

–  Нет, спасибо, у меня все есть. – Кате хотелось поскорее закончить этот разговор.

–  Галерею закрой, – распорядилась Этери. – Нечего мне клиентов заражать. Я тебе попозже позвоню.

–  Нет, Фирочка, не надо, я, может, усну… Посплю, и все пройдет.

–  Ладно, давай. Позвони, если что.

Катя обещала позвонить и с облегчением повесила трубку. Который же все-таки час? Без десяти пять. Еще час галерея могла бы работать. Ладно, бог с ней, галерея – это еще не самое страшное. Катя заставила себя раздеться и снова легла, теперь уже под одеяло. Согрелась, и стало легче. Может, и правда простуда?

«Топазики дешевые, – навязчиво всплывало в памяти. – Культурную афишу осваивать… Она знает, что мы вчера были в театре. Кто-то описал ей даже мои украшения. Кто? Нина? Не может быть. Уж скорее эта ее школьная подруга Тамара. Неприятная особа. Но зачем ей? Мы с ней и двух слов не сказали. И Германа она не знает. Нет, это знакомый Германа, поедавший меня взглядом. Противный тип. Этот, как его?… Леонид Яковлевич. Он мог описать и внешность, и украшения. Да, но откуда ему известно, где я работаю? Где живу? Ладно, приедет Герман, его и спрошу. Да нет, ни о чем я спрашивать не буду, не больно-то и важно. Выгоню, и все».

Кате вроде бы чуть-чуть полегчало, она заставила себя встать и съесть немного супу. Может, и правда простуда? Может, и правда обойдется?

Мысль неотвязно возвращалась к Герману. Как он мог? «Я разведен… Ну что вам – паспорт показать?» Надо, надо было потребовать паспорт… А ведь хотела же его проверить! По кредитной карточке все можно узнать. Хотя… может, у него куча паспортов, как у какого-нибудь Мэлора? Мобильник, правда, всего один, но это ничего не значит. Кате неприятно было сравнивать Германа с безвозвратно канувшим Мэлором, но по сути он такой же жулик. Нет, жена назвала его Германом Ланге, значит, паспорт один и тот же. Хотя бы для них двоих.

Каждая перепись населения выявляет больше замужних женщин, чем женатых мужчин. Имея штамп в паспорте и семью на руках, а порой и две семьи, мужчины упорно считают себя холостыми и свободными от обязательств. Заводят новые связи. Вот и Герман такой же… А ответственность за ребенка общество всегда возлагает на женщину. ВыЂноси, роди, воспитай… Считается, что дети есть только у женщин. У мужчин детей нет. Интересно, есть ли у него дети от этой бульдожины?

«Мы же предохранялись! – сделала мысль новый поворот. – С самого первого раза. У Германа была с собой пачка презервативов. Уже тогда надо было насторожиться. Обычный рабочий день, ничто вроде бы не предвещает, но мужчина всегда в полной боевой готовности. Солдат в мундире. Нет, он мог захватить презервативы вечером, когда мы пошли в «Гнездо глухаря», – вступился за Германа адвокат в душе у Кати. – Все равно ненавижу, – оппонировал ему возмущенный бабий голос прокурора. – Пошел на первое свидание и уже приготовился на всякий случай. Надо будет провериться».

А ведь это она виновата. Как дура предложила ему, что будет предохраняться сама, купила таблетки. Таблетки не всегда срабатывают… Но ей так хотелось чувствовать в себе Германа, а не резинку… «Дура, дура, дура!» – в ярости твердила себе Катя.

Герман вернулся через день ранним утром и позвонил прямо из аэропорта, сказал, что заедет.

–  Приезжай, – коротко откликнулась Катя.

Она тщательно подготовилась, все продумала. Надела свою любимую джинсовую юбку от Нины Нестеровой и старую рубашку из джинсовой ткани, купленную когда-то на распродаже. Очень осторожно, очень тщательно подкрасилась. Неброско, но чтоб впечатление было. Чуть тронула ершиком с тушью самые кончики ресниц. Еле заметно подвела карандашом тонкие светлые брови. Никакой помады. Пожалуй, стоит скулы обозначить, а то уж очень она бледна. Катя втерла в щеки и растушевала немного румян. Заранее сложила и упаковала его подарки. Ну вот, она готова. О сердце лучше не думать.

–  Я привез тебе подарок, – начал он с порога.

Он привез ей чудный подарок: инкрустированный столик с музыкой. Поднимаешь крышку – играет мелодия. Под крышкой ящичек, скажем, для ниток с иголками, и еще один потайной ящичек, допустим, для документов. И еще он хотел сказать, что ему безумно понравился ее рисунок, переброшенный по электронной почте.

Ничего этого Герман выложить не успел.

–  Оставь его себе, – холодно проговорила Катя, увидев столик. – И все остальное забери. – Она не дала себя обнять, не пустила его наверх, провела в мрачное при опущенных ставнях и искусственном свете помещение галереи. – Здесь была твоя жена.

–  Изольда? – невольно вырвалось у него.

–  Не знаю, она не представилась. Низенькая, поперек себя шире, бульдожья челюсть, вся в бриллиантах.

–  Да, это Изольда, – подтвердил Герман.

–  И ты на ней женат.

–  Катя, послушай…

–  Нет, лучше ты меня послушай. Она все о нас знает. Даже какие подарки ты мне дарил. Она явилась сюда назавтра после театра и упомянула топазы. Кстати, вот они, возьми.

–  Катя…

–  Я уже тридцать два года Катя, скоро тридцать три будет. Герман, ты мне солгал. Я же спросила, и ты сказал, что не женат.

–  Мне пришлось на ней жениться…

–  Пришлось? – насмешливо переспросила Катя. – После ночи страстной любви? Как человек порядочный, ты спасал ее честное имя?

Она нарочно дразнила его, нарочно говорила обидные вещи, чтобы он вспылил и ушел, хлопнув дверью. Но Герман не вспылил. Он смотрел на нее с такой болью, что Катино сердце чуть не дрогнуло.

–  Ты не понимаешь, каково мне было…

–  О нет, я отлично понимаю: жить с ней несладко. Она себя здесь показала во всей красе. Но ты женился на ней. Уж точно не по любви.

–  Мне пришлось на ней жениться, – с ненавистью заговорил Герман, – потому что ты не представляешь, как трудно провинциалу пробиться в Москве. Она – дочь моего шефа. Изольда Голощапова. Я только поэтому женился. Мне пришлось…

И опять Катя его перебила:

–  Думаешь, твой случай уникален? Ошибаешься, он давно описан в литературе. Я бы сказала, это случай Растиньяка.

–  Кого? – машинально переспросил Герман.

–  Ты, конечно, Бальзака не читал, но попробуй прочесть. Роман называется «Отец Горио». Тебе будет скучновато, зато узнаешь, кто такой Растиньяк. Молодой человек из провинции приезжает в столицу и заводит амуры с богатыми женщинами. Чтобы пробиться, как ты говоришь. Это называется «взошел на цыпочках». Правда, твоя Изольда совсем не цыпочка… Ну, скажем, гусыня, несущая золотые яйца. Растиньяк хоть охотился на хорошеньких…

–  Катя, я тебе не соврал. Я собираюсь развестись…

–  А-а… Ну вот соберись, разведись, тогда и приходи. Но только с паспортом, на слово не поверю. А до тех пор чтоб глаза мои тебя не видели. Забирай подарки и уходи.

Он ушел.

Глава 15

Герман поехал на Рублевку. В этот утренний час дорога из Москвы в область была свободна, и он гнал машину в холодном бешенстве, зная, что застанет дома и отца, и дочь. Голощапов в последнее время совсем перестал ездить на работу, Изольда тоже себя не утруждала: если и появлялась, то гораздо позже.

«Лёнчик, – кипел Герман. – Какая сволочь! Что я ему сделал? Даже о топазах успел доложить! Слежку организовал, – сообразил Герман, – иначе откуда бы Изольда узнала адрес уже назавтра? А может, у меня на машине маячок? Может, за мной давно следят? Может быть. Нет, давно – вряд ли, иначе они уже знали бы все о Кате. Да и я засек бы слежку. Они узнали только три дня назад в театре, а в театре мы с Лёнчиком столкнулись случайно, это сто пудов. Но он стукнул оперативно, ни минуты не упустил, поганец. Наружку за мной пустил… а я ничего и не заметил… Ладно, я с тобой еще поквитаюсь, неприкосновенный ты наш».

Он ворвался в усадьбу, бросил машину на круговой дорожке у подъезда и стремительным шагом вошел в дом, так и не ставший для него родным. Теперь же он был твердо намерен покинуть этот дом навсегда.

Отца и дочь Герман застал в столовой за завтраком. Прекрасно. Не придется повторять.

–  Я с тобой развожусь, – не здороваясь, бросил он Изольде.

–  Нажаловалась уже, – догадалась Изольда. – Ишь, неженка! Что я ей сделала? Я ее пальцем не тронула, между прочим!

–  Ну, это твое счастье, что не тронула, – зловеще проговорил Герман.

И тут подал голос сам Голощапов:

–  Это ничего, что я тут сижу? Валяйте дальше, считайте, меня тут нет.

–  А я уже все сказал, – холодно отчеканил Герман. – Я развожусь с твоей дочерью, Аркадий Ильич, и увольняюсь из фирмы.

–  Эй, погоди, погоди, – заволновался Аркадий Ильич, – ты горячку-то не пори… поперед батьки в пекло…

–  Да пусть его увольняется, папа, – вмешалась Изольда. – Нам без него веселей будет. Только пусть деньги вернет. Компанию свою, – перечисляла она зловеще, – все, что он в папашу своего вбухал. Пусть вернет и катится на все четыре.

–  Я тебе что-нибудь задолжал, Аркадий Ильич? – холодно осведомился Герман.

–  Ничего ты мне не должен, – буркнул в ответ Голощапов.

–  Прекрасно. – Герман бросил взгляд на Изольду. – Но я попрошу сделать в фирме аудит, чтоб все было чисто, никаких недомолвок. Да, а сотовую компанию я выкуплю. Она на твои деньги создана.

–  Ничего ты мне не должен, – повторил Голощапов. – Прибыля со мной делил? Делил. Ну и все, она давно окупилась.

Герман такого не ожидал, даже растерялся немного. Изольда тоже.

–  Ты что, папа? Фирму подарить хочешь? – встряла она, опомнившись. – Пусть заплатит, и черт с ним. Будто мы без него не проживем…

–  Заткнись! – рявкнул на нее Голощапов. – Уйди от греха. Уйди, кому сказано?

Две пары бульдожьих глаз яростно уставились друг на друга, две бульдожьи челюсти угрожающе выпятились. «Прямо как в театре», – подумал подкованный с недавних пор Герман, невольно смакуя колоритное зрелище, хотя больше всего ему хотелось придушить Изольду.

Она сдалась первая. Поднялась из-за стола, тряхнула чудовищными красно-рыжими волосами. Как будто пожарное ведро на голову надела.

–  Между прочим, я ничего такого не делала! Он себе хахальницу завел, а я должна терпеть? Может, мне неприятно! И я ей просто сказала, чтоб губу не раскатывала, вот и все! А так пусть трахаются, мне дела нет.

И она величавой, как ей казалось, поступью прошествовала к выходу из столовой.

–  Сядь, – хмуро велел Герману Голощапов. – Никуда я тебя не отпущу. Что ты из-за бабы такой хипеж поднял?

–  Это не баба, – тихо сказал Герман. – Это женщина. Я хочу на ней жениться. Мне сорок один год, а у меня ни кола, ни двора. Я детей хочу, нормальной жизни.

–  Ладно, это я понять могу, – хмуро заговорил Голощапов. – Но увольняться-то зачем? Работай себе… Кто тебе мешает? Я тебе генералку выдал, Зольку права голоса лишил, мало тебе? Куда ты теперь пойдешь?

–  Ну, из кризиса выходим помаленьку, я найду работу.

Голощапов тяжело покачал головой.

–  Вот за что ты так, а? Что я тебе плохого сделал? Знаю, знаю… На Зольке женил. Ну, прости старого дурака.

–  Аркадий Ильич, мне нечего тебе прощать. Я от тебя столько добра видел! Но остаться не смогу. Она… она не поймет. Не простит. Я должен принести хотя бы эту жертву. Я торопиться не буду, найди себе другого генерального. Могу порекомендовать кого-нибудь…

–  Кому ж я смогу доверять, как тебе? – горько вздохнул Голощапов. – Сам уже не тяну, думаешь, я не понимаю? Не Лёнчику же капиталы передавать! Да и не пойдет он… К нему теперь на кривой козе не подъедешь…

–  Это он донес, – угрюмо проговорил Герман. – Мы с ним в театре встретились… случайно. В антракте. А на другой день к ней уже Изольда нагрянула.

–  Ладно, Лёнчика я беру на себя. Я с ним еще за «АрмСтил» не рассчитался да за Васильевский ГОК. Так уж до кучи… А ты останься. С родителями не познакомил… – неожиданно добавил Голощапов.

Герман с удивлением понял, что старик искренне обижен.

–  Я им не говорил, что женат, – предложил он в виде объяснения. – Да я и не был женат, по большому счету. Наш брак был фикцией с самого начала. От ребенка она избавилась… Меня к себе не подпускала… Мы и были-то с ней всего раз… в ту брачную ночь, – криво усмехнулся Герман.

Это стало для Голощапова новостью.

–  А что ж ты… не мужик, что ль? – спросил он.

–  Я пытался ее уговорить… много раз. Она не хотела. Не силком же ее брать, в самом деле!

Голощапов все не понимал.

–  А хоть бы и силком! Имеешь право по закону.

–  Извини, Аркадий Ильич, насиловать женщину – это не по закону. Даже законную супругу. Да и что уж теперь толковать… Я встретил ту, другую. Я пойду?… – Герман сделал движение подняться.

–  Только с работы не уходи, – остановил его Голощапов.

–  Нет, я уйду. Разведусь и уйду. Но я помогу тебе, обещаю.

Герман поднялся из-за стола и вышел. Поехал обратно в Москву. В Подсосенский переулок.

Он связался с адвокатом Понизовским, попросил подготовить бумаги о разводе, а сам принялся подыскивать человека на свое место. Это была архисложная задача – найти такого, кто внушил бы доверие Голощапову. Герман решил искать не честного, а, наоборот, запятнанного, такого, кого Голощапов мог бы держать на крючке и постоянно контролировать.

Ему страшно было даже подумать об отце. Допустим, он найдет себе работу. Нет, никаких «допустим», непременно найдет! Но прежнего размаха, прежней свободы с деньгами уже не будет. Как сказать отцу, что его мичуринские затеи не выстоят против зарубежных компаний, поставляющих на рынок картофельный «голден делишес»?

Если принять голощаповский подарок и забрать сотовую компанию, тогда должно хватить… Но так хотелось уйти чисто, красиво, не взяв ничего! Компанию выкупить. Тогда придется влезать в долги… И компанию выкупить, и отцовское хозяйство содержать – на это накопленных им средств не хватит. Что же делать? Герман ломал голову и не находил ответа.

Так прошла неделя. Наступил декабрь. Катя не давала о себе знать. Герман тосковал по ней до скрежета зубовного, но сам не осмеливался позвонить. Пока не оформлен развод, он не покажется ей на глаза.

Позвонил Понизовский и сказал, что Изольда не желает разводиться. Герман ничего другого и не ждал. Понизовский заверил его, что развод можно оформить и без ее согласия, но это займет больше времени. Что ж, придется ждать. Герман распорядился немедленно дать ход делу.

Все это время он работал. Пока нет нового человека, приходилось самому. Сотрудники – чисто дети: чуть пошел слушок, что генеральный увольняется, раскапризничались, начали испытывать границы дозволенного. Герман пресекал такие попытки железной рукой. Ему и с Урала звонили, и из Казахстана, опять просили приехать, но он сказал: принимайте решения сами.

Синоптики обещали чрезвычайно суровую зиму, но в первой декаде декабря еще стояла теплая погода с плюсовой температурой.

И вдруг позвонила Катя.

Была суббота, пятое декабря, она застала Германа дома, хотя звонила по привычке на мобильный. Попросила о встрече. Герман обрадовался до полного одурения, предложил за ней заехать. Катя сказала, что приедет к нему сама, уточнила только, дома ли он. Он подтвердил, что дома, ждет, напомнил код калитки и подъезда… Кричал в трубку, почти ничего не слыша за гулом крови в ушах, даже не разобрал, какой у нее голос. Она сказала, что сейчас приедет, и он принялся ждать.

* * *

Катя так и не собралась к гинекологу. Признаки то отступали, то подступали вновь, но на душе у нее было так тяжко, что думать не хотелось еще и об этом. Она перемогалась, работала через силу и ждала вестей от Германа. Не может быть, чтобы он вот просто так взял и ушел. Он обещал, что разведется. Развод – дело долгое, а с этой его Изольдой… Наверняка она ему еще нервы потреплет напоследок.

Может, не надо было с ним так сурово? Может, позвонить? Ну да, позвонишь, а он спросит: ты чья? Так спрашивала под конец жизни ее свекровь, ополоумевшая, разбитая параличом мать Алика. Стоило выйти за дверь и снова войти к ней в комнату, как она тут же забывала, что видела тебя минуту назад.

Катя зябко повела плечами. Что-то знобило ее все последнее время. На улице тепло, как будто еще ноябрь тянется, но внутри поселился холод. Только один человек мог ее согреть. Стоило руку протянуть, взять телефонную трубку…

Звякнул колокольчик над дверью: в галерее посетитель. Катя поднялась из-за стола и обомлела. Алик. В галерею вошел Алик.

–  Не ждала? – начал он с порога. – Думала, не найду?

–  Как ты меня нашел? – спросила Катя.

–  Добрые люди подсказали.

Алик держался нагло: верный признак, что трусит.

–  Что тебе нужно?

–  Что мне нужно? Мне нужна моя жена.

–  Здесь ты ее не найдешь. Я тебе больше не жена. Я разведусь с тобой.

–  Да? А сына видеть хочешь? Ну, тогда придется заплатить.

–  Алик, что ты городишь? – рассердилась Катя.

–  Ничего я не горожу! Нашего сына похитили! И это все ты виновата!

–  Что? Кто похитил? – Катя еще ничего не понимала, но не разумом, а материнским нутром уже поверила и испугалась. Ей почему-то вспомнился тот скверный сон о благотворительном ужине. Спасение детей! Там же речь шла о спасении детей! Знака ждала? Вот и знак. Она тряхнула головой, прогоняя глупые мысли. – Говори толком.

–  Чеченцы похитили. Я им задолжал. Требуют пять миллионов. Долларов.

–  Ка-акие чеченцы? – начала заикаться Катя. Разум отказывался воспринимать его слова. Она бросилась к Алику, схватила за грудки. – Где мой сын? Что ты с ним сделал?

–  Твой сын? – визгливо зачастил Алик. – Ты его бросила! Если б ты тогда нас не бросила, ничего бы не было! А они пришли и увели. За долги. Я им задолжал, понимаешь? Они в казино работают. Мне надо было фирму выкупить…

Катя больше не слушала. До нее наконец дошла названная им цифра.

–  Пять миллионов долларов? Да где ж мне взять пять миллионов долларов? – залепетала она в страхе.

–  Ничего, захочешь вернуть сына – найдешь.

–  Ни у кого из моих друзей таких денег нет. Ты с ума сошел… Где я возьму пять миллионов долларов?

–  У тебя хахаль богатый. У него попроси.

–  А ты откуда знаешь про моего хахаля? – насторожилась было Катя, но эта мысль показалась ей несущественной и тут же ушла, забылась. – Он не даст, мы с ним расстались.

–  А ты попроси по-хорошему, он и даст.

Катя пристально вгляделась в лицо бывшего мужа. «Дешевый красавец долго не живет», – мелькнули в памяти слова Этери.

–  Я тебе не верю, – сказала она. – Ты все это выдумал, чтобы деньги у меня выманить.

–  Не веришь? – протянул Алик обиженно и злобно. – Хочешь с сыном поговорить?

Он набрал на мобильном какой-то номер, сказал: «Дайте ему трубку», и протянул телефон Кате.

–  Алло! Саня?

До нее донесся еле слышный, неузнаваемый голос-шелест:

–  Мама, спаси! Я в каком-то га…

Трубку перехватили, связь прервалась.

–  Ну что, убедилась? – злорадно спросил Алик.

–  Я даже не уверена, что это он…

Но в душе Катя уже знала, что это он. Ее сын. Саня, Санечка… Она принялась лихорадочно соображать. Герман? Они так расстались, она ему такого наговорила, что теперь просить пять миллионов… Растиньяком называла. Тоже порядочная нашлась. Сбежала от мужа, бросила сына… Вот и доигралась. А если Герман рассмеется ей в лицо? Этери? У нее таких денег нет. У Левана попросить? Еще неизвестно, что он скажет. Продать картину Татарникова? Не дадут за нее пять миллионов, да и долгое это дело – картину продавать… Даже если бы Катя согласилась продать почку, все равно пяти миллионов не дадут…

–  Ну, чего стоишь? Звони! – прервал ее размышления Алик.

Катя вытащила из кармана юбки мобильный телефон и вызвала из «списка друзей» заветный номер. Он ответил мгновенно.

–  Герман, это я… Нам надо встретиться… Поговорить… Ты можешь прямо сейчас? Ты дома? Я приеду. Нет, заезжать не надо, я… – Катя чуть было не сказала: «Я на машине», но вовремя спохватилась. – Я сама приеду. Да… Сейчас… Да, я помню коды.

Катя обернулась к Алику. У него на лице было написано жадное вожделение игрока, которому идет масть, но Кате было не до таких нюансов, она над этим даже не задумалась.

–  Ты на машине?

–  Да, я тебя подвезу, – засуетился Алик. – Э-э-э… куда ехать?

Кате показалось, что он и без нее прекрасно знает, куда ехать, но опять мысль мелькнула, так и не зацепившись за сознание. Эта мысль не имела отношения к ней и к Саньке.

–  В Подсосенский переулок.

Катя торопливо закрыла галерею, включила сигнализацию. У нее было чувство, что она покидает галерею навсегда. И эту мысль она тоже прогнала. Не до того сейчас.

–  Скажи мне, что случилось, – настойчиво заговорила она по дороге. – Кто эти чеченцы? Как это получилось, что ты им столько задолжал? – Она приказывала себе даже не думать о худшем, но все-таки спросила: – Где гарантия, что они отпустят его живым?

–  Да ничего они ему не сделают! Четыре лимона надо на счет перевести, а пятый – наличными. И все дела. Санька – просто гарантия, что мы все выполним и деньги вернем.

–  Просто гарантия… – помертвелыми губами повторила за ним Катя.

Алик опять пустился в рассуждения, что она, дескать, сама виновата, нечего было из дому убегать, но Катя больше не слушала. Ей вспомнилось, как она однажды сказала Этери, что Алик при случае сдал бы Саньку в детдом. Она и сама не подозревала, насколько была права. «Просто гарантия…» – вертелось у нее в голове.

Когда въехали в Подсосенский переулок, Катя показала Алику дом. Припарковаться на улице было немыслимо, и она, войдя в защищенную кодом калитку, открыла ему ворота. Ворота были просто обмотаны цепью без замка. Затеи сельской остроты, как сказал бы Пушкин.

Алик завел машину во двор, занял место кого-то из жильцов, уехавшего в этот мглистый зимний день по делам.

–  Сиди здесь и жди, – приказала Катя. – Я должна сама с ним поговорить.

Алик еще что-то недовольно бубнил, но Катя не стала слушать, захлопнула дверцу и вбежала в знакомый подъезд.

Герман был вне себя от счастья. Обнял ее, кинулся целовать, даже не замечая, в каком она состоянии.

–  Ты пришла… пришла… – бессмысленно твердил он.

Катя высвободилась. Герман глянул ей в лицо и сразу понял: что-то произошло. Он помог ей раздеться, повесил пальто на крючок и, обняв Катю за плечи, повел ее в комнату.

–  Прости, – начала она, не дожидаясь вопроса. – Я так виновата… Такого тебе наговорила… А сама я…

–  Просто скажи мне, что случилось, – предложил Герман.

Катя смотрела на него, не зная, с чего начать.

–  Прости, – повторила она, – я тебе солгала. Тебя ругала, а сама я замужем. Нет, это бывший муж, но формально… мы еще не разведены.

Герман вглядывался в нее с молчаливым ужасом. От нее осталась половина. Ее милое округлое лицо как будто сгорело от страшной вести. А он еще ничего не знал.

–  Катя, – заговорил он тихо, – это неважно. Это не имеет никакого значения. Что случилось?

–  Я… У меня есть сын. Его похитили. – Ну вот, самое важное сказано. Нет, это еще не самое важное. – Они требуют выкуп. – Катя не сводила глаз с лица Германа. – Пять миллионов долларов.

–  Это все, что тебя волнует? Пять миллионов я тебе найду. А теперь расскажи подробно. Не упуская ничего. Дать тебе воды?

–  Да, пожалуйста. Герман, ты дашь мне эти деньги? – Катя вскочила и пошла за ним на кухню. – Я должна знать.

Он остановился в коридоре, взял ее за обе руки, поднес их к губам.

–  Конечно, дам, что за вопрос? Успокойся. Все будет хорошо.

В кухне он открыл холодильник, достал бутылку минеральной воды…

–  Не надо стакана, – хрипло попросила Катя, выхватила у него бутылку и, отвинтив крышку, отпила сразу чуть ли не половину. Она даже не подозревала, что так сильно хочет пить. – Я верну тебе эти деньги, ты не думай…

–  Да не в деньгах дело. Может, они еще и не понадобятся. Нет-нет, не волнуйся, деньги будут. – Захватив в кухне еще одну бутылку воды, Герман привел Катю обратно в большую комнату, переделанную под кабинет. – А теперь садись и рассказывай все по порядку.

–  Мой муж – игрок, – начала Катя. – Полгода назад я ушла от него, он… занимал деньги от моего имени, а мне приходилось отдавать. Этери устроила меня в эту галерею…

Герман кивнул. Многое стало понятно.

–  А сын? – спросил он.

–  Он любит папу, – потупилась Катя. – Он остался дома.

–  Сколько ему лет?

–  Шестнадцать. Я родила еще в школе, мне самой шестнадцать было, – смущенно призналась Катя. – Дура была.

Это признание Герман пропустил мимо ушей.

–  Как он тебя нашел? Твой бывший муж? Он же не знал, где ты живешь все это время?

–  Я сама удивилась… Спросила, он говорит: добрые люди подсказали. Да это неважно, – отмахнулась Катя.

–  Ошибаешься, это очень важно. Ладно, что было дальше?

–  Он сказал, что сына похитили чеченцы.

–  Чеченцы? Какие чеченцы? – напрягся Герман.

–  Не знаю, он не сказал. Сказал, что они в казино работают. Что он им задолжал.

–  Пять миллионов?

–  Он говорит, что да. Герман…

–  Насчет денег не волнуйся, – торопливо перебил ее Герман. – Считай, они у тебя уже есть. Что еще он говорил? Вспоминай все.

Катя добросовестно пыталась припомнить.

–  Я сказала, что у меня таких денег нет. Я раньше за него всегда отдавала, но там счет шел на тысячи. Пять тысяч долларов… Четыре тысячи евро… Вот помнишь, ты мои картины купил? Я смогла расплатиться с долгами.

В груди у Германа разгорался удушающий гнев. Он даже Изольду, даже Лёнчика ненавидел не так сильно, как незнакомого ему пока Катиного мужа. Вот разве что… Вахаева. Больше не с кем было сравнивать. Он отпил воды из своей бутылки.

–  Что он на это сказал? – продолжал Герман, стараясь держаться невозмутимо. Ему не хотелось пугать Катю.

Катя вспыхнула. Кровь бросилась ей в лицо и тут же отхлынула. Она снова стала белей полотна.

–  Велел у тебя попросить.

–  А обо мне ему откуда известно?

–  Я не знаю.

–  Последний вопрос: ты не думаешь, что все это розыгрыш? Чтобы выманить у тебя деньги?

–  Да, я так и подумала, а он позвонил куда-то и попросил, чтоб мне дали поговорить с Санькой. Это мой сын.

–  Дали?

–  Да, но было плохо слышно, и он сказал только «Мама, спаси». И еще что он где-то… Я не поняла, а связь сразу прервали. Наверно, у него отняли телефон.

«Ты не поняла еще кое-чего, – подумал Герман. – До тебя еще не дошло, что муж знает, где сын, раз он в контакте с похитителями. Ну, сволочь, ты у меня попляшешь!» – пообещал он мысленно.

–  Где твой муж? – спросил он вслух.

–  Во дворе, в машине. Он меня сюда привез.

–  Хорошо. Зови его сюда. Потолкуем.

–  Герман, а деньги?

–  Будут деньги, будут, не волнуйся. Сначала мне надо с ним поговорить.

Катя набрала номер на мобильном телефоне и вызвала в квартиру Алика.

Он пришел. Старался держаться нагло, хотя видно было, что трусит.

–  Привет, свояк! – бросил ему Герман, и Катя поняла, что в этом слове кроется гнусный намек на то, что Герман спал с ней, женой Алика. Алик не отреагировал, ему было не до таких тонкостей.

Герман смотрел на Алика оценивающе, а Кате стало невыразимо стыдно. Даже в такую минуту, когда думать надо только о сыне, она вдруг поняла, до чего позорно быть женой – пусть и бывшей! – такого, как Алик. Пусть это было давно и неправда, но когда-то же она с ним спала! Сына от него родила!

Алик выглядел плохо, ей только теперь удалось это понять. Он как будто и растолстел, и похудел одновременно. У него обозначился пивной животик, но какой-то обмякший, словно из него выпустили воздух. Лицо тоже округлилось, но все потекло вниз, повисло складками. А ведь они с Аликом ровесники, он даже младше на несколько месяцев!

«Ты тоже не королева красоты», – сердито напомнила себе Катя.

–  Ну, давай рассказывай. – Сам того не подозревая, Герман повторил формулу Этери.

Алик повел себя, как покойный Михаил Евдокимов в известном скетче. Набычился и забормотал:

–  А чего рассказывать, не знаю, чего рассказывать.

–  Ну как же! Где сына потерял, что за чеченцы? Кто такие, может, я их знаю? Я в Чечне воевал, многих знаю. Так откуда чеченцы? И сколько их?

–  Двое. Они… мои инвесторы.

–  Ты же говорил, в казино работают! – яростно перебила Катя.

–  Я… – Пойманный на лжи Алик растерялся. – Я взял деньги у инвесторов, они в меня вложились, а прибыли нет. Они на меня давили, я стал играть, чтобы деньги вернуть. А что, инвесторы не могут в казино работать?

–  Ладно, не в этом дело. Имена у них есть? – терпеливо продолжал Герман.

–  Есть. Одного зовут Ахмед…

–  А другого – Мустафа? – насмешливо спросил Герман.

–  Да… – Алик неуверенно и пугливо покосился на него.

–  Фамилии знаешь?

–  Ахмед Ахмедов…

–  А Мустафа Мустафин? – опять перехватил инициативу Герман.

–  Нет… Мустафа Вахаев.

Герман не подал виду, но внутренне весь подобрался, сделал стойку, как охотничий пес.

–  Ну а дальше? Что ты телишься? Рассказывай, как дело было.

–  Они пришли… Я в казино проиграл…

–  Пять миллионов? – иронически осведомился Герман.

–  Нет, но они меня… на счетчик поставили.

–  Дальше?

–  Ну, они пришли и сказали, что счет дошел до пяти миллионов и что если я не отдам… И забрали сына.

–  И все это было сегодня?

–  Да. Дали номер счета, – добровольно выдал информацию Алик, – на него надо четыре лимона положить. А пятый – наличными.

–  А ну покажи номер счета, – потребовал Герман.

Алик порылся в бумажнике и вынул сложенный вчетверо листок. Герман взял его. Это была компьютерная распечатка. Номерной счет на Каймановых островах. Взгляд Германа заострился, он быстро оглядел комнату.

–  Ладно, сядь пока.

Алик сел, а Герман вынул из секретера какое-то небольшое устройство и обошел с ним всю комнату. Потом включил другое устройство, подсоединенное к компьютеру, а заодно и сам компьютер.

–  Что это? – спросила Катя.

–  Это? Это генератор белого шума. Глушилка, проще говоря. Чтобы нас не подслушали. А вот эта штука, – он указал на приборчик у себя в руке, – проверяет помещение на наличие «жучков». – Он обмахнул заодно и Алика, потом вышел из комнаты и проверил коридор. – Чисто. Я, в общем-то, не сомневался, я такие проверки провожу часто, но… береженого бог бережет. А теперь, – Герман снова сел, – мы немного потолкуем. Я расскажу тебе, как дело было, а ты кивай, – разрешил он Алику. – Если я в чем-то ошибусь, ты меня поправишь. Лады?

Алик поспешно кивнул. Огромный Герман с глазами цвета арктического льда и улыбкой ротвейлера доводил его до смертного страха.

–  Итак, – начал Герман, – приходила к тебе женщина и предложила сделку. Тебе достается лимон наличными, ей – все остальное. Нет, не четыре лимона, гораздо больше, но тебе об этом знать не обязательно. Верно излагаю?

И опять Алик кивнул.

–  Куда сына увезли? – быстро спросил Герман.

–  Не знаю, – так же быстро ответил Алик.

И тут Катя бросилась на него. Молча и так стремительно, что Герман еле успел ее перехватить.

–  Тихо, тихо, – уговаривал он, стараясь удержать ее на месте и не сделать больно. – Не надо портить портрет клиенту… до поры до времени, – добавил он шепотом.

–  Чтоб ты сдох, гад, – с ненавистью бросила Катя мужу. – Ты же все знал… с самого начала… Где он, говори! Где мой сын?

–  Я не знаю! – Алик корчился на стуле и даже ноги поджимал от страха. – Знаю то, что мне сказали. Мне дали номер счета – я сказал…

–  Ты звонил им по мобильному, – продолжала Катя. – Отбери у него мобильный, – повернулась она к Герману, – там звонок сохранился.

–  А вот это – правильный ход, – кивнул Герман. Он быстро и ловко обыскал Алика, нашел мобильник… – Не бойся, отдам. Нужна мне твоя трубка, как зайцу – стоп-сигнал, – добавил он, вспомнив одну из шуток Дани Ямпольского. – Так, а вот и последний звонок… Правда, мы не знаем, не звонил ли он кому-нибудь, пока сидел один в машине. – Герман подошел к столу, проверил компьютер. – Придется еще немного подождать, – извиняющимся тоном сказал он Кате. – А мы пока посмотрим… Клиента ни на миг из виду выпускать нельзя. Ну-ка, что у нас тут? Несколько звонков на один и тут же номер. Последний – двадцать минут назад. Видимо, доложил, что лох – в смысле я – клюнул. Да, есть звонок на тот же номер часа полтора назад. Номер пробьем по базе. Да, похоже, это оно самое. На языке юриспруденции называется уликой.

–  Но я же не виноват! – дернулся Алик. – Меня заставили!

–  Руки выкручивали? – сочувственно спросил Герман. – Может, гениталии током прижигали? М-м-м? А может, просто скажешь, где сын? Без этих бенцев?

–  Я не знаю, – упрямо повторил Алик. – Надо четыре лимона перевести на счет и один наличными представить, тогда я должен позвонить, а они скажут, куда ехать.

–  Ладно, проверим, – туманно пообещал Герман. – О! «Детка» загрузилась.

Он мгновенно нашел нужную программу, ввел номер телефона, выуженный из мобильника Алика, а сам взял собственный мобильник и кому-то позвонил.

Катя с тоской посмотрела в окно. На дворе уже совсем стемнело. Где там Санька?

–  Жека? – заговорил Герман в телефон. – Дело есть. Да, прямо сегодня. Надо одного пацана из засады вынуть. Сможешь? Подключай Журавля. Я перезвоню, будь на связи. Залей пока полный бак. – Он дал отбой и тут же набрал другой номер. – Никита, привет. Мне нужна твоя помощь. Нет, прямо сейчас. Речь о киднепинге. Помнишь Катю Лобанову? В театре познакомились, помнишь? Это ее сын. Мне нужно провести безакцептное списание. Нет, со своего компа я не могу, в том и дело. Да, реквизиты я тебе по «мылу» скину. Подтверди получение. Даню сможешь подключить? Надо четыре лимона перекачать на Кайманы. И один лимон мне нужен наличными. Сможешь? Я верну, ты же знаешь, но мне нужно прямо сегодня. Через Веру Васильевну? Ага… Это меняет дело. Вере Васильевне привет и скажи ей спасибо от меня. Скорее всего, деньги не понадобятся, я тебе их же и верну.

Алик при этих словах опять дернулся, пытался что-то сказать, и Герман, не отрываясь от трубки, сунул кулак ему под нос.

–  А можно в кейсе с наручником? Да, мне так удобнее, – продолжал Герман. – К тебе приедет один мой друг… Евгений Синицын. Доверяю, как себе. Еще раз спасибо. Ладно, жду.

Программа между тем просигналила об окончании поиска.

–  Ну-ка, ну-ка, – забормотал Герман себе под нос. – Надо же, не соврал! И вправду Вахаев Мустафа. – И он включил электронную почту, то есть «мейл», именуемую в народе «мылом», чтобы переслать Никите нужные реквизиты.

Катю снедала тревога. Она боялась помешать Герману, но и оставаться в неведении больше не могла. Она подсела к нему поближе.

–  Герман, – попросила она робко, – скажи мне, что ты делаешь? Это же мой сын, я… Мне страшно.

Герман опять оглянулся на Алика. Не хотелось обнимать ее при Алике, но обнять хотелось до чертиков. Он встал из-за компьютера, подошел к Алику и легким, почти незаметным движением тюкнул его по шее. Алик мешком свалился со стула. Герман подхватил его и оттащил к дивану.

–  Пусть пока полежит.

–  Что ты сделал? – испугалась Катя. – Ты его не убил? Он один знает, где Санька!

–  Ну вот еще, больно надо его убивать. Нет, мы ему придумаем другую казнь. – Герман говорил вроде бы добродушно и шутливо, но от его слов мороз пробирал по коже. – Мы его бросим на съедение волкам. Иди сюда, садись. – Он подтянул стул, усадил Катю рядом с собой за компьютер и обнял ее за плечи. – Вообще-то ты не на него, ты на меня должна злиться. Все это случилось из-за меня.

–  Из-за тебя?

–  Из-за того, что я женился на Изольде. Это она за всем этим стоит. Не будешь выцарапывать мне глаза? – шутливо спросил Герман.

–  Герман, мне не до шуток. Объясни, что происходит. Я с ума схожу.

–  Не волнуйся, все в порядке. Итак, за схемой стоит Изольда. Возможно, Лёнчик. Это тот, кого мы видели в театре, – пояснил Герман. – Да, банковская схема – это его почерк. Они оба меня достают с тех самых пор, как я на ней женился. Лёнчик – даже раньше, но тут уж они с Изольдой слились в экстазе. Все время пытались мне комп взломать, скачать активы со счетов. Поэтому я поставил «детку». Это защитная программа такая. Долго загружается, зато не прошибешь. Мы этого парня в театре видели, который ее изобрел. Рыжий такой, длинный. Ладно, это так, к слову. Но, пожалуй, из-за «детки» все и случилось. Я сказал Изольде, что развожусь. А она решила мне отомстить. И тебе заодно. Устроила похищение, чтобы выкуп платил я. «Детка» непробиваема, но если бы я переводил деньги со своего счета, причем адресат им известен и канал открыт, в этот самый момент можно было бы где-то врубиться в Сеть и попытаться пролезть. Наверняка хакера наняли. Поэтому я организовал через Никиту Скалона – его ты тоже в театре видела, это муж твоей Нины и мой друг – безакцептное списание. Это когда суммы списываются со счетов без ведома владельца. Деньги уйдут не с моего счета, а со счета самого Голощапова, моего тестя. Он за копейку удавится, куркуль, а тут четыре лимона. Вот пусть теперь объясняется со своей дочкой.

–  А Саньке это не может повредить? – испугалась Катя. – Они же догадаются, что деньги ушли не с твоего счета?

–  Не бойся, – ласково успокоил ее Герман, – ничего они не поймут. Думаешь, я стал бы рисковать жизнью твоего сына ради каких-то денег? Я тестю сказал, что уволюсь и копейки не возьму, все ему оставлю. А они хотят меня подставить… ну, будто бы я сам увел деньги в офшор, и натравить на меня Голощапова. Но у них ничего не выйдет. Пока поймут, откуда деньги, Санька будет уже у нас.

–  Ты уверен?

–  Уверен. Между прочим, – добавил Герман, и его басок, всегда волновавший Катю, зазвучал обиженно, – я прочитал про Растиньяка. Ну и ни капельки не похоже. Растиньяку было наплевать на родных, он думал только о себе. А я только ради мамы с папой и женился на Изольде. Голощапов мне прямо сказал: женишься – перевезу твоих стариков в Москву. И слово сдержал, надо отдать ему должное. Они… мама очень больна, а в Казахстане климат тяжелый. Ей операцию сделали… вот уже скоро двадцать пять лет. Мне врач тогда еще сказал: увози ее из здешнего климата. Вот я и маюсь с Изольдой. На самом деле никакой я ей не муж. Мы и не жили вместе… Она психопатка. Ладно, черт с ней, не хочу вспоминать. Я давно уже хотел развестись, но Голощапов отпускать меня не хочет.

–  А теперь захочет? – спросила Катя.

–  А после такого фортеля я и разговаривать не буду, уйду, да и все. – Герман помолчал. – Там только в одном месте похоже: когда он попадает впросак и все кругом ему как будто твердит: ты бедный, ты бедный, ты бедный! И одет нет так, и пошел не туда… Вот со мной точно так же было, когда я в Москву приехал…

Просигналил сотовый телефон. Герман включил его в режиме конференции и дал Кате наушник, чтобы ей тоже было слышно.

–  Мы готовы, – объявил в наушнике голос Никиты Скалона. – Даня роет копытом землю.

–  Закусывает удила черной икрой, – ворвался в разговор веселый молодой голос.

–  А лимон наличными? – не поддержал шутку Герман.

–  Уже здесь, у нас, – подтвердил Никита. – В кейсе с наручником, как ты просил. Вера Васильевна под свою ответственность выдала.

–  Поблагодари ее еще раз от меня.

–  Лучше ты сам, когда все кончится. Кстати, она тоже здесь. Сама деньги привезла. Волнуется за вас.

–  Все будет хорошо, – успокоил друга Герман. – Подожди, я по второй линии Жеке позвоню. Синицыну. – Он переключился на другую линию и заговорил совсем другим голосом, властным, отчетливым голосом командира: – Жека? Готовность?

–  Полная боевая, – подтвердили в трубке. – Леха тоже здесь.

–  Внимание: сейчас ты поедешь в Кривоколенный переулок, номер дома запиши. Там охрана, покажешь удостоверение, все уже предупреждены. Заберешь кейс с лимоном. Привезешь ко мне в Подсосенский. Машину оставь где-нибудь подальше, иди пешком. Оденься конспиративно: за домом могут следить. Войдешь с черного хода, это с другой стороны дома. Код калитки у тебя есть, не плутай, иди целенаправленно. Дверь черного хода заперта, но ты откроешь. Дай знать, когда будешь на подходе. Леха пока пусть ждет. Диспозиция ясна?

–  Так точно, – бодро откликнулась трубка.

–  Мы имеем дело с чеченами, – предупредил Герман. – Глаза и уши держать открытыми. Вахаевский след обозначился. Пока, правда, не он сам, племянник. Все, работаем.

–  Есть.

Герман переключился на Никиту Скалона:

–  Сейчас Синицын подъедет за деньгами. Прошу еще немного подождать. Высылаю реквизиты. Как только он доставит мне лимон, дам тебе сигнал на перекачку. Прости, я испортил вам всем вечер…

–  Да мы в жизни так классно не проводили вечер! – перебил его Никита. – Данька только обижается, что ничего взламывать не надо.

–  Как-нибудь в другой раз, – проворчал Герман. – Напомни ему, что жизнь пацана на кону.

–  Мы помним. Дай знать, когда все кончится, мы будем ждать.

–  Отбой. До связи, – коротко бросил Герман и нажал кнопку. – Ну вот, дело пошло, – повернулся он к Кате.

–  Я почти ничего не поняла из ваших разговоров, – пожаловалась она. – А кто такой Жека?

–  Товарищ по оружию, ныне оперативный сотрудник МУРа, старший лейтенант Евгений Синицын.

–  Милиционер? Ой, не надо милиции, – взмолилась Катя.

–  Спокойно, он здесь как частное лицо. Парень – кремень, не подведет. Он у меня в Чечне снайпером был, – добавил Герман.

Катя испугалась еще больше.

–  Думаешь, придется стрелять?

–  Надеюсь, что нет, но надо быть готовыми ко всему.

«Они могли бы разыграть комбинацию, оставив пацана дома, – подумал Герман, – но нет, Изольде обязательно надо кого-нибудь мучить». Вслух он этого не сказал.

Катя опять взглянула в окно. На часах около пяти, а на дворе темень непроглядная, как будто глубокая ночь. Сколько же они тут уже сидят? Сколько им еще сидеть? Как там Санька?

Глава 16

Саньке было больно и страшно.

Все начиналось как захватывающее приключение. Накануне пришел папаня, весь такой веселый, прям аж гудел.

–  Давай накажем маму, сынок. Давай заставим ее вернуться домой. Заодно и бабок срубим. Давай?

–  Давай, пап.

–  Надо разыграть похищение.

–  Круто?

–  Круто.

–  Кул?

–  Кул.

А этим утром приперлась какая-то уродка, страшная, как сто чертей, рыжая, вся в брюликах, глаза навыкате, бульдожья челюсть. Санька только глянул на нее и сразу расхотел играть в приключение. Но было уже поздно. С ней пришли еще трое. Двое – чернявые, молодые, третий – с рыжеватой бородой, в барашковой шапке, кривоногий и хромой. Санька мигом окрестил его Мойдодыром.

Вот этот Мойдодыр в барашковой шапке и оказался самым страшным. Может, он был и не кривоногий, а вот одноногий – точно. Сразу видно, что на протезе. Он кренился набок и еле двигался, казалось бы, в чем душа держится, но Санька понял: именно он тут за старшего и от него исходит самая главная опасность. Глаза у него были… мертвые. Вроде и блестят, но как машинное масло.

По его знаку чернявые схватили Саньку и поволокли. А папаня, сволочь такая, шел рядом и все уговаривал:

–  Ничего, ничего, сынок, это понарошку. Нам же надо, чтоб мама поверила.

Его затолкали в огромный джип с тонированными стеклами, положили на заднее сиденье. Чернявые чуть ли не сели на него, чтоб ничего не видел. Остальные разместились впереди, и папаня тоже. Ехали долго, Санька понятия не имел – куда. Много раз останавливались. И в пробках стояли, и на светофорах… Но в машине было еще ничего, хотя и страшно. А вот когда приехали…

Его выволокли из машины и потащили в какой-то гаражный бокс. Стоял декабрь, даже днем темно, он не успел ничего толком разглядеть. В боксе зажгли голую лампочку под потолком. Вошли все, и тут рыжая людоедка сказала:

–  Дайте-ка ему для ума. Чтоб мама поверила.

Мойдодыр кивнул, что-то по-своему приказал чернявым, они накинулись на Саньку и начали избивать. Били методично, без злобы, с отключенными лицами. Очень профессионально. Рыжая и Мойдодыр в барашковой шапке стояли и смотрели. И папаня, сволочь, смотрел, даже слова не сказал, не вступился за сына. А потом, пока его сын выплевывал с кровью выбитые зубы, начал бочком-бочком выбираться из бокса. Рыжая уродка ушла за ним, а Мойдодыр… Бокс был большой, сдвоенный, в дальнем конце – ремонтная яма. Вот в эту яму и полез Мойдодыр. Похоже, там был люк.

Наконец чернявые отвалились, приковали Саньку наручником к какой-то трубе в стене и оставили.

Сколько прошло времени, он не знал. Сидел на холодном полу в гаражном боксе, весь в дерьме – прослабило, еще когда били, от сильного удара в живот – и в ссаках, ему даже нужду справить не дали. Сперва крепился, потом стало невтерпеж. Все это примерзло к нему. Чернявые включили крошечный круглый рефлектор. Сидели на толстых войлоках по обе стороны от рефлектора и играли в нарды или еще какую-то хрень, Саньке не было видно. До него тепло рефлектора совсем не доставало.

Они ели, иногда по очереди лазили в ту же яму, где скрылся Мойдодыр, потом возвращались. Саньку не кормили и не поили. Есть на холоде не очень-то и хотелось, зато боль немного притупилась. А вот пить хотелось страшно.

–  Пить… пить… – несколько раз просил он шепотом.

Они то ли не слышали, то ли им было плевать, чего он там хочет.

Санька молчал, иногда задремывал, но тут же снова просыпался. Во сне он машинально начинал дышать носом, но носом было трудно, а ртом – неудобно и холодно, хотя Санька уже так промерз, что ему было почти все равно. Чернявые изредка поглядывали на него, но больше не били.

Саньке дали поговорить с мамой – ну, не поговорить, но хоть голос ее услышать, сказать-то он почти ничего не успел, – и он немного воспрял духом. Они его не убьют. Хотели бы убить – убили бы сразу. Мама… Она придет. Она придет и вытащит его отсюда. А если нет? Нет, она придет обязательно. А вдруг ее схватят чернявые и тоже начнут избивать? Лучше об этом не думать.

По плану она должна прийти и принести много денег. Очень-очень много денег. Но откуда ей взять? Санька впервые об этом задумался. Раньше было так: папаня деньги тратил, а мама за него расплачивалась. Занимала по знакомым. Но потом возвращала. Брала какую-то халтуру, зарабатывала и возвращала. Если все вместе сложить, сумма окажется немаленькая. Но чтобы столько заработать, нужно время, а он тут околеет скоро, в этом гаражном боксе, если мама не придет с деньгами.

А деньги нужны громадные, столько у знакомых не займешь. Папаня говорит, ничего: у нее хахаль богатый. Смешно: у мамы – хахаль. Мама – это же мама, у мам хахалей не бывает. Мама делает вкусные котлеты, папаня может слопать целую миску в один присест. Один раз так и было. Съел и не заметил как. Мама ужасно на него сердилась, говорила, что теперь вся семья останется без ужина, а они – Санька с папаней – только смеялись. Знали, что она их голодными не оставит. И правда: посердилась мама, да и пошла в универсам. Принесла пиццу. Огромную, на всех хватило. Так было хорошо!

Мама ходит в магазин, готовит еду, уроки проверяет, ругает Саньку за прогулы… Мама может зашить порванную куртку так, что совсем незаметно. В общем, мама делает все, что полагается делать маме.

Санька привык, что мама всегда рядом, на подхвате, что она никуда не денется, как говорит папаня. Вот только… делась мама. Взяла да и ушла куда-то. А следом за ней все остальное полетело туда же. Черт знает куда. Не стало вкусной маминой еды, не стало порядка в доме, и даже школу прогуливать стало неинтересно.

Хахаль? Неужели он маму до того любит, что пять лимонов отстегнет? Маму-то он, может, и любит, хотя у Саньки это в голове не укладывается, а Саньку? На кой богатому хахалю сдался шестнадцатилетний пацан?

Санька покосился на чернявых. Они были поглощены игрой и не смотрели в его сторону, а ему даже думать о маме было страшно: как бы они не услышали.

Черт, как же больно, как же плохо… Такие приключения хорошо смотреть в каком-нибудь сериале по телику, сидя на мягком диване в теплой квартире. Когда видишь на экране, как маются несчастные заложники в холодном сарае, диван кажется еще мягче, а квартира – еще теплее. Главное, точно знаешь, что в решающий момент помощь придет, все будут довольны и счастливы.

Холодно… Санька уже совсем не чувствовал правой руки, прикованной наручником. Осторожно растирал ее левой, стараясь не привлекать внимания чернявых. Дома у него остались перчатки… Любимые, мамой подаренные на прошлый день рождения. Кожаные, темно-синие с белым и красным, профессионального вида перчатки с дырочками на костяшках пальцев, но дырочки не до конца, не до самой кожи, а только чтобы легче было сжимать руку в кулак. А внизу – шерстяная подкладка. Между пальцами – вязаные вставки из теплой шерсти, на запястье такой же вязаный манжет. Суперские перчатки. Если бы Санька, знал, что ему предстоит, взял бы их с собой. Да нет, если бы знал, вообще не стал бы на это подписываться. А может, его и не спросили бы, поволокли бы силой. Папане уж больно бабки нужны. Продулся вконец.

Мама придет, твердил себе Санька. Придет, денег достанет. Она не может не прийти. Не может предать его. Не может. Хотя… почему? Папаня же его предал? Легко! А сам Санька предал маму… Как-то незаметно это вышло, будто само собой. Много раз маму предавал. У бабушки украл рыжовье, снес в ломбард ее сережки…

Стыдно, конечно, но ему позарез нужны были бабки. Санька и сам не заметил, как втянулся, не помнил, когда это началось, но привык к смеси азарта и бездумности, легкого, приятного отупения, которое приносит игра. Время проходит незаметно, ни о чем не надо думать.

Он начал с компьютерных игр, какое-то время у него был довольно высокий рейтинг в Сети. Он до сих пор в них играет, но уже без прежнего азарта. Компьютерные игры – мура для пацанов. Санька перешел на автоматы. Сам превратился как будто в автомат: часами дергал рычаги, нажимал на клавиши. Такой кайф!

Потом автоматы запретили. Нет, залы остались на месте, можно пробиться, если напрячься, Санька пробивался иногда, но он не любил напрягаться. Он нашел себе новое увлечение. Вернее, оно само его нашло. Ему на мобильный стали приходить эсэмэски с короткого номера: ответь на вопросы, набери баллы, получишь «БМВ». Раньше он не отвечал, а теперь стал отвечать. Вопросы тупые. Например, с кем Настя Каменская пела хором, с Прохором или с Ираклием? Первый вариант – единица, второй – двойка. Санька щелкал их на раз-два-три. Кучу очков набрал, «бэху», правда, так и не выиграл. Ему почему-то не приходило в голову, что не он один такой умный, многие на эти дурацкие вопросы отвечают правильно.

Эсэмэски приходили парами. В первой говорилось: ты в десятке лучших. У тебя тысяча с чем-то очков. Очки сохраняются. Сделай еще рывок, выиграй «БМВ». Ответь на вопрос… Вторая эсэмэска приходила с вопросом. Ну, например, кто играет в фильме «Невеста любой ценой»: Смоктуновский или Павел Воля? Про Смоктуновского Санька что-то смутно слышал, но в фильме «Невеста любой ценой» он точно не играл. Кажется, он даже умер к тому времени. Итак, первый вариант – единица, второй – двойка. Конечно, Павел Воля!

Следующая эсэмэска: ты чемпион! У тебя две тысячи триста очков. Сделай ход, получи еще сто очков, и «БМВ» твоя. Новогоднее дерево: первый вариант – береза, второй – елка. Это уж явно по сезону. Декабрь только начался, а они уже к Новому году готовятся. Бывало и еще проще. Символ власти: первый вариант – скипетр, второй – пипетка. Опять Санька отвечал и опять мимо денег. Заветная «бэха» никак ему не давалась. Да не в «бэхе» дело, по большому счету. Игра – это ж как семечки. Хоть пуд тебе выкатят, хоть вагон, все равно, пока все не расщелкаешь, не остановишься.

Остановиться – страшно. Особо об этом не задумываясь, Санька знал, интуитивно чувствовал, что стоит остановиться, задуматься о своей жизни, как тут же станет тошно. Папаню он так любил, а оказался папаня гнидой и падлой. Санька понял это не сейчас, когда папаня сдал его чеченам, а давным-давно, но не хотел признаваться даже самому себе. Нет, легче играть по мобиле в бесконечную игру. Так, что тут у нас? Кто поет «Не виноватая я»: «Фабрика» или «Би2»? Первый вариант – единица, второй – двойка. Дерьмо вопрос.

Но за каждый ответ с его мобильника списывалась энная сумма, счет то и дело приходилось пополнять, вот он и полез в бабушкину жестянку из-под конфет…

Бабушка сделала вид, что не заметила, ничего ему не сказала, но он точно знал, что заметила. В следующий раз, когда попытался взять из денег на хозяйство, оказалось, что они куда-то перепрятаны. А все остальное бабушка хранила на книжке, не подобраться. Тогда Санька попросил на ремонт в школе, а бабушка сказала: «Я вашу квартиру оплачиваю, хватит с вас. Нужны деньги – попроси у отца». И он окончательно понял, что она хватилась сережек и цепочки с колечком.

А потом увидел на ней и то, и другое. Значит, нашла она тот ломбард и выкупила. Да чего искать-то? Их как грязи, а этот – первый по дороге к продуктовому, куда она за жратвой ходит. Выкупила и нарочно надела – дала понять, что все знает.

Саньке стало стыдно, но ненадолго. Он сделал вид, будто это так и надо. Будто бабушка каждый день в своих цацках выпиливает. Он и видел-то на ней эти цацки всего раз или два… Когда только в школу пошел, ну и когда в театр она его водила с мамой вместе.

Интересно, бабушка маме сказала? Скорее всего, нет. Раз уж она ему ничего не сказала, то маме – тем более. А может, и сказала… Ничего, мама все равно за ним придет, мама его не бросит. Знать бы только – когда. Санька уже отморозил себе все, что можно и нельзя, он тут сдохнет в этом гараже… Нет, надо держаться. Он попросит у мамы прощения, и она простит. А куда ж она денется?… Стоп. Привет от папани. Нет, Санька больше никогда не будет думать так о маме. Он попросит прощения, признается в краже, пообещает, что больше никогда не будет играть… Но она должна, должна прийти!

* * *

Прозвонил мобильник, Герман выслушал и пошел открывать, а Катя подошла к Алику. Он спал, натуральным образом спал. Если и был обморок, то давно уже перешел в глубокий сон. Катя побоялась сама его будить.

Герман вернулся с приятного вида крепышом среднего роста. Тот поздоровался, сбросил широкий плащ и предъявил компактный серебристый чемоданчик с блестящим браслетом на цепочке.

–  Ну что ж, – удовлетворенно кивнул Герман, – пора будить спящую красавицу.

–  Что ты с ним сделал? – снова спросила Катя.

–  На сонную артерию нажал. Она ж недаром сонной называется. – Герман растолкал Алика. – Вставай, своячок! Ты ж хотел лимон? Вот твой лимон.

Алик, хлопая глазами, сел на диване и вдруг заметил чемоданчик. Больше его ничего не интересовало. В его глазах вновь появилось уже знакомое Кате алчное выражение. Герман кивнул своему другу Жеке, тот щелкнул замками и предъявил нутро чемоданчика, забитое аккуратно уложенными пачками серовато-зеленых гравюр с портретом столь уважаемого Голощаповым Бенджамина Франклина. Катя поняла, что для Алика операция закончена. Мысленно он уже тратил миллион.

Но Герман ему помешал. Подошел, захлопнул чемоданчик и отставил его в сторону.

–  А теперь, голубь, ты нам скажешь, где они держат мальца.

–  Я не знаю.

–  Врешь. – Одним движением Герман схватил Алика одновременно за нос и за верхнюю губу и что-то такое сделал, Катя не поняла что. Алик взвыл от боли. – Повторяю вопрос: где Санька?

Алик хлюпал носом, скулил, подвывал…

–  Ну, не тяни кота за гениталии. Сказать все равно придется.

–  Ва-ва-ва… В гараже. В гаражном кооперативе…

–  Точно! – подтвердила Катя. – Санька сказал «Я в каком-то га…», и тут связь прервали. Я понять не могла… Он имел в виду гараж!

–  И где этот кооператив? – хладнокровно продолжал Герман.

–  На Лихоборских Буграх.

Герман впервые слышал о Лихоборских Буграх, название показалось ему каким-то сказочным, вроде харчевни Трех Пескарей, но Катя опять вмешалась:

–  Я знаю, где это. Нам там когда-то гараж предлагали. Мы с ним жили на Минусинской улице, Лихоборские Бугры от нас слишком далеко. Но мы ездили смотреть, могу на карте показать.

–  Сейчас посмотрим… – Герман сел за компьютер и нашел на карте Москвы улицу Лихоборские Бугры. – Подходящее название, – пробормотал он себе под нос и увеличил масштаб. – Жека, иди сюда.

Синицын сел на стул, на котором недавно сидела Катя.

–  Вот теперь в полет отправляется Журавель, – продолжал Герман, – а также Синицын. Созвонись с Лехой, проверьте пути подхода. Увидишь засаду, обесточь, но не сразу, по моей команде. Тихо и без крови. Вероятность – вот здесь и здесь. Разделите задание. Допустим, ты здесь, а Леха вот тут. Да, тут, у дома, если засечешь, не трогай. Может, никого и нет, даже скорее всего, а может, есть. Может, кто-то должен просигналить, что мы едем. Встречаемся тут. – Герман включил принтер, распечатал карту в двух экземплярах и один из них протянул Синицыну: – Держим связь. Уходи тем же путем, каким пришел. Дверь оставь как есть. Я потом сам запру. Задание понятно?

–  Так точно, – ответил Синицын. – Оружие?

–  Думаю, да. Бронежилет возьми на всякий случай. И наручники захвати.

–  Есть.

–  С богом.

Когда Синицын ушел, Герман позвонил Никите и дал команду отправлять деньги, а сам выключил компьютер и подошел к Алику, задумчиво постукивая по ладони его мобильником.

–  Ну вот, свояк, теперь твой выход. Четыре лимона мы отправили, наличка тут. Что ты должен сказать?

–  Что все г-готово. Что деньги в банке и м-мой лимон…

–  Дальше? – спросил Герман. – Я ведь слушать буду, так что не ври.

–  Д-дальше вы должны ехать. Туда, на Лихоборы…

–  Мы? А ты?

–  Я должен получить свои деньги и…

–  Врешь. Причем врешь очень неумно. Да что нам помешает милицию туда послать, раз мы адрес знаем? Не-е-ет, ты должен нас туда доставить, и чтоб о пункте назначения мы узнали по прибытии, не раньше. А ты соскочить хочешь. Денежки огреб – и в кусты.

–  Но вы же все уже знаете… Зачем я вам нужен?

–  Затем. Затем, что в дверь гаража постучишь ты, и только тебе они откроют без стрельбы. Я вот смотрю и удивляюсь: неужто тебе сына совсем не жалко?

–  Они ему ничего не сделают, – упрямился Алик. – Им нужны только деньги.

–  Ну, если только деньги, зачем было его в гараж тащить? Сидел бы он дома…

–  Для достоверности. Чтобы Катя поверила.

–  Какой же ты подонок, – тихо, но с сердцем проговорила Катя. – Меня хотел Мэлору продать… Ну, ладно, это я еще могу понять: тебе на меня плевать. Но сына? Ты и сына продать готов?

–  Что за Мэлор? – насторожился Герман.

–  Да так, один подонок… вроде этого. Еще один подонок. Компаньоном у него был… Циклопчик.

–  Циклопчик? – заинтересовался Герман. – Почему Циклопчик?

–  Это я его так называла… про себя. У него веко висело, глаз все время полузакрыт. Алик хотел сдать меня в аренду. Чтобы я с ним спала, с Циклопчиком этим… для пользы дела.

«А мир-то до чего тесен», – подивился Герман, но не стал рассказывать Кате, что он тоже был знаком с Циклопчиком, а главное, что с тем стало. Не до того сейчас.

–  Ну и мразь, – бросил он сквозь зубы, даже не особо обращаясь к Алику. – Так вот, позвонишь, когда будем на месте. Поехали. Давай-давай, одевайся.

Катя первая потянулась за своим пальто. Герман, не сводивший глаз с Алика, заметил это боковым зрением.

–  Катя, тебе не надо ехать. Там может быть опасно…

–  Там мой сын. Если там опасно, хуже всех придется ему.

Герман глянул ей в лицо и понял, что спорить бесполезно.

–  А ты чего стоишь, как засватанный? – хмуро обратился он к Алику. – Я кому сказал «одевайся»?

Алику до смерти не хотелось ехать, он нехотя сунул руки в рукава теплой куртки. Герман тут же защелкнул у него на левом запястье стальной браслет. Чемоданчик с деньгами мешал Алику застегнуть «молнию», и Герман великодушно ему помог.

–  Ну вот, экипирован по полной. Так и стой. Попробуй только с места сойти без приказа, и тебе будет очень-очень больно. Катя, следи за ним.

Он извинился, сказал, что ненадолго, скрылся в спальне и действительно вскоре явился в камуфляжной форме, оставшейся еще с армии, и в американских армейских ботинках. Казалось, он стал еще массивнее, и Катя поняла, что под камуфляжем у него бронежилет. За ухом курчавился проводок профессиональной рации, а за поясом тускло и грозно блеснуло оружие, Катя не знала какое и не стала спрашивать. Не автомат – точно, и это уже хорошо. Автомат – оружие неизбирательное, ей не хотелось, чтобы в лихоборском гараже стреляли, а уж тем более из автомата. Синицын – снайпер, вспомнилось ей. Тоже какая-никакая надежда. Но лучше бы совсем без стрельбы.

Перед уходом Герман еще раз с болью взглянул на Катю. Глаза, ставшие громадными от испуга и шока, буквально съедали ее лицо. На этом лице ничего не осталось, кроме глаз, глядящих на него с ужасом и надеждой.

–  Я тебя очень прошу, – прошептал он, – не волнуйся ты так. Все будет хорошо.

–  Дай-то бог, – шепнула она в ответ. – Вот когда будет, тогда и поверю.

Они вышли из квартиры: Катя, Алик, а Герман замыкал шествие. Он повозился с замками, и они тронулись в путь.

Поехали на джипе Германа. Катю пришлось усадить сзади: Герман не хотел, чтобы Алик сидел у него за спиной. Трус, конечно, но даже самый большой трус, припертый к стенке, может пойти на отчаянный шаг. Надо за ним присматривать.

Они спокойно и без особых приключений, разве что застревая в пробках, добрались до гаражного кооператива на улице Лихоборские Бугры. Поездка заняла больше часа. Слежки не было, и у себя в Подсосенском Герман никакой засады не заметил. Он постоянно переговаривался по рации с друзьями. Они прошерстили все окрестности Лихоборских Бугров и ничего подозрительного не обнаружили.

Похоже, операция и впрямь локальная, на большее у Изольды ресурсов не хватило. Впрочем, основные силы брошены на отъем денег у Германа, а малолетний заложник – это так, для отвода глаз. Но расслабляться не следовало.

Встретились на условленном перекрестке, дальше двинули вместе. Неподалеку от ворот гаражного кооператива Герман остановил машину. Его друзья послушно пристроились в хвост.

–  Ну, все, приехали, – сказал он Алику. – Теперь звони. Но учти: лишнего сболтнешь… Да что там, попробуй кашлянуть не так, как я велел, и аптека тебе уже не поможет. Это ясно?

Алик кивнул.

–  Не слышу.

–  Я-ясно.

–  Скажешь, что деньги перевели, что едешь за сыном. Один.

Герман сам нажал на кнопку вызова последнего абонента и включил громкую связь.

–  А… Алло? – заикаясь, пролепетал Алик. – Мустафа? Я еду за сыном. Деньги перевели.

–  Сигнала не было, – раздался гортанный голос в трубке.

–  Перевели при тебе, – шепотом подсказал Герман на ухо Алику. – Сам видел.

–  Перевели при мне, – как попка, повторил Алик. – Сам видел.

–  А лимон? – спросил голос. – Пятый лимон где?

–  У меня с собой, – ответил Алик, когда Герман стукнул кулаком по чемоданчику.

–  Ладно, ехай.

«Работнички… – с ехидцей подумал Герман. – Сигнала не было, что деньги перевели на Кайманы, да и быть не могло, но им все один хрен. Свои бабки получить и свалить. Этого лоха наверняка бы без штанов оставили. То-то он не хотел ехать!»

Герман опять отобрал у Алика мобильник, чтобы тот не вздумал позвонить Изольде.

Алику до смерти не хотелось делиться деньгами, видно было по лицу. Но куда денешься? Двери джипа заблокированы. Джип тронулся, подтянулся к самым воротам. Герман заметил за воротами сторожевую будку, а на воротах – переговорное устройство.

–  Выходи, – приказал он Алику. – Поговори со сторожем. Помни, я у тебя за спиной.

Пришлось вылезти из машины, нажать кнопку звонка…

–  Открой, Матвеич, это я, Федулов.

Ворота разъехались с промышленным гудом.

Герман запихнул Алика обратно в машину, захлопнул дверцу и заговорил по рации с друзьями:

–  Въезжаем. Жека, обесточь сторожа. На всякий случай.

Машины гуськом въехали в ворота, из средней выскользнул маленький Жека Синицын, заскочил в будку к сторожу и тут же вышел. Показал Герману кольцо большим и указательным пальцами: мол, все о’кей. Снова сел в свою машину.

–  Куда дальше? – спросил Герман.

–  Вон туда. – Алик неопределенно махнул рукой куда-то вдаль.

Тронулись медленно вдоль длинного ряда безликих гаражных боксов…

–  Вот здесь. – Алик ткнул пальцем в сдвоенный бокс за три двери от конца ряда. – Можно я пойду?

–  Нельзя.

Герман вылез из джипа, извлек Алика и огляделся. Катя тоже вышла. Выпрыгнул из подъехавшей за ними машины Жека Синицын, а из последней вылез такой огромный, что Кате даже страшно стало. Ей Герман казался великаном, а этот был еще больше Германа! Настоящий Халк из кино. Они когда-то с Санькой вместе смотрели.

–  Леха, – обратился к нему Герман, – останешься здесь с Катей. Головой отвечаешь.

–  Есть, – гулко пробасил Халк.

Катя хотела что-то возразить, но Герман покачал головой.

–  Мы войдем первыми. Так нужно. Не бойся, все будет хорошо.

Герман снова внимательно осмотрел ряд гаражей. Обычные железные коробки. Все, кроме последнего бокса, встроенного в каменную стену.

–  Стучи, – негромко приказал Герман, легонько подталкивая Алика в спину. – Скажи, что деньги принес.

Алик постучал и сказал, что было велено. У него за спиной, заметила Катя, Герман и Жека Синицын извлекли оружие и обменялись условными знаками: кто куда.

Едва дверь начала приоткрываться, Герман толкнул Алика вперед с такой силой, что тот, влетев внутрь, не только сам растянулся на полу, но и сбил с ног того, кто ему открыл. Герман и Жека ворвались за ним следом.

* * *

После звонка прошло гораздо больше времени, чем до звонка. Санька ерзал на полу, чтобы задница окончательно не примерзла, пытался устроиться поудобнее, подогнуть под себя то одну, то другую ногу… Все без толку, он и сам понимал. Правая рука совсем омертвела, сколько он ее ни растирал. Казалось, ее можно отломить, как кусок сосульки. Неужели ампутировать придется? Тогда лучше вообще не жить.

И вдруг раздался стук в дверь. Санька услышал и узнал голос папани. Неужто совесть проснулась у сукина сына? Сказал, что деньги принес. А дальше было как в кино. Только один из чернявых приоткрыл дверь, как папаня влетел в нее головой вперед, а за ним впрыгнули двое, один большой, другой маленький, оба с пистолетами. Мигом обвели прицелом периметр, большой кинулся ко второму чернявому, вышиб у него оружие, повалил и надел наручники, а первого чернявого, того, что пошел дверь открывать, придавило папаней, он даже ствол достать не успел. Маленький ловко скинул с него папаню и тоже заломил руку, тянущуюся к кобуре, за спину, щелкнул браслетом, потом и вторую притянул туда же.

Большой взглянул на Саньку.

–  Обыщи своего, – приказал он маленькому, – у кого-то из них ключ.

–  Есть!

Оба они, и большой, и маленький, живо общупали чеченов. Ключ нашел маленький, подошел к Саньке, сунул ключик в щель, и Санькин наручник распался на две половинки. Рука повисла плетью.

Большой тоже подошел, взял руку, пощупал…

–  Ничего, отойдет. Мы ее разомнем. Больно будет, но придется потерпеть.

–  Пить… – прошептал Санька.

Большой огляделся, заметил полупустую бутылку на полу, схватил, отвинтил крышку, понюхал… Ополоснул горлышко и поднес Саньке. Санька жадно присосался к ней. Он пил, как лошадь, громадными глотками, поддерживая бутылку снизу левой рукой. Ему хотелось запрокинуть голову и вылить всю воду прямо себе в глотку.

–  Не спеши, пей потихоньку, – сказал ему большой.

–  Где мама? – прохрипел Санька, оторвавшись наконец от бутылки.

–  На улице. Сейчас я ее позову, только обыщем тут все. Встать сможешь?

–  Попробую.

Саньке удалось подняться, держась за стену. Большой помог ему. Они с маленьким быстро обыскали весь гараж. Потом большой пошел к дверям. Мама проскочила мимо него пулей и бросилась к Саньке, а Санька даже шагу навстречу ей сделать не смог, боялся упасть.

–  Осторожнее, – посоветовал большой. – Он избит, может, что-то сломано.

Мама осторожно обняла Саньку, он тоже обхватил ее левой рукой и даже правую сумел поднять, хотя она весила, наверно, триста тонн, прижался щекой к ее щеке… Он был грязен, весь в застывших на холоде кровавых потеках, от него разило, как из вокзального сортира, но в эту минуту он нашел самые правильные, единственно верные слова:

–  Я знал, что ты придешь…

Большой и маленький тем временем построили чеченов. Саньке было видно из-за маминого плеча.

–  Который из вас Мустафа?

Чернявые молчали.

–  Кто из них Мустафа? – спросил большой у папани, о котором все забыли.

Он крепко приложился, хотя чернявый смягчил его падение, но сумел наконец подняться с пола. Санька заметил, что на руке у него тоже стальной браслет, а с браслета свисает серебристый атташе-кейс.

–  Вот этот. – Папаня показал на другого чернявого, не того, что открывал дверь.

Чернявый зыркнул на него глазом и что-то глухо проворчал по-своему.

–  Ну, здравствуй, Мустафа, – приветствовал его большой. – А где твой дядя?

Чернявый молчал. Пришлось опять обращаться к папане:

–  Кроме них, был еще кто-то?

–  Никого, – испуганно пролепетал папаня.

–  Врешь! – сорванным на холоде голосом крикнул Санька. – С ними была еще баба рыжая, пучеглазая, и Мойдодыр.

–  Мойдодыр? – переспросил большой с интересом.

–  Не знаю, как его зовут, и этих не знаю, но он не ушел с рыжей, он здесь остался. У него одна нога, сам весь долбанутый, на сторону перекривленный, того и гляди развалится. Он вон туда полез. – Санька указал на яму. – У них там люк, эти тоже к нему лазили.

–  Молодец пацан, – одобрительно улыбнулся большой. – Жека, за мной. Журавель, ты на часах.

Санька только теперь обратил внимание на последнего из вошедших, хотя тот занял собой чуть не все помещение, а головой уперся в потолок гаражного бокса.

–  Может, не надо? – взмолилась мама. – Сын тут, что еще нужно?

Большой… тот, кого Санька мысленно называл большим, пока не увидел великана, повернулся к ней, и Санька сразу понял, что это и есть хахаль. Так он на нее смотрел! Протянул руку и стер с ее щеки пятно Санькиной крови…

–  Мне обязательно надо взять этого Мойдодыра. Я за ним вот уже пятнадцать лет охочусь. Я поклялся его достать. Не бойся, все будет хорошо. Подождите нас здесь. Дай пока Саньке попить, вон в том углу еще бутылки стоят.

Он снова вынул пистолет и первым полез в яму. Маленький двинулся за ним.

* * *

Герман спустился в люк и попал в тоннель.

–  Могли растяжку поставить, – раздался негромкий голос Синицына у него за спиной.

–  Учел, – бросил в ответ Герман и вынул из кармана фонарик. – Но вряд ли. Они сами сюда лазили, зачем им эти сложности?

Сравнительно короткий тоннель упирался в стену. В стену того самого последнего бокса, утопленного в камень, сообразил Герман. У стены виднелась вмурованная в пол железная лестница.

Продвигаясь осторожно, шаг за шагом, освещая себе путь фонариком, Герман и Жека пересекли тоннель, проверили лестницу. Оба нутром чуяли засаду, но мин-растяжек не обнаружили. Герман начал бесшумно подниматься. Люк вверху был чем-то прикрыт, но, ощупав препятствие, Герман понял, что это ковер.

Он рывком откинул ковер и ринулся в люк. В бронежилете еле продрался.

Этот бокс был обставлен как номер люкс в ориентальном стиле. Воздух тепел от мощных обогревателей, весь пол застлан коврами, ими же увешаны стены, много мягких подушек, светильник вместо голой лампочки, роскошное наргиле с наборной эмалью… И посреди всего этого восточного великолепия, глядя прямо на Германа, лежал на подушках Ширвани Вахаев.

Германа тотчас насторожила его неудобная поза. Он не возлежал, не курил наргиле, привалился неловко даже не на бок, а почти на живот, придавив грудью левую руку. Герман знал, что правая рука у Вахаева почти не действует: во время памятного отхода из Грозного в феврале 2000-го ему не только ногу оторвало, но и перебило осколком локтевой сустав.

Герман не стал стрелять на поражение, бросился к Вахаеву, толкнул его на спину… и увидел. Здоровой левой рукой Вахаев сжимал гранату. Чека была уже вынута. Бросить гранату он не мог, поза не та. Значит, его, Германа, поджидал. Решил погибнуть как шахид и взять его с собой. Герман прочел это в мертвых, отливавших машинным маслом глазах Вахаева.

Гранату «РГД-5» с вынутой чекой можно держать в руке сколько угодно, хоть год. Пока рычаг не отпустишь, ударник не тронет капсюль запала. Но стоит разжать пальцы, как рычаг повернется, освобождая ударник, тот разобьет капсюль, и через четыре секунды, не позже, рванет.

Времени на размышление не было. Герман всем телом навалился на Вахаева, обхватил его пальцы, не давая их разжать, другой рукой, применив болевой прием, вывернул запястье, перехватил гранату и швырнул ее в люк.

Бабахнуло довольно громко, и сразу среагировали машины вокруг: завыли дешевой тайваньской сигнализацией.

–  Ну, ты даешь, Густавыч. А если б я не выскочил? – обиженно протянул Жека Синицын.

–  Но ты же выскочил, – ответил на это Герман. – Осмотрись тут. Может, он нам еще какой сюрпризец припас.

–  Есть.

Пока Синицын осматривал помещение, Герман обыскал Вахаева, но ничего больше не нашел. Посетовал, что наручников нет. В голове промелькнуло горестное воспоминание о том, как он потерял Федю Коваленка. Это не имело отношения к делу, а может, и имело… Все на свете связано со всем на свете, так ведь? Через смерть Феди Коваленка – тогда тоже не хватило пары наручников – он познакомился с Голощаповым. А знакомство с Голощаповым привело его сюда.

Поразмыслив, Герман выпростал ремень из брюк Вахаева и стянул ему руки за спиной этим ремнем. Вздернул на ноги.

До этой минуты Герман старался не замечать стальной пружины, стиснувшей сердце, как только в деле прозвучала фамилия Вахаев. Не давал себе думать об Азамате Асылмуратове. Даже мысли такой не допускал. Но пружина напоминала о себе, давила на сердце, только теперь ослабла. Он позволил себе перевести дух.

И тут Вахаев заговорил. Герман впервые услышал его гортанный голос:

–  Я умираю. Дай умереть воином. Пристрели.

Он говорил по-русски вполне грамотно, что и неудивительно: семидесятого года рождения, в советской школе учился. Но ответить Герман не успел.

–  Ах ты сволочь! – подал голос Жека Синицын.

Он уже обыскал гараж и мотнул головой Герману, что, мол, все чисто, а теперь подскочил к Вахаеву и даже замахнулся на него, но Герман остановил друга:

–  Не надо, Жека. Не надо бить лежачего.

–  Хорош лежачий…

–  Он связан. Сдачи дать не может. Стрелять в тебя я не буду, – обратился Герман прямо к Вахаеву. – Ты не воин, ты шакал. За свое по суду ответишь. Сколько тебе твой Аллах намерил, в тюрьме просидишь. Думаю, немного, но и то хлеб. Я буду молиться за твое здоровье.

–  Ты ж его убить клялся, – не сдавался Синицын.

–  Так то в бою, а тут… Связанного? Нет, – поморщился Герман, – я с безоружными не воюю. А тюрьма похуже смерти будет. Для него – особенно. Кстати, он нам нужен живым: он нам еще и заказчика сдаст.

–  Чечены заказчиков не сдают, – возразил Синицын.

–  А этот сдаст. Тем более что заказчик нам известен: Голощапова Изольда Аркадьевна. – Герман повернулся к Вахаеву. – Сдашь нам заказчика, Ширвани? – Вахаев промолчал, но Германа уже занимала другая мысль. – Ты мне лучше вот что скажи, – снова повернулся он к Синицыну, – возьмешь это дело на себя? И его, и тех двоих? Ну, доставить, оформить…

–  Сделаем, – пообещал Жека. – Нам за них еще и дырочки сверлить, – добавил он, намекая на награду.

–  Только меня не упоминай, – попросил Герман. – И пацана, и Катю… Неохота в милиции показания давать. Скажи, анонимный сигнал поступил.

–  Вот то-то, все вы милицию не любите, – засмеялся Синицын. – Ладно, что-нибудь придумаем. Но только сегодня. Тебя-то я могу отмазать, а им никуда не деться. Ты лучше прикинь, как мы отсюда выбираться будем.

И он кивком указал на люк, над которым еще курился дымок, смешанный со строительной пылью.

–  А дверь тебя не устроит?

–  Амбарный замок с той стороны. Я еще на подходе заметил.

–  Я тоже заметил, – отозвался Герман. – Ничего, Журавель нас вытащит. Леха, – заговорил он в рацию, – как вы там?

–  Штатно, – глубокой октавой отозвался Журавель. – А шо у вас за шум?

–  Проход завалило чи шо, – весело ответил Герман, подражая его говору. – Мы в крайнем боксе в этом ряду. Взяли Вахаева. Сможешь дверь открыть? Только смотри, нет ли растяжки.

–  Не первый раз воюем, – браво отозвался Журавель.

Запасливый Журавель возил с собой целый арсенал инструментов, и Герман ждал, что взвоет по меньшей мере пила-болгарка. Но все прошло тихо и штатно: Леха просто отвинтил шурупы и снял замок с двери вместе с ушами. Жека и Герман вывели своего пленника наружу, где их уже дожидались скованные Ахмед и Мустафа, Катя с Санькой и Алик.

–  Грузи в автобус, – сказал Синицын Журавлю.

Как старший по званию, он имел право командовать, а после такого урожайного дела мысленно уже примерял капитанские нашивки. К тому же сам он водил японскую легковушку, а Журавель, как и подобало столь брутальному мужчине, ездил на неслыханных размеров отечественном внедорожнике «УАЗ-Хантер», известном в народе как «козел длинный».

Леха Журавель затолкал чеченцев в джип.

–  И этого до кучи, – распорядился Герман, кивком указывая на Алика. – Да, последний штрих. – Он подошел, щелкнул почти невидимым ключиком и снял чемоданчик с запястья Алика. – Вот видишь, своячок, денежки не понадобились. Грузите его.

–  Как? – зайцем заверещал Алик. – Я же все сделал, как вы велели! Я же вас сюда привел! Я потерпевший! – крикнул он подошедшему громиле.

На громилу не произвело впечатления.

–  Пройдемте, гражданин, – бухнул он, как из бочки. – Вы по делу покамест свидетель, а там разберемся, хто вы есть.

–  Сынок! – ухватился Алик за последний козырь. – Не бросай меня…

–  Ты ж меня бросил. – Санька сплюнул кровавую слюну ему под ноги, проходя мимо.

–  Коротко и ясно, – прокомментировал Герман, а когда Алика запихнули в джип, добавил: – Высадите его где-нибудь в центре, пусть катится. Его тачка у меня во дворе осталась. Даже не знаю, как быть. Не хочу, чтоб он Катю доставал.

–  Не вопрос, – отозвался Синицын, – тачку мы на штраф-стоянку эвакуируем.

–  Лады. «Нексия» салатного цвета, металлик. Номер не помню, но у нас во дворе другой такой нет. Только дайте нам уехать, а он пускай на метро добирается. – Герман передал Жеке мобильник Алика. – Держи, это улика.

Катя расцеловала на прощанье Синицына и Журавля.

–  Спасибо вам, ребята. Спасибо.

–  Та нэма за що! – откликнулся Журавель, обнимая ее так бережно, словно она была мыльным пузырем.

Глава 17

Герман подошел к своей машине, вынул из багажника плед и закутал Саньку.

–  Садитесь сзади. Давайте с обеих сторон, вам так легче будет.

И он распахнул обе задние дверцы. Мать с сыном забрались в джип. Герман сел за руль и плавно тронулся.

–  А сторож? – спросила Катя.

–  Ничего с ним не будет, очнется. О! Слышишь сирены? Это уже родная милиция на вой подъезжает. Давайте скроемся, пока нас тут не сцапали.

И он нажал на газ.

Когда вой сирен и автомобильной сигнализации смолк вдали, Герман включил телефон, укрепленный на приборном щитке, и одной кнопкой вызвал номер.

–  Тикай, Аркадий Ильич, – сказал он в телефон. – Мы взяли Вахаева. Он тебя сдаст за милую душу. Не надо было врать, что ты его не знаешь. Деньги свои, четыре лимона, получишь со счета на Кайманах. Номер счета известен Изольде и, я думаю, Фраерману. Деньги я безакцептно перевел. Ну да из кармана в карман… не пропадут. Прощай.

И Герман отключил связь.

* * *

Звонок Германа застал Аркадия Ильича в тяжких раздумьях. Жизнь-то как поменялась! Вроде бы незаметно, а враз. Все вернулось на круги своя. Если не планы-шманы, то партия-шмартия точно вернулась. С него стали тянуть деньги. Будь это на медицину или на жилье, на образование там, даже на вооружения, он бы еще понял. Он бы дал с дорогой душой, хотя эта самая душа не лежала давать деньги вслепую. Он хотел бы лично контролировать, на что его деньги тратятся. Но давать на партию-шмартию, на внебюджетные фонды, на каких-то там «Наших», куда-то там «идущих вместе»… Это еще зачем? С какой стати? Голощапов тут при чем?

А ведь приходилось давать. Появлялись в офисе незнакомые ему добры молодцы, все одинаковые, молодые, с белесыми пустыми глазами. Входили, как к себе домой, и требовали денег. Говорили, что надо бы акционировать такой-то завод и половину акций сразу отдать. Не на то отдать, чтобы ему, Голощапову, с этого польза была, а на то, чтобы его, Голощапова, оставили в живых. Они не так выражались, но ясно давали понять. Аркадий Ильич мог бы, конечно, одного из них или даже нескольких раскассировать с особой жестокостью в назидание остальным, но чувствовал, нутром угадывал, что это не поможет. Они как тараканы: видишь одного, значит, где-то сидят еще пятьдесят. Орать на них, угрожать, гнать? Бесполезно.

Ему прямым текстом сказали, что надо вступить в новую партию-шмартию. Лёнчик, гад, вступил. Сам вступил, даже не спросивши шефа. Пятый пункт больше не мешал, в новую партию-шмартию принимали всех, даже такую шелупонь, как Лёнчик. Вербовка в эту партию приняла очертания рекрутского набора. Мели всех подчистую. И, главное дело, Золька, зараза, вступила. Хотел ей Аркадий Ильич бубну выбить, да как-то постеснялся, что ли. Пришлось и ему вступать, никуда не денешься.

Он никогда не отличался образным мышлением, уж чего не было, того не было, но тут вдруг вспомнил виденный в детстве фильм Чаплина «Новые времена». Вспомнил, как героя затягивает в станок. Огромная машина прессовала и штамповала человека с полным безразличием, как любую другую заготовку. В фильме было смешно, зато теперь сам Голощапов чувствовал себя такой заготовкой. Это его прессовали и штамповали, а он же не Чаплин! Нет у него той ловкости да гибкости. И все не понарошку, а наяву.

Здоровье в последнее время стало пошаливать. Голощапов уже справил три юбилея, на подходе четвертый. Теперь считать придется уже не на десятки, а на пятаки. Аркадий Ильич думал о подступающем 75-летии с такой тоской, что выть хотелось. Хоть в гроб ложись да помирай. Опять орден через Лёнчика хлопотать. На хрен ему этот орден? Нет, считается, что надо. Опять банкет, опять ненужные подарки и лживые речи. Опять пьянка на трое суток, а потом… С последнего «летия» его в больницу увезли. Слава богу, это было уже при Германе. Он, трезвенник, вовремя углядел, что тестю плохо.

Хороший парень – Герман. Был ведь еще случай, когда Голощапов чуть концы не отдал: это когда с «АрмСтил» сделка сорвалась. Никогда еще Аркадий Ильич не ощущал такого унижения. А главное, что обидно, поквитаться не мог.

Глава компании, который так легко и изящно его кинул, ушел на покой да и отчалил на какие-то далекие острова. Все руководство сменилось, и вообще это была уже не компания, а часть огромного конгломерата, президент коего рассекал по морям на бронированной яхте величиной с авианосец и все дела проворачивал исключительно электронным способом.

Торпедой его взорвать? Такими возможностями Голощапов не располагал. Да что там иностранного воротилу, он Лёнчика больше не мог тронуть! Тот в депутаты пролез, съехал наконец с голощаповского участка: зачем ему теперь, когда квартира казенная приватизирована и дача казенная тоже? Важный стал – не подступись. Положим, депутатов тоже убивают за милую душу, но Лёнчик, как ни противно было в этом сознаться, стал Голощапову опасен. Он слишком много знал. Наверняка подстраховался.

Перебрав все возможные пути и средства как-то избыть свой гнев, Аркадий Ильич выбрал самый простой и доступный – ушел в запой. Наказал только себя: опять ему стало плохо, и опять Герман повез его в больницу. Откачали, но, едва придя в себя, Голощапов начал куролесить и рваться домой. Дома он неожиданно стих, впал в тоску, а это было еще похуже буйства. Вслух так ничего и не сказал, но в душе был Герману благодарен, что Герман его не пилит, не попрекает, не напоминает: а ведь я вам говорил! Хотя Герман и вправду говорил: не надо в эту сделку лезть, кинут.

Немного оклемавшись, Голощапов затеял новое дело. Раз уж не дали провести слияние с иностранной компанией, решил прикупить отечественную: лежащий на боку Васильевский горно-обогатительный комбинат. Грамотно провел всю предварительную работу, потратил много времени и денег на подготовку, заложил основу, привлек начальный капитал… И тут кто-то перебежал ему дорогу. Как будто знал, сука, заранее, хотя вся подготовка проходила в глубокой тайне.

Комбинат перехватили у него под носом внаглую, он и оглянуться не успел. Несколько раз мгновенно перепродали, чтобы он концов не нашел, а потом опять выставили на продажу, но уже по другой цене. Только теперь владельцем пятидесяти одного процента акций числилось государство, а с таким владельцем хрен поспоришь. Голощапов озверел и пошел войной. Больше всего ему хотелось дознаться, кто его кинул.

Комбинат он купил. Не по задранной цене, но и не по той, начальной, под которую велись все расчеты. А вот тайны так и не узнал, даже получив наконец на руки заветные документы. По документам выходило, что предпоследним владельцем числился некий бизнесмен из Донецка. С каких это пор российские природные ресурсы у нас донецким продают? Никогда такого не было! Правда, Голощапов и сам был родом с Украины, но это было давно и неправда, как в народе говорят. Он давно уже российский гражданин. А тут приобретателем, уступившим свою долю российскому государству в лице областных властей, оказался некий Криворучко, отбывший на ПМЖ в Канаду.

Голощапов пробил его по базе, связался со своими украинскими друзьями и налетел на сюрприз. На него смотрело с фотографии до боли знакомое лицо гарного парубка с полуопущенным левым веком: Мэлор Подоляка!

Ну, подлюка, сказал себе Голощапов, живым не уйдешь. Мэлор давным-давно вернул ему с процентами одолженные еще в прошлом веке пол-лимона, видно, у кого-то перезанятые, потому что ту схему с отъемом собственности через отложенное финансирование они так и не осуществили: Герман отсоветовал. Но теперь Мэлор покусился на нечто большее, чем пол-лимона, и от расправы не ушел. Голощапов достал-таки его в Канаде, правда, допустил просчет. Надо было сперва выпытать у гада, кто его на эту схему подвиг, а Аркадий Ильич погорячился и выкинул сразу пикового туза. Поэтому Мэлор Криворучко умер легко, так и не узнав своего счастья: мог бы сперва помучиться.

И без Мэлора ответ маячил перед носом. Элементарно простой ответ: Лёнчик. Тут не надо быть гением сыска, чтобы догадаться. Ведь и ту давнюю схему, зарубленную Германом Ланге, подсказал подлюке Подоляке Лёнчик Фраерман. Навряд ли Лёнчик выкупал комбинат сам. У него таких денег отродясь не водилось. Нет, Лёнчик работал за комиссионные: придумал схему увода, слил кому надо инфу в нужный момент… Лёнчик ведь был в курсаЂх с самого начала, когда Голощапов только задумал прибрать к рукам Васильевский ГОК…

Был кто-то другой, кто-то с деньгами. Кто-то, в жадности не уступающий самому Голощапову. Лёнчик этому «кому-то» помог. Но зачем ему это? – с тоской думал Аркадий Ильич и не находил ответа. Столько лет жили душа в душу… Голощапов его в люди вывел… Да кем бы он был, этот сукин сын Лёнчик, камса бесштанная, без Голощапова? Вот уж правду говорят: не делай людям добра – не получишь зла. И что теперь? Аркадию Ильичу страшно и муторно было об этом думать. Убрать Лёнчика можно, но сложно. Так и погореть недолго!

Но и спускать обиду нельзя. Аркадий Ильич решил поквитаться с Лёнчиком при случае и стал следить за ним, как паук за мухой. Сдать бы Лёнчика в обработку к нужному человеку – вот хоть к Вахаеву! – он бы живо и заказчика назвал, и поведал бы… как это там?… Насчет Гришки Отрепьева и литовской границы?

Голощапов силился вспомнить шутку из любимого фильма и не мог, мысли путались. Он бросил эту мысль, нестоящую, и начал другую, важную. У него остался один верный человек: Герман. Жаль только, Герману не все можно доверить: чистоплюй. Про знакомство с Вахаевым, скажем, Голощапов распространяться не стал. Даже обмер, когда Герман спросил, знает ли он Вахаева, но виду не подал. Уж больно мерзкий тип этот Вахаев. Пару раз исполнял специфические поручения, но сам Аркадий Ильич брезговал к нему обращаться. И что там Вахаев задолжал Герману, не стал выяснять.

Герман уговаривал его и с Васильевским ГОКом не связываться, и даже за Мэлора Подоляку вступался, хотя сам терпеть его не мог. Но тут уж Аркадий Ильич пошел на принцип: так подлюке и надо! Чтоб у Голощапова кусок из-под носа увести и в живых остаться? Не было такого никогда и не будет.

А вот насчет ГОКа Герман оказался, пожалуй, прав: не стоила овчинка выделки. Нет, если бы взять по начальной цене… Конечно, Герман довел ГОК до ума. Не пропадать же собственности, раз уж она твоя! Но Голощапову пришлось признать, что это становится все тяжелее и тяжелее. Чиновная братия оборзела вконец: берут взятки и тут же забывают, тут же им добавки подавай. Раньше взятка была вполне солидной гарантией, что оплаченная услуга будет оказана, а теперь… Куда катится мир?

И тут раздался звонок. Выслушав Германа, Аркадий Ильич сразу позвонил в аэропорт. У него давно лежали билеты с открытой датой, и он подтвердил заказ. Для себя и для Зольки. Надо было ее, суку, тут оставить, но… все ж таки дочь… Стерва, а не дочь, сука поганая.

Позвонил по внутреннему на ее половину.

–  Собирай манатки и в аэропорт. Герман Вахаева взял. С поличным.

Изольда что-то взвизгивала, верещала в интерком, он не слушал. С каждой минутой ему становилось все хуже и хуже. «Неужели это конец?» – подумал Голощапов без особого даже страха, но с тоской, причем тоску нагоняла как раз мысль о бегстве во Францию.

Вдруг с ослепительной яркостью всплыло в уме воспоминание – давнее, еще из детства. Однажды Аркадий Ильич увидел на берегу огромную медузу. Все, кто был поблизости, сбежались на нее смотреть. Видать, высокой волной вынесло ее на берег, а потом волна схлынула, оставив медузу на песке. Добраться до воды не было у нее никакой возможности. Ее полузасыпало песком, она таяла на солнце и напоминала горку грязного целлофана.

Вообще-то Аркадий Ильич медуз не любил. Стрекаются они, да и на вид противные. Он с детства брезговал студенистой массой, даже холодца не ел. А тут вдруг жалко стало эту огромную медузу.

Много Аркадию Ильичу на своем веку повидать пришлось. Убивал, правда, чаще чужими руками, но не раз видел, как допрашивают с пристрастием, а потом кончают. И ничего, смотрел, не отворачиваясь. А как вспомнил медузу, сразу затошнило.

Тут в кабинет к нему ворвалась Изольда, а за ней… за ней Лёнчик. Ну конечно, без Лёнчика не обошлось. Нешто Золька сама такое удумает? Да ни в жисть! Ясное дело, Лёнчик помог! Схему продумал, сучонок.

–  Не надо паники, Аркадий Ильич, – заговорил он с ненавистными Голощапову благодушно-покровительственными интонациями. – Мы разберемся. Кто ж поверит уголовнику-рецидивисту, чеченскому бандиту?

–  В «крытку» захотела? – не отвечая Лёнчику и обращаясь исключительно к Изольде, заговорил Голощапов. – Ну, милости прошу, только без меня.

–  Аркадий Ильич…

–  Уйди, Лёнчик, уйди от греха, – прохрипел Голощапов. – За четыре лимона купился, говнюк. Мелко плаваешь.

–  Аркадий Ильич, мы хотели Германа немного пощипать. Не понимаю, как он отмазался. Деньги на счет пришли, а в свой аккаунт он даже не заходил…

–  Хочешь знать, как отмазался? – осклабился Голощапов. – Я тебе скажу, как отмазался. Герман умнее вас всех. Он с моих счетов деньги вам перевел. Безакцептным списанием. И вы мне эти денежки вернете до последнего зеленого цента.

–  Конечно, мы все вернем, Аркадий Ильич. Но вы не понимаете: мы хотели вернуть вам гораздо больше. Могли взять…

–  Да я-то все понимаю. – Новая мысль пришла в голову Аркадию Ильичу, даже сердце вроде чуть отпустило. – Уйдите оба, кому сказал! Рейс ночной, ты еще успеешь, – вновь обратился он к дочери. – Билеты на стойке Эр Франс.

Изольда, все время что-то верещавшая, вдруг умолкла, повернулась и ушла. Двинулся следом за ней и Лёнчик, но через плечо бросил:

–  Напрасно вы так паникуете, Аркадий Ильич, ей-богу, напрасно.

Снисходительно так, по-барски бросил да пошел.

«Они уже списали меня со счетов, – догадался Голощапов. – Неужто так заметно? Погодите, вы меня еще не знаете…»

Зря Лёнчик так небрежно и непочтительно удалился, зря не оглянулся, ой зря! Оглянулся – увидел бы, каким взглядом проводил его Голощапов. Может, и понял бы что-нибудь… Чего жизнь его на этом свете стоит, понял бы…

Оставшись один, Голощапов сунул под язык таблетку нитроглицерина. Последнее время их приходилось постоянно таскать в кармане. Пососал, вроде отпустило немного, полегчало, развиднелось… Не так чтоб очень, Аркадий Ильич не обманывался на свой счет, но он хоть смог достать заветный мобильник.

Этот номер был зарегистрирован на давно уже ликвидированную подставную фирму. Плату вносили аккуратно наличными через банкоматы, и дознаться, кому принадлежит телефон, не было никакой возможности. Это Герман его научил так шифроваться.

Вообще от Германа он столько полезного узнал! Пристрастился ко всяким электронным хитростям – не оторвать… Долго кобенился, как дурак, не доверял новомодным штучкам, а Герман его убедил, приохотил. Да, от Германа он видел одно только хорошее.

В памяти этого телефона числился всего один абонент. Аркадий Ильич вызвал его одной кнопкой. Ему сразу ответили. Человек с точно таким же телефоном, зарегистрированным на несуществующую фирму, всегда был в доступе. Не здороваясь, не обращаясь по имени, Голощапов продиктовал заказ:

–  Фраерман Леонид Яковлевич. Сумма уже на счету. Премия двойная за чистоту и оперативность исполнения. Нет, сроки не оговариваются, но как только, так сразу. Отбой. До связи.

На самом деле он знал, что связи больше не будет, поэтому премию за чистоту и оперативность исполнения перевел по компьютеру сразу же, вместе с основной суммой, только отложенным платежом, не сомневаясь, что все будет исполнено чисто и оперативно. Мобильник швырнул в пылающий камин.

Что, Лёнчик, думаешь, ты живой? Да ты мертвей меня, сучара!

Ему стало тошно до зелени в глазах, но он взбодрил себя этой мыслью и собрался с силами. Надо сделать еще одно дело. Компьютер уже работал, Голощапов ликвидировал заветный тайный счет, переведя с него остатки на обычные счета, и с особой мстительной радостью заблокировал кредитные карточки Изольды. Попробуй теперь, зараза, покрутись во Франции! Обратно вернуться? А тебя тут менты ждут. Потом включил видеокамеру и начал диктовать:

–  Я, Голощапов Аркадий Ильич… Как это там?… А, вот, вспомнил!..находясь в здравом уме и твердой памяти, объявляю мою последнюю волю. Дочери моей, Голощаповой Изольде Аркадьевне, завещаю дом во Франции и деньги с известного ей счета на Каймановых островах. При ней остаются ее личные вещи. Все остальное движимое и недвижимое имущество, включая стопроцентный пакет акций корпорации АИГ, все активы на счетах в России и за границей, дом по Рублевскому шоссе, дачу в Одинцове и так далее, и так далее, завещаю моему зятю, Ланге Герману Густавовичу в единоличное, – Голощапов голосом подчеркнул это слово, – владение.

«Герман добрый, он Зольке чего-нибудь подкинет… А то во французских хоромах на четыре лимона с каймановского счета не больно-то разгуляешься… Брюлики продавать? Она скорей удавится. Да и не поможет. Брюлики у ней хороши, только и есть хорошего, что брюлики, но ведь покупаешь дорого, а продаешь дешево…»

Чувствуя, что наплывает дурнота, Аркадий Ильич сделал над собой последнее усилие.

–  При попытке оспорить завещание доля моей дочери, Голощаповой Изольды Аркадьевны, автоматически аннулируется и переходит к моему зятю, Ланге Герману Густавовичу. – «Попробуй теперь, Золя, оспорь. Только ввяжись, с голым задом останешься, кровиночка». – Моим душеприказчиком назначаю адвоката Понизовского Павла Михайловича. В случае точного и неукоснительного… – Вот черт, нравилось ему это слово! Еще раз повторил по слогам: – не-у-кос-ни-тель-но-го исполнения моей последней воли душеприказчику выплачиваются комиссионные в размере, – Голощапов помедлил да и отмахнул от широты души, – пятнадцати процентов от оценочной стоимости всего моего состояния.

«Ничего, Герман не жадный, он заплатит. А Павлуша за такие комиссионные будет носом землю рыть. Нет, он хороший адвокат, порядочный, он сделает из чести, не из денег. Но и деньги тоже не помешают, какой-никакой, а стимул».

Аркадий Ильич указал место, продиктовал дату и час, ввел код своей цифровой подписи, сохранил файл и отослал его Понизовскому. Должно сработать, электронные завещания нынче в моде.

Он был весь в поту, опять накатила дурнота и зелень. Вот дожил: столько деньжищ, а умираешь – и стакан воды некому подать. Нет, почему некому? У него полон дом прислуги, охрана, экономка Марья Семеновна… Хорошая женщина, верная душа, давно надо было на ней жениться… В завещании упомянуть… Поздно теперь переделывать. Ну, ничего, Герман парень хороший, он все исправит. Выделит ей чего-нибудь… Говорят, с хорошим зятем не теряешь дочь, а получаешь сына. Дочь, положим, он давно потерял, а вот сына – да, сына получил. И все же… Золя… Вот если бы вошла сейчас, пожалела отца, может, он и… передумал бы.

Ему показалось, что она вошла. Уставились на него беспощадные бульдожьи глаза, такие же, как у него самого.

–  Золя… – прохрипел Голощапов, еле ворочая языком, сам не слыша своего голоса.

Вот и она не услышала. Не захотела услышать. Постояла, посмотрела и снова вышла. Зато он услышал, как защелкнулся за ней язычок замка. Значит, не помстилось, не померещилось. Была тут, посмотрела на него… и вышла. Вся вышла, совсем.

Нахлынула прохладная зеленая волна, подхватила медузу и потащила назад, в море. Медуза стряхнула с себя ненавистный песок, расправила купол, расправила щупальца и поплыла.

* * *

–  Ты кому звонил? – спросила Катя.

–  Тестю. Шефу моему, Голощапову.

–  Ты… его предупредил? Зачем?

–  Он тут ни при чем, – сказал Герман. – Он Саньку не похищал, это все Изольда. А Голощапов… Он страшный человек, но мне он много добра сделал. Я от него видел одно только хорошее. И я не хочу, чтоб менты его тягали по этому поводу. У него дом во Франции, вид на жительство, билет с открытой датой, пусть там пересидит.

–  Но он же… Он же ее предупредит?

–  Предупредит, – согласился Герман. – Ну и пусть оба катятся. Тебе что, так нужна ее кровь?

–  Не нужна мне ее кровь, – поморщилась Катя, – но хотелось бы, чтоб она больше не возникала.

–  Не возникнет. Изольда на этом деле истощила весь свой творческий гений. Вернее, даже не Изольда, а Фраерман. Мы его в театре видели. Я с ним разберусь, не беспокойся. Забудь.

Катя промолчала, прижимая к себе сына.

Они давно уже покинули тоскливый «индустриальный пейзаж» Лихоборских Бугров, вокруг них клубился и плясал огнями город. Герман затормозил у круглосуточного магазина. Ярко светились в ночном небе цифры 24 / 7.

–  Надо Саньке купить что-нибудь поесть. У него зубы выбиты, а у меня дома ничего такого нет, чтоб не жевать. Пойди, ты лучше знаешь, что ему нужно.

Катю такая забота растрогала чуть ли не до слез. Слезы были близко, залегли прямо под веками, а сейчас едва не пролились.

–  У меня денег нет, – смутилась она. – Я где-то сумку посеяла. Наверно, у тебя дома. Не дай бог, в машине у Алика… – Катя постаралась припомнить. – Он меня привез… Нет, из машины я вышла с сумкой. Значит, у тебя дома.

Герман протянул ей свой бумажник.

–  На разграбление города. Ни в чем себе не отказывай.

Катя ничего не сказала, взяла бумажник и вышла из машины. А вот Санька на заднем сиденье тихонько хихикнул.

–  Как вас зовут? – спросил он Германа, когда Катя скрылась в магазине.

Герман повернулся к нему.

–  Герман Ланге.

–  Вы – мамин хахаль?

–  Хахаль? – переспросил Герман. – Да нет, я бы так не сказал. Даже не знаю, в каком я статусе. Надеюсь, жених. Ты как – не против?

–  Нет, не против, – опять хихикнул Санька. – А что это за фамилия такая – Ланге?

–  Фамилия немецкая, а что?

–  Вы немец?

–  Поволжский. Слыхал о таких?

–  Нет…

Санька был немного разочарован. Поволжский немец – это какой-то неправильный немец. Ненастоящий. А он уже вообразил, как мама выйдет за этого Ланге и можно будет рвануть к бундесам. Вот было бы классно! Хотя… это ж надо язык учить…

Ему хотелось выяснить, как у этого Германа с деньгами. В общем-то, все и так ясно: тачка крутая, а на переднем пассажирском сиденье стоит кейс с лимоном.

–  Ладно, о поволжских немцах как-нибудь потом потолкуем, хватит с тебя впечатлений на сегодня. Извини, мне надо позвонить.

Герман спохватился, что Никита Скалон ждет его звонка и волнуется. Он позвонил.

–  Ну все, отбили, – весело доложил он. – Едем домой. Деньги не понадобились. Верну в первозданном виде.

«Ага, значит, бабки не его», – догадался Санька опять с легким разочарованием. И вдруг накатил стыд. Этот неправильный бундес ради него, незнакомого пацана, рисковал жизнью. Бабками тоже. К папане их пристегнул… С папани сталось бы сдриснуть, хотя от такого, как этот Герман, фиг сдриснешь… Как они ворвались в гараж – до сих пор в глазах стоит. Умереть – не встать!

Чувство стыда не было знакомо Саньке. Мама все пыталась ему что-то втолковать, рассказывала про какого-то Анатоля, который жил весело и кучеряво, не спрашивая, откуда бабки берутся, как будто кто-то почему-то взялся устраивать ему такую распрекрасную житуху, а за какие заслуги – ему и в голову не приходило спросить. Но сам Санька так и не сподобился прочесть «Войну и мир». Четыре тома – это ж убиться можно! Поэтому он пока не знал, что веселый и кучерявый Анатоль потерял ногу в Бородинском сражении.

Но сейчас ему стало стыдно. Впервые в жизни он почувствовал себя сволочью. Его спасли от чеченов, от рыжей людоедки, а он сидит тут и уже планирует, как будет чужие бабки тратить. Весь в папаню. При мысли об этом его тряхануло, словно электрическим током ударило. Горе в том, что он не знал, как быть хорошим. Привык жить беззаботной жизнью, которую кто-то по неизвестной причине взялся ему устраивать. Нет, почему кто-то? Он точно знал – кто. Мама и бабушка с дедушкой.

Катя купила несколько баночек мгновенного картофельного пюре, мягкий творог, шоколадные муссы, мороженое, соки, какао, молоко, десяток яиц – завтра она сделает сыну воздушный омлет! – и под конец прихватила бутылку ликера «Бейлиз». У Германа-то наверняка ничего такого нет, а Саньке надо бы – согреться.

Когда она вернулась к машине, Герман вышел, отнял у нее тяжелый пакет, распахнул дверцу, помог сесть… «Вот у него прямо само собой получается!» – отметил Санька с завистью, чувствуя, что ему-то самому никогда не стать таким. Хорошо бы они с мамой поженились… Ему ужасно понравился этот неправильный бундес. В нем чувствовалось то, чего никогда не было в папане да и в самом Саньке. Санька даже слова не мог подыскать для этого «чего-то». Это было слово «независимость». А может, «самостоятельность». А может, «ответственность». А может, и просто «мужество». Все эти слова он знал, когда-то слышал, пожалуй, смог бы их правильно написать, но они существовали отдельно от него.

–  Я Никите позвонил, – прервал Герман Санькины горькие размышления, подсаживая Катю в машину. – Они все за нас страшно рады. И Никита, и Нина, и Вера Васильевна, и даже королева Юламей. Нина ей позвонила, и она тоже приехала за тебя попереживать. А муж у нее знаешь кто? Тот самый парень, что мне «детку» ставил, Даня Ямпольский! Ну помнишь, длинный, рыжий? В общем, поздравляют, передают привет, зовут в гости.

–  Не сегодня, – устало улыбнулась Катя. – Я с ног падаю, а уж Санька… Как ты, Саня?

–  Ничего, – прошепелявил Санька. Правая рука, которую он все время оттирал, вроде начала проходить, но при этом заболела, как чертова мать.

Они снова тронулись и благополучно прибыли в Подсосенский переулок. Дом Саньке понравился, а вот квартира… Ему показалось, что квартира маловата. Он привык видеть по телику миллионерские хоромы, какими их представляют себе авторы фильмов. Помещения чуть ли не вокзальных размеров. Впрочем, авторы телефильмов и квартиры обычных работяг, и даже жилища проституток изображали в виде роскошных апартаментов с арочными проемами вместо дверей. Ему и в голову не пришло вспомнить, что сам он с мамой и с отцом-бизнесменом прожил всю жизнь в маленькой двухкомнатной квартирке, где только у него была отдельная комната, а мама теснилась в основном на кухне.

Но вслух он ничего не сказал. Мама, сняв пальто, и здесь ушла на кухню, а Саньку Герман повел за собой в ванную.

–  Снимай все, – велел он.

Санька замялся.

–  Ты что, стесняешься? Вот дурачок! Думаешь, меня твоя пиписка интересует? У меня своя есть, точно такая же. Раздевайся.

–  Я весь в дерьме, – признался Санька.

–  Ты знаешь, это чувствуется, – улыбнулся Герман. – Ничего, что естественно, то не позорно. Погоди. Постой тут пока, я кое-что придумал.

Герман ушел и вернулся с большим мусорным мешком и целым рулоном кухонного бумажного полотенца.

–  Становись ногами прямо сюда, – скомандовал он, расправляя мешок. – У тебя при себе что-нибудь ценное есть? Что тебе дорого как память? Проверь карманы.

Санька добросовестно обшарил карманы.

–  Ключи от квартиры.

–  На Минусинской?

–  Да, а вы откуда знаете?

–  Твоя мама сказала. Давай сюда. Раздевайся и все бросай прямо в мешок.

Ключи от квартиры на Минусинской улице Герман положил на стиральную машину. Когда Санька разделся догола, он пустил воду и обтер мальчика бумажным полотенцем, бросая скомканные куски туда же, в мешок. Потом осторожно ощупал все его тело.

–  Стой смирно, не собираюсь я к тебе приставать. Я не по этой части. Просто проверяю, нет ли переломов. Вот теперь полезай в ванну и мойся. Как ты смотришь на то, что мы все это выкинем к чертям собачьим?

–  А что же мне надеть?

–  Завтра новое купим. Все равно это все в дерьме. Ты пока мойся, а я тебе что-нибудь подыщу. А это выкину. Вонь такая, что хоть топор вешай.

–  Они не дали мне…

–  Знаю, милый, я ж ничего не говорю. Забудь, как страшный сон. Ну, я пошел. Давай мойся.

Герман вынес Санькины вещи вместе с курткой и кроссовками в мусороприемник, прошел в свою спальню и вернулся в ванную с парой толстых теплых носков и футболкой. Конечно, Санька в его вещах утонул.

–  Ну ничего, как-нибудь, – утешил его Герман.

О, как приятно было переодеться в сухое и чистое! Футболка доставала Саньке до колен, в носках можно было плавать, штанов вообще не было, но все это ерунда.

–  Дядя Герман, – спросил Санька, – а вы женитесь на маме?

–  Если она за меня пойдет, – серьезно ответил Герман. – Зови меня просто Герман, без «дяди». И говори мне «ты». Идем.

Они пошли на кухню. Санька неуверенно ступал в громадных носках. Сперва ногу надо продвинуть до конца носка, а потом уж делать шаг. Пока делаешь шаг, носок все равно сваливается вперед. Увидев его затруднения, Герман с легкостью поднял Саньку на руки и перенес в кухню.

Катя вскипятила воду в чайнике и залила в баночку с пюре.

–  Погоди, Саня, – сказала она, старательно перемешивая пюре, – тебе нельзя слишком горячее. Потерпи еще немного.

Ее материнское сердце обливалось кровью оттого, что пришлось готовить такой фастфуд, а еще больше – при виде избитого сына. Санька был весь в кровоподтеках, правая рука висела буровато-сизой клешней. Губы напоминали пельмени, один глаз заплыл; чтобы что-то увидеть, Саньке приходилось откидывать голову назад и смотреть из-под опущенного века. Ну прямо Циклопчик. Катя прогнала это постороннее воспоминание.

–  Может, туда минералки капнуть холодненькой? – предложил Герман.

–  Там жир. Сразу застынет. Давай я тебя покормлю, Санечка.

–  Я сам.

Но у Саньки ничего не вышло. Он уже мог шевелить пальцами правой руки, а вот ложку удержать не сумел. Левой тоже не очень получалось.

–  Ничего, – утешил его Герман, – я тебя научу владеть правой и левой рукой одинаково. Стрельбе по-македонски научу, хочешь?

Ему казалось, что возможность пострелять – мечта любого мальчишки, но Санька отнесся к предложению скептически. Компьютерная стрелялка – милости просим, но реально держать в руке тяжелый пистолет вместо компьютерной мыши…

Катя покормила его картофельным пюре с ложечки, как маленького. Санька так наголодался и нахолодался в гараже, что умял разом две порции да еще заполировал шоколадным муссом.

–  Открой бутылку, – попросила Катя Германа.

Она выбрала ликер «Бейлиз», потому что он мягкий, сладкий, а главное, чтобы открыть бутылку, не нужен штопор. У непьющего Германа небось и штопора нет.

У него и рюмок не было, поэтому Катя, когда Герман своими сильными руками мгновенно вытащил пробку, налила ликер в кофейную чашку. Всего полгода назад, в мае, они с Этери таким же манером вино пили из чашек… Тут Катя громко ойкнула и схватилась за щеку, как от зубной боли. Герман и Санька дружно уставились на нее.

–  Что такое?

–  Галерея… – простонала Катя. – Я совсем забыла… Там же никого нет!

Теперь Герман и Санька среагировали по-разному.

–  Ничего страшного, – начал было Герман, а Санька спросил:

–  Какая галерея?

Катя решила сначала ответить сыну:

–  Я там работала, Саня, когда из дому ушла. И жила там же. Кто-то должен все время быть на месте, иначе страховки не будет в случае чего.

–  Ну, авось «в случае чего» сегодня не настанет, – предположил Герман. – А настанет, так я выкуплю страховку.

–  Ты шутишь… Это огромные деньги… Я позвоню Этери…

Санька опять вмешался:

–  Если ты выйдешь за Германа, сможешь вообще не работать.

Катя страшно рассердилась и еще больше расстроилась. До сих пор она держалась, внутренне зажала себя в кулак, не допуская никаких недомоганий, а теперь всколыхнулась сама собой прежняя дурнота, подкатила прямо к горлу… Катя еле превозмогла ее, но заговорила внешне спокойно:

–  Саня, я работаю, потому что хочу работать. Потому что мне нравится работать.

Санька искренне не понимал, как кто-то может работать в охотку, но счел за благо промолчать. Он видел, что расстроил маму.

–  Помнишь, я тебе в записке написала, что за деньги можно купить не все? – продолжала Катя. – Вижу, ты так и не понял.

–  Да ладно, мам, что я такого сказал? Уж и сказать нельзя!

–  Ты поел-попил? Еще что-нибудь хочешь?

Санька помотал головой.

–  Тогда тебе спать пора. Сейчас я только позвоню Этери…

–  Уже за полночь, – вмешался Герман.

–  Ничего, Этери – сова, она раньше часа-двух вообще не ложится.

Катя разыскала свою сумку, взяла мобильник… Хотела послать эсэмэску обычным кодом «Гав» с вопросительным знаком, но у нее так дрожали руки, что она не смогла набрать «Гав» и просто вызвала номер.

–  Катька, привет, поздновато для тебя, – раздалось в трубке. – Ну, рассказывай!

–  Фира, я у Германа и не могу уехать.

–  А что случилось?

–  У меня сына похитили, а Герман его вернул…

–  Как похитили? В смысле – за выкуп?

–  Да, но тут все не так просто…

–  А почему ты мне не позвонила? – обидчиво спросила Этери.

–  Они требовали пять миллионов, и вообще тут дело не в деньгах, это долгая история. Давай я тебе завтра расскажу. Я за галерею волнуюсь, там никого нет…

–  Да ерунда, сейчас попрошу Левана, пусть пошлет кого-то из охраны ночевать… А что с Санькой?

–  Уже все в порядке, – ответила Катя. – Он тут, с нами.

–  Ну, слава богу. Ладно, завтра расскажешь. Обожаю запутанные истории! – азартно добавила Этери. – С хорошим концом.

Герман осторожно обнял Катю за плечи, когда она захлопнула мобильник.

–  По-моему, тебе тоже не мешало бы приложиться к этой бутылке, – заметил он.

Катя тут же вспомнила о своих так и не проверенных подозрениях.

–  Нет, я не буду, – отказалась она. – Где мы Саньку положим?

–  А чем плох диван в кабинете? Старинный, между прочим, мне его прежняя хозяйка оставила. – Герман улыбнулся, вспомнив интеллигентную старушку. – Ты не думай, я его перетянул, он вполне удобный…

–  Я не думаю, – устало улыбнулась Катя.

Сказано – сделано, они постелили на диване и уложили Саньку, а сами, не сговариваясь, опустились почему-то на пол возле этого дивана. Санька мгновенно уснул, отрубился, а Катя и Герман еще долго сидели и сторожили его сон.

Глава 18

Свет они потушили, но Катя попросила Германа включить камин. Он включил. В комнате и без того тепло, но почему-то ужасно приятно и уютно следить, как ходят и мигают под искусственным пеплом красные огонечки. Разговор тек неспешный, бессвязный…

–  Пацан кое в чем прав, – полушепотом начал Герман. – Ты выйдешь за меня?

Так долго она этого ждала, а тут почему-то уклонилась от прямого ответа.

–  Может, нам обоим стоит для начала развестись?

–  Я думаю, тут проблем не будет. Твой под следствием, моя в бегах… У меня есть знакомый адвокат – кстати, и его ты тоже в театре видела, – он поможет. У меня процедура уже запущена…

–  Как же нам обоим повезло, – вдруг сказала Катя. – С такими супругами и расстаться не жалко, и щадить их нечего. Могло ведь быть и по-другому… Как думаешь, Алику срок дадут?

–  Это будет во многом зависеть от тебя, – ответил Герман. – Он реальный соучастник похищения. Чеченцы все будут валить на него, тем более что Изольда сбежала. И если ты… если вы с Санькой предъявите ему обвинение, его посадят. Но вы не обязаны против него показания давать. Формально ты пока его жена, Санька – сын. Можете сказать, что просто чеченские террористы… злоумышляли… И так далее. Хочешь?

–  Не знаю… Нет, я не хочу врать милиции. Он пришел, сказал, что сына похитили…

–  Ну, такая правда ему не повредит, – рассудил Герман.

–  Но он же был в сговоре! Знал, где Санька, но в милицию не обратился, молчал до конца.

–  Боялся, что это повредит сыну. Это не я говорю, – уточнил Герман, – это он так скажет.

–  Но Санька-то знает правду! Я с ним поговорю, – пообещала Катя. – Не хочу, чтобы он стал Павликом Морозовым. Но думаю, он выложит все как есть. А почему ты Алика выгораживаешь?

–  Я выгораживаю? Да бог с тобой. Просто предупреждаю, что он и в этом случае сумеет выкрутиться. Скажет, что хотел тебя вернуть, ситуация вышла из-под контроля… ну и так далее.

–  Я с ним поговорю. С Санькой, – повторила Катя. – Как-нибудь обойдемся без подробностей. Но я не хочу, чтобы Алик вышел сухим из воды.

–  А ему по-любому плохо будет. Даже если его отпустят… У него же долги? Значит, кредиторы наедут. Чеченцы опять же. Наверняка у них тут полно родни. Я же говорил, бросим его на съедение волкам.

Катя вспомнила, как жалко, унизительно перепугалась, когда Алик пришел и сказал, что Саньку похитили. Как мелко она засуетилась, как страшно и стыдно ей было к Герману идти, а вдруг он денег не даст.

–  Давай, – согласилась она. – Бросим его на съедение волкам.

О, как это упоительно прозвучало! Пусть кто угодно ее осудит, она не испытывала ни капли жалости к Алику. Только одна мысль ее смущала:

–  А твоя Изольда? Она не может вернуться и…

–  Забудь о ней. Изольда сейчас объясняется со своим папочкой, и, поверь, ей очень несладко. Это ж его деньги на Кайманы уплыли, а он за копейку душу вынет.

–  Но это же ты перевел деньги на Кайманы!

–  А возвращать придется ей. Забудь. Давай лучше поговорим о нас. Ты так и не ответила: пойдешь за меня?

Катя в ответ заплакала. Герман еще крепче обнял ее плечи.

–  Ты не понимаешь, – всхлипывала она. – Я невеста с «приданым». У меня сын.

–  Ну и что? Нормальный пацан.

Но Катя покачала головой:

–  Он весь в отца. «Не напрягаться». «Все по фиг». Вот такая нехитрая философия. Ты ведь еще не в курсе, Алик и его пристрастил к игре! Я не знаю, что с этим делать. Водку или наркотики я бы еще поняла: это химия. Идет какая-то реакция в организме. Можно ей противопоставить другую химию, провести детоксикацию, подождать, пока организм очистится сам и привыкнет жить без яда. А тут? Как радиация. Как в фильме у Ромма – помнишь «Девять дней одного года»? «Невидимо, неслышимо, ни цвета, ни запаха…»

Герман дал ей высказаться, выплеснуть все, слушал не прерывая. Заговорил, только когда она смолкла.

–  Катя, тут тоже химия. Что-то вырабатывается: адреналин там, не знаю, серотонин, эндорфины… Что бы это ни было, мы будем бороться.

–  Как? Как бороться? Привязать его к кровати? – Катя вздрогнула, вспомнив, как ее сын только что просидел целый день, прикованный к стене. – Хитрый стал. Уже дважды у бабушки деньги выманивал, у моей мамы. А теперь у тебя начнет просить.

–  Ну, со мной где сядешь, там и слезешь…

–  Я боюсь, он начнет воровать.

–  У меня фиг своруешь, – улыбнулся в темноте Герман.

–  А если не у тебя? Если он начнет воровать в магазинах, у прохожих на улице? Если грабить начнет?

Герман опять вспомнил Федю Коваленка.

–  До этого не дойдет. У меня есть знакомая – психиатр. Очень хорошая… Да, ты ж ее тоже в театре видела! Этот театр – прямо Ноев ковчег. Всякой твари по паре. Это Данина бабушка. Давай к ней обратимся.

–  Я не верю психиатрам, – горестно вздохнула Катя.

–  Вот и Голощапов не верит. А зря, между прочим. Может, Изольду можно было… ну, не вылечить, так хоть купировать как-то ее психоз. Ладно, черт с ней, вспоминать не хочу. Но Софья Михайловна – очень толковая и знающая женщина. Мне она помогла.

–  У тебя были проблемы с психикой?

–  Да как тебе сказать? Не то чтобы проблемы, но кое-что было. Она помогла мне разобраться.

Герману не хотелось рассказывать ей об Азамате Асылмуратове. Даже теперь, когда все уже кончилось. Хватит с нее пока пережитого в гараже.

–  Ладно, давай поговорим с ней, – уступила Катя.

–  Вообще-то ему скоро в армию. Вот там и узнает, что почем.

–  Ой, нет, я не хочу отдавать его в армию! – испугалась Катя. – Получить его назад в гробу? Инвалидом?

–  Катя, ты преувеличиваешь, – начал было Герман, но она и слушать не стала.

–  Давай не будем об этом. Я тебе так скажу: будь это – ну, например! – израильская армия, отдала бы я его служить с дорогой душой. Там люди делом заняты, каждый человек на счету, дедовщины нет, там и умереть… – Катин голос дрогнул, – не так обидно. Но наша армия… Я такого начиталась, наслушалась… По-моему, эта армия может сделать только уродом.

–  Меня же не сделала.

–  Верно, тебя не сделала. Но ты сильный, а он слабый. Спортом не занимается, книг не читает… Весь в отца. Он… он рассчитывает на меня, понимаешь? Если я отдам его в армию, он меня возненавидит. Будет считать, что я его предала. Вот если бы ты сам был командиром его части, – примирительно добавила Катя, – тогда да.

Герман не забыл, как высшие офицеры в Чечне спекулировали бензином, как продавали противнику оружие, а их жены почему-то оказывались ответственными за провиант, в то время как ему самому приходилось выкупать со склада то, чем его обязаны были снабжать бесплатно.

–  Ладно, я им на гражданке займусь, – пообещал он. – Но если ты думаешь, что я на тебе не женюсь, потому что у тебя сын трудный… – И Герман выдал изобретенную когда-то формулу: – Взялся за гуж, не говори, что не муж!

Но Катя даже не улыбнулась.

–  Это еще не все, – решилась она. – Все случая не было сказать. Я, кажется, беременна.

–  От меня?

Катя сбросила его руку и отодвинулась.

–  Я не встречаюсь с двумя зараз.

–  Прости, опять глупость сморозил. Я, между прочим, так и подумал, когда ты отказалась ликер пить. – Герман восстановил статус-кво: вернул руку на прежнее место. – А почему «кажется»?

–  Ну извини, времени не было пописать на полосочку. Я заподозрила как раз в тот день, когда ко мне твоя Изольда пожаловала.

–  Не называй ее моей. Между прочим, она аборт сделала. От законного мужа. Больная на всю голову. Но теперь я думаю, что это, пожалуй, к лучшему. А ты? Тоже хочешь аборт сделать?

–  Нет, конечно! Но я об этом думала, – призналась Катя. – Я была так зла на тебя! Вот и подумала… Мы с Аликом живем… жили, – поправилась она, – в двухкомнатной квартире. Когда дела шли в гору, я ему говорила: давай купим квартиру побольше. Давай купим квартиру сыну, будем сдавать, пока он маленький, она и окупится. Нет, сперва дачу, иномарку, пофорсить, пыль в глаза пустить…

Изумленный Герман впервые слышал в ее голосе чисто женские сварливые нотки. Ему не нравилось, что Катя говорит об Алике как о муже, но сами нотки понравились ужасно. Это звучало чертовски сексуально. Она и его будет так отчитывать? Вот здорово! Он уже чувствовал, что женат на ней лет двадцать. И это было классно.

–  У моих родителей, – продолжала Катя, – трехкомнатная на Чистых Прудах, но они, слава богу, живы-здоровы. Куда мне с ребенком податься? Есть же еще Санька! Рано или поздно – я не сомневалась! – он оставил бы отца и прибился бы ко мне. И как нам впятером в трехкомнатной квартире жить?

–  Выброси эти мысли из головы раз и навсегда, – суровым басом командира приказал Герман. – У тебя есть я. Катя, я так хочу ребенка! Родители мне уже холку прогрызли: когда ты нам внуков подаришь?

–  Они знают, что ты женат?

–  Папа знает, как выяснилось. В каком-то журнале случайно прочел. Маме не сказал. А мне сказал в тот самый день, когда я тебя привез. Тот же самый вопрос задал: а она знает, что ты женат? Короче, разводимся, женимся, рожаем детей.

Катя вдруг заплакала.

–  Родители были против Алика… Они меня не ругали за Саньку, говорили, мы его сами воспитаем… Если бы я их послушала… если бы замуж не вышла за этого подонка… Может, Санька вырос бы совсем другим…

–  И мы бы с тобой не встретились?! Ну, спасибо!

–  Ладно, давай поженимся, – согласилась Катя. – А где мы жить будем?

–  Не вопрос. Куплю квартиру побольше. Эту Саньке оставим. – Герман заглянул себе через плечо на спящего мальчика, и Катя тоже обернулась вместе с ним. – Он уже скоро начнет барышень водить.

–  Дал бы бог, – вздохнула Катя. – Он ничем, кроме игр, не интересуется. Живет в виртуальном мире.

–  Попробуем в реальный вытащить. Первым долгом, я думаю, надо ему зубы вставить.

Катя опять заплакала.

–  В шестнадцать лет вставные зубы!

–  Ничего страшного. У него какие зубы были – как у тебя?

–  Нет, он весь в отца. У Алика передние зубы торчат и щель большая, и у Саньки тоже.

–  Вот видишь? Со вставными лучше будет. Но прямо завтра вам с ним надо в милицию – показания давать. Надо бы сперва в травмпункт – зафиксировать побои. Да, и одежду ему купить, и ботинки, я все, что на нем было, выбросил. Ничего, не волнуйся, я сам с вами съезжу. А ты увольняйся с работы, – добавил Герман.

–  Ты домостроевец? Алик все требовал, чтобы я дома сидела. Ты тоже хочешь?

–  Нет, но из галереи придется уйти. Ты же понимаешь, там нельзя оставаться. Я хочу спать со своей женой. Причем хочу прямо сейчас. Пойдем, а? С ним ничего не случится. Проспит до утра.

–  Пойдем.

Они как будто встретились после долгой разлуки. Разлука, пусть и недолгая, обоим показалась вечностью. Обнялись и утонули друг в друге, между их телами не осталось просветов, их качала и несла мощная волна, вздымала на гребень и швыряла вниз, а они упивались головокружительной качкой, длиной и силой сплетенных рук и ног. И можно было не предохраняться, ничего не бояться, все равно неизбежное уже случилось, новая жизнь уже жила в них, и они втроем помещались в ее большом и щедром теле – он, она и ребенок.

* * *

Рано утром позвонили из особняка Голощапова.

–  Герман Густавович! – кричала в трубку плачущая экономка. – Аркадий Ильич умер!

–  Как умер?!

–  Вхожу в спальню, – всхлипывала экономка, – там никого. Постель не тронута. Пошла в кабинет – проверить. А он там, на диване сидит. Глаза открыты, а сам мертвый. Изольды Аркадьевны нету, уехала куда-то еще вечером поздно, вещи собрала и уехала. Водитель говорит, в аэропорт отвез.

И она разрыдалась в голос.

–  Успокойтесь, Марья Семеновна, ради бога, успокойтесь. Скажите, он… – Герман хотел спросить «своей смертью умер?», но побоялся еще больше ее расстроить. – Вчера дома был кто-нибудь? Из посторонних?

–  Леонид Яковлевич заезжал. Приехал вместе с Изольдой Аркадьевной, а уехали они врозь. Он – раньше.

–  Понятно. Марья Семеновна, я вас очень прошу, успокойтесь. У Аркадия Ильича больное сердце, вы же знаете. Я скоро приеду. – Катя вскинула голову и пристально взглянула на него при этих словах, но ничего не сказала. – А вы пока известите милицию и вызовите «Скорую». Сможете?

–  Ой, я даже телефонов не знаю!

–  Милицию вызовите по ноль два, «Скорую» – по ноль три. Так положено. Я скоро буду.

–  Давай я тебе быстро завтрак сготовлю, – предложила Катя.

–  Было бы отлично, – благодарно взглянул на нее Герман. – Я думал, ты будешь выступать, что я вот так с утра уезжаю. Бросаю тебя одну.

–  Я уже большая девочка, справлюсь. Ты обязательно должен ехать. Все-таки человек умер… какой-никакой… живая душа…

–  Он был хорошим человеком. Вот хоть убей, за ним всякое водилось, но человек он был хороший.

–  Не буду я тебя убивать. Иди умывайся, брейся, а я пока омлет приготовлю и кофе сварю.

Санузел в старой квартире был, понятное дело, раздельный. Катя первая воспользовалась удобствами, умылась и ушла на кухню готовить. На шум выполз из большой комнаты Санька. Он был по-прежнему страшен на вид, но шел сам, шаркая ногами по полу.

–  Мам?

–  Умойся тут в кухне, сынок, Герману надо срочно уехать. А может, еще поспишь?

–  Не, я хочу твой омлет. А что случилось?

–  Шеф Германа, – Катя не стала говорить «тесть», – умер вчера ночью. Скоропостижно.

–  А он нас не бросит?

–  Кто, Герман? Никогда! – с гордостью проговорила Катя.

–  Верно мыслишь! – поддержал ее вошедший в кухню Герман.

Он был уже одет и первым делом выложил из бумажника на стол платиновую карточку.

–  Надо Саньке одежду купить. Вот, возьми, это корпоративная карточка, купи что хочешь.

–  А пин-код? – У Саньки жадно загорелись глаза. – Мам, мне мобильник нужен.

–  А с твоим что случилось? – Кате ужасно не понравилось выражение его лица.

–  Так он это… дома остался!

–  Вот вернешься домой и заберешь. А до тех пор потерпишь. На, ешь. Как твоя рука?

–  Ничего.

Катя выложила перед сыном на тарелку порцию омлета. Герман тем временем записал на оборотной стороне визитной карточки пин-код.

–  И вот тебе еще немного наличных, – продолжал Герман, но Катя его остановила:

–  Ты себе хоть что-нибудь оставь. Зачем наличные, когда карточка есть с пин-кодом? А тебе там понадобится, и именно наличными. Я свекровь хоронила, знаю. За деньги брался – вымой руки еще раз. И садись за стол.

Санька с любопытством следил, как мама строит большого и грозного Германа. Он покорно отправился мыть руки. А она демонстративно спрятала карточку и пин-код, как говаривали раньше гусары, за корсаж.

–  Мам, ты чего?

–  Ничего. Ешь.

–  Он горячий.

–  Разломай на кусочки, остынет.

«Неужели она знает? – с ужасом думал Санька. – Неужели бабушка ей сказала?»

Вернулся Герман и начал торопливо поглощать омлет, но у него опять зазвонил телефон.

–  Поесть не дадут, – расстроилась Катя, но по лицу Германа догадалась, что дело архиважное.

–  Герман, привет, это Понизовский.

–  Паша, извини, а нельзя в другой раз? У меня тесть умер. Я тороплюсь, мне надо на Рублевку.

–  Нет, это не может ждать. Умер? Это как раз имеет отношение к его смерти. Неужели он… Короче, я тут просматривал почту, мне пришло от него сообщение с аттачем. Ты должен это увидеть.

–  А на словах не можешь объяснить? Я в Подсосенском, а там прислуга в панике, я велел «Скорую» вызвать и милицию…

–  Нет, это тот случай, когда картинка стоит тысячи слов. Включай, я посылаю. Потом перезвонишь.

Герман бросил недоеденный завтрак и ушел в кабинет включать компьютер. Потом вернулся в кухню. Пока «детка» загрузится, вполне можно успеть доесть.

–  Герман, что случилось? – робко спросила Катя.

–  Пока не знаю, но это звонил Понизовский, адвокат. Странно, он не знал, что Голощапов умер, но сказал, что это имеет отношение к его смерти. Ничего не понимаю.

–  Что «это»?

–  Голощапов прислал ему письмо по «мылу». С приложением. И он говорит, что я должен это увидеть. Паша зря говорить не станет. – Герман доел омлет и допил кофе. – Идем со мной.

Катя послушно прошла в кабинет, и любопытный Санька тоже увязался следом. Герман включил электронную почту, и компьютер тотчас же просигналил о входящем сообщении.

Само письмо, «мыло», не содержало в себе ни строчки. Герман открыл приложение. И выслушал вместе с Катей и Санькой видеозавещание Голощапова.

–  Неужели он что-то сделал над собой? – вырвалось у Кати.

«Вот что имел в виду Паша! – догадался Герман. – Неужели он…» Сам Герман тоже подумал о самоубийстве. Перезвонить Марье Семеновне? Нет, проще доехать. Никаких ядов, кроме курева и водки, Голощапов сроду в доме не держал, а если бы было огнестрельное ранение, она бы сказала.

–  Нет, вряд ли, – ответил он. – Голощапов не из тех, кто кончает с собой. Наверно, ему плохо стало после моего звонка, и он решил продиктовать завещание.

–  А оно считается? – деловито осведомился Санька.

Взрослые удивленно оглянулись на него.

–  Ты хочешь знать, действительно ли оно юридически? Да, вполне. Сейчас такое практикуется. Голощапов вообще не любил писать, страшно увлекся аудио– и видеоносителями.

–  Значит, ты теперь будешь очень-очень богатый? – с энтузиазмом продолжал Санька. – И на маме женишься? Класс!

–  Саня… – Катя не смогла справиться с голосом, слезы душили ее. – Вот ты понимаешь, что сейчас делаешь? Герман тебя спас, а он тебя даже не знал. Я думала, он мне в лицо рассмеется, но нет, он нашел деньги, поехал в этот проклятый гараж, жизнью рисковал… А ты… Ты сейчас предаешь и его, и меня, это ты понимаешь?

–  А чего я такого сказал? Мы будем богатые… Разве плохо?

–  Ну, во-первых, человек умер, – начала Катя.

–  Ну, он же этот… папаша этой рыжей, да? Так его не жалко.

–  Но от его денег ты не откажешься? – насмешливо уточнил Герман.

–  Не, ну а чего отказываться? Деньги… это же… это же деньги! – наивно выложил Санька свою нехитрую философию.

–  Я вижу, мои воспитательные меры на тебя не действуют, – вздохнула Катя. – Давай я тебя отправлю опять на полгодика к отцу, а? Он на тебя еще покупателя найдет, давай?

–  Ну, мам… Не, ну а чего я такого сказал-то?

Санька вспомнил свои вчерашние покаянные мысли в гараже. Но он искренне не понимал, почему нельзя радоваться вдруг свалившемуся на голову богатству.

–  Я собираюсь отказаться от наследства, – обрушил Герман бомбу ему на голову.

–  Как? Почему? – вытаращился Санька.

–  Для меня это наследство – жуткая головная боль. Куча проблем, – добавил Герман, увидев, что Санька не понимает. – Надо управлять огромной империей. Не спать ночами. Мотаться по командировкам. Чертова уйма всяких обязательств. Придется лезть в политику. Она-то наверняка ко мне полезет, а я политику на дух не переношу. Интриги. Разборки. Криминал. Конкуренты. Претенденты. Сейчас многие захотят вцепиться мне в глотку и увести бизнес.

–  А нельзя все продать и просто жить?

–  На вырученные деньги залечь на печку? – иронически взглянул на него Герман. – Это скучно. Есть и другая сторона. У Голощапова много заводов и других производств. Говорю же, империя. Это люди, семьи, целые города. Вот попадет эта империя в руки такому, как ты, и люди с голодухи вспухнут. Тебе их не жалко?

–  Но ты же хочешь все бросить, сам сказал!

–  Я подумаю. Мне надо принять решение. А пока хочу показать тебе одну штуку. – Герман быстро отыскал в почте другое письмо и открыл приложение.

–  Вау, – протянул Санька.

–  Это твоя мама написала.

–  Нарисовала. Это рисунок, – с улыбкой поправила его Катя.

–  Прости, вечно я путаю, – улыбнулся Герман ей в ответ. – Знаешь, что это? – повернулся он к Саньке. – Плакат к чемпионату мира по футболу. Вау, как ты говоришь. Я так и не успел тебе сказать, – взглянул он на Катю и снова заговорил с Санькой: – Я его зарегистрирую, мы пошлем его на конкурс и заработаем миллионы. Просто пойми: есть на свете много способов зарабатывать деньги честно. Только надо работать, а не лежать на печке. Может, нам с тобой еще придется на мамины деньги жить. Так что ты маму не расстраивай.

Санька совсем приуныл. Он не умел быть другим. Не было у него для этого психологических механизмов. Ну почему у взрослых всегда все так сложно? Почему нельзя просто пользоваться благами жизни, когда они сами падают на голову? Что тут плохого?

–  Я рисовать не умею, – только и сказал он.

Герману давно уже пора было ехать, но он решил, что разговор с мальчиком важнее.

–  Я тоже не умею рисовать. Главное – уметь отвечать за себя. Не дрейфь, – он потрепал Саньку по затылку, – я тобой займусь. Мы что-нибудь придумаем. А теперь мне пора ехать.

Но перед отъездом он сделал еще одну вещь: стремительно и ловко орудуя мышкой, вывел рисунок на рабочий стол компьютера.

Катя проводила Германа до дверей.

–  Позванивай мне, когда сможешь. Я буду ужасно волноваться. Тебя не могут обвинить в его смерти?

–  Обвинят обязательно, но у них ничего не выйдет. – Герман поцеловал ее в губы. – У меня железное алиби. Там время и дата стоит и есть его цифровая подпись. Я уверен, он умер сам. Просто с сердцем стало плохо после моего звонка, вот и решил продиктовать завещание.

–  Ты ведь не откажешься от наследства? – спросила Катя, заглядывая ему в лицо.

–  Еще не знаю, буду думать. А ты что посоветуешь?

–  Мне бы не хотелось, чтобы ты не спал ночами и мотался по командировкам. Но ты же не сможешь бросить людей… Он тебя хорошо изучил.

Герман усмехнулся в ответ.

–  Знала бы ты, как мы с ним ругались! Он называл меня чистоплюем… В общем, я буду думать. А ты – очень тебя прошу! – найди время пописать на полосочку.

–  Ладно, я постараюсь. Но могу тебе сказать и без полосочки: у нас будет ребенок. Когда я Саньку ждала, все то же самое было, те же симптомы.

–  Вот счастье! Прости, что я тебя так бросаю… Я Жеке позвоню, он поможет. И машину с шофером пришлю. Может, Никите позвонить?

–  Не надо, мы справимся.

–  Нет, я все-таки позвоню. Вам нужен адвокат, а Понизовский не по этой части, он цивилист. У Никиты есть хороший адвокат, я знаю.

–  Зачем нам адвокат?

–  Так положено. Представлять интересы потерпевших.

–  Ладно.

Они еще раз жадно поцеловались на прощанье, и Катя заперла на ним дверь. Она не сомневалась, что решение Герман уже принял. Правильное решение. Ответственное.

Она вернулась в комнату. Санька, понурившись, сидел у компьютера и смотрел на заполнявший экран силуэт футболиста, мощным ударом посылающего в зенит солнечный диск.

Примечания

1

Школа изящных искусств. (Здесь и далее примечания автора.)

2

МОСХ – Московское отделение Союза художников СССР.

3

На все воля Аллаха (араб.).

4

Автокросс с препятствиями.

5

Джон Чапмен (1774–1845) по кличке Джонни Яблочное Семечко – полулегендарный американский первопроходец, сажавший по мере освоения новых территорий яблоневые сады.

6

Малыш (нем.).

7

Не знаю, что стало со мною» – первая строка стихотворения Гейне «Лорелея».

8

«Сделала Лорелея» – последняя строчка того же стихотворения.

9

Джексон Поллок (1912–1956) и Марк Ротко (1903–1970) – американские художники-абстракционисты.

10

Вилла в Риме, резиденция посла России в Италии. Часть территории виллы принадлежит Академии художеств.

11

Пугающий, эксцентричный (англ.).

12

Большая ягодичная мышца (лат.).

Content

Наталья Миронова
Случай Растиньяка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания