Пфиценмайер Евгений Васильевич (Eugen Wilhelm Pfizenmayer)

В Сибирь за мамонтом. Очерки из путешествия в Северо-Восточную Сибирь.

I. “КЛАДБИЩЕ МАМОНТОВ”

На огромных пространствах в полтора раза больше Европы, от Урала до Берингова моря и от китайской границы до Ледовитого океана, лежит Сибирь, покрытая тайгой, болотистыми тундрами и пересеченная огромными, многоводными реками.

Это, по выражению Фритиофа Нансена, — „страна будущего”, ожидающая своего трудолюбивого колонизатора. Десятки тысяч квадратных километров лежат невозделанными там, где миллионы земледельцев могли бы идти за разбрасывающим целину плугом. Огромные низины, покрытые сочной травой, ожидают пастуха-скотовода. Недра таят огромные минеральные богатства — залог расцвета обширной сибирской фабрично-заводской деятельности.

Лишь в последнее время, когда советская власть получила возможность начать постепенное обследование частей Союза и в том числе Сибири, начинают выявляться ее огромные ресурсы, но далеко еще неизвестны даже приблизительные размеры ее минеральных богатств: сколько там, в недрах земли, скрыто золота, серебра, меди, железа, свинца, каменного угля, графита и других ископаемых сокровищ. Лишь тот, кто видел бесконечные леса Сибири и ее тысячеверстные реки, может составить себе слабое представление о богатстве этой почти не тронутой страны.

Но не только хозяйственников привлекает к себе Сибирь. Она влечет к себе и мысль ученых, пытающихся проникнуть в глубь тысячелетий, окутывающих тайной доисторическую жизнь земли и человека.

Наука старается поднять эту завесу былого и здесь, среди „мерзлоты”, — мерзлого слоя земли Сибири — она получает ответы на многие интересующие ее вопросы...

Перенесемся мыслью в „период мамонта и первобытного человека” — дилювиальный, или четвертичный, как его называют, период жизни земли.

Это — ближайшая к нам геологическая эпоха, от которой отделяет нас „маленький” отрезок времени в виде целого ряда тысячелетий.

Самым характерным и до сих пор еще не разъясненным отличием этого периода представляло существование огромнейших ледяных масс.

Из альпийских долин ледники спускались к северу, заходя далеко за Боденское озеро и почти до Мюнхена, к западу они поднимались до склонов Юры, к югу доходили до берегов Средиземного моря, к востоку — почти до Вены.

Еще более грандиозные размеры представляло оледенение северной Европы, потому что Ирландия, Шотландия, большая часть Англии, Скандинавский и Ютландский полуострова, огромная часть России, нижнерейнская и северогерманская низменности были покрыты льдами. Ледяные поля северной Европы занимали протяжение в 115 027 квадратных миль.

Эти необъятные ледяные пространства, однако, уступали еще ледяным полям Северной Америки: там оледенение доходило до 39○ северной широты, то есть до того градуса, под которым лежат теперь города: Балтимора, Вашингтон, Цинцинати, а в Европе — Лиссабон и Валенсия. Это-то оледенение и доставило дилювиальному периоду название ледникового.

Первые последователи теории ледников полагали, что в дилювиальную эпоху весь земной шар был покрыт ледяным панцирем, уничтожившим всякую жизнь на ней. Это мнение преувеличено: оледенение не продолжалось в течение всего периода — в начале, в середине и в конце его господствовал климат, лишь незначительно отличавшийся от современного.

Едва ли можно предположить очень низкую температуру даже во время наиболее сильного оледенения, потому что многочисленные большие травоядные, жившие в ледниковую эпоху, нуждались для своего существования в богатой растительности, которая была бы немыслима при продолжительной низкой температуре[1].

Среди этих ледников бродили исполинские наземные млекопитающие, и первую характернейшую группу их составляли слоны, от карликового, останки которого обнаружены на острове Мальте, до гиганта мамонта, колоссальные зубы которого и кости служили позднее поводом к бесчисленным легендам и самым курьезным недоразумениям.

Рис. 1. Мамонт.

Мамонты жили преимущественно на севере и главным образом в Сибири. Даже на малодоступных Новосибирских островах, лежащих к северу от Азии, приблизительно под 75°, в Ледовитом океане, ископаемая слоновая кость встречалась в таком количестве, что служила предметом постоянной торговли.

И так велико было некогда число этих толстокожих гигантов, что ежегодные находки мамонтовой кости доходили в среднем до тысячи пудов.

Это было грандиозное „кладбище мамонтов”.

II. МАМОНТ В ПРЕДАНИЯХ И ЛЕГЕНДАХ

Первобытные обитатели Европы, современники мамонта, увековечили в своих поразительно живых и правдоподобных рисунках этого дилювиального исполина, с которым им приходилось часто встречаться и на охоте и при странствованиях, обычных при их кочевом образе жизни.

В пещерах южной Франции и Испании был найден целый ряд изображений, представляющих это животное. Они были часто нарисованы, частью же выцарапаны художниками каменного века на стенах их пещерных жилищ.

Из этих доисторических изображений наиболее известен превосходный рисунок мамонта на куске слоновой кости, найденный в одной из пещер Дордони (департамент в юго-западной Франции) и впервые опубликованный Лартетом в 1865 году в его книге: „Доисторические реликвии”.

Рис. 2. Мамонт комбарелльской пещеры.

Другой французский исследователь, Брейль, открыл в девяностых годах прошлого столетия в том же департаменте Дордонь два стенных изображения в пещере Комбарелль. Эти рисунки дают контуры двух мамонтов: старого и молодого.

В изображениях первобытных художников старые и молодые мамонты отличаются друг от друга тем, что у взрослых животных формы тела явственно выступают из-под волосяного покрова, между тем как молодые мамонты густо покрыты шерстью и кажутся почти шарообразными. Хобот взрослых животных закинут назад или опущен отвесно вниз. Бивни по большей части бывают представлены неясно, и их рисунок часто несет на себе следы изменения в очертаниях, очевидно потому, что изображение их затрудняло художника. Бивни часто нарисованы очень изогнутыми и длинными. Лоб животного всегда представлен высоким, выпуклым, с впадиной в середине.

В 1905 году Эмилем Ривьером была открыта очень интересная зарисовка мамонта, найденная в пещере „Ла-Мут” (Дордонь). Этот рисунок выцарапан на стене пещеры, и в нем первобытный художник довольно оригинально передал положение бивней. Длинная шерсть мамонта намечена немногими штрихами, так что хорошо выделяется его короткий хвост.

Что говорят нам эти рисунки, дошедшие до нашего времени от „поры детства” человечества? То, что мохнатый слон, вымерший десятки тысяч лет тому назад, безусловно жил в Европе одновременно с человеком каменного века, который охотился за мамонтом и употреблял в пищу его мясо.

★

В позднейшее время с костями мамонтов связывалось множество наивных верований и сказаний.

В Валенсии (Испания) коренной зуб мамонта почитался за остаток мощей святого Христофора — великана в сонме святых. В 1789 году каноники св. Винцента носили во время процессий бедренную кость мамонта, чтобы при посредничестве этой „кости святого” вымолить у неба дождь.

Естествоиспытатель И. И. Шейхцер рассказывает о костях „великанов”, найденных в 1577 году в окрестностях Люцерна неподалеку от монастыря Рейден. Снаружи, на башне Люцернской ратуши, находились тогда изображение “Рейденского великана или дикого человека” и тут же мера, которою он измерялся, и надпись:

Там внизу, под городом Люцерном,

У села Рейден, нашли

Огромные человеческие кости

Под дубом...

Старшины города послали

Туда людей ученых и умных,

По пропорциям они

Геометрически сняли мерку.

Отсюда стало ясно,

Что, выпрямившись, этот великан

В четырнадцать раз больше этой мерки.

Это было в 1577 году.

Бог знает, как долго он пролежал там!

В одной церкви в Швабии висел лет шестьдесят тому назад, как сообщает Квенштедт, коренной зуб мамонта. Помещенная над ним надпись гласила:

Взгляни сюда! Взгляни сюда

На коренной зуб нашего пра-пра-предка.

Теперь же для нашего хилого рода

Вполне достаточен маленький зуб!..

Геолог Зюсс рассказывает, что „Ворота гиганта” Стефанского собора в Вене обязаны своим названием не своей весьма умеренной величине, а бедренной кости мамонта, которая когда-то была подвешена внутри церкви вблизи этих врат.

Бивни мамонта обращали на себя внимание еще в средние века. Их считали рогами сказочного единорога. В толченом виде им отводили почетное место среди прочих лекарственных снадобий.

В 1663 году из заполненных глиной трещин вершины Зевенкенберга близ Кведлинбурга были выкопаны многочисленные кости мамонта. Их сочли за скелет единорога, и в качестве таковых они и изображены Лейбницом.

Этот рисунок — верх фантастичности. Череп двуногого скелета напоминает череп лошади. Лоб снабжен одним из бивней, превращенным в рог, а в каждой половине челюсти находится от четырех до пяти больших, характерных для мамонта, коренных зубов. Шиповидные отростки позвонков направлены вперед, иногда вниз, а первый шейный позвонок перенесен в хвостовую часть.

В Швабии, в церкви св. Михаэля, огромный бивень мамонта снабжен следующей оригинальной надписью.

В тысяча шестьсот пятом году

Я был найден тринадцатого февраля

Близ Нейбруна в гальской стране

Вместе с огромными и длинными костями.

Скажи, любезный, кем бы я мог быть?!

★

Древние китайские летописи также уже упоминают о мамонте. Они считают его „зверем, живущим, подобно кроту, под землей и умирающим при виде дневного света”.

Первым императором из маньчжурской династии был ученый и просвещенный Кан-хи, управлявший Срединным царством с 1662 по 1723 год. Любитель и знаток старой китайской литературы, он в своем произведении о животном мире касается и мамонтов.

„В старинной книге Хин-кинга, — пишет он,— можно прочесть о Фен-шю, подземной крысе севера, называющейся также Ин-шю, — скрывающейся мышью, и Шю-мю, — матерью мышей. На манчжурском же языке ее называют Дшушензин-гери, то есть ледяной крысой. Далеко на севере, в стране олоссов (русских), близ моря, имеются крысы величиною со слона. Они живут в земле и умирают, едва лишь коснется их дуновение воздуха или луч солнца...”

„Мясо этих животных, — продолжает далее Кан-хи, — холодно, как лед. Оно целебно для больных лихорадкой. Имеются Фен-шю весом до десяти тысяч фунтов. Зубы их сходны с зубами слонов. Уроженцы севера делают из них миски, гребни, рукоятки для ножей и тому подобное. Я видел подобные зубы и сделанную из них утварь и верю поэтому сообщениям наших старинных книг”.

Другое старинное китайское сообщение о мамонте может быть найдено в „Сборнике манджурского языка” (издание 1771 года). Оно дает еще более ясные указания относительно находок в ледяной почве Сибири сохранившихся трупов мамонтов:

„Ледяная крыса, или крыса горных потоков, живет в земле под толстым слоем северного льда. Мясо ее съедобно. Волосы ее достигают нескольких стоп длины. Из них ткут ковры, устраняющие сырые туманы”.

Очевидно, все эти рассказы передавались на родине китайскими купцами, отправлявшимися в Сибирь по старинным караванным путям к сибирским инородцам для обмена пушнины и ископаемой слоновой кости на продукты китайского производства.

III. СКАЗАНИЯ СИБИРСКИХ ИНОРОДЦЕВ

В сказаниях якутов мамонт играет большую роль. Якуты с удивлением видели, как на обрывистых берегах их рек и озер появились трупы невиданных гигантов. Так же, как и китайцы, они старались объяснить это непонятное явление тем, что это чудовища, живущие в недрах земли и умирающие при соприкосновении с солнечными лучами.

Однако другое якутское предание называет мамонта „водяным животным”, на что указывает и его якутское название „Укила”[2]

На языке тунгусов, ископаемый слон имеет собственное имя. Он играет значительную роль в их сказаниях и суевериях. „Агдиан-Кэми” (большое животное) кажется им чрезвычайно страшным существом, так как они не в состоянии объяснить себе его появление на поверхности земли.

Увидеть труп мамонта — это одно уже, по их понятиям, приносит большие несчастья. Суеверный страх перед роковым животным идет так далеко, что они, по сообщениям многих исследователей Сибири, заболевали при виде случайно найденных трупов мамонта... от страха.

Труп мамонта, выкопанный в 1799 году в устье Лены ботаником Адамсом, был первоначально найден тунгусским старшиною Чумаковым. Этот старшина, как рассказывает Адамс, действительно нажил тяжелое нервное расстройство, после того, как его соплеменники обрушились на него с упреками за то, что он имеет дело с „Агдиан-Кэми”, несущим несчастья и болезни как самому племени, так и его оленьим стадам.

★

В немецкой литературе одним из старейших сообщений о находке мамонтов в Сибири является описание путешествия Избрандта Идеса. Он предпринял, в качество посланца Петра I, большое путешествие к китайскому двору. В описании этого путешествия, выпущенном в Амстердаме в 1704 году, Идее говорит о мамонтах следующее:

„Во время моего путешествия при мне находился человек, ежегодно отправлявшийся на поиски зубов мамонта. Он рассказал мне, что однажды нашел целую голову мамонта. Она появилась из-под обвалившейся замерзшей земли. Выкопав ее, они нашли мясо по большей части сгнившим. С трудом выломали они зубы, торчащие впереди морды, как и у слона, и добрались, наконец, до одной из передних ног. Отрубив ее от туловища, они захватили с собой в Туруханск один лишь сустав, равный объему человеческого туловища”.

“Рассказы об этом животном очень разнообразны, — продолжает дальше Идес. — Тунгусы и якуты говорят, что эти животные живут в земле, несмотря на то, что они замерзают во время суровой зимы. Они, по словам тунгусов, двигаются под землею, и там, где проходило это чудовище, земля приподымалась и затем снова опускалась, образуя глубокие ямы. Но, поднявшись слишком высоко и настигнутые воздухом и светом, мамонты тотчас же умирают. Вот почему так часто находят их трупы у высоких открытых речных берегов”.

„Так думают об этом животном сибирские инородцы. Но живущие в Сибири русские считают мамонта точно таким же животным, как и слон, с тем лишь отличием, что зубы его загнуты несколько больше, чем у слона. Русские думают поэтому, что до „потопа” в этих местах водились слоны и что воздух здесь был тогда более теплым. Во время „потопа” их утонувшие тела были смыты и унесены водою под землю. Климат изменился и стал холодным, и поэтому мамонты и лежат замерзшими в земле”.

Идес впервые употребляет слово „мамонт”. Но еще раньше это название приобрело права гражданства в научной литературе. В 1799 году геттингенский профессор Иоганн Фридрих Блуменбах присоединил к нему научное обозначение „Elephas primigenius".

В 1692 году амстердамский бургомистр Витзен опубликовал описание своего интересного и полного приключений путешествия на „Север и восток Татарии” (Северо-восточная Сибирь). В нем он сообщает своим современникам о находках трупов мамонтов.

★

Петербургская академия наук регистрировала эти сведения в течение двухсот с лишним лет. Она предписала местным властям тут же, на месте, обследовать находки и послала в Сибирь целый ряд экспедиций.

Сведения о находках трупов ископаемых гигантов начали проникать в Россию вскоре после завоевания Сибири казаками. В правление Екатерины II Академия наук была озабочена тем, чтобы возбудить интерес населения к подобного рода находкам. Назначены были награды, выдававшиеся лицам, сообщавшим о нахождении трупов ископаемых животных.

Однако местные жители более всего боялись хлопот с начальством. Они вполне основательно опасались, что будут привлечены к безвозмездной работе по раскопкам и перевозке трупа, и предпочитали умалчивать о своих находках.

Все, кто находил трупы, удовлетворялись тем, что забирали с собою наиболее ценные части. Подобными ценностями являлись бивни мамонтов и рога ископаемого носорога.

IV. НАХОДКИ МАМОНТА

Одна из первых находок была сделана казаками на Енисее в 1692 году. Понятно, однако, что это находка совершенно не была использована научно.

Следующий труп был найден около ста лет спустя, в 1787 году, вблизи дельты впадающей в Ледовитый океан Алазеи. В этом случае речь шла, по-видимому, о хорошо сохранившемся, покрытом кожей и волосами трупе. Мамонт этот был найден в стоячем положении в трещине льда. Но и эта находка не была, очевидно, ни выкопана ни изучена.

Благодаря счастливой случайности в 1799 году был открыт еще один труп мамонта, застрявший в гигантской глыбе прибрежного льда Ленской дельты. Тунгусский охотник держал свое открытие в тайне до тех пор, пока ему, наконец, не удалось выломать бивни. Он продал их в Якутске.

Здесь-то и узнал об этой находке ботаник Адамс, совершавший в ту пору свое путешествие по Сибири. Он решил отправиться к месту находки для изучения мамонта и, если это окажется возможным, то произвести раскопки.

Когда Адамс прибыл на место, мягкие части мамонта были уже по большей части уничтожены. Тунгусы кормили его мясом своих собак, большой ущерб ископаемому телу был причинен также и хищными животными. Сохранилась лишь голова с одним совершенно нетронутым глазом и ухом, да нижние части передних ног, еще покрытые льдом и замерзшей землей.

Рис. 3. Березовский мамонт (реконструкция).

Остатки мягких частей и почти совсем хорошо сохранившийся скелет были в 1806 году перевезены Адамсом в Петербург. Скелет этот был первым монтированным скелетом мамонта. Он был установлен в так называемой „кунсткамере” — кабинете редкостей. Впоследствии „кунсткамера” была преобразована в Зоологический музей Академии наук.

Находка в устьях Лены дала науке наиболее полный скелет мамонта и, благодаря множеству найденной щетины и шерсти, несколько осветила еще темный тогда вопрос о его внешнем виде. Академия собрала около 30 фунтов этих волос, уже отпавших от тела.

Следующая находка была сделана в 1839 году. Недалеко от впадения Енисея в Ледовитый океан произошел обвал берега и на поверхности земли появился мамонт.

Труп этот находился в полной сохранности. Даже хобот был цел. Но и этот труп годами лежал невыкопанным. Он оттаивал и подвергался всем влияниям погоды. Звери пожирали его. Когда собрались, наконец, откапывать его, то от этой, лучшей из всех до тех пор известных, находки, уже нечего было спасать.

В конце шестидесятых годов прошлого столетия в Петербурге стали известны еще две находки. Для исследования одной из них, находившейся в тундре на берегу озера Нельгато, Академией наук был в 1866 году послан геолог Ф. Б. Шмидт. До Москвы Шмидт ехал по уже имевшейся тогда железной дороге. Отправившись в дальнейший путь в санях, он употребил шесть недель на путешествие до Иркутска.

Только через пять месяцев, частью на лошадях, частью же на оленях, добрался он до места нахождения трупа. Здесь выяснилось, что эта находка была гораздо менее значительна, чем об этом было сообщено Академии наук. Найдены были лишь остатки скелета и части кожи.

Рис. 4. Местоположение березовского мамонта (×).

Почти одновременно Академия наук была извещена о том, что вблизи нижнего течения Алазеи, на берегу маленькой речки, километрах в ста от берега Ледовитого океана, замечен был труп мамонта. И в этом случае труп своим появлением обязан был обвалу у берега. Но надежды Академии наук были жестоко обмануты и на этот раз. Удалось выкопать и послать в Петербург лишь две не вполне сохранившиеся ноги и множество шерсти и щетины.

Прошло несколько десятков лет после последних неудачных попыток по раскопке мамонтов. Но второй год двадцатого столетия принес, наконец, радостную весть из арктической Сибири. Известие это тотчас же возбудило живейший интерес ученых палеонтологов.

Рис. 4. Обвал у места находки.

У речки Березовки, правого притока впадающей в Северный Ледовитый океан реки Колымы, километрах в 320 на северо-восток от Средне-Колымска был найден местными жителями еще один труп мамонта. Местные жители, побывавшие на месте находки, сообщали, что труп этот очень хорошо сохранился.

Академия наук решила снарядить экспедицию для обследования и раскопок этой новой находки. Руководителем экспедиции был избран уже раньше путешествовавший по Сибири энтомолог Д. Ф. Герц. В качестве помощников ему были даны Д. Н. Севастьянов и Е. В. Пфиценмайер, очерки из путешествия которого мы печатаем ниже[3].

Экспедиция покинула Петербург и с сибирским экспрессом отправилась через Москву в Иркутск.

V. К БАЙКАЛУ

Рано утром поезд миновал скромный каменный столб с надписью „Азия” и „Европа”. Урал остался позади. Мы миновали его густые горные леса, украшенные весенней зеленью буков и дубов, его быстро мчавшиеся горные ручьи и глубокие живописные ущелья. Поезд идет по однообразным западносибирским травяным степям.

Далеко, насколько хватает глаз, простирается бесконечная покрытая травой равнина. Ее безнадежное однообразие прерывается лишь болотами, покрытыми жесткой травой и камышами. На много верст тянутся эти болота вдоль полотна железной дороги. Лишь местами глаз отдыхает на рощицах хилых низкорослых березок. Вдали, на востоке, подымается в туманной синеве, на фоне желтоватого неба, горная цепь.

На следующую ночь мы проехали Новониколаевск[4]. Город этот вырос с американской быстротой в течение какого-нибудь полутора десятка лет, и в Сибири его нередко называют „Сибирским Чикаго". Уже тогда, в 1901 году, он насчитывал шестьдесят тысяч жителей. Большой железнодорожный мост перекинут здесь через Обь.

Когда началась постройка Сибирской железной дороги, на месте Новониколаевска был маленький поселок в несколько домов. Когда постройка ушла далее к Томску, в этом поселке обосновались многие из рабочих-строителей, не хотевшие идти далее с партией, а поселившиеся здесь со своими семьями. Поселок рос. Его удобное местоположение, на пересечении многоводной Оби с магистралью Сибирской дороги, обусловило быстрый рост, и вскоре поселок „Обь” превратился в город „Новониколаевск”, важнейший торговый пункт хлебами, идущими сюда из Алтая и здесь перегружаемыми на железную дорогу.

Утром поезд застрял на маленькой станции Тайчино, расположенной уже в области тайги. Начальник станции и проводник объяснили, что впереди, на расстоянии полкилометра от станции, сгорел во время лесного „пала” небольшой деревянный мост, но, как утешали они пассажиров, повреждение будет быстро исправлено и через „несколько" часов мы сможем отправиться в дальнейший путь.

Все это звучало весьма обнадеживающе. Но, пройдя к мосту, мы увидели, что над ним работают уже в течение трех дней. Работа шла „без излишней торопливости”. Все это заставило нас усомниться в скором исправлении моста.

Лесной пожар оставил повсюду свои следы. Вокруг торчали черные обуглившиеся пни. Даль, насколько хватал глаз, была окутана дымным туманом. Было ясно, что вдали лес все еще продолжал гореть. Тусклое солнце казалось кроваво-красным шаром.

Во время этой невольной остановки мы познакомились с англичанином, рассказавшим нам, что он едет на Лену, к Верхоянским горам. Там собирается он, первый из англичан, поохотиться на лесных баранов. Из разговора с нами ему стало известно, что и мы отправляемся в те же края, только значительно северо-восточнее, к Колыме. Ему захотелось принять участие в нашей работе. Его „лордство”, казалось, мало замечало, что это желание не встретило с нашей стороны малейшего сочувствия.

Этот оригинальный попутчик очень забавлял пассажиров. Особенно веселил он детей. На каждой станции, перед отправлением поезда, он заставлял свою великолепную собаку калли[5] прыгать в вагон через открытое окно. Собака по команде совершала это упражнение, перепрыгивая через нагнувшегося лорда. После этого она гордо усаживалась на свое место.

В Тайчине поезд простоял всю ночь и тронулся с места лишь к полудню следующего дня. Время от времени он проносился мимо горевших лесов. В дыму солнце казалось ярко-оранжевым шаром.

Во время сухого лета сибирская тайга постоянно выгорает на большие пространства. Раз начавшись, пожар продолжается целыми неделями, и никто не делает никаких попыток приостановить движение огня.

— Он прекратится сам собой! — говорят местные жители.

Вечером прибыли мы в Красноярск. По 925-метровому железному мосту переехали мы через многоводный Енисей.

Длина Енисея 5200 километров. Он несется с монгольских гор и вливается в Северный Ледовитый океан. Не малый путь проделывает он! Уже севернее Красноярска Енисей почти повсюду достигает двух километров ширины. В устье же ширина его превышает пятьдесят километров.

Одиннадцатого мая к вечеру мы прибыли в Иркутск и занялись дальнейшей подготовкой к экспедиции.

Иркутск довольно красивый город, расположенный у реки Ангары, замечательной поразительной прозрачностью своих вод. Источники ее текут с гор, и воды их фильтруются в Байкальском озере.

VI. ОЗЕРО БАЙКАЛ

Снаряжение экспедиции задержало нас в Иркутске еще на несколько дней. Благодаря этому мне, вместе с лордом Клиффордом, удалось совершить поездку на Байкальское озеро.

Мы явились на станцию Байкал вечером и прежде всего осмотрели стоявший у пристани ледокол того же названия. Он служил в то время и паромом, — перевозил через озеро направляющиеся в Забайкалье поезда, так как Кругабайкальская дорога тогда еще не была открыта.

Ледокол этот разбивает лед в метр толщиной. Машины его развивают 3750 лошадиных сил. Второй подобный же ледокол „Ангара” находился, во время нашего пребывания на озере, у станции Мыссовой, на южном его берегу.

Байкал или Далай-Нор, „святое озеро”, как его называют киргизы, окружен живописными горами. Часть этих гор покрыта лесами. Он является самым глубоким на земле озером (около 1 500 метров). Поверхность его превышает 34000 квадратных километров. Таким образом он является третьим по величине озером Старого света. Лишь оба африканские озера — Виктория-Ниана и Танганайка — превышают его своими размерами.

По мнению геологов, Байкальское озеро обязано своим возникновением опусканию земной коры. Горы, окружающие его, состоят, главным образом, из изверженных пород: сиенитов, порфиров и базальтов. Давность происхождения озера подтверждается и его фауной—животным населением.

Кроме особого вида тюленя (Phoca baicalensis) озеро дает приют богатой рыбной фауне. В его водах обитают многие виды лосося, подымающегося в период икрометания во впадающие в озеро реки. Лишь в одном Байкале водится особая рыба „коломянка” (Comephorus baicalensis). Она держится на глубине, не превышающей пятисот метров. Длина ее достигает четверти метра. Мясо считается лакомством. Особенно интересно ракообразное население озера, дающее поразительное богатство видов.

Мы наняли стоявший у пристани маленький паровой катер, запаслись провизией и провели на нем весь этот великолепный вечер. Огромная голубая поверхность озера была совершенно неподвижна. В кристально-чистой воде резвились многочисленные рыбы. Даже на глубине 10—12 метров можно было рассмотреть на дне озера самый маленький предмет и наблюдать движения водяных животных. Только поздно вечером решились мы, наконец, спуститься на отдых в маленькую каюту.

На следующее утро наш маленький пароходик пришел в движение лишь только солнце бросило на озеро свои первые лучи. Мы ехали вдоль отвесного обрывающегося южного берега Байкала. Горы, его образующие, покрыты до самых вершин темными, суровыми сосновыми лесами. Кое-где над ними подымались облака тумана. На склонах разбросаны огромные глыбы камней. Глубокие ущелья чередуются с истрескавшимися утесами, острия которых были сейчас позолочены утренним солнцем. На востоке блестели в прозрачном воздухе белые вершины Яблонового хребта.

Перед нами подымались все новые и новые стаи бакланов (Phalacrocorax carbo). Тяжело летели они над озером и скоро вновь опускались на его зеркальную гладь. Различные виды больших и малых чаек с криками грациозно рассекали воздух. На местами болотистом берегу цапли безмолвно подстерегали свою добычу.

Байкальское озеро простирается с юго-запада на северо-восток в форме полумесяца. Наиболее высокие горы его южного берега достигают 2 250 метров высоты. Пароходик наш повернул обратно, к пристани, перед дельтой Селенги, вливающей в Байкал свои несущиеся из гор Западной Монголии воды. Еще до полудня мы вышли на берег и попрощались с этим прекрасным озером. К вечеру почтовые лошади снова доставили нас в пыльный Иркутск.

VII. ОТЪЕЗД ИЗ ИРКУТСКА

Из Иркутска мы выехали в тарантасе. Туда были положены матрацы, подушки и одеяла. Нам предстояло ехать трое суток, и мы надеялись, что все эти приспособления, вместе с мягкой и свежей соломой, дадут нам возможность хоть сколько-нибудь спать в дороге. Тарантас имел верх, довольно хорошо защищающий от непогоды, и был бы сносным „экипажем” для дальних путешествий, если бы не имел одного большого неудобства: полного отсутствия рессор. Кузов его покоился на двух толстых совершенно не гибких жердях. Спереди и сзади эти жерди были прикреплены к осям колес. Таким путем достигалась большая устойчивость, необходимая при поездках по скверным дорогам. В тарантас была запряжена тройка лошадей, звонко побрякивающая своими колокольцами.

Тарантас и телега для поклажи были наняты нами на все 360 километров от Иркутска до Чигалова, где мы должны были пересесть на пароход.

Лошадей же мы должны были сменять на станциях, находившихся одна от другой на расстоянии 25—30 километров...

— Э... Э... Эй... С богом! — крикнул кучер и прищелкнул языком.

Лошади рванули, и тарантас запрыгал, а мы в это время старались поудобнее улечься в нашем „ящике пыток”.

Быстро мчались мы по улицам Иркутска. Рытвины следовали друг за другом, в особенности в предместье, которое мы пролетели шумным галопом. Телега так ужасно подскакивала, что разговаривать было совершенно невозможно. Попытка заговорить могла стоить потери нескольких зубов или части языка.

Нашего кучера, однако, очень мало беспокоило то, что мы, как резиновые мячи, подпрыгивали на каждом ухабе. Он, как ни в чем ни бывало, горланил, присвистывал и жестикулировал, погоняя своих лошадей. Как хотелось нам иметь уже позади себя расстилавшуюся теперь перед нами бурятскую степь!

Когда мы проехали несколько километров, дорога немного улучшилась. На одном из придорожных холмиков виднелся крест. Ямщик рассказал, что в этом месте были ограблены и убиты какие-то путешественники. Эти попадавшиеся от времени до времени придорожные кресты напоминали о том, что нужно быть все время на чеку.

Мысль о том, что нам могут воздвигнуть кресты в бурятской степи, мало нас соблазняла.

Кругом раскидывалась степь, ровная, однообразная. Лишь от времени до времени виднелись узкие, высыхающие в это время года ручьи, поросшие по краям жидким кустарником. Нигде, насколько хватало глаз, не видно было ни леса, ни отдельного деревца.

Единственные люди, повстречавшиеся нам в начале пути, были двое всадников, ехавшие в противоположном направлении. Это были, судя по их монгольскому типу, местные бурята, гнавшие в Иркутск, на убой, стадо быков.

Над нами вились лишь вороны да коршуны. Вдали от времени до времени виднелись охраняемые конными пастухами стада лошадей или овец.

На следующее утро, вдали за холмами, показались голубоватые горы. Кучер подтвердил, что это цепь холмов, идущая от с. Качугского по правому берегу верхнего течения Лены.

К полудню второго дня мы добрались до еще узкой у Качуги Лены. В этой гористой местности дорога была значительно лучше чем в степи, и мы теперь быстро продвигались вперед. Ямщик усиленно погонял своих лошадей.

Теперь перед нами вставали покрытые деревьями горные склоны. Лес этот состоял преимущественно из лиственницы. Но в нем довольно часто виднелись сосны и березы. Изредка попадаются и кедры (Pinus cembra). Кедры очень ценятся в Сибири.

Осенью кедровые шишки, заключающие в себе орехи, собираются в огромном количестве. Для сибиряка кедровые орехи заменяют подсолнухи Европейской России[6].

Древесина этого красивого дерева также чрезвычайно ценна и в особенности хороша для мебельных и резных работ. Она совершенно не трескается и не коробится, как это бывает со многими другими древесными породами.

Однако там, где кедр растет, он, ввиду отсутствия перевозочных средств, не имеет почти никакой цены. Нередки случаи, что сборщики орехов срубают самые лучшие кедры исключительно для того, чтобы не беспокоить себя влезанием на деревья[7].

Начиная от с. Качугского, Лена уже доступна, для маленьких пароходов, правда лишь при высоком уровне воды. Водные пути сибирских рек постоянно меняются, и Лена не является в этом отношении исключением. На местах, бывших глубокими в прошлом году, можно в этом году наткнуться на мель.

В 1901 году лед на Лене прошел необычайно рано, еще в середине апреля. Наступившая вскоре сухая погода быстро понизила уровень воды. Об этом говорил нам уровень половодья, видневшийся отчетливой горизонтальной линией вдоль всего берега. Линия эта на полтора метра возвышалась над гладью реки.

Рис. 6. Верхоленская дорога.

В Качугском нам сообщили, что мы получим возможность пересесть в лодку только в Чигалове, до которого приходилось ехать на лошадях.

У Верхоленска проезжая дорога идет непосредственно по правому берегу Лены. Красный песчаник дает дороге настолько хороший грунт, что путешествие в тарантасе неожиданно превратилось в удовольствие.

Удивительно, как человек ко всему привыкает!

Когда мы покидали Иркутск, нам не верилось, что мы с неповрежденными костями достигнем цели путешествия, а теперь мы почти не обращали внимания на небольшие толчки, удобно лежали на наших матрацах и даже очень недурно спали. И все же мы радостно приветствовали показавшуюся вдали; на возвышенном берегу, Чигаловскую церковь.

Чигалово — село, основанное на верхней Лене не более двухсот лет тому назад, когда сюда переселялись русские крестьяне из землевладельческих районов. Почтенного вида староста рассказал нам историю возникновения этого села. По его словам, сибирские селения основывались ссыльными и их потомками. До самого последнего времени село служило местом поселения для тех, которые отбывали срок своего заключения в каторжных тюрьмах и которые не получали права возвращения в Европейскую Россию.

Чигаловские крестьяне жили в бедности. Улицы были покрыты грязью, дома полуразрушены. Лишь в очень немногих окнах были целые стекла. Оконные отверстия были во многих домах затянуты особо выделанными осетровыми кожами. На улице, между свиньями и бродячими собаками, играли грязные детишки. Ярко бросалось в глаза, что эта обширная и богатая страна, искусственно превращенная в страну „отверженных”, не видела особой заботы со стороны царского правительства.

Так как нам предстояло теперь двухдневное водное путешествие, мы закупили себе в единственной чигаловской лавке хлеба и копченой рыбы. Содержатель почтовой станции приготовил нам весельную лодку. В ее крытую кормовую часть были положены наши матрацы и подушки. Быстро перенесена была в лодку наша поклажа, и через несколько минут мы уже неслись по средине реки, вниз по течению.

VIII. В ЛОДКЕ ПО ЛЕНЕ

После трехдневного путешествия в тряском тарантасе, мы вдвойне оценили положительные стороны поездки по реке. Наша лодка быстро и спокойно скользила вперед, а сами мы, удобно лежа на дне, наблюдали за непрерывно сменяющимся ландшафтом. Лодка была нанята нами на все триста шестьдесят километров до с. Устькутского. Два гребца и рулевой сменялись на каждой из семи пристаней.

По обе стороны непрерывно расширяющейся реки тянулась глухая тайга. Издали, казалось, что лес чисто хвойный, но при более тщательном наблюдении в нем можно было заметить также осину, березу и ольху. Из хвойных пород здесь чаще всего встречается лиственница, потом сосна и, изредка, кедр.

К вечеру впереди нас, посредине реки, показался остров. Высокие стройные кедры тесно стояли на нем друг около друга. На западе за лесом заходило солнце и золотило верхушки деревьев и вершины гор на востоке.

Вдоль левого, низменного берега реки лежали луга, где виднелись стога сена — признак того, что мы скоро увидим человеческое жилье. Действительно, к восьми часам мы прибыли в Дубровскую, где сменились наши гребцы и рулевой.

Дорога от реки к селу и здесь, как и в Чигалове, проходила по настоящим „навозным горам”, так как навоз из года в год свозится на берег. Здесь он и лежит, покуда река не унесет его во время половодья.

Хотя мы отправились дальше только в девять часов вечера, рулевому не трудно было держаться правильного пути, так как в это время года здесь почти что не темнеет.

Небо было совершенно безоблачно. На юго-востоке виднелся убывающий серп луны.

На другом берегу, у опушки леса, виднеется одинокий огонек и силуэт движущегося вокруг него человека. Должно быть, охотник готовил себе пищу. Такие мелькающие в ночи огоньки обладают в лесной глуши какой-то особой притягательной силой.

На рассвете мы с трудом достучались к уснувшему станционному смотрителю. Деревенские псы, возбужденные нашим появлением, производили адский шум, но, тем не менее, двери почтовой станции нам не отпирались. Наконец, появилась какая-то женщина, и вскоре мы сидели за самоваром, с наслаждением прихлебывая горячий чай.

Около полудня нам повстречалась лодка, которую тащили на бичеве вверх по течению шесть собак. У руля сидел человек; другой, идя по берегу, криками и ударами погонял выбивающихся из сил животных. Тяжело нагруженная лодка довольно быстро подвигалась вперед и вскоре исчезла из наших глаз.

У одного из поворотов реки мы заметили в мелком месте крупное животное. В бинокль я разобрал, что это была самка лося. Это была первая крупная дичь, встретившаяся нам во время поездки. Завидев нашу лодку, животное быстро исчезло в прибрежном кустарнике. За исключением нескольких глухарей да уток, этот лось был единственной дичью, которую встретили мы за все время путешествия по Лене.

К полудню следующего дня мы прибыли в Устькутское. Услыхав, что сегодня же в Якутск отходит принадлежащий частному пароходству пароходик „Витим”, мы тотчас же отправились на пристань. Оказалось, что семидневная поездка на этом судне обойдется столько же, сколько стоила бы такая же поездка по тракту. Однако ожидание почтового парохода задержало бы нас на два дня, и мы решили тотчас же перебраться на „Витим”.

IX. НА “ВИТИМЕ”

Столовая „Витима", носившая гордое название „салона", была настолько мала, что за единственным ее столом едва-едва могло поместиться шесть человек. Хорошо приготовленный обед быстро заставил нас позабыть о всех недостатках парохода: с тех пор как мы выехали из Иркутска, это была наша первая горячая пища.

Если с утра наш капитан был скуповат на слова, то вечером его уж никак нельзя было бы обвинить в излишней молчаливости. Мы очень скоро установили, что это было ежедневно повторявшееся явление. Очевидно, желудок его только к вечеру наполнялся необходимым для хорошего расположения духа количеством водки.

На следующее утро „Витим” сделал продолжительную остановку в селе Мачуряренске, где грузился хлеб для Якутска. Еще до Мачуряренска на нашем пути попадались другие небольшие селения. Тайга была здесь повсюду выкорчевана и плодородная, состоящая, главным образом, из наносной земли, почва распахана.

На Лене сеют, по преимуществу, яровую пшеницу, имеющую больше всего шансов на вызревание в этих областях, доходящих до 62 ° северной широты. Нам передавали, что количество необходимых здесь для посева семян равно 100 килограммам на десятину (1,1 гектара). В среднем с десятины получают тысячу двести килограмм урожая. В особенно урожайные года сбор доходил до двух тысяч килограмм с десятины.

Рис. 7. Лена у Мачуряренска.

Вновь прибывающим поселенцам приходится, первым делом, заняться выкорчевыванием тайги, так как вся свободная земля уже бывает распределена.

Выкорчевывание леса работа настолько трудная, что на Лену приходило лишь очень небольшое количество поселенцев. Большинство оставалось в Средней Сибири, главным образом в степной области, где им приходится прилагать меньше энергии для получения первого урожая.

Во время прогулки по Мачуряренску нам повстречался старик нищий. Это был старец уже девяноста восьми лет, высланный сюда за политическую „неблагонадежность” из родного Закавказья в двадцатичетырехлетнем возрасте. Ему уже давно прекратили выдавать ежемесячные тринадцать рублей, положенные царским правительством в качестве пособия ссыльным. Срок его наказания давным-давно истек, и он имел право вернуться на родину. Но каждый раз, как местные власти предлагали ему бесплатный проезд, он от него отказывался, не желая покинуть земли, где провел изгнанником столько лет.

У Мачуряренска ширина реки достигает шестисот метров. Лена делает здесь удлиненный изгиб. Тут легко было видеть следы мощного половодья, которые начинаются в ту пору, когда река освобождается от ледяного панциря. Отдельные медленно тающие льдины лежали на самом верху береговых обрывов. Внизу, у самой воды, они были тесно нагромождены одна около другой и видны были, насколько хватало глаз.

Когда стиснутый берегами лед уносится рвущейся вниз рекой, эти огромные глыбы выбрасываются на берег.

Незадолго до нашего отъезда из Мачуряренска показался шедший из Якутска почтовый пароход. Пассажиров на нем было немало. Для сибирского речного парохода он имел довольно значительные размеры и вмещал не менее ста двадцати человек.

После непрерывного двухдневного пути мы достигли Киренска, приветливого, красиво расположенного города Иркутской губернии, в пределах которой мы все еще находились. Здесь мы увидели впервые якутов, двух мужчин и женщину. У них были широкие монгольские лица и маленькие раскосые глаза с характерными так называемыми монгольскими складками.

Вечером следующего дня машинист, должно быть, слишком усердно занимался истреблением закупленных в Киренске водочных запасов, так как ночью пароход наш внезапно стал.

— Паровик заболел,— заплетающимся языком сообщил машинист.

Не очень трезвый капитан объяснил остановку тем, что „машина не поворачивает винта, так как в котле, вероятно, слишком много воды”. Конечно, причина задержки была не в обилии воды в котле парохода, а в изобилии водки в желудках „управляющих” нашим судном.

Того же мнения, по-видимому, придерживался рулевой. Он не участвовал в попойках. Молча принявшись за исправление дефекта, он к утру привел в движение нашу старую посудину.

По обе стороны реки берег был снова сплошь покрыт лесом. Восточный берег здесь всюду значительно выше западного. Первый обратил внимание на эту особенность сибирских рек русский естествоиспытатель Эрнст Бэр, который объяснял это явление влиянием вращения земли.

Рис. 8. Почтовый пароход на Лене.

Те же различия в вышине восточного и западного берегов наблюдаются и на Индигирке и Колыме, как это мы выяснили впоследствии.

Высокий восточный берег, вдали которого мы теперь проезжали, был сильно изрыт половодьем. Ручьи и реки, впадающие в Лену, проделали себе множество глубоких путей. В тех местах, где эти потоки впадали в Лену, виднелись следы крупных оползней.

Эти ежегодно меняющиеся берега являются неисчерпаемыми источниками, дающими остатки ископаемых животных. К несчастью, большинство этих остатков погибает...

К вечеру пароход достиг южной границы Якутской области. Ее леса и тундры простираются на север до берегов Ледовитого океана, на юг и на северо-восток до гребней Станового хребта.

К югу от Олекминска лес далеко отступает от плоского западного берега. Он принужден был уступить место многочисленным поселениям якутов, ведущих здесь оседлый образ жизни.

Этот деятельный народ быстро прогрессирует в культурном отношении. Их недавно начавшаяся земледельческая деятельность приняла такие размеры, что якуты Олекминского округа снабжают теперь яровой пшеницей густонаселенные золотые прииски на Витиме. А прежде прииски эти получали хлеб из Центральной Сибири.

X. У СКОПЦОВ

Утро следующего дня мы увидели на высоком восточном берегу купола олекминских церквей. Олекминск — важнейший торговый пункт среднего течения Лены. Пароход наш простоял здесь с утра до десяти часов вечера для выгрузки и погрузки различных товаров. Мы тотчас же отправились на телеграф, где получили сообщение, что каких-либо новых сведений о березовском мамонте из Колымска нет.

— Нет вестей, значит все благополучно! — утешали мы себя.

Непосредственно у Олекминска находится скопческое поселение.

Скопцы — темные фанатики. Мужчин они подвергают кастрации и даже еще более радикальному калечению. Женщины также подвергаются варварскому обезображиванию, делающему их неспособными к деторождению и кормлению детей. Скопчество является одним из самых тяжелых последствий религиозного фанатизма.

Конечно, скопцы базируют свое учение на туманных библейских текстах, которыми и до них, но в другой форме, различные ловкачи и мошенники, а то просто темные люди, оправдывали свой обман и преступления.

Первые достоверные сведения о русском скопчестве относятся ко времени Петра Великого. Он принимал самые суровые меры к подавлению этой секты. Вожди скопцов и вербовщики подвергались смертной казни. При Екатерине II и Александре I пытались более мягкими мерами бороться с все более и более распространявшейся сектой, но затем вновь стали применяться суровые методы борьбы со скопцами. Введена была вновь временно прекращенная ссылка скопцов в Сибирь. У богатых скопцов конфисковывали все имущество. Несмотря на это, одними полицейскими мерами подавить секту не удавалось.

Скопческим „мессией” был крестьянин Орловской губернии Кондратий Селиванов. Он погиб в заключении в Суздальском монастыре в 1832 году.

Портреты Селиванова красуются в каждом скопческом доме. Его обычно изображают старцем в темно-синей одежде с соболиной опушкой и с белым платком, повязанным вокруг шеи. Аскетические глаза строго глядят с худощавого, безбородого лица.

Портрет этот бросился мне в глаза, когда мы, по приглашению скопческого старосты, вошли в молитвенный зал сектантов. Там же висел и портрет скопческой „богоматери”, Акулины Ивановны, легендарной монахини времен Петра I, изгнанной из своего монастыря и, по слухам, также принадлежавшей к скопчеству. Далее мы увидали еще изображение апостолов Луки и Иоанна. Сектанты почитают их. Оба эти апостола обычно изображаются совершенно безбородыми или с очень слабой растительностью на лице, что и дало скопцам повод считать их первыми приверженцами своего учения.

Скопцам было запрещено покидать поселения, но им разрешали собрания, так как считали их здесь совершенно безопасными. Их дикая пропаганда была бы безуспешна среди поставляющих им хлеб якутов. Эти здоровые, простые люди не имели никакой склонности к изуверству.

Собрания происходили по субботам, в молитвенном доме. Большинство участников являлось в белых одеяниях. Сначала один из присутствующих читал положенные молитвы, затем лучшие певцы затягивали духовные песнопения. Припев подхватывался всей общиной, причем каждый из присутствующих в такт ударял в ладоши.

Внезапно раздается электризующий всех возглас кого-либо из присутствующих.

— О, дух, святой дух!

Это восклицание служило призывом к пляске, к „божьей работе”. Сначала все прыгали и кружились в общем хороводе, держа друг друга за руки, позже начиналось верчение в одиночку. Движения становились все быстрее и быстрее. В этом безумном верчении лица сливаются, а развевающиеся молитвенные сорочки шуршат, подобно парусам.

И снова образуется круг. Присутствующие становятся, глядя друг другу в затылок и, подпрыгивая, движутся по этому кругу.

Затем „святые”, или „белые голуби”, как они себя называют, ставши в круг плечом к плечу, начинают прыгать справа налево.

Четыре или восемь человек становятся по углам помещения. Оттуда они прыжками поодиночке или попарно подвигаются к середине зала и таким же образом возвращаются обратно на свои места.

Танцы эти длятся до полного изнеможения и, в конце концов, доводят скопцов до состояния безумного экстаза.

★

Скопческие дома производят очень опрятное впечатление. На окнах цветы. Самое селение с его чистыми улицами выгодно отличается от виденных нами до сих пор грязных приленских сел.

Мы осмотрели хорошо оборудованные мастерские, лавки и мельницу. Перед домами разведены цветники и огороды. Скота скопцы не держат, так как их религиозные убеждения запрещают им употреблять в пищу мясо.

Скопческая община на Лене насчитывает в общем сто девяносто три „брата” и восемьдесят две „сестры” различного возраста. Все они — спокойные, тихие, мирно между собою живущие люди. Страсти, ссора и вражда как будто совершенно отсутствуют среди них. Чувствуя свою отчужденность от прочих людей и хорошо сознавая, что им уже нет возврата в мир нормальных людей, они тем более сплочены меж собой.

Но и между этими сектантами попадаются люди, с отчаянием несущие свой тяжелый жребий. Многие из них подвергаются обращению в эту секту еще в юношеском возрасте. С одним из таких сектантов пришлось мне познакомиться.

На мельнице я застал управляющего ею двадцативосьмилетнего молодого человека, типичного украинца. Во время осмотра поселения он сопровождал нас вместе с несколькими скопцами. Его ясные ответы обратили на себя наше внимание. Он заметил у меня в руках цейссовский фотографический аппарат, которым мне здесь, к сожалению, не пришлось воспользоваться. Меня предупредили, что фотографированием я могу оскорбить „братьев” и „сестер”.

Управляющий мельницей, видимо, услыхал это шепотом произнесенное предупреждение и предложил мне зайти к нему в дом. Он хотел показать мне им самим оборудованное фотографическое ателье и собрание фотографий.

Он сам соорудил камеру-обскуру со всеми необходимыми принадлежностями и обладал несколькими первоклассными аппаратами. У него даже имелся превосходный самодельный увеличительный прибор.

А сколько великолепных снимков мне удалось у него увидеть! Все они были распределены по отдельным альбомам: ландшафты, изображения скопческих поселений, религиозные праздники, шествия и погребения. Во время последних „сестры” и „братья” несут к могиле открытый гроб. Тут же находились и фотографии всех стадий „божьих танцев”, вплоть до конвульсий их участников.

— Неужели вам разрешают делать эти снимки?— спросил я в изумлении.

— Да! — отвечал он, — благодаря им, мы вербуем новых членов.

Заметив мой все возрастающий интерес, он становился общительнее и шаг за шагом все больше углублялся в быт и нравы этих сектантов, видящих „богоугодное дело” в искажении человеческого тела. Его слова постепенно убедили меня в том, что этот человек презирал и ненавидел своих собратьев и воодушевлявшие их идеи.

— Но ведь вы сами скопец? — спросил я его, в конце концов.

Он долго молча смотрел на меня и, наконец, ответил:

— Да, но не по своей воле... Эти преступники искалечили меня одиннадцатилетним мальчиком!

Последние слова его похожи были скорее на стон. Он дрожал от охватившего его внезапного возбуждения. Он схватил новый, еще невиданный мною альбом...

— Видите эти фотографии? Вот что делают скопцы из своих юношей и девушек!

Что за ужасная картинная галерея развернулась теперь передо мной! Это были мужские и женские тела, снятые на различных ступенях увечья.

— Вот она, моя пропаганда в пользу скопцов, — засмеялся он.

Этот смех, прозвучавший высоким фальцетом, заставил меня содрогнуться. Только теперь я понял, что переживал этот несчастный человек.

Эта история глубоко меня потрясла. Мое отношение, по-видимому, тронуло его, так как он становился все сердечнее и подарил мне множество своих фотографий. Однако мне пришлось обещать ему сохранять их в тайне. Под конец он предложил мне чаю, так как ему хотелось еще услышать от меня о нашей экспедиции.

В комнате, в которой уже шумел самовар, было чисто, но печально. Окна были украшены цветами. На книжной полке стояло множество книг. Мы быстро позабыли о нашем недавнем волнении. Правда, меня на минуту смутила появившаяся к чайному столу „сестра”, но я быстро узнал в ней ту, чей портрет был показан мне наверху, в фотографическом ателье.

Она налила нам чаю и нарезала прекрасного белого хлеба. На спокойном ясном лице ее не было видно следов страданий, но на всем ее существе лежал какой-то покров безразличия и тоски[8].

Вечером 1 июня пароход доставил нас в Якутск.

XI. В ЯКУТСКЕ

В Якутске мы остановились в единственной в городе гостинице, убогой и грязной, но по своему центральному местоположению удобной для нас.

Чрезвычайно важным являлся вопрос о нашем дальнейшем провианте. На пути к Колымску нам предстояло проехать сотни километров по почти совершенно безлюдной местности. Правда, в якутских селениях и на этапных станциях мы могли рассчитывать получить свежее мясо. Что же касается хлеба, то об этом не могло быть и речи, так как хлеб севернее Якутска уже не произрастает. Лена покрыта здесь льдом в течение двухсот дней в году.

У якутских булочников мы заказали ржаные сухари. Мы предполагали также закупить в Якутске необходимых нам лошадей. Но по совету опытного казачьего атамана мы в конце концов решили пользоваться в продолжение дальнейшего нашего путешествия казенными лошадьми.

Путь от Якутска до Колымска равен трем тысячам километров. Нам предстояло проделать его верхом. Для троих членов экспедиции, нанятого нами переводчика и двух прикомандированных к нам казаков требовалось шесть лошадей. Перевозка поклажи, по нашим расчетам, требовала еще четырнадцати.

Поэтому вперед был тотчас же послан казак, извещавший о нашем прибытии все станции этапного пути от Якутска до Верхоянска и далее до Колымска. Он передавал содержателям почтовых станций приказания приготовить нам шесть верховых и пятнадцать вьючных лошадей. Кроме необходимых двадцати мы считали нужным иметь еще одну резервную лошадь.

Этот передовой казак должен был опередить нас на неделю, а мы не спеша заканчивали сборы. Мы запаслись чаем, сахаром, солью, кое-какими консервами. Накупили всякой всячины для подарков туземцам и для обмена. Мужчинам предназначались якутские ножи, порох, свинец, трубки и табак. Женщинам — чай, сахар, цветные бусы, пестрые шелка и иголки.

В областном казначействе мы разменяли несколько тысяч рублей на золото и на новенькое серебро. Туземцы не принимали бумажных денег, но как дети радовались при виде блестящих серебряных монет.

В течение почти трехнедельного пребывания в Якутске мы вполне успели осмотреть его немногочисленные достопримечательности. Каменных зданий в Якутске, за исключением складов, нет. По обе стороны немощеных улиц тянутся небольшие деревянные домики. Для пешеходов имеются деревянные помосты.

Повсюду большое количество бродячих собак и коршунов (Milvus ater). Гнездясь на всех более или менее возвышенных постройках, коршуны сотнями летают над городом и, вместе с собаками, уничтожают выбрасываемые жителями отбросы.

Город широко раскинут, так как каждый якутский дом имеет обширный двор, отделенный от улицы досчатым забором.

Для разъездов я пользовался услугами одного и того же извозчика, с которым подружился на второй же день моего прибытия в Якутск.

К моему удивлению этот извозчик оказался одним из немецких колонистов Поволжья. Он рассказал мне о всех своих злоключениях, о том, как он просидел два года в тюрьме и затем был отправлен в ссылку в Сибирь. С трогательным постоянством поджидал этот земляк моего утреннего выхода из гостиницы. Ему явно доставляло большое удовольствие беседовать со мною на родном языке.

Рис. 9. Якутская «казачья крепость».

Среди якутских зданий обращала на себя внимание казачья крепость, выстроенная в 1621—1623 гг. В 1901 году она еще существовала, но во время революции была разрушена, и остатки ее были употреблены в качестве топлива.

Башни ее были построены из мощных стволов лиственниц. Простояв почти триста лет, они были еще очень прочны. Построена она была казаками, спустившимися вниз по Лене на плотах и подчинивших якутов в начале семнадцатого века.

Недалеко от гостиницы находился обширный гостиный двор. Якутск — центральный рынок северной пушнины и ископаемой „слоновой кости”. Якутский базар, благодаря летнему времени, был похож на восточный базар, так как местные ремесленники работали здесь под открытым небом. Я купил себе на память различные резные вещицы, сделанные из бивней мамонта. Тут были ящички, гребешки, ножи для разрезания бумаги, мундштуки и трубки.

Здесь же можно было купить оригинальный ковер из белых и черных конских волос, сплетенный в виде шахматной доски.

Замечательны своей непромокаемостью якутские сапоги на мягких подошвах, сделанные из конской кожи. Якуты называют их „сари”. Очень хороши серебряные и кузнечные изделия якутов. Из березовой коры они изготовляют всевозможные сосуды с очень красивыми узорами. Коротко говоря, якуты — чрезвычайно способный народ, имеющий все шансы к дальнейшему развитию.

Якуты или сохолары (люди), как они сами себя называют, являются смешанной тюркско-монгольской народностью. До начала четырнадцатого столетия они населяли местности, расположенные на восток от Байкальского озера. Пришедшие с востока монгольские полчища оттеснили их к северу.

В южной части области якуты ведут оседлый образ жизни, все больше и больше занимаются земледелием. Лишь на севере от Оленека до Колымы и вверх до Ледовитого океана они остались полукочевниками. Летом они переселяются там из своей прочно построенной зимней юрты в летнюю, расположенную обычно у какого-нибудь озера, где имеется достаточно подножного корма для оленьих стад, коров и лошадиных табунов.

В противовес большинству туземцев Северо-восточной Сибири якуты не вымирают. Численность их непрерывно возрастает, достигая в настоящее время трехсот тысяч человек. Они обладают замечательной способностью ассимилировать другие народности. Не только другие северо-восточные племена Сибири, но даже и русские поселенцы нередко перенимают их язык, нравы и своеобразную культуру.

В Якутском музее мне удалось познакомиться с произведениями старинной якутской культуры. Коллекции его являются интересными образцами туземной промышленности и местных кустарных изделий.

Еще больший интерес вызвали во мне ценнейшие геологические и палеонтологические экспонаты того же музея.

За неделю до нашего отъезда прибыл в Якутск лорд Клиффорд. Ему удалось поохотиться на верхней Лене и убить великолепного лося. Лорд снова возобновил свою просьбу — позволить ему ехать с экспедицией. Руководитель нашей экспедицией, Герц, ответил отказом на том основании, что нам самим едва-едва хватало лошадей для путешествия в Колымск. Англичанин, однако, не успокоился и попытался иным путем достигнуть своей цели. Жена полицмейстера получила роскошные подарки. Ее супругу были обещаны восемьсот рублей для „якутских бедных”. Этим путем Клиффорд думал добиться того, чтобы ему дали лошадей еще до нашего выезда из Якутска.

Мы об этом узнали. Герц обратил внимание губернатора на то, что если лорду действительно удастся выехать раньше нас но направлению к Верхоянску, нашему транспорту грозит опасность задержаться в дороге из-за недостатка лошадей. Поэтому губернатор просто-напросто запретил Клиффорду ехать в Верхоянск, ссылаясь на действительно существовавшее тогда правительственное предписание, по которому иностранцам было строжайше воспрещено посещать места ссылки, расположенные севернее Якутска. Его „лордству” пришлось отказаться от поездки в Верхоянск. Разгневанный отправился он с ближайшим же пароходом на нижнюю Лену, где занялся охотой на северных оленей и диких баранов.

Мы договорились с владельцем маленького торгового парохода, что он довезет нас до станции Тандинской у реки Алдана, и двадцатого июня „Михаил” снялся с якоря.

XII. ПО УЩЕЛЬЯМ, ЛЕСАМ И БОЛОТАМ

За Якутском Лена достигает десяти километров ширины. Фарватер проходит между многочисленными островками. Без лоцмана здесь очень легко наткнуться на мель.

Станция Тандинская находится на расстоянии ста семидесяти пяти километров выше впадения Алдана в Лену. Поездка к Тандинской продолжалась два дня. В этом месте ширина Алдана равна восьми километрам. Пятнадцатью километрами выше он суживается уже до трех километров, сохраняя эту ширину больше чем на протяжении 600 километров. Подобно Лене он в своем начале образует многочисленные острова. Благодаря ежегодно меняющимся мелям судоходство на Алдане требует большой осторожности.

Сидевший на носу нашего судна матрос от времени до времени старательно измерял глубину воды. Несмотря на это, пароход частенько плотно врезался в песок. Мы снимались с мели, давая обратный ход, после чего пытались обойти мель и пробраться дальше.

Местность, которую мы теперь проезжали, была необычайно однообразна. Мы долго пробирались меж плоских, поросших ивняком, островов. Растительность эта несла на себе явные следы половодья, по-видимому совершенно затоплявшего их весною.

Берега одеты сплошным девственным лесом. По словам капитана, в этой местности множество лосей. Во время остановки, сделанной для сбора топлива, мы убедились в том, что это сообщение нисколько не преувеличено. На берегу, в большом количестве, видны были старые и новые лосиные следы. Это были настоящие тропинки, проделанные лосями в мягкой влажной земле.

За несколько километров от станции Тандинской, по правому берегу Лены, возвышается горная цепь метров в двести вышиною. В этих местах река внезапно суживается до трех километров в ширину.

Течение становилось все быстрее. В воде виднеются вырванные с корнем стволы деревьев — работа горных потоков. Пароходик наш напоминал неуклюжую черепаху, борющуюся с бушующими водяными массами.

Утром 22 июня мы стали на якорь вблизи станции Тандинской и тотчас же послали одного из наших казаков за лошадьми. Лошади были приведены к берегу неожиданно быстро. Пришел, низко кланяясь, и сам содержатель почтовой станции, седовласый якут.

Мы узнали от него печальную новость. Оказалось, что наш передовой казак целых девять дней ждал падения воды в Тукулане, маленькой речке, вздувшейся от таяния снегов в Верхоянских горах. Наконец, он решил двинуться в путь, и тут-то и произошло несчастие. Сопровождавший его ямщик утонул вместе с лошадью. Одновременно погибла вся почта, предназначенная для Верхоянска и Колымска. Трупы как человека, так и лошади не были найдены. Дикий горный поток унес свои жертвы в Алдан.

Навьючивание лошадей продолжалось довольно долго. Необходимо было распределить груз как можно равномернее. Наконец, все было готово. Мы вскочили в седла и двинулись в путь.

Караван наш подвигался вперед гуськом по узкой дороге в полметра шириной. Кроме нас, членов экспедиции, двух казаков и переводчика с нами было еще двое хорошо знающих дорогу ямщиков-якутов, сменявшихся вместе с лошадьми на каждой станции. Ямщики ехали на наиболее легко нагруженных лошадях. Объясняться с ними мы могли только при помощи казаков и переводчика, знавшего, кроме якутского, еще и тунгусский язык.

Уже в окрестностях Якутска нас начали беспокоить комары. Теперь же, в болотистых лесах, они причиняли нам настоящее страдание. И всадники, и лошади были окутаны целыми стаями комаров. Пришлось покрыть головы густою вуалью. Измученную свою лошадь я обмахивал длинным конским хвостом, прикрепленным к деревянной рукоятке. Но „крылатая таежная кавалерия” все-таки ухитрялась находить незащищенные места, и скоро наши лица и руки покрылись жгучими волдырями. Даже привычные к этим местам ямщики надели покрывала и кожаные перчатки.

От времени до времени я очищал свою белую лошадь от наших мучителей. Но уже через минут десять она снова становилась серой. Не прошло и двух часов с той минуты, как мы двинулись в путь, как лошадь стала совершенно розовой.

Ее окрасила как кровь убитых на ней комаров, так и кровь, выступившая от их укусов.

Часов в двенадцать ночи мы, наконец, сделали привал у лесного ручья. В эту пору года здесь, собственно говоря, ночи не бывает. Солнце ушло лишь два часа тому назад. Стояли светлые сумерки.

Из ущелий подымались белые массы тумана и медленно ползли к вершинам хребта. На востоке за снежными гребнями горной цепи уже алел день.

Быстро разбили мы на сравнительно сухой площадке палатку. В этот день мы прошли первые тридцать пять километров пути.

Скоро, однако, пришлось оставить всякую надежду на сон. Несмотря на то, что вблизи палатки был разведен дымный костер, меня сплошь покрывали бесчисленные маленькие мучители.

Бросив борьбу с ними, я вышел из палатки и уселся у огня вместе со своими товарищами. Все они сидели у большого лагерного костра, вокруг которого было разведено еще множество маленьких. Благодаря гнилому дереву, мху и траве эти небольшие костры давали сильный, едкий дым. Он, правда, заставлял слезиться глаза, но все же был много легче комариных укусов.

Растительность вокруг нас уже щеголяла весенним нарядом. Ярко-зеленые березы и лиственницы четко выделялись на фоне темных сосен. На росистом лугу цвели уже пушица (Eriophorum vaginatum), первоцвет и другие вестники весны. Ивы у ручья надели свои серебристые листочки. На смородине, которая растет на севере повсюду вплоть до границы лесов, кроме молоденьких листочков, виднелись цветочные бутоны.

Где-то вблизи, в гуще кустарников, распевал свои песни сибирский соловей, и кукушка неумолчно бросала свой одинокий призыв.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и вокруг нашего лагеря становилось все оживленнее. Одна за другой запевали птицы.

Мы напились чаю и поели ржаных сухарей. Повар, он же переводчик, изжарил на вертеле кусок оленьего мяса. Горе было только в том, что при каждом куске приходилось приподнимать сетку, и комары тотчас же облепляли наши шеи, подбородки и щеки. Я скоро научился от ямщиков курить и даже пить чай, не снимая с головы сетки.

Ямщики находились на собственном иждивении и питались соленой рыбой и чаем. Они очищали от чешуи явно недосоленную рыбу, а затем разрезали ее в продольном направлении на две половинки. В рот закладывался и захватывался зубами один конец такой половинки, другой же ее конец якут крепко придерживал левой рукой. Ножом он отрезал себе соответственной величины куски, причем проделывал это в направлении снизу вверх, едва не касаясь острием губ и кончика носа.

Лошади наши также сгруппировались у костра. Хорошо зная защитные свойства едкого дыма, они расположились с подветренной стороны костра.

Мы двинулись дальше по ущельям, по густому лесу и болотам. Почва была сильно размыта непрерывными дождями, и лошади местами увязали по брюхо. В таких случаях нам приходилось соскакивать с седел и вести их в поводу. В продолжение двух следующих дней мы проезжали всего лишь по тридцать — тридцать пять километров, и это несмотря на то, что находились в седлах по восемнадцати часов в сутки!

Двадцать четвертого июня мы достигли бурного Тукулана. Старший из проводников-якутов перевел нас вброд через этот ревущий горный поток.

Мы перебрались на противоположный берег выше того места, где произошло недавнее несчастие. Мокрые, но невредимые продолжали мы свой путь по круто подымающейся в гору долине Тукулана. Роскошная трава местами доходила до брюха лошадей и то-и-дело соблазняла их своей свежестью и сочностью.

Вокруг, в защищенной от ветров горной долине красовались разнообразные цветы. Мы нашли здесь два вида лилий с белыми и ярко-красными цветами, горечавки, ирисы, один вид башмачка (орхидея) с великолепными лиловыми цветами и еще много других роскошно цветущих растений.

На горных склонах высились могучие лиственницы, кедры и отдельные сосны. Чем мы выше подымались в горы, тем реже становился лес и низкорослее деревья. Лиственница едва лишь достигала человеческого роста, а уродливые березки были совсем карликами. Те и другие прятались в защищенных местах, в ущельях и между скалами.

После крутого подъема, ведя лошадей в поводу, мы достигли, наконец, горного перевала. Здесь, на ровном месте, была сложена из обломков скал пирамидка метра два вышиною. В промежутки между составляющими пирамиду камнями были вложены всевозможные жертвоприношения. Все они предназначались в дар обитающему в этих местах „горному духу”. Мы нашли тут щепотки чая и табака, лисьи, заячьи и беличьи черепа, стеклянные бусы и наконечник для стрел, медные и мелкие серебряные монеты.

По обе стороны этого своеобразного алтаря были вбиты в землю колья. На них развевались но ветру волчьи шкуры, пестрые куски тканей и пучки конских волос.

Наши якуты тотчас же вырвали небольшое количество волос из грив и хвостов лошадей и прикрепили их к кольям. Затем они насыпали табаку, но, конечно, сохраняя экономию, между камнями этого алтаря.

Мы бросили в трещины пирамиды несколько серебряных монет. Переводчик поспешил разъяснить якутам, что „это сделано нами для того, чтобы снискать к нашей экспедиции расположение духа здешних мест”. Якуты были, по-видимому, удовлетворены.

XIII. В ВЕРХОЯНСКИХ ГОРАХ

На юго-восточной части Верхоянского хребта еще попадался снег. Только что достигнутый нами перевал был водоразделом между Яной и впадающим в Алдан Тукуланом. Внизу стлались мягко спускающиеся лужайки, покрытые зеленеющими моховыми подушками и молодой травкой. Здесь же повстречалось нам стадо ручных оленей, пригоняемых на лето в горы, где им меньше докучают комары.

Издалека долетел до нас дым костров, разведенных охранявшими оленей тунгусами. Был полдень. Стадо, обычно в поисках корма рассеивающееся по склонам, теперь отдыхало. Но едва мы приблизились к ним, как все восемьсот штук оленей внезапно поднялись с места. Поразительное зрелище представлял этот лес рогов[9]!

Мы купили у тунгусов жирного молодого оленя. Парень, погнавшийся за ним на другом неоседланном олене, ловко накинул на него лассо. Замечательно то, что животные останавливаются, едва к ним прикоснется лассо, и дают себя схватить уже без сопротивления.

Легкая летняя палатка тунгусов, уросса, делается из березовой коры или из кожи. Войдя в это жилище, мы уселись на полу, устланном меховыми подстилками. Тунгусы угостили нас чаем и свежим оленьим молоком.

Чай был приготовлен в дочерна закопченном котле, висевшем над пылавшим в середине палатки костром. «Наша узкоглазая хозяйка обладала довольно приятными чертами лица, но, по-видимому, давно не умывалась. У нее имелись даже серебряные чайные ложечки и тонкие фарфоровые чашки, с видимой гордостью извлеченные по случаю нашего посещения из старинного, окованного железом, сундука. Она даже не позабыла стереть с них пыль уголком своей одежды, сшитой из оленьей шкуры и покрытой грязью и салом.

Рис. 10. Тунгусы.

Несмотря на это, чай показался нам очень вкусным. Мы сфотографировали нашу хозяйку, ее мужа и еще две супружеские пары из того же лагеря. Все уселись при этом в нерастаявший сугроб снега. Котел для приготовления чая, кстати сказать, наполнялся далеко не белым снегом из того же самого сугроба.

Купленный нами олень, уже разрезанный на части, был навьючен на двух лошадей. В благодарность за гостеприимство хозяйка получила в подарок бумажный платок, бусы и пестрый шелк.

Во время этого долгого путешествия нам приходилось проезжать то через богатые дичью, то через совершенно пустынные места. Во время продолжительной верховой езды нет никакой возможности держать ружье наготове. Это слишком утомительно. Вложенное в кожаный футляр ружье обычно прикрепляется к седлу. Но как досадно бывает, когда перед самым носом пробегает дичь!

Я был очень взволнован встречей с медведем, успевшим, правда, к великой нашей досаде благополучно убежать. После этого случая я по утрам и по вечерам в часы, когда больше всего надежды встретиться с лесными животными, уже не расставался с ружьем.

Недалеко от нашей следующей остановки я услыхал характерный звук, производимый ударом рогов о ветви деревьев. Шум этот доносился из густого лиственного леса, покрывавшего противоположный склон. Я решил, что это спускающийся на водопой лось, и, спрыгнув с лошади, приготовился стрелять. Но передо мною неожиданно появился всадник. Он был укутан в кожи и сидел верхом на стройном олене. Оба мы были, вероятно, в равной степени изумлены неожиданной встречей.

Во время стоянки я заметил на противоположном холме маленький дымок. Его развел, вероятно, повстречавшийся мне тунгус, видимо, собиравшийся вступить с нами в сношения. Действительно, через некоторое время он явился в наш лагерь.

Это был совершенно седой человек лет семидесяти с безбородым монгольского типа лицом. На нем был очень опрятный костюм из оленьих шкур. Трудно себе представить более подходящую для охотника одежду. Она совершенно сливается с общим тоном дремучих лесов. Вид у нее настолько изящный и приличный, что тунгус может считаться щеголем среди сибирских туземцев. Эта одежда совершенно не стесняет движений и разукрашена всевозможными узорами.

Куртка из оленьих шкур шита не нитками, а оленьими жилами. Разнообразные по оттенкам шкуры прилажены одна к другой таким образом, что вся одежда кажется сшитой из одноцветного меха. Штаны изготовляются летом из замши, а зимой также из оленьих шкур.

Сапоги, пояс и огниво, патронташ и ножны, одним словом, все, что имел при себе тунгус, было хорошо сработано и украшено. Кожаные предметы были с большим вкусом расшиты пестрыми бусами. В этих узорах преобладали голубой и белый цвета. Вещицы, сделанные из рога или дерева, были покрыты изящной резьбой и в некоторых местах выложены металлом.

Мы угостили тунгуса чаем и сухарями. И то и другое представляло для него редкое лакомство. Показали ему и наше снаряжение, главным образом оружие. Я продемонстрировал ему работу моего магазинного ружья. Оно почти вывело его из присущего ему состояния философского спокойствия. Тунгус был совершенно озадачен дальностью расстояния, на которое можно было стрелять из этого ружья.

Я прошел с ним к тому месту, где он сделал привал, так как хотел рассмотреть его оленя и ружье. Животное было привязано к дереву длинной веревкой. Несмотря на защиту дымного костра, оно, видимо, страдало от комаров. Тунгус тотчас начал отгонять комаров особым опахалом. Он, по-видимому, очень заботился о своем олене и расседлал его на время отдыха. Седло было сделано чрезвычайно просто. Оно состояло из деревянной подставки, сверху покрытой мехом. И эти вещи тунгуса были украшены орнаментами из цветных бус. Седло не имеет стремени. Управляется животное ремнем, обвитым вокруг рогов и головы.

Ружье тунгуса оказалось чрезвычайно примитивным. Замок его был сделан из кремня, а диаметр выпускаемых им пуль равнялся, приблизительно, одиннадцати миллиметрам. А между тем владелец его убивал из него и лосей и медведей.

Нужно было обладать большой смелостью, чтобы стрелять из этого ружья; идти же с ним на лося или медведя казалось мне актом безумной храбрости.

Тунгусы мастерски выслеживают свою добычу. Они метко стреляют из примитивных своих ружей, и раненый зверь нападает на охотников только в самых редких случаях.

Следующую остановку мы сделали в Конг-урахе. Это — первая к северу станция после перевала через Верхоянский хребет.

Мы решили отдохнуть в хорошо устроенной зимней юрте содержателя этой почтовой станции. Она была очищена от комаров при помощи все того же спасительного дыма. Здесь мы могли, наконец, более или менее спокойно переночевать.

Слово „переночевать” является здесь, однако, довольно неуместным, так как, когда мы в полночь заползали в нашу юрту, было светло, как днем. Вся восточная часть неба горела отблеском восходящего солнца. Находившееся перед нами маленькое озеро отражало в себе пурпур восхода и казалось наполненным расплавленною медью.

Якут имеет обычно две юрты: теплую зимнюю и легко построенную летнюю. Последняя мало отличается от обыкновенной избы. Особенностью ее являются только якутский камин и наклонно расположенный дымоход.

Рис. 11. Якутская «зимняя» юрта.

Зимняя юрта построена очень основательно. Составляющие ее бревна несколько наклонены вовнутрь. Четыре угловых, особенно крупных столба вкопаны в землю и образуют остов строения. Углы юрты соединены рамой из балок. Крыша, служащая вместе с тем и потолком, имеет два ската.

Для утепления вся постройка вымазывается толстым, в четверть метра, слоем глины, смешанной с коровьим и конским пометом. Сплошь покрытая этой землистой массой якутская юрта напоминает кучу взрытой кротом земли. Ведущий вниз ход дополняет это сходство.

В маленькие оконные отверстия якут вставляет зимою кусочки льда. Летом лед заменяется задерживающей комаров сеткой из конских волос, выделанными и сшитыми рыбьими кожами или слюдою. Зажиточные якуты иногда позволяют себе роскошь — вставить в эти окошечки настоящие стекла.

Камин[10] состоит из расположенных полукругом и наклоненных к стене балок, постепенно переходящих в более узкий тоже наклонный дымоход. Деревянные стенки камина в своей нижней части обложены камнями и доверху покрыты толстым слоем глины, предохраняющим их от возгорания. Это открытое спереди сооружение покоится на фундаменте, сложенном из камней и также обмазанном глиной. Сюда-то и помещается топливо. Поленья располагают вертикально и прислоняют к каминной стенке. Тяга получается великолепная, и пылающий огонь хорошо согревает промерзшего зимой путника.

Дверь в юрту — низкая и узкая. Ее обычно располагают под выступом, занимающим весь фасад юрты. Выступ этот поддерживается столбами. Вход всегда обращен на восток, так как якуты, выходя по утрам из юрты, преклоняются перед восходящим солнцем. Это — один из многочисленных у них пережитков культа сил природы.

Рис. 12 Якутские лошади.

Пол юрты по большей части состоит из утрамбованной глины. У богатых бывают и деревянные полы. Коровий хлев тесно примыкает к юрте и сообщается с нею дверью. Лошади даже в самые суровые холода остаются снаружи и вырывают себе траву из-под снега.

Размеры юрт колеблются в зависимости от зажиточности владельцев. Точно так же различны по величине и хлева, кладовые, погреба и прочие пристройки.

В юрте содержателя почтовой станции были расставлены наши походные кровати. Окна, затянутые сеткой из конских волос, пропускали достаточно воздуха, но тем не менее здесь пахло вполне по-якутски. Этот далеко неприятный аромат представляет смесь запахов кумыса, конского пота, гниющей рыбы и прогорклого оленьего жира.

Я проснулся лишь тогда, когда почувствовал, что к моему лицу прикасается чья-то влажно-теплая морда. Это был теленок, пришедший к нам в гости из соседнего хлева. Он держал себя весьма непринужденно, и прежде всего постарался оказать честь нашим сухарям.

Над дверями в хлев висели шнуры, сплетенные из конских и коровьих волос. К концам этих шнуров прикреплены были миниатюрные ведра и другие сосуды для молока, сделанные из березовой коры. Это были амулеты. Их сделал шаман. Он заколдовал их против враждебных духов, которым таким образом запрещался доступ в хлев.

В том углу юрты, куда усаживали гостей, хозяина дома и прочих уважаемых лиц, висели иконы. Для человека, думает практичный якут, может быть, и годится поповская религия, ну, а для скота гораздо надежнее помощь шамана. Поэтому якут старается поддержать добрые отношения с христианским богом, не порывая и со страшным для него миром духов.

Дороги, по которым мы продвигались в этой гористой местности за станцией Конг-урах, были сравнительно недурны. Мы проезжали до семидесяти пяти километров в сутки, задерживаясь на станциях лишь постольку, поскольку этого требовали еда и короткий сон.

Несмотря на нашу поспешность, мне все-таки удавалось поохотиться на уток. Они представлены здесь многими видами и в большом количестве попадались на каждом болотце. Еще легче удавалось нам стрелять тундровых куропаток (Lagopus mutus), надевших на летнее время свой пестрый, коричнево-белый наряд. Они массами попадались на самой дороге и подымались лишь после того, как раздавались выстрелы.

Особою специальностью Герца являлся мир насекомых, и я помогал ему охотиться на бабочек и жуков. Мы нашли здесь редкие виды[11].

Эти виды свойственны северу Сибири и являются дорогими гостями во всех музейных коллекциях.

Мы добыли также большое количество ночных бабочек. Последующее определение показало, что среди них имеется несколько новых видов. Интересно было наблюдать, как строго разграничивалось время полета ночных и дневных бабочек. К 7—8 часам вечера, несмотря на яркое сияние солнца, все дневные бабочки исчезали. Их заменяли ночные, резвящиеся у чашечек цветов при совершенно дневном освещении.

Рис. 13. Река Яна.

Жуки были немногочисленны, но среди них попадались великолепно раскрашенные виды[12].

Больше всего насекомых нами было добыто в начале июля в верхней части долины Яны.

В тех местах, где дорога была обычно довольно хороша, мы быстро продвигались вперед. Отставать же от нашего каравана было рискованно, так как догнать его пешком являлось делом нелегким.

Таким образом количество собранных нами видов равнялось всего шестидесяти четырем в 673 экземплярах. Однако среди них было найдено и описано после нашего возвращения в Петербург семь новых форм[13].

XIV. В ВЕРХОЯНСКЕ

В Верхоянск мы прибыли девятого июля. Путь между Якутском и Верхоянском был равен тысяче тридцати километров. Мы употребили на него девятнадцать дней. Принимая во внимание, что в начале путешествия дорога была скверная, можно считать, что, в общем, мы двигались сравнительно быстро.

Верхоянск совершенно не заслуживает названия города. Он состоит из маленькой деревянной церкви и нескольких домов, в которых жили поп, начальник округа и купец. Остальные жители — около пятнадцати якутских семей, дюжина казаков и сосланные сюда политические — ютились в юртах.

Город этот совершенно не имеет улиц. Даже в самых маленьких приленских селениях бывала хотя бы одна уличка; здесь же отдельные строения были расположены совершенно беспорядочно и далеко друг от друга. Чтобы попасть из одного жилья в другое, приходилось переходить вброд глубокие лужи и болотца. Эта топкая почва покрыта в летнее время обманчивым зеленым ковром. Не зная местных условий, мы частенько рисковали потерять в этих липких глинистых трясинах наши свободно сидящие якутские „сари”.

Миллиарды комаров обитают как в самом городе, так и в окрестностях. Во время пребывания экспедиции в Верхоянске мы страдали от них нисколько не меньше, чем в самых болотистых местах, пройденных нами до сих пор.

И здесь у человека имеется сожитель из мира животных. Это — северный вид суслика (Spermophilus eversmanni), проворный серенький грызун, величиной с морскую свинку. Эти забавные зверьки копают свои норы не только в окрестностях, но и в самом городе. Они то и дело попадаются вам на глаза.

Верхоянский округ занимает не больше не меньше, как 1 077 824 квадр. километра. Франция почти вдвое меньше этого „маленького” сибирского округа.

Мы поселились на казенной квартире. Подаваемые нам за обедом сочные оленьи спины, молодые глухари, куропатки и рябчики, великолепная рыба, как осетр, моксун и сиг дали нам некоторое представление о животных богатствах этой страны.

Наш передовой уже выехал из Верхоянска, и мы могли рассчитывать, что почтовые станции приготовят нам лошадей. Но исправник убедил нас в том, что станции, расположенные между Верхоянском и Колымском, не смогут снабдить нас необходимым количеством лошадей. Мы решили разделить экспедицию на две части.

Руководитель экспедиции, Герц, выехал из Верхоянска одиннадцатого июля. Он забрал с собой шесть вьючных лошадей и отправился вперед в сопровождении ямщика и одного из казаков. Мне же было поручено руководство оставшейся частью каравана.

Таким образом Герц получил возможность лично заказывать на станциях необходимых мне лошадей. Кроме того, он мог, по прибытии к месту нахождения мамонта, сделать все необходимые приготовления для раскопок.

Пять лишних дней, проведенных мною в Верхоянске, я употребил на экскурсии по его окрестностям. В самом городе имеется только одна достопримечательность — метеорологическая станция. Ею заведовал один научно-образованный политический ссыльный. Он производил регулярные метеорологические наблюдения и ежемесячно посылал свои сообщения Петербургской центральной физической обсерватории.

Верхоянск является самым холодным из населенных пунктов земного шара.

Шкурки песцов, красных лисиц, горностая и белок служат обычным предметом меховой торговли Верхоянска.

Во время одной из загородных прогулок мне посчастливилось наткнуться на остатки интересного ископаемого животного. На этот раз меня сопровождал ссыльный студент-юрист Харьковского университета.

Мы до часу ночи проохотились на тундровых куропаток и уже собирались возвращаться домой. По пути к городу нам пришлось переходить совершенно высохшее ложе какого-то ручейка. Тут я и заметил, что из гальки торчит чья-то могучая бедренная кость. Это была верхняя часть бедра, принадлежавшая одному из самых крупных млекопитающих дилювиального периода, быть может, ископаемому носорогу.

Эта неожиданная находка сделала нас более внимательными. Мы отправились вверх по глубоко вымытому ложу этого ручья и вскоре нашли еще большие и малые кости. На некоторых из них висели остатки связок и сухожилий. Очевидно было, что эти кости принадлежали одному и тому же животному. Можно было ожидать, что где-нибудь поблизости найдутся и другие части скелета.

Мой спутник сообщил мне, что ручеек этот называется Хоптолог. Образующие его источники находятся в тайге, в горах, девятью верстами выше того места, где мы теперь находились.

Дальше, между устилавшими ложе ручья камнями и галькой, мы нашли еще крупные кости конечностей, одну лопатку, ребра и позвонки, в том числе и атлант (первый шейный позвонок), зацепившийся за корень дерева. Наконец, в небольшой луже воды нашлись часть таза и верхняя часть черепа. Так наткнулись мы на остатки мохнатого носорога — современника мамонта. (Rinoceras tichorhinus).

Можно было предположить, что мы находимся где-то очень близко от того места, где этот труп пролежал века. Кости черепа и таза были последней нашей находкой. Как самые тяжелые части скелета они, очевидно, оставались ближе всего к прежнему местонахождению трупа.

Скелет был, вероятно, вымыт из береговых склонов полноводным в весеннее время ручейком. Возможно и то, что он попал в ручей вследствие какого-нибудь обвала или постепенного сползания его берегов. До этого времени он, по всей вероятности, лежал вместе с частично сохранившимися на нем мягкими частями в вечно мерзлой почве. Почва эта оттаяла теперь едва на один метр в глубину.

Собрав рассеянные на протяжении целого километра кости в одно место, мы потащили с собой в Верхоянск только один череп. Вся прочая добыча была доставлена в город лишь на следующий день. На обратном пути в Петербург мы захватили с собой эти остатки носорога.

Рис. 14. Череп ископаемого носорога.

Средства к жизни местные политические ссыльные отчасти добывали охотой и рыбной ловлей. Многие занимались собиранием зоологических и ботанических коллекций. Собранные ими материалы пересылались в русские университеты и музеи.

Интересную фигуру представлял из себя местный помощник исправника, типичнейшая канцелярская крыса. О нем ходило немало забавных историй.

Однажды Петербургская академия наук запросила исправника о новостях в области верхоянской флоры и фауны.

За отсутствием исправника ответ был дан его помощником.

Он гласил следующее:

„Варшавская студентка Флора Твардецкая провела здесь пять лет. Отбыв свое наказание, она уехала на родину. Что же касается женщины по имени Фауна, то таковая верхоянской полиции неизвестна”.

Рис. 15. Якутка

Этот чудак устроил бал, на который пригласил и нас. Купец дал ему взаймы свой граммофон, а „сам исправник” соорудил пунш.

Две довольно миловидных якутки танцевали в своих изящных, но не по сезону теплых меховых кафтанах. Оригинальнее всего была одета местная фельдшерица, уже далеко не молодая особа. Костюм ее был снабжен огромным „турнюром”, который когда-то носили в восьмидесятых годах прошлого столетия.

Таким образом мы поняли, что веселиться можно даже и в Верхоянске. Воспоминание об этом бале под полярным солнцем принадлежит к забавнейшим моментам нашего путешествия.

XV. ЧЕРЕЗ ТАЙГУ И ТУНДРУ

Мы выехали из Верхоянска шестнадцатого июля в 8 часов вечера. Наша часть экспедиции состояла из меня, Севастьянова, переводчика, двух казаков и двух ямщиков.

Ехали мы вдоль Ямы, все время держась северо-восточного направления. По обе стороны реки расстилались, зеленые луга. Трава была уже скошена и сложена якутами в большие круглые стога.

Но скоро исчезли и эти последние признаки человеческого жилья. Нас снова окружал бесконечный лес, среди ветвей которого ветер пел свою однообразную таежную песню.

Едущий впереди меня якут мурлычет однотонную песенку. Ритм ее совершенно совпадает с шагом лошади. Взъерошенные якутские лошади любят эту музыку и, навострив уши, рысцой бегут по узкой дороге. В якутских песнях говорится о лесных людях и русалках, о великанах и карликах, о суровом холоде северной ночи и о зеленых лугах таежной речки.

Солнце уже начало вставать над темной стеной леса, когда мы сделали, наконец, короткую остановку у ручья. Скоро запылал костер, и зашумела вода в котле. Едкий дым защищал нас от комаров.

Удобно сидя на седле, прислоненном к высокой сосне, я, не снимая с головы сетки, прихлебывал горячий чай. И вдруг совсем близко от меня, почти касаясь моего лица, прошумело в воздухе какое-то серое тело и опустилось на дерево, надо мною.

Это была белка-летяга (Sciuropterus russicus Tiedem). Отдыхая на сосне и чувствуя себя в полной безопасности, она с любопытством разглядывала нас своими черными глазками.

Эти хорошенькие грызуны имеют мягкую серебристо-серую шкурку. Встречаются они в тайге довольно часто. Как все сумеречные животные, они ищут себе пищу ранним утром и поздним вечером. С помощью летательной перепонки между передними и задними лапками они перелетают с вершины одного дерева к подножию другого. После этого летяги с быстротой молнии снова взбираются вверх по стволу.

После двухдневного путешествия мы добрались до жилища одного богатого якута. Он принял нас чрезвычайно гостеприимно и, хорошо говоря по-русски, рассказал нам много интересного.

Кроме семидесяти лошадей и трехсот коров ему принадлежало еще шестьсот пятьдесят северных оленей. В настоящее время они паслись, под присмотром тунгусов, в Тас-хаяк-тахских горах. У него имелись три теплых хлева и пристроенная к юрте кладовая.

Здесь, в кладовой, он с гордостью открыл предо мной свои сундуки. Они были наполнены великолепными мужскими и женскими меховыми кафтанами, праздничными одеждами, чепраками и упряжью. Все это было разукрашено серебром. Он обладал огромным количеством пестрых меховых ковров, резных коробочек, шкатулок, сделанных из березовой коры, и тому подобных вещей.

Этот кулак-якут позволил мне заглянуть даже в кассу, что явилось, конечно, знаком его большого доверия и в то же время хвастовством. В углу кладовой стоял огромный, потемневший от времени, сундук. Он был сделан из лиственницы. „Сейф” этот был сработан весьма солидно и украшен кованой якутской орнаментикой. На нем висели три тяжелых старинных замка.

Кроме кованых серебряных блюд, кружек и разливных ложек он был заполнен еще кожаными мешками с деньгами. Количество их, во всяком случае, достигало нескольких тысяч.

Я спросил якута, почему он хранит при себе свои богатства, а не держит их в банке — в городе? И получил довольно лукавый ответ:

— У меня и так много заботы с пастухами, которым я поручаю свои стада. Постоянно приходится следить за тем, чтобы они не съедали слишком много молодых животных. Я рад и тому, что в моем сундуке деньги по крайней мере не убывают. Поручи я свои рубли чужому пастуху, я бы вечно опасался несчастия. В один прекрасный день мне, быть может, пришлось бы услышать, что все мое стадо съедено волками.

Одна из дочерей нашего хозяина была невестой и собиралась вскоре переселиться к родителям своего жениха. Предварительно жених должен был уплатить за нее установленный заранее калым. Он состоял из десяти лошадей, шестидесяти северных оленей, двадцати четырех коров и 2500 рублей наличными деньгами.

Жених был старшим сыном соседнего тайона[14]. От имени своего отца он пригласил нас присутствовать на свадьбе, которая должна была совпасть с большим летним якутским праздником кумыса (юсах).

По словам отца невесты, жениху уже давно было передано приданое его дочери. Стоимость его, по обычаю, равнялась половине стоимости уплаченного за невесту калыма. По обычаям якутов, приданое невесты считается собственностью отца жениха. После его смерти, вместе с прочим имуществом, оно переходит к сыну. Наоборот, личное имущество невесты остается собственностью молодой женщины. Оно состоит обычно из праздничного мехового кафтана, одежды и более или менее богатого серебряного убора.

Таким образом у якутов — в противоположность другим тюркским народам, к которым они принадлежат и этнологически и по сходству языка, — имеет место скорее взаимный обмен дарами, нежели настоящая покупка невесты. Своеобразной особенностью является и то, что жених имеет право отказаться от невесты или жены, причем отказ этот может иметь место уже много лет спустя после свадьбы.

Причиной разрывов нередко является дурной характер избранницы или ее бесплодие. Последнее является, в особенности у богатых якутов, чрезвычайно частым поводом к прекращению брака.

Возвращающаяся в отцовский дом невеста получает обратно приданое и личное свое имущество. Заплаченный женихом калым также переходит к отвергнутой невесте, что придает ей большую цену в глазах других, более бедных женихов. Их прельщает еще и то, что за женщину, выходящую замуж вторично, приходится платить „калым” наполовину меньший, чем первоначальный.

Дочь нашего хозяина баюкала в глубине юрты младенца. Следовательно, ею уже было выполнено то непременное условие, которое ее свекор ставил жене своего сына и наследника.

„Стоянка” тайона, где должно было произойти свадебное пиршество, лежала по пути. Мы продвигались теперь через обширные труднопроходимые, болотистые области. Равнины эти открыты жестоким северным ураганам. Взор человека блуждает тут лишь по необозримым лиственницам (Larix sibirica Ledeb). Только они и могут противостоять господствующим здесь морозам и ветрам и влачить более или менее жалкое существование. Чем ближе мы продвигались к северной границе леса, тем менее глубокой становилась корневая система деревьев, а сами они становились все более и более низкими и уродливыми.

Ветер часто вырывает их с корнем, и эти поваленные ураганом лиственницы представляют своеобразную картину. В некоторых местах большие пространства заняты лежащими в хаотическом беспорядке деревьями. Иногда даже приходится делать большие обходы вокруг этого вывороченного с корнем бурелома.

Почва покрыта здесь беспорядочно переплетающимися между собой корнями. Вечно мерзлая почва северной Сибири оттаивает летом лишь на 50—75 сантиметров в глубину. Поэтому дерево не в состоянии развить стержневые корни и ограничивается боковыми. Сеть этих корней обычно образует вокруг дерева почти правильный диск от трех до пяти метров в поперечнике. Диск этот, по произведенным мною наблюдениям, проникает в землю не глубже, чем на 50—70 сантиметров, т. е. как раз настолько, насколько здесь летом оттаивает почва. Понятно, что ветер легко вырывает из земли эти плохо укоренившиеся деревья.

Тем не менее упорная лиственница поселяется даже в моховой тундре, где на больших пространствах не видно ни зверя, ни птицы. Лошади осторожно ищут пути в этих топких, покрытых мхом, местах. Остановись хотя бы на одно мгновение, и они начинают медленно погружаться в трясину!

Деревья влачат на этих трясинах еще более печальное, еще более кратковременное существование. Едва проникнув через моховой покров, корни попадают в ил, часто на значительную глубину покрывающий замерзшую землю. В таких случаях дерево отмирает, достигнув лишь очень небольшой величины.

Так возникают необозримые лесные кладбища. Усеивающие их стволы погибших деревьев постепенно погружаются в тину. Побелевшие от воздуха и солнца обломки сучьев и ветвей напоминают части скелетов.

Идя пешком по этому колеблющемуся под ногами моховому покрову, все время испытываешь такое ощущение, будто двигаешься по натянутому ковру. Не решаешься сделать ни единого твердого шага и непрерывно находишься в состоянии беспомощной неуверенности.

Человек и животное с облегчением вздыхают, преодолев эти жуткие кладбища деревьев. По обе стороны опасной дороги путешественнику угрожают глубокие наполненные водой ямы. Их трудно заметить, так как поверхность воды покрыта тонким слоем светло-зеленых водорослей. Один неверный шаг — и лошадь вместе со своим всадником исчезают в трясине.

Животные, так же как и человек, избегают этих топких тундр. Тунгусы и якуты убеждены в том, что князь ада, „тайон шайтан”, обитает именно здесь. По их наивному верованию, он живет в своих обширных подземных покоях, скрытых от наших глаз этим коварным, колеблющимся моховым покровом. Почти все фантастические сказания якутов разыгрываются в этих страшных местах.

В летнее время здесь массами встречаются дикие пчелы, осы и шмели, кружащиеся над тундровыми цветами. Они устраивают свои гнезда у самой дороги. Нашим лошадям нередко случалось наступить на осиное или пчелиное гнездо. Рассерженные насекомые тотчас же бросаются на виновницу разрушения их жилища и на других, следующих за ней лошадей. Ужаленные лошади становятся на дыбы, сбрасывают поклажу, а иногда и всадника, которых затем приходится соединенными усилиями извлекать из болота.

XVI. У ЯКУТСКОГО „ТАЙОНА”

Картина изменилась к лучшему лишь возле небольшой стекающей с Тас-хаяк-тахских гор речки. Она протекала по широкой долине. Здесь, на болотистом лугу, нам повстречался очень своеобразный для летнего времени года экипаж. Это были запряженные быком... сани. Благодаря мягкости земли якуты даже и летом пользуются этим способом передвижения.

Мы приближались к тайон-кюлэ, стоянке якутского князя. На прибрежных лугах паслось множество коров и лошадей. Перед нами лежало якутское поселение со своими многочисленными юртами, обширными хлевами и кладовыми.

Тайон уже знал о нашем прибытии и торжественно приветствовал нас у входа в юрту. Это был седовласый человек ярко-выраженного монгольского типа. Одет он был по-праздничному.

Поверх голубой рубашки, из китайского шелка был надет темно-красный, расшитый золотыми галунами, кафтан, „пожалованный царем”. На широком серебряном поясе висел охотничий нож, рукоятка и ножны которого были богато украшены серебром. Позже тайон рассказал мне, что этот нож передавался в их семье от отца к сыну в качестве фамильной драгоценности. Один из его предков получил его еще в 1746 году от русской царицы Елизаветы Петровны.

Рис. 16. Летом на санях.

Подданные тайона называли его князем. В пределах своего племени он обладал правом верховного судьи. Якутский губернатор должен был оказывать ему почетный прием.

Юрты были по-праздничному разукрашены свежесрубленными березками и лиственницами. Даже к резным столбикам, к которым обычно привязывают лошадей, была прикреплена свежая зелень. Над входом в юрту тайона красовались большие гирлянды цветов.

Тайон отвел нам почетное место под иконами. Внутренность юрты была, однако, не очень праздничной. Размеры помещения были, правда, больше, чем у других якутов, но убранство жилища ничем не отличалось от обычного.

Для мужчин был поставлен тяжелый старинный стол, сделанный из древесины лиственницы. Вокруг стола помещались скамейки. В другом углу стояла точно такая же мебель, предназначенная для женщин и детей.

Огромный камин с боковыми скамьями довершал убранство жилища. На его широком карнизе красовалось двенадцать сосудов для кумыса, начиная с самого маленького и кончая огромным, вмещавшим не менее пяти литров.

Сам тайон поднес нам кумыс в одном из вырезанных из лиственницы кубков. Приготовляется он из перебродившего, охлажденного на льду лошадиного молока.

На дворе шли приготовления к двойному празднеству. Всюду расставлялись столы и скамьи. На лужайке очищалась и выравнивалась площадка для игр и танцев. У большого очага варили и жарили праздничные яства, так как ожидалось множество гостей.

Рис. 17. 1) Приспособление, мешающее жеребенку сосать матку. 2) Мешок для сбивания масла. 3) Кубки для кумыса. 4) Кожаная «бочка» и ложка.

Стада тайона основательно уменьшились в этот день. Были убиты и три жеребенка — любимое блюдо якутов. В гигантском котле уже бурлил „саломат”, — нечто вроде каши, приготовляемой из муки, топленого масла и воды.

Девушки сносили в прохладные кладовые большие сосуды с кумысом. Здесь они переливали его в огромные кожаные бурдюки, вмещавшие литров по сто пятьдесят каждый. Стояли эти „кожаные бочки” в прохладных ямах, выложенных и прикрытых кусками льда.

В ожидании торжества якуты уже целых две недели накапливали кобылье молоко. Теперь только я понял, почему на мордах жеребят были какие-то странные деревянные приспособления. Последние снабжены были остриями, которыми жеребята невольно кололи ни в чем неповинную мать. Только вечером, уже подоив кобыл, якуты освобождали законных владельцев молока от несуразных головных уборов.

Наконец начали прибывать гости. Все они приезжали верхом.

Распорядитель празднества сообщил князю о приближении жениха и невесты. Стоя у разукрашенных ворот своего двора, тайон принял их еще торжественнее, чем нас.

Жених и невеста сошли с лошадей, низко кланяясь, приблизились к главе семьи и по очереди поцеловали ему руку.

Жених приехал, согласно обычаю, на вороном коне, а невеста — на белом. Кафтан ее был сделан из ярко-красного сукна, опушен бобром подбит белкой и богато украшен золотой парчей. На голове была огромная медвежья шапка.

Рис. 18. Якутская невеста.

Кафтан доходил до земли и заканчивался опушкой из меха белого оленя. На голубом шелковом платье невесты блистали пять серебряных обручей толщиной в палец. Они надевались через голову. Спереди от них спускались серебряные цепи, доходившие до массивного серебряного же пояса. Точно такие же цепи спускались и по спине невесты. Уши были украшены тяжелыми серьгами филигранной работы. На руках виднелись многочисленные кольца и браслеты.

Этот серебряный убор невесты весил не менее шестнадцати фунтов. Бедняжка едва двигалась под его тяжестью. Мода уродует психику людей даже здесь, под полярным кругом!

Лошадь невесты была уведена вместе с другими, и все направились к юрте тайона. Из нее вышла его единственная дочь и приветствовала невестку перед отцовской юртой. Одета она была так же великолепно, как и невеста. Поклон ее был холодно-торжественен. Возможно, что этого требовал якутский этикет; возможно и то, что ее не очень радовала женитьба брата, отныне подчинявшая ее, как незамужнюю, власти замужней невестки.

Несмотря на свои девятнадцать лет, дочь тайона все еще медлила с вступлением в брак. Она уже успела отказать трем женихам, предложенным ей отцом. У якутов, часто выдающих своих девушек замуж в возрасте 13—15 лет, такие великовозрастные невесты считаются редкостью.

В эту ночь мы не знали покоя в отведенной для нас юрте, так как снаружи, до самого рассвета, кипела жизнь. Гости ели и пили. Количество их непрерывно увеличивалось. К утру собралось не менее полутораста человек, и только тогда начался настоящий праздник кумыса.

К пылавшему костру подошел один из почетных гостей. Это был седовласый человек с лицом, сплошь покрытым морщинами. Глядя на восток и держа в руках бокал кумыса, он вознес благодарность „доброму и милостивому божеству”. Затем, обратившись лицом к западу, старик промолвил формулу заклятия, обращенную к злому, приносящему несчастья духу.

Речь его сопровождалась постепенным выливанием кумыса в пылавший перед ним огонь. Опустошив таким образом бокал, он передал его стоявшему за ним хозяину. Тот принял его с глубокими поклонами.

Теперь принесли полные бокалы кумыса тайону и всем стоящим близ него. Вылив несколько капель в огонь и поклонившись на восток, они залпом осушили кубки. В продолжение этой церемонии остальные участники празднества молчали.

Молодежь собиралась группами на площадке для игр. На парнях были надеты лишь короткие до колен замшевые штаны, завязывавшиеся над бедрами. Якуты надевают их прямо на голое тело.

Игры начались борьбой. Все споры и недоразумения разрешались зрителями. За борьбой последовала игра „в слепого кота”. Затем прыгали на одной ноге. Выбор ноги был свободен, но пробег нужно было сделать только на этой ноге.

Наконец, особенно оживленно играли в горелки. Ловящий назывался соколом, а остальные одиннадцать игроков — утками. Число участников этой игры было ограничено двенадцатью.

Во всех играх принимали участие только парни. Зрителями были старики, женщины, девушки и дети. Они живо следили за ходом игры, ободряли друзей и родственников, криками восторга отмечали победу.

На лугу собрался хоровод девушек. Они медленно кружились с опущенными вдоль тела руками и вполголоса напевали однообразную песенку, окончив эту игру резкими криками и прыжками. Мужчины, как старые, так и молодые, нимало не интересовались развлечением девушек. Зрителями были лишь дети и женщины.

Между тем за столами уже тесно сидели пирующие. Женщины подносили все новые и новые горшки саломата и корзины дымящегося мяса. Кроме того, на всех столах было огромное количество вареной и жареной на вертеле рыбы, глухарей, диких гусей и уток.

Подавали жареное в масле вымя коров, кобыл и северных оленей. Очень вкусными оказались приготовленные таким же образом оленьи и лосиные языки. В качестве избранного деликатеса хозяин собственноручно преподнес мне поджаренную на угольях ляжку жеребенка. Якуты были очень удивлены тем, что Севастьянов отказался от угощения. Но и мне, в свою очередь, также пришлось отклонить одно блюдо, которое я не решался испробовать. Это были смешанные с медом и замороженные на льду сливки, к которым была в изобилии прибавлена брусника и... красная икра лосося.

Меня глубоко поразило количество поглощаемой якутами пищи и питья. Снова и снова осушали гости гигантские сосуды с кумысом. Исчезали огромные, совершенно баснословные количества мяса.

Один из гостей на моих глазах опустошил огромный деревянный горшок до краев наполненный золотистым от жира саломатом. Под конец он его начисто вылизал, причем его взъерошенная голова скрылась в посудине до самых ушей.

Настроение у обычно серьезных и неповоротливых якутов несколько поднялось и стало даже веселым. Но пьяных не было видно.

Парни „смеха ради” утаскивали из-под носа соседей предназначавшиеся для них куски. Но в общем все держались сдержанно. Старикам подавали в первую очередь и уделяли им самые лучшие куски.

Однако сам тайон и его ближайшие друзья казались мне не совсем трезвыми. Между ними вращался подозрительно маленький кумысный бокал, содержавший, вероятно, запрещенный „русский напиток”.

Тайон даже утратил теперь свойственную всем якутам память на числа. Когда наш переводчик спросил тайона, сколькими он обладает оленями, тот ответил, что их у него имеется несколько тысяч, но сколько именно — забыл.

Я спросил тайона о том, когда отправится молодая пара обвенчаться у попа. Ответ был спокоен и добродушен.

— Успеется! Малыш еще недостаточно окреп для того, чтобы ехать так далеко.

Якуты обыкновенно соединяли венчания с крещением детей. Нередко приезжавшие к венцу крестили одновременно уже нескольких ребят.

Тайон и некоторые другие участники празднества говорили по-русски. Они уверяли меня, что приготовление кумыса вынесено якутами еще из их среднеазиатской родины, вместе с единственными взятыми ими оттуда домашними животными — коровой и лошадью. Вся относящаяся к приготовлению кумыса посуда, праздник кумыса, борьба и прочие праздничные игры имеют, по их словам, столь же древнее происхождение.

Как ни интересен был праздник кумыса, нам все же приходилось двинуться в дальнейший путь. Лишь к одиннадцати часам утра мне с большим усилием удалось оторвать своих товарищей от пира. Один из ямщиков с трудом держался в седле.

XVII. ГОРНЫЙ ПЕРЕВАЛ

Перевал гор Тас-хаяк-тах был перейден нами двадцать четвертого июля. Здесь, на каменистой обнаженной вершине, нам снова попалась сложенная из камней пирамида. Как и предыдущая, она была украшена приношениями верующих.

Поблизости, в небольшой лощине, находилась могила знаменитого тунгусского шамана. Он был похоронен здесь уже сто двадцать лет тому назад. Наши ямщики с суеверным страхом поглядывали на могилу. Она представляла собой деревянный сруб, вышиною в полтора метра и длиною в человеческий рост. Все четыре угла были укреплены крепкими вертикальными, сделанными из стволов лиственницы, столбами.

Щели между бревнами позволяли видеть части скелета и остатки звериных шкур. Проходящие здесь туземцы до сих пор воздавали дань уважения духу того, кто при жизни жестоко эксплуатировал их религиозное невежество. К этому срубу были повсюду прикреплены жертвоприношения.

Даже самые неприхотливые растения не в состоянии жить на этих негостеприимных высотах. А между тем наиболее возвышенные места гор Тас-хаяк-тах не превышают 1 500 метров. Голые, покрытые обломками гальки склоны местами покрывает один скудный дерн.

Но олений мох (Cladonia rangiferina) чувствует себя здесь еще очень хорошо, в особенности в более или менее защищенных местах. Зимою тут совершенно не пользуются лошадьми, так как они погибли бы от голода. Их заменяют олени, выкапывающие себе мох из-под снега. Не будь оленьего мха человеку не удавалось бы переходить эти горы в зимнюю пору.

Нам несколько раз встречались большие стада оленей. Они принадлежали тунгусским и якутским владельцам и оберегались пастухами тунгусами. Количество голов в таком стаде колебалось от восьмисот до тысячи пятисот штук.

На высотах в 800 — 900 метров еще встречаются деревья. На высоте в тысячу метров они попадаются лишь в защищенных от ветра углублениях. Жалкие уродливые стволы березок и лиственниц не превышают пальца в толщину. Но их годичные кольца говорят об очень почтенном возрасте.

У самого перевала мы видели лишь ползущие по земле ивы (несколько видов) и бесплодные кустики черники, брусники и клюквы. На самом же перевале и на северо-восточных склонах гор уже ничего не росло.

Насекомых здесь чрезвычайно мало. От времени до времени нам попадались уже сильно потрепанные дневные бабочки, не представлявшие интереса для коллекции. Ночнянок, даже в нижележащей лесной области, было также очень и очень мало.

Наоборот, млекопитающие представлены были в изобилии, если не в видовом, то в количественном отношении. Нам неоднократно попадались многочисленные стада северных оленей (диких) и северных горных баранов (Ovis borealis). К сожалению, мне ни разу не удалось подкрасться к этой пугливой дичи на расстояние ружейного выстрела. Олени же и еще более чуткие и зоркие горные бараны издалека замечали нас в этой голой, лишенной какого бы то ни было прикрытия, местности.

На одной из тунгусских стоянок мы за два рубля приобрели только что убитого молодого барана. Его мясо очень вкусно и нежно, так же как и мясо испробованного мною впоследствии закавказского горного барана. На мой взгляд, оно по качествам превосходит мясо нашей дикой козы.

Белые куропатки встречаются здесь в течение круглого года. Они находят в этих горах множество ягод. Эти безобидные птицы переставали щипать ягоды и подымались на воздух только тогда, когда стая их уже успевала поредеть от выстрелов. Нередко после одного выстрела на месте оставалось до двенадцати птиц. Тунгусы убивают их при помощи примитивного лука. Порох и свинец они приберегают для более ценной дичи.

Однажды стремглав налетевший на стайку куропаток сокол выбрал себе одну из них и улетел с трепещущей добычей на вершину скалы. Разбойник принялся за обед. Перья так и летели. Мы спугнули его и вынудили таким образом бросить уже убитую жертву. Разгневанная птица кружила над нами, громкими криками выражая свое негодование. Мне удалось его подстрелить.

Наш переводчик Слепцов был мастером на все руки. Кроме своих непосредственных обязанностей он выполнял у нас еще роль повара и препаратора. Снявши с сокола шкурку, он отдал мясо ямщикам. Они угостили меня приготовленным из него жарким, и я убедился в том, что оно по своим качествам нисколько не уступает мясу рябчика. Это был сокол сапсак (Falko регеgrinus Briss).

Понемногу я начал овладевать якутским языком. Учителем моим был тот же Слепцов. Мы обычно ехали гуськом, и Слепцов давал мне уроки якутского языка. Это немало веселило наших ямщиков.

Слепцов в течение долгого времени был школьным учителем в одном из крупных якутских селений, расположенном в южной части области. Он отправился с нами исключительно для того, чтобы повидать свой родной „город” Колымск и живущих там родных.

Двадцать шестого июля мы прибыли на станцию Кюрелах.

Мы проезжали богатую озерами лесную область, лежащую между горами и Индигиркой. В последнее время здесь шли сильные дожди, очень затруднявшие наше путешествие. Приходилось целыми днями ожидать падения воды в переполнившихся реках.

Великолепная до сих пор погода резко изменилась. Дождь шел по нескольку раз в день. Ночью температура падала на несколько градусов ниже нуля. По ночам мы в палатке зябли даже больше, чем прежде в горах, где при ясном небе наблюдалась температура от 9°—13° (ниже нуля по Цельсию). Между десятью часами вечера и двумя часами утра становилось темно. При ясной погоде в это время наступали густые сумерки, а во время дождя было совершенно темно.

Содержатель станции Кюрелах опасался за сохранность своих лошадей. Наши якуты лишь после двухдневного ожидания решились перейти ревущий поток Догдо, самую большую перед Индигиркой речку.

XVIII. ПОД ПОЛЯРНЫМ ЛИВНЕМ

Двадцать девятого июля пошел... снег! Лес, которым мы теперь проезжали, быстро приобрел совершенно зимний вид. К вечеру снег сменился дождем. Лишь к одиннадцати часам вечера мы, в необычной для нас темноте, добрались, наконец, до полуразрушенного сруба. В этом болотистом лесу человеческие поселения невозможны. Приходилось волей-неволей довольствоваться подобными жалкими убежищами.

Эти „поварни” мы все-таки предпочитали ночевкам в палатке. В них, по крайней мере, был сухой пол, а палатку приходилось разбивать на болоте. Дождь продолжался и на следующий день. Лежавшая на нашем пути речушка оказалась такой полноводной, что ямщик нашел брод лишь после двухчасовых поисков.

По пути к броду нам пришлось проехать через лесную прогалину. Здесь мы увидали руины двух якутских юрт. Ямщики сказали нам, что в этих местах давным-давно жили люди, но поселение вымерло от оспы.

Выше по реке мы, действительно, увидели несколько сделанных из лиственницы гробов. Они были уже частично разрушены. Воды подмыли берег, и один из гробов соскользнул вниз. Из его трещин нам улыбался покрытый волосами череп. Труп был укутан в меха. Наш ямщик и казаки со страхом смотрели на это зрелище.

Мне хотелось захватить с собой хотя бы один из черепов. Я предложил Слепцову несколько отстать от каравана, но он горячо отговаривал меня от задуманного. Подобный поступок мог бы сильно восстановить против нас ямщиков-якутов.

Мы быстро отправились вперед, подальше от этого жуткого места. Якуты избегают таких мест, так как верят, что среди могил обитают злые духи.

Не дальше как через полчаса после этого, при нашей переправе через небольшой ручей, лошадь Слепцова споткнулась, и бедняга полетел в воду, прямо через ее голову. Правда, его предварительно уже достаточно измочил дождь, и он сделался немногим мокрее всех прочих.

Когда мы в этот вечер сушили у пылающего огня мокрую одежду, ямщики, искоса поглядывая на меня, старались уверить Слепцова, почему с ним приключилось это несчастье. Это, по их убеждению, было наказание за дурные мысли и намерения!

На следующий день до вечера шел сначала снег, а потом дождь. В течение всего дня на нашем пути не попалось ни одного живого существа.

Лошади бежали с понуренными головами. На последнем привале они не нашли пастбища и были, очевидно, очень голодны. Дорога стала настолько топкой, что они ежеминутно увязали и двигались с трудом.

В полдень мы дали им час отдыха и затем уже без перерыва продвигались вперед до одиннадцати часов вечера. Пришлось остановиться за двадцать километров до ближайшего сруба — измученные лошади не в состоянии были идти дальше.

В этот день мы оставили за собой лишь двадцать восемь километров пути. Высушиться нам не удалось, так как палатка была слишком тесна, чтобы можно было развести в ней огонь. Мы вместе с ямщиками и казаками лежали в ней, как сельди в бочке, и, хоть немного, согревали друг друга.

На третий день мы попали в ужаснейшую топкую тундру. Шел ливень! На всех нас не было сухой нитки. Ближайший сруб оказался полуразрушенным и мало защитил от дождя. Товарищи мои упорно не желали ехать дальше. Я согласился лишь на четырехчасовую остановку для отдыха и чаепития. Мои надежды на то, что эта пауза придаст бодрости обессилевшим лошадям, почти не оправдалась. Животные час от часу слабели, и в десять часов вечера нам пришлось снова остановиться на ночлег. Мы провели в седлах целых четырнадцать часов и, тем не менее, проехали сегодня еще меньше вчерашнего — всего двадцать два километра!

На утро я первым выполз из палатки. Дождь все еще продолжался.

К полудню мы подъехали к довольно приветливому срубу. У него были даже окна, затянутые дублеными рыбьими кожами. Здесь, на столе я нашел оставленное мне Герцем письмо. Оно было очень невеселое. Ему пришлось столкнуться с теми же затруднениями, что и нам. Несмотря на более легкую поклажу, передовая часть экспедиции опередила нас всего лишь на три дня. Тем не менее, он настойчиво просил меня торопиться.

Мы недолго отдыхали в этой сухой хижине. К вечеру дождь, наконец, прекратился. Выбрав возвышенное местечко, мы разбили на нем палатку и развели близ нее огромный костер. Вскоре закипел чай. Настроение начало улучшаться.

Мы сняли с себя верхнее платье, белье, сапоги и развесили их вокруг костра на шестах. Точно так же поступили мы и с седлами. Обнаженные, как и мы, якуты обсушивали свое тело, попеременно поворачиваясь к огню то лицом, то спиною. Мы последовали их примеру и нашли этот способ согревания великолепным. Он чрезвычайно практичен и хорошо предохраняет от простуды.

К несчастью, едва лишь прекратился дождь, как появились исчезнувшие было комары. Они до крови терзали наши ничем не защищенные тела. В этой топкой тундре помимо серых комаров попадается и травянисто-зеленый вид этих симпатичных насекомых. Их научное название осталось мне неизвестным, но я твердо установил, что оба вида, как серый, так и зеленый, кусаются одинаково больно.

Утром, едва лишь мы уселись в седла, небо снова открыло свои шлюзы. Это был уже пятый день путешествия под непрерывным дождем. Ночь мы провели в палатке у озера. Оставшиеся следы говорили о том, что здесь же незадолго до нас ночевал и Герц.

На следующее утро неловкое движение лошади заставило меня принять далеко не приятную холодную ванну. Крыша достигнутого нами к полудню сруба зияла огромными отверстиями. Тем не менее ямщики не желали двигаться дальше. Они заявили переводчику, что лошади совершенно увязают в размокшей земле. Оба казака и даже Севастьянов их поддерживали. Потребовалась вся моя энергия, чтобы уговорить спутников продолжать путь.

В течение многих дней нам совершенно не встречалась какая бы то ни была дичь. Наконец, сквозь серую пелену дождя, я заметил сидевшего на лиственнице крупного орла. Он подпустил к себе авангард нашего каравана шагов на двадцать и лишь тогда поднялся на воздух. Я быстро вынул из футляра ружье и послал ему хороший заряд дроби. Шагов через триста он уже снова смотрел на нас с ветви другого дерева. Второй выстрел оказался таким же безуспешным, как и первый. До костей промокший орел, тяжело взмахивая крыльями, удалился от беспокоивших его людей.

В тот день мы ехали до десяти часов вечера и ночевали в ужасающей болотистой местности. Нельзя было разбить палатку, и мы провели ночь сидя на седлах. Измученные лошади не могли сделать ни одного шага дальше. Нигде поблизости не было сколько-нибудь пригодного горючего материала. Даже наши якуты, после упорных, но безуспешных попыток, отказались развести огонь.

Итак, в эту ночь у нас не было чая. Пришлось грызть ржаные сухари. Все прочие припасы были уже истреблены. Голодные и продрогшие мы молча сидели вокруг неразгоревшегося костра.

На рассвете я разглядел сидевшую на ближайшей лиственнице ястребиную сову. Она внимательно рассматривала своими янтарно-желтыми глазами заснувших людей и понуро стоявших около них лошадей. Мой выстрел снял ее с дерева и разбудил заснувших.

Дождь прекратился. Восток заалел первыми солнечными лучами.

Мы с новой энергией принялись за разведение костра. На этот раз наши попытки увенчались успехом. Быстро выпив чай, мы двинулись в путь. Однако лошади слабели с каждой минутой. Проведенная в топкой тундре ночь не восстановила их сил, так как, несмотря на отдых, есть им было совершенно нечего. Силам их, видимо, пришел конец. Но мы все-таки не могли остановиться.

Первой упала моя белая лошадь. Я вторично искупался в трясине. При этом пострадало привязанное к седлу ружье. Я сел на одну из вьючных лошадей. Ее груз был предварительно разделен между другими, более сильными лошадьми. Но через несколько километров моя, уже расседланная, белая лошадка снова упала. Мы ее подняли. Смертельно печальные глаза животного, казалось, говорили о полном изнеможении.

После длительных пререканий с ямщиками мы покинули здесь нашу бедную лошадь. Она лишь апатично смотрела нам вслед. Я обещал якутам возместить ее стоимость в том случае, если на обратном пути они убедятся, что она съедена волками.

Вскоре упали еще две вьючных лошади. Ямщики окончательно взбунтовались и заявили мне, что не двинутся ни шагу далее. По их мнению, надо было добыть с ближайшей станции нескольких запасных лошадей.

От одного из якутов Слепцов узнал, что недалеко от проезжей дороги живет в своей юрте вдова одного обедневшего тайона. Она, вероятно, могла бы снабдить нас лошадьми.

Волей-неволей мы расседлали лошадей, и караван расположился на отдых. Солнце светило теперь во-всю. Я, Слепцов и хорошо знающий дорогу ямщик отправились просить помощи у вдовы тайона.

Якутка жила в опрятной юрте, расположенной у большого озера. Оно пестрело множеством маленьких, поросших кустарником островков. Лошадей нам у нее получить не удалось. Она отправила их на летнее время в горы, где их меньше беспокоили комары.

Мы хотели ехать дальше, но вдова тайона принесла нам кумыса и предложила отдохнуть в ее юрте. После того, как наш ямщик освежился прохладным напитком, я послал его одного на ближайшую станцию. Она находилась отсюда на расстоянии двенадцати километров.

Между тем угощая нас великолепным кумысом, старуха, прослезившись, рассказывала о том, как ее покойный муж из богатого тайона превратился в бедняка. Это была печальная история повальной оленьей чумы и сапа, в короткое время унесших большое количество скота. Умер также ее сын и обе дочери.

Старуха все еще жаловалась на свою судьбу, когда внезапно в юрту вошли две девушки, одна — четырнадцати, другая — семнадцати лет. Костюм их был не более сложен, чем костюм прародительницы Евы в раю.

Это были внучки нашей хозяйки. С их кос обильно капала вода. На груди находились корзиночки полные яиц. Они были укреплены перекинутыми через шею шнурами из конских волос.

Отправляясь на острова для сбора яиц диких уток и гусей, они, естественно, оставили дома ненужную во время плавания одежду.

После краткого непонятного для меня разговора с бабкой, девушки освободились от корзиночек и неторопливо накинули на себя висевшую тут же на шестах одежду. После этого старшая из сестер обратилась к Слепцову с обычными вопросами относительно цели нашего путешествия.

Старуха пожаловалась нам, что обе девушки еще не имеют женихов. Дочери тайона отказывались от брака с бедняками, но сами обладали лишь семью лошадьми и двадцатью восьмью оленями, а такое ничтожное приданое не интересовало женихов из более зажиточных якутов. Браки по любви у якутов очень редки.

Старуха сварила нам яиц. Это были яйца диких уток, гусей и гагар. Ни одно из них еще не было насижено. Якуты не держат домашней птицы, но, живя близ рек и озер, в изобилии собирают яйца дикоживущих водяных птиц. Они надолго сохраняют их в своих ледниках.

Рис. 19. Дочь тайона.

Мой маленький „кодак” в полной сохранности находился в одном из карманов седла. При помощи Слепцова мне удалось, правда, с большим трудом уговорить старшую из девушек позировать перед этим „колдовским ящичком”. По моей просьбе она надела для этого свою праздничную одежду. На этот раз одевание произошло за занавеской. Младшая из девушек скрылась и не появлялась вплоть до моего отъезда.

XIX. ДО СРЕДНЕ-КОЛЫМСКА

Через час мы достигли станции Эбельях. Посланный нами ямщик выполнил поручение, и свежие лошади доставили сюда наш караван еще до нашего прибытия.

Два дня отдыхали мы здесь от перенесенных в течение последних шести суток лишений. Я позволил себе это с тем более чистой совестью, что взятые Герцем отсюда незадолго до нас лошади еще не вернулись обратно. Других же лошадей не было во всей округе. Один ловкий якут так хорошо починил мое сломанное в пути ружье, что оно „верой и правдой” прослужило мне до самого конца экспедиции. Что за искусный народ эти якуты!

Отсюда же я послал гостеприимной вдове фунт чая и пакетик сахара. Девушки получили пестрого ситца и ожерелья из цветных бус.

Ближайшие окрестности были затоплены вышедшей из берегов речонкой. В эти дни отдыха я очень удачно поохотился на уток. Обильная в этих краях водяная дичь обращает на себя внимание своей поразительной доверчивостью. Якуты ловят ее особыми западнями.

Девятнадцатого августа мы прибыли на станцию Селегнях, расположенную на западном берегу Индигирки. На рассвете следующего дня были, первым делом, переправлены через поток наши лошади. В этом месте ширина реки равна 750 метрам. Было три часа утра, когда ямщики погнали сопротивляющихся лошадей в воду. Первой отправилась партия из восьми животных. Лошади поплыли, тесно держась одна около другой, но поток быстро снес их вниз по течению. Впереди, в легком якутском челноке плыл один из ямщиков. За ним с величайшим напряжением сил несся весь табун. На середине реки лошади были оторваны течением друг от друга и уже по одиночке поплыли к берегу. Но все они счастливо достигли противоположного берега. Некоторые из них были, правда, найдены полутора километрами ниже.

Сами мы, вместе с поклажей, переправились на больших лодках. Через час караван снова тронулся в путь. Погода на этот раз была великолепна. В этой холмистой местности мы продвигались сравнительно быстро.

На ближайших станциях, Кен-Кель, Хатыгнах и Малайя было много лошадей. Здесь как раз находятся самые богатые якутские улусы. Близ селений паслось множество лошадей и оленей.

Якуты мастерски приготовляют вкусные блюда из сбитых и замороженных сливок, смешанных с черникой, голубикой и другими ягодами. Особенно хороши замороженные и сгущенные сливки, приправленные киселем из плодов черемухи. Блюдо это имеет приятный привкус, напоминающий синильную кислоту. Вместе с ягодами якуты собирают плоды черемухи (Prunus padus) и хранят их в ледниках.

Особым лакомством жителей прилегающих к Индигирке и Колыме областей является печень налима (Lota wulgaris). Мне приходилось видеть пойманных гарпуном гигантских налимов, вес которых доходил до сорока килограммов. Печень их, сваренная в соленой воде, действительно имеет право занять одно из первых мест среди якутских деликатесов.

В находящиеся между Индигиркой, Алазеей и Колымой озерах, да и в самих этих реках чрезвычайно много рыбы. Нам приходилось видеть, как якуты ловили рыбу неводами, вершами и крючками. Часто попадаются лососи и налимы весом до одного пуда и более. Карасей, линей, хариусов и щук здесь множество.

Низменность между Индигиркой, Алазеей и Колымой испещрена множеством больших и малых озер. Мы прошли эти места в течение двух с половиной недель.

Эта часть нашего пути равнялась ста километрам. Возвращаясь обратно зимою, мы ехали в санях на оленях по совершенно прямому направлению. Теперь же приходилось делать скучные обходы. Здешние озера расположены так близко друг от друга, что между ними нередко имеется лишь узкая полоса земли.

Озерная область представляет большой интерес для зоолога и охотника.

Мы лежали в палатке на походных кроватях, ножки которых от каждого движения уходили все глубже в зыбкую почву. Летом, в тускло- сумеречную северную ночь, водяная дичь находится в постоянном движении. Над нами проносились стаи уток. Взлетая с поверхности озера, они вскоре снова с шумом опускались на его воды. Почти непрерывно слышались звуки, издаваемые крыльями диких гусей и лебедей. Крики их не смолкают ни на одну минуту в продолжение всей ночи. Даже во сне меня преследовали мелодичные, напоминающие колокольный звон, крики пролетающих мимо лебедей.

Стоило нам приблизиться к какому-либо озеру, как с берегов его подымались стаи уток. Мы без затраты лишнего времени пополняли наши запасы провианта.

Гуси и лебеди значительно осторожнее уток.

Еще труднее мне было подкрасться к властелину всего этого водного населения — орлану-белохвосту. Гнезда их обычно расположены на самых высохших деревьях. Наши казаки почтительно называли эти гнезда „орлиными домами”, так солидно и прочно они были построены. Близ гнезд повсюду были разбросаны остатки пиршеств этих крупных хищников: черепа, кости, крылья и перья птиц и зверьков. Расположение гнезда обеспечивает орлану широкий кругозор. Подкрасться к нему незамеченным — почти что невозможно.

Однажды утром, когда солнце, несмотря на половину августа, ярко освещало поверхность близлежащего озера, я заметил кружащегося над водой орлана. Стрелою бросившись к группе многочисленных здесь чернозобых гагар, он выбрал себе одну из этих птиц (Colymbus arcticus).

Интересно было наблюдать разыгравшуюся теперь на воде бешеную борьбу. Драма быстро закончилась в пользу орлана. Держа добычу в когтях, он гордо направился к противоположному берегу. Оставшиеся на озере гагары с гневными криками мчались к месту только что закончившейся битвы.

В это время мы остановились на отдых. Я объехал озеро и подкрался к заинтересовавшему меня орлану. Добравшись до противоположного берега, я быстро нашел гнездо. Неподалеку от него, на одной из лиственниц, сидел и сам орлан.

Ведя лошадь в поводу, мне, как это ни странно, удалось подойти к нему на очень близкое расстояние. Тут только понял я причину его неосторожности. Рядом с старым орланом, оказавшимся впоследствии самкой, сидела пара молодых. Вся компания обедала только что пойманной гагарой.

Материнская любовь явно взяла верх над осмотрительностью. Сильно возбужденная моим появлением птица даже не двинулась с места. Она издавала своеобразные звуки, служившие вероятно чем-то вроде предупреждения молодым.

Когда расстояние между нами уменьшилось до двадцати пяти шагов, птица, наконец, поднялась на воздух. Мой выстрел заставил ее спуститься на землю. Молодые, видимо, ничего не знали о человеке и его кознях. Они подпустили меня совсем близко, и я без труда подстрелил их обоих.

Сопровождавший меня казак прикончил раненого старого орлана. Молодые птицы были оперены темнее старого, но у них еще не было белого хвоста и серо-черных крыльев.

Я уже указывал на то, что якуты охотно едят мясо хищных птиц. От употребления убитых мною орланов они, однако, отказались. Одно из их суеверий указывает на то, что в теле орлана живет какой-то дух.

Во время обеденного отдыха меня сильно позабавил один из наших ямщиков. Еще на станции я обратил внимание на совершенно седого якута и просил содержателя станции дать мне более молодого провожатого. Тем не менее на первой же остановке я обнаружил его присутствие в караване.

Правда, мне тут же пришлось убедиться в том, что он не хуже молодого справляется с переноской тяжелых ящиков и тюков. Переводчик сказал мне, что этому старику исполнилось восемьдесят шесть лет. Я был поражен. Младший из ямщиков подтвердил слова товарища и прибавил, что этот старый якут всего лишь два года тому назад вступил в новый брак. Жена его — совсем молоденькая якутка.

Мое удивление еще больше возросло, когда я увидел, как уселся этот якут на свою лошадь. Легко разбежавшись, он прыгнул в седло, совершенно не прибегая к помощи рук.

Мы прибыли в Средне-Колымск второго сентября. Лежащие между Верхоянском и Колымском две тысячи километров отняли у нас полтора месяца времени.

XX. БЕРЕЗОВКА

Средне-Колымск произвел на нас лучшее впечатление, чем Верхоянск. Впрочем, мы, может быть, уже просто привыкли к сибирским городишкам и после скитания по тундре рады были снова встретить людей.

В этом городе бывшей Якутской области насчитывалось в ту пору двести семьдесят три жителя, из них восемьдесят человек политических ссыльных. Благодаря своему крайнему северо-восточному положению Колымск является одним из самых суровых мест ссылки.

Начальник округа находился в это время, вместе с Герцом на Березовке. Замещавший его казачий атаман передал мне письмо от руководителя экспедиции. Оно сообщало, что труп мамонта, вопреки нашим опасениям, был найден в хорошем состоянии. Повреждены были частично лишь мягкие части головы и спины.

Мы занялись срочными приготовлениями к отъезду на Миссовую. Это — маленькое якутское селение, расположенное на Колыме, близ впадения в нее реки Березовки.

Уже через два дня мы уселись в лодки. Нам предстояло проехать триста двадцать пять километров по р. Колыме. Ширина ее в этих местах превышает километр.

В продолжение трехдневного путешествия мы делали лишь очень короткие остановки для варки пищи. Наступление ночи нисколько не мешало нам двигаться вниз по течению.

Завернувшись в шубы из оленьего меха, мы крепко спали на дне лодки. Особенно ценными оказались купленные нами, по совету двух ссыльных студентов, доходящие до колен сапоги из оленьего меха.

Оба эти студента, по своей специальности, являлись нашими коллегами[15] и охотно приняли бы участие в наших работах. Мне, однако, так и не удалось получить на это разрешение от местных властей, которые сурово, грубо и чрезвычайно недружелюбно относились к находившимся здесь против своей воли политическим ссыльным.

Над лодкой то и дело проносились стаи перелетных птиц. Гуси и лебеди на рассвете и по вечерам опускались отдохнуть и подкормиться на попадавшиеся здесь островки. Мне не раз удавалось подстреливать их из нашей бесшумно скользящей мимо лодки.

Некоторые из этих маленьких островов казались совершенно белыми благодаря количеству покрывавших их птиц. Я обогатил нашу орнитологическую коллекцию двумя белоснежными экземплярами лебедя-кликуна и тремя северными видами гусей (Anser albifrons, Bernicla brenta и Bernicla ruficollis).

Перелетные птицы спешно покидали уже места своего северного гнездования. Эго говорило о наступающей перемене погоды. Действительно, в день нашего прибытия на Миссовую пошел снег. Он не прекращался в течение трех следующих суток.

Мы поняли, что короткому северному лету пришел конец. Полярная зима вступала в свои права.

Когда перестал идти снег, установилась ясная морозная погода. Ночью температура падала до −8° Ц.

На Миссовой нам пришлось в течение десяти дней поджидать лошадей, взятых отправившимся на Березовку Герцом. У меня, следовательно, было достаточно времени для охоты, и свежий снег был мне чрезвычайно кстати.

Помимо всевозможной водяной дичи мне удалось подстрелить несколько редких здесь соколов. Они улетали уже на юг вместе с прочей перелетной птицей. Среди них мне попался почти совершенно белый полярный кречет (Falco candicans Gmel).

В лунные ночи я подстерегал песцов. Их привлекали выбрасываемые якутами на берег Колымы рыбные отбросы. Миддендорф называет этих животных „шакалами севера”. Действительно, они невероятно дерзки и прожорливы. Не успевал я при трепетном лунном свете застрелить одного из них, как вслед за ним тотчас же показывался другой, привлеченный теми же рыбными отбросами.

Промахнувшись, я заметил однажды, что испугавшееся было животное обогнуло холмик, на котором я сидел, и все-таки направилось к соблазнявшему его лакомству. За свою безрассудную отвагу оно поплатилось своей пушистой белой шкуркой.

Неподалеку от юрты мы как-то утром заметили следы волков, очевидно привлеченных сюда теми же рыбными отбросами. Но за все время пребывания в Миссовой мне так и не удалось уложить хотя бы одного из этих серых разбойников. Перед отъездом на Березовку я приготовил ядовитые приманки и поручил якуту, в юрте которого мы здесь жили, разложить их по своему усмотрению.

После восьмидневного ожидания вернулся с Березовки начальник Колымского округа. Прибывшие с ним лошади остались пастись на противоположном берегу. Он рассказал нам о том, что на Березовке в настоящее время уже чрезвычайно много снега.

Нарисованная им картина заставила Севастьянова пасть духом. Он заявил, что геологические исследования при таком глубоком снеге совершенно невозможны, и вместе с исправником вернулся обратно в Колымск.

На следующее утро, переправившись через реку, мы снова двинулись в путь верхом. Пришлось делать небольшие переходы, так как лошади были уже достаточно утомлены.

Медленно продвигались мы по болотистой вначале тайге и уже на двенадцатом километре сделали привал для ночевки.

Лежащая восточнее Колымы тайга нередко выгорает на очень большие пространства. Нам то и дело преграждали дорогу наполовину обуглившиеся и поваленные на землю стволы. На склонах гор виднелись маленькие сибирские кедры (Pinus cembra pumilo). Они были без „шишек”. Долины пестрели лиственницами, карликовыми березками, кустарниковыми ивами и ольхой.

Проезжая на третий день лиственным лесом, мы натолкнулись на следы гиганта-медведя. Каждый след равнялся тридцати пяти сантиметрам и вмещал в себе всю мою обутую в меховые сапоги ступню. Медведь, по-видимому, проходил здесь очень недавно, но ямщики уверили меня, что с этого момента прошло не меньше, чем полдня.

Мы пошли по следам и шагов через сто обнаружили место, где Мишка подкрепился белкой-летягой. Видно было, что гигант разлегся под лиственницей во всю длину своего могучего тела и с удобством пожирал свою жертву. Несколько клочков шерсти объяснили нам, кто именно попался ему в лапы.

Рис. 20.

Перевалив через последний горный хребет, мы увидели, наконец, долгожданную Березовку. Сильно извиваясь, она протекает в северо-восточном направлении через непроходимую тайгу. Это — третий по величине приток Колымы, достигает около семисот километров длины. Ширина Березовки, в среднем, равна восьмидесяти метрам. Эта типичная сибирская лесная речка весною, во время снеготаяния, далеко выходит из своих берегов.

Еще находясь на склоне горы, мы увидели внизу избу. Из трубы ее подымался голубоватый дымок. Через четверть часа мы достигли, наконец, цели нашего путешествия.

XXI. ЛАМУТЫ

В моих экскурсиях по окрестностям Березовки меня обыкновенно сопровождал молодой ламут[16], по имени Амускан. Он жил в расположенной неподалеку ламутской стоянке и поставлял нам дичь.

Однажды я показал ему способ пользования моим новейшей конструкции ружьем. Это оружие представилось ему каким-то колдовским инструментом, и он долго не решался к нему прикоснуться. Уложив одного за другим пять глухарей (Tetrao urogalloides), я привел его в неописуемый восторг. Он выражал свое ликование радостными прыжками и громкими криками, испугавшими остальных, спокойно сидевших на соседних деревьях глухарей.

Эти птицы совершенно не боятся ружейной стрельбы, но улетают, едва только услышат человеческий голос и вообще заметят человека. Очевидно, стрельба не представляется птицам более страшной, нежели привычный для них гром.

Ламуты — страстные охотники. Один из товарищей Амускана принес нам на продажу свежеснятую медвежью шкуру. Весело было слушать рассказчика, когда он красноречиво описывал нам свое нападение на медведя. Он увлекался все больше и больше. Глаза его горели. Обнажив нож и согнувшись, показывал он нам, как подкрадывался к зверю. Весь охваченный охотничьей страстью, он сам напоминал хищника.

Рис. 21. Якуты.

Хорошо зная несовершенство своего оружия, ламут, отправляясь на медведя, обычно вооружается копьем. Длина его доходит до 1,60 метра. Оружие это выковано из железа. Северо-сибирские туземцы охотно выменивают его у якутов, так как те издавна слывут хорошими кузнецами. В месте перехода рукоятки в железо прикреплена при посредстве ремня деревянная поперечина. Она мешает копью слишком глубоко войти в тело животного.

Раздражая криками лежащего в логовище зверя, охотник одновременно натравливает на него собак. Когда разъяренный медведь бросается, наконец, на охотника, ловкий ламут проворно ускользает от удара. Он снизу прямо в сердце вонзает ему копье и пригвождает зверя к земле.

Для охоты на медведя с копьем нужна, конечно, большая ловкость. Некоторые ламуты предпочитают нож всякому другому оружию.

Но борьба не всегда заканчивается благополучно для охотника.

Ламут в течение всего года кочует один со своей семьею и только осенью присоединяется к соплеменникам для участия в облавах. В случае гибели мужчины, остающиеся женщины и дети принуждены ограничиваться ловлей в силки и капканы птиц и мелких зверей. В суровые зимы или в бедных дичью областях они не в состоянии себя прокормить. Изголодавшаяся семья погибшего ламута съедает, в конце концов, своих оленей. Удаленная на сотни километров от своих она вымирает, и охотники часто обнаруживают это лишь через много лет.

Я несколько раз посещал соседнюю ламутскую стоянку. Здесь находились три семьи, обладавшие, в общей сложности, пятьюдесятью оленями. Была осень, и мужчины объединились для совместной охоты. Во время таких охотничьих кочевок ламут живет в своей кожаной палатке, уроссе. Кверху она суживается воронкообразно, давая таким образом выход для дыма.

В таких уроссах сидят на разостланных на земле шкурах. Гостеприимные хозяева угощали меня копченой олениной, ароматным цветочным чаем и свежим оленьим молоком.

Единственными домашними животными этих северо-сибирских кочевников являются собака и олень. Все здесь вращается вокруг оленей, на нем построено все существование этих людей. Шкура оленя снабжает их одеждой, мясо и молоко идут в пищу, из рогов и костей делается всевозможная утварь, а жир употребляется для освещения.

Но прежде всего олень служит ламуту верховым и вьючным животным. Поэтому уход за оленями — насущнейшая задача его жизни. Он принужден постепенно переходить со своим стадом с места на место в поисках новых, еще не истощенных, пастбищ. В летнее время он ведет стадо в горы, где оленей меньше мучают комары. Здесь он охотится на диких северных оленей, спасающихся в этих местах от тех же назойливых комаров.

Эти кочевники в культурном отношении стоят на том же уровне развития, что и человек нового каменного века. Они, правда, ведут меновую торговлю. За шкуры и ископаемую „слоновую кость” ламут получает огнестрельное оружие, иголки, бусы и пестрые, идущие на украшение одежды, шелка. Затем некоторые пищевые продукты: чай, соль, сахар, изредка муку и, наконец, алкоголь.

Рис. 22. Старый юкагир.

Ламуты, чуваши, юкагиры и коряки принадлежат к так называемым „старым” племенам северо-восточной Сибири. Являясь коренным населением этой местности, они употребляют оленей главным образом для верховой езды. Остальные же сибирские туземцы пользуются им в качестве упряжного животного.

Рис. 23. Ламутский шаман.

Это объясняется различием в телосложении населяющих Сибирь племен. Старо-сибирские туземцы обладают чрезвычайно стройным сложением. Высокого роста мужчина редко превышает у них 1,60—1,65 метра при весе в 50—55 килограммов. Олень легко выносит такую тяжесть, но быстро утомляется под гораздо более плотным якутом. Что же касается европейцев, то тяжесть нашего тела для этого животного почти что непосильна.

Ламут очень уверенно сидит в своем лишенном стремян седле. Олень управляется поводьями. Они закидываются за шею и прикрепляются к рогам животного. Удары палки заставляют его ускорять свой бег. Всадник кажется совершенно сросшимся с животным. Это понятно, так как ламут привыкает к этому способу передвижения с раннего детства.

В одно из моих посещений ламутской стоянки мне удалось увидеть шамана. Это было мне разрешено благодаря Амускану, уверившему своих соплеменников в том, что я — человек совершенно безопасный и не расскажу об этом ни попу, ни начальнику округа.

Эти первобытные люди считаются христианами, и, действительно, православному священнику, по требованию властей, иногда удавалось крестить их детей. Но в их палатках, рядом с данными попом иконами, всегда мирно висели изготовленные шаманом амулеты.

Какой помощи, рассуждает ламут, можно ожидать от попа и христианского бога во время оленьих эпидемий и падежа собак?

Поэтому на каждом шагу встречаются уже виденные нами ранее места религиозного культа ламутов. Иногда попадаются жертвенные камни, смазанные оленьим жиром и окропленные кровью. Что же касается мяса принесенных в жертву животных, то оно обычно благоразумно съедается самими жертвователями.

Шаманизм сибирских туземцев обожествляет силы природы. Туземец населил свои леса, горы, реки и озера многочисленными злыми и добрыми духами. Посредником между ними и человеком и является, по их наивному верованию, „всемогущий шаман”.

При заболевании близких или домашних животных туземец непременно обращается к шаману.

Каждый „клан” имеет своего шамана. Он перекочевывает с места на место. Обычно шамана сопровождает выбранный им самим помощник. Это — кандидат в будущие шаманы.

Могилы шаманов внушают ламутам суеверный ужас. Они отмечаются укрепленными на высоких жердях медвежьими черепами и шкурой оленя, убиваемого на могиле.

Наши ламуты также ожидали к себе шамана. Он приехал к ним на молочно-белом олене.

По внешности, одежде и вооружению шаман нисколько не отличался от прочих своих соплеменников. Это был типичный представитель коренных туземцев Сибири. Среднего роста, стройный, с прямыми черными волосами, коротким носом и выдающимися губами, он имел прямо поставленные, вовсе не монгольского типа глаза. Их беспокойный блеск говорил о легкой возбудимости этого человека. О принадлежности к монгольской расе напоминали лишь выдающиеся скулы и коричневая пергаментная кожа широкого лица. В свободное от шаманства время он, как и другие, занимался охотой.

Вечером начались приготовления к заклинаниям. Был убит олень, так как для предсказаний шаману требовались внутренности и лопатки этого животного. Впоследствии он, в качестве вознаграждения и дорожного провианта, получил лучшие части этого оленя.

Палатку, в которую должен был войти шаман, тщательно вычистили. К стенам ее прикрепили разнообразные фигурки животных и человека. Они были вырезаны из дерева, „слоновой кости”, рога носорога и корней растений. Некоторые из этих фигурок были пестро раскрашены. Являясь личной собственностью шамана, они должны были символизировать необходимых ему во время заклятий духов-помощников

В этот вечер он многократно окроплял их кровью оленя и окуривал смолой кедра. К последней были примешаны истолченные в порошок растения. Под конец вся палатка наполнилась одуряющими ароматами.

В ней находились одни лишь мужчины, на корточках сидевшие вдоль стен уроссы. Через дымовое отверстие уже заблистали звезды. Тогда только начались заклинания.

Я сидел на медвежьей шкуре неподалеку от занавешенного входа. В середине ярко тлел костер, поддерживавшийся смолистыми корнями лиственницы.

Безмолвно и медленно проскользнул в палатку шаман. Его встретила глубокая тишина. Внешность „заклинателя” значительно изменилась. Кожаная одежда заканчивалась ниспадающими до ног скрученными ремнями. Грудь была увешана нитями белых и пестрых стеклянных бус. Между ними болтались длинные железные полосы и маленькие медные колокольчики. Кроме того грудь и спина его были украшены зубами и когтями хищных зверей и птиц.

Головной убор шамана напоминал капюшон и состоял из шкуры, снятой с морды полярного волка. На местах глаз были вставлены круглые кусочки какого-то черного меха. Когда шаман плясал, уши этой волчьей головы развевались по воздуху.

В левой руке он держал свой колдовской, богато разукрашенный барабан. В правой — покрытую мехом палочку. Он ударял ею в такт по барабану и, медленно вращаясь по кругу, затянул глухую, однотонную песню.

Тихо звенели колокольчики и стучали украшавшие одежду шамана зубы и когти. С низкими поклонами он несколько раз обошел огонь. Помощник его от времени до времени подбрасывал в пламя какой-то сильно пахнущий и горящий голубым пламенем порошок.

Поклоны и приношения шамана относились к „богу огня”. Из горла его вырывались своеобразные, то протяжные, то прерывистые истерические звуки. Они сопровождали плавные, ритмические движения его тела и смешивались с шипением и треском пламени в костре.

Звуки эти мало-помалу перешли в своего рода напев, а медленные и плавные движения превратились в настоящий танец. Какие это были удивительные, почти нечеловеческие звуки! Эта своеобразная симфония точно была соткана из голосов, подслушанных у дикой северной природы. Мое непривычное ухо уловило здесь признаки звучной гармонии. Совершенно чуждый мне язык суровой природы возбуждал нервы и захватывал все существо слушателя.

Шаманские песни, танцы и обожествление природы берут свое начало еще из стран Центральной Азии, откуда вышли эти кочующие сибирские племена.

Здесь, в непрерывной борьбе с суровой природой, это пение и пляска запечатлели в себе печаль пустынной, враждебной человеку тундры и тайги.

Но они, вместе с тем, сохранили яркие краски и образы прежней родины и благодаря этому отличаются своеобразием, силой и красотой.

Вскоре пение перешло в едва слышное бормотание и шепот. Барабан звучал все тише и тише. Танцующий медленно кружился вокруг пылающего огня.

Затем песня снова поднялась до диких, прерывистых, гортанных стонов. Превратившись в вой, она, то напоминала человеческий плач, то скрип раскачиваемых ураганом деревьев, то свист ветра в узком горном ущелье, то рев бури в покрытой снегом тундре.

Танец закончился резкими прыжками. Барабан гремел, бряцали амулеты, звенели колокольчики.

Шаман пел и плясал беспрерывно. Силуэты безмолвно скорчившихся зрителей были освещены красноватым отблеском костра.

Песня развертывала все новые и новые картины тайги. Слышались голоса различных птиц. Шаман подражал свистящему удару соколиных крыльев. Раздавалась, напоминающая звон колокольчиков, точно удаляющаяся песня лебедя- кликуна.

Глухой говор... голоса усиливаются. Шум крыльев все приближается. Изнуренный шаман вытирает вспотевший лоб. Помощник его продолжает бить в барабан, так как звуки этого инструмента не должны прерываться ни на одну минуту.

Начинаются новые танцы, новые заклинания, новые песни. Шаман отправляется на своем белом олене в далекую тайгу. Он ищет там враждебное людям чудовище. В меланхолической песне слышатся стук копыт оленя и удары его рогов о стволы старых деревьев. Мы снова внимаем шелесту листвы и журчанию вод.

Он подражает крику пролетающих ворон, зову филина и токованию журавля на болоте. Нам слышатся ворчанье медведя, вой волка, рев лося.

Из уст шамана раздаются призывы к борьбе. Он звонко ударяет в барабан. В схватке с найденным, наконец, чудовищем помогают подвластные шаману звери.

Он падает наземь. У рта его пена. Во взгляде — безумие. Тело конвульсивно подергивается.

Я очнулся. Окружавшие огонь ламуты были охвачены волнением. Под конец танца они подбодряли шамана отрывистыми восклицаниями, прыжками и дикими жестами. Как бы то ни было, но этот первобытный человек сумел в течение нескольких часов держать нас около себя в самом напряженном внимании.

В раздумье возвращался я к себе. Покрытый снегом девственный лес не издавал ни единого звука. Что было понятнее для этих детей природы? Шаман проповедовал им веру в ее силы. Этот человек думал заодно с ними и указывал им на те явления, которые они ежедневно ощущали. Священник же говорил о жестоком боге, всегда готовом наказать их. Все эти христиане, прислужники царя, купцы и священники принесли им весьма сомнительные культурные блага: страшные, неизвестные до того болезни, водку, вечное рабство должников и все возрастающие налоги!..

Показались первые лучи тусклого здесь солнца. Они озарили покрытые лесом высоты и постепенно распространились и на простиравшуюся перед нами снежную пустыню.

Мой конь радостно заржал, приветствуя своих товарищей, которые паслись внизу у реки и с помощью копыт добывали из-под снега свое скудное пропитание.

XXII. ВЕКОВАЯ МОГИЛА

Избушка, в которой разместилась наша экспедиция, находилась от местонахождения мамонта на расстоянии около километра.

К нему вела уже довольно хорошо протоптанная тропинка. Она бежала среди лиственниц, покрывавших ближайшие окрестности избы и виднеющийся за ней горный склон. У одного из поворотов реки тропинка подходила к месту обвала берега. Постепенно подымаясь между осыпавшимися массами земли и торчащими в воздухе корнями деревьев, она достигала до половины покрытого трещинами обрыва.

Еще задолго до того, как мы подошли к мамонту, начал долетать до нас неприятный запах.

Наконец, на ближайшем повороте перед нами вынырнул высоко торчащий череп. Мы стояли у вековой могилы дилювиального великана.

Хобот и конечности еще находились в земле, вместе с которой труп вывалился из громадной трещины, лежавшей выше ледяной глыбы. Вертикальные стенки этой глыбы указывали на то место, где произошел обвал.

Безмолвно стояли мы перед мертвым свидетелем давно прошедшей ледниковой эпохи. Почти неповрежденным в течение многих тысячелетий лежал мамонт в своей ледяной могиле. Мы долго не в силах были отойти от этого легендарного существа, один вид которого наполнял суеверным страхом первобытных жителей тундры и тайги.

Температура окружающего воздуха быстро падала. По ночам она опускалась до −12½° по Цельсию. Необходимо было считаться с быстрым наступлением холодов. Выделяя из глыб твердого льда сильно замерзшие мягкие части животного, мы могли повредить как остов мамонта, так и его длинную шерсть.

Рис. 24. Ледяные стены над местом находки.

Было решено начать немедленно постройку над трупом мамонта деревянного сруба и снабдить этот блокгауз печами.

Таким образом мы получили бы возможность растопить окружающий останки лед и оттаять труп ископаемого гиганта, и это дало бы нам возможность спокойно приняться за выкапывание мамонта и распределение его остова на удобные для перевозки части.

Пока устраивали сруб, у меня оказалось достаточно времени для обследования обрыва, в середине которого находилась наша находка. Во время этих экскурсий меня обычно сопровождал тот самый казак Иннокентий Явловский, который сообщил о нахождении на Березовке трупа мамонта.

В середине августа 1900 года близ Березовки охотилось несколько ламутов. Один из них, Семен Тарабикин, впоследствии рассказал находившимся в Колымске казакам следующее.

Он шел со своей собакой по следам лося. Привлеченная запахом, собака привела его к торчащему из земли трупу мамонта. Голова была еще совершенно цела, „нос” по своей длине равнялся размерам годовалого оленя. Цел был также и один из бивней. Испугавшись неожиданной находки, Тарабикин даже не решился прикоснуться к ней и тотчас же отправился обратно к своей уроссе. Там находились вместе с семьями и двое охотников ламутов. Тарабикин сообщил им о том, что увидал на Березовке. На следующее же утро они уже втроем отправились к трупу чудовища и совместными усилиями вытащили один из бивней из головы мамонта. Голова и отчасти открытая спина уже были повреждены волками. Они вырывали мясо вместе с кожей и иногда даже костями. Повсюду, вокруг, видны были следы этих серых разбойников.

Это обстоятельство заставило ламутов сделать вывод, что голова и спина мамонта уже давно находятся без прикрытия. Труп, должно быть, еще весною свалился с верхнего края речного обрыва.

В конце августа все три ламута явились в Колымск и взамен привезенного ими с собой бивня получили у Явловского различные товары. Таким образом казак узнал об этой находке.

Явловский знал о том, что Петербургская академия наук награждает лиц, указывавших ей место нахождения ископаемых трупов. Он тотчас же условился с ламутами о поездке к Березовке и пообещал им вознаграждение в случае действительно хорошей сохранности трупа, а ламуты передавали ему свое право на находку.

В начале ноября Явловский собственными глазами убедился в правдивости рассказа ламутов. В качестве вещественного доказательства им был отрезан кусок шкуры мамонта. Хищники успели, к сожалению, произвести дальнейшее повреждение. Опасаясь полного уничтожения трупа, Явловский кое-как прикрыл его камнями и досками.

Вернувшись в Колымск, казак показал окружному начальнику бивень и вырезанные им части кожи. Осмотрев труп собственными глазами, окружной начальник послал в Якутск специального курьера, захватившего вместе с письмом и „вещественные доказательства”.

Губернатор переслал и то и другое в Академию наук, решившую снарядить на Березовку специальную экспедицию.

* * *

Глядя на труп с противоположного, правого, берега, можно было видеть, что тело находилось приблизительно в середине места обвала. Оно на тридцать пять метров возвышалось над рекой.

Все захваченное обвалом пространство полукругом простиралось на один и три четверти километра вверх и вниз по течению. Берега поросли густым ивняком и ольшняком, между зарослями которого змеятся воды Березовки.

Извиваясь, река снова подходит к возвышающемуся над местом обвала горному хребту. Он достигает ста пятидесяти метров вышины и покрыт довольно густым лиственничным лесом.

Усеянное обломками пространство шло к реке под углом в 35°. Его общая вышина едва лишь достигала пятидесяти пяти метров. Наверху, под покрытым мхом слоем гумуса[17], за которым шла еще двух-трехметровая глинистая подстилка, выходят на поверхность почти отвесно падающие ледяные стенки.

Рис. 25. Место находки у Березовки.

Они обращены на восток и в течение всего лета прогреваются солнцем. Получающиеся при этом воды, вместе с бегущими из тайги дождевыми и снеговыми водами, вызывают обвалы земляных масс.

Ледяные глыбы являются составными частями далеко простирающегося пласта дилювиального льда. Он проходит через всю область обвала и неоднократно совершенно отвесно выходит на поверхность. Эти ледяные утесы имеют от пяти до восьми метров в вышину. Они обильно изрезаны трещинами, обычно засыпанными землею и щебнем.

На этом-то ледяном пласте и покоился вместе с окружавшей его землей труп мамонта.

Покончив с раскопками и удалив все отдельные части животного, мы выкопали четырехугольную яму в два метра глубины. Уже на глубине в 1,90 метра можно было видеть „коренной” коричневатого цвета лед. Таким же цветом обладали и ледяные утесы, выходившие на поверхность пятью метрами выше того места, где производились наши раскопки.

Для дальнейшего исследования заинтересовавшего нас явления нами были заложены еще две такие же ямы. Одна — у верхнего края этого же ледяного утеса, другая — на пять метров выше уровня воды в реке.

Все три ямы лежали на одной линии и на глубине около двух метров показывали нам коренной лед указанного цвета.

Это обстоятельство доказывало, что идущий из тайги до берега Березовки ледяной пласт, быть может, простирается даже под ее ложем и именно под тем же углом падения, что и обрывистый берег.

Лед, выходящий на поверхность утесов, и тот, который был нами найден на дне всех трех ям, имел, как уже сказано, коричневатую окраску и был густо пронизан продолговатыми пузырьками воздуха. Чем глубже мы копали, тем светлее он становился.

Дальше лед стал совершенно прозрачным, а пузырьки воздуха малочисленнее и круглее. Однако, подвергаясь в течение некоторого времени действию воздуха, и этот прозрачный лед приобретал коричневатую окраску вышележащих слоев.

Отсюда необходимо сделать вывод, что этот пласт является одним из остатков нередко встречающегося в арктической Сибири дилювиального льда. Такие пласты часто заключают сохранившиеся трупы животных дилювия.

Погибший в 1903 году геолог Талль[18] обследовал в девяностых годах прошлого столетия большую часть мест, где были когда-либо найдены трупы мамонтов. Он пришел к заключению, что коренные сибирские льды являются льдами дилювиального происхождения. В свое время они широко простирались по поверхности земли. Постепенно покрывшись слоями почвы, они до сей поры сохранились в полярной области в виде более или менее обширных пластов.

Еще до моего прибытия на Березовку Герц, отдал распоряжение раскопать окружавший мамонта земляной холм. При этом были освобождены обе передние и обе задние ноги. Они были расположены под телом горизонтально, и на них покоилось все туловище.

При взгляде на труп получалось впечатление, будто мамонт совершенно внезапно попал в какую-то трещину или скрытую выбоину в ледяной толще. Покрытый гумусом и растениями пласт, по всей вероятности, служил ему пастбищем.

Упавшее тяжеловесное животное, должно быть, всячески старалось выйти из своего беспомощного положения. Об этих попытках говорили согнутая правая и вытянутая вперед левая передняя ноги. Но сил на это у него не хватило.

Наши дальнейшие работы показали, что падение в глубину вызвало у мамонта несколько тяжелых переломов костей. Кроме того животное, засыпанное обвалившейся вместе с ним землей, должно было очень скоро задохнуться.

Смерть, очевидно, наступила быстро, так как во рту на хорошо сохранившемся языке и между коренных зубов мы нашли еще не разжеванный корм. Он состоял из различных лиственных растений и трав. Некоторые из них уже имели семена. Отсюда мы вывели заключение, что внезапная смерть постигла мамонта осенью.

XXIII. ВЫКАПЫВАНИЕ МАМОНТА

Прежде чем настилать кровлю сруба над мамонтом, необходимо было удалить высоко торчащий череп гиганта. Он требовал слишком высокой крыши, а это затруднило бы основательное прогревание и оттаивание трупа.

С этой целью я разрезал единственные еще сохранившиеся на нем мягкие части. Это были соединявшие череп с челюстями мускульные тяжи. После этого мы соединенными усилиями подняли тяжелый череп.

Рис. 26.

Мы увидели остатки пищи животного. Они совершенно открыто лежали на коренных зубах левой половины нижней челюсти. Эти остатки оказались еще не вполне разжеванными. Небольшая часть их была найдена и на очень хорошо сохранившемся языке. Застрявшая между коренными зубами пища имела явные отпечатки зубных пластинок.

Из частично сохранившегося желудка мы впоследствии извлекли еще около тридцати фунтов пищевых остатков. Все они состояли из злаков и высших цветковых растений. Многие из них обладали плодами. Однако мы совершенно не нашли здесь остатков голосемянных растений. Отсюда можно было вывести заключение, что хвойные не употреблялись мамонтом в пищу.

Впоследствии Ботаническому музею Академии наук удалось определить часть этих найденных нами во рту и желудке мамонта растений. Тщательные исследования позволили сделать очень интересные выводы. Оказалось, что пища мамонта состояла из тех же растений, которые и по настоящее время произрастают в окрестностях Березовки. Эти современные растения были собраны нами и загербаризированы, а затем переданы музею в качестве материала для сравнения[19].

Таким образом было твердо установлено, что мамонт питался и поныне произрастающими в местах его прежнего обитания травами. Но приходится все-таки предположить, что наряду с происходившим во время дилювия ухудшением климата шло и ухудшение условий существования крупнейших представителей тогдашней фауны. Изменившиеся климатические условия и связанное с ними увядание растительного мира оттеснили их в Центральную Сибирь. Там так же, как и в Центральной Европе, эти великаны были постепенно уничтожены человеком.

Благодаря вечно мерзлой земле попавшие в нее трупы мамонтов сохранялись целыми тысячелетиями. Принимая во внимание продолжительность дилювиального периода и, следовательно, огромное общее количество живших в этот период мамонтов, приходится думать, что нам известны лишь очень немногие местонахождения их останков. Большая же часть их, по всей вероятности, проходит для науки совершенно бесследно.

Удалив череп, мы покрыли хижину крышей и затопили печи. Вертикально поставленные бревна прекрасно горели в двух якутских печах с полукруглыми каминами. Нам пришлось наскоро смастерить даже экраны, чтобы предохранить труп от непосредственного действия огня.

В три окошечка этого строения были вставлены куски льда. Вход прикрывался лосиной шкурой.

Удалив со спины последние остатки покрывавшей ее земли, мы увидели ребра и грудные позвонки. Хищные звери повредили ребра и вырвали из позвоночного столба несколько грудных позвонков. Мы отделили эти части, после чего срезали с правой стороны брюха уже достаточно оттаявшую кожу. Это было сделано для того, чтобы ускорить доступ тепла к совершенно замерзшим внутренним частям трупа.

Показалась черно-серая, местами темно-коричневая оболочка желудка. Она оказалась сплошь прогнившей и изорванной хищниками. Из разрывов текла жидкость. Внутренности — сердце, легкие и печень — были, видимо, дочиста съедены теми же грабителями.

От головы остались лишь правая щека с нижней половиной века и покрытая жесткими черноватыми волосами нижняя губа.

Между тем была удалена и достаточно размягчившаяся кожа с левой стороны брюха. Еще до этого мы высвободили лопатку. В этой области звери не оставили нам ни единого кусочка, — ни кожи, ни мяса.

Хорошо сохранившееся на плечевой и бедренной кости, а также и на тазе, мясо пронизывали толстые жировые слои. В замороженном виде это мясо имело свежий и аппетитный вид, напоминая с первого взгляда конину или говядину. Только волокна его были, конечно, погрубее.

Оттаявши, оно стало вялым и серым. Вокруг распространился отвратительный, аммиачный запах. Он пропитал наши инструменты, рабочую одежду, наконец, нас самих.

Как ни аппетитно было мясо мамонта, никто из нас не решался испробовать этого редкого блюда. Единственным его ценителем явилась принадлежавшая Явловскому якутская лайка, вдоволь насытившаяся этой „дичиной”. Конкурентами ее были державшиеся в окрестностях нашей избы сойки и вороны. Однажды я заметил, как обнаглевшая сойка даже вскочила на голову занятой едою собаке.

Обильный на трупе жир имел беловато-серую окраску. Более глубокие слои его поражали нас своей ноздреватостью. Толщина кожи мамонта равнялась двум сантиметрам. Подстилавший ее жировой слой доходил в некоторых местах тела до полных девяти сантиметров. Он служил животному хорошей защитой от холода.

До полуметра длиною щетинистые волосы уже плохо держались на коже. Только что вынутые из земли они были красновато-коричневого цвета, обсохнув же, принимали несравненно более светлый оттенок. Кроме них на коже находилась еще короткая, желтоватая мягкая шерсть. Окружавшая труп земля была местами сплошь покрыта как отдельными, так и сбившимися в клубки волосами. Свисавшие по обе стороны трупа лоскутья кожи еще имели на себе в некоторых наилучше защищенных местах остатки волосяного покрова.

Лучше всего сохранилась кожа нижней части туловища. Это объяснялось тем, что вся она находилась под защитой земли. Но и здесь волосяной покров уже успел отделиться от тела.

Огромные количества щетины и короткой мягкой шерсти были собраны нами лишь после удаления трупа.

Много трудов стоило нам рассекание еще замерзшей правой передней ноги между лопаткой и плечевой костью. Взрезав до кости мускулатуру плечевой кости, я установил находившийся в средней ее части перелом. Вокруг места перелома, в области мускулов, связок и жира, мною было обнаружено сильное кровоизлияние.

Перелом этот, так же, как и установленный нами позднее двойной перелом таза, несомненно, произошел при падении животного. И во втором случае тоже имело место сильное кровоизлияние.

Мы бы очень охотно забрали с собою всю ногу целиком, но наши помощники запротестовали. Они заявили, что тяжесть ее непомерно велика для одной оленьей запряжки. Действительно, при разборке на части мамонта необходимо было считаться и с этими обстоятельствами.

Рис. 27. Покрытая волосами левая нога мамонта.

Для того чтобы не нанести ущерба дальнейшим анатомическим исследованиям, я разделил обе передние ноги в локтевом сочленении. Благодаря этой операции вес их настолько уменьшился, что явилась возможность погрузить их на запряженные парой оленей сани. Каждая нога потребовала, конечно, отдельных саней.

Если не считать плохо державшегося волосяного покрова, обе передние ноги оказались, вплоть до подошвы, в великолепном состоянии. Левая была согнута не только в локтевом сочленении, но и в запястье. Мы тщательно забинтовали обе эти конечности, чтобы сохранить еще находившуюся на них шерсть.

Впоследствии из привезенных нами мягких частей животного в Академии были приготовлены препараты связок, нервов и мускулов. Кровеносные сосуды даже поддались инъекции[20]. Это лучше всего показывает, в каком великолепном состоянии прибыл наш мамонт в далекий Петербург!

Обе передние ноги, так же как и все прочие отделенные нами части мамонта, были зашиты в бычачьи и конские шкуры и снова выставлены на мороз. Этим простейшим способом хранения необходимых нам частей мамонта мы были обязаны лишь суровым сибирским холодам. А между тем наши заботливые петербургские коллеги немало ломали свои головы, придумывая способы консервирования трупа. По распоряжению назначенной Академией комиссии мы тащили с собой на Березовку множество, как теперь выяснилось, совершенно ненужных нам веществ.

Здесь, в тундре и тайге, мы могли в течение ближайших пяти месяцев быть совершенно спокойными относительно сохранности нашего сокровища. Нам важно было лишь прибыть в Петербург до наступления весенних оттепелей.

Очищая левую переднюю ногу от прилипшей к ней земли, я заметил, что она имеет ненормальное количество одевающих кончики пальцев копыт. Как общее правило хоботные имеют их пять. Что же касается нашего мамонта, то я на обеих его передних ногах нашел лишь по четыре рогообразных и к тому же слабо развитых утолщения.

Позднейшие исследования привели к ошеломляющим результатам. В Академии были внимательно рассмотрены как ноги нашего мамонта, так и семь штук передних и задних ног прежде найденных остатков этих животных. Оказалось, что сибирский мамонт обладает всего лишь четырьмя пальцами. Следовательно, нога его является по сравнению с ногами прочих слонов наиболее специализированной.

Раскопки наши приближались к концу. Большая часть трупа, уже упакованная и снова замерзшая, лежала в находившейся за нашей избой палатке. Ее оберегала чуткая собака Явловского.

Между желудком и частично сохранившейся грудобрюшной преградой мы нашли большое количество свернувшейся крови. Она была собрана в мешок и вместе с остальным нашим грузом доставлена в Петербург. В замерзшем состоянии эта кровь напоминала сухой и грубый песок. Легко растворяясь в воде, эти темно-коричневые шарики окрашивали ее в мутно-красный цвет.

Многие русские и немецкие специалисты подвергли ее впоследствии серологическому исследованию по методу Уленгута. Этим путем им удалось установить кровное родство мамонта с его ныне живущим родственником — индийским слоном.

Рис. 28. Часть мамонта.

За три дня до окончания работ мы проделали две важные операции. Вся тяжесть трупа покоилась на горизонтально вытянутых задних ногах. После уборки большей части тела они лежали перед нами подобно двум огромным колоннам. Мы особенно бережно их раскапывали, так как стремились не повредить еще сохранившуюся на них шерсть. Утром я отделил от тела левую, а после полудня правую задние ноги. Обе они были разрезаны нами в коленных сочленениях. Длина от подошвы до колена достигала 1,24 метра, а вес каждой из них равнялся ста шестидесяти килограммам. Длина бедер равнялась 1,30 метра. А между тем березовский мамонт являлся лишь средней величины представителем этого вида!

Состояние мягких частей обеих задних ног оказалось великолепным. Мы поместили часть левой ноги в специально припасенный нами высокий стеклянный сосуд с алкоголем.

Разрезая превышавшую по толщине два пальца кожу, огромные куски мяса или, наконец, гигантские кости конечностей, я прибегал к помощи невзрачного, но незаменимого в подобных случаях якутского ножа. Ловкие якуты выковывают их из ими же самими добываемой руды. Крепко сидя в своей рукоятке, ножи эти при значительной твердости обладают вместе с тем и поразительной гибкостью. Клинок их почти что никогда не ломается. Кроме того они чрезвычайно остры. Среди привезенных мною препаровальных инструментов находилось, правда, большое количество ножей. Все они один за другим погибли при первых же попытках разрезать труп, а примитивный ножик якутского происхождения служил нам до самого конца экспедиции.

Поломанный в двух местах таз был освобожден от окружавшего его мяса. Нам очень не хотелось разрезать покрывавший часть брюха и седалища большой кусок кожи. Решено было везти его в Петербург целиком.

Эта часть кожи весила сто пятьдесят килограммов. Мы осторожно ее подняли. С нижней стороны приподнятой нами кожи лежали великолепно сохранившиеся хвост, задний проход и половой орган мамонта.

Еще одной новостью для науки явился тридцатипятисантиметровый хвост. Совершенной неожиданностью оказался найденный нами заднепроходный клапан. Он напоминал крышку и защищал заднепроходное отверстие от холода.

Конец хвоста с нижней стороны был покрыт густыми и длинными щетинистыми волосами. Наиболее толстые из этих волос достигали у корней полмиллиметра в поперечнике. Длина их равнялась тридцати пяти сантиметрам. Окраска была темно-коричневая.

***

Десятого октября наши работы были окончены.

В последний раз посетили нас наши друзья — ламуты. Мы с грустью расстались с этими наивными, честными сынами девственного леса. Их непосредственность доставляла нам большую радость. В тот момент, когда они исчезли из наших глаз в занесенном снегом лиственничном лесу, сердце мое сжалось так, как будто я потерял добрых и верных товарищей.

Рис. 29. Часть костяка.

Мы покинули Березовку 15 октября 1901 года. Весь разделенный на части мамонт был погружен на десять наскоро сработанных саней. Общий вес груза равнялся, приблизительно, одной тысячи килограммов. Чтобы проехать отделявшее нас от Колымска расстояние, мы воспользовались лошадьми. В Колымске лошади были заменены оленями. Темп нашего продвижения значительно ускорился.

Рис. 30. В обратный путь!

Огромные затруднения ожидали нас как в горах Тас-хаяк-тах, так и в Верхоянских горах, где нам пришлось переходить обледеневшие, скользкие как стекло горные долины.

Начиная от Алдана, мы снова погрузили мамонта на запряженные лошадьми сани.

В Иркутске нас ожидал прицепленный к ближайшему почтовому поезду вагон-холодильник. После тринадцати дней пути по железной дороге мы прибыли в Петербург 18 февраля 1902 года.

Рис. 31. Транспорт с частями мамонта.

Через несколько месяцев скелет мамонта был уже смонтирован и помещен в одной из зал Зоологического музея Петербургской академии наук. Рядом с ним, в огромном стеклянном шкафу, находится и частично реконструированная кожа животного. Вместе с консервированными в алкоголе мягкими частями мамонта — это наиболее блестящие экспонаты богатого остатками дилювиальных млекопитающих музея.

XXIV. ВНЕШНИЙ ВИД МАМОНТА

Удачные раскопки березовского мамонта во всех отношениях расширили наши знания об этом ископаемом. Скелет известен нам теперь во всех его частях. Были значительно дополнены и морфологические познания, так как явилась возможность исследовать все мягкие части, за исключением некоторых недостающих частей головы и спины.

Хуже сохранившаяся находка на реке Санга-Юрах[21] дала нам, к счастью, возможность изучить именно эти, недостававшие у березовского мамонта, части тела. Здесь был найден до сих пор неизвестный хобот животного.

Обе эти находки (1901 г. и 1908 г.) познакомили нас с внешним видом мамонта, так живо изображенным еще художником каменного века.

Несмотря на свою длинную и густую шерсть, мамонт имел огромное сходство со слоном. По величине некоторые расы мамонтов превосходили оба ныне живущие вида слонов. Но они все же не были так велики, какими их часто себе представляют.

Вышина березовского мамонта достигает лишь 2,80 метра; длина его, от конца бивней до первого хвостового позвонка, — 4,05 метра. Следует, правда, принять во внимание, что березовский скелет принадлежал молодому, хотя вполне взрослому животному.

Более всего бросается в глаза голова мамонта. Размеры черепа, с одной стороны, обусловлены чрезвычайно тяжелым хоботом, с другой же — могучими бивнями, которые несравненно длиннее и тяжелее бивней современного слона.

Рис. 32. Скелет березовского мамонта.

Ухо было исследовано давно. Сделанная в 1799 году Адамсом находка показала, что ухо мамонта меньше, чем ухо родственника его, индийского слона. Длина его равнялась тридцати восьми сантиметрам, наибольшая ширина — семнадцати сантиметрам. Правда, тут шла речь о сильно ссохшейся части тела. Сохранившиеся на ухе кончики волос показывают, что и оно было покрыто двоякого рода волосами: длинными щетинистыми и короткими мягкими.

Глаза мамонта известны как по адамсовскому мамонту, так и по трупу, выкопанному нами в 1908 году на реке Санга-Юрах. Высохший глаз мамонта Адамса (правый) даже позволил различить в нем радужную оболочку. Глаз санга-юрахского мамонта был вынут мной из своей орбиты вместе с мускулами, нервами и стекловидным телом. Он был законсервирован в алкоголе. По своей сравнительно небольшой величине глаза мамонта напоминают глаза и сейчас живущего его родственника.

Хобот отличается от хобота слона лишь густым волосяным покровом на верхней стороне. Передний конец хобота санга-юрахского мамонта оказался уничтоженным песцами. Он, по-видимому, так же, как и у слона, заканчивался хватательным органом. Последний состоит у индийского слона из одного, а у африканского из двух хватательных пальцев. В приведенной мною реконструкции хватательный орган мамонта соответствует многочисленным и правдивым изображениям, оставленным нам художниками каменного века.

Могучая голова переходит в сжатую и короткую шею. Массивное туловище кажется по сравнению со своей вышиной даже несколько коротким.

Конечности, как это показали березовская и санга-юрахская находки, напоминают конечности современного нам слона и отличаются от них лишь количеством пальцев (по четыре на передних и задних ногах). Подошвы передних ног шире, чем подошвы задних, и обладают более широкими и толстыми пальцами. Последние соединены между собою и находятся в общей оболочке, из которой несколько выступают рогообразные копыта.

Березовская находка впервые дала нам хорошо сохранившийся хвост. Длина его равнялась тридцати пяти сантиметрам, следовательно, была много меньше размеров хвоста современных слонов. Уменьшенное ухо и укороченный хвост можно считать приспособленными к сильным морозам. Длинный и тонкий хвост легко подвергался бы отмораживанию. Густо опушенный он заканчивался кистью тридцатипятисантиметровой щетины. Защитой от холода служил и своеобразный заднепроходный клапан. Находясь под корнем хвоста, он достигал восемнадцати сантиметров в ширину и представлял собой полукруглую подушку. Она вполне закрывала и самое отверстие и края его. Этот клапан был впервые найден лишь на березовском мамонте.

Шерсть мамонта состояла из щетинистых и мягких волос, великолепно защищавших животное от суровых холодов. На груди, шее, спине и боках щетинистые волосы были особенно длинными, но гривы они не образовывали нигде.

В разрезе шерсть представляется круглой и достигает сорока пяти сантиметров длины. Очень густой подшерсток не превышает четырех — пяти сантиметров.

Окраска шерсти варьировала от ржавчато-коричневой до блекло-серой, а подшерстка — от желтовато-коричневой до блекло-желтой. Находившаяся на конце хвоста щетина имела в разрезе овальную форму в полмиллиметра толщиною. Цвет ее был темно-коричневый.

Двухсантиметровая кожа березовского мамонта сопровождалась девятисантиметровой жировой подстилкой. Будучи дурным проводником тепла, жир также защищал животное от холода.

По сравнению с туловищем мамонта череп его кажется чрезмерно большим. На него приходится четверть всей длины животного.

Бивни мамонта значительно отличаются от бивней как современных, так и других вымерших хоботных. Березовская находка окончательно пролила свет и на этот интересный вопрос. Это отнюдь не глазные зубы (клыки), а измененные и удлиненные в виде бивней резцы. Их поперечный разрез представляет почти совершенно правильный круг. Получаемая от мамонта „слоновая кость” обладает очень характерной структурой и легко отличима от слоновой кости менее давнего происхождения.

На втором году жизни молодого мамонта маленькие молочные бивни сменялись постоянными. Бивни сидели в верхней челюсти.

Основные части обоих бивней образуют друг с другом острый угол. По выходе из верхней челюсти они направлялись вниз и вперед, затем подымались вверх и, в конце концов, обращались своими остриями внутрь. Кончики особенно могучих и спирально закрученных бивней загнуты иногда еще и вниз. Обладателями таких орнаментированных бивней являлись чаще всего мамонты сибирской расы, как самцы, так и самки.

Рис. 33. 1) Бивни мамонта (спереди); 2) Бивни мамонта (сбоку); 3) Щетинистые волосы; 4) Волосы от хвоста.

У различных особей одного и того же вида бивни нередко варьировали и по форме и по направлению загибов. Это явление наблюдается и у современных слонов.

Бивни достигали четырех — четырех с половиной метров длины. Вес пары их достигал двухсот пятидесяти килограммов.

С каждой стороны верхней и нижней челюстей у мамонта сидело обычно два коренных зуба. Каждый из них состоял из многочисленных (двадцати восьми — тридцати) высоких, тонкостенных, тесно друг к другу прижатых складок. Промежутки выполнены цементом. Растительная пища животного растиралась на этих удлиненных, шероховатых плоскостях коренных зубов. Один за другим, через большие промежутки времени, развивались в каждой челюсти по три молочных и по три постоянных зуба.

Рис. 34. Зубы мамонта со стороны жевательной поверхности.

У сильных и старых экземпляров коренной зуб достигал веса в семь килограммов. Подобные находки очень нередки в богатых мамонтами областях Европы. Что же касается Сибири, то они являются там наиболее часто встречающимся ископаемым дилювиальных пластов.

XXV. ДИЛЮВИЙ

Дилювиальная эпоха, иначе называемая четвертичной или ледниковой, рассматривается наукой, как особый отдел той кайнозойской эры, которая предшествовала в истории земли современному нам периоду и которая была отмечена развитием громадных млекопитающих и появлением первобытного человека.

Однако ни по своей продолжительности, ни по характеру происшедшей в ней перемены дилювиальная эпоха не может идти в сравнение с более ранними периодами жизни земли, и дилювий с полным правом можно было бы отнести к современной геологической эпохе и рассматривать как предшественницу флоры и фауны современных нам форм растительного и животного мира.

Любознательный геолог перелистывает страницы истории земли, углубляясь в тайны отложений почвы, и проникает в те слои ее, которые хранят в себе остатки давно минувшей жизни — былой флоры и фауны.

Дуб, береза, клен, вяз, липа, бук и серебристый тополь, орешник, осина, сосна, ель, несколько видов ив, обыкновенный камыш, ежевика, брусника, торфяные мхи, хвощи и папоротники — покрывали землю еще в дилювиальный период, и эти роды и виды растительного царства произрастают и в наше время и в тех же самых местностях.

Вымерли лишь немногие формы.

До нас не дожили: мамонтовый дуб, один из видов тополя (Populus Fraasii), ореховое дерево и великолепные кувшинки — родственные знаменитой Виктории-Регии, интереснейшему растению Южной Америки, плавающие листья которой имеют в поперечнике до двух метров. Однако дилювиальная кувшинка, по-видимому, значительно уступала в размерах Виктории-Регии.

Когда появилось холодное дыхание надвигающихся ледников, поверх оледенелого покрова флора получила северный характер: появились низкорослые березы, полярные ивы, различные альпийские ивы, горные сосны и т. д.

Большой интерес представляет животный мир дилювиального периода.

По необозримым пространствам степей резвились на воле табуны лошадей, проносились стада оленей, туров, зубров и бизонов.

В ущельях гор притаился огромный пещерный медведь, достигавший в длину десяти футов и в вышину до четырех с половиной футов. Ютясь в пещерах и расщелинах скал, он выходил на поиски добычи, и его рев обращал в беспорядочное бегство табуны и стада, пасущиеся в низинах. Пещерный медведь был грозным врагом животного мира дилювия от лошадей до слонов включительно.

Но ни в одном пещерном медведе имели страшного врага четвероногие обитатели земли этого периода: не в меньшем количестве встречались здесь и пещерные львы и гиены. Носороги и бегемоты дополняли тот животный мир, в центре которого можно поставить огромных слонов, бродивших по девственному простору: от южного и первобытного слона до самого знаменитого представителя всей этой группы из семейства хоботных — мамонта.

Ледники наступали... Влажный, охлажденный воздух не в состоянии был растопить ледяные массы, и мерзлая оледенелая почва захватывала все большие и большие пространства.

Среди рощиц карликовой березы, полярной ивы и сосны, по покрову мха бродил мамонт, носорог, и за стадами северных оленей шел первобытный кочевник — человек.

Со своим примитивным оружием, кремневым копьем, топором и палицей (дубиной) крепкого дерева, связанного для крепости поперечными деревянными же обручами, отваживался первобытный охотник вступать в борьбу с крупнейшими представителями животного мира.

Голод и необходимость делали его предприимчивым, ловким и отважным, заставляли терпеливо подкарауливать зверя, разбрасывать на его пути свои засады, капканы и ямы.

И когда крик отчаяния, бессилия и боли бродившего по простору мамонта указывал, что ложный, легкий настил над ямой — западней — провалился под неосторожным животным и это животное бьется в усилиях освободиться из своей тюрьмы, — все кочевье первобытных людей кидалось на этот крик.

Происходила долгая, упорная, несущая жертвы борьба, где чудовищной силе животного, парализованной пленом, противопоставлялись ловкость свободных движений, кремневые стрелы, копья и удары сбрасываемых первобытным охотником больших камней.

Точно спасаясь от двуногих и четвероногих, уходил мамонт все дальше и дальше на север. Прекрасно приспособленный к холодам, он бродил огромными стадами по мерзлой почве полярных тундр, питаясь мхами, брусникой и теми немногочисленными злаками, которыми снабжал его север.

Но и здесь поджидала его гибель. Когда под слабыми лучами солнца ледникового периода размягчался зыбкий верхний тундровый слой, не раз под колоссальной ступней великана прорывался и уходил вниз ненадежный покров мхов и лишайников, и среди болот замирал рев погибающего животного...

Трещины ледяных, веками накопляющихся массивов поглощали гигантов дилювиального периода для того, чтобы в наше время пытливые поиски ученых по этим драгоценным остаткам могли воссоздать жизнь давно минувших тысячелетий, совершенно так же, как по остаткам и отложениям нашего времени научная мысль грядущих тысячелетий попытается воссоздать в подробностях затерянные особенности нашего быта, нашей жизни.

Карта

Путь березовской экспедиции.

Примечание

1

Агафонов, Геология

2

Укила — водяное животное

3

Записки Е.В. Пфиценмайера: “Mammutleichen und Urwaldmenschen in Nordost-Sibirien” недавно вышли в Германии (Лейпциг).

4

Новониколаевск переименован теперь в Новосибирск.

5

Калли — шотландская овчарка, самая “модная” порода комнатных собак в Англии.

6

Кедровые орехи в Сибири остроумно называют “сибирским разговором”, так как едва ли какое-либо собрание, встречи, разговор обходятся без традиционного “лузганья” орехов.

7

Подобное тупое и хищническое отношение к кедрам и ягодным кустарникам (например, к черемухе), к сожалению, обычный в Сибири факт.

8

Проезжая через Олекминск семь лет спустя, во время своей второй сибирской экспедиции, автор навестил своего старого знакомца. Мой бедный фотограф, — пишет он, — сильно изменился к худшему. Правда, благополучие его возросло, так как он стал совладельцем недавно отстроенной скопцами паровой мельницы, но как ужасно он выглядел: обрюзглый, ожиревший, он напоминал настоящего евнуха. Я спросил его о тихой девушке, ведшей когда-то его хозяйство. Лицо скопца омрачилось, и он лишь коротко мне ответил: «Ушла».

9

У северного оленя рогами обладает не только самец, но и самка.

10

Камин этот называется по-местному “камелек”.

11

... родов, Erebia, Argynnis, Parnassius и Colias. Наиболее ценным явился для нас Parnassius delius. Он напоминает немецкого „Апполона”, но крупнее его и более красиво разрисован. Такою же желанной добычей был и золотистый, окаймленный черным Colias viluiensis.

12

Особенно хороши были крупные бегающие жуки, как, например, переливающийся всеми цветами радуги Garabus Witinghoffi и не менее красивый, встречающийся лишь в полярной области, Carabus chamissonis.

13

Это были Parnassius delius var. interposita; Agrotis wega; Agrotis speciosa Var. janae; rgotis Kolymae, Acronycta Pfizenmayeri; Anamogyna laetabilis var. minor и Anarta lamuta.

14

Тайон — князь.

15

Коллега — товарищ.

16

Ламуты — одно из тунгусских племен, кочующих на самом крайнем северо-востоке Якутской республики (между Индигиркой и Колымой), где они обитают вместе с тунгусами и юкагирами. Ламуты говорят особым языком, совершенно отличным от тунгусского и юкагирского. Происхождение их языка не выяснено.

17

Гумус — перегной органических остатков.

18

Барон Е. фон-Талль, геолог, был руководителем русской полярной экспедиции 1903 года, во время которой и погиб.

19

Среди многочисленных представителей этой сибирской флоры было определено несколько видов осок. Из более высокоорганизованных цветковых растений здесь оказались: богородская трава (Thymus serpyllum); до сих пор распространенное в наших степях губоцветное; желтый альпийский мак (Papaver alpinum var. Xanthopctala); едкий лютик (Ranunculus acer borealis) — остаток ледникового периода и по наше время сохранившийся в Европейских альпах; горечавка и башмачок (Thalictrum alpine, Atragene alpina var. Sibirica) и еще многие другие встречающиеся в Северной Сибири растения.

20

Инъекцией в анатомии называется искусственное наполнение различными веществами полостей и каналов тела животного с целью изучения его деталей.

21

Е. В. Пфиценмайер вместе с К. А. Воловичем работали над раскопками трупа мамонта, обнаруженного в 1908 году на берегу реки Санга-Юрах, в Омулахской тундре.

Content

Пфиценмайер Евгений Васильевич (Eugen Wilhelm Pfizenmayer)
В Сибирь за мамонтом. Очерки из путешествия в Северо-Восточную Сибирь.

I. “КЛАДБИЩЕ МАМОНТОВ”

II. МАМОНТ В ПРЕДАНИЯХ И ЛЕГЕНДАХ

III. СКАЗАНИЯ СИБИРСКИХ ИНОРОДЦЕВ

IV. НАХОДКИ МАМОНТА

V. К БАЙКАЛУ

VI. ОЗЕРО БАЙКАЛ

VII. ОТЪЕЗД ИЗ ИРКУТСКА

VIII. В ЛОДКЕ ПО ЛЕНЕ

IX. НА “ВИТИМЕ”

X. У СКОПЦОВ

XI. В ЯКУТСКЕ

XII. ПО УЩЕЛЬЯМ, ЛЕСАМ И БОЛОТАМ

XIII. В ВЕРХОЯНСКИХ ГОРАХ

XIV. В ВЕРХОЯНСКЕ

XV. ЧЕРЕЗ ТАЙГУ И ТУНДРУ

XVI. У ЯКУТСКОГО „ТАЙОНА”

XVII. ГОРНЫЙ ПЕРЕВАЛ

XVIII. ПОД ПОЛЯРНЫМ ЛИВНЕМ

XIX. ДО СРЕДНЕ-КОЛЫМСКА

XX. БЕРЕЗОВКА

XXI. ЛАМУТЫ

XXII. ВЕКОВАЯ МОГИЛА

XXIII. ВЫКАПЫВАНИЕ МАМОНТА

XXIV. ВНЕШНИЙ ВИД МАМОНТА

XXV. ДИЛЮВИЙ

Карта

Примечание