Верховский Преподобный старец Зосима

Творения

1. Житие монаха и пустынножителя Василиска, писанное учеником его Зосимою Верховским

Житие монаха и пустынножителя Василиска...

Господь Бог, с высоты величия престола Своего призирая на смиренных, призрел и на смиренного раба Своего старца Василиска, позволив тому с юности и до старости через всю жизнь пребывать в смирении. Так о нем Господь устрояя и якобы особенным промыслом убеждая его, еще в юности от невольной нищеты смиренным отроком пребывал, чтобы научиться посредством нищеты сделать свое сердце естественно смиренномудрым и кротким, чтобы потом наполненное богатством благодати, не совратилось на сторону мнения, возносящего до небес и низвергающего в бездну. Поэтому всю жизнь свою, страшась, убегал и охранял себя от всех случаев и вещей возносящих, и до такой степени смирение вкоренилось в его сердце, что вконец ему возношение было несвойственно, но однако всегда помышлял, что не возможно ему своим охранением устоять в постоянном смирении и чтобы не впасть в возношение. Поэтому всегда молил Господа Бога, чтобы Сам его от диавольского действия уберег.

Сторона отеческая его была в Тверской губернии, Кашинского округа, Калязинского уезда, деревне Иваниш. Родитель его был экономический крестьянин (крестьяне, состоящие в ведении коллегии экономии духовных имений) Гавриил; велик ростом и могуществен телом, и добронравен душою; подобна ему в добродетелях была и мать его Стефанида, которые праведными своими разными крестьянскими промыслами нажили полный кувшин серебряников; и так живши исправно в своем крестьянском звании, и за добронравие были от всех соседей и знакомых любимы и уважаемы; к тому же и детей своих воспитывали богоугодно, внушая им страх Божий и добродетельную жизнь, а наиболее сносить обиды и отнюдь не ссорится, и бранные слова возбраняли и жестко за это наказывали. И так родители его, живя с надеянием на силу и промыслы свои, также и нажитые серебряники свои нажитые деньги, за верное полагали в стрости спокойно с детьми жить при всяком довольстве.

Но Господь, ведая, что хотящим спастись должно быть в нищете, а не в богатстве, в скорби, а не во отраде, в лишении, а не в изобилии, и нельзя Богу работать и мамоне, а имея излишественное богатство, не удобно войти в Царствие Небесное, а особенно тем, которых предъуведал Господь, что мо-гут быть прилежнейшими Ему служителями. Таким всем благоволит Господь, чтобы в лишении всех земных благ служили Ему, чтобы ум, ничем не будучи обдержим, смог свободно и неотторжно приседеть при Господе Боге богомыслием; поэтому сего ради и попусти Господь оным серебряникам похищенным быть ворами, чтобы чада их (родителей Василиска), в юности навыкши жить в нищете, научились доблестно все претерпевать и пребудут во смирении, уповая на единого Бога; пусть видя себя окруженных недостаточеством и нуждами, прибегнут к единому Богу и да возжелают лучше издать себя на богослужение и трудиться в постнических подвигах, чрез что некрадомое духовное благодатное богатство приобретается, которое не отымется никогда, чем о таком неизвестном и непостоянном и неудержимом старание полагать, которое, хотя на мало у некоторых и удерживается, но при смерти неминуемо оставить должно будет. И так по лишении серебряников соделались родители его скудны и недостаточны, потом вскоре и мать его умерла, и остался родитель один с тремя сынами своими малыми; которых один не могши воспитывать, по нужде вторую жену в супружество взял, и так живя в великом недостатке, напоследок пришел в крайнюю нищету, и по старости своей уже не мог трудиться и успешно промышлять, начал просить милостыню. Многого же ради недостаткак отдал старшего брата иным в прокормление, а другого брата посылал милостыню собирать. Старец же тогда был еще малым отроком, и часто один оставляем был дома, и так оставшись один весь день, плача и вопия, только одного отца да мать плачущи призывал, и никто из соседей не мог его утешить и утолить его печаль и плачь, потому что никого так не любил, как родителя своего и сию мнимую мать, которая была ему мачехою; но и она, хотя и не родная была ему мать, но за кротость и покорность его весьма его любила и не менее родной матери берегла его. Но, будучи в великой бедности, даже и соли довольно не имея, того ради соль с мукою смешивая, чтобы одну соль ему подавали, так его утешая, ибо один хлеб без соли дающим ему печален был. И так одна соль была для него вместо всех утешений и, радуясь, доволен был хлебом, видя на нем довольно соли, не зная, что она смешана с мукою; если же когда родитель его, пришедши из града, и ему калачик даст, то сие за величайшее утешение имел. И так, мало подросши, начал сам ходить испрашивать милостыни, и если кто подаст деньгу или копейку, радовался, что есть чем купить калачик; приходя же к лавке некоего купца, не смел просить, но стоя, только единым умиленным отроческим взором изъявлял свою бедность и ожидал милостыни, и ежели который даст деньгу или полушку, за того весь день от всего сердца умно молит Бога и, купив калачик, весь той день как торжественной так себе вменяет. Однажды у купца разбился горшок с медом и выметая ему скрылья (черепья) медовые, он же, обсасывая и отирая рукою, рад был и так утешался, благодаря Бога, что дал ему познать и медовую сладость. В таких же младых летах часто размышлял о небеси и как бы туда взлететь, и видя на образах святых Ангелов с крыльями изображенных, мнил, что крылья взявши может и он летать, и так, в обоих руках держа крылья и много большего перья, залазил на возвышенные места и, руками махая, опускался вниз, но не мог полететь; тогда узнал на опыте, что не крылья нужны из перьев, но нужно Богу угодить и возлюбить Его от всей души и более жизни своей по подобию всех угодников Божиих, ничем в мире этом не прельщаться, но вся за сор вменять, о едином только богоугождении печься. И так, слыша от родителя своего и от прочих, что кротостью и смирением, и послушанием Богу все святые угодили, сего ради и он стал особенно пред всеми смиряться и всякие огорчения терпеливо переносить. Смотря же часто на монастырь, в котором почивают мощи преподобного Макария Колязинского Чудотворца, и наслышавшись о нем, что он был из благородных и многое богатство имел и все Бога ради оставил, и оставил мир, пойдя в монашество; узнавши же такое о преподобном Макарии, стал помышлять о себе, что ему спасенным быть невозможно за бедность великую его, ибо не имел что, чтобы мог, Бога ради оставить, и так печалясь стал всетщательно искать клад, единственно для того, чтобы нашедши оставить, чрез что, помышлял, будет и он на степени спасенном, яко и он оставил богатство по подобию преподобного Макария, ибо он думал, что бедным нельзя спасенным быть. Крайне же желал послушать поучения от святых книг и поучений, сказуемых во святой церкви, того ради всегда в церковь ходил, но мало удавалось слышать за утеснение от народа и так, или за худость своей одежды, или за малость свою и за бессилие, не мог приближаться к глаголющему проповедь; весьма о сем печалился, а особенно когда сам архимандрит Гавриил, в оное время бывший в монастыре, проповеди сказывал, которого все люди похвалами превозносили его поучение, который был потом в Петербурге митрополитом; но ему за множеством народа нельзя было приблизиться к слушанию, и так исходя из церкви со многим огорчением, и молил Бога, сам не зная, чего просит, но только расположением всего себя предавал Богу.

Подросши, отдал его отец внаймы пасти скот, тогда много он претерпевал от хлада и зноя, и от дождей и слякоти, и тщательно оберегал скот, дабы не зашел в хлев или в сенокосные луга и чтобы как-нибудь не утратилась и не потерялась какая-нибудь скотина. Одежду имел недостаточную и ветхую, пища — только один хлеб сухой, но и пригнавши скот в дома, не смел у хозяев просить, чтобы чем-нибудь лучшим накормили, но которые добрые хозяева, те сами, видя его таким старательным и смиренным, из жалости представляли ему пищу добрейшую.

И пока в простоте сердца своего с призыванием Божией помощи пас несколько лет, не трудно, но еще и со увеселением, ибо все стадо, как само о себе, было пасомо совокупно, отнюдь не разбродимо и от волков не похищаемо, ни единой скотины не утратилось, никакая не болела, до столько, что уже не пекся их назирал и пасти, но оставлял их одними быть, а сам в молитве пребывал. И этому очень удивлялись, как ему врученной скот, как бы отличной некой, так мирно и спокойно пасется, что не нужно оказывать и пастушеского ему блюдения, и так безтрудно, в радовании духовном провождал все годы летнего времени, пока осторожно хранил себя от всяких погрешностей. Когда же как человек и по младоумию своему разленился и остави свое осторожное хранение и страх Божий, тогда все стадо как бы изменилось, стало бродить во все стороны, едва со многим трудом и многим беганием мог воедино собирать, а коих не успевал возвратить, те были волками растерзаны, а иных многими днями едва мог отыскать, и от сего ясно познал, что вина такому в скотстве изменению — его бесстрашие к Богу. И так познал свои пред Богом погрешности, начал, болезнуя в сердце, много смиряться, и как не могущий уже более хорошо пасти, отказался от пастушества, но в иные промыслы и труды себя издавал.

Пришедшим же им всем трем братиям в совершенный возраст, тогда они все три истинно от всего сердца возжелали единому Богу служить, того ради и отреклись от супружества и провождали житие свое в трудах и работах со всякой осторожностью и целомудренно, летом на барках плавали, а зимою крестьянскими работами занимались. Родитель же из сожаления отдал этого меньшего сына Василия в добрый и исправный дом в зятья, и там он, живя в супружестве, часто оттуда приходил к братиям своим, ведая их целомудренное и смиренное житие о Боге, и всегда завидовал братии бессупружному житию, и так, сам хотя и был женат, но молитвенное правило, какое было у братий, так и он содержал, и сходственно их житию свое житие провождал, вместе с братьями своими всякое лето ходил на барки в работники, получая же наемные деньги, едва могди между собою разделить, так как братья так к нему глаголали: «Васильюшка (так было имя его), ты светский, возьми все деньги себе, ибо у тебя жена, и нужно тебе с большею добычею в дом к тестю возвратиться». Он же отвечал: «Нет, но вам на житье взять, чтоб вам довольно было на содержание свое, дабы вы, имея довольно на содержание свое, менее бы были в суетных трудах, а более были в молитве и безмолвии прилежали, и вашими молитвами благословит Бог дом тестя моего». И так долго споря, едва согласились поровну разделить.

Но брат его старший так к любви Божией себя привязал, что не мог более работами мирскими суетными заниматься, но решился по подобию святых отцов, оставя все, единому Богу служить, духовными делами Богу угождать: нищенским житием, молением, чтением, пощением. И так начал говорить голове и старостам и всем крестьянам: «Что хотите со мной делайте, а я не могу более себя принудить на добытие в уплату податей, потому что не могу службу церковную и собственные мои правила молитвенные упускать». Сие услышав от него, весь народ волостной призвали отца его в волостной суд, вопрошали, почему детям своим так попустил жить ослабно, что не могут добыть на подати. Он же отвечал: «Я их никогда не учил, чтобы податей не платили, а что они всею душою за Бога взялись, за сие я их бранить не могу и возбранять богослужения не хочу, но самого его о сем вопросите, ибо он уже не малолетний, но совершенный возраст имеет». Зная же все у сего сына его Кузьмы великое смиренство и Богу усердное его служение, не смели никогда возбранять так ему по Богу свое житие провождать. Но голова, слыша от многих негодование за упущение податей и наущаем быв от многих невежествующих и злобных людей, чтобы ранами и биением наказал за это их родителя, почто так попустил своих детей жить, и так по принуждению безжалостных людей, поверг отца их на землю, хотя сечь, но сей его сын Кузьма отнюдь не дал бить, говоря: «Отец мой не виноват, но я виноват, меня бейте, а не отца моего». И так сам ляг и простерся, но отца своего не дал бить. Разъярившись же, голова и с ним все присутствующее старосты и выборные единогласно сказали: «Если он отца жалеет, то самого его гораздо надо выстегать». И так снявши с него верхнюю одежду, и тогда увидели все едва не всю рубашку его в крови и в гное, ужаснулись, узревши на голом его теле власяницу, соделанную из волос хвоста и гривы лошадей, и под власяницею вериги из цепей железных, которые втиснулись в тело его, и многие раны под ними сгнившие, окровавленные. Тогда все зрители единогласно сказали: «Лучше нам свечи Богу не поставить, нежели таковому воспретить Богу служить, всего нам достанется копейки по две на душу за него платить». И так оставили его без наказания, ослабили его от всех податей и дали ему свободу. Потом не в долгом времени и другому брату увольнение даровали, видя и его равное к Богу простертие.

Сей же третий брат Василий, живши в дому тестя своего, день от дня распалявшийся на богослужение, начал учиться грамоте и увещевать свою жену, дабы и она возжелала в чистоте единому Богу работать, на что она вскоре согласился, и так совещались искусить себя, если смогут жить житием бессупружным целомудренно, и тогда уже разлучатся друг от друга навсегда. И так три года себя искусивши; и при всегодичном отпускании его тестем на работы наниматься в дальние страны, он же, исшедши из дому, ходил и проживал не на работах, но по разным монастырям срок, означенный в паспорте. Возвращался же, и не имея заработных денег, всякими неправдами оправдывался пред тестем, единственно для того, чтобы опять отпускал, ибо тесть, видя, что без всякого приобретения возвращается, не хотел более отпускать, но однако усильным умолением был отпускаем, хотя и без всякого приобретения; он же, довольно насмотрясь в разных монастырях и от многих рассудительных и подвижнически живущих монашествующих отцов и братий, наслышавшись душеспасительных наставлений и особенно о пустынном пребывании, непременное восприял намерение оставить свою супругу и уйти из дома тестя своего и переселиться к пустынножителям, но, не имея увольнения, с которым бы можно было ему везде жительствовать, того ради оставил свою жену и дом тестя своего, придя к старшему брату своему Кузьме в сожитие, сказав жене и тестю своему, что он уже решительно воспринял единому Богу служить. Они, ведая его твердое намерение, не смели ему противиться и отпустили с мирною совестью.

И так он, живя у брата, но многократно предпринимал оставить и брата, и пойти в пустынное житие или в монастырь в послушание. Но брат Кузьма всячески воспрещал, не отпуская, говоря: угоднее для Бога, да ему болящему более да послужит, нежели его одинокого да больного оставит и постнически будет в пустыне или в монастыре подвизаться. И так увещевая, сказал ему: «Потерпи, даст тебе Бог и придет время такое, что и можно будет тебе меня немощного оставить». Но он, будучи влеком желанием в монашеское житие и весьма желая между монашествующих отцов житие свое провождать, умыслил тайно уйти, но, не имея у себя увольнительного вида, то взял его вечное увольнение, хотя братним именем именоваться, и так оставя брата одного, пошел тайно и взошел на перевозное судно, называемое самолет (паром), что бы в намеренный путь пойти, но самолет, отдалясь только от брега до половины реки (река же там Волга), и остановился, отнюдь на другую сторону не пойдя, о чем все находящееся на судне в великом удивлении были и недоумевали, всячески помогали насильно веслами грести, но все без успешно, и так назад возвратились. Старец же, смотря на такое чудо, в помышлении своем извещался в совести своей, что его ради остановился на середине реки самолет, что не благоволит Бог ему тайно от брата уходить, и так приставши, сошел с судна, оставшийся же народ с возами снова пустились, желая изведать, смогут ли переплыть, — тогда самолет пошел обычно, стройно, без всякой остановки. Тогда брат Кузьма сказал ему: «Вот, брат Василий, видишь мои слова, что погрешно для тебя так болящего меня оставить, но потерпи, даст Бог тебе свободу». И так втайне взятое увольнение братнее хотел на первое место положить и увидел, что не братнее увольнение брал, но свой старый негодящий вид. По таком же опыте, покоряясь воле Божией, не смущался уже жил у брата, отправляя все молитвенное служение и поклонное правило и вседневно в церковь на службу ходя.

Тогда он, живя у брата, научился читать и писать, неутомимое же имея желание пустынного жития; того ради переписал много из разных книг, разные отеческие словеса и повести, чтобы иметь с собою в пустыне, ибо бедности ради не имея ни единой собственный книги; когда же в дому тестя своего живя, для промышления делая скудельные сосуды, переселившись же к брату, свечи восковые сучаше для церкви, и тем себе содержали, так же от благотворителей подаваемую им милостыню принимали, ибо любимы были не только от простого народа, но и от господ за богоугодное и смиренное их житие, того ради и называемы были от всех богомолы; многие же, взирая на их доброе житие и послушав их советов, исправились и начали жить добре, пьянствующее стали уклоняться от пьянства, младые— от пиршеств и гуляний, скупые начали подавать милостыню, развращенно живущие на целомудренное житие преложились, гневные и досадители любовными и кроткими сотворились, ленивые и удаляющиеся от Божиего служения приходили послушать Святае Писание, и вместе с ними молились; одним словом, всех по приличию наставляли, того ради и жены и девицы многие от них наставлялись, града же того девицы, дочери купеческие, по их совету исшедши из домов своих, поставили себе келью на уединение, и живя под наставлением брата его Кузьмы, наподобие затворниц, никуда не выходили, только летом ходили в некоторые поля и рощи за лесными и полевыми плодами вместе с сим братом Василием, то есть со Старцем, с величайшей осторожностью, целомудренно, с молчанием и многим друг ко другу благоговением и почитанием.

Не праведно же будет умолчать и о Божием благоволении, которое было к ним, а особенно к его брату Кузьме. Сей Кузьма, бывши еще в отроческих летах, когда подходил к некоему дому просить милостыни, то глас его особенно необычно преклонял хозяев к подаянию ему оной, так как возлюблен был для всех, и много более подавали ему, нежели иным просящим. В совершенном же быв возрасте тогда много обходив по разным монастырям и святым местам для богомоления и научения, как мог бы богоугождать, богоугодно жить. И случилось ему быть у Игуменьи Новгородской, имя ей Павла, которая была весьма нищелюбива и странноприимна; он всегда к ней заходил и много от нее милостыни получал. Однажды, отпуская его, дала ему во благословение не более трех вершков величиною образ Божией Матери, именуемый «Взыскание погибших»; он же с величайшею верою, любовью и благодарением от нее приял и имел у себя сей образ в великом почитании. Жил же долгое время сей брат его Кузьма, не имея своего жилища, а желание имел всегда ко святым церквам ходить, а особенно усердствовал к монастырю преподобного Макария Колязинского Чудотворца. Того ради захотел поселиться в самом городе Колязине, и помощью благотворителей выстроил себе келлию в городе Колязин, и так живя, когда услышат в церквах благовест, тогда, все рукоделие и всякое занятие свое оставляя ходили в церковь на богомоление, говоря сами себе: «Бог нам помощник, более поможет нам и подаст нам к житию потребная, если и службы Его оставлять не будем». И ни для каких житейских потреб прежде окончания службы не исходил из церкви. Однажды идущим им в церковь послала одна знатная госпожа в след его зовя его возвратиться к ней, проезжающей, для принятия милостыни и нужду имела беседовать с ним. Он же отвечал посланному: «Скажи госпоже твоей, если нужду имеет беседовать со мною, то пусть дождется, а я не могу для нее возвратиться, ибо зовут меня благовестом, да иду на служение к Небесному Царю». И так обидев лице ее почтенное и презрев ее благотворение, которое хотели ему подать. И так живущим беспечно и нестяжательно, когда приучаешься не иметь ничего излишнее, подавали оное требующим; многие же стали к ним приходить, иные хотели помолиться вместе с ними, иные желали их советов, иные помощи требуя, ибо не только все городские жители, но и господа окружные любили его брата Кузьму и уважали.

Видевши же голова и все волостное общество такое их по Богу нелестное постничество, смиренное житие, уволили и другого брата его Максима и отпустили в сожитие к брату его Кузьме, и за сие обещали: никаких уже с них податей не требовать и всякие крестьянские повинности за них исправлять; поручили оному брату Максиму, чтобы ходил три года с образом, собирая на церковное строение. В то время сей старший брат Кузьма болящий сказал этому меньшему Василию: «Вот теперь, если желаешь пойти в монастырь или на пустынное житие, то гряди с Богом, ибо брат Максим на место тебя придет послужить мне немощному». И так отпустил его с миром и благословением, но он, не имея вечного увольнения, а имея ежегодный прокормежный паспорт и с таким ходил и жил у разных подвижных и уважительных отцов монашествующих, которые советовали ему, чтобы шел жить к пустынножителям, так как по прошествии паспортного срока не могут его держать в монастыре. Придя же в монастырь Введенский, который за 80 верст отстоит от Москвы, и видя там много подвижно старцев живущих, и начал проситься, чтобы приняли его в сожительство. Тогда сам настоятель пошёл с ним один за ограду к озеру; а в ту ночь был мороз, озеро и затянуло. И сказал ему настоятель отец Клеопа, искушая его: “Иди побегай по льду, крепок ли?” — зная, что не может выстоять лёд, одну ночь только замёрзший. Василий, нимало не противореча, ни помысля, что не подымет лёд, побежал. Тогда возбранил ему настоятель и сказал: “Благо тебе будет, сын мой, и преуспеешь в монашестве, если всегда так послушлив будешь с отцом духовным!” Напутствовав его, любезно благословил и отпустил на безмолвное пустынное житие.

Слышав же о многих пустынножителях, которые живут в дачах господских, Василий усомнился к ним идти за маловременностью своего паспорта. Пошёл в казенные места к селениям чувашским. И пришел к живущим там пустынникам Павлу книжному и Иоанну безграмотному, который был кроток и смирен нравом и прост сердцем.

Павел же яко книгочтец жил сам по себе, не имея наставляющего и даже советующего ему, надеясь на себя, и был многокнижен и житием жил подвижным, но вспыльчив был нравом и самонравен, поэтому сожительствующих близ него негодованиями своими оскорблял, этого же Василия Старца весьма любил за послушный его нрав и незлобивое сердце и смиренно-богоугодное его житие.

Господь, хотя, чтобы он, Павел, в смирении пребывал, нежели со мнением подвижное житие проводил, того ради попускал и не помол ему Бог брань преодолевать, но побеждаться; сего ради умысли себе руку отсечь как виновную в таком падении, и многократно об этом объявлял этому Василию (Старцу моему), умоляя, чтобы он тогда его не покинул, но он Василий отнюдь не соглашался с ним, говоря: «Поистине тогда покину тебя и отчужусь от тебя», — и сколько мог всегда ему сопротивлялся и увещевал, чтобы отторг от себя такое предприятие богопротивное. Однажды же придя, говорит: «Если я отсеку руку, то ты тогда убери топоры и ножи: может будет мне нестерпимо, то чтобы я себя совсем не погубил». И так отошел. И в ту ночь опять пал и так из отчаяния взял топор и положил руку на обруб, то есть на колоду, и крепким ударом прочь отсек свою руку; тогда, испугался весьма, пошел поспешно к Старцу Василию и неожиданно говорит: «Брат Василий, завяжи мне руку». Он же, испугался, вскочил и тотчас в лице его брызги крови свистяще из руки его, из жил полетели прямо в лицо ему. Тогда ухвати плат и крепко завязал ему руку. Каковое же он Павел претерпел тогда мучение, беспамятство, крик и стенание, невозможно передать, едва не всю седмицу не ел и не уснул, даже и на малый час не отходила от него лютость болезни. Увидав же отец Назарий, игумен Валаамский, как сей постриженец его Павел отсек себе руку, через время взял его к себе в монастырь на Валаам, и там он скончался.

Видел же Старец мой Василий прежде помянутого отца Иоанна престарелым и слепым, но богомыслием просвещенный и боголюбием объятый, кротостью, терпением и смиренномудрием удобренный и великую веру к Богу имеющий, когда уже и ослеп, не хотел оставить своё пустынное житие, говоря: «Если благословит Бог, то силен не оставить меня слепого». И так протянул лыковую веревку от келии своей до дороги, проложенной в лес, и там на своём костыле повесил кошницу; проезжающие люди, зная, что она повешена отцом Иоанном, клали ему по усердию своему хлеб и прочее пропитание, и таким образом, держась за веревку, старец сам ходил до кошницы и что находил, тем и питался. Христолюбивые же люди во время посещения своего и дров ему нарубят, и одежду подадут; одним словом, с великим попечением любили его. Так жил он ещё до прихода к ним на поселение Старца моего Василия.

Полезно объявить о кротости и безгневии сего отца Иоанна, ибо всю свою жизнь Старец мой Василий, вспоминал его безгневие, незлобие и терпение. Однажды случилось — долго никто Иоанна не посещал, а он слеп, не видел, где найти дров, и так три дня зимою печь не топил и едва в третий день не замерз, и от великого холода согревался, толча пестом в ступе, и мучил себя, но по старости скоро ослабел и не мог более толчением согревать себя, и уже не чаял живым остаться, и если бы в тот день не пришли к нему посетители, обрели бы его мертвым. Много раз случались ему озлобления и досаждения, но никогда не прогневался на обижающих его. Однажды пришло множество народа - пожилых, парней и девушек - к его келии, по обычаю своему, венки на деревьях завивать, и так пред окнами его стали петь, плясать и всякие нелепости делать, отнюдь не уважая его, но он даже ничего досадительного не сказал им, даже не пожаловался на них кому, но так кротко в молчании перенес. Да и от сожительствующих с ним, соседствующих ему, отцов много неприятного и огорчительного терпел. Старец Василий такое его богоугодное, нестяжательное смиренномудрое житие, возлюбил его и захотел при нём до кончины послужить ему как угоднику Божию, и не обманулся, но и кончина его (Иоанна) явно показала, как много он угодил Богу до конца, ибо когда он разболелся, тогда сказал ему старец мой Василий: “Хочешь ли, я схожу за священником — исповедать тебя, так как ты очень худ и крепко заболел?”. Отец же Иоанн отвечал ему: “Нет, не ходи. Когда мне придет день умереть, тогда я болеть не буду и ещё года полтора проживу”. И выздоровел. Когда миновало полтора года, призвал Иоанн к себе старца моего и просил его сходить за священником. Старец Василий же и говорит ему: “Скоро настанет пост и тогда призовем его для всех нас”, то есть и для них, двух служащих ему. Он же сказал: “Нет, теперь иди и умоли прийти, не доживу до поста”. И тот пошёл за священником. Тогда отец Иоанн сам приготовился, умылся, надел белую рубашку и сел в радостном духе: лицо светлое, точно ангел Божий, а сам бледный, худой и умиленный, волосы на голове и борода белые, одетый весь в белое, и так ожидал священника, духовного своего отца; и когда по исповеди причастился Святых Таин, ещё более возвеселился и обрадованным казался о извещении своего к Богу отшествия. По отпуске же священника сказал старцу моему, чтобы тот отдохнул после труда хождения своего. Остался при нём другой брат, живший с ним; тогда он (Иоанн) пришёл в восторг, много благодарных, любительных молитв простосердечных к Богу изрёк с крестным знамением, и так сидя в богомыслии в совершенном разуме и казавшемся здравии, потом вскоре сказал: “Простите!” — перекрестился, лёг на правую сторону и испустил дух свой.

От сих двух отцов — Павла, руку отсекшего, и этого Иоанна, так богоугодно пожившего, и от бывших с ними происшествий много воспользовался мой Старец (Василий), ибо крайне стал опасаться на себя вознадеяться или следовать своему мнению, видя такого мужа, как Павел: разумного, книжного и подвижного, но за непринятие усердных советов в такое лютое безумство низведшегося и до такой степени прельстившегося; напротив же того отца Иоанна — смиренно пожившего и за то блаженно так и свято скончавшегося. Поэтому-то вседушно возжелал быть у какого-нибудь рассудительного отца в повиновении.

Когда он проживал с упомянутыми отцами, то крайне желал подвижническую жизнь вести, а потому на продолжительное моление и на всенощное бдение вдавал себя и Божиею помощью понуждал себя на всё трудное и скорбное: от прихотных пожеланий и от всякого сладкого многонасыщения, и пития, и многого сна особенно воздерживал себя, не брал лишних одежд, ни денег, но от всего излишнего осторожно себя хранил; днём в чтении святых книг и в рукоделии упражнялся, ночью в молитвах, особенно в чтение Псалтири и в богомыслие углублялся и поклонное правило отправлял, более же всего всенощному бдению себя вдавал, а особенно на святые праздники подвизался сон преодолевать и отметать: и будучи один, не имея сообщника, согласного ему на бдение, потому что отец Иоанн был очень стар и ветх силою, отец же Павел сам не соизволял, однако Старцу моему не возбранял. И тот трудился, проводя ночи праздничные без сна, с великим трудом и изнеможением, ибо тогда ещё не знал о внутреннем в сердце молитвенном внимании, потому-то, особенно в осенние и зимние долгие ночи, с великим насилием, всячески себя ободряя и разбивая нападение сонное стоянием, чтением, пением, поклонами, выходами на холод, приношением дров и воды на потребу дневную, приготовлением пищи; а когда сильно томился от сна, тогда печь растоплял и принимался за какое-нибудь рукоделие, всячески ухитряясь преодолевать сладость сна. С того времени по всю жизнь свою на праздники бдение совершал и не оставлял, кроме случаев великой болезни.

По лишении обоих сих пустынных отцов, жил один, жители же той стороны, именуемые чуваши, весьма любили его и почитали его за благоразумие и кроткий и любовный нрав, и приносили ему всё потребное и нужное для жизни; но чтоб своим приходом не тревожить, поэтому клали принесенное у дверей, а сверху—палочки крестообразно; это делали для того, чтоб он несомненно брал, и так принесши и положивши, уходили от него. Так он жил там со всяким довольством и успокоением.

Приходили же к нему из разных стран братия монашествующие и миряне; их же любезно всегда принимал и по три дня как гостей успокоевал. Если же который начинал проситься, чтобы был принят в сожитие, то на сие не соизволял, говоря о себе, что он грешен и в нерадении и зле живущий и они могут соблазниться; и так отнюдь не соглашался; еще же говоря, что так себе обещал, что один по себе будет жить. Когда же видел некоего с великим убеждением и молением просящегося, чтобы был принят с ним в сожительство, тогда Старец отвечал ему благоприятно и любовно, говоря: «Сего никак невозможно, чтобы принять в совокупное сожительство, но ежели тебе, брат, желательно по подобию моему пустынного жития, то вот тебе келлия моя готовая со всяким имуществом, а я пойду на иное место и устрою себе Божиею помощью». Сие услышавши, просящийся брат и от совести возбраняем отнять у Старца келлию, того ради сам отходил от Старца.

Вопрошаем же бывал Старец в некие времена от духовных мужей, равно и от меня, друга его: «Как бы чувствовал себя, если бы просящийся брат водворился о твою келлию, и вправду ли так брату извещал, что готов ему уступить свою келлию, а сам него ради переселиться на иное место?» Старец же по сущей справедливости уверял, что готов был всегда уступить, еще же и желал сего, чтобы некоторый брат вселился в келлию его, ибо весьма тужил духом, что не может утаенно от всех безмолвно наедине и в скудости пожить, ибо как где только начнет жить, то вскоре узнают о нем, и видев его неисходным и без всякого имущества и так в скудости терпящим, вскоре возлюблен делается всем посещающими и тотчас всякую его потребу и много излишнего приносят и усиленно убеждают, ему оставляют, и особенно господа бояре помещики так щедро ему подавали без всякого его прошения, желая чем-нибудь сподобиться ему послужить и угодить, так был вожделен для всех за благоразумие и смирение его, кое на всем житии его одно только богоугодное показывалось.

Не имея же Старец вечного увольнения, поэтому всегда в опасности живя, чтобы не быть истязаем от исправника или неких начальников; поэтому возвратился к братьям своим и живя у них тайно и сокровенно, пока новый возьмет паспорт, и так опять отошел от братий на пустынное жительство. Немирствуя духом, что сам собой управляет, о сем тужа, желал быть в повиновении у некоего доброго отца. Услышав же, что в Брянских лесах живет иеромонах Адриан в пустыне с учениками, который потом был настоятелем в монастыре Коневце, и представился схиеромонахом в Симонове монастыре; пойдя к нему и видя в нем простоту его нрава и смиренное его мудрование, очень возлюбил его и возжелал при нем жить, и просился чтобы принял его в ученики к себе. Быв же принятым к нему в сожитие, не утомлялось в нем желание к уединенной жизни, и сильно скорбел о том, что должен ежегодно возвращаться восвояси для перемены паспорта, вечного увольнения, не надеясь никогда получить за бедность и бездерзновение свое.

Жил и другой старец простой – Варнава монах, не далеко от иеромонаха Адриана; был же и у отца Варнавы ученик Илларион. Как-то ночью пришли разбойники прежде к отцу Варнаве и потребовали у того денег, но он не имел ни одной монеты, они же, не веря монаху, били его без милости, едва живым оставили; ученик же его бежал к иеромонаху Адриану известить о нападении разбойников. Услышавши же ученики отца Адриана разбежались: один в село сообщить, а другие скрылись в лесу. Пришедши к отцу Адриану, разбойники также требовали денег; ибо думали, что он, как иеромонах, берёт от бояр деньги за исповедь, но он ни от кого денег не принимал, а брал только что нужное для жизни - съестное и на одеяние, но они ему не поверили, и били, и мучили его бесчеловечно; видевши же, что нет денег у них, обобрали всю одежду и ушли, оставив тоже и отца Адриана еле живым; возвратившись ученики и увидевши своих отцов без милости избитых всех, в крови и ранах, крепко измученных, восплакали горько; и с того времени во всякую ночь весьма боялись вторичного разбойничьего нашествия. От лютых побоев отец Варнава не мог выздороветь и умер; там в пустыне и погребли его. Отец Адриан через долгое время едва выздоровел..

Когда увидел отец Адриан Старца моего, тогда ещё называвшийся Василием, весьма богоугодно живущим, превосходнее более всех его учеников в постнических делах преуспевает; особенно за повиновение и кроткий его нрав, и за благоразумное, смиренномудрое его рассуждение, то постриг его в малую схиму, т.е. в мантию, с таким завещанием и его собственным обещание: чтоб через всю жизнь провождал житие свое в пустынных пределах; и на пострижении дал ему имя Василиск. С того времени (Василиск) более возжелал уединенного пустынного жития и часто просился, чтобы отпустить его одного жить, но он, Адриан, хотя и видел его смиренный нрав и могущим о себе в безмолвии жить, не отпускал от себя, а обещал вскоре отпустить; и такое удерживание весьма прискорбно было Старцу, но не смел он тотчас оставить, боясь Божия негодования.

Имели же великое негодование на отца Адриана той стороны окружные священники за исповедание господ; думалось им, что берет великие дары от господ и деньги. И такое отец Адриан видя на себя негодование от священников, за лучшее почел удалиться из той стороны.

В то время возымел желание и я, грешный Зосима, ученик старца Василиска, пойти в иноческое звание, читая же в Четь-Минеях жития святых отцов, много удивлялся, как св. отцы одни жили в отдалённых глубоких пустынях, потому из любопытства и прибыл к сему пустынножителю Адриану. Он же встретил меня с большою радостью и благоприятством; тогда один взор на него привёл меня в изумление, ибо был он в худом разодранном платье, а сам был худ и бледен, тонок и худ телом и высок ростом, один вид его в великое удивление приводил. И я пробыл у него два дня, на все поступки и вещи и дела их много удивлялся, видя всё у них бедное, простое и неубранное, только нужду их удовлетворяющее, и видел, как они ночью, пробуждаясь, вставали на богомоление. На трапезе же всем поровну подавалось, еда была простая; не было у них ничего молочного, ни хмельного, только пустынные и огородные снеди, а питие—вода и квас. И как сам отец Адриан, так и все соживущие с ним были кротки, молчаливы и послушны; и прочее всё бывшее у них и от них самих показуемое мне, заставляло меня недоумевать и удивляться, особенно когда не взяли от меня подаваемых мною денег. Это меня так чрезмерно удивило, что я, не утерпевши, сказал: “О диво! Есть же такие люди, которым деньги не надобны и которые о временном не заботятся; такую провождают жизнь, к которой невозможно пристрастия иметь или за что друг на друга оскорбляться и негодовать: у всех только едино—Бог и попечение о спасении, ибо как можно им к чему-либо пристрастие иметь, ничего собственного не имея?» По-видимому, хотя нечто и имеется у них, но почитается всё якобы отца их Адриана. Он если что и принимает от благотворителей, то берёт и бережёт не для себя, но ради соживущих с ним братий, потому и не присваивает себе, но почитает всё общим; по воле и желанию своему (иноки) ничего не делали, но управлялись и повиновались непрекословно во всем отцу Адриану. У всех равенство, и никто ничего своим собственным не признавал, от того были между ними мир и тишина, в совести любовь и простосердечие; у всех словно одна душа и одно хотение; достохвальнее же всего то, что друг к другу имели непритворное усердие и без лести друг друга почитали и уважали благоговейно. Сие всё самолично видел я, ибо многократно потом посещал их, и так, вразумясь и наставясь от них, помыслил я о себе: как счастлив я буду, если сподоблюсь вести такую подобную им жизнь, беспечальную, спокойную, только на угождение и служение Единому Богу беспрепятственно проводить. И так положил в сердце моем твердое намерение к ним вселиться в сожитие. Поэтому поспешил ехать в Петербург для получения от полка отставки, чтобы восприять жизнь монашескую. При отъезде моем дал мне письмо отец Адриан, ибо знал: его духовный сын Иоасаф из Петербурга архимандрит и наместник в Киевском монастыре; и отписал к нему всё подробно о себе, он же получив от меня это письмо, весьма обрадовался и тотчас доложил Митрополиту Гавриилу о нем; Митрополит же вскоре послал письмо, приглашая его (отца Адриана) приехать к нему в Петербург, и по приезде отпустил его жительствовать в монастырь Коневец и повелел настоятелю монастыря во всем покоить его.

Когда же уехал отец Адриан в Петербург, тогда отъезжая дал Старцу моему Василиску благословение жить на том же месте в какой захочет келии: в его ли или в келии отца Варнавы, ибо все келии запустели. Тогда говорил сам себе Старец: “Вот Бог исполнил твое желание; теперь должен ты подвижнически жить”. И так, оставшись один, жил подвижническую жизнь, претерпевая разные борения и искушения, и мучительные сны с привидениями бесовскими разнообразными, в ужасный страх приводящими; пробуждаясь от сна, слышал от них: “Ты здесь один, а нас много, всячески погубим тебя”. И так много раз от нестерпимого ужаса он изнемогал и крепко унывал и тосковал, пока света дождется; а как только ночь — такая находит скука, ужас и тоска и страх берет его, что опять ночью страдать будет, и тогда старец мой, как человек малодушествуя, недоумевал, что делать. Ко всему этому телом немощен и болезнями одержим был. Питался пищею простою, не усладительною, более суровою и сухою; молочных продуктов не ел и таких не имел, от сладкой же пищи, снеди, как то мёд воздерживался, питьем каким-нибудь травным, подобным чаю, и даже на праздники себя не утешал; сон имел неупокоительный, на жестком ложе и деревянном изголовии; по случаю присылаемую хорошую пищу иным раздавал. Великую веру и любовь имели к нему многие, между прочим и архимандрит Геннадий, который и посещал его по временам и присылал ему холсты, мёд и доброй рыбы. Получая что-либо подобное, старец сам хорошего не ел, но по обычаю раздавал посещающим его братиям, только малую часть у себя оставлял, да и того малого сам он не ел, только вместе с посещающими малость вкушал; мед же небольшой сосудец иногда стоящий у него года по два и по три без употребления, ибо только посещающим представлял, а сам один даже и во время болезни разве жиденьким отваром вместо чая себя удовлетворял. Для потреб своих или скуки ради в села или деревни никогда не ходил, но на Божий промысл уповал. Однажды оскудела у него мука и всякое съестное, пекущиеся о нем крестьяне не посещали его с начала зимы, сам же он не шёл в деревню, но говорил себе: “Если Господь не вложил им в сердце наведать меня, то и мне следует покориться благоволению Божию и за грехи мои терпеть и питаться тем, что есть”. И так всю зиму провел, питаясь одним картофелем.

Он был настолько от бояр уважаем, что часто брали у него обычный его хлеб и в дом возвращаясь, раздавали своему семейству; также и получающие его рукоделия - ложку или трость простой работы, ибо он не умел искусно и красиво делать, но, однако, за оное ему подавали несравненно более для потребы его нужное ему, нежели иным пустынножителям, хотя у тех и весьма изрядно было сделано; ибо старца за простой нрав и кроткое обхождение и тщательность не только от господ, но и от священного чина и от всех крестьян, а наиболее от своей братии монашествующих и все пустынножителей, там живущих, весьма был почитаем, любим и уважаем.

За то и он посещал по временам: к дальним ходил и по месяцу у них гостил, и поблизости живущие поочередно друг ко другу по праздникам сходились и вместе всенощное совершали моление ко Господу Богу, и пришедши все собравшиеся вместе ничем иным не занимались во весь этот день, только чтением, духовными рассуждениями и дружеским между собою обхождением, отнюдь не нарушая благоговеинства своего. А хозяин один уже пекся о трапезном устроении и приличном угощении, если же у которого хозяина не было потребных запасов на такое учреждение, к тому с собою приносили другие всё нужное.

И так святой праздник проводили в дружелюбном между собою обхождении, прохаживаясь по лесу, по рощам и долинам пустынным и ведя духовные беседы; и если который отец или брат, или ученик что недоумевает или двусмысленное находит во Святом Писании, тогда, предлагая на собор, общим рассуждением разрешали недоумение: всякий по силе своего понятия подавал свое мнение. Был же принуждаем иногда прошением и Старец мой Василиск, чтоб и он объяснил неудобопонятное или двусмысленное; тогда старец, чтобы не явиться упорным и непокорным, потому что очень от сих пороков соблюдая себя тщательно, поэтому ради послушания с великим смирением истинно сообщая о своем невежестве: «Только послушания ради скажу”. И так говорит к ним; услышавши же его рассуждение и толкование, часто находили, что оно совершенно, истинно и разрешительно его изъяснение, тогда прежде сказанные отцов слове обличались или неявственными, или недостаточными; и за такое в нем тонкое и нравственное рассуждение был от всех уважаем не только от соживущих близ его, но и во многих монастырях и лаврах от само богоподвижных и духовных отцов в похвале и уважении. И так все истинно пекущиеся о своем спасении имели его как непогрешительного советника, и посему и повиновались ему, и всякий знающий его усердно всегда старался послужить ему и все нужды его удовлетворять. Так были к нему усердны, как бы были преданные ему в повиновение. Настолько же был милостив и жалостлив и сострадателен, что даже не мог и лошадь ленивую легким ударом подогнать, только голосом и ласковыми любящими словами понуждал; но лошадь голоса его не слушалась, и он самого себя виня, лучше сам претерпит продолжительный путь, нежели от нетерпения сделается бийцей, и поэтому для обуздания самого себя говорил к себе: “Монашествующие обязаны никого не обижать”. Однажды путешествуя, он близ реки увидел змию, которая, убоявшись его, бросилась в реку, но — утонула ли, или естественно нырнула — только более не увидел ее плывущую, и сие весьма его опечалило, и как губителя так себя поносил и укорял, и чрез многие года всегда себя за это обвинял, почему не обошел ее мимо, и спокойно ее не оставил на своем ее месте. Никогда не мог видеть бывшие повинным наказания, но даже скотов или овец или птиц убиваемых, или же равнодушно смотреть на заколение их, даже на рыбу трепещущуюся не мог равнодушно смотреть, и живую никак не мог ее чистить, потому и ловить её сам уклонялся, ибо пойманную брал в руки свои и, любуясь, смотрел на нее не потому чтобы хотел её есть, но за красоту и за доброту её приятного вида прославлял Создателя, что такою прекрасною её сотворил. Потом как бы от нее слова говорил: “Пусти меня, и я ещё поживу так свободно по твоей милости, как и ты; я только тем и повинна, что не имею рук вынуть себя из сети, уловившей меня, но так же чувствую боль и так же хочу жить, как и ты, и свободу люблю; пусти меня, пусти, если ты милостивый!” И так, побеждаясь милостью и состраданием, отпускал и удалялся, чтоб не видеть живых и трепещущихся.

Старец не готовил заранее молочного разговенья для Светлого Воскресения Христова или Рождества Христова, веруя, что Господь и в эти дни о всех промышляет. Однажды перед наступлением праздника Светлого Воскресения Христова пришел к старцу соседствующий брат пустынножитель и хотел пригласить его идти с ним в село, там во святой церкви помолиться и приличным брашном на такой великий праздник разговеться и, от благотворителей напутствовавшись такими снедями, вскоре возвратиться. Но старец мой не согласился и сказал: “Мы умерли миру и Бога ради удалились от миpa, а потому мы уже не потребны миру и с ним нам ликовать не годится, и если брашна ради пойти к мирянам, то не оправдимся пред Богом, и Богу приятнее здешнее наше уединенное моление; и в лишении и недостаточестве всякого утешения потому такое наше утешение. Но силен Господь и постную наше приложение преложить как манну, и горькую воду — в сладостную еду и питие, и утешить нас духовным веселием и утешением более всех мирян пирующих и ликующих, и веселящихся в такие великолепные божественные дни. Тем более в Светлое Христово Воскресение, подобает нам уважить, а чем иным уважим, если не тем, что препроводим такие дни неразвлеченно, внутренне приседя Господу, то есть в чтении Святого Писания и в богомысленных размышлениях? Если же унываем и терпеть скуки не хотим, то как скажем: “терпя потерпех Господа и внят ми и услыша молитву мою” (Пс.39,2)? К тому же мы не так далеко живем от мирских селений и живут там не варвары, но народ православный, всячески Бог кого-либо подвигнет, если нам на пользу к нам пойти, и принести нам на сии дни праздника на утешение”. Но брат не захотел старца моего послушать и сказал: “Кто к нам захочет пойти в такой день? И так будем в скуке без всякого утешения; но пойду и тебе принесу разговеться, и так будем всю эту Светлую Седмицу праздничные брашна есть”. И так и не послушал старца моего и пошел с надеждою на многих христолюбцев и приятелей своих, которые прежде никогда не оставляли и всякие потребы подавали ему. Придя в село, нашел всех в церкви, а если в домах хозяева, то все в великих суетах, готовили и стряпали приличное на праздник, и все единогласно отреклись заниматься с ним и беседовать говоря о своей занятости. По окончании же св. Литургии лучшие его благотворители пошли в кабак, а из кабака шли большими партиями друг к другу, вовсе не обращая внимания на присутствие братнее, и ни один знакомый не позвал его даже на трапезу к себе разговеться. Одним словом, от всех был презрен и забыт, а некоторые даже и насмехались: вот, дескать, пустынножитель между пьянствующими обретается; и так он голодный возвратился к старцу и рассказал всё случившееся с ним. Старец же, видя, что брат голоден и ничего с собою не принес, представил ему трапезу такую, за какою он с великим старанием ходил и не вкусил. Тогда брат крепко раскаялся о своем неповиновении и малодушии и предложенное от старца ел с зазрением своей совести, а старец рассказал ему, как Бог о всех промышляет, что и его недостойного, уповающего на Его благость, не презрел, но подвиг самого его духовного отца священника, чтобы прежде всех к нему отнесли, и прислал ему довольно пшеничных пирогов, сковрадного печенья, яиц, рыбы, масла и молока; а этому отходящему брату ничего не послал, уповая, конечно, что он сам, будучи в селе, напросит ещё более у благотворителей”.

Теперь скажу о себе. Я, именуемый, его ученик, недостойный Зосима, когда еще был я в светском звании и посещал общего нашего духовного отца, пустынножителя Адриана (который потом схимником умер в Симоновом монастыре), тогда много от сожительствующих с ним наслышался о Старце Василиске, что он старец богоугодный и подвизался более всех пустынножителей, потому и уважают его все за кротость и благонравие его. Поэтому и советовали мне, если желаю пустынного жития, чтоб не с иным кем, а с ним бы сподобился пожить, и добро бы было, говорили мне, если бы он преклонился принять тебя к себе или хотя бы дозволил жить близ него под его управлением и надзором; и еще отчаивали меня, сказывая, что многие усильно просили его о сем, но старец никого не брал к себе в сожитие. Такого наслышавшись о нем, ещё более возгорелось во мне усердием и вера к нему, и любовь к нему большую почувствовал и непременно решился в сердце моем ни с кем не жить, кроме него.

Однажды, когда я был у него, объявил он мне, что паспорту его срок прошел; я же радостным духом обещал ему новый достать и, и так нарочно его ради поехал весною в самый растороп, пешим ходом много пути прошел, так как из-за распутья невозможно было на лошадях ехать весь путь. И, доставши новой паспорт, возвратился к нему, сильно заболевший. Тогда он, видя, что я от такого трудного пути в болезни и чистосердечное к нему такое усердие преклонился принять меня к себе в сожитие, только наперед советовал сначала искуситься и навыкнуть в монастырском житии и потом уже к нему идти. И с такою надеждою разлучился я с ним. Он же по прошествии года, не имея случая, кто бы ему паспорт новый добыл, пошел сам в родную сторону. Пришедши же к братьям своим, не хотел, чтобы кто увидал о нем; оттого никому не показывался, жил у брата в нежилой его келии неисходно, ожидая пока брат паспорт ему постарается переменить, потому что вечного увольнения не надеялся получить. Ибо почитал себя ничтожным и небрегомым, и ничего не значащим, а потому и не имел такого смелого духа, чтобы кого уважительного просить о исходатайствовании вечного ему увольнения.

Но в тот год прежде пришествия его явила Божия Матерь особенное Свое благоволение к его братиям: от святой иконы оной, которую дала прежде помянутая игуменья новгородская Духова монастыря Павла Стефановна его брату Кузьме, именуемая «Взыскание погибших», стали бывать многие чудеса и исцеления различные многим больным. Сама Божия Матерь, молящим христолюбцам являясь во сне, говорила им: «Что Сама Я у них живу? Да идут больные и всякими печалями одержимые и получат от иконы оной, которой у них, всем своим печалям облегчение и исцеление». И настолько прославилась оная святая икона, что во время торгового дня такое стечение, множество народа приходящих к ним, что даже не вмещались в келлии, но на дворе стояли, пережидающие друг друга, и сего ради призывали священника служить молебны. Получающие же исцеления прилагали по силе своей жертвы и на свечи деньги подавали и прочее для нужды их, а на украшение святой иконы — жемчуг. Это видел городской протоиерей, начал негодовать, именуя их льстецами и раскольниками, и возбранил священником приходить, и молебствовать. Но таким бесславием не возможно возбранить и удержать народ, к ним приходящий, потому что градолюбивый начальник заступался за них, ведая о Боге их живущих, ибо сами акафист прочитывали и были исцеления. Тогда донес (протоиерей) на них Преосвященному, и по повелению его взяли у них все иконы. Но сам чудотворный образ не взяли, ибо сокрылся и не показался, и так вместо того списанную иную взяли и внесши в Макарьевский Колязинский монастырь, чтобы там молились желающие по повелению Преосвященного, а не в дому у них. Собранием же разных прикладов сделали иконостас в новоустроенную церковь.

Спустя недолгое время у городского купца неизвестно куда девался сын; тогда, по просьбе его, повелел городничий все дома обыскать, не скрывается ли тот где, и дошли осмотром и до братьев Старцевых, и когда нашли моего Старца в особенной келии сидящего, то искатели подумали, что он и есть сын купеческий или некий беглый, и взяли его в полицию; и узнавши от него, что он крестьянской округи сего города Колязина, не могли поверить одним его словам, и поэтому отослали его в земский суд к исправнику и надели на него оковы, как на беглеца. Тогда старец, хотя по плоти и малодушествовал от боязни, но духом благодарил Бога, что сподобил его быть узником. Когда привели его в суд, велел исправник розгами его сечь, чтоб сказал всю истину о себе, и когда начали сечь, тогда услышали, что задержанный сей не исправника молит, а к Господу Богу взывает умильными словами, так что всех вокруг его стоящих привел в сожаление. Тогда познал исправник, что невинного человека так обидел, тотчас позвал волостного голову и старосту и сказал им: “Зачем такого, желающего Богу служить, удерживают и не дают увольнения?” И повелел немедленно дать ему вечное увольнение, говоря: “Если общество не примет за него подати платить, то я буду за него вносить”. Тогда же и дали ему увольнительный вид, и сам исправник засвидетельствовал и, отпуская его с напутствием, просил у него прощения, что он в неведении так его наказал, и просил молиться за него Богу. Равно и старец Василиск от всего сердца благодарил его за такую сделанную ему великую милость, обещая за него молить Бога.

Старец, получив увольнение, недолго еще пожил с братьями, скучая от многопосещающих, и пошел поспешно в пустынные свои пределы, хваля и благодаря Бога с удивлением к Его промыслу, как из скорбного вдруг прелагает на радостное! Достигши же своего пустынного обиталища, начал в мирном духе жить, мало рукоделием занимаясь, потому что всё время проводил в чтении священных книг, выписывая из них слагаемое с его совестью, и молитвенное служение имел продолжительное: сверх канонов и положенного правила читал по десять кафизм, читал же неспешно, так что едва три часа выходило ему в сутки на рукоделие, и сам себе говорил: “Теперь нет тебе извинения, если не молишься Богу, ибо получил увольнение не для работы, а для моления”. За это его любил и господин, на даче которого он жил, и все знавшие его, как не ходившего никуда из пустыни, и ничего не просящего для пожелания своего, но терпел, всю надежду возлагая на Бога.

Тогда я, ученик его, по благоволению его уехал в Санкт-Петербургскую Eпapxию в монастырь, именуемый Коневец, и, живя там, был в повиновении у помянутого отца нашего пустынножителя Адриана, который скоро и поставлен был от митрополита Гавриила строителем в оном монастыре. Он же за нелестное мое к нему повиновение любил меня много, но мне весьма желалось пустынного жития, чтобы жить вместе со Старцем Василиском, и я много раз просился отпустить меня к нему, но Отец Адриан всячески уговаривал меня потерпеть, говоря отпроситься для сбора в тамошнюю сторону; « тогда и его возьмем из пустыни сюда и тебя отпущу с ним жить поблизости”.

И таким образом, по прошествии года были мы в той стороне и поселили всех пустынножителей. Бывши же у Старца Василиска, начал звать его Отец Адриан, чтоб перешел к нему на житие в монастырь Коневец, обещая, что он более будет успокоен, нежели в пустыне, где, живя один, терпит различные случающиеся искушения и нужды; да и Богу угоднее, когда при отце духовном он пожелает жить, обещая ему в отдаленности от монастыря, по желанию его келлии поставить в лесу для обоих нас вблизи друг от друга и меня ему вручить, чтоб я всегда с ним в отшельничестве жил, получая из монастыря всё потребное, только по праздникам, если захотим, будем ко всенощному служению приходить и по отслушании св. Литургии возвращаться в свое отшельничество. Приходя в монастырь, можем с духовными рассудительными старцами духовными беседами пользоваться. И многими такими увещаниями убеждал его, но Василиск никак не соглашался, говоря, что он совершенно успокоен и всем доволен и тоже имеет, хотя и не близко, соседствующих пустынножителей, весьма его любящих и готовых во всем ему вспомоществовать, а особенно же потому не хочет свое пустынное место оставить, что никто ему не препятствует и не смущает; то есть близ него тогда живущих не имелось. Видя такую его непреклонность, Отец Адриан сказал ему: “Если не послушаешь меня, то отныне не сын ты мне духовный и не приму тебя на дух, и да будешь ты связан от меня яко преслушавший своего духовного отца!” — ибо он постриг его в мантию. Тогда заплакал старец Василиск и дал обещание ехать с ним. Мы же все, услышав такое его преклонениe, возрадовались; но так как Отцу Адриану нужно было ещё побывать у некоторых благотворителей, то мы поэтому и оставили Василиска, чтоб он приготовился к отъезду. Видя же моё великое чистосердечное усердие и любовь к нему, и моё желание жить с ним или хоть близ него, старец потому охотнее склонился послушаться, что при нем и я буду навыкать пустынному житию, и радовался такому моему к нему расположению, и как сам после мне открыл, что он много просил Бога послать ему единодушного брата в содружество, ибо много скорбного и печального и разных искушений недоуменных терпел и многое такое нечаянно нападало на него одинокого. И что он на опыте познал, как нужен брат духовный единодушный, с которым о всем таком случающемся мог бы советоваться и время несносной скуки разделять и сомнительные помыслы вместе обсуживать. Видя же Старец меня так к нему привязавшегося, не смел отказать мне, считая, что может быть, я Божиим промыслом к нему в содружество наставлен.

И так, управившись, приехал я к нему, да по обещанию своему ехать с нами. И в то время не случилося господину быть в доме своем, у которого на даче сожительствовал Старец; и сие нам явным знамением было Божиего благоволения и споспешествования на выезд его, ибо господин отнюдь не согласился бы отпустить и расстаться со Старцем, но, как сам говорил, взял бы Старца в свои покои, пока я не уехал обратно, так как настолько крепко любил Старца, что когда возвратился домой и услышав, что уехал Старец, весьма тужил о нем и много плакал и скорбел о лишении такого Старца. И не только сам содержавший его господин так печалился о нем, но и все соседствующее бояре сожалели об отъезде его. Каково же было провожание от всех пустынножителей, которые не только с хлипаньем плакали о нем, но и рыдали неутешно, ибо во все дни приготовления его к отъезду все пустынножители, и сам Старец, видя их безмерную любовь к нему, были в печали, все посупленно и сетованно ходили, ни у единого не виделось лица обрадованного, но и якобы на всех начло некое великое несчастье и неизбежная беда, так о его разлуке печалились. Когда же последнее сотворили целование и ушли все провождающие, тогда от нетерпения начали некоторые гласить и вопить, так что глас плача-вопля их разглашался по всему пространству пустынному; казалось, что и самое то место оплакивало свое сиротство, и все древеса своим зыблением и прегибанием как покланялись, и шум деревьев от ветра, как стенание, показавшееся, все нам плачевно являлось. Шествуя же, так говорили сопровождающий: «Увы нам! Не узрим более друга нашего духовного! К кому без него идем? Кому возвестим сокровенности наши? Кто даст нам отныне совет добрый? Видно, мы недостойны твоего сожития!» Такое и многое подобная этому говорили с пролитием самотекущих слез, прося, всегда помнить их любовь и да не забывает их в своих молитвах. И так едва расставшись, долгий путь проводили, и мы уже из виду их удалившиеся, но еще слышали глас плачевного вопития.

Но как там на месте жительства его от расстающихся с ним было плачевное и рыдательное провожание, так, приехавши нам к отцу Адриану, от всей братии, бывших с ним, встречающих нас, была встреча с несказанным радованием. Но я более всех радовался, что получил такого богодухновенного отца, которого возлюбила душа моя! И от него равно оказываема была любовь ко мне, ибо старец по истине открылся мне, что если б не для меня, то не покинул бы своего пустынного жилища и таких пустынножителей, которые столь много любили его и столь жалели о разлуке с ним, ибо не виделось благосклонной вины оставить такую мирную, совершенно безмолвную жизнь, к чему только одна моя привязанность склонила его. С того времени я, совершенно отвергши всякое сомнение, положил в сердце моем до гроба неразлучно жить при нем и быть в его повиновении, видя его такое ко мне Бога ради преклонение и взаимной любовью расположение и сожаление меня оставить по молодости моей, чтобы не совращен я был от некоего брата, не по Богу живущего; ибо, увещевая его, говорил ему отец Адриан, что он будет отвечать за мою душу, если не возьмет меня в свое попечение. И с того времени я сделался его всегдашним и неразлучным сожителем и учеником его стал именоваться, хотя он и не принимал меня в качестве ученика или сына духовного, ибо всегда говорил от великого своего смирения так: “Мне ли иных спасать и наставлять, такому невежде!” Но я сам видел, как все братия к нему любовью расположены, да и я всегда его почитал как от Бога данного мне отца и уважал как доброго наставника, любил же как друга духовного, благоговея к нему, как к истинному угоднику Божию, и всегда был послушлив к его советам и желаниям его. Старец же был так тих, обходителен и добронравен, что насильно и как бы невольно привлекал душу мою, так что я всегда жаждал его присутствия и никогда оным не мог столько насытиться, сколько моё сердце желало, ибо мое желание было так столь неограниченно, что, казалось, хотя бы день и ночь я находился при нем, но и тогда едва ли удовлетворил бы ему! Все слова и дела старца были для меня сладки и вожделенны. Никогда я не видал его во гневе, а если надобно было где негодование показать ему или гнев явить, то он показывал без внутреннего возмущения. Пищу вкушал он бесстрастно, большею частью простую, суровую и черствую; чаще всего из былья и трав самородных и лесных пустынных плодов, какие попадутся. Когда же где случится предлагаемое сладкое брашно, то мало к нему прикасался, да и то по необходимости или по принуждению, то есть или в честь праздника, или на возражение еретичествующих, или в угождение хозяину. Одним словом, прилежал и горел духом только к скудному, недрагоценному и к удобьснискиваемому. Во всё мое 40-летнее с ним пребывание не пожелал иметь собственной ни одной денежки, тем более не склонен был стяжать деньги и в запасе хранить. Ничего имеющегося у него не щадил для просящих; ко всякому человеку, особенно правоверному, истинною любовью прилежал, всякому старался услужить и для пользы спасительной, ко благоугождению Божию, для всякого готов был на всё себя отдать; от всех несогласующихся иночеству удалялся и отвращался от не единомудрствующих со святою нашею Греко – Российскою Церковью. Всякую ночь видел его встающим и тайно особь молящегося. Никогда не видел его праздно сидящего, но или за рукоделием, или книгу читает, или духовными беседами занимается. Если случится когда-нибудь ему по неосторожности некоего брата до негодования довести, тогда старец всё тщание прилагал примириться с братом, и всегда предварял прошением у него прощения. Был приветлив и благосклонен ко всякому до того, что иногда, сам уже в великом изнеможении находясь, но так бывал расположен и совестлив и почтителен ко всякому, что насильно себя показывал здоровым и обрадованным ему, и до тех пор с ним занимался, пока тот сам уйдет от него. Видя такие его дела и поступки, я радовался и счастливейшим себя признавал, что сподобился с ним познакомиться.

Когда мы прибыли в монастырь Коневец, то Отец Адриан отпустил нас, и мы десять лет в отшельничестве прожили в трех верстах от монастыря, и о таком нашем отшельническом житии изъявлено и в книжице, именуемой «Историческое описание Коневского монастыря», напечатанной в Санкт - Петербурге по дозволению Святейшего Синода. В великие же праздники мы приходили в монастырь к самому настоятелю и у него проводили ночь и день, с откровением всех наших размышлений и деяний и всего с нами случившегося; и так проводя время праздничное или с самим настоятелем, или с иными отцами в духовных беседах и чтении, и если что какому брату случилось читать неудобопонятное или представилось какое предприятие или что сомнительное, то всё такое общим рассуждением разбирали. И после трапезы, прежде же вечернего времени, возвращались в свое уединенное жилище, будучи наделены тем, что нам требовалось.

Когда же Старец мой уведал об умном сердечном внимании молитвы, о коей прежде той же обители отец Силверст возвестил мне, очень о сем возрадовался: таким вниманием ум от парения удерживается и чистейшее к Богу простертие можно иметь. Сего ради начал продолжительно, с усердием неослабно себя в оном внимании углублять с надеянием на Божие вспомоществование, уповая по слову святых отцов Григория Синаита, Симеона Нового Богослова, Климента и Игнатия и прочих, что таким вниманием скорее возможно преуспеть в любовь Божию. Того ради продолжительно претерпевал во внимании своих умных молитвенных словес в сердце, чтобы кроме всяких помыслов производить оную чистоту в своем сердце, и настолько понуждался, что приходил даже до величайшего изнеможения, так что голова болела и сердце уже более не выдерживало, и всем телом расслабевая и так вставая от седалища и падал для отдохновения. Видя же чрез такое продолжительное пребывание во внимании сердечном опущение своего положенного в чтении моления, недоумевал, угодно ли Богу сие новое внимательное сердечное моление, крепко о сем сомневался и того ради в печали был, ибо не имел иного так с ним единодушно содружественным, только меня одного, а иного делателя искусного и преуспевшего в сей молитве не обреталось. Я же, видя в нем от сего внимания множайшую возрастающую любовь и страх к Богу, и память, и мысль всю его, устремляющуюся на едино Божие призывание, сколь мог с ним вообще рассматривая Святое Писание, подкреплял его, да не престает от сего умного делания, которое видим во Святом Писании преданное и так с похвалами одобрено. И так он не единою о сем молился усердно ко Господу Богу, но многажды еще особенно о сем моление творя, приложил еще и великое воздержание в пищи и во сне.

И так было и в один день, сел и по обычаю начал внимать молитве, и тотчас внезапно излилась в его сердце неизреченная сладость и любовь воспались к единому Богу, и забыв все века сего, тогда очень удивился о сем необычном утешении, как сам позже поведал ми недостойному. «Настольел, — говорил, — был весь услаждаем и утешаем, что не думал более быть во Царствии Небесном». И оттоле была ему чистая молитва с разными чудными чувствами и действиями, про что о том особую книжицу написал до 75 действий; всякое мною написанное действие было ему от меня прочитываемо, хотя он к записыванию оных и не соизволял, и многажды не советовал, говоря: Бог знает, от Бога ли бывают ему такие чувства и действия. И так, смирялся, глаголя: «Может быть и прелесть». Но я молил его не возбранять мне, говоря и обещая ему, пока в житии сем пребудет никому не будет ведомо это. И еще говорил я ему: «Может быть некогда Господь даст мне или иному кому брату какие-нибудь действия, тогда, сравнивая с твоими, будем распознавать, от Бога ли у нас или от прелести. Да и для тебя самого нужно записывать — для показания духовным отцам, кои ведают и сами упражняются во внимании сердечной молитвы, дабы от них несомненно возможем узнать, от благодати ли или нет бываемое с тобою». И так согласился и не возбранял записывать; и где несходственно записывал, так он сам исправлял.

Живя же в Коневце при монастыре в отшельничестве, особенно уважительно почитали его братия. Но, ведая преискреннюю духовную связь его со мною, которой ради и ко мне подобно любовь и уважение имели, так что когда идущим нам из своего отшельства в монастырь приходилось, что братия тогда бывали на некоем послушании и, увидевши нас, оставляли свое дело и радостною душою встречали и целовали нас. Или, когда некоему брату приключалось в некое прегрешение войти или чем уважительным и недоумевательным одержаться, то к нам прежде приходил и открывал все таинства о себе чистосердечно. Но не только от братий монастырских так были любимы и почитаемы, но и от мирских боголюбцев не менее, ибо многие благотворители, слыша о Старце моем и о его по Бозе постническом подвижном житии, усугубляли его ради подаяние в монастырь. И приезжающие на память преподобного отца нашего Арсения (Коневского), которого во оном монастыре почивают мощи, нарочно приходили, чтобы и Старца посетить, и попользоваться его духовными и спасительными беседами, а некоторые, знающе старцево нестяжание, что ничего не берет, полагали на пороге кельи его деньги, желая, чтобы по неволе возьмет и чрез его руки в монастырь отдано будет или, куда захочет, употребит оные.

И сие удивления достойно, что без присутствия старцева хотя и собирались братия к некоторому брату или иногда к самому строителю на поседение во дни праздничные, но не бывали так удовольствованны, как когда обретался между ими Старец мой, ибо при нем братия отлично радовательно пользуются и всякие вопросы недоуменные разрешаются, так что многажды оставляли некоторые суждения до пришествтя старцева.

Такое от братий и от посещающих видя Старец к себе почитание, сильно скорбел о сем, почитая себя недостойным, и многажды он со мною вместе просился у настоятеля, чтобы отпустить нас, чтобы нам по желанию нашему уйти в отдаленную и незнаемую страну, а более желательно нам было вселиться во Святую Афонскую Гору или в Молдавские пустынные пределы, или на некий морской остров ненаселенный. Но строитель был нам отцом духовным и уже тогда был от старости слаб, и любил нас сильно, поэтому никак не преклонялся отпустить нас; и убедительные его прошения и наша взаимная к нему любовь удерживала нас жить еще при нем, ибо боялись такого любовного отца преслушать, ведая заподлинно: где любовь, там Бог, и послушание приятнее Богу более поста и молитвы, по слову святых отцов. К тому же извещены были от Священного Писания, как многие, не послушав своих отцов духовных, по Богу живущих, [от] беды и прелести пострадали. Сего ради не смели насильно уйти и так ожидали благоволения и судеб Божиих, так рассуждая: когда будет время Божиего благоволения, тогда будет и не возбранение, но еще и помощь.

И так живущим нам во отшельствии по силе нашей делали рукоделия и собирали разные ягоды и грибы и все оное относили в монастырь, а для себя потребное брали из монастыря. Один раз я сказал Старцу моему: «Почто мы так много занимаемся рукоделием, а особенно собиранием ягод? Ежели нам Бог дал жизнь отшельственную, то и должны более молением, чтением и богомыслием заниматься. Братия и без нашего рукоделия, и без наших промышлений довольны во всем, и кроме нас находятся такие, которые собирают и приносят на трапезу братиям грибов и ягод довольно». На сие Старец мне отвечал: «Весьма много и то для нас, что мы по любви братий к нам не в молве, но в тишине живем, и все нам готовое от монастыря потребное подается; то и нам надо тоже малостью отслуживать, к тому же мои молитвы не так Богу угодны, как братские, и когда принесу нечто и они на трапезе покушают моих трудов и помолят за меня Бога, то я верю, что их ради молитв Господь более меня послушает». И так Старец вседневно ходил собирать ягоды и грибы и на воскресной день относил в монастырь, за что все братия много его благодарствовали; я же мысленно его осуждал, зачем так суетится, а не безмолвствует, и часто за сие в лицн его укорял, он же опять отвечал мне: «Можно с Божиею помощью и ягоды собирая, и память молитвенную к Богу и богомыслие иметь, ибо тоже уединен, не с народом, но так же, как и в келье, один есть и, собирая, для отдохновения можно сесть во внимании сердечной молитвы». И подобно этому много мне советовал, чтоб не высоко мнил о своем успеянии и чтоб не надеялся на себя, но паче на братские молитвы, сказывая еще: «По месту должно и вести свое житие, ибо здесь общее житие, обще и должны трудиться: они монастырскими потребами нас снабжают, а мы должны пустынными трудами им отплачивать; к тому же здесь близ нас во множестве ягод имеется, то если мы не будем брать, то так и останутся несобранны, ибо братии далеко сюда ходить, да и недосуг, так как другими монастырскими делами заняты. От молвы нужно удаляться, а не уединенного послушания отметаться». Но я, вопреки ему, верил более своему мнению, нежели старцеву рассуждению, и так оставил его одного ходить за ягодами, а сам, оставался в келлии моей, вместо того начал много поститься и молиться продолжительнее. Что же мне за такое несогласие и сопротивление последовало в чувстве сердца моего? Ничто иное, как только совершенное ожесточение, досада, негодование, расстройство в мыслях, осуждение, якобы отчуждение от Старца, томление и тягота в совести, и напоследок, видя себя таким объятым, начал приходить в отчаяние. И ежели бы Божиею милостью не познал мое заблуждение, в совершенную бы снизошел прелесть. И так начал окаивать себя с признанием, сколь гибельно, живя в повиновении у Старца, и не следовать по его рассуждению. И так придя к Старцу, упал я ему в ноги, прося прощения, тогда Старец обрадовано меня о Боге и простил, со словом прощения его все оные сопротивные чувства, томящие меня, исчезли во мне, и тогда же восчувствовал самого себя в прежнем обычном моем устроении, то есть мирным, радостным, любовным и покорным ко Старцу.

Живя же там, старец носил сокровенно жестокую власяницу по нагому телу, сотканную из волос гривы и хвоста.

По прожитии нами 10-ти лет там при монастыре во отшельствии, в оное время отказался от строительства (наместничества) отец наш Адриан, желая в Москве в Симоновом монастыре восприять великий образ схимы; тогда, выезжая из монастыря, подал благословение, и советовал нам пойти в Сибирские пределы, рассказывая о тамошнем великом пустом пространстве, которое есть ненаселенное, но нам более желательно было вселиться во Афонскую Гору; и три раза отпускались в путь к Афонской Горе, и от многих благотворителей, а особенно от боголюбивого благотворителя Афанасия Ивановича Долгова, были снабжаемы денежною суммою, но не допустил Господь там нам побывать, хотя и со многим усилием старались. И так, возвращались обратно, возвращали и деньги благотворителям, данные нам, говоря, что нам ныне, возвратившимся обратно, уже не нужны, а вы можете другим отдать, кои нужду в них имеют, и за сие последует вам от Бога сугубое вознаграждение, ибо вменится вам, якобы от нас не взяли, ибо по принуждению нашему от нас берете обратно и оным отдадите, то как за нас, так и за тех будет вам воздаяние. И за такой Старца моего поступок совершенно у всех благотворителей был любим и почитаем, говоря ему в лице: «Еще никто обратно не отдавал, только вы одни». Однако еще у нас неугасимо было желание к Афонской Горе.

Когда же воцарился блаженной памяти Император Павел Петрович, тогда последовало запрещение, чтобы без доклада Его Императорскому Величеству за границу никого не отпускать. Тогда мы еще прошением просились, но Высочайшим его повелением велено было нам отказать. И так мы познали совершенно, яко не благоволит нам Господь вселиться во Святой Афонской Горе, если столико крат были на границах, но и ныне Господь Бог самим Государем возвратил нас, то почто еще хотели опираться против судеб Божиих? А особенно не видя никакого препятствия, но еще и всякое вспоможение и удобство удалиться в Сибирские пределы, и там, возложась на Божию помощь и промысл Его, пустились в путь к Сибири, будучи напутствованы благословением отца нашего духовного Адриана, который был после схииеромонахом в Симонове монастыре, и его благословением. Он, отпуская нас, дал нам в напутие любимой свой тропарь к Казанской Божией Матери: «Заступнице усердная», — говоря нам, чтоб читали вседневно и будем благополучны в пути и везде. Но нам более желательно было где-нибудь в теплейших и отраднейших странах вселиться, ибо наслышались, что в Сибири хлад величайший и народ дикий, и весьма опасно, чтоб можно было житие пустынное проводить, а особенно потому, чтоб ходящие за промыслом не убили. Но Старец мой ответствовал: «Сподоби сего, Господи, ибо коего более может быть счастья, если невинно нас убивают; ибо живя надо многое подвижничество проходить, а если убьют, то верное спасение и скорое». Однако мы не прямо в Сибирь устремились, но, обольщались надеждою сыскать место в теплейших странах, того ради решились первее страну теплейшую осмотреть, и так достигли Киева и милостью Митрополита два месяца были в Лавре успокоены. Потом отправились в Крым, и там горы и дебри обходили, но по совести не нашедши, в рассуждении многих иноземцев, там живущих. Прибыли в Моздок, и там опасности ради из-за границы наездов не остались; тут нас за конвоем опасности ради из сожаления господин городничий повелел проводить. И так прибыли в Таганрог, но и там по желанию не приобрели. Приехали в Астрахань; тут мы решились, чтоб более с попутчиками и при обозах не ехать, вообще дабы большее спокойствие иметь, того ради купили лошадь. Сие было зимою, и так одни, сами о себе поехали, признавши, что нигде, но в Сибири благоволит Бог нам жить; и проезжали весьма благополучно опасные места, доехавши же до такого места, где нужно было нам ехать не большею дорогою, но проселочною, и многие нам советовали одними не ехать, ради опасности от злых людей нападения; и так бывши мы в недоумении, тогда сверх чаяния проезжающие с обозом хозяева сказали: «Неизвестно нам, где с большим барышом товар наш продадим, но поедем для сих странных и проводим их сие опасное и лесное место, а Бог их ради нам лучше поможет продать». И так, оставив свой предпринятый путь, и нас ради нашим трактом поехали и более двухсот верст нас проводили, охраняя и питая нас. Когда же мы расстались с ними и одни уже поехали пространною степью, и ночь нас постигла и пришли две дороги, тут мы не знали, которою дорогою ехать, лесу же никакого не было, чтоб огонь возможно было развести. Тогда не знали, что делать, остановились и обозревали на все стороны. Только виделась пространная ровная степь, и так бывши в недоумении говорили: «Господи, не знаем, куда ехать, а ночь находит». И вдруг узрели к нам приехавшего человека, и сказал нам, коею дорогою ехать и куда, и едва только успели мы сесть и оглянулись назад посмотреть, куда он поедет, но не стало его, и более уже его не видели. Тут мы удивились о Божией милости над нами и сие приписали Его промыслу, так изволившему нас помиловать, и оттоле ехали благополучно до самого Тобольска. И там Преосвященный Варлаам принял нас весьма благоприятно, дал нам жить в Ивановском монастыре и довольное содержание.

Доживши же до весны и до просухи, тогда дал нам от Духовной консистории вид своего к нам благоволения жить нам в его епархии, где изберем себе по совести место. А господин губернатор дал от себя билет, да по всей Тобольской епархии свободный нам иметь проезд и в желаемых нам местах для обозрения давать проводников. И с таким напутием проезжали мы и проходили по разным пустынным местам и были в округах Тарской, Каинской, Томской, Енисейской и Красноярской и в Кузнецкой, где и постигла нас зима. И мы, желая уединенно и безмолвно зиму прожить, того ради удалились от деревни за 40 верст и в величайшем лесу сделали себе землянку, и один крестьянин обещал весною оттуда нас вывести. Живуще же там и видя у себя мало на хлеб муки, того ради примешивали из древа пихты кору и так питались, потому что ничего другого промыслить невозможно было; рыбы мало ловилось, так как зима была. Но когда уже бы и рыба перестала ловиться, мука же и харч почти весь вышел, снег же выпал глубокий, а потому помянутый крестьянин до хижины нашей везенный запас довезти не мог, но оставил от нас в дальнем расстоянии, говоря, что сами его следом можем там дойти и принести к себе. Мы же, будучи тощие, едва могли дойти до показанного места и, увидевши запас, простите, весьма обрадовались, ибо не евши дошли, не имея же никакого сосуда, в нем же бы замешать муку, тогда ухитрился мой Старец: сняв с себя верхнюю одежду (балахон) и насыпал муки, и полагая снег, и так пред огнем тая и мешая муку, и на жару напек опресноков, и евши укрепились. Переносивши же оной харч, жили спокойно до весны, надеясь на обещание помянутого крестьянина прийти весною вывести их. Старец обычно много время провождал, углубляясь в сердечном внимательном молении, и многие молитвенные действмя происходили с ним, из коих едино, яко уважительнейшее, вписано в особенной книжице, написанной о его действиях.

Сколько же оживительно по долгому времени ядение от скудного брашна однородного и потом — вкусить иное! Сие мы на опыте познали, когда от принесенного нам лука вкусили: он столь показался вкусным и приятным нам, что даже почувствовали великое в себе оживление и силу, чему много удивлялись. Но и сие умолчать неправедно, которое явствует некое таинственно бываемое особенным благоволением Божиим, ибо столь усладительно покажется простое брашно, что думается точно прелагаться ему в иное качество, не свойственное ему, которое ощущали не только там живя в скудости, но и чрез все время жития нашего в пустынных пределах: никогда не ели, чтоб не чувствовать отличной, особенной некоей или многой приятности во всех наших брашнах, хотя иногда бывало и самое суровейшее и скудное представляемо, чему мы многократно с удивлением друг ко другу говорили, что даже на пиршестве в богатых домах такая не обретается усладительная снедь! И так рассуждая в беседах наших между собою, как будто начнем сомневаться о своем спасении, сказывали: «За что нам чаяти от Бога по смерти воздаяния, ежели в сей жизни столь облагодетельствованы о Его благости? Ибо зрим себя во всяком спокойствии и услаждении, мирным духом радуемся, от всего будучи свободны; и в таковом находимся устроении, что не потребно нам и доброе одеяние, ибо сие рубищное удовлетворяет нужду нашу; даже не желательно усладительных брашен, ибо сии простые и самородные пустынные снеди как бы прелагаются в лучшие, а ощущаем в них вкус наиприятнейший. А чуднее всего, за что едва не все живущие на свете сем люди страждут, трудятся, усиливаются и всякие хитрости и средства изобретают, во дни и в ночи не давая себе покоя, старающиеся о добытии себе богатства, денег, но нам теперь, в пустыне живущим, отнюдь не потребны и не надобны, но если бы и были, то более бы отягощались оными; над всем же сим от знаемых только есть почитаемы, что всякий христолюбивой человек усердно готов нужды наши выполнять; блаженнее же паче всего, что мы между собою Таким духовным дружелюбием, единодушием и неразномыслием связаны о Христе настолько, что всякий совет бывает у нас не различен и послушание охотнейшее с уважением между нами водружено выполняется. К тому же нет в пустынном пребывании нашем такого, что бы возбраняло или отвлекало от богослужения, и нет, что бы удерживало или мешало заниматься чтением Святого Писания и питаться углублением в богомыслии. Но еще всякий случай и вещь как бы понуждает и заставляет к Богу простираться, видя себя окруженным дремучим лесом, только к небу чистейший и незагражденный показывается взор, означающий чтобы сподобиться переселиться в тамошнее блаженство. Еще глас птиц поющих возбуждает, чтобы вместе с ними и от нас славословие Творцу Богу приносится. Всякий случай, всякая вещь, одним словом, все зримое и слышимое восставляет на размышление о всемогуществе, премудрости и благости Божией! Как всему созданному во всей твари даровал свойственное довольствие, успокоение и увеселение, ибо если б не было все сотворенное совершенно удовольствованно, то бы не было и успокоено и никогда бы не увеселились, но вместо сего видим: древеса и всякое произрастение от удовольствования и успокоения растут, зеленеют, цветут и даже от избытка довольства и плоды произрастают; также равно и звери, и скоты, и птицы, и всякое животное между свойственными себе любуются, утешаются и распложаются, и от удовольствия многого всякое оживотворенное по естеству своему как бы благодарение гласом своим гласит к Богу, сотворшему их, а от всего ясно видится благосердный Промысл Божий, проливающийся на всю тварь. Если же земля Божиею мудростью и Его благоволением таким существом удобрена, что всю тварь довольствует, сама родит древеса и травы, и сама влажностью и тучностью своею растит, украшает и цвести заставляет; зверям же и птицам и всем жизненным и одушевленным и всему роду человеческому издает всем приличествуя на потребу, и жилища, и пищу, и даже неведающим Бога и заблуждающимся в благочестии, но еще и развращенным и досаждающим Богу».

И от такого умозрительного рассуждения привлачится душа к Самому Создателю Богу, размышляя в себе: «Если Господь Бог земли и прочим стихиям дал такое существо, довлеющее всем до довольства, даже и с преизлишеством, то чего Сам Господь Бог не дарует Своим рабом, единому Ему издавшим себя и тщащимся об угождении Ему? Ежели же уже Сам Бог Отец Свое сердце, то есть Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа отпустил за нас грешных на такое лютое и горестное мучение и на поносную смерть, то уже как усомниться можно, чтоб не помиловал всех кающихся грешников и к Нему простирающихся и не даровал бы им вечного небесного жития? А посему и нам грешным почто отчаиваться в Божием к нам милосердии? Только постараемся просить Его, теперешнюю нашу свободу и беспрепятственность помог бы нам чрез всю нашу жизнь удержать и проводить в упражнении богоугодном». Ибо от таких размышлений делается душа от всего созданного отдаленна, как несвойственного ей, ко всем вещам пристрастие увядает, всякие прихотные желания, как уже умерщвленные, зрятся непривлекательными и недейственными, но все денно-нощное время объемлется и проходит в саморождающихся в размышлениях привлекательных к Богу, и чем больше в таких размышлениях углубляется, тем более прозябают и умножаются рассуждения, и самые оные размышления умно рассматривая, больше и больше распаляют и влекут в любовь и желание к единому Богу! И заставляют опасно назирать себя и блюсти от всего развлекательного умную тишину, и даже восхитительным чувствием объемлемы бывали, и такое познавая и разглагольствуя, на поощрение сами себе говоря: «Нужно и нам хранить себя, чтоб не отвлачить нам ума своего суетного излишественностью от Бога, постараемся только самонужнейшее за нужду тела нашего промышлять».

И такими между собою утвердительными разглагольствиями вразумляя друг друга, познаем, сколь от народа удаленное и уединенное пустынное житие спомоществует к нестяжанию и бесстрастию, и к тому же еще ясно видя, что все бываемое на сем свете есть преходящее, тленное и неудержимо, даже мы сами люди — не сего света жители.

От такого познания совершенно вконец иногда чувствуется в душе умертвие ко всему, что есть на сем свете, а иногда печалью объемлется сердце, что доселе не разумели, какое о Бозе живущим в пустыне дается радостно-печальное житие и просвещение в размышлениях, ибо иногда бывает совокупное действо в душе: радуется духом, что сподобилась успокоено беспрепятственно и не отвлеченно единому Богу жить, а печаль поражает неизвестностью о прощении своих грехов. И по таких разговорах и рассуждениях доходим и до угодников Божиих, что не дивно, если они о всех миролюбцах рыдательно плакали, видя их так неотторжно пристрастных к этому свету, с ним же неминуемо надобно расстаться и все нажитое и обладаемое оставить, но не хотят, хотя и упремудрены разумением своим так, что даже высокие и тонкие рассуждения и понятия имеют, не хотяя вседушно простреть к Богу.

И так по таких разглагольствиях еще друг друга подкрепляя охраняли себя Божиею помощью от всего излишественного, дабы занятием суетным по подобию мирян не затмить к Богу своего желания. И так когда сойдемся вместе, тогда от всего сердца любовно друг о друг радуемся и ликуем; такую же любовь, возросшую между нами, можно и праведно приписать силе, действию пустынному, ибо двое мы только живущие, как бы естественно привлекались быть один другому откровенны, и друг друга поощряли к богоугождению и укрепляли в бываемых искушениях и охраняли друг друга, как свою жизнь, того ради истинною любовью друг ко другу о Бозе пламенели, ибо почти во всех разглагольствованиях Старца всегда слышал от него: «Как бы подвигнуться, чтобы хоть мало сподобиться по подобию святых отцов пустынножителей Богу послужить?» И поистине видел я в Старце моем исполнение оного поемого антифона: «Пустынным непрестанное божественное желание бывает, мира сущим суетного кроме...» (1 ст.1 гл.) Но как возможно в точности описать все оные внутренние духовный чувства такие, которые во извещении так в себе утвердительно чувствуются и разумеются, что никакое благополучнейшее царствование не порадует так и не успокоит, как пустынное житие, ибо не видя, не слыша и не разглагольствуя, но в совершенном мире и спокойствии находится и естественно вземлется весь ум к единому Богу, а чрез то, по слову святого Исаака: «Святии наши отцы, от благодати умудрившиеся, облекшись в нестяжание и ушли в пустыню, и если б когда пришло им ослабеть, но удалением от селений мирских и лишением вещей, подвигающих страсти, удобно побеждают свои страсти, того ради ищущим и домогающимся умной чистоты большего безмолвия желается, так что отнюдь не хотели никаких посетителей, а особенно которые суетные и светские, и неполезные повествования приносят».

Проживши зиму, надеялись пришествия оного крестьянина, который обещал к нам прийти весною и вывести прежде разлития вод в свое селение, но он по обязанности крестьянской был несвободен прийти к нам, мы же, видя, что уже реки начали разливаться, отчаялись его пришествия; зная же, что пищи малое количество имеется, а потому остаться до лета усомнились, к тому же помышляли, что летом непременно надлежит пойти для приискания такого места, на нем же бы на всегдашнее житие вселиться. Того ради решились однажды пойти, надеясь оное сороковерстное расстояние двумя или тремя днями пройти и выйти в некое селение, и так добре все на путь исправив, взяли все бывшие с нами вощи и весь съестной запас, желая наутро пойти. И в ту ночь видел я сон, что полны карманы мои денег серебренных и несколько золотых; слышав же я от многих отцов, яко серебренные деньги знаменуют слезы, а золотые радость, но мы презрели, не желая сну верить, и, отправив все должное моление, зажгли свою келью, опасаясь, чтобы не вселился бы в нее некто беглый, и чтобы это не подало повода к законному расследованию о том, кто строил келью, а мы, как странники, боялись такого случая, и так смотря на пламенеющую свою хижину, уже принуждены были оставить ее и пойти, боялись же, чтобы на другую сторону хребта гор не зайти, так как в ту страну более двух сот верст нет селений, и от такого сомнения, как после узнали от знающих, шествие наше было вдоль гор, находящихся около реки Томи.

Когда же три дня прошедши и видя непроходимые леса и горы высочайшие, тогда усомнились и, опасаясь, начали пищи менее есть, помышляя, может быть долго будем блуждать и тогда вконец нечего будет вкусить; и так, весь день не евши, достигаем вечера, и первее всего, пока еще светло, припасли дрова, с великим изнеможением рубя и таская, и тогда уже, огонь разведши, варили имеющееся некое съестное. Прошедши же седмицу дней и видя себя совершенно заблудшими и в которую сторону идти не знающими, так как облаками покрылись небеса, и был снег и ветер, и солнце отнюдь не являлось; тогда мы, на деревья смотря, шествие свое продолжали, ибо на осиновых деревьях на коре с полунощной стороны очерневший и мрачный вид показывается, а с полуденной — светлой и чистой. И так несколько прошедши, стали еще менее есть, уже мало муки или сухарей ложа в воду и разваривая и такого варения без прикуски поедая; с тем и возлегали уснуть, ибо уже никакого более съестного не имелось, но только мало муки и сухарей, того ради Старец начал воздержаннее за меня есть, мне же, шествуя где случится узреть на древах иссохшую или согнувшую рябину, то и оную с великим аппетитом ели; но весьма мало и редко попадалось, потому что была уже весна.

У Старца моего лыжи были без кисовых подволок (без подбитых под лыжи мех с оленьих ног), того ради весьма трудно было ему на горы восходить, многократно оскальзывался вниз; я же запас и прочие вещи тащил, того ради лыжи с подволоками были у меня. Видя Старца изнемогающим и жалея его, плакал в след его идя, но он, обращался ко мне, уговаривал меня, говоря: «Не может быть, чтоб Господь Бог нас здесь гладом уморил, разве чем другим накажет за наши грехи, а гладом не уморит, ибо если неблагодарной народ израильский в пустыне прокормил, то нас ли двоих теперь не пропитает? Может и малым сим нашим запасом провести и подать нам силу на путешествие». Я же отчаивался, чтоб еще в живых остаться, но и до сих пор недоумеваю, от чего такое отчаянное чувство на меня тогда нападало, что если не выйдем и заблудившсь умру, то осужден буду от Бога за то, почто своим дарованием иным не послужил во спасение. И так невольно слагался к Богу в душе моей: «Если изыщем и останемся в живых, то кого наставишь ко мне, Господи, в сожитие, то попекусь от всей души об их спасении в подражание жизни и рассуждениям Старца моего». В таких чувствах несколько дней идя, плакал много и сетуя — или о Старце, жалея его изнемогающего, или о бесполезности прошедшего моего жития, что не послужив иным ко спасению, так умираю.

В один день был сильный ветер с большим снегом и морозом до того, что мы едва могли идти от великой вьюги и метели снежной; путь же наш был по горам и долинам, где не было леса большого, и даже не было дров довольно. И уже наступал вечер, мы же, на горе стоя, рассматривали, где бы лучше от ветра отишие иметь и там бы переночевать. Вдруг у старца на лыжах порвались путцы (ремни), а потому идти более невозможно было: исправить их на таком морозном вихре нельзя было, к тому же сделалось темно и, подошедши к малым кустам ельника, мы принуждены были при нем остановиться и заночевать. И едва могли мало тонких дровец насобирать, чтобы хоть мало обогреться, так как платье уже на нас или ободралось, или обгорело и от снежной бури обмокло и обмерзло, так же и обувь на ногах была мокра и ветха. Но, однако, разведши малый огонь, не евши легли близ самого огня, хотя мало бы уснуть, но невозможно было, ибо ветер сильный со снегом тушил огонь и дым, так что нас лежащих скоро снегом засыпало, и так в великом беспокойстве проводя ту ночь, пошли без лыж поверх снега, ибо великой мороз был, так что и разлившиеся речки замерзли крепко. Пришедши же к одной речки, которая уже была в полных берегах воды и в ту ночь замерзла, нам же непременно должно идти было чрез нее, тогда Старец, вступя на лыжи и, как легчайший, пошел вперед и перешел благополучно, потом и я так же на лыжах в след его пошел и едва смог средину прейти, но под берегом вдруг погрузился в реку по самую грудь. Тогда уже вконец отчаялся быть в живых, ибо в лыжах были ноги мои, от путцов (ремней) держимы, и сами лыжи в реке во льду и снег увязли, того ради отнюдь не возможно было мне подняться и вылезти на берег, нагнуться же и рукою достать — воды и льда ради невозможно. Видя же Старец так меня до грудей увязшего и недоумевая, как помочь, тогда мы к Богу и Божией Матери так взывали: «Теперь Тебе, Владычице, Пресвятая Богородице, помогать!» И просил я Старца, да подаст мне свою руку, говоря ему: «Может быть как-нибудь, придерживаясь за тебя, не выйду ли, если же не выйду, то один умру, а тебя к себе не потащу, но отпущу твою руку». О чудо Божией Матери! Я так легко и скоро вылез на берег к нему, что мне мнится, что легче, нежели бы я был прост и не погрязшим. И как мои ноги вышли из лыж, держимые ременными опутинами, — весьма удивительно и невероятно, только Господь Бог ради Владычицы нашей Пресвятой Богородицы захотел даровать мне еще жизнь и явить, сколь облагодатствован мой Старец, ибо какую бы он мне мог подать помощь своею рукою — увязшему до груди во льду и снегу и крепко в путцах держимому ногами, так что не иначе можно было вынуть ногу из лыжи, если прежде назад ногу не обратишь. Следовательно, ради старцева сожаления так чудно Господь дал мне выйти: ибо так крепко был погружен, что после едва крюком возмогли лыжи из льда и из снега вытащить, а одну даже и пополам переломили. Тут более мы уже не могли пойти, к счастью же нашему, находились там сухие деревья, и, оные рубя, произвели огонь довольный. И ещё благодарение Богу, что трут и огниво были у старца, а не на моем возу, но как вся одежда на мне была смочена, то и дрова мне рубить было неспособно; поэтому принужден был снять с себя одежду и, в одной свитке бегая и погреваясь, рубил дрова. Так провели день, обсушиваясь, делая и исправляя лыжи, и переночевали. Старец день ото дня более и более изнемогал идти, и пища тоже вся уже исходила, да и я в бессилие приходил, поэтому все наши вещи, святые иконы, книги и лишнюю одежду - всё, что везли на саночках, оставили под заметным деревом, надеясь: выйдем в деревню, и услышав от нас приметы, найти будет можно, но однако посланные не могли сыскать. Взяли же с собою: печатное в малом виде Святое Евангелие да книгу св. Исаака Сирина, как нужнейшую для безмолвствующих, да котлик и сухари, и всё это я понес на себе.

Будучи же безнадежны выйти и отчаянны в жизни своей, умыслили сотворить пред Богом обещание не есть молочных брашен во всю нашу жизнь, только на Святых седмицах разрешать такие. Так рассудивши, что уже нам, согласуя совести нашей, никогда не жить в монастырях; хотя и выйдем в селение, но не останемся жительствовать нигде, только в пространстве пустынном, в пустынном же обитании молочных снедей не имеется, а посему, хотя и неуважительно показывается сие наше предприятие, но Господь Бог по благодати Своей, может быть, и малого ради нашего, незначащего обета изведет нас из сего заблуждения. И так посоветовавшись, помолившись Богу, завещали самих себя, что бы пред лицом Божиим, не есть млечных снедей, только есть на всеядных седмицах, чтобы не различествовали со святыми отцы, которые предали в оные седмицы на все разрешать, или в честь и славу великознаменитых празднеств, или на возражение еретичествующих.

Но в тот же день, когда сотворили обещание, мало прошедши, вышли на лесную дорогу. Здесь мы обрадовались, но не знали, в которую сторону пойти. Старец же мой вконец изнемогши, не мог дальше идти, советовал мне, чтобы один шел, его оставя, говоря: «Сею дорогою пойдешь, а оттуда за мною пошлешь; ибо сих немного имеющихся сухарей одному тебе дня на два довольно будет, а вместе со мною, измождалым и ослабевшим, гораздо дольше пройдем и есть обоим нечего будет. Но я, оставшись на месте сем, не трудясь, дров имея довольно, возмогу Божиею помощью и не даст еще два дня или три в живых быть». Но я, слыша такие умилительные его словеса, никак не мог решиться его одного без пищи оставить, ибо он говорил: «По крайней мере, ты один жив выйдешь». Но я ему отвечал: «Лучше вместе с тобою умру, а тебя одного не оставлю. Что мне в моей жизни без тебя?» И так, отдохнувши мало, пошли вместе и вскоре узрели след песий; тут еще более обрадовались, надеясь кого-нибудь увидеть. Но, шедши далее, вышли на реку Томь, и там обрели следы человеческие, но уже растаявшие, а потому и не могли распознать, в которую сторону пойти. Однако прилежно рассматривая, кое-как вышли на дорогу летнюю, протаявшую. Тут мы так обрадовались, яко бы из мертвых ожили, и благодаря Бога подкрепились малым ядением, надеясь в некое селение оною дорогою выйти. Но дорога та была летняя, зимою не езженая, а потому где не протаяло до земли, там и дороги не видно, того ради многократно теряя дорогу, путались, ошибались в стороны, и так с великим затруднением прошедши несколько верст, узрели в дальности деревню. О! Как много мы тогда обрадовались! Высказать того невозможно. Вдруг сами слезы неудержимо, как источники самотекущие, так полились, и к Богу умилительные самослагательные от души благодарения приносили. И на том же месте сидели и долго отдыхали, и друг ко другу чувствительные беседы простирали: говорили, как Господь Бог отечески наказал, но смерти не предал, и таинственно умно известил в милостивом Своем благоволении к нам, яко смотрительное сие было на нас попущение в обучение и познание самих себя. А более всего благодарили Бога с внутренним совести радованием, что во всех бывших нам прискорбиях не попустил нам Господь сильно печалиться и удержал от вознегодования, даже не оставил когда отчаивались в Его помиловании, хотя бы блуждая и умерли, так как если бы еще один день нам сюда не выйти, то бы в живых невозможно остаться, ибо Старцу вконец изнемог и пищи не было, так что и в виду уже имея деревню и подкрепившись последками пищи, едва-едва с насилием могли дойти до неё. И так Божиею помощью пришли в деревню. Жители же оной деревни слышали о нас, что остались в отдаленном расстоянии от селения зимнее время жить; того ради и не почли нас даже ни за беглых, ни за бродяг шатающихся и скитающихся, видя же нас до крайности изнемогших, худых и тощих, обгорелых и обкоптелых, и разодранной - разваленной на нас одежде, сего ради два дня нас упокоивали, подавая нам из любви и из жалости добрую снедь и питие, и отправили на подводе в волостное правление, давши нам теплую одежду для проезда. В той же волости знаемы были мы письмоводителю, и он, увидя так нас изнемогших, также всячески нас угостил и отпустил на подводе до города Кузнецка. Всякой же человек, смотря на нас, сожалел, видя так нас вконец изнемогших, настолько, что Старец более двух месяцев был, как расслабленный, не мог обычно ни есть, ни пить, ни ходить, и отнюдь ничего не мог делать; но и я более месяца в таком же изнеможении был; и до такого поразительного предела были доведены, что как только станем воспоминать, разглагольствуя о нашем в горах заблуждении, тогда в тот же час чувствуется во внутренности тоска и отчаяние, и такая ощущается в сердце унылость и тяжесть, как бы принужденные были ко смерти; и таким огорчением близ года были одержимы при воспоминании и разглагольствовании о случившемся с нами.

Проживши несколько времени в городе Кузнецке и придя немного в силу, видя же многих усердствующих и благоприятствующих к нам как городских, так и сельских жителей, сего ради решились в тамошней Кузнецкой округе остаться навсегда проживать; того ради отдали в сохранение виды наши в земской суд господину исправнику, но не могли вскоре в начале в точности добре о всех местах известиться и самим обозреть, а потому вначале и поселились близ реки быстротекущей, именуемой Средняя Терса; но видя многие неудобности, или ради змей, там много живущих, или часто ради от приходящих за промыслом татар, досаждения, и трудности плавания быстрины ради речной, того ради переселились на иное место, отстоящее от города Кузнецка 50 верст, а от деревни 30 верст, за проливы, именуемые Трикурьи. Там пособием благотворителей устроили себе келлии над озерами в близи друг от друга, не для отдаления или некоего несогласия, но дабы один другому не препятствовать в безмолвном упражнении. И оное место, где жилище себе устроили, было окружено лесом, долгими озерами, при коих наши келлии находились, и оные озера рыбами изобиловали, земля для огородных сеяний доброродна, ягод же смородины, и черемши, и калины находилось в близи во многом множестве, но и кедровый орехи не в дальнем расстоянии, также и хмелю самородного во множеств родится. Но нам не было нужды в деньгах, а потому и небрегли о них, но занятия ради времени Старец мой делал скудельную посуду, и за оную всякую потребу нам подавали, к тому же и благотворители не оставляли в нужном для нас, а потому ни от кого денег не взимали. Одним словом, было место совершенно по совести и по желании нашему.

Для избавления же себя от тяжелой переноски от пролива до келии, это было расстояние более версты, решили прокопать канаву от пролива до озера нашего, которую и пркопали в одно лето; и когда нам потребно было ехать за какими нуждами, тогда, пустя запертую воду из озер наших, выплывали той нашею канавою в пролив, соединенный с рекою Томью; исправивши потребу, обратно тою же канавою приводили нагруженную лодку к себе в озеро к самой келии. На этом месте мы прожили двадцать четыре года.

Был же между нами таков устав, чтоб ночью друг друга будить, чтоб хотя и не вместе телом, но молитву чтоб творили вместе. Сего ради веревку от его келлии до моей келлии протянутую имели, ею же ударяли в стену привязанною чуркою, таким стуком ночью друг друга возбуждали, и узнавши о здравии один другого, ибо разбуженный таким же стуком о стену келлии своей даст знать, что возбудился и здрав есть. Так как удерживались до субботы не ходить друг к другу, а особенно в среду и пятницу уединенно в безмолвии быть, а на воскресение же и всенощные празднества вместе сходились, и тот день вместе проводили в чтении святых книг, и духовными дружескими беседами занимались и прохаживались по пустынным окружающим нас местам, а особенно весною, когда еще травы невелики, недели по две не возвращались, ходили по разным пустынным лесным местам, по горам и долинам, взявши с собою огниво, котелок и сухарей хлебных. Когда же придет время обедать, тогда, набравши самородный травы, двояко называемой: колбою и черемшою (растет она стебельками, а вкусом подобна смешанному луку с чесноком, варенная же делается по подобию луку, и тамошние жители всю весну ее вседневно на своих трапезах едят, но и для зимы по подобию капусты запасают, и оную траву сырую и варенную на обеде нашем имели). В походах же наших часто случалось находить и встречаться с сохатыми, лосями, оленями, козами, а иногда с медведями, так как в той стране довольно их имеется, даже и на огородное наше селение приходил и, катался по грядам, гряды и сеяния повреждал. Когда случится увидеть идущего его на гряды, тогда Старец, взимая доску и стуча в нее, смело к нему шел и так его прогонял. Однажды ходили мы за орехами кедровыми и нашли там величайшего медведя; он, увидя нас, поднялся на задние лапы и облегся на пень; мы же, усмотрев его и будучи наслышаны от знакомых татар, что надо отнюдь не робеть, смело и прямо на зверя сего идти, а если от него удаляться, то он, как на испугавшихся его, сам небоязненно нападает на человека. И так, видя нас в древо стучащих и к нему приближающихся, бросился с пня и скорым бегом ушел от нас.

Многажды в беседах наших говорили, что мало там заблудших нас в горах наказал Господь в сравнении с теперешним нашего на сем месте доброго успокоения, как же даровал нам Господь на столько много лет, так что отнюдь не находится вины, чрез что бы на иное место нужно было переселиться.

Для исповеди же и причастия Святых Таин ежегодно бывал к нам священник со Святыми Дарами, так как изнемогая и по слабости своей не мог столь дальнее расстояние Старец мой ходить во время своего говения.

Не имели же мы в соблюдении никаких утешительных снедей, приличествующих для всегдашних разрешенных седмиц. При наступлении величайшего празднества Светлого Христова Воскресения мы не надеялись, чтобы на самый праздник могли хотя разговеться молочным по причине сорока верст отдаленности нашей от селения мирского, к тому же ещё и не имели никого из жителей, явно содружественных с нами. Но один боголюбивый крестьянин, имя его Тимофей, сокровенным сердечным люблением был к нам расположен настолько, что против всех, нас оговаривающих, сопротивлялся, возражая против их на нас хулений; ибо некоторые недоброжелательствующие нам называли нас предтечами антихристовыми, а иные иначе злословили; но он Тимофей вопреки им говорил, яко прежде придут святые пророки Илия и Енох, кои будут утверждать православных христиан и вес народ, да будут тверды и непоколебимы в вере ко Христу Господу Богу, а не от Христа отвращают, но паче ко Христу убеждают своими обещаниями, а посему лучше признавать их пророков Ильей и Енохом, а не за беззаконных неких развратников или предтечей антихристовых. Сей самый добродетельный боголюбивый крестьянин не стерпел, на такой величественной Праздник чтоб нас не посетить, и пришел к нам к самому празднеству, к началу праздничного служения, и принес нам на плечах своих масла коровьего, яиц и несколько молочного и сдобного печения; и настолько же он благоговел к нам и уважал нас, и чтобы не отяготить нас своим у нас присутствием, того ради по окончанию утреннего моления, оставя нам все принесенное и сам не евши, пошел обратно; но по отшествии его много мы на самих себя скорбели, почто не удержали его с нами трапезовать, и от такого его поступка познали его как истинного служителя Божиего, и оттоле был он до скончания своего вернейший о Бозе нам друг духовный. Мы же по отшествии его, предлагая и вкушая принесенное от него брашно, ощущали некое несказанное и душевное усладительное радование, разглагольствуя о благодати Божией, что Господь Бог, яко Отец сердобольный и чадолюбивый, промышляет о Своем создании. Не презрел и нас грешных и не стерпел оставить нас быть нам в сетовании в Светлое Его Воскресение, в день всеобщей радости Ангелов и человек, и поистине великую радости и утешения восчувствовали сердца наши, видя и к нам такой Божий промысл.

Спустя несколько лет мы приняли к себе жить в соседство, по его убедительной просьбе, мещанина, старика такого, что вседневно до бесчувствия пьянствовал, но пообещал, живя при нас, ни когда не прикоснуться к вину; мы, слыша такое его обещание, помыслили: ежели его не принять и он от пьянства умрет, то на нас душа его взыщется. И чтоб не препятствовать нам, он особо себе келию построил. Господь Бог так укрепил старика во всё время жития его с нами и даже до кончины его, что он нисколько не пил вина. Потом вскоре и другого приняли старика купца, который и в доме своем жил богоугодно, при нас же ещё воздержнее свое житие проводил. много раз, говея, по пять дней не ел; у тому же был смирен, послушлив и благонравен, и мы радовались такому соседству. Видя, что уже несколько гласнее житие наше сделалось, мы, по согласию старца моего, решили, чтоб я отошел от них и построил келию за пять верст далее, в таком месте, которое со всех сторон было неудободоступное. Старец же мой Василиск остался при них жить, чтобы направлять стариков по иноческим правилам, к тому же от старости он был слаб и немощен. Поэтому из моего удаленного места я приходил к ним на праздники, но и Старец иногда приходил ко мне; но сколь желательно и любезно для меня было его посещение, в точности описать не могу, ибо назначенного им дня ожидаю словно какого торжественного дня, встречаю с радостными слезами: обнимемся, после благодарения Богу, преискренно дружественным образом; слова его сладят сердце мое, все его советы непреложными почитаю; поэтому все мои предприятия и всякие мнения предаю на его рассуждение, и что в прошедшие дни происходило с ним и со мною, друг другу в тонкости объясняем, и потом, советовались на предбудущие дни, как и в чем соблюдать себя и коим рукоделием заниматься, и какое учреждение в трапезе наблюдать. И так он утвердя меня, провожал время в некоем занятии, и по отправлению обычного богомоления по приличию дня вместе трапезовали; по приходу же часа к отхождению ему от меня, тогда так же с самольющимися слезами провожал его с истинной сердечной печалью на дальнее расстояние, разлучившись же с ним и идя назад, не могу идти просто обычно, но от любви и веры моей к нему убеждаю себя, да моими недостойными ногами не ступаю по его следу, веруя, яко бы он будет мне на вспоможение. Возвратившись и вошедши в келлию мою, тогда кои вещи держимы были его руками, целую оные, возводя мысленно к нему мою горящую о Бозе любовь.

Много раз ночью словно сам он будил меня, особливо в те часы, когда должно на молитву вставать, и так явственно как бы слышу и походку его, голос же точно его чистый вне келии явственно молитву творит, “Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас”. Услышав его голос, вдруг пробуждаюсь и чувствую себя бодрым, словно в то время я и не спал; и часто отвечал “Аминь!”, думая по истине, что старец мой пришел и стоит вне келии. И много раз бросался дверь отворять ему; но, вслушавшись, вижу, что нет никого, и так почти всегда после излишнего моего сна, когда в должное время сам не пробуждаюсь, молитвенный голос будил меня, и насколько я уже привык к такому подобию его голоса, что когда пробужусь, то сам себе и говорю: “То не старец мой пришел, то ангел его возбуждает меня в таком дружелюбии». Я моё житие с ним провождал более тридцати лет.

Два раза, однако, было такое на обоих нас искушение, что чуть один от другого не разлучились навсегда. Вначале сами недоумевали, отчего стали друг с другом не согласны, и оба не находили праведной и уважительной причины, по которой следовало бы нам разлучиться друг от друга, и оба познавали, что это наваждение от неприязненного духа происходит. Cиe уразумевши, Божиею помощью старались другого себе предпочитать, говоря друг другу: “Ты оставайся на сем месте, а я в иную сторону переселюсь, чтобы ты чрез то примирился и был спокоен”. И за такое с обеих сторон одного к другому уважение наше и смирение, вскоре возвратилось прежнее истинное усердие и любовь друг к другу, и после оного несогласия многие лета проводили в совершенно неразрывном согласии.

Когда же я от них переселился на расстояние в пять верст, тогда старец мой решился в сердце своем не есть молочного, ни рыбы никогда. И до того со мною за это не согласовался, что даже пришел в великое негодование на меня, и навсегда хотел меня оставить и удалиться в иную страну за то, что я не благоволил к такому его предприятию, рассматривая, что чрез его отказ от сей пищи может происходить между нами всегдашний спор и нecorлacиe. Посему от житий и слов св. отцов заимствуя, предлагал старцу увещание, стараясь удержать его от такого намерения, и Божиею помощью на все его слова и мнения более трех ответов для памяти написал доказательных о неполезном его предприятии и ему на рассмотрение предлагал много раз, говоря, что за малое вкушение молочного и рыбного не будет осужден и управление собою неразрывно с умствованием и преданием св. отцов угоднее будет Господу Богу, нежели тогда, когда станем не согласоваться между собой и разнствовать от устава церковного, коим предано есть молочное в честь и славу великого праздника или на возражение и в сопротивление еретичествующим; и так Божиею помощью склонил его, с совершенным умирением совести, не разнствовать со мною. И такое смущение и прение продолжалось между нами более полугода, и после сего помог нам Господь Бог во всю жизнь нашу до кончины старца пребывать друг с другом в неразрывном, единодушном, чистосердечном дружелюбии.

Однажды был я в городе Кузнецке, и одна вдова, мещанка Онисия Конюхова, не знаю почему, с великим усердием прибегла ко мне, прося, чтобы я потщился о её спасении, говоря, что в здешней стране монастырей нет, а в Россию ей ехать далеко; обещая не препятствовать моему житию пустынному, но только чтоб я дал ей правило и, по временам посещая её, вразумлял об иноческом пребывании. Услышав такое предложение, я говорил ей о неудобности посещать её в городе и сказал ей: «Я со старцем моим посоветуюсь». Он же, любовен будучи и желая всем спастись, сказал мне: “Слава Богу, что нашлась такая, домогающаяся о спасении своем; может быть, и другие присоединяться к ней в богоугодном её намерении, особливо потому, что в сей стране нет таких, которые бы безмолвно в Боге иночески жили”. И велел мне сказать ей, чтобы переселилась в ближнюю деревню, стоящую при реке Томь, тогда будет удобно не пешком, а в лодке их посещать. Услышавши это, она охотно согласилась; потом же вскоре, по предречению старцеву, узнавши это, и другие девицы к ней присоединились. Захотелось мне выстроить для жительства их дом; возвестив об этом окрестным жителям, и пришло более сорока человек, и в тот же самый один день построили и покрыли без всякого платежа; так же для обнесения оградою более тридцати человек пришли и также в один день оградою оградили без платежа.

Живущим же сестрам в устроенном доме, Старец мой, рассматривая, за нужное признал чаще их посещать: или нужно для устроения порядка, или для наставления, как жить им по правилам иноческим. Поэтому посылал старец Василиск и меня к ним по временам, напутствуя меня наставлением и назначая время, сколько пробыть у них, иногда на два или на три дня. Однажды быв у них, мне нужно было для некоторых потреб пойти от них к Старцу и опять вскоре к ним возвратиться; время же было хотя и зимнее, но погода воздушная была теплая, для скорейшего же возвращения испросил у знакомого нам жителя лошадь. И переменилась погода, и был холод и мороз великий; возвращался же от Старца к сестрам, увидел в оном пролив, чрез которой был проезд, умножившуюся воду от теплой погоды, равно с берегами наполнено водою и в ту только ночь от сильного мороза крепко замерзло. Тут я много размышлял и сомневался переехать, но, пробуя лед, показывался довольно толст и крепок, и так, возлагаясь на благословение и молитвы Старца моего и сестер моих, сошел с воза, чтобы было легче, и пошел позади воза. И, не более двух саженей от брега отъехавши, проломилась лошадь, и воз на воде всплыл, так же и я обрушился весь в воду. Тогда ухватился за воз и не знал, что делать, совершенно отчаялся в жизни моей, так как обратиться взад невозможно из-за окруженного льда, к тому же и боялся из рук моих отпустить воз, не надеясь ногами дна достать, смотря на лошадь, всю до главы погруженную в воде, а далее идти ей или плыть не могущую из-за цельного и крепкого льда пред нею неразломанного. Тут я стал себя ободрять, чтоб не оробеть, и дабы робостью не лишить себя жизни, начал помышлять, что Бога ради поехал во служение сестрам, и так, как бы быв вне себя, так размышляя и держась за воз, ожидал, какой конец последует, не надеясь в живых быть. Но вдруг сверх чаяния лошадь сама собою, не терпя более, поднялась на дыбы, и вдруг на лед пред собою бросилась, и так своим падением разламывала пред собою стоящий лед, хотя сама и вся погружалась в воду и об лед больно ударялась, но видя она успех свой, что подается вперед, стала дерзновеннее и чаще подыматься и бросаться на лед. И так от начала берега до другого весь пролив проломала более 30 сажен и на берег вылезла. Тут я от всего сердца моего благодарил Господа Бога, что еще не дал мне погибнуть потоплением и вразумил держаться за воз, ибо если б отстал от воза, а ногами не достал дна, неизбежно должен бы был погрузиться весь в воде и остаться под льдом. Видя же как себя, равно и лошадь, от хлада дрожащих, того ради не медля поехал, сам же бежал за возом, но все платье стало на мне замерзать и сделалось как деревянное, а потому более пешеходно идти невозможно было, и так сев на воз и приехал к сестрам, несильно от мороза и холодного ветра озяб, так как ветер и хлад сквозь обледеневшее платье не мог продувать, и благодатью Божиею не только не поскорбел, но и чувствовал радование мирное в сердце моем, что такое сестер ради подъял.

Рассматривая же многие неудобства для их жительства в том месте, сестры за нужное почли куда-нибудь в упраздненный монастырь переселиться. Того ради дали они мне написанное от них прошение приличествующее ко всем Преосвященным, и с оным прошением я во-первых явился к Тобольскому Архиепископу. Он же, благосклонно выслушав от меня объяснение, согласился дать в своей епархии в городе Туринске заштатный опустелый монастырь; но как он почитался мужским, и того ради Преосвященный и советовал мне самому просить во Святейшем Синоде, объявляя на то соизволение его Архипастырства. И с таким напутствием от Преосвященного приехал в Санкт-Петербург, явился ко всем членам Святейшего Синода, и от всех их на то получил согласие. Министр же духовных дел князь Голицын приял весьма благоприятственно и обнадежил непременно оный монастырь превратить в женский и по желанию сестер отдать в мое управление. И так по докладу Его Императорскому Величеству, указом из Святейшего Синода обращен в женский монастырь, и отдан в мое попечение и насмотрение.

Такое же беспримерное мне вручение и уважение к Старцу моему сотворено, так как добродетельное и о Бозе подвижное постническое Старца моего житие, и известно было многим; и поскольку он смирялся и укрывался в лесах и пустынях, тем более был вожделен для всех, и имя его было славно и похваляемо для всех. А посему и князь Голицын, бывший тогда Министром духовных дел, наслышан будучи о богоугодном его житии, уважал и любил моего Старца, хотя лично и не знал его. Видя же, что многие лета живу при нем неотлучно и единодушно, имея его своим наставником, а он имеет меня другом преискренним, посему князь являл и мне особенную благосклонность и доверенность, ибо когда я, объясняя, просил для жительства сестрам моим сего монастыря, а сестры просили о вручении мне попечение и управление над оным, то князь спросил только, жив ли мой Старец и благоволит ли он на сие дело. И как только я показал ему на бересте Старца моего рукою написанное мне свое благословение стараться о сем деле и что он не только благоволит на оное, но даже и просит Бога об успехе, князь же, взявши от меня сию написанную от старца бересту и прочтя, сказал, что все будет сделано. Также и все благотворители вспомоществовали и снабжали меня потому более, что со Старцем живу столько лет и Старец мой благоволит мне на сие богоугодное заведение для спасения сестер; и не только благоволит, но и убеждал меня на сие — печься о сестрах; а сестер всех увещевал и утверждал не отставать от меня. Все же мои обеты, сотворяемые с сестрами, и всякие распоряжения и заведения были с советом и по соизволению Старца моего.

Когда же долженствовало мне переселиться с сестрами в данный им монастырь, и ради устроения монастырского, и при них жительствовать, тогда, хотя и весьма Старцу моему было прискорбно расстаться со своим пустынным спокойным житием, но зная мою к нему веру и любовь и видя возложенную на меня трудную обязанность, и нужно мне его вспомоществование, того ради рушился неразлучно быть со мною; к тому ж, видя и сестер, усердственно к нему расположенных, и все советы и наставления его с верою и благоприятственно принимали, много пользовались оными и утверждались, и был любим и уважаем не только от сестер, но и от мирян, которые и келлии для него за семь верст от монастыря построили; и там уединенно живя, сестры, вместе со мною посещая его, с многою духовною пользою возвращались от него.

Но так как был весьма уже дряхл и немощен и ослаблен по старости своей, того ради две зимы переселился для жительства в монастырь, и первоначальная сестра Онисия служила ему.

Когда же сотворились крамола и несогласиие в монастыре, тогда он Старец Василиск много увещевал крамолствующих и недоброжелательствующих, а мирствующих утверждал пребыть непоколебимыми в своих обетах. О происшествии же крамолы и о разлуке моей со Старцем, о сем в точности описано в книжице, составленной от девицы Веры, именуемой Варвары Верховской.

И так, когда должен я был от монастыря удалиться и с моим Старцем расстаться, тогда пришел к нему, в отшельствии находящемуся, и был многими словами его увещаем и подкрепляем, и так слезно, с сердечным общим печалованием дал мне благословение, назнаменовал меня крестным знамением, из объятий своих отпустил меня. Так разлучимся с ним, оставив его уединенна одного. И по отъезде моем взял его в монастырь, и мало пожив, возболел, и предрек свою кончину. Каковы же в нем были чувствия и действия молитвенные по разлуке моей с ним, а особенно пред самою кончиною и в час его скончания, я недостойный не сподобился самолично от него слышать, так как бывшего ради на меня доношения, я от должности попечительской отказался, и монастырь снят с меня, и я, уклонялся от больших неприятностей и уехал в город Тюмень расстоянием за 260 верст. И там живущего меня возвестили о кончине его, и я поспешно прибыл к нему и обычное иноческое сотворил ему погребение, с печалованием и радованием духа моего: скорбел и тужил, что такого любимого моего отца, наставника и друга духовного лишился; а радовался о вечном его блаженстве, зная известно несомненное его богоугодное житие. Удивления же достойно: без всякого возвещения почти весь народ градской сошелся к его погребению.

При кончине же его послуживший ему боголюбивый крестьянин сказа мне о нем такое: что во время его болезни и близ кончины своей воспоминал меня недостойного; незадолго же пред скончанием был от неких истязаем, однако не опечалился, и не отчаялся, но благодушно надеясь на милость Божию; был в совершенной памяти и вместе с молитвою испустил дух свой ко Господу Богу, Ему же от юности и в старости и до самого скончания с любовью и простосердечием, смиренномудренно послужил больше 80 лет.

При самом же скончании при памяти совершенной находился, а посему вероятно, что был объят неким великим действием, ибо вконец уже изнемогши ему, тогда помянутый крестьянин, служивший ему, крестил его, его же рукою, т.к. Старец только сам подымал, а от слабости не мог уже до плеча доводить; того ради знаками заставлял, чтобы руку его обносить на нем крестообразно. Крестя же его рукою, видел грудь его воздымающуюся и трепещущую колебанием необычно сильно; того ради приложил руку свою к его груди и ощутил сердце в нем, столь сильно бьющееся и метающееся во все стороны, чему весьма удивлялся сей служитель. И до самого последнего вдохновения был в устной и умной молитве, и с молитвою «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий» испустил дух так, как уснул, но по исшествии духа еще долго сердцем трепетал, и по смерти своей оставил руку свою правую в показание всем своего благочестия в вере: как крестился, так и оставил сложенные три первые перста большие вместе сложены, а последние два меньшие пригнуты к длани. Будучи в живых, старец Василиск отнюдь не давал вид свой красками изобразить от великого смирения. Уже после кончины, как лежал во гробе, совершенно сходно написан со сложенною его рукою.

Преставился в Тобольской губернии в город Туринске, в Свято-Николаевском девичьем монастыре 1824-го года декабря 29-го дня в 5 часов по полуночи, и погребен в том же монастыре близ соборного алтаря на северной стороне, со множеством народа, по усердию к нему сошедшимся.

Свидетельствуют же о его богоугодном житии и облагодатствованной его душе самые бывшие в нем молитвенные действия, особенною книжицею написанные в 75 действиях, которые многими духовными иночествующими отцами рассматриваемы были еще при жизни его, так же и по кончине его, даже и Высокопреосвященный митрополит Филарет Московский соизволил рассмотреть, и согласно от всех одобрено.

Еще свидетельствует житие ученика его юноши Петра Алексеева, прозываемого Мичурина, который его наставлением и примером, великим постничеством и подвижно жизнь свою окончил, как в особенной книжице — его житии — изъявлено.

Часто старец мой Василиск подкреплял себя и прочих такими благонадежными словами: «Бог есть премудр, всемогущ, богат и милостив, то что ни делает — уже не ошибется, но добре творит; и т.к. всемогущ, то уже никто воли Его воспротивиться не может; и т.к. многомилостив есть, то помилует и меня грешного; имея же богатства много, то даст и мне». И во все тридцатилетнее время моего с ним жития не слышал от него самохвальных словес, чтобы вознадеяться ему от своих дел помилования, но всегда надеялся только по единой Божией милости быть помилованным. Когда сами пользующиеся от него ублажали его хвалами, он отвечал им: «Дай Боже, чтоб мною пользовались, ибо Господу Богу слава и хвала, если Он иных мною пользует; а я заподлинно знаю о себе, что я многогрешен и ничего доброго от себя не имею».

Повествование о действиях сердечной молитвы старца-пустынножителя Василиска, записанное его учеником схимонахом Зосимой Верховским

От составителя

Составитель данного сборника считает своим долгом сделать особое предупреждение для тех, кто хотел бы ознакомиться с «Повествованием о действиях сердечной молитвы старца-пустынножителя Василиска». Записано оно со слов самого старца его ближайшим учеником и сотаинником преподобным Зосимой (Верховским), основателем Троице-Одигитриевой пустыни под Москвой (о схимонахе Зосиме (Верховском) см. книгу «Старец Зосима Верховский. Житие и подвиги». М.,1994; прославлен в 2000 г. в лике местночтимых святых Московской епархии), и является описанием возвышеннейших молитвенных состояний, которых сподобляем был старец от Господа. Истинность и непрелестность делания монаха Василиска засвидетельствовал великий аскетический писатель нашего времени святитель Игнатий Брянчанинов. В своем труде «Слово о смерти» он пишет, что, насколько ему известно, только два инока в его столетие сподобились зреть свою душу исшедшею из тела во время молитвы. Одним из них и был пустынник Василиск, с ближайшими учениками которого «составитель Слова удостоился сожительства и о Господе дружбы» (Святитель Игнатий Брянчанинов. Слово о смерти. М.,1991. С. 75).

Вместе с тем хотелось бы подчеркнуть, что знакомиться с рукописью схимонаха Зосимы подобает с особенной осмотрительностью и благоразумием, постоянно помня слова великого наставника иночествующих преподобного Иоанна Лествичника, что «удивляться трудам святых - дело похвальное, ревновать им — спасительно, а хотеть вдруг сделаться подражателем их жизни есть дело безрассудное и невозможное» (Иоанна, игумена Синайской горы, Лествица. Сергиев Посад, 1908. Слово 4, 46. С.39). Тем, кто еще новоначален, не следует стремиться сразу же стяжать подобную благодать, а нужно лишь с благоговением взирать на подвиг монаха-пустынножителя, еще более смиряясь и осознавая свою духовную немощь. «Как убогие, видя царские сокровища, еще более познают свою нищету, так и душа, читая повествования о великих добродетелях святых отцов, делается более смиренною в мыслях своих», - пишет святой Иоанн (Там же. Слово 26, 211. С.212).

Предлагаемая вниманию читателей адаптация к современному русскому языку «Повествования о действиях сердечной молитвы старца-пустынножителя Василиска» осуществлена сестрами переводческой группы Ново-Тихвинского женского монастыря по рукописи из собрания Оптиной пустыни (РО РГБ ф.214, №409).

Повествование о действиях сердечной молитвы...

Благоволением и милостию Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа сподобился я, грешный и недостойный, из уст старца моего слышать то, что он, не утаивая, ради любви моей к нему, открывал мне в беседах о действиях, бывающих с ним во время умной, сердечной молитвы.

О первом действии. Когда старец узнал об этой сердечной молитве (ибо прежде он о ней не ведал), то весьма порадовался, что таковое внимание является средством удерживать ум в молитве и в одних Божественных размышлениях пребывать. И так начал он в ней подвизаться до того, что множество раз в великое изнеможение от долгого в ней понуждения себя приходил и тем наводил на сердце великую боль — до того, что уже не мог более не только в сердце производить молитвы, но даже ни ходить, ни стоять, ни сидеть от несносной боли сердца. Но долгое время лежал на одре - едва болезнь отходила от него, - и, так немного придя в силы, вновь усиленно углублялся он в умном внимании сердечной молитвы. Видя же от того упущение в чтении и пении Псалтири и канонов и недоумевая, угодно ли Богу таковое его моление сидя, весьма об эхом смущался, ибо не имел никого другого, единодушно, духовно по Боге с ним сожительствующего, с кем бы мог о том рассудить, — только меня одного. И тогда приложил он к обычному своему воздержанию большее воздержание в пище и сне и, усердно о том помолившись, снова сел на молитву, по обычаю с умилением умно Богу молясь. И вдруг неожиданно излилась в его сердце непостижимая сладость, срастворенная с любовью к Единому Богу, вместе с тем забыл он обо всем, принадлежащем веку сему, и весьма этому необычному утешению удивился, как и сам поведал мне недостойному: «Настолько, -- сказал он, - был я услаждаем и утешаем, что не думал, что может быть большее услаждение в Царствии Божием (Небесном)». И с тех пор были у него разные действия и внутри сердца чистая молитва.

2.  Иногда при чистой молитве как бы нечто весьма хорошее и вкусное ест.

3.  Иногда будто что-то вон изливается из сердца его со сладостью.

4.  Иногда кипит в сердце от чрезмерной сладости.

5.  Иногда чувствует себя всего таким легким, будто воздушным, и как бы утешительно летающим.

6.  Иногда, рассуждая о сладостях и утешениях, которые бывают у него, помышляет он, что самого себя только тем утешает, а не Богу молится, ибо ум его углублен в сердце, а не на небе пред Богом предстоит; и тотчас хочет он его к Богу возвести, и вот, видит ум свой подобным облаку и возлетающим на небо к Богу. И тогда в сердце уже прекращается молитва, до тех пор, пока ум, возвратившись, снова в сердце не войдет, но только одна сладость утешительная в сердце ощущается.

7.  Иногда размышляет он о словах Господних в Евангелии, которые Господь женщине самарянке сказал: иже пиет от воды, юже Аз дам ему, не вжаждется во веки: но вода, юже Аз дам ему, будет в нем источник воды текущая в живот вечный (Ин. 4, 14), - и от этого размышления сладость великая изливается в сердце его.

8.  Иногда, и о других словах, приводимых в Евангелии, размышляя, ощущает подобные же сладостные действия, а потому, из-за множества и сходства, я не записывал их.

9.  Иногда чувствует он всего себя в молитве, то есть во всех членах, частях и суставах молитву саму собой творящуюся, и, внимая действию тому, не отторжен бывает от простертия к Богу, и, удивляясь этому, утешается. И таковое действие бывало с ним неоднократно.

10.  Иногда, сидя долгое время, в одну только молитву углубившись, — часов около четырех и более — вдруг внезапно восчувствует ни с чем не сравнимую радость услаждающую, такую, что уже более и молитва не творится, но только чрезмерною любовью ко Христу пламенеет он.

11. Иногда от великого внутреннего духовного о Боге радования и многой ощущаемой в сердце сладости и любви безмерной, каковую чувствует ко Христу, недоумевает он:   какими  словами  именовать  Господа нашего  Иисуса Христа, ибо этой молитвой, называемой Иисусовой, кажется ему именовать Господа мало; и, о том жалея и болезнуя, что не знает, как именовать, остается без молитвы, то есть слова молитвенные утаиваются и не ощущаются, а только одна сладость сильно кипит и волнуется внутри сердца его, и от чрезмерного воскипания обильно изливается вовне из сердца, словно рекою.

12.  Иногда понудит он себя вообразить в сердце Христа Господа Младенцем и тотчас весь сладостью исполняется.

13. Иногда от великой молитвенной сладости и утешения многого пребывает он, сидя, внимая умному чистому молению, до шести часов и более.

14.  Иногда от чрезмерной любви ко Господу Богу и от помышления о своем недостоинстве сами из очей его слезы умилительные источаются.

15. Иногда, не в силах будучи стерпеть многой внутренней сладости и словно оживотворительной некой духовной радости внутри сердца, слезы источает он обильно.

16. Иногда приходит такая сладость, что не только сердце наполняет, но и все члены, и суставы преисполняет, и во всей крови как бы кипит, и нет того места, в котором не чувствовалась бы таковая чуднодействующая непостижимая сладость — до того, что сердце от нестерпимости делается трепетным.

17. Иногда не только сердце трепещет от таковой безмерно умножившейся, неизреченной и нестерпимой сладости, радости и распаленной любви к Богу, но и все тело трепещет и колеблется наподобие, как при болезни, именуемой трясучей и лихорадкой, но безболезненно; и так сильно колеблется он всем телом, что едва сидеть может.

18. Иногда, при таковой утешительной вышеописанной сладости и трепете сердца и всего тела, уже не имеет он молитвы, даже силы молиться или власти ее производить; тем сильнее тогда отрешен он от всех помышлений века сего и пребывает уже вне всего, только единой утешительной сладостью весь будто облит или будто погружен в нее, и так весь чисто восхищен и углублен в любовь Божию.

19. Иногда сам он дремлет или просто спит, но молитва сама собою в сердце усладительно действует и явственно, то есть чисто, в сердце произносится.

20. Иногда он с другими разговаривает, и обсуждается нечто уважительное, также, когда ест и пьет, сидит или ходит, а молитва, непрестанно услаждая, в сердце сама творится.

21. Если когда-либо вопрошал я старца, как у него молитва, то отвечал он мне, говоря так: «Ныне не знаю, когда бы молитва в сердце не творилась».

22. Настолько ему от Бога эта молитва была дарована, что однажды восхотел он испытать себя и пребыл в ней 12 часов, не вставая и не прекращая ее, в бодрости, и не только не отяготился, не изнемог и не заскучал, но сладость молитвенная, еще продолжаясь, может быть, удержала бы его и долее, если бы я не прервал его приходом моим; и видел я его в лице изменившимся, умиленным и обрадованным.

23. Иногда настолько радующая сладость и утешение, распаляющее любовью Божией, впадают в его сердце, что недоумевает он, какими словами изъяснить или чему уподобить это, а потому и утаено это от меня недостойного.

24. Иногда, наивеличайшею любовью ко Христу и сладостью объят будучи от сильного того действия,  ощутительно чувствует он как бы Самого Христа Господа в образе Младенца в сердце своем; обозревая же Его умно, объемлется умилительно радующим утешением.

25. Иногда от превеликой ко Христу любви и от неизреченной сладости и радости со утешением — от такового совокупного и соединенного с сильным ощущением действия — уже не Младенчествующего, но в совершенном возрасте, каким Он был, пребывая на земле, ощутительно объемлет в сердце, словно друга, Христа Господа; и это действие происходит не от воображения, ибо он, будучи весьма смиренен, никогда не дерзал помышлять о том, чтобы явился ему Христос Господь Бог.

26. Иногда из всех его жил, и суставов, и костей весьма ощутительно и явственно словно некие источники безмерной сладости текут в сердце со извещением, что это ему от благодати, милостью Божией;  и хотя от великого своего смирения не только не принимал он, но и отвергал то, но невольно ощущал таковое извещение.

27. Иногда из сердца подобным образом изливается таковая же и с таким же ощущением сладость во все члены, жилы и суставы.

28. Иногда, сидя и углубляясь в молитву, побеждается он естественным изнеможением и засыпает тонким сном и пребывает в различных духовных видениях;  из них же многих следующие памяти достойны.

Видит он, будто носит младенчествующего Господа нашего Иисуса Христа, и повелевается ему одно это иметь дело носить Христа, пока не возрастет, то есть во всю жизнь до смерти, - хотя и примет из-за Него поношение, но Он, Господь, Сам сохранит его. И тогда, пробудившись, от радости и любви, и благодарности к Богу многие долго проливает он слезы.

Иногда будто созерцает он Рай, то есть радующие, несказанной красоты жилища, дома и места, и, пробудившись, в великом умилении много слез источает.

Также иногда видит разнообразные страшные зрелища, и места мучений, и муки и, пробудившись, сокрушенно печалясь, подолгу плачет.

В таковых сонных видениях иногда зрит он, как бы в откровении, будущие, уготованные грешным и праведным воздаяния, но, недоумевая, как оба тех изъяснить, говорит, что неисповедимо воздаяние грешным из-за страшного ужаса и нестерпимой мучительной лютости, а праведным - из-за пречудной славы, и неизреченной сладости, и радости.

Иногда же предузнавал он и некоторые перемены в жизни своей и других отцов, которые со временем и исполнялись.

29. Иногда от долгого сидения возболит у него сердце, и сам он весь изнеможет, и уже не надеется получить какого-либо действия, бывающего от молитвы, и даже не может более молитву продолжать, — и вот, вдруг сверх чаяния нападает действие молитвы с неизреченными утешениями, и тут же тотчас вся болезнь исчезает, и становится он здоров сердцем и крепок всем телом, и молитва чистейшая истекает с ясным произнесением молитвенных слов.

30. Иногда весьма жаждет и крайне усиливается он изобрести  какое-нибудь  такое  божественное  размышление, которым смог бы произвести в себе молитвенное действие, и потому с усиленным вниманием чистейше внемлет, умно простираясь к Богу, внутри сердца своего, но все таковые усилия свои видя тщетными, извещается, что бывающие с ним действия происходят не иначе, как по милости Божией.

31. Случилось однажды, что свет осенял над головою его и, распространяясь, простирался к небесам, и по свету тому  будто  цветы  являлись,   наподобие  прекраснейших полных маковых цветов - не знает он, чему точнее уподобить их; и не мог вовсе тогда он молитвы производить, но от чрезмерно углубленной сладости, как бы сильно бурлящей и кипящей в сердце и во всем теле, и от нестерпимости ее великие сжимания творил; и, не в силах будучи стерпеть той сладости множества, как бы в изумление пришел, ожидая, что после сего последует. И начало утихать и умаляться видение света. Опять, словно во время мороза, не в силах будучи стерпеть иной ниспадшей сладости на все тело и в сердце, так же крепкие сжимания производил, и это более и более начало услаждать его, умножаясь, и сердце как бы распространилось наподобие великого горна и наполнилось словно жара огненного, чему удивляясь, недоумевая,  что делать,  приложил он правой руки палец к сердцу, и тотчас палец приложенный опалился весьма болезненно; из-за того отдернув руку прочь, размышлял про себя, что будет далее,  и в то время как думал об этом, вдруг будто облако мрачное начало близ того жара находить, и при виде этого так помыслилось ему: «Видно, уже более мне от милости Божией ничего не дастся, и отнято все от меня грешного». И так стала более умножаться темность, и после этого все исчезло, и молитва со сладостью прекратилась, и долго сидел он, но не творилась молитва, и едва вновь пошла по обычаю; но и по восстании от молитвы несколько дней чувствовал он боль в пальце, наподобие как от опаления, бывающего от прикосновения к чему-нибудь раскаленному. Однако не только бывшей в этом действии сладости отменной ничему невозможно уподобить или как-то изъяснить и наименовать, но и в прочих действиях бывающие услаждения иначе изъяснить он не может, как только именует: «сладость».

32. Во время услаждающей молитвы чувствует он иногда словно некое благовоние: хотя и слабое (неощутительное) обоняние имеет от природы,  но во время молитвы ощущает обильное благоухание,  наподобие как от неких благовонных духов ароматных, и цветов, и ягод или благовонного ладана; и еще явственнее хотел бы изъяснить это ощущаемое благовоние, но не знает, чему приуподобить, ибо кажется оно ему душистее и приятнее многоценного мира; и это часто с ним бывает.

33. Настолько дано ему от Бога действие в сердце этой молитвы, что почти все время ночи и дня в ней он проводит, а потому и всякое рукоделие оставил или сократил.

34. Иногда ради потребности некоей встает он с седалища,  желая окончить стоя свое моление обычным малым чтением, и старается вниманием ум свой удержать в словах прочитываемого, но не может, ибо сама собою молитва: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий...» внутри сердца явственно, чисто и со услаждением, незаметно, как бы невольно, отводя память от читаемого им, влечет внимание к себе.

35. Иногда, бывая празден, стоя, думает, какое бы дело делать, и тотчас чувствует действующую в сердце со услаждением молитву, и словно влекущую его, -- да единою тою занимается.

36. Случилось раз, что пожелал он от любви мучимым быть за Христа, и в то время, сидя на молитве, задремал, и видит,  что того довольно ему,  если будет плакать и скорбеть.

37. Иногда такой бывает во всем теле его, а особенно в сердце, трепет, от великого кипения в сердце и во всем теле как бы волнующейся сладости, что едва от сильного колебания может сидеть на своем седалище, и до того умучается из-за чрезмерного колебания, трепетания, действующего от несказанной той сладости, и радости, и утешения, происходящих от любви наичувствительнейшей ко Христу, и от иных недоуменных, новых, чудных, умом непостижимых и не вмещаемых услаждений, так что уже и головы своей не в силах держать на шее по-обычному, так же точно руки и ноги от слабости по прекращении трепета у него опущены, голова же, словно привязанная и лишенная собственной силы, совсем не может быть устойчивой в своем положении, но от слабости на все стороны опускается; но после утихновения вскоре как бы вдруг отходит слабость та от него и приходит он в обычное состояние своей силы и крепости.

38. Иногда, будучи одержим безмерною сладчайшею ко Христу любовью, ощущает он словно чувственно Самого Господа нашего Иисуса Христа в человеческом образе в своем распространенном сердце и будто Его лобзанием утешается и тем прохлаждает страждущее от необычной сладости сердце свое.

39. Иногда бывает он словно поражен нестерпимой сладостью так, что, не ведая, какими бы словами изъяснить свое страдание, говорит: «Словно копьем было пронзено сердце». Сколь же несносна таковая боль и нестерпима -всем известно; столь же нестерпимую сладость и радость самоутешительную ощущает он в своем сердце, отчего и делается в то время вне себя.

40. Однажды, лежа на обычном своем прискорбном одре и внимая по обыкновению своему производимой им молитве, внезапно вдруг восчувствовал он в сердце и во всем существе  более  всех  прежде  бывших  у  него  сладостей сладчайшую сладость, отчего и усомнился в таковой необычной сладости, столь стремительно во множестве напавшей на него, потому восстал для сидения, но сидя не ощущал таковой.

41. Иногда, будучи охвачен обычным сладостным утешением, видит он как бы два источника, текущие в сладости: один в сердце с правой стороны текущий, а другой - - из сердца льющийся, наподобие желтого чистого меда, и будто под тот исходящий из сердца источник подставляется стакан, и по наполнении этой сладостью, подобной желтому меду, другие стаканы подставляются, переменяясь один за другим и прочь отставляются сами по себе. На все же это трезвенно взирая умом со удивлением, был он духом в благодарности ко Господу Богу и утешался.

42. С начала сидения его, с час один по времени, ощущал он разнообразные движения и действия с обычной мерою сладости, но потом пришли обильнейшие сладость и утешение и уже не он молитву соблюдал, но в несказанной сладости сама молитва его держала,  с отъятием от него всех помышлений этого мира; и таковая умноженная сладость продолжалась около часа, и по утихновении той и молитва начала прекращаться, и сладость умалилась. По прекращении же всего словно дыхание некое наподобие или ветра, или воздуха повеяло на сердце.

43. Иногда, сидя и внимая молитве, всеусильно понудится  он   заключить  вниманием  ум   свой,   углубляя  его внутрь одного сердца своего, и, так держа его неослабно, отнюдь не попускает ему ни парить, ни изойти из сердца, отчего сердце, не стерпевая, начнет словно трепетать, и колебаться, и метаться во все стороны, и от такового великого возмущения будто обливается сердце обильной сладостью, и после этого нападает словно бурлящее кипение - иная необычная, и для ума непостижимая, и словами неизъяснимая, и недомыслимая сладость, а посему и наименовал он ее только так: «Необычная сладость», - в которой столько же пламенел он и любовью к Богу.

44. Однажды было так: долгое время сидел он и восхотел уже восстать для посещения своего ученика и друга, но внезапно восчувствовал необычное, в безмерной сладости, движение во всем существе, а наиболее в сердце, и молитву необыкновенно ощутительную и весьма явственно творящуюся, почему и стал особенно внимать; и вот, вскоре начало являться в сердце больше сладости, которая, будто крепко сгущенная, по каждом изречении в сердце молитвы «Господи Иисусе...» рассыпалась внутри сердца, и, долго смотря на это с удивлением и утешением, ощущал он, что все более увеличивалась в нем та необычная сладость, отчего и простирался весь горящею любовью ко Господу Богу, и размышлял про себя, чему бы уподобить ту рассыпающуюся сладость, но, не найдя сходного уподобления, сказал мне, что было это как бы подобно ореховому ядру, от кусания рассыпающемуся. И тогда, когда эта сладость рассыпалась, еще и сердце более распространялось, и около молитвы как бы свет стал находить и умножаться, сердце же еще пространнее распространялось; и столь усладило его это страшное действие, что как бы привело в забытье, и не понял он, как и сам весь вошел в сердце и в свет тот, ибо сердце его оказалось чрезмерно распространенным.

45. Иногда сидит он, и сон одолевает его так, что и молитва скрывается, пробудясь же, видит вновь, что молитва  сама  по  себе  произносится  (идет)  со  услаждением обычным.

46. Бывает иногда так, что вдруг молитва умолкнет и сердце утихнет, и столь утаится сердце, будто бы вовсе его нет, даже и естественное его биение прекратится; и так, умом в сердце смотря, хочет он молитву произвести, но нет молитвы, не показывается и не чувствуется, только единою сладостью бывает весь объят.

47. Однажды, при великом трепете, подобном болезненному, чувствовал он кипение сладости в своем сердце, но вскоре вдруг остановились то трепетное движение и молитва, и трепет сердца прекратился и утих - - наподобие, как бы кто, в ладье на веслах плывя, вдруг грести перестал; по утишии же всего, то есть молитвы, сладости и трепета, начал будто пламень некий охватывать сердце непостижимой сладостью, или как бы некий воздух обдавал, то есть с силой навевал, этой неизреченной, и непостижимой, и утешительной о Боге сладостью, отчего и все тело сильно растеплилось, до того, что даже и пот обильный по всему телу выступил.

48. Сидел он долгое время, со тщанием понуждая себя, ища внимательнейше великой молитвы, и вот начала усиливаться она и являться более и более, и вскоре объяло его действие ее с сильным трепетом и колебанием всего тела, с неизреченною сладостью, а особенно в сердце и в груди чувствовал будто сильное терзание, но ни малого не приносившее страдания, и никакого болезнования не было от такового сильного трясения груди, равно и прочим членам тела не приносило то действие ни малейшего мучения или расслабления (как случалось ему иногда, после великого трепета, всем телом пребывать в изнеможении и расслаблении), - но здраво, легко и радостно услаждало оно новым утешением. Но вдруг, остановясь, стало то действие разделяться на две половины в теле его: то есть в одной половине, с правой стороны головы и груди, в правой руке и далее даже и до ноги, мало чувствовалось сладости, напротив же того, в левой стороне всего тела, может быть, от сильного в той стороне трепета сердечного, особенно усугубилось чрезмерное как бы обуревание и волнение - так трепет нашел; в сердце же до того умножилось словно нестерпимое раздирание и терзание, и сосец столь начал двигаться от того сладкоутешительного о Боге радования наподобие, как бы кто, рукой его хватая, хотел прочь отторгнуть, и после этого все начало уменьшаться мало-помалу; и продолжалось с ним это действие дольше всех прежде упомянутых: от рассвета даже до времени трапезы.

49. Настолько бывает иногда сильное движение сердца от произнесения слов молитвенных, со сладостью, в радовании о Господе Боге, что сердце уже словно не может стерпеть, хотя тело и не двигается, но оно от сладости той столь трепетно волнуется, и мечется, и толкается биением великим в грудь, что вся грудь как бы округлой видится и от сильного движения сердца необычно воздымается -так, что, рукою сильно прижимая, хочет ее удержать, но не может, ибо словно прочь отделяется - так грудь высоко воздымается; до того же усиливается он не допускать этого, что даже и кожу, что на груди, держит в руке зажатой.

50. По прошествии некоторого времени еще объявил он мне, недостойному (ибо любвеобилен был, и я любим был им, и потому не утаил от меня), говоря так: «Ныне во всем изменилась и иная во мне молитва, ибо вначале и прежде теперешнего времени действовала более со услаждением, а ныне при усугубленном услаждении и трепет всегда бывает». Я же вопросил его, в которой чувствует более превосходства, он же поведал мне, говоря: «Несравненно, которая с трепетом — ощутительнее и умилительнее, хотя и без слез; но сладость несказанная и по прекращении трепета бывает, и сердце сладостью обливается, словно неким маслом или миром, и весь пламенею и словно таю с неизреченным чувством великой любви ко Господу Богу нашему Иисусу Христу».

51. Было несколько раз таковое действие: сидя, с чистейшею молитвою, весь умно вперен он в Бога в сладчайшей сладости, и трепетом сильным весь одержим, и светом неким весь окружен; и так во свете сидя, видит по левую сторону Создателя своего Господа Иисуса Христа, на Кресте висящим, и перед Ним предстоящую Матерь Его, Пресвятую Владычицу нашу Богородицу; видя же это, и сам весь сильно воспламеняется несказанным желанием и горящей любовью ко Христу Господу Богу нашему, но скорбит и болезнует, что в таком отдалении от него Он видится, ибо крайне желает поклониться Ему и лобызать пречистые язвы Его. И, настолько объят будучи этим великим и нестерпимым желанием, не ведает и сам, как приближается к Нему и осмеливается прикоснуться к пресвятым и животворящим язвам Его, одну за другой осязая, объемля и лобызая, - что на руках Его и на ногах; а ту, что в пречистом Его ребре, уже не рукой осязает и не устами к ней прикасается, но сердце свое к язве Его прилагает. И стоит ему прикоснуться сердцем своим к язве Его, что в пречистом ребре Его, как тотчас нестерпимо закипает оно и чувствует он сильнейшую, непостижимо действующую сладость, сильно вскипевшую в сердце и словно пронзающую его; и бывает уже он тогда вне себя, как бы в исступлении чувств, в одной только своей чрезмерной любви ко Христу. Но видя, что из-за его. приближения к Спасителю, ради приложения своего сердца к животворящей язве в пресвятом Его ребре, Божия Матерь стоит позади, болезненно он опечаливается, что он тому причиной, что не стоит Она близ, пред Лицом Христовым; и от такого размышления и сожаления начинает он приходить мало-помалу в память и видит на Кресте висящего Господа снова в отдалении, пока совсем не утихает и не отходит это действие. Это несколько раз с ним бывало в непродолжительное время.

52. По прошествии некоторого времени было еще следующее: подобным же действием будучи охвачен, чувствует он так же и видит все совершенно подобно тому, как перед этим изложено, но только во время прикосновения, то есть приложения сердца своего к язве Христовой в пресвятом ребре (о чудо!), явственно чувствует он и видится ему, как некий источник благодати, струей истекающий из Христова сердца, льется в сердце его. И когда уже эту струю, лучше же сказать, милость Божию, ощутил он вошедшей в свое сердце, тогда поистине сделался вне себя и не знает, как изъяснить и чему уподобить бывшую ему тогда радость и прочие непостижимые и неизреченные утешения.

53. Иногда размышляет он и удивляется неизреченному и непостижимому Божию к человеку благоволению: как от страшной Своей славы и величества восхотел Он стать нас ради человеком и столь лютые страдания Свои претерпел ради нас, а особенно ужасается, видя, как Он, Создатель наш, до того к нам Своею любовью простерся, что, уже не имея чего-либо большего у Себя, чтобы даровать нам, да возлюбим Его, предал Божественное Свое Тело во вкушение и Святую Кровь Свою в питие и как Агнца предложил Себя в снедь верным всего мира, чтобы всецело быть с нами совокупным и неразлучным на веки бесконечные. И от таковых размышлений, и чисто, сильно творящейся молитвы со всеми прежде названными действиями, и от нестерпимости прежде описанных тех пречудных и непостижимых, с равной силой обуревающих великих ощущений в трепете действующей сладости Божией любви, видя себя также светом окруженным, приходит он как бы в забвение себя и тогда, пребывая уже без всякого помысла, вновь видит Спасителя нашего, Господа Иисуса Христа, перед ним на Кресте висящего, видом Своим вызывающего сильную жалость. Оттого начинает чувствовать он во всем существе сильно воспламененную ко Христу любовь и устремляется с крайним желанием, дабы также с поклонением и любовью лобызать пречистые Его язвы, и, лобызая, распростирает и себя пред Ним крестообразно и так прикладывает себя самого к Нему, Спасителю. Что же за этим последовало, после? О, чудо благости Божией и Его снисхождения! Видится ему Господь весьма явственно и ощутительно, как бы в точности осязаемым, а спустя немного времени - - непостижимо совокупленным с ним, и тотчас видится, как Сам Он весь вмещается в него. И уже не стало Господа па Кресте, но с собою ощущает Его Всего совокупленным и смешанным. И что же тогда? И какое объяло его утешение и каковые во всем своем, словно разжженном и преисполненном теле, в сердце и во всей внутренности чувствовал он сладости действующие? Воистину неизреченные, и непостижимые, и недоуменные - чудные обуревали его утешения. И это поведал он мне грешному так -- кратко сказанными словами.

54. Иногда, бывает, сидит он, весь простершись в молитвенном умном взывании со услаждением к Богу, и вдруг охватит его обильнейшая  сладость,   со  стремлением  вовнутрь, отчего всю внутренность измененной и будто волнующейся чувствует.

55. По некотором времени открыл он мне, что ныне в нем уже не таковым образом и не прежним обычаем молитва действует, то есть прежде иногда просто с малым услаждением и утешением бывала, а иногда и с величайшим ощущением сладости, теперь же бывает с другим действием - с непрерывным трепетом, и не только сердце трепещет, но и все тело всегда бывает колеблющимся и трепещущим; хотя бы и весьма малое ощущал он действие, однако сердце и тело и от такового бывают трепетны.

56. Иногда случалось ему пребывать с посещающей его братией или с кем-то в беседе, и не мог он скрыть трепета своего тела, подобного колебанию, а особенно колебания головы, ибо была она как бы волнуемой молитвенною сладостью, - отчего невольно так колебалась. Потому при таких случаях многократно старался он пресекать и удерживать саму по себе действующую непрестанно молитву, но и так не мог совсем утолить любовного своего к Богу простертия, от которого бывает в нем этот сладостный трепет. Слов же этих молитвы: «Господи,  Иисусе Христе,  Сыне Божий, помилуй мя грешнаго»,  - вовсе не мог он удержать, почему и умыслил вопрошающим отвечать так, будто он ныне ослабел головой, также и во всем теле чувствует расслабление; и мне заповедал, да так всем говорю о нем.

57. Беседовал некогда он с отцами о действиях молитвы, и некоторый из отцов поведал ему о себе, что бывает у него молитва тихая и мирная, без помыслов и всяких действий, услаждающая и к любви Божией влекущая; и о том старец мой прославил Бога, и ублажил, и одобрил того поведавшего отца, признавая его преуспевшим о Господе. А по разлучении с отцами и сам приложил усердие, моля Бога, да сподобит его познать таковую молитву. И тогда, сидя, стал внимать он единой тишине и миру помыслов,  что вскоре подал ему Господь, дабы познать ему и почувствовать эту молитву. Но известил он меня, говоря, что не ощущал столь распаленной ко Господу любви и такой сладости в той мирной и тихой молитве, какою объят бывает во время трепетного действия в молитве. Ибо эту тихо-мирную молитву старец мой производил, крайне внимая сердцу, соблюдая его от всех чувств, с великим усердием. Но трепетная, именуемая великой, не иначе нападает, как только от крайнейшего понуждения к простертию к Богу, не только умному, но и от всех чувств, так сказать, душевных и телесных, и от многого утеснения своего тела и небрежения о нем, ибо он не внимает тогда ни боли в голове своей и плечах, ни всякой иной случающейся телесной скорби. И когда с таковым понуждением начинает он молитву творить, тогда уже мирная и тихая отходит и наступает трепет — не разрушая мира и тишины, но с неисповедимыми действиями, влекущими всю душу в любовь к небесному Отцу, и от нестерпимого жара таковой пронзающей все чувства любви желает в нем душа как бы вон из тела выйти.

58. Один раз случилось ему быть вместе со мною в обители богодухновенного отца, чье имя повелел он мне утаить, ибо так было угодно тому отцу, поскольку он еще в этой жизни пребывал. Но ныне я открываю о нем: был то отец Василий в монастыре, называемом «Белые берега», строитель. От любви, по действию живущего в нем Святого Духа, он много ко спасению души нам изрек; открыл же прикровенно и о себе, так сказывая: «Знаю я человека, у которого бывает таковая любовь Божественная, более же - страдание любовью ко Господу Богу, что чувствует он в тот час всего себя истаивающим и едва не разлучающимся душою от тела». Еще и того не утаил он, говоря, что во время великого действия молитвы весь бывает воскрилен он к Богу и видит себя явственно приподнятым и стоящим на воздухе, примерно на локоть высотою от земли.

Этот боголюбивый авва, услышав, что старец мой совершает молитву крайне тихо, то есть неспешно, усомнился об этом немного и начал старца моего любезно учить, дабы по обычаю чуть поспешнее произносил слова молитвенные, говоря, что благодаря тому не будет вторжения суетных помыслов, но и приступающие к нам будут отражаться от ума нашего и бесследно пропадать. И так, свою руку прилагая к сердцу моего старца, внимал он движению (биению) сердца его при произнесении слов молитвенных «Господи Иисусе...», но ничего не мог ощутить. Потом повелел он старцу моему, дабы по своему навыку стал производить молитву, и тотчас воскипела сладость благодати в сердце, и вострепетало сердце биением во все стороны, что ощутил тот отец, и прославил за это Бога, говоря старцу моему: «Блажен ты, отче, добре, твори и подвизайся так, как тебе Господь даровал». Мне же наедине открыл, что старец мой благодатью Божией преуспел в этой молитве и достиг мира помыслов, и блаженным меня назвал, что такого имею отца и наставника, духовного и смиренномудрого. Но мне повелел он, по причине помыслов, немного поспешнее произносить слова молитвенные «Господи Иисусе Христе...», пока в преуспеяние не приду и не сподоблюсь от благодати чистой молитвы.

59. Находясь некогда в Москве, жил старец мой у отца своего духовного, который в то время был в Москве по монастырским нуждам, квартируя у христолюбивых благодетелей, причем боголюбивые жены служили ему. Видя это, мой отец (старец) начал смущаться, что неподобающе иноческому житию тот жительствует, и усиленные помыслы об этом начали досаждать и одолевать его до того, что уже и молитвенной сладости начал он лишаться. Но Божией помощью понудил он себя противоречить помыслам, говоря: «Мне не подобает об этом судить. Господь-Сердцеведец видит, что он, отец мой духовный, преуспел о Господе, и достиг верха бесстрастия и совершенства, и ощущает будущее блаженство, о каковом Господь в Евангелии открыл, говоря: в будущем веце будут, яко Ангелы на небесех (Мк. 12, 25). Так же и апостол сказал: несть мужеский пол, ни женский... но нова тварь о Христе (Гал. 3, 27; б, 15)». И прочими возражениями из Божественного Писания прекословя, укротил и отразил он эти приступающие хульные и смущающие помыслы, и настала у него вскоре тишина, после того явились мир и радость в душе, и молитва пришла с сильным действием, всего изменяя и прелагая в любовь Божию. И сильнее ощутил он необычное благоухание, услаждающее душу и все чувства. Еще не случалось с ним прежде такого никогда.

60. Не в силах терпеть, видя, что почитают и прославляют его знакомые, — по этой причине удалился мой старец со мной в сибирские пределы, и зазимовали мы в глубокой пустыни, и устроили небольшую землянку в горе, -вместе ту зиму жили и правило читаемое сообща исполняли: я читал, а он стоя слушал. Однажды по пробуждении от сна пришло ему великое действие молитвы, и сделался он как бы вне себя, с необыкновенным дыханием и пресильным трепетом во всем теле, и так он пребывал словно в конвульсиях, без облегчения; я же ждал долгое время, слушая и внимая таковому необычному,  удивительному конвульсивному движению во всем теле его и прерывающемуся его дыханию, как у болящего, что происходило с ним от нестерпимой сладости при несказанном о Боге радовании и утешении во всей внутренности и во всем теле его, как сам он после поведал мне. И, в таковом действии пребывая, после многих часов едва возмог сказать мне: «Совершай один моление, я уже совершил, уже день настал». Это было в январе месяце, в начале пребывания нашего в Сибири. И тогда едва смог он разлучиться с тем молитвенным действием, каковое, стал он ощущать, как бы начало понемногу ослабевать, почему и смог он восстать с седалища. Тогда я, взглянув на него, увидел его лицом весьма изменившимся,  утомленным и изможденным,  с небольшим румянцем.

61. Опять, в той же стране жили мы на ином месте, не сообща, но в отдельных келлиях, и в неделю, то есть в воскресный день, для слушания часов пришел старец ко мне, и по целовании сели мы вместе на одной доске (лавке), рассуждая о знакомых нам монашествующих отцах, как они подвизаются, а особенно о том великом отце, делателе умной молитвы, о котором сказано было в 58-м действии; и во время такового разговора между нами нашло на старца моего действие молитвы с благодатью Божией, и уже не смог он более затем со мною грешным беседовать, но замолчал, и тогда же охватила его молитва с сильным трепетом так, что вся та лавка, на которой сидели мы, прогибалась и двигалась, отчего и я, сидя на ней, двигался, удивляясь таковому внезапному изменению старца моего и столь сильному, великому действию Божией любви, в молитве являемой, как сам лично я видел в нем. Ибо вскоре от нестерпимости в обилии напавшей сладости, что воскипела в сердце и во всей внутренности его, вскричал он в голос, а немного спустя вновь возмычал, не в силах будучи удержаться; и было это с ним примерно с час один по времени. Я же после того вопросил его: «Где был ты сейчас?» Он же ответил мне: «Прости, тебя соблазнил я - не мог стерпеть, ибо нестерпимо Божие». Я же благодарил Бога, что сподобил меня самого лично узреть, в каковой благодати старец мой находится.

62. Когда там же жительствовали мы, в разное время поведал он мне, иногда улыбаясь и словно жалуясь, говоря, как тою ночью в тонком сне бесы ему досаждали, разнообразно устрашая, а иногда нестерпимо хватая за ребра и щекоча, иногда ножом заколоть желая; а иногда видел он подобное кончине мира и другое, разнообразное, во умиление и во многие слезы приводящее.

К этому же поведал он мне, говоря: «Когда ты ушел от меня после утреннего пения, я же сел, чтобы хоть немного побыть в молитве, тотчас начало некое опасение на меня нападать, как бы ты не пришел и приходом своим не пресек бы моей молитвы. И вскоре пошла в несказанном действии молитва, распространяющая некое необычное Божественное ощущение как бы во всей груди и словно наполняющее некоей безмерной сладостью и горячей пищей с благоуханием, каковое весьма обильно обонял я с услаждением, и думал, что все то долгое время пребудет, но вскоре все прекратилось и отошло; и тогда к тебе я пошел для слушания часов». Случилось это в день воскресный (в Неделю).

63. Опять через несколько недель, в день воскресный, пришел старец мой ко мне, и по окончании утреннего моления сели мы и еще беседовали между собою, как уже почувствовал он в себе пламень любви ко Господу Богу, а в сердце словно жжение почувствовал молитвенной сладости. Это сам он после поведал мне: «Всеми силами, - сказал он, - старался я удержаться, но утаить не смог». Ибо вскоре от нестерпимости, будто пораженный, вскричал он в голос, подобно страждущему, и, услышав это, я встревожился, помыслив про себя, не болезнь ли какая внезапно поразила его, и вопросил его, говоря: «Почему неожиданно, и необычно, и так чудно (странно) вдруг вскричал ты?» - но он не мог мне ответить, а потому и я умолк, и начал наблюдать за ним, и видел словно волнение, то есть колебание, во всем его теле, и слышал дыхание его таковое, что подобно оно было дыханию ужасным страхом объятого. Потом еще два раза прерывисто, тихогласно возгласил он умилительно, так как не мог полностью удержаться, и тогда я уразумел, что от действия молитвы и от нестерпимой сладости, что была ему по милости Божией от благодати, так он вскричал. И было это с ним примерно полчаса, затем вновь стал он со мною говорить и я спросил его еще раз: «Почему так внезапно ты вскричал?» Тогда он мне рассказал, говоря: «Как только сел я, то тогда же и восчувствовал будто некую стену или облако - так распалилась любовь ко Христу, и утешительная сладость нахлынула в сердце, и всячески хотел я удержаться, и до того крепился, что вместе с этим моим восклицанием будто звезды блистающие явились и блистали предо мною, и после этого уже не мог я возобладать собою и утаить в себе».

64. Еще сказал мне старец: «В тот же день вечером случилось со мною нечто наподобие такого же любовного и сладостного ко Господу Богу распадения, и надеялся я, что так же возобладает оно мною и стану так же от нестерпимости кричать, и много усердствовал, и понуждал себя, дабы достигнуть такого чувства,  но не получил; и вскоре прекратилось все, и уразумел я, что то действие ради тебя Господь подал мне». Но сказал это старец мой от глубокого своего смирения.

65. Еще рассказал он, что в тот день, когда был он обуреваем страстными помыслами, по отгнании их и утихновении плотского движения, приспело время ему поклонное правило совершать, но немощь и изнеможение напали на него и двумя противоположными помыслами был он одержим: один помысл представлял ему, что он немощен и не может совершать, а второй обличал и уверял, что более это от лености. И понуждаем он был благим помыслом испытать свою немощь, хотя бы немногими поклонами, и так, повинуясь, начал поклоны класть; и по совершении поясных начал творить и земные, и тотчас по первом поклоне почувствовал сладость в своем сердце, а по втором - более, а по третьем — еще обильнее, и столь услаждающую и облегчающую его всего, что забывал он и правилу внимать, и Богородичные, установленные между поклонами, молитвы пропускал, и будто летающим себя чувствовал от сладостной радости и ощущаемой легкости, видя всего себя к Богу простертым. Потому с удивлением благодарил он Бога за это, ибо никогда прежде того не ощущал он сердечного утешения и услаждения во время поклонного правила. А поутру было у него таковое же услаждение и легкость и при поясных поклонах, равно как и при земных, и сказал он мне: «Весьма чудился я, как внезапно прелагает благодать Божия леность в бодрость, тягость в легкость и немощь в крепость, а к тому еще и во утешение, и радование о Господе Боге с безмерной, исполненной любви к Нему, сладостью».

66. В иное время, вновь беседуя со мною, среди прочего душеполезного, сказал он мне и это: «Ныне уразумел я от собственного ощущения, почему апостол Павел сказал: никтоже может рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым» (1 Кор. 12, 3), - ибо никогда не произносится в сердце моем имя Господа Иисуса без действий сладостных, а в особенности это  — Иисусе, ибо с этим словом будто взыграет сердце сладостью в Божией любви, хотя бы и без приготовления к молитве был я или просто вспомнил». И поскольку старец всегда в памяти молитвенной пребывал, то и действия ее, со услаждением, никогда не прекращались, отчего и голова его в беспрестанном была колебании.

67. И еще поведал он мне, говоря: «Когда бывает у меня исполняющая обычной сладостью молитва, от которой колебание тела бывает, и когда удержусь, чтоб головой и телом не двигаться, тогда бывает тихим биение сердца и молитва — словно некое миро или пар сладости, собирающийся и разливающийся по всему сердцу, ибо не исходит та сладость в тело.  А когда попущу и дам послабление сердцу моему, то тотчас та сладость из сердца и во все члены тела пройдет, отчего и бывает движение в жилах и во всех членах, и явственно голова колеблется, и тело как бы волнуется; и таковое действие бывает ощутительнейшим, в умиление и благоговение пред Богом более приводящим, потому и не удерживаюсь я от телесного колебания. Когда же придет сильное действие, тогда уже невозможно мне удержаться от телесного трепета, то есть от кивания головой и от трепетного во всем теле колебания, ибо тогда распален и пленен бываю я нестерпимо любовью Божией, отчего в забвение себя самого прихожу, а иногда вне себя бываю, будучи так восхищен тогда весь к Богу».

68. В день Великой Субботы, севши по обычаю на молитву, начал он ощущать сладость, и сердце его вместе с этим ощущением сладости, происходящей от великой любви ко Христу, начало необычно скоро метаться и трепетать, но вначале весьма тихообразно; и вместе с мало-помалу возрастающей и умножающейся сладостью и сердце более и более двигалось и сильнее трепетало, и до того умножилась сладость в любви Божией, что от нестерпимости всем телом стал он сильно колебаться.  Но вскоре,  и как бы вдруг, начало все уменьшаться, и укрываться, и будто отошло, но, совсем еще не потухнув, вновь начало происходить таковым же точно образом; и так беспрестанно происходило, то крайне утихая, то весьма умножаясь. «И ждал я, -- сказал он, — что последует далее, но не мог дождаться совершенного конца, ибо уже много времени прошло: думаю, говорит мне, — что двадцать раз так изменялось во мне; и тогда, во время утишия, встал я и пошел к тебе».

69. На другой день, по отшествии от нас одного брата, после утреннего нения сел я поблизости от старца моего, и, беседуя о чем-то житейском, ненадолго мы замолчали, и вот, внезапно вскричал старец от нестерпимости великой сладости,   вскипевшей внутри сердца его,  сверх меры и крепко действующей. Зная же, что я близ него сижу, силился старец всячески удерживаться, чтобы не двигаться и не колебаться всем телом сильно, но не возмог, ибо был он чуть не вне себя от крайнего своего к Богу простертия и безмерной сладости, что была в сердце его, и потому снова вскричал. Я же, грешный и недостойный, сидя, много дивился и радовался, видя таковое в нем дивное и ужасное от Божественной любви страдание.  Когда же несколько утихло в нем то действие с движением, лучше же сказать, всего тела страдание, тогда я спросил его, говоря: «Отче! По какой причине было у тебя таковое неожиданное действие молитвы?» Ибо беседа наша была о житейском. Он же, любя меня, не утаивая, сказал мне: «Когда перестали мы беседовать, не знаю, как пришло мне размышление таковое: как всякое Божие творение нестерпимо, и велико созданное Им, то есть огонь нестерпим, подобно и мороз нестерпим. И от этого перешел я к размышлению о Божией великой к нам любви: насколько ради нас умалил Он Себя — сделался Младенцем, и ручки, и ножки у Него были пеленами повитыми! Отчего как бы ужаснулся я таковой Его к нам любви, и дивился в уме моем; и от этого размышления вдруг вскипела сладость в сердце и во всем теле, и во мгновение ока нестерпимо пронзило меня, ибо, подобно огню, начала она с утешением жечь любовью ко Господу нашему Иисусу Христу в сердце моем. Потому вскричал я, и если бы изо всей силы моей не удержался, но попустил бы вольно этой сладости действовать в сердце, то неизбежно нужда была б кричать, ибо словно некое жжение — так эту сладость ощущал я в себе, и через это действие познал я, что в Боге все нестерпимо и непостижимо, недомыслимо и неисповедимо; как бывающее утешение и сладость, так и любовь Его к нам — беспредельны». И так, после этой чудной беседы, встали мы, ради меня, ибо думал он, как бы не отяготить меня продолжительностью ее времени. И начал старец правило поклонное вслух совершать,  то есть «Боже милостив...», и не смог, ибо действие в нем еще было, каковое и снова в нем всколыхнулось сильно и воспрепятствовало ему вслух произносить молитвы; и удержаться он не смог, но от нестерпимости как бы возмычал, а затем, умолкнув, долго стоял безгласен и едва смог вслух снова исполнять правило, но не в полный голос (однако не переставал). Меня же не заставил он, — дабы утаить такое нестерпимое в нем действие; и потому сам, с замешательством, несовершенно, окончил правило.

70. По прошествии многого времени, в течение которого много было с ним разных обычных действий, каковых я и не вписывал, случилось во Святую Четыредесятницу, при наступлении недельного бдения, сидеть старцу моему па молитве, и было у него молитвенное действие обычное, с трепетным услаждением. И так продолжительное время сидевши, восхотел он ради наступающего бдения отдохнуть и лег, думая про себя, дабы с молитвою уснуть, потому и лежа внимал молитве, и вдруг прекратилось обычное трепетание, но новое некое неизреченное начало происходить действие без трепета, отчего особенно понудился он во внимание углубиться: как из-за необычного действия, так и из-за обильно умножившейся сладости и сильнейшего к Богу влечения, ибо оно отворило ему сердце, и начал он туда ясно и чисто смотреть и явственно видеть - ибо в сердце сделалось как бы некое тело, кажущееся извне темным, внутри же белым, светлым и прекрасным. И тогда сильнее сделалось действие молитвы, вместе и сладость приумножилась, и вскоре начал из того тела, являющегося внутри сердца, аромат благовония как бы испыхивать. Потом же, подобно как от меха сжимаемого, излетел с великим стремлением всплеск, но не враз, а брызгами — одни за другими, и этот всплеск ударял, лучше же сказать, поражал сладостью во все стороны сердечные; и от такого всплескивания появилось в сердце как бы некое обливание нестерпимой сладостью, прелагающей его всего в любовь Божию, и затем начали учащенно, словно от какого-то сильного и крепкого сжимания и стеснения, излетать из того тела быстросладостные брызги, и пронзали они своей сладостью с обильнейшей любовью Божией не только само сердце, но и его всего самого исполняли таковой сладостью. После того пошла, поднимаясь, вся та сладость выше груди, и дух с дыханием стало захватывать и удерживать от той пресильной исходящей сладости, и уже не мог он более молитвы производить; и вот, вскоре тот образ, являемый в виде тела, вместе с подыманием сладости стал прелагаться в пламень, и, еще выше поднимаясь и сладость умножая, охватил всю грудь, и как бы задавил ее своею пламенной непостижимой сладостью, и тогда уже совсем не мог он дышать, но так, без дыхания, на ту огненновидную пламенеющую сладость внимательно смотрел; когда же в память пришел и осознал, что не имеет дыхания, тогда, истинно уразумев и почувствовав, что не производится у него дыхания, помыслил про себя, что не дыша умрет, и, так внимая, начал привлекать и вводить свое дыхание, а между тем та пламенно-являемая сладость стала, изменяясь, умаляться, и укрываться, и вскоре совсем невидимой сделалась. И так, нимало не спавши, восстав от ложа своего, много удивлялся он и недоумевал об этой непостижимой, утешительной, с любовью Божией соединенной сладости, и также недоумевал, как долго пробыл без дыхания и не задохнулся, а наиболее, - что и не утомился, и не восскорбел, но еще и легкость,   и  большее  оживление ощущал.  Я  же  спросил старца, говоря: «Была ли у тебя, отче, тогда память о Боге?» Он же мне сказал: «Чистейшею памятью Божиею и любовью ко Господу и Богу, Спасителю нашему Иисусу Христу все и составлялось».

71. Опять, в иной день, когда лежал он из-за болезненной своей немощи с обычным углублением в молитву, вдруг по подобию прежнего стало в нем двигаться сердце и являться молитвенное действие, то есть великое движение в себе почувствовал, ибо воскипела в сердце сильная любовь к Создателю, вместе со сладостью, которая, изливаясь сама по себе, потекла по всем членам, и жилам, и даже по малейшим жилкам, находящимся во всем теле. Тогда помыслил он про себя, что иеблагоговейно с таким усердно распаленным желанием и любовью к Богу, таковую ощущая сладость, пребывать лежа, потому и встал, и сел, и начал усердно и претщательно чистейше внимать, дабы не лишиться начавшегося действия. Но, однако, не было ему сидящему той новоявленной сладости, но пошла обычная молитва, услаждающая обычным утешением.

72. По прошествии одной недели после вышеупомянутого действия, снова перед наступающим воскресным бдением, лег он, чтобы уснуть, ибо случилось ему в тот день трудиться, исполняя необходимое по келлии. И так лежа внимал он своей молитве, и вот вдруг сверх чаяния и неожиданно началось действие в сердце, не по прежнему подобию, но неким иным образом, которое, сказал, в точности изъяснить никак невозможно, бывшее со многою сладостью и распалением любовью Божией; и от таковой, чрезмерно усилившейся, соединенной с радованием, утешением и умилением сладости начал как бы некий свет над головой его сиять, может быть, троекратно или более, подобный звездному блеску. И таковое действие видя, помыслил он не вставать от лежания, чтобы вновь, как прежде было, не лишиться и этого чудного действия; и, так лежа с крайним трезвением и бодрствованием, начал помышлять и рассуждать, говоря в уме так: «Я недостоин ни единого утешения, Господи Боже, а боюсь таковое распадение любви к Тебе, что бывает в моем сердце с неизреченной радостью, сладостью, чистейшим к Тебе простертием и мирным устроением, с ощущением благоухания мира и пречудных благовоний, в несомненном уповании на милость Твою и многом утешении — все таковое не смею я похулить, ибо все это не от моей силы происходит; и опять же, страшусь с доверием, как точно идущее от благодати, принять: вдруг это неистинно. Потому, Боже мой, пусть это будет по воле Твоей святой, бывающее во мне». И при таковом размышлении начала умножаться более и более и с сильным усилием потекла из сердца через все жилы во все тело невообразимая сладчайшая сладость, и не просто, но как бы с неким напеванием или звонцанием, или как бы с неким непостижимым звучанием, ибо вовсе непостижимо и неизъяснимо словами то звучание. Особенно же чудно то, что весьма трезвенно чувствовал и слышал он, как во всех членах и жилах таковое звучание и восклицание, или звонцание, происходило, а наиболее в руках, в ногах же не чувствовалось. И удивительное то звучание ощущалось совокупно нашем Иисусе Христе, и до того усиливалось в нем все то происходящее, что все члены при том звуке, или звонцании, тряслись; и еще от того звучания истекало по жилам и членам и расходилось по всему телу как бы некое благовонное масло, сильно и чудно услаждая, и от этого миро-благовонного  ощущения  радостотворный трепет был  во всем теле. И опять сказал он мне, говоря: «Поистине, от этой сладости нестерпимо страдал я, утешительно и столь сильно, что уже не думал снова быть в естественном моем положении и впредь остаться в обычном состоянии, но помышлял, что будет со мной какое-то изменение, то есть или сердце расторгается, или иссохнет, или конец жизни последует.  До того могущественно это действие обуревало, что всего меня, лежащего, многократно подымало от того волнения, кипящего Божественной любовью в сердце с непостижимо безмерною сладостью, и едва на землю не свергало с ложа моего; сколь же страдало сердце, и того, что происходило внутри него, совсем изъяснить невозможно, ибо то билось оно и сжималось, то распростиралось, терзалось, колебалось, металось и ударялось во все стороны. И, так долго происходив, вдруг отошло все. И после этого встал я, не чувствуя никакой боли, но только малое некое расслабление, и сел, и едва пошла обычная молитва, но и та переменилась в иную, некую смиренную и тихую, с некоей иной великой радостью и сладостью, влекущей в любовь Божию, и благоухание было многое; и это также было продолжительно; и вдруг прекратилось все, и не стало молитвы вовсе, и тогда встал я и пошел к тебе». Все же это происходило не менее трех часов.

73. Прошло много времени, но не возвещал мне старец мой о новых действиях, потому я начал помышлять в себе: «Неужели умалилась в старце молитва, что не рассказывает мне?» И в один из дней после моего к нему прихода сам старец пришел меня звать на всенощное бдение к себе и, сидя, беседовал со мной о необходимых житейских потребностях. По беседе же умолкли мы на малое время, и вдруг услышал я действующую в нем молитву, каковая так начала в нем действовать, что даже привела меня в удивление, и, недоумевая, начал я сомневаться: не напала ли на него болезнь, именуемая «родимец», которой никогда он не был одержим, ибо весь не только трепещущим стал, но всем телом колебался и метался, не в силах владеть ни руками, ни ногами. А голова, словно кем-то сильным во все стороны мотаемая и шатаемая, как бы прищепленная, колебалась, и всем телом подымался, и метался, и вовсе, можно сказать, не сидел, но будто кто его со всем сидением во все стороны мотал, так что он едва не падал на пол. Дыхание же его то удерживалось, то тяжелоисходно испускалось; и тогда же вдруг весьма слышными вдохами так часто и поспешно стал он дышать, что даже невероятно: подобно тому, как какое-нибудь малое животное, гонимое и до крайности утомленное, учащенно дышит, - или того еще чаще, и, не имея сил терпеть, мычал он краткими и продолжительными возгласами, таковым тоном, словно нестерпимой болью поражалось в нем сердце. И оттого весь страдал он и будто терзался настолько, что я едва удержался, чтобы не подойти к нему узнать, не болезнь ли какая нашла на него, ибо удивительно тогда было смотреть на него: словно бы мучается. Видя же его в таковом мучительном действии, совершенно невозможно было поверить, что возможно было ему сохранить неповрежденным свое здравие и все члены неутомленными или что он сможет вскоре после этого прийти в силы. Ибо если бы и здорового, и молодого столь продолжительно и так неослабно колебать и трясти, то и таковой бы, здравствующий, ослабел и упал бы для отдохновения. Но старец по утихновении всего восстал здоровым, не чувствуя ни малого расслабления ни в голове, ни в иных членах; и наутро вновь таковым же образом случилось с ним. А каковое внутри него происходило действие — об этом так сказал он мне, говоря: «Когда умолкли мы во время беседы, вначале помышлял я о суетном и за это осудил себя, почему не одной молитве внимаю, и тотчас пошла молитва, и сердце будто увеличилось, и соделалась к сердцу гортань. Божественной же любви, бывшей тогда в сладости, изречь невозможно, каковая была в великом множестве и большом количестве и будто тою гортанью входила в сердце, сердце же желало враз много поглотить, но от множества словно запиралось и замирало, будучи не в силах проглотить; и тут уже не могу я даже и молитвы произносить, потому что все тело исполняется тою сладостью, и выхожу оттого из терпения, и тогда вырывается гласное мычание. Ты сам слышал его и видел моего тела колебание. Когда сердце ту сладость поглотит, тогда словно отдохнет, и тогда быстро хватает отдохновение частыми и краткими вдохами, которые ты слышал. И тогда опять таковым же образом приходит к сердцу сладость как бы сквозь гортань, и не в силах из-за великого обилия ее проглотить, снова также обладаем бываю, то есть вопию мычанием и скороспешно дышу, как ты видел и слышал. Но как сердце колеблется, и мятется во мне, и бьется во все стороны, тому я и сам дивлюсь: как не повредится оно от такого сильного метания, сжимания и распространения. Ум же чистейшим имел я во время этих действий».

74. Однажды услышал он от брата совет, чтобы, по причине уже ослабевшего его зрения, вместо чтения акафиста и канонов к Богородице совершал бы в сердце молитву к Богородице краткую, то есть «Владычице моя, Пресвятая Богородице, спаси мя грешнаго». На что старец и согласился, и так ночью начал молиться то ко Господу: «Господи, Иисусе...», то — «Владычице моя...», и творились те молитвы с великим чувством ко Христу и к Богородице, со умилительным услаждением; и был низведен он в тонкий сон, и видит с правой стороны образ Божией Матери, а с левой — Христа Господа - не как писаные, но словно в теле, несказанной красоты, как бы за занавесами, открывая которые, видит Их стоящими, и молитва ко Обоим усердно творилась, отчего и пробудился в трезвении, имея сердце свое исполненным духовного умилительного радования, с несомненным извещением, что это угодно Богу.

75. Случилось однажды, что когда сидел он, по обычаю внимая молитве, то почувствовал, как она становится лучше, потому внимательнее стал и с большим усилием понуждать себя, дабы еще и от себя приложить старание, и так весь умно простерся и распалился «Божественным желанием» к Самому Господу Богу, ибо недоумевал он, как наименовать действующую тогда любовь ко Господу, что была в сердце, и во внутренности, и во всем теле, из-за радости, сладости и утешения несказанного от нее. И от такового ощущения до того восхищен был он ко Господу, что почувствовал всего себя измененным, светлым, и светом объятым, и будто исшедшим из тела, но как исшел из тела - изъяснить того не смог, ибо тогда от великой радости о Боге и сладости, всего его объемлющей, не чувствовал на себе своего тела, но видел себя вознесенным на воздух, сидящим без тела в совершенной памяти и бодрствовании. До того был он трезв в памяти, что даже думал и размышлял, как держаться на воздухе без тела, ибо бодрственно и явственно видел свое тело мертвым, бездушно лежащим внизу, в отдалении от себя. И так долго видел он себя на воздухе удерживаемым, но каковые в нем были чувства к Богу — любовь, благодарение и надежда на Его благость — по причине огромности их не мог мне изъяснить, но так сказал мне: «Все эти чувства сами собой производились, одно другое предваряя, и тем самым всего меня привлекая и распаляя желанием ко Христу, любовью и благодарением, с непостижимою сладостью». И так во всех этих сильных ощущениях он словно начинал забываться, а потом немного приходил в память и снова начинал сомневаться, как исшел из тела и что с ним будет из-за исшествия из тела. И так, чувственно и неприметно, с умалением к Богу любви уменьшалась и сладость, и тогда осознал он себя уже сидящим и не исшедшим из тела, но сердце тосковало, словно терзалось биением и метанием во все стороны: почему та великая, непостижимая, так всего его привлекшая к Богу любовь и радование услаждающее отошли от него. И от таковых размышлений, опечаливающих его сердце, снова распалялся он весь к Богу и прежним образом видел себя светлым, во свете, на воздухе, без тела, а тело свое само по себе мертвым лежащее. И все те прежде описанные действия видел и чувствовал он явственно и трезвенно, в полном уме и бодрствовании, как выше показано.

Каковые же после этого последнего действия были действия, а в особенности перед кончиной и в час исхода, я, недостойный, не сподобился от него слышать или видеть, потому что по некоему случаю невольно был с ним разлучен. Но боголюбивый крестьянин, который послужил тогда ему, сказал мне, что во время болезни и при кончине своей многократно вспоминал он меня, недостойного. Незадолго же пред исходом был словно кем-то истязуем, однако не опечалился и не отчаялся, но, благодушно надеясь на Божию милость, был в совершенной памяти, и с молитвой почил, и отошел ко Господу, Которому от юности до смерти с любовью и смирением простодушно послужил. Пред самою же кончиною своею сподобился он с обычным своим великим усердием исповедаться и причаститься Святых Тайн Тела и Крови Господних; также и елеем святым соборовался.

При самом же исходе, вероятно, был объят он неким великим действием и в памяти совершенной, ибо когда вконец уже изнемог, тогда помянутый служитель крестил его его же рукой (ибо старец сам только подымал, а от слабости уже не мог до плечей доводить, потому знаками заставлял, чтобы тот руку его обводил). И так, обводя его руку, видел он, что грудь его воздымается и трепещет колебанием необычно сильно, потому приложил руку свою к его груди и ощутил, что сердце в нем столь сильно бьется и мятется во все стороны, что даже удивился этот служитель. До самого последнего издыхания был старец в молитве и с молитвой испустил дух, тихо, словно уснув; но и по исшествии духа еще долго сердце в нем трепетало. По смерти своей, в показание всем своего благочестия в вере, оставил он свою правую руку, как крестился; так и остались сложены: три первых перста больших вместе сложены, а последних два меньших пригнуты к ладони. Поскольку же, будучи в живых, никак не давал он с себя портрета написать, по великому смирению, то уже после кончины так, как лежал в гробу, совершенно сходно был он написан, с таким же образом сложенной рукою. Преставился он в Тобольской губернии, в городе Туринске, в Свято-Николаевском Девичьем монастыре, под 29-е декабря 1824 года, то есть в пятом часу пополуночи, и погребен в том же монастыре близ соборного алтаря, на северной стороне.

Наставление старца Василиска, пустынножителя, из его многих поучений

В некое время в богоспасаемом монастыре один инок написал бумагу и послал отшельнику, живущему в пустыне, пользы ради впадшего таким образом в уныние и отчаяние надежды своего спасения, испросить душеполезного подкрепления и обязывал именем Божием: «Не презри моления моего, так как очень сильно скорблю».

Тот же отшельник, невежда неученый, усомнился и подумал себе: «Что сие, Господи? Кому я могу помочь? Еще сам не научился полезному». И сказал себе: «Взаимно пошлю обратно просимое это письмо со словом, говоря: «Любезный, что просишь воды напиться из фекальной сей лужи? Сам живешь при чистых источниках живых вод, и всегда это почерпаешь и переливаешь, и кто тебе запрещает напиться? это же всякий пьет и жажду утоляет, то есть Святое Евангелие всегда читает, как живую воду переливает. Почему не познаешь силы? Если же хочешь спасенным быть, там услышишь Господа, говорящего к тебе о всякой этой пользе. Если чего недостает к совершению спастись, потом говорит тебе Христос — испытай Писание и в нем получишь жизнь вечную. Когда в преполовении праздника сказал Христос: «Жаждущий пусть придет ко Мне и да напьется от источника жизни нашей» (Откр.22,17), а иногда говорит: «придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас» (Мф.11,28). Слышишь, человек Божий, на приготовленную зовет тебя Христос пользу, ты же ищешь там богатства, где нет его, вопрошаешь у человека грубого и невежды, он же сам себе не найдет пользу. Если же ищешь издалека Христа, Он же близ тебя, Писание говорит: «Человек, не ищи далеко Христа, Он весь есть внутри тебя».

А еще есть польза живущему в скорби и следующему за Христом. Желая идти на страдания и на смерть вольную, скорбными были святые апостолы; Христос же утешал их Своими сладкими и медоточивыми словами: «В мире скорбь иметь будете, но скорбь ваша в радость обратится. Когда рождает женщина, скорбит, а после веселится, когда дитя в мир родится. Так и вы еще в скорбях Моих пребудете, потом возрадуетесь и взыграете. В тот день как телец отрезан будет от привязи, так и вы, Мои любимые, по скорби разрешены будете и возрадуетесь, тогда радость ваша не отнимется от вас никогда вовеки» (Ин.16,20-33). Слышал, человек Божий? Не входят от радости в радость, но по скорби покоятся; да и ты, если хочешь последовать за Христом — в начале навыкни терпеть скорби Христа ради, как и Он для тебя страдал, а потом будешь иметь надежду войти в вечную радость со Христом; говорил апостол: «Если страдаем со Христом, с Ним и прославимся» (Рим.8,17). Так не хочет нас Христос иной пищей воспитывать, но как Сам был воспитан от Отца Своего, то есть писано: «Многие скорби праведному и от всех их избавит его Господь» (Пс.33,20), так говорит Христос: «Хочу Моим любезным, да в скорби пребывают, а не в веселии и радости; в радости разливаются и от Бога удаляются, хотя и нехотя к плотским страстям прилепляются и врагу Божьему порабощаются и пленяются ему и вечно погибают», а еще говорит Христос: «Если без наказания есть, еще не сыновья, но незаконные дети: когда отец сына любит, его же и наказывает, бьет, его же и принимает» (Евр.12,8,6).

Когда слышим, пришли ко Христу мать, братья и сестры, желающие видеть и беседовать со Христом, с возлюбленным сыном Своим, и не могущие видеть из-за народа, и обратились к Нему через людей. Услышал Христос и, взглянув вокруг Себя на апостолов, сказал: «Вот, отец и мать, братья и сестры Мои, кто сотворит волю Отца Моего, Иже есть на небеси»(Мф.12,46-50). Это прежде писано, кто есть истинный Христианин, показал тебе Христос: если сотворишь волю Божью, и сохранишь заповеди Его, и будешь истинный Христианин. Без этого нельзя никому спастись.

Слышим и видим Богородицу, сколь великой чести и славы удостоилась: быть Божьей Матерью и Царицею Небеси и земли. Об этом написано: если бы и Богородица не сотворила волю Божью, не была бы так прославлена. Как мы, не имея добрых дел, и спастись хотим?

И после этого повествования об Отце и Матери Христос перенес слово на творящих волю Божию, не уменьшая Божию Матерь, но преимущество давая добродетели творящим.

О том, что уже многих Христос Сам прошением этим смущает, говоря: «Продай имение и раздай нищим» (Мф.19,21). Не скорби об этом ни для себя, ни для нищих. Прошу от тебя это, именно для тебя говорит сие: «Могу питать нищих, се «моя... вселенная и все, что наполняет ее »(Пс.49,12): если захочу хлеба, из снега муку сотворю; если денег захочу, горы золотые будут и камни драгоценные. — И все леса плодовитые, воды медовые, траву овощем сотворю, везде Сый и все исполню. Не этого же хочу тленного имения твоего, но нетленную душу твою в любовь ко Мне привлечь желаю». Говорит Христос: «Больше всего от тебя ищу, да любишь ли Меня, как Я тебя. Что не сотворил, все для тебя, да люби Меня сильнее всего. Это есть всем любящим Меня: Небо и земля для тебя и все, что на ней, и душу сию Мою полагаю за тебя. Небесное Царство обещаю любящим Меня и что это Небесное Царство, но плотью Моею кормить буду и кровью поить». Правда Христова: уже здесь любящие Христа плотию Его питаются, то есть Таин Святых причащаются. Это подобно тому, как бы один к другому другу пришел в гости и от радости любовной не может больше друга своего угощать, начал резать плоть свою и точить кровь свою, глаголя другу своему: «Ешь плоть мою и пей кровь мою, этим познаешь к тебе любовь мою».

Таким образом и Христос сделал — показал нам безмерную любовь Свою.

А еще тому же подобно Богородице всех родов единой избранной быть и Христа носить и родить, и Божией Матерью быть, и Небесной и земной Царицею быть. Великое чудо это, не только люди удивляются, но и ангелы (так в рукописи) — во Успенском акафисте говорит: ангелы, видевшие Успение Богородицы, удивились, как Дева восходит от земли на небо.

Да и все святые мало чем от Богородицы отстали, когда говорил Христос это ко Отцу Своему: «Отче Святой, Едины есть мы — я в Тебе, а Ты во Мне, да и те, кто верит в Нас будут, а Мы в них, да и они святы будут, как и Мы святы»(Ин.17,20-23). О! чудо превеликое и предивное — божественная огнем палимая к нам любовь! Потому не так на небе хочет Бог покоиться, как в боголюбивой душе человеческой. О! Предельного нужно внимания и правильного рассуждения: Сам Бог хочет любит нас и с таким богатством Его, как океанское море неисчерпаемое, хочет с бедною нашею нищетою соединить и в бесконечные веки и вместе и нераздельно с нами жить. И святой Златоуст вспоминает еще о прежних благодатях, говорит это: «Сколь много прияли дары от Господа, это Христовым страданием сообщается, бессмертной жизнью Его, если причащаемся, если нудимся с мудрыми девами на встречу жениха со светлою свечой душевною, палимые любовью: уготовим же дом наш любимому гостю; как подобает царю прежде входа очищать палаты, это тем более нам нужно. Хотим принять Небесного Царя в дом души нашей — очистим прежде прихода Царя нашего Иисуса Христа, очистим души страхом Божием, вымоем водою слезною, оботрем платом, поминая смертный час и Страшный Суд по смерти. Всегда о сем плачем: прежде же всех добрых дел любит Бог плачущего. Потому и матерь не терпит, видя чадо свое плачущее, хватает скорее на руки свои и утешает его. Тем более Бог. Написано же есть еще: таких нет отцов и матерей любящих так сильно своих чад, как Бог нас любит. Сим душевный сей дом наш украшается, а постом и молитвою, как кадилом, исполняется благоуханием, и более всего горячею любовью ко Христу палимы будем, также и брата своего любим, как самого себя. Этим исполняется дом душевный. И если таковым сотворим его, придет Христос по обещанию Своему в дом души твоей со Отцем и Пресвятым Духом и вечеряет, и обитает, и будет ему веселие и радость в бесконечные веки и со Отцем и Сыном и Пресвятым Духом. Аминь.

Слово старца Василиска о спокойствии душевном и житии монашеском

В Евангелии, когда говорил Христос к спросившему о первой заповеди, какая есть важнее всех, и опять сказал Христос: «Первая и большая всех заповедь: Возлюби Господа Бога твоего более всего» (Мф.22,36-38). И отвечал спросивший: «Эта все содержит». И снова говорит Христос: «Если хочешь совершенным быть, продай имение свое и раздай нищим, возьми крест, и иди за Мной» (Мф.19,21;16,24). Этот еще не послушал Христа, но потом любящие Бога послушали, и последовали житию Христову: имения продали и нищим раздали, крест взяли, и вслед за Христом пошли, то есть в монахи. Кажется в совершенство и опять говорит Христос: «Если и за Мной пошел, а крест не носит, не достоин Меня». То есть, и в монахи пошел, а дел монашеских не творит и нет и что бы недостало.

И снова говорит Христос: «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные... Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, как кроток Я есть и смирен сердцем, и обретете (так в рукописи) покой душам вашим» (Мф.11, 28-29). Вот чего не хватает — креста ношения: в монахи пошли, а кротости и смирения не приняли; подобно девам юродивым многие труды подъяли, а покоя не получали. Подобно этому здесь, в житии монашеском, это по Христову слову: оставь же все житейские мятежи и попечения суетные для спасения и покоя душевного, но не все получают душевный покой: иные покоятся, а иные беспокоятся, немирны и сами, но и живущие с ними не имеют покоя. Почему это? Все одинаково мир Христа ради оставили и в монастыре в одном, и во всем равенство. Иные покоятся, иные беспокоятся и на иное место приходят, и там беспокоятся и живущих с ними беспокоят. Но этому сложно даже произойти, разве недостаток рассуждения прежде всего. Всякая вещь требует рассуждения и предохранения, а все нужнее глубокое смирение, по Христову слову, ибо говорит «Научитесь от Меня, как кроток Я есть и смирен сердцем, и обретете покой душам». А если кто по Христову слову не имеет сего душеспасительного ига кротости и смирения, и уже не найдет нигде покоя ни на каком месте не только на земле, но и на небесах, и оттого гордые свержены. Везде «гордым Бог противится, а смиренным дает благодать» (Иак.4,6), потому что Бог в смиренных и кротких живет и покоится, а потом говорит: «Вы есть храмы Божии, вы есть дома Божии, вы есть церковь Бога Живого, живущего в Нем Отца и Сына и Духа Святого, а потому-то сие говорит Христос верным: « Кто заповеди Мои хранит, возлюблен будет Отцом Моим. Сам приду к нему со Отцом Моим и Святым Духом, вечеряем у него и обитель у него сотворим, и будет ему вечная радость и веселие бесконечное» (Ин.14,21,23). Аминь.

2. Поучения Зосимы Верховского

О любви и единодушии духовном

Если кто не имеет чувств любви о Господе и дружелюбного единодушия духовного, должен за это себя осуждать и печалиться, и всячески себя преклонять и молиться об этом усердно, и просить Господа, да сподобит сего дара благодати; ибо сей дар более всех высочайший, более пророчества, мученичества и проч., как об этом изъявил апостол Павел (1Кор.13,1 и дал.). И как не высочайший? — Потому что от Самого Бога исходит и с Богом соединяется, ибо «любовь есть Сам Бог», возгремел великий богослов и возлюбленный наперсник, «и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1Ин.4,16). И так, кто не имеет любви, тот да просит от Господа усердно, смиряя себя и укоряя, и да взыскивает ее делами любви. «Просите, и дано будет вам», говорит Господь: «ищите, и найдете» (Мф.7, 7); и как дастся молитва молящемуся, так и дар любви старающемуся о ней со смирением и молитвою.

И это прошение и моление благоприятно Господу, так как согласно Его воле и Его хотению. «да будут все едино», говорит Господь (Ин.17, 21); «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас» (Ин. 13, 34). А давший заповедь силен есть и помощь даровать к исполнению ее, если только увидит в нас желание и старание к такому равноангельному, единодушному и дружелюбному житию: потому что в такой любви даже славу Свою полагает Сыне Божий, и Сам молит об этом Божественного Отца Своего: «как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, [так] и они да будут в Нас едино» (Ин.17,21). И еще: И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня» (ст. 22, 23). И еще: «Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам» (Ин. 15, 14). А что заповедал нам Господь Бог наш? — Явственно, как всего любовь небесную и единодушие небожителей; потому что говорит: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13, 35). Вот какого блага, истинно же сказать апостольского дара сподобляются все ревностно и со смиренномудрием ищущии. Неужели нерадением и самолюбием и небрежением захочет кто этого потерять и лишиться не только во временной, но и в вечной жизни блаженной участи? Ибо без любви не возможно вселиться в царствие небесное где Сам Бог — любовь, и все ангелы и все святые в Боге и в любви живут и ликуют вечно.

Если верховные апостолы, принявшие учение от Господа, поучают нас, что любовь выше всех даров: и горы преставлять, и мертвых воскрешать, и ангельскими языками возглашать, — без любви есть ничто. Ибо «многие» не имеющие любви скажут «Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?» (Мф.7, 22); но увы! услышат: «Я никогда не знал вас» (ст. 23; Лк. 13, 25, 27)! Потому что не вижу в вас Моего подобия — любви. Мои суть которые в любви пребывают, эти Мои и друзья и ученики, и где есть Я, там и они пребудут со Мною вечно, во царствии Отца Моего.

Если и на небесах ничего не находится превыше любви; ибо Любовь есть Сам Бог: то от этого должно вразумиться, сколь велика милость Божия к таким, которые удостоились дара любви, изливающегося от Самого Бога в сердца их Духом Святым, как сказано: «любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим. 5, 5). Не стяжать, или угасить чистосердечную о Боге любовь, тоже самое есть, как лишиться Бога, или удалиться от Него; потому что без любви, если изнуришься от поста и подвигов, если всякое злострадание претерпишь, даже и тело сожжешь, если всякие чудеса сотворишь, — ничто есть и никакой пользы.

Любовь, то есть Бог, все небесные силы, все ангельские и архангельские хоры объемлет, животворит, просвещает, освещает, содержит, питает, согревает, воспламеняет, услаждает, веселит. Вот в какое блаженство вводит любовь о Христе Иисусе! — Напротив этого, во ад, где нет любви, все злое и мучительное обретаются; и не имеющие любви должны естественно вселиться где нет любви, и сопребывать вечно с бесами, которые суть враги любви Божией.

Любовь святая объята страданием Христовым, обагрена Его кровью Божественною; ибо любви ради благоволил Христос Бог страдать и кровь Свою проливать, чтобы только нас привлечь в любовь к Себе и между собою. Этою любовью движимый Моисей просит изгладить его из книги жизни за Израиля. Этою любовью упоенный Павел вопиет «анафема» себе от Христа за спасение ближних. Презирающий, или не желающий, и не имеющий такой о Боге любви не повинен ли будет крови и тела Господня? ибо за любовь к роду человеческому Господь страдал, и любовь есть естество Божие, и чуждый любви — чужд и Бога.

И так блюдем себя осторожно от ожесточения и от всего такого, что приводит к разорению и охлаждению единодушия и дружелюбия о Христе Иисусе Господе нашем, Ему же со Отцем и Святым Духом слава, честь и поклонение, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

О смиренномудрии

Не самое ли величайшее безумие возноситься помыслом, якобы что для Бога сделали, оставив мир и все что в мире и вступив в жизнь иноческую на ближайшее служение Господу, и тем яко бы одолжили Богу, принеся такую Богу жертву? Вот подумайте: если Господь сказал ученикам Своим: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас, чтобы вы шли и приносили плод, и чтобы плод ваш пребывал» (Ин. 15, 16). Они, то есть апостолы, имели сердца чистые, нелестные, как Сам Господь о них свидетельствует: «вы чисты» (Ин. 13, 10). И еще: «вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства» (Ин. 1, 47). И жизни они были трудолюбивой, смиренной, тихой, в скудости и простоте, не имея и ночного покоя; от труда рук своих питались, ибо были рыбаками. — Но и это все оставив и пренебрегши, самопроизвольно, неотлучно вместе с народом день и ночь ходили за Господом. И если таких достойных, так ко Господу любовью прилепившихся и уверовавших в Него, избрав, возбранил им Господь подумать, что они сами пошли в след Его, говоря им: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал»: нас же не Христу, но мирскому прельщению более внемлющих, так от Христа Господа отчужденных и отдаленных, во всяких житейских сластях и грехах погрязших, покою и веселью и всяким пристрастиям только внемлющим: - таких, говорю, недостойных, не вслед за Христом ходящих, истиннее же сказать, от Христа бегущих, и подражающих миролюбцам за миром гонящихся, — таких нас избрал Господь и всемогущими судьбами Своими призвал в равноангельное служение Себе, говорю в иноческое житие. Можно ли помышлять, что мы пошли служить Богу? не более ли подобает с удивлением чувствовать такое величайшее Его к нам грешным милосердие, и от благодарности предаваться со смирением во всеусерднейшее служение и благоугождение Ему, за что Он же милосердный опять воздаст стократно в жизни этой, а в будущей жизнь вечную?

Об истинном наслаждении

Подумайте, из какого мы худого состояния и в какое высочайшее достоинство от Самого Бога призываемся! — Призываемся из тленного в нетленное; из смертного в бессмертное; из бесславного в пречудную и недоуменную славу и великолепие: из скорбной и многотрудной жизни в нескончаемую, вечно пребывающую радость, ни на мгновение ока не умаляющуюся, но присноцветущую с непостижимым услаждением, с вечным покоем и Божественным утешением! Переменившись из обветшалости в силу и молодость нестареемую, и приняв всех святых достоинство, честь и прославление, может быть благолепнее красоты ангельской удобрен и украшен будешь; ибо написано: Ангелы приникнути желают в славу святых. Растворится тебе свобода по всем небесам, с дерзновением приступишь к самому престолу Божию! Со всеми святыми будешь ликовать и красоваться и в раю Божием прохлаждаться. Не попустит тебе тамошнее неисповедимое блаженство твоему уму вспомнить землю, родившую тебя; потому что будешь от приснотекущей благодати Божия в непрестанном восторге, видя Самого Бога. Грехи твои к тому не помянутся, но как все праведные и преподобно пожившие сиять и блистать будешь; из грешника, преступника, ругателя, в Божие содружество вчинишься, и к тому уже пропастей адских и тартарской бездны и темниц и мук геенских не убоишься.

О пречудная любовь Божия, которая изливается на нас Спасителем нашим, Господом нашим Иисусом Христом!

С непотребными и мерзкими и много прогневляющими Его, желает быть с нами вечно в содружестве, да будем сообразны славе Его, да будем сыны Божии и богоподобны, сонаследники Господу нашему Иисусу Христу, сообщники и сожители Его и друзья Божии приискреннии, наслаждаясь всеми небесными благами; а более всего, как в бесконечные веки будет простираться такое наше блаженство.

И по таком откровении обетованных нам небесных благ, хотим отнюдь себя не утруждая и не исправляя в оное достигнуть! Но этому быть не возможно, чтобы грешный, о грехах своих по силе своей удовлетворения не принесший, к безгрешным и праведным во блаженство оных введен был и к ним сопричтен. Это беспрестанно в мыслях и в сердце обнося, постараемся, возлюбленные, всею душою постараемся, чтобы не лишиться нам этого ожидающего нас вечного блаженства. Сам Господь — помощник вседушно об этом пекущимся.

Это, Божиею помощью, написал я, грешный и скудоумный, не для всего мира, но в пользу и назидание, которую дал мне Господь Бог мой, да руководствую ими и да послужу им на вспомоществование их богопосвященной жизни.

3. Письма Зосимы Верховского

Письмо к отцу Досифею

Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. Много искренне возлюбленнейший о Господе мой Батюшка Отец Досифей.

Слава Богу! Щедротами великого Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, за молитвами Владычицы нашей Богородицы храними есмы и соблюдаемы от всякого неудобства и волнений века сего, чрез раба Его, а нашего отца строителя Варфоломея. Спаси его Господи, и воздай ему от небесных сокровищ вместе и со отцем Вениамином, равно и Боголюбезнейшему всему братству. Ей, батюшка, особенные от них для нас милости проистекают, ибо поистине совершенно всячески упокоены есть, как душевно, так и телесно. И для большего прославления Божиего к нам Промысла, и на обличение моего нерадения, кратко тебе, моему Ангелу, объявлю, чтобы вместе и твоя святыня порадовалась о рабах Его, и о сем удобном ко спасению месте. Ибо сам отец строитель и все братство отца моего Василиска, и меня, если и воистину недостойнейший, любезно у себя имеют, всякую потребу для упокоения душевного и плоти усердно выполняют и возбранно. И безмолвия нашего ради (если и в стыде мне себя во оном именовании помещать за злоокаянство мое) никто из братий к нам для посещения не приходит; если ли же и пришествие к нам сотворят, но и то по благословенно Настоятеля, кроме единодушных странников, которых же для большего моему окаянству (исправления) Господь их приклоняет к посещению нас на исправление меня.

В монастырь же вхождение позволено так, как совесть наша сама определять будет. Правило также лежит на нашей совести, и на рукоделие ни на какое понуждаемы, разве бы что сами за праздность времени восхотели сделать. Такое и сим подобное многое снисхождение с нами устроено! Что ж до внутренности и до души касающееся, то по скудоумию моему, слабо и почти не могу объяснить, сколь великую пользу душам нашим, а преимущественно мне помраченному и ожесточенному, произрастает в этом месте пребывания. Ибо, слава Богу, имею невозбранное врачевство — частое исповедание, и не прохожу дальнего расстояния пути, ища на то духовника, как для уврачевания недуг изглаголанных помыслов и искушений, равно и для причащения Святых и Животворящих Таин. Ибо известно тебе, отче, что наш Настоятель Сам был усердный служитель пустынный, и как сам был искушен, в том может и иным искушаемым помочь. И так, если кто имеет совесть без зазрения, возжелая может во все святые посты причащаться беспрепятственно. Не достигает же нас и совсем удалено с мирскими и о мирских собеседование; не приходит на ум, где и как добыть потребы (излишества) для плоти и души: поскольку для обоих довольствуемся обилью. Совсем всуе, но и притщетно, жительствуя при сем святом месте, иметь или хранить у себя цаты, т.е. деньги: так как благодатью Божиею, за молитвами Преподобного отца нашего Арсения не вместимо в оной обители на то вины иметь, ибо не имеем потреб каких покупать, или кому ими помочь, потому что мирских требующих не видим, а братия вся, как и я непотребный, от единого отца душевно и телесно довольствуюсь, и ни малой в них не имеют нужды. Равно и риз сугубых не нужно хранить, так как благодатью Божиею довольно в монастыре и изобильно требующим подают. Но даже о келиях не возможно печалится, ибо отец Строитель еще много усердствует к пустынной жизни, а потому и уповаю, как не иметь препятствовать, но и новые построит, если потребно будет за душевное созидание, хотя уже есть и с залишком по лесу рассеянных в праздности, и на удобных местах стоящих, ибо лесу веема изобильно строевого на острове этом. Также и о пищи невозможно попечение иметь, ибо с излишеством, мнится мне, я, порабощенный мамоне, ею довольствуюсь: и благоутробная душа Настоятельская щедро преподает, и братские святые души не в зазрении совести в том моем окаянстве пребывают.

И так, за помощью Божиею, весьма удобно устроить себя и на апостолоподражательную нищету, и на святое преподобноотеческое безмолвное и безмятежное, и нестяжательное житие, а чрез то о Господе души меры ко спасению: по Благовестию святых отцов, способность к стоянию ума пред Богом, чистоту в молитве, трезвость памяти, свободное размышление, побуждение во усердие к Богу, связание ума от суетных парений, печалование и радование о Господе, печалование и скорбение о грехах, и о нерадивом своем житии, радование, что разумною тварью сотворен, и что избран из множества мирского и приведен в сию ангельскую еще же и безмолвную подражательную святых отцов жизнь, и соделан Промыслом Божиим Его служителем. И так чрез такое размышление ухищряет душа понудить себя к большему постничеству, за любовь Создателя своего, а потому и тепле припадает к Нему, прося от Него на то помощи себе и наставления. Если ли же бы излишеством, коварством врага душ наших, и наполнится келлия, тотчас все удобно износить в казну монастырскую. Если ли же случится за помрачение совести и ума или как я еще страстный, тайно, и неведения помутнением ума, валяться в каком пристрастии о помянутых, и тотчас пришествием из мнимого своего отхождения, т.е. из пустыни во обитель, вся моя скаредность и недостатки, как в зерцале, открываются мне, внутреннее показывая явственно. И тут уже отнюдь даже ни следа гордости и мнения не ощущаю в себе, пусть если бы и каменная кому душа была, думаю, не сможет гордости ощущать в себе, видя святое братство, как будто агнцев и страстотерпцев Христовых. Одни очень смиренные от чрезмерной кипящей благодати, и в едином богомыслии все течение своего бытия изнуряют; иные за любовь Божию крепче постятся, и в крайнем бессилии измождалую плоть обносяще святолепно в целомудрии, не давая к упокоению сна довольного; некоторые, как купленные рабы и порабощенные любви ради Божией, в тяжелоносные, и гнусные, и всякие притрудные работы любовно дни и ночи нудят себя. Мшелоимство в них не зрится, сребролюбие от них отбегает, зависть от них попрана, гордостью гнушаются, чревонеистовством и чревоненасытством мерзеют как какою мерзостью; всякого покоя и пространства отбегают, во всем свою волю отложили, и похотение попрали, и самочиние отметнули. И как возможно мне по тонкости описать тайные их подвиги, которые единому Тайноведцу Богу ведомы! Но единогласно вопию и вещаю, что всячески всякими тщатся ревностно Создателю своему благими делами служить во все часы живота своего. Если ли же бы случилось, или от новоначальных, или от развращенных нравов, некое неустройство, или бесчиние вред наносящих всему братству, то таковых или настоятель, или из братии на то особенный, способствием всяческим, тщатся уврачевать развращенный их и вредный нрав и обычай. Если ли же (еже не дай Господи) пребудут неисцельны, нимало не покоряясь здравому для них предлагаемому совету, то уже таковых милостивая душа Настоятельская разлучает прочь от братства, да не и прочие, еще немощные в новоначалии сущие, их ради повредятся. И так их из монастыря с любовью вон высылают, а чрез то благодатью Божиею мир и тишина в братств по прежнему устрояется.

И так довольно насладясь лицезрением оного стада Христова, опять возвращаюсь во свое мнимое безмолвие и отшельствие, и приводя на память виданные в братстве подвиги и свое злое и нерадивое житие, воистину принуждается душа убеждать себя на большее постничество и подвиги духовные, и всячески останется во смиренном о себе мудровании. Еще же в оном мест, мнится мне, возможно и обоим жительство проходить, как пишет святой Исаак Сирин в слове 55, что иным полезно сожительство со многими, а иным отшельство, ибо придя из отшельствия в обитель, всячески навыкнешь, что то есть искушение, или в братстве, или же внутрь себя, и как чрез то бывает преуспеяние, ибо удобно познаешь своего созидания меры, то есть: как душа твоя видит братий, осуждает ли их за некоторые недостатки, или диаволу все приписывает, а братии всегда во святости признает, т.е. за святых. Потому что они по попущению, или от усилий вражиих, а к тому ж и от немощи побеждаются, и снова помощью Божиею исправятся, и исправляются; я же добровольно волю диавола исполняю. Если бы и я непогрешительно сам жил, но то всячески Бог хранит меня, а потому и нет сие мое исправление. Или внутренне осуждаешь их, а себя не падающим признаешь; и таким вниманием ясно созерцается жительства мера и успеяние от своего безмолвия и отшельства. Если ли же бы и не удобостерпимое нашло время, сидя в отшельстве, то возможно соутешиться придя в обитель: не с мирскими, поскольку никто о духовном понятия не имеет, и не суетными словами, но с любезною богоусердно работающею братиею; и их душеполезными, более меда сладчайшими беседами и равноангельным их обхождением насладясь и так получив здравие душевное и придя в крепость, возможно опять в прежнее свое отшельство возвратиться. Если ли же бы восхотел по немощи и по плоти соутешиться, то и сего довольно возможно воспринять, не обходя дальнего пути и многих в мире живущих, прося и раболепствуя им, и за подаяние им рабственно рукоделие выполняя. Если ли же того ради содержит у себя всякое изобилие сидя в пустыни, еще бы во время нужды им довольствоваться, и для того сохранять у себя на многое время, то уже такое устроение, по словам святых отцов, не есть от духовной премудрости, и негодно нашему монашескому чину, а преимущественно безмолвия держащимся. Но здесь благодатью Христовою не так, но прудя в обитель, милосердием и любовью пораженной, наш отец Настоятель усердно всякое требование, немощи ради нашей, с излишеством выполняет; и так с довольным довольствованием и благословенным утешением, как телесным, так и душевным пользованием, снова возможно своего безмолвия ни мало расстроясь держаться. К тому ж благодатью Божиею не зрится опасности к разорению или препятствию здесь в безмолвии в отшельствии сидящим ни от господ исправник, ни от иных начальнейших людей, ни смущения, наносимого от мирских частых посещений: т.к. оный остров состоит в отдаленности от мира, и под ведением оного монастыря, т.е. Настоятеля единого с братиею. Иметь же сомнение в теперешнем нашем Богом отцами позванном Настоятеле, который, как и тебе довольно известно, есть крайний рачитель безмолвия и пустынной жизни, которой и ныне дух неусыпно пламенеет в нем, а братия вся, как и выше написал скудоумием моим, живут ангелоподражательно; и отнюдь невозможно быть от них еже к пресечению в сем месте отшельствия, т.к. они и сами суть ревнители безмолвия, исключая некоторых новоначальных и не имеющих еще понятия о духовной равноангельной монашеской жизни, то такие разве какое покажут неудовольствие к отшельникам? Но таких благодать, живущая в Настоятеле и помянутых братиях, скоро в просвещение и познание истины монашеской наставят, показывая и изъясняя им, яко за немощь еще нашего умного действия предано нам обращение иметь в рукоделии и прочих по Бозе чувственных упражнениях. А которые в преспеянии суть, и желают как уже оумерщвленные миру жить, такие более тщатся быть в безмолвии, известясь о том от Божественного гласа, который был Арсенюи и Антонию Великим. Если же тем Бог предпочел лучше быть в безмолвии, или же бы весь мир воспользоваться возмог, то кольми паче не пришедшим еще в их меру! Если ли же некоторые к совершению доспевше, а жительствуют в обществе с братиею, ведать подобает, что это всяко в них не от себя, но Божиим благоволением, да пользуют иных, равно и немощные и страстные, как и я страстный и скорый во всякое греховное падение держусь сего моего мнимого безмолвия во отшельстве, по святого Исаака Сирина наставлению, да удалением людей и вещей, невольно удержусь от падения, а чрез то, видя Господь как хочу спастись, может поможет Своею Благодатью прийти во успеяние и бесстрастие. Чего ради и от твоей святости на то требую к Богу молитв. Равно и со многими полезно бывает, по того же Исааку святого [наставлению], сожительство, да искушением и заушением разным, падая и восстая, придет так же кто в успеяние и бесстрастие. И так кто каких свойств, там тот по его учению святому и да жительствует. И нет, мнится мне, воистину нет ни одной вины, которою бы здесь было невозможно и неудобно безмолвное отшельственное проводить житие. И никто меня не может уверить, если и весьма груб и глуп есть и крайне невежествую, чтоб лучше было и удобнее ко спасению жительствовать на сухом пути, близ селений мирских, где состоят в окружности деревни, из коих бывают близ келлии следы тех мирских человек для различных их работ, т.е. по их хозяйству за лыками, мочалами, ободьями, лубьями и прочего бесчисленного брожения баб, девок и юношей за грибами и ягодами, с восклицанием мерзких песен, со сквернословным козлогласованием, и самыми студными и неудобо изглаголанными срамными делами, беспрестанно ожидая и сохраняясь и боясь всегда искушения от них, будучи по нужде своей в отлучении вне келлии. Но я воистину видел таких безсрамных и на все злое готовых юношей и мнимых дев, как по подобию самого диавола безстудных. А к тому же и от господ: от иных — выше достоинства и мер наших к нам почитание, а от иных осуждение, и оглаголание, и соблазнение. От простого же народа, т.е. крестьян: от иных великое также уважение и раболепство, а от иных зависть и ненависть. Чрез все же это всегда опасность как к душевному падению, так и телесному бедствию. Если ли же посетит кто, то беседа бывает о мире сем суетном и совсем нашему жительству супротивные и душевредные разговоры: о жене, детях, богатстве, долгах и бесчисленных развращениях и злобах. А ты должен на все сии их материи душеполезные советы давать; и если упользуешь, то преимущественно начнут посещать, если же нет, то, соблазнясь и повредясь, начнут монашество избравших, а преимущественно сидящих о Бозе в безмолвии, тунеядцами именовать, чрез что будет и имя Божие хулиться. И так при всех сих изъявленных случаях как возможно быть кроме искушений, без уязвления душевного, нося страстную плоть и имея чувства как в осторожность к возбранению на уповающих на себя? — написали святые отцы. Кто ты? Ангел ли? Или камень, который: не чувствовал желаний общего естества и усиловании его? О! как и сколь неудобно, или и совсем невозможно, если прийти в такую меру, нее же ради избрали отшельство сидения в безмолвии, живя же в таком месте! Если Арсений Великий говорит: что тростник шумящий от ветра смущает во внимании сидящих, то как, такие вины к смущению сердца и подвижению страстей близ себя в окружении видя беспрестанно, быть возможно в мирствовании совестном и душевном устроении, и плод спасения произнести? это дело единых только бесстрастных и совершенство уже достигших, как Апостолы и прочие великие Святители, и блаженные, юродственную жизнь проводившие, которые во всех таких обращениях пребывают без вреда благодатью Христовою. А немощным всем единогласно отцы святые вопиют: что охранение лучше дел, т.е. бежать от всего наносящего помущение совести. И святые столько в сем себя наблюдали, что и на безбрадного (безбратного) брата взор в тщету себе вменяли, и за самое то внимание умное всякое рукоделие оставляли, как один отец нам об этом возгласил, что написал святой Исаак в слове 1 (12): "Дивлюсь, слыша, что некоторые в келиях своих занимаются рукоделием и могут без опущения совершать правило свое и не смущаться". Изрек же достойное удивления слово: "По правде сказать, если выхожу за водою, то чувствую замешательство в своем обычае и в порядке оного и встречаю препятствие к усовершению своего рассудка". Видишь, отче: если столько великие отцы как столпы бедствуют от малейших и таких ничтожных вин, то что не постраждем я и подобный мне, живя близ мира? Прости мне, не мое было дело это твоей святости писать, т.к. всем известно, что ты благодатью Христовою храним, и превыше всех ловлений вражиих пребываешь; но побежден будучи чрезмерною моею к тебе любовью истинною, ее же одной на память движет внутренность мою. Того ради забыл свое окаянство и должность свою молчать, т.к. сильным желанием есть объят видеть близ себя тебя живущего. Если чрез то тебе и нам и иметь быть в некоторое и на некоторое время пресечение безмолвия, посещением друг друга, но любовь все во благое совершит: и Сам Господь Бог утвердил и повелел всячески любящим истинною друг от друга в неразлучении быть, говорит бо Святейшими Своими устами с обещанием: «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф.18,20). А где Он, Отец наш Небесный и Создатель, там и Царство Небесное. А посему и должно мне более радение иметь, и всячески стараться вместе с рабами Его сожительствовать, как и ты, нежели печься своечинно о Царствии Небесном. И если бы оное я и получил, и был бы в нем, но без Христа и не имея в себе Христа, воистину и на небеси не имела бы упокоения душа без Него; как и царь Давид вопиет: «Кто мне на небе?» (Пс.72,25). А Господь наш и Бог воистину, по свидетельству св. Стефана, не в рукотворенных храмах живет. Ибо небо Ему престол, земля же подножие. И как все Святое Писание изъясняет, что Бог живет и обитает и почивает на Херувимах и Серафимах, и в рабах Его, которые заповеди Его соблюдают, как явствует в Евангелии Святом: я и Отец Мой «придем к нему и обитель у него сотворим» (Ин.14,23). Также являет Дионисий святой, что и почивает Дух Божий на них, и сего-то ради страшусь я один уединенное опозорить жительство, т.к. еще за смрад дел моих злых, не имеет места во мне Христос, и живя один, а не с вами, рабами Его, буду всегда без Христа; а ежели удостоен буду жить с вами, то будет и близ меня, как в вас Он (Христос) жительствует, и может вы своими молитвами умолите Христа Господа, который бы возблаговолил и в меня вселиться. И когда же явит сии Его и на мне недостойном милость, тогда, может, и оставлю вас телесно, но не духом и любовью моею: «любовь никогда не перестает» (1Кор.13,8). Потому что и раб истинный, если и отпущен будет от господина своего, но всегда признает его за господина своего. Так и я к вам есть: т.к., если что и дает мне Господь Бог, и что я ныне не имею, или иметь буду, то всячески вас ради сие все будет; а потому и есть вы мои истовые господа, и за помощью Божиею не имею вас оставить духом моим и любовью никогда. Прошу воистину со слезами и болезнью сердца, не оставит меня одного без вас. Если же уже невозможно мне будете вместе с вами быть, и я за недостоинство мое лишен буду вашего сожительства, то всячески, ног ваших касаясь, прошу, не оставить меня в молитвах своих ко Господу Богу, да помилуете меня вас ради. Известно же тебе будет, возлюбленный мой отче, что я это все писание к тебе написал не того ради, чтобы непременно к себе переманить, не будет сего, но более если поистине в добром и в удобном к безмолвию, и спасению на созидание обитавши месте, или знаешь где и можешь найти такое место в тех (где живешь) местах, то всячески, мнится нам, надобно держаться его. И я многогрешный, и отец мой Василиск радостью великою радуемся и желаем и молим Бога, да сохранит Он вас Своим покровительством до скончания жизни в таком спасительном месте. Ибо не смею в равности иметь внутреннего пустынного жития и пребывания совершенного, которое в уподоблении распятию на Кресте от святых отцов применено, с нашим коневским отшельствием в равности поставить, если и здесь весьма удобно к безмолвии и спасении, как выше изъявил.

Но много больше, уповаю: во успеяние приводить внутреннюю пустыню, так как в ней нет уже ни какого утешения, которое имеется в мире сем, чем бы возмогла душа суетным заняться. Так как рукоделие излишнее непотребно, риз тоже, пойти для увеселения не к кому, разглагольствовать не с кем, никто не посетит, не имеешь трапез соутешающихся и утешающих брашен, разве одного твоего ученика (и странника) и сурового постного насыщения; ужас от бесов, скука и тоска от уединения всегдашнего и неисходного, страх смертный, беспрестанно в душу входящий, страша звериным нападением, ядовитых гадов уязвлением и умерщвлением, и от злых людей убиением; скудость во всем, нищета крайняя, недостаток везде, приболезненная хижина, ничего же в себе не имущая разве малых книг, в них же всю свою отраду имеешь и утешение. О друзьях своих жительстве не слышит. О родственниках здравии не знает. О любимых своих вести не имеет. И все приятное бывшее от него удалилось, единым словом: мертвым стал мир ему, и он миру. Нет о чесом временном порадоваться, или им же бы помрачался ум, отметая от Бога, но присно вся мысль, ум, память и все чувство, и весь человек в Боге бывает погружен, наставляясь к Нему чрез единое размышление и смотрение Премудрости, Величества, и Промысла Его, который в творении Его. И как две книги имеет пред собою развернутые во всегдашнее время, — небо и землю, — смотря в них и удивлялся, коль велик и премудр есть Бог наш. К Нему же Единому и вопиет, печалуя день и нощь, и прося припадает, да укрепит и сохранит его до конца жизни в таком жительств, которое приял выше сил своих Его ради.

И так от неисходного пребывания, и нищеты, и совершенного от всех и всего удаления, уповаю, что дарует Господь такому дар слез, который как обручение некое будущее веселие и спасение души иметь будет. Сих то ради вин, о любителю пустынный! отец мой Досифей! Ей, поистине ей, сей бы час и сию минуту, если бы Господь даровал, и помог и открыл бы на то путь, ни мало бы не рассуждая и колеблясь, спешно бы исшел из мнимого моего теперешнего безмолвия, так как воистину есть ожесточен и окаменен, и еще нечувствен. А таким внутренним пустынным пребыванием может бы и пришел во страх Божий и в чувство о своей погибели. Если ли же бы и там за ожесточенной мой нрав пребыл ожесточенным, то мне мнится, все уже равно погибать, как в сем теперешнем уже продолженном безмолвии, и доселе ни мало во успеяние не пришедшим, а нагоршее более, или во внутренней пустыни, которой я еще не сподобился вкусить и испытать; а там может Господь помилует и поможет как не имеющему уже ни откуда помощи себе, кроме Создателя. Еще же, как я и выше помянул, и вины ради, приводящих в чувство покаяния. А если уже я, больше камня ожесточенный, и там не принесу плодов достойных покаянию и милости Божией не достигну, то хотя пустыни ради не имея чувственных вин, ко греху приводящих меня скоропадательного, возмогу избежать того помощью Божиею. Ибо, мнится мне, лучше устраниться со смирением и быть кроме добрых дел, жительствуя во внутренней пустыни, удаления ради от вин, приводящих к грехопадению, не приявши еще силы и бесстрастия, нежели искать великого спасения и жить среди вин, как волн, ко греху мещущих, и не имея еще такой благодати и силы, которой бы стать против греха и побеждать всегдашнее того насилование страстное, а чрез то побеждаться и чувствовать уязвление совести в прогневании Бога, как о сем полезнейше наставляет святой Исаак в слове 56-м: «Мнози силы совершиша...», и прочее. И в 69-м: «О, коль зло видение», и беседа того же в 22-м и еще в словах 13 и 14. Чти там. Сим же моим во внутреннюю пустыню отшествием являю Господеви моему истинное желание спастись. Так как что возможно от меня быть, то при Его помощи усердно исполнить стараюсь. И делом учиних пред Ним, т.е., прежде из мира изошел в монастырь для убежания греховных падений, а потом из монастыря вступил в отшельство, а из отшельства во внутреннюю пустыню. Поскольку же чистоту стяжать в молитве, и что бы ум не парил на суетное, и слезы в молитве иметь, и любовь к Нему, то без делания заповедей Его в это прийти невозможно, как являет св. Исаак, разве особенный и смотрительный на то будет дар Божий. Равно и поститься во всяком изобилии трудно, а с насыщенным чревом бдение продолжить невместимо, а без бдения от ума помрачение отгнать неудобно, без светлости же умной не зрится молитвы усердной и слезной. Что всяко мнится мне избежанием от вин расслабляющих во внутреннюю пустыню, благодатью Христовою и Его помощью возможно будет там во успеяние прийти, к тому же там (во внутр. пуст.) если бы стал и подвижно жить, не имея завидущих тебе и похвалами своими гордость тебе и мнение наносящих, но Един Бог, Который видя в тайне, воздаст тебе во второе Свое пришествие яве. Если же бы (что избави Господи) и зло там и нерадиво жил, то и так только за одного тебя т свое окаянство воздаешь Богу ответ, а за других не отвечаешь, ибо никто не видя тебя грешащего и тобою никто не приведен на грехопадение и расслабление, что почасту случается от развращенных, со многими жительство имущих. Если ли же бы кто изшел, побеждаем и убеждаем будучи любовь Божественною Христовою, такому уже воистину, мню я, в раю пребывание он свое имеет: ибо не видя ни коей препоны ни откуда, беспрестанно в богомыслии и с Богом и в Боге своем сладостною молитвою, или умною, или сердечною, наслаждается, и уже не печальный один, но и радостопечальные более изливает слезы, обитая на горах, как птица небесная, поя и принося сладкие песни своему Творцу и Искупителю. Отлученной от всех и как агнец возлюбленный Христов да пасется и насыщается во веселии сердца благодатью Христовою. Воистину такой не имеет променять своего пустынного пребывания на многопопечительные царские чертоги, т.к. он, живя в ней, всегда со многим удобствием созерцает Царствие Небесное. Не пожелает злата и каменей многоценных, и бисера, потому что имеет в себе живущего пребесценного (каменя) Христа, Который сильно его упокоевает, веселит и утешает, и сохраняет его от всякого зла. Такому воистину звери яко соседи, гады покорены, и вся тварь таковому послужить имеет, по слову св. Исаака, да не будет ему упразднения от Бога. Владычица же наша Пресвятая Богородица о таких радуется, и любит, и помогает им много, как истинных рабов Своего Сына и Господа. Святые о них молятся и веселятся, а Ангелы святые им помогают, и сохраняют, и наставляют, и о таинствах небесных открывают, и всячески соблюдают, яко меньшую свою братию, и клевретов и друзей. Всех сетей и ловительств диавольских превыше суть; и сам диавол, как бегуне некий, отбегает от них, не смея близ их быть. Адских мучений не страшатся, так как нет в них скверны, омыты бо слезами, очищены благодатью Христовою и наследники поистине не ада, но Царствия Небесного. Сего ради смерть им вожделенна есть, и столько желательна, что почасту возводя очи на небо, с Давидом царем вопиют, глаголя: О, «когда прииду и явлюся лицу Божию!» (Пс.41,3) И еще, не стерпевая великого своего пламени любовного к Богу, вопиет: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!» (Пс.41,2) Но и что много говорю? Сам Господь наш был и начало положил в пустыне, и Иоанн Богослов не хотел оставить своего безмолвия, как пишет св. Петр Дамаскин: если и не на безмолвие, но на благовестие был позван. И не только одни святые к ней прибегали, желая в тишине жительствовать безмятежном, но и многогрешных, покаяния ищущих, всех святая пустыня обновляет и претворяет в великих святых. Вижу бо Марию Египетскую, и отца святого, который был художеством ткач платна, который пал в прелюбодеяние со инокинею и, видя себя достигающего крайней погибели, притек под покровительство пустыни, и тотчас возвела его во святыню и отдала Христу Богу как достойного на вечное с Ним царствование. Сие то самое и меня многогрешного дерзостным сотворяет коснуться сего пустынного жительства, да модет Господь умилосердится помилует и меня, святых твоих, отче, ради молитв. И так, отче мой любезный, можешь уразуметь из сего моего от истинного усердия тебе написанного письма, о нашем Коневском устроении, и у вас близ селения жительства, и о пользе внутренней пустыни. И рассматривая с Божиею помощью полезнейшее душе своей, можешь решишься туда, куда твоя совесть более понудит, да будет все житие по Бозе и ради Бога. За сим всем, паче всего требую твоего благословения и молитв в помощь мне, и моему бедному окаянству и неустройству, и ни в малый успех пришедшему. Любезно же целуя святые твои: главу, любомудрствующую о Господе; руки, простирающиеся часто в молитве и работающие Богу, и успокоевающие живущую с тобою братию и отцов; колени, преклоняющиеся в молитве; ноги, претрудящиеся во бдении и молитвословии. И всего тебе сущего раба Божьего, с земным моим тебе поклонением. Остаюсь, за помощью Божиею, пока дух во мне пребудет, верноусерднейшим и многопреданнейшим твоим рабом грешным, в нерадении живущем, как тунеядец, Зосима.

Ч. 21-го мая 1799-го (или 1797) года. Коневская пустынь

Письмо к отцу Павлу

Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас.

Любезной нам Друг о Бозе Отец Павел, чувствительнейше благодарствуем за писание твое к нам — сего года в Генваре 12 дня из Москвы в путь с иконою Божия Матери и с книгами, и за все писанное от тебя. Много чувствительнейше благодарим твою любовь, а преимущественно болезнуем о твоем с нами разлучении. Усмотревая из писания твоего большую к нам любовь и усердие, за что награди тебя Господи Боже наш Своею Благодатью, и поверь, любезнейший, что и я равно недоумеваю, как выразить и представить в показание наше к тебе нелестное усердие, кое состоится о Христе Бозе? Но любовным усердием нашим к тебе убеждаясь, пишем чистосердечно, если и многоболезненно для нас, что уехал обратно не видясь с нами, однако я радуюсь, что Господь Бог возвратил тебя благополучно; любя тебя, Господь Бог возвратил обратно, меня ради недостойного, да не видя моего развращенного жития, мирно совестью поживешь. А ныне слава Богу! Сильно благодари Божие Милосердие, что Он тебя привел близ жительствовать со святыми отцы великими, которые тебе и нам известны, в наслаждение моей души и имена их называю — угодник Божий святитель Христов Евлогий, в Белых Берегах равноангельный настоятель Василий, Афанасий, и подражатель оных любезный наш Анастасий, а на Песношах свидетельствованный в добродетелях преподобный настоятель Макарий, равно и Самуил, сияющий в благодати, воздержной и пустынножитель общий наш любезный отец Адриан, и преискренний общий наш друг пустынножитель Досифей, упремудренные и просвещенные от Святого Духа искусные в советах Александр и Филарет, странноприимный и горящий к Богу Духом и приснодвижимой любовью к пустыне общий наш питатель и пристанища наместник — Донской Иосиф, и прочие при нем и с ними живущие преподобные отцы, так же как самые удобные места к безмолвию на Коневце и Валаам, так и в них живущие многие святые отцы, украшенные постническими и всяческими добродетелями, их же всех любезно почитаем, в душах наших величаем, и стопы ног их целуем. И за это блажен ты есть, брате, что можешь с ними жительствовать. и наслаждаться от уст их беседами, сможешь обо всем вразумиться и в недоумении разрешиться. Видя же их подвиги, удобно и сам ревностно подвигнешься к подражанию, и если бы быть случилась какая душевная болезнь, то молитвы их сильные к Богу, и искусство их в духовном врачевстве удобно всякого возмогут уврачевать, только послушай их усердно и по совету их шествуй, и обрящешься, и удобно и легко, во Царствии Христа Бога нашего. И это мы обще от усердия советуем тебе, а с нами тебе жить — не знаем, есть ли на это воля Божия, к тому ж может быть вторичный труд подъимешь, а к нам еще не захочешь дохать, так как возмогут и иные мнящиеся благословные вины встретиться и возникнут на возбранение к нам доехать, или хотя и достигнешь к нам, но рассмотря мое гнусство и непотребство, станешь раскаиваться и сожалеть о зря подъятом столь далеком пути. Ибо смердящая страстями и растленная проказою греховною моя душа может быть будет подстреканием и нанесением смущения и отягощения совести спасаемой твоей души, и сего то ради, ей, любя тебя, лучше хочу терпеть разлуку твою от нас и недвижия более для свидания с нами, но если любишь поистине нас, то прошу, чтоб ты там, ликуя и утешаясь со святыми отцы, молил Бога о мне погибающем и многогрешном, да помилует мя Господь Бог. К тому ж известно знай, если к нам приедешь и захочешь снова возвратиться, то мы ныне не имеем уже что бы тебе на путь веспомоществовать, и отнюдь не надейся ни мало, а выпросить здесь неудобно по причине небогатого народа, а что из Тобольска мы тебя приглашали, то по причине нашего к тебе истинного о Христе усердия, желая тебя любимого нашего узреть — а к тому ж тогда мы имели чем тебя обратно на путь снабдить, а ныне не имеем. И потому боимся приглашать, так как не ужившись с нами обратно тебе не с чем будет возвратиться. К тому ж мы и сами здесь жительствуя ждем всечастно себе перемены, и что впредь с нами может воспоследовать, не знаем, а только и надеемся на единого Бога и Матерь Божию. Также чистосердечно сообщаю тебе, что здесь надсматриваются от исправников, управителей и градоначальников, много строже, нежели у нас в России.

А о теперешнем нашем житии лучше же спокойствие велегласно славим и извествуем, яко милостью Божией при всяком довольствии, и Господь Бог благодатью Своею всех здешних начальников и всех православных убедил нас любить, и в нуждах нам вспомоществуют Божиим Промыслом. Теперь же мы живем уже на другом месте, ибо сперва невозможно было все места обозреть в рассуждении обширностей и пространств величайших, никем не обитаемых. А ныне уже мы более и не любопытствуем, по причине нынешнего нашего места, кое по желанию совести нашей имеется. Не хотел было тебе о нем открывать, но видя твою любовь к нам, а нашу к тебе, как бы нуждою влеком, пишу тебе о нем, да и ты любя нас порадуешься и прославишь Бога. Оно хотя и в 20-ти верстах состоит от деревни, но невходно мирскому народу, ибо на нем не имеется никаких потреб и промыслов, к тому ж оно состоит от реки Томи верстах в 5-ти и потребно лодкою к нам ехать, ибо оно как бы окружено горами, пространными болотами и озерами, и мы как на острове живем, весною и в большую воду к самой кельи лодкою можно приехать, а в малую воду с версту не доезжаем до себя, лето в августе месяце верхами проезжают в одно время крестьяне в горы за кедровыми орехами, и тот их путь от нас более версты, а к нам верхом приехать невозможно в рассуждении озера подле нас и над коем мы живем, а к тому ж и не видно от нас. Земля на нашем месте черная и плодоносная, а в прочих местах более серая и глинистая, лесов частых и густых и пространных мало имеется в рассуждении частых пожаров лесных; на нашем месте лесных плодов не имеется, и мы за потребами и для собирания всяких растений в лодке ездим недалеко от нас. Мест же здесь для жительства довольно имеется в разных местах.

Прости, любезный, что я столь распространил мое писание к тебе, — так как твое писание, растворенное любовью к нам, понудило меня хотя сими строками удовлетворить тебя, что и мы тебя поистине много любим о Господе нашем Иисусе Христе, и желаем, если Богу угодно, узреть тебя.

К Лукерьи Ефимовне по приказанию твоему я послал письмо, к Ивану Дмитровичу Бессонову для отдачи ей, но если ты сам будешь в Москве, то возьми у Ивана Дмитровича и отдай ей — я в нем по благодарении прошу, чтоб прислала свеч восковых в память. А ты, любимой наш, если сам вознамеришься к нам ехать, то поезжай прямо в Ирбить, дабы не последовало какое препятствие, а если сам не поедешь, то просим в знак своей дружбы пришли к нам, если пожалует Лукерья Ефимовна на свечи, то купи мелких свеч тафельнаго воска, а больших не много бери. И если даст тебе Иван Дмитриевич денег, или сам в состоянии, то купи беседы Златоуста на Евангелие Матфея, Иоанна, беседы о покаянии, его же книга о девстве, православное исповедание, толкование на послание Иаковлево, Петрово, Иудино, Ефрема Сирина, Десидериа; слово большое, а не малое Илариона Великого — оно находится в старых Требниках и в Номоканоне, старинном, — всячески постарайся переписать, хотя найми, или не имеется ли у Евтихиева и у Николаева отца Ферапонтова в лавке?

Еще известно испытай и вонми разумно, испроси у отцов Василия Белобережского, Александра, Филарета, у Самуила, Иосифа и прочих св. отец, чтобы открыли тебе, что значит душевная молитва, и как душевно молиться и душевно читать. А писано о сем в Добротолюбии у Григория Синаита в глав 9-й на лист 102-м, на обороте также глава состоит. И о чтении и о сем если нас известишь, то паче всего утешишь, ибо разделяется там на умное, душевное и словесное. Тропарь и кондак Иверской Богоматери у часовни Иверской купи или перепиши. Еще самого толстого адоевского частого сукна аршин 30-ть на два подрясника, а тонкого отнюдь не надо; ножницы хорошие с большими ручками, то есть портные небольшие; игл аглицких 1 номера 3 бумажки, 3 и 4 и 5-го номеров по бумажки; два долотца, одно побольше, круглые таковых подобием. — Картин страшных, во ужас и умиление приводящих, как то: на звере блудницу сидящую, богатого во огни горящего, две трапезы и протчим подобное, побольше. Еще семян самой красной долгой моркови, ее в Москве много везде; еще семян красной картофели из яблочек, растущих на картофельной траве, — мы здесь сеяли такие из яблочек семена, и они растут не хуже картофеля, а здесь красной картофели нигде нет, а преимущественно продолговатой красной. Также, если возможно, постарайся и аглецкой крупной картофели, о аглецкой картофели сам мой старец отец Василиск просит. Уведомь нас о любезном нашем отце Андреяне. Трифону Семеновичу наше усердие и поклонение посылаем, и, пожалуй, и всем знакомым от нас поклонись. А писем наших всем не показывай, а только единодушным и любящим нас. Еще купи для нашего духовного отца Иакова Никитича Арамитского Кузнецка сего города, Псалтырей Следовательных осмушных 5-ть да 2 большие в пол-листа, также и для нас купи Следовательную большую в пол-листа на белой бумаге. Еще самых маленьких киевских или черниговских канонников 5-ть, то есть с часами и утреннею и акафистами.

В прочем остаемся с Божией помощью на весь век наш к тебе, верноусерднейший, грешный и недостойный бывший Захар (Зосима) Верховский вместе с старцем моим Василискою. 1806-го года июля 23 дня.

Письмо Сергею Васильевичу и Варваре Петровне Шереметьевым

Христос Воскресе. Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

Примите, Милостивые Государи, почтеннейшие благодетели Сергей Васильевич и Варвара Петровна, чувствительнейшую благодарность нашу за присылки ваши, который потому для нас столь приятны, что служат доказательством вашего доброго и милостивого к нам расположения! без заслуг наших вами нам оказываемого! о котором извещали нас и благодетельница наша матушка Марья Семеновна. Будьте уверены, что оное для нас драгоценно! Знаю, что благодарность наша ничего не значит и недостойна вашего внимания, но имея сердца, наполненные ею и истинным к вам о Христе усердием и почтением, не можем потерпеть, чтобы не явить вам оную; возблагодарить же вас или заслужить мы ни чем не в силах; но Тот, Который сказал «когда делаешь обед или ужин, не зови друзей твоих <да> и они тебя когда не позвали, и не получил ты воздаяния, зови нищих, увечных, хромых, слепых и проч., которые не могут воздать тебе, ибо воздастся тебе в воскресение праведных» (Лк.14,12-14). — И так Тот воздаст вам и за нас странных бедных; а мы, желая и со всем благословенным семейством вашим истинных благ и в сей и в будущей жизни, пребыть честь имеем к вам усердно покорнейшими слугами грешный и недостойный Захар Верховский с сестрами.

Получили две кадки капусты из дому вашего. Еще рыбы в кадочки соленой и сушеных щук из Москвы, тоже, думаю, по вашей милости. Господи Боже вознагради вас.

Письмо Семену Лонгиновичу Лепешкину

1.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Буди Вам здравствовать и радоваться о Господе Боге.

Как нареку Вас, возлюбленный о Господе Семен Логинович! Благодетелем ли? Но величайшим: ибо творите с нами беспримерные величайшие милосердные благодеяния. Отцом ли? Но беспримерным: так как отцам свойственно только о своих детях печься. Но Вы так восприяли печься по нас, как о странных, ни по чему Вам не принадлежащих, но единственно только Бога ради. Другом ли духовным? Но и здесь всех других показываетесь превосходнейшим, т.к. по благоприятству Вашему не сомневаясь, все, что имею в душе моей, сообщаю Вам, и всегда обретаю в Вас утешение и подкрепление. А преимущественно этому много удивляюсь, какого дара Вы от Бога сподоблены, что не терпит душа Ваша зрети посвященных Богу, во граде и с народом обращающихся для испрашивания на содержание, что самое и мне говоря, соизволили обещаться спомоществовать нам и попечение о нас иметь, только бы я неисходное в мире и безмолвное житие проводил. Так то Вы, друг верный о Господе и вожделенный сердцу моему, желаете во угождение Богу даровать безмолвие и вместе со мною и всех сестер моих успокоить Вашим не оставлением. А посему, успокоясь ныне под надеждою милосердных Ваших к нам щедрот, начал было я утешаться тишиною жизни моей. Но восстали на меня размышления такие, которые лишают меня спокойствия. Но как уже имеетесь Вы нашим благодетелем, то посему касаются и до Вас. А так как самонаинужнейшее есть для нас, а потому за неотложное почел объяснить Вам оное, что дарованному нам от Бога совершенно удовлетворительному нашему благотворителю, и молю благость Божию, да откроет Вам во всей точности мои чувства и да содействует в Вашем сердце к пользе душ наших. Итак, молю Вас, послушайте благосклонно. Совесть моя говорит мне: «Ты обрадовался своему спокойствию и уже удержать хочешь себя в безмолвии, следовательно, радеешь более о себе, нежели о тех, который вручены тебе смотрением Божием. Кто известил тебе, что ты освободился от попечения о них?» Я на это отвечаю: «Бог преклонил сердце нашего благодетеля Семена Логиновича, который взялся Христа ради печься о нас, и это приемлю в ознамение о благоволении Божии, чтобы я опять безмолвное житие проводил». Но совесть опять гласит: «Если б благодетель сей был бессмертный, тогда бы ты мог быть покоен». Но я и на это сказую, что должен я веровать, что и после Вас, благодетеля нашего, кончины Бог попечется о сестрах моих и может даровать им иного равного Вам. Но совесть моя опять гласит мне: «Хотя Господь Бог не оставит их, но мне не оправдаться, ежели дотоле не буду стараться о них, пока не увижу у них верного всегдашнего на год содержания». Ибо на неизвестном оставить их — все равно показывается, что и теперь, и прежде, и всегда оставить их на упование и не печься о них, ибо и теперь может Бог их пропитать, и нужное послать не только чрез Вас, возлюбленного нашего, но чрез других. Но мне, если, видя их нужды и ради упования на Бога, не стараться для них, то неизбежно осужден буду, яко Божиим смотрешем о пришедших ко мне вознерадел, равно как и Вы не оправдаетесь пред Богом, ежели, уповая на Бога, не будете стараться для содержания супруги и чадам вашим, но под видом богослужения или упования на Бога оставите их без Вашего старания. Ибо на всех таковых собор святых отец так гласит: «Ежели родители оставляют своих чад без призрения (присмотра), то да будут прокляты». И святой апостол Павел говорит: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (1Тим.5,8). То кольми паче я осужден буду за духовных моих сестер, так ко мне привязанных, если оставлю на предбудущее время на неизвестности? Ибо если я и Вы, возлюбленный отец наш, умрем, а они, не имея всегдашнего содержания, принуждены будут скитаться среди мирского народа, приискивая себе на содержание, то будет ли угодно пред Богом теперешнее мое безмолвие? Да и кто их уважит, ибо не монастырские, но еще некоторые и отгонят, яко самобродных. Ибо один только Бог всеведущ и знает об их Ему служение. А посему и страшусь Бога, если вознерадею о них. Тогда бы можно увериться мне, что по Божию благоволению даруется мне спокойное безмолвие, если бы Господь Бог преклонил сердце Ваше или иного некоего христолюбца обеспечить сестер моих навсегда. Поелику, конечно, мог бы Господь Бог многих благотворителей преклонить, ибо где Ему угодно, там и с небольшим моим старанием, но многие спомоществовали, что как самое наше место, так и все на нем устроенное строение доказывает. А чтоб навсегда обеспечить довольным содержанием, посему, хотя и многим предлагал и просил, но никого еще и доныне не преклонил Бог сотворить с нами такую милость. И за это самое так заключаю, что, видно, еще не освободил меня Бог от сей должности, а потому и боюсь гнева Божия, ежели удержу себя от старания на предбудущее их содержание.

Вот, отец мой! Вы благодетели наши и попечители о спасении нашем, Семен Логинович! И Анна Васильевна! Вот вещание совести моей, которое не дает обладать тишиною моего безмолвия. Знаю, что Вас только одних не просил я о сей милости, чтоб навсегда сестер моих успокоили Вашим содержанием. Но ежели и без прошения моего такие щедроты нам оказываете, восприяли исполнить нужды наши, то посему вне сомнения показывается, видно, потому иных благодетелей Господь не преклоняет, чтоб не иной кто, но Вы Самим Богом для нас предизбраны и определены, да от Вас сделается нам это величайшее благодеяние. Видно, что Господь Бог обрел Вас, мужа по сердцу Своему, да Вами вконец усовершится безмолвное житие наше. Итак, возлагаемся на содействие Божие в сердце Вашем.

Не почтите же за лесть, ибо поистине как любителям Божиим объясняю Вам, какими размышлениями наполнены сердца наши о Вас. Мы, рассуждая о Вашем расположении к благотворению, уверяемся надеждою, что Вы не презрите прошения нашего и на наше общество. Ибо ежели Вы Бога ради не пожалели, но уже и лишили себя столькой великозначительной суммы для богадельных содержания, то тогда ли захотите, чтоб от сестер моих отъята была ваша милостыня, когда по смерти Вашей ничего житейского Вам не нужно будет, и сами будете, по милости Божией ради милостынь Ваших утешаясь, наслаждаться нескончаемым небесным радованием, а они чтоб за лишения содержания с горестью душевною таскались по народу или разошлись бы и переселились где по светским домам и лишились бы сего своего тихого, безмолвного жилища, дарованного им благоволением Божиим, сооруженного помощью благотворителей и завещанного на вечность для девиц и вдовиц, желающих жить о Бозе безмолвно. К тому ж есть много таких благодетельных и боголюбивых людей, которые помогают сидящим в острогах, заключенным в темницах и живущих в богодельнях и монастырях, а о многих сестрах, как в остроге заключенных любви ради Божией, так неисходно живущих, иные совсем о них не ведают, а иные, хотя и зная их общежитие, но не в силах пособие им делать. Итак, ежели Вы преклонными себя восчувствуете к такому для нас Христа ради пожертвованию, то уже решаетесь некое приличное духовное завещание сделать, чтоб после смерти Вашей не лишились бы сестры назначенной Вашей от Вас суммы на их содержание. А если как-нибудь уничтожится это наше место или не будет сестер, живущих на оном, то чтоб духовное Ваше завещание осталось без действия и обращено было в пользу Ваших наследников. Мы не просим, чтоб теперь вместе с духовною положили и сумму в банк, это не нужно, потому что пока Вы находитесь в сей жизни, нам не нужны деньги, то есть следующие проценты. Да и приятнее нам получать милостыню из щедрых рук Ваших. К тому ж хранимая сумма в банке не может столько пользы приносить, сколько Вашим знанием и тщанием оною суммою придобудете. Но только желательно, чтоб от Вас духовное завещание было положено в сохранном казенном месте, и вид, которой дастся на оную духовную, отдать в наше общество. Из сего можете видеть, что я хранением Божиим не денег домогаюсь, ибо меня и Вас тогда уже не будет на сем свете, когда исполнится по завещанию Вашему. Но только уповая на помощь Божию, тщусь, чтоб Вы или кто другой составил им всегдашнее верное содержание на нужное исправление, то неужели не согласитесь сделать такого духовного завещания, которое не при жизни Вашей, но по кончине Вашей подействует к выполнению, а при жизни Вашей не лишает вас оной суммы, что означите Бога ради в завещании Вашем. Но только такою сделанною духовною уже мирно от совести моей буду отпущен в безмолвие и беспопечительное житие, ибо по милости Вашей все мы успокоимся.

Если уже двух званий человеке в богадельне Вашей содержатели показываетеся: светских и духовных, то уже не отрекитесь в честь Трех Ипостасий Бога нашего и третьему званию — моим сестрам, иноческою жизнью живущим, даровать содержание. Да в будущем веке тремя венцами от Триипостасного Бога увенчаны и вознаграждены будете — за светских, и церковниц, и монашествующих.

Вот, возлюбленнии о Христе и приискреннии наши благодетели Семен Логинович! И Анна Васильевна! Я объяснил Вам все в точности, что волнует меня, и Вам, как показывается мне, будет во спасение. По объяснении сего теперь предаю себя в волю Божью. Вас же прошу, не делайте себе принуждения, ибо если Богу угодно (чтоб вам сотворить сие), то сердце Ваше объято будет обрадованием, кроме всякого сомнения возделаете, да от суммы наследственной чадам вашим часть некая Христа ради отделена будет. Ею же пользуясь сестры, вменит Вам Христос Бог, яко Самому Ему такою соделали милость. А потому, яко одолженной Вами, Господь будете самим Вам и чадам Вашим помощником и покровителем и вознаградит вечно некончаемым блаженством. Итак, если услышу от Вас на это склонных, тогда познаю и я несомненно, что милосерднейший Господь Бог сжалился и надо мною грешным, и может быть при конце уже дней моих возвратил мне мое возлюбленное безмолвие. Но говорю: до гроба моего буду чувствовать и обносить в сердце моем, и Богу о Вас благодарение приносить в недостойных моих молениях за сию Вашу милость, так как до кончины моей поживу и умру покойно милостью Вашею, зная, что сии вверенные мне от Бога служительницы Его остаются по кончине моей успокоенными. Если же сердца Ваша не склоняются на сие, то будьте спокойны в совести Вашей, но почтите таковое Ваше несоизволение признаком Вам и мне, что, видно, для того Господь Боге ожесточил Ваши сострадательные сердца, что провидит, что не столько воспользует меня безмолвно живущего, сколько угожу Господу Богу всетщательным моим старанием для сестер, а потому и не освобождает, то есть Вас и прочих благодетелей не преклоняет.

Итак, по отказе Вашем, осудя и укоря себя яко лишенника и недостойного уединенно безмолвной жизни, пойду опять тыкаться по улицам, пусть хотя вся вселенная блазнится на меня. Но я буду внимать только воли Божией и согласовать и повиноваться свидетельству моей совести, яже надеяние мне подает и оправдит меня пред Богом, яко не себя ради у боголюбивцев выпрашивать буду. Может быть, и Вы соблазнитесь (чего не дай нам Боже), что и при таком теперешнем Вашем о нас попечении и неоставлении я не успокаиваюсь успокоенно пожить, и чрез это захотите и Вы отвратиться от меня. Знаю я и сам, что если Господь Боге не поможет, то моим хождением и всеусильным старанием не только не соберу на предбудущее время для сестер моих, но не соберу и того, чего лишимся мы и в Вас. Но показывается мне, что в совести моей буду я покоен за то самое, что не вознерадел о возложенной на меня смотрением Божиим должности, и не будет вины сестрам возроптать после на меня и на Вас; на меня за то, яко бы возрадовался о Вашем вспоможении и себя только единого успокоил безмолвием, а о них вознерадел, а на Вас за сие; что удержали меня старания промыслить их всегдашнее верное содержание, а сами Вы не успокоили навсегда. А посему, ежели приведется мне где-нибудь или на улице испустить душу мою, то по крайней мере в том будет моя отрада, что до последнего моего дыхания потрудился в порученном мне от Бога служении. Ибо чашу, которую дал мне Отец Небесный, не имам ли пить ее и не видя предбудущего верного содержания? Простите, не могу покойно и мирно в уединенной келии моей пожить, ибо боюсь грозного осуждения при кончине моей, ежели престану от старания без Божиего на то соизволения. Ибо опять повторяю: так верую. Если благоволит Бог мне безмолвствовать, то силен Он и преклонить Вас или иного кого удовлетворить нас и на предбудущее время. Итак, объяснив Вам все чистосердечно, теперь от Вашего сердца ожидаю Божиего о мне определения, в тихой ли безмолвной жизни или в трудах и попечении окончить мою старость. На все Божиею помощью готов, ибо и в том, и в другом с верою приемлю, что так Господу Богу моему изволится, и Ваш ответ приму как извещение воли Божией. В заключение всего, моля, говорю: Царица Небесная, Владычица наша Пресвятая Богородица, содействуй и вложи в сердца любителем Твоим Симеону Логиновичу и супруге его, да поступят, как Тебе угодно. Ибо в честь Пресвятого Твоего имени Одигитриевой наименовано наше жилище, и со упованием на Тебя живем в оном. Итак, себя в Ваше к нам равно отеческое благоволение предал, остаюсь вам верноподданным, покорным, усерднейшим и много любящим о Бозе слугою и недостойным богомольцем на всю мою жизнь Зосима, именуемой Захарий Верховской. 1832 года августа 10 дня.

2.

Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас, аминь!

Дражайший и любезнейший благодетель Семен Логинович!

Буди Вам быть во извещении милости Божией к Вам. Моя Вера написала ко мне, что Вы, дорожа моим спасением, не желаете, чтоб я ехал в Смоленск для раздела имения моих племянников. Таковая Ваша ко мне о Бозе любовь и попечение — объемлю сердцем моим с благодарностью. Но, о возлюбленные! Рассмотрите сами, можно ли мне не ехать, ежели судьбами Божиими подлежу я не щадить себя для сестер, живущих со мною. И я теперь истинно сказую, с величайшим старанием только что могу работникам плату отдавать. Ибо если б не Вы Христа ради и прочие благотворители спомоществовали своею нам милостынею, то за недостаточество наше принуждены бы были разойтись, или мне самому без отдыха  все дни трудиться в дровах, покосе и в прочих нужных работах. Сестрам же самим дрова рубить и из лесу возить, а преимущественно в зиму, сами Вы знаете, это для них будет нестерпимо, ибо не могут сего за слабостью своею исполнять. Итак, теперь, при моей жизни, хотя и очень для нас трудно, но по крайней мер, я насматриваю за ними. А без меня каково будет сестрам знаться и обходиться с наемными работниками и, может быть, нанятый работник будет потаенный вор бессовестный, то сколько сестрам будет смущений и огорчений. Вот для сего я и хочу ехать, чтоб взять на часть племянниц Веры и Маргариты семьи двух женатых добрых мужиков. К тому ж не терпит сердце их, чтобы уехать им без меня ибо им более неудобности и вреда душевного может встретиться без меня, нежели при мне. Если же не отпущая их, но послать от них доверенность, чтоб к ним выслали на их часть людей, то может быть пришлют таких, которым мы не рады будем. Ибо сами племянники обязаны службою в Петербург, а без них не знаю, кого из родных, не из посторонних, чтоб такое усердие приложил соблюсти в разделе сущую справедливость. А потому и может следовать такой для них раздел, который для всех их будет не приятен и огорчителен. Признаюсь же Вам, что люблю племянников, так и сестер их, со мною живущих, видя их любовь ко мне, превышающую родственную. И я им один, вместо родителя им имеюсь, а они теперь удаленные от мен, сироты. И ежели я откажусь в сем случае успокоить их, то они останутся в большом расстройстве, а мне восприличествует изречение св. апостола Павла: «Если кто о своих, паче же домашних, нерадит, такой веры отверглся и горше неверного есть». Признаюсь чистосердечно, если бы Вера и Маргарита не изошли из светского жития, то, может быть, простительно было мне отказаться, так как оставивши светское житие, и по гласу св. Василия, они от части сего мира и уже не могут почитаться моими родственниками. Но теперь рад; Веры и Маргариты, не разнствующих с моею жизнью, за неотложную обязанность признаю доставить им духовное спокойствие и охранять по возможности моей от вредительного. Но еще размышляю, как оправдаюсь перед Богом, если для не знаемых мне сестер и не родственных, но единственно только потому, что, мнится мне, от Бога ко мне наставлены, должен всеусильное мое старание для них иметь? Вера и Маргарита, также показывается, яко Божиим благоволением мне вручены, и уже не светские, а потому и о них яко о единодушных и духовных моих сестрах обязан печься. А посему, показывается мне, непременно должно для них ехать, и чтоб с Божией помощью всех довольными оставить и нашему месту радетельных и хозяйственных работников привезти, ибо если будут добросовестные, то яко родные, и жители сего места будут старательны, и лучше своим ослабу оказывать и дать что, нежели наемным. Прекратя это объяснение, Господь Бог свидетель, наичувствительнейше благодарю вообще с сестрами за Ваши щедрые нам Христа ради благодеяния, и возлюбленную матушку Анну Васильевну благодарю, и всем вашим деткам желаю от Бога благословения.

Прощайте, остаюсь с непоколебимостью моею навсегда Вам преданным, покорным и многоусердно любительным слугою и послушником и недостойным богомольцем грешный и уничиженный Зосима. 1832 года августа 17 дня.

4. Поучение о послушании в Боге почившего отца нашего схимонаха и пустынножителя Зосимы Верховского предавшимся ему по Богу в духовное окормление сестрам общежительной Троицкой Одигитриевой пустыни, устроенной им самим

Предисловие к возлюбленным сестрам

Вы знаете, сколь дорого мне стоит безмолвная жизнь моя, для которой Божиею помощью оставил мое отечество и столько тысячей странствуя искал безмолвный тишины; но ныне вижу, что вас ради будет нарушение моего безмолвного жития, однако же, против воли Божией не смею упорствовать. И если Бог дал мне вас, то Его же помощью и должен от всей души послужить вам. Познаю же чрез то, если от Бога вы мне возложены, и должно ли мне вседушно о вас печься, если увижу ваше чистосердечное ко мне откровение и приверженность: то есть, как бы насильно, своим желанием влечетесь под мое управление. А если не так усердствуете, то явное знамение, что не благоволит Бог мне неразрывным союзом связываться с вами и прилежать о вас, как об отдавшихся в совершенное повиновение, но только должен по долгу христианскому так же как ко всем, так и к вам усердием прилежать, а не безмолвия себя лишать. Если кто на непреданную ему должность вступит, то наказанию повинен бывает; тем более мне грешному, и самому недобро живущему, достойно от вас отметнуться, если таких чувств ко мне не имеете, которое есть явное знамение, как не моей силы дело вами управлять и наставлять. Но может быть хочет Бог, чтобы иному наставнику предались, совершеннейшему и добро живущему, ибо знает Господь мою немощь и скудоумие; а это дело, которое иных души спасать, есть многотрудно, и плачевно, и бедственно. От этого бремени и совершенные отцы отметались и бегали, и таких только, боясь Бога, не отметались, которые вседушно, с усердием, простосердечно, со всяким повиновением и самоотвержением предавались в руководство их.

Некоторые, приступающие к иночеству, хотя и желают предаться в повиновение и послушание, но хотят иметь такого отца, который управлял бы ими в сходство их прихотных желаний, и чтобы не лишиться им и своего имущества для удовлетворения своих немощей и удовольствий. А так истинно, как должно и передано от святых отец иночествующим, не хотят: то есть что бы все свое мнение, и рассуждение, и желание, и волю свою уничтожить и презреть, и отнюдь никакой собственности не иметь, ни малейшее что своею волею себе не присваивать, но во всем с верою возлагаться на волю и руководство своего отца, ему же по Богу предавшись, и на все предлагаемое от него соглашаться беспрекословно, если бы и не по желанию их, и тягостно что казалось, так вменять и верить, как Сам Бог так подвижет и вразумляет отца их ими управлять, и такое им делание или труды и постничество предавать. Ибо избравши себе отца и веруя несомненно, что отец их истинно о Господе любит и вседушно печется об их спасении, то как еще можно рассуждать или наблюдать, так ли поступает или обращается с ними отец, ибо если еще своего рассуждения хотят держаться, такие еще истинно не предались в повиновение; не предавшимся же совершенно по подобию благопокорных простосердечных послушников в послушание, отнюдь не возможно прийти в смиренномудрие, произрастающее от послушания. Не пришедши же в смиренномудрие и простодушие, невозможно иные плоды духовные стяжать, без них же невозможно угодными Богу быть. К тому же, если хотя мало в чем хотят свою волю и рассуждение иметь, то уже не на степени истинных умерщвленных послушников имеются, и такие сами за себя и Богу будут отвечать. Ибо тогда отец отвечает Богу, когда во всем, без истязания, непрекословно, с кротостью повинуются отцу.

Если же непременно, по слову святых отцов, должно так с простосердечием и с верою, то есть любовью, без истязания повиноваться новоначальным, то как вместимо и не тяжко будет для отца с такими самоумцами бороться и заниматься спорами, которые всякое заповедание и повеление его не делают без истязания и противоречия?

Святые отцы, зная это неудобство, заповедают удаляться от таких, которые не слушают от одного слова. Потому что когда отец может в спокойствии и в тишине пожить, если о всякой вещи принужден будет думать, как оспорить или преклонить и увещать ученика, чтобы согласился? Довольно и велико для меня старца и того, если о таких попекусь, которые с верою и любовью повинуются и уважают мои слова.

Я же грешный, простите, и сам еще не достиг совершенства иноческого и не живу достодолжно, по-монашески, за что не малого ожидаю себе осуждения. Того ради и боюсь, чтобы не усугубить еще себе осуждения от Господа, если иных восприявши под руководство мое, и буду не согласное монашеству попускать.

Но хотя я сам грешный и не живу достодолжно по-иночески, подобно святым преподобным отцам, но помощью Божиею желаю вам предлагать такое завещание и советы, с которых совесть моя извещала бы меня, что добро и спасительно, и с советом и свидетельством моего Старца (Василиска), что есть точно благоугодно Господу, то есть, чтобы мы, подражая Ему, послушны были отцу своему духовному и чистую любовь имели между собою и ко всем людям.

Итак, возлюбленные! Внемлите себе и размыслите, и если об одном только спасении все свое старание полагаете, то всеми красотами века этого пренебрежете и, от всего отрекшись, управите себя по той стезе, которою ходили все святые преподобные отцы и матери: то есть если избираете меня, грешного старца, и желаете, чтобы руководствал и управлял вами по Богу, то должны вседушно, отвергши в конец всю свою волю и мудрование, предать себя в совершенное повиновение и послушание, нимало не рассуждая о повелениях и завещаниях моих, ибо вы за них истязаны не будете, но я. Вы же за то только будете отвечать, если не будете с верою и точностью повиноваться. Если же предадите себя вседушно в такое истинное повиновение, то еще не начавши вашего жития иноческого, а уже по слову святых отцов совершили свое подвижничество и несомненно во спасаемых находитесь.

Если бы я желал иметь вас под моим управлением, то всячески лаская и послабляя вам, привлекал бы, но вместо того говорю пред Господом: как иго тяжкое и неудобоносимое приемлю управление вами, не смею противиться судьбам Божиим, но если бы вы сами не изъявили вашего непременного желания быть под моим руководством, или предались бы моему Старцу или иному какому отцу, то не стал бы не только слагать и писать для вас, но не решился бы и словами предлагать вам моих советов, потому что чувствую себя самого скудоумным и не исправно живущим.

Если же которая из вас не хочет иметь совершенного послушания и самоотвержения, такая, следовательно, не хочет быть под моим управлением, не хочет предаться отцу, но желает жить независимо и самочинно; такого жития не видится ни на небеси, ни на земли, ни даже у разбойников. То как такая ожидает быть спасенной, не следуя завещанию святых отцов?

Нам предано не для свободы идти в иночество, но чтобы преимущественно поработить себя и чтоб превзойти мирян. То есть: и они, миряне, тоже повинуются, но поневоле и нехотя, а нам, изошедшим из мира, нужно самовольно, с любовью, без понуждения повиноваться, не за что иное, но только Бога ради и ради своего спасения.

Вы не можете обрести ни единого оправдания пред Богом, если не предадите себя в повиновение с совершенным отвержением своей воли и всего своего имущества, ибо не можете извинением поставить ни знаменитости вашего рода, ни недугов телесных, ни старости, почему могли бы иметь оправдание, хотя и не предались бы в совершенное повиновение, но жили бы только под советом, удерживая и некую собственность ради своих недугов.

Но вы хотя и предадитесь совершенно мне грешному, покоряясь завещанию святых отцов, и во всем будете повиноваться безрассудно, но и тогда я не иначе управлю вас, как на моем низком и бедном и слабом житии; ибо я сам грешный и слабый, то как могу иных [высоко] руководствовать по подобию святых отцов? Они подражали святым ангелам бесстрастием и чистотою, и как бестелесные и не на земле живущие, ни о чем земном не заботились и подвизались в жестоких подвигах неослабно во все житие свое. Вы же хотя и не понесете подобно им жестоких подвигов, но жребий ваш с ними, и вас причтет Господь к лику преподобных Своих, послуживших Ему в самоотвержении и послушании, ибо вы свое исполнили, жили в повиновении и отвергли в конец свою волю. Мне же грешному стыд и посрамление! Но и я грешный уповаю на милость Божию, что не оставит и меня Господь, если буду от чистого сердца о вашем спасении печься; да и вы, представши ко Господу, умилостивите Его ко мне грешному, хотя и никакого труда не имел бы вас ради: ибо какой труд с повинующимися по добру? С обоих сторон только радование, любовь и утешение духовное о Господе.

От этого познавайте сами в себе, если угодно Богу быть вам под моим управлением: если же от моих вам советов и наставлений возрастает в вас большее смирение, любовь и вера ко мне, и все мои слова сладки вам показываются, и охотно желаете всегда от меня поучение, и с усердием ожидаете моего посещения, то это есть знамение, что должно вам держаться меня грешного, и мне недостойному благоволит Бог, чтобы пекся о вашем спасении.

Если же не имеете таких ко мне чувств, но более неверно, и сопротивно, и тягостно показывается вам мое наставление и обхождение с вами, то чрез это должно подлинно знать, что не подобает вам мне предаваться в нерассудное повиновение; но и мне последует осуждение, что не званный от Бога дерзаю наставлять вас, да и Господь не будет помогать нам, и отнюдь не узрим между собою истинной любви, тишины и согласия. А по этому беззазорно, как пред Самим Богом, [чистосердечно] должны мне открыться о вашем ко мне чувстве.

Слово 1. О вступлении в иночество и о нестяжании

Так как поступившему в житие иноческое и предавшемуся в повиновение по правилам иноческим должно и жить, а не по подобию светских людей, — жизнь иноческая есть духовная, — то и подобает только о духовном богатств печься; духовное же богатство внутрь нас имеется по гласу Господню: «Царствие Небесное внутрь вас есть» (Лк.17,21). И так, когда обретем неложное иноческое богатство, то есть восчувствуем в себе кротость, смиренномудрие, безгневие, терпение, милосердие, упование не на временное нечто, но на Бога живаго, радование внутреннее о Боге и веру непоколебимую, простосердечие, сострадание и любовь чистую ко всем и прочие плоды духовные, тогда и сами светло познаем внутри нас наше богатство и духовное сокровище, и со извещением восчувствуем свое спасение.

Снискивается же такое богатство такими делами: отвержением мира и самого себя, то есть: своего нрава и своей воли, и всех своих пожеланий; потом совершенным повиновением и по силе труды: воздержанием, пощением, безмолвием, бдением, долу и на твердом лежанием, умаленным сном, продолжительным молением и поклонами, поучением Священного Писания, к тому же не малодушествовать, но претерпевать скуку и уныние, небрежение к себе, неумовение, жажду, голод и холод, рукоделие по силе и нестяжание, еще же бесчестия и уничижения любление. — Вот увидим, на какой труд и подвиг потребно себя издать; сего ради нужно такого отца обрести, который бы на такие подвиги своих учеников возбуждал и укреплял, и к такому очень полезно вседушно и неотторжно прилепиться и предать себя в повиновение. А который отец послабляет и попускает жить с самовластием, с своеумием и со своим имуществом и стяжанием, от такого полезнее уклониться, потому что такой отец до бесстрастия и чистоты довести не сможет.

Если же такой опаснонаблюдательный старец находится, но ученицы на предлагаемые от него советы не согласуются и с простосердечием, с сыновнею покорностью и любовью жить не приемлют, от таких праведно старцу отречься и себя безмолвного жития не лишать. Таким лучше не предлагать никакого духовного рассуждения, потому что на множайшее послужит осуждение, если будут слышать доброе, полезное и богоугодное, но не захотят последовать ему; но и старец не без вины останется, зачем говорил и предлагал слова спасительные к неслушающим и презирающим.

Сколь многое количество существуют духовных священных книг и поучений, и все это к тому только нас склоняет, чтобы слушали Бога и творили к благоугождению Его. Но если кто захочет сам собою последовать воли Божией и жить без управления и советов, то крайне опасно, и предприняв такое дерзостно и безнадежно, потому что нужно такому иметь большую осторожность, чтобы не вместо Бога своим страстям и прихотям служить и угождать будет. Поэтому повелевают святые отцы предаваться в повиновение и тогда совершенно можно угождать Господу Богу, ибо живя в послушании, не может иное сотворить, но только что Богу угодно, потому что если всякое дело творит так, как отец повелевает, то это самое творит по воли Божией, и слушает Самого Господа, говорящего: «Слушаяй вас, Мене слушает, и отметаяйся вас, Мене отметается» (Лк. 10, 16),

Послушание, именует святой Григорий Синаит, — нож, единою все язвы, то есть пороки и страсти, очищает. Ибо, открывши все свое тайное и страстное отцу своему по Богу, и по слову его творя и повинуясь и соблюдая себя, как сможет возобладать и господствовать какая-либо страсть порочная?

Многого порицания и осуждения от Бога повинен будет отец начальствующий, если попустит братии творить несогласное правилам святых отцов, которые предались житию иноческому, да и сами ученики такого отца при смерти своей будут обвинять, что его небрежением лишились своего спасения.

Если же отец управляет по сходству завещания святых Отцов, но ученицы не последуют его руководству и его завещаниям, то старец не повинен будет, но сами они осудятся; ибо начальствующему отцу непременно так должно управлять, чтобы было сходно со святых отцов преданием, потому что того ради предаличь отцу, чтобы наставил их и вел ко спасению, то сам отец уже как корень имеет; если же корень гнил, то есть если сам отец не сообразно преданию правил святых управляет, то и ветви сухи будут, т.е. и ученики его не будут благоуспешны.

Напротив же этому, если отец по Богу старается управить их спасительно и богоугодно, и ученики, предавшиеся ему в повиновение, соблюдут себя в терпении и в непрекословном послушании, то такие истинные послушники и прежде смерти :и по смерти будут благословлять и благодарить своего отца как споспешника и орудие их верного спасения.

Исследуй и рассмотри все Святое Писание и житие святых преподобных, но нигде не найдешь, чтобы в новоначалии входили в советы со своим отцом или держались своего рассуждения, но только вседушно повиновались и радовались, что имеют отца по Богу, управляющего ими. Да и почему не хотеть во всем в точности повиноваться, если истинною домогаются о своем спасении? Ибо все делаемое за послушание непременно есть свято и богоугодно, потому что отец за них истязан будет от Бога и суд примет. Напротив же сему, упорствующие и прекословные и ропотливые сами себя удаляют от совершенного спасения, и житие свое провождают не сообразно монашеству, [почто таковые и предаются в повиновение и в руководство, если хотят держаться своего рассуждения?] и отцу благословно и праведно отречься таких.

Не нарекут ли такого родителя безумным, который подрастающим уже детям не возбраняет и попускает грязью забавляться и домики на песке строить, а не понуждает и принуждает к делам благопотребным, нужным и полезным, свойственных их возрасту? То сколь более отец духовный восприемный безумнейшим окажется, более же отвержен будет от Самого Бога, если предавшимся ему о Господе в повиновение попустит о излишественных земных вещах печься или присваивать некое имущество, а не об одном духовном делании и преуспеянии печься.

Вступившим в иночество и предавшимся в повиновение и послушание должно в таком быть нестяжании, чтобы ни: иглы собственной не иметь, но как пищу, и одежду, и жилище, и всякое имущество своим не признавать, но как Божие общее почитать. Пищу употреблять по уставу, а о правиле и прочем беспрекословно повиноваться. Но хотя и на все такое склонны будут, несомненно веруя, что Бог так вразумляет и подвижет отца так ими управлять, но и тогда отцу не легко и не безбедно, и весьма нужно быть осторожным, чтобы предлагать им незаблудное, но спасительное наставление. И потому только отец может иметь надеяние на милость Божию, что помощью Его, что мнится ему самонаиполезнейшее, то заповедуете ученикам своим о Господе.

Но чтобы собственным своим нечто признавать или повелеваемые от отца дела прежде хотеть рассматривать и исследовать, хорошо ли заповедует отец или нет, такие зачем и предаются в повиновение, если на свое рассуждение возлагаются? Такие не могут быть истинными смиренными и кроткими послушниками, но более надзиратели и судьи отцу своему. Дозволено отцу отречься таких, ибо непокоряющихся безрассудно отцу своему и не согласующихся жить по положению иноческому и святые великие отцы отвергали и отдаляли от себя. Как же более мне, самому несовершенному и грешному, должно таких убегать и не соединяться духовным союзом, чтобы самому вместе с такими непокорными и самоумцами не наследовать бесконечного горя. И увы! Да и зачем там трудится, где не предвидится ни исправления, ни спасения?

Еще и потому опасно для отца принимать под руководство свое таких, которые не желают вседушно все терпеть Бога ради, потому что по времени может быть покажется им, что не хорошо отец управляет и повеления его тяжки; приведши их в нищету, то есть имения их расточивши, трудно будет успокоить их, когда начнут роптать и скорбеть на отца, а не покоряться воли Божией, веруя, что Сам Господь содействовал и вразумлял отца так управлять к пользе души их и спасению. Такого то ради несовершенства их и малодушия устрашаться и уклоняться от таких подобает, до тех пор пока не узрит отец ревности и горячности к высокому житию и совершенной к нему веры и извещения, что его руководством имеют несомненно спастись, ибо, если имели бы такую веру к отцу своему, то не прекословили бы, но от единого слова творили бы все повелеваемое, и всякое свое имущество за сор почитали бы, отрицаясь от всего, отнюдь ничто своим не признавая и по своему мнению не творя, чрез что пришли бы во смиренномудрие и бесстрастие, ибо как такому возможно от насилия страстного побеждаться, который от всего отметается, и когда свою волю в чем-либо сотворить не хочет?

По слову святых отцов, такие только могут совершенно иночествовать, которые живут, почитая себя странными и чуждыми от всего земного, и потому ничего собственного иметь не хотят, повиновение же ко отцу и чистоту совести более жизни своей хранят.

И потому, если которая из вас не вмещает до столько во всем повиноваться, что хотя бы все имущество повелел не только раздать, но и огнем сжечь и самой разлучиться от своих, даже свидания никогда с ними не иметь, ни даже с детьми, если бы которая и имела их; одним словом, если бы что и смертное и весьма трудное и неудобное казалось, и на все такое если с любовью безрассудно покориться не изволяет, такая да живет сама по себе, как хочет. Мне же, приявшему вас, если попустить что противное и несогласное с правилами я завещаниями святых отцов, то и вы не узрите своего спасения, и я осужден буду. Ибо тогда только бывает несомненное и верное спасение, когда от всего совершенно отрекшись и все свое предавши отцу своему по Богу и саму себя, с чистосердечным откровением в точности во всем повинуясь ему и сотворяя все по повелению его безрассудно, с покорностью и простодушием. Так повинуясь, если бы некое упущение или утрата во внешних вещах узрелась, но за послушание вечная мзда и венцы от Бога умножаются. Не во всем же слушая и по повелению отца в точности не сотворяя, то хотя утраты в видимых вещах и не будет, но неизвестное будет спасение.

Такое неповиновение происходит от трех вин: или от неверия, то есть не чтит и не уважает своего отца, но более вменяет его не богоугодным; или признает отца неразумным, самого же себя более сведущим; или от высокоумия и самомнения, т.е. надеясь на свой разум, не хочет творить по повелению отца. [Но исследуйте все Священное Писание и нигде не найдете похвалы за своеумие и сопротивление отцу своему. И где только было от учеников непокорение и несогласие с отцом, там и житие иноческое богоугодное не составиться, но так коловратно (как в водовороте) о себе живя. Такая зачем и хочет, чтобы был ей наставником, если с самомнением и самовластием своим расстаться не хочет?] Ибо, предавшийся отцу в повиновение, если и в малейшем в чем пребудет, не слушая его в точности, то уже не на руках отеческих носится, и отец за такую не отвечает Богу. Без повиновения же и послушания может жить и без меня, старца грешного. Разве так думаешь спастись, чтобы и внешнего, то есть имущества своего, не утратить, и спасения не лишиться, но этого не возможно. Сам Господь сказал: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником» (Лк.14, 33). Того ради все хотящие спастись первее всего отрекались всего своего имения. И самих себя, не щадя, предавали в истинное послушание и повиновение; другого же пути хотящим иночествовать не обретается.

Сами вы знаете и от Святого Писания поучаетесь, что соделавшись я отцом вашим духовным и управителем жизни вашей, неминуемо должен довести вас до такой степени, чтобы отнюдь непрекословно повиновались от единого слова, по подобию Апостолов Господу, или пожившии при святых отцах в послушании и совершенном нестяжании [чтобы своим собственным отнюдь ничего не признавали]. Ибо если души ваша [и спасение] вверяете мне, то тем более тленное ваше имущество для пользы же вашей должны на меня возложить, отнюдь не истязая и не любопытствуя, как или куда употреблю его.

Чрез такое же добровольное ваше нестяжание и нищету Богу, помогающую вам, каждая, претерпевая и преуспевая в своем подвижничестве, сподобиться от благодати бесстрастия: то есть, земное и временное приобретая, не возвеселит вас, и даже не будете тужить, лишаясь оного. Но более уклоняться захотите от всего, чтобы беспрепятственно со свободою, т.е. с неразвлеченною мыслью в духовном делании упражняться.

Если же которая соблюдать себя осторожно не станет, но дерзновенно начнет любопытствовать и истязать меня, куда употребляю, или самохотно советы мне преподавать, то многими помыслы одержима и борима будет и отнюдь дара смиренномудрия не сподобится, и не сможет простодушно с верою проходить всякое послушание, но всегда будет испытывать, почему так, зачем это. А иногда некое заповедание мое не понравится, и начнет обвинять меня и соблазняться; а от сего начнет и вера ко мне умаляться, и любовь угасать, и прочее изменится, и будет жить не как смиренномудрая послушница, но как судья и советница, и не узрит мира и покоя в душе своей. Все же это произрастает от корня диавольского презорства и возношения.

О том только должны вы все старание свое полагать, чтобы не расслабляться в спасительном предложении вашем, а не о тленных вещах печься. Должно вам несомненно верить, что на злое не употреблю имущества вашего, тем более помощью Божиею не сам обладаю им; а посему, отвергши все земное попечение, со свободою души будете упражняться в духовном делании, и все ваше попечение о том лишь полагать, чтобы не отпасть вечных благ и жизни нескончаемой.

Если все мы будем думать о имеющемся в общежитии нашем имуществе, и все захотим упражняться в тленных вещах и попечениях, то чем окажемся не равными мирянам или прежнему нашему [в мире] жительству и где будет исполнение иноческих обетов наших? То есть что вознерадеть и отречься всего тленного и временного и вседушно печься о духовных подвигах, о богомыслии и соединении с Богом.

А поэтому и поставляется на это служение избранная на то сестра, да печется о всех нуждах в общежитии, чрез что всем воспоследует спасение, оной же будет награда [от Бога] за послушание ее, за исправление должности и упокоение сестер; а сестры свободою [своею] и духовными подвигами спасаться будут и за нее молить Господа. Чрез такое же отвержение своей воли и повиновение и устранение от всего и пренебрежение покажется истинное служение и любовь к Богу.

Это имейте себе во знамение духовного успеяния вашего: чем более будете иметь любви к Богу, теме более возлюбите все то, что Ему угодно; а Господу всего любезнее тот, кто, оставя мир, воспримет подражать Его нищете, Его послушанию, Его смирению и кротости.

Подумайте, не безумной ли окажется та, которая за обиду и несчастье почтет оставить и отвергнуть тленное имущество и восприять легкое и благое иго, нищету Иисуса Христа, чтобы свободно следовать за Ним; имея же сердце свое одержимо любоимением, страстями и похотьми, никогда не узрит такая свободы. Если же охотно пожертвуете своим имуществом [и своею свободою, то есть если оставя все] и самих себя предадите Бога ради в нерассудное повиновение, то тотчас обретете иное богатство, недоведомое миру, и иную свободу и наслаждение, миролюбцами не постигаемое, но без сравнения многоценнее сокровищ всего мира и самого земного царства, — обретете Самого Владыку, а с Ним нескончаемое царство и наслаждение, если вседушно последуете стопам Его, Который «смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп.2,8). Его суть слова: «и где Я, там и слуга Мой будет» (Ин.12,26). И так, о возлюбленные Господом! Теките во след Его, оставя все земное попечение, послужите Ему в преподобии и правде, в любви нелицемерной и истинном самоотвержении и послушании.

Всякая тварь подобное и свойственное себе любит, ищет и держится; если же уклонится к неподобному и не свойственному, то повреждается. Так и мы, если уклонимся от свойственного душам нашим, то есть вместо вечных небесных благ будем прилепляться к земному и тленному имуществу и наслаждению, то неминуемо пострадаем через беду душевную, лишимся вечного блаженства и Самого Бога и впадем в нескончаемые муки.

Если же вы вознамерились искать высочайшего и честнейшего, то есть Самого Бога, и самих себя принести Ему в жертву, то есть посвятить все житие свое ко благоугождению Его, то не малодушествуйте, оставляя тленное и ни что не значащее имущество ваше, которое неминуемо и неволею от вас отнимется смертью или иным неким случаем. И не захотите его ради отпасть чистого пред Богом служения и лицемерно в иночестве жить, мир обманывая и самих себя погубляя, — то есть по видимому показываясь подражать святым Апостолам, которые, оставя все, последовали за Господом, истинною же уподоблялся Анании и жене его Сапфире, которые, побеждаясь любоимением, утаили цену и не все повергли к ногам Апостолов, как сотворивши Варнава и последующее ему. Но Варнава почтен был первым от семидесяти апостолов. А Анания с женою поражены были.

Но если же вы, предавшиеся мне Господа ради, моим нерадением или послаблением поживете со имением веществолюбиво и страстно, а не духовно, в нестяжании и бесстрастии, то и вы, а преимущественно я осужден буду. Того ради, простите, не смею иное что сказать вам, но только что Сам Господь сказал Своим ученикам: если не отречетесь всего своего имущества, жены и чад, и души своей, и не возьмете креста своего, не может быть Его учениками (См.: Лк.14, 26-27,33). Так же и вы, если не отвергнете от себя всего земного пристрастия и не уготовите себя на всякое страдание Христа ради, то не можете быть ученицы Христовы. Но и я грешный (простите) без такого вашего обещания не могу вас принять.

Если же все имущество ваше предадите Богу и так с нестяжанишем воспримете жить, то хотя в чем либо как люди и погрешите пред Богом, но благодать Его не попустит вам погибнуть, ибо всякое преткновение и погрешность вашу будете возвещать мне и возлагаться с верою на мою волю, и чрез то оправдаетесь пред Господом. Но и я грешный помощью Божиею (и с советом моего Старца) буду возвещать вам подобающее к достижению иноческого совершенства и несомненному спасении, чрез что вы, как истинные послушницы, отвергнув все земное и тленное, безбоязненно и свободно прейдете от временной жизни к вечному блаженству, уготованному Господом возлюбившим и послужившим Ему богоугодно.

Но если принесется вам такое помышление: зачем так предаваться, можно и без отца спастись, и какая большая польза от такого подобно рабственному предания и повиновения? Послушайте святого Лествичника, который говорит: «Кто будет противоречить нам, когда утверждаем, что если корабль, имея искусного кормчего, не избежал крушения, то без кормчего он должен был совершенно погибнуть?» Так неудобно самому себя управляющему спастись. Святой же Каллист говорит, что не предавшиеся как чрез канавы скачут и много сеют, но увы! Вместо пшеницы плевелы пожинают. А святой Дорофей говорит: «Без наставника, как листья падают, а кто всего отвергается и предается в повиновение и послушание, такой делает подражание святым Апостолом, как же они, оставя все, последовали за Господом, во всем повинуясь Ему; уподобляется и Самому Господу, Который послушлив был Отцу Своему даже до креста и смерти, а потому и невозможно, чтобы Христос такого не возлюбил и не помиловал, и не прославил, который подражая Ему, вся оставя, повинуется своему наставнику». Такой, по слову святого Лествичника, не печется отвечать Богу за себя, так как спросится отец о нем, ибо делает не свое, но что отец повелевает. Следовательно, отец за него и отвечать будет. А святой Григорий Синаит говорит: «Для разленившихся к исполнению заповедей и возжелавших изгнать мутное омрачение, нет лучшего и пригоднейшего врача, как нерассуждающее с верою во всем послушание. Оно есть живительное многосоставное врачевство добродетелей для тех, кои пьют его, и нож, за раз очищающий язвины ран. Предпочетший в вере и простоте действовать сим ножом, паче всех других, за раз отсек все страсти, и в безмолвие не только доспел, но чрез послушание и совершил его вполне, обретши Христа, и подражателем Его и рабом сделавшись, и именуясь». И еще же он говорит: «Малая и великая (длинная и короткая) лествица послушническая имеет пять степеней, возводящих к совершенству: первая отречение (от мира), вторая – подчинение (вступление в обитель с обетом исполнять уставы монашеские), третья – послушание (подчинение на деле, в жизни), четвертая – смирение, пятая – любовь, которая есть Бог. – Отречение от ада возводит лежащего и порабощенного освобождать от вещества. Подчинение обретает Христа и Ему служит, по слову Его: «Кто Мне служит, Мне да последует; и где Я, там и слуга Мой будет» (Ин. 12, 26). Христос же где? – На небесах, сидит одесную Отца. Там должно быть и служащему, где Тот, Кому он служит: сие да помнит полагающий ногу на первую ступень восхождения по указанной лествице. Послушание, действуя всецело по заповедям, устрояет лествицу из разных добродетелей, и их, как восхождения, располагает в душе. Высокотворное смирение, приняв послушливого с такой лествицы возводит его горе к небесам, предает царице добродетелей – любви, и ко Христу подводя, представляет Ему. Так пол короткой лествице удобно восходить на небеса послушливый». И далее его же: «в царские божественные чертоги нет другого кратчайшего пути восхождения малою лествицей добродетелей, как умерщвление пяти противных послушанию страстей, именно: преслушания, прекословия, самоугодия, оправдания и пагубного высокого о себе мнения. Это суть члены и части непокоривого беса, поглощающего лживых послушников и отсылающего их в бездну к змию: преслушание – уста ада, прекословие – язык его, яко меч острый, самоугодие – зубы его изощренные. оправдание – гортань его, высокое о себе, препровождающее в ад, мнение – отрыгание всепоглощающего чрева его. Но кто препобеждает первое послушанием, тот и прочее за раз отсекает, и на небеса быстро востекает одной степенью. Чудо же, воистину непостижимое и неизреченное, сотворил наш человеколюбивый Господь, что одной добродетелью, или лучше одной заповедью можно немедленно восходить на небеса, как одним преслушанием низошли мы и нисходим в ад» (Добротолюбие, т.5).

Самовластно живущие, покажетесь не только не угождающими Богу, но и сопротивляющимися Его воли, ибо по благоволению Его, и на Небеси и на земли меньшие большему повинуются, и Сам Господь образ оставил нам Своего послушания. Если же скажете, что поэтому и мирской власти повинуясь, будет спасение? Будет, конечно, спасение, если только не противно закону и правилам Святой Церкви будет повиновение.

Если скажете: так зачем идти в иночество? Ответ: того ради, чтобы приближнее к Богу поживете, не имея попечения о земном, но весь ум и все свое старание вперяя к небесным. Если же не так поживете, то всуе будет исшествие ваше из мира. Посему то и нужно предаться в окормление такому отцу, который искоренил бы все ваши страсти и прихотные пожелания, разрушил бы и пресекал сплетение ума вашего земными вещами и охранял бы вас от всякого диавольского пленения и обладания. Если же страстному вождю себя вручите, то, по слову святых отцов, не Евангельскому, но диавольскому научитесь житию, ибо слепец слепца водя, «оба в яму упадут» (Мф.15,14). Но прилепитесь к боящемуся Бога, тот и вас научит бояться Бога.

Если поживете так со смирением, терпя Господа ради, то поистине причтены будете к спасаемым, и помалу привыкши к отсечению своей воли, прочее без понуждения сами так возжелаете жить, и мне вас таких, склонных к повиновению, оставить будет непростительно. И Бог будет вами прославляться, и прочие многие, увидя вас столь любомудренно живущих, возбудятся и возжелают сами иноческого жития. То как Господь Бог наш не будет нами, рабами Его, славиться? И как Он всеблагий не подаст нам большие силы благодати Своей, чтобы пришедшая к нам сестра, хотя была бы страстнейшая, но, видя вас так хорошо, смиренномудренно, любовно живущих, кротко и безрассудно повинующихся, и меня, не послабляющего и не попускающего вам уклоняться в самомнение или своеволие, то и она должна будет так жить, подражая вам и терпя отсечение своей воли и всех своих прихотных пожеланий. И так пришедшая к вам, хотя самая порочнейшая и страстнейшая, сожительствуя с вами и усмотревшая ваше по Богу подвижничество, соделается и сама, как Ангел Божий, чистая и непорочная.

Того ради и желаю, при помощи Божией, вас первоначальных управлять неослабно, чтобы и прочии, вступающие в ваше единение и сообщество, подражая вам, были бы так же подвижницы и приходили бы в безстрастие. если же вам попущу некие слабости и прихоти, то и другим возбранить будет не возможно, и тогда устроится не монашеское богоугодное общежитие, но некое сборище бесчинных и своевольных. Но до сего не допусти мне, Господи! Лучше хочу умереть, нежели завести вами житие, противное Богу и святым правилам, преданным Его угодниками для желающих иночествовать.

Для того то Господь и попустил разным житиям быть, чтобы не могущий и не желающий иночествовать в мирской и супружеской жизни работали Ему и благоугождали различными добродетелями, а усерднейшие пусть вступают в иночество. Совершеннейшие же да вдаются на жесточайшие подвиги или конечное безмолвие.

Того ради и снова говорю, что не попущу никаких прихотей и самочиний, и не попущу вам приять в ваше общежитие самых ближайших родственниц, которые не от всей души желают подражать вам, или юности ради не могут, и не понимают, сколь осторожно должно жить в иночестве. Ибо хочу при помощи Божией завести вами монашеское общежитие, а не богадельню, но и боюсь осуждения от Бога, если для неусердствующих и немогущих нарушу предания святых отцов и оставлю мое безмолвное житие.

Таких миролюбивых и пристрастных к житейскому за ближних и единодушных признавать не должно, и даже не печься о них, хотя были бы и родственницы по плоти. Ибо они еще живы, а вы умерли миру: они части мирской, а вы духовной. С таким можно только поговорить, наставить и, не удерживая нимало, отпускать, ибо не волящие и Богу не угодны. Все такие еще не увидели себя и не печалятся о грехах своих, если хотят жить своевольно и отрадно: еще не возлюбили духовное и чистое житие и целомудренное, если любят беседы и свидания с мирскими. Таким, простите, жить с вами отнюдь не смею попустить, ибо вы сами при конце жизни вашей станете укорять и обвинять меня, если я не буду ныне осторожно охранять вас от всяких вин и вещей соблазнительных, привлекательных на слабость и падение.

Которые истинно желают жить вместе с вами, не должны ни в чем сопротивляться, но покоряться во всем и согласовывать в точности по моему завещанию. Если же захотите принимать родственниц ваших, которые не могут или не желают подобно вам терпеть, то как может быть между вами мир и согласие в жизни? Ибо каждая о своем станет печься и делать различные послабления и снисхождения, а чрез то неминуемо станете упрекать одна другую, и разрушится между вами духовное единодушие. Но и они, малолетние и слабые, друг друга упрекая, не смогут навыкнуть воздержания и терпения. Сего ради и должно таким позволить только посещать вас, чтобы они, наслушавшись ваших советов и наставлений и примечая житие ваше, могли бы прежде по домам своим приобучать себя и готовиться к житию иноческому, и тогда уже последовать вам и соединиться с вами.

Такое ваше повиновение и послушание сподобит вас быть подражательницами Господу, Который послушал Отца Своего даже до смерти крестной. И Он, Господь наш, по благости Своей, за это рабство ваше, любви Его ради, подаст вам благодать Свою господствовать над страстями греховными и похотями богопротивными и чтобы могли вы презреть все прельщающее в мире этом. Единым словом, уподобитесь прежним древним святым матерям, и в новой Евангельской благодати просиявшим. Если же не захотите от всего отречься и предать себя в повиновение, то подобны будете им, о них же мы в неизвестии, если угодили Богу или нет. То не блаженнее ли по известному и надежному пути управлять себя, нежели пускаться в неизвестный и опасный? Ибо о предавшихся в повиновение единогласно святые все отцы извествуют, что незаблудным путем идут ко Господу, и именуют таких, в послушании терпящих, исповедниками.

Рассудите сами и помыслите: неужели мне желательно есть над вами начальствовать и возобладать вашим имуществом, не спокойнее ли для меня остаться в моем любимом безмолвии? И что нужно для меня единого? Всякой христолюбец содействием и внушением Божиим не оставит мене грешного, как и до этого было, благодатью Божией. Следовательно, не убеждая и не привлекая вас к себе, но только боюсь Бога и от любви моей по Богу, советую вам идти оным путем, им же повелевают святые отцы вступающим в жизнь иноческую, чтобы сподобиться и вам быть последователями святых Апостолов и причтенными к лику учеников Христовых! Господь же, вас ради, не переменит Своего определения, то есть не причтет вас к учеником Своим, если не отречетесь всего и не последуете Ему.

Не ужасайтесь, о возлюбленные, слышавшие такие от меня предания и подобнорабское повиновение. Ибо такое ваше по Богу предание и повиновение мне первее при помощи Божией преклонит быть вашим рабом и служителем в должном для вашего пребывания и спасения.

Слово 2. О первоначальном иноческом основании

Который отец приемлет к себе в сожитие учеников, но не с таким наблюдением, как поступали святые отцы с первоначальными, то отнюдь не увидится истинного монашества, но произойдут только между аввою и учениками ломка, споры и всякое несогласие. Но чтобы избежать такой беды и напасти, то не должен отец принимать брата в свое управление, пока брат окажет веру свою ко отцу и усердие многими молениями и слезами, которые есть, если истинно так верует, что не собою, но отеческим руководством составится его спасение.

Второе: чтобы брат обещался отцу быть во всем откровенен, отнюдь ничего не утаивая. Такое же истинное его намерение в откровенности познается по тому: если все свои добрые и злые деяния, от юности сотворенные, без всякого сомнения и без зазора и стыда, со всею истинною откроет и расскажет.

Третье: если от всей души со всякою истинною и усердием желает отцу предаться и обещание твердое давать будет пред Богом, чтобы во всем несомненно слушать и повиноваться. Без сих же священных обязательств поистине обе стороны, то есть отец и братия, только могут одни беды, скорби и смущения претерпевать друг от друга, а Бог знает, достигнут ли своего спасения.

Когда же отец поступает по вышеупомянутому закону и святых отцов преданию, то как сам отец, так и братия будут наслаждаться спокойствием и многими духовными плодами в святой любви и единодушии.

Если брат верует, что добр и богоугоден есть отец, то уже несомненно будет и любить его. Открывшемуся же во всем и объявившему свои тайные не желательно уже будет в меньших бываемых погрешностях таиться от отца, а так же, обещавши во всем повиноваться, невозможно уже в чем-либо сопротивляться или делать что-либо незаповеданное отцом, но и не захочет побеждаться своими пожеланиями или следовать своему рассуждению; и так начальствующему отцу было бы не трудно, и брату, предавшемуся в повиновение, т.к. не будет падать.

Но если и едино от трех оскудеет, то прочими двумя нельзя достигнуть до чистоты внутренней и бесстрастия. Как например: хотя и имеет толику веру ко отцу, что мнит его свята, и второе — повинуется в точности с любовью и охотно, без прекословия, но если третьего не имеет, то есть живет без откровения. То как возможно быть отцу с учеником единой душой? И как так скрытного ученика признавать [возможно] за искреннего и не сомневаться о нем? Такой послушник не повинуется и Господу, если бы были во едино. Ибо как он может быть един с отцом, если отец не ведает что в нем? Следовательно, такой брат живет сам собою, а не отцом, что есть противно закону иноческому.

Или хотя во всем будет откровенен и веру будет иметь к отцу, но не повинуется в точности творить вся по повеленому, то и тогда не воспользуется, ибо не сможет победить свои страсти и презорства (гордости), делая по-своему, ибо это самое есть презорство, если презирать волю и повеление отца; а потому уже и не подражатель Христов, который был послушлив Отцу Своему даже до смерти крестной.

Или, хотя в точности и нерассудно и неистязуемо послушлив, и не прекословно ко всему повелеваемому готов оказывается, и откровенен во всех делах своих и помышлениях, но если не имеет крепкой и непоколебимый ко отцу своему веры, то не крепко будет его повиновение, и легко может отпасть от послушания и сойти в небрежение и презорство к отцу, ибо без веры все заповедуемое отцом будет тягостно и неприятно для него.

Но если скажешь, что откровенным быть и повиноваться, может быть стоит в нашей власти, но чтобы стяжать веру ко отцу и иметь его свята, весьма трудно. На это я и отвечаю тебе: что поистине весьма трудно и может быть невозможно презорливому, высокоумному и самомнительному, так как мнить себя разумнейшим за отца и праводействующим. А потому и повелевают святые отцы таким, которые одержимы от презорства, чтобы не шли не к такому отцу, который за кротость свою достоин веры, но к такому, который может благоразумною строгостью, как бы свирепством умучить в них дух презорства, надмения и высокоумия. А который со смирением печется о своем спасении, этому не трудно склониться и почитать отца своего за святого, и с верою повиноваться во всем повелеваемом и сказанном от него, если только увидит отца любовью к нему расположенным, и слышать будет от него благие советы со свидетельством Святого Писания. Большей святости и не требует, и этими добродетелями отца своего совершенно удовлетворяется и мирствует, и весь вседушно предается отцу; и пригвождается искреннею любовью, и без сомнения во всем покоряется, как Божию угоднику. И так уверовавши, желает лучше лишиться жизни, нежели оставить или отлучиться от такого любимого отца, пекущегося о нем. И такой благонравный ученик вместе со отцом все дни свои мирно и спокойно, и радостно проводят, видя друг ко другу любовь нелицемерную.

Но и строгий и не послабляющий отец не менее достоин почитаться за святого и богоугодного: ибо если не бы был свят и богоугоден, то не бы старался об исправлении своих учеников, чтобы из надменных и презоривых сделать смиренными, кроткими и благонравными. Следовательно, всякий отец, который наставляет на доброе и богоугодное, хотя сам и слабо живет, но должно помышлять, что слабость имеет по человеческой немощи и телесным недугам, но душою весь взят горе, и есть богоугоден. Тот только отец недостоин веры и почитания, который нерадит о духовной жизни, презирает и небрежет о преданиях святых отцов, и как сам предается слабостям и сладострастиям, так и учеников своих увлекает в суетные и мирские развлечения и пристрастия, такого подобает более бегать и удаляться от него, а не предаваться отнюдь такому.

Как хлеб составляется от муки, воды и огня, и если единого чего от этих трех не будет, не может совершиться хлеб; так и хотящий иночествовать: если одной от помянутых трех добродетелей (а именно: веры, откровения и повиновения) не имеет, то не воспользуется, живя в иночестве.

Хотящий без откровения жить много борим бывает от осуждения, негодования, и рождаются в нем разновидные суетные помыслы и страсти. Как лоза непосекаемая многие произрастает отрасли, так и брат, если не открывает отцу на посечение всех помышлений и деяний, то много борим бывает, и плодятся в нем [нелепые мысли и разрастаются] и укрепляются страсти. Враг же зная, что многое такое пагубное произрастает в живущем с неоткровением, поэтому сильно его борет и нудит, что бы жил без откровения. Сложившийся же с таким вражиим всеянием, заблуждает душою и мнит право и безгрешно жить при отце так не говоря правду, и того ради не хочет дать обещание, чтобы быть во всем откровенным.

Равно и того, который боится дать обещание, чтобы во всем иметь послушание к отцу, уловляет враг и понуждает, чтобы тайно от отца по своей воле делать, или не так, как заповедано от отца, и только в том доброхотен послушник показывается, когда что согласно с его желанием поведено будет или сходствует с его мнением, к прочему же всему упорен, прекословен и не послушен. Ибо тоже льстит себе, помышляя, что не обещавшемуся и не предавшему себя в такое безрассудное повиновение, безгрешно и не во всем в точности повиноваться.

Иной же живете при отце, но не имеет к нему веры, как святому и угодному Богу, часто увлекается в пагубное презорство и уничижает отца, как простого и чуждого благодати, не уважает ни советов, ни повелений его, и не страшится отойти и оставить его, помышляя, что не сотворил ни обета, ни предания; того ради и не вменяет себе в грех, что бы оставить его.

Но хотя и мнят такие самочинные, непокорные и бесстрашные, якобы не столь грешно жить без веры и предания, без откровения и послушания, [повиновения] как же тому, который искренно и вседушно предается во всем отцу своему в безрассудное повиновение с верою и любовью, по сходству Святого Писания и завещания святые отцов, и если этот преткнется в чем и погрешит, подлежит большему осуждению. Но такие ошибаются и прельщают сами себя, помышляя, что они менее судимы будут. Но возможно ли, чтобы Господь строже судил тех, которые страха ради и благоговея к завещаниям святых отцов, признали себя виновными и со смирением предались отцу, а поэтому и грехопадения их происходят не от гордости и самочиния, но от немощи человеческой, и всегда готовы к восстанию помощью и заступлением молитв отеческих.

Напротив же, те, которые не повинуются преданию святых, не повинуются, следовательно, Самому Богу, сказавшему: «Слушающий вас, Меня слушает». Так за это ли самое они менее будут судимы, что остались непреклонны и порабощены духом презорства, самочиния, непокорства и самомнения? Не более ли за это самое сами себя лишают верного спасения, и удаляются от Бога, ибо на кого милостивно призирает Господь? На кротких, на смиренных и трепещущих перед словом Его (См.:Ис.66, 2); гордым же противится и лишает Своей благодати (См. Иак.4,66).

И так, не подвергает ли тот сам себе под гнев Божий с погублением своего спасения, если держится того, от чего бывают грехи его пред Богом ненавистны, а не слагается с тем, чрез что грехи бывают умаленными и удобо простительны и приятны пред Господом? Как говорит Иоанн Карпафийский: «если, будучи таков, ты смиренномудр, то твое прегрешение, монах, предпочтительнее праведности мирян и твои нечистоты необходимее великого очищения житейских [людей]». Ибо каждому известно, что крайне ненавистно пред очами Божиими презорство сродное гордости. И если который брат не захочет предаться Отцу в нерассудное послушание и повиновение, то какое можете быть большее знамение презорства и небрежения к волению Божию, который благоволит, чтобы было житие наше монашеское подобно небесному, как говорит святой Василий Великий в подвижнических уставах (глава 18). «Во-первых, возлюбив общение и совокупную жизнь, возвращаются они к тому, что по самой природе хорошо. Ибо то общение жизни называю совершеннейшим, из которого исключена собственность имущества, изгнана противоположность расположений, в котором с корнем истреблены всякое смятение, споры и ссоры, все же общее, и души, и расположения, и телесные силы, и что нужно к питанию тела и на служение ему, в котором один общий Бог, одна общая купля благочестия, общее спасение, общие подвиги, общие труды, общие венцы, в котором многие составляют одного и каждый не один, но в ряду многих. Что равняется сему житию? Но что и блаженнее оного? Что совершеннее такой близости и такого единения? Что приятнее этого слияния нравов и душ? Люди, подвигшиеся из разных племен и стран, привели себя в такое совершенное тождество, что во многих телах видится одна душа, и многие тела оказываются орудиями одной воли. Немощный телом имеет у себя многих состраждущих ему расположением; больной и упадающий душою имеет у себя многих врачующих и восстановляющих его. Они в равной мере и рабы, и господа друг другу, и с непреоборимою свободою взаимно оказывают один перед другим совершенное рабство - не то, которое насильно вводится необходимостью обстоятельств, погружающею в великое уныние плененных в рабство, но то, которое с радостью производится свободою произволения, когда любовь подчиняет свободных друг другу и охраняет свободу самопроизволением. Богу угодно было, чтобы мы были такими и вначале, для этой цели и сотворил Он нас. И они-то, изглаждая в себе грех праотца Адама, возобновляют первобытную доброту, потому что у людей не было бы ни разделения, ни раздоров, ни войны, если бы грех не рассек естества. Они-то суть точные подражатели Спасителю и Его житию во плоти. Ибо как Спаситель, составив лик учеников, даже и Себя соделал общим для Апостолов, так и сии, повинующиеся своему вождю, прекрасно соблюдающие правило жизни, в точности подражают житию Апостолов и Господа. Они-то соревнуют жизни Ангелов, подобно им во всей строгости соблюдая общительность. У Ангелов нет ни ссоры, ни любопрения, ни недоразумения; каждый пользуется собственностью всех, и все вмещают в себе всецелые совершенства, потому что ангельское богатство есть не какое-нибудь ограниченное вещество, которое нужно рассекать, когда требуется разделить его многим, но невещественное стяжание и богатство разумения. И посему-то совершенства их, во всяком пребывая всецелыми, всех делают равно богатыми, производя то, что собственное обладание у них несомненно и бесспорно. Ибо созерцание высочайшего совершенства и самое ясное постижение добродетелей есть ангельское сокровище, на которое позволительно взирать всем, так как каждый приобретает всецелое ведение сего и всецелое сим обладание. Таковы и истинные подвижники, не земное себе присвояющие, но домогающиеся небесного и в нераздельном участии всецело хранящие в себе все, и каждый одно и то же, потому что приобретение добродетели и обогащение добрыми делами есть любостяжание похвальное, хищение, не доводящее до слез, ненасытность, достойная венца; и виновен тот, кто не делает таких насилий. Все расхищают, и ни одного нет обиженного, а потому распоряжается богатством мир. Они-то предвосхищают блага обетованного Царствия, в доброхвальном своем житии и общении представляя точное подражание тамошнему жительству и состоянию. Они-то на самом деле хранят совершенную нестяжательность, не имея у себя ничего своего, но все общее. Они-то ясно показали жизни человеческой, сколько благ доставило нам Спасителево вочеловечение, потому что расторгнутое и на тысячи частей рассеченное естество человеческое по мере сил своих снова приводят в единение и с самим собою и с Богом. Ибо это главное в Спасителевом домостроении во плоти - привести человеческое естество в единение с самим собою и со Спасителем и, истребив лукавое сечение, восстановить первобытное единство, подобно тому как наилучший врач целительными врачествами вновь связывает тело, расторгнутое на многие части. И это изобразил я не с тем, чтобы самому похвалиться сколько-нибудь и превознести словом своим добрые дела общежительных подвижников» (ибо не такова сила моего слова, чтобы могло украсить великое, а напротив того, оно может более помрачить его слабостью изображения), но для того, чтобы по возможности описать и показать высоту и величие сего доброго дела. Ибо что при сличении может стать наравне с сим благом? Здесь отец один, и подражает Небесному Отцу, а детей много, и все стараются превзойти друг друга благорасположением к настоятелю, все между собою единомысленны, услаждают отца доброхвальными поступками, не узы естественные признавая причиною сего сближения, но вождем и блюстителем единения соделав Слово, Которое крепче природы, и связуемые союзом Святаго Духа. Можно ли в чем земном найти какое подобие к изображению совершенства этой добродетельной жизни? Но в земном нет никакого подобия, остается одно подобие - горнее. Небесный Отец бесстрастен, без страсти и этот отец, всех приводящий в единство словом. Нерастленными хранят себя дети Небесного Отца, и сих сблизило соблюдение нерастления. Любовь связует горних, любовь и сих привела в согласие друг с другом. Подлинно, и сам диавол приходит в отчаяние пред этою дружиной, не находя в себе сил против такого числа борцов, которые бодро и дружно ополчаются против него, так прикрывают друг друга любовью, столько ограждены Духом, что нет и малейшего места, открытого для его ударов».

Если же кто не приемлет покорить себя воли Божией, тому поистине лучше не касаться монашества, нежели со своеумием и презорством жить между святою братиею. Потому что как от беса, так и от самочинного и не следующего по преданию происходят всему братству соблазны, молва и смущение, ибо такой хотя и старается, и хочет мирно и хорошо с братиею жить, но не может, потому что от всякого послушника, который веры, откровения и повиновения не показывает, благодать Божия отступает и своих действий, то есть мира, любви, радости, долготерпения, кротости, смиренномудрия и прочих тому подобных, лишает, пока со смирением не обратится и раскается в своем заблуждении. Если же пребудет упорен в своем ожесточении, то и невольно бесовские дела творит, а именно: бунты, смущение, прекословие, осуждение, роптание и прочие враждебные и противные иночеству. Как и отец избежит суда, если такого сопротивного захочет принять в братство? Ибо равно как волка в стадо овец впустить, так и не хотящего следовать правилам и завещанию святых отцов принять в сожительство богобоязненного братства.

Живущий достодолжно под управлением отца от всяких этих погрешностей и преткновений удобно себя очищает и исправляет, либо своим собственным раскаянием и сокрушением, либо откровением отцу; а отец налагаемыми пластырями, т.е. или порицанием, или отлучением, или неким озлоблением, и излишними подвиги, всяк очищает его душу. А тот непокоривый и самочинный хотя и более тоскует и тужит, и раскаивается, и плачет, и постится, и молится, и бдит, и всячески озлобляет себя о своих грехах, но помилования, и прощения, и спасения известно надеяться не может, так как всяких трудов и озлоблений отвращается. Бог и не внемлет такому, который от этих трех первоначальных основных иноческих обязательств отметается, как Сам Дух Святой установил чрез богоносного Великого Василия и прочих, чтобы хотящие иночествововать не иначе, но так да исправляются, как об этом хорошо изъяснил святейший патриарх Каллист с Игнатием: ««внемли тому, что мы говорим и искренно тебе советуем. – Прежде всего, избери себе со всецелым, по божественному слову, отречением и совершенное повиновение непритворное. Для сего со всем усердием взыщи и постарайся найти себе руководителя и учителя непрелестного (непрелестность его да будет в представлении им в подтверждение того, что говорит, свидетельства из Божественного Писания), духоносного, сообразную с словами своими и жизнь ведущего, высокого в умозрении, смиренного в мудровании о себе, во все добронравного, и вообще такого, каким, по богопреданным словесам, надлежит быть Христову учителю. Нашедши же такого, и к нему как к родному отцу сын отцелюбивый прилепившись телом и духом, пребывай с того времени весь в его повелениях, и с ним во всем согласуйся, смотря на него, как на самого Христа, а не как на человека. и всякое от себя отгоняя неверие, и сомнение, равно как и всякое свое мудрование и самоохотное хотение; шаг за шагом последуй за учителем своим, как зеркало какое, как свою совесть, имея это нерассуждающее полное ему послушание. Если же иной раз что-либо противное сему подсеет в ум твой враждебный всему доброму дьявол, как от блуда и как от огня, отскочи от того, так премудро говоря к себе против, влагающего такие мысли, прельстителя: не руководимый руководящего, а руководящий руководимого руководит; не я его, начальствующего, а он мой взял на себя суд (мой вину); не я его, а он моим состоит судьею, по св. Лествичнику, и подобное (Сл. 4-е). Для того, кто восприял намерение расторгнуть рукописание своих прегрешений и сподобиться быть вписану в божественную книгу спасаемых, нет вернейшего к тому способа, как такой образ жизни, т.е. послушание. Ибо, если, по блаженному Павлу, Сын Божий и Бог наш, Господь Иисус, ради нас став подобным нам, и премудро устрояя отческое о нас благоволение, видится протекающим сей путь (послушания), и чрез него сподобляется отчего, за благоугождение Ему по человечеству, прославления; ибо «смирил Себя, - говорится - быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени» и проч... (Фил. 2, 8. 9): то кто же осмелиться дерзко, чтоб не сказать, несмысленно, надеяться, что сподобится славы Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и отеческих воздаяний, не избрав шествовать тою же, с Вождем и Учителем нашим Иисусом Христом, стезею. Ибо ученику, если у него есть забота быть, как учитель, надлежит неуклонно со всем рвением душевным, как на пример и первообраз наилучший, смотреть на жизнь и дела руководителя своего, и понуждать себя во всем всегда подражать ему. Так и о самом Господе нашем Иисусе Христе написано, что Он «был в повиновении» отцу и матери Своей (Лк. 2, 51); и сам о себе Спаситель говорит: «не [для того] пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить» (Мф.20, 28). – После сего, возможно ли о том, кто живет иначе, – т.е. без руководителя, самоугодливо и самовольно, – думать, что он живет божественной жизнью, согласно с Словом Божиим? Никак отнюдь. И Лествичник говорит: "как идущий без проводника легко сбивается с пути и заблуждается: так самочинно проходящий монашескую жизнь, легко погибает, хотя бы он знал всю мудрость мирскую". Почему многие очень, чтоб не сказать – все, – из тех, кои шествуют не путем послушания и без совета, хотя, по труду своему и поту мечтают, как во сне, будто сеют много, но по истине нажинают весьма немного; некоторые же вместо пшеницы, увы! пожинают плевелы, как устрояющие жизнь свою самочинно по самоугодливому мудрованию, – чего хуже ничего нет. О сем свидетельствует св. Лествичник, так пиша: "Вы, которые решились вступить на поприще сего мысленного исповедничества; вы, которые хотите взять на выю свою иго Христово; вы, которые отселе желаете сложить бремя свое на выю другого, которые стремитесь добровольно продать себя в рабство, чтобы в замену оного получить истинную свободу; вы, которые преплываете великую сию пучину, будучи поддерживаемы руками других: знайте, что вы покусились идти путем кратким, хотя и жестким, на котором одна только есть стезя, вводящая в заблуждение, – называемая самочинием. – Кто совершенно отвергся самочиния, тот всего, что почитает добрым, духовным и богоугодным, уже достиг, прежде нежели вступил в подвиг, потому что послушание есть неверование себе самому во всем добром, даже до конца жизни своей" (Сл. 4-е, п. 5). Посему и ты, разумно познав сие, и благой неотъемлемой части небошественного безмолвия возжелав подвижнически обучиться, последуй добре установленным законам, как тебе показано, и во первых объятельно обыми послушание, а потом и безмолвие. Ибо как деяние есть ступень к созерцанию, так послушание к безмолвию. «Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои», как написано (Прит.22, 28); помни и то, что «горе одному» (Еккл. 4, 10). Положив таким образом доброе начало основанию, с продолжением времени, возложишь ты и славный покров на духосозидательное свое здание. Ибо как у кого начало не искусно, у того, как сказал некто, и все не терпимо: так напротив у кого начало искусно, у того и все благолепно и благочинно, хотя случается иной раз и противное сему: что впрочем от нашего произволения бывает. Но поелику о сем образе жизни «многое нам и не удобь сказаемое слово»; почему и проходящие ее проходят различно: то надобно указать тебе некоторые отличительные черты ее, как признаки, которых держась, как правила и отвеса, мог бы ты жительствовать с непогрешительной исправностью. – И се говорим тебе, что истинному послушнику всенеобходимо, как нам кажется, должно соблюдать следующие пять добродетелей: во-первых, веру, чистую и нелестную веру настоятелю (руководителю) своему в такой мере, чтоб смотрел на него, как на самого Христа, и как Христу повиновался ему, как говорит Господь Иисус: «Слушающий вас Меня слушает, и отвергающийся вас Меня отвергается; а отвергающийся Меня отвергается Пославшего Меня» (Лк. 10, 16); и как учит Апостол: «все, что не по вере, грех» (Рим. 14, 23). Во вторых, истину, т.е. чтоб истинствовал в деле и слове, и в точном исповедании помыслов; ибо написано: «начало словес твоих истина» (Пс.118, 160), и: «истины взыскует Господь» (Пс.30, 24). И Христос говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14, 6); почему и самоистиной наименован был. В третьих, – не творить воли своей: ибо для послушника, как говорится, творить волю свою есть большая потеря и большой вред; ему надо всегда отсекать волю свою, и при том самоохотно, т.е. не по принуждению от Отца своего. В четвертых, отнюдь не прекословить и не спорить; потому что прекословие и спор не свойственны благочестивым. И священнейший Павел пишет: «А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни церкви Божии» (1 Кор.11, 16). Если же так просто и вообще всем христианам возбраняется сие, то тем паче монахам, которые дают обет полного во всем повиновения. Прекословие и спорливость происходят от самомнения, сожительницы неверия и высокоумия; как напротив, непрекословие и неспорливость происходят от верного и смиренномудрого настроения. – В пятых, должно ему соблюдать следующую добродетель – точно и искренно все исповедовать настоятелю своему (руководителю); как мы и на пострижении. как бы страшному предстоя престолу Христову, пред Богом и Святыми Ангелами Его, дали обет иметь началом и концом (наших рачений и деланий) вместе с другими нашими к Господу обетами и заветами – и исповедание тайных сердца (помышлений и желаний). Сказано и божественным Давидом: «исповем на мя беззаконие мое Господеви: и ты оставил еси нечестие сердца моего» (Пс. 31, 5); и Лествичником: "язвы, когда о них объявишь, не в худшее – придут состояние, а уврачеваны будут" (Сл. 4, 10). Кто сие пятеричное число указанных пред сим добродетелей станет мудро и разумно соблюдать, тот да ведает несомненно, что отселе еще он делается, как в залоге, причастником блаженства праведных. – Таковы принадлежности приснопамятного послушания, как бы корень его и основание» (Добротолюбие, т.5. гл.14,15).

Сколь же гибельно и Богу противно без этих основных добродетелей веры, послушания и чистого откровения проходить житие иноческое, от этого можно познать, ибо говорит пророк Иеремий: «Проклят, кто дело Господне делает небрежно» (Иер.48,10). И Царепророк Давид говорит: «Ты укротил гордых, проклятых, уклоняющихся от заповедей Твоих» (Пс.118,21). Но мы, [поступая в иночество, предаем себе на служение Господу] преступая же и презирая завещания и предания святых отцов, презираем повеление Самого Господа, Который говорит во Святом Своем Евангели: «Слушающий вас, Мене слушает». А поэтому и заслуживают неминуемо проклятия те, которые небрегут о преданиях святых отцов. Такого и грехи не прощаются, и подобен есть сущим в аду, которые стонут, рыдают, каются, зовут, но не услышаны бывают, потому что удалены от Бога и заключены в ад. Так и те, которые сами себя удаляют от Бога и Святой Его благодати, — заключаются в бездну погибели, обложены, как оковами, пагубным мнением, самочинием, непокорством и разными своевольными прихотями и страстями; такой, хотя и изнуряет себя постом, бдением и различными подвигами, молится, рыдает и вопиет деннонощно, но неуповательно услышан будет от Бога, ибо говорит Апостол: «Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться» (2Тим. 2,5).

Святые же отцы единогласно повелевают с самого начала хотящему законно и незаблудно иночествовать, прежде всего искать отца, хорошо умеющего руководствовать идущих к Богу, и обретши такого, вседушно предаться ему, отвергши в конец свою волю и мудрование. Противящихся же этому, самочинных и непокоривых святые отцы именуют чадами гнева.

Что в нашем иночестве, если такою обдержимся гибелью? Первое: за небрежение и уклонение от правил святых отцов, проклятия будем достойны. Второе: за нетворение воли Отца Небесного не внемлет Бог молитвам нашим. Третье: не войдем в Царство Небесное. Четвертое: как не законно управляем себя, то и не будем увенчаны. И, наконец, пятое: как не слушаем святых отцов и отвергаемся от повеленного ими, окажемся как отвергающиеся от Христа и Отца Его. Все же такое злое происходит от того самого, что не хочет жить при отце с верою достодолжно, то есть веровать, что все сказанное от него свято и праведно есть, и повиноваться, творить все повелеваемое им в точности, отнюдь ни более ни менее, и с сердечным откровением и исповеданием всех своих деяний, чувств и самих помышлений.

Если же кто не только сам не хочет жить с откровением, но и скорбит на тех, которые возвещают о нем отцу, такой не повинуется Василий Великому, который говорит в своих правилах: «Всякий грех должен быть открываем настоятелю или самим согрешившим, или узнавшими о грехе, когда сами они не могут уврачевать его по заповеди Господней (Мф.18, 15). Ибо грех умолчанный есть гнойный вред в душе. Как благодетелем называем не того, кто задерживает в теле вредоносное, а напротив того, кто болезненными средствами и надрезываниями вызываете это наружу, или посредством рвоты исторгает вредившее, или вообще чрез обнаружение болезни делает и способ излечения известным: так, очевидно, скрывать грех значит готовить больному смерть. Ибо сказано: «жало смерти—грех» (1Кор.15,56); «Лучше открытое обличение, нежели скрытая любовь» (Притч. 27, 5). Поэтому не скрывай грехов один другого, чтобы из братолюбца не сделаться братоубийцею. Не скрывай и у себя самого».

В монашестве не столько нужно всякое изнурение и подвиги, как чистое сердце и бесстрастие. А как очистится, как уврачуется и придет в бесстрастие тот, который не открывает своих язв и не приемлет врачевания? Посему как Василий Великий, так и прочие святые отцы заповедают вседневно все свои тайности отцу открывать, ибо живущие так с откровенностью, всячески будет иметь опасение, что бы не бесчинствовать, потому что знает, что по прошествии дня неминуемо  должен дать отчет отцу своему, как Самому Богу, и принять от него суд за все свои действия, чувства и помышления. А потому такой истинный сын и послушник ни смерти, ни суда Божия не боится, ибо верует и извествуется благодатью Божиею, что не он сам, но отец его имеет за него отвечать. О таком послушнике сам диавол отчаивается, ибо все козни его разрушаются единым чистым откровением.

Слово 3. О смирении и послушании

Совершенное смирение всегда думает, что все его мнения неправы, а только то за правильное почитает, что святые отцы говорят и Священное Писание показывает. Так же и послушание совершенное не говорит: так и так подобает, но слушает только и повеленное исполняет, повинуясь во всем, не истязая, почему так, почему эдак. Одним словом, говорят ему: это делай, а этого не делай; и послушает с любовью, покоряется кротко, без рассуждения. Если же некогда как человек в чем преткнется, тогда как уязвленный с великим болением сердца, с совершенным смирением и раскаянием, падая на ноги отца своего, испрашивает прощения и молитв. И о таком послушнике крепче утверждают святые отцы, что не он сам, но отец его будет за него отвечать пред Богом.

Внемли, о Богом возлюбленный послушания любитель! для тебя скажу с помощью Божиею, испытай себя прилежно и познай, как далече отстоишь еще от совершенного послушания; и тогда, когда все заповеданное тебя от отца твоего, согласное с правилами и преданиями святых отцов и Святой Церкви, приемлешь, и старайся исполнить, и если их не приял бы, то осужден бы был не только за преслушание и непокорность к отцу твоему, но и к святым правилам и уставам Церкви. Истинные же делатели послушания повиновались не только в заповеданиях, согласных с преданиями святых, но и на жесточайшие с ревностью подвизались. Ибо духовного отца и наставника повеления бывают тягчайшие и неудобоносимые. Например: без противоречия по пятидневном неядении делать рукоделие, и еще не приемля пищи, то же еще переделывать безропотно и беспрекословно, или многие свои рукоделия сжигать; или некие одежды и вещи и снеди в огнь и в воду бросать; или кореньями вверх садить; или сухой кол поливать; или столп бездушный бить; или нужники братские голыми руками очищать; иногда же безвинное изгнание, ругание, биение, трапезы лишение, и всякое уничижение доброхотно терпеть; или у врат стоя всем кланяться; или обличение всех своих злых пред всем братством со смирением терпеть; или сына утопить; или в огнь и пламенную печь войти; или по воде пойти. Одним словом, если в смерть, если в жизнь, ни отчего не отрекаться, но в точности, как угодно отцу, так повиноваться, ибо все такое видим во Святом Писании, что передаваемо было от святых отцов послушниками.

И так видишь ли, в сколь высокой мере и неудобоносной заключается истинное послушание? А чрез это запомни и пойми себе, о послушниче! Едва ли и тень достодолжного иноческого послушания к отцу твоему показываешь; потому что если и даже удобным делам иноческой жизни охотно прилежать не стараешься, то как можно обольщать себя, что в совершенном находишься послушании, если и за то, что от Святой Церкви предано, ропщешь и противоречишь? Поистине лучше смириться и сознаться, что даже и начала не положил достодолжного повиновения, но всуе проводишь дни свои в иночестве, с нерадением, самонравием и своеугодием. Поэтому не только к отцу своему истинного повиновения оказать и во всем на его волю отдаться не можешь, но ко всем иноческим делам обретаешься неслагателен, и всякое старание и ухищрение вымышляешь, чтобы исполнить свою волю и прихоти, оспорить и взять верх над своим отцом, и за это самое непокорство и сопротивление мнишь себе быть в преуспеянии, что явная есть прелесть и знамение гордого сердца.

Некоторые же от неразумия почитают за истинное и совершенное послушание то только, что бы всякие труды, работы и рукоделия исполнять беспрекословно и в точности, как отец заповедует. А если когда услышит о некоем духовном делании, то есть или о самоотвержении, о нестяжании, об истинном и чистосердечном откровении, о молчании, о смирении, о терпении и непрекословии, и о больших подвижнических делах, которые превосходят уставное положение, например: сверх узаконенных Святою Церковью постов, еще в иные дни или седмицы поститься, или бдения творить, или поклоны умножать, или отнюдь молчать, или со знакомыми не беседовать, и о мирских делах не любопытствовать, или с родными не видаться, или жажду терпеть, или со сном бороться и спать неупокоительно или сидя, праздным никогда не быть, и ничего без вопрошения что творить, без вины наказуемым и уничижаемым быть и не оправдываться отнюдь, но все со смирением терпеть, — от всего такого отметаются и без усрамления с дерзостью отрицаются и бегут, даже слушать не терпят, а поэтому такой недостойно не только послушником, но и даже в братство причислить.

А иные еще не навыкши еще смиренномудренного повиновения, но тотчас с самого первовступления своего в иночество спешат и стремятся на жесточайшие и продолжительные посты, поклоны и бдения, на отшельничества и затворы, вериги и власяницы, и на всякие изнурения. К тому же еще своехотно, без повеления на всякие труды и служения братские себя предают. И чрез то помышляют о себе, якобы совершенно иночествуют, умерщвляют себя, не обладают страстями и вожделениями, не побеждаемы слабостями, и мнят, якобы от Божией благодати подвижутся на такие великосвятостные дела и подвижничество. Но не разумеют того, что от тщеславия и возношения на такое устремляются. Потому что если начнет отец начальствующий от таких своевольно предпринятых постничеств и трудов возбранять им, и вопреки тому начнет советовать и понуждать, чтобы более первее взыскивали кротостное не испытуемое повиновение, чтобы стараться душе отсекать пред отцом их волю свою, и для сломления своего ради возношения повинуются больше по уставу и по преданиям Святой Церкви себя управлять, говоря им так: «Искуситесь и обучитесь прежде по преданным жить, и если не трудна и удобоносна вам это, к тому же если и возношением не побеждаетесь, тогда во смиренном мудровании, на совет и волю отца своего возлагаясь, праведно будет вам принять благословение и на такое высочайшее простираться». Они же, услышавши такие советы, тотчас негодуют и смущаются, и много наставляющему их отцу противословят и, отошедши, уничижают его и ропщут, гордостно говоря: «Сам не может высоко жить, и равных себе и нас старается устроить». И вносят в души свои многие на отцы осуждения и уничижения, а себя оправдывая и непорочно творя. И так через это явно есть, что не от Божией благодати и вспомоществования такое у них желание и ревность на жестокие и трудные подвиги, потому что в иночестве без послушания и повиновения, без смирения и любви ни одно дело не благоприятно Богу.

И еще иные упрашивают и убеждают отца своего, чтобы попустил им жить в безмолвии и уединении, и мнят, что такое их безмолвие вменится им в послушание, потому что испросили на то благословение; но и здесь еще не зрится истинного повиновения, но более самопроизвольное отшельничество, потому что не по повелению отца, но за усильное их прошение попустил им отец. Истинное же незаблудное и правомудрствующее иноческое послушание убеждает, чтобы более хранить любовь и веру к отцу своему, а не за безмолвием гонятся, говоря себе так: «Я желаю в безмолвии приседеть и поучаться о Господе, но не знаю на успех мне послужит это или на тщету, того ради небрегу о моем хотении, но молю Господа и верую благодати Его, яко Он внушит отцу моему и известит его, да повелит мне отойти на безмолвие, если это полезно будет для души моей».

Благоразумный любитель послушания, слышав глас Господа своего: «Не творю волю Мою, но волю пославшего Мя Отца» (Ин.6,38), — и им Божественным гласом, как стрелою желания, уязвившиеся к послушанию, к тому прочее жить по другому не терпит, но весь вседушно предается отцу, по подобию Феодосия Печерского, предавшегося Антонию, и прочих святых, угодивших Господу послушанием. И так говорит отцу, повергаясь к стопам его: «Се, от ныне, отче, прими Бога ради душу мою, предаю тебе всю жизнь мою; всю мою волю, хотение и разум отвергаю как ничтоже сущий, и как Самому Господу верую, что не иначе могу получить спасение, только твоим окормлением».

Старец же, слышав такое братнее доброе рассуждение и видев в нем горячее произволение идти путем незаблудного послушания, так отвечает ему: «Чадо, Бог да утвердит душу твою во благом произволении, но чтобы положить твердое основание твоему предприятию, подобает прежде всего иметь крепкую веру в том, что послушание приятнее Богу молитвы и постов, и что послушанием несомненно обретается спасение души. Второе, подобает к отцу быть расположенным верою, настолько, что все повелеваемое от отца слыша, верить, что точно по Божию изволению и от благодати так говорит. К этому же зная и то, что отец уже должен будет предстать за тебя на Суд Божий, то ты за это самое такою любовью должен прилепиться к нему, чтобы душа твоя не отторгаема была от его души, как Христос от Отца Своего. И не иметь уже к тому ни в чем своей воли, как Господь наш во всем образ нам Собою дав, да последуем стопам Его, сказал: пришел, «не да творю волю Мою», но волю Отца Моего. За такое же наше к Нему послушание и последование, и Сам Он, Господь наш Иисус Христос повинется прошению и хотению нашему, что бы быть Ему между нами, очистить и простить все согрешения наши, и в грядущем веке совокупить и нас со благоугодившими Ему. Но и здесь, если будем искать единого только Царствия Небесного, то по Божественному Своему обещанию послужит нам Своим Промыслом, питая, одевая, утешая, возбуждая радость и облегчая труды и болезни нашего подвижничества».

Ученик же дает пред Господом обещание, чтобы в конец отринуть свою волю и во всем последовать Его отеческой воли и велениям, и говорит так к отцу своему: «знай, Отче, что отныне никогда с Божиею помощью ни прикоснусь к какому-либо делу без твоего повеления». Поэтому и сам отец принужден бывает послушать своего ученика и сказать о своем хотении, чтобы не оставить его сидеть праздным. И так между ими у обоих видится друг ко другу любовное послушание: отец, послушал ученика своего и исполняя его волю и желание, наставляет его и говорит ему, что подобает творить, а ученик воли и повелениям отеческим повинуется радостно; и за такое их согласное и любовное друг ко другу повиновение и Сам Христос обитает между ними и исполняет души их благодатью.

Сколь же превеличественно, достохвально и преблаженно быть подражателем своему Господу, поистине никаким словом представить не возможно, так как по Апостолу: если кто со Христом страждет, то с Ним и прославится (см. Рим.8,17). Прославление же с Христом как возможно изъявить и по достоинству восхвалить и ублажить? Сами Ангелы желают приникнуть во славу, которую уготовил Бог любящим Его. И еще слышим от Апостола, что Бог Отец за послушание возлюбленного Сына Своего Господа нашего Иисуса Христа превознесет имя Его «выше всякого имени» (Флп.2,9).То оставит ли Христос неувенчанным и непревознесенным такого послушника, который от любви к Нему через всю свою жизнь по силе своей неуклонно пребудет в послушании, подражая Ему? И если человеколюбец Господь за преслушавшего Его соизволил пострадать и умереть, то как подражавшего последовавшего Ему не возьмет к Себе и не прославит с Собою? Так как Сам говорит Своим ученикам: «где Я, там и слуга Мой будет» (Ин.12, 26). И если служащие Ему при Нем будут, тем более подражатель Его!

Это все уразумевши, брат вносит вкорененно и утвержденно в своей душе, что всего спасительнее и угоднее Христу Богу нашему, что бы быть Ему подражателем и, по подобию Его, не творить волю свою. Того ради отнюдь не хочет сам предъизбрать что или сотворить по своему хотению, но все да будет по отеческой воле и повелению, чтобы ни малого не последовало ущерба в его повиновении, но да явится непорочно служение его пред лицом Христовым.

И так смотри, возлюбленный брат! который носишь только именование послушника, какого духовного сокровища лишаешь себя последуя своей воли [и своему мнению]? Сам себе лишаешь свободного к Богу восшествия, стяжаемого безрассудным послушанием. Ибо с дерзновением бы предстал пред лицом Господа своего, потому что не ты, но отец твой, имея тебя в повиновении, предстоял бы отвечающим за тебя, ты же послушания ради обрелся бы в высочайшем достоинстве более самохотных безмолвников.

Взошедшие же на верх истинного послушания не только не отвлекаются желанием к безмолвию, но и посылаемые от отца своего за послушание на отшельничество чтобы безмолвствовать, более тоскуют, дряхлствуют, печалятся из-за разлучения с отцом своим. А иные в конец даже слышать не терпят слов таких от отца своего, но решительно с дерзновением отрицаются повиноваться ему в этом, и говорят отцу так: «Лучше умоли Бога, да возьмет жизнь от меня, чем мне восприять жить без тебя». И за такое сопротивление и борьбу и прекословие к отцу снисходит на послушника богатство благодати Божией, и дарует ему Господь венец, не от пустынного терпения соделанный, но от евангельской любви и единения соплетенный.

Такой послушник истинно подражает и  последует примеру Самого Христа Господа своего, Который не только творил все по вол Отца Своего, но даже и умереть на кресте не отрекся, отлучения и разделения от Отца не претерпел даже ни на одну минуту. Но и в страдании Своем, и на кресте, и во гробе, и сойдя во ад душою, пребыл не отлучен от недр Отца Своего, по исполнении же человеколюбного смотрения и послушания ко Отцу, еще быстрее вознесся на небо, с пречистою плотью Своею к любимому Своему Отцу в виде всех учеников и апостолов с небесною славою в неразлучное и бесконечное с Ним соседение и соцарствование! Так истинный послушник, подражая Христу, хотя по случаю иногда ради послушания и отлучается на некое время от отца своего, но любовью и духом неразлучен с ним бывает. По исполнении же и окончании повеленного ему послушания, быстрою ногою возвращается к лицу любимого отца своего, и ни жизнью ни смертью невозможно такого ученика отъять и отлучить от отца его. И столько крепко связан и горит к отцу любовью о Господе, что даже в Царство Небесное не желает войти без отца, но молит Бога, чтобы и там быть с отцом своим неразлучно.

Над такими с любовью и верою повинующимися учениками хотя по видимому и начальствует отец духовный, но в душе своей не признает их за учеников своих, но благоговеет к ним, как к Ангелам Божиим, посланным ему в сожительство, чтобы чрез них соделалось и его спасение. Того ради и сам отец имеет к ним большую любовь о Господе, почитая себя самого недостойным даже рабом быть у таких равноангельных послушников, и если бы было возможно, то и жизнь и душу свою положить за них не отрекся бы. Чрез такое же согласное сожитие и евангельское любовью Христовою друг ко другу единение, не только прославляемы и удивляемы бывают от всех, но и святы и праведны и треблаженны, и сущии ученики Христовы, и равноапостольными обрящутся пред Богом.

Если же такому ученику, так привязанному к отцу своему любовью, прилучится по некоей богоугодной вине на некое время удалиться и разлучиться, тогда поистине умилительное представляется зрелище, и явна всем делается разжженная между ними о Господе любовь, ибо неудержимые бывают сердечные воздыхания, слезное течение, продолжительные объятия, пламенные друг за друга моления, и непоступное к разлуке решение, и наконец не смогли бы отнюдь разлучиться друг от друга, если бы не грозило им Божие на то благоволение. Ему же не дерзая противиться, разлучаются с сладчайшею и сильным плачем любовью и с благою надеждою предаются волю Божию, и разлучаются не духом, но только телесно, духовным же союзом нераздельны остаются до гроба, более же навеки.

Опасаюсь я описывать ту внутреннюю сладость и утешение, более же от Божия благодати бываемые действия, которые ощущают они, привязавшиеся истинною любовью к отцу своему, чтобы не как вместо объяснения, многое покрою моим невежеством. Поэтому предпосылаю к самым тем делателям такого совершенного евангельского послушания, пусть от них познают и известятся о той небесной благодати, которая обитает в святых душах их. Я же это только утверждаю, что если бы ни какой духовной сладости и радования не обреталось бы на этом пути (истинного послушания), но однако довольно и такого возмездия, как уверяют все святые и богоносные отцы, что истинный послушник без всякого сомнения обретается на совершенно спасительном пути, и совершает уже его спасение. Того ради с несомненною надеждою и упованием радуясь, отходит ко Господу, не имея за что отвечать и страшиться, что истинный раб Его и подражатель, творивший до смерти волю и повеление любимого отца своего.

И так, которые так ревностно, простодушно и с чистосердечием предались отцу, претерпели с непрекословным повиновением и творили безрассудно все повелеваемое от отца, таких всех видим от Божией благодати преисполненных духовными дарованиями, и иные из них возводимы были на высокие достоинства, и жития великие и смотрительные, и иные были спасители и окормители в Небесное Царствие, и память их во Святой Церкви и святыми прославляется. А которые, в иночестве, и вместе с повиновением последовали и своей воли и рассуждению, такие все в неизвестности имеются, приняты ли их труды и подвиги от Бога, или нет. То не лучше ли известного и верного держаться, нежели предавать себя в мнительное, опасное, а может быть обманчивое, заблудное и гибельное шествие?

Самочинные послушники во устах только носят послушание, а с какою умною опасностью проходить оное, о том даже не знают, и как иметь истинное повиновение, о том даже не учатся, даже  слышать не терпят. Не только же такие, но и подвизающимся и пекущимся неусыпно о своем спасении, и таким небезтрудно подклонится в точности под иго истинного послушания, ибо великую подобает иметь ревность и пламеняющееся сердце любовью Божественною, чтобы сверх всех правил и преданий и уставоположений Святой Церкви готовым быть исполнить всякое повеление отца своего, если оное претило бы и самою смертью. Единым заключением: отнюдь не радеть о сей временной жизни, ни в чем-либо не преклониться к своей воли и мудрованию, но попирать всякое свое хотение, и рассуждение, и волю, и оправдание, но только внимать и творить волю Божию и волю по Богу отца своего, и быть всегда кротким, смиренным, простодушным, ко всем любовным, и послушливым даже до смерти по подобию Самого Господа.

Духовный отец только вспомоществует, то есть поучает, советует, поощряет и убеждает к подвигам и трудам. А Бог по мере его усердного делания, то есть смирения, чистосердечного повиновения, любви и согласия, вознаграждает его духовными дарами, и радостным творит, и утешает и помогает, и облегчает труды его, и всякое упрямство (или зло) пред ним углаждает.

Для истинного послушника не может быть большего благополучия и пользы, как находиться всегда неотлучно от отца искусного и смиренномудрого: ибо как железо, во огне держимое, прилагается и само в подобие огня и делается из жесткого мягким и удоботворным, так и рачительный послушник, живя при отце в повиновении, удобно приходит в преуспеяние, ибо как огнем, так присутствием отца испепеляются все его греховные обычаи и страсти, и, как чистою водою, так наблюдением и учением отеческим очищается душа его, согревается и просвещается благодатью Божиею. Такого послушника отнюдь не может уловить диавол, ибо он [послушник. — Ред.], находясь всегда пред лицом отца своего, объявляет ему чистосердечно все свои деяния, и желания, и помышления; и как бы младенец, носимый безбедно на руках отеческих, каждодневно приходит от силы в силу, и скоро достигает в мужа совершенного чистотою, бесстрастием и всеми преуспеяниями возраста духовного.

Напротив же сего, самочинный послушник, кроме того, что лишает сам себя мирного и спокойного безбедного устроения, чтобы не печься самому, как жизнь проводить, какие добродетели проходить и блюсти себя опасно, чтобы не заблудиться и не сойти в прелесть, то есть вместо богослужителя не соделаться служителем диавола, который весьма часто прилучается к самочинным и находящимся без окормления.

Слово 4. О различных свойствах послушания

1. Творит дело с негодованием, роптанием и прекословием. Такой как сам, так и дело его достойно отвержения.

2. Творит повеленное неохотно, с противностью, насилуя себя с молчанием. И этот неприятен.

3. Творит также неохотно, с противностью. Нудит же себя творить охотно, и молчать о своем неудовольствии. Такой, хотя насилует и преклоняет себя повиноваться, этим самым сопротивоборствует врагу, однако внутри обдержится диавольским недугом, потому что не печалится о таком своем страстном состоянии. Еще и это есть знамение недуга душевредного,  если не признает себе повинным.

4. Творит не Бога ради, но ради тщеславия и похвалы. Такой прельстился.

5. Творит, чтобы быть любимым отцом и братьями, не помышляя о благоугождении Господу. Такой человекоугодник, не Божий угодник, и чужд Божия воздаяния.

6. Творит повеленное просто, без всякого разума. Такой уподобляется скоту тихому, смиренному и не имущему разума, и остается без награды, а может быть еще и осудится, если научаем и вразумляем от отца и от Святого Писания, с каким мудрованием должен повиноваться: то есть: или грехов ради и страшась муки вечной, или подражая Ангелам и святым, более же Самому Господу Иисусу Христу, послушавшему Отца Своего до смерти крестной. Если ничего же от этого не имея в разуме, просто творит повелеваемое, то как ведущему доброе и не творящему, в грех ему будет.

7. Творит повеленное тоже неохотно и с противностью, но порицает сам себя и скорбит, зачем так сопротивно зрит себя к повиновению, и нудит себя, что бы благосклонно и в точности творить повеленное. Такой, хотя и борим от врага не очищен от страстей, но, однако, уподобляется облаченному в броню и не побеждающемуся от стрел вражиих.

8. Творит охотно и в разуме, слушая и повинуясь во всем, или за грехи свои, или желая угодить Господу, и такой есть богоугоден.

9. Услаждается и утешается самоотвержением, и любит все то, что сопротивно его воли и желаниям. Такой есть близок к бесстрастию.

10. Слыша бесчестие и укорение, но не скорбит и творит охотно и тщательно, и многотрудное до изнеможения. И по исполнении еще слышит укоры и поношение, но терпит без смущения, с благодушием, и готов ко всякому послушанию. Сей делатель есть и достиг бесстрастия.

11. Все такое же терпя, и всячески бесчествуемый, принимающий с радостью всякое поношение, а может быть и биение и безвинное наказание, и все такое, большею любовью к отцу распаляется, как к ходатаю его спасения, и привязывается к нему всем сердцем в неразлучное сожитие. Этот страстотерпец и рачитель любви.

12. На все готов, если в смерть, если в жизнь; отнюдь не сомневается ни в чем об отце своем. Не испытывает ничего, но все повеленное от отца творит охотно, с верою и любовью, и нерасторжным житием пригвождается столько к отцу, что даже в Царство Небесное не хочет без отца войти; это превзошел всех, и совершился в любви, и есть бесстрастен.

Слово 5. О единодушии и нераздельности

Собравшимся и соединившимся о Боге и связавшимся между собою благодатью Божиею союзом святой любви и единодушия не подобает ни в чем иметь  раздела: ни в пище, ни в одеянии, ни в иных коих вещах, даже пусть и не появляется когда-либо ад лукавого, который есть: твое и мое. Более подобает стараться, чтобы и спасение, и грехи были общие, чрез что, прилежа друг ко другу истинною любовью, как о своем так и о братнем исправлении и успеянии вседушно будут прилежными. И никто не может победиться ни высокоумием, усматривая себя выше других подвизающихся, ни пасть малодушием и безнадежием, изнемогая и отставая в подвигах, ибо подвизающиеся должны помышлять и верить, что все  добрые дела и труды их соделываются вспомоществованием братских молитв, более же предстательством и помощью духовного отца, а поэтому и награда предлежит всем общая. Изнемогающий же, видя себе отстающим и падающим, не от лености и нерадения, но от бессилия и немощи лишенным великих и высоких дел, смиряется и сокрушается сердцем. Истинное же смирение и без дел велико есть пред Богом, а поэтому и они не лишаются общего воздания  и спасения, по подобию, который принял равную награду, трудясь только один час, как и весь день работавший (Мф.20,1-16).

Все же грехи и преткновения разделяются и делаются общими таким образом. Достигши бесстрастия и чистоты и усовершившиеся в любви болезнуют, вопия ко Господу о согрешающем и изнемогающем, так глаголя: «Господи! если его помилуешь, помилуй; если нет, то и нас с ним погуби». И еще: «На нас взыщи, Господи, его падение, брата же немощного помилуй и не истязуй!» Того ради прилагают труды к трудам, и подвиги к подвигам, всячески озлобляя (мучая) и изнуряя себя за погрешности брата, и всенощными бдениями, слезами умилостивляют Бога об отпущении его согрешений, испрашивая ему помощи [и исправления] от благодати Божией. Брат же, согрешающий и неисправный, видя себя истинною согрешающим и много отстающим от иноческих обязанностей, тоскует, болезнует, печалится и припадает со смирением к отцу и к братьям, чтобы не оставили его; просит братий, пусть наблюдают за ним, пусть нещадно обличают и поучают его, пусть возвещают о нем отцу, и пусть советуют об его исправлении. Отец же и братия, все такие его усердные прошения приемля, неусыпное попечение о нем подъемлют. Он же еще за то более почитает их и благоговеет к ним как к споспешникам его спасения, и за такое о нем старание горит к ним большею любовью, и лучше желает жизни своей лишиться, нежели разлучиться от таких любодружественных братий.

И Сам Господь наш весьма веселится о таких единодушных, связавшихся между собой неразрывною духовною любовью, смирением же друг друга предпочитающие, и друг другу угождающие, а себе уничижающие. И на таких милостивно призирает и грехи их прощает, и Сам Своею благодатью неотлучно от них пребывает. Ибо Сам говорит: «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф.18, 20). — Сколь более многое число собравшихся и соединившихся единодушием без сомнения имеют посреди их неотлучно Самого Господа, и такими как Сам Он, Господь Бог наш, познается и прославляется, так и их прославляет и являет. Как Сам изъявил, глаголя ко Отцу Своему: «Отче, о сем познают вси, яко Ты Мя послал еси, аще сии едино суть» (См.: Ин. 17, 21-23). И еще: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин.13,35). И еще: «Вы друзья Мои» (Ин.15,14). Подумайте же, возлюбленные, что может быть выше, блаженнее, славнее не только на земле, но и на небеси, как быть непрестанно с Господом нашим Иисусом Христом? Поистине в эту то славу Ангелы желают приникнуть, которую уготовал Бог любящим Его!

Богослов же, возлюбленный друг и ученик Христов, говорит: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1Ин.4,16). Мы же познаем соприсутствующего Его с нами, и Божественную благодать Его в нас содействующую, если ныне живя в иночестве, вместо злобы и ненависти, пребываем в любви и согласии; вместо холодности, жестокости и уныния, обретаемся в духовном радовании о друг друге и о Господе Боге своем, богатея и прочими плодами Святого Духа.

Слово 6. Об иноках, подобящихся диаволу

Некоторые же послушники, хотя и слушают отца своего, но с негодованием, с огорчением, с прекословием, с роптанием, без любви, без веры, без усердия. Такие будут подобны бесу, потому что и диавол также не своею волею повинуется Богу и святым Его угодникам, как видим во многих житиях святых: от иных бежит повелением Божиим, иным же работает, иных возит на себе, как Иоанна Новгородского в Иерусалим, на иных работает: мелет муку, носит камни, стережет огороды и сады, и во многих случаях силою Божиею повинуется повелению святых отцов; служит и трудится диавол, но без пользы, потому что лучше от того не бывает, и покоряется святым по неволе. Так и послушник, хотя и много будет трудиться и поститься и изнуряться по повелению отца своего, но если без веры и усердия и не расположен к добру, то тщетны будут все труды его и не принесут ему ни какой пользы. Более же, тем самым прогневляет Бога и губит свое спасение, потому что повинуется не ради Бога, но по подобию диавола, по неволе, то есть: или не имеет иного пристанища и не имеет свободы, или по нищете боится, чтобы не отослали и не изгнали, и того ради трудится и делает повеленное с ропотом и негодованием, со злобою и ненавистью, а поэтому и уподобляется тем бесам, которые также покоряются по неволе велению святых отец. И так же и эти послушники, хотя и трудятся, но вместо награды более примут осуждение, ибо жизнь иноческая должна быть равноангельная, то есть: вступивший во иночество должен подражать Ангелом чистотою, смирением, любовью, покорностью, которую они имеют к Господу. А те непокорные, напротив, делаются подражателями диавола своею злобою, возношением, роптанием, негодованием и прочими диавольскими свойствами, которыми оскверняют и ругаются нал благодатью Божией и человеколюбием, призвавшему их, за что неизбежно вместе с диаволами примут и осуждение и отлучение от Бога и от святых, благоугодивших Ему.

Слово 7. Об иноках равноангельных

Сколь блаженны и преблаженны есть те, которые в повиновении с верою и любовью при отце живут! И от таких, как от самих Ангелов Божиих, и на других изливается просвещение и вразумление, ибо и они, как Ангелы Божии, горят ко всем любовью, желают всем спастись, ревнуют о славе Божией и стараются об исправлении и успеянии братском, как о своем собственном; поэтому и преподают всем душеполезные советы, внушающие всякие добродетели, а более всего утверждающие в равноангельном делании, т.е. в послушании, смиренномудренно говоря к послушающим их братьям: постараемся, о братие, подражать святым Ангелам, которые неоторженно держатся своего Царя, и беспрекословно всею любовью повинуются Ему. Так да держимся и мы отца нашего, посланного нам благодатью Божиею, и повинуемся ему, как Сам Господь Собою образ дал нам, быв послушлив Отцу Своему даже, до смерти. Сами же они все бываемое по воле и рассуждению отца своего принимают с радостью, как от Самого Господа. О всем благодарны и довольны, не пекутся и печалятся о временном, только о спасении своем заботятся, диавол ни какими лишениями не может уловить их, потому что все чистосердечно исповедуют отцу и живут мирно, как на небесах, не бояться смерти, ни будущего суда, ни муки вечной, ни даже, подобно прочим, Самого Бога, потому что любят Его безмерно и во всем повинуются Его святой воле.

И так смотрите, какое различие показывается между истинными, Богу угодными послушниками и непокорными, самонравными и без веры живущими. Так зачем самим себе лишать такого равноангельного пребывания, которое составляется послушанием и отеческим наставлением и управлением? О нечувствие наше! Господь не щадит для нас и за наше спасение изливать пресвятую кровь Свою; а мы за свое спасение не хотим оставить свои прихоти и переменить злые нравы, чтобы богоугодно во иночеств пожить и чрез то вечно наслаждаться небесною славою со всеми избранными и благоугодившими Господу от века.

Слово 8. О послушании и бесстрастии

Вступая в монашество, прежде всего предаются в руководство, отвергают свою волю и дают обещание сохранять повиновение и послушание безрассудно. Творят же это не для иной цели, но только что бы достигнуть чистоты душевной и бесстрастия, ибо без этого и иночество не поможет нам, более же напрасно и на осуждение будем носить на себе наименование монашеское, если не постараемся делами исправить и оправдать оное. Дела же и исправление иноческое состоит в истинном самоумерщвлении и отвержении всех своих прихотей, желаний, наклонностей, пороков и страстей, чтобы все то, что прежде было нам вожделенно, дорого и любимо, Бога ради презреть, попрать, и в конец отринуть свою волю, свое мудрование, самомнение и самолюбие, отнюдь ни к чему земному не прилепляться, все за сор вменять Христа ради; ко всему приключающемуся быть благодушным, всех любить и почитать выше себя, самому же истинною смиренномудрствовать и любить уничижение и поношение. В такое устроение пришедший, поистине носит на себе знамение своего иночества, и неволею почитаем бывает от всех как земной Ангел. Тогда ему все то, что прежде было любимо и желательно, делается отвратительным и тягостным, как то: всякая житейская слава, покой и наслаждение. Вожделенны же нищета, простота и смирение Христово.

Если же мы, вступая в иночество и небрежем, и не внимаем и не стараемся о достижении бесстрастия и чистоты душевной, то зачем и вступаем в монашество? Молиться, поститься, творить милостыню и прочие богоугодные дела можно творить и в мире живя. Вступив же в монашество, и не исполняя дел или обязанностей иноческих, значит служить только соблазном всему братству и давать вину к поношению и порицанию богоугодной иноческой жизни. А потому не больше ли чрез то заслуживаем себе осуждения и наказания от Бога, потому что всему братству причиняет непрестанно скорби и смущение? Следовательно, отраднее и простительнее будет такому, если не имеет наклонности к иноческим подвигам и обязанностям, пусть отойдет и удалится от собраний и селений иноческих, ибо отойдет с ним вместе смущение и смятение, и останется мир, спокойствие и радование духовное, которое даруется достигшим чистоты, бесстрастия и любви, которые есть Сам Бог.

Слово 9. К развращенному послушнику

С самовластием, с самомнением и противоречием подобает в доме своем жить, ибо там могут подвластные ему и слушать его, и по его желанию все делать. Вступив же в иночество, должен сам повиноваться, смиряться и терпеть все с кротостью и покорностью, чтобы угодить Христу. Подумай, если бы ты оделся, — как говорит святой Златоуст в беседах Апостольских, — в камень, в древеса и инструменты, в горцы, колеса и в прочие нелепости, то не стал ли бы чудовищем и посмеянием всех? Так и ныне показываешься чудовищем и заслуживаешь от всех презрение, ибо живешь в монашестве, а облечен в противное монашеству, то есть: в чудовищное роптание, смущение, непокорность, прекословие, лжеоправдание и в пагубное о себе мнение, в леность, небрежение, живость, пустословие и срамословие, в чревное пресыщение, многосоние и в прочее противное иночеству. И еще: если бы облекли тебя в царскую одежду, ты же поверх ее надел гнусное рубище, то вместе с безобразием не принял ли бы и муки за бесчестие и поругание царской ризы? То как думаешь и надеешься избежать гнева и праведного наказания Царя Небесного, Который человеколюбием Своим и благостью сподобил облечь тебя иноческим равноангельным образом, ты же покрываешь его гнусною бесовскою утварью [то есть: самомнением и высокоумием, презорством, самочинием, непокорством ко отцу, противоречием, смущением и раздором во всем братстве]?

Если разумом и волею отца твоего будешь связан здесь, то будешь разрешен там, на Небеси. Если же своим мнением и волею связываешь себя здесь, то и там, в вечности, по рукам и ногам связан будешь. Зачем сам себе большую муку готовишь? если сам своему разуму следуешь, то и себя смущаешь, и все братство приводишь в расстройство и немирствие. Где же нет мира, там нет Христа.

Зачем же лучше желаешь носить диавольскую утварь и вместе с диаволами наследовать вечную муку, а не желая и не стараясь уподобиться Христу и украсить душу свою Его Божественными свойствами: смирением, послушанием, кротостью, терпением и любовью, и вместе с Христом быть прославленным, и наслаждаться вечных благ в Небесном Царстве?

Хочешь ли явиться на Небесах с Ангелами и всеми святыми — будь подражатель их здесь, будь мирен, кроток, простодушен и послушлив. Без этих же свойств, если бы и на Небеси был, то и оттуда будешь низвержен по подобию бесов, что не захотели быть послушны и покорны Богу, того ради и свержены с Неба.

Хочешь ли иметь сокровище небесное внутрь себя — то трудись, взыскуй, и стяжай его иноческими подвигами. Если же видишь в себе не имеющим сил и крепости к подвигам, то прилепись вседушно к отцу твоему по Богу верою и любовью, и его молитвою и пособием примешь и ты богатство, уготованное на Небесах инокам.

Облекся иногда сатанаил возношением и неповиновением, и тотчас превратился в диавола. Облекся Христос смирением и послушанием, и тотчас обожил человечество, и прославился вместе Бог и человек! — и всех последующих Ему смирением и послушанием спрославит Своею славою, увенчает пред Отцом Своим, и водворит с Собою в бесконечные веки.

Если отец от всего сердца и души хочет и старается спасительно и богоугодно управлять и руководствовать учеников своих, то слова его и заповедания бывают точно по изволению Божию, ибо он поучает, говорит и заповедует не презрительно, не леностно, не своего ища упокоения или удовлетворения своему хотению, но как Богу назирающему, со многим опасением, изобретая самое лучшее и Богу угодное. А поэтому и ученику не слушать такого отца, есть многобедно и грешно, т.к. не отца не слушает, но Самого Бога, Который это внушает отцу. Ибо отец смиренно всего себя возлагает в управление Божией силе и Ему угодное творить хочет, и такое же заповедует ученику, что дух его в нем свидетельствует, что по Божию есть изволению; и если извещается отец о своем мнении таинственно, то уже без сомнения есть Богу угодно, ибо не возможно, чтобы Господь собравшихся во имя Его и на Него возлагающихся оставил бы и невидимо благодатью Своею не соприсутствовал бы с ними, а преимущественно оставит ли отца без Своего содействия и вразумления в таком важном деле? То не равно ли будет, как Самого Бога, так и отца не слушать, а преимущественно, если отец показывает свидетельство от Святого Писания, что бы незаблудно управлять и наставлять ко спасению вверившиеся ему души?

Слово 10. О наставниках

Всякий начальник или игумен, поставленный званием Божиим и властью начальства, принявши жребий такого богослужения, должен сносить и терпеть немощи братий. Старцем же, уединенно живущим и немощным, святые отцы повелевают от непокорных вскоре отлучаться и говорить: «спасая, спасай свою душу». От послушных и повинующихся убеждают не отклоняться.

Начальствующий же отец, если не терпит брата падающего и кающегося и не прощает ему, если бы было и до семьдесят крат седмерицею, по заповеданию Христову, то и сам, падая и погрешая пред Богом, да не ждет себе прощения и отпущения. Необходимо же лучше брата падающего поддерживать, увещевать и воспламенять душу его к раскаянию, сокрушению и подвигам, а не отвергать и не отдалять от себя, так как если сам брат не отбегает, но держится отца, то, следовательно, хочет спастись. И такого душу взыщет Господь от отца, и горе ему, если не прилагает всевозможного старания о братнем спасении.

Блажен отец и начальник, который терпит братий до конца и вседушно печется об их исправлении и спасении. Такой сам и без великих подвигов примет венец жизни и дерзновенно скажет Христу: «Господи, я тьмократно был оскорбляем и смущаем от братий, но, покоряясь повелению Твоему, прощал и не отвергал их от себя, тем же и меня, бесчисленно согрешившего, оскорбившего и прогневавшего Твою благостыню, не отрини и помилуй».

Да и нет никакой праведной вины, что бы отцу смущаться на брата, ибо если падает и погрешает, то погрешает пред Богом; отцу же худым и слабым житием своим не может нанести никакого вреда, только воздаяние за терпение. Если же сам отец чрез него повреждается (т.е. гневается или обижается – ред.), то да познает и восчувствует, как сам еще недугует (болеет душой – ред.), и да молит Господа ниспослать ему свыше благодать Свою и милость; сам же не должен отлучаться и отдаляться от братий. А также и живущего при нем ученика и послушника отнюдь не должен отдалять и отвергать, если бы и различные причинял ему досады и оскорбления, по примеру того философа (Сократа), который, взяв себе жену негодную и злонравную, и к вопрошающим его, почему такую взял и держит, отвечал: «чтобы научиться терпению».

Ты же, о, пастырю и наставниче! Не должен ли более долготерпеть и все усилия прилагать об исправлении и спасении каждого брата? Ибо Господь наш «милости» хочет, «а не жертвы» (Мф.9,13), а потому за пост, бдение и изнурение и прочие пустынные (добровольные) подвиги судим и порицаем не будешь, но за братство, вверенное от Бога, если вознерадишь, то примешь суд и осуждение.

Слово 11. К наставнику, да не оскорбляется на послушника

Если брат или ученик предлагает отцу о некоей вещи с желанием и намерением добрым, по своему мнению, изобретая лучшее, (при этом) сам же не верует своему разуму, но возлагается на волю и хотение отца своего и желает только показать свое усердие, то неправедно отцу на такого ученика негодовать, если бы он и не правое что-то предложил, но должно с отеческою любовью исправить его неправое мнение и внушить о его ошибке; усердия же его не отвергать и не связывать его свободы и простосердечие. Ибо если ученик заметит, что отец не благосклонен к нему бывает за слова его, то будет бояться и опасаться что-либо возвещать; но и горячей вседушной любовью к отцу за гнев его привязан быть не может, так как при гневливом отце должно брату как рабу жить и обращаться. Но так свирепо обходиться с послушником — не отеческой любви знамение, но властительства над рабами. Но и рабу позволяется о всем извещать. То неужели и рабской свободы покорного ученика не удостоить? Такое же обхождение здравым разумом не приемлется.

Поэтому тот есть добрый отец, который благосклонностью своею подает ученику дерзновение быть свободным в откровении всех своих чувств и помышлений. Благоразумною же своею строгостью отсекает в нем своеволие, угашает желание его хотений и пристрастий, обуздывает излишнюю вольность, возбраняет прекословие, и отеческим своим вниманием и наблюдением внушает к себе любовь и уважение. Истинный же послушник со смиренным повиновением, правдиво, без опасения обо всем извещает, готов будучи с любовью во всем повиноваться.

Послушник, подающий совет начальнику (или игумену), так должен думать о себе, если бы самый малейший брат, увидевши воров и злодеев, шел поведать бы игумену, указывая и советуя с которой стороны (удобнее) зайти и одолеть воров, и радуется о том, что своего любимого отца и начальника избавил от опасности (которую хотели нанести ему воры). Такого ради охранения, не думаю, чтобы игумен вознегодовал, почему малейший брат дерзнул предостерегать его и подает совет, как победить воров. Чрез это он не может подумать, чтобы брат этот хотел над ним преимуществовать, но более обязан его возблагодарить и возлюбить за такое его усердие и охранение. Если же презрит и не поверит ему того ради, потому что есть малый и неключимый, то не сам ли своему бедствию повинен будет?

Духовному же отцу должно все свои тайности открывать верному и усердному ученику. Первое: потому что он к отцу есть очень сильно привязан любовью и верен во всем, и никому не откроет. Второе: ученик много будет получать пользы, т.к. познает чрез это любовь и благосклонность отца к себе. Третье: не для того объявлять ученику, чтобы послушать и склонным быть на слова его, но может быть некий и полезный ответ услышит от ученика на свои слова. Если ж увидит отец в ученике нечто несогласное с его совестью, такое да отвергает и чрез то в ученике заблуждение его исправит. Если же отец, может быть за совершенство свое и видя непогрешительное свое умствование, утаить захочет, то осужден будет от Бога, хотя вся деяния и помышления его правы суть, так как презирает и лишает пользы усердного брата и ученика, могущего своим откровением вразумлять его малоумие.

Слово 12. О невнимании к порокам отца

Если благодатью Божиею пришел к иночеству и, следуя правилам святых отцов, предался отцу в повиновение, чтобы научиться от него богоугодных монашеских деланий и управиться им в Царствие Небесное, то постарайся все внимание и старание твое обратить, чтобы вообще отсечь свой разум и последовать во всем мудрованию отца твоего. Блюди себя тщательно, чтобы ни в чем никогда не подозревать и не примечать пороков отца твоего: ибо чрез это родится в душе твоей негодование, осуждение, дерзновение, презорство (пренебрежение), смущение, неверие, и, наконец, лишение любви и покорности; и потом с дерзновением начнешь укорять его и поносить. В такое же (состояние), противное монашеству, снисходят и низвергаются более от самолюбия, тщеславия и самомнения. Нам, иночествующим, подобает стараться, чтобы ни отчего не обижаться (не соблазняться), может быть Господь попускает наставнику низводиться в некое согрешение для того, чтобы чрез то ученик его познал свой успех и внутреннее свое устроение, то есть: чувствует ли к наставнику своему охлаждение во время сделанной им погрешности или так же расположен любовью и усердием, осуждает или сожалеет, презирает или остается с неизменным уважением (и покорностью).

Если при помощи Божией видишь себя не повреждающимся, и не осуждавшим в мыслях отца твоего, тогда более праведно думать что: «(по истине) свят есть отец мой, ибо его молитвами, видя пороки его, не повреждаюсь. Если бы он был грешен и эти бы пороки были его, а не попущением Божиим для моего испытания, то как бы молитвы его помогли мне, такому немощному и удобоползновенному, не измениться и не повредиться, видя его не правильно поступающим? Следовательно, погрешности его есть не его, но ради меня смотрением Божиим приключившееся.

Если ли же повреждаешься и нисходишь в осуждение, негодование, презорство (пренебрежение), неверие, неповиновение, и, наконец, считаешь себя (не хуже, но) исправнее твоего отца и наставника, то поистине ведай, что совсем стал чужд смиренного Духа, и из-за возношения отступила от тебя благодать Божия, и уже диавол возобладал душою твоею и старается и увлекает тебя на такие богопротивные и гибельные свойства; потому что в сердцах смиренномудрых послушников, не отпадших от благодати, не может вместиться осуждение, возношение, негодование. Но по изречению Апостола: глаз чистый не видит лукавое.

Это пусть знает ученик и послушник, ибо если сам себя устроит быть недостойным, то хотя бы к пророку пошел, но и того Бог обезумит ради его недостоинства. Если с верою и простодушием будет повиноваться и держаться отца своего, тогда Господь Бог, как преподобного Ефрема женою, и великого Арсения [, и] юношею, вопрошающего (святого) старца Макария вразумил, и ослом Пророка безумие обличил, — так и старца вразумит полезное предлагать. Поэтому пусть рассматривает себя брат тщательно, и, если за маловажные некие вещи смущается, то пусть знает доподлинно, что не оставил еще Христа ради мир и миролюбивого своего нрава, и если об этом не станет себя укорять и осуждать, то не водворится мир Божий в душе его, и никогда не может быть спокоен, и от Духа Святого утешения благодатного не сподобится, и таинственного извещения о спасении своем не ощутит. Но всю жизнь свою изнурит только в примечаниях и осуждении недостатков и пороков отца своего; мало-помалу в конец угаснет и остынет в душе его вера, любовь и усердие к отцу. И в конце придет соблазнение и осуждение. Но если, напротив, с усердием и неизменно будет держаться преданного святыми отцами нерассудного повиновения, то от всех запинаний вражьих избавится и дерзновенно предстанет ко Христу, как Ему последовавший и ко всему по Богу отцу послушание до смерти сохранивший.

Если отец в невозвратное и нераскаянное снизойдет злотворение, тогда праведно от такого отца отвращаться и разлучиться с ним. Если же в некое частное и временное поползнется прегрешение, за такое неправедно будет брату смущаться или удаляться от отца. Потому что и он есть человек. Написано же: нет человека, который не согрешает, и праведник семь раз в день падает (см. Притч.24,16).

Слово 13. О порабощении отца и ученика друг другу

Не мни, о послушниче! чтобы отец твой свободен был в отношении обязательств и покорности твоей чрез то, что начальствует и управляет тобою. Но как ты должен повиноваться отцу твоему и учителю до смерти, то есть если бы заповедуемо было тебе сотворить что-либо такое, в чем же угрожал тебе и страх смерти, не должно тебе и от такого отступаться, подражая Господу, который был послушлив Отцу Своему даже до смерти крестной. Такое же равное подражание Самому Господу подлежит и отцу твоему, то есть служить потребам души и тела твоего; и если бы предлежало умереть за тебя, то да не отречется. Как Господь Собою образ подал, умыл ноги ученикам, и пострадал и умер за них! Так каждый начальник должен не только послужить своим ученикам, именно потрудиться потреб их ради, но и жизнь свою за души их положить, как священномученик Афиноген и многие другие.

Слово 14. О лицемерном и правом послушании и как прежде ученики проживали при отцах

Спроси, друг, и узнай о всех прежде нас бывших святых отцов: почему они столько многими тысячами собирались к единому некоему отцу, неужели не имели они святых книг или довольного познания и правого рассуждения? Но видим, что находились между ними многие премудрейшие, и превосходили и побеждали многих философов и риторов, которые потом на архиерейство и патриаршество бывали возводимы, многие же из них учением и премудростью превосходили своего отца и наставника. А поэтому не могли ли они исправить сами себя? Но видим, что все они прежде всего старались обрести себе духовного отца, наставника и вождя ко спасению, и предавались, прилеплялись к нему всею душою, попирая и уничижая в конец свое мудрование, с простодушием и усердием слушали и внимали словам и учению его, и во всем повиновались ему, как Самому Богу. Многие же из учеников такою любовью пленяемы и одержимы были к отцу своему, что если бы было возможно, то желали бы не отрываясь день и ночь сидеть и внимать беседам и поучениям своего отца, не отягощался бы ни унынием, ни скукою, только бы услаждался его беседою, улавливая памятью слова из уст его, записывая их в свое назидание.

Ныне же видим приходящих в иночество и едиными только устами обещающих со всяким усердием во всем повиноваться и терпеть. Делом же не показывают ни малого тщания и усердия, но пребывают в ожесточении, без веры и любви к отцу своему, и спустя немного времени не только осуждают, противоречат, оспаривают, но и поучают своего наставника. И если он повелит что или сам сделает не по их желанию, то тотчас ропщут, негодуют, немирствуют в душах своих, и внутреннею злобою снедаются, и прочь бегут, поучений же и наставлений и слова его ненавидят, и обличения как стрелы себе вменяют. И так нося одежду и наименование монашеское, делами же во всем поступают противно святым преданиям.

Иные же лицемерствуют пред отцом своим, но это есть гибельно, то есть: внутренне осуждать, роптать и негодовать на отца, себя же самого оправдывать; внешностью же отцу поклоняться, ласкаться, смиряться, угождать и во всем подражать, и по подобию его творить; при разлучении же и в отсутствии отца делать противоположное. Тогда по Богу делание бывает повинующегося, когда не видимо для других смиряется, недостойными и грешным признает себя, и не только веленное в точности делает, но и невеленное, если знает, что это угодно отцу, делает с неложным старанием и усердием; своей же воли и хотениям и рассуждению в конец сопротивляется. Так и ты, о послушниче! Если желаешь быть всегда в покое и радовании душевном и не бояться осуждения за свою послушническую жизнь, то сохрани чистою совесть твою, твори всегда равно, как пред лицом отца твоего, так и отсутствуя, с непреложным усердием и любовью, и получишь награду, как бы не отцу, но Самому Богу повинуясь и служа.

Слово 15. О послушниках, спасающихся чрез чтение святых книг

Неудобно такому брату спастись, который мнит и верит научиться всему полезному от чтения или слушания святых книг, слова же или писания отца своего ни во что вменяет и с презорством отвергает. Не понимает же того, что читая святые книги, может быть и за год не дочитается того, что нужно для его устроения и для уврачевания душевных его язв, но скорее всего, вместо пользы и назидания, по неразумию и неопытности будет поглощать отраву души своей: ибо, не находя и не обретая иногда в себе тех пороков, о которых случится ему читать, может снизойти в высокоумие, порицать и осуждать других, свои же душевные язвы и струпы будут в нем согнивать или останутся небрегомыми и не открыты. Иногда же, не познавая, что полезнее и нужнее для него, станет избирать по своему хотению и творить, желая подражать святым отцам, что по его несовершенству может послужить более к его погибели и обольщению. Например: если он заражен и недугует завистью, или злобою, или чревонеистовством и сластолюбием, или высокоумием, а случится ему читать о безмолвии, о богомыслии, о молитве и о прочем тому подобном, что для него еще недоступно, он же с обольщением будет стремиться к этому. А что нужно и полезно для его устроения, о том не только стараться, но и познать не может. Отец же духовный и опытный не иначе, но согласно с его нравом и устроением будет учить и управлять жизнью его, когда словесно, когда письменно для его назидания, не перестанет открывать ему его язвы, прилагать врачевания отеческим своим вниманием, старанием и попечением о спасении души его, согласно с правилами и преданиями святых отец. Следовательно, не заблудится ли бедственно такой, который Сам надеется своим умом и чтением управить себя ко спасению?

Не видим ли и в Святых Писаниях примеров многих послушников, живших у доброго и искусного отца, но потому что с небрежением, и неохотно, и без любви и веры слушались слов его, поэтому такие спустя немного прилагаются в ненависти к отцу, и потом начав вопреки отцу своему действовать, и в непотребные дела уклоняться, и потом, не терпя более, отходят от отца, и в конец развращаются и погибают. Поэтому каждый послушник должен ожидать того же и себе, если не будет подражать тем святым, которые с совершенным повиновением и послушанием от всей души любили и уважали слова своих по Богу отцов и наставников. Но зачем такому касаться и жизни монашеской, если прежде всего требует совершенного самоотвержения и истинного предания, с чистосердечным откровением и повиновением безусловным? Если бы возможно было вступающему в иночество без предания, послушания и повиновения спастись, то не понуждали бы святые отцы и не предавали бы правил к повиновению, но заповедали бы только обращаться к чтению святых книг и этого довольно. Но вместо того все богоносные и преподобные отцы наши единогласно вещают: горе непокорным, ибо падают, как листья, и погибают, уловляемые различным прельщением, больше же богоненавистною гордостью и высокоумием.

Не полагай за совершенство того, что изошел из мира монашествовать, и не мни, якобы уже в спасении обретаешься, живя с иночествующими. Тем более не за это помышляй себя богоугодным, что читаешь и слышишь всегда Святое Писание и узнаешь чрез то, как жили святые отцы. Тем более не поэтому равняй себя с угождающими Богу, что обретаешься и живешь сам под руководством отца, наставляющего по подобию древних святых отцов, и так же посвятил себя Богу и по силе своей подвизаешься; не помышляй, что этими деланиями удовлетворил ты за грехи свои, и достиг уже спасительного пристанища. Вспомните, что израильтяне выйдя из Египта и море перейдя, и видев и слышав многие Божие чудеса и промысел о них, и так же быв под руководством и управлением Моисея, и небесною манною питаясь; однако за роптание на Моисея, противоречие, непокорность и нетерпение погибая и падая в пустыне, не достигли земли обетованной. А поэтому и ты, о иноче! должен бояться и блюсти себя тщательно от пагубного роптания, непокорности и нетерпения, чтобы, оставив мир, не пасть и погибнуть в пустыне, не достигнув обетованного блаженства.

Слово 16. Чтобы не изнемогать в служении для приходящих

Подумайте, не достоин ли был бы осуждения такой, который обретя сокровище и, по утруждении своем, не восхотел бы подъять его? Так и этот брат, который о должности [своей] небрежет по утруждению, малодушествует и на иных ропщет. Того ради и лишает себя воздаяния и приплодия, то есть духовного благодатного дарования, и уподобляется тем людям, упоминаемым в евангельской притчи: которые во время веруют и с радостью приемлют, во время же печали или гонения [или напасти] отпадают, соблазняются и не совершают плода.

Что же, если бы к этому утружденному и утомленному брату пришел сам царь? Не забыл ли бы и не презрел ли бы он болезнь свою и изнеможение, и не послужил ли бы со всяким страхом, радостью и старанием? Но вместо этого вместе с приходящими к нему странниками, посещает его Сам Царь царей, Господь Бог наш Иисус Христос. Он же, оказывая негодование и роптание свое на приходящих, простирает его и на Самого Христа, а поэтому какого должен ждать себе осуждения!

Если на простого и невежду произнести нечто презрительное достойно есть осуждения, насколько же бедственно и многогрешно показуется негодовать и презирать таких, которые утешением любви Божией влекущиеся, посещают нас, ища и желая не временного и тленного, но спасительного и полезного душам своим.

И чудо поистине, самовольно и самохотно желает изнурять и утруждать себя разными подвигами и озлоблениями Бога ради; а когда Сам Бог Промыслом Своим посылает ему труд и служение, что не следует и наименовать озлоблением легкости ради, тогда ропщет, негодует, дряхлствует и ни малейшего не показывает терпения. То какая польза тому от самовольного постничества и озлобления, если посылаемого ему труда смотрением Божиим не приемлет и не терпит? А поэтому, не более ли нужно такому очистить себя от гнева и самоволия покорением и послушанием, чем без внутреннего смирения и кротости надеяться на дела телесные, подвижные и трудные?

Если снова оправдывает себя такой немощью и недугами, но Господь не ведает ли состояния души его и тела, и не возмог ли бы управить или удержать посещающих до того времени, когда он обретался бы в силе, в крепости и в свободном досуге? Но если всеведущий Господь, видя желание его к подвигам и телесному удручению, соизволил большего ради труда и подвига, послать их к нему во время его изнеможения, по достоинству сугубо и светлее увенчан будет. Следовало бы лучше этому брату возрадоваться о таком случае, в котором смог бы своим благодушным терпением истинное свое служение, усердие и любовь к Богу оказать, ибо в отраде и благоденствии, но в злоключении и терпении вера наша и усердие к Богу показуется. Он же вместо покорности к Богу и послушания своего к настоятелю, сугубо возроптал, то есть и на пришедших, и на братий, не помогающих ему. От этого же да познает, что внешностью только одною служит Богу, ибо тогда только усердно и охотно творит свое послушание, когда здрав и силен или по его хотению бывают посещающие. В противном же случае дряхлствует и смущается.

Но как бы он от служения своего утружден ни был, но все не более того болящего старца, который на один вопрос брата о топоре тотчас встал, будучи сильно немощным с одра своего и начал искать тот топор, даже не ведая, когда и где положил.

Да вспомнит и праведного Дорофея, как всю ночь исходящим и отходящим в трапезное и угощение и упокоение подавал; сам же столько был в утруждении, что от великого изнеможения был как изумленный. И в таком будучи труде, еще просил братий, чтобы возбуждали его на пение, и на пении снова чтобы не оставляли его дремать. Да вспомнит же еще того старца, который от великого недосуга имел на ногах своих в обуви проросшие зерна.

Прилично здесь вспомнить и преподобную Евпраксию, как во время лютой болезни и крови многой, из ноги текущей, не оставила своего служения.

И так чрез это ясно показуется, что в служении и послушании брата того ропщущего не телесная немощь столь люто его угнетает и расслабляет, но недоброе расположение души к ближнему, кроющееся в его сердце. Ибо если к приходящим не показывать подобающего радушия и любви, но прошение с холодностью и в молчании служить им, только за послушание, то и такое приятие останется без великой награды и приобретения, тем более с негодованием, роптанием и смущением, которого не может даже утаить, но явно с укорением износит, — такое устроение поистине не монашеского обычая.

Сам брат должен сознаться, так как приходящие и посещающие Бога ради никакого зла нанести не могут, но более, как они, так и братия, не помогающие ему в служении, более пользуют его, ибо вся полная награда от Бога останется ему одному.

Если бы справедливо был он сильно изнемогший, то и с понуждением и насилованием себя не смог бы от одра восстать, и не только для пришедших, но даже для самого себя не смог бы ничего приготовить, и без услужения иных остался бы и сам голодным.

Если же и сам ел, и для посетителей учреждение сотворил, следовательно, имел силу и возможность отправить служение свое и без помощи братий. Подобает же Бога ради и на невозможное и превышающее силы подвизаться; следовательно, стоит ему самого себя укорять и скорбеть о том, что не сподобился благодати Божией и помощи, что бы с добром, с любовью и радостною душою служить за послушание посещающим и всему братству, более же Самому Господу, сказавшему: «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф.25,40).

Говорят же святые отцы, что ищущие себе послабления и покоя отходят от правой и спасительной стези. И того ради радуйся, о трудниче! а не дряхлствуй о приключающихся тебе трудностях: если обычно и с послаблением поживешь, то обычно и умрешь без извещения о спасении своем. Если же в трудах, трудясь претрудно и безгневно, с любовью повинуясь в послушании, то и Господь возлюбит тебя и преселит, водворит душу твою к преподобным и всем святым, благоугодившим Ему в трудах и злостраданиях, в вечной покой и наслаждение и в соцарствование с Ним во веки веков. Аминь.

Слово 17. К наставникам и ученикам

Для того ли вступаем мы в монашество, чтобы законоположение иноческое превратить и перетолковать по своему хотению и мудрованию? Или возможно ли подумать, чтобы в уставленном и преданном от святых отцов могло что быть не правое и не полезное? Если же верить всему преданному — быть богоугодным, не следовать же тому, и живя и поступая по-другому, как возможно ожидать спасения? Поистине, за это большее предстоит наказание, как знающему как добро делать и не делающему.

А поэтому, если кто приходит к иночеству и не оставляет своего мирского нрава и мудрования, но хочет и старается с иноческими подвигами соединить свое мирское мудрование, привычки и наклонности, такой бывает ни инок, ни мирянин, как сказал о некоем святой Василий: и княжество потерял, и монашества не получил.

Отцу же и начальнику, или самовластно и о себе живущему, более предстоит опасность, нежели ученику, предавшемуся в повиновение. Потому что ученика преступление и вина бывает к человеку, то есть к отцу своему, хотя святые отцы и в равной мере поставляют [что] к Богу согрешить, что к отцу своему, ему же предаваясь душою. Однако для врачевания и восстания его достаточно только припасть со смирением к отцу и сказать вседушно: «Прости, отче!» А отец восставляет уже его и прощает и врачует, и сам за него отвечает Богу, хотя бы когда и пред Богом согрешил, но верования ради, что отец умолит Бога о нем, приемлет прощение.

Отец же и всякий самовластный не имеет о себе ходатая и такого удобного врачевания своим падениям, только единое упование на милосердие Божие. К тому же и более видится погрешение отца, нежели ученика, ибо приражается Самому Богу. Если не последует преданным правилам или если вознерадит, и чрез то ученики его останутся без успехов, то и их души взыщутся с него. А потому самовластному отцу подобает неуклонно наблюдать уставоположение и повиноваться во всем Священному Писанию, и со всяким тщанием стараться искоренять [и отсекать всякие] страсти и богопротивные наклонности учеников своих.

Всякий же ученик и послушник должен убедиться и твердо веровать, что не может быть столикой пользы в жизни монашеской ни от поста, ни от безмолвия и моления, ни от нищеты и от разнообразных подвигов, как от узаконенного нерассудного послушания. Если не может иметь безусловного послушания, то это ни от чего более, как только потому, что не считает за святого своего наставника; ибо если бы кто из прославленных Богом святых повелел ему нечто сотворить, то не стал бы противоречить и сомневаться о заповедании. Ныне же все святые и богоносные отцы повелевают не только за святого признавать своего отца, но как Самого Христа слушать и почитать. Следовательно, если в чем противоречит и не слушает своего отца, то не думает о нем, как о святом, себя же считает более сведущим или мудрейшим. А с таким самомнительным пороком как может придти в христоподражательное отеческое смирение? Не стяжавши же истинного смирения, как можно быть спасенным? Не видите ли, сколько царей, князей и великих земли, оставивших суетную славу и величие и притекших к иночеству, повинующихся вседушно Святому Писанию и заповеданиям отеческим, предавших себя в нерассудное и безусловное послушание, совершенно вознебрегших о себе, ни в чем не покоряющихся своему разуму и рассуждению? И чрез то в малом времени благопоспешеством благодати Божией, исполнив все меры уставоположений и быстро протекши все степени послушания и смирения, вознеслись на самый верх добродетелей, которая есть любовь, и ею приобретши и соединившись с Самим Богом, обоженные Его сиянием и небесною славою.

Сколь же невыносима жизнь самонравного и самомнительного послушника, и описать невозможно! Ибо всякое послушание и повеление делает с негодованием и отягощением, с роптанием и прекословием; и в таком своем обуревании и возмущении и сам в скорби находится, к тому же и от отца более обличаем и наказуем, и от всех братий соживущих подъемлет негодование, а иногда и уничижение. И так безутешно и всуе проживши все дни свои, потом и на вечное мучение переселиться должен! если же отец как человек возмалодушествует и, отягчившись непрестанным борением с этим непокорным, престанет тщательно исправлять его увещаниями, наказаниями, уничижениями и оставит его в небрежности, и так если случится этому брату приблизиться к исходу души, тогда не только с негодованием восстанет на своего наставника, но и многие будет изрыгать хулы, роптания и проклятия, укоряя его с отчаянием и исступлением: «по твоему, - скажет - нерадению и послаблению отхожу в муку вечную!» Но и отцу предстоит неминуемо истязание и осуждение от Бога, если небрежением его утратится душа брата, искупленная пречистою кровью Самого Господа Иисуса Христа. А потому отец должен до конца, невзирая на оскорбления и негодования брата, учить, обличать, наказывать и вседушно стараться о его исправлении. И тогда небоязненно может сказать: «Господи, я, Твоего ради страха и любви, не переставал вседушно печься о его исправлении, но он не захотел меня слушать и поэтому сам о себе отвечает».

Полезнее же и много лучше безбедно и благословно отцу с непокорным и своенравным отнюдь не связываться в сожитие, как святые отцы повелевают, говоря: «нет нам таковым ни единого слова». Какая польза и радование отцу от такого брата, если каждый день видит и слышит его противоречие, негодование и роптание? К тому же отец и от Бога будет иметь осуждение за удержание при себе такого непокорного, ибо он, отверженный и изгнанный, если восчувствует и познает свой вредоносный губительный нрав и обычай и предастся иному, искуснейшему отцу, или иными какими судьбами Божиими обретет себе спасение. Всему же братству, чрез удаление его, последует мир и спокойствие.

Слово 18. О послушании и безгодном сетовании

Самомнительный брат важнейшее самое и полезнейшее и легкое соделывает для себя тягостным и бесполезным. Если бы с простодушием и верою принимал послушание и творил бы все повеленное безрассудно, то без малейшего затруднения и скорби извещался бы о своем спасении и радовался бы душою. Он же высокоумием своим и своенравием всякому послушанию, повелению или наставлению отца прилагает свое рассуждение и рассмотрение, и через это лишается духовного мира и спасительных плодов, и хотя совершает повеленное, но без веры, с негодованием и ропотом. А поэтому, как Сам он, так и каждое дело, творимое им, не благоприятно Богу.

Да рассуждает же сам такой, где и в чем обретается его послушание, не лучше ли равенство и братство; истиннее же наглое взятие преимущества пред отцом своим. И бывает гордый наставник своему по Богу отцу и наставнику. И вместо того, чтобы со смирением от единого слова слушать и повиноваться, он дерзостно противоречит и самовластно подает советы, как мудрейший и искуснейший своего отца.

Отец же говорит такому: «Брат, я не как наставник тебе говорю, но как брат, нужное только объявляю, ты же как обладатель и судия рассматриваешь и рассуждаешь, добро ли будет или нет; то где в тебе хотя бы дух смирения, и кроткое монашеское послушание и терпение, и как это оскверненное послушание почитать [или именовать] истинным послушанием?»

Благоразумный отец должен от такого высокоумного и непокорного ученика и послушника умалчивать и скрывать некоторые дела, чтобы менее было ему осуждения: ибо отец, как только начинает при нем объявлять или повелевать что-либо, как он в ту же минуту делается дерзким судиею и советником, а не послушником. Следовательно, всякое отеческое заповедание и глаголание бывает брату в грех и осуждение.

О брате и послушниче! Как можешь и уповаешь благоугодить Господу, если живешь с отцом твоим совершенно противно Божественной его воле и учению? Сам отец твой должен опасаться и ухищряться творить или говорить то, чтобы было в угодность твою, чтобы чрез то избегать немирствия твоего и крамолы. И так ты несогласием своим и непокорным нравом связываешь отца твоего? Как же связанный тобою отец может освободить и разрешить, и отъять от тебя твои страсти и пороки? Но отцу поистине лучше самому быть связанным и не говорить и не обличать тебя, чем доводить до негодования и противоречия, и чрез то множайшему подвергать осуждению.

Но и самому отцу — непрестанная болезнь и печаль, если ученик живет по своему разуму, не слагаясь с его волею и учением. Как же примет лечение себе такой брат, если не уважает слов своего отца и всегда отягощается его поучением? Поистине, если не имеете веры к отцу своему и наставнику, то всуе и без пользы протекают дни его, и обоим, ему и наставнику, непрестанное огорчение и томление. Лучше такому брату удалиться и пойти к иному, искуснейшему, ему же сможет покорить разум свой и волю.

Подобает новоначальному брату с самого вступления своего с опасностью прилежно испытывать и рассматривать, не кроется ли некоего еретического нечестия у этого отца, к которому намерен прилепиться в сожительство, или не бывает ли столь злобен, потому что быть ему не примирительным отнюдь, и к такому пусть не предается, ибо не безбедственно есть для ученика оставить и удалиться от отца, ему же по Богу предавшись. И от единого только нечестия еретического безгрешно есть оставить и удалиться.

Если же благодатью Божией от этого чист и свободен отец, то все прочие всякие его повеления и распоряжения подобает принимать с простотою и послушанием, хотя бы что казалось и не добром.

Подобает помнить всегда, что не за добрые и искусные дела и работы уготована награда монашествующим, но за смирение, послушание и терпение. А если возмалодушествует и не захочет терпеть, и оставит отца своего и братство без справедливой и благосклонной на то вины, такого святые и богоносные отцы уподобляют Иуде предателю, и говорят: мертв душою и лишен Божьей благодати.

Братству же всему подобает с таким, который противится и не покоряется отцу своему, отнюдь не сообщаться, но бегать и удаляться, как от прокаженного, потому что святые отцы и тех равно отлучают и отвергают, которые с такими сообщаются.

Если игумен или иерей кого отлучит, то с таким не должно никому иметь сообщения. Тем более, кого все вселенские соборы и святой Василий Великий и прочие богоносные отцы либо проклинают, либо отвергают, либо отлучают и окаивают, — не подобает с такими сообщаться. Равно и святой Златоуст повелевает от такого всему братству отвращаться, ибо если один отец его отвергнет, а братия дружественно будут с ним обращаться, то не возомнит ли он, что по неразумию или по злобе отец отвергает его, и утвердится во мнении, что если бы он был не прав и виновен, то и все братство вместе с отцом отвратилось бы от него. А потому и останется не исправен в своем ожесточении и нечувствии. Неисправление же его и погибель душевную взыщет Бог на тех, которые благоприятствовали ему и не вспомоществовали, не единодушествовали с отцом.

Слово 19. О подвиге и творении легких дел

Сколько удобно и благопоспешно благодать Божия устроила пребывание наше на месте этом, где пресечены все вины к великим грехопадениям, как то: сребролюбствовать нет потребы, враждовать с кем-либо не имеется вины, излишнего и роскошного не приобретается, пьянство, блудодеяние и чародеяния и подобные смертельные грехи не должны между нами и вспоминаться. Этих всех и прочих избежали мы не своим старанием или заслугами, но единою только благодатью Божиею. Оставлено же нам только одно малейшее борение — да не в конец будем праздны от духовного подвига, как то: есть подобает с воздержанием, отметать в неразрешенное время сластопитание, храниться от ропота, не погружаться в многоспание, по силе понуждать себя во бдении, стараться о чистом сердечном молении, не печься о суетных и излишних потребах, с мирянами не много разглагольствовать и не распытывать об их делах, о всякой вещи благословляться, с непритворным смирением просить прощение, на всякое повеление быть готовым и не непослушным, и прочие, что приличествует жительству монашескому.

Если же этих легчайших подвигов не постараемся исполнить, то в чем окажется пред Богом достодолжная от нас покорность, боязнь, любовь и благодарение? И в чем можем отличаться от бессловесных скотов, если по приятии столикой Божией благодати проживем все дни наши, только насыщаясь и покоясь? За это, по слову святого Пророка, неминуемо из чести, которую дает нам Бог, чтобы быть чадами Его, приложимся скотом несмысленным и уподобимся им (см. Пс.48,13).

В иноческих добродетелях ухищряется диавол и обманом уловляет слабых и унылых, показывая им неудобство, труд и тяготу, когда отнюдь не имеется никакого неудобства, ни труда, ни излишней тяготы, более же множайший покой и отрада, чем в мирском пребывании. Он же прельщает равным образом, якобы показывая мечтанием страшилища, когда истинно нет ничего.

Какое затруднение или стеснение истребляет объедение и довольствует умеренным питанием? Какая тягота не вдаваться во излишественный и безвременный сон? Не более ли от этого получаем умное трезвение, но и здравие телесное сохраняется более от умеренного сна и пищи. И еще: какое неудобство отсекать свою волю, не быть ропотливым и блюстись от прекословия, пребывать же в покорности и послушании? Какой стыд быть искренно откровенным своему по Богу отцу и обладателю? Какой труд преодолеть праздность, леность и нерадение? Какое неудобство может воспретить, чтобы отринуть, Бога ради, свои прихоти, своенравие и, согласуя со Святым Писанием, вдаться в покорение и послушание, и возложиться во всем на волю и мудрование отца своего, а через то стать в постоянном мире и покое, и беспечалии, и знать о своем спасении?

Если же спросите, почему иные в иночестве многие года прожившие, всегда отягчаются, унывают, изнемогают и потом впадают в великие преступления?

Святой Златоуст говорит: что такие страждут от лености и небрежения, или в новоначалии своем нерадели, или потом начали жить ослабно и небрежно и без окормления. Потому что в иночестве труд, хотя обретается, но для усердных и старающихся сей труд бывает не тягостный, более же утешительный. Ленивый же и на ложе своем тяготится обращаться. То как такому возможно понять и восчувствовать легкость и услаждение в иноческих подвигах, а посему не от унылых и ленивых захотите навыкнуть, но взирайте на подвизавшихся усердно, те уверяют и свидетельствуют жизнью своею, что поистине легко есть и сладостно иго Христово: ибо видим из тех много богатых и царей, которые от самых пелен до вступления в иночество пожили во всякой отраде, наслаждении и покое, потом же, как не чувствуя труда, так доброхотно, с теплотою и радованием духа подвизались.

Диавол наводит тяжкие и великие искушения или несносные скорби и беды, и напасти на таких, которые в малых и легких искушениях не побеждаются. Как видим праведного Иова, богоугодно и непорочно пожившего и потом люто от диавола пострадавшего, так же и святых мучеников, страшные муки претерпевших и невыносимые страдания, в коих и не дивно бы победиться, если бы душевная твердость и мужество не укрепляло их телесные немощи благодатью и помощью Божиею. Ибо всего тела уязвление, раны гноение, лютость огня, жил исторгания, кожи одирания, глада и жажды томление, и иная тому подобная, кто не ведает, сколь тяжело есть терпеть? Но впрочем угодники Божии не только наносимые от мучителей им страдания претерпевали, но и сами чрез себя за любовь к Господу подобное тому страждущие претерпевали. Как святой Варлаам мученик, сам держал руку свою над нечестивым жертвенником и не отпустил, пока с огнем вместе отпала и рука его. Подобно и святой Мартиниан хворостом себя опалил и в море ввергся. Иные же персты свои сожгли, иные язык зубами отсекли, борясь против блудной сласти. Иные постом, бдением и жаждою себя томили. Иные же на столпах, и в гробах, в затворах неисходно пожили, и хлад, и жар, и всякую нужду Христа ради мужественно претерпевали, ибо лучше изволили лишиться жизни, нежели что неугодное Господу содеять. Нам же ныне предлежат иноческие только обязанности исполнить, и претерпевать легкие и посильные труды и подвиги, но еще и в них окажемся нерадивы и невнимательны к своему спасению, то как благодать Божия возведет нас на большее преуспеяние и бесстрастие?

Почему диавол не борет сильно иноков на великие грехи и беззакония, как то: на прелюбодеяние, убийство, чародеяние, сребролюбие или на отвержение Христа, но паче прельщает и борет, по мнению, невеликими и маловажными грехами, как то: сластолюбием, объедением, леностью, праздностью, смехом и кощунством, непокорностью, роптанием, осуждением, своеволием и подобным тому? Того ради, что не за великие почитаются они, без опасения преклоняются и, оскверняясь в оных, мнят быть беспорочными и не подлежать осуждению. Диавол же ухищряется и старается, чтобы чрез оные в большее ввергнет осуждение и погибель, ибо ведает, что против малых искушений и подвига не требуется великого. Нам же многогрешным надлежало бы не отметаться и от великих подвигов и трудов, но вместо того, если и в малых и нетрудных борениях и искушениях его удобно побеждаемся и творим беспечно его волю; прогневляем же и оскорбляем Спасителя и Искупителя нашего Господа Иисуса Христа, Иже страдание и Крест претерпел нашего ради спасения. А мы и малых лишений и отсечений своих страстей и прихотей не хотим потерпеть для угождения Ему и в удовлетворение за тяжкие грехи наши. То какого не подъимем осуждения, если и в иноческой жизни не престанем творить волю исконного врага нашего диавола, как говорит один от святых: если волею не повинуется воле Божией, такой и неволею повинется диаволу.

Тогда иноком некие погрешности бывают от благодати Божией простительны, если претыкаются и падают ни от нерадения, ни от лености, но тщательно блюдущие себе и неусыпно борющиеся, но немощно побеждаются и невольно увлекаются. Почему и собственная совесть не укоряет такого, ибо по силе своей сделал подвиг и старание, но что человек немощью склонился. Если же собственная совесть сообщает и обличает, что не по немощи и бессилию, но по нерадению и бесстрашии живет противно иночеству, то есть не по слабости и немощи, но по чревоугодию сластно пресыщается, по лености скучает на молитве, погружается во многосонние по неупражнению в Святом Писании, ожесточается ко всем добрым делам и приходит в бесстрастие, невниманием и небрежением низвергается во всякие страсти и пороки, и тогда как смертные вменяются такому его согрешения. Как говорит святой Исаак Сирский о нерадивых: если и тяжко им быть с грехом, но тяжкое ожидает их и мучение. И в другом месте: «кто разумеет делать добро и не делает, тому грех» (Иак.4,17).

Неужели за то оправдаются иноки, что жительствуют в обителях святых, где не обретается вине к смертным грехам и беззакониям? Я же думаю, как Сердцеведец будет судить каждого по наклонности душевной, как мирянина за мирские согрешения, так и инока за иноческие преступления. Более же иноки осудятся более за то, яко Бог предпочел их, и отлучил от мира и от всех мест и случаев, могущих служить им препоною к достижению душевной чистоты и бесстрастия, привел же их в житие равноангельное, где они могли бы удобно возвышаться к Нему умом и чистыми душами, и подобно ангелам деннонощно приносить Ему хвалу и славословие. А потому и оградил их всяким упокоением, свободою и беспечалием, а весь мир мановением Своим подвижет, да служит и исполняет нужды иноков; они же да пребывают неотторжны от служения Ему деланием иноческих добродетелей, то есть: отвержением мира и своих воль, повиновением, послушанием, безмолвием, молитвою, сердечным вниманием, простотою, смирением, и чистым откровением, и прочими иноческими исправлениями. К этому же даровал им вспомоществование, охранение и ограждение от отца духовного, от единодушных братий, от уединенного местопребывания, от Священного Писания, и от самого уставоположения и общих правил. И Сам благодатью Своею вспомоществует тайно, посещает, облегчает их подвиги, услаждает и радостными творит их во всех трудах их и болезнях, по подобию святых мученик, которые чем более претерпевали страдания, тем более от благодати Божией были укрепляемы и утешаемы. И так видите, как и во временной жизни этой Господь изливает уже благодать Свою на терпящих Его ради. Сколько же более в будущем веке, во славе Божества Своего, прославит и упокоит их.

Мирянам, ищущим спасения, поистине предлежат многие преграды, затруднения, соблазны и многовидные искушения, к тому же обязаны творить различные добродетели, то есть: от имуществ своих творить милостыни, принимать странных, посещать и снабжать больных, печься о домах и семействах и о рабах, и среди всех соблазнов блюсти себя строго от грехопадений. Но и тогда не могут столько быть благоугодны Господу, как иноки, вседушно отвергшиеся мира и усвоившиеся Ему, и чрез то соделываются возлюбленными Его учениками и последователями. Об этом пишет и свидетельствует святой Иоанн Карпафийский так: «Никогда не вздумай счастливее монаха считать мирянина, имеющего жену и детей и увеселяющегося тем, что многим он делает добро, и щедро творит милостыню, и вовсе не терпит искушений от демонов, — не думай так, признавая себя ниже его по благоугождению Богу, и не окаевай себя как погибающего. Ведь я не говорю, что ты живешь безукоризненно, оставаясь в монахах. Но если ты бываешь и очень грешным, то скорбь души твоей и злострадание дороже пред Богом, нежели выдающаяся добродетель мирянина. Печаль твоя великая, уныние, воздыхания, томление, слезы, мучение совести, недоумение помысла, самоосуждение мыслию, вопль и плачь ума, рыдание сердца, сокрушение, бедственность, смущение, уничижение — все это и сему подобное, что часто случается с людьми, вметаемыми в железную пещь искушений, бывает ценнее и несравненно благоприятнее благоугождения мирянина. Итак, внимай, чтобы не подвергнуться тебе порицанию божественного Писания, говорящего от твоего лица: "Какую пользу извлекли мы, «пошедшие молитвенниками пред Господом» (ср. Мал.3,14) и всегда пребывающие в доме Его?" Очевидно, что всякий раб, находясь вблизи домовладыки, иной раз получает и удары бича и заушения, выговоры и упреки, а находящиеся вне его дома все время бывают вдали от ударов, как чужие или оставляемые в пренебрежении. "Так какую пользу, — говорит малодушный, — получили мы, подвергаясь скорбям душою и телом, мы, всегда молящиеся и поющие, между тем как те, не молясь, не бодрствуя, радуются, веселятся, бывают счастливы и благодушно проводят жизнь?" И вот «созидаются» дома чужие, «мы чужих считаем блаженными», как говорит пророк, и прибавляет, говоря, что «это сказали» рабы Божии, имеющие ведение (ср. Мал.3,15—16). Но, однако, следует знать, что ничего странного они не терпят, когда, утесняемые и различным образом огорчаваемые, переносят волю своего Владыки путем многих искушений. Ибо они слышали, как Он говорит в Евангелии: "Истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, ближние мои, а мир возрадуется" (Ин.16,20), но еще немного — и Я посещу вас через Утешителя, изгоню уныние ваше, обрадую вас упованиями на небесную жизнь и покой и сладкими слезами, которых вы лишались в течение нескольких дней, будучи искушаемы; и дам вам грудь благодати Моей, как мать рыдающему младенцу, и укреплю вас, изнемогших в брани, силою свыше, и услажду вас, огорченных, как говорит Иеремия в Плаче о внутреннем твоем Иерусалиме (см. Плач 1,20), так что "увижу вас, и возрадуется сердце ваше от тайного посещения, и печаль ваша превратится в радость, и радости вашей никто не сможет забрать" (Ин.16,22.20). Итак, не будем смежать очей своих, не будем слепотствовать, считая мирянина счастливее себя; но, понимая различие между законными сыновьями и незаконнорожденными (ср. Евр.12,8), возлюбим лучше мнимое убожество и сильное утруждение монахов, конец которого приводит к вечной жизни и к "неувядаемому венцу славы" Господней (1Пет.5,4). Возлюбим поэтому тесный путь подвижников, этих мнимых грешников, — чтобы не сказать праведников, — возлюбим "приметатися в доме Бога", то есть в сонме непрестанно служащих Христу, а не "жить в селениях грешничих" (Пс.83,11) или вращаться среди мирян, хотя бы и они совершали великие подвиги праведности. Ибо тебе, монах, говорит Отец твой Небесный, особенно любящий тебя и утесняющий и удручающий тебя разнообразными искушениями: "Будь уверен, бедствующий инок, что, как Я сказал через пророка, Я буду твоим «руководителем» (Ос.5,2), и встречу тебя на пути египетском, изощряя тебя скорбями, и пути твои, достойные порицания, «Я ограничу преградой» (Ос.2,8) Моего промысла, поражая неожиданными несчастиями и препятствуя приводить решительным образом в дело то, чего ты желаешь неразумным сердцем; и «Я загражу море страстей твоих вратами» (ср. Иов.38,8) Моего милосердия; «Я буду для тебя, как пантера» (Ос.13,7), съедающая тебя помыслами порицания, осуждения и раскаяния при сознании заблуждений твоих. — Все же эти скорби — величайшая милость Божия. — Но Я буду для тебя не только «пантерой», но и «жалом» (Ос.5,12), уязвляющим тебя помыслами сокрушения, страданиями сердечными, и «скорбь от» дома твоего не прекратится (Ос.5,13), — очевидно потому, что душа и тело прекрасно и с пользой посещаются истинно сладкими и медоточными наказаниями Божиими. Концом же наказаний, трудов, смущения, стыда, страхов и отчаяний, обыкновенно случающихся с людьми, решившимися подвизаться, концом всех этих мрачных явлений бывает небесная радость, неизъяснимое наслаждение, несказанная слава и непрестающее веселие. — Ибо из-за того, — говорит Он, — Я утеснил тебя, чтобы «напитать тебя манной» познания, «истомил тебя голодом» (ср. Втор.8,3.16), чтобы облагодетельствовать тебя впоследствии и ввести в горнее царство. Ибо тогда, «как тельцы», отвязанные «от уз, взыграете» вы, смиренные иноки, отрешенные от страстей плоти и от искушений врагов, и тогда вы будете «попирать нечестивых» демонов, которые ныне попирают вас, и «они будут прахом под ногами вашими» (ср. Мал.3,20—21). Ибо если ты благочестив и смиренномудр, не превозносишься суетною надменностью, не опрометчив, но сокрушен сердцем, считаешь себя за «непотребного раба» (ср. Лк.17,10) и смирен духом — если, будучи таков, ты смиренномудр, то твое прегрешение, монах, предпочтительнее праведности мирян и твои нечистоты необходимее великого очищения житейских людей. Ведь что такое то, из-за чего ты скорбишь? Конечно, это порок, но случайный; а посмотри, как какой-нибудь человек, испачкавший свои руки смолою, очистился при помощи малого количества масла. Так ты гораздо более можешь быть очищен милостью Божию. Ведь как тебе нетрудно вымыть твою одежду, так в гораздо большей степени Господу легко омыть тебя от всякого порока, хотя бы ежедневно, естественно, поневоле и случалось искушение. Ибо в то время, когда ты говоришь: "Я согрешил пред Господом", — дается ответ: "Отпускаются твои грехи» (ср. Мф.9,2). «Аз есмь изглаживающий их и не помяну» (Ис.43,25). Ибо «как далеко отстоит восток от запада, так удалил Я от тебя беззакония твои, и как отец милует сынов», так Я милую тебя (ср. Пс.102,12.13)". Только ты не отставай и не отступай от Того, Кто избрал тебя на псалмопение и молитву, но прилепись к Нему во всю свою жизнь или чистым дерзновением, или благочестивым непостыдством и твердым исповеданием Ему. И Сам Он очищает тебя Своим собственным мановением. Ибо что Бог очищает Своим хотением, того не будет в состоянии и сам великий апостол Петр признать нечистым или осудить. Ибо сказано ему: "Что Бог очистил, того ты не почитай нечистым" (Деян.10,15). Ведь разве не Бог оправдал нас Своим человеколюбием? «Кто же будет осуждать» нас? (ср. Рим.8,34). Ибо когда мы призываем имя Господа нашего Иисуса Христа, то легко очищается совесть наша, и тогда не бывает никакой разницы между нами и пророками и прочими святыми. "Ибо Бог определил нас не на гнев, но к получению спасения через Господа нашего Иисуса Христа, умершего за нас, чтобы мы, бодрствуем ли в добродетелях, или спим» по некоему обстоянию, как естественно при некоторых слабостях, «жили вместе со Христом" (1Фес.5,9.10), взирая на Него с великими стенаниями и непрестанным плачем и Им дыша. Итак, "облечемся в броню веры" и возьмем "шлем надежды спасения" (1Фес.5,8), чтобы не нашли доступа к нам стрелы отчаяния или безнадежности. Но ты говоришь опять: "Я сержусь всякий раз, когда вижу, что миряне нисколько не подвергаются искушению, и сильно раздражаюсь". Так знай, возлюбленный, что сатана не имеет надобности искушать тех, кто сам себя искушает и житейскими делами увлекается всегда к земному. Познай также и то, что искушаемым уготованы награды и венцы, конечно, не тем, которые не думают о Боге, и не тем мирянам, которые лежат ниц и храпят. "Но я, — говорит малодушный, — терплю слишком много искушений, ибо «чресла мои полны воспалений» (Пс.37,8), как говорит пророк, и только бедствие и угнетение, «и нет исцеления для плоти и попечения о костях» (ср. Пс.37,4,Притч.3,8)". Но ведь есть вблизи великий Врач страждущих, «понесший наши немощи и страданием своим исцеливший нас» (ср. Ис.53,4.5,Мф.8,17) и исцеляющий; предстоит Он и теперь, налагая спасительные лекарства. "Ибо Я, — говорит Он, — «поразил оставлением, Я и исцелю» (Втор.32,39). Итак, «не бойся; ибо, когда ярость гнева Моего истечет, Я опять уврачую» (Ис.7,4). «Ведь как жена не утратит чувства жалости к чадам чрева своего, так и Я не забуду тебя, — говорит Господь» (Ис.49,15). — Ибо если любовь птицы излита на птенцов ее и она ежечасно посещает их, обращает к ним свой голос и подает пищу в уста их, то значительно более Мои милости изливаются на Мои создания, и Моя благость гораздо более излита на тебя: Я тайно посещаю тебя, мысленно беседую с тобою и влагаю пищу в отверстый твой разум как малой ласточке. Ведь Я доставляю тебе пищу страха пред Сильнейшим, пищу желания небесного, пищу воздыханий об утешении, пищу сокрушения, пищу сладкопения, пищу более глубокого знания, пищу некоторых божественных таинств. Если же Я, твой Владыка и Отец, лгу, говоря тебе это, то ты обличи Меня, и Я потерплю", — вот о чем всегда беседует с нами Господь мысленно. Понимаю, что я преступил меру, много написавши. Но вы заставили меня это сделать. Распространили же мы это слово для утверждения тех, которые подвергались опасности пасть от малодушия. Так как нашлись, как вы писали мне, у вас, живущих в Индии, вопреки ожиданию, некоторые из братии, очень обремененные искушениями и отказывающиеся и от жизни, и от быта монахов, говоря, что он удушлив и представляет бездну опасностей, и они явно считали мирян счастливыми и порицали день, в который они приняли иноческий образ, — то поэтому со своей стороны я вынужден был сделать более длинным настоящее слово и распространить его в более гладких выражениях, чтобы и непосвященный человек и неученый мог уразуметь то, о чем говорится. Вот почему я написал много, чтобы на будущее время монахи уже не мирянина считали счастливым, но только самих себя, так как они, без всякого сомнения, сильнее царей, носящих диадемы на голове своей, и светлее и славнее их, как приседящие всегда Богу» (Иоанн Карпафский. Слово подвижническое)

Смотрите, о возлюбленнии! Какого блаженства сподобил нас Господь, какою любовью возлюбил нас, как возвеличил и превознес нас более всех мирян! Постараемся же достойно проходить звание наше, отвергшись своих волей и всех пристрастий, принесем в жертву Ему сердца и души наши, прилепимся Ему всем существом нашим, послужим Ему благоугодно, в смирении, в простоте любви нелицемерной!

Если же кто, вознерадив о столикой Его благости, и останется непреклонным в богопротивных наклонностях своих, то есть: если не захочет по преданию святых отцов достодолжно отдаться в повиновение и послушание, если возмалодушествует и не захочет в легких и удобных иноческих делах трудится и претерпевать, но начнет леностно, самовластно, противообразно монашеству жить, то как не осудится равно с теми мирянами, которые с бесстрашием к Богу, небрежно и развратно живя, впадают во всякое злочестие. Потому что от Бога последует наказание не по величеству грехов, но по мере душевного развращения: ибо видим некоторых и от святых, сотворивших блуд и убийства и иная злолютое, даже со отвержением Самого Господа Иисуса Христа, но т.к. души их не были развращены, поэтому вскоре от зла отвратившись, восстали и оказали исправление более падения, и от благодати Божией в конец не отпав и спасшись. Те же, которые, низведясь в лютые падения и злочестия, не захотели восстать и исправиться, таких равное показывается бесстрашие, нечувствие и безстудие пред Богом, как в мирянине развратном и грехолюбивом, более же мне думается, что несравненно более наследует осуждение и наказание инок, ибо его нечувствие и бесстрашие еще более, чем у мирянина.

Падать и сокрушаться, и потопляться на стремнинах, в обуреваниях и в пучине не есть дивно. Так во многомятежном мире живущие обуреваются, как в пучине или на стремнинах, всякими пестровидными соблазнами, искушениями и страстями. Иноки же благоволением и благодатью Божиею избежав всех житейских волнений и потоплений, достигше мирного пристанища в ограде смиренных овец Христовых. Если начнут бесчинствовать и увлекаться своевольно в богоненавистные страсти, пороки и заблуждения, то какое могут принести оправдание и какое получить помилование?

Если спросите, почему такого диавол опять не возвращает в мир? Потому, что в мире много находится таких, которыми, как орудиями своими, действует и наносит всякие соблазны, злобы, раздоры, беды и смятения. В иноках же весьма редко обретаются такие бесстрашные и развращенные. К тому же и сильную злобу и ненависть имеет диавол к инокам, как всегда борющимся и сопротивляющимся и побеждающим его; того ради такого бесстудного и самонравного послушника или монаха не прельщает диавол обратиться опять на мирское житие, чтобы, пребывая в иночестве, вспомоществует ему в борениях, то есть: да смущает мир, тишину и спокойствие, да причиняет раздоры и прения, да осуждает, укоряет и оскорбляет наставников и духовного отца своего, да разоряет и разрушает порядок и уставоположение. Таких ради вин, оставляет и укрепляет его жизнь между иноками. А потому, зная это, преподобные и богоносные отцы наши и повелевают таких, если не предаются в повиновение и одержимы высокоумием, прекословием и самоволием, вскоре отлучать и изгонять от обителей, чтобы не вредили эти немощнейшии братии.

Когда увидите инока, в обители зла и развращении, и нерадиво живущего, в мирских же селениях и городах показывающих себя строго и непадательного подвижника и постника, о таком знать подобает, что уловлен и объят есть бесом тщеславия и высокомнения, ибо старается являть себя пред мирянами как бесстрастным и благоговейным, да почитают и величают его, как святого и праведного. Такой поистине прельстился и влечется прямо в погибель, как раб и слуга тщеславного и гордого беса.

Слово 20. О диавольском борении и вспомоществовании Божией благодати

Враг душ наших диавол не столько веселится, нанося нам тяжкие и неудобостерпимые мучения, как если в малых и легких побеждает нас. Того ради и старается прежде малыми [и легкими] прихотями, вожделениями и пристрастиями нас бороть; если же в сих не победит, тогда уже, как отчаявшись, по нужде и неохотно начнет наносить всякие неисповедимые лютости, беды и печали, да по крайней мере оными сможет нас низринуть. Ибо ведает известно, что если кто окажется в малом и легком нерадив, то никогда не сподобится помощи и благодати Божией. А если понуждает себя Бога ради на терпение и старается противоборствовать врагу, на такого Господь ниспосылает великую Свою благодать и помощь, да пребывает во всех искушениях непоколебим и силен творить всякую добродетель. Этого то ради диавол, с самого вступления в иночество всякое старание полагает, всякую кознь ухищряет, чтобы мы нерадивы были и невнимательны к маловажным согрешениям, и чрез то обретались бы недостойны к приятию помощи и благодати Божией.

Если бы Господь не лишал Своей благодати и являл помощь Свою как старающимся, так и нерадивым, и всех спасал бы единым Своим человеколюбием, то что возбранило бы Ему всех нечестивых срацын, иудеев и развращенных помиловать даром и ввести в Царство Небесное? Но так как Он создал человека преимущественно от всех животных, по образу Своему и подобию, то и одарил его разумом и свободой, а потому и спасает и удостаивает Своей благодати только тех, которые сами вседушно пекутся о своем спасении и все старание и усердие показывают в благоугождении Ему. А которые суть ни теплы, ни холодны, таких брать изблевывать, тем более — ругателей и презрителей Его Божественных велений. И Богоматерь Пречистая Богородица воспевает, что алчущих только исполняет благ. Того ради все угодники Божии не только оказывали себе алчущими и горячими, но и в конец истаяв и испепелив себе во страданиях от великой палительной своей к Богу любви! Как святой Златоуст, ублажая их мучения, говорит: «не считай блаженными богатеющих, но ублажай мучеников, не тех, что в роскоши, но тех, что на сковородах, не за роскошной трапезой, но в кипящем котле, не в банях ежедневно бывающих, но в жестоких печах, не благовониями пахнущих, но испускающих дым и смрад от сожигаемой плоти». И как Святые мученики ради лютых своих страданий за любовь Божию преблаженни и святости исполнены, так не терпящие в иночестве и бесстудно, бесстрашно попирающие смотрение и волю Божию, не терпящие ни малых лишений и отсечений своих волей и пристрастий, помрачении и окаянны суть, и не имеют узреть или причаститься славы Божией.

Слово 21. О жизни иноческой

Жизнь иноческая есть жизнь покаяния. Но если дел иноческих не творим, то не творим к покаянию, а по этому показывается, что без пользы живем в иночестве.

Как не жалостно и недостойно плача и рыдания, если кто, лишая Сам себя всех житейских сластей, имуществ, славы и наслаждений, от нерадения же своего и от не старания, погубит Царство Небесное и облечется навеки в нищету адскую, когда не обретается никакого ни от кого же помощи, или отрады, или ослабления, но вечное мучение и рыдание! И кого же станет обвинять такой о своем злополучии? Господь человеколюбием Своим призвал его, и тьмы грехопадений его от юности отпустил ему; он же вознеберег о столикой Божией благодати и не перестал исполнять свою злую волю и домогаться о снискании и удовлетворении своих прихотей и пристрастий, противясь иноческим правилам и через то оскорбляя все братство и отца своего духовного. То как не примет большего осуждения и наказания, подобно тому злому рабу, которого повелел Господь, связав руки ноги, бросить в темницу, пока не воздаст последний кодрант, поскольку он, восприявши от Бога великое отпущение долгов, не оставил взыскать свои худые и малые, и тем озлобляет ближнего. Так и от такого нечувственного взыщутся не только монашеские грехопадения, но и все прежние творимые им от юности, за презрение благодати Божией и иноческого звания.

Святые же отцы наши не так, но во всей жизни своей оказывали вышеестественные подвиги. Мы же может быть в конце жизни уже обретаемся, но и тут еще нерадим и от легких и удобных дел отрицаемся. Они за любовь Божию питались безотрадно суровейшими снедями и только в некие благословные времена касались мало чего сладких. В прочее же время постились и претерпевали до тех пор, пока в конец изнемогали, и кроме воды иного пития не вкушали во всю седмицу. К тому же еще трудились во всенощных бдениях, стеснялись в долулежаниях, утомлялись в продолжительном молении. Иным словом, все законы иноческие с превосхождением совершали, так как от распаления любви и горячего рвения своего к Богу, все за сор вменили и нерадели о плоти сей. Так же и в послушании терпели безрассудно; подобно скотам, на всякое служение покорялись без прекословия, и творили, как рабы, ни более ни менее заповеданного. О том только все старание полагали, чтобы творить все в угодность и по воле духовного отца своего, потому что верили, что бываемое послушание к отцу вменяется, как повинуется Самому Господу Иисусу Христу по Божественному Его гласу: «слушаяй вас, Мене слушает». Поэтому по повелению отца без сомнения и в огнь и в воду ввергались, и к диким зверем неустрашимо ходили, и во многих неподобных заповеданиях отнюдь не противоречив творили, как то: сухой кол поливали, веревку многократно расплетали, столпы в церкви преклоняли, другие же не ели пока сам отец не скажет и не повелит есть и пить. Потому что, единожды предав отцу свою душу и тело, уже сами над собою уже не имели власти, и своим мнениям не следовали. Поэтому в конец умерщвлена была в них свои воля и рассуждение, и все прихоти, страсти и пожелания.

Но как все такие спасительные и вышеестественные подвиги, совершаемые от пламенной любви и горячего усердия и веры к Богу, суть поистине многотрудны и жестоки, потому что превосходят предания и уставы святых отцов и могут быть выносимы только с помощью и содействием Божией благодати, — так и наваждением диавола творимое все злое не безтрудно и не безболезненно, хотя вместе и пагубна. Ибо чрез самомнение, презорство и преслушание последует скорбь, смущение, досада, печаль, вражда, ненависть, равно и от невоздержания, сладострастия и объедения губится телесное здравие, и претерпевают многоразличные болезни, тяготы, лишение сил, помрачение ума, терзание совести. Одним словом, не держащихся предания святых отцов вся жизнь бывает исполнена скорбей, туги, уныния, бед и отчаяния. Но как подвизающимся и терпящим Бога ради уготована от Бога величайшая награда и наследие Небесного Царствия, так и по диавольскому обольщению и влечению творящим злое и греховное, по скончанию жизни со многими бедствиями, уготовано вечное жесточайшее адское мучение. [А если со смирением, по уставу, т.е. так называемым царским путем шествуют с неуклонным повиновением и отсечением своей воли, те безбедно прейдут путь жизни этой и милость Божию обретут.

Но и такие должны быть внимательны, допрашивающие строго самих себя, — если не удручены немощью и слабостью сил, пусть блюдут себя — осторожно, чтобы не принять осуждения за то, что милостью Божиею, пользуясь здравием и крепостью телесных сил, не простирались на большие подвиги. Ибо все святые, благоугодившие Господу, в жизни этой претерпевали разновидные скорби, напасти и болезни, иные мученичеством вошли в жизнь вечную, в мирные же времена живущие, сами себя удручали без жалости трудами, изнурениями и различными подвигами, распиная себя Христу в жизни этой, чтобы сопрославиться с Ним славою вечною в наслаждении Его божественной любви.]

Подумайте, возлюбленные, можем ли мы оправдаться не только перед Богом и святыми Его, но и сами в своей совести, если, имея силу и крепость, не последуем стопам преподобных отцов наших, но в бесстрашии будем предаваться лености, неги и нерадению? Нет, любимицы мои! постараемся и мы при помощи Божией, не щадя грехолюбивой плоти своей, подражать святым преподобным отцам нашим. Будем трудолюбивее подвизаться в иноческих исправлениях, чтобы и мы во известии будем нашего спасения, и вместе с оными сподобимся войти в вечное блаженство.

Слово 22. К престарелым побуждение к подвигам иноческим

Престарелый, проведший всю жизнь свою в суете и попечениях житейских, а может быть в порочных страстях и грехопадениях, вступая в иночество, не должен обманывать и прельщать самого себя, что достаточно ему одного переселения от мира к удовлетворению за прежнюю жизнь, если и слабо поживет, имея силы уже изнуренные и немощи умножившиеся.

Я же думаю, что не оправдается такой, если бы и воспринял жить богоугодно, вступив в монашество, и не обвеселится благой надеждою, но неминуемо будет ощущать в душе своей угрызение совести и стыд воззреть на Создателя за утрачение прежних дней жизни своей. Ибо что может воздать Богу за прежде бывшую свою леность и небрежение? Так как если ныне и начнет правильно жить, то выполнит только достодолжное, а никак не удовлетворит за прошедшее и за все прежде бывшие грехопадения, которыми преогорчевал и прогневлял Господа своего, от юности до старости. Если ли же и в старости милостью Божиею вступивши в иночество, вознебрежет о Его долготерпении и человеколюбии, и так же пребудет нерадив, и не захочет понудиться противоборствовать своему мирскому нраву и прихотям, и будет поступать в противность чину иноческому, то как не повинен будет множайшему осуждению и мучению? Неужели уже последний год имея жизни своей, но если и это время жизни свой не захочет провести достодолжно (сообразно иноческому званию), как может ожидать получить оставление всех грехов своих и венец жизни вечной, если не потерпит ничего иноческого, то есть: ни смирения, ни кротости, ни согласия, ни безмолвия, ни соборных общих правил и моления, ни чтения и поучения, ни покорности и повиновения, ни трапезного уставного учреждения. Не будет ли такой сам для себя врагом и наветником, и не станет ли при смерти сам себя терзать стыдом и отчаянием за нечувствие и ожесточение свое, как за малое оставшееся уже время жизни, чтобы вседушно послужить Господу, своим нерадением лишив самого себя вечной жизни и наслаждения, и низвергается в пропасти адские и бесконечное мучение?

Слово 23. О небрежной и страстной жизни, и о пребывании святых и последовании им

Внемлите, любимицы мои, какое зло наследует тот, который, вступивши в иночество, противится правилам и преданиям святых отцов, и следует своей воле и рассуждению, и предается всяким слабостям и нерадению. Такой самую гибельную проводит жизнь, не обращая к Богу ни ума своего, ни сердца, но как бессловесное животное порабощается чреву, и все свое старание полагает о снискании и стяжании тленных земных благ и упокоении плоти и сладострастии. Такой, восставая от одра своего, тотчас, прежде всего, всем умом своим низводится к вымышлению качеств брашенного (пищевого) наслаждения, потом и самим делом трудится и старается приготовить сладостное и тучное брашно, чтобы угодить своему чревонеистовству. Чего ради и на утренних молениях, обеднях и вечернях стоя, бывает как истукан, без сокрушения, без страха, без умиления: потому что память о пищи отъемлет и изгоняет из сердца его память Божию. После обеда же и отягощении от брашен, заботится к сонному упокоению. Вставши, если не имеет своего довольного имущества, то спешит к рукоделию и столько в нем трудится, что едва вечернее моление может исправить, не чувствуя отнюдь ни страха Божия, ни умиления. Идя же на ночное свое упокоение, тотчас с трезвенностью размышляет, какое рукоделие какому родственнику или знакомому послать, чтобы получить удовлетворительную плату. И так во все сутки не находится ему времени, что бы подумать о муке вечной, о грехах своих, о суде Божием и Царствии Небесном. Равно и святое чтение или поучение слушает с отягощением, без внимания, лучше же с негодованием, и вместо пользы, больший яд вливает в душу свою: ибо не приемлет и не покоряется советам и наказаниям отца своего, и совершенно попирает монашеские обеты, [которые суть: об отвержении своей воли и разума, о нестяжании и послушании] исполняет же с бесстрашием и ожесточением все свои гибельные стремления. К тому же еще изнуряет время в суесловии, в кощунствах, в осуждении иных и самого наставника отца своего. В такую же растленную жизнь низводится потому, что увлекается духом презорства, тщеславия и славолюбия, желает хвалимым быть, прилежит сердцем к домашним и родственникам, и хочет угождать мирянам и знакомым, поработился чревобесию, более же гортанобесию и сладострастию. И так живя в противность предания святых отцов, как возможно надеяться спасение получить? Как ощутить сладость, уготованную нам в Царствии Божием? Или как таким образом стяжать страх муки вечной? Как Господь придет к такому и обитель у него сотворит с Отцем Своим и Духом, если нет в душе его ни малейшего места к Его упокоению; но весь вседушно пригвоздился, или к миролюбцам и праздным беседам, или излишественною и безгодною любовью к родственникам, или к сластолюбию, к стяжанию и сребролюбию, или к упокоению плоти, к неге и праздности. Господу же Богу своему не хочет посвятить ни единого часа во все деннонощное время! Святые же отцы наши чрез всю жизнь свою вседушно умом и сердцем пригвождены были любовью к Господу, и не только о домашних и родных не думали и не творили никакого промышления, но если когда невольно вспоминали о них или о чем-либо житейском, то очень о том печалились, окаивали и оскорбляли себя. Самое необходимое для жизни своей служение творили с отягощением, умом и сердцем непрестанно и вседушно простирались к богомыслию и горнему своему званию. Но и так опасно охраняющие себя, сообщают нам, что едва возможно достигнуть небесного блаженства. А потому, если и мы не постараемся вседушно последовать стопам их, то где окажемся?

В нынешней же нашей жизни где видится опасность и строгое поведение, где вера и истинная любовь и предание, где повиновение и совершенное послушание, где смирение и к Богу священный страх и благоговение? Еще же более наследуем осуждения за то самое, что благодатью Его живем в таком удобном месте, способствующем к нашему спасению и удаленном от всех житейских соблазнов. — Тем же молю вас, возлюбленнии, постарайтесь вседушно благоугождать Господу во всех путях ваших, да войдете с мудрыми девами в небесный чертог Его и примете неувядаемый венец от руки Самого Господа, возлюбившего вас, избравшего от мира и усвоившего Себе обручением святого иноческого, более же ангельского образа. Не нерадите о столикой Его благодати. Возлюбите и вы Его вседушно! И как со светильниками, с пламенеющими сердцами идите к горнему званию, уповая на всесильную Его помощь, вверяясь покрову и заступлению Пренепорочной и Премилосердой Его Матери — Пречистой Деве Богородице.

Слово 24. О тщательной жизни и откровении совести

Многие идут в монашество, чтобы избежать только действительных грехов и соблазнов, то есть: сребролюбия, блуда, пьянства, хищения и подобных этому. Иные же от должностей бегут, от трудов желая быть свободными и спокойнейшую иметь жизнь. И так пришедши в иночество, беспечно живут, так как достигли своего желания. Нерадят ни о подвигах иноческих, ни о том, чтобы стяжать чистоту сердца и достигнуть бесстрастия.

Вступивший в иночество не на твердом показывается основании, если не заботится о стяжании иноческих добродетелей, которые суть смиренномудрие, любовь и бесстрастие, и если не хочет скорбную жить проводить, более же если живет закрыто и утаенно от отца своего. Где у такого предания святых отцов, которые заповедуют все тайны сердца и дела, бывающие ежедневно, открывать отцу? Как же возможно случающиеся ныне погрешности чисто открывать, если прежде бывших не объявил? Живя же столь скрытно от отца и опираясь на свой разум, явно показывает, что нерадит об исполнении монашеских обязанностей, которые состоят в чистом откровении и повиновении к отцу и в душевном предании.

Этого ради и сам отец имеет такого брата как некого соседа или судью, судящего и порицающего всех и самого отца; а потому не так и отец привязан к такому духовною по Богу любви, как достойно к ученику и духовному сыну. К истинному ученику и послушнику непрестанно изливаются от отца советы и наставления, и день со дня возрастает и утверждается духовная по Богу любовь и единодушие: ибо ученик, видя отца своего столько о нем пекущегося, вседушно предается ему с чистым откровением в безрассудное повиновение. Отец же, видя ученика своего как тот относится к нему в любовью, верен, послушен, откровенен и во всем говорящим правду, любит его как сына, более же берет его как свое сердце.

Потому часто происходят между братьями неудовольствия, немирствия, зависти, ссоры, роптания друг на друга и на самого отца, видя его отеческую горячую любовь к нему, а к ним холодность. Но как возможно отцу быть единодушным с такими, которые сами не склонны к нему и не откровенны и противоборственны? Тот же, как истинный ученик и исполнитель отеческих преданий и иноческих правил, обнажив все тайны сердца своего от самой юности, и чистою любовью и верою вседушно предался и прилепился к отцу своему неотторжно, с совершенным самоотвержением.

К таким же и святой Василий Великий повелевает быть более благосклонным. И Сам Господь Бог наш Иисус Христос, во всем Собою подавая нам образ, да подражаем и последуем Ему, не всех учеников Своих имел в равной любви и приближении. Так и отцу невозможно и не подобает равным быть с теми, которые не приемлют и не любят его обличений, и не покорны и не откровенны к нему.

Слово 25. О смущении брата за любовь отца к искреннему своему ученику

Рассмотрим братнюю откровенность, более же недуг его душевный, который он открыл о себе, говоря, что скорбит и смущается о том, что старец столь любит и уважает преданного ему ученика и сына духовного, который и живет с ним.

В такое негодование, более же оскорбление диавольское снисходит потому что сам живет, следуя своему разуму, презирая советы и поучения старца, и не хочет предаться в истинное повиновение, поэтому и невольно поддается диаволам и их льщению [повинуется]. Ибо они, если увидят Ангела Хранителя, отдалившегося за презорство и зависть и братоненавидения от него, тогда собравши весь свой гибельный яд, напаяют его и сотворяют подобно себе, как бесноватого, а потому и не может брат терпеть того, что есть богоугодно и более всего любезно, то есть: что бы жить отцу с учеником в истинной любви и единодушии.

Кажется, во всем мире не найдется, чтобы кто негодовал за то, что Божие благоволение исполняется. Он же скорбит, что отец с братом живут согласно завещания Евангельского, и терзается, мятется о том, что старец не изменяется и не приводится от богоугодной любви и смиренномудрия в противное Богу презорство, что не пренебрегает преданного ему брата и не поднимается над ним властно, но смиряется и приемлет его советы, по подобию Апостола Павла, который хотя сам и совершен был, но с меньшими его Апостолами советовался и учился от Анании.

О злоумный! от этого самого познай, что ты держишься во власти вражией, ибо сам чувствуешь свою неправость и знаешь точно, что зависть такая от врага. То о сем ли гибельном пороке небрежет и не содрогается, который поистине уподобляется Каину, возненавидевшему своего брата Авеля за то одно, что вседушною любовью предан был Господу и самое лучшее приношение принес Ему в жертву, чего ради и сам любим был от Бога, и жертва его была Ему благоприятна. Каин же, напротив, не захотел сам подражать брату своему и до столько низвелся завистью и злобою на него, что и убить его не устрашился.

Да внемлет брат этому примеру и да блюдет себя осторожно, чтобы не низвестись злобою и завистью до погибели. Ибо за что и он терзается, мучится, свирепствует, и ни день ни ночь не обретает покоя, как сам сказал о себе, только о том, что отец не отвращается от брата, но любит и отечески печется о душе его, и утешается его любовью и истинным преданием, более же подражанием его святым Апостолам и Самому Господу, который был послушен Своему Отцу Небесному. Он же злобный и завистливый брат, видя такое равноангельное согласие отца с учеником, до такой степени предается свирепству и смущению, что мертвым желал бы увидеть его, если бы было возможно. А потому, да трепещет о душе своей, чтобы не вменился этот недуг его, подобно первому братоубийце Каину.

Поистине страшно и весьма жалостно устроение, более же низведение в беснование души такого брата, и необходимо как Старцу, так и всему братству молиться о нем. Но да рассмотрит и рассудит сам брат, сколь лют и бесчеловечен этот его недуг и злоба, и сколь велик враг и неприятель есть он брату тому, который не щадя собственного спасения и души, заботится и домогается о том, чтобы лишить смиренного того отеческой любви и попечения, которое дороже для него самой жизни. Потому что чего ради он такою любовью привязался к отцу, что удалился от всех своих родных и близких, и не ищет духовных содружеств, но весь душою прилепился к отцу своему, в нем же полагает и свое спасение. И так дорожит им, что и на Небеси не хочет без своего отца (старца) пребывать, но молит Господа, чтобы не только здесь, но и в вечности быть неразлучным с отцом. И после такого предания, если бы мог тот злонравный брат лишить его любви отчей, то не более ли самой смерти нанес ему удар? Но, хотя при помощи Божией до этого не может воздействовать вражие коварство и злоба, но все же страшно, чтобы не вменилось ему от Бога в самое дело, судящего и по намерению.

Если же брат говорит, что жестоко я написал это, то да внемлет еще к этому и слова святого Златоуста: «Мир – такое благо, что творцы его и устроители называются сынами Божиими. Это правильно: и Сын Божий для того пришел на землю, чтобы устроить мир между тем, что на земле, и тем, что на небесах. Если же миротворцы – сыны Божии, то возмутители – сыны диавола. Что ты говоришь? Вводишь раздоры и столкновения? Кто, скажешь, до такой степени жалок? Да, есть многие, радующиеся злу и терзающие тело Христово более, нежели воины, пронзившие копьем, нежели иудеи, пригвоздившие к древу. То зло меньше этого; те члены, будучи рассечены, опять соединились; а эти, будучи расторгнуты, если здесь не соединяются, то и никогда не соединятся, но останутся вне общества верующих».

И так это, завистью и самочинием одержимый, да видит ныне сам себя, во что и в какую диавольскую гибель низводится, что и самых евреев-распинателей ненавистнее есть пред Богом. Ибо Христос страдал по воле Своей, чтобы привести всех к Отцу и соединить миром и любовью. Он же враждует на любовь и согласие. Но если бы убоялся столь страшного осуждения и переменился бы сам, то и сам соединился бы любовью с отцом и с братом, и восчувствовал бы в себе что обновлен и просвещен благодатью Христовою. И не только здесь, пребыл бы в мире и радовании, но и при кончине безбоязненно предал бы душу свою в руки Распявшегося за любовь к миру.

Слово 26. Об откровении чужих грехов и о наказании

Почему, о послушниче, боишься отеческого наказания, и поэтому хочешь пребывать без откровения, не возвещая ему с истиною тайн твоего сердца? Возлагаемая от отца епитимия или канон не муку, но милость вечную у Бога ходатайствуют. Кто больной не радуется о целебных врачествах, но все, которые не объявляют врачу своих язв, не получают от него и исцеления. Подумай, ради какой выгоды отец твой так печалью снедается и томится заботою о тебе: не того ли ради, чтобы ты сподобился войти в Царство Небесное? Не того ли ради и удручает тебя епитимиями и наказаниями, чтобы очистить душу твою от богоненавистных страстей и пороков? Не напрасно от Святой Церкви установлены епитимии, отлучения и каноны, но для нашего спасения и очищения. Если же от отца твоего налагаемой на тебя епитимии не примешь, и советов и обличений отвергаешь, делать противное не перестаешь, то как хочешь спасенным быть?

Ты страшишься принять от отца епитимию, спасения ходатайственную; отец же сам многократно более страшится, облагая тебя ею, чтобы не поступить с тобою безрассудно и не подпасть за то самому под гнев Божий. А потому с крайним опасением, призывая в помощь Самого Бога, рассуждает сперва, и когда известится в душе своей, тогда уже по неволе, с великим нехотением и страхом облагает тебя неким озлоблением (угнетением, притеснением) и наказанием, яко пред Самим Богом, истязающим сердца, и твою душу от руки Его. Ты же, видя отца твоего, так тебя ради бедствующего, печалящего и трепещущего, чтобы самому за тебя не быть отверженным от Бога, не страшишься и еще к тому сам на него рассвирепеть, прекословить, роптать за наказания, и пребывать без откровения. [Как не трепещешь сам?]

Как мнишь явиться суду Божию, если с столикою любовью пекущегося о тебе отца презираешь и, напротив, небрежно и чуждо с ним живешь? Поэтому то и не приносит пользу такому брату епитимии, ни даже само отлучение от братства и лишение общих молитв, но более умножают недуг и увеличивается зло, потому что о запрещении и негодовании отца своего не печалится, ни о разлучении духовного братского союза не болезнует, ни в чувство раскаятельное не приходит, но только от стыда пред видящими скорбит и боится, чтобы поста или труда некоего не возложили на него. А за отлучение от братства возможно еще радуется, желая иметь более свободы к исполнению своей воли. К тому же не внемлет, что отлученный, если пребывает в своем упорстве, то бывает отлучен от Христа и обнажается Божией благодатью, и в конец подчиненным делается врагу. Напротив же, если со смирением и всякою покорностью и раскаянием и с сокрушением исполняет обложенный канон или отлучение, то сподобляется не только прощения, но и многую Божию благодать привлекает в свою душу.

Нет и не может быть лютейшего недуга в иноке, если отцу не открывает своих пороков. Лютее же еще и того, если оскорбляется на тех, которые или от соболезнования и усердного к нему расположения, или страшась гнева Божия за нестарание хранить брата от погибели, или же повинуясь повелению святых отцов, чтобы объявлять отцу о пороках брата, того ради и возвещают о нем отцу. И надлежало бы таких любить и уважать как благодетелей и споспешников его спасения, но он место того ненавидит, ропщет и негодует на таких, как на врагов своих.

Но не должно отнюдь принимать во внимание и опасаться такого его безрассудного негодования и поэтому и не объявлять отцу о его пороках, ибо хотя бы многократно злословил, роптал и возненавидел за попечение об его исправлении и спасении, но чрез такое его нечувствие еще более от Бога награда пекущимся о нем как истинным богоподражателям, ибо и Бог ненавидящих Его и хулящих не оставил без Отеческого Своего Промысла и попечения, но или законами, или пророками наказывал и поучал, и наконец Сам принес Себя в жертву за спасение погибающих. И чрез то многие, познав Его Божественное человеколюбное смотрение, просветились душою и уязвились Божественною Его любовью, и вседушно, всем существом своим предались Ему как Творцу и Богу.

Так и этот брат, одержимый лютым недугом, ненавидит и враждует на тех, которые пекутся о его спасении и охраняют его со отцом вместе. Когда же очувствуется и вразумится, тогда искренне возблагодарит за то, что его не оставили в таком недуге совершенно погибнуть. Если же он и неисцелен пребудет навсегда, то пекущиеся о нем неповинны обрящутся и воспримут от Господа мзду за любовь и терпение.

Кто же истинно желает спастись, тот не только не будет негодовать, но и сам со смирением умоляет все братство, чтобы замечали пороки его и возвещали отцу. Но и сам не утаивает погрешностей и пороков своих, т.к. верит, что живет с братиями благоговейными и богобоящимися. А поэтому не опасаясь возлагается на их советы и испрашивает с усердием их [святых] молитв, ибо чем более иметь будет молитвенников и помощников спасения, тем тверже и сильнее соделается сам против всех борющих его пороков и страстей.

Того ради аввы и отцы духовные повелевают иногда, чтобы сам брат открывал всему братству о всех своих грехопадениях. Иногда же сами отцы пред всем братством изобличают его, чтобы временным стыдом избавить душу его от вечного стыда. Еще же и для того, чтобы внушить всему братству сожаление о душе его, чтобы вместе единодушно с отцом вспомоществовали его спасению и своими молитвами умилостивляли бы о нем Господа.

Кто может сам себя столько охранить и воспользовать, сколько духовное и единодушное братство? К тому же любовь и простосердечие тогда только истинно познается, когда желает и старается жить с братиею единодушно и ничего не иметь скрытного, то есть ни добродетелей, ни пороков (своих не утаивает). Если же хотя в малейшем чем-нибудь не говорит правду перед отцом свои духовным и братией, то это ясно показывает, что не привязался к ним истинною о Господе любовью, но более обладаем духом презорства, который и подвигает его на злобу и на ненависть к тем, которые пекутся об его исправлении и спасении, к тому же делает его самомнительным и самонадеянным.

Единодушные же братии и связанные союзом святой любви, охраняют и остерегают друг друга от всяких пороков и слабостей, и братнее исправление или падение имеют как свое, а потому и стараются вседушно помогать друг другу. Кто же, видя погрешность или порок брата, и оставляет без внимания, ни сам его не увещевая, ни отцу не возвещая, такой осудится как виновный в его погибели, как пишет святой Василий Великий [в правилах иноческих]: «Всякий грех должен быть объявлен настоятелю, либо от самого согрешившего, либо от имеющего сведение о нем. Утаение греха недугующему смерть уготовляет, ибо сказано «жало смерти — грех» (1Кор.15,56); «Лучше открытое обличение, нежели скрытая любовь» (Притч. 27, 5). Поэтому не скрывай грехов один другого, чтобы из братолюбца не сделаться братоубийцею. Не скрывай и у себя самого».

А поэтому, как послушнику бесполезно и безуспешно жить при отце без предания и чистосердечного откровения, так и отцу невозможно и бедственно иметь такого в своем окормлении, ибо не ведая ни пристрастий, ни наклонностей, ни свойств брата, как сможет безошибочно исправлять его пороки и искоренять в нем страсти и обычаи, которых не знает, а потому легко может в неведении сам питать его страсти и чесать его струпы. От Бога же неминуемо должен быть спрошен за душу брата, если удержит его при себе. А потому, если сам брат не отходит от отца, но и не покоряется святым правилам и пребывает упорен и не исправлен, тогда отцу благословно (имея достаточную причину) самому отдалить и отчуждить от себя такого. Ибо все ученики, которые верою и любовью по Богу преданы отцу своему, то сами не терпят, чтобы иметь что-либо утаенное от него, т.к. твердо вверяют быть в руки пастыря своего жизнь и смерть их. Такой, по слову Симеона Нового Богослова, никогда не противоречит, но во всем вседушно повинуется ему. Я же опять говорю всякому послушнику, чтобы не тратить попусту времени своей жизни, если не хочет во всем покоряться жить согласно с преданиями святых отцов.

Слово 27. Об епитимиях самовольных

Сколь велико есть заблуждение тех, которые думают, что притрудно и неудобоносимо иго послушания и предания отцу! Надеются же самовольно без самоотвержения достигнуть вечного блаженства и благоугодить Господу, но не помыслят того, если истинным и смиренным послушникам налагаются от отцов разновидные наказания и епитимии за погрешности для конечного их очищения и бесстрастия. То тем более самомнительные и непокорные не могут получить прощения грехов своих и достигнуть спасения, если не удручат себя произвольно тягчайшими озлоблениями (притеснениями) и подвигами. Но и тогда останутся без извещения, если удовлетворится оными правосудие Божие. Одно непокорство и сопротивление преданиям и правилам преподобных отцов, благоугодивших Ему, более осудит их, нежели все человеческие грехопадения и немощи покорных и смиренных послушников, которые, предавшись отцу с верою безрассудно, исполняя все заповедуемое им, безбедно отходят от жизни этой и с извещением предают души свои в руки Господа, не боясь грозных испытаний Страшного Суда Его. Сохранив веру и послушание к отцу своему до смерти, приемлют от него в напутствие благую надежду и упование милости Божией, вечного покоя и наслаждения.

Этого блаженства, то есть извещения при исходе души, неуповательно, чтобы мог достигнуть самомнительный и самовольный инок, ибо живя слабо и нерадиво, пользуясь свободою, не порабощая себя никому и во всем исполняя свои прихоти и пристрастия, неминуемо осудится более мирян за искажение монашеских правил и уставов, и нанося собою соблазн не только соживущим с ним братиям, но и мирянам. Если же и восприял бы жизнь подвижническую, озлобляя и изнуряя себя тяжкими подвигами, но и тогда сомнительно и не безбедно будет его спасение, ибо к самочинию и самомнению удобно вкрадается диавольская лесть и окрадение, а более за то, что живя с братиями покорными и послушными, не захотел подражать смиренной их жизни, но восприял иной путь, самонадеянный, многотрудный, опасный, и безызвестный.

Слово 28. Что бы не оправдывать себя и не спорить

Всякие пороки злы суть и душевредны, но более люто и губительно есть самооправдание и любовь спорить. Скажи, какая тебе польза, если оспоришь Отца твоего и оправдаешься пред братиею? Это не исходатайствует тебе Небесного Царствия, но более вечною мукою угрожает. если ты пред людьми ищешь себе оправдания, то как претерпишь от Бога обличение и осуждение пред всеми Святыми и пред Ангелы Его, когда станет по правосудию Своему объявлять твои грехи и истязывать (исследовать) добрых деяний? Если же претерпишь доблественно здесь в жизни твоей и обличении, и осуждении, и скорби, праведно и неправедно тебе наносимые, тогда с дерзновением скажешь ко Господу: «Боже мой, хотя и не подвизался я в жестоких подвигах за мои беззакония и грехопадения, но имени ради Твоего, и исполняя обеты иноческие, не искал от людей себе оправдания, но терпел наносимые мне обиды и неправды. Тем же и Ты, Господи, человеколюбно прости все мои (неправды и) грехопадения, которыми озлоблял Твое долготерпение и благость!» Тем же более всего диавол нудит иноков спорить в самооправдании, ибо знает, что если претерпят и отринут от себя самооправние, то от Бога будут оправданы.

Слово 29. О спорах неповинных и погрешительных

Если брат будет стараться и выведовать, и якобы спорить со отцом не того ради, чтобы свое мнение утвердить, но чтобы обрести незаблудное рассуждение, такое тщание добро есть и похвально. Если же усилие свое полагает в спорах, чтобы чрез то явиться преимущественнее разумом и ведением пред отцом своим и преимуществовать себя более братий, таковой никогда правде Божией, то есть уставу иноческому, не повинется и правого рассуждения не сподобится, но пострадает подобно евреям, о них же Апостол Павел говорит: «свою правду ищуще поставити, правде Божией не повинушася» (Рим.10.3) Ибо и книжнии и фарисеи бывши премудры, но своего ради кичения от неправого разума отпали.

Поэтому если хочет брат быть премудр, то да жительствует в незлобии, простоте и смиренномудрии, подобствуя младенцам. И за то примет от Бога премудрость и откровение, по глаголу Христову, ко Отцу своему: «яко утаил еси сия от премудрых и разумных, и открыл еси та младенцем» (Мф.11,25). Таково есть и ныне благоволение Божие: отъемлет от гордых и самомнительных Божественную благодать Свою и ниспосылает оную смиренным, кротким и трепещущим Божественных словес Его, исполняющим святую всеблагую волю Его, и покоряющимся правилам и преданиям святых отец.

Слово 30. О лгущих против своего спасения

Иногда вступающий в иночество предается отцу в повиновение, обещает выполнять все правила уставоположения, показывает горячее предложение и усердие ко всем трудностям и подвигам. Одним словом, убеждает отца поступать с ним по примеру упоминаемого в «Лествице», который говорит к своему отцу: «как железо кузнецу, предаю себя тебе, святейший отче, в повиновение» (слово 4, гл.23). Спустя же малое время забывает свое предложение и не только не терпит коваться, но даже и малейшего оскорбления не приемлет, не выносит общежития и правил: тяготится послушаниями, не хочет удовлетворяться братскою трапезою, отвращается от единодушия, и как некий ратник непримиримый, всех тревожит и оскорбляет, и о том только домогается, чтобы во всем исполнялась его воля и хотения; если же не получает по своему желанию, тогда со смущением и ропотом самого наставника в лицо поносить дерзает и заочно жалуется, ропщет, все братство подущает, чтобы уничижительно поносить отца своего. И старается со всем усилием, чтобы все его рассуждению повиновались, чтобы и сам отец принимал его советы. Но если бы отец по снисхождению в кое-чем и послушал бы его, то это еще будет поводом к большей гордости его и возношению. Если же станет отметать советы его и рассуждения, и не слушать, и не уважать его, как буйного и строптивого, то это будет невыносимо не только ему, но трудно и самому отцу, который хочет, чтобы ученики жили при нем в любви, а не в боязни, и повиновались ему Бога ради со смирением и кротостью, и доброхотно за любовь Божию исполняли бы все правила и уставоположения обители. Недужный же (больной страстями) и немощствующий долженствует извещать со всею истиною, как Самому Богу, так и отцу своему, о болезнях своих и немощах и принимать с верою, если повелит претерпевать Бога ради или попустить некое ослабление против общежительного уставоположения. Но и тогда такой, то есть немощный, со страхом и опасностью должен пользоваться отеческим снисхождением и молить Бога, да не отлучит его в вечности от единодушных братий, исполняющих верно и неуклонно свои обеты и подвиги иноческие. А за слабое свое житие должен смиряться и с чистою любовью и благоговением пребывать к отцу и ко всем братиям, и молить их как стяжавших дерзновение пред Господом своими трудами и подвижнической жизнью, да ходатайствуют о нем, слабом и немощном. И за такое его смирение благодать Божия восполняет его немощи и дарует ему равную часть достояния праведных.

Если же, невзирая на немощи и недуги, повелит отец претерпевать болезненно и не уклоняться от правил общежительных, тогда, покоряясь вседушно и веруя несомненно, что извествуемый Самим Богом отец так заповедует ему, и без скорби и смущения с верою и любовью претерпевать до конца, если бы тем самым сокращалась и жизнь его, и уповать, что Господь за молитвы и предстательство отца примет его как мученика и упокоит во Царствии Своем. Такой поистине, как железо в руках ковача или как злато в горниле, так и он очищенною душою воссияет во Царствии Небесном!

Тот же строптивый брат сам извествует, что не одержим ни болезнями, ни немощами телесными, но во всей крепости и силе так неистовствует и злобится, не только не желая сам покоряться правилам общежития, но негодует и злобствует на тех, которые с усердным произволением воздерживаются и подвизаются Бога ради. Иных же слабых и малодушных старается соблазнять и совращать с правого пути, да будут сообщниками страстей и слабостей его, невоздержанию и всем его сопротивлениям и буйству.

Такой если сам не отойдет и не отлучится от братства, примет осуждение с диаволом, смущающим и разоряющим мирное и согласное братское содружество и единение. Такого и неволею заповедуют святые отцы изгонять, говоря: изгони смущающего, пусть уйдет с ним и смущение.

Слово 31. Об оставлении и неоставлении братства

Оставить братию и не оставить, в обоих видится великий грех: то есть, если братия пребывают благопокорны, смиренны и любовны, неропотливы, ко всякому повелению готовы и склонны, тогда невозможно от такого братства ни брату некоему, ни самому отцу, друг от друга разлучиться, но неминуемо должны все нерасторгаемым союзом Христовым связаны быть до конца своей жизни. Только для большего богомыслия праведно показывается разлучиться друг от друга в обособление, которые находятся в уединении для безмолвия, по воле и благословении отца.

Но и тогда такие, если и будут разлучаться на некое определенное время, но духом и согласием, и мнением, и делами, и вещами будут нераздельны. То есть во всех один нрав, одно хотение, одно старание, одно уставоположение, нет различия ни в пище, ни в одежде, ни во владении, ни в рукоделии, но все и во всем являют совершенное послушание и отвержение в конец своей воли. От всего такого отвращаются, что что-то преимуществует [лучше] братий, или не сходится с уставоположением обители, или неугодно показывается начальствующему ими отцу, и делает раздор и несогласие.

Если же противно этому братия будут жить, самонравно, прекословно, не уважая и не слушая наставлений отца своего, тогда от таких если не удалится отец, то двойной вред составляется: первое, самого себя лишает отец мирной внутренней тишины и спокойствия умного, трудясь и томясь в тщетных и бесполезных размышлениях, так как трудится и печется об исправлении и спасении таких, которые попирают свою совесть и отвращают, небрегут о пользе, внушаемой им, чрез что двойной грех и осуждение наследуют.

Когда же в братстве обретается один такой непокорный и самочинный, и не будет отвержен, то никогда не сможет исправиться и не познает, не почувствует своего злого устроения, никогда не сможет стяжать смирения: ибо живя с такою диавольскою дерзостью, презорством и с неоткровением, не сможет познать, тем более почувствовать такого своего душегубительного состояния, но как сам умовредным своим обольщением сгнивает, так и немощнейших братий к тому влечет. Происходящий же вред взыщется на наставнике, почему не отринул такого, ибо чрез изгнание или отдаление может быть смирился бы и восчувствовал и притек бы с обращением и раскаянием, и пожил бы прочее с кротостью и согласием, во всем повинуясь и покоряясь отцу своему и смирялся пред братством.

Если же отверженный и в запрещении находясь, не захочет восчувствовать своего окаянства и обратиться с истинным покаянием к духовному отцу своему, но примется сам собою управлять, то пусть ведает, что неминуемо должен прилагать величайший подвиги и пощение, и самоуничижительное во всем смирение, осуждая самого себя, и болезненно окаивая, и может быть за смиренножестокое пребывание и удручение Господь помилует его.

Впрочем, и тогда весьма опасно, чтобы пост его и жестокое удручение, бдение, долулежание, вретище и нищенское пребывание, и всякие разновидные подвиги и труды да не будут помощью бесовской, так как диавол, больше отъявши от него, которые есть корень и глава, и основание, и совершенство — это есть христоподражательное послушание, любовь и смирение, — прочее дает - охоту ему на всякие и неуместные подвиги, чтобы живя сам по себе и претерпевая в жестоком постничестве, возомнил себя святым и высоким подвижником, и чрез то погрузить в пагубное диавольское мнение, гордыню, тщеславие и презорство.

Господь по человеколюбию и благости Своей не узаконоположил нам жестокого пощения, ни сильного удручения и изнурения, но сказал: соблюдающий заповеди Мои, «тот любит Меня» (Ин.14,21). Главное же заповедание Божие состоит в том, чтобы жили в мире, любви и согласии. Несовершенные и юные должны с кротостью и смирением пребывать в повиновении и послушании у духовных отцов и старцев, как чада богобоязненные и боголюбивые. Совершенные же да повинуются правилам и уставам Святой Церкви по Божественному заповеданию: «слушающий вас, Мене слушает», а если не повинуется Церкви, будет как язычник и мытарь. Все же святые отцы единогласно утверждают, что живущим в иночестве, кроме послушания, безнадежно достигнуть спасения. Следовательно, тот, который отпадет от послушания и вознебрегши об отце своем, хотя будет в подвиге и истает от поста, но если не обратится к отцу и не воспримет жизни в повиновении с верою, с откровением и смирением, то отчаятельно его спасение, и зря проживает дни свои.

Чего же достоин тот, который ради своих страстей и прихотей и самоугодия оставляет духовное братство и отца своего, и попирает все правила и предания святых отцов? Ибо сказано: если кроме благословной вины кто отступит от братства и от духовного отца своего, то за это бывает подобен Иуде предателю, отлучившемуся от Христа и от учеников Его. Что может еще быть страшнее и ужаснее этого изречения? И как такой думает предстать на Страшном Суде пред Господом, какими глазами увидит Христа, поругавшись Его Божественному благоволению и поправши правила и заповедания святых Его угодников, учителей и светильников всего мира? к ним же Сам Господь говорит во Святом Евангелии: «вы есть свет мира» (Мф.5,14) и «Слушающий вас Меня слушает, и отвергающийся вас Меня отвергается» (Лк.10.16). А поэтому всякий, кто хочет спастись и благоугодить Господу, неотложно должен держаться заповеданий святых отцов и неуклонно следовать их правилам.

Слово 32. О безгодном и вредном содружестве

Истинному послушнику не должно прилепляться душою ни к чему внешнему и земному. Если ли же еще к чему прилепляется, то еще не умер, но живет миру. И если полагается на свое мудрование, а отца своего презирает, то отчаятельно такого спасение. Всему такому развращению часто виновны бывают у новоначальных тайные междоусобные содружества и беседы: ибо друг друга поучают и советуют, как жить, в чем повиноваться и в чем сопротивляться, и втайне поносят и пересуживают отца своего и благоговейную братию, и бегают, отдаляются их.

Духовные отцы и богобоязные братия и истинные послушники охраняют друг друга от всякой вражеской лести и козни. И если видят брата малодушествующего и унывающего, то все единодушно увещевают, и на терпение и подвижничество поощряют и укрепляют.

Напротив же этого, не предающиеся в повиновение отцу неминуемо уловляются и впадают в сети диавола. Дружащие самовольно под видом духовной любви, вольностью своею необузданною самих себя низводят до последней бездны погибели! Надеясь друг на друга, начинают сперва нерадеть об отце своем и учителе, и презирать наставлений и повелений его. И прочее вознебрегше о послушании, в тягость уже соделывается для таких само присутствие отца, и более с ним не терпят жить. А потом, удалившись и оставив своего по Богу отца [и наставника], неудержимо влекутся в погибель, исполняя свободно все страстные свои стремления и хотения.

Пока пребывает один, не имеющий никого себе единомысленным и содружественным, то хотя по самонравию и самолюбию своему негодовал, не любил бы отца своего и отягощался бы его поучениями, но если бы хотя с насилием себе и по неволе повиновался бы и не отлучался от отца и от всего братства. А чрез такое его принужденное и свободное терпение, может быть пред благодаттю Божиею оказался бы как усиленный искатель Царствия Небесного.

Через содружество же и соединение с другим отторгается от отца и предается вместе своей необузданной воле и желаниям, за что неминуемо примет осуждение от Бога. Тот же с ним подружившийся, как бывший причиною разврата его и погибели, еще же и на себя самого навлекает клятву святых соборных отцов, ибо они в кормчей книг говорят: «Кто приобщается с отлученными, тот сам да будет отлучен. А с проклятыми, да будет проклят». И потому он за свое соединение и содружество, вместо спасения, находится под клятвою и отлучением святых отцов.

Если бы и сам старец, боясь угроз Святого Писания, отметнулся от этого брата, благословных ради вин, то есть ради его непокорства и самомнения, то довольно бы этому другому брату не сообщаться с ним, по слову святых отцов и святого Иоанна Златоуста, чтобы признал свой душевредный презоривый (гордый, дерзкий) нрав. Но вместо того чрез содружественное с ним сожитие путь подает ему к большему [презорству и] непокорству и не попустил ему прийти в познание своего недуга и раскаяние.

Но может быть и этот другой брат того ради присоединился к нему, прежде упомянутому, в сожитие, что и сам так же не хочет расстаться со своею волею, и так же старается исполнять свои прихотные и страстные пожелания и наклонности, и вместе хотят управлять своим разумом, а не следовать преданным от святых правилам, но таких всех, как блудящих и беспристанищных, удобно прельщает и уловляет враг. Потому что своя воля, по слову преподобного Пимена, — что стена медная между Богом и человеком. И еще: «Если добровольно не покоряется воле Божией, такой и неволею покоряется врагу». [Живущих в иночеств при отце и хотящих быть самовластными, таких всех иноческое любомудрие отвергает, т.к. уподобляются они и сопричитаются области того и собору, которые за непокорность и сопротивление Богу свержены с небес. Как говорит Иоанн Лествичник: «Всякой непокорный и презоривый не требует беса, потому что сам себе бес и враг!»

Подобно этому говорит Симеон Новый Богослов в гл. 42: «Впадая в прекословие и неверие к духовному отцу своему и учителю, что в сеть и глубину адову, еще будучи живым, бедный низводится, и дом сатанин и всякие его силы, бывают как непокорив и сын погибели».

Напротив же этого, о послушании говорит Григорий Синаит в гл. 107: «Послушание с верою и простотою предпочтительнее более всех действий, все страсти единою отсечет: и в безмолвие не только доспел, но чрез послушание и совершил его вполне, обретши Христа, и подражателем Его и рабом сделавшись, и именуясь».

То как же не лучше держаться преданного спасительного пути? То есть жить под управлением, с покорностью и повиновением? Ибо только сам враг диавол влагает и подущает, чтобы без благословной вины отметаться от отца и от смиренного послушания и, с высокоумием вознадеявшись на себя, по своей воле жить, и чрез то пред очами Божиими оказаться гнусным и презрительным, как сам сатана. По слову святого Григория Синаита в гл. 121: «преслушание – уста ада, прекословие – язык его, яко меч острый, самоугодие – зубы его изощренные. оправдание – гортань его, высокое о себе, препровождающее в ад». То если и не отступая от отца, таких ради пороков, столь ненавистными, более же гибельными, себя устрояют. То какого осуждения достойны будут те, которые с такими пороками, но еще и вовсе отторгнутся от отца? Ибо не обладающим такими пороками невозможно, и безумно есть оставить отца и братию. И так подобает таким подумать и очувствоваться, в каковую пропасть низводят они сами себя от своего своеумия и самонадеяния.

Ей, возлюблении! Тяжко и невместимо видеть таких, самовольно хотящих погрузить себя в такую явную погибель! Подумайте и вразумитесь от этого: если Апостол Павел, от Самого Господа призванный, и сосудом избранным названый, но и того послал Сам Господь к Анании, да наставится и просветится от него. Но и все святые апостолы, святые преподобные и сами ангелы обретаются в повиновении и послушании. К тому же еще и Сам Господь наш Иисус Христос явил Свое послушание, не только Небесному Отцу Своему и Пречистой, Истинной Матери Своей по плоти, но и мнимому отцу Своему Иосифу. Как сказано во святом Евангелии: «и был в повиновении у них» (Лк.2,51). То нам ли многострастным можно ожидать спастись и угодить Господу, отскочивши от повиновения и руководства отеческого? Эй, возлюбленнии, страшно, чтобы не последовало с таким по подобию того, что описал преподобный авва Дорофей: который сперва начал презирать старца Зосима, потом иных святых отцов, потом святых апостолов, и так придя в совершенную гордыню, и в хуление на Самого Бога, и наконец из ума вышел. Так не остаться бы и этим в обладании диавола; ибо без наставника, по слову преподобного аввы Дорофея, как лист падает. И по слову святого Каллиста: «Хотя и многие постнические и подвижнические дела будем сеять, но увы! Вместо пшеницы, плевелы пожнем». И еще: «Без наставника— как чрез канавы можем скакать». И еще говорит: «Желая дерзостно без наставника жить, от Бога и Небесного светлого наследия, и соборной Апостольской Церкви отторгается отлучается, и во тьму и огнь отсылаеться тайнонаучаемся и веруем». И еще: «Если на случайную дорогу, не изведанную делом, едва ли кто решится вступить без верного проводника; если в море никто не пустится без искусного кормчего; если за какую-либо науку или искусство никто не возьмется без знающего дело учителя, – то кто дерзнет приступить к изучению делом искусства искусств и науки наук, вступить на таинственную стезю, ведущую к Богу, и пуститься в беспредельное мысленное море, т.е. в иноческую жизнь, подобную жизни Ангелов, с самоуверенностью достигнуть конца, без руководителя, без кормчего и учителя, опытного и истинного? По истине такой, кто бы это ни был, прельщает себя, и прежде вступления на путь, уже заблудился, как незаконно подвизающийся: как напротив, и шага не сделав, достиг конца тот, кто подчиняет себя отеческим уставам». Как говорит святой Лествичник: «Кто отнимает путеводителя у слепца, пастыря у паствы, проводника у заблудившегося, отца у младенца, врача у больного, кормчего у корабля: ото всех их подвергает опасности погибнуть; а кто без помощи наставника вступает в борьбу с духами злобы, тот бывает ими умерщвлен». «Чудо же, - по слову Григория Синаита, - воистину непостижимое и неизреченное, сотворил наш человеколюбивый Господь, что одной добродетелью, или лучше одной заповедью можно немедленно восходить на небеса, как одним преслушанием низошли мы и нисходим в ад». Поэтому и говорит Феодор Едесский: «Начав жить вместе с духовным отцом и воcчувствовав пользу от него, не допускай, чтоб кто-либо отдалил тебя от любви к нему и от сожительства с ним ... На подвизающихся в послушании отцам сильно злобствуют враги нашей жизни, бесы, скрежеща на них зубами своими и всякие против них злоумышляя козни. И чего они не делают, чего не внушают, чтоб отторгнуть их от отеческих недр? Выставляют предлоги к непослушанию, будто благословные, устрояют неудовольствия, возбуждают неприязнь к отцу, его наставления представляют обличениями, а обличения, как стрелы изощренные вонзают в сердце. И для чего ты, говорят они, будучи свободным сделался рабом, и рабом бессердечного деспота? Доколе будешь ты тереть лямку рабства, не видя света свободы? … находясь в послушании отца своего духовного и не забывай обетов звания твоего пред Богом: ни руганиями не будь побеждаем, ни обличений и поношений, или насмешек не бойся, ни прилогами греховных помыслов не увлекайся, ни отческой строгости не бегай, ни дерзким самоугодием и самоволием не бесчести благого ига смирения; но в сердце вложив Господнее слово, «что претерпевый до конца, той спасен будет» (Мф. 10, 22) (Добротолюбие, т.5, п.40,44, 45).]

Итак, смотрите, сколь грешно и безрассудно такие поступают, которые благосклонно обращаются, более же дружат и соединяются с такими, на кого отец праведно негодует или отвергает от себя. Такие главнейшими подстрекателями к большему расстройству бывают и еще более погрешают, чем сам тот брат, во зле живущий, потому что этот развращенный может быть и во исправление подвигся бы чрез тщательное о нем отеческое старание. Видя же некоторых братий к нему благосклонных, еще же и содружественных, уже не думает, что сам повинен, но более порицает отца и благоговейных братий и утверждается во зле, глаголя в себе: «Если бы я повинен был, то все братство вместе с отцом вознегодовало бы на меня, но ведь эти со мною». И так дружество и безгодная к нему приязнь и любовь препоною бывают его исправлению, и отеческое о нем старание остается тщетным. А поэтому дружащие с запрещенным или отлученным становятся настоящими его врагами, не попускающими ему прийти в исправление. Имеющий язву удобно может исцелиться; возбраняющий же и не допускающий врачевства смерть наносит. Следовательно, более достоин ненависти возбраняющий врачевать, нежели имеющий язву. Так более достоин осуждения ласкающий порочного, нежели сам порочный.

Слово 33. Об истинном и прельщенном послушании

Если послушник претерпит три года в нерассудном повиновении у отца духовного со всяким покорением, самоотвержением и смирением, тогда благословно и праведно почитать такого в чине духовного брата, и ему может быть чисто и благоугодно будет оставить слабо живущего отца и воспринять высочайшую и подвижнейшую жизнь или, живя вообще, преподавать советы к большему подвижничеству и воздержанию.

Если же, не быв в совершенном повиновении, захочет жить при отце в чине советническом, который происходит от высокоумия и гордыни, то такой никогда отнюдь не сподобится принять и восчувствовать таинственного утешения, ниспосылаемого от благодати Божией за кроткое, смиренномудрое и непрекословное послушание. Проведя же многие года в чистосердечном [и истинном] послушании, преуспевают и делаются, благодатью Божиею, истинно смиренномудрыми нестяжателями, истинными любителями и духовными любомудрцами, таинниками и сообщниками отцу своему и не прелестными советниками всякому человеку. [Если же какой брат, прежде времени, то есть, прежде нежели придет в совершенное бесстрастие, захочет быть советником, то воистину такой прельстился, и никогда не сможет обрести ни спокойствия, ни мира душевного, но во всякой вещи, во всяком своем служении, не перестанет испытывать: почему это, почему так? Более же начнет продерзостно оспаривать каждого брата и противоречить, обкрадывая себя лукавым мнением, что старается сделать лучше и полезнее. Но забывает такой, что пришел в иночество не того ради, чтобы стараться о земных сокровищах и богатствах, или довольства и покоя телесного, но чтобы очистить душу и соделать ее благоугодною обителью Святому Духу. Более же, чтобы вседневно, сколько возможно, стараться распинать себя, за любовь к распявшемуся Господу Иисусу, нашего ради спасения. Чтобы не только воспринять крест свой, но и пригвоздить на нем все свои страсти, наклонности и желания. Одним словом, быть мертвым ко всему земному, чтобы жить со Христом на небесах. Такое же самоумерщвление не иным чем исполняется, только нелестным и безусловным повиновением и самоотвержением.]

Такое же преуспеяние совершается единым нелестным безусловным повиновением и самоотвержением. И так, о возлюбленные попечители послушания! Более же скажу, попечители Самого сладчайшего и вожделенного Господа Иисуса, молю вас, отриньте от себя подальше всякое сомнение, противоречие и непокорство. Ей, всего мира сокровища и богатство недостойны и малейшей части того наслаждения, какое уготовал Господь любящим Его. Не забывайте предложения вашего, помните, для чего вы оставили мир и восприняли на себя благое иго иночества; несите крест свой с терпением! Когда же враг диавол начнет обкрадывать, прельщать и преклонять вас к непокорению, нанося помыслы, что то и то не хорошо [и худо] повелевает отец, [то и то было бы лучше и полезнее] отметайте и отражайте такие помыслы и прилоги без закоснения, и спешите очищать души ваши искренним исповеданием, и со смирением испрашивайте прощение. Сами же в себе говорите каждый: «Мне, в иноческую жизнь пришедшему на покаяние и обещавшемуся быть в повиновении, все прочее не нужно, нужно только одно послушание и терпение. Если же выскажусь и буду противоречить невопрошаемый, то соделаюсь как дерзкий и ниспаду от кроткого и молчаливого духа и от смиренного о Христе послушания. И за такую дерзость сотворюсь не иноком, но испытателем, и наставником моему наставнику и советником. Эти же степени чужды есть смиренномудрых послушников; я же за грехи мои предался отцу в повиновение и всему братству во служение. Вещи же все — не мои суть, но вверены от Бога отцу моему. Я же ради Господа всего отрекся, и как благоволит отец, так и да управляет и распоряжается всем. К тому же несомненно верую, что отец мой свят и облагодатствован от Бога: следовательно, что ни заповедует, то по извещению Божию есть. Мне ли грешному испытывать и противоречить?» [И так кроме всякого испытания и истязания делай все повеленное ты в простоте сердца.

Если же кажется тебе, что повелеваемое от отца отнюдь не добро и много хлопот и урон приносит, и что не можешь сам победить и отразить такого помысла; и по любви сыновней, не терпишь прочее молчанием покрыть, тогда спроси со смирением, говоря: «Прости мне, отче, я готов с помощью Божиею повеленное тобою [исполнить], но вижу тщетность и урон в этом деле». И если повелит, скажи мнение твое со всею искренностью, и прими с полною верою волю отца твоего, если примет предложение твое. Если же не примет, не дерзай противоречить, но покори воли его не только дело твое, но и само мудрование твое. И проси прощения, говоря: «Прости меня, отче, ибо я не хочу исполнить волю мою, и не противоречия ради дерзнул предложить мое мнение, но чтобы научиться твоего рассуждения и чтобы ты, отче, решив мое недоумение, и умиришь мое помышление».

Если ли же считаешь, что не хорошо заповедает отец, но дело, о котором ты говоришь, есть не уважительно, тогда полезнее тебе будет, если с молчанием и с любовью соделаешь в точности по повелению.]

И если так брат поживет при отце с кротостью, непрекословно слушая во всем, и в согласии, и в терпении, то благодатью Божиею стяжет бесстрастие и чистоту сердца. Более же Сам Господь почиет в таком послушнике.

Если какой брат только уставное и преданное от Святого Писания будет исполнять без прекословия по наставление отца, такая жизнь не есть послушническая, но под советом. Послушническая жизнь сообразуется с жизнью страстотерпцев и исповедников, более же уподобляется Самому Господу, Который послушлив был Отцу Своему до смерти крестной! [За это самое святыми отцами наименовано послушническая жизнь, не монашеской, тем более постнической, но исповеднической и страстотерпческой.] Говорит святой Каллист: «Хотя и многие постнические и подвижнические дела будем сеять, но увы! вместо пшеницы, плевелы пожнем». И еще: «Без наставника— как чрез канавы можем скакать». И еще говорит: «Желая дерзостно без наставника жить, от Бога и Небесного светлого наследия, и соборной Апостольской Церкви отторгается отлучается, и во тьму и огнь отсылается тайно научаемся и веруем». Поэтому и говорит Феодор Едесский: «Начав жить вместе с духовным отцом и воcчувствовав пользу от него, не допускай, чтоб кто-либо отдалил тебя от любви к нему и от сожительства с ним ... На подвизающихся в послушании отцам сильно злобствуют враги нашей жизни, бесы, скрежеща на них зубами своими и всякие против них злоумышляя козни. И чего они не делают, чего не внушают, чтоб отторгнуть их от отеческих недр? Выставляют предлоги к непослушанию, будто благословные, устрояют неудовольствия, возбуждают неприязнь к отцу, его наставления представляют обличениями, а обличения, как стрелы изощренные вонзают в сердце. И для чего ты, говорят они, будучи свободным сделался рабом, и рабом бессердечного деспота? Доколе будешь ты тереть лямку рабства, не видя света свободы? … находясь в послушании отца своего духовного и не забывай обетов звания твоего пред Богом: ни руганиями не будь побеждаем, ни обличений и поношений, или насмешек не бойся, ни прилогами греховных помыслов не увлекайся, ни отческой строгости не бегай, ни дерзким самоугодием и самоволием не бесчести благого ига смирения; но в сердце вложив Господнее слово, «что претерпевый до конца, той спасен будет» (Мф.10, 22) (Добротолюбие, т.5, п.40,44, 45).

А кто мнит себе быть в послушании, а ни единого повеленного дела не творить, если прежде не исследует, и противоречит и негодует и огорчается, говоря: почему не так, почему не тогда, почему это, и тому подобное многословит от презоривого (гордого) сердца, — такая жизнь вовсе отчуждена и извержена из чина иноческого. И таких самоумцев повелевают отцы святые отсылать или самому отцу от таких бежать, т.к. по слову их: таких Един Бог только может и силен спасти. [Ибо никогда с отцом не могут мирно и согласно жить, но всегда будет для таковых показываться всякое дело повелеваемое не добрым и не годным. Такие именуются продерзатели, одержимыми своемнением, более же бесстыдством и высокоумием.] Истинное же смирение от таких отстоит далеко, и никогда не ощутят его, пока не отринут от себя пагубного своего навыка!

Слово 34. О преуспевающих и могущих все терпеть

Те, которые благодатью Божиею могут безболезненно, с молчанием, непрекословно всякое трудное послушание исполнять, в малых же и ничтожных вещах небрегут и не терпят благосклонно повиноваться, поэтому за мнимое малое и ничтожное повиновение окажутся большему осуждению, нежели кто лютые и великие преступления соделывает. Ибо тот, от великого насилия страстью влекомый, не может устоять, поэтому и не дивно такому победиться. Эти же легко могут с помощью Божиею побеждать и сносить труднейшее, небрежения же ради и невнимания в малом и удобном себя низлагают, то как избежит осуждения? Истинный и совершенный послушник должен быть мертв ко всякому своему мнению и рассуждению. И к отцу своему столько иметь любви и веры, что не только все повеленое им в точности исполнять, но, и в разлуке находясь, делать только то, что знает угодно есть отцу своему и обладателю духовному. Свое же мнение и хотение, даже если и добрым казалось бы ему, но если знает, что неугодно есть отцу его, то должен неминуемо отметать.

Как младенцу приличествуют не те законы, которые совершенному, так и послушники разнствуют между собою в духовном преуспеянии; и сколько может кто вмещать, столько и обязан каждый неослабно подвизаться, не уподобляясь, и не подражая немощным и немогущим; если же не будет тщательно соблюдать себя от нерадения, то великому будут подвержены осуждению.

По исполнении же всякого послушания должен внимать себе и готовыми быть ко всякому внезапному и безвинному наказанию и нападению от отца, чтобы с благодушием претеревать по подобию святых мучеников. Потому что отцу духовому и руководителю неминуемо должен на могущих благодатью Божиею все терпеть в некое время и безвинно нападать, и осуждать, и поносить, и лишать, и изгонять, отлучать от трапезы и от братства, и духовными епитимиями томить: то есть, налагать на них то поклоны, то бдение, то излишнее моление и пост, — или искушая, чтобы познать истинно, как ученик его подвизается, претерпевает ли добре или расслабляется, или чтобы прочие, видевши безвинное наказание, воспользуются его смиренномудрым терпением и великодушным подвигом, и чрез то двойной сплетается ему венец, или за терпение, или за пользу братий.

Если же такого преуспевшего оставить жить просто, без всякого испытания и искушения, то всех этих венцев будет лишен подвижник, братия же — пользы, а сам отец примет осуждение, что могущему терпеть не исходатайствовал больших венцев и награды.

Итак, мужайся и крепись, подвижниче Христов! Зная, что тебе как воину и ратоборцу предлежит великодушно и неуклонно все терпеть, так и твоему духовному отцу неотменно должно иногда на тебе строгость являть (нападать и поражать). Да чрез то, как тебе будет часть со святыми страстотерпцами, так и наставнику твоему (последует участь с добрыми и) с верными рабами Христа Бога нашего, умножившими данный талант от Господа! А потому чем более и чаще увидишь отца твоего безвинно на тебя нападающим и наказывающим, тем самым познавай неусыпное его старание о твоем спасении и великую по Богу совершенную к тебе отеческую любовь и попечение.

Слово 35. Об исполнении внешних дел иноческих

Если не творим должного иночеству и не стараемся об исполнении наших обязанностей, то как благодать Божия изольется на нас? Подобно тем, которые не хотят трудиться в земледелании, как возмогут собирать плоды? Мы же к тому если и исполнили бы все внешнее: то есть нищету, уединение, воздержание, бдение, продолжительное моление, поклоны, долгое поучение Святого Писания, последность (последовательные молитвы) и тому подобное, — но все такое только орудия; истинного же и спасительного плода пусты окажемся, если к тому не приобретем богоугодных добродетелей, что есть: совершенного самоотвержения, истинного смирения, мира и согласия, духовного радования о Боге и о ближних, умного блюдения (хранения), чистоты сердечной, простодушия, милости, сострадания, кротости, долготерпения, безгневия и богоподражательной любви. Этими только добродетелями душа усваивается Богу. Однако же преблагий и человеколюбивый Господь, видя труд и подвиг наш во внешних делах, дарует нам Своею благодатью и эти плоды духовные. А потому должны неослабно трудиться и стараться творить то, что от нас зависит. Бог же милостью Своею, что благосерд, облагодатствует и наши души и возрастит в нас плоды духовные.

Хотя и малые имеем порочные навыки, но если страстно этим управляемся, то не можем быть соединены с благодатью Божиею. Это явно показывается на тех, которые не стараются отринуть свои малые порочные пристрастия и обычаи, и за то не чувствуют в душах своих благодатного просвещения и духовного радования и остаются в неизвестии о своем спасении.

Но если скажешь: как возможно быть человеку без всяких пороков? На это отвечаю: что того ради и предлежит нам вседневное покаяние, сокрушение, осуждение самих себя и тому подобное. И этого ради вступаем в иночество, чтобы беспрепятственно смогли стараться о стяжании душевной чистоты истинным смиренным послушанием и самоотвержением. Чтобы чрез то совершенною ненавистью возненавидеть все наши страстные обычаи и пороки, отлучающие нас от Бога и лишающие Его Божественной благодати. И за такое добровольное смиренное самоотвержение и подвиг Господь благодатью Своею прощает невольные человеческие падения и дарует им Свою Божественную помощь, видя усердное их и неусыпное старание о добродетели.

А кто не окаивает себя за свои грехи и не замечает их, и не вменяет в согрешение, но еще и оправдывает себя — о таких что и говорить! Так как неисцельно согнивают в своих страстях и пороках, и достойны суть слез и рыдания! Ибо как таких исцелить, если врачество не приемлют, то есть если советов отца своего не слушают? Более же возносятся над отцом, себя мудрейшими признают, пороки свои в грех не вменяют: суетные помышления любят и в них углубляются, бесед мирских не уклоняются и сопребывания с мирскими ищут, любопоказанием тщеславятся, безмолвия же бегают и уединения не терпят, поститься не хотят, воздержание отметают, сласти же обожают, руководства духовного и управления бегают, самовластия же и самоволия не отсекают, о дружелюбном единении и духовной любви и согласии с братиями, живущими с ним, нерадят и презирают, о миролюбцах же и своих и о чужих всячески прилежат. Этими и подобными пороками одержимому как благодать Божию и извещение о спасении возможно ощутить?

Слово 36. О безмолвии и удалении от братства и общежития

Какая польза тому от безмолвия, кто не стяжал еще плодов Святого Духа? Ибо движется и стремится желанием к этому не от любви Божественной, но от немирствия, раздора и несогласия к братству, ради нетерпеливого нрава презорства и закоренелого обычая. Следовательно, такое отшествие не спасительно и не благоугодно пред Господом. Ибо тогда доброе и Бога ради отлучение познается, если бывает от достижения бесстрастия, то есть во всем единонравие и согласие стяжавши, и ни мало от пороков братий не повреждается.

Того ради нужно прежде, вместе жить, домогаться о стяжании тех добродетелей, которыми же страсти побеждаются, и в конец от сердца изъемлются, что есть: отсекайте свою волю, гоните во всем последность, любите уничижение, будьте послушны и готовы на всякое терпение. Отлучившись же от братства, как возможно прийти в такое успеяние? Не более ли станет во всем угождать своему нраву, своим прихотям и желаниям? И такой, хотя мирно будет жить, хотя в жестокое постничество предаст себя, но едиными подвигами и жестоким пребыванием не стяжаются духовные добродетели, то есть: внутреннее смирение, бесстрастие, мир, любовь и терпение. Более же таких, которые без этих добродетелей уединенно безмолвствуют, больше обкрадывает и увлекает в пагубное высокоумие и самонадеяние и презорство.

Если брат, одержимый еще всякими пристрастиями, захочет удалиться от братства и отлучиться от отца своего, то как сам собою придет в исправление и как исцелятся душевные его недуги? Подобно как уязвленный и в струпах находящийся, если удалится от врача, то не лютее ли разгноятся и разболятся все язвы? При враче же, если бы и расчесал их и навредил, но врач снова исцелит. К тому же еще такой никогда не может иметь мирного общения, согласия и единодушной духовной о Христе любви к отцу и к братии. До такой же любви не достигнув, если и ангельскими языками заговорят в уединенном своем пребывании, но ни во что не вменяются, по слову Апостола Павла (См.1Кор.13,1).

Хотящему грехи свои загладить и чистоты душевной сподобиться подобает желательно хотеть, чтобы во всем было в противность его воле и с оскорблением, с досаждением его нрава и привычек, и всегда готовым быть претерпевать с незлобием укоризны, брани, поношения, и сами раны, налагаемые не только от отца, но и от братий. Ибо чрез кроткое, тихое с ним обращение никогда не сможет известиться о своем преуспеянии, которое познается тогда только, если в многообразных и частых искушениях непоколебим пребывает в кротости и терпении, в незлобии и любви к поношающим и озлобляющим его, более же преклоняется к ним с благодарением и большею любовью, как к поспешникам его спасения.

В иночество поступать должно не для того только, чтобы навыкнуть послушанию и отвержению своей воли, но чтобы стяжать смиренномудрие и терпение во всякой скорби и злострадании, с совершенною покорностью и самоотвержением. Этого же ради и даруется от благодати Божией дух бесстрастия и чистота сердца. Чистые же сердцем узрят Бога (См.Мф.5,8).

Слово 37. О непослушании в маловажных делах

Преслушание в маловажных вещах происходит от небрежения, или что не сильно уважительно почитает добродетель послушания, или не благоговеет как должно к наставнику и отцу своему, или не отверг еще мирского нрава и мудрования и не стяжал еще истинной кротости, смирения и простодушия, но управляется еще высокоумием и презорством. Или может быть смотрительно попускает Господь в маловажных и легких делах претыкаться, чтобы познавал немощь свою и бессилие, и просил со смирением Божией помощи, и пусть внемлет и хранит себя осторожно: ибо если бы строго и бодрственно внимал себе и своему спасению, то и к отцу пребывал бы непоколебим в любви и благоговении, со всякою покорностью и послушанием.

Преимущественно же такому, кто благодатью Божиею склонен ко всякому послушанию и желает быть в повиновении, и любит смиряться и терпеть уничижение, и привержен крепкою любовью к отцу своему, такому малое небрежение, оказываемое к послушанию, вменяется в тягчайшее прегрешение, ибо происходит от оставления осторожного хранения своей совести и умного трезвения, чрез что преткновением своим в послушании соделывает отцу своему печаль и болезнование, врагу же диаволу великое радование.

Некоторые от братий, как кровью, так болезненно противоборствуют и подвизаются против своего нрава и закоренелых страстных обычаев, а поэтому таким не дивно и претыкаться и падать в преслушание. Тот же, кому не трудно и любимо послушание, носим есть как на ладонях Божией благодати. Если вознерадит о столикой помощи Божией и даровании, то как вознебрегший, более как поругавшийся благодати Божией, отвержен будет от Бога и лишится Его Божественной помощи, по слову евангельскому: «кто не имеет» и кто думает иметь «у того отнимется» (Мф.13,12). И еще: срубите его, ибо всяк, не творящий по силе своей плода, «срубается и бросается в огонь» (Лк.3,9). Плод же Богу приносить подобает чистый, без скверной примеси. Ибо вещи хотя ничтожны суть и маловажные, но он, претыкался и побеждаясь в них, достоин найти большого осуждения и наказания, что малого и удобного не захотел сотворить Христа ради, и чрез то лишится венца послушнического, более же исповеднического. Может быть и осуждение примет, равное с тем неключимым рабом, который талант, вверенный ему от Господа, сокрыл в землю и не сотворил приобретения, по лености своей и небрежения.

От Патерика Алфавитного:

Некогда пришли к блаженному Памво четыре скитянина, одетые в кожи, и каждый рассказывал о добродетели другого, когда его тут не было: один постился много; другой был нестяжателен; третий стяжал великую любовь; о четвертом же говорили, что он двадцать два года находится в повиновении у старца. Авва Памво отвечал им: говорю вам, что послушание сего есть добродетель высшая: каждый из вас по своей воле держит ту добродетель, которую он стяжал; а сей, отсекши свою волю, исполняет волю другого. Это суть исповедники, если они соблюдут послушание до конца.

И еще: пост доводит только до половины пути; второй - чистота, которая достигает до небес; третий друг - послушание, которое с дерзновением приводит к Богу.

Слово 38. О несогласии ученика с отцом

Брат, не имеющий ни любви, ни веры к отцу своему, слушает слова его, советы и наставления с холодностью, с принуждением и без внимания, а поэтому и кажутся ему они тягостны, противны и невыносимы. Отец же, видя брата ожесточенным и не благоволящим к советам его и поучениям, тоже скорбит и болеет душою, и так сам в себе помышляет: не ради ли моего злого нрава и недостойности брат не может исправиться и преклониться к любви и согласию? И так думая, недоумевая и истязая себе самого, едва не приходит в отчаяние, страшась, чтобы душа брата не взыскана была на нем, так как брат не отходит и не хочет удалиться, делами и словами сопротивляется; и все советы и поучения, и само обхождение и поступки старца неприятны ему, и на всю жизнь его смущается, упрекает, соблазняется и раздражается, и явно изрыгает свою злобу и негодование. А потому отец должен уже иметь пред ним великое опасение во всех вещах, делах и поступках, чтобы брат не приходил в раздражение и немирие. При таком же принужденном и опасном обращении как возможно пребывать любви и единодушию?

Если же отец не предвидит перемен и исправления брата, если после столь многих стараний и в столь продолжительное время не успел ничего в нем исправить, но тот еще большее показывает нерадение, небрежение и дерзость, то совсем уже будет отцу бесполезно и безрассудно, если не перестанет прилагать своего старания о таком нечувственном, в нем же не предвидится ни малейшей надежды, чтобы оставил свое презорство и высокоумие и возлюбил бы истинное смиренномудрие, кротость, и послушание, согласие и мирное единодушие. Но и Господь между такими несогласными вложил не мир, но меч (Мф.10,34), и повелел от таких разлучаться, и как гнилые уды отсекать.

Если старец от такого непокорного и высокоумного или гордого и строптивого отчуждается, то не подобает и этому противиться, а отлучиться и удалиться от старца так немирным несогласным: может быть и для души его будет полезнее и менее осуждения, чем жить так в противление монашеству. Так живущим неминуемо предстоит погибель и осуждение, либо за свои богопротивные поступки, либо за то, что братию своим нравом и роптанием тревожит и смущает, и тем самым души братий повреждает. Отошедши же и отлучившись, один понесет грех, подобный Иуде предателю, так как он не захотел последовать Христу, и отступил от Него, и продал за тридесять серебряников. Так и он не захотел слушать и покоряться отцу свому, но отступил от него, и продал свое монашество за свою развращенную волю, самомнение и пагубное презорство.

[Если старец от такого непокорного и высокоумного, или высокомерного и строптивого отчуждается, то подобает и всему братству, по словам Златоуста, против такого вместе с отцом вооружиться, и отвращаться от него, чтобы он чрез это познал свое заблуждение, и почувствовал свое лишение, чтобы возненавидел свой разум и кичение (гордость), и чтобы со смирением обратился и положил начало своего исправления. Если же и по такому оставлении и отчуждении от него всего братства, он не обратится, и будет пренебрегать отцом и братией, и не восчувствует, не окает самого себя и не смирится от всей души, то, по слову Лествичника, Един Бог только такого гордого и презоривого (высокомерного) может исправить, и, по слову святого Василия Великого: такой упорный и непокорный будет в пищу диаволу.

Сам такой высокоумный и презоривый да рассудит, что подобает ему, будучи немирным и несогласным, отлучиться и удалиться от старца, может быть и для души его будет полезнее и менее осуждения, если жить так в противлении монашеству. Так живущим неминуемо предстоит погибель и осуждение, либо за свои богопротивные поступки, либо за то, что братию своим нравом и роптанием тревожит и смущает, и тем самым души братий повреждает. Отошедши же и отлучившись, один понесет грех, подобный Иуде предателю, так как он не захотел последовать Христу, и отступил от Него, и продал за тридесять серебряников. Так и он не захотел слушать и покоряться отцу свому, но отступил от него, и продал свое монашество за свою развращенную волю, самомнение и пагубное презорство.] (вместо вышестоящего абзаца)

Но и сам отец должен неминуемо отпустить от себя такого, чтобы не подвергнуть его большему осуждению и гневу Божию за его дерзости и строптивость, с которыми он не стыдится и не страшится уничижать и укорять саму жизнь и поступки старца. А поэтому старец, боясь сам принять за него осуждение, должен сказать ему так: «Прости, брат, если поступки мои и жизнь моя соблазняет тебя, то я не могу быть твоим [отцом и] наставником, и ты должен удалиться от меня, чтобы не повреждаться больше слабым моим житием».

В обителях прилично держать таких вместо работников; отцу же безмолвствующему связываться с такими, которые ни веры к нему, ни усердия не имеют, будет знамением, когда сам старец обдержится любовластием, потому что смиренномудрым и духовным старцам страшно показуется принимать в сожитие свое и управление и таких, которые со всею истинною и крепкою любовью и верою вседушно предаются конечным и безусловным самоотвержениям. От таких не смеют отрицаться, ибо и безмолвствующим о таких повелено печься, и очень опасно, если вознерадеть о таких.

Если бы старец безмолвием своим, постом и всякого вида подвигами и молением восшел на высоту бесстрастия, но, по слову Златоуста, не спасется, если презрит и оставит немощного брата, Божиим Промыслом к нему притекшего и желающего им спастись. Ибо где у такого старца покорение воле Божией, ведая, что Господу благоприятнее всего, если кто немощного и страстного исправит и спасет своим тщательным старанием?

Если же старец говорит о себе, что немощен есть и не может иных наставлять, — но Бог невозможного не требует, но сколько сможет, столько ради Господа, и пусть печется о брате. Падение же его, случающееся от сообращения с немощным братом, прощается благодатью Божиею, любовь же и попечение о спасении брата приемлются и вознаграждаются от Господа более безмолвия.

Напротив же, предосудительно и крайне опасно лишать себя безмолвного и мирного жития ради строптивых, непокорных, немирных и высокоумных самолюбцев. Такие не от Бога, но по наущению завистника спасения нашего и врага — диавола приходят, чтобы нарушить душевный мир и спокойствие.

Если же брат, хотя и претыкается и часто падает, но умоляет отца и братий, что бы потерпели его, и с верою хочет держаться отца, и хотя насилуя себя, но старается быть в повиновении, то если такого отец пренебрежет и оставит без старания о его исправлении, то и сам старец будет оставлен Богом. Потому что тогда приличествует исполнить сказанное: «спасая, спасай твою душу» (Быт.19,17), то есть: когда нет уже надежды исправить брата, и когда отнюдь не слушает и не покоряется, не приемлет советов и увещаний ни отца, ни брата, тогда праведно старцу оставить такого и печься о своем спасении. Следовательно, пока в конец не отринет брат желания ко исправлению, то нужно и всему братству вместе с отцом печься о нем Бога ради.

Если же такого страстного и неисправленного, и высокоумного оставить жить самого, как в затворе, чтобы не смущал иных, то от уединения еще больше возгордится и более станет высокоумствовать. Поэтому таким нельзя безмолвствовать, чтобы из человека не сделаться бесом. Полезнее такому проходить жизнь, подобно Исидору, так как стыда и скуки ради может быть слезу приобретет. К тому же еще нужно такого высокоумного ставить между братьями, пусть будет всюду как последний, чтобы чрез это соделался бездерзновенным. Все собственные, принадлежащие ему вещи забрать от него и истребить, и не попускать ему отнюдь ни откуда самому, ради своей потребы не добывать [ничего], даже самого малейшего, чтобы чрез нищету телесную соделался нищим духом. И чрез то самое, пусть навыкнет и познает, что отец его печется истинно о его спасении, а потому и соделается благодатью Божиею признательным и благодарным к старанию о нем старца и стяжет терпение к понесению всяких подвигов и уничижений. И так, если в этих деяниях захочет с покорностью повиноваться и претерпевать, то всячески милостивого к себе узрит Господа и спасение примет.

Говорят все святые отцы, что нет монаху иного пути, только если повиноваться и порицать себя всегда, потому что врата Божие — смирение. И отцы наши, много поносимые, вошли радующиеся в храм Божий! — Брат некий три года давал плату, чтобы ему досаждали.

Слово 39. О презорстве и гордыне

Может ли обитать благодать Божия или являть свои спасительные действия и силу Божественной помощи и плодов Духа Святого в душе, зараженной богоненавистным высокоумием и презорством (непослушанием, строптивостью, надменностью)? О нем же говорит святой Лествичник: «Презоривый сам себе бес и враг». А поэтому такого душа не может вмещать в себя ничего, кроме гибельного и бесовского, то есть: злобы, зависти, подозрений, хулы, самооправдания, самомнения и пагубного возношения. И если не постарается такой смирением, всяким уничижением и искренним сознанием победить и отвергнуть от себя пагубное презорство и высокоумие, то это настолько возрастет в нем и доведет до того, что и он начнет презирать и хулить не только отца и живущих с ним братьев, но и всех святых и Самого Бога, по подобие того, что описал авва Дорофей.

А поэтому ищущий Господа и желающий усвоиться Ему должен более всего блюсти себя от этого душепагубного недуга и не помышлять маловажным и ничтожным, если побеждается им, хотя в чем самом малом, т.к. великое ли, малое ли презорство, но все произрастает от диавольского корня и не может быть не сопряжено с обидою ближнего. И зараженный этим недугом часто претыкается и погрешает против Самого Бога чрез брата, потому что святые отцы так говорят: увидев брата твоего, увидь Господа твоего. Следовательно, кто презрительно и свирепо отвечает брату, то не брату, но Самому Господу так отвечает. И Сам Господь сообщает, говоря: «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф.25,40); «и какою мерою мерите, [такою] и вам будут мерить» (Мф.7,2)

Наиболее страшно презирать такого, которого Господь по человеколюбивому смотрению Своему, и непонятным нам судьбам лишил каких-либо видимых или внешних дарований, как то: разума и премудрости, или способностей, или высокого звания и имуществ, или внешнего образования, или телесного благообразия, сил и здравия. Одним словом, по каким бы ни было лишениям, происходящим по воле Божией, убогого, уничиженного и немощного, если дерзает презирать и уничижать или озлоблять, то оскорбляет и озлобляет в лице Самого Бога, Который благоволил всех таких наименовать Своею братиею и ублажил, глаголя: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф.5,3). Мерзок же пред Господом всяк высокосердый (гордый, который много о себе думает – ред.), и место гордым и презоривым уготовано с диаволом и аггелами его.

Более простительнее пренебречь здоровым и богатым, нежели не имеющего достатка, или болящего, или слепого и глухого. Ибо не богатых и здравых заповедал Господь призывать и питать, и покоить, но за служение бедным и больным обещает воздать во Царствии Своем. То не явно ли, когда против этой заповеди Божией поступает, который если за некую бедность или неискусство и простоту обидит и презирает, а особенно непростительно, если живущий в иночестве, горд, зверстен и жесток и так обращается к живущим и соиночествующим с ним братиям.

Жизнь иноческая, покаянная, смиренная, равноангельная; следовательно, всякий вступающий в иночество обязан прежде всего отринуть всякое возношение и гордыню, совлечься совершенно ветхого человека и облечься в нового благодатью Божиею и Христоподражательным смирением, чтобы последовать стопам Владыки своего, Который пришел в образе раба, не для того. чтобы служили Ему, но послужить Самому.

Поэтому вступающий в иночество и самым наименованием являет свою обязанность, то есть: приемлет именование послушника, следовательно, обязан быть в послушании и со смирением благоговеть ко всякому брату, как [к] Ангелу Божию. Бесстыдно же и досадительно (оскорбительно – ред.) обращать свои взоры и презрительно отвечать дерзающему, как возможно ожидать получить спасение; поистине такой гордый досадитель недостоин самого именования иноческого, и за само пребывание свое во святой обители иночествующих умножается такому казнь и осуждение за уничижение иноческого образа.

Помысли, о презориве! если бы ты имел у себя сына, сам же сотворился бы немощен, глух, слеп или убог; сын же твой за то стал бы с тобою зверски и презрительно обращаться, досаждать и отвращаться, то сам ты не предал ли бы такого проклятью? Какого же ты ждешь себе помилования от Бога, если дерзаешь озлоблять и презирать иночествующего брата, немощного, смиренного и вседушно старающегося о благоугождении Господу? Такой если и претыкается в чем-либо, если и падет как человек, но безропотным терпением немощей, убожества, болезней заглаживаются все погрешности его, и удовлетворяется человеколюбие Божие, и приобретает такого как возлюбленного Своего раба и угодника.

Еще же рассуди, кто достоин более поношений и наказаний: тот ли, который нападает на здорового и борется с могущим защититься и отомстить ему, или тот, который нападает, бьет и уязвляет болящего и немощного, который не имеет ни рук, ни сил защитить себя. Так и тот достоин есть большего наказания и осуждения от Господа, который уязвляет и поражает своею дерзостью и презорством убогого или малоумного, или немощного.

Единожды презреть и опечалить брата считается великим грехом. А который много и почасту оскорбляет и пренебрегает, какого гнева и наказания от Бога достоин? Более того, если за такую свою дерзость и наглость не ругает себя и не вменяет того в великое согрешение. Такого неминуемо постигнет тяжкое мучение, ибо если только за наименование «урод», повинен геенне огненной, то тем более за презорство тяжче ожидает осуждение, ибо чрез простые без злобы наименования усердие друг к другу не истребляется, если потом с любовью и благоприятно между собою обращаются. Презорство же показывая, всячески любовь угашает и делается тягостным; без любви же спастись не надейся.

Что может быть грешнее и законопреступнее того, если прежде, в мирском звании пребывая, со всеми был ласков, благоприятен и почтителен, вступивши же во иночество, соделался презоривым, дерзким, неуважительным, и где бы такому имеющему силу, вступивши в иночество, преимущественно подвигнуться к смирению и если бы быть под ногами всего братства, как научил преподобный Захарий, поправив свой куколь, сказал: «Который, если кто это не сотрет, не может быть монахом». Но вместо того, если он не только сам от иных не стирается, напротив, сам еще иных стирает, приводя в печаль и уныние своею дерзостью, пренебрежением и гневным устроением, и к тому же еще таких, которые прежде него вступили в иночество и желали бы иметь его содружественным и утешаться о Господе его любовью и единодушием, вместе иночествуя, — то где у такого совесть или страх Божий, если таких к нему благоприязненных столь болезненно оскорбляет холодностью своею и презорством?

Этого ради слышь, о презориве! и устыдись слов святого отца: «Когда ты хочешь воевать с братом, то подумай, что воюешь с членами Христа, и останови безумие. Что в том, если он отвержен, если ничтожен, если презренен? "Так, нет, – сказал Господь, – воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих", и еще: "Ангелы их на небесах всегда видят лицо Отца Моего Небесного" (Мф.18: 14, 10). Бог за него и за тебя стал рабом и был умерщвлен, а ты считаешь его за ничто? Разве же и в этом ты не воюешь против Бога, когда выносишь противные Ему приговоры?» [по Златоусту.]

И так видим, сколь люто презорство и противно спасению. Того ради сперва всего и более всего должны молить Господа и сами прилагать всякое старание, чтобы от этого гибельного недуга избавиться нам. Если же будем держаться его, то всю жизнь нашу не узрим в себе плодов Святого Духа, то есть: любви, радости и мира.

Внемлите же и тому, как враг обкрадывает такого: где ему подобает оказывать любовь, кротость и благоговение, то есть с живущими и иночествующими с ним отцам и братиям, там он презрителен, небрежен, хладен и как чужой находится. А где следовало бы охраняться и блюсти себя внимательно, лучше же сколько возможно удаляться и бегать, то есть: посещающих мирян, и не суесловить, не слушать, не любопытствовать о житейских делах, ни о состоянии своих домашних, от которых он отделился и умер иноческими обетами, — он же, напротив, любезен и благоприятно с ними простирает свои беседы, и находится охотнее, и со всяким прилежанием старается об угождении им, и делает подобно тому, который, законную свою жену оставив, с иными прелюбодействует. Таким образом творящему как Бог захочет вспомоществовать Своею благодатью, и как возможет стяжать умную чистоту и мир душевный?

О, возлюбленные! Поистине порок этот презорства ненавистнее пред Господом всяких иных пороков и грехопадений, и отнюдь не попускает приблизиться к исправлению и восчувствовать свое от Бога удаление: ибо видим многих великих грешников, разбойников, чародеев, прелюбодеев, хищников, воров, пьяниц и в конец развращенных, но т.к. которые не одержимы были от богоненавистного и диавольского порока высокоумия и презорства, то благодать и человеколюбие Божие не отринула их в конец, но вспомоществовала им от таких уму необъятных беззаконий обратиться, сокрушиться, смириться и достигнуть спасения. Книжники же и фарисеи, мнящиеся быть праведными, судящие иных, и сами находились чистыми от таких лютых грехопадений, но так как соделались порабощенными славолюбием, гордынею и презорством, то в конец ослепши злобою, не смогли познать своего заблуждения, не захотели поверить Христу Господу, осудив Его на распятие, сами же чрез то наследовали огнь вечный и мучение.

Подумайте еще, если за чуждый огонь, внесенный в жертвенник, много прогневался Господь и не пощадил таких дерзнувших, как написано о в Ветхом Завете (Чис.3,4). То как помилует того, который дерзает в равноангельную иноческую жизнь вносить то, что сродно только бесам и происходит от диавола, то есть презорство и гордыня? А потому пусть знает такой, что все святые Ангелы с преподобными отцами ополчаться на него, если не переменится.

Которые же с помощью Божиею отринут от себя этот диавольский недуг, те, как невинные отроки, со всяким простосердечием в смирении и с любовью повинуются и покоряются отцу своему. Друг о друге радуясь, друг к другу соединяясь святою чистою любовью, предпочитая каждый ближнего и упреждая своим служением, видят самих себя не обеспокоенных, а тем более не порабощенных от страстей, но вседушно, в чистоте сердца, умом утвержденных в Божественном познании и любви.

Нам, христианам, более же иночествующим, должно бы больше Ангелов стараться о благоугождении Господу смирением, покорностью и чистою любовью, ибо больше Ангелов почтены и возвеличены вочеловечением и страданием Искупителя нашего Христа Господа. А потому, если вознерадим о таком Его человеколюбии и не отринем от себя в конец сего богопротивного и диавольского недуга: презорства, высокоумия и гордыни, — то все Ангелы Божии [со всеми святыми] осудят нас пред Господом на Страшном и праведном Суд Его.

Если же который смиренный и любомудрый брат, отвращаясь суетных бесед и празднословия, тяготится вопрошающим его и вовлекающим во многоглаголание и пустословие, такой должен со смирением и любовью, лучше же с поклоном и тихостью отвечать так: «Прости, брат, не могу отвечать тебе на суетные и неполезные твои беседы и вопрошения, потому что нам, иноком, правилами святых отцов заповедано храниться от празднословия и учиться молчанию: хватит нам, что живя в мире, проводили жизнь нашу суетно и бесполезно, в молвах и праздных беседах». Так поступая, и себя соблюдет без вреда, и брата вразумит, и Богу благоугодит.

Если который брат не хочет и не старается переменить своего нрава злого и раздражительного, и не приемлет с кротостью и смирением, более же с благодарением наказание, советы и обличения, но скорбит и раздражается, такому праведно не говорить о пороках его, и оставить его: как хочет, так пусть и устраивает сам свое спасение. Но весьма достоин сожаления такой, ибо сомнительно его исправление и безызвестно спасение. И как сможет прийти в познание своих пороков и заблуждений, если не терпит обличений и не хочет слушать советов и наказаний [от] отца и духовных единодушных братий? Такой подобен тем раскольникам, которые пребывают неисцеленными, потому что хранят заповедь такую: чтобы отнюдь с православными христианами о вере не говорить, даже не слушать, даже не читать книг, составленных богоугодными пастырями и богоносными отцами на обличение и возражение их зломудрствований; поэтому даже познать не могут своего заблуждения, тем более не стараются избавиться от своей пагубы.

Мне кажется, что лучше во всяких пороках и грехопадениях умереть, чем с гордостью, превозношением и презорством явиться пред Богом, так как видим во Святом Писании, когда многих попускает Бог смотрительно впасть в блуд и в многообразные лютые падения ради смирения и истребления богоненавистного презорства, высокоумия и гордыни.

А потому если кто, обладаем сим диавольским недугом, и не старается исправиться, то такой конечно более самого беса примет осуждение, ибо, сотворенный по образу и по подобию Божьему, добровольно соделался подобным и содружественным с превознесшимся гордынею диаволом, и вместе с ним низведется в преисподнее дно и бездну ада.

То как отцу духовному не печалиться о таких, которые по причине высокоумия, самомнения своего и гордыни отступили от спасительной стези и уклонились на непреданный путь?

Равен же или подобен диаволу еще здесь такой потому показывается, ибо как диавол исправиться не хочет, но непрестанно ненавистное Господу творить старается, так и презоривый по подобию диавола об исправлении небрежет, и словес и поучений к обращению его глаголемых не приемлет, и смириться или признать себя виновным не терпит, более же не хочет, но повсечасно братию, живущую с ним, смущает, соблазняет и во всякие слабости и грехи вовлекает. С противящимися же ему спорит и братии успокоиться не дает. Настоятелю же и отцу своему неутолимую печаль и неусыпные труды о врачевании его соделывает.

Но если спросите, как этот недуг высокоумия уврачевать и как [возможно] от него избавиться, отвечает на это святой Лествичник: как от человек это не излечимо — то есть, тем более сам отец не исправит, только один Бог силен такого уврачевать и исцелить. И поистине трудно и невозможно отцу ученика, обладающему высокоумием и презорством, уврачевать, если не придет особенная помощь Божия; тем более без отца самому собою измениться от сего диавольского недуга невозможно.

Сего ради подобает таковому, сперва всего с горьким стенанием, укоряя самого себя и стыдя, и осуждая, болезненно молить Бога, чтобы умилосердился и избавил его от такой неизлечимой болезни, которая есть мерзостна и нечиста пред Святейшими и Божественными очами Его. К тому же еще непременно должен самого себя насильно, как бы с кровью, понуждать, везде и во всем последним ставить себя, и на уничиженные дела и послушания себя придавать, и отнюдь без благословения и без вопрошения самовольно ничего не творить, и каждый день открывать свои деяния и помышления, заповедуемые епитимии неотреченно выполнять. Тогда может быть помилует Господь такого труждающегося, дарует благодать Свою и избавит от диавольского обладания.

Если же и по продолжении таких самопроизвольных трудов еще не увидит в себе изменения и избавления от презорства и гибельной гордыни, тогда неминуемо должно поступить по наставлению преподобного Иоанна Савваита, упоминаемаго в Лествице: подобает, говорит, такому предаться в повиновение человеку яростному, напрасливому и немилосердому, чтобы таким образом у такого, злострадательно претерпевая, заставить бежать от него этого духу презорства и гордыни. Или по подобию Исидора, который всех молил с поклонением, пусть просят, пусть молятся о нем. Ибо несравнительно лучше здесь всякое злострадание, подвижничество и презрение претерпевать, чем по гордыни и презорству вместе с бесами быть низринутым в бесконечные адские мучения, и лишиться вечного блаженства и сладкого лицезрения Божия и славы святых.

Слово 40. О непокорном и развращающем иных, да не предаются в повиновение

Говорят святые отцы: «Кто Богу не повинуется, тот и неволею повинуется врагу». Так, возлюбленные! это самое увидим и познаем над теми, которые, вступая в иночество, не хотят с истиною покориться и отвергаются носить благое иго послушания Христова, потому что, как бы невольно и неудержимо, влекутся на сопротивное и богоненавистное служение диаволу. Такой сам, покорившись непокорному бесу, тщательно исполняет волю его и лестно, как бы под видом любви и дружелюбия, прельщает и отвлекает иных от спасения. Более же сам наветник и враг спасения нашего диавол, употребляя его как подручного себе, и его устами изрыгает свой гибельный яд, то есть, советуя братии, пусть не предаются в повиновение и руководство отцом духовным, но да последуют и подражают ему. Он же, злосчастный, пусть проникнет сам в свою душу и тогда познает, сколь далеко отстоит от спасительной стези, и как поработился диаволу, и невольно влечет тяжкое ярмо его, которое есть: смущение, ненависть, злоба, отчаяние, буря волнений и терзаний, к тому же уныние и душевная удава. Ибо якобы неким ядом опоен, так вся внутренность и самое тело его страдает, мятется и мучится, и не имеет ослабы и помилования ни днем, ни ночью: но метется подобно Каину, ибо, соделавшись в конец подручным диаволу, не имеет уже ни на один час душевной свободы. Не может ни с братиею мирно побеседовать, ни Богу помолиться не дерзает, ни книг к обличению его послушать не хочет, ни советов и поучений отца своего терпеть не может; но всегда и беспрестанно на все скорбит, со всеми крамолится (бунтует) и все дни свои проводит со смущением, негодованием и ропотом. К тому же еще увлекается диаволом в различные прихоти, сладострастие и греховные вожделения. При этом же надмевает его своенравием, непокорством и презорством, и гордынею, и за все это в награду и воздаяние, как содружественному и послушнику своему, усваивает ему вместе с собою вечное мучение [и геенну огненную].

Хватило бы для такого развращенного и той погибели, что сам не покоряется и презирает отца своего, сопротивляется и ругается преданиям святых отцов, за что соделывается противным Богу и другом диаволу; он же еще дерзает прельщать неопытных и малодушных братий чтобы подражали ему. Поэтому, какого суда должен ожидать себе от Господа, увлекая в погибель искупленных Божественною кровью Христа Спасителя и приведенных Его человеколюбием в жизнь равноангельную, чтобы служили Ему в мирном единении, в чистоте, любви и согласии, со смирением и послушанием, за обетованное блаженство со всеми святыми Его?

Святые угодники Божие за спасение ближнего нещадно предавали душу свою, иные мучение и смерть приняли. Святые Апостолы всю землю обошли, как крылатые, взыскивая и обращая ко Господу. Преподобные отцы со вседневным бдением, постами и подвигами, и со слезами, и молением неусыпное старание показывали, и изобретали всякие способы для нашего спасения, и своим примером тщательно возбуждали и поощряли на богоугодные деяния. Того ради святые обители, киновии и монастыри сооружали, и уставы, и правила, и увещательные поучения издавали, чтобы привлечь нас к ревности и усердию последовать примеру их, и чтобы воспламенить в любовь ко Господу и в желание к презрению мира и вступлению в жизнь иноческую. При том же изъявили и утвердили, что и в монашестве нет никакого пути лучшего, удобнейшего, скорейшего, вернейшего и ко Господу благоугоднейшего, как если всесовершенно отречься своей воли и со всею истинною искренно предаться в повиновение к отцу духовному и жить с нерассудным послушанием. И такую жизнь наименовали превыше всякой иной жизни, как христоподражательную, страстотерпческую, быстро на небо возводящую и небоязненно пред Богом поставляющую.

Если же сам непокорный брат будет и иным советовать, чтоб не поддавались в повиновение, говоря: да не трутся шеи ваши под бременем смиренного послушания, — то какое лютое последует зло! Если не изгнан будет такой и оставлен будет между братьями, имея споспешником себе и советником непокорного беса, непрестанно будет смущать и развращать немощнейших, чтобы не поддавались, чтобы не теряли своей свободы и чтобы не соделывались рабами аввы и всего братства. И если об этом всесокрушенно не раскается, то поистине бедно и отчаянно его спасение, так как едва ли обретается грех более этого погрешения. Ибо видим, что многажды случается новоначальным по некоему обстоятельству преслушать и отказаться, и не повиниться или не исполнить в точности по завещанию отца своего или чего-то преданного святыми правилами, или за бессилие и немощь, или за некую вину. Впрочем, грех такого преслушания близ милости Божией имеется, а преимущественно, если еще такой за неисполнение и неповиновение свое скорбит и тужит, и окаивает самого себя. И ради такого сокрушенного раскаяния его, от благодати Божией, и в грех ему не вменяется.

Если же кто добровольно слагается и соутверждается в душе своей к непослушанию и непокорности, и мнит себе, что право и хорошо делает, то это есть диавольский недуг: так как и диавол со злобою своею и непокорством расстаться не желает. И с таким зломудрованием живя, не возможно отнюдь спастись. И к таким нужно нам не иметь ни единого слова.

Такому последует сугубое осуждение, если не покается и не обратится. Первое, за свою злобу и непокорность. Второе же, осуждение услышит и двойной муке повинен будет за братнюю погибель. Хотя братия покровом благодати Божией и не приемлют и не слагаются с его умовредными и богоненавистными советами, однако, он осудится, как развративший уже братию. Сколь же за это нестерпимая мука уготована, о том никакой разум не может постигнуть. Должно бы поистине отчаяться такому, если бы непобедимое человеколюбие, долготерпение и милосердие Божие не превышало грехов всего мира. А потому, если и он обратится, познает свое заблуждение, и всем сердцем припадет ко Господу с истинным раскаянием и смирением, и прибегнет ко отцу своему и ко всему единодушному и богоугодному братству, повергаясь с сокрушением к стопам их, умоляя искренно простить его и принять, как блудного сына, то все грехи его и злоба погрузятся и потонут в бездну человеколюбия Божия, и он обновится душою и поживет прочее в любви, мире и радости о Духе Святе. И по смерти не помянутся грехи его, но вместе со всеми богобоязненными и богоугодными братиями водворится в вечное блаженство. Если же до конца пребудет упорен в своем зломудровании, то наследует тягчайшее осуждение, ибо говорят святые отцы: «Всяк, кто сопротивное делает Богу, тот снова распинает Господа». Как и Сама Матерь Божия сказала к кающемуся Феофилу: «Бываемое что от вас Сыну Моему, озлобления и досада, яже творите распинающе Его вторицею грехами вашими, сего ни видеть, ни слышать не могу». Потребны же таким многие труды и подвиги, и сокрушение сердечное, да возмогут умолить благоутробие Его. Поскольку и очень милосерд есть, но и Судия есть праведный, и грозен мститель, то каждому воздает по делам его.

И так, если непокорный не обратится и не престанет развращать иных, и покаяния достойных трудов не принесет, то будет и Матерью Божиею ненавидим, и Сам Бог будет ему грозный мститель. То куда бежит и где укроется такой от гнева Божия?

Такой хотя и оказывает любовь и желание содружества, но можно ли признать любовью то, где укрываются сети диавола и обольщение, чтобы уловить и отвлечь от спасительной стези? Истинная духовная по Богу любовь в том заключается: что всячески друг друга подкрепляем и увещеваем на богоугодные труды и постнические подвиги и самоотвержение, по подобию, как во время гонения и мученичества многие творили: то есть, отцы — чад, мужья — жен, и жены — мужей, брат — брата и все друг друга увещевали и утверждали к мужественному терпению за Господа. Или по подобию преподобных подвижников, как и они увещевали друг к другу: «Потерпим, братие, до конца, вот еще мало, и скончается житие наше». И прочее.

Небрегущий же и нерадящий о спасении и сам не слушает полезного от своих наставников, и иных поучает, чтобы не поддавались в повиновение отцам духовным, чрез что и свою и иных погибель устраивают.

Слово 41. К слышавшему недобрые советы от развращенного брата

Всякий же брат, слышавший от развращенного брата советы, поощряющий и наклоняющий на слабое житие и отторгающий от послушания, не должен за это негодовать и скорбеть на него, но более должен с сердечным соболезнованием молиться о нем и вместе с отцом прилагать старание об его исправлении, чтобы и он почувствовался и познал, сколь далеко заблудился от истинного пути.

Так же, слыша это написанное обличительное увещание, не должно соблазняться или повреждаться, или осуждать его, ибо и отец, если и к развращенному брату написал это, но вместе желая предохранить от такого заблуждения слушающих и прочищающих его. Ибо тот, низводящийся в такой грех, может быть и по неведению увлекается. Если же кто по прочитании и слышании этого обличения низведется в такие же богоненавистные свойства и поступки, то, как уже вразумленный, несравненно более осудится пред Богом и останется по всему безответен.

[Если бы брат тот не был одержим таким жестоким нечувствием, то не нужно было бы излагать столь жестокого обличения, ибо и Господь, если бы жестоко не угрожал нам ожесточенным, то и мы никогда бы не пришли в страх Божий. А ныне не только убийство или иное некое смертное погрешение творить не дерзаем, но и уродивым называем или и в милости отказать опасаемся. И если бы Павел Апостол не предал сатане сблудившего во измождение плоти, то согрешивший не пришел бы в раскаяние.

Поистине, возлюбленные, не просто скоро столь умноженно написать и столь язвительно порок этого брата изъявить, но так как Самому Господу нашему Иисусу Христу изволено было кровь Свою излить, и божественную душу Свою положить за спасение каждого. Того ради и я грешный тщательно гонюсь с его обращением ко спасению. К тому же страшусь и того, дабы брат такой, умирая, не стал бы произносить проклятия, взывая к Богу на меня, что, живя со мною, я ленился наставлять и охранять, поэтому он и не пришел во исправление.]

Ныне же вы все слышавшие это должны весьма опасно блюсти себя, чтобы избежать евангельского осуждения: «кому дано много, много и потребуется» (Лк.12,48). А о таком молитесь, чтобы познал свое гибельное заблуждение и пришел в исправление.

[Если такого брата расстроенного оставить одного жить, как в затворе, чтобы не смущал иных, то более возгордится от уединения и начнет более и более высокоумствовать. Этого ради таким не следует безмолвия видеть, чтобы из человека бесом не сделался. Но подражать нужно такому преподобному Исидору, так как смирения ради и уничижения, может быть и слезу стяжает. К тому же такого нужно еще ставить между братиями везде последним, чтобы чрез то соделался бездерзновен. Если имеет некие собственные или мирские вещи, то все должно истребить и не попускать ни откуда самому ничего изыскивать на свои потребы и нужды, ни малейшего, чтобы чрез нищету телесную соделался и духом нищий, и чрез это самое вразумится и познает, что отец его истинно печется о его спасении. И так если в сих деяниях претерпевает, то всяческие Господа милости к себе стяжет и спасение получит.]

Слово 42. К не хотящему слушать написанного поучения

Поистине неслыханно, чтобы кто, желая быть спасенным, презирал бы Святое Писание и не хотел слушать продолжительного поучения и наставления отеческого. Видим, как Мария, упоминаемая во Евангелии, присев у ног Иисуса, тщательно слушая поучения Его, за что самое от Господа более сестры ее Марфы похвалена была. И при Апостоле Павле всю ночь сидев, слушали поучения его, если и от сна победившись, как тот юноша, упавший с третьего этажа (См. Деян.20,9). И пророк Давид славит тех, которые поучаются в законе Господнем день и ночь. Вспомним и того старца, который весь вечер долго поучал ученика своего и, поучая, уснул; ученик же во всю ночь предстоял при нем. И за такое его терпение семь венцев сплелись ему от Господа в ночь ту. Ожесточенному же брату надлежало бы нудить себя более других тщательно и прилежно слушать полезные поучения, чтобы и самому приблизиться к тем добродетелям. Но вместо того еще досадует, почто его поучают и стараются об его исправлении.

Всякий нерадивый и не хотящий слушать полезных поучений, хотя и молит Бога о помиловании, но не услышит его Бог и не приемлет моления его, так как он не слушает отца своего и отвращается от его отеческих наставлений. Еще помыслите, добро ли воссиявшему солнцу оставаться добровольно во тьме. Так творит тот, кто не хочет просвещаться от Святого Писания, какое показывает ему отец, как солнце, просвещающее и согревающее душу прилежащего ему.

Вступившему в иночество подобает, по Апостолу Павлу, все за сор вменять и гоняться за спасением. Гоните, а не медлите: то есть все препятствующее к богоугождению, как сор, вскоре и не малодушествуя от себя отметать. Видим гонящихся на состязаниях, со скольким усилием бегут, ни на кого не глядя, всех возбраняющих со многим стремлением отревают: и смысл, и око, и крепость, и душу, и тело ни к чему иному не простирают, но только к почести и к надлежащему концу. Так подобает усиленно стремиться к богоугождению, чтобы достигнуть спасительного чаяния и не лишится жизни вечной. Но развращенный брат противно поступает, не только сам не прилагает старания к исправлению, но и вспомоществующих ему отметает, и более свирепствует, и в ненависти снисходит к отцу и ко всем богобоящимся братиям, пекущимся о нем и о его спасении.

Если же говорит, что потому не терпит продолжительного чтения и поучений из Святого Евангелия и святых отец, что не понимает чтимого. Но такой должен бы еще более оказывать терпения и тщания, и со смирением умолять отца и братий, чтобы вразумляли его и объясняли ему чтимое, ибо без усердного старания и земного, и временного — ничему невозможно научиться. Тем более, Святое Писание невозможно без усердия и самому собою право уразуметь.

Такая же холодность и отвращение к словам наставника очень сладка и любезна врагу более всех величайших грехов. Потому что всякий грехи, который творим, от немощи совращаемся и падаем, как люди, или от ярости, или от похоти, или от нетерпения побеждаемся. А если отвращаемся и не терпим поучений отеческих и Священного Писания, происходит ни от чего иного, как только от неверия к наставнику и ожесточения и презорства к слову Божию. Божие же слово столь уважительно, что достаточно его держаться и предпочитать более жизни своей. Ибо все святые апостолы и мученики захотели лучше страдать и умереть, нежели умолчать и не говорить слово Божие ко спасению иных. Так как если бы умолчали и не возвещали слов поучительных, то могли бы избежать и мучительных страданий, и мы не познали бы истины и пребывали бы во тьме пагубных заблуждений. А поэтому и у такого брата, который ожесточается, свирепствует и отвращается от спасительных поучений, видится сердце и дух такой же, какой был у иных безбожных тиранов, которые мучили и убивали святых апостолов, мучеников и святых отцов за поучение и проповедание слова Божия. И этот, если бы имел власть и силу тех, то не только стал бы молить отца, чтобы сократил и оставил поучений, но употребил бы власть свою насильно сжечь все написанное к его обращению и назиданию.

Хотя такой брат в точности и не безбожник, и не варвар, но однако делами своими подражает им; так как не имя христианское и монашеское спасает, но дела иноческие приводят к Господу. Так и брат, если не слушает Святого Евангелия, отвращается поучений и наставлений, и живет с враждою, со смущением, тщеславием, славолюбием, презорством и непокорством, не воспользуется от наименования христианского, тем более, иноческого, потому что говорят святые отцы: если кто какой страсти поработился, то она ему и бог. И Апостол говорит: если христианин есть сребролюбец, то почитается как идолослужитель (Еф.5,5). А поэтому также, кто не хочет слушать святого поучения, то волею соделывается служителем диавола и повинуется ему, потому что только диавольским служителям противны и ненавистны святые поучения. То как можно признать такого брата за инока благочестивого, который управляет себя по подобию неверных безбожников? Поистине если о таком своем нечувствии и окаянстве не возопиет со стенанием ко Господу, чтобы всемогущею Своею десницею подъял его и помог бы ему обратиться и исправиться, то отчаянно его спасение.

Если бы брат отверг от себя пагубное высокоумие с презорством и гнался бы за смиренномудрием, тогда не только не захотел бы запрещать отцу составлять для него продолжительные поучения, но и просил бы отца умиленно, чтобы написанное для него всем объявлял и прочитывал для позора о его порочной жизни. Ибо со смирением сопряженный брат того и желает и тем более услаждается, если его бесчестят и уничижают.

И так каждый да испытывает сам себя, если поистине признает себя непотребным и любит уничижен [и поношаем] быть. Тогда от всей души да благодарит Бога, так как это не ложное есть знамение, яко вселился в него Дух Святый, и благодатью Божиею сподобился дара смиренномудрия.

Отец же еще более осудится от Бога, если не будет тщательно печься об исправлении брата, или поучением из Священного Писания, или сам написуя, что Бог внушает к его назиданию. Так как брат может быть ради страстного своего навыкновения, самонравия, высокоумия, как во мраке слепотствуя и не видит, не может познать своей гибели, но вопреки еще самообольщается и мнит о себе, как право и благо поступающий. Подобно лишенному ума, который хотя ножом режется, хотя сам себя угрызает, или в воде потопляется, или иным чем себя повреждает или губит, но все такое творя, мнит, что хорошо делает. И если сидящие при нем не будут его уберегать, то как не большему повинны будут греху и наказанию, нежели сам безумный. Так и братии, а тем более отцу неминуемо последует горе и осуждение, если вознерадит и не будет оберегать, вразумлять и удерживать брата от душевной погибели; но и сам брат при кончине лишится блаженного упования, и в бедственном отчаянии сократится жизнь его.

Оскорбление же и негодование порочного брата за продолжительные поучения или писание старца к его душевному назиданию и исправлению касаются не только старца, но восходят к хулению Самого Бога. Потому что отец не от себя и не своим разумом пишет и поучает его, но сколько Бог помогает и вразумляет, как же Сам говорит в Евангелии: «без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15,5). Тем более, что без Господа и без Его всесильной помощи столь много написать и стараться об его исправлении невозможно.

Поэтому, о, брате! посмотри на пагубу души своей, если за труд и попечение отца ты платишь ему ненавистью и злобою. Тем более трудно тебе спорить с Богом: ибо если Господь благоволил быть старцу в этом служении, то есть да будет попечителем и советником к назиданию и исправлению твоему и других, ты же споришь вопреки, чтобы не советовал, не писал и не предлагал о полезном, то этим самым Богу противишься; сопротивляясь же Богу, как можешь быть Ему благоугоден?

Известно же всем, что других приводить ко спасении и охранять от греховных деяний есть богоугоднее и благоприятнее более всех дел, постов и милостыней подаваемых. Чего ради не только не подобает скорбеть, но более благодарить и молить отца, чтобы не только об одних его пороках писал и обличал, но и самомалейших погрешностей не утаивал бы и не оставлял без уврачевания. Чтобы слышащий и прочитывающий этим пользовался, а чрез то сколько последует ему спасение, если только Сам захочет перемениться и исправиться: ибо Господь не только простит ему, но еще по благости Своей вменит ему, что он и братии послужил примером к исправлению.

Не так тот воин дивен бывает, который, пользуясь здравием и силою, крепко сражается и побеждает, как тот, кто весь в ранах и в пленении не поддается и не порабощается, но вырывается и, избежавши рук неприятельских, укрепившись, поражает их самих. Так и порочный, высокоумный и самонравный брат тогда дивен будет и увенчается от Бога, если поборет и отринет от себя богопротивные свойства: презорства, гордости, злобы, ненависти и пагубного высокоумия, и облечется, как щитом и бронею, кротостью, смирением и покорностью к отцу и к богобоящимся братиям.

Если же брат скорбит и не терпит того, почему сам отец от себя пишет и излагает для него поучения и увещания, — но такое его негодование не праведно, ибо видим и в святых житиях примеры благопокорных смиренных и даже облагодатствованных учеников, которые не только не отягощались поучением своих наставников, но еще сами записывали преподаваемые им устные наставления. Писания же вменялись как священное сокровище, и всеусердно старались и самою жизнью ненарушимо исполнять его, и по кончине их еще их ученики воспринимали его как священное наследие. Видим много примеров святых, которые едиными только словами спасали и управляли учеников своих; видим и таких, которые при словесных поучениях и писание свое предлагали в наставление; но которые без писания одними словами поучали, то таких отцов все речи и наставления ныне нам не известны, как и о чем поучали своих учеников. А которые свои поучительные наставления писанием оставили, то и до сегодня весь мир вразумляется и пользуется ими.

Если бы Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст и прочие святые отцы одними бы только словами опровергали еретиков и обращали от заблуждения, и устным только поучением просвещали и утверждали в истинном богопознании, то мало последовало бы пользы, ибо в те только времена процветало бы благочестие, и по кончине их еще возникло бы и усилилось злочестие и многовидные ереси. Но ныне, благодарение Богу, хотя и тьмами от недр сатаны проистекают плевелы еретические, но поучаясь и вникая в премудрое и богодухновенное святых отцов писание, просвещаемся и утверждаемся в благочестии, и всякое ложное и богопротивное учение, как зловоние и прах, помощью Божиею отметаем.

Если же презоривый и высокоумный брат уничижает писание отца [своего] что далеко отстоящее от оных премудрых светил вселенной, но тем более такому старцу, который и сам несовершенен и многонемощен, скудоумен и грешен, подобает более писать, чем говорить. Ибо, словами поучая, удобно может ошибиться и сказать ошибочно; написав же, со всяким опасением внимает, чтобы во всем сходно было со Священным Писанием. К тому же предлагает многажды на рассмотрение богопросвященным отцам, и по свидетельству их предлагает и ученикам своим без сомнения.

Но гордого и ожесточенного брата, по слову святых отцов, и святые книги не могут привести в чувство. Только Един Бог силен такого исправить. То может ли так высокоумный принимать и верить простым словам старца своего, если они с таким старанием написанное и избранное из святых книг и которые вся братия и отцы приемлют и одобряют, он же враждебно почитает, но еще и ругательное говорит, что сам диавол научает такое слагать и много написать. И если не слушает святого Лествичника, что бы от всякого подозрения на наставника, как от блуда отскочить. Он же не только не отвергает таких хульных мнений и подозрений, но и правое его писание приписывает диаволу. И если просто только в чем-либо не соизволит или противоречит наставнику своему, говорит святой Лествичник что весьма важно и грешно, то чего достоин такой, который непрестанно негодует, прекословит и отвергает управление и учение своего старца, именуя его наущением диавола и иных расстраивая и к тому же привлекая.

После такого хульного изречения нужно было бы ни часа не терпеть брата, но тотчас от себя и от братства и от святой обители отогнать; но так как Господь запретил самому за себя отмщать, того ради подобает и старцу терпеть. И еще повелел любить врагов, и добро творить ненавидящим. А поэтому и старец всетщательно гонится за его спасением и неусыпно старается о наследовании ему вечного блаженства.

Этого ради праведно есть брату, видя такую старцеву неизменную к нему любовь и болезненное старание о его спасении, верить, что отец его предлагает то, в чем сам должен ответ дать Господу, а потому не иное что, но только согласное с волею Божиею и служащее к его исправлению. И если таким смиренным помышлением послушает увещаний отца своего, то прочее время поживет мирно, в любви и согласии, и в сорадовании, и пребудет любезен Богу, старцу и всему братству.

Помыслите, что более и достоуважительнее — чудо ли некое увидеть или глас и слова Божия услышать? Всяк скажет, весьма предпочтительнее глас и слово Божие. Но развращенные и чудеса видели, и глас с небес слышали, но ни от чего не воспользовались. Ибо, видя чудеса, разгорячались завистью, слыша глас, «говорил: это гром», и: «Ангел говорил Ему» (Ин.12,29). Ныне же не от небес, но якобы из уст Божиих слышим Святое Евангелие, и лицом к лицу предлагается нам проповедание Святых Апостолов и святых богоносных отцов; и которые с верою и простосердечием приемлют его, тех видим в спасаемых, и небрегущих — далеко заблуждающих и отдаляющихся от Бога и своего спасения.

Слово 43. К спящим на чтении поучения

Таких, которые не внемлют Святому Писанию, Господь уподобляет семени, посеянному при пути, по притче евангельской («слыша не слышат, и не разумеют» (Мф.13.13)), их же и обладающих от врага показывает, говоря: приходит враг и отъемлет от них слово, да не веровавше спасутся. И еще по Господней притче: лесть, богатства и житейские попечения подавляют слово Божие, равно от печали и гонения соблазняются. Сонливый же брат всех этих (то есть, от которых враг отъемлет разумение за богатства, или гонения, не совершают плода) более недугует, потому что те хотя слышат, он же из-за дремания не удостоен и слышания.

Может быть сонливый брат не за великое погрешение вменяет свое дремание и того ради низводится в сон, или не уважает достодолжно словес Священного Писания, или маловерен и не твердо верует тому, что во Святом Писании повествуется, что есть спасительно и от Самого Бога чрез Евангелие или чрез святых Его Апостолов и богоносных отцов нам предано. А потому как бы самое благоволение Божие и заповедание Его презирает. Если кто без веры и без усердия слушает, то возбранено такому предлагать слова Божия, ибо говорит Господь: «не мечите бисер пред свиньями» (Мф.7,6) То сколь же более для спящих нельзя читать Святое Писание, так как на воздух читается.

Еще же думается, как за свинонравных и за неверующих больше осудится инок спящий и дремлющий на чтении, более тех, кто не озарен светом познания истинны. Иночествующий же, как богопросвещенный и призванный благодатью Божиею, и есть в Ангельском чине, и будучи в таком превознесенном достоинстве, сном своим и дреманием лишается вразумления и пользы, происходящей от Священного Писания. Такой дремлющий не только не удобряет и не утучняет своей душевные нивы источниками, проистекающими от Святого Духа чрез слово Божие, но мало помалу увядает и иссыхает в конец в душе его и само предложение и намерение о стяжании спасительных плодов, и от нерадения всячески приходит в небрежение, расслабление и забвение к заповедям и правилам и преданиям святых отец. И так может опять возвратиться в свои страстные наклонности и наконец останется в диавольском обладании. Поэтому и во Святом Евангелии говорится о нерадивых: «кто не имеет» и что думает иметь, «того отнимется» (Мф.13,12) [И еще: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут» (Лк.12,48)] И еще: знающий и не делающий, «бит будет много» (Лк.12,47).

Сонливый брат сам от себе познавать должен, в какое зло снисходит чрез сон и дремание, и еще: чрез бодрствование и трезвенное поучение на какое восходит успеяние и кого более любит и уважает. Если за едой и за праздными беседами не дремлет, а на молении, чтении и Божественном поучении спит и дремлет, то уже не Бога любит и чтит, и не Богу служит, а мамоне и праздным беседам. А посему такой и равен идолослужителям.

Подумаем также, можно ли что приобрести или что сделать погруженному в сон и нерадение? Тем более не возможно приобрести благодать Божию и сподобиться спасительных плодов и улучить жизнь вечную нерадивому и беспечно предающемуся сну и нечувственности.

Поэтому, если хотим наше спасение устроить, то да постараемся подражать истинно и ревностно взыскующим Господа и вседушно служащим Ему. Ибо они всенощное бодрствование труждаясь совершают. И многие из них и под кров не входят, но так открытым небом разными видами борются со сном, неотторжно держа память о Господе Боге, и день и ночь поучаются в Божественных Его словах. То тем более погрешно и непростительно, воспользовавшись ночным сном и упокоением, становиться нечувственным и погружаться в безвременный сон и дремоту при слушании чтения и поучения, и чрез то лишаться проистекающей от него пользы. Потому что при чтении нужно иметь бодрость умную, память трезвую, внимание углубленное и рассуждение незаблудное. Дремлющий же отнюдь этих действий не может иметь. Более же всего страшнее, что этим самым дреманием ясное нерадение и небрежение к словесам Божиим, более же к Самому Богу показывается. А чрез то и спасения своего лишается.

Мы знаем, что враг — льстец, старается всегда чрез малые вины в величайшие беззакония низвергать. Что менее, как на жену воззреть? А этим самым и святого пророка Давида в тягчайшие потом беззакония ввергнул, и многих так погубил. Так и этот вражеский недуг дремания во время чтения думается есть не велик, но отъемлет от нас весьма великие блага. Ибо если бы с трезвостью слушали святое поучение, то может быть и последовали бы чтимому и научились бы, как бороться со страстями и похотями, как послушание иметь, как в общежитии жить и претерпевать, как пустынное житие проходить, как безмолвствовать, как умное трезвение стяжать, как в смирении и любви достигнуть, как на все труды беспрекословно придаваться, как подвизаться соразмерно силам своим. Одним словом, удобно научились бы, как подражать святым, как стереть главу самого сатаны и Богу угодить. Дремлющему же о всем таком услышать и научиться отнюдь не возможно. И так видим, как диавол чрез малое дремание какого и спасительного сокровища нас лишает и пустых всякого знания и дерзкими соделывает. Господь говорит во Святом Евангелии: «Я не сужу», но слово Мое, «будет судить … в последний день» (Ин.12, 47,48). Слово же Божие — не одно только то, что проповедуют на кафедре учителя, которое мы или никогда, или очень редко слышим. Слово Божие есть Священное Евангелие и прочее Божественное Писание, так же и церковное последование. Слово Божие есть жизнью, душою, воскресением слушающим его. Живо бо слово Божие и действительно. Мертв ли кто — или безбожием или по грехам — душою своею, кто может его воскресить? Слово Божие, которое жизнь есть. Заблудился ли кто во тьме ереси или в пути развращенной жизни, кто может его просветить? Слово Божие, которое свет есть и истинна. Болен ли кто душою? Слово Божие есть исцеление. Жесток ли кто сердцем? Слово Божие умягчит его. Грешник ли отчаявшийся? Слово Божие влечет его на покаяние. Живо бо слово Божие и действительно. Григорий Богослов говорит, что слово Божие хлеб есть ангельский, им же питаются души, Бога алчущие. Евреи в пустыни питались манною, души же христианские питаются словом Божиим. И если бы там, в пустыне, не послал Бог манны, что бы было бедными евреями? Так нежели не будет слова Божия, что будет с христианами? Хуже сего голода и казни наслать Божий гнев не может. Бог угрожал евреям устами пророческими, так говоря: «Послушайте, о жестокосердые люди израильские! За грехи ваши и неправды ваши пошлю Я на вас голод, но [голод не в хлеб, но] в слове Божием: то есть что вы возжаждете, взалчете, возжелаете себе слово Божие, но его не услышите. «Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, - не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних» (Ам.8,11). Не слышаться в церкви Божией слову Божьему, не находиться сей небесной манне, этому хлебу ангельскому, которым питаются души, Бога алчущие, перевестись вовсе семени евангельской проповеди: это такой голод, что не тела, но души до умирания смертного приводит, а смерть душевная в муке состоит. Это такое наказание и явнейший знак Божиего гнева, душам погибель, печаль и убыток Христу, радость же [и прибыток] диаволу.

Еще же показывается, что лучше во многих мерзостях и нечистотах валяться, нежели беспечно предаваться сну и дреманию во время чтения. Поскольку блуд, воровство и пьянство, и прочие развращенные дела сотворивший, чрез услышание Святого Писания и поучения могут перемениться и очиститься благодатью Божиею. Сонливый же брат лишает сам себя всякого познания, и не может рассуждать о спасительном может, но как скотина, не имущая разума, не может даже воззреть на небо; так и тот беспечный и невнимательный не способен и не удостаивается горнего мудрования, и пуст остается благодати Божией.

Тем же более потребно не нерадеть об этом пагубном недуге, но молить о помощи свыше от Самого Господа и стараться ревностно и усердно сопротивоборствовать и с большим подвигом нудиться против сна и дремания, тогда и Господь поможет по обещанию Своему: «просите, и дастся вам» (Мф.7,7). И еще: если имеет усердие, дастся ему, а если не имеет и если не думает иметь, и то возьмется от него (Мф.13,12)

Если птица некая, по слову святого Исаака, столько своим пением пленяет человека, что от сладости слышания ее забывает себя, следует за нею, падает и умирает. То сколь же более глас Божий в Священном Писании силен был бы совосхитить нашу душу и пленить сердце в свою Божественную любовь и сладость, если бы с достодолжным вниманием, верою и усердием слушали бы и поучались в Священном Писании. Такое благодатное действие видим во многих святых, которые от сладких словес Божиих, то есть от Евангелия и прочих священных поучений и повестей, столько пленились и увлеклись любовью к Богу, что были вне себя от многой сладости и радования, забывали и саму пищу и питие, как преподобный Исаак и Дорофей повествует, и Григорий Синаит, разглагольствуя со святым Максимом. Но даже и самые грехолюбивые и развращенные, углубившись в Священное Писание, тотчас переменялись от скверны греховной во святыню.

Как же, видя сколькую пользу и верное спасение, проистекающие от святых поучений, как не осудится нерадящий и беспечно предающийся усыплению и дреманию?

Вспомним же еще слова Самого Господа, сладчайшего нашего Иисуса Христа, как Он желает и как молит нас, чтобы знали и помнили заповеди Его, говоря: «Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам» (Ин.15,14). Всякий же нерадивый и дремлющий как может познать и помнить, более же исполнить волю Господа, а потому и далеко отстоит от истинных друзей Христовых. Истинный друзья Божии, так как всеусердно слушают и приемлют сердцем слова Христовы, того ради столикою любовью к Нему привязались, что вся вменяют за сор: отступив от родных своих, пренебрегая о здравии своем, никакие препятствия, никакие напасти, ни мучение, ни даже сама смерть не смогла удержать их от стремления к возлюбленному Господу. И, последуя учению Его, подражая Его человеколюбию, и сами столько разжигались ревностью по Боге и любовью к ближним, что сами желали быть жертвою за их спасение, и как потерянную свою душу взыскующе, обходили по вселенной. Так сострадали сердцем и так старались о спасении каждого человека, чего не делали, каких усилий и средств не предпринимали, и делами и поучениями, и образ собою всем показывали, как должно Богу служить. И что человеколюбивые отцы оставили нам на воспоминание и на помощь свое спасительное писание в наставлении, увещании, толковании, поучении, и правила, догматы, законы, предания, уставы и обряды — одним словом, все необходимо нужное и служащее к верному спасению. И сами заповедуют и молят нас, да усердно и трезвенно внемлем и управляем себя по преданному от них, за что и сами ходатайствуют за нас пред Богом. То какого осуждения, более же отвержения от Бога и удаления от части спасаемых, достоин будет презритель нерадящий, более же ругающийся слову Божию и поучению святых Его! А которые поистине усердствуют угодить Господу и стараются о своем спасении, такие все за сор почитают, и день и ночь поучаются во Священном Писании.

Слово 44. О посылании даров послушником и безгодной любви к родственникам

От послушника посылаемые дары [и гостинцы] отнюдь воспрещаются от святых отцов, и вместо благословения вменяются в клятву и огонь, все истребляющий. Василий Великий пишет: От родственников, друзей и родителей надо столько же отдаляться своим расположением, сколько видим далекими между собою мертвых и живых. Ибо кто действительно приуготовил себя к подвигам добродетели, отрекся от целого мира и от всего, что в мире, и, скажу полнее, распялся миру, тот умер для мира и для всего, что в мире, будут ли это родители или братья, или родственники, состоящие в третьем, четвертом и далее колене. Поэтому если родители удаляются от мира и приступят к тому же роду жизни, какой ведет сын, то подлинно они сродники и стоят на степени не родителей, а братий. Ибо первый, самый истинный, отец есть Отец всех, а второй после Него - наставник в духовном житии.

Если же сродники продолжают любить прежнюю жизнь, то составляют они часть мира, от которого мы удалились, и ни в каком родстве не состоят с тем, кто отложил плотского человека и совлекся свойства с ними. А кто вполне любит дружбу с людьми мирскими и желает непрестанно с ними беседовать, тот вследствие частых бесед поселяет в душе своей их расположения. И опять, кто наполнил ум мирскими понятиями, тот отстал от благого предприятия, удалился от духовного образа мыслей, снова собрал в душу извергнутое им прежде и уязвлен врагом, который плотским сродством возмущает духовное житие.

Поэтому пожелаем сродникам наилучшего, то есть правды и благочестия и того, что мы признали для себя досточестным. Ибо и нам прилично желать сего, и им полезно получить от нас такой плод. А сами освободим свои помыслы от заботы и беспокойства о них, потому что диавол, как скоро видит, что совлеклись мы всякого житейского попечения и с легкостью течем к небу, внушив нам мысль о родственниках и настроив нас заботиться об их делах, делает, что рассудок наш обеспокоивается житейскими заботами о том, каково имущество у близких нам, достаточное или скудное; какая прибыль получена от сделанных ими оборотов и насколько от сего возросло их богатство; какие потери понесены ими от встретившихся несчастных обстоятельств и насколько от этого уменьшилось настоящее их имущество.

Он делает также, что как радуемся их успехам и приходим в уныние от их неудач, так и враждуем с ними на их врагов» (тогда как нам велено никого не считать врагом - Мф. 5, 44), и радуемся с друзьями, которые часто бывают недостойны духовного сближения, радуемся неправедным и безрасчетным их прибыткам. Диавол снова вводит в наши помыслы все лукавые расположения к предметам житейским, которых совлеклись мы, чтобы поселить в себе духовные понятия. И опять внеся в душу вещественный и мирской образ мыслей, уничтожает в нас внутреннего подвижника, делает же из нас какой-то истукан, который носит на себе наружность подвижника, но нимало не одушевлен добродетелями. А нередко бывало, что от сильного расположения к родственникам подвижник осмеливался учинить святотатство, чтобы избавить от нужды родственников. Ибо сберегаемое для святых, посвятивших себя Богу, священно, признается и приемлется за истинное приношение Богу, а потому похищающий что-либо из этого принадлежит к числу отважившихся на святотатство.

Посему, познав несносный вред сего расположения к своим, будем избегать заботы о них, как диавольского оружия. Ибо и Сам Господь запретил таковую привязанность и привычку, не дозволив одному из учеников даже проститься с домашними, а другому - предать земле тело умершего отца. Тому, кто хочет проститься с домашними, Господь говорит: «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Лк. 9, 62). А тому, кто просит погребсти отца, ответствует: «следуй за Мною… предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (59-60). Хотя по-видимому тот и другой предлагают весьма благовидные и справедливые прошения, однако же Спаситель не дал на них соизволения и на короткое время не позволил отлучиться от Него питомцам Небесного Царствия, чтобы они по увлечению в земные и плотские расположения, не сделали или не помыслили чего-либо такого, что ниже возвышенного и небесного образа мыслей. Посему помышляющим о небесном, как уже переселенным отселе и мысленно сделавшимся премирными, непозволительно иметь какое-либо уважение к земному.

Если же кто скажет: «Как же закон повелевает заботиться о своих, говоря: «и от единокровного твоего не укрывайся» (Ис.58, 7), а подобно сему и Апостол: «» (1 Тим. 5, 8)», - то дадим ему краткий ответ, что божественный Апостол сказал сие людям мирским, имеющим у себя вещественное богатство и возможность облегчить нужду родственников; а подобно и закон говорит сие» (скажу короче) живым, а не мертвым, потому что последние не подлежат никакой подобной сему обязанности. А ты умер и распялся целому миру. Ибо, отказавшись от вещественного богатства, возлюбил ты нестяжательность, посвятив себя Богу, соделался Божией драгоценностью. Как умерший свободен ты от всякого вклада в пользу сродников, а как нестяжательный ничего у себя не имеешь, что мог бы подать им. Поелику же ты плодопринес Богу и самое тело и над ним, как над принесенным в дар Богу, не имеешь уже власти, то непозволительно тебе обращать себя на употребление людям и надобно иметь дело с одними единонравными, которые и сами все посвятили Богу. Посему как могут быть прилагаемы к тебе упомянутые изречения Святого Писания? Или не погрешишь ли, отказываясь от обета своего касательно подвижничества?» (До этих пор Василий Великий.)4

А поэтому, ни един отец духовный, подражающий Христу, без благословной вины не дерзнет ученику своему датьи благословение или дозволение, даже на малое время отойти в дом своих родственников или печься о делах их. если Сам Господь последующих Ему разделяет как живых от мертвых, то не явно ли есть, сколь погрешно и противно Его Святой воле, чтобы избранный Им и посвятивший себя на служение Ему Единому, попирая совесть, преступая правила святых отцов и нарушая послушание и покорность к своему духовному отцу, обращаются вспять и, увлекаясь любовью и пристрастием к домашним, оскверняются и обезображиваются душами в мирских развлечениях, сластях и попечениях. Может быть же помыслит кто, что того ради позволительно и непогрешно проживать в дому своем, когда не принял еще пострижения? Но и такой льстит себе и обманывает свою совесть, ибо Бог судит по намерению, а не только по делам нашим. К тому же, если уже и предался отцу по правилам иноческим, то совершил уже все со своей стороны, и не по чему не имеет права и свободы отлучаться от отца своего без нарушения иноческих правил. Как говорит святой Апостол: как «пес возвращается на свою блевотину, и: вымытая свинья [идет] валяться в грязи» (2Петр.2.22), так и инок, вращающийся с мирянами. И еще: кто хочет друг быть миру, той враг Божий бывает. И как может отец охранять и печься о таком ученике, который отлучается от него и от благоговейных братий? И как такой предстанет Господу и соединится со всеми сонмы и соборы иночествующих, которые до конца любви ради Божия претерпели, из коих многие быв и царями и князьями, но не только не возвращались вспять, но ни в слух свой приемля что житейское, и бегали самого свидания с домашними и родными, которые даже матерей своих, пришедших к ним, не принимали ради свидания и собеседования.

Еще же говорят святые отцы, что один взгляд на мирянина развращенного убивает монаха. От этого то ради вины немощным от братий возбраняется даже и в Святые Церкви мирские на моление ходить, да не примут никакого вреда душевного, видя разные лица разряженных, напыщенных на прельщение и обольщение. Ибо Бог более всего требует от инока умного неразвлечения, и не столько приятна его молитва, сколько благоволит и услаждается его охранением и осторожным трезвением.

(В Добротолюбии): Поэтому говорят нам святые отцы Каллист и Игнатий, что с самого начала все суетные и домашние помыслы, пока еще младенцы, разбивай их о камень, который есть Господь наш Иисус Христос. Ибо многие так сами себя прельстив, больше же погубив, вознерадевши в начале и вознадеявшись на себя, ни во что же не вменяли помышлений, потом слагались с сердцем, и напоследок в конец предавшись обольщению льстивого диавола, не смогли противиться и, увлекшись сладострастием, возвращались в мир. Иные же вступали в супружество, а иные впадали в уныние, печаль и тоску, страшась же в конец изъять себя из монашества, живя как в удавке, и от нетерпения, как умовредные влачась от места на место, и нигде же не обретая себе покоя.

А поэтому, как желания и помышления, так и сами даропосылания послушника бывают по наущению диавола, потому что делает это против воли отца своего! хотя не тайно, хотя и с позволения его, но испрашивает с усилием, убеждая отца позволить ему. Если же отец не соизволит, то он бывает дряхл и негодует, не внимая убеждению отца, который с отеческою любовью указывает ему предания и правила святых отцов, воспрещающих не только даропосылания и сношения с мирянами, но воспрещают и осуждают всякую о них заботу и помышления. И если он пребывает нечувствен и непокорен ни к правилам святых отцов, ни к убеждениям своего наставника, и не стыдится о негодовании за то братий, то как не сам будет виновен своему осуждению? И зачем такой вступил в иночество и оставил мир, если не соизволяет покоряться иноческому уставоположению, и если душою и сердцем пригвожден к домашним и сродникам, и все помышление свое обращает к ним и печется о них более своей души? Как такого брата возможно наименовать послушником, сколько более недостоин иноческого звания! Ибо тот истинный инок показывается, который кроме Бога и по Богу отца своего, ни о ком не думает, и ради благоугождения Господу ничем земным не порабощается.

Преимущественно же такой поистине достоин слез, так как сам не чувствует своей пагубы, но мнит, что добро творит, и небрежет, что чрез то делает преслушание отцу и оскорбляет все братство. Но если бы покорился увещанию своего отца и правилам святого Василия Великого, то в скором времени восчувствовал бы в душе своей свободу и бесстрастие ко всему земному, всею душою и помышлением стремился бы к Богу, воспламеняясь ежечасно Его Божественною любовью и преуспевая, просвещаясь благодатью Святого Духа. Иначе же не возможно отнюдь истинною служить Господу и чисто любить и памятовать о Нем. Ибо Он Сам изрек: «если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, …тот не может быть Моим учеником» (Лк.14,26). Следовательно, необходимо должен брат пристрастную любовь свою к сродникам угасить, как препятствующую ко спасению, по слову Божию: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя» (Мф.5,29). Если же не будет повиноваться гласу Евангелия, ни даже преданиям святых отцов, то как избежит осуждения? И поэтому как сам за непокорность свою подлежит осуждению, так и посылаемые от него дары бывают предосудительны. А где противное воле Божией, больше же по наущению диавола посылаемое приемлется, там не может быть благословения, но злополучие и разорение! Еще же приемлющие от него дары лишаются награды и воздаяния от Бога за свои подаяния и приношения. А поэтому и себе и другим навлекают осуждение [непокорностью своею отцу и правилам иноческим].

Тщеславный, бесчинный и миролюбивый монах жительствует с братиею, подобно прелюбодействующему, который небрежет о законной супруге своей, любящей его и сберегающей все его имущество, но оскорбляет ее и презирает; к тем же прилежит душою, которые расточают все имение его [и делают его всем презрительным и гнусным] и губят и самую душу его. Так и сей бесчинный брат живущих с ним духовных братий, любящих его и пекущихся о нем, не уважает и оскорбляет своим непокорством и самочинием. А мирских, которые отъемлют его душевное спасение и лишают его безмолвия, не пускают и препятствуют жить по закону иноческому, заграждают ему вход в Царство Небесное и лишают любви Божией и единения со святыми, — тех любит и прилежно старается угождать им своими услугами и даропосыланиями.

Вступивши в иночество, подобает слушать и внимать наставлениям, во всем покоряться, нигде ни в чем своего хотения не приискивать, нраву, воле и желанию своему отнюдь не внимать, стараться во всем покоить и услуживать отцу своему и сожительствующей с ним братии.

Если же, о послушниче! будешь противоречить и по своему обычаю, и нраву, и хотению воспримешь жить и чрез то отца своего вместо упокоения в печаль ввергать, то так жительствуя, всуе дни свои будешь изнурять, [ибо самочинно и развращенно живя] и спасения отнюдь не можешь получить.

Слово 45. Об оставлении иночества, духовного отца и братства

Если и вся Вселенная плакать и рыдать будет, но по достоинству не восплачет о тех, которые, вступивши в иночество, в жизнь равноагельную, и не хотят мужественно терпеть и повиноваться святых отцов увещанию, которые единогласно запрещают, по обещанию, уже не исходить более и не переменять места своего жительства.

Ты же, брат послушник, как дерзаешь попирать свою совесть и нарушать данное пред Богом свое обещание быть до смерти послушным и повиноваться во всем, и после этого страшишься обидеть всех святых правила и увещания, явиться солгавшим пред Богом, чрез что и Господа из милости в гнев себе обратишь? Ибо, отпав от послушания сообразен будешь непослушным диаволам, поэтому с ними и от Господа возненавиден будешь, и все радование и торжество святых Ангелов и всех святых, бывшее на небесах тебя ради, в сетование обратишь. Как говорится во Святом Евангелии, что радость бывает на небе «об одном грешнике кающемся» (Лк.15,7). То как же более святые Ангелы и все святые угодники Божии возрадовались о тебе, когда ты богоугодное троякое обещание пред Господом сотворил. Первое: когда ты в примирение с Богом за грехи свои пришел в Святую обитель, чтоб в иночестве служить Богу, тогда и Сам Бог таинственно встретил тебя и, как Отец щедролюбивый, обнял за шею твою и облобызал тебя и облек тебя Своею благодатью. Второе обещание сотворил ты в том, что ни ради муки, ни ради смерти не оставишь иноческого жития. Третье же обещание сотворил пред Богом, чтобы жить тебе по подобию истинных послушников, повинуясь и не разлучаясь до смерти от отца твоего духовного. И за такое твое третье обещание единогласно все святые отцы несомненно уверяют тебя, говоря: так как спасение твое уже совершилось, и ты тем сотворился подражателем Спаса Христа и не имеешь потребности поучаться отвечать за себя Богу, потому что на руках наставника твоего несешься к Богу. И если с самого начала отвергнув все помышления и прилоги вражии и возлагаясь на волю и управление отца своего, претерпишь, то окажешься как верный воин Царя Небесного, подъемля от врага великие наветы, борьбы и искушения, и неизменен пребудешь в звании своем, и как должно, неуклонно понесешь иго Христово до конца жизни твоей, чрез что и других примером своим привлечешь к подражанию, и тем окажешься как ходатай и иных спасения. И так прославится нами богопрославляемая жизнь иноческая; прославляя же Бога, и сами от Него прославлены будем (См.:1Цар.2.30).

Сколько же, напротив, опасно и бедственно состояние такого, который, оставив отца и братию, остается один беспомощный, и не избежит такой сетей диавола, ибо злой дух, как лев, рыкая, ищет нашей погибели и тысячи имеет сетей и прельщений на уловление нас. Но, по слову святого Лествичника, с наставником и духовным братством живущий, хотя и претыкается, но не умирает. Без помощи же не только может преткнуться, но и пасть и умереть, то есть погибнуть. Василий Великий так говорит: «Если хочет кто оставить обитель, отца и братию, кроме ереси, но за укоризну или язву, или что видел на час смутившуюся обитель, или ради бдения, или долулежания, или неумовения, или так как меньший есть всех, или так как желает мира и что в мире, или что отец или игумен, или брат огорчили его, и поэтому хочет уйти: горе ему! Кому его уподоблю? Только Иуде предателю, разлучившемуся от Христа и учеников Его!» И еще он же говорит: «подвижник, принятый в братство и удерживаемый в нем счленением Духа, которое крепче естественных уз, не имеет власти отделяться от тех, с которыми стал соединен; или, поступая так, он мертв душою и лишен благодати Духа, как обративший в ничто условия, заключенные при Самом Духе».

К этому приложу и слово святого Златоуста (к Феодору падшему): «Посему никто не станет теперь порицать меня, если я изложу больше скорбей и изображу сильнейшие сетования, нежели какие изложены у пророка. Я оплакиваю не разрушение города и не пленение беззаконных мужей, но опустошение священной души и разрушение и истребление христоносного храма. Кто, зная хорошо, сожженную теперь диаволом, красоту ума твоего в то время, когда блистала она, не восстенал бы плачем пророка, - слыша, что варварские руки осквернили святое святых, и, подложив огонь, сожгли все … А теперь уже не то: он теперь пусть и лишен прежней красоты и благолепия, потерял божественное и несказанное украшение, и лишился всякой безопасности и охраны: нет у него ни двери, ни запора, и он открыт для всех душепагубных и постыдных помыслов. Помысл ли гордости, помысл ли блуда, помысл ли сребролюбия, или еще гнуснейшие помыслы устремятся войти в него, - никто не помешает этому; а прежде, как небо недоступно всему этому, так (недоступна была) и чистота ума твоего. Может быть, слова мои покажутся невероятными некоторым из тех, кто видят теперь твое запустение и извращение; поэтому я и скорблю и сетую, и не перестану делать это, доколе опять не увижу тебя в прежнем блеске».

Исхождение или отбегание от обители столько есть страшно и проклято, что святые отцы повелели отбегающих и погребению не предавать, ни прошение за тех творить, как преступнику своих обетов. Но даже и перемена монастыря воспрещена Вселенскими соборами (во 2м в 1м): если который инок отбежит от своего монастыря, или во иной монастырь войдет, или в мире обитает, сам тое с принявшим его да отлучится, пока не возвратится в свой монастырь. И игумен, если с прилежанием не взыщете его, да отлучится.

О, коль страшна вещь и суд Божий на прежде бывших и ныне дерзающих! если ли не в этом веке казнь прилучится ему, то вечное томление ожидает не покаявшихся преступников своих обетов.

Слово старца схимонаха Зосимы к сестрам его обители

Снова обращаюсь к вам, о богоизбранные сестры! Вот, видите, сколько с помощью Божиею представил вам указаний об истинном, богоподражательном, смиренномудром послушании и о противном, самомнительном непокорстве. Этого ради, я грешный старец и попечитель ваш, от болезненной души написал это во утверждение ваше, чтобы и вы, о возлюбленые сестры, боясь страшных запретов, соблюдали себя осторожно от нарушения ваших обетов и преданий, и все старание прилагали бы утверждать друг друга к терпению, подражая Святым девам, обручившим себя Господу, как Варвара, Екатерина, Иулиания, Евдокия, Мелания, Евпраксия, Евфросиния, Ксения и прочие. Не только богатство свое и обручников и супругов, любви ради своей ко Господу, оставившие, но и кровь свою и души в мучение Христа ради предавши. И если вы воспротивитесь и не захотите следовать с покорностью и смирением указанным вам мною путем и правилам, преданным от святых отцов, то простите: я грешный не могу вмещать немирствия вашего и непокорства. И более желаю обратиться к моему любимому безмолвию, да пекусь о моей душе, чтобы ни всуе и бесполезно изнурять дни мои, не видя вашего преуспеяния под моим руководством и попечением. Оставив вас, один буду отвечать ко Господу, как не смог управлять и служить непокорным и самомнительным, и поэтому если не приму награды, но по крайней мере избавлюсь осуждения. Если же до конца пребуду с вами, и вы всегда пребудете упорны и непокорны, то какое горе и осуждение предлежит мне за каждую из вас. Того ради и предлагаю вам избрать одно из двух: или отвергши в конец свою волю и мудрование, преклонитесь вседушно к совершенному смиренномудрию и послушанию, или отпустите меня, да не примете и вы большего осуждения за то самое, что вас ради я оставил безмолвие и спасительное житие и предпочтительно восприял послужить вам как богоизбранным девам, уневещенным Самому Господу нашему Иисусу Христу. Вы же, напротив, своим непокорством и возношением предаете себя диаволу, меня же вовлекаете в молву, болезнь и скорбь [душевную], чрез что бедствует и мое и ваше спасение, и Бог нами прогневляется.

А потому не только я грешный, боясь осуждения от Бога, пишу и увещеваю вас, да соблюдаете достодолжно обеты ваши и да провождаете житие ваше богоугодно в единодушии и неразрывном дружелюбии; но и каждая из вас, вспомоществуйте сильные немощным любовью и советами и примером доброго жития, чтобы, вооружившись единодушием, стереть главу адского Голиафа и явиться угодными Христу Господу, Жениху душ ваших, чрез что и сами сподобитесь вечного радования в блаженств праведных, и мне может быть исходатайствуете некую отраду и милость Божию за усердное послужение к вашему спасению.

Content

Верховский Преподобный старец Зосима Творения

1. Житие монаха и пустынножителя Василиска, писанное учеником его Зосимою Верховским

Житие монаха и пустынножителя Василиска...

Повествование о действиях сердечной молитвы старца-пустынножителя Василиска, записанное его учеником схимонахом Зосимой Верховским

От составителя

Повествование о действиях сердечной молитвы...

Наставление старца Василиска, пустынножителя, из его многих поучений

Слово старца Василиска о спокойствии душевном и житии монашеском

2. Поучения Зосимы Верховского

О любви и единодушии духовном

О смиренномудрии

Об истинном наслаждении

3. Письма Зосимы Верховского

Письмо к отцу Досифею

Письмо к отцу Павлу

Письмо Сергею Васильевичу и Варваре Петровне Шереметьевым

Письмо Семену Лонгиновичу Лепешкину

4. Поучение о послушании в Боге почившего отца нашего схимонаха и пустынножителя Зосимы Верховского предавшимся ему по Богу в духовное окормление сестрам общежительной Троицкой Одигитриевой пустыни, устроенной им самим

Предисловие к возлюбленным сестрам

Слово 1. О вступлении в иночество и о нестяжании

Слово 2. О первоначальном иноческом основании

Слово 3. О смирении и послушании

Слово 4. О различных свойствах послушания

Слово 5. О единодушии и нераздельности

Слово 6. Об иноках, подобящихся диаволу

Слово 7. Об иноках равноангельных

Слово 8. О послушании и бесстрастии

Слово 9. К развращенному послушнику

Слово 10. О наставниках

Слово 11. К наставнику, да не оскорбляется на послушника

Слово 12. О невнимании к порокам отца

Слово 13. О порабощении отца и ученика друг другу

Слово 14. О лицемерном и правом послушании и как прежде ученики проживали при отцах

Слово 15. О послушниках, спасающихся чрез чтение святых книг

Слово 16. Чтобы не изнемогать в служении для приходящих

Слово 17. К наставникам и ученикам

Слово 18. О послушании и безгодном сетовании

Слово 19. О подвиге и творении легких дел

Слово 20. О диавольском борении и вспомоществовании Божией благодати

Слово 21. О жизни иноческой

Слово 22. К престарелым побуждение к подвигам иноческим

Слово 23. О небрежной и страстной жизни, и о пребывании святых и последовании им

Слово 24. О тщательной жизни и откровении совести

Слово 25. О смущении брата за любовь отца к искреннему своему ученику

Слово 26. Об откровении чужих грехов и о наказании

Слово 27. Об епитимиях самовольных

Слово 28. Что бы не оправдывать себя и не спорить

Слово 29. О спорах неповинных и погрешительных

Слово 30. О лгущих против своего спасения

Слово 31. Об оставлении и неоставлении братства

Слово 32. О безгодном и вредном содружестве

Слово 33. Об истинном и прельщенном послушании

Слово 34. О преуспевающих и могущих все терпеть

Слово 35. Об исполнении внешних дел иноческих

Слово 36. О безмолвии и удалении от братства и общежития

Слово 37. О непослушании в маловажных делах

Слово 38. О несогласии ученика с отцом

Слово 39. О презорстве и гордыне

Слово 40. О непокорном и развращающем иных, да не предаются в повиновение

Слово 41. К слышавшему недобрые советы от развращенного брата

Слово 42. К не хотящему слушать написанного поучения

Слово 43. К спящим на чтении поучения

Слово 44. О посылании даров послушником и безгодной любви к родственникам

Слово 45. Об оставлении иночества, духовного отца и братства